Уилбур Смит

Охота за слоновой костью. Когда пируют львы. Голубой горизонт. Стервятники (комплект из 4 книг)

Охота за слоновой костью

Моей жене и сердечному другу

Дэниель Антуанетт посвящается

Глава 1

Эту постройку — лишенную окон, с крышей из пальмовых ветвей — Дэниел Армстронг сложил собственными руками из тесаного песчаника почти десять лет назад, еще работая младшим егерем в Управлении национальных парков. С тех пор строение превратилось в настоящий склад. Джонни Нзоу повернул ключ в тяжелом навесном замке и распахнул двери из тикового дерева, в изобилии произрастающего в местных лесах.

Джонни, старший смотритель Национального парка Чивеве, когда-то работал у Дэниела в качестве следопыта и носильщика ружей; тот в свою очередь во время бесконечных привалов, при свете костра учил смышленого юношу из племени матабеле читать, писать и бегло говорить по-английски.

Дэниел одолжил Джонни деньги на заочное обучение в Университете Южной Африки, и молодой человек успешно окончил его со степенью бакалавра. Оба парня — черный и белый — вместе патрулировали просторы Национального парка пешком или на велосипедах. Дружба, родившаяся в буше, оказалась сильнее многих лет разлуки. Дэниел заглянул в темное чрево склада и тихо присвистнул: — Да, Джонни, ты тут времени зря не терял.

Склад был по самую крышу набит слоновой костью — богатством на многие тысячи долларов. Джонни искоса взглянул на Дэниела, словно испугавшись неодобрения со стороны друга. Однако он нисколько не сомневался, что Дэниел понимает суть проблемы ничуть не хуже его самого. Тем не менее разговор предстоял весьма неприятный, и он уже скорее по привычке приготовился натолкнуться на отвращение и враждебность.

Но вопреки его ожиданиям, Дэниел просто обернулся к оператору и спросил: «Как насчет света? Нам нужны очень качественные кадры». Оператор с тяжелыми аккумуляторами на поясе, с мощной лампой в руках не без труда протиснулся внутрь. Щелкнул выключатель, и целые штабеля слоновой кости осветились резким, голубовато-холодным светом.

— Джок, давай за нами по всему проходу, — велел Дэниел оператору.

Кивнув, тот приблизился, придерживая на плече массивную, поблескивающую видеокамеру «Сони». Оператору перевалило за тридцать. На нем только шорты цвета хаки и открытые сандалии — больше ничего. От зноя, палящего по всей долине Замбези, его голая загорелая грудь блестела от пота. Из-за длинных волос, перехваченных сзади кожаным шнурком, он скорее смахивал на рок-звезду, чем на талантливого телеоператора.

Дэниел двинулся вдоль рядов сложенных друг на друга бивней, Джонни Нзоу последовал за ним.

— Для того чтобы добыть кость — живое белое золото, — начал Дэниел, — человек вот уже две тысячи лет охотится на слона. Еще лет десять назад на Африканском континенте насчитывалось более двух миллионов этих величественных животных. Стада слонов казались неисчерпаемым источником — его оберегали и регулировали, им пользовались, пока… пока не наступили ужасные, трагические перемены. За последнее десятилетие уничтожили почти миллион слонов. Просто уму непостижимо, как это допустили. Чтобы разобраться в причинах трагедии, мы и приехали в этот заповедник; нам предстоит ответить на вопрос, почему это произошло, и как слоны, которых теперь смертельная опасность подстерегает на каждом шагу, могут быть спасены от уничтожения.

Он посмотрел на Джонни. «Рядом со мной — Джон Нзоу, главный смотритель Национального парка Чивеве, представитель нового поколения защитников африканской природы. Кстати, имя „Нзоу“ на языке народа шона означает „слон“. Впрочем, Джон Нзоу связан со слонами не только своим именем. Работая смотрителем, он отвечает за целые стада слонов — самых больших и здоровых на всем Африканском континенте».

— Скажите, смотритель, сколько бивней хранится на этом складе Национального парка Чивеве?

— В настоящее время здесь почти пятьсот бивней, точнее, четыреста восемьдесят шесть, средний вес каждого около семи килограммов.

— На международном рынке цена слоновой кости колеблется в пределах трехсот долларов за килограмм, — продолжал Дэниел, — так что бивней здесь более чем на миллион долларов. Откуда у вас столько слоновой кости?

— Ну, часть — бивни мертвых слонов, часть конфискована нашими егерями у браконьеров. Однако в основном кость поступает к нам после вынужденной отбраковки.

В конце склада друзья остановились и посмотрели прямо в камеру…

— Об отбраковке мы поговорим позже. А сейчас не могли бы вы рассказать о деятельности браконьеров в Чивеве. Насколько серьезна здесь эта проблема?

— День ото дня проблема становится все серьезнее, — печально покачал головой Джонни.

— По мере того как тают поголовья слонов в Кении, Танзании и Замбии, взор профессиональных браконьеров обращается на юг, на наши огромные здоровые стада. Замбия отсюда через реку, их браконьеры хорошо организованы, а вооружены даже лучше нас. Они не задумываясь убивают людей, слонов, носорогов. Мы вынуждены отвечать тем же — наткнувшись на банду браконьеров, стрелять без предупреждения.

— И все это ради слоновой кости… — Дэниел прикоснулся к ближайшему бивню.

Среди множества бивней не встречалось ни одного одинакового: каждый был неповторим. Некоторые казались почти прямыми — длинными и тонкими, как вязальные спицы, другие — изогнутыми, наподобие сильно натянутого лука. Одни были острые, как копья, другие — коротковатые, толстые и тупые. Некоторые отливали перламутром, у других алебастровая поверхность отдавала кремовым цветом, на третьих навсегда запечатлелись старые, засохшие пятна растительного сока — годы оставили на поверхности метки и царапины. Большинство бивней принадлежало молодняку, а несколько штук — длиной с локоть, — видимо, совсем маленьким слонятам. Довольно редко попадались крупные изогнутые, так называемые «императорские» клыки старых слонов — такие славятся тяжелой зрелой костью.

Дэниел с восхищением провел рукой по одному из таких экземпляров. Но тут же на него нахлынула былая грусть, которая когда-то заставила его взяться за перо и начать цикл статей о гибели старой Африки и ее удивительной фауны.

— Все, что осталось от изумительного, мудрого животного… — проговорил он почти шепотом. — Понятно, что перемены неизбежны, однако мы с болью взираем на Африканский континент — арену трагических перемен. Может быть, судьба этого слона символична? Африканский слон вымирает. Может быть, одновременно умирает Африка?

Он говорил необычайно проникновенно. И видеопленка — самый объективный рассказчик донесет его искренность и переживания до каждого. Именно поэтому его телепередачи вызывали живейший отклик огромного числа зрителей по всему миру.

С видимым усилием Дэниел очнулся от охвативших его невеселых дум и повернулся к Джонни Нзоу.

— Скажите, смотритель, неужели африканские слоны действительно обречены? Сколько этих чудесных животных осталось в Зимбабве в целом и в Национальном парке Чивеве в частности?

— Во всем Зимбабве примерно пятьдесят две тысячи слонов, а по нашему парку я назову вам точную цифру. Всего три месяца назад мы провели аэросъемку при поддержке Международного союза охраны природы. Засняли всю площадь парка, а затем, используя аппаратуру с высокой разрешающей способностью, подсчитали поголовье.

— И сколько же?

— Только у нас в Чивеве — восемнадцать тысяч.

— Да, поголовье большое, почти треть от общего количества слонов Зимбабве. И все они тут, в одном парке. — Дэниел удивленно поднял брови. — Наверное, на фоне всеобщей тревоги за судьбу слонов, всеобщего пессимизма вы испытываете радость и воодушевление?

— Напротив, — нахмурился Джонни Нзоу, — цифры, которые я привел, вызывают у нас беспокойство, доктор Армстронг.

— Не могли бы вы объяснить, почему?

— Все очень просто. Содержать такое огромное поголовье нам просто не по силам. Полагаем, что идеальное количество слонов для Зимбабве — тридцать тысяч. Один слон съедает в день до тонны растительной массы, а чтобы получить ее, он валит столетние огромные деревья, стволы которых в диаметре достигают метра.

— Что же произойдет, если вы позволите этим огромным стадам процветать и производить потомство?

— Все опять очень просто. В мгновение ока слоны превратят парк в пустыню, затем вымрут сами, и у нас не останется ничего — ни деревьев, ни парка, ни слонов.

Дэниел кивнул, как бы подбадривая смотрителя. Когда будут монтировать фильм, он вставит в это место кадры, снятые несколько лет назад в кенийском Национальном парке Амбосели, — кошмарные картины опустошения: красная, словно выжженная земля, черные, без коры и листвы, мертвые деревья, голые ветви — словно руки, застывшие в мольбе под голубым зноем африканского неба. Повсюду иссохшие на солнце трупы слонов — их убили голод и браконьеры — как пустые, никчемные кожаные мешки.

— И каков же выход из создавшегося положения? — тихо спросил Дэниел.

— Выход есть, но боюсь, очень жестокий.

— Вы нам покажете?

— Это не очень-то приятное зрелище, — медленно проговорил Джонни Нзоу, — но вы увидите, что надо делать.

Дэниел проснулся за двадцать минут до рассвета. Эту привычку он приобрел здесь, в этой долине, и ее не смогли убить ни годы городской жизни после отъезда из Африки, ни серые холодные европейские рассветы, ни частые межконтинентальные перелеты, когда уже перестаешь замечать смену временных зон. Привычка оказалась слишком сильной, особенно после нескольких лет ужасов родезийской войны, в ходе которой он провел не одну ночь в боевом охранении.

Рассвет был для Дэниела волшебной частью суток, тем более здесь, в долине. Он вылез из спального мешка и потянулся к стоящим у ног ботинкам. Он и его люди спали не раздеваясь на поджаренной солнцем земле. Вчера перед сном все беспорядочно улеглись вокруг костра — теперь о нем напоминали лишь тлеющие красноватые угольки. И никакой изгородью из обрезанных веток люди бивак не обнесли, хотя во время ночевки вокруг временного лагеря частенько раздаются ворчание и рык львов.

Дэниел зашнуровал ботинки и, тихо ступая между спящими, выбрался из лагеря. Пока он шел к вершине холма, капельки росы, висящие на траве подобно мелким неровным жемчужинам, намочили ему брюки по колено. Он нашел подходящий валун серого гранита и устроился поудобнее, кутаясь в теплую куртку.

Незаметно, крадучись, наступал рассвет, подкрашивая облака над широкой рекой в нежно-серебристые оттенки розового и серого. Над темно-зелеными волнами Замбези колыхался и пульсировал таинственный туман. На фоне бледного неба темными резкими точками взметались утки и выстраивались в воздухе боевым правильным клином. В робком утреннем свете их мельтешащие крылья поблескивали словно металлические лезвия ножей.

Где-то совсем рядом раздался львиный рык — внезапный и громкий, — затем замер и перешел в недовольное урчание. Дэниел невольно поежился; стало как-то не по себе, хотя прежде он слышал льва столь часто, что воспринимал этот рев не иначе как истинный голос Африки.

Тотчас внизу, у края болота, показался силуэт огромной кошки с темной шелковистой гривой. Покачивая опущенной головой в такт своей надменной походке, величественно вышагивал сытый лев. Пасть полуоткрыта, угрожающе посверкивают клыки. Впрочем, стоило только льву исчезнуть в густом прибрежном кустарнике, как Дэниел с сожалением вздохнул по поводу окончания столь великолепного зрелища.

Внезапно за спиной раздался шорох. И не успел он вскочить на ноги, как Джонни Нзоу потрепал его по плечу и присел рядом.

Джонни закурил сигарету. Дэниелу так и не удалось заставить его бросить курить. Они, как прежде, сидели рядом — друзья, понимающие друг друга без слов, — и, наверное, в сотый, если не в двухсотый раз наблюдали, как восходит солнце.

Почти совсем рассвело, и наконец наступил тот божественный миг, когда над темным лесным массивом показался огненный шар и все озарилось фантастическим светом — весь их мир сверкал и переливался, — как керамика, только что извлеченная из муфельной печи.

— Десять минут назад вернулись егеря. Нашли стадо, — сообщил Джонни, нарушив тишину и одновременно лишив рассвет очарования.

Дэниел вздрогнул и повернулся к Джонни.

— Сколько? — спросил он.

— Около пятидесяти.

Поголовье в общем-то оптимальное. Больше они переработать не смогут: на такой жаре мясо и шкуры слонов быстро разлагаются. С другой стороны, для меньшего числа слонов использование такого количества охотников и техники не оправдано.

— Ну что, не передумал снимать? — поинтересовался Джонни.

— Да, я хорошо подумал, — кивнул Дэниел. — Скрывать такие вещи — лицемерие.

— Люди едят мясо, носят кожу, но вряд ли пойдут на экскурсию на скотобойню, — заметил Джонни.

— Трудно сказать. Люди имеют право знать правду.

— Если бы я тебя не знал, то решил бы, что ты просто гоняешься за сенсацией, — прошептал Джонни.

Дэниел нахмурился.

— Ты единственный человек, которому я позволил сказать такое. И только лишь потому, что ты сам знаешь, что это неправда.

— Да, знаю, — согласился Джонни. — Тебе этого не хочется, так же как и мне, но ты первый сказал, что иногда приходится причинять боль.

— Ладно, пошли. Дела не ждут, — бросил Дэниел угрюмо.

Они встали и молча побрели назад к стоящим поодаль грузовикам. Лагерь уже ожил, на костре готовили кофе. Егеря сворачивали одеяла и спальные мешки, проверяли винтовки.

Четверо егерей — два белых и два негра, каждому не больше тридцати — носили неброскую форму цвета хаки с зелеными нарукавными нашивками Управления национальных парков. С оружием они обращались с небрежностью обремененных опытом ветеранов, однако не забывая при этом добродушно подшучивать друг над другом. Белые и черные — они относились друг к другу как товарищи. Несмотря на молодость, они уже успели повоевать, скорее всего, по разные стороны линии фронта. Дэниела всегда удивляло, что со времен войны у былых противников не осталось и капли ненависти.

Оператор Джок уже вовсю снимал. Дэниелу порой даже чудилось, что видеокамера «Сони» срослась с ним и стала чем-то вроде атавизма, например горба.

— Я задам перед камерой несколько глупых вопросов — как будто чего-то не понимаю, будто хочу тебя разоблачить, — предупредил Дэниел. — Мы-то с тобой знаем, но перед камерой придется немного поиграть, идет?

— Валяй.

На пленке Джонни получился хорошо. Вчера вечером Дэниел просмотрел отснятое накануне. Джонни был похож на молодого Касиуса Клея — до того, как тот стал Мохаммедом Али. Правда, чуть худощавее, кость — тоньше. И даже более фотогеничнее, чем знаменитый боксер. В лице чувствовалась экспрессия, кожа немного посветлее, впрочем, отсутствие сильного контраста только лучше смотрелось на пленке.

Они остановились над тлеющим костром. Подошел Джок с камерой.

— Мы находимся на берегу реки Замбези. Только что встало солнце, но ваши егеря, смотритель, уже успели обнаружить неподалеку стадо слонов — голов в пятьдесят, — начал Дэниел, обращаясь к Джонни, и тот согласно кивнул. — Вы уже объяснили, почему администрация Национального парка Чивеве не может поддерживать такое большое поголовье. Вы сказали, что только в этом году по крайней мере тысяча животных должна быть удалена из парка, причем не только ради сохранения окружающей среды, но и для того, чтобы сохранить оставшиеся особи. Как вы собираетесь их вывозить?

— Нам придется заниматься отбраковкой, — печально ответил Джонни.

— Отбраковкой? — переспросил Дэниел. — То есть отстрелом?

— Совершенно верно. Мы с егерями будем их отстреливать.

— Как?! Всех? Я имею в виду, сегодня вы будете отстреливать всех пятьдесят?

— Да, собираемся отстрелять стадо полностью.

— А как же слонята и беременные слонихи? Неужели не пощадите даже их?

— Да, придется уничтожить даже их, — неохотно подтвердил Джонни.

— Ну а их-то зачем? Разве нельзя просто поймать — усыпить специальными стрелами, что ли, а затем отправить в другое место?

— Стоимость транспортировки такого огромного животного запредельна. Взрослый слон весит шесть тонн, средняя слониха — около четырех. Посмотрите, какая здесь местность. — Джонни махнул рукой в сторону низины — почти вертикально обрывающиеся склоны холмов, за ними — лес, а еще дальше — гранитные скалы. — Понадобились бы специальные грузовики, пришлось бы строить дороги, чтобы они смогли сюда проехать. Даже в лучшем случае — куда нам их везти? Я ведь уже упоминал, что в Зимбабве двадцать тысяч лишних слонов. Куда же девать еще и этих?

— Итак, смотритель, в отличие от Кении и Замбии, где слонов практически извели браконьеры и последствия непродуманной политики защитников окружающей среды, Зимбабве по иронии судьбы наказала сама себя. Вы слишком хорошо управляли Национальным парком. Слонам там жилось, видимо, слишком хорошо. А теперь вам же приходится уничтожать этих великолепных животных, устраивать бессмысленную, жестокую бойню. — Нет, доктор Армстронг, это не бессмысленная бойня. Мы переработаем их туши, кость, шкуры и мясо выгодно продадим. Деньги пойдут на природоохранные мероприятия, на борьбу с браконьерами, на сохранение нашего парка. Отстрел этих животных отнюдь не бессмысленный.

— И все-таки почему нужно обязательно убивать матерей и детенышей?

— К чему лукавить? — раскусил его Джонни. — Вы пользуетесь эмоциональным, тенденциозным языком, принятым в среде защитников животных — «матери», «детеныши». Давайте всех их называть слонами и не забывать, что взрослая слониха по тому, сколько она съедает и сколько занимает места, сравнима со слоном и что слонята быстро растут и вырастают во взрослых животных.

— Итак, вы считаете… — начал было Дэниел, но, несмотря на их договоренность, Джонни разозлился всерьез.

— Подождите, — оборвал он Дэниела. — Это еще не все. Мы должны уничтожить все стадо — все. О том, чтобы оставить кого-нибудь в живых, не может быть и речи. Стадо слонов представляет собой сложную семейную группу и в то же время высокоразвитую социальную структуру. Почти все слоны стада связаны кровным родством. Слон — животное разумное, видимо, самое разумное после приматов, во всяком случае, более разумное, чем кошка, собака или даже дельфин. Они знают… я имею в виду, они понимают, что… — Он запнулся и откашлялся. Его переполняли чувства; никогда еще он не казался Дэниелу таким прекрасным, как сейчас. — Самое страшное заключается в том, — продолжал Джонни хриплым голосом, — что, если во время отстрела кто-нибудь из них спасется, панический ужас охватит и другие стада в парке. В результате немедленно нарушится социальное поведение слонов.

— А не переоцениваете ли вы их способности, Нзоу? — тихо спросил Дэниел.

— Нет. Такое уже случалось. После войны в Национальном парке Уонки оказалось около десяти тысяч лишних слонов. В то время мы знали слишком мало о методах и последствиях крупных отбраковок. Наши первые, очень неуклюжие шаги привели к полному разрушению социальной структуры поголовья. Истребив взрослые особи, мы истребили источник опыта и наследственной мудрости. Мы нарушили их миграционные маршруты, иерархию и дисциплину внутри стада. Исчезли даже навыки выкармливания детенышей. Как будто понимая, что их сейчас уничтожат, взрослые слоны прикрыли собой беззащитных молодых самок. Подобно людям, самки слонов способны к воспроизводству не раньше чем в пятнадцати-шестнадцатилетнем возрасте. Из-за отстрела слоны подверглись ужасному стрессу и стали покрывать слоних, не достигших половой зрелости — десятилеток или одиннадцатилеток, в результате чего родилось множество низкорослых болезненных карликов. Нет, — решительно покачал головой Джонни, — мы должны накрыть все стадо — разом.

Почти с облегчением он посмотрел на небо; они одновременно услышали далекий комариный писк самолета из-под нависших кучевых облаков.

— Самолет-разведчик, — пояснил Джонни и взял микрофон рации.

— Доброе утро, «Сьерра-Майк». Вас видим. Вы южнее нас примерно на шесть километров. Даем желтый дымовой сигнал.

Джонни кивнул одному из егерей, и тот дернул за шнурок дымовой шашки. Густые клубы горящей серы поплыли над верхушками деревьев.

— «Парк», «парк», вас понял. Вижу дымовой сигнал. Наводите на цель. Прием.

Джонни слово «цель» не понравилось, он употребил другое слово, причем сделал на нем ударение.

— Вчера на закате стадо двигалось по направлению к реке. Это восемь километров на юго-восток. В стаде около пятидесяти слонов.

— Вас понял. Как только мы их обнаружим, я выйду на связь.

Заложив вираж, самолет ушел на восток. Эту старую одномоторную «Сесну» во время войны, наверно, использовали как самолет огневой поддержки, а может, в качестве штурмовика.

Через пятнадцать минут опять затрещала рация.

— «Парк», мы засекли более пятидесяти слонов километров в двенадцати от того места, где вы сейчас находитесь.

Стадо слонов растянулось вдоль обоих берегов высохшего русла реки, зажатого между низких кремнистых скал. В бассейне реки зелень буйно разросшихся деревьев выглядела сочнее — здесь корни дотянулись до глубоко залегающих вод. Гигантские акации росли густыми пучками, смахивавшими на длинные коричневые галеты.

К одной из акаций приблизились две главные слонихи стада. Каждой из них было за семьдесят. Величественные, хотя и сухопарые, с разорванными ушами и красноватыми глазами, они знали друг друга уже полвека. Слонихи были единокровными сестрами. Общая мать родила их крепкими и здоровыми. Когда на свет появилась младшая, старшую лишили материнского молока, но и она помогала присматривать за новорожденной с нежностью, не уступающей человеческой. Они прожили вместе долгую жизнь, дополняя инстинкты опытом и мудростью.

В их жизни были и засухи, и голод, и болезни. Они делили радость обильных дождей и обильного корма, знали, где можно надежно спрятаться в горах, а где найти воду. Они безошибочно определяли как присутствие охотников, так и те границы, внутри которых все их стадо могло чувствовать себя в безопасности. Слонихи принимали друг у друга роды, вместе покидая стадо, когда одной из них приходило время, — само присутствие сестры придавало силы роженице. Сестры счищали послед с новорожденных слонят друг друга, помогали воспитывать их и обучать, пока те не достигали зрелости.

Они давно уже не приносили приплод, однако ответственность за безопасность стада по-прежнему лежала на них. К числу подопечных относились слонихи помоложе и маленькие слонята — их кровные родственники, и это была приятная обязанность.

Возможно, наделять диких животных человеческими чувствами — любовью и уважением, полагать, что те чувствуют родственную привязанность — игра богатого воображения. Однако те, кто видел, как старые слонихи быстро успокаивали чересчур расшумевшихся слонят поднятием ушей и резким, сердитым, пронзительным криком, те, кто наблюдал, как с непререкаемой властностью ведут они послушное стадо, вряд ли станут сомневаться в их полномочиях, как, впрочем, и в озабоченности слоних за судьбу слонят, которых они нежно ласкали хоботом, или, приподнимая, помогали им преодолеть особо крутые участки слоновьих дорог. При малейшей опасности они заслоняли детенышей и устремлялись вперед, широко расставив уши и вращая хоботом, готовясь в любую секунду нанести удар.

Слоны, мужские особи — массивные, огромного роста, превосходили старых слоних размерами, но отнюдь не хитростью и свирепостью. У слонов клыки длиннее и толще, достигают иногда пятидесяти килограммов и более. У старых слоних клыки длинные, тонкие, неправильной формы, потемневшие от старости, источенные, в трещинах. Однако это нисколько не мешало слонихам исправно исполнять свой долг.

От стада, выкармливающего и воспитывающего слонят, взрослые слоны держались несколько в стороне. Старея, они предпочитали сбиваться в группы из двух-трех особей и уходить подальше, навещая стадо только тогда, когда им в голову ударял пьянящий запах течки. Старые слонихи, напротив, держались в стаде, словно являясь, прочным фундаментом социальной структуры стада. В каждодневной жизни, полной смертельной опасности, сплоченное сообщество слоних, и их детенышей целиком зависело от мудрости и опыта старших.

Сестры, подойдя с разных сторон к акации, уперлись лбами в ее шершавую кору. Ствол ее в обхвате превышал метр и выглядел как мраморная колонна. На самой верхушке, метрах в тридцати от земли, ветви причудливо переплелись, а многочисленные плоды и листья образовали купол, закрывая дерево от солнца.

Слонихи принялись раскачивать дерево, попеременно наваливаясь на него. Поначалу акация оставалась неподвижной, но слонихи упрямо продолжали свое занятие, и вот по стволу пробежала легкая дрожь, а на самом верху трепетала крона, словно от легкого ветерка.

Они не оставляли своих усилий, и постепенно ствол начал поддаваться. Спелый плод с ветки сорвался и, пролетев метров тридцать, раскололся, упав на голову одной из слоних. Она лишь прикрыла свои старые, слезящиеся глаза, ни на секунду не прекращая работу. Ствол наконец содрогнулся — раз, другой — и закачался — сначала медленно, затем быстрее и быстрее. Еще один плод, затем другой с тяжелым стуком упали на землю — как первые капли грозового ливня.

Сообразив, что к чему, молодые слоны и слонята, в возбуждении хлопая ушами, бросились к дереву. В предвкушении любимого лакомства они весело столпились вокруг дерева и, подхватывая летящие с дерева плоды, засовывали их подальше в глотку. Огромное дерево уже ходило ходуном — неистово тряслись ветви, металась листва. На землю, с шумом отскакивая от спин столпившихся слонов, частым градом летели плоды.

Слонихи, словно два пильщика, так и трясли дерево, пока дождь спелых плодов не иссяк. Стоя в толстом слое листьев, веток, ошметок сухой коры, слонихи, наклоняя головы, осторожно снимали со своих спин золотистые плоды с бархатистой шкуркой ловким проворным пальчиком на кончике хобота. Описав дугу, плоды исчезали в открытых зевах — прямо над треугольными, отвисшими нижними губами. По морщинистым щекам из лицевых желез стекали капли, напоминая слезы удовольствия.

Разделить пиршество к дереву потихоньку тянулись остальные. Размахивая извивающимися, словно змеи, хоботами, слоны, отправляя в глотку плоды, издавали негромкие утробные звуки. Этакий нежный гул различной тональности вперемежку с тончайшим журчащим писком, почти неуловимым для человеческого уха. К этому умиротворенному хору присоединялись даже голоса самых юных представителей стада, порождая утверждающие, жизнерадостные звуки.

Звучала песнь слонов.

И вдруг старая слониха почувствовала опасность. Она подала сигнал — тонкий, недоступный человеческому уху свист, и все стадо замерло. Даже самые маленькие подчинились ему немедленно.

Тишина, пришедшая на смену веселому реву пиршества, казалась жуткой, ее нарушало только отчетливое жужжание самолета.

Старые слонихи узнали мотор «Сесны». За последние несколько лет они не раз слышали его и уже связывали комариный писк самолета с периодами возраставшей человеческой активности. Напряженное и необъяснимое чувство — ужас других слонов передавался им телепатически через леса и пустыни парка.

Они уже знали, что доносящийся с неба звук всегда предшествовал хлопкам винтовочных выстрелов и запаху разлагающейся слоновьей крови, приносимому горячими ветрами, дующими вдоль края седловины. Нередко после того, как рокот самолета и гром выстрелов затихали, они забредали на большие участки леса, где почва покраснела от запекшейся крови — там еще стоял запах страха, боли и смерти представителей их рода, смешиваясь со смрадом гниющих внутренностей.

Одна из слоних попятилась и яростно помотала головой в сторону уходящего свиста с неба. Она захлопала рваными ушами по плечам — звуки эти напоминали хлопки гротовых парусов на море. Затем она повернулась и побежала, уводя стадо.

Два взрослых слона при первых же сигналах угрозы отделились от стада и исчезли в лесу, инстинктивно понимая, что проще спастись в одиночку. Слонихи и слонята бежали, сбившись в тесную кучу вокруг старых слоних. При других обстоятельствах неловкая торопливость маленьких слонят могла даже показаться комичной. — Вызываю «Парк», вызываю «Парк». Стадо уходит на юг по направлению к перевалу Имбелези.

— Вас понял, «Сьерра-Майк». Гоните их к развилке на Мана-Пулз.

Старая слониха уводила стадо в горы. Она хотела уйти из долины на пересеченную труднодоступную местность, где на пути преследователей окажутся скалы и крутые уклоны, но прямо перед ней назойливо жужжал самолет, отрезая дорогу на перевал.

В нерешительности она остановилась и подняла голову к небу, закрытому высокими серебристыми горами кучевых облаков. Широко расставив рассеченные колючками уши, она повернула голову в сторону этого отвратительного звука.

В этот момент показался самолет. Лучи утреннего солнца блеснули на лобовом стекле кабины — летчик заложил крутой вираж, а затем спикировал прямо на нее. Самолет пролетел над стадом, едва не касаясь крыльями верхушек деревьев, и в этот момент звук мотора перерос в рев.

Старые слонихи одновременно повернулись и побежали назад к реке. За ними описали круг и остальные животные.

— Вызываю «Парк». Стадо идет прямо на вас. Они на расстоянии восьми километров от развилки.

— Спасибо, «Сьерра-Майк». Гоните нежно, потихоньку. Особо не наседайте. Как поняли?

— Вас понял.

— Всем группам ликвидации, — заговорил Джонни в микрофон, — всем группам ликвидации подойти к развилке. Подойти к развилке.

Группы ликвидации сидели в четырех «лендроверах», расставленных вдоль главной дороги, ведущей от административного здания парка к реке. Джонни заранее поставил машины в линию, чтобы перерезать дорогу слонам, если стадо в беспорядке разбежится. Теперь, похоже, необходимость в этом отпала: самолет умело гнал слонов к месту отстрела.

— Похоже, особой возни с ними не будет, — пробормотал Джонни, включая заднюю передачу «лендровера». Круто развернув машину на сто восемьдесят градусов, он на полной скорости выскочил на дорогу.

Посередине колеи тянулась полоска травы. Машина грохотала и тряслась на буграх и колдобинах, ветер свистел в ушах, и Дэниел, сняв с головы шапку, засунул ее в карман. Джок все снимал и снимал, подняв видеокамеру над плечом Дэниела.

Заслышав шум мотора, из леса прямо на дорогу перед машиной выбежало стадо диких быков.

— А, черт! — крикнул Джонни, ударив по тормозам и взглянув на наручные часы. — Эти глупые ньяти все испортят!

Темная грозная масса заполонила всю дорогу, двигаясь плотной фалангой, поднимая белую пыль, ухая, мыча, разбрасывая жидкий зеленый навоз на траву и одновременно вытаптывая ее.

Через несколько минут они исчезли, и Джонни нажал на газ. Машина въехала в облако пыли и затряслась, громыхая, по комьям земли, вывернутой тяжелыми, раздвоенными копытами быков. За поворотом, у развилки, показались остальные машины. За ними стояли четыре егеря с винтовками в руках. Услышав приближающуюся машину, они обернулись, вопросительно глядя на подъезжающих.

Джонни резко затормозил и схватил микрофон: — Вызываю «Сьерру-Майк». Где стадо?

— Они от вас километрах в трех с половиной. Приближаются к Длинному Влею.

«Влей» на местном языке значит неглубокая балка в открытых лугах. Длинный Влей тянулся на многие километры параллельно руслу реки. В сезон дождей балка превращалась в болото, но сейчас лучшего места для отстрела не придумать, да и прежде сюда уже загоняли стада слонов для отстрела.

Джонни выпрыгнул из машины и вытащил свою винтовку из стойки. На вооружении егерей были дешевые серийные винтовки «Магнум» калибра 375, патроны с безоболочечной пулей — они лучше пробивали кость и ткань слоновьей туши. Для сегодняшнего отстрела Джонни подобрал лучших стрелков — меткий выстрел не причинял слону излишних мук долгой агонии. Стрелки будут целиться в голову, а не в тушу — попасть, конечно, труднее, зато с одного выстрела — наповал.

— Вперед! — крикнул Джонни.

Егерям не надо было объяснять что делать. Настоящие профессионалы, несмотря на юношеский возраст, решительные и хладнокровные, несмотря на то, что им уже приходилось принимать участие в отстрелах, вряд ли сегодня они выглядели довольными. Ни радостного блеска в глазах, ни веселого нетерпения, типичных для охотников. Без всякого сомнения, они не испытывали никакого удовольствия от предстоящей работы.

Все они были в шортах и легких сандалиях без носков — идеальный наряд для бега. Самое тяжелое — только дешевые винтовки да патронташи.

Такие же поджарые и мускулистые, как и сам Джонни Нзоу, они побежали навстречу стаду. Дэниел тоже побежал вслед за Джонни. Теперь он вспомнил, что значит быть в форме для охотника и бойца!

Они мчались по лесу как гончие псы. Казалось, ноги сами несут их среди кустарника, камней, упавших ветвей и небольших ямок — норок муравьедов. Дэниелу чудилось, что они даже не бегут, а летят над землей. Когда-то Дэниел тоже умел так бегать, но теперь ботинки его тяжело стучали по земле, а пару раз, споткнувшись, он чуть не упал. Скоро они с оператором стали отставать.

Джонни Нзоу взмахнул рукой, и его егеря рассыпались длинной цепью на расстоянии метров пятьдесят друг от друга. Впереди лес внезапно закончился, открылась длинная балка. Балка, шириной метров триста, вся поросла сухой блеклой травой высотой по пояс.

Цепь остановилась на краю леса. Все посмотрели на Джонни, но тот, запрокинув голову, провожал глазами самолет, который в глубоком вираже буквально встал на крыло.

Наконец подбежали Дэниел с Джоком. Дэниел поймал себя на мысли о том, что остро завидует Джонни, ибо он задыхается, как и оператор, хотя пробежал меньше километра.

— Вот они, — тихо произнес Джонни. — Видишь пыль вон там?

Действительно, между ними и кружащим вдали самолетом мелким туманом стояла пыль.

— Быстро подходят, — отметил Джонни.

Джонни описал рукой круг, и его стрелковая цепь послушно растянулась по кривой, напоминающей пару рогов дикого быка-буффало, в центре которой находился сам Джонни. Он дал еще один сигнал, и цепь неторопливо побежала к балке.

Легкий ветерок дул им в лицо; слоны их не чуяли. Хотя сначала животные инстинктивно побежали против ветра, чтобы не оказаться застигнутыми врасплох, самолет заставил их повернуть назад.

Слоны не обладают острым зрением, они не видят цепочку людей, пока не уткнутся в нее. Слонам приготовили ловушку, и они шли прямо туда, а самолет действовал подобно гончей или овчарке, направляющей стадо овец.

Вот из-за деревьев показались две старые слонихи. Они бежали так быстро, что казалось, их костлявые ноги летят, не касаясь земли. Уши прижаты назад, массивные складки серой шкуры колышутся. Остальные животные тянулись за ними, стараясь не отставать. Самые маленькие слонята уже подустали, и матери помогали им, подталкивая хоботами.

Цепочка стрелков замерла, стоя полукругом, напоминающим устье жаберной сети, готовой принять стаю сельди. Охваченным паникой слонам было бы так же трудно повернуть сейчас назад, как и заметить расплывчатые фигуры людей своими слабыми испуганными глазами.

— Сначала старых слоних, — негромко приказал Джонни. Он знал, что без них стадо вряд ли останется организованным или решительным.

Его приказ передали по цепочке.

Слонихи тяжело бежали прямо на Джонни. Он не спешил, подпускал их поближе, держа винтовку высоко на груди. Когда до стрелков оставалось не больше ста метров, старые слонихи стали сворачивать налево, и в первый раз за все это время Джонни, казалось, ожил. Подняв винтовку, он махнул ею над головой и крикнул на синдебельском наречии: «Нанзи инкосиказе», что примерно означало: «Я здесь, уважаемая слониха».

Тут наконец слонихи поняли, что темное пятно перед ними — отнюдь не пень, а их смертельный враг. Они тотчас повернули прямо на него, сосредоточив на едва различимой фигуре человека всю ненависть предков, весь ужас и страх за судьбу стада.

Они пронзительно и яростно кричали, наращивая скорость так, что под их гигантскими ногами клубилась пыль. Уши прижаты к голове — верный признак охватившей их ярости. Они уже почти нависали над крошечными фигурками людей, и Дэниел вдруг пожалел, что не позаботился о винтовке для себя лично. Он успел забыть весь ужас этой ситуации, когда между охотником и слоном, несущимся со скоростью шестьдесят километров в час, остается не больше пятидесяти метров. Джок по-прежнему хладнокровно снимал происходящее, хотя угрожающий глас слоних уже подхватило все стадо. Слоны неслись на стрелков серой лавиной, будто где-то сверху разнесли динамитом огромный гранитный утес.

Когда расстояние до слонов сократилось метров до тридцати, Джонни поднял винтовку и чуть наклонился вперед, чтобы лучше принять отдачу от выстрела. На его винтовке не было оптического прицела. Для стрельбы на короткое расстояние — такое как сегодня — он предпочитал пользоваться открытым прицелом, позволяющим целиться быстрее.

После того как в 1912 году начали производить винтовку «Солланд-энд-Холланд» калибра 375, тысячи охотников — профессионалов и любителей — предпочли ее всем другим, считая, что это наиболее универсальное и эффективное оружие, особенно для сафари. Прекрасная конструкция позволяла вести прицельный огонь, отдача невелика, а патрон — с безоболочечной пулей весом девятнадцать с половиной граммов — оказался исключительно удачен, отличаясь великолепными баллистическими характеристиками: пологая траектория и повышенное проникающее действие.

Джонни направил винтовку на слониху, бегущую первой, целясь в морщинистую складку на хоботе между старыми, близорукими глазами. Раздался резкий, словно удар бича, выстрел, с поверхности серой, изношенной кожи взлетело облачко пыли, похожее на страусиное перо, как раз там, куда он целился.

Пуля легко прошла через голову навылет, словно гвоздь сквозь спелое яблоко, и снесла верхнюю часть черепа. Передние ноги слонихи подкосились, она рухнула, подняв кучу пыли, и Дэниел почувствовал, как земля прогнулась у него под ногами.

Джонни резко переставил винтовку на вторую слониху, как только она поравнялась с тушей упавшей сестры. Он перезарядил винтовку, не отнимая приклада от плеча, просто передернул затвор. Гильза, выскочив и ярко блеснув на солнце, описала дугу, — Джонни снова выстрелил.

Звуки выстрелов почти слились, следуя один за другим; казалось, доносится протяжный сдвоенный грохот.

Пуля опять попала в цель, и вторая слониха погибла точно так же, как и первая, — моментально. Рухнув на брюхо, она навеки замерла, привалившись к телу мертвой сестры. Из небольшого пулевого отверстия во лбу каждой бил фонтанчик розовой крови.

Стадо, бежавшее за слонихами, тотчас пришло в смятение. Животные крутились на месте, беспорядочно толкаясь, вытаптывая траву и поднимая вихри пыли. Скоро сплошная пелена пыли превратила стадо в скопище плохо различимых, почти бесплотных теней. Стремясь найти убежище, слонята, в ужасе плотно прижав уши, забивались под животы матерей. Но те, обезумев, в сутолоке били их и толкали в разные стороны.

Непрерывно стреляя, к слонам приближались егеря. Звуки винтовочных выстрелов сливались в протяжный грохот — словно град, бьющий по железной крыше. Стрелки целились в головы. Почти одновременно с каждым выстрелом то один, то другой слон вздрагивал или подбрасывал голову вверх под аккомпанемент глухих звуков — словно клюшкой со всего размаха били по жесткому мячику. Каждый выстрел в голову убивал или оглушал животное. Те, кого убивали наповал — таких оказалось большинство, — сначала припадали на задние ноги, а потом грузно, словно мешки, падали на землю. Если пуля, не попав прямо в мозг, проходила рядом, слон крутился на месте, пошатываясь как пьяный. Затем, суча ногами, падал на бок и, воздевая хобот к небу, наподобие выброшенной вверх руки смертельно раненного человека, издавал громкий отчаянный стон, от которого кровь стыла в жилах.

Какого-то слоненка придавило телом умирающей матери. От боли и ужаса, со сломанным хребтом, он жалобно кричал. Часть слонов оказалась в окружении тел своих мертвых собратьев. Они старались вырваться на свободу, вставая на дыбы, карабкаясь через горы трупов. Их убивали, они падали на уже убитых, сзади лезли другие и тоже падали замертво — уже сверху.

Бойня закончилась быстро. Через считанные минуты стрелки уложили всех взрослых животных. Слоны лежали бок о бок, а кое-где и друг на друге, напоминая залитые кровью холмы. Живыми оставались только слонята. Они кружились в замешательстве, натыкаясь на уже мертвых или умирающих слонов, жалобно кричали, трясли хоботами слоних.

К куче медленно приближались стрелки. Вокруг обреченного стада сужалось смертельное кольцо сверкающего на солнце ружейного металла. Люди непрерывно стреляли и перезаряжали винтовки, выбивая одного слоненка за другим. Когда уже не осталось ни одного стоящего на ногах, егеря полезли на гигантские туши мертвых слонов, чтобы выстрелом в огромную окровавленную голову добить еще дышавших. Сам слон при этом оставался неподвижным, однако нередко животное, содрогнувшись, вытягивало конечности, моргало, а затем безжизненно распластывалось.

Прошло всего лишь шесть минут с тех пор, как раздался первый выстрел. В Длинном Влее воцарилась тишина. И только в ушах стрелков еще стоял гром выстрелов. Все замерло; слоны лежали как снопы, прошедшие через ножи комбайна; горячая, высохшая земля жадно пила их кровь. Подавленные, охваченные ужасом, егеря застыли поодиночке посреди этого кровавого, опустошенного поля. Словно будучи не в силах оторвать взор, они все смотрели и смотрели на горы трупов, и в глазах их читалось раскаяние. Пятьдесят слонов — двести тонн мертвой, окровавленной плоти!..

Трагическое оцепенение егерей нарушил Джонни Нзоу. Он медленно вернулся к трупам двух слоних — туда, где их застала смерть. Они лежали рядом, плечом к плечу, аккуратно поджав ноги и словно стоя на коленях как живые, и только пульсирующие фонтанчики крови во лбу нарушали эту иллюзию.

Джонни поставил винтовку на землю и облокотился о ствол, всматриваясь в мертвых матрон с благоговейным молчанием. Он не видел, что Джок снимает его на видеопленку. То, что он делал, как и то, что собирался сказать, не было продумано или подготовлено заранее.

— Амба гале, Амахулу, — прошептал он. — Идите с миром, старые слонихи. Вы вместе жили, вместе и уходите. Да будет земля вам пухом. Простите нас за то, что мы сотворили с вашим родом.

Он пошел прочь. Дэниел остался на месте, понимая, что другу не до него. Остальные егеря тоже сторонились друг друга, не обменивались добродушными шутками, не поздравляли друг друга с окончанием успешной охоты. Кто-то бродил среди мертвых слонов со странно тоскливым взором; кто-то присел на корточки там, где сделал свой последний выстрел, — курил сигарету, уставившись на стертую в пыль землю у себя под ногами. Четвертый егерь положил винтовку на землю, засунул руки в карманы и, подняв плечи, наблюдал за слетавшимися стервятниками.

Сначала воронье представляло собой лишь крошечные точки на фоне ослепительной белизны кучевых облаков — словно молотый перец, рассыпанный по скатерти. Они кружили все ниже и ниже, взмахивая широкими крыльями, образуя боевые порядки — колесо смерти над местом недавней бойни, — и скоро их тени уже метались над гигантскими мертвыми тушами, лежащими посреди Длинного Влея.

Через сорок минут Дэниел услышал шум моторов — через лес к ним приближались грузовики. Впереди бежали полуголые африканцы с топорами, вырубая кустарник и создавая импровизированную дорогу. С видимым облегчением Джонни поднялся и поспешил распорядиться по поводу разделки слоновьих туш.

Груду растаскивали в стороны с помощью цепей и лебедок. Затем в морщинистой коже слонов стали делать глубокие надрезы — вдоль живота и спины. Вновь включили лебедки и стали сдирать шкуру, с треском разрывая подкожную ткань. Шкура сходила длинными полосами — серая и сморщенная снаружи и блестяще-белая изнутри. Раздельщики складывали полосы на пыльную землю, тут же засыпая их крупной солью.

На ярком солнечном свете ободранные от кожи туши выглядели как-то оскорбительно непристойно; влажные, пронизанные белым жиром и алыми мышцами распухшие животы распирало, всем своим видом они словно приглашали всадить в них разделочный нож.

Кто-то из раздельщиков вонзил свой нож с изогнутым концом в живот одной из старых слоних. Стараясь не вводить нож слишком глубоко, чтобы не задеть внутренности, он пошел вдоль тела слонихи, взрезая ткань — словно раскрывал молнию на поясной сумке. Распоротый живот широко раскрылся, и, блестя, словно парашютный шелк, наружу пузырем вырвался желудок. Затем гигантскими кольцами на землю выползли кишки. Казалось, они живут самостоятельной жизнью — извиваются, разгибаются под действием собственного скользкого веса, напоминая тело просыпающегося питона.

За дело взялись пильщики. Назойливый вой двухтактных бензопил звучал как-то кощунственно на месте, которое только что посетила смерть. Покашливая, выхлопные трубки выбрасывали в прозрачный воздух голубоватый дымок. Пильщики отчленяли конечности, и вращающиеся с большой скоростью зубчатые цепи окутал тончайший туман частиц мяса и кости. Затем распилили хребты и ребра, и скоро громадные туши развалились на части, с помощью лебедок их погрузили в поджидающие рефрижераторы. Отдельная группа рабочих с баграми перемещалась от туши к туше, выискивая во внутренностях матки слоних. — Дэниел видел, как они взрезали одну такую, налитую кровью, темно-багровую от покрывающей ее сети набухших сосудов, и из пузыря вместе с потоком жидкости на вытоптанную траву выскользнул плод размером с большую собаку.

До полного развития ему недоставало всего несколько недель. Самый настоящий слон, только совсем маленький, покрытый рыжеватыми волосами, которые должны были исчезнуть вскоре после рождения. Плод был еще жив и слабо шевелил хоботком.

— Убейте его, — коротко приказал Джонни на языке синдебеле.

Хотя неродившийся слоненок, конечно же, не мог чувствовать боли, Дэниел неожиданно отвернулся, увидев, как один из раздельщиков отрубил маленькую голову одним ударом панги. Дэниела чуть не вырвало, но ведь при выбраковке ничто не должно пропасть даром. Кожа неродившегося слоненка благодаря высокому качеству ценится очень высоко, из нее потом сделают дамскую сумочку или портфель стоимостью несколько сот долларов.

Чтобы отвлечься, он отошел в сторону от места бойни. Теперь там валялись лишь головы этих огромных животных и горы блестящих внутренностей. В слоновьих кишках ничего ценного не содержалось — их оставляли на съедение стервятникам, гиенам и шакалам.

Самым дорогим трофеем, конечно же, считались бивни. Они до сих пор еще не были извлечены из гнезда окружающей их костной ткани. Раньше браконьеры и охотники предпочитали не рисковать и, как правило, не отделяли бивни от черепа убитого слона: один-единственный небрежный удар топором — и испорчена ценнейшая слоновая кость. Обычно дожидались, пока сгниет удерживающая бивень хрящевая оболочка. Через четыре-пять дней их можно будет просто вытащить, не оставляя никаких следов. Однако сейчас нельзя терять времени и пришлось-таки применить топоры.

За эту работу взялись самые опытные раздельщики — постарше, их густые курчавые волосы уже поседели. Присев на корточки в окровавленных набедренных повязках возле слоновьих голов, они принялись потихоньку постукивать по бивням своими древними топорами.

Пока они занимались этой кропотливой работой, Дэниел подошел к Джонни Нзоу. Джок навел на них видеокамеру, и Дэниел проговорил, повернувшись к нему: — Это была настоящая бойня.

— Да, но это необходимо, — согласился Джонни. — В среднем взрослый слон приносит нам три тысячи долларов, включая слоновую кость, кожу и мясо.

— Многим нашим зрителям ваш расчет, пожалуй, покажется циничным, особенно после того, как они увидели отбраковку, — возразил Дэниел с сомнением в голосе. — Вы, должно быть, знаете, что защитники животных ведут сейчас энергичную кампанию, дабы добиться занесения слона в Приложение 1 СМТИЖа — Соглашения о международной торговле исчезающими животными.

— Да, знаю.

— Если это произойдет, то продавать кожу, кость или мясо слонов, естественно, запретят. Как вы относитесь к такой перспективе, смотритель?

— Просто зла не хватает. — Джонни в ярости швырнул сигарету на землю и растоптал ее.

— Об отстрелах, подобных сегодняшнему, вам придется уже забыть, верно? — не отставал от него Дэниел.

— Ни в коем случае, — возразил Джонни. — Нам по-прежнему придется регулировать размеры поголовья, то есть по-прежнему отбраковывать. Правда, продавать продукты отстрелов мы уже не сможем. Они наверняка пропадут, а это страшное, преступное расточительство. Мы потеряем, миллионы долларов, которые в настоящее время тратим на содержание и расширение заповедников, на защиту животных, которые там живут…

Джонни внезапно замолчал, засмотревшись, как два раздельщика извлекли конец бивня из гнезда в губчатой «кости черепа и осторожно уложили кость на сухую коричневую траву. Один из них ловко вытащил нерв — мягкую серую студенистую сердцевину — из полого конца бивня. Затем Джонни продолжил: — Вот этот самый бивень позволяет нам оправдать существование национальных парков в глазах местных племен, живущих по соседству с дикими животными, которых мы здесь — от имени государства — охраняем.

— Непонятно, — отозвался Дэниел, желая, чтобы Джонни рассказал об этом поподробнее. — Вы хотите сказать, что местные жители против существования парков, против охраны животных?

— Нет, не против, пока могут извлечь для себя хоть какую-то выгоду. Если мы докажем им, что взрослая слониха стоит три тысячи долларов, что охотник, приехавший из-за океана на сафари, заплатит пятьдесят или даже сто тысяч долларов за то, чтобы увезти с собой голову буйвола в качестве трофея, если мы сможем наглядно продемонстрировать, что один-единственный слон стоит сотни, даже тысячи коз или тощих коров, которых они пасут целыми днями, и если они увидят, что какая-то часть этих денег перепадает и им, их племени, вот тогда они увидят смысл в охране диких животных.

— То есть вы хотите сказать, что у местных крестьян чисто меркантильный интерес?

Джонни с горечью рассмеялся.

— Охрана дикой фауны роскошь, которую могут себе позволить только высокоразвитые страны. Как и бескорыстную любовь к диким животным. Местные племена заняты тем, что борются за свое существование. Среднегодовой доход на семью здесь не превышает ста двадцати долларов в год, то есть десяти долларов в месяц. Они просто не могут забросить земледелие и скотоводство ради сохранения пусть красивых, но бесполезных диких животных. Чтобы выжить в Африке, те сами должны оплачивать свое содержание. На этой суровой земле бесплатного пансиона им ожидать не приходится.

— Просто, казалось бы, живя так близко к природе, местные крестьяне должны питать к животным какую-то любовь, что ли…

— Согласен, но любовь эта очень прагматична. В течение тысячелетий дикари, живущие в близком соседстве с природой, относились к ней как к неисчерпаемому источнику. Эскимосы охотились на карибу, тюленей и китов, американские индейцы — на бизонов. Они инстинктивно не злоупотребляли природными дарами, относились к ним по-хозяйски, чему мы так и не научились. Эти люди органично сливались с природой, но затем появился белый человек и принес с собой пороховой гарпун и винтовку Шарпа. Здесь, в Африке, цивилизация создала особые элитарные условия для белых охотников — специальные министерства по защите диких зверей, законы, по которым аборигены, охотящиеся на своей собственной земле, объявляются преступниками. Для горстки избранных создаются специальные условия — для того чтобы они могли наблюдать за дикими животными и восторженно умиляться.

— Вы рассуждаете как расист, — упрекнул Дэниел Джонни. — Старая колониальная система сохраняла диких животных.

— Так как же они не вымерли за тот миллион лет, что предшествовал приходу белого человека? Нет, политика колониальных властей в области защиты животных основывалась не на принципе сохранения, а на принципе протекционизма.

— А что, разве сохранение и протекционизм — не одно и то же?

— Нет, это разные вещи. Протекционизм лишает человека права пользоваться богатствами природы. Протекционисты считают, что нельзя убивать животных даже тогда, когда их существование угрожает выживанию всего вида. Если бы сегодня здесь находился протекционист, он не дал бы нам произвести отстрел, однако потом был бы недоволен последствиями своего собственного запрета, который привел бы к постепенному исчезновению всего поголовья слонов и даже гибели этого леса. Однако самая губительная ошибка старой колониальной системы в том, что коренное население лишено благ, которые приносит контролируемая охрана животных. Местные племена не получают своей доли при распределении доходов, и у них сложилось неприязненное отношение к диким животным. Исчез природный инстинкт управления природными богатствами. У них отобрали право управлять природой и заставили наравне с животными бороться за существование. В результате обычный средний африканец относится к диким животным враждебно: слоны топчут его сад, уничтожают деревья, которые он пустил бы на дрова; быки и антилопы поедают траву, на которой пасется его скот; его бабку когда-то утащил под воду крокодил, а отца разорвал лев… Так за что же ему любить диких животных?

— И что же делать? Есть ли выход?

— С тех пор как наша страна освободилась от колониального ига, мы стараемся изменить отношение народа к диким животным, — начал Джонни. — Сначала они потребовали, чтобы их пускали на территорию национальных парков, созданных белыми. Они требовали, чтобы их пускали туда рубить деревья, пасти скот, строить там свои деревни. Однако нам удалось разъяснить, какое значение для благосостояния страны имеет туризм, платные сафари для богатых охотников, а также контролируемый отстрел. Впервые им позволили участвовать в распределении доходов, полученных от разумной эксплуатации природы, и теперь они, особенно молодежь, понимают всю важность охраны животных. Однако, если сердобольные протекционисты из Европы и Америки смогут добиться запрещения сафари и продажи слоновой кости, все наши труды пойдут прахом. Это станет предзнаменованием гибели африканского слона, а впоследствии и всех остальных диких животных.

— Итак, в конце концов, это сводится к экономике? — спросил Дэниел.

— Как и все в этом мире, это сводится к деньгам, — согласился Джонни. — Дайте нам достаточно средств, и мы прекратим браконьерство. Сделайте так, чтобы местные крестьяне почувствовали, что им выгоднее оставаться вне парков, не пускать туда скот. Но ведь нужно найти источники финансирования. Новые независимые государства Африки, где сейчас наблюдается демографический взрыв, не могут позволить себе роскошь отказа от эксплуатации национальных богатств. Природу приходится использовать. Те, кто стремится нам в этом помешать, как раз и способствуют гибели африканской природы. В общем, если дикие животные согласны платить, значит, пусть живут.

«Великолепно получилось», — подумал Дэниел и сделал знак Джоку, чтобы тот остановил камеру. Затем схватил Джонни за плечо.

— Джонни, я сделал бы из тебя звезду. Ты просто создан для телеэкрана. — Он шутил, но в этой шутке была доля правды. — Как, Джонни, не хочешь? На телеэкране ты сделаешь для Африки гораздо больше, чем здесь.

— Ты хочешь, чтобы я переселился в гостиницы и аэропорты вместо того, чтобы спать под звездами? — поинтересовался Джонни с притворным возмущением. — Хочешь, чтобы у меня на животе жирок завязался? — Джонни ткнул Дэниела в солнечное сплетение. — Хочешь, чтобы я пыхтел и задыхался, пробежав сто метров? Нет, Дэнни, спасибо. Останусь-ка я лучше здесь. Буду пить не паршивую кока-колу, а чистую воду из Замбези. Буду есть настоящие свежие отбивные, а не занюханные биг-маки.

Последние рулоны посыпанной солью слоновьей кожи и последние, самые маленькие, еще незрелые бивни маленьких слонят они загружали при свете автомобильных фар. Когда, поднявшись по неровной, продуваемой ветрами дороге из котловины, они подъехали к Управлению национального парка, уже стемнело.

Джонни вел свой зеленый «лендровер» во главе медленно движущейся колонны рефрижераторов. Дэниел сидел рядом. Они разговаривали, легко перескакивая с одной темы на другую, как и подобает старым друзьям.

— До чего же ужасная погода. — Дэниел отер пот со лба рукавом защитной рубашки. Несмотря на приближавшуюся полночь, жара и влажность просто доводили до изнеможения.

— Скоро польют дожди.

— Хорошо, что уезжаешь, — буркнул Джонни. — Дорога во время дождей превращается в болото, а через реки вообще не проедешь.

Неделю назад в Чивеве закрыли туристскую базу в преддверии наступления сезона дождей.

— А уезжать не хочется, — признался Дэниел, — как будто вернулись старые времена.

— Да, старые времена… — согласился Джонни. — Весело тогда было. Когда думаешь возвращаться в Чивеве?

— Не знаю, Джонни, но насчет телевидения я серьезно. Поехали. У нас вместе всегда хорошо получалось, получится и сейчас. Я в этом не сомневаюсь.

— Спасибо, Дэнни. — Джонни покачал головой. — Но у меня есть работа. Здесь.

— Хорошо, но я от тебя все равно не отстану, — предупредил Дэниел.

Джонни усмехнулся: — Я знаю. Ты так просто не сдаешься.

Глава II

Утром Дэниел забрался на небольшую скалу невдалеке от жилых построек управления полюбоваться рассветом. Небо покрывали темные горообразные кучевые облака. Стояла изматывающая духота.

Настроение Дэниела вполне соответствовало этому хмурому утру. Да, он отснял великолепный материал за то время, что здесь находился, да, он обрадовался встрече с Джонни — своим хорошим другом, которого любил и уважал, но его удручало, что снова увидятся они, похоже, нескоро.

Перед отъездом Дэниел пришел к Джонни на завтрак. Тот ждал друга в своем бунгало с тростниковой крышей, на широкой веранде, закрытой сеткой от комаров. Когда-то это бунгало принадлежало самому Дэниелу.

Прежде чем подняться на веранду, Дэниел на миг остановился и оглядел разбитый перед хижиной сад. Он сохранился в том виде, как его разбила Вики. Много лет назад Дэниел привез свою двадцатилетнюю невесту в Чивеве. Она была всего на несколько лет моложе самого Дэниела — хрупкая девушка с длинными светлыми волосами и смешливыми зелеными глазами.

Она умерла как раз в той комнате — ее спальне, — окна которой выходили в сад. Никто и предположить не мог, что простой приступ обычной малярии приведет к инфекции и церебральному параличу. Болезнь убила ее в считанные часы — до того, как в парк успел прилететь доктор.

Ее смерть омрачилась жутким последствием: ночью в сад пришли слоны. Раньше они никогда здесь не появлялись: сад был огорожен — там росли гнущиеся под тяжестью плодов цитрусовые деревья, а огород полнился овощами.

Слоны появились как раз в момент кончины Вики и полностью опустошили сад. Вырвали даже декоративные кусты и розы, посаженные ее руками. Видимо, у слонов есть какая-то восприимчивость к смерти. Казалось, они чувствовали, что она умирает, чувствовали безутешное горе Дэниела.

После Вики Дэниел так и не женился. Вскоре после ее смерти он уехал из Чивеве; воспоминания о Вики причиняли нестерпимую боль, и оставаться там, где была она, он просто не мог. Теперь в его бунгало жил Джонни Нзоу, а за садом Вики ухаживала его жена Мэвис — красивая молодая женщина из племени матабеле. О лучших руках для своей бывшей собственности Дэниел и мечтать не мог.

В это утро Мэвис приготовила традиционный завтрак племени матабеле — маисовая каша и кислое молоко, густое, выдержанное в сосуде из тыквы горлянки, — любимое лакомство пастухов племени нгуни. После завтрака Джонни и Дэниел сошли вниз — к складу. Спускаясь по холму, Дэниел остановился на полдороге. Прищурившись, прикрыв глаза ладонью от солнца, он стал смотреть на коттеджи с тростниковыми крышами на берегу реки в тени инжира. Эти домики с круглыми стенами для гостей заповедника, так называемые рондавелы, окружала плотная изгородь, через которую не могли проникнуть дикие звери.

— Ты вроде говорил, что парк закрыт для посетителей, — сказал Дэниел, — а в одном рондавеле кто-то живет. И машина рядом.

— Это наш почетный гость. Дипломат — посол Китайской Республики Тайвань. Приехал из столицы, — объяснил Джонни. — Весьма интересуется животным миром, особенно слонами. Здорово потрудился для сохранения природы Зимбабве. Здесь он пользуется привилегиями. Захотел погостить у нас, пока нет туристов, вот я его и пустил… — Не договорив, Джонни воскликнул: — Да вон он!

У подножия горы стояли трое, на таком расстоянии, впрочем, лиц разглядеть было нельзя. Продолжая спуск, Дэниел спросил: — А куда делись белые егеря, которые участвовали вчера в отстреле?

— Их прислали из Национального парка Уонки. Сегодня утром поехали обратно.

Приблизившись к стоящим внизу людям, Дэниел, как ему показалось, узнал посла Тайваня.

Он оказался моложе, чем можно было предположить, принимая во внимание такую высокую должность. Хотя европейцу трудно определить возраст азиата по лицу, Дэниел приблизительно установил, что китайцу немногим больше сорока, высокий, худощавый человек с прямыми черными волосами; напомаженные, они зачесывались назад так, чтобы полностью открыть высокий умный лоб. Красивое, чистое лицо словно из воска. Во внешности его проглядывало что-то европейское — его влажные, блестящие глаза были округлыми и черными, как вороново крыло, несмотря на то, что на верхних веках, во внутренних уголках глаз, отсутствовали характерные для китайца складочки кожи.

— Доброе утро, Ваше Превосходительство, — поздоровался с послом Джонни. В его голосе звучало неподдельное уважение. — Вам, наверное, жарковато?

— Доброе утро, смотритель. — Посол оставил черных егерей и подошел к ним. — Я, знаете ли, предпочитаю погоду попрохладнее — Одетый в голубую рубашку с открытым воротником и короткими рукавами, светлые брюки, он производил впечатление хладнокровного и элегантного человека.

— Я хочу представить вам доктора Дэниела Армстронга, — сказал Джонни. — Дэниел, это Его Превосходительство посол Тайваня, господин Нинг Чжэн Гон.

— Но такой известный человек, как доктор Армстронг, не нуждается в представлении, — проговорил Чжэн с обворожительной улыбкой, взяв Дэниела за руку. — Я с величайшим интересом и удовольствием читал ваши книги и смотрел ваши телепередачи.

Он говорил на безупречном английском. Казалось, что это его родной язык. Дэниел почувствовал к китайцу легкую симпатию.

— Джонни сказал о том, что вы очень обеспокоены состоянием африканской природы и внесли большой вклад в дело защиты животного мира этой страны.

— Сожалею, что не могу сделать больше, — воскликнул Чжэн, протестующе подняв руку. Однако глаза его не отрываясь смотрели на Дэниела. — Простите, доктор Армстронг, но я не ожидал встретить в такое время других приезжих. Меня заверили, что парк сейчас закрыт.

Хотя он произнес эти фразы приветливым, почти дружественным тоном, Дэниел почувствовал, что вопрос задан отнюдь не из простого любопытства.

— Не беспокойтесь, Ваше Превосходительство. Мы с оператором уезжаем сегодня после обеда. Скоро весь Чивеве окажется в вашем полном распоряжении, — успокоил его Дэниел.

— О, ради Бога, не поймите меня превратно. Я не настолько эгоистичен, чтобы желать вашего отъезда. Более того, мне даже жаль, что вы так поспешно уезжаете. Уверен, нам было бы о чем поговорить.

Дэниелу почудилось в словах Чжэна облегчение — после того, как тот услышал об их отъезде. Лицо китайца не утратило теплоты, а поведение — приветливости, тем не менее Дэниел почувствовал, что за утонченными манерами дипломата скрывается что-то совершенно другое.

Взяв их под руки, посол пошел по направлению к складу, благодушно болтая. Там он остановился и стал наблюдать, как егеря и бригада носильщиков разгружали слоновую кость — трофеи вчерашнего отстрела — с грузовика у самых ворот склада. Джок уже вовсю снимал разгрузку под всеми мыслимыми и немыслимыми углами.

Бивни по одному вытаскивали из грузовика — еще со следами запекшейся крови — и по очереди взвешивали на старомодных весах в виде платформы. Сидя за шатким столиком, Джонни записывал вес каждого бивня в амбарную книгу в кожаном переплете. Затем присваивал регистрационный номер, и кто-то из егерей выбивал его на слоновой кости с помощью наборного штампа. Теперь слоновая кость считалась официально зарегистрированной — ее можно было продать на аукционе и вывезти из страны.

Чжэн наблюдал за происходящим с живым интересом. Одна пара бивней, не очень тяжелых и массивных, отличалась особенной красотой: изящные пропорции, элегантный изгиб, великолепная поверхность. Кроме того, бивни казались абсолютно идентичны и великолепно подходили один к другому.

Чжэн подошел поближе и, присев на корточки рядом с весами, погладил один из бивней с нежностью любовника.

— Какое совершенство! — прошептал он восхищенно. — Настоящее произведение искусства.

Заметив взгляд Дэниела, он замолчал и отнял руку. Открытое проявление алчного вожделения покоробило Дэниела, он не успел этого скрыть. Увидев его глаза, Чжэн поднялся и принялся объяснять своим приятным голосом: — Я всегда был очарован слоновой костью. Возможно, вы слышали, что, по китайскому поверью, слоновая кость приносит счастье. Редко в каком китайском доме вы не найдете фигурки из слоновой кости. Однако интересы нашей семьи к слоновой кости не ограничиваются данью суевериям. Видите ли, мой отец когда-то начинал простым резчиком по кости. Но он оказался настолько искусен, что ко времени моего рождения уже имел собственные магазины изделий из слоновой кости в Тайбэе, Бангкоке, Токио и Гонконге. Мои самые ранние детские воспоминания связаны с видом слоновой кости, ощущением ее поверхности. Еще мальчиком я работал подмастерьем у резчика в нашем магазине в Тайбэе и научился любить и понимать кость, как это умеет мой отец. Его коллекция слоновой кости — одна из самых обширных и ценных… — Чжэн заставил себя остановиться. — Простите меня, пожалуйста. Моя страсть иногда заставляет меня забываться. Но взгляните-ка, это же красивейшие бивни! Между прочим, найти абсолютно одинаковую пару чрезвычайно трудно… Отец бы потерял голову, увидев эту пару.

Он вожделенно посмотрел, как уносили бивни, как укладывали среди сотен других внутри склада.

— Занятный тип, — заметил Дэниел после того, как зарегистрировали последний бивень, закрыли склад на замок, а они с Джонни поднимались к бунгало обедать. — Каким же образом сын резчика стал дипломатом?

— Если отец Нинг Чжэн Гона и вышел из низших слоев общества, то давно уже к ним не относится. Насколько я знаю, он еще держит магазины, собирает свою коллекцию, но все это не больше чем хобби. Он считается одним из самых богатых людей на Тайване — если не самым богатым. А это, как ты и сам понимаешь, означает очень большое состояние. По слухам, он располагает долей во всех выгодных предприятиях по всему побережью Тихого океана, а также здесь, в Африке. У него большая семья, много сыновей, а Чжэн самый младший и самый способный. Мне он нравится. А тебе?

— Да, приятный человек, ничего не скажешь. Но… есть в нем что-то странное. Ты обратил внимание на его лицо, когда он гладил бивень? Тебе не показалось это… — Дэниел не сразу подыскал слово, — противоестественным?

— Узнаю вашего брата писателя! — Джонни даже замотал головой. — Когда нет сенсационных разоблачений, вы их просто выдумываете.

Не сговариваясь, они рассмеялись.

Нинг Чжэн Гон, оставшись вместе с одним из егерей африканцев у подножия холма, наблюдал, как Джонни и Дэниел скрылись за деревьями мсасы.

— Не нравится мне, что здесь торчит этот белый, — кивнул Гомо, старший егерь Джонни Нзоу. — Может, лучше подождать до следующего раза?

— Белый уезжает сегодня после обеда, — холодно возразил Чжэн. — Кроме того, вам уже заплачено. И неплохо. Есть план, изменить его невозможно. Другие участники операции уже в пути. Остановить их тоже нельзя.

— Вы заплатили только половину оговоренной суммы, — не соглашался Гомо.

— Вторую половину получите, когда выполните работу, не раньше, — негромко ответил Чжэн, выдерживая взгляд Гомо, гипнотизирующий, как глаза змеи, и добавил: — Вы знаете, что вам надо сделать.

Гомо молчал. Китаец действительно заплатил ему тысячу американских долларов — половину его годового жалованья, пообещав заплатить в два раза больше после того, как все будет закончено.

— Так что, вы сделаете это? — настойчиво переспросил Чжэн.

— Да, сделаю, — откликнулся Гомо.

Чжэн облегченно кивнул.

— Итак, сегодня или завтра ночью. Не позже. Готовьтесь. Оба.

— Будем готовы, — пообещал Гомо.

Уехал он на «лендровере» вместе со вторым егерем-африканцем.

Чжэн направился обратно к своему рондавеле. Его коттедж не отличался от остальных тридцати, где во время сухого прохладного сезона останавливались многочисленные туристы. Он достал из холодильника прохладительный напиток и уселся на веранде, чтобы скоротать время до того, как спадет полуденный зной.

Он нервничал. В глубине души он разделял опасения Гомо. Хотя они, казалось, предусмотрели любую неожиданность, а также все возможные изменения первоначального плана, все равно всегда оставалось что-то, чего нельзя было ни предвидеть, ни предусмотреть — например, присутствие этого Армстронга.

Операцию такого масштаба он предпринимал впервые и действовал по собственной инициативе. Конечно, отец был в курсе того, как попадала к нему слоновая кость, и одобрял его деятельность. Но таких больших партий еще не бывало. Риск, так сказать, возрастал пропорционально прибыли. Если удача улыбнется, добавится уважение отца, а это для него, Чжэна, куда важнее материальных выгод. Младшему сыну, чтобы отвоевать кусочек сердца отца, приходилось немало трудиться. Только из-за этого нельзя было допустить неудачи.

За годы, проведенные в посольстве Тайваня в Хараре, он прочно утвердился в незаконной торговле слоновой костью и носорожьим рогом. Все началось с обманчиво невинной фразы, сказанной во время официального обеда государственным чиновником средней руки, — что-то об удобствах, присущих привилегированному положению дипломата, например доступ к дипломатической почте. Благодаря чутью бизнесмена, выработанному отцом, Чжэн сразу же все понял и бросил в ответ незначащую фразу, которая тем не менее предусматривала продолжение разговора.

Переговоры весьма деликатного свойства продолжались в течение недели, а затем Чжэна пригласили сыграть в гольф с другим чиновником, рангом повыше. Шофер Чжэна оставил посольский «мерседес» на стоянке за столичным гольф-клубом и, следуя указаниям Чжэна, надолго удалился. Чжэн был сильным игроком; при игре с гандикапом он официально имел право только на десять лишних ударов, но, стоило ему захотеть, он мог играть значительно хуже. В тот раз он позволил сопернику выиграть у него три тысячи американских долларов и расплатился наличными на глазах у свидетелей, вернувшись в здание клуба. В своей резиденции он велел шоферу поставить «мерседес» в гараж и отпустил его домой. В багажнике он нашел шесть крупных рогов носорога, упакованных в мешковину.

С ближайшей дипломатической почтой он отправил их в Тайбэй. Затем их продали в магазине отца в Гонконге за шестьдесят тысяч американских долларов. Отец был в восторге от сделки и написал Чжэну письмо, в котором поблагодарил сына и напомнил о своем глубоком интересе и любви к слоновой кости.

Чжэн пустил слух о том, что он истинный знаток слоновой кости и носорожьего рога, в результате ему стали предлагать незарегистрированную кость по низким ценам. В закрытом мирке браконьеров весть о том, что появился новый покупатель, распространилась быстро.

Через несколько месяцев к нему обратился один бизнесмен из Малави, по национальности сикх, который искал инвестора — желательно с Тайваня — для создания рыболовецкого предприятия на озере Малави. Первая их встреча прошла очень удачно. Цифры, представленные Четти Сингхом — так звали нового знакомого, — показались Чжэну весьма заманчивыми, и он сообщил об этом предложении отцу в Тайбэй. Тот одобрил предварительные расчеты и согласился на создание совместного предприятия с Четти Сингхом. В посольстве после подписания всех необходимых документов Чжэн пригласил компаньона на обед, во время которого последний заметил: — Я слышал, ваш отец, известный во всем мире, ко всему прочему еще и тонкий ценитель прекрасной слоновой кости. В знак моего безграничного уважения я мог бы организовать постоянные поставки. Не сомневаюсь, что через вас нам удастся отправлять товар вашему отцу без всяких досадных бюрократических ограничений. К моему глубокому сожалению, слоновая кость не зарегистрирована и не пронумерована, а впрочем, какая разница?

— Я сам испытываю сильную неприязнь к бюрократическим проволочкам, — заверил Четти Сингха Чжэн.

Скоро Чжэну стало ясно, что Четти Сингх является руководителем целой сети нелегальной добычи слоновой кости и носорожьего рога, действующей в тех африканских странах, где еще сохранилось здоровое поголовье слонов и носорогов. К нему стекались слоновая кость и носорожий рог из Ботсваны, Анголы, Замбии, Танзании и Мозамбика. Он руководил всеми сторонами деятельности созданной им организации, даже непосредственно сколачивал вооруженные банды, которые регулярно уходили на промысел в национальные парки этих стран.

Сначала Четти Сингх рассматривал Чжэна только как одного из своих покупателей. Однако вскоре созданное ими рыболовецкое товарищество начало процветать; маленькую рыбку капенту вылавливали еженедельно сотнями тонн, сушили и отправляли в страны, расположенные к востоку от Малави. Отношения их изменились, стали сердечнее и доверительнее. Наконец Четти Сингх предложил Чжэну и его отцу участвовать в предприятии по торговле слоновой костью. Естественно, предложение сопровождалось просьбой, вложить в дело немалые средства, позволяющие значительно расширить объемы товара и масштабы операций и дополнительно к этому другую немалую сумму — за передачу прав на фирму и ее деловые связи, которыми до того безраздельно располагал сам Четти Сингх. В целом он хотел получить ни много ни мало один миллион долларов. Выступая от имени своего отца, Чжэн сумел в ходе искуснейшего торга снизить требуемую сумму наполовину.

Только став полноправным партнером Четти Сингха, Чжэн наконец по достоинству оценил размах его деятельности. Во всех странах, где еще сохранилось поголовье слонов, тому удалось сколотить группы своих соучастников из людей, занимающих ключевые государственные посты, например министров. Хватало и информаторов, и подкупленных сотрудников в крупнейших национальных парках. В основном, конечно, это были простые егеря, но встречались и директора, то есть люди, в обязанности которых как раз и входило охранять живущих в парках животных.

Совместное предприятие приносило такой доход, что, когда пребывание Чжэна на посту посла подошло к концу, отец через своих друзей — высших чиновников тайваньского правительства — добился повторного назначения сына на трехлетний срок.

Отец Чжэна и его старшие братья уже прикинули, какие прибыли сулит вложение денег в Африку. Начав с небольшого, но выгодного рыболовецкого предприятия, а затем перейдя к торговле слоновой костью, семья Чжэна все больше и больше втягивалась в деятельность, ареной которой стал Черный континент. Ни Чжэн, ни его отец не чувствовали угрызений совести, вкладывая значительные средства в Южной Африке — стране, где черное население жестоко страдало от апартеида.

Они знали, что осуждение апартеида мировым сообществом, в частности экономические санкции, привело к снижению цен на землю и другую недвижимость до такой степени, что не скупать все подряд для здравомыслящего бизнесмена было бы просто непростительно.

«Достопочтенный отец, — обратился как-то Чжэн к своему родителю во время одного из приездов в Тайбэй, — лет через десять апартеид и власть белого меньшинства исчезнут с лица этой земли. Как только это случится, цены на недвижимость поднимутся до своего действительного уровня».

Они скупали огромные усадьбы, площадью в десятки тысяч акров каждая, а стоимостью не выше цены трехкомнатной квартиры в Тайбэе. Когда правительство США заставило изъять средства из экономики ЮАР, они стали скупать фабрики, административные здания и торговые центры, ранее принадлежавшие американским компаниям. При пересчете на деньги недвижимость обошлась им в пять или десять центов за доллар.

Однако отец Чжэна, будучи ко всему прочему еще и распорядителем скачек гонконгского ипподрома, как расчетливый игрок никогда бы не поставил все деньги на одну лошадь. Поэтому Чжэн с отцом вкладывали средства и в других странах. Только что было заключено соглашение между ЮАР, Кубой, Анголой и США о предоставлении независимости Намибии, и они немедленно обратили взор в сторону новой независимой страны, купив недвижимость в Виндхуке, лицензии на лов рыбы и добычу полезных ископаемых. Далее через Четти Сингха Чжэна представили некоторым министрам правительств Замбии, Заира, Кении и Танзании, и те — с учетом некоторых финансовых соображений — оказались весьма благосклонны к перспективе тайваньских инвестиций в своих странах — на более или менее приемлемых условиях, по мнению отца Чжэна…

Тем не менее, несмотря на удачные капиталовложения последних лет, отца Чжэна — наверное, вследствие сентиментальности — по-прежнему влекло к операциям со слоновой костью, с коих и началось освоение семьей Черного континента. Во время их последней встречи, когда сын, встав на колени, попросил отца благословить его дальнейшие начинания, отец заметил: — Сын мой, ты доставил бы мне большое удовольствие, если бы по возвращении в Африку нашел доступ к крупным партиям зарегистрированной и пронумерованной слоновой кости.

— Достопочтенный отец, единственный источник легальной кости — государственные аукционы… — начал Чжэн, но осекся, заметив на лице отца презрительное выражение.

— Покупка слоновой кости на аукционе принесет ничтожную прибыль, — прошипел отец.

— Я ожидал от тебя, сын мой, большего благоразумия.

Упрек отца не давал покоя Чжэну, и он заговорил об этом с Четти Сингхом при первом же удобном случае.

Четти Сингх, задумчиво поглаживая бороду, выслушал его. Этот красивый человек благодаря безукоризненно белой чалме на голове казался выше.

— Я думаю сейчас всего лишь об одном-единственном источнике зарегистрированной кости, — вымолвил он наконец. — И это — государственный склад.

— Вы полагаете, что слоновую кость можно взять со склада до аукциона?

— Возможно… — пожал плечами Четти Сингх. — Однако потребуется основательнейшая и тщательнейшая разработка плана. Дайте возможность моему уму вдоль и поперек проработать эту мучительную проблему.

Через две недели они вновь встретились в конторе Четти Сингха в Лилонгве.

— Я беспрестанно думал и придумал, как нам поступить, — объявил Сингх.

— И во что это выльется? — Чжэн инстинктивно начал с цены.

— Цена за килограмм — не дороже, чем приобретение незарегистрированной кости, но, поскольку нам предоставляется возможность достать всего лишь одну-единственную партию, мы проявим мудрость, если постараемся взять как можно больше. Весь запас кости, хранящейся на складе, не так ли? Ваш отец удивится, да?

Чжэн знал, что его отец очень обрадуется. На мировом рынке официально зарегистрированная кость стоила в три, а то и в четыре раза дороже, чем незаконная.

— Давайте пораскинем мозгами, какая страна в состоянии предоставить нам этот товар, — продолжил Четти Сингх, но, без сомнения, он уже знал ответ на этот вопрос. — Подходят ли нам Заир или ЮАР? В этих странах у меня нет высокоэффективной организации. В Замбии, Танзании и Кении почти не осталось слоновой кости.

В запасе Ботсвана, где не проводят крупных отбраковок, и, наконец, Зимбабве.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнул Чжэн.

— Слоновую кость отвозят на склады национальных парков в Уонки, Хараре и Чивеве, откуда она поступает на аукцион дважды в год. Мы получим наш товар с одного из этих складов.

— С которого?

— Склад в Хараре слишком хорошо охраняют, — начал Четти Сингх, подняв три пальца. Исключив Хараре, он загнул один палец. — Самый большой Национальный парк — в Уонки. Однако он слишком далеко от границы с Замбией. — При этом он загнул еще один палец. — Остается Чивеве. У меня среди тамошнего персонала есть надежные люди. Они сообщают, что в настоящее время склад переполнен зарегистрированной костью, что управление парком находится на расстоянии менее сорока восьми километров от реки Замбези, где проходит граница с Замбией. Моя группа в состоянии пересечь границу и попасть туда в течение одного дня, чего уж там!

— Вы намереваетесь ограбить склад? — Чжэн подался вперед из-за стола.

— Без малейших сомнений. — Четти Сингх опустил поднятый палец и с удивлением посмотрел на Чжэна. — Разве наши желания не совпадали с самого начала?

— Возможно, — осторожно ответил Чжэн, — но вполне ли это осуществимо?

— Чивеве находится в отдаленной и пустынной местности, поблизости от реки, по которой проходит государственная граница. Я бы послал экспедиционный отряд из двадцати человек, вооруженный исключительно автоматическим оружием, под предводительством одного из моих самых лучших и надежных охотников. В темноте они пересекут границу со стороны Замбии на лодках, после изнурительного однодневного перехода достигнут цели и нападут на управление парка. Они устранят сразу всех свидетелей…

Тут Чжэн нервно кашлянул, и Четти Сингх, замолчав, с удивлением взглянул на него: — Свидетелей будет не больше четырех или пяти человек. Егеря, постоянно работающие в парке, у меня на содержании. Поселок для приезжих накануне дождей закрыт, и основная масса рабочих парка разъедется в отпуск по деревням. Останутся лишь смотритель да двое или трое из постоянно работающих.

— И все-таки нет ли способа избежать нежелательной расправы со свидетелями?

Сомнения у Чжэна вызывала отнюдь не моральная сторона дела. Просто он считал, что по возможности благоразумнее избегать ненужного риска.

— Если вы способны предложить альтернативы устранению, я бы с удовольствием поразмыслил об этом, — ответил Четти Сингх, но после короткого раздумья Чжэн отрицательно покачал головой: — Не могу, пока не могу. Но, пожалуйста, продолжайте. Каково же завершение вашего плана?

— Отлично. Мои люди избавляются от свидетелей, сжигают склад и немедленно возвращаются через реку в Замбию. — Сикх замолчал, но посмотрел на Чжэна в упор с плохо скрываемым весельем, предвкушая вопрос китайца. Недоумение Чжэна злило его — настолько наивным оно казалось.

— А что же будет со слоновой костью?

Вместо ответа Четти Сингх только загадочно усмехнулся, заставляя Чжэна повторить вопрос — Кость заберут ваши браконьеры? Вы же сказали, что их будет немного. Конечно же, они не смогут унести всю кость сразу, так?

— В этом-то и заключается совершенство моего плана. Наш налет станет для полиции Зимбабве подсадной уткой. — Чжэн усмехнулся, услышав фразеологический ляпсус сикха. — Пусть поверят, что кость забрали браконьеры. Тогда они не станут искать ее внутри своей страны, верно?

Сейчас, сидя на прохладной в этот знойный полдень веранде, Чжэн нехотя кивнул. Четти Сингх придумал остроумный план, хотя и не предусмотрел присутствие этого Армстронга и его оператора. Однако справедливости ради приходилось признать, что предусмотреть такое не мог никто.

Чжэн снова подумал, не задержать ли проведение операции или вовсе отменить ее, но тут же отказался от этой идеи. К этому времени люди сикха уже переправились через реку и идут к лагерю. Остановить их, передать, чтобы возвращались, он просто не мог. Они давно уже прошли ту черту, до которой еще могли повернуть назад. Если Армстронг и его оператор окажутся еще здесь, когда подойдет команда Четти Сингха, то их придется убрать — точно так же, как смотрителя, его семью и работников парка.

Плавное течение мыслей Чжэна прервал телефонный звонок из дальнего угла веранды. Телефон был установлен только в этом коттедже, предназначенном специально для особо почетных гостей парка. Чжэн подскочил к телефону. Он ждал этого; звонок был подстроен, являясь частью плана Четти Сингха.

— Посол Нинг слушает, — сказал он в телефонную трубку и услышал голос Джонни Нзоу: — Простите за беспокойство, Ваше Превосходительство. Звонят из вашего посольства в Хараре. Мистер Хуанг. Говорит, он ваш поверенный в делах. Будете с ним разговаривать?

— Да, да, буду. Спасибо, смотритель.

Зная, что от местной телефонной станции из небольшой деревушки Карой сюда через двести сорок километров дикого буша доходит только абонентский кабель, Чжэн не удивился, что голос его поверенного едва слышен, словно тот находится не в Хараре, а в самом дальнем уголке галактики. Он услышал то, что ожидал. Покрутив ручку древнего аппарата, Чжэн опять услышал в трубке голос Джонни.

— Дорогой смотритель, в Хараре срочно требуется мое присутствие. Так уж сложились обстоятельства.

А я-то надеялся отдохнуть у вас еще пару дней.

— Очень жаль, что вы уезжаете. А мы с женой хотели пригласить вас на обед.

— Теперь, видимо, только в следующий раз.

— Сегодня вечером в Карой идут рефрижераторы с мясом. Лучше бы вам присоединиться. Похоже, ливни могут зарядить в любой момент, и как бы ваш «мерседес» с одним ведущим мостом не засел в грязи.

Предложение Джонни оказалось весьма кстати. Налет по времени должен был совпасть с отстрелом слонов и отъездом рефрижераторов. Однако Чжэн специально, как бы в нерешительности, сделал паузу, и только потом спросил: — А когда уходят рефрижераторы?

— На одном барахлит двигатель. — Джонни не знал, что егерь Гомо намеренно испортил генератор с целью задержать отправку рефрижераторов до того момента, когда подойдут браконьеры. — Но водитель говорит, что часам к шести они тронутся. — Тут голос Джонни вдруг повеселел; ему в голову пришла удачная мысль. — Подождите-ка, сейчас уезжает доктор Армстронг. Вы можете присоединиться к нему.

— Нет-нет! — быстро перебил его Чжэн. — Я так быстро не соберусь. Я подожду рефрижераторы.

— Ну как хотите, — недоуменно проговорил Джонни. — Но я не могу гарантировать точное время отъезда рефрижераторов. А вот доктор Армстронг согласился бы подождать вас час-другой.

— Нет, — твердо отказался Чжэн. — Ни к чему причинять неудобства доктору Армстронгу. Я поеду с вашими грузовиками. Благодарю вас, уважаемый смотритель.

Чтобы закончить разговор и прекратить дискуссию, он повесил трубку. Нахмурившись, он подумал, что присутствие в парке этого Армстронга становится все более и более опасным. Чем скорее он отсюда уберется, тем лучше.

Однако пришлось ждать еще минут двадцать, прежде чем он услышал звук автомобильного двигателя у дома смотрителя. Он подошел к циновке у выхода на веранду и сквозь нее увидел, как с холма спускается «тойота-лендкрузер». — На дверце был изображен логотип компании «Армстронг Продакшн» — стилизованная согнутая в локте рука с могучим бицепсом, запястье ее окружал браслет с шипами. Логотип напоминал руку культуриста, с гордостью демонстрирующего свои мышцы. За рулем сидел сам Армстронг, рядом с ним — оператор.

«Наконец-то отвалили», — с удовлетворением подумал Чжэн и взглянул на часы. Начало второго. Оставалось по крайней мере часа четыре, чтобы отъехать отсюда подальше — до того, как начнется нападение на управление парка.

Дэниел Армстронг увидел Чжэна и притормозил. Опустив стекло, он улыбнулся.

— Джонни сказал мне, что вы тоже уезжаете, Ваше Превосходительство, — крикнул Дэниел. — Не хотите составить компанию?

— Благодарю вас, доктор. — Чжэн вежливо улыбнулся. — Мы обо всем уже договорились. Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне.

В присутствии Армстронга он ощущал какое-то беспокойство и тревогу. Здоровяк с толстыми, беспорядочно спутанными курчавыми волосами, которые придавали ему мужественный, даже лихой вид. Прямой взгляд и ленивая усмешка. «На взгляд европейца, Армстронг, пожалуй, даже красив», — подумал Чжэн, особенно если европеец — женщина. Однако, по мнению Чжэна — китайца, Армстронга отличал нелепо большой нос, а рот крупный и подвижный — просто был детским. И все-таки Чжэн не стал бы принимать его в расчет как серьезную помеху, если бы не его глаза. Внимательные и пронизывающие, они вселяли в Чжэна тревогу.

Армстронг, не отводя взгляда, долгих пять секунд смотрел на него, затем снова улыбнулся и резко махнул рукой через опущенное стекло своей «тойоты».

— В таком случае пока, Ваше Превосходительство. Надеюсь, скоро представится случай продолжить разговор! — крикнул Армстронг, включая передачу и направляясь к воротам.

Чжэн провожал отъезжающую машину глазами, пока та не скрылась из вида. Затем, повернув голову, посмотрел на гребни окружающих парк холмов — неровную линию, наподобие цепочки зубов крокодила.

На западе, километрах в тридцати пяти, темное скопище туч, напоминающих огромное, свисающее брюхо, внезапно пронзила яркая молния. Бледно-голубыми струями полил дождь и быстро перешел в медленный ливень — непроницаемый, как свинцовый лист, за которым исчезли дальние склоны гор.

Да, лучшего времени для нападения Четти Сингх и выбрать не мог. Скоро долина и склоны превратятся в непроходимое болото. Полиция, посланная расследовать любое подозрительное происшествие в Чивеве, просто не сможет сюда проехать. Однако, если им все-таки удастся добраться, ливневые дожди так отмоют склоны холмов, что никаких следов вооруженной группы не останется.

— Скорее бы они появились! — страстно молил Чжэн. — Пусть придут сегодня, а не завтра!

Он посмотрел на часы. Не было еще и двух. Солнце зайдет в девятнадцать тридцать, хотя при такой плотной облачности, вероятно, стемнеет раньше.

— Пусть придут сегодня, — повторил Чжэн.

Из ящика стола на веранде он извлек бинокль и потрепанную книгу Робертса «Пернатые Южной Африки». Он старался убедить смотрителя в том, что он страстный натуралист — неплохой предлог, чтобы приезжать сюда.

Сев в «мерседес», он подъехал к конторе парка, расположенной неподалеку от склада слоновой кости. Джонни Нзоу сидел за своим столом. Как и у любого чиновника, добрая половина его рабочего времени уходила на бумажную волокиту: бланки, требования, какие-то описи, докладные записки. Вот и сейчас Джонни поднял голову от кипы бумаг, чтобы поприветствовать Чжэна.

— Я подумал, что, пока починят рефрижератор, я мог бы съездить к источнику у котловины Смоковницы, объяснил он свой приход, а Джонни улыбнулся, заметив бинокль и определитель птиц — неизменные спутники орнитолога-любителя. Джонни всегда с симпатией относился к тем, кто, как и он, любил природу.

— Я пошлю кого-нибудь из егерей за вами, когда всё будет готово, но, что до вечера починят, обещать не могу, — откликнулся Джонни. — Говорят, что на одном из рефрижераторов полетел генератор. У нас тут большие сложности с запчастями. Валюты не хватает платить за импорт.

Чжэн поехал к искусственному источнику — скважине на вершине небольшого холма, примерно в полутора километрах от конторы. Ветряная мельница приводила в движение насос, который перекачивал тонкий ручеек в образованный у подножия холма грязный пруд, привлекающий со всей округи птиц и зверей, поближе к домикам туристов.

Чжэн остановил «мерседес» у наблюдательной площадки, откуда открывался великолепный вид на пруд; тотчас испуганно сорвалась группа антилоп куду и врассыпную бросилась в окружавшие пруд кусты. Это были крупные бежевые животные с полосками бледно-мелового цвета поперек спины, с длинными ногами и шеями, огромными ушами, наподобие труб. В отличие от самок самцы имели широко расставленные, закрученные винтом рога. Чжэн, пребывая в каком-то странном возбуждении, не стал доставать бинокль, хотя как раз в этот момент к источнику стали слетаться целые тучи птиц. Огненные ткачики действительно напоминали яркие крохотные сполохи пламени, а скворцы щеголяли радужно отливающим зеленым оперением, блестящим в лучах заходящего солнца. Чжэн, как одаренный художник, не только умело владел инструментом резчика по слоновой кости, но и прекрасно писал акварелью. Пернатые были его любимым объектом, изображал он их в традиционной для китайца романтической манере.

Однако сегодня он никак не мог сосредоточиться. Он вставил в мундштук слоновой кости сигарету и, жадно затягиваясь, стал курить. Именно здесь, у источника, он назначил встречу главарю банды браконьеров и теперь тревожно оглядывал кусты, подступающие в некоторых местах почти вплотную к смотровой площадке. Делая одну затяжку за другой, он беспокойно крутился в кабине машины, пытаясь разглядеть, откуда выйдет тот, кого он ждет.

Однако в конце концов подкравшегося бандита он не увидел, а услышал. Чужой голос сбоку от «мерседеса» невольно заставил Чжэна вздрогнуть и быстро повернуться лицом к человеку.

Лицо бандита пересекал шрам от уголка левого глаза до самой нижней губы. Поэтому край верхней был вздернут, словно в какой-то искаженной, злобной усмешке. Об этом шраме Чжэну рассказал Четти Сингх — это была безошибочная примета.

— Сали? — спросил Чжэн сдавленным от волнения голосом. Внезапное появление браконьера испугало его. — Сали, это ты?

— Я — согласился человек, усмехнувшись одной стороной своего изуродованного рта.

— Сали — это я.

Его почти черная кожа имела какой-то багровый оттенок, шрам на ее фоне выглядел розовым — даже лиловым. Невысокий, но широкоплечий и мускулистый, в изношенной рубашке и шортах из вылинявшего тика когда-то цвета хаки — заскорузлых, покрытых пятнами высохшего пота и грязи, он, видимо, прошел немалый путь — его обнаженные ноги были покрыты пылью до колен. На жаре от него несло кислым запахом несвежего пота, вроде козлиного, и Чжэн брезгливо отшатнулся. Браконьер это заметил, и его кривая усмешка превратилась в широкую ухмылку.

— А где ваши люди? — с беспокойством спросил Чжэн, и Сали ткнул большим пальцем в сторону окружающего их густого кустарника.

— И вы вооружены? — не успокаивался Чжэн, и ухмылка Сали стала совсем уж вызывающе презрительной. Он не снизошел до ответа на такой глупый вопрос. Чжэн понял, что нервное возбуждение и чувство облегчения при виде браконьера сделали его чересчур болтливым. Он решил вести себя более сдержанно, однако не успел он прикусить язык, как у него выскочил следующий вопрос: — Вы знаете, что нужно делать?

Сали кивнул, проведя кончиком пальца по блестящей полоске шрама, изогнутой линией спускающегося по щеке.

— Вы не должны оставлять свидетелей.

Прочитав по глазам браконьера, что тот не понял последней фразы, Чжэн повторил: — Вы должны убить всех. Чтобы полиции не с кем было говорить.

Сали кивнул, соглашаясь. Все это ему уже объяснил Четти Сингх, приказы которого ему понравились. У него на служащих Управления национальных парков Зимбабве зуб имелся. Не прошло и года с тех пор, как вместе с другими браконьерами через границу за реку Замбези за носорогами отправились два младших брата Сали. Их небольшая группа наткнулась на подразделение егерей парка, специально сформированное для борьбы с браконьерами. Все егеря опытные, из бывших партизан, и вооруженные, как и браконьеры, автоматами Калашникова. В последовавшей ожесточенной перестрелке один из братьев был убит, а другой — ранен; пуля, попав в позвоночник, оставила его калекой на всю жизнь. Несмотря на тяжелую рану, его доставили в Хараре и на суде дали семь лет тюрьмы.

Так что браконьеру Сали любить егерей из парка было не за что, и это явно отразилось на его лице, когда он согласился: — Мы никого не оставим.

— Кроме двух егерей, — уточнил Чжэн приговор персоналу парка, — Гомо и Дэвида. Вы их знаете.

— Я знаю их. — Сали приходилось уже с ними работать прежде.

— Они будут находиться в мастерской, рядом с двумя большими грузовиками. Позаботьтесь, чтобы ваши люди знали, что не должны трогать этих егерей, равно как и портить грузовики.

— Я им скажу.

— Смотритель в своей конторе. Его жена и трое детей — в коттедже, на вершине холма. В жилой части парка находятся также четверо из обслуживающего персонала лагеря для туристов. С семьями. Вы должны окружить их дома до того, как откроете огонь. Уйти не должен никто.

— Ты трещишь языком, как обезьяна на дикой сливе, — презрительно бросил Сали, — я все это знаю. Четти Сингх сказал мне.

— Тогда иди и делай все, как велено! — скомандовал Чжэн, а Сали нагнулся к открытому окну машины, вынуждая китайца затаить дыхание и отодвинуться.

Сали потер большой палец об указательный, что на международном языке означает деньги. Чжэн протянул руку и достал из укромного места, под приборной доской пачки десятидолларовых купюр, связанных по сто штук и перетянутых резиновым кольцом. Чжэн передал пачки по одной в протянутую руку Сали — три штуки по тысяче долларов в каждой. Получалось приблизительно по пять долларов за килограмм слоновой кости, собранной в огромном количестве на складе Национального парка. В Тайбэе цена возрастет до тысячи долларов за килограмм.

С другой стороны, для Сали эти три пачки зеленых представляли огромное состояние. Таких денег он не держал в руках за всю свою жизнь. За хорошего слона, за риск, которому он подвергался, заходя далеко в глубь запретных зон заповедников, где в любой момент его могла настигнуть пуля бойца спецподразделения по борьбе с браконьерами, за дополнительный риск, возникающий, когда огромного зверя пытаешься свалить легкими пулями из автомата Калашникова, за изнурительное вырезание бивней из туши убитого слона, за то, что потом тащишь этот тяжелый груз по пересеченной местности на собственном горбу, — за все это он обычно получал из расчета примерно тридцать долларов за убитого слона или один доллар за кило слоновой кости.

Столько денег, сколько вручил ему Чжэн, он бы получил только за пять лет тяжелой и опасной работы. На этом фоне простое убийство нескольких сотрудников парка и членов их семей выглядело пустячным поручением — легким и безопасным. Да за три тысячи долларов такая работа просто удовольствие!

Чжэн и Сали — оба были чрезвычайно довольны сделкой.

— Я подожду здесь, пока не услышу выстрелы, — деликатно намекнул Чжэн, и Сали улыбнулся так широко, что показались даже притаившиеся где-то в глубине рта зубы мудрости.

— Долго ждать не придется, — пообещал он и исчез в кустах так же внезапно, как и появился.

Глава III

Дэниел ехал, не разгоняя машину. Дорога по африканским стандартам оказалась неплохой; ее регулярно ремонтировали, так как у посетителей парка редко попадались полно-приводные машины. Тем не менее Дэниел особо не спешил и газу не поддавал. Его «тойота» была под завязку загружена всем необходимым для бивуачной жизни. Он старался не останавливаться в мотелях, старался не проситься на ночлег, когда этого можно было избежать. И не только потому, что в этой стране гостиничное обслуживание находилось в зачаточном состоянии и от мотеля до мотеля добираться пришлось бы не один день. Как правило, удобства и предлагаемая там пища не дотягивали до уровня, который устанавливал Дэниел сам для себя в своем собственном лагере.

Сегодня вечером он намеревался продолжать путь вплоть до захода солнца, а затем найти какое-нибудь укромное местечко в лесу или неподалеку от какого-нибудь ручья. Там он съедет на обочину и накроет ужин, скромность которого компенсирует бутылка отличного виски «Чивас ригал». В глубине души он сомневался, что до наступления сумерек они успеют миновать пруды Манна-Пулз, не говоря уже о том, чтобы достичь главной дороги — шоссе, тянущегося от моста через Замбези в Чирунду — на юг по направлению к Карою и Хараре.

Путешествовать с Джоком одно удовольствие. Отчасти именно поэтому Дэниел его и нанимал. Они периодически работали вместе на протяжении последних пяти лет. Каждый раз, как только у Дэниела появлялся новый проект, то, изыскав средства и подписав договоры, он всегда привлекал к съемкам именно Джока. Сколько африканских дорог они исколесили вместе! Побывали и на страшных пляжах Берега Скелетов в Намибии, и на пораженных засухой предгорьях и амбах Эфиопии, где царил голод, проникали в самую глубину пустыни Сахара. Может, им и не удалось за это время крепко подружиться, однако, застревая на целые недели в самых отдаленных уголках, они умели ладить, и между ними редко возникали трения.

Дэниел вел тяжело груженую машину по серпантину горной дороги и непринужденно болтал с Джоком. Как только внимание Дэниела привлекали какая-нибудь птица, животное или необычное дерево, он тотчас останавливал машину, делал записи и наблюдал, а Джок трещал видеокамерой.

Они не проехали и сорока километров, как оказались на участке дороги, где прошлой ночью кормилось большое стадо слонов. Слоны поломали ветви железных деревьев, растущих вдоль дороги, и даже повалили некоторые из них. Кое-какие крупные деревья упали прямо на дорогу, полностью перегородив ее. С других же деревьев слоны содрали кору, и по белеющим стволам теперь сочилась живица.

— Вот безобразники, — усмехнулся Дэниел, покачивая головой и оглядывая картину опустошения. — Как же им нравится дороги заваливать!

В то же время такие завалы явно свидетельствовали, что периодические отстрелы слонов необходимы, конечно, если кто-то еще в этом сомневался. Коль скоро набеги слонов будут продолжаться, от этих деревьев вообще ничего не останется.

Съехав на обочину, они объехали некоторые из упавших деревьев, хотя им не раз пришлось, зацепив тросом тот или иной ствол, оттаскивать его в сторону машиной. Таким образом, до равнины они добрались уже в пятом, часу и, повернув на восток, поехали вдоль дороги, по обеим сторонам которой тянулись железные деревья, к развилке у прудов Мана-Пулз — там, где накануне снимали отстрел слонов.

В это время они как раз были поглощены беседой о том, как удачнее при монтаже распорядиться огромным объемом отснятого материала. Дэниел предвкушал вдохновение, которое всегда снисходило на них в монтажной комнате. Он уже держал весь фильм в руках, то есть на кассетах. Теперь можно возвращаться в Лондон, где, уединившись в полумраке монтажной студии «Касл Фили Студиоз», он проведет недели, нет, месяцы в изнурительном, но благодарном труде, занимаясь подгонкой одной сцены к другой, сочиняя авторский текст.

Хотя он внимательно слушал Джока, от глаз его не ускользала местность, проплывающая за стеклом машины. И все-таки он чуть было не пропустил одну мелочь. Он даже миновал ее и по инерции проехал еще метров двести, пока у него в голове окончательно не оформилась мысль о том, что на дороге осталось что-то необычное. Еще со времен войны у него выработалась инстинктивная привычка примечать любой, даже самый незначительный посторонний след на дороге — а вдруг это след установки мины, которая, прячась в дорожной колее, таила ужасную смерть? Прежде он отличался цепкостью и вниманием, а также быстрой реакцией, но затем рефлексы притупились.

Он резко ударил по тормозам — Джок, смолкнув на полуслове, недоуменно взглянул на него: — Что такое?

— Не знаю. — Дэниел стремительно повернулся, одновременно включая заднюю передачу.

— Может, ничего и нет, — прошептал он, а в уголке его сознания уже шевелилось крохотное, но настойчивое сомнение.

Он поставил машину на ручной тормоз и вылез из кабины.

— Я ничего не вижу! — крикнул Джок, высовываясь с другой стороны из окна.

— Вот в том-то и дело: гладкая полоса, — коротко объяснил Дэниел.

Он показал рукой на пыльную дорогу, поверхность которой была испещрена тончайшим рисунком, изяществом напоминающим ажурный узор. Различались крохотные в виде уголка следы турача и других птиц, зигзагообразные следы, оставленные насекомыми и ящерицами, и более крупные — отпечатки копыт разных видов антилоп, лап зайца, мангуста и шакала. Все это причудливое разнообразие переплеталось в какой-то пестрый ковер, и только в одном месте мягкая пыль дороги оказалась почему-то приглаженной. Дэниел присел на корточки, внимательно осмотрел подозрительное место и наконец произнес: — Кто-то заметал следы.

— Подумаешь важность какая, — усмехнулся Джок, вылезая из машины и приближаясь к нему.

— Может, и важность. — Дэниел встал на ноги. — Зависит от того, как на это посмотреть.

— Ну не тяни, выкладывай, — потребовал Джок.

— Следы заметают только люди и только тогда, когда замышляют недоброе. Кроме того, что это за пешие прогулки в самой середине Национального парка?

Обойдя участок мягкой земли, тщательно обработанный веткой с листьями, Дэниел сошел с дороги и, встав на покрытую травой кочку на обочине, тут же заметил следы других людей, желающих сделать свое присутствие незаметным. Трава на кочках была примята и вытоптана — видимо, группа людей передвигалась, перескакивая с кочки на кочку, и, похоже, группа немаленькая. По спине Дэниела пробежал неприятный холодок.

«Вот оно», — подумалось ему. Все как в старые времена, когда он был разведчиком. Тогда, обнаружив следы террористов, он испытывал такое же волнение, у него также захватывало дух, и такой же холодный, тяжелый страх камнем ложился на сердце.

Ему с трудом удалось побороть волнение и страх. Те дни, когда опасность подстерегала его за каждым кустом, давно уже прошли. И все-таки он продолжал осматривать следы.

Таинственная группа действительно пыталась замести следы, однако делала это довольно небрежно. Боевики из ЗАНУ во время войны работали более профессионально. Дэниел не отошел и пары метров от дороги, как обнаружил отчетливый отпечаток сандалии, а еще через пару метров банда вышла на узкую охотничью тропинку и, выстроившись в колонну, прекратила заметать следы. Они двигались по направлению к поселку Национального парка, и чувствовалось, что идут они довольно решительно. К своему изумлению, Дэниел обнаружил, что банда достаточно велика; по следам он определил, что их шестнадцать-двадцать человек.

Пройдя по следам метров двести-триста, Дэниел остановился и задумался. Судя по размерам группы и направлению движения, с той стороны Замбези, из Замбии, за слоновой костью и носорожьим рогом шли браконьеры. Потому-то они и заметали следы.

Теперь следовало как можно скорее предупредить Джонни, чтобы тот немедленно вызвал подразделение по борьбе с браконьерами для преследования группы. Дэниел помедлил в раздумье, в сторожке егеря на Мана-Пулз имелся телефон, а ехать туда примерно с час. С другой стороны, он может вернуться в парк и лично обо всем рассказать Джонни.

Решение пришло, когда в лесу он увидел провод телефонной линии недалеко от места, где стоял. Столбы были сделаны из стволов деревьев, срубленных здесь же в парке, и пропитаны креозолом для защиты от термитов. В лучах заходящего солнца поблескивали медные провода и только в одном месте, между двух столбов прямо перед Дэниелом, ничего не блестело.

Дэниел бросился к линии, затем неожиданно остановился.

Провод был перерезан, и конец его свободно свисал с белых фарфоровых изоляторов. Дотянувшись до провода, Дэниел внимательно осмотрел его конец. Сомнений не было: провод намеренно перекусили. Такой срез, оставленный на красной мягкой меди, из которого сделана жила провода, могли оставить только кусачки. Судя по следам, под столбом крутилась целая толпа людей.

— Зачем это браконьерам резать провода? — поинтересовался Дэниел вслух, и смутное беспокойство внезапно сменилось тревогой. — Не нравится мне это, ой как не нравится. Нужно предупредить Джонни. Ему следует заняться этой бандой — причем, чем скорее, тем лучше. Предупредить же его можно только единственным способом.

Он рванул назад к «лендкрузеру».

— Что происходит, черт побери? — с беспокойством спросил Джок, когда Дэниел, забравшись в кабину, завел мотор — Не знаю. Что бы это ни было, мне не нравится, — ответил Дэниел. Задним ходом он съехал на обочину, а затем, выворачивая руль, повернул назад.

Теперь Дэниел ехал быстро, распарывая дорожную пыль, висящую длинным облаком за мчащейся машиной, сбрасывая скорость перед вымоинами, а затем опять нажимая на газ. Ему вдруг пришло в голову, что банда пошла к лагерю напрямик, срезая петлю спускающейся в долину дороги. Прямой подъем к плато был очень крут, однако, двигаясь пешком, браконьеры могли сократить свой путь по сравнению с ним километров на сорок с лишним. Телефонные провода перерезали часов пять-шесть назад, прикинул он, основываясь на дедукции человека, постигшего искусство выживания в африканских джунглях. Искусство это предусматривало умение определять время, за которое следы становятся менее отчетливыми, распрямляется примятая трава.

Ему и в голову не приходило, зачем банде браконьеров идти прямо в дирекцию Национального парка Чивеве. Наоборот, они скорее старались бы обойти ее стороной. Однако они решительно направлялись именно к дирекции. К тому же перерезали телефонные провода. Да, шли они, не скрываясь, даже нагло. Дэниел взглянул на часы. Напрямик, срезая дорогу, они могли добраться до лагеря в Чивеве уже час назад.

Но зачем? Туристов сейчас нет. В Кении и некоторых других странах на севере, истребив стада слонов, браконьеры порой нападали на иностранных туристов с целью ограбления. Похоже, эта банда решила последовать их примеру.

— Но ведь в Чивеве сейчас нет туристов. Там вообще ничего ценного… — Он вдруг замолчал, пораженный догадкой, мысленно обругал себя за несообразительность, затем прошептал: — Слоновая кость!

Внезапно его прошиб холодный пот. Он вспомнил, что там находятся Джонни, Мэвис, дети!

«Лендкрузер» буквально летел по дороге, и на повороте, уводящем дорогу из долины вверх, он заложил крутой вираж, не снижая скорости.

Когда на огромной скорости он выскочил на ровную дорогу, все пространство перед ним заполняла огромная белая машина. Только резко затормозив, круто завернув машину в сторону, Дэниел разобрал, что это один из рефрижераторов. Джип пролетел на расстоянии тридцати сантиметров от крыла рефрижератора, съехал на обочину и, влетев в густой кустарник, остановился, почти уткнувшись бампером в ствол огромного железного дерева. По инерции Джока бросило грудью на приборную доску. Дэниел выскочил из «тойоты» и побежал к затормозившему рефрижератору, который теперь загораживал джипу выезд обратно на дорогу. В кабине водителя он увидел Гомо, старшего егеря: — Извини, Гомо. Это я виноват. Все в порядке?

Гомо казался потрясенным, однако кивнул: мол, все в порядке.

— Когда вы выехали из Чивеве? — поинтересовался Дэниел.

Гомо молчал, словно не решаясь ответить. Вопрос Дэниела почему-то привел его в замешательство.

— Сколько прошло времени, как вы выехали? — уже настойчивей спросил Дэниел.

— Да я точно не знаю…

В этот момент на дороге послышался шум машин. Оглянувшись, Дэниел увидел, как из-за дальнего поворота, задевая кузовом кусты и ветви деревьев, выезжает второй рефрижератор.

Он шел на малой скорости, чтобы удержаться на крутом спуске. Метрах в пятидесяти за ним следовал голубой «мерседес» посла Нинг Чжэн Гона. Обе машины замедлили ход и остановились за рефрижератором Гомо. Дэниел направился к «мерседесу».

Когда он подошел к машине, посол Нинг уже открыл дверцу и ступил на пыльную дорогу.

— Что это вы здесь делаете, доктор? — спросил он тихо, еле слышно, хотя было видно, что он взволнован.

— Когда вы выехали из Чивеве? — подступил к нему Дэниел, не обращая внимания на вопрос. Он отчаянно желал услышать, что с Джонни и Мэвис все в порядке, и вопрос посла при встрече здесь, на дороге, удивил его.

Чжэн еще больше разволновался.

— А почему вы спрашиваете? — шепотом спросил он. — Почему вы возвращаетесь? Вы должны сейчас быть в Хараре.

— Послушайте, Ваше Превосходительство, мне нужно знать, не случилось ли чего в Чивеве.

— Случилось? Что случилось? Почему там что-то должно случиться? — Посол вытащил носовой платок из кармана. — Что вы этим хотите сказать?

— Я ничего не хочу сказать, — досадливо бросил Дэниел, с трудом сдерживая раздражение. — Я наткнулся на следы большой группы людей. Они пересекли дорогу, направляясь в сторону Чивеве. Я боюсь, не вооруженные ли это браконьеры, и возвращаюсь, чтобы предупредить смотрителя парка.

— Там ничего не случилось, — заверил Чжэн. Однако Дэниел заметил, что на лбу китайца выступили бисеринки пота. — Там все нормально. Я покинул Чивеве час назад. Смотритель Нзоу прекрасно себя чувствует. Перед самым отъездом я разговаривал с ним, все было абсолютно спокойно.

Он вытер лицо платком.

— Час назад? — переспросил Дэниел, взглянув на свой «ролекс» в корпусе из нержавеющей стали. Он почувствовал огромное облегчение, услышав заверения посла; — Значит, вы уехали оттуда примерно в пять тридцать?

— Да, да. — Голос Чжэна оскорбленно зазвенел. — Вы что, мне не верите? Вы сомневаетесь во мне?

Дэниел здорово удивился его тону и той решительности, с которой он отметал все его, Дэниела, сомнения.

— Вы неправильно меня поняли, Ваше Превосходительство. Я нисколько не сомневаюсь в том, что вы говорите.

Дипломатический статус посла был основной причиной, по которой Четти Сингх настаивал на личном присутствии Чжэна в Чивеве. Внутренний голос настоятельно советовал Чжэну избегать присутствия на месте преступления и даже улететь в Тайбэй на время его подготовки, чтобы обеспечить себе стопроцентное алиби. Однако Четти Сингх пригрозил, что отменит операцию, если Чжэн не согласится лично присутствовать в Чивеве, чтобы затем засвидетельствовать, что рефрижераторы ушли до того, как было совершено нападение. На этом строилось предположение относительно успеха всей операции. Показания Чжэна, аккредитованного посла, имели бы бесспорный вес в последующем после налета полицейском дознании. Показания чернокожих егерей вряд ли вызовут безоговорочное доверие. Полиция, пожалуй, даже решит допросить их с пристрастием в камере тюрьмы Чикуруби, и Четти Сингх сомневался, что егеря его выдержат.

Нет, полицию необходимо убедить, что, когда конвой со слоновой костью покидал парк в сопровождении Чжэна, там все было нормально. Тогда они подумают, что нападавшие унесли кость с собой или же та сгорела на складе во время пожара.

— Извините, если у вас сложилось впечатление, что я сомневаюсь в ваших словах, Ваше Превосходительство, — успокоил Чжэна Дэниел. — Просто я очень беспокоюсь, как там Джонни.

— Итак, я заверил вас, что для беспокойства нет причин, — сказал Чжэн, засовывая платок в карман брюк и доставая пачку сигарет из кармана летней рубашки. Он хотел лихим щелчком выбить сигарету из пачки, но рука дрогнула, и, выскочив, сигарета упала на пыльную дорогу.

Дэниел инстинктивно посмотрел вниз, а Чжэн, быстро наклонившись, подобрал сигарету. На нем оказались легкие полотняные туфли типа спортивных, и Дэниел заметил на одной из них сбоку — как и на манжете голубых хлопчатобумажных брюк — пятна, на первый взгляд кажущиеся запекшейся кровью.

Дэниел насторожился, но потом вспомнил, что вчера утром Чжэн подходил к складу, когда там разгружали свежие бивни. Вот отсюда и пятна на одежде дипломата: должно быть, он наступил в лужу свернувшейся слоновьей крови около груды бивней.

Чжэн проследил за взглядом Дэниела и торопливо, почти виновато отступив, забрался в кабину «мерседеса» и захлопнул за собой дверь. Дэниел машинально запомнил, что спортивные туфли посла оставили в придорожной пыли какие-то странные следы: рисунок подошв напоминал рыбью чешую.

— Что ж, я рад, что смог рассеять ваши страхи, доктор, — улыбнулся посол. К нему вернулось самообладание, улыбка снова стала учтивой и обворожительной. — Я рад, что вам теперь не надо предпринимать эту бесполезную поездку обратно в Чивеве. Не вызывает сомнения, что вы захотите присоединиться к нашему конвою и выбраться из парка до того, как возобновятся сезонные дожди, — продолжал Чжэн, заводя двигатель. — Может быть, вам даже стоит возглавить нашу колонну, встав перед рефрижераторами.

— Благодарю, Ваше Превосходительство, — ответил Дэниел, качая головой. — Вы поезжайте с машинами. Я все-таки вернусь. Кто-то же должен предупредить Джонни.

Улыбка слетела с лица Чжэна.

— Вы причиняете себе непомерные и совершенно ненужные беспокойства, заверяю вас. Позвоните в Чивеве из Мана-Пулз или Кароя.

— Разве я вам не сказал? Телефонный провод перерезан.

— Доктор Армстронг, это абсурд! Уверен, что вы ошибаетесь. Я полагаю, вы преувеличиваете серьезность…

— Думайте, как вам заблагорассудится, — перебил его Дэниел, ставя точку в разговоре. — Я возвращаюсь в Чивеве.

Он повернулся и пошел прочь.

— Взгляните на эти тучи, доктор. Вы же застрянете здесь на несколько недель! — крикнул вдогонку Чжэн.

— Бог даст — не застряну, — беспечно откликнулся Дэниел, но про себя подумал: «Почему это посол столь настойчив? Да, определенно дело нечисто».

Он быстро зашагал к своей «тойоте». Проходя мимо грузовиков, он заметил, что ни один из егерей не вылез из кабин. Они угрюмо смотрели на него, когда он проходил мимо, но никто из них не проронил ни слова.

— Ну-ка, Гомо, — крикнул Дэниел водителю первого рефрижератора, — подай вперед, чтобы я мог выехать.

Егерь молча подчинился. Затем мимо Дэниела проехал, тяжело гремя, второй рефрижератор, и, наконец, с ним поравнялся «мерседес». Дэниел помахал рукой, приветствуя посла. Тот, едва глянув в его сторону, небрежно ответил. Следуя за рефрижераторами, «мерседес» скрылся за поворотом.

— Ну что поведал узкоглазый? — спросил Джок, когда Дэниел, развернувшись, свернул в сторону крутого подъема.

— Говорит, когда уезжал из Чивеве час назад, все было тихо, — ответил Дэниел.

— Вот видишь, — наставительно сказал Джок и, засунув руку в холодильник-ящик, наполненный льдом, вытащил оттуда банку пива и предложил ее Дэниелу. Однако тот отказался, сосредоточенно вглядываясь в дорогу, стремительно исчезающую под колесами машины. Джок открыл банку, сделал большой глоток и довольно рыгнул.

Начинало смеркаться. По ветровому стеклу застучали тяжелые капли дождя. Но Дэниел не собирался снижать скорость. К тому времени, как они поднялись, окончательно стемнело. В темноте ярко блеснула молния, освещая деревья стремительным голубоватым светом, прокатился гром, отдаваясь эхом от гранитных скал по обе стороны дороги.

В свете фар капли дождя напоминали серебряные стрелы. Некоторые белым мутным пятном взрывались на ветровом стекле, затем ручьями стекали на капот. Дворники уже не успевали стирать воду. Скоро в закрытой кабине машины стало нестерпимо влажно и ветровое стекло запотело. Дэниел наклонился, чтобы вытереть стекло рукой, но рука тут же намокла Дэниел сдался и приоткрыл боковое стекло, дабы впустить немного свежего ночного воздуха, но тут же, поморщившись, стал принюхиваться.

Почти одновременно стал принюхиваться и Джок.

— Гарь! — воскликнул он. — Далеко еще до лагеря?

— Почти приехали, — отозвался Дэниел. — Как раз за следующим перевалом.

Запах дыма слабел. Дэниел подумал, что это дымили очаги служащих парка. Прямо перед ними в лучах фар словно выпрыгнули из темноты главные ворота парка. Оба столба, выкрашенные известкой, увенчивал побелевший на солнце череп слона. Вывеска гласила:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ

В НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПАРК ЧИВЕВЕ — ОБИТЕЛЬ СЛОНОВ

Ниже буквами помельче было добавлено:

«Все приезжающие в парк гости должны немедленно пройти в дирекцию к смотрителю».

Длинная дорожка, обсаженная с обеих сторон темными акациями, оказалась практически затоплена дождевой водой. Дэниел направил машину к основному административному зданию, и колеса машины подняли плотный веер водяной пыли. Внезапно в ноздри ударил сильный запах гари. Это был запах горящей травы, покрывающей крыши, и дерева, из которого сложены стены, но к нему примешивался и другой — смрад горящего мяса, кости — возможно, слоновой, — хотя Дэниел никогда и не видел, чтобы она горела.

— Никаких огней, — буркнул Дэниел, разглядев наконец сквозь дождь темное пятно административного здания.

Генератор не работал, городок утопал в темноте. Внезапно Дэниел заметил темно-красное зарево, отбрасывающее тусклые блики на стены зданий над мокрыми от дождя акациями.

— Горит какая-то постройка.

— Вон откуда идет дым, — указал, привставая, Джок.

Описав широкую дугу, лучи фар уперлись в огромную бесформенную темную кучу прямо перед машиной. Видимость через запотевшее стекло оставляла желать лучшего, и Дэниел не мог разглядеть, что это. Странное свечение исходило, видимо, отсюда. Только подъехав поближе, они смогли разглядеть черные, тлеющие обломки — то, что раньше было складом слоновой кости. Дэниела охватил ужас. Проехав еще немного, «тойота» остановилась. Дэниел выскочил прямо в жидкую грязь и, словно лишившись дара речи, уставился на пожарище.

От огромной температуры стены потрескались, а кое-где и обвалились, и Дэниел представил, какой ад здесь был во время пожара. Несмотря на продолжавшийся ливень, остатки склада кое-где еще тлели и даже горели. В лучах света проплывали узкие длинные ленты жирного дыма. То тут, то там вверх вырывались языки пламени, но под струями дождя тут же умирали.

Мокрая рубашка прилипла к телу Дэниела. Его густые кудрявые волосы намокли и спадали на лоб, лезли в глаза. Он отбросил их назад и полез на обвалившуюся кирпичную стену. От рухнувшей крыши остались лишь толстый слой черного пепла да остатки обугленных балок, завалившие все внутреннее пространство сгоревшего склада. Дождь не стихал, но над пожарищем все еще вился густой дым. Жар оказался таким нестерпимым, что подойти поближе и посмотреть, сколько слоновой кости осталось под обгорелыми обломками крыши, пока было нельзя.

Дэниел спрыгнул со стены и побежал к машине. Забравшись в кабину, он прежде всего отер лицо. — Ты просто прекрасен, — заметил Джок. — Да, похоже, эти сволочи и правда здесь побывали.

Дэниел не ответил. Он завел двигатель и на полной скорости поехал по склону к дому Джонни.

— Достань из сундука фонарь, — приказал он Джоку.

Тот послушно повернулся и, встав коленями на сиденье, стал шарить внутри тяжелого инструментального ящика, болтами прикрепленного к полу кабины; наконец он вытащил оттуда большой электрический фонарь, работающий на аккумуляторе.

Как и весь поселок, дом смотрителя утопал во мраке. Веранду закрывала сплошная стена серебристой воды, стекающей с крыши, — через нее не мог пробиться даже свет фар. Дэниел выхватил фонарь из рук Джока и выскочил прямо под дождь.

— Джонни! — закричал он. — Мэвис!

Он рванулся к приоткрытой входной двери. Ее выломали, и теперь она еле держалась на петлях. Перешагнув через порог, Дэниел бросился на веранду.

Мебель во всех комнатах переломали вдребезги, куски ее были в беспорядке разбросаны по всему дому. Луч фонаря выхватил из темноты картину разгрома. Вот книги, которые страстно собирал Джонни, — их выкинули с полок, и теперь они валялись раскрытые, со смятыми страницами и поврежденными переплетами.

— Джонни! — крикнул Дэниел. — Ты где?

Через распахнутые двойные двери он вбежал в гостиную. Здесь царил полный разгром. В луче фонаря блеснули осколки; безделушки, которыми Мэвис украшала комнату, ее вазы грубо свалили в камин из простого камня. Из дивана и кресел выдрали набивку. Смрад в комнате стоял, как в зверинце, виднелись человеческие испражнения на коврах и мокрые пятна мочи на стенах.

Переступив через зловонные кучи, он бросился по коридору в спальню, — Джонни! — крикнул Дэниел со злостью и отчаянием, осветив лучом фонаря коридор.

В дальнем конце коридора, на белой стене, что-то было — вроде какого-то украшения, которого он раньше не видел. Вглядевшись, он с изумлением увидел темное пятно в форме звезды неправильной формы. Через несколько секунд он опустил фонарь ниже и увидел в круге луча маленькую фигурку, свернувшуюся на полу.

Своего единственного сына Джонни и Мэвис назвали в честь Дэниела — Дэниелом Робертом Нзоу. После двух дочерей Мэвис родила наконец сына, и радости родителей не было предела. Дэниелу Нзоу уже исполнилось четыре года, и сейчас он лежал с открытыми глазами, слепо глядя навстречу лучу фонаря.

Его убили древним, варварским способом — так воины чака и мзиликази поступали со всеми мальчиками покоренных племен. Они схватили Дэниела за щиколотки и, размахнувшись, разбили ему голову о кирпичную стену в коридоре — с такой силой, что разлетелись мозги. Брызнувшая на белую стену кровь застыла грубо намалеванной фреской.

Дэниел склонился над мальчиком. Даже с разбитой головой тот сохранял удивительное сходство с отцом. У Дэниела защипало от слез глаза, он медленно встал и направился в спальню.

Дверь оказалась полуоткрыта. Дэниелу стало страшно, наконец, собравшись с духом, он распахнул ее. Дверные петли тихо заскрипели.

В течение нескольких секунд он не мог разглядеть, что делается в спальне, хотя водил лучом фонаря по сторонам. Затем выскочил обратно в коридор и привалился к стене, хватая ртом воздух.

Ему приходилось видеть и не такое во время войны с партизанами, но за прошедшие годы закалка исчезла — размягчился защитный панцирь, которым он себя окружил. Сейчас он уже не мог равнодушно взирать на зверства, которые люди творят с себе подобными.

Дочери в семье Джонни были старше сына. Мириэм исполнилось десять, Сузи — почти восемь. Сейчас они лежали обнаженные, раскинув руки и ноги, на полу у кровати. Их насиловали, и неоднократно — детские гениталии представляли собой кровавое месиво.

Мэвис лежала на кровати. Они не стали возиться, полностью ее раздевать, а просто задрали юбку до пояса, а руки привязали к спинке деревянной кровати. Девочки, видимо, умерли во время продолжительного насилия — от шока и потери крови. Мэвис же оставалась живой до самого конца, и ее убили потом, выстрелив в голову.

Дэниел заставил себя войти в комнату. Он нашел в одном из стенных шкафов постельное белье, заботливо сложенное Мэвис, и накрыл трупы простынями. Он не смог заставить себя дотронуться до них, не смог даже закрыть их широко открытые глаза, в которых навсегда отразился неописуемый ужас.

— О Боже! — прошептал потрясенный Джок, показавшись в дверях. — Неужели это сделали люди? Да это же просто звери какие-то, кровожадные скоты!

Пятясь, Дэниел вышел из комнаты и прикрыл дверь. Захватив простыню, он накрыл крохотное тело мальчика в коридоре.

— Ты нашел Джонни? — спросил Дэниел Джока хриплым голосом — от охвативших его ужаса и горя у него першило в горле, будто его ободрали наждаком.

— Нет, — покачал головой Джок и, натыкаясь на предметы, словно слепой, побежал по коридору, оказался на веранде и выскочил под дождь.

Дэниел услышал, как Джока вырвало у веранды — прямо на клумбы с цветами. Эти звуки — свидетельство отчаяния, охватившего другого человека, — отрезвили самого Дэниела. Он сумел подавить отвращение, злость и скорбь, охватившие его в доме, взял себя в руки.

— Надо найти Джонни! — приказал он себе.

Он быстро осмотрел еще две спальни и другие помещения дома. Следов друга нигде не оказалось, и у Дэниела затеплилась слабая надежда.

— Может, он уцелел, повторял он себе, — может, спрятался в лесу.

Выйдя из дома, ставшего моргом, Дэниел почувствовал облегчение. В темноте он запрокинул голову навстречу струям дождя. Он открыл рот, и вода смыла горький привкус желчи. Направив луч фонаря под ноги, он увидел, что кровь, запекшаяся у него на ботинках, растворялась, окрашивая дождевую воду в розовый цвет. Он вычистил обувь, потерев ее о гравий, и крикнул Джоку: — Пошли, надо найти Джонни!

Сев в машину, они спустились к подножию холма — туда, где стояли домики обслуживающего персонала. Городок окружали земляной вал и изгородь из колючей проволоки, оставшиеся еще со времен войны. Однако изгородь оказалась разрушена, а ворота вообще сорваны с петель. Въехав на территорию городка, они сразу почувствовали сильный запах дыма. В свете фар Дэниел увидел ряд сгоревших коттеджей: крыши обвалились, зияли пустые глазницы окон. Непрекращающийся дождь успел погасить пламя, хотя кое-где над пожарищем еще поднимались завитки дыма — бледные, бесплотные привидения в лучах света фар.

Пространство вокруг домиков усеивали десятки маленьких предметов, которые в лучах света автомобильных фар поблескивали словно алмазная крошка. Дэниел знал, что это, и тем не менее, вышел из машины и вытащил один такой предмет из грязи. Латунная гильза. Он поднес ее к свету фар и внимательно прочел надпись на донышке, сделанную кириллицей. Так и есть: 7,62 мм, патрон восточноевропейского производства. Калибр вездесущего автомата Калашникова — главного инструмента насилия и революций по всей Африке и во всем мире.

Банда расстреляла городок, но трупов не оставила. Дэниел догадался, что они, видимо, бросили тела в домики перед тем, как поджечь их. В лицо дунул ветерок, и он почувствовал смрад пожарища; подозрения его подтвердились: к запаху дыма примешивался запах горелого мяса, волос и костей.

Ощутив ужасный привкус во рту, он сплюнул и зашагал между сгоревшими домиками.

— Джонни! — кричал он в обступившей его темноте. — Джонни, где ты?

В ответ раздавался лишь треск гаснущего под дождем пламени да шелест листвы манговых деревьев, сбрасывающих на ветру дождевые капли.

Он шел, освещая лучом фонаря домики то справа, то слева, пока не наткнулся на чье-то тело.

— Джонни! — крикнул Дэниел и, подбежав к распростертой на земле фигуре, склонился над ней.

Тело сильно обгорело, форма сотрудника парка цвета хаки обуглилась, кожа и мясо отслаивались даже на лице. Человек, видимо, с огромным трудом выполз из горящего домика. Однако это был не Джонни. Дэниел узнал в нем одного из младших егерей.

Дэниел вскочил на ноги и побежал обратно к дороге.

— Ну что, не нашел? — спросил его Джок.

Дэниел только отрицательно покачал головой.

— Господи, всех убили. Зачем, какой смысл?

— Свидетели! — коротко бросил Дэниел, заводя мотор. — Избавлялись от ненужных свидетелей.

— Но почему? Что им было нужно? У меня в голове не укладывается.

— Слоновая кость им нужна была. Вот что.

— Но они же сожгли склад!

— После того, как обчистили.

Он развернул машину и помчался обратно вверх по холму.

— Кто это, Дэнни? Кто это сделал?

— Откуда я знаю? Может, бандиты, может, браконьеры. Не задавай глупых вопросов.

Однако ярость только еще нарастала в его душе. До сих пор чувства словно были притуплены шоком, охватившим его ужасом. Он снова подъехал к темному бунгало на холме и, миновав его, спустился к основному лагерю.

Здание дирекции парка казалось нетронутым, однако, осветив лучом фонаря тростниковую крышу, Дэниел увидел почерневшее пятно — туда бросили горящий факел. Плотно уложенный тростник горит плохо, и крыша так и не занялась — тем более под таким дождем.

Ливень прекратился внезапно, что вообще очень характерно для Африки. Только что вода обрушивалась с небес непроходимой стеной, лучи автомобильных фар пробивали ее метров на тридцать — сорок — не дальше. И вот все кончилось. Поднимался ветерок, и в небе сквозь рассеивающиеся грозовые облака уже проклюнулись первые звезды. Но Дэниел даже не заметил, что дождь кончился. Выскочив из машины, он подбежал к широкой веранде.

На внешней стене висели украшения — черепа животных — обитателей парка. В луче фонаря зияющие глазницы и скрученные штопором рога выглядели особенно зловеще, вид их лишь усиливал ощущение обреченности. Дэниел вступил на длинную веранду, ругая себя, что поехал сначала к бунгало, а не сюда.

Дверь кабинета Джонни была распахнута настежь. Дэниел остановился на пороге и, собрав волю в кулак, шагнул внутрь.

Пол кабинета и письменный стол были завалены бумагами. Бандиты обыскивали кабинет: смахнули стопки бланков с полок шкафа, вытащили ящики из письменного стола Джонни, высыпав содержимое на пол. Они все-таки нашли ключи и открыли старую, выкрашенную в зеленый цвет дверь сейфа фирмы «Мильнер», вмурованного в стену. Ключи так и остались в замке. Сейф был пуст.

Луч фонаря прыгал по комнате, пока не замер на фигуре, скрючившейся перед столом.

— Джонни, — прошептал Дэниел, не веря своим глазам. — О Боже…

Глава IV

— Я подумал, что, пока починят рефрижератор, можно было бы съездить к источнику у котловины Смоковницы.

Джонни сосредоточенно работал, как вдруг услышал голос посла Нинга. Он не почувствовал досады, считая одной из главных своих обязанностей сделать дикую природу доступной для всех, кто ею интересуется. Одним из таких энтузиастов несомненно был Нинг Чжэн Гон. Джонни с улыбкой посмотрел на его снаряжение: определитель птиц и бинокль.

Он встал из-за стола, довольный предлогом оторваться от ненавистной канцелярской работы. Они вместе вышли на веранду, а затем прошлись до «мерседеса» китайца. Там они постояли, болтая о том о сем, в течение нескольких минут. Оказывается, Чжэн мечтал увидеть какую-то особенную, совершенно роскошную разновидность сорокопута, и Джонни подсказал послу места ее обитания.

Когда Чжэн уехал, Джонни подошел к гаражам. Там егерь Гомо разбирал и снова собирал электрический генератор сломавшегося рефрижератора. Джонни усомнился в том, что Гомо способен починить машину. Завтра утром надо будет позвонить смотрителю в Мана-Пулз, пусть пришлет механика.

Единственным утешением было то, что в кузове рефрижератора слоновье мясо может храниться сколько угодно. Холодильную установку рефрижератора подключили к лагерному генератору. Джонни посмотрел на термометр и убедился, что внутри камеры поддерживалась температура -20°. По контракту, заключенному парком с частной фабрикой в Хараре, мясо переработают на корм для домашних животных.

Оставив Гомо возиться с генератором, Джонни вернулся в дирекцию, скрывающуюся под сенью кассий. Едва он вышел из мастерской, как Гомо обменялся многозначительным взглядом с Дэвидом, другим егерем. Генератор, с которым он возился, на самом деле был подобран на свалке металлолома в Хараре. Настоящий генератор этого рефрижератора, пребывал в прекрасном рабочем состоянии и был надежно спрятан под водительским сиденьем в кабине. Установить его на место было делом пяти минут.

Вернувшись в кабинет, Джонни снова засел за монотонную бумажную работу — стал заполнять бланки, рыться в конторских книгах. Взглянув на часы, он увидел, что близится обеденное время, однако остался за столом — прежде чем уйти, нужно обязательно разделаться со скопившимися за неделю бумажками. Джонни почувствовал сильный соблазн отправиться домой пораньше: он любил повозиться с детьми перед обедом, особенно с маленьким сыном. Однако он поборол искушение и продолжал добросовестно трудиться. К тому же он знал, что Мэвис все равно скоро пришлет детей — звать его на обед. Жене нравилось подавать обед вовремя. Он улыбнулся в предвкушении их появления, услышав шум у дверей, и поднял голову.

Улыбка тут же слетела с его лица: в дверном проеме стоял незнакомец — коренастый, с кривыми ногами, одетый в какие-то грязные лохмотья. Руки он держал за спиной, будто что-то прятал.

— Вы кто? — лаконично спросил Джонни. — Что вам нужно?

Человек усмехнулся. У него была очень темная кожа, отливающая на лице, особенно на скулах, багрово-черным цветом. Когда он усмехнулся, шрам на щеке искривил ему рот, и усмешка казалась злобной, лишенной юмора.

Джонни встал из-за стола и подошел к человеку.

— Что вам нужно? — повторил он, и человек у дверей ответил: — Тебя!

Он вытащил из-за спины автомат Калашникова и нацелил прямо в живот Джонни.

Джонни был захвачен врасплох в самом центре своего кабинета. Однако реакция охотника и солдата позволила ему среагировать почти молниеносно. Дверь в комнату для хранения оружия находилась в десяти шагах, и он бросился туда.

Сквозь решетчатую дверь Джонни видел оружие, сложенное в пирамиду у дальней стены. С трудом отрывая от земли отяжелевшие, будто ставшие бетонными, ноги, Джонни с отчаянием вспомнил, что все ружья и автоматы в оружейной незаряжены. За соблюдением этого правила он неукоснительно следил лично — дабы предотвратить несчастные случаи. Боеприпасы хранились под замком в стальном шкафу под пирамидой. Все это вихрем пронеслось у него в голове — еще до того, как он достиг двери. Боковым зрением он мгновенно заметил, что бандит со шрамом быстро повернул автомат вслед за ним, и Джонни прямо с середины комнаты бросился вниз почти в акробатическом прыжке, проскользнув под веером пуль.

Перевернувшись через голову, Джонни ловко вскочил на ноги. Незнакомец выругался. Джонни еще раз нырнул вперед по направлению к двери в оружейную. Он понимал, что ему попался сильный противник — настоящий убийца, — судя по тому, как привычно тот обращался с автоматом, — и ускользнуть от первой очереди, выпущенной почти в упор, удалось только чудом.

Пули разбили штукатурку, и Джонни нырнул в облако известковой пыли, понимая, однако, что на сей раз не спасется. Противник слишком силен, и больше его не проведешь. Спасительная дверь оказалась слишком далеко; он не успеет добежать, когда раздастся грохот очереди.

Мозг оглушительно отсчитывал секунды — Джонни лихорадочно прикидывал, как долго бандит будет наводить автомат. При автоматическом огне ствол «Калашникова» всегда подбрасывает. На то, чтобы опустить его и навести для второй очереди, уйдет почти секунда. Джонни точно рассчитал время и резко бросился в сторону, однако на какое-то мгновение опоздал.

Незнакомец опустил автомат ниже цели, чтобы компенсировать подброс ствола, и нажал на спусковой крючок. Одна пуля пронзила Джонни бедро, не задев кость, другая попала в нижнюю часть ягодицы, раздробив головку бедренного сустава и чашечку таза, еще три пролетели мимо.

Он рухнул на дверной косяк, стараясь удержаться на ногах. По инерции Джонни кинуло к стене, и его ногти со скрипом процарапали штукатурку. В результате он оказался стоящим на одной ноге лицом к стене. Левая нога бессильно повисла, а руки оказались раскинуты в стороны, словно его распяли.

С той же самой усмешкой незнакомец установил автомат на одиночные выстрелы — видимо, не хотел транжирить дорогие патроны — каждый лишний выстрел стоит лишних десять квача[1] к тому же патроны приходилось тащить сотни километров на собственном горбу. Патроны были на вес золота, а смотритель сейчас находился в полном его распоряжении — он уже не в состоянии двигаться. Прикончить его можно одной пулей.

— Сейчас ты умрешь, — тихо сказал убийца и выстрелил Джонни в живот.

При попадании пули воздух резко вырвался из легких Джонни, его здорово отбросило на стену. Удар пули оказался так силен, что его согнуло пополам. Он рухнул вперед. Однажды Джонни ранило — во время войны, но никогда пуля не попадала ему в туловище с близкого расстояния, и он не ожидал, что получит такой сильный шок. Ниже пояса он уже не чувствовал тела, но голова работала ясно и четко, словно адреналин, выплеснувшись в его кровь, до предела обострил остроту восприятия.

«Притворись мертвым», — приказал он себе, падая на пол. Нижнюю половину тела парализовало, но ему удалось заставить себя расслабиться. Он мягко упал на пол и замер.

Он распластался на полу, прижавшись щекой к холодному бетону. Он слышал, как убийца пересек комнату, при этом резиновые подошвы его военных ботинок тихонько поскрипывали. Затем ботинки оказались в поле его зрения. Покрытые пылью, изношенные до дыр. Бандит не носил носков, и от его ног исходил какой-то кислый, протухший запах.

Джонни услышал металлический щелчок — видимо, замбиец решил добить его, — и тут же холодное дуло уперлось ему в висок.

«Не шевелись», — приказал себе Джонни. У него оставалась одна — последняя, отчаянная! — надежда. Он знал, что малейшее движение с его стороны заставит замбийца нажать на спуск. Надо убедить убийцу в своей смерти.

В этот момент раздались громкие крики снаружи, затем автоматные очереди, затем снова крики. Сила давления ствола на его висок ослабла. Смрад, исходящий от ботинок, исчез — мужчина со шрамом удалялся.

— Давайте быстрее! Чего тянете?! — заорал он, выглянув за дверь. Джонни немного знал диалект северных племен чинианджа и понимал, что кричит замбиец. — Где машины? Надо скорей грузить кость!

Замбиец выбежал из кабинета, видно, забыв о Джонни.

Джонни осознавал, что смертельно ранен. Он ощущал, как где-то в паху из артерии фонтанчиком бьет кровь. Перекатившись на бок, он быстро расстегнул брюки и, тут же почувствовав запах испражнений, понял, что вторая пуля распорола ему кишечник. Опустив руку, он зажал рану, но по его пальцам тотчас потекла кровь.

Он нащупал разорванную артерию и отломил кусочек раздробленной пулей бедренной кости.

«Мэвис, дети, — промелькнуло у него в голове. — Как их спасти?» Он услышал выстрелы теперь уже на вершине холма — там, где жили сотрудники парка, там, где стоял его собственный дом.

«Да их тут целая банда, — подумал он с отчаянием. — Они уже весь лагерь захватили. Они напали на жилой городок. А потом… Мои дети! Господи, мои дети!» В соседнем помещении находится оружие, но он понимал, что доползти до оружейной ему не удастся. Даже если бы дополз, как он зарядит, как будет стрелять, когда у него распорот живот и из него ручьем хлещет кровь?

Донеслись звуки заведенных машин. Он узнал тяжелый стук дизельных моторов и понял, что это рефрижераторы. К нему вернулась надежда.

«Это, наверное, Гомо, — подумал он. — И Дэвид…» Но надежда быстро умерла. Лежа на боку и прижимая разорванную артерию, он кинул взгляд на распахнутую дверь и понял, что может наблюдать за происходящим на улице.

В дверном проеме показался белый рефрижератор. Его задним ходом подали к дверям склада. Остановив машину, из кабины выпрыгнул Гомо и тут же вступил в жаркий, с бурной жестикуляцией, спор с главарем банды, которым, видимо, и был человек со шрамом. Раненый Джонни соображал с трудом, состояние его быстро ухудшалось, поэтому до него не сразу дошел смысл происходящего. «Гомо, — вдруг подумал он, — Гомо с ними. Он все подстроил с генератором».

Впрочем, чему тут удивляться? Джонни прекрасно знал, какого размаха достигает коррупция на государственной службе, во всех министерствах, не только в Управлении Национальных парков. Ему пришлось однажды давать свидетельские показания перед официальной комиссией, занимающейся расследованием коррупции. Он тогда поклялся сделать все от него зависящее, чтобы искоренить это позорное явление. Он знал, кто такой Гомо. Заносчивый, корыстный человек — как раз такой тип, который способен на предательство, но Джонни никак не мог ожидать от него такого коварства.

Внезапно пространство перед складом заполнилось множеством бандитов. Человек со шрамом быстро организовал бригаду грузчиков. Кто-то выстрелом сбил замок с ворот склада, и бандиты, побросав оружие, гурьбой хлынули внутрь. Раздались крики — алчные и радостные, когда они увидели длинные штабеля слоновой кости. Быстро встав цепочкой, бандиты принялись передавать бивни со склада и грузить в рефрижератор.

Перед глазами Джонни поплыли темные круги, а в ушах зазвучало какое-то тихое пение.

«Я умираю», — подумал он равнодушно. Тело его немело, он уже не чувствовал груди.

Усилием воли Джонни сконцентрировался и тотчас решил, что у него галлюцинации — у веранды на фоне заката стоял посол Нинг. На плече его по-прежнему висел бинокль, а манеры, как ни странно, оставались сдержанны и изящны. Джонни попытался крикнуть — предупредить посла о грозящей опасности, но вместо крика из горла его вырвался какой-то тихий, каркающий хрип, который, конечно, не долетел до веранды.

Затем, к удивлению Джонни, к послу приблизился человек со шрамом и поприветствовал его — если не с уважением, то уж, во всяком случае, с каким-то своего рода почтением.

Нинг! В это трудно было поверить. Это Нинг, без всяких сомнений. Нет, это не сон.

До Джонни донеслись голоса посла и человека со шрамом. Они говорили по-английски.

— Вам следует поторопить своих людей, — бросил Нинг Чжэн Гон. — Надо побыстрее нагрузить машины.

Я хочу немедленно отсюда уехать.

— Деньги! — потребовал Сали. — Тысячу долларов…

Его английский был безобразен.

— Вам уже заплатили, — возмутился Чжэн. — Я заплатил вам ваши деньги.

— Еще деньги. Еще тысяча долларов. — Сали нагло ухмыльнулся. — Еще деньги, или мы кончаем грузить. Просто уходим — бросаем кость, бросаем тебя.

— Негодяй, — прошипел Чжэн.

— Не понимаю, что такое «негодяй»? А ты, наверное, тоже негодяй. — Ухмылка его стала еще шире. — Деньги давай!

— У меня с собой больше нет, — отрубил Чжэн.

— Тогда мы уходим. Сейчас! А грузить кость ты будешь сам!

— Подождите! — быстро нашелся Чжэн. — Денег у меня больше нет. Возьмите вместо этого кость — столько, сколько хотите. Сколько сможете унести.

Чжэн понимал, что браконьеры смогут унести очень немного. Видимо, не больше одного бивня на человека. Двадцать человек, двадцать бивней — совсем недорого.

Пристально глядя на Чжэна, Сали обдумывал предложение. Видимо, плюсы перевесили, и он кивнул: — Ладно! Мы берем кость. — Он повернулся, чтобы уйти.

— Подождите, Сали! — крикнул посол ему вслед. — А что с этими… Вы о них позаботились?

— Все убиты.

— А смотритель, его жена и дети? Их тоже?

— Все, все убиты, — повторил Сали. — Женщина убита, детеныши убиты, все убиты. Мои ребята сделали с ними джиги-джиги — с женщинами. Ух, как хорошо джиги-джиги! Потом они их всех убили.

— А смотритель? Где он?

Сали мотнул головой в сторону двери.

— Я его стрелял: бах, бах! Он мертвый, как дохлая свинья, — засмеялся он. — Хорошая работа, а?

Он закинул автомат на плечо, словно лопату, и ушел, посмеиваясь. Чжэн последовал за ним. Злость придала Джонни силы — особенно когда он услышал слова браконьера о страшной участи Мэвис и детей. Он представлял себе одну картину страшнее другой — так ярко, будто находился там, с ними. За свой век он насмотрелся и на изнасилованных женщин и на разграбленные жилища. Чего он только не повидал во время войны!

Он пополз к столу. Нарастающая злость придавала ему сил. Он понимал, что не сможет воспользоваться оружием. Жить ему оставалось, видимо, всего несколько минут и за это время он должен оставить какую-нибудь записку. На полу валялись бумаги, слетевшие со стола. Если он сможет доползти до них, написать на листе и спрятать его, то полиция узнает, что здесь произошло.

Он с трудом пополз на спине, словно полураздавленная гусеница, прижимая пальцами перебитую артерию. Он подтягивал целую ногу, упирался каблуком в пол, морщась от боли, отталкивался, переползая на пять-десять сантиметров и смазывая для себя путь собственной кровью. Преодолев таким образом метра два, он сумел подползти к листу бумаги, лежащему недалеко от стола, и увидел, что это бланк ведомости на зарплату.

Он даже не успел до него дотянуться, как в комнате вдруг сразу потемнело. В дверном проеме кто-то стоял. Он повернул голову и увидел посла Нинга, смотревшего на него в упор. Посол, видимо, неслышно поднялся на веранду: его шаги скрадывали спортивные туфли на резиновой подошве. Остолбенев от ужаса, он не отрываясь смотрел на Джонни, а затем пронзительно закричал: — Он жив! Сали, сюда! Он жив! — Его фигура исчезла из дверного проема, он побежал по веранде, истошно вопя: — Сали, быстрее сюда!

Джонни прекрасно понимал — это конец. Жить ему оставалось несколько секунд. Он перекатился на бок и, изо всех сил вытянув руку, схватил бланк. Прижав бумагу одной рукой к полу, он отпустил артерию и вытащил палец, измазанный кровью из брюк, тут же почувствовав, как артерия начала пульсировать, а из раны ручьем полилась кровь.

Он провел по бланку указательным пальцем, смоченным собственной кровью. Сначала он начертил букву «Н» — большую, неровную, но тут же от слабости все поплыло у него перед глазами. «НИ»… Сосредоточиться ему стало теперь гораздо труднее. Косая черта в середине буквы «И» вышла плохо: больше смахивала на «Н». Превозмогая боль, он несколько раз провел пальцем снизу вверх от одной вертикальной черты до другой, исправляя неточность. Палец почти приклеился густеющей кровью к бумаге, и Джонни пришлось чуть ли не отрывать его.

Затем он стал выводить вторую «Н». Палец уже почти не подчинялся, и буква получалась неуклюжей, словно ее вывел ребенок. В ужасе Джонни услышал крики посла и голос отозвавшегося браконьера.

«НИН»… Джонни начал писать «Г», но палец повело в сторону, мокрые красные буквы закачались и поплыли перед глазами, как головастики в луже.

Он услышал, как по веранде загрохотали шаги бегущего человека. Раздался голос Сали: «Я думал, он готов. Сейчас прикончу!» Джонни скомкал бланк левой рукой — той, на которой не было крови, — прижал к груди и перекатился на живот.

Он не видел, как в дверях показался Сали. Он услышал лишь, как скрипят и скользят мокрые от крови ботинки браконьера. Раздался щелчок предохранителя автомата — браконьер навис прямо над Джонни.

Джонни не испытывал страха, его охватили печаль и смирение. Ему суждено было умереть. Когда в затылок уткнулось дуло автомата, он думал о Мэвис и детях. И был доволен — ему не придется жить одному, без них, и даже радовался, что теперь не доведется увидеть того страшного и унизительного, что сделали с его семьей.

Он уже умирал, когда пуля пробила ему голову и вонзилась в бетонный пол.

— Черт! — выругался Сали, закидывая автомат на плечо. Из дула курился пороховой дымок. — Живучий, собака. Сколько патронов извел, каждый — десять квача. Слишком много!

В кабинет заглянул Нинг Чжэн Гон.

— Ну что? Закончили наконец? — спросил он.

— Голову ему снес, — буркнул Сали. Он взял со стола ключи и подошел к сейфу посмотреть, чем там можно поживиться. — Мертвый, точно.

Чжэн приблизился к трупу, с восхищением глядя на него. Убийство Джонни несколько его взволновало. Он был даже возбужден — словно перед половым актом. Не так сильно, конечно, как если бы на месте Джонни лежала девушка, и тем не менее. В комнате пахло кровью. Запах ему понравился.

Он был настолько поглощен зрелищем, что сразу и не заметил, что стоит в луже крови. Очнулся он только тогда, когда снизу, из-под веранды, его позвал Гомо.

— Всю кость загрузили. Можно ехать.

Чжэн отпрянул и с досадой вскрикнул, увидев пятна крови на отворотах своих голубых, безукоризненно отутюженных хлопчатобумажных брюк.

— Я уезжаю, — бросил Чжэн Сали. — Сожгите склад перед отправлением.

В сейфе Сали нашел полотняный банковский мешок с месячной зарплатой сотрудников парка. Не поднимая головы от мешка, он лишь едва буркнул в ответ: — Сожгу. Не бойтесь, Чжэн сбежал по ступенькам с веранды и нырнул в «мерседес». Он махнул Гомо, и оба рефрижератора, один за другим, тронулись с места. Огромные кузова были доверху набиты слоновой костью, прикрытой для маскировки освежеванными тушами. Скрытый таким образом груз не смогли бы обнаружить в ходе поверхностной проверки на дороге, даже если их остановят — впрочем, это казалось маловероятным: конвой шел как бы под защитой Совета национальных парков, эмблема которого была изображена на бортах машин. Свою роль должна была бы сыграть также форма егерей Гомо и Дэвида со специальными знаками различия на плечах. Их не остановили бы даже патрули, которые нередко выставлялись сейчас на дорогах: служба безопасности больше интересовалась инакомыслящими, противниками режима, нежели контрабандистами.

Да, все прошло в полном соответствии с планом Четти Сингха. Чжэн взглянул в зеркало заднего вида. Склад уже был охвачен языками пламени. Браконьеры выстроились гуськом, собираясь в обратный путь, каждый с отборным бивнем в руках.

Чжэн улыбнулся. Алчность Сали сыграет с ним дурную шутку. Если браконьеров настигнет полиция, то найденные при них бивни дадут исчерпывающий ответ на то, куда делась слоновая кость со склада.

Чжэн настоял, чтобы перед поджогом на складе оставили штук сорок бивней; таким образом, полицейские криминалисты обнаружат на пожарище следы сгоревшей кости. Еще одна подсадная утка, как сказал бы Четти Сингх…

Чжэн не удержался и от избытка радости засмеялся. Успех налета, леденящее душу чувство, которое возникает при виде насилия, смерти и крови, — все это переполняло его приятным теплом, наделяло ощущением власти — власти над чужими жизнями. Он ощутил, как возбуждение усиливается, вот уже что-то запульсировало между ног, и в то же мгновение почувствовал сильнейшую эрекцию.

Он решил, что в следующий раз убивать будет сам. А в том, что такой случай представится, и не раз, он нисколько не сомневался. Чужая смерть позволила Чжэну уверовать в собственное бессмертие.

Глава V

Джонни! О Боже! Джонни! — повторял Дэниел.

Он присел на корточки рядом с бывшим другом и, протянув руку, дотронулся до шеи — до того места, где проходит сонная артерия. Сделал он это чисто машинально; стоило только взглянуть на входное отверстие пули в затылке, чтобы не осталось никаких сомнений — Джонни мертв.

Тело уже остыло, но Дэниел не мог заставить себя перевернуть его и посмотреть на выходное отверстие. Он не хотел тревожить Джонни и затаился, словно накапливая гнев — лучшее лекарство против нервного озноба, подступившего вместе с горем. Он лелеял ярость, как лелеют огонек свечи на ветру.

Наконец Дэниел выпрямился во весь рост. Поводил лучом фонаря перед собой и, переступая через лужи крови и кровавые следы, направился к распределительному щиту.

Генератор включался с общего щитка за дверью. Дэниел щелкнул рубильником и услышал, как в сарае, расположенном у главного входа в парк, заработал дизельный движок. Набрав скорость, он застучал уверенно и ритмично, и вот уже запустился генератор. Мигнули лампы, комната осветилась. Взглянув в окно, Дэниел увидел, как зажглись вдоль дороги фонари. В их свете блестящая от капель дождя листва кассий казалась ярко-зеленой.

Вытащив из замка сейфа ключ на связке, он пошел в оружейную. Там в одном ряду с охотничьими винтовками 375 калибра в пирамиде стояло пять автоматов Калашникова АК-47. С ними егеря уходили на патрулирование территории парка — им необходимо иметь такое же мощное оружие, каким пользовались их противники — браконьеры. Под пирамидой под замком хранились боеприпасы. Дэниел открыл стальную дверь шкафа. Там на крючках висели ремни с патронными сумками, в каждом по четыре магазина.

Он надел сумку на плечо, затем взял один автомат из пирамиды и умело зарядил его — старый навык, приобретенный еще во время войны, оказывается, еще не забыт. С автоматом в руках он сбежал вниз по ступеням веранды. Он задыхался от гнева.

— Начну со склада, — решил он. — Там уж они наверняка побывали.

Он обогнул сгоревшее дотла здание, внимательно вглядываясь под ноги в поисках следов, освещая фонариком все, что привлекало его внимание. Если бы он на минуту задумался, то понял бы, что понапрасну тратит время. Единственные следы, что не смылись ливнем, сохранились только под широкой крышей веранды. Даже глубокие следы больших автомобильных колес в грязи перед воротами склада слоновой кости были размыты и различались с трудом.

Дэниел, не останавливаясь, миновал ворота; его прежде всего интересовали бандиты, а те не станут использовать машины. Он быстро, увеличивал площадь своих поисков, расширяя круги, по которым обходил прилегающую к складу территорию, стремясь найти след, ведущий от места преступления. Особое внимание он обращал на северную сторону периметра, так как банда почти наверняка отходила в сторону реки Замбези.

Как он и подозревал в глубине души, все это оказалось бесполезно. Побродив минут двадцать по территории, он наконец остановился — следов не было. Он стоял под темными деревьями, и в душе его клокотала звериная ярость.

— Только бы мне их найти, только бы найти! — стонал он, давая выход горю и отчаянию.

В этот момент он словно забыл, что ему предстоит бросить вызов профессиональным убийцам. Их двадцать, если не больше. Джок — хороший оператор, но он не солдат, в бою проку от него никакого. Трезвые доводы утопали сейчас в потоке воспоминаний об изуродованных телах в спальне его бывшего дома, о разнесенной вдребезги голове Джонни. Дэниел вдруг понял, что его в буквальном смысле трясет от ненависти. Он постарался успокоиться.

— Пока я здесь теряю время, они спокойно уходят, — напомнил он сам себе. — Взять бандитов можно. Главное — отрезать их от реки. Но одному тут не справиться.

Он вспомнил о другом лагере парка, находящемся в Мана-Пулз. Тамошний смотритель был человеком надежным. Дэниел знал его давно. В его распоряжении находилось подразделение для борьбы с браконьерами, а также моторная лодка. Они могли спуститься вниз по течению реки и перехватить банду при переправе. Возвращаясь к зданию дирекции, Дэниел уже успокоился и рассуждал логически. Из Мана-Пулз можно позвонить в полицию и попросить, чтобы послали самолет для обнаружения бандитов с воздуха.

Главное теперь — не терять времени. Часов через десять банда уже окажется на другом берегу реки. Тем не менее он не мог оставить Джонни лежать в собственной крови. Конечно, это займет несколько минут, но нужно же оказать хотя бы минимальные почести другу, хотя бы как следует прикрыть его тело!

В дверях Дэниел остановился. Комната, залитая безжалостным электрическим светом, представляла собой ужасное зрелище. Он приставил автомат к стене и стал искать, чем бы накрыть тело. Занавески на больших окнах были зеленого, казенного цвета — правда, они слегка выцвели на солнце и в качестве импровизированного савана вполне подходили. Он снял одну и подошел к телу Джонни.

Джонни лежал, неестественно скрючившись. Одна рука как-то дико вывернулась прямо под ним, лицом Джонни уткнулся в лужу густой, запекшейся крови. Дэниел осторожно перевернул тело. Трупное окоченение еще не наступило, и тело пока не затвердело. Дэниел невольно зажмурился, увидев лицо Джонни, — пуля вышла прямо над правым глазом. Уголком занавески он вытер Джонни лицо и уложил его на спину поудобнее.

Сжатую в кулак левую руку Джонни почему-то сунул под рубашку. В кулаке была зажата какая-то бумага. Дэниел с трудом разжал пальцы и достал бумажный шарик.

Поднявшись, он подошел к столу и разгладил бумагу. Он тотчас сообразил, что Джонни писал записку собственной кровью, и невольно поежился.

«НННТ». Буквы такие, как будто их писал ребенок, — грубые, смазанные — почти не разобрать. Бессмысленное сочетание согласных, если только второе «Н» на самом деле не «И». Дэниел пристально вглядывался в сочетание букв. «НИНТ». Все равно ничего не понятно, тарабарщина какая-то. Или здесь все-таки заключен какой-то скрытый смысл, понятный только умирающему Джонни?

Внезапно Дэниел почувствовал, что в памяти его что-то шевельнулось, будто из глубины подсознания пыталась вырваться какая-то мысль.

На мгновение он закрыл глаза. Он зачастую так делал, чтобы поймать ускользающую мысль. Она почти уже явилась, он почти держал ее в руках — легкую тень, готовую растаять, но уже проступающую сквозь покров сознания, словно тень акулы-людоеда, скользящая под волнами неспокойного моря.

«НИНТ»

Он снова открыл глаза и уперся взглядом в пол. На полу оставили кровавые следы он сам и убийца. Но он не думал об этом. Он старался разгадать смысл загадочного слова, которое оставил для него умирающий Джонни.

Глаза его зацепились за один отпечаток, и сердце, словно подпрыгнув, забилось, как лодочный мотор, заведенный резким рывком шнура. Отпечаток подошвы с рисунком, напоминающим рыбью чешую!

«НИНТ», «НИНТ» — звенело у него в ушах. И вдруг такой знакомый, уже виденный след от ботинка изменил ощущение этого звука. Отзвук загадочного слова вернулся изменившимся и настойчивым эхом. «НИНГ»! Джонни пытался написать имя Нинга! Дэниела охватил озноб, он просто ошалел от потрясения, с которым пришло открытие.

Нинг Чжэн Гон. Посол Нинг. Неужели правда? Однако кровавые следы на полу доказывали невозможное. Нинг появился здесь уже после смерти Джонни. Это бесспорно Нинг лгал, когда утверждал, что уехал тогда, когда… Однако Дэниела пронзила другая мысль, и ход его мыслей прервался, как внезапно затормозившая машина.

Кровь на отворотах голубых спортивных брюк, следы спортивных туфель Нинга и кровь — кровь Джонни. Наконец появилась цель, на которую следовало направить свою ярость. Однако теперь ярость стала холодной и конструктивной. Он засунул окровавленную записку обратно в кулак Джонни и сложил пальцы в кулак, чтобы полиция нашла ее там. Затем накрыл тело Джонни зеленой занавеской, прикрыв разбитую голову друга, и несколько секунд постоял над его телом.

— Я отомщу за тебя. За тебя, за Мэвис, за детей. Обещаю тебе, Джонни, в память о нашей дружбе. Клянусь!

Он схватил автомат, выскочил из комнаты и сбежал вниз по ступенькам к машине, возле которой стоял Джок.

За те несколько секунд, которые отделяли его от машины, у него исчезли последние сомнения. Он вспомнил, как Чжэн забеспокоился, решив, что Дэниел задержится в Чивеве, и как явно обрадовался, узнав, что Дэниел уезжает.

Он оглянулся в сторону сгоревшего склада. Там еле виднелись следы колес грузовых машин. Придумано просто и остроумно. Банда браконьеров должна отвлечь внимание преследователей, а слоновую кость увезут на машинах, принадлежащих Управлению национальных парков! Дэниел вспомнил, как неестественно вели себя Гомо и второй егерь, как угрюмо они смотрели перед собой, избегая взгляда Дэниела, когда он встретил их на своем пути. Теперь все стало на свои места. За их спиной находился полный рефрижератор краденой слоновой кости. Конечно, они вели себя странно.

Он сел за руль «лендкрузера», велел Джоку сесть рядом и бросил взгляд на свои наручные часы. Почти десять. Прошло уже около четырех часов с тех пор, как он встретил Чжэна и рефрижераторы на дороге. Удастся ли ему догнать их прежде, чем они свернут на шоссе и растворятся в потоке машин? Он понимал, что налет, конечно же, тщательно спланирован и у бандитов наверняка есть как запасной маршрут на случай преследования, так и способ избавиться от опасного груза. Он повернул ключ зажигания и завел машину.

— Ну, мерзавец, ты от меня не уйдешь!

Во многих местах поток дождевой воды вырвался на дорогу, устремляясь в низину и оставляя глубокие, по колено, поперечные рытвины и валуны размером с пушечное ядро. Дэниел преодолевал препятствия, не снижая скорости, и Джок, спасаясь от яростных толчков, вцепился в ручку на приборной доске.

— Полегче, Дэнни! Слышишь, черт тебя подери? Разобьемся ведь! Куда мы несемся? К чему такая гонка?

Несколькими словами Дэниел обрисовал ему ситуацию в самых общих чертах.

— К послу ты и прикоснуться не имеешь права, — авторитетно заметил Джок и тут же крякнул — машину резко тряхнуло, и он чуть не прикусил себе язык. — Если это ошибка, от тебя потом мокрого места не останется.

— Это не ошибка, — успокоил его Дэниел. — Вспомни про записку. Я нутром чувствую, что это Нинг.

Дождевые потоки, стремительно прокатившись по склону, в низине успокоились. Всего лишь пару часов назад Дэниел несколько раз пересекал высохшее русло реки в самом начале подъема. Теперь он остановился на берегу и стал напряженно вглядываться вперед.

— Здесь нам не переправиться, — встревожено пробормотал Джок.

Не заглушив мотора, Дэниел выпрыгнул из кабины и оказался по щиколотку в грязной жиже. Он рванулся к берегу. В потоке мутной воды, напоминающей грязь, неслись вырванные взбесившейся стихией кусты и небольшие деревья. До другого берега оказалось примерно метров пятьдесят. Одно из деревьев на берегу раскинуло крону прямо над потоком, кое-где нижние ветви даже касались бурлящей воды. Дэниел уцепился за крупную ветку, а затем, перебирая руками, стал продвигаться на глубину и скоро оказался по пояс в воде. У него едва хватало сил, чтобы удержаться, — поток, казалось, так и норовил оторвать его от спасительной ветви и унести прочь, причем с такой силой, что никак не удавалось нащупать дно. Тем не менее вскоре он достиг-таки самого глубокого места.

Здесь ему было почти по грудь. Ветвь, изогнувшись, словно удочка, угрожающе трещала, но Дэниел уже выбрался на берег. Когда он оказался на дороге, с него ручьями стекала вода, одежда прилипла к телу, а в ботинках громко хлюпало.

— Пройдем, — бросил он Джоку, забираясь в кабину.

— Да ты что, совсем сбрендил? — взорвался Джок. — Я остаюсь здесь.

— Прекрасно! Тогда у тебя ровно две секунды, чтобы вылезти из машины, — угрюмо заявил Дэниел, включая передний мост и пониженную передачу.

— Ты не имеешь права бросать меня здесь! — вскричал Джок. — Тут ходят дикие звери, львы. Хочешь, чтоб меня сожрали?

— А это, приятель, твои проблемы. Так что — едем или остаешься?

— Едем. Топи машину. И вместе с нами, — обреченно согласился Джок и вцепился в сиденье.

Дэниел заехал к крутому спуску, и они соскользнули в бурлящий коричневый поток. Он старался, чтобы машина шла ровно, и через несколько метров от берега ее колеса уже полностью скрылись под водой. Однако русло все углублялось, и капот машины круто опустился вниз.

Раздалось шипение — вода, ворвавшись в двигательный отсек, коснулась раскаленного блока цилиндров. Свет погрузившихся под воду фар потускнел, превратившись в два мерцающих под волнами желтоватых пятна. Машина уже по ветровое стекло находилась в воде, и капот накрыло волной. Обычный двигатель давно бы уже захлебнулся и заглох, но мощный дизель джипа уверенно тянул полузатопленную машину. Теперь заливало и кабину, и они по щиколотки сидели в воде.

— Да ты сошел с ума! — заорал Джок, задирая ноги на приборную панель. — Я хочу домой, к маме!

Воздух, оставшийся в салоне машины, довольно низкой, как и все «лендкрузеры», приподнимал ее, и вращающиеся колеса лишались сцепления с каменистым дном реки.

— О Боже! — заорал Джок, когда из темноты на них со всего маху налетело вывороченное потоком огромное дерево.

Оно ударило прямо в боковое стекло. Машину закрутило и с силой швырнуло вниз по течению. Сделав один полный оборот вокруг оси вместе с джипом, тяжелое дерево наконец выпустило его из смертельных объятий.

Джип понесло по течению. Одновременно он быстро погружался — по мере того, как вода вытесняла из салона воздух, и скоро они уже сидели по пояс в воде.

— Все, я вылезаю! — в ужасе крикнул Джок и всем корпусом ударил по дверце. — Мы не выберемся! — прохрипел он сдавленным от паники голосом, безуспешно пытаясь открыть дверцу.

Внезапно Дэниел почувствовал, что колеса коснулись дна реки. Поток оттащил их к излучине, и машину вынесло к дальнему берегу. Когда-то Дэниел предусмотрительно поднял воздушный фильтр над кабиной, поэтому двигатель и не заглох. Оказавшись на мелководье, они почувствовали, как, захватив колесами неровное каменистое дно, машина отчаянно пытается выбраться на берег.

— Ну, давай, давай же, родная, — шептал Дэниел, вцепившись в руль.

Наконец машина затряслась, подпрыгнула и под отчаянный визг мотора стала выползать на сушу. Над водой показались фары и сразу же осветили мощными лучами все перед собой. Поток еще раз подбросил машину, подтолкнув ее к прибрежной полоске речного ила, и через секунду джип, встав на дыбы, уже вгрызался передними колесами в размытый водой берег.

Оказавшись в вымоине, джип накренился и съехал на бок. Дэниел резко крутанул рулем, двигатель взвизгнул, и, с корнем вырывая мелкие кусты, которые пощадил поток, колеса наконец зацепили каменистое дно и вывезли их из потока, оставляя глубокую колею в вязкой грязи. Как со всплывающей субмарины, с джипа потекли потоки воды, мощный дизель победно взревел, и они въехали в лес.

— Я жив, — пробормотал Джок. — Слава тебе, Господи!

Дэниел повернул машину, и они поехали вдоль русла, объезжая деревья, то и дело притормаживая, пока наконец не оказались на дороге. Дэниел газанул, и, набирая скорость, машина понеслась к дорожной развилке.

— Ну и сколько еще таких переправ? — спросил Джок с тревогой.

— Четыре-пять, не больше, — Дэниел невесело усмехнулся — впервые после того, как узнал о гибели Джонни. — Тоже мне переправа — воробью по колено.

Он взглянул на часы. Чжэн с рефрижераторами шел с отрывом часа в четыре. Они преодолели броды до того, как те были перекрыты грязевыми потоками. Почва на обочине дороги размокла и напоминала растаявший шоколад. В сезон дождей здесь нередко застревали и большие грузовики. В черной липкой грязи, которая когда-то была дорогой, колеса то и дело прокручивались вхолостую, однако машина упрямо ползла вперед.

— Приближаемся к реке! — предостерегающе крикнул Дэниел, заметив, как дорога резко пошла под уклон, а плотные черные заросли кустарника подступили прямо к обочине. — Надевай спасательный пояс, если есть.

— Больше я такой переправы не вынесу, — простонал Джок. Даже при тусклом свете приборной панели было видно, как он побледнел. — Выберусь живым, двести свечек поставлю…

— Ну тогда уже точно выберешься, — усмехнулся Дэниел, при свете фар отыскивая брод.

В сезон тропических дождей вода в реках спадает так же внезапно, как и поднимается. Дождь перестал почти два часа назад, и земля уже начала подсыхать. Однако на другом берегу все еще видна была потемневшая кромка, свидетельствующая, что вода поднималась метра на два. На сей раз джип, легко преодолев реку, стремительно выскочил на противоположный берег, даже не замочив фар.

— Видишь, как Бог тебя любит, — заметил Дэниел. — Продолжай в том же духе, мы сделаем из тебя верующего.

На следующем броде вода спала еще ниже, по крайней мере, колеса было видно. Дэниел даже не переключил скорость, так что они буквально перелетели через реку, поднимая тучу брызг. А через сорок минут джип уже остановился у дома смотрителя парка в Мана-Пулз. Не отпуская гудок, Джок давал длинный тревожный сигнал, а Дэниел тем временем что есть мочи молотил кулаками в дверь.

На веранду, спотыкаясь, в нижнем белье вышел сонный смотритель — поджарый, мускулистый человек лет сорока по имени Айзек Мтветве.

— Кто тут? — закричал он на наречии шона. — В чем дело?

— Это ты, Айзек? — выкрикнул Дэниел в темноту. — У нас беда! Давай одевайся, да поживее! Нужна твоя помощь.

— Дэниел?! — неуверенно спросил Айзек, прикрывая глаза от резкого света фар. — Это ты, Дэниел? — Включив фонарь, он направил луч в лицо Дэниелу. — Что случилось?

— На лагерь в Чивеве напала большая банда браконьеров, — начал Дэниел на шона. — Убили Джонни, всю его семью, всех, кто там находился.

— О Господи! — пробормотал Айзек, окончательно просыпаясь.

— Я думаю, они пришли из Замбии, — продолжал Дэниел. — Сейчас они, видимо, направляются к реке. Хотят ее пересечь ниже по течению — километрах в двадцати отсюда. Тебе надо поднять свою команду и перехватить их.

Дэниел коротко изложил все, что знал о нападении, — примерное число бандитов, оружие, время отхода головорезов из Чивеве, маршрут их следования; прикинул скорость передвижения. А затем спросил: — Здесь, кстати, не проезжали рефрижераторы из Чивеве? На пути в Хараре?

— Примерно часов в восемь, — подтвердил Айзек. — Успели проскочить до того, как начался этот потоп. И с ними какой-то штатский — китаец в голубом «мерседесе». Машину тащил на буксире один из рефрижераторов. Ну разве проедет тут «мерседес»? — говорил Айзек, одеваясь. — И что ты собираешься делать, Дэниел? Я знаю, Джонни был твоим другом. Если ты поедешь с нами, то сможешь отомстить за него.

Хотя они сражались по разные стороны линии фронта, Айзек был наслышан о воинской доблести Дэниела.

— Нет, я поеду за рефрижераторами и «мерседесом», — покачал головой Дэниел.

— Не понимаю, зачем. — Айзек перестал зашнуровывать ботинок и удивленно поднял голову.

— Я пока не могу объяснить, но все эти машины связаны с убийством, — отозвался Дэниел, не желая посвящать Айзека в свои подозрения относительно слоновой кости и посла Нинга до того, как он добудет доказательства вины последнего. — Поверь мне, так надо.

— Хорошо, Дэнни, — согласился Айзек. — Бандитов мы поймаем, дальше реки не уйдут. А ты, раз надо, поезжай за машинами.

Дэниел расстался с Айзеком и его бойцами на берегу Замбези. Они погрузились в длинный быстроходный десантный катер с мощным, в девяносто сил, подвесным мотором «ямаха» на корме. Этим катером пользовались еще во время войны.

Машина Дэниела скрылась во тьме. Он двигался по дороге на запад параллельно руслу реки. Теперь следы колес рефрижераторов в раскисшей земле становились все глубже и глубже. При свете фар Дэниел разглядел, что они были совсем свежими — как будто их оставили несколько минут назад. Было ясно, что проехали они уже после ливня. В черной глине отчетливо различался рисунок протектора.

Видимо, один из рефрижераторов все еще тащил «мерседес» на буксире; провисая, трос задел размокший грунт. Дэниэл с удовлетворением подумал, что «мерседес» значительно задерживает скорость движения конвоя. Видимо, он быстро их догонит. Он стал напряженно вглядываться вперед, ожидая вот-вот увидеть во мгле красные габаритные фонари «мерседеса», и протянул руку к автомату, зажатому между сиденьями, словно желая проверить, на месте ли он.

Заметив его движение, Джок тихо предупредил: — Не делай глупостей, Дэнни. У тебя нет никаких доказательств. Нельзя просто так взять и напасть на посла — только потому, что тебе что-то взбрело в голову. Остынь.

Однако предположения Дэниела не подтвердились — машин нигде не было. Уже в полночь они доехали до Большой Северной дороги — на север это шоссе тянулось до реки Замбези, до моста Чирунду, а на юг уходило вверх, в горы, — на серпантин, ведущий к Хараре, столице Зимбабве.

На перекрестке Дэниел остановился у обочины и выскочил из машины с фонариком.

Скорее всего, конвой повернул на юг, к Хараре. Они знали, что проскочить через таможенные посты Зимбабве или Замбии на огромных государственных рефрижераторах, под завязку набитых свежим мясом и слоновой костью, не удастся ни за какие взятки.

Версия Дэниела оказалась верной. В протекторы рефрижераторов и «мерседеса» набилась черная глина, которая, подсыхая, выпадала, и на протяжении полутора километров дорога была усеяна одинаковыми кусочками глины, наподобие квадратиков плиточного шоколада.

— На юг, — сообщил Дэниел, садясь в машину. — Идут на юг, мы их быстро нагоняем.

Он резко взял с места, выжал максимум на коробке передач. Стрелка спидометра быстро ушла за стокилометровую отметку, и вскоре пронзительно завыли тяжелые шины.

— Не могли они далеко уйти, не могли, — пробормотал Дэниел и тотчас увидел впереди красные габаритные огни.

Он опять погладил ствол автомата, снова заставив Джока испуганно на него посмотреть.

— Ради Бога, Дэнни… Я не хочу быть соучастником убийства. Тюрьма в Чикуруби хуже ада.

Красные огни машины приближались. Дэниел включил мощные фары «лендкрузера» и тут же выругался; вместо громады белого рефрижератора, он неожиданно увидел совсем другую машину. Это был гигантский двадцатитонный тягач «мак» с такой же огромной восьмиколесной фурой. Кузов тягача и фуру покрывал плотный зеленый нейлон, крепко прикрепленный к бортам. Огромная фура стояла на площадке у северной дороги, ведущей к мосту Чирунду.

Около фуры, поправляя веревки, копошились трое. Они замерли в свете фар и обернулись к подъезжающему джипу.

Двое из них — негры — были одеты в линялые комбинезоны, третий держался с достоинством и в костюме сафари цвета хаки выделялся своей осанкой. Его темное лицо обрамляла борода, а на голове красовался какой-то белый головной убор. Только приблизившись, Дэниел понял, что это тюрбан, а его владелец — сикх. Темная, тщательно завитая борода была аккуратно заправлена за края тюрбана.

В тот момент, когда Дэниел остановил машину, сикх что-то отрывисто сказал африканцам, и все трое, обежав трейлер, поспешно забрались в кабину.

— Стойте! — крикнул Дэниел, выскакивая из джипа. — Поговорить надо!

Сикх уже сидел за рулем трейлера.

— Подождите! — властно крикнул Дэниел, подбегая к кабине.

Сикх высунулся из кабины и с полутораметровой высоты посмотрел вниз на Дэниела: — Да? Что такое?

— Простите, пожалуйста, вам не повстречались на дороге два больших белых рефрижератора?

Сикх молча смотрел на него, и Дэниел продолжил: — Очень большие машины. Вы не могли их не заметить. Они должны были ехать вместе. И еще голубой «мерседес».

Голова сикха скрылась в кабине. Было слышно, как он тихо совещается с африканцами. Впрочем, Дэниел не знал этого диалекта. В ожидании ответа он принялся рассматривать эмблему компании, нарисованную на дверце трейлера.

ЧЕТТИ СИНГХ ЛТД

ИМПОРТ И ЭКСПОРТ

Малави, Лилонгве, п/я 52

Глава VI

Малави, маленькое суверенное государство, гнездилось между тремя гораздо более крупными — Замбией, Танзанией и Мозамбиком. Это была страна гор, рек и озер, и ее население процветало. Жители Малави чувствовали себя вполне счастливыми и при единоличном правлении восьмидесятилетнего Гастингса Банды, чего нельзя было сказать ни о какой другой стране Африканского континента, где население в большинстве своем страдало от нищеты и жестокой тирании угнетателей.

— Господин Сингх, я страшно тороплюсь, — прокричал Дэниел. — Пожалуйста, скажите, вы не видели эти рефрижераторы?

Сикх высунул голову из окна кабины. Он выглядел весьма встревоженным.

— Откуда вам известно мое имя? — властным тоном поинтересовался он.

Дэниел показал пальцем на рекламную надпись на фургоне.

— Ха! Да ты, похоже, наблюдательный малый! Соображаешь, нечего сказать, — воскликнул сикх. — Да, ребята мне напомнили, что где-то час назад нас обогнали два рефрижератора. Они шли на юг. Но «мерседеса» мы не видели. Я абсолютно уверен в этом. «Мерседеса» среди них не было. Это точно.

Индиец запустил двигатель.

— Был счастлив оказать вам услугу, — сказал он. — Я тоже очень спешу. Домой, в Лилонгве. Прощай, дружище. Счастливого пути.

Сингх весело помахал рукой Дэниелу, и грузовик двинулся с места.

Дэниел поймал себя на том, что в поведении сикха его насторожила какая-то фальшь и наигранность. Пропустив громыхающий грузовик перед собой, он ринулся вперед и ухватился за стальную решетку на задней стенке фургона, запрыгнув на подножку. При свете фар «лендкрузера» он рассмотрел скрытое под брезентом.

Грузовик был доверху набит мешками, на джутовой поверхности одного из которых виднелась маркировка со словами: «Сушеная рыба. Производство…» Разглядеть название производителя Дэниелу не удалось, однако резкий запах полусгнившей рыбы, ударивший ему в нос, подтверждал написанное. Спутать эту вонь с чем-нибудь другим было невозможно.

Грузовик быстро набирал скорость. И Дэниел соскочил с подножки на землю. По инерции он несколько метров пробежал вслед за машиной, а затем остановился, глядя на удалявшиеся задние огни.

Инстинкт подсказывал ему, что тут что-то не так, но что? Дэниел попытался собраться с мыслями. Главной его заботой по-прежнему оставалась колонна рефрижераторов и Нинг в своем «мерседесе»; сикх двигался в противоположном направлении. Дэниел не мог преследовать их одновременно, даже если бы удалось установить связь между их действиями.

— Четти Сингх, — повторил он имя индийца и номер почтового ящика, стараясь их накрепко запомнить. А затем бросился обратно к машине, в которой его ждал Джок.

— Кто это? Что он тебе сказал? — спросил Джок.

— Этот тип видел рефрижераторы примерно час назад. Они двигались в южном направлении. Мы едем за ними.

Выехав с обочины, джип помчался на полной скорости на юг.

Дорога поднималась в горы, забираясь все выше на плато. «Лендкрузер» постепенно терял скорость, однако Дэниел все еще выжимал более ста километров в час. С того момента, как они встретили Четти Сингха, Джок не произнес ни слова, но чувствовалось, что он весь напрягся и нервничает. Он искоса поглядывал на Дэниела, словно желая возразить, но так ничего и не сказал.

Дорога петляла между холмами. Миновав очередной поворот, они внезапно увидели перед собой белый рефрижератор, который загораживал всю дорогу. Рефрижератор двигался в два раза медленнее «лендкрузера», выпуская черные клубы дыма из выхлопной трубы. Обойти трейлер сбоку Дэниелу никак не удавалось.

Он сигналил водителю рефрижератора и мигал фарами, однако тот продолжал двигаться посередине дороги.

— Освободи мне дорогу, ублюдок! — в ярости прорычал Дэниел, беспрерывно сигналя.

— Успокойся, Дэн, — произнес Джок. — Тебя опять заносит. Спокойнее, старик.

Не обращая внимания на слова Джока, Дэниел вырулил машину влево на самый край дороги, готовясь обойти рефрижератор. Теперь он мог разглядеть в зеркале заднего вида кабины грузовика лицо водителя.

Это был Гомо. Он смотрел на Дэниела в зеркало, явно не собираясь пропускать его. В его взгляде смешались страх и лютая злоба, какое-то странное сожаление и растерянность. Он намеренно загораживал дорогу, виляя из стороны в сторону и не давая Дэниелу обойти его.

— Он заметил нас, — рявкнул Дэниел. — И знает, что мы возвращались в Чивеве и видели, что там произошло. Как знает и то, что мы его подозреваем, и потому не пропускает.

— Да брось ты, Дэниел, у тебя разыгралась фантазия, — урезонивал его Джок. — Найдется тысяча объяснений, почему этот тип так себя ведет. Я в это влезать не хочу.

— Опоздал, приятель, — коротко бросил Дэниел. — Нравится тебе это или нет, но ты уже влип.

Дэниел внезапно крутанул руль, и Гомо не успел развернуть рефрижератор так, чтобы он загораживал всю дорогу. Отпустив сцепление, Дэниел снова нажал до отказа на газ, и его «лендкрузер» рванулся вперед и обошел рефрижератор. Продолжая давить на педаль акселератора, Дэниел поравнялся с кабиной, протискиваясь сквозь узкое пространство между стальным корпусом кузова и краем дороги.

Из-под колес «лендкрузера» во все стороны полетел гравий, и два колеса машины с противоположной стороны низвергли град щебня с обрыва, нависшего над долиной Замбези.

— Дэнни, ты спятил! — завопил Джок. — Мы же разобьемся! Не-е-т, с меня хватит!

В этот момент «лендкрузер» задел за бетонный столбик, на котором поблескивал дорожный знак, предупреждавший об опасности. Послышался скрежет металла, машина качнулась, но Дэниел упрямо продолжал ехать вровень с кабиной рефрижератора.

Из окна кабины выглянул Гомо и сверху посмотрел на маленький «лендкрузер». Дэниел потянулся к лобовому стеклу и, махнув рукой, велел Гомо остановиться. Понимающе кивнув, Гомо подчинился. Он прижал рефрижератор к левому краю, пропуская Дэниела вперед.

— Ну, вот так-то лучше, — удовлетворенно хмыкнул Дэниел, втискиваясь в просвет подле рефрижератора, оставленный ему Гомо.

Однако он попался в элементарную ловушку: обе машины все еще ехали бок о бок, когда Гомо внезапно крутанул руль. И прежде чем Дэниел сумел уйти, Гомо ударил корпусом кабины по «лендкрузеру». Послышался жуткий металлический скрежет, и яркий сноп голубых искр посыпался на землю. Сила удара была такова, что меньший по размерам «лендкрузер» снова занесло на самый край обрыва.

Дэниел изо всех сил пытался удержать руль, но пальцы левой руки соскользнули вниз. Дэниелу показалось, что он вывихнул большой палец. Боль пронзила руку до самого локтя. Резко нажав на тормоза, Дэнни мгновенно сбросил скорость, и рефрижератор со скрежетом сразу же вырвался вперед. «Лендкрузер» остановился — одно из передних колес машины повисло над скалистой пропастью.

Чуть не плача от боли, Дэниел массировал раненую руку. Через несколько минут он окончательно пришел в себя, и вся его злость и ярость вскипели с новой силой. Рефрижератор к этому времени находился уже метрах в пятистах и быстро удалялся.

У «лендкрузера» все четыре колеса — ведущие.

Дэниел дал задний ход, и, несмотря на то, что только три колеса прочно стояли на земле, ему все-таки удалось отвести машину от края обрыва. Краска в том месте, куда пришелся удар рефрижератора, была содрана напрочь до металла.

— Ну что? — прохрипел Джоку Дэниел. — Тебе нужны еще какие-то доказательства? Этот ублюдок Гомо явно пытался разделаться с нами. Он точно замешан во всех этих грязных делишках.

Они увидели, как рефрижератор скрылся за поворотом, и Дэниел, не медля больше ни минуты, бросился в погоню.

— Раз Гомо не собирается пропускать нас, — проговорил он, — я заберусь на грузовик и выброшу его из кабины.

— Я в этом не участвую, — пробормотал Джок. — Пусть разбирается полиция, черт тебя побери!

Как будто не слыша слов Джока, Дэниел быстро набирал скорость. Выехав из-за поворота, они увидели рефрижератор в нескольких сотнях метров впереди себя. Расстояние между машинами быстро сокращалось.

Дэниел внимательно оглядел рефрижератор. Следы царапин на кабине были почти не заметны, и по мере того, как крутизна подъема становилась меньше, Гомо постепенно увеличивал скорость. Двойные дверцы на задней стенке рефрижератора, по краям обшитые толстой черной резиной, были плотно закрыты. На одной из створок виднелась тяжелая металлическая ручка. На левой стороне кузова возле дверцы была прикреплена металлическая лестница, по которой можно подняться на плоскую крышу фургона. На крыше виднелись вентиляторы, обшитые стекловолокном.

— Я уцеплюсь за эту лестницу и взберусь по ней, — не поворачиваясь к Джоку, сказал Дэниел. — Как только я вылезу, машину поведешь ты.

— Ошибаешься, старик. Я предупредил, с меня хватит. На меня не рассчитывай.

— Отлично. — Дэнни даже не взглянул на Джока. — Можешь не брать руль и спокойно разбиваться вместе с машиной. Что с того, если одним упрямым придурком на этой поганой планете станет меньше?

Расстояние между «лендкрузером» и рефрижератором сокращалось. Дэниел открыл боковую дверцу. Пружины с нее давно уже были сняты для удобства съемки из любого положения, и сейчас дверца распахнулась полностью, касаясь капота.

Держа руль одной рукой, Дэниел выбрался из машины.

— Машина теперь — твоя! — выкрикнул он, залезая на крышу «лендкрузера», забыв о боли в пальце.

В этот момент рефрижератор вильнул снова, не позволяя джипу идти на обгон.

Дэниел ухватился за лестницу, и, когда «лендкрузер» подъехал поближе, прыгнул повыше.

Дэнни видел, как Джок вцепился в баранку, уводя машину от рефрижератора. Лицо его побледнело, по лбу струился пот. «Лендкрузер» заметно отстал, а затем Джок, съехав на обочину, остановил машину.

Дэниел взобрался по лестнице с ловкостью обезьяны и через мгновение уже был на плоской крыше рефрижератора. Оба вентилятора размещались по центру крыши, а во всю длину ее тянулись скобы, за которые можно было уцепиться рукой. Растянувшись на животе, Дэниел осторожно пополз вперед, отталкиваясь коленями. Когда рефрижератор внезапно заносило на поворотах, он вжимался в крышу, хватаясь за скобы, чтобы не свалиться.

Ему потребовалось целых пять минут, чтобы добраться до кабины водителя. Дэниел ничуть не сомневался, что Гомо не видел, как он взобрался на машину. Корпус фургона загораживал вид сзади. Теперь этот мерзавец, должно быть, уверен, что заставил «лендкрузер» отстать, ибо света фар джипа на пустынной дороге не было видно.

Дэниел осторожно подтянулся к краю кабины и посмотрел вниз. Он встанет на ступеньку под дверцей пассажира, а рукой ухватится за боковое зеркало. Надо только выяснить, не закрыл ли Гомо дверцу. «Впрочем, с чего бы это», — успокоил себя Дэниел, вглядываясь в дорогу, освещаемую мощными фарами рефрижератора.

Он подождал, пока дорога снова не повернула налево. По инерции его прижмет к дверце, а не сбросит с нее. И Дэниел осторожно соскользнул вниз, ухватившись рукой за зеркало. Лишь на мгновение его ноги повисли в воздухе, но в следующий миг он уже стоял на ступеньке и заглядывал через открытое окно в кабину.

Повернув к нему испуганное лицо, Гомо что-то прокричал. Он попытался дотянуться до дверцы пассажира и закрыть ее. Однако кабина была слишком широка, и Гомо едва не потерял управление. Он вынужден был обеими руками снова вцепиться в руль.

Дэниел рывком открыл дверцу и ввалился в кабину, распластавшись до середины сиденья. Гомо тут же ударил его кулаком в лицо. Удар пришелся по левому глазу и на короткий миг оглушил Дэниела, но уже в следующую минуту он ухватился за ручку тормоза и изо всех сил резко потянул ее на себя.

Одновременно резко взвизгнули все четыре колеса, подняв в воздух едкие клубы дыма, запахло жженой резиной. Фургон занесло, он пошел юзом. Гомо по инерции швырнуло на руль; он ударился лбом о ветровое стекло с такой силой, что оно лопнуло.

Но уже в следующее мгновение его в полубессознательном состоянии швырнуло обратно на сиденье. Ухватившись за руль, Дэниел держал его, пока рефрижератор не остановился, наполовину съехав на обочину.

Дэниел выключил зажигание и открыл дверцу водителя. Схватив Гомо за плечо, он грубо вытолкнул его из кабины. Гомо приземлился на колени, упав с двухметровой высоты. На том месте, каким он ударился о ветровое стекло, на лбу вскочила огромная шишка.

Выпрыгнув из кабины вслед за Гомо, Дэниел вцепился ему в ворот рубашки.

— Ну ты, мерзавец, — затягивая воротник, словно удавку, зашипел Дэниел. — Ты убил Джонни Нзоу и всю его семью.

В неровном свете фар рефрижератора лицо Гомо совсем посинело, он судорожно хватал ртом воздух.

— Пожалуйста, доктор, отпустите! — просипел он. — Я не понимаю, о чем вы. Почему вы так со мной обращаетесь?

— Паршивый ублюдок! — заорал Дэниел. — Ты виноват в…

В этот момент Гомо сунул руку себе под рубашку, и Дэниел услышал характерный щелчок раскрываемого ножа, который был, по всей видимости, пристегнут к ремню.

Отпустив воротник, Дэниел отскочил назад, — в руке Гомо блеснуло лезвие.

Дэниел едва успел увернуться, впрочем, его все же задело под ребрами.

Потряхивая головой, чтобы окончательно прийти в себя, Гомо поднялся на ноги. Он угрожающе нацелился ножом прямо в живот Дэниелу.

— Я убью тебя, — прошипел негр, поигрывая ножом. — Я убью тебя, белый говнюк, — повторил он.

Резко развернувшись, он ударил ножом сбоку. Дэниел быстро отскочил в сторону, и лезвие просвистело в нескольких сантиметрах от него.

— Давай! — нагло ухмыльнулся Гомо. — Прыгай, белый бабуин. Бегай, маленькая белая обезьяна.

Он снова полоснул по воздуху, заставляя Дэниела отступить в третий раз, а потом в ярости атаковал, и тому пришлось увертываться от сверкавшего в свете фар лезвия, двигаясь, словно умелый танцор.

Теперь Гомо изменил тактику и целился снизу, стараясь попасть Дэниелу в бедро и сбить его с ног. При этом он держал нож так, чтобы Дэниел не мог схватить его за запястье. Отступив на шаг, Дэниел сделал вид, что споткнулся и упал на колено, опершись одной рукой о землю.

— Ага! Вот так! — заорал Гомо, решив улучить момент и прикончить Дэниела.

Однако Дэниел захватил горсть гравия и, оттолкнувшись от земли, швырнул его в лицо Гомо. Старая уловка против вооруженных ножом, но Гомо попался. Мелкие камешки резанули его по глазам, помешав нанести смертельный удар. Негр инстинктивно заслонил лицо, и Дэниел тут же перехватил руку с ножом, резко ее вывернув.

Теперь противники прижались друг к другу, а нож сверкал над их головами в вытянутых руках. Дернувшись, Дэниел с силой ударил головой по лицу Гомо. Удар пришелся прямо по переносице, и Гомо невольно отступил, задохнувшись от неожиданности. Дэниел тут же двинул ему коленом в пах, и на этот раз негр завизжал от невыносимой боли, разжав руки.

Не отпуская руку, в которой Гомо держал нож, Дэниел саданул ею по острому краю стального фургона. Нож выскользнул из бесчувственных пальцев Гомо, Дэниел сделал подсечку, заваливая противника на спину, и Гомо полетел в кювет.

Раньше чем Гомо успел прийти в себя и подняться на ноги, Дэниел наклонился над ним и, подхватив упавший нож с земли, приставил к горлу Гомо. Он слегка надавил на лезвие, и острие прокололо нежную кожу на горле. Крошечная капелька крови скатилась по серебристой стали, сверкнув, словно темный рубин.

— Не шевелись, сволочь, — проговорил он скрипучим голосом, — иначе я выпущу тебе кишки.

Потребовалось еще несколько мгновений, чтобы как следует отдышаться.

— Ладно. Давай вставай, только без глупостей.

Гомо поднялся на ноги, придерживая ушибленное место. Дэниел прижал его спиной к борту грузовика, не убирая нож от его горла.

— У тебя в машине слоновьи бивни, — сказал он осуждающе. — Пойдем-ка, приятель, поглядим на них.

— Нет, — прошептал Гомо. — Нету там никаких бивней. Не понимаю, чего тебе от меня надо. Ты совсем рехнулся, парень.

— Где ключи от кузова? — спросил Дэниел, и Гомо повел глазами, не двигая головой: — У меня в кармане.

— А теперь потихоньку повернись, — приказал Дэниел. — Лицом к машине.

Как только Гомо выполнил приказание, Дэниел обхватил его рукой за шею и шарахнул лбом, на котором уже имелась шишка, о стальной кузов рефрижератора. Гомо вскрикнул от боли.

— Дай мне только малейший повод повторить то же самое еще раз, — прошептал Дэниел ему прямо в ухо. — Твой поросячий визг звучит для меня лучше всякой музыки.

Он поднес нож к спине Гомо на уровне почек и нажал — ровно настолько, чтобы тот почувствовал острие лезвия сквозь ткань рубашки.

— Достань ключи.

Он уколол его чуть сильнее, и Гомо полез в карман за ключами, которые тихо звякнули, когда он их вытаскивал.

Продолжая держать Гомо за шею, Дэниел протащил его к двери рефрижератора.

— Открой, — отрывисто сказал он.

Гомо вставил ключ в замок и легко повернул его.

— Отлично. Теперь сними наручники с пояса! — скомандовал он.

Стальные наручники полагалось иметь при себе всем объездчикам парка, занятым борьбой с браконьерами.

— Защелкни одно кольцо на правом запястье, — сказал ему Дэниел. — И отдай мне ключ.

Рукой, с которой свисали наручники, Гомо через плечо передал ключ. Дэниел сунул его в карман и пристегнул второе кольцо наручников к стальному креплению кузова. Теперь Гомо был надежно прикован, и Дэниел отпустил его шею и повернул ручку запора двустворчатой задней дверцы.

Затем он распахнул дверцы, и из рефрижератора пахнуло ледяным воздухом и потянуло тухловатым запахом подпорченного слоновьего мяса. Внутри фургона было темно, но Дэниел вспрыгнул на откидной задний борт и принялся искать выключатель. Длинный светильник на потолке несколько раз мигнул, а затем залил холодильное отделение мертвенным голубоватым светом. На крюках, рядами свисавших с рельсов под потолком, висели огромные куски с мраморными прожилками белого жира. Тут были тонны мяса, упакованные настолько плотно, что Дэниел видел лишь первый ряд туш. Он опустился на колени и заглянул в узкий просвет под ними. Стальной пол оказался залит кровью, но больше на нем ничего не было.

Дэниел внезапно почувствовал смятение. Он ведь ожидал увидеть под висящими тушами горы бивней. Он с усилием поднялся на ноги и стал пробираться в глубь холодильника. От холода у него перехватило дыхание, а прикосновения глыб замороженного мяса были противными до омерзения, однако он протискивался все глубже и глубже, полный решимости найти спрятанные бивни.

Минут через десять он сдался. Здесь просто негде было спрятать такой объемистый груз. Он спрыгнул на землю весь в кровавых пятнах от сырого мяса. Встав на четвереньки, он заполз под кузов в надежде обнаружить тайник.

Когда он выполз на свет, Гомо радостно заверещал: — Нету бивней, говорят же тебе, нет тут никаких бивней. Ты взломал государственный грузовик. Ты избил меня. Ну, белый, и попадет же тебе теперь.

— Мы еще не закончили, — успокоил его Дэниел. — И не закончим до тех пор, пока ты не расколешься и не скажешь, куда вы с китайцем дели бивни.

— Нету бивней, — повторил Гомо, но Дэниел схватил его за плечо и развернул лицом к борту машины.

Одним ловким движением он отцепил кольцо от кузова, заломил обе руки Гомо за спину и сомкнул наручниками.

— Ладно, приятель, — угрюмо пробормотал Дэниел. — Пойдем поговорим там, где посветлее.

Он подтянул вверх скованные наручниками запястья Гомо так, что они оказались у того между лопатками, и отвел его к кабине. Там он приковал негра к переднему бамперу между фарами. Гомо, с зажатыми за спиной руками, теперь был совершенно беспомощен.

— Джонни Нзоу был моим другом, — тихо сказал ему Дэниел. — А ты изнасиловал его жену и маленьких дочек. Ты размозжил голову его сына о стену. Ты застрелил Джонни…

— Нет, не я! Ничего я не знаю! — завопил Гомо. — Никого я не убивал! Не знаю я ничего ни про какие бивни и ни про какие убийства…

Дэниел между тем тихо продолжал, словно Гомо вовсе не перебивал его своими воплями: — Можешь поверить мне на слово, что я с огромным удовольствием разделаю тебя под орех. И при каждом твоем визге буду вспоминать о Джонни Нзоу и тихо радоваться.

— Ничего я не знаю. Ты совсем с ума спятил.

Дэниел зацепил ножом за ремень форменных брюк Гомо и рывком рассек его. Брюки у того поползли вниз и мешком повисли на бедрах. Дэниел расстегнул ему ширинку и сунул туда лезвие ножа.

— Сколько у тебя жен, Гомо? — спросил он. — Четыре? Пять? Сколько?

Он резанул пояс, и брюки Гомо сползли вниз до самых лодыжек.

— По-моему, твои жены, Гомо, очень хотят, чтобы ты сказал мне, куда делись бивни. А еще они хотят, чтобы ты рассказал мне все о Джонни Нзоу и о том, как он погиб. Дэниел потянул трусы Гомо за резинку и спустил их до колен.

— Ну-ка, посмотрим, что тут у тебя. — И холодно улыбнулся. — По-моему, Гомо, твои жены будут страшно опечалены.

Дэниел взялся за полы рубашки Гомо и рванул их с такой силой, что все пуговицы разом отлетели в темноту. Рубашку он завернул Гомо за плечи, так что тот оказался обнаженным от шеи до колен. Грудь и живот Гомо покрывали густые черные волосы. Внизу живота, словно в пушистой шкуре, прятались его гениталии.

— Выкладывай, что тебе известно о бивнях и о мистере Нинге, — предложил ему Дэниел и плоской стороной лезвия выдернул висящий пенис Гомо из этих зарослей.

Гомо охнул, почувствовав прикосновение холодного металла, и попытался отодвинуться, но тут же спиной уперся в решетку радиатора.

— Говори, Гомо, в конце концов просто потому, что не хочешь навеки распрощаться со своим matondo.

— Ты совсем рехнулся, — выдохнул Гомо. — Я не понимаю, чего ты хочешь.

— Я хочу отрезать эту штуковину под самый корень, — заявил Дэниел.

Лежавший на лезвии толстый кусок плоти походил на хобот новорожденного слоненка — длинный, темный, с узловатыми прожилками вен и с капюшончиком из морщинистой кожи на конце.

— Я хочу отрезать эту штуковину и заставить тебя, Гомо, на прощание поцеловать ее.

— Я не убивал Джонни Нзоу, — заговорил Гомо прерывающимся голосом. — Это не я.

— А что ты. Гомо, скажешь о его жене и дочерях? Хорошо позабавился с ними этой своей мерзкой дубиной?

— Нет, нет! Ты совсем спятил. Я не…

— Давай, давай, Гомо, колись. Мне ведь достаточно чуть повернуть нож — вот так.

Дэниел стал медленно поворачивать руку, развертывая лезвие ножа острой кромкой кверху. В какой-то момент на тонкой коже свисавшего с лезвия органа Гомо появился порез. Так, всего лишь царапинка, однако Гомо пронзительно завопил.

— Стой! — завизжал он. — Я тебе все скажу. Выложу тебе все, что знаю. Только, пожалуйста, перестань!

— Вот и хорошо, — подбодрил его Дэниел. — Расскажи-ка мне о Четти Сингхе…

Он с уверенностью произнес это имя, хотя это было только предположение, однако Гомо с готовностью согласился: — Да, я расскажу тебе о нем, если только ты не станешь резать меня. Пожалуйста, не режь меня.

— Армстронг!

Дэниел вздрогнул от звуков этого голоса. Он не слышал приближения «лендкрузера». Должно быть, тот подъехал, пока он лазил по холодильному отделению рефрижератора. Так или иначе, Джок сейчас стоял на самом краю светового пятна от фар.

— Оставь его, Армстронг. — Голос Джока прозвучал решительно и резко, даже грубо. — И отойди от этого парня подальше, — приказал он.

— Не лезь в эти дела! — рявкнул на него Дэниел, но Джок подошел поближе, и Дэниел в страхе увидел у него в руках автомат, с которым тот обращался на удивление умело и уверенно.

— Оставь его в покое! — скомандовал Джок. — Ты зашел слишком далеко.

— Да ведь он же — убийца, преступник, — возразил Дэниел, однако ему пришлось отступить: автомат Джока смотрел ему прямо в живот.

— У тебя нет никаких доказательств. Бивней здесь нет, — сказал Джок. — У тебя ничего нет против него.

— Он уже начал признаваться, — со злостью выдохнул Дэниел. — Если бы не ты….

— Ты его пытал, — с ничуть не меньшей злостью ответил Джок. — Ты угрожал ему ножом. Конечно, он начал признаваться. У него есть права, и нечего их нарушать. Сейчас же сними с него наручники и отпусти его!

— У тебя слишком жалостливое сердце, — вскипел Дэниел. — Он ведь — животное…

— Он — человек, — возразил Джок. — И я обязан помешать жестокому обращению с ним, иначе я стану твоим соучастником. Я не горю желанием провести ближайшие десять лет за решеткой. Отпусти его.

— Сначала он во всем признается, или я лишу его мужского достоинства.

Дэниел тут же потянул Гомо за гениталии. Податливая плоть растянулась подобно блестящей черной резине, и Дэниел угрожающе занес над ней нож.

Гомо завопил, а Джок поднял повыше АК-47 и выстрелил. Пуля прошла над самой головой Дэниела. Раздался оглушительный хлопок, и Дэниел мгновенно отшатнулся, стиснув ладонями уши, прикрытые мокрыми от пота кудрями.

— Я предупредил тебя, Дэниел, — мрачно бросил Джок. — Дай-ка ключи от наручников.

Дэниел, ошеломленный выстрелом, не двигался, и Джок выстрелил еще раз. Между сапогами Дэниела взвился фонтанчик песка.

— Я абсолютно серьезно, Дэнни. Честное слово, я скорее убью тебя, чем позволю еще сильнее втянуть меня в это дело.

— Ты же видел, что стало с Джонни…

Дэниел потряс головой, зажав уши руками, однако гул, все еще звучавший в его ушах, не проходил.

— Но я видел и то, как ты грозился кастрировать этого парня. Все, хватит. Давай ключи, иначе я сейчас пальну по твоим коленям.

Стало ясно, что Джок не шутит, и Дэниел нехотя бросил ему ключи.

— Ладно, а теперь отойди подальше, — приказал Джок и, не отводя ствол автомата от живота Дэниела, снял одно из колец наручников с запястья Гомо и отдал ему ключи.

— Идиот чертов, — сокрушенно выругался Дэниел. — Еще бы минута, и я бы его расколол. Я бы узнал, кто убил Джонни и куда делись бивни.

Гомо освободил второе запястье, быстро натянул брюки и запахнул рубашку. Избавившись от наручников и одевшись, он снова расхрабрился.

— Все это — брехня! — Голос его звучал громко и с вызовом. — Я ничего не говорил. Ничего я не знаю насчет Нзоу. Он был жив, когда мы уезжали из Чивеве…

— Ладно, ладно. Рассказывай все это полиции, — остановил его Джок. — Я поеду с тобой на грузовике в Хараре. Принеси мою камеру и мешок из «лендкрузера». Они лежат там на переднем сиденье.

Гомо помчался к стоявшему поодаль «лендкрузеру».

— Послушай, Джок, дай мне еще всего-навсего пять минут, — стал упрашивать его Дэниел, но Джок в ответ повел автоматом в его сторону.

— На этом наша с тобой дружба, Дэнни, заканчивается. Первое, что я сделаю, когда приеду в Хараре, сообщу обо всем в полицию. И расскажу им все до мелочей.

Вернулся Гомо, навьюченный видеокамерой «Сони» и брезентовым заплечным мешком Джока.

— Да, да, скажи им там в полиции, что ты видел, как этот чокнутый белый говнюк чуть было не отхватил мне все между ног! — заорал Гомо. — Скажи им, что не было никаких бивней…

— Полезай в машину, — скомандовал Джок. — И заводи мотор.

Когда Гомо выполнил приказание, Джок повернулся к Дэниелу: — Извини, Дэнни. Рассчитывай теперь сам на себя. От меня больше помощи не будет. Я дам показания против тебя, если меня попросят. Должен же я и о собственной шкуре позаботиться.

— Раз уж ты — трус, то это — надолго, — согласно кивнул Дэниел. — Между прочим, не ты ли вечно твердил о справедливости? А как же Джонни и Мэвис?

— То, что ты тут вытворял, ничего общего со справедливостью не имеет, — громко произнес Джок, стараясь перекричать взревевший мотор рефрижератора. — Ты, Дэнни, изображал шерифа, его добровольных помощников и палача — сразу всех в одном лице. Это месть, а не справедливость. Я не желаю принимать в этом никакого участия. Адрес ты мой знаешь, можешь отправить туда деньги, которые ты мне должен. Пока, Дэнни. Прости, что все так кончилось.

Он залез в кабину и устроился на пассажирском сиденье.

— И не пытайся нас остановить. — Он угрожающе взмахнул автоматом. — Я умею с этим обращаться.

Джок захлопнул дверцу, и Гомо вывел рефрижератор на шоссе.

Дэниел остался стоять в темноте, глядя на яркие рубины задних огней автомобиля, пока наконец они не скрылись за поворотом. В ушах у него все еще звенело от выстрелов Джока. Перед глазами все плыло, его мутило. Слегка пошатываясь, он добрел до «лендкрузера» и тяжело опустился на водительское сиденье машины.

Время шло, а он все никак не мог успокоиться, отвлечься от гневных мыслей о Чжэне и его подручных, о Гомо, а больше всего — о Джоке, который так не вовремя влез и помешал ему разобраться с этим мерзавцем. Постепенно, однако, ярость улеглась, и до него стало доходить, в каком серьезном и неприятном положении оказался он сам. Он действовал опрометчиво и рискованно. Он выдвигал необоснованные обвинения; он нанес ущерб государственному имуществу и угрожал жизни государственного служащего, совершив на него нападение при отягчающих обстоятельствах и едва не причинив тяжкие телесные повреждения. Теперь его могли арестовать, предъявив обвинение по полудюжине пунктов.

Затем он снова вспомнил о Джонни и его семье, и грозившая ему самому опасность вмиг показалась просто пустяком.

«А я ведь был так близок к тому, чтобы раскрыть весь план, — подумал он с горечью. — Еще бы несколько минут поговорить с Гомо, и они бы попались. Они чуть было мне не попались, Джонни!» Надо было решить, что делать дальше, но голова раскалывалась от боли, и Дэниел был не в состоянии рассуждать логически. Гоняться за Гомо не имело смысла. Он теперь настороже, и ему каким-то образом удалось избавиться от бивней.

По каким же еще направлениям можно действовать? Разумеется, оставался Нинг Чжэн Гон, ключевая фигура всего плана. Однако теперь, после того как бивни исчезли, единственными зацепками, которые вели к нему, остались неразборчивая записка Джонни и отпечаток ноги Чжэна на месте убийства.

Еще оставался Четти Сингх. Гомо косвенно признал, что знает этого сикха. Что он выдал, когда Дэниел назвал это имя? «Да, я расскажу тебе о нем, если только ты не станешь резать меня…» Оставалась еще и банда браконьеров. Интересно, удалось ли Айзеку перехватить и арестовать головорезов при переправе через Замбези? В отличие от Джока Айзек не слишком щепетилен. К тому же Джонни был и его другом, и он нашел бы способ вытряхнуть нужные сведения из пойманного браконьера.

«Я позвоню в Мана-Пулз из полицейского участка в Чирунду», — решил он и завел «лендкрузер», затем развернул машину и поехал вниз по откосу. До полицейского участка у моста Чирунду гораздо ближе, чем до Карон. Надо дать показания и добиться, чтобы полиция как можно скорее начала расследование. Необходимо предупредить власти о записке Джонни и кровавых следах.

Голова у Дэниела все еще раскалывалась. Он на несколько минут остановил машину, отыскал в аптечке пузырек с панадолом и проглотил пару таблеток, запив их кофе из термоса, после чего отправился дальше. Боль постепенно прошла, и он принялся приводить мысли в порядок.

Было уже около четырех утра, когда он подъехал к мосту Чирунду. В дежурном отделении полицейского участка он увидел одинокого капрала. Сидя за столом, тот крепко спал, подложив под голову вместо подушки собственные руки. Дэниелу пришлось хорошенько его потрясти, прежде чем тот проснулся и, моргая опухшими и налитыми кровью глазами, непонимающе уставился на Дэниела.

— Я хочу сообщить об убийстве, о групповом убийстве, — заявил Дэниел, начав тем самым долгий и трудный процесс запуска чиновничьей машины в движение.

Капрал, судя по всему, никак не мог решить, как ему правильно поступить, и Дэниел посоветовал ему сходить за начальником участка, чья хижина располагалась за зданием полиции. Когда сержант наконец появился, он был одет полностью по форме, включая фуражку и портупею, но еще толком не проснулся.

— Позвоните в отдел уголовного розыска в Хараре, — стал уговаривать его Дэниел. — Нужно, чтобы оттуда прислали следственную группу в Чивеве.

— Сперва вы должны дать показания, — возразил сержант.

У дежурного не оказалось машинки: участок находился в сельской глуши. Сержант начал записывать показания Дэниела от руки неровным детским почерком. Он беззвучно шевелил губами, старательно выписывая каждую букву. Дэниелу хотелось отобрать у него ручку и написать все самому.

— Черт подери, сержант, там ведь лежат убитые, а убийцы вовсю удирают, пока мы тут с вами рассиживаемся.

Сержант между тем безмятежно продолжал трудиться над составлением бумаги, а Дэниел, кипя от злости, исправлял его орфографические ошибки.

Неторопливый темп диктовки, однако, позволил ему тщательно сформулировать свои показания. Он восстановил ход событий предыдущего дня: час, когда он попрощался с Джонни Нзоу и уехал из Чивеве; тот момент, когда он обнаружил следы налетчиков и решил вернуться в лагерь, чтобы предупредить Джонни; и, наконец, время, когда он встретил на дороге рефрижераторы и вместе с ними «мерседес» посла.

Он описал свой разговор с послом Нингом и заколебался, а упоминать ли ему о кровавом пятне на брюках посла. Это ведь прозвучало бы как обвинение.

«К черту всякую дипломатию, — решил он и подробно описал синие брюки и спортивные туфли с рисунком в виде рыбьей чешуи на подошвах. — Теперь-то им наверняка придется проверить Нинга».

Он почувствовал мрачное удовлетворение, когда перешел к описанию своего возвращения в Чивеве и выявленных последствий резни. Не забыл упомянуть и о записке, найденной в сжатой в кулак руке Джонни, и о кровавом отпечатке подошвы с рисунком в виде рыбьей чешуи на полу офиса, не связывая конкретно ни то, ни другое с тайваньским послом. Пусть полиция сделает собственныe выводы на этот счет.

Ему пришлось очень тяжело, когда дело дошло до описания его погони за «Мерседесом» и рефрижераторами.

Следовало ведь изложить свои мотивы, обойдя все, что свидетельствовало бы о его собственном пренебрежении законом, и не высказав напрямик свои подозрения насчет Нинг Чжэн Гона.

— Я последовал за автоколонной, чтобы выяснить, известно ли что-нибудь водителям о пропавших бивнях, — продиктовал он. — Хотя мне не удалось догнать посла Нинга и головной грузовик, я поговорил с объездчиком Гомо, которого встретил на дороге в Карой и который вел второй рефрижератор. Он сообщил, что ему ничего не известно о вышеописанных событиях, и позволил мне осмотреть содержимое грузовика. Бивней я там не обнаружил.

Его злила необходимость сделать такое признание, однако нужно же было подстраховаться на тот случай, если Гомо выдвинет против него какие-нибудь обвинения.

— Затем я решил, что обязан обратиться в ближайший полицейский участок и сообщить о гибели смотрителя парка Чивеве, членов его семьи и сотрудников, о поджоге и разрушении зданий и прочего имущества.

Уже давно рассвело и вовсю разгорался день, когда Дэниел наконец подписал свои показания, и лишь теперь сержант откликнулся на его уговоры позвонить в отдел уголовного розыска в Хараре. В результате последовали долгие телефонные переговоры между сержантом и детективами из Хараре, которые постепенно передавали его от одного к другому все выше и выше по должностной лестнице. Таков был темп жизни в Африке, и Дэниел лишь скрежетал зубами. «ОПА, — сказал он сам себе. — Очередная Победа Африки».

Наконец сержант получил приказание выехать в лагерь в Чивеве на полицейском «лендровере», а из Хараре на самолете вылетела следственная группа, которая должна была приземлиться на взлетно-посадочной полосе парка.

— Вы хотите, чтобы я поехал с вами в Чивеве? — спросил Дэниел, когда сержант наконец оторвался от телефона и стал готовиться к поездке в лагерь.

Этот вопрос явно поставил сержанта в тупик. Он ведь не получил никаких указаний из отдела уголовного розыска относительно свидетеля.

— Оставьте адрес и номер телефона, по которым можно будет связаться с вами в случае необходимости, — решил он после долгих и мучительных раздумий.

Дэниел облегченно вздохнул, услышав, что его отпускают. С тех пор как он приехал в полицейский участок у моста Чирунду, в его распоряжении было более чем достаточно времени для того, чтобы хорошенько обдумать создавшееся положение и выработать план действий в расчете на любые неожиданности.

Если Айзеку Мтветве удалось задержать кого-нибудь из браконьеров, это позволило бы очень быстро добраться до Нинг Чжэн Гона, однако необходимо было поговорить с Айзеком, прежде чем тот передаст задержанных полиции.

— Мне нужно поговорить по вашему телефону, — сказал он полицейскому капралу, как только начальник участка в сопровождении группы вооруженных констеблей уехал на зеленом «лендровере» в сторону Чивеве.

— Это — служебный телефон, — отрицательно покачал головой капрал. — Не для посторонних.

Дэниел достал синюю банкноту достоинством в десять зимбабвийских долларов и положил ее капралу на стол.

— Мне всего лишь нужно позвонить по местному номеру, — объяснил он, и банкнота удивительным образом исчезла. Капрал улыбнулся и жестом пригласил его подойти к телефону. У Дэниела появился еще один друг.

Айзек Мтветве ответил почти сразу же, как только телефонная станция в Карои соединилась с Мана-Пулз.

— Айзек! — выпалил Дэниел с облегчением. — Ты давно вернулся?

— Я только что вошел к себе в кабинет, — ответил ему Айзек. — Мы вернулись минут десять назад. У меня ранен один человек. Надо срочно доставить его в больницу.

— Значит, вы вошли с ними в соприкосновение?

— Да уж, соприкосновение было. Все, как ты говорил, Дэнни: большая банда, и сплошь головорезы.

— Ты кого-нибудь задержал, Айзек? — нетерпеливо перебил Дэниел. — Если тебе удалось сцапать хотя бы парочку, то все в порядке.

Глава VII

Айзек Мтветве стоял у штурвала шестиметрового десантного катера, мчавшегося в ночи вниз по реке. Объездчики, его подчиненные, сидели на палубе, прячась за планширом[2] и зябко кутаясь в шинели: на воде было прохладно, и к холоду речного тумана добавлялся ветерок от движения катера.

Навесной мотор работал с перебоями, а время от времени глох. Айзеку дважды пришлось пускать катер по воле волн, а самому возиться с мотором. Его позарез нужно было целиком перебрать, но вечно не хватало валюты на импортные запчасти. Заставив его в очередной раз заработать, Айзек направил катер вниз по течению.

Над темными силуэтами деревьев по берегу Замбези висел толстый ломоть луны. Света ее Айзеку вполне хватало, чтобы разогнать катер до предельной скорости. Хотя он знал каждую излучину и каждый прямой участок реки на протяжении восьмидесяти километров до самого Тете и мозамбикской границы как свои пять пальцев, в безлунную ночь даже он с трудом обходил все мели и скалистые выступы, что сейчас лежали у него на пути.

В свете луны клочья речного тумана переливались как жемчужная пыль, а открытые участки воды сияли подобно полированному черному обсидиану. Приглушенное урчание мотора и скорость катера позволяли двигаться так, что издалека его приближения не обнаружить. Катер поравнялся с небольшим стадом гиппопотамов, которые паслись на заросших тростником берегах реки, прежде чем эти плавучие чудовища успели его заметить. В панике они заспешили по крутым и скользким тропинкам к реке и стали плюхаться в воду, поднимая тучи брызг. Стаи диких уток, устроившихся на ночлег в лагунах и тихих заводях, оказались более чуткими. Почуяв катер, они взлетали, шумно хлопая крыльями, и луна высвечивала их силуэты.

Айзек в точности знал, в каком направлении ему нужно двигаться. Он был борцом за свободу во время партизанской войны и переправлялся через эту самую реку во время набегов на фермы белых и нападений на силы безопасности незаконного режима Яна Смита. Он знал все приемы и уловки браконьеров. Некоторые из них в свое время были его боевыми соратниками, но теперь превратились в его врагов. Он ненавидел их ничуть не меньше, чем головорезов из формирований «Селус скаутс» или «Родезийская легкая кавалерия».

Ширина Замбези на этом участке ниже Чирунду и Мана-Пулз достигала почти восьмисот метров. Налетчикам потребовались бы лодки, чтобы переправиться через ее могучие зеленые воды. А раздобыть лодки они могли бы так же, как когда-то партизаны, — у местных рыбаков.

Замбези кормит целое племя рыбаков-кочевников, строящих селения по ее берегам. Селения эти недолговечны, поскольку уклад жизни обитателей подчинен настроеньям реки. Во время половодья, когда Замбези заливает пойму, люди вынуждены перебираться повыше. Им приходится следовать за косяками тилапий, терапонов и усачей — их основной пищей, так что раз в несколько месяцев скопления примитивных хижин с коптильнями для рыбы опустевают и постепенно разрушаются, а племя находит себе другое место для очередной стоянки.

В обязанности Айзека входило наблюдение за перемещениями рыбацкого племени, потому что эксплуатация ими рыбных богатств Замбези оказывала сильнейшее влияние на экологию реки. Сейчас же он почувствовал в ночном воздухе запах дыма и копченой рыбы и приглушил мотор, а затем потихоньку подошел к северному берегу. Если браконьеры пришли из Замбии, возвращаться обратно они наверняка будут здесь.

Запах рыбы ощущался здесь явственнее, и низко над водой плыли клубы дыма, смешиваясь с речным туманом.

На берегу небольшой заводи притулились четыре хижины с косматыми тростниковыми крышами, а на узкой кромке суши под ними сохли четыре выдолбленных челнока.

Айзек подвел катер к берегу и спрыгнул на землю, попросив одного из своих объездчиков подержать судно у берега. Из низенькой двери какой-то хижины выползла древняя старуха в одной лишь юбке из антилопьей шкуры. Ее высохшие груди, висевшие как пустые мешки, ничем не были прикрыты.

— Я вижу тебя, старая мать, — уважительно приветствовал ее Айзек. Он всячески старался поддерживать хорошие отношения с речным племенем.

— Я вижу тебя, сынок, — хихикнув, ответила старуха, и Айзек почувствовал исходивший от нее вонючий запах конопли.

Люди племени батонга растирали коноплю и, смешав ее со свежим навозом, лепили шарики, которые затем высушивали на солнце и курили в глиняных трубках с тростниковым чубуком.

Обычай этот, существующий благодаря особому разрешению правительства, был особенно распространен среди старых женщин племени.

— Все ли твои мужчины у себя в хижинах? — тихо спросил Айзек. — Все ли челноки на берегу?

Прежде чем ответить, старуха высморкалась. Зажав одну ноздрю большим пальцем, она выстрелила из другого комочком серебристой слизи в костер, затем ладошкой вытерла нос.

— Все мои сыновья и их жены спят в хижинах, и их дети с ними, — прокудахтала она.

— Вы не видели здесь чужаков с ружьями, желавших переправиться на ту сторону реки? — продолжал расспросы Айзек.

Старуха почесалась и отрицательно покачала головой: — Никого чужих мы не видели.

— Я чту тебя, старая мать. — Айзек, как того требовал этикет, вложил ей в морщинистую лапку небольшой бумажный пакетик с сахаром. — Мир тебе.

Он бегом бросился назад к катеру. Объездчик оттолкнул катер от берега и запрыгнул в него, как только Айзек запустил мотор.

Следующее селение располагалось километрах в пяти вниз по течению. Здесь Айзек снова сошел на берег. Он знал старейшину этого селения. Сейчас тот сидел в одиночестве, прячась в дыму коптильных костров от поющих туч малярийных комаров. Двадцать лет назад старейшина остался без ступни после того, как на него напал крокодил, однако он и по сей день оставался одним из самых бесстрашных лодочников на реке.

Айзек поздоровался с ним, дал ему пачку сигарет и присел в дыму рядом с ним.

— Ты сидишь в одиночестве, Баба. Почему тебе не спится? Тебя что-то беспокоит?

— У старика найдется достаточно воспоминаний, чтобы лишить его сна, — уклончиво ответил старейшина.

— Например, о чужих людях с ружьями, которые потребовали, чтобы их переправили на тот берег в ваших челноках? — уточнил Айзек. — Вы дали им то, что им было нужно, Баба?

Старейшина отрицательно покачал головой: — Кто-то из ребятишек увидел, как они пробираются через пойму, и всех предупредил. Мы успели спрятать челноки в тростнике и убежали в буш.

— Сколько их было? — поинтересовался Айзек. Старик дважды показал пальцы обеих рук.

— Крепкие мужчины с ружьями и с лицами, как у львов, — прошептал он. — Мы испугались.

— Когда это было, Баба?

— Позапрошлой ночью, — ответил старейшина. — Когда они не обнаружили в селении ни людей, ни лодок, они разозлились. Они орали друг на друга и размахивали ружьями, но в конце концов ушли. — Он указал подбородком на восток, вниз по течению реки. — Но теперь я боюсь, что они вернутся. Вот я и сижу здесь без сна, пока селение спит.

— Люди Мбепуры по-прежнему стоят у Красных Птиц? — спросил Айзек, и старейшина утвердительно кивнул.

— Я думаю, что после того, как эти крепкие мужчины ушли отсюда, они отправились в селение Мбепуры.

— Благодарю тебя, старый отец.

Место, известное под названием «У Красных Птиц», получило его потому, что там в норах, вырытых в отвесном берегу реки, живут стаи красногрудых щурок. Селение Мбепуры располагалось на северном берегу — как раз напротив глинистого обрыва, где размещалась птичья колония. Айзек осторожно, на холостом ходу, предоставив катер воле Замбези, подходил к селению. Все его объездчики сейчас сидели на корточках, прячась за планширом и держа оружие наготове.

Прибавив газу, Айзек подвел катер ближе к берегу. Селение Мбепуры представляло собой еще одну группку косматых хижин у самой кромки воды. Они казались покинутыми, а коптильные костры под рамами с рыбой явно догорели. Однако при свете луны он увидел, что шесты, к которым привязывали челноки, по-прежнему на месте, на илистом мелководье, а вот самих челноков нет. Для племени рыбаков кормившие их челноки были самым драгоценным достоянием.

Айзек спустился еще немного по течению и, когда селение осталось далеко позади, на всех парах направил катер поперек течения Замбези к Южному берегу, до которого было добрых метров восемьсот. Если банда переправилась через реку здесь, то и на обратном пути она скорее всего придет сюда же.

Айзек посмотрел на часы, повернув их светящимся циферблатом к лунному свету. Он прикинул расстояние до административного комплекса парка Чивеве и разделил его на скорость, с которой могли идти браконьеры, груженные, судя по всему, тяжелой ношей — похищенными слоновьими бивнями. Взглянув на небо, он увидел, что луна уже стала бледнеть: приближался рассвет. Видимо, в любой момент налетчики могут появиться на берегу Замбези в течение ближайших двух-трех часов.

— Найти бы только, где они спрятали лодки, — пробормотал он.

По его предположению, они реквизировали всю флотилию Мбепуры. Он вспомнил, что в последний раз видел в этом селении семь-восемь утлых суденышек, выдолбленных из стволов кигелии. В каждом из них переправиться через великую реку могли шесть-семь пассажиров.

Банда, по всей вероятности, силой заставила мужчин селения поработать перевозчиками. Чтобы управлять челноками, требовались немалые умение и опыт, потому что суденышки были весьма капризны и неустойчивы, в особенности как следует нагруженные. Он предположил, что бандиты, отправившись в Чивеве, по-видимому, оставили перевозчиков под охраной на южном берегу.

— Если я найду лодки, они от меня никуда не денутся, — решил Айзек.

Он повернул катер к южному берегу с таким расчетом, чтобы оказаться немного ниже того места, где, по его предположению, реку должны были пересечь лодки с бандитами. Отыскав вход в лагуну, он направил катер в сторону загораживавших этот вход густых зарослей папируса. Здесь он заглушил двигатель, и объездчики, перебирая руками крепкие стебли, стали продвигать катер в глубь тростниковых зарослей. Сам же Айзек, стоя на носу катера, веслом определял глубину, пытаясь нащупать дно.

Как только катер вышел на мелководье, Айзек и один из старших объездчиков отправились вброд на берег, остальные охраняли катер. Выбравшись на сушу, Айзек шепотом приказал объездчику идти вдоль реки вниз по течению на поиски челноков и следов перехода через реку большой группы мародеров. Когда тот ушел, Айзек двинулся в противоположном направлении — вверх по течению. Он шел сквозь прибрежный туман, ступая быстро и неслышно, словно призрак.

Его предположение оказалось верным. Не успел он пройти и восьмисот метров вверх по реке, как потянуло дымом. Запах этот оказался очень уж сильным и свежим, так что едва ли он дошел сюда из селения на той стороне широкой реки. Здесь же — Айзек это знал точно — никаких селений никогда не было, поскольку этот берег являлся частью территории Национального парка.

Он бесшумно подобрался к источнику дыма. В этом месте берег уходил вниз крутым обрывом из красной глины, в котором щурки вырыли свои подземные гнезда-норы. Однако там, где он припал к земле, в обрыве был провал. Этот глубокий, заросший кустарником овраг образовывал естественную площадку, удобную для высадки с реки.

В предрассветных сумерках Айзек сумел разглядеть разбитый в овраге лагерь. Челноки — семь штук, всю флотилию селения Мбепуры — оттащили подальше от воды — так, чтобы не было заметно с реки.

Поблизости от челноков у небольших дымных костров лежали лодочники, завернувшись в одеяния из звериных шкур. Чтобы спастись от комаров, они с головой закутались в эти одеяния и походили на лежащие в морге тела. Возле каждого костра сидел браконьер с автоматом АК-47 на коленях, охраняя спящих лодочников и заодно следя за тем, чтобы никто из них не улизнул на вытащенных на берег челноках.

«Дэнни все верно вычислил, — подумал Айзек. — Они ждут возвращения налетчиков».

Он отполз от края обрыва и, передвигаясь как можно тише, направился в глубь прибрежной полосы. Не пройдя и двухсот метров, он наткнулся на протоптанную зверьем тропу, которая начиналась у реки и шла прямо на юг — туда, где располагался административный комплекс Национального парка Чивеве.

Двигаясь вдоль нее, Айзек вскоре приблизился к месту, где тропа ныряла на дно высохшего мелкого ручья. Следы, оставленные на белой как сахар песчаной поверхности дна, легко читались даже сейчас, в предрассветном полумраке. Без сомнения, по песку гуськом прошла большая группа людей, однако абрис следов слегка осыпался, а поверх них, видимо, уже пробежала крупная и мелкая дичь.

«Они были здесь сутки назад», — прикинул Айзек. Этой дорогой налетчики двигались в глубь-парка. Наверняка они воспользуются той же тропой и на обратном пути к ожидающим их челнокам.

Айзек подыскал выгодную точку обзора, откуда проглядывался довольно большой участок тропы, в то время как сам он был надежно укрыт густым кустарником. Он предусмотрел и надежный путь к отступлению — небольшое ущелье, склоны которого покрывала, пышная «слоновья трава» — красный пеннисетум. Устроившись поудобнее, он затаился. Быстро разгоралась утренняя заря, и спустя несколько минут он уже видел всю извилистую тропу, уводившую в глубь леса из деревьев мопани.

Утреннюю полифонию открыл громкий дуэт зарянок в ущелье позади Айзека, а затем над ним пронеслась первая стая диких уток. Они летели клином, четкий силуэт которого казался черным на фоне предрассветного оранжевого с голубым неба.

Айзек слился с почвой. Неизвестно ведь, сколько времени займет у браконьеров обратный путь из Чивеве. По расчетам Дэнни, около десяти часов. Если его прикидки верны, они появятся здесь с минуты на минуту. Айзек снова посмотрел на часы. Но ведь Дэнни мог и ошибиться — Айзек приготовился к долгому ожиданию.

Во время войны, бывало, приходилось лежать в засаде по нескольку суток. Однажды он и его боевые друзья провели так пять дней подряд: не вставая с места, они и спали, и ели, и справляли нужду. Терпение — вот что важнее всего для охотника и солдата.

Внезапно вдалеке послышался лай бабуина — низкий тревожный крик, которым эта хитрая обезьяна встречает появление хищника. Крик этот подхватили другие члены стаи, а затем по мере того, как опасность отступала или бабуины углублялись в лес, постепенно восстанавливалась тишина. Нервы Айзека вмиг напряглись, как натянутые струны. Возможно, обезьяны лаяли на леопарда, однако они точно так же отреагировали бы и на появление людей.

Прошло минут пятнадцать, и — на этот раз гораздо ближе — он услышал хриплый крик серого турако:[3] «Прочь! Прочь!» — еще один часовой буша откликнулся на приближение опасности. Айзек не шевельнулся и лишь часто заморгал, чтобы глаза видели яснее.

Еще через несколько минут он разобрал в негромком хоре обитателей этой дикой местности другой, едва заметный звук — трескотню медоуказчика.[4] Определив по звуку направление, он разглядел эту невзрачную бурую птаху в кроне одного из деревьев мопани.

Захлопав крыльями, медоуказчик взлетел над тропой и начал перепархивать с дерева на дерево, издавая призывные крики. Найдись сейчас медоед или человек, готовые последовать за птицей, она привела бы их к гнезду диких пчел. Затем, пока они разоряют гнездо, крутилась бы поблизости в ожидании своей доли пчелиных сот с остатками меда. Пищеварительная система медоуказчика способна переваривать пчелиный воск, извлекая из него питательные вещества, что не в состоянии сделать никакой другой живой организм. Существует поверье, что, если не оставить медоуказчику его долю, в следующий раз он приведет скупердяя туда, где его встретит ядовитая змея мамба или лев-людоед.

Медоуказчик почти подлетел к засаде Айзека, и внезапно тот различил едва заметное движение среди деревьев, над которыми летала птица. Вскоре неясные тени приобрели очертания людей, двигавшихся цепочкой по звериной тропе. Голова цепочки поравнялась с началом ущелья, где лежал Айзек.

На всех этих людях были грязные лохмотья и самые разнообразные головные уборы — от бейсболок до выгоревших полевых армейских кепи, каждый нес по автомату АК-47 и по слоновьему бивню.

Кое-кто нес бивень, балансируя им на голове, так что по причине природной кривизны концы трофея свисали спереди и сзади. Другие же тащили ценный груз на плече, одной рукой придерживая ношу, а другой сжимая автомат. Большинство из них сплели подушечки из луба и мягкой травы, чтобы массивные бивни не так сильно давили на головы и ключицы. По их искаженным лицам было видно, насколько они измучены многочасовым переходом с этим тяжким грузом. Однако для каждого из налетчиков бивень был целым состоянием, и они скорее остались бы на всю жизнь изувеченными, чем расстались с драгоценной ношей.

Во главе цепочки шел коренастый крепыш с толстыми кривыми ногами и бычьей шеей. В мягком свете раннего утра отсвечивал его блестящий шрам, сверху вниз пересекавший щеку.

— Сали, — прошептал Айзек, узнав его.

Это был самый знаменитый из замбийских браконьеров. Их дороги уже дважды пересекались, и каждый раз это стоило жизни нескольким хорошим людям.

Он прошел мимо лежавшего в укрытии Айзека, шагая переваливающейся рысцой, с тяжеленным бивнем медового цвета на голове. Из всей своей группы он один не проявлял никаких признаков усталости после долгого марша.

Айзек пересчитал проходивших мимо браконьеров. Те, что были послабее, намного отстали, не выдержав убийственного темпа, который задал Сали, так что цепочка очень растянулась. Прошло семь минут, прежде чем появились замыкающие.

— Девятнадцать, — закончил счет Айзек при виде последних двоих. Из-за жадности они выбрали себе явно непосильную ношу и теперь за это расплачивались.

Айзек подождал еще немного, но стоило им только скрыться из вида, шагая в сторону реки, как он выбрался из укрытия и незаметно скользнул в овраг. Двигался он с величайшей осторожностью, поскольку не был уверен, что на тропе позади него никого больше не осталось.

Катер находился там, где он его оставил, — среди тростника у входа в лагуну. Айзек вброд добрел до катера и перевалился через планшир. Человек, которого он отправил на разведку вниз по реке, уже вернулся.

Он тихим голосом рассказал своим людям о том, что ему удалось обнаружить, и проследил за выражением их лиц. Конечно, все трое — надежные парни, но перевес сил в пользу противника слишком велик даже для них, причем в качестве противника выступали «крепкие мужчины с лицами, как у львов», как отозвался о них старейшина одного из селений.

— Возьмем их на реке, — решил Айзек. — И не станем ждать, когда они начнут стрелять. Они находятся на территории парка с оружием, и к тому же несут бивни, так что оснований для их задержания более чем достаточно. Мы захватим их врасплох, когда они меньше всего ожидают нашего появления.

Роберт Мугабе, президент Зимбабве, издал совершенно недвусмысленную директиву, которая давала им право стрелять без предупреждения. Слишком много сотрудников охраны национальных парков погибло в стычках с браконьерами, поэтому тут уж не до тонкостей.

Лица внимавших ему объездчиков окаменели, и они еще решительнее ухватились за оружие. Айзек приказал вывести катер из тростника и, как только они вышли на открытую воду, попробовал провернуть стартер. Мотор зачихал, затем громко стрельнул и вырубился. Айзек не оставлял попыток завести мотор, пока не подсел аккумулятор. Тем временем течением их быстро сносило вниз.

Ругаясь последними словами, Айзек бросился на корму и сорвал с двигателя кожух. Пока он возился с непослушным механизмом, его не оставляла мысль о том, что бандиты сейчас грузят похищенные бивни на челноки и готовятся переправиться на ту сторону реки, где они окажутся на своей территории в полной безопасности.

Он оставил мотор открытым и рванулся вперед к штурвалу. На этот раз снова стрельнуло, но движок заработал, сперва мощно взревев, а затем понемногу затихая. Айзек прокачал газ — опять жуткий рев, а затем ровное урчание. Когда же Айзек развернул катер и погнал его против течения, раздалось пронзительное завывание.

Ничем не заглушаемый звук работающего движка далеко разносился в утренней тишине, и бандиты, услышав его, наверняка насторожились. Когда катер миновал очередную излучину, челноки, растянувшись в цепочку поперек реки, вовсю гнали к северному берегу.

Восходящее солнце находилось у Айзека за спиной, и речной простор перед ним был освещен подобно театральной сцене. Воды Замбези окрасились ярко-изумрудным цветом, а заросли, папируса отливали золотом там, где на них падали солнечные лучи. В каждом из утлых суденышек, кроме лодочника, оказалось по три пассажира вместе с поклажей — слоновьими бивнями. Челноки настолько глубоко погрузились в воду, что казалось, будто их пассажиры сидят на поверхности воды.

Лодочники изо всех сил гребли к дальнему берегу — их длинные, похожие на копья весла то и дело сверкали на солнце. Головной челнок отделяло уже не более ста метров от зарослей папируса на замбийской стороне.

Винт «ямахи» взбил кружевную пену на зеленой глади реки, когда Айзек направил катер по длинной плавной дуге наперерез бандитам, чтобы не дать головному челноку скрыться в тростнике.

Вот уже катер приблизился настолько, что Айзек разглядел обезображенную шрамом физиономию Сали. Сидя на корточках на искривленном носу челнока, тот неуклюже повернулся в сторону катера и свирепо глянул на Айзека, остерегаясь неосторожных движений, дабы не накренить неустойчивое суденышко.

— На этот раз ты попался, — прошептал Айзек и до предела выжал газ. Двигатель оглушительно взревел.

Внезапно Сали поднялся во весь рост, и челнок заходил под ним ходуном, зачерпывая воду низкими бортами. Лицо бандита, перекосилось от ярости, и, выкрикнув какую-то угрозу в адрес Айзека, он поднял автомат и выпустил длинную очередь по катеру, который на полном ходу двигался прямо на него.

Пули забарабанили по корпусу катера, и один из приборов на щитке прямо перед Айзеком разлетелся вдребезги. Он пригнулся, но не изменил курс, намереваясь протаранить челнок.

Сали выдернул пустой рожок из автомата, торопливо вставил полный и снова нажал на спусковой крючок. Сверкнули на солнце вылетевшие из автомата гильзы, и один из объездчиков в носовой части катера вскрикнул, ухватился за живот и упал на палубу. В это мгновение катер со скоростью тридцать узлов в час врезался в челнок, разбив в щепы хрупкое суденышко, и все, кто в нем был, оказались в воде.

В последний момент Сали отшвырнул автомат и прыгнул в реку, стараясь нырнуть как можно глубже, чтобы не задело корпусом катера. Он надеялся, что сможет проплыть под водой последние несколько метров до зарослей тростника. Однако выталкивающая сила препятствовала: голова и туловище ушли под воду, а ноги оказались всего в нескольких сантиметрах от поверхности.

Винт «ямахи», работая на пределе, оказался прямо над левой ногой Сали и отхватил ему ступню возле лодыжки, а затем искромсал икру, прорезав плоть в нескольких местах до самой кости.

В следующий миг катер, резко накренившись, уже круто поворачивал: Айзек, не сбавляя скорости, вывернул штурвал, направляя катер в сторону следующего челнока. Превратив и его в обломки и оставив экипаж барахтаться в реке, он, подобно лыжнику на слаломной дистанции, сделал еще один поворот.

Пассажиры третьего челнока успели прыгнуть в воду за секунду до того, как в него врезался катер, и вот уже и они, громко вопя, барахтались в реке в то время, как их уносило вниз стремительным течением.

Айзек крутанул штурвал в обратную сторону, и прямо по курсу оказался еще один челнок. Сидевшие в нем кричали и беспорядочно палили из автоматов. Вокруг поднялись фонтанчики воды от автоматных очередей, но через несколько мгновений и от этого челнока остались одни щепки.

Остальные суденышки повернули назад, и гребцы в них отчаянно заработали веслами. Айзек, однако, без труда нагнал их и врезался в корму ближайшего челнока. Он почувствовал, как застопорился и натужно загудел двигатель — винт с трудом вгрызался в живую человеческую плоть, — а затем снова набрал обороты.

Наконец последние посудины пристали к берегу, и браконьеры стали карабкаться вверх по отвесному обрыву, но красная глинистая почва крошилась под их пальцами.

Айзек сбросил обороты и развернул катер вверх по течению так, чтобы он оставался на месте.

— Я — смотритель парка! — крикнул он. — Все арестованы! Оставайтесь на местах и не пытайтесь убежать, иначе буду стрелять!

Одному из браконьеров, с оружием в руках, почти удалось выбраться наверх, но неожиданно глина под ногами не выдержала и он съехал вниз, к самой воде. Сидя в красной жиже, он вскинул автомат в сторону катера.

Однако двое объездчиков, не задетые пулями и сейчас стоявшие на коленях под прикрытием планшира, уже держали бандита на прицеле.

— Bulala! Огонь! — скомандовал Айзек, и одновременно из двух стволов зазвучали автоматные очереди.

В отряд по борьбе с браконьерами людей отбирали самым тщательным образом, так что оба были хорошими стрелками и ненавидели бандитов, варварски уничтожавших слонов, безжалостно убивавших объездчиков и в данный момент готовых жестоко расправиться с ними самими.

Сейчас они откровенно веселились, устроив некое подобие игры: позволив мародерам взобраться почти на самый верх, они затем короткими меткими очередями расстреливали их, после чего безжизненные тела мерзавцев сползали вниз по красной глине.

Айзек и пальцем не пошевелил, чтобы остановить своих ребят. Он и сам был не прочь посчитаться с бандитами, а те несколько лет заключения, которые ждали их в случае поимки, стали бы для них слишком мягким наказанием. Когда труп последнего скатился с обрыва и медленно погрузился в прозрачную зеленую воду, Айзек развернул катер и помчал к противоположному берегу.

Те, с кем они только что расквитались, были всего лишь бездумными убийцами, которых тот же Сали считал не более чем пушечным мясом: он мог моментально набрать новый полк таких же головорезов по нескольку долларов за штуку. Сали был головой и душой браконьерского промысла, и без его захвата сегодняшняя операция не стоит и ломаного гроша: Сали вернется спустя неделю или месяц с очередной командой убийц. Айзек должен немедленно раздавить голову мамбы, иначе ее ядовитый укус не заставит себя долго ждать.

Капитан вплотную подошел к зарослям тростника у северного берега — туда, где он протаранил первый челнок, затем развернулся вниз по течению и приглушил мотор, отдавшись на волю волн и лишь изредка прибавляя обороты, чтобы не отклоняться от курса.

Объездчики стояли у левого борта, внимательно вглядываясь в тростниковые заросли, мимо которых проплывал их катер.

Вряд ли удастся определить, как далеко браконьера отнесло течением Замбези, прежде чем он смог бы укрыться среди папируса. Айзек на всякий случай решил пройти километра полтора вниз по течению, а затем высадиться со своими людьми на северном берегу в поисках какого-либо следа, который Сали мог оставить, выбираясь на сушу и пытаясь скрыться. А уж тогда они станут преследовать его столько, сколько понадобится.

Строго говоря, у Айзека не было законного права производить арест на замбийской территории, однако речь шла о преследовании по горячим следам известного бандита и убийцы. Айзек в случае необходимости пошел бы даже на то, чтобы пристрелить задержанного, если замбийская полиция попытается вмешаться и отбить Сали.

В этот момент прямо напротив дрейфующего катера что-то показалось ему подозрительным. Айзек прибавил газу, чтобы удержать катер на месте.

Тростник здесь оказался примят так, будто по нему прополз то ли крокодил, то ли крупная ящерица, только вот местами стебли были перекручены и сломаны; похоже, кто-то хватался за них руками.

— У крокодилов нет рук, — пробормотал Айзек и подвел катер поближе. Очевидно, кто-то пробирался сквозь тростник всего несколько минут назад, потому что стебли расправлялись прямо на глазах у Айзека. Присмотревшись повнимательнее, Айзек слегка улыбнулся.

Он протянул руку за борт, отломил тростинку и повернул ее к свету. Проведя ладонью по волокнистому стеблю, Айзек увидел у себя на пальцах влажный красный след. Он повернулся к стоявшему рядом объездчику.

— Кровь, — утвердительно кивнул тот. — Он ранен. Его задело…

Не успел он договорить, как из тростника раздался такой истошный вопль — смесь животного страха и ужаса, что все невольно вздрогнули.

Айзек первым сбросил с себя оцепенение и направил катер в глубь густых зарослей. Где-то впереди без умолку все еще кричал человек.

Нырнув, Сали почувствовал над собой катер. В ушах стоял оглушительный визг стремительно вращающихся лопастей. Невозможно было определить, откуда исходит этот нестерпимо громкий звук: он буквально окружал Сали со всех сторон.

Вдруг что-то со страшной силой ударило его по левой ноге, да так, что показалось, будто ему вывихнуло бедро. Его мгновенно закрутило в воде, он потерял всякую ориентацию. Бандит попытался вынырнуть, но нога не слушалась. Боли он не чувствовал; было лишь ощущение огромной тяжести и онемения, как будто нога закована в кусок бетона, который тянет его вниз, в зеленые глубины Замбези.

Он бешено заработал правой, здоровой ногой и вынырнул из воды. Приоткрыв глаза, он увидел, как удаляющийся катер мчит зигзагами поперек реки, круша челноки один за другим и сбрасывая в воду вопящих пассажиров.

Сали подумал, как хорошо, что благодаря этой атаке у него есть короткая передышка: ведь пройдет несколько минут, прежде чем ревущий катер вернется за ним. Он повернул голову. Спасительные заросли тростника совсем рядом. Боевая ярость, все еще бушующая в нем, придала ему сил, и, хотя левая нога камнем тянула его ко дну, он сделал несколько мощных гребков и через пару секунд уже ухватился за стебли папируса. Отчаянным усилием, волоча за собой поврежденную ногу, он заполз в тростник, который удерживал его на себе, подобно пружинному матрацу.

Забравшись в гущу зарослей, он наконец остановился и перевернулся на спину, чтобы посмотреть в сторону реки. При виде кровавого следа, который тянулся за ним по воде, у него перехватило дыхание. Он ухватил себя за колено, поднял раненую ногу над водой и замер, не веря своим глазам.

Ступни у него как не бывало — ниже колена лишь висела лохмотьями изуродованная плоть да торчала белая кость. Из разорванных кровеносных сосудов ручейками струилась кровь, растекаясь вокруг красно-коричневым облаком, сквозь которое шныряла возбужденная запахом крови мелкая серебристая рыбешка, подхватывая обрывки мяса.

Сали тут же опустил вниз другую ногу и попытался нащупать дно. Вода сомкнулась у него над головой, однако он так и не достал до илистого дна Замбези. Кашляя и задыхаясь, он снова вынырнул на поверхность. Глубина здесь явно слишком велика, и единственной опорой для него оставался густой тростник.

Тут он услышал стрельбу у противоположного берега, а затем протяжный гул мотора: это возвращался катер. Вой становился все громче, потом вдруг почти полностью стих, и Сали услышал голоса. Он сообразил, что его ищут, и поглубже погрузился в воду.

По мере того как он истекал кровью, его все больше охватывала тяжелая сонливость, однако он заставил себя собраться с силами и стал потихоньку пробираться сквозь тростник к замбийскому берегу. Перед ним открылся свободный участок воды величиной с теннисный корт, окруженный забором из высоких, слегка покачивающихся стеблей папируса. Поверхность воды здесь устилали круглые и плоские листья водяных лилий, поднимающих свои красивые небесно-голубые цветки навстречу утреннему солнцу. Неподвижный воздух был напоен их сладким, нежным ароматом.

Внезапно Сали, приподняв голову над водой, застыл на месте. Под водяными лилиями что-то шевельнулось. Вода заволновалась, и водяные лилии закивали своими светлыми головками в такт скрытым где-то под ними неторопливым мощным движениям.

Сали знал, что это. Его толстые коричневые губы в ужасе приоткрылись, а изо рта пузырями пошла слюна. Кровь его растеклась по покрытой лилиями воде, и существо, таившееся в глубине, все увереннее и решительнее двигалось к нему, привлеченное ее дразнящим вкусом.

Сали был не робкого десятка. Мало что на этом свете могло испугать его. Сейчас же, однако, к нему приближался представитель иного мира — таинственного холодного мира речных глубин. От ужаса сфинктер бандита расслабился, выпустив в воду содержимое кишечника, и этот новый запах заставил чудовище вынырнуть на поверхность.

Среди лилий появилась лоснящаяся от воды черная шишковатая голова, похожая на бревно. Блестящие глазки на наростах, напоминавших древесную кору, немигающим взглядом смотрели на Сали, а пасть с зазубренными клыками, казалось, весело ухмылялась. Цветы лилий, венком лежавшие на лбу чудовища, придавали его страшной морде издевательский вид.

Внезапно хищник изогнул огромный хвост и забил по воде так, что она вспенилась; его длинное, покрытое чешуей тело с поразительной быстротой рванулось вперед.

Сали закричал.

Айзек, стоя у штурвала, попытался пробиться на катере в глубь зарослей. Крепкие волокнистые стебли наматывались на винт, замедляя ход катера, наконец он и вовсе остановился.

Тогда помощники Айзека бросились на нос судна и, хватаясь за папирус, принялись вручную проталкивать катер сквозь тростник, пока вдруг не очутились на небольшом участке чистой воды. Прямо по курсу вода перед ними, казалось, кипела, густая пелена сверкавших на солнце брызг обрушилась на них и словно душем обдала с ног до головы.

В пене вертелось и бултыхалось огромное чешуйчатое тело, сверкая желтым, цвета сливочного масла, брюхом, а длинный, украшенный гребнем из острой чешуи хвост колотил по воде, взбивая ее в белую пену.

На мгновение из воды показалась человеческая рука. Казалось, смертельно испуганный человек молил о помощи. Айзек перегнулся через борт и ухватил руку за запястье. Кожа оказалась мокрой и скользкой, Айзек крепко взялся обеими руками и всем своим весом откинулся назад. Он, однако, был не в состоянии удержать Сали да еще крокодила в придачу. Рука Сали стала выскальзывать, но тут на помощь капитану пришел один из объездчиков, ухвативший Сали за локоть.

Вдвоем они постепенно начали вытаскивать Сали из воды. Тот переживал сейчас состояние вздернутого на дыбу: с одной стороны его тянули к себе Айзек с объездчиком с другой — ужасающих размеров крокодил.

Второй объездчик перегнулся через планшир и выпустил из автомата очередь по воде. Это, однако, оказалось абсолютно бесполезно: пули срикошетили от брони пресмыкающегося как от стальной плиты, обдав Айзека и помогавшего ему фонтаном мелких брызг.

— Не стреляй! — тяжело выдохнул Айзек. — Заденешь ненароком кого-нибудь из нас!

Объездчик бросил автомат и ухватил Сали за другую руку. Теперь Сали тянули к себе уже трое. Им удалось вытащить его настолько, что над поверхностью воды показалась громадная чешуйчатая голова чудовища.

Своими клыками рептилия вцепилась в живот Сали. У зубов крокодила нет режущих кромок. Он разделывается с добычей, вцепляясь в нее мертвой хваткой и затем поворачиваясь всем телом в воде, отрывая при этом конечность или основательный кусок плоти. В тот момент, когда они перевалили туловище Сали через планшир, крокодил ударил хвостом и резко повернулся, разорвав Сали живот. Затем попятился, не разжимая челюстей, и вырвал наружу внутренности Сали.

Благодаря тому, что сопротивление с другой стороны уменьшилось, Сали оказался на катере. Однако крокодил по-прежнему не отпускал добычу. Хотя извивающееся тело головореза лежало на палубе, кишки его тянулись за борт, напоминая пуповину, связывавшую бандита с его судьбой.

Крокодил снова изо всех сил дернул к себе добычу. Кишки лопнули, и Сали, вскрикнув в последний раз, испустил дух на залитой кровью палубе.

На какое-то время на катере воцарилась тишина, которую нарушало лишь хриплое дыхание мужчин, только что пытавшихся спасти Сали. Сейчас они стояли, оцепенев от ужаса, не в силах оторвать взгляд от его изуродованного тела, пока Айзек Мтветве не прошептал чуть слышно: — Я не смог бы выбрать для тебя более подходящую смерть. — Затем он торжественно произнес на языке шона: — Пусть твоя дорога в мир иной, о злодей Сали, не будет мирной, и пусть сопровождают тебя по ней все твои злодеяния.

Глава VIII

Мы не задержали ни одного, — сказал Айзек Дэниелу Армстронгу.

— Ни одного, говоришь? — крикнул Дэниел. Айзека было едва слышно, и к тому же голос его заглушал треск атмосферных помех, вызванных бушевавшей в долине грозой.

— Ни одного, Дэнни, — повторил Айзек, стараясь говорить громче. — Восемь трупов, а остальные либо достались крокодилам, либо смылись обратно в Замбию.

— А как насчет бивней, Айзек? У них были с собой бивни?

— Да, у каждого, только все это ушло на дно, когда мы потопили их челноки.

— Вот черт, — буркнул Дэниел.

Теперь будет гораздо труднее убедить представителей власти в том, что основную часть бивней вывезли из Чивеве в рефрижераторах. След, ведущий к Нинг Чжэн Гону, с каждым часом все больше остывал.

— Отсюда в лагерь в Чивеве выехал наряд полиции, — сказал он Айзеку.

— Да, Дэниел. Они сейчас здесь. Я присоединюсь к ним, как только отправлю своего раненого объездчика в Хараре. Мне необходимо своими глазами увидеть, что эти мерзавцы сделали с Джонни Нзоу.

— Слушай, Айзек, у меня остался единственный след того, кто все это устроил.

— Будь осторожнее, Дэнни. Эти люди по пустякам не размениваются. Ты можешь из-за них влипнуть в серьезную передрягу. А куда ты направляешься?

— До встречи, Айзек. — Дэниел сделал вид, что не расслышал вопроса. Положив трубку, он пошел к «лендкрузеру».

Сев за руль, он задумался, куда же ехать дальше. Ясно, что это лишь короткая передышка. Очень скоро зимбабвийская полиция захочет с ним побеседовать снова, и на этот раз посерьезнее. Сейчас нелишне оказаться за пределами страны. Во всяком случае, именно туда вел след, по которому он хотел отправиться.

Он подъехал к пункту таможенного и пограничного контроля и остановился на площадке у шлагбаума. Естественно, паспорт с собой, документы на машину — в полном порядке. Выездные формальности заняли менее получаса, что по африканским меркам почти рекорд.

Проезжая по стальному мосту через Замбези, Дэниел подумал, что впереди его ждут далеко не райские кущи.

После Уганды и Эфиопии Замбия — одна из беднейших и несчастнейших стран Африканского континента. Дэниел поморщился. Циник не преминул бы заметить, что сие положение есть следствие того факта, что Замбия раньше других стран перестала быть британской колонией и, таким образом, у ее руководства оказалось больше времени, чтобы своей политикой довести страну до полного разорения и разрухи.

Шахты ее Медного пояса, находясь в частном владении, оставались одними из самых прибыльных на континенте, соперничая по своим доходам даже со знаменитыми золотодобывающими шахтами Южной Африки. После получения независимости президент Замбии Кеннет Каунда национализировал их и начал проводить политику «африканизации», которая сводилась к увольнению тех высококвалифицированных и опытных инженеров и менеджеров, которые не могли похвастаться черной кожей. В результате всего за несколько лет он добился того, что прежняя ежегодная прибыль, исчислявшаяся многими сотнями миллионов, превратилась в не менее крупные убытки.

Дэниел внутренне напрягся в ожидании встречи с замбийскими чиновниками.

— Не скажете, не проезжал ли здесь прошлой ночью мой друг по пути в Малави? — спросил он таможенника, нехотя покинувшего здание, чтобы осмотреть «лендкрузер» на предмет контрабанды.

Тот открыл было рот, чтобы разразиться гневной тирадой по поводу попытки добиться от него разглашения служебной информации, но Дэниел опередил его, достав из кармана пятидолларовую банкноту. Замбийская денежная единица, квача, названная так в честь «зари освобождения от колониального гнета», когда-то равнялась по цене американскому доллару. Однако в результате многочисленных девальваций ее официальный обменный курс дошел до тридцати за доллар, а на черном рынке за доллар давали около трехсот. Возмущение таможенника тотчас же улетучилось: перед его глазами была сумма, равная его месячному жалованью.

— Как зовут вашего друга? — спросил он с явным желанием оказать любезность.

— Мистер Четти Сингх. Он вел большой грузовик с грузом сушеной рыбы.

— Подождите. — Таможенник скрылся в здании таможни, а через пару минут вернулся. — Да, — сказал он, утвердительно кивнув. — Ваш друг проехал здесь вскоре после полуночи.

Не проявляя теперь уже никакого желания осмотреть «лендкрузер», он быстро проштамповал паспорт Дэниела и с довольным видом зашагал к таможне.

Миновав пограничный пост и выехав на дорогу, ведущую на север в сторону Лусаки, столицы Замбии, Дэниел ощутил легкий холодок тревоги. Власть закона в Замбии заканчивалась на границах застроенных районов. В буше полицейские дежурили на своих дорожных заставах, но никогда не бывали настолько безрассудными, чтобы реагировать на просьбы о помощи со стороны путешествующих по пустынным, изрытым рытвинами дорогам.

За двадцать пять лет независимости дороги в Замбии пришли в такое безобразное состояние, что местами выбоины в бетонном покрытии были почти по колено глубиной. Дэниел сбавил скорость до сорока километров в час и старался объезжать неровности, он словно ехал по минному полю.

Природа здесь оказалась удивительно красивой. Он ехал через редколесье с покрытыми золотистой травой полянами под названием «дамбо». Холмы и холмики — копьес, — казалось, были построены в давние времена чьей-то исполинской рукой. Похожие на полуразрушенные временем и непогодой стены и башни, они представляли собой поистине красочное зрелище. Протекавшие здесь многочисленные реки были глубокими и поразительно чистыми.

Дэниел подъехал к первому дорожному блок-посту.

За сотню метров до шлагбаума он до предела снизил скорость и поехал, не отнимая рук от рулевого колеса. Местные полицейские всегда нервничали и готовы были стрелять без предупреждения. Когда он остановился, к машине подошел полицейский в форме констебля, в темных зеркальных очках, просунул в окно ствол автомата и, направив его на живот Дэниела и держа палец на спусковом крючке, высокомерно заявил: — Здорово, приятель! Выходи из машины.

— Вы курите? — спросил Дэниел.

Вылезая из машины, он достал пачку «Честерфилда» и сунул ее констеблю.

Констебль отодвинул ствол автомата в сторону и, убедившись, что пачка не открыта, ухмыльнулся. Дэниел слегка расслабился.

В этот момент сзади к «лендкрузеру» Дэниела пристроился еще один автомобиль. Это был грузовик одной из компаний по организации сафари — охотничьих экспедиций. В кузове грузовика, забитом лагерным снаряжением и припасами, восседали егеря.

За рулем сидел профессиональный охотник — бородач с загорелым и обветренным лицом. Рядом с ним его клиент выглядел утонченным и изнеженным, несмотря на новенькую куртку «сафари» и украшавшую его широкополый стетсон ленту из шкуры зебры.

— Дэниел! — радостно воскликнул он, высунувшись из кабины. — Дэниел Армстронг!

Тут Дэниел вспомнил его. Им доводилось ненадолго встречаться тремя годами ранее, когда Дэниел снимал документальный фильм о сафари в Африке под названием «Человек есть охотник». Он не припомнил с ходу, как зовут этого охотника, однако в памяти сразу же всплыло, как они сидели у костра в долине реки Луангвы, потягивая виски. Дэниел вспомнил также, что тот — большой хвастун, известный больше своими достижениями по части выпивки, чем по части охоты. Вот и тогда он значительно обогнал Дэниела по количеству выпитого виски.

«Стоффель», — неожиданно пронеслось у него в мозгу, и он вздохнул с облегчением. Ему сейчас, как никогда, нужен был союзник и покровитель, а охотники-профессионалы, организующие сафари для богатых заморских клиентов, считались в буше своего рода аристократией.

— Стоффель ван дер Мерве! — воскликнул он. Стоффель, здоровенный верзила, вылез из кабины, улыбаясь во весь рот. Как и большинство профессиональных охотников в Замбии, он был африканером из Южной Африки.

— Черт подери, дружище, как здорово, что мы снова встретились! — Ладонь Дэниела утонула в его волосатой лапище. — Что, тебе тут ставят палки в колеса?

— Да как сказать… — неопределенно пожал плечами Дэниел, а Стоффель тотчас же повернулся к полицейскому констеблю: — Эй, Джуно, этот человек — мой друг. Обращайся с ним повежливее, ясно?

Констебль со смехом подтвердил, что ему все ясно. Дэниел не переставал поражаться тому, как легко африканеры и негры находили общий язык, когда речь не шла о политике; возможно, потому, что и те и другие были африканцами и прекрасно понимали друг друга. Ведь они прожили бок о бок почти триста лет, подумал Дэниел, а такого срока вполне достаточно, чтобы как следует притереться друг к другу.

— Тебе ведь нужно мясо, правда? — продолжал поддразнивать констебля Стоффель. — Попробуй только устроить доктору Армстронгу какие-нибудь неприятности, и мяса для тебя больше не будет.

Охотники здесь пользуются постоянными маршрутами во время поездок в отдаленные уголки буша и знают по именам всех полицейских на дорожных заставах. По заведенному обычаю, полицейские получают от них своего рода пошлину — bonsela.

— Эй! — крикнул Стоффель сидевшим в кузове егерям. — Дайте-ка Джуно буйволиную ногу пожирнее. Посмотрите, как он отощал. Нужно его немного подкормить. Те вытащили из-под брезента буйволиную ляжку, с которой еще не была ободрана толстая черная шкура, покрытая пылью и облепленная мухами. Надо сказать, что в распоряжении охотников оказывается буквально неограниченное количество мяса диких животных, которых на совершенно законных основаниях убивают их клиенты.

— Этим беднягам вечно не хватает протеина, — объяснил Стоффель своему клиенту-американцу, который тоже вылез из машины и подошел к ним. — За буйволиную ногу он продаст вам жену, за две — собственную душу, а за три, пожалуй, и всю эту чертову страну. Правда, все это — никуда не годный товар! — Он громко расхохотался, а затем представил Дэниелу своего клиента: — Это — Стив Конрек из Калифорнии.

— Конечно же, я вас знаю, — тут же разговорился американец. — Для меня большая честь познакомиться с вами, доктор Армстронг. Я всегда смотрю по телевизору ваши передачи. У меня с собой как раз ваша книга. Я бы с радостью получил ваш автограф для своих ребятишек: они — ваши большие поклонники.

«Вот она — цена популярности», — подумал Дэниел, мысленно поморщившись, но, когда американец достал из кабины экземпляр одной из его прежних книг, безропотно расписался на титульном листе.

— Ты в какие края направляешься? — спросил Стоффель. — В Лусаку? Давай-ка я поеду впереди и замолвлю за тебя словечко, а то ведь что угодно может произойти, и будешь ты туда добираться, может быть, неделю, а может — и целую вечность.

Дежурный полицейский, все еще улыбаясь, поднял шлагбаум и отдал честь путешественникам, пропуская машины. Дальше их повсюду встречали как королевский кортеж, и повсеместно из-под брезента неизменно появлялись громадные куски буйволиных туш.

«Весь наш путь устлан розами и кусками буйволиного мяса», — улыбнулся про себя Дэниел, нажимая на газ, чтобы не отстать от грузовика.

Сейчас они проезжали через плодородные равнины, которые орошались водой из реки Кафуэ. Это был район производства сахара, маиса и табака, где фермы принадлежали главным образом белым замбийцам. До получения Замбией независимости они старались перещеголять друг друга по части внешнего вида своих владений. Видневшиеся с автострады фермерские дома, выкрашенные в белый цвет, сверкали чистотой, походя на жемчужины в оправе зеленых, старательно ухоженных пастбищ. За аккуратными изгородями паслись стада холеных коров.

Нынче же фермеры намеренно старались придать своим владениям неряшливый, обветшалый вид, чтобы не привлекать жадных глаз охотников до чужой собственности.

— Если ферма выглядит слишком хорошо, — объяснил как-то один землевладелец Дэниелу, — ее отберут. Так что мы следуем золотому правилу: не выставляй напоказ то, что имеешь.

Кто именно отберет ферму, не было нужды уточнять.

Белые фермеры жили здесь обособленно, в своем крошечном замкнутом мирке. Подобно их предкам, первым белым поселенцам этих краев, они сами обеспечивали себя всем необходимым, включая даже мыло, поскольку на местные лавки с их пустыми полками рассчитывать не приходилось. Жили они главным образом на доходы от продуктов собственного труда, причем жили не так уж плохо: имелись у них свои гольф-клубы, клубы любителей поло и даже общества любителей театра.

Своих детей они отправляли учиться в школы и университеты Южной Африки на те нищенские суммы жестко нормируемой иностранной валюты, которые им могли выдать, и всячески старались не высовываться, чтобы не привлекать к себе внимания. Правда, те, кто заседал в правительственных учреждениях Лусаки, понимали, что без фермеров едва живая экономика страны окончательно развалится. Маис и сахар, который они производили, позволяли остальному населению не умереть с голоду, а выращиваемый ими табак давал стране ощутимую добавку к тому крошечному ручейку иностранной валюты, который ей приносили разоренные медные шахты.

— А куда нам деваться? — задал риторический вопрос собеседник Дэниела. — Если уезжать отсюда, то ехать придется буквально в одних подштанниках, потому что нам не дадут взять с собой ничего из наших пожитков. Так что остается лишь терпеть нашу нынешнюю жизнь.

Когда их крошечная колонна из двух машин подъезжала к столичному городу Лусаке, Дэниел столкнулся с наглядным проявлением одного из многочисленных печальных явлений в жизни молодой Африки — массовым переселением сельского населения в города.

Проезжая через пригород, Дэниел почувствовал запах трущоб. Это была смрадная смесь дыма от костров, на которых готовили пищу, вони выгребных ям и куч гниющего мусора, кислого запаха самодельного пива, которое варили в открытых железных бочках, и тяжелого запаха немытых человеческих тел: ведь здесь не было ни водопровода, ни рек, где можно было бы мыться. Это был запах болезней, голода, нищеты и невежества — крепкий запах новой Африки.

Дэниел угостил Стоффеля и его клиента выпивкой в баре гостиницы «Риджуэй», затем извинился и направился к портье, чтобы устроиться в гостинице.

Получив номер, окно которого выходило на бассейн, он первым делом встал под душ, чтобы смыть с себя грязь и усталость последних суток. Затем позвонил в представительство Великобритании и как раз успел застать телефонистку перед самым окончанием рабочего дня.

— Я хотел бы поговорить с мистером Майклом Харгривом, — сказал он. От волнения у него перехватило дыхание, два года тому назад Майк Харгрив работал в Лусаке, но ведь с тех пор его вполне могли перевести куда угодно.

— Соединяю вас с мистером Харгривом, — ответила телефонистка спустя несколько мгновений, и Дэниел с облегчением перевел дух — Майкл Харгрив у телефона.

— Майк, это — Дэнни Армстронг.

— Боже мой, Дэнни, ты где? — Здесь, в Лусаке.

— Добро пожаловать в волшебную страну. Как твои дела?

— Майк, мы можем увидеться? Я хочу тебя попросить кое о чем. — Так приходи к нам поужинать. Уэнди будет просто в восторге.

Майкл жил в одной из дипломатических резиденций на Нобз-Хилл, откуда было рукой подать до Дома правительства. Как и все прочие дома на той же улице, его дом был укреплен не хуже тюрьмы Мейз.[5] Окружавшие резиденцию по всему периметру трехметровой высоты стены увенчала колючая проволока, а у ворот дежурили два ночных охранника — malondo.

Майкл Харгрив успокоил пару своих ротвейлеров и радостно приветствовал Дэниела.

— Сразу видно, Майк, что рисковать ты не желаешь. — Дэниел жестом показал на все эти меры предосторожности. Майкл поморщился: — На одной только нашей улице каждую ночь происходит в среднем по одному ограблению, несмотря на собак и колючую проволоку.

Он провел Дэниела в дом, где его расцеловала Уэнди, жена Майкла, очаровательная розовощекая блондинка.

— Я и забыла, что в жизни ты выглядишь еще красивее, чем на телеэкране, — улыбнулась она ему.

Майкл Харгрив походил скорее на преподавателя из Оксфорда, чем на шпиона, однако как раз был сотрудником британской разведки — MI 6.[6] Дэниел познакомился с ним в Родезии в конце войны. В то время Армстронг переживал душевный разлад, вызванный осознанием того, что он воюет за неправое дело. Переломный момент в его сознании наступил во время рейда, который отряд «Селус скаутс» под командованием Дэниела совершал в соседний Мозамбик, чтобы уничтожить партизанский лагерь. Родезийская разведка сообщила, что это учебный лагерь для подготовки новобранцев Национально-освободительной армии Зимбабве — ЗАНЛА, однако когда они напали на скопление хижин, выяснилось, что живут в них главным образом старики, женщины и дети. Этих несчастных оказалось там около пятисот, и никого из них не оставили в живых.

Потрясенный Дэниел всю обратную дорогу рыдал, шагая сквозь ночную темноту. Долгие годы постоянной опасности, на протяжении которых его бессчетное число раз призывали на действительную службу, измочалили его нервы. Лишь много позже Дэниел понял, что тогда у него произошел нервный срыв. Именно в тот критический момент к нему обратилась с предложением о сотрудничестве секретная группа «Альфа».

За время многолетней войны небольшая группа офицеров армии и полиции осознала ее полную бессмысленность. А еще они поняли, что воюют на стороне вовсе не ангелов, а самого дьявола.

Они решили добиться окончания ожесточенной гражданской войны и вынудить возглавляемое Смитом расистское правительство белого меньшинства принять предлагаемые Великобританией условия перемирия, а затем согласиться на проведение свободных демократических выборов и начать процесс национального межрасового примирения. Группа «Альфа» состояла из людей, в основном старших офицеров, которыми Дэниел не переставал восхищаться. Многие получили награды за храбрость и умелое командование, Дэниел чувствовал к ним огромную симпатию.

С Майклом Харгривом, резидентом британской разведки в Родезии, они встретились после того, как Дэниел принял предложение группы «Альфа». Впоследствии они сотрудничали самым тесным образом, и Дэниел сыграл определенную роль в процессе, который в итоге привел к прекращению всех этих ужасов и страданий и завершился подписанием Ланкастерского договора.

К тому времени, когда режим Яна Смита окончательно капитулировал, родезийской разведке стало известно о его измене. Однако кто-то из группы «Альфа» успел предупредить Дэниела о грозящем ему аресте, и он бежал из страны. Если бы его схватили, его наверняка ожидал бы расстрел. Вернуться в страну он решился лишь после того, как она стала именоваться Зимбабве и в ней установилась новая власть под руководством Роберта Мугабе.

Поначалу отношения Дэниела с Майклом складывались сухо и официально, однако благодаря взаимному уважению и доверию постепенно переросли в самую настоящую дружбу, которая с годами только окрепла. Майкл налил ему виски, и они принялись вспоминать прежние времена, наконец Уэнди пригласила их к столу. Дэниелу не часто удавалось наслаждаться домашней кухней, и сейчас Уэнди сияла от удовольствия, наблюдая за тем, как он увлеченно работает ножом и вилкой. — Когда они перешли к бренди, Майкл спросил: — Так о чем ты хотел меня попросить?

— Вообще-то речь идет о двух просьбах.

— Ставки растут. Что ж, давай выкладывай.

— Ты не мог бы организовать доставку моих видеозаписей в Лондон дипломатической почтой? Они для меня дороже жизни, и я не хотел бы их вверять заботам замбийцев.

— Без проблем, — кивнул Майкл. — Отправлю их с завтрашней почтой. А что еще?

— Мне нужны сведения о некоем господине по имени Нинг Чжэн Гон.

— А он нам известен? — спросил Майкл.

— Должен быть известен. Он — посол Тайваня в Хараре.

— В таком случае у нас наверняка есть досье на него. А кто он, Дэнни, друг или враг?

— Не знаю, по крайней мере, пока не знаю.

— Тогда не говори. — Майкл вздохнул и пододвинул графин с бренди поближе к Дэниелу. — Завтра же в первой половине дня я получу компьютерную распечатку. Прислать тебе ее в «Риджуэй»?

— Спасибо, старик, огромное. Угощение за мной.

— Смотри только не зажми.

Возможность не возить больше с собой видеозаписи, которые наснимал Джок, стала для Дэниела огромным облегчением. Являясь результатом целого года напряженной работы, они представляли собой почти все земное достояние, которым располагал Дэниел. Он нисколько не сомневался в успехе этой новой затеи и настолько верил в свою звезду, что против обыкновения не стал искать источники финансирования на стороне, а рискнул вложить в нее все свое состояние — почти полмиллиона долларов, которые ему с огромным трудом удалось скопить за последние десять лет — с тех пор, как он начал заниматься исключительно писательским трудом и тележурналистикой.

На следующее утро рейсом «Бритиш эруэйз» видеозаписи Дэниела отправились с дипкурьером в Лондон, куда они должны были прибыть через двенадцать часов. В качестве адресата Дэниел указал студию «Касл», где их следует поместить в сейф и хранить до тех пор, пока он не сможет приступить к монтажу и сделать еще один из своих знаменитых многосерийных фильмов. Он уже придумал для него название — «Неужели Африка умирает?».

Не доверяя доставку распечатки сведений о Нинг Чжэн Гоне посыльному, Майкл Харгрив лично привез ее Дэниелу прямо в гостиницу.

— Ну и парнишку ты нашел, — заметил он. — Я не успел прочесть все, что тут написано, понял только, что семейство Нинг шутить не любит. Ты уж поосторожнее, Дэнни: они — крутые ребята. — Он отдал Дэниелу запечатанный пакет. — Отдаю, но с одним условием: ты все это должен сжечь, как только прочитаешь. Согласен?

Дэниел кивнул, и Майкл продолжил: — Я привез с собой охранника-аскари из представительства, чтобы он постерег твой «лендкрузер». Здесь, в Лусаке, оставлять машину просто так на улице чересчур рискованно.

Дэниел поднялся к себе в номер и заказал чай. Когда чай принесли, он запер дверь, скинул с себя лишнюю одежду и улегся на кровати.

На одиннадцати страницах содержались весьма впечатляющие сведения. То, что он прежде узнал от Джонни Нзоу давало лишь отдаленное представление о действительном богатстве и положении семейства Нинг.

Главой семейства был Нинг Хен Сюй. Его владения оказались столь разнообразны и так переплетены с международными корпорациями и оффшорными компаниями в Люксембурге, Женеве и Джерси, что автор доклада коротко признавал в конце раздела. «Перечень компаний, акциями которых он владеет, вероятно, неполон».

После повторного, более внимательного знакомства с этими данными Дэниелу показалось, что он заметил некоторое изменение в инвестиционной политике Нинга, совпадающее по времени с назначением Нинг Чжэн Гона послом в Африку. Хотя владения семейства Нинг по-прежнему сосредоточивались в районе Тихого океана, капиталовложения Нингов в Африку и их африканские компании возросли и составляли теперь заметную долю портфеля их ценных бумаг.

Перевернув страницу, он обнаружил, что компьютер проанализировал эти данные и определил, что за шесть лет африканская доля капиталовложений семейства Нинг выросла с нуля до почти двенадцати процентов. Особенно много вложено в горнодобывающие предприятия Южной Африки, в африканские компании по торговле земельной собственностью, предприятия пищевой промышленности, лесозаготовительные фирмы, целлюлозно-бумажные комбинаты и скотоводческие фермы, и все это к югу от Сахары. Не нужно обладать даром ясновидения, чтобы предположить, что все это исключительно с подачи Нинг Чжэн Гона. На четвертой странице Дэниел прочитал, что Нинг Чжэн Гон женат на китаянке из другого богатого тайваньского клана. Брак этот был заключен по уговору между семьями. В семье родилось двое детей: сын 1982 года рождения и дочь на год младше.

Список увлечений Чжэна включал восточную музыку и театр, а также коллекционирование предметов восточного искусства, главным образом изделий из нефрита и слоновой кости. Он считался признанным знатоком миниатюрных фигурок из слоновой кости — нэцкэ.[7] Он играл в гольф и теннис и занимался парусным спортом. Он также оказался мастером боевых искусств, обладателем четвертого дана. Курил умеренно, алкоголем не злоупотреблял, наркотиками не баловался. Единственной его слабостью, указанной в отчете в качестве возможного средства оказать на него давление, было регулярное посещение высококлассных борделей в Тайбэе, причем к его особым пристрастиям относилось осуществление замысловатых сексуальных фантазий явно садистского характера. В 1987 году одно такое посещение борделя закончилось смертью принимавшей его девушки, однако клану, судя по всему, удалось замять скандал, потому что никаких обвинений против Чжэна выдвинуто не было.

«Майк прав, — мысленно согласился с ним Дэниел, откладывая распечатку. — Он и в самом деле крутой парень, да к тому же с мощным прикрытием. Тут нужно действовать постепенно и с оглядкой. Начать следует с Четти Сингха. Если удастся обнаружить какую-нибудь связь, это, может быть, окажется ключом ко всему делу».

Одеваясь к ужину, он еще раз пролистал отчет, чтобы убедиться в том, что он не пропустил в нем никаких следов связи Нинг Чжэн Гона с Малави или с Четти Сингхом.

Найти ничего не удалось, и Дэниел спустился в ресторан в подавленном состоянии: он вдруг засомневался, удастся ли ему справиться с ролью мстителя за Джонни Нзоу, которую он себе отвел.

В пятистраничном меню помимо прочих вкусностей значились копченый канадский лосось и жаркое из молочной телятины, однако официант удрученно сообщил: — Извините, нету.

Попытки выбрать что-нибудь еще наугад неизменно заканчивались горестным «Извините, нету», пока Дэниел в конце концов не разглядел, что все остальные посетители едят жилистых жареных цыплят с рисом.

— Да, есть цыплята с рисом. — Официант просиял. — Что желаете на десерт?

Теперь Дэниел уже знал, что ему делать. Он оглядел соседние столы.

— Как насчет бананового крема?

Официант покачал головой: — Нету.

Однако по выражению его лица Дэниел понял, что почти попал в цель. Он поднялся и подошел к сидевшему за соседним столиком нигерийскому бизнесмену: — Извините, сэр, что вы едите? Затем, вернувшись за свой столик, сказал: — Я буду «банановый восторг».

Официант радостно закивал: — Да, сегодня есть «банановый восторг».

Эта маленькая комедия вернула Дэниелу хорошее настроение и чувство юмора.

— ОПА, — улыбнулся он официанту. — Очередная Победа Африки.

Официант пришел в полный восторг, услышав столь очевидную похвалу в свой адрес.

Глава IX

На следующее утро Дэниел отправился на восток в сторону Чипаты и границы с Малави. Рассчитывать на плотный завтрак в гостинице не приходилось, и к тому же он уехал задолго до того, как начала работать ее кухня. Он успел проехать более полутора сотен километров, прежде чем рассвело, и продолжал ехать весь день, останавливаясь только перекусить.

Утром следующего дня он добрался до границы и въехал на территорию Малави. Настроение его заметно улучшилось: ведь эта крошечная страна была еще прекраснее, чем та, которую он только что покинул, и жили в ней веселые и беззаботные люди.

Благодаря своим горам, высокогорным плато и красивым озерам и рекам Малави пользуется славой африканской Швейцарии, а ее народ знаменит во всей Южной Африке своей сообразительностью и покладистым характером. Малавийцев повсюду с удовольствием берут на работу, будь то на роль домашней прислуги или в качестве шахтеров и заводских рабочих. Жители Малави — страны, не имеющей сколько-нибудь ценных запасов полезных ископаемых, — ее главное достояние и основная статья экспорта.

Благодушно-деспотический режим ее восьмидесятилетнего пожизненного президента всячески способствовал проявлению лучших черт характера малавийцев. Развивалось фермерство, миграция населения в города всячески сдерживалась. Лидер нации издал указ, согласно которому каждой семье предписывалось построить себе дом и полностью обеспечивать себя продовольствием. На продажу малавийцы выращивали хлопок и арахис, на горных склонах возделывали обширные плантации превосходного чая.

То, что Дэниел наблюдал сейчас по дороге в Лилонгве, столицу Малави, являло собой разительный контраст со страной, которую он покинул. Здешние деревни, чистые и ухоженные на вид, явно процветали. Прохожие выглядели здоровыми, опрятными и веселыми. Большинство местных красавиц носили длинные юбки цветов национального флага, украшенные портретами президента страны — Камузу Хейстингса Банды. Президентским указом женщинам в Малави запрещалось носить короткие юбки, а мужчинам — длинные волосы.

По обочинам шоссе стояли лотки с едой и резными деревянными сувенирами. Такое обилие продовольствия нечасто встретишь в африканских странах. Дэниел не раз останавливался в пути, покупал яйца, апельсины, мандарины, сочные красные помидоры и жареный арахис, перебрасывался шутками с бойкими торговцами.

После той безысходной нищеты, свидетелем которой Дэниел оказался в Замбии, он с удовольствием взирал на этих замечательных людей, и настроение его заметно улучшилось. Редко какой народ на земле, пользуясь возможностью жить по-человечески, остается таким же приветливым и дружелюбным, какими в подобных условиях бывают африканцы, и Дэниел проникся к ним еще большим уважением.

«Если тебе не нравятся негры, тебе нечего делать в Африке», — не раз говаривал ему отец. Эти слова Дэниел запомнил на всю жизнь, и с каждым разом он снова и снова убеждался в его правоте.

Подъезжая к Лилонгве, Дэниел испытал приятное удивление. В отличие от других африканских столиц здесь в пригороде не чувствовалось запаха трущоб. Недавно ставший столицей этот красивый современный город был спроектирован и построен с участием архитекторов Южной Африки и с ее финансовой помощью.

«Как хорошо снова побывать здесь», — подумалось Дэниелу.

Отель «Капитал», окруженный парками и скверами, удобно располагался почти в центре города. В номере Дэниел пролистал местный телефонный справочник, который он обнаружил в тумбочке рядом с кроватью.

Четти Сингх оказался большим человеком, и, судя по всему, ему нравилось повсюду видеть свое имя. Тут были и «Рыбоконсервные заводы Четти Сингха», и «Супермаркеты Четти Сингха», и «Кожевенный завод Четти Сингха», и «Лесопильный завод и лесной склад Четти Сингха», и «Гаражи Четти Сингха» с агентством по продаже автомобилей компании «Тойота». Этот список тянулся на целых полстраницы: неудивительно, что Четти Сингх стриг купоны где только можно.

«Такую дичь нетрудно выследить, — подумал Дэниел. — Попробуем-ка вспугнуть эту птичку, а затем выстрелом влет сбить ее».

Пока он брился и принимал душ, предупредительный слуга доставил его пыльную дорожную одежду в прачечную и отгладил его чистую, но изрядно помятую куртку «сафари».

«А вот и хороший предлог: мне ведь нужно пополнить запас продовольствия». — Дэниел, спустившись вниз, спросил у портье, как пройти к супермаркету Четти Сингха.

— Идите через парк, — сказал тот, махнув рукой в нужную сторону.

Дэниел с беспечным видом, не спеша зашагал по парку. Ему пришло в голову, что и его одежда — сшитый в Лондоне на заказ костюм «сафари» и шелковый шейный платок, — и его запыленный, видавший виды «лендкрузер» сразу же выдавали в нем приезжего.

«Будем надеяться, что Четти Сингх не успел той ночью толком разглядеть ни меня, ни мой автомобиль», — подумал он.

Супермаркет Четти Сингха располагался на Мэйнстрит в новом современном четырехэтажном здании. Покрытые плиткой полы и стены магазина сверкали чистотой. Полки ломились от разнообразного недорогого товара, по всему магазину расхаживало множество покупателей. В Африке такое встретишь нечасто.

В потоке домохозяек, толкавших по проходам между полками тележки для товара, Дэниел принялся разглядывать помещение и продавцов.

В кассах у выхода быстро и четко работали четыре молоденькие девушки азиатской внешности. Под их изящными смуглыми пальчиками кассовые аппараты тихо вызванивали сладчайшую музыку денежных сумм.

«Дочери Четти Сингха», — предположил Дэниел, отметив в их наружности несомненное фамильное сходство. В своих ярких, цветастых сари они походили на красивых экзотических птиц.

В центре зала на возвышении восседала немолодая дама-азиатка и своими круглыми и блестящими как бусинки глазами последовательно оглядывала каждый закуток. Привлекали внимание ее седые, тщательно сплетенные в косы волосы, отделанное золотой ниткой неброское сари. Пальцы ее украшали крупные бриллианты.

«Мамаша Сингх», — решил про себя Дэниел. Когда дело доходило до работы с наличностью, азиатские бизнесмены старались привлекать домочадцев, что, вероятно, было одной из причин их всеобщего финансового успеха. Дэниел принялся не спеша выбирать бакалейные товары, надеясь увидеть самого Четти Сингха, однако безуспешно.

Наконец мамаша Сингх покинула свой трон, с неуклюжей грацией прошествовала по магазину, торжественно волоча за собой длинный шлейф шелкового сари, и поднялась по лестнице в углу зала, столь искусно скрытой от посторонних глаз, что Дэниел до сих пор ее попросту не заметил.

Она скрылась за дверью, и лишь теперь Дэниел разглядел в стене рядом с ней большое зеркало. Наверняка сквозь это окно можно было наблюдать за происходящим в зале, оставаясь невидимым для посетителей. Дэниел ни минуты не сомневался в том, что там, за окном, располагался офис Четти Сингха.

Он отвернулся от непроницаемого стеклянного квадрата, сообразив, что за последние полчаса он сам, возможно, стал объектом наблюдения и теперь такая мера предосторожности, вероятно, уже запоздала. Он подошел к кассе и, ожидая расчета, старался не поворачиваться лицом к окну в дальней стене зала. Четти Сингх стоял у большого окна с зеркальным стеклом, когда в офис вошла его жена. Едва взглянув на него, она поняла, что муж чем-то сильно встревожен. Сингх нервно теребил бороду, зло сощурив глаза.

— Вон тот белый, — кивнул он в сторону одного из посетителей, — ты заметила его?

— Да. — Она подошла поближе к стеклу. — Сразу обратила внимание, как только он вошел. Я подумала, что он полицейский или военный.

— Почему ты так решила? — сердито спросил Сингх. Она неопределенно повела красивой смуглой рукой, будто пытаясь обрисовать что-то. Ее руки по-прежнему оставались тонкими и гибкими, как тридцать лет назад, когда он женился на ней, что никак не вязалось с ее грузным, рыхлым телом. Хна окрасила ее бледные ладони в рыжеватый цвет.

— Он держится весьма уверенно, — объяснила она. — К тому же у него отличная выправка, как у настоящего солдата — У меня такое ощущение, что я его знаю, — пояснил Сингх. — Мне кажется, я недавно видел этого человека. Но тогда была ночь, и я ничего не могу утверждать.

Четти Сингх взял со стола радиотелефон и набрал номер, сквозь стекло пронаблюдал, как его дочь подняла трубку в торговом зале.

— Доченька, — заговорил он на хинди, — меня интересует белый, что стоит сейчас у твоей кассы. Он платит наличными или по кредитной карточке?

— По кредитной карточке, — ответила она.

Сингх по-настоящему гордился второй дочерью. Самую умную из всех его детей, он любил ее почти так же сильно, как и своего второго сына.

— Узнай его имя и спроси, где он остановился.

Положив трубку, Четти Сингх наблюдал, как белый, заплатив за покупки, покинул магазин со свертками в руках. Как только он ушел, Сингх снова связался с дочерью.

— Его имя Армстронг, — сообщила она. — Д. А. Армстронг. Он остановился в отеле «Капитал».

— Хорошо. Быстро позови к телефону Чави.

Дочь повернулась на вращающемся стуле и махнула рукой одному из охранников, стоявшему возле главного входа в магазин. Тот подошел, и она протянула ему трубку.

— Чави, ты узнал malungu, который только что вышел? Высокий мужчина с курчавыми волосами, — спросил Сингх на языке ангони.

— Я обратил на него внимание, — ответил охранник. — Но не узнал, мой господин.

— Четверо суток тому назад, — подсказал Четти Сингх. — На дороге возле Чирунду сразу после того, как мы загрузили рефрижератор. Он остановился и заговорил с нами. Помнишь?

Чави озадаченно замолчал. Четти Сингх заметил, что охранник потирает нос, значит, он явно неуверен и смущен.

— Возможно, — вымолвил наконец Чави. — Возможно, это он… Только я точно не помню.

Он стал внимательно разглядывать свой палец, как будто это помогало разрешить неожиданно возникшую проблему. Чави происходил из племени ангони и приходился дальним родственником кому-то из наследных королей зулусов. Лет двести тому назад во времена правления короля Чака его воинственное племя перебралось подальше на север страны.[8] Чави, как настоящему воину, напрягаться, погружаясь в глубокие размышления, было совершенно не свойственно.

— Немедленно иди за этим белым, — велел Сингх. — Но смотри, чтобы он тебя не заметил. Понял?

— Понял, Nkosi, — с облегчением выдохнул Чави, довольный, что ему приказали действовать, а не думать, и опрометью кинулся к главному входу.

Он вернулся через полчаса, тяжело дыша, как запыхавшаяся собака-ищейка, не скрывая, что он устал. Увидев его сквозь зеркальное стекло, Четти Сингх тут же позвонил в торговый зал.

— Немедленно пришли ко мне Чави, — скомандовал он.

Через минуту огромный, как горилла, Чави появился в дверях конторы.

— Ну что? Ты выполнил мой приказ? — спросил Сингх.

— Nkosi, это тот самый, — неуклюже топтался на месте Чави.

Несмотря на свои габариты и силу, Чави до смерти боялся Четти Сингха. Ему не раз доводилось видеть, что случалось с теми, кто хоть чем-то не угодил хозяину. Вернее, сам Чави и следил за тем, чтобы все приказы хозяина беспрекословно выполнялись. Вот и сейчас Чави отводил глаза, избегая смотреть на Сингха.

— Это тот самый человек, который останавливался возле нас той ночью, — медленно повторил он, заметив, как нахмурился хозяин.

— Почему же полчаса назад ты колебался, а теперь абсолютно в этом уверен? — зло потребовал Сингх.

— Из-за джипа, — объяснил Чави. — Я увидел, как он сложил покупки в машину. Это тот же самый джип с нарисованной на борту мужской рукой, Mambo.

— Хорошо, — одобрительно кивнул Сингх. — Молодец. А где теперь этот белый?

— Он уехал, — виновато произнес Чави. — Я не мог бежать за ним следом. Простите, Nkosi Kakulu.

— Ладно. Ты все правильно сделал; — похлопал его по плечу Сингх. — А кто сегодня ночью дежурит на складе?

— Я дежурю, Mambo… — сверкнул вдруг ослепительной белозубой улыбкой Чави. — И, конечно, Нанди.

— Ну да. — Четти Сингх поднялся со стула. — Я подъеду вечером на склад, как только закрою магазин. Хочу удостовериться, что Нанди в хорошей форме. Похоже, сегодня ночью у нас могут возникнуть некоторые осложнения, поэтому надо поместить Нанди в клетку поменьше. И чтобы никаких оплошностей, ты хорошо понял, Чави?

— Понял, господин…

— В шесть вечера буду на складе, — строгим голосом повторил Четти Сингх.

— Да, господин… — И Чави, пятясь, удалился, попрежнему избегая встречаться с хозяином взглядом.

За негром закрылась дверь, а Четти Сингх долго еще сидел, уставившись в одну точку, потом снова поднял трубку радиотелефона.

Он надеялся, что ему повезет, ибо в Африке дозвониться куда-либо по международной линии крайне сложно. К примеру, соседнее государство Зимбабве от Манави отделяла только узкая полоса земли провинции Тете, занимаемая Мозамбиком, тем не менее Сингху потребовалось минут двадцать, чтобы дозвониться и услышать наконец длинный гудок на другом конце провода в Хараре.

— Добрый день. Посольство Республики Тайвань. Чем могу служить? — раздался вежливый женский голос.

— Я бы хотеть разговор с господином послом, — коверкая слова, произнес Сингх.

— Извините, Его Превосходительства сейчас нет. Ему передать что-то или вас соединить с другим служащим посольства?

— Мы знакомы очень хорошо. Я — Четти Сингх.

— Подождите минуту, сэр.

Через мгновение в трубке послышался недовольный голос Чжэна: — Я же просил тебя по этому номеру мне не звонить. Четти Сингх настойчиво произнес: — Это срочно. Очень срочно.

— Я не могу отсюда говорить. Я сам тебе перезвоню в течение часа. Сиди и жди моего звонка.

Минут через сорок на письменном столе Сингха в Малави зазвонил его личный телефон, номер которого знали очень и очень немногие.

— Теперь давай выкладывай, — узнал он в трубке голос Чжэн Гона. — Однако не забывай об осторожности.

— Ты белого по имени Армстронг знаешь? — без всяких предисловий спросил Четти Сингх.

— Доктора Армстронга? Да, знаю.

— Это тот самый тип, которого ты встретил в Чивеве и который привязался к тебе на дороге, разглядывая кое-какие пятна на твоей одежде, правильно?

— Да, — коротко ответил Чжэн. — Но беспокоиться не о чем. Он ничего не знает.

— Тогда, может, скажешь, чего он сейчас разнюхивает в Лилонгве? — спросил Сингх. — И как тут не беспокоиться?

В телефонной трубке повисло затяжное молчание.

— В Лилонгве? — переспросил наконец Чжэн. — А в ту ночь на дороге в Чирунду он тебя, случайно, не видел?

— Видел — Сингх нервно теребил бороду. — Он остановил машину и заговорил со мной, спрашивал, не проезжали ли по дороге рефрижераторы из Национального парка Чивеве.

— И когда это было? После того, как мы перенесли слоновую кость в твои фургоны, или раньше?

— Сам следи за тем, что говоришь! — неожиданно грубо оборвал Чжэна Четти Сингх. — Это произошло после того, как мы расстались. Мои люди накрывали груз брезентом, когда появился этот тип на своем джипе.

Чжэн не дал Сингху договорить: — И как долго ты с ним болтал?

— С минуту, не больше. Затем белый направился на юг, в сторону Хараре. Я нисколько не сомневаюсь, что он искал тебя.

— Да, он догнал Гомо и заставил его остановиться. — Чжэн тотчас разволновался. — А потом обыскал рефрижератор: естественно, ничего не нашел.

— Он явно что-то подозревает, — сказал Сингх.

— Похоже, что так, — не стал возражать ему Чжэн. — Однако с тобой он заговорил совершенно случайно. Тебя он не знает.

— Но мое имя и адрес красуются на борту фургона, — заметил Четти Сингх.

Казалось, Чжэн молчал целую вечность.

— Никогда не обращал на это внимания, друг мой, — произнес он наконец. — Весьма неосмотрительно с твоей стороны. Тебе бы следовало их убрать.

— Что толку говорить об этом сейчас, когда птичка уже выпорхнула из клетки, — буркнул Сингх.

— А где в данный момент находится… — секунду помолчал Чжэн, — товар? Его уже погрузили на судно?

— Пока нет. Груз отправляем завтра.

— А побыстрее никак нельзя?

— К сожалению, это выше моих возможностей.

— В таком случае тебе придется иметь дело с Армстронгом. Конечно, если он будет излишне любопытен.

— Само собой, — хмыкнул Сингх. — Можешь не сомневаться, я с ним разберусь. Главное, чтобы ты сам ничего не упустил из виду. Как насчет твоего «мерседеса»?

— Все прекрасно.

— А водители рефрижераторов?

— О них позаботились.

— Блюстители порядка к тебе еще не наведывались?

— Заходили. Но из чистой формальности, — заверил Чжэн. — Никаких сюрпризов. Твое имя даже не упоминалось. Однако в посольство больше не звони. Запиши другой номер. Моя служба безопасности позаботилась о том, чтобы эта линия никем не прослушивалась.

И Чжэн продиктовал Четти Сингху очередной номер телефона.

— Я позвоню и сообщу об этом Армстронге. Честно признаюсь, он начинает действовать мне на нервы, — сказал Сингх.

— Надеюсь, мне не придется ждать слишком долго. — И Чжэн положил трубку. А затем протянул руку к нэцкэ на письменном столе.

Это была прелестная миниатюрная статуэтка девочки и старика. Ребенок сидел на коленях у старца, с бесконечным обожанием вглядываясь в благородное, испещренное морщинами, бородатое лицо мужчины. Каждую детальку этого крошечного произведения триста лет назад вырезал один из величайших мастеров династии Токугава. Фигурка, на протяжении веков отполированная прикосновениями человеческих пальцев, отливала мягким блеском. А когда ее переворачивали, обнаруживалось, что под свободно ниспадавшими одеждами эта удивительная пара была обнаженной и член старика чуть ли не на всю длину был погружен между бедрами девочки.

Чжэну нравились такого рода штучки. Эта нэцкэ — одна из любимых в его богатой коллекции, и потому он с нежностью ее поглаживал, держа между большим и указательным пальцами, словно четки. Водя пальцами по шелковистой поверхности слоновой кости, Чжэн, как всегда, быстро успокоился.

Он чувствовал, что еще услышит о Дэниеле Армстронге, и тем не менее новость, прозвучавшая из уст Четти Сингха, стала для него настоящим шоком. Подозрения, возникшие у него несколько дней назад, разом усилились, и сейчас он в тысячный раз заставил себя мысленно проверить, все ли меры предосторожности приняты.

Покинув контору смотрителя в Чивеве, он даже не заметил пятен крови на своей обуви и одежде, пока Армстронг при встрече с ним не обратил на них внимания. Это косвенное свидетельство его причастности к случившемуся не давало ему покоя на протяжении всего пути из долины Замбези. Когда же они наконец выбрались на главную дорогу и встретились в назначенном месте с Четти Сингхом, Чжэн не выдержал и сообщил о своих сомнениях Сингху, показав ему засохшие пятна крови.

— Зачем тебя вообще понесло туда, хотел бы я знать? — передернул плечами Сингх. — Теперь уже поздно сокрушаться, но это — большая глупость с твоей стороны.

— Должен же я был убедиться, что все в порядке. И я правильно сделал, потому что смотритель был еще жив.

— Эту одежду надо сжечь, — посоветовал Четти Сингх.

Ночью на дороге обычно пустынно и тихо, однако рисковать ни один из них не захотел. Съехав на обочину и укрывшись за деревьями, они перенесли слоновьи бивни из рефрижераторов в грузовик Четти Сингха.

Даже с помощью людей Сингха и двух шоферов потребовалось почти два часа, чтобы закончить всю работу. Эта партия слоновой кости была, конечно, огромной.

А потом Четти Сингх смотрел, как Чжэн Гон развел небольшой костер. Когда огонь разгорелся как следует, китаец, сбросив с себя все, кроме нижнего белья, переоделся в чистую одежду, которую достал из сумки, и Четти Сингх, присев на корточки возле костра, сам сжег испачканные кровью вещи. Резиновые подошвы кроссовок занялись мгновенно, и, взяв прутик, Сингх сгребал в костер скомканную одежду, наблюдая, как быстро она превращается в золу.

— В «мерседесе» тоже хватает следов крови, — сказал Сингх. — На полу и педалях.

Он вытащил из машины коврик, снял резиновые нашлепки с педалей и сжег и то, и другое. От едкого черного дыма слезились глаза, однако Четти Сингх все еще не успокоился.

— От этого автомобиля лучше все-таки избавиться. — Он сказал Чжэну, что нужно сделать. — Об остальном я позабочусь сам.

Первым покинул место встречи Чжэн Гон. Прежде чем бивни были полностью загружены в машину сикха, он уже находился на пути к Хараре. Он гнал машину, словно желая как можно скорее позабыть о своем участии в кровавой бойне. Только теперь наступила ответная реакция, похожая на то лихорадочное возбуждение, смешанное с приступами тошноты, какое он испытывал каждый раз после жутких сексуальных импровизаций в заведении одной Миртл Блоссои в Тайбэе. И каждый раз он давал себе клятву, что такое больше не повторится.

Резиденция посла находилась в одном из особняков, каковых хватало на прилегавших к гольф-клубу широких улицах, сохранившихся с колониальных времен. Он добрался до дома глубоко за полночь и сразу прошел к себе в спальню. Жену и детей он заблаговременно отправил самолетом на Тайвань погостить у ее родственников еще на предыдущей неделе. Так что сейчас он находился в резиденции один.

Он разделся еще раз, и, хотя ни одну из этих вещей в Чивеве не надевал, Чжэн засунул всю одежду в полиэтиленовый мешок, боясь, что мог не заметить какого-нибудь случайного пятнышка. После этого он принял душ, простояв под обжигающе горячей струей чуть ли не полчаса. Дважды мыл голову шампунем и тщательнейшим образом вычистил жесткой щеточкой ногти на руках.

И только почувствовав, что смыл с себя все следы крови и пороха, он облачился в свежий халат и отнес полиэтиленовый пакет с одеждой обратно в «мерседес», стоявший в гараже. Он засунул его в багажник рядом со своей матерчатой сумкой. Ему не терпелось отделаться от всего, что он брал с собой в Чивеве, даже от своего бинокля и книги о птицах.

Чжэн вывел «мерседес» из гаража и припарковал на подъездной дорожке перед особняком. Открыл ворота, а ключ зажигания оставил в машине.

Уже перевалило за два часа ночи, но уснуть Чжэн не мог, как ни старался. Сказывалось чудовищное нервное напряжение минувшего дня. Он без конца вышагивал по спальне, пока не услышал звук стартера своего «мерседеса». Выключив лампу на прикроватной тумбочке, Чжэн поспешил к окну. Машина с погашенными фарами плавно выкатилась за ворота резиденции и растворилась в темноте. Лишь теперь Чжэн с облегчением вздохнул и, сбросив халат, забрался наконец в постель.

Уже засыпая, он мельком подумал о том, до чего быстро Сингх все устроил. Хотя особенно удивляться было нечему, ибо за безопасностью семейного бизнеса в Хараре следил сын Четти Сингха, столь же надежный и хитроумный делец, как и его отец.

После завтрака Чжэн позвонил в полицию и сообщил, что его «мерседес» угнали. Автомобиль нашли спустя сутки недалеко от Хатфилда на пути в аэропорт. С машины сняли колеса и двигатель, а затем подожгли. Бак с бензином взорвался, и от красавца «мерседеса» остался лишь обгоревший корпус. Чжэн знал, что страховая компания полностью и без всяких оговорок выплатит ему стоимость утраченной машины.

Утром следующего дня на столе Чжэн Гона зазвонил телефон прямой связи. Звонивший не назвался и ничего не объяснил а просто сказал — Загляните на последнюю страницу сегодняшней «Геральд».

Трубку тут же положили, пошли короткие гудки, впрочем, Чжэну на мгновение показалось, что он узнал акцент самого Четти Сингха.

В самом низу газетной полосы в крошечной заметке под коротким заголовком «Убит в пьяной потасовке» говорилось, что Гомо Чизонду, объездчика из Национального парка в Чивеве, зарезали ножом в спину во время пьяной потасовки в городском пивном баре.

На следующий день в кабинете Чжэна раздался еще один анонимный звонок.

— Страница семь, — выдохнули в трубку, но на этот раз Чжэн не сомневался, что звонил сын Сингха.

Сообщение буквально в несколько строчек называлось «Несчастный случай на железной дороге». Чжэн пробежал его глазами: «Тело Дэвида Шири, объездчика, возвращавшегося с дежурства в Национальном парке, было найдено на железнодорожном полотне недалеко от Хартли. В крови погибшего обнаружилось большое количество алкоголя. Пресс-секретарь из Министерства путей сообщения Зимбабве в который уже раз выразил сожаление по поводу того, что люди, забывая об опасности, да еще в состоянии опьянения, пересекают нерегулируемые железнодорожные переезды в неположенных местах, и это зачастую приводит к несчастным случаям. С начала этого года возле Хартли погибли уже четыре человека».

Как и обещал Четти Сингх, в живых не осталось ни одного свидетеля или соучастника.

Три дня спустя после нападения в Национальном парке Чжэну позвонил сам комиссар полиции.

— Искренне прошу меня извинить, Ваше Превосходительство. Думаю, вы читали сообщение об убийстве и ограблении в служебном поселке в Чивеве. Уверен, вы смогли бы помочь следствию в раскрытии этого чрезвычайно неприятного дела. Насколько мне известно, вы в тот день там гостили и уехали из парка всего за несколько часов до нападения.

— Это так, комиссар.

— Не могли бы вы официально заявить о своем намерении помочь следствию? Хотя, имея дипломатические привилегии, вы, господин посол, не обязаны этого делать.

— Я готов помочь, насколько это в моих силах. Главного смотрителя, которого тоже убили, я знал лично, и этот человек мне весьма импонировал. Разумеется, я был бы рад содействовать розыску преступников, совершивших столь гнусное злодеяние.

— Буду вам чрезвычайно признателен, господин посол. Не возражаете, если я пришлю к вам одного из своих инспекторов?

Инспектором оказался рослый негр из племени шона, одетый в гражданское. Его сопровождал сержант в униформе зимбабвийской полиции; оба держались с невероятным подобострастием и угодливостью.

Беспрестанно принося свои извинения, инспектор попросил Чжэна подробно рассказать о его поездке в парк Чивеве, а также об отъезде оттуда с колонной рефрижераторов. Заранее продумав свое сообщение до мельчайших деталей, Чжэн спокойным и размеренным тоном сообщил все, что знал о случившемся, не забыв упомянуть и о своей встрече с Дэниелом Армстронгом.

Когда он умолк, инспектор сконфуженно заерзал на стуле, а затем сказал: — Доктор Армстронг также сделал заявление, Ваше Превосходительство. И его рассказ подтверждает все, о чем сообщили вы, господин посол. Правда, он добавил, что заметил на вашей одежде пятна крови.

— Когда, по его словам, это произошло? — Чжэн выглядел весьма озадаченным.

— Он возвращался в Чивеве после того, как обнаружил следы налетчиков на дороге, и встретил вас с колонной рефрижераторов из парка.

Чжэн кивнул: — Понятно. Как вы, возможно, догадываетесь, меня интересовали бивни, собранные после отстрела слоновьего стада в парке. На земле было полно крови, и я, вероятно, случайно наступил в одну из луж.

Инспектор обливался потом, волнуясь все больше.

— Господин посол, а вы не помните, что на вас было надето в тот вечер?

Чжэн сдвинул брови, словно напрягая память.

— На мне была рубашка с открытым воротом, голубые хлопчатобумажные брюки, а на ногах удобные кроссовки. Обычно я так одеваюсь, отправляясь на прогулку.

— У вас сохранились эти вещи? — продолжая обливаться потом, спросил инспектор.

— Разумеется. Думаю, рубашку с брюками уже давно выстирали и обувь вычистили. Мой слуга человек весьма ответственный…

Чжэн вдруг улыбнулся, как будто его неожиданно осенило.

— Инспектор, может, вы хотите взглянуть на эти вещи? Вам, вероятно, необходимо взять их с собой для более тщательного осмотра?

Инспектор, не зная, как скрыть неловкость, то привставал на стуле, то снова садился.

— Ваше Превосходительство, мы не вправе обращаться к вам с такого рода просьбами. Но в свете заявления Дэниела Армстронга… если вы не возражаете…

— Разумеется. — Чжэн ободряюще улыбнулся. — Как я уже заверил комиссара полиции, я готов помочь, если это в моих силах.

Чжэн взглянул на часы.

— Однако теперь я вынужден перед вами извиниться, так как через час должен быть на ленче у президента в Стент-Хаусе, резиденции правительства. Вы не возражаете, если одежду в отделение полиции доставит кто-либо из моих, слуг?

Полицейские тотчас вскочили со своих мест.

— Прошу прощения за причиненное вам беспокойство, Ваше Превосходительство. И выражаю свою признательность за оказанную нам помощь. Полагаю, комиссар полиции лично выразит вам нашу благодарность в письменной форме.

Не поднимаясь из-за стола, Чжэн сказал: — В «Геральд» давно сообщалось, что бандитов поймали. Это правда? Украденную слоновую кость вернули государству?

— Этих мерзавцев перехватили на Замбези при попытке вернуться в Замбию. К сожалению, большинство из них погибли при перестрелке, кое-кто сбежал, а некоторые утонули. Почти вся слоновая кость сгорела во время пожара на складе, немало бивней ушло под воду вместе с грабителями — Жаль, — вздохнул Чжэн. — За совершенные зверские убийства этих преступников должен бы судить самый строгий суд. С другой стороны, случившееся лишь облегчило вам задачу, я правильно понимаю?

— Да, мы закрываем это дело, — кивнул инспектор. — Теперь, с вашей помощью прояснив последние детали, комиссару останется лишь поблагодарить вас, и на этом дело закончится.

Пакет с одеждой в соответствии с собственным описанием Чжэна, которую он ни в Чивеве, ни в долине Замбези и вовсе не надевал, отправили с нарочным в полицию. Вспомнив об этом, Чжэн вздохнул и поставил крошечную нэцкэ на стол, мрачновато поглядывая на эту красивую вещицу. Одежду-то отправили, но сейчас, когда в эту историю сунул свой нос доктор Армстронг, считать ее законченной никак нельзя.

Интересно, можно ли, как и прежде, во всем положиться на Четти Сингха? Одно дело — избавиться от двух дешевых объездчиков из парка, и совсем другое — связываться с такой птицей, как Армстронг. Имя этого человека широко известно в самых разных уголках мира, и стоит только ему внезапно исчезнуть, как поднимется шумиха и возникнет слишком много вопросов.

Чжэн нажал на кнопку внутреннего переговорного устройства и произнес по-китайски: — Ли, зайдите ко мне, пожалуйста.

Он мог бы задать все интересующие его вопросы и не приглашая секретаршу, но ему захотелось увидеть ее лично. Девушка эта происходила из простой крестьянской семьи, и тем не менее оказалась весьма одаренной и сообразительной, она успешно закончила Тайваньский университет, однако Чжэн предложил ей работу не только из-за этого.

Почтительно склонив голову, Ли приблизилась к письменному столу, и Чжэн без труда коснулся бы ее, стоило только протянуть руку. Несмотря на вид вполне современный, эта девушка была воспитана в духе добрых старых традиций и знала, как следует относиться к мужчинам, в особенности к своему хозяину.

— Вы подтвердили наш предварительный заказ на рейс авиакомпании «Кантас»? — поинтересовался он. Теперь, когда по Лилонгве рыскал этот самый Армстронг, возвращаться в Тайбэй следовало как можно быстрее. Планируй он оставаться на посту посла на более длительный срок, так рисковать в Чивеве он бы, конечно, не стал. Жену с детьми он уже отправил и через восемь дней улетал сам.

— Да, подтвердила, Ваше Превосходительство, — прошелестел тихий голосок Ли. Чжэну он казался таким же сладостным, как пение соловья в саду с лотосами во владениях его отца. Голос этот возбуждал его мгновенно.

— Когда начнут упаковывать мои вещи? — снова обратился он к секретарше, но на сей раз уже коснувшись ее. Она откликнулась на его прикосновение слабой дрожью, и это возбудило его еще сильнее.

— С самого утра в понедельник, мой господин, — ответила Ли голосом его рабыни. И Чжэн скользнул взглядом по ее черным густым волосам, тяжело ниспадавшим на плечи.

А потом легонько пробежался пальцами по бедру под ее тонкой шелковой юбкой. Кожа девушки оказалась такой же гладкой, что и нзцкэ из слоновой кости.

— Вы предупредили грузчиков о том, какие дорогие и хрупкие предметы составляют мою художественную коллекцию? — Он больно ущипнул Ли за бедро своими острыми ногтями, и девушка невольно поморщилась.

— Да, мой господин, — так же тихо произнесла она, слегка задохнувшись от боли.

Чжэн ущипнул сильнее. Теперь на ее безупречной формы упругой ягодице появится крошечное пурпурное пятнышко, и он увидит его, когда она придет к нему сегодня ночью.

Ее реакция действовала на него, как наркотик. Он тут же позабыл и о докторе Дэниеле Армстронге, и о неприятностях, связанных с ним. Никакая полиция ему сейчас не страшна, а прелести Ли Уонг несомненны. Он еще целых восемь дней будет без жены и сполна воспользуется своей свободой. А потом вернется домой, чтобы предстать перед отцом, который должен оценить его по достоинству.

Глава X

Дэниел открыл заднюю дверцу своего «лендкрузера» и положил купленные в супермаркете Четти Сингха продукты в опустевшую коробку. Потом обошел машину, сел за руль и, пока прогревался двигатель, просмотрел в записной книжке перечень всех производственных помещений Четти Сингха.

Выяснив у прохожих, как проехать к складам, он добрался до небольшого промышленного района у железнодорожных путей за вокзалом. Похоже, Четти Сингху принадлежало здесь около двух гектаров производственных площадей. Некоторые из них пустовали и заросли травой и кустарником. Над одной из площадок возвышался огромный щит с надписью:

НОВЫЙ ПРОЕКТ ЧЕТТИ СИНГХА

МЕСТО БУДУЩЕЙ ХЛОПЧАТОБУМАЖНОЙ ФАБРИКИ

Развитие! Занятость! Процветание! Улучшение жизни!

ВСЕ ДЛЯ МАЛАВИ!

По одну сторону, за забором с колючей проволокой, находились автомастерские агентства «Тойота», владельцем которого был Четти Сингх. По меньшей мере сто новеньких автомобилей стояли в передней части огромного помещения. После длительной перевозки с побережья на открытых железнодорожных платформах машины покрылись толстым слоем пыли и грязи. Однако сквозь открытые ворота Дэниел видел, что возле них суетилась целая команда механиков, готовивших машины для отправки заказчикам. Среди них встречались азиаты, у некоторых на головах возвышались чалмы сикхов, но большинство все-таки составляли негры. Это предприятие Сингха производило весьма благоприятное впечатление.

Дэниел въехал во двор и припарковал свой «лендкрузер» у приемки автомобилей. Он поинтересовался у одного из механиков, с кем можно договориться об обслуживании автомобиля. Пока механик советовал, к кому лучше обратиться, Дэниел оглядывал автомастерскую. Здесь спрятать украденную слоновую кость просто невозможно. Отыскав нужного человека, Дэниел договорился подъехать на следующий день в восемь утра, а заодно выяснил, что лесопилка и основные складские помещения торговой компании Сингха находятся на прилегающей улице, позади автомастерских.

Объехав квартал, он без труда нашел лесопилку, увидев ее еще издали. Больше десятка железнодорожных платформ стояли на подъездных путях; все они были тяжело нагружены пиленым лесом, привезенным с густо поросших лесами гор Африки. Пронзительный визг электропил разносился по всей улице.

Медленно проезжая мимо здания, Дэниел заглянул под навесы лесопилки. Крутящиеся металлические диски пил поблескивали, словно растекавшаяся ртуть, и настоящие фонтаны желтых опилок разлетались во все стороны от толстых бревен, в которые вгрызались острые зубья. Смолистый запах свежераспиленного дерева пронизывал горячий воздух, и целые горы сырых досок громоздились по всему двору, готовые к погрузке на платформы, стоявшие здесь же, на железнодорожных путях.

Дэниел не спеша двинулся дальше. Наискосок отсюда виднелся целый комплекс складских помещений, окруженных высоким забором из ромбовидной металлической сетки на толстых бетонных столбах, растянувшимся вдоль всей улицы. Поверх забора шли ряды колючей проволоки и зеленого электрического провода.

Склады из рифленого асбеста располагались в пяти помещениях, отдельно друг от друга, но под общей крышей из такого же материала, похожего на огромную растянутую гармошку. В каждый склад вели отдельные раздвижные двери на роликах, наподобие тех, что используются в ангарах для самолетов.

Надпись на щите у входа гласила:

ТОРГОВАЯ КОМПАНИЯ ЧЕТТИ СИНГХА

ЦЕНТРАЛЬНАЯ ГРУЗОВАЯ СТАНЦИЯ И СКЛАД

«Да, этот тип не стесняется рекламировать свое имя», — мрачно усмехнулся Дэниел. У ворот со шлагбаумом возвышалась кирпичная проходная, возле которой он заметил по крайней мере одного охранника в форме. Поравнявшись с последним складом, Дэниел заглянул через распахнутые двери внутрь растянувшегося на несколько десятков метров помещения.

Он почувствовал, как у него участился пульс, когда посередине склада он разглядел стоявший там огромный фургон. Тот самый трейлер, что встретился ему на пути в Чирунду четверо суток назад.

Десятиколесный трейлер с зеленым брезентовым верхом, покрытый слоем той же красноватой пыли, что и его собственный «лендкрузер», разгружала команда чернокожих грузчиков.

У дверей фургона стоял автопогрузчик, куда рабочие перекладывали тяжелые мешки из трейлера. В них могли находиться сахар, маис, рис или что-то в этом роде.

Однако тех приметных мешков с сушеной рыбой, что он видел в машине в долине Замбези, там не оказалось. Дэниел опустил боковое стекло, надеясь уловить запах рыбы, но вместо этого в нос ему ударил запах солярки и пыли.

Он проехал мимо склада, раздумывая, не сделать ли еще круг и осмотреть все снова.

— Черт, я и так уже привлек к себе достаточно внимания, — вслух пробормотал Дэниел. — Кружу здесь, как цирк на колесах.

И направился обратно в отель «Капитал». Оставив машину на стоянке, он поднялся в номер. Забрался в ванну с горячей водой и долго отмокал, периодически добавляя воду. Он освобождался от пыли и грязи африканских дорог, пока кожа его не покраснела. Он встал, чтобы вымыть ноги, но случайно заглянул в запотевшее зеркало над раковиной. И с самым серьезным видом обратился к своему отражению: — Послушай, Армстронг, разумнее всего в сложившейся ситуации обратиться в полицию и изложить все свои подозрения. В конце концов, это их работа, пусть они с этим и разбираются.

— С каких это пор, дорогой Армстронг, — тут же возразил он сам себе, — ты стал вдруг разумным? Кроме того, не забывай, что это Африка, и пройдет не меньше трех-четырех дней, прежде чем местные полицейские соизволят оторвать свои задницы от стульев. А мистер Сингх за это время успеет избавиться от любого груза слоновой кости, где бы он его сейчас ни прятал. Скорее всего, завтра утром уже станет поздно что-либо предпринимать.

— То есть ты пытаешься убедить меня, что самое главное сейчас — выиграть время?

— Совершенно верно, приятель.

— А не потянуло ли тебя вновь на приключения с острыми ощущениями, пальбой и все такое прочее?

— Меня? Да ладно, не говори глупостей! Ты же меня знаешь.

— Вот именно, — подмигнул он своему отражению в зеркале и снова опустился в горячую воду, расплескав целую лужу на кафельный пол.

Приняв ванну, он спустился в ресторан, решив, что не мешало бы пообедать в приличной обстановке.

К озерному карпу, очень свежему и необычайно вкусному, Дэниел заказал бутылку прекрасного «Шардоннэ», привезенного с мыса Доброй Надежды, и с удовольствием осушил пару бокалов.

— А теперь надо подготовиться к работе, — пробормотал он под нос, поднимаясь к себе в номер. И не стоит торопиться, ибо раньше полуночи нет смысла выходить. Сложив в сумку все необходимое, Дэниел, испытывая крайнее возбуждение, прилег на постель. Он без конца поглядывал на часы, и в какой-то момент ему показалось, что они стоят. Он поднес их к уху; время тянулось невыносимо медленно, особенно сейчас, когда приходилось выжидать.

Четти Сингх смотрел, как охранники провожают последних покупателей супермаркета и закрывают стеклянные двери. Настенные часы показывали десять минут шестого.

Уборщицы уже мыли пол; дочери у касс пересчитывали дневную выручку. Девушки проделывали свою работу с особым тщанием, подобно тому, как непорочные девственницы обычно убирают алтарь в святом храме. Жена, словно суровая надзирательница, стояла рядом. Этим ответственным моментом завершался ежедневный ритуал торговли.

Наконец короткая процессия отошла от касс и направилась через торговый зал. Мать степенно шествовала впереди, а дочери смиренно семенили следом. В конторе Сингха женщины выложили на стол дневную выручку: аккуратно перевязанные в пачки банкноты и монеты в холщовых мешочках. Жена также вручила Сингху бумажную ленту с чеками из кассовых аппаратов.

— Отлично, отлично! — воскликнул на хинди Четти Сингх, едва взглянув на чеки. — Сегодня самый удачный день с начала Рождества, уверен в этом.

Доходы за последние месяцы Сингх помнил наизусть, ему даже не надо было заглядывать в бухгалтерские книги.

Пересчитав деньги, он записал сумму выручки в ежедневный журнал учета. Затем запер массивный сейф, вделанный в стену. Все это время жена и дочери с трепетным благоговением наблюдали за ним.

— Я сегодня задержусь, — бросил он жене. — Мне надо съездить на склад и кое-что там оформить.

— Отец, твой ужин будет на столе, когда ты вернешься. — И жена в почтительном жесте прижала ладони к губам.

Проделав то же самое, дочери поспешили за ней из конторы. Четти Сингх удовлетворенно хмыкнул. Хорошие девочки, но лучше бы им все-таки родиться мальчиками. Найти хороших мужей для всех невероятно трудно.

Он сел в «кадиллак» и отправился на склады. Машина была не новой: из-за фантастически высокого курса иностранной валюты обычным гражданам страны было не по карману привозить из-за границы столь роскошные лимузины. Но у Четти Сингха и в этой области существовала своя отработанная система. Он быстро и ловко устанавливал контакты с вновь назначенными дипломатическими чиновниками еще до их прибытия из Вашингтона. Таможенные правила Малави разрешали этим людям привозить с собой новые автомобили и продавать их здесь перед отъездом. Четти Сингх платил прибывшим американцам за их лимузины вдвое больше, но в местной валюте. Довольными оставались обе стороны, ибо на протяжении всех трех лет дипломатической службы американцы экономили зарплату и одновременно сохраняли возможность пользоваться привезенным автомобилем.

Когда дипломат уезжал, Сингху доставался его автомобиль, он колесил на нем еще с год — до оформления сделки на новую машину, а затем выставлял в своем автомобильном салоне и назначал цену втрое выше изначальной. Лимузин обычно покупали в течение недели.

Словом, Сингх делал деньги на чем только можно, не пренебрегая даже малейшей прибылью. И потому не случайно с годами он сколотил себе состояние, о точных размерах которого не догадывалась, по-видимому, даже его собственная жена.

Стоявший у ворот склада Чави отвел шлагбаум в сторону, и «кадиллак» Сингха въехал во двор.

— Ну что? — обратился Сингх к здоровяку.

— Он приезжал, — ответил Чави. — Как вы и предупреждали. Покружил тут в начале пятого. И управлял тем же джипом с нарисованной на борту мужской рукой. Ехал очень медленно и все время поглядывал через забор.

Четти Сингх раздраженно покачал головой.

— Этот парень уже лезет мне в печенку. Ну да ладно, уладим, — произнес он вслух, и Чави, чьи познания в английском были более чем скудными, в растерянности посмотрел на хозяина. — Залезай в машину, — приказал ему Четти, и Чави забрался на заднее сиденье «кадиллака», никогда не позволяя себе садиться рядом с господином.

Сингх медленно поехал по дорожке мимо складских помещений. Все двери были уже заперты на ночь. Без всякой сигнализации, без обычного прожектора вдоль забора.

Два-три года назад склады Сингха грабили регулярно, и никакая сигнализация практически не спасала. В отчаянии Сингх обратился к самому известному заклинателю во всей округе. Старый колдун жил на самом верху покрытого туманами плато Мланье и допускал к себе лишь ближайших помощников.

Однако за соответствующее вознаграждение колдун соизволил спуститься с гор и с невероятной помпой и шумом совершил ритуал передачи складов под защиту самых могущественных и злобных духов, какие только ему и подчинялись.

На ритуальную церемонию пригласили всех бездельников и бродяг города. Те с большим интересом и страхом наблюдали, как заклинатель сворачивал шею черным петухам возле каждой из дверей всех пяти складов и брызгал на них кровью. После этого под мрачное и заунывное пение колдун водрузил на верхушку каждого заборного столба голый череп бабуина.

На присутствовавших столь устрашающее действо произвело неизгладимое впечатление, и по городским пивнушкам и барам мгновенно разнесся слух о том, что Четти Сингха защищают теперь колдун и его черная магия.

В течение последующих шести месяцев никаких взломов и грабежей на складах не было. Но затем одна из банд в городе набралась смелости проверить действенность грозных заклинаний, и воры преспокойно вынесли со склада целую дюжину телевизоров и несколько десятков транзисторных приемников.

Четти Сингх снова послал за заклинателем, напомнив, что свои обязательства тот не выполнил. Договаривающиеся стороны долго торговались, пока наконец не сошлись на том, что Четти по сдельной цене купит безотказно действующее средство. То есть Нанди.

С тех пор была лишь одна попытка ограбления, закончившаяся тем, что взломщик с содранным с него скальпом и разорванным животом, из которого вываливались внутренности, умер на другой день в больнице. Нанди поработала весьма эффективно. Четти потихоньку ехал вдоль забора, убеждаясь, что заграждение в полном порядке и даже голые черепа до сих пор скалились на верхушках бетонных столбов. Но сигнализацию с инфракрасными лучами убрали. Сингх выгодно продал ее одному из заказчиков в Замбии. После появления Нанди такая сигнализация превратилась в ненужную роскошь.

Объехав всю ограду, Четти поставил машину позади склада, рядом с небольшим помещением из того же рифленого асбеста, что и основное сооружение. Похоже, его соорудили недавно.

Едва лишь Сингх вышел из лимузина, как в носу у него защекотало от еле уловимого, но острого запаха из единственного небольшого окна этой постройки. На окне высоко над землей виднелась решетка с толстыми металлическими прутьями.

— Как сегодня зверь? — спросил Сингх, поглядывая на Чави.

— Она в маленькой клетке, как вы приказали, Mambo, — ответил Чави.

Несмотря на заверения охранника, Четти сначала заглянул в глазок на двери постройки и только потом вошел туда. Свет падал в помещение из единственного окна под потолком, и здесь было совсем темно, особенно после яркого дневного света на улице.

В сарае пахло очень сильно — тяжелым духом дикого зверя, чье злобное рычание послышалось вдруг из глубины полумрака, и Четти Сингх невольно попятился к двери.

— Ну надо же, — хмыкнул он, пытаясь хоть как-то скрыть свою нервозность и страх, — да мы сегодня прямо-таки рвем и мечем.

Гибкая тень животного неслышно передвигалась по клетке, и только золотые угольки глаз сверкали в темноте.

— Нанди, — умильно заговорил Сингх, — красавица ты моя.

Он назвал зверя в память матери короля Чака.

Сингх протянул руку к выключателю возле двери, и помещение залил холодный голубой свет лампы дневного освещения.

Леопард в клетке мгновенно отскочил от решетки к дальней стене, бросая на людей взгляды, полные лютой злобы. Устрашающе оскалившись, животное глухо урчало.

Эту огромную кошку свыше двух метров длиной, если мерить от носа до кончика хвоста, и весом не меньше шестидесяти килограммов привезли из лесов горных массивов Мланье. Пойманный старым колдуном в самом расцвете сил зверь в течение долгого времени наводил ужас на жителей многих деревушек, ютившихся на склонах горы, где животное резало и тащило не только скот, но и сторожевых собак. А незадолго до отлова дикая кошка жестоко задрала мальчика-пастуха, пытавшегося защитить свое стадо.

Леопарды африканских лесов гораздо темнее по окрасу животных саванн, и на шкуре Нанди угольно-черные пятна встречались столь часто, что кошка больше походила на пантеру. Она яростно стучала хвостом и не мигая глядела на вошедших. Ее ненависть к людям была почти осязаемой, как и тот густой запах, что окружал ее, наполняя собой тесное и душное помещение.

— Ты сердишься, да, Нанди? — заворковал Сингх, и дикая кошка оскалилась еще сильнее. Она очень хорошо знала этого человека. — Нет, ты недостаточно сердита, — решил Четти и потянулся за тычком, лежавшим на полке возле выключателя.

Леопард среагировал на его движение мгновенно. Зверь слишком хорошо был знаком с электрическим тычком, и в следующий же миг людей оглушил жуткий рык животного, заметавшегося по клетке в тщетной попытке спрятаться от предстоящих мучений. Там, где клетка прикреплялась к небольшой двери в стене склада, она резко сужалась, наподобие трубы, ширина и высота которой достаточна лишь для того, чтобы леопард мог пролезть в нее ползком.

Просунув между прутьями клетки тычок, прикрепленный к длинному алюминиевому шесту, Четти Сингх попробовал дотянуться до леопарда. Охваченная ужасом Нанди пыталась увернуться от страшного орудия, а Сингх, заливаясь смехом, наблюдал за дикими прыжками зверя, которого он стремился загнать в трубу.

Нанди кидалась на стенки клетки, готовая перегрызть Сингху горло, но в слепой ярости лишь кусала и царапала когтями толстые металлические прутья, ибо длинный шест позволял Четти держаться от зверя на вполне безопасном расстоянии.

— Бог ты мой! — весело воскликнул Сингх, легонько коснувшись шеи Нанди кончиком тычка. Из-под него тут же посыпались голубые электрические искры, и леопард, спасаясь от боли, кинулся в узкую трубу, служившую продолжением клетки.

В ту же секунду Четти опустил металлическую сетку, перекрывшую проход, и зверь оказался в западне. Нанди чуть не тыкалась носом в стену склада, но отступать было некуда, ибо задними лапами она упиралась в сетку. И повернуться зверь тоже не мог: клетка почти касалась головы Нанди. Теперь леопард оказался абсолютно беспомощен, и Сингх на минуту передал тычок Чави.

Он вернулся к столу у двери и, раскрутив короткий провод паяльника, воткнул вилку в розетку. Затем двинулся обратно к скрючившемуся в трубе леопарду. Просунув руку между прутьями, Сингх погладил Нанди по спине, по густому и шелковистому меху. Зверь, оскалившись, глухо урчал, напрасно напрягая мышцы своего прекрасного и сильного тела, чтобы избавиться от прикосновения этих страшных пальцев.

Сингх плюнул на раскаленный конец паяльника. Послышалось шипение, и слюна мгновенно испарилась. Удовлетворенно хмыкнув, Четти снова просунул руку между прутьями и ухватил леопарда за хвост. Высоко приподняв его, он поглядел на обнажившиеся гениталии зверя.

Охваченная лютой ненавистью, Нанди зашипела, яростно царапая цементный пол передними лапами. Она знала, какая ей предстоит пытка, и невероятными усилиями старалась опустить хвост и спрятать крайне чувствительные части своего тела.

— Помоги мне, — приказал Сингх, и Чави обеими руками ухватился за извивавшийся змеей хвост леопарда.

Сингх внимательно оглядывал розовевшую кожу гениталий, почти сплошь покрытую шрамами, в большинстве своем совсем свежими и еще не зажившими от недавних ожогов. Выставив паяльник перед собой, Сингх отыскивал глазами участок кожи, к которому можно было бы прикоснуться паяльником. Леопард, почувствовав жар от металла, инстинктивно сжался.

— Прижжем совсем крошечку, моя красавица, — снова заговорил Сингх. — Совсем чуточку, чтобы разозлить тебя как следует на случай прихода доктора Армстронга сегодня ночью.

Сингх отлично знал, что если леопарда специально не беспокоить, то он, в общем, не представляет для человека серьезной угрозы. В естественной среде леопард на человека не охотится, избегает встреч с ним и не пытается напасть. Однако раненый зверь, и в особенности тот, которому намеренно причинили боль, становится крайне опасным и превращается в одного из самых злобных диких африканских животных.

Четти Сингх дотронулся раскаленным железом до нежной ткани возле анального отверстия зверя. В помещении запахло горелой кожей и палеными волосами, Нанди завизжала от боли, беспомощно кусая прутья клетки.

Сингх осмотрел ожог. По опыту он знал, что в таком месте рана болела сильнее всего. Но заживала она в течение недели и не оставляла некрасивых следов на теле Нанди, позволяя зверю двигаться с прежней легкостью во время атаки.

— Отлично! — поздравил себя Четти, положив паяльник на место. Поверхностный ожог был очень болезненным, и золотисто-черная кошка теперь смертельно опасна.

Четти Сингх взял со стола маленький пузырек с коричневой жидкостью. Смазав йодом рану животного, Сингх разъярил леопарда еще больше.

Желтые глаза зверя горели жгучей ненавистью, с морды хлопьями свисала пена, когда, злобно рыча, Нанди пыталась перекусить металлические прутья.

— Ну, вот теперь достаточно. Открывай дверь, — приказал Четти Сингх.

Чави отпустил хвост леопарда и приподнял засов на двери. Прикрыв хвостом рану, Нанди с грозным рыком подползла к открытой двери и исчезла в глубине склада.

Когда зверя только что привезли, поначалу трудно было по утрам загонять его обратно в клетку. Однако электрический тычок, а также свежая козлятина, которой кормили леопарда, сделали свое дело, и постепенно животное приучилось возвращаться в клетку по команде.

Это была единственная команда, которую знал леопард, всю ночь метавшийся по складу, готовый напасть и убить любого, кто попадется ему на пути. На рассвете животное возвращалось в клетку, где, тихо урча и зализывая раны, поджидало случая в полной мере отомстить за свои унижение и боль.

Закрыв задвижку на двери склада, Чави последовал за хозяином на улицу, где последние лучи заходящего солнца быстро догорали у горизонта. Четти Сингх устало отер пот со лба.

— Оставайся на проходной у ворот, — приказал он Чави. — Но тревоги не поднимай, увидев, как этот белый забирается на склад. Стоит ему только туда проникнуть, как Нанди даст знать об этом…

И от одной только мысли, что леопард сотворит с незваным гостем, мужчины развеселились. В памяти всплыл последний вор и состояние, в котором его отвезли в больницу.

— Как только услышишь рев Нанди, немедленно позвони мне. Телефон стоит у меня прямо в спальне, так что через каких-нибудь пятнадцать — двадцать минут я прибуду. Без меня на склад не заходи. Думаю, Нанди как следует «позаботится» об этом белом.

На ужин жена приготовила его любимое кэрри,[9] и Сингх с большим аппетитом поел. Жена прекрасно знала свои права и никаких вопросов по поводу его опоздания не задавала.

После ужина Сингх еще часа два поработал. В бухгалтерских книгах разбирался только он сам, ибо для налоговой инспекции существовала одна отчетность, а истинные цифры доходов и расходов записывались, и очень тщательно, в другой тетради. Именно по этим записям он проверял, сколько денег перечислялось в храм. Сингх никогда не забывал, что обманывать налоговые службы — это одно, но совсем другое дело — шутить с Богом.

Перед тем как лечь в постель, он открыл стальной сейф за стенкой платяного шкафа и вытащил оттуда двустволку и коробку с патронами двенадцатого калибра. Официальное разрешение полиции на ношение оружия у него имелось: там, где это выгодно и удобно, Четти Сингх оставался весьма законопослушным гражданином.

Жена бросила на него озадаченный взгляд, но спрашивать ничего не стала. Так и не удовлетворив ее молчаливого любопытства, Сингх поставил ружье в угол возле двери и выключил свет. Забравшись под простыню, он деловито занялся с женой любовью, а через десять минут уже громко храпел.

Телефон у кровати разбудил его в десять минут второго. Сингх плотно приложил телефонную трубку к уху.

— Нанди на складе поет свою победную песнь, — услышал он голос Чави, говорившего на ангони.

— Еду, — коротко бросил Четти, опуская ноги с кровати на пол.

Глава XI

Ни один фонарь на улице не горел. Это облегчает дело, подумал Дэниел, припарковывая джип на открытой площадке примерно метрах в трехстах от забора центрального склада Четти Сингха. Последние полтора километра или чуть больше он двигался, погасив фары, со скоростью пешехода, а теперь выключил и двигатель и катил по инерции в полной темноте, пока машина не остановилась. Он прислушивался минут десять, затем посмотрел на часы. Было начало второго.

Дэниел натянул на голову вязаный шерстяной шлем, закрывавший лоб и шею до самого подбородка. Одетый в голубые спортивные брюки и черную кожаную куртку, к поясу он прикрепил прочную нейлоновую сумку с инструментами, которые постоянно находились в машине.

На крыше джипа были прикреплены две легкие алюминиевые раздвижные лестницы, каждая весом менее трех килограммов. Он возил их с собой, чтобы подкладывать под колеса, если машина забуксует в песке или грязи. Подхватив обе лестницы, Дэниел двинулся через заросший травой и кустарником пустырь к складам.

Здесь устроили настоящую свалку, и под ноги ему то и дело попадались осколки битых бутылок, обрывки провода и прочий мусор. Дэниелу пришлось двигаться очень осторожно, чтобы не порвать свою легкую резиновую обувь.

Метрах в пятнадцати от металлической сетки забора он опустил обе лестницы на траву и спрятался за какой-то проржавевшей машиной. Он вглядывался в темноту, находя весьма странным, что в складских помещениях нет дежурного освещения. Не горели и прожекторы у забора.

«Не слишком ли легко я сюда пробрался? Не кажется ли это подозрительным?» — спросил себя Дэниел, подбираясь ближе.

Освещалась только будка у ворот. Кружок света от лампы падал и на сетку забора. Дэниел сразу же заметил, что забор обесточен и сигнализация, похоже, также не работает.

Крадучись, он обогнул забор с противоположной стороны и тихонько двинулся к бетонному столбу на углу. Если по периметру установлена сигнализация с инфракрасной защитой, то камера должна быть где-то тут. Неожиданно на верхушке столба что-то блеснуло, и Дэниел, невольно вздрогнув, рассмотрел побелевший череп бабуина чакма. Дэниела охватило какое-то смутное беспокойство, когда, повернув обратно, он двинулся за оставленными возле разбитой машины лестницами.

Возвратившись к ограде, Дэниел подождал, не появится ли откуда-нибудь охранник, однако, просидев в кустах с полчаса, он заставил себя думать, что забор никем не охраняется.

И начал действовать. Самым верным и безопасным способом перебраться через забор было перерезать электрический провод, однако никаких следов своего пребывания ему оставлять не хотелось. И, растянув обе лестницы до конца, Дэниел опустил одну из них на верхушку столба на случай, если вдруг завоет сирена. Но кругом по-прежнему царила тишина, и Дэниел облегченно вздохнул.

Балансируя на последней ступеньке лестницы и стараясь не задеть колючую проволоку над забором, он осторожно подтянул вторую лестницу и перекинул ее на другую сторону. Он надеялся опустить ее совершенно бесшумно, однако лестница выскользнула у него из рук и полетела на землю.

Она упала на траву, что несколько смягчило удар, но Дэниелу показалось, что загрохотало так, словно начали палить из «магнума». Он замер наверху в ожидании предупредительного окрика или выстрела.

Ничего подобного не произошло, и Дэниел облегченно вздохнул. Затем он вытянул из-под рубашки свернутый кусок губчатой резины, которым иногда пользовался вместо подушки, если приходилось вдруг спать под открытым небом. Резину в три сантиметра толщиной колючая проволока не протыкала. Натянув перчатки, Дэниел крепко уцепился руками за проволоку между торчавшими шипами и бесшумно перемахнул через забор, накрытый губчатой резиной. Он пролетел метра три, прежде чем коснулся газона по другую сторону ограды. Перекувыркнувшись через голову, он замер на траве и прислушался.

Ничто не нарушало тишины.

Он быстро приставил к забору упавшую лестницу на случай экстренного отхода. Алюминий тускло поблескивал в темноте, и охрана без труда заметила бы лестницу. — У меня все равно нет выбора, — пробормотал Дэниел, успокаивая себя и осторожно направляясь к складу. Он остановился на углу, пристально всматриваясь в темноту. Где-то залаяла собака, и с товарной станции донеслось приглушенное посвистывание локомотива. Больше он ничего не услышал.

Еще раз оглядевшись по сторонам, Дэниел медленно, на корточках двинулся вдоль стены. С этой стороны дверей не было, и только высоко под навесом островерхой крыши виднелся сплошной застекленный ряд окон примерно метрах в десяти над землей.

А впереди он различил неясные очертания какого-то строения, примыкавшего к задней стене склада и чуть ли не вполовину ниже самого склада. Приблизившись к этой постройке, Дэниел уловил слабый, но мерзкий запах, похожий то ли на запах гуано,[10] то ли на запах невыделанных звериных шкур.

Обойдя пристройку, Дэниел почувствовал, что запах усилился, но не придал этому значения, занятый осмотром этого странного сооружения. С той стороны, где постройка примыкала к стене склада, она резко сужалась и опускалась, наподобие туннеля. Дэниел навалился на стену всем телом и, убедившись, что постройка прочная, легко взобрался наверх и улегся поудобнее, чтобы рассмотреть окна, поблескивавшие под крышей склада. Теперь они виднелись в каких-нибудь трех метрах у него над головой. Он заметил, что створки двух окон распахнуты.

Вытащив из мешка крепкую нейлоновую веревку, он завязал на одном конце особый узел.

Стоя на крыше, он размахнулся и зашвырнул тяжелый узел наверх. Узел ударился о косяк между открытыми створками и свалился обратно, задев Дэниела за плечо. Дэниел попробовал еще раз, но вновь безрезультатно. И только с пятой попытки он угодил в раскрытое окно, тут же резко дернул, и конец веревки по инерции трижды обернулся вокруг косяка. Он потянул снова, проверяя, хорошо ли зацепилась веревка К счастью, держалась она крепко, и Дэниел начал ловко карабкаться наверх, упираясь мягкими резиновыми подошвами в асбестовую стену.

Он добрался почти до самого верха, когда почувствовал, что конец веревки стал раскручиваться. Опасно покачнувшись, он соскользнул вниз сантиметров на тридцать, однако ему удалось рывком подняться снова и ухватиться рукой за нижний конец рамы.

Он повис в десятке метров над землей, упершись ногами в стену. Острая металлическая рама врезалась ему в пальцы даже сквозь перчатки. Слегка оттолкнувшись, он зацепился второй рукой и теперь смог осторожно подтянуться и перекинуть ногу через край окна.

Несколько секунд он сидел неподвижно, отдыхая и прислушиваясь к звукам внутри помещения. Потом расстегнул сумку и вытащил оттуда фонарь. Прежде чем выйти из гостиницы, Дэниел прикрепил поверх стекла красный пластмассовый фильтр, и сейчас склад осветился неярким рубиновым светом, который вряд ли заметен снаружи.

Внутри склада Дэниел разглядел горы ящиков, коробок и мешков всех размеров и объемов.

— О нет! — со стоном выдохнул он. Такого он не ожидал — чтобы осмотреть все это, потребуется целая неделя, а кроме того, здесь ведь еще четыре склада.

Дэниел посветил фонарем вниз. Рифленые щиты соединялись аккуратно сваренным угловым железом. Спуститься по такой стене не составляло особого труда, и через несколько минут Дэниел уже стоял на цементном полу, погасив фонарь.

Его глаза постепенно привыкали к темноте, и он бы успел заметить охранника, если бы тот вдруг откуда-нибудь появился. Дэниел спрятался между двумя ящиками, раздумывая, откуда начинать осмотр. Он собрался уже двинуться дальше, но внезапно застыл на месте, услышав за спиной какое-то движение. Скорее даже не услышав, а почувствовав чье-то безмолвное присутствие, впрочем, тут же все стихло, и Дэниел не смог бы с уверенностью сказать, а слышал ли он вообще что-либо.

Сердце Дэниела бешено колотилось, но звук больше не повторился. Включив фонарь и осветив коробки и мешки, Дэниел несколько успокоился.

Он тихонько пошел между наваленными баулами и ящиками, вспоминая, что видел грузовой фургон Сингха в дальнем конце склада. «Вот там я и начну свои поиски», — успокоил себя Дэниел, втягивая носом воздух и пытаясь уловить запах сушеной рыбы.

И вновь он замер на месте, в третий раз выключив фонарь. Ему опять что-то послышалось, казалось, и не звук вовсе, а некий неясный шелест, движение воздуха — он почувствовал его кожей, хотя, может быть, у него просто разыгралось воображение. Он затаил дыхание, и словно что-то дохнуло на него из темноты, неслышно подкрадываясь.

Дэниел ждал. Никакого движения. Похоже, все-таки нервы. Он двинулся в глубь склада между мешками и ящиками. Никаких внутренних перегородок, кроме несущих опор, в помещении не было, и эти опоры как бы разбивали склад на несколько отделений. Дэниел снова остановился и принюхался. Наконец слабо запахло сушеной рыбой, и Дэниел радостно устремился на запах.

Мешки высились у стены дальнего отделения — целая гора мешков, доходившая чуть ли не до крыши. И на каждом мешке маркировка со словами: «Сушеная рыба. Производство Малави». Рядом с маркировкой виднелась эмблема восходящего солнца с взобравшимся на светило петушком.

Пошарив рукой в сумке, Дэниел вытащил оттуда длинную отвертку, присел на корточки и стал осторожно протыкать тару, пытаясь под сушеной рыбой нащупать какие-нибудь твердые предметы. Он проделывал это очень быстро, проворно взбираясь по мешкам к самой крыше.

А потом вдруг остановился, присев на один из мешков, и задумался, где вести поиски дальше. Он поначалу решил, что бивни упрятали в мешки с сушеной рыбой, но теперь понял, что ошибся. Если Нинг Чжэн Гон и в самом деле перенес бивни из рефрижераторов в фургон Сингха, то по здравом размышлении казалось абсолютно нереальным упаковать и зашить их в мешки до того момента, когда Дэниел случайно встретил Сингха на дороге. Скорее всего, они сложили слоновую кость на пол фургона и забросали ее мешками с рыбой.

Удивляясь собственной глупости, Дэниел раздраженно прищелкнул языком. Разумеется, мешки с рыбой слишком маленькие, чтобы в них могли поместиться крупные бивни, а кроме того, было бы крайне рискованно отправлять контрабандой подобный груз в непрочных мешках из джута. Острые бивни просто прорвали бы ткань, и никакая рыба, сложенная поверх них, уже бы не спасла.

— Ну и болван, — выругался Дэниел. — Зациклился на этих чертовых мешках и совсем перестал соображать…

Он посветил фонарем вокруг и невольно вздрогнул, в ужасе застыв на месте. Ему вдруг показалось, что за рубиновым кругом света он увидел большую тень и сверкнувшие в темноте желтые глаза зверя. Но, подняв фонарь повыше, он опять ничего не увидел и опять решил, что воображение у него разыгралось хуже некуда.

— Стареешь, друг мой, и становишься чересчур пугливым, — невесело усмехнулся Дэниел.

Скатившись с груды мешков, он поспешил по проходу, вглядываясь в ящики и контейнеры с грузами, читая их маркировку. Консервированные персики, стиральный порошок «Санлайт», холодильники — все эти товары поступили на склады компании Сингха, а его интересовали грузы, предназначенные для отправки.

Неожиданно прямо перед собой он различил очертания автопогрузчика на высокой погрузочной платформе у дверей. Приблизившись, Дэниел увидел на погрузчике большой ящик, рядом громоздилась целая башня таких же, чуть не полностью загородивших проход. Ящики готовили к погрузке на пустую железнодорожную платформу, стоявшую под аппарелью.

Ясно, что этот груз отправляли со склада, и Дэниел чуть ли не бегом бросился вдоль платформы. Теперь он хорошо разглядел типичные фанерные контейнеры для перевозки чая, обитые поверх скрепляющих деревянных планок гибкой стальной лентой.

Заметив на одном из ящиков адрес места назначения, Дэниел едва не вскрикнул от изумления и радости.

КОМПАНИЯ «ВЕЗУЧИЙ ДРАКОН»

1555 ЧУНГ ЧИНГС-РОУД ТАЙБЭЙ

ТАЙВАНЬ

— Ах, сучье отродье! — возбужденно хмыкнул он. — Вот и китайский след! «Везучий дракон». Действительно, кое-кому с этим драконом, похоже, здорово везет!

Он забрался на автопогрузчик и, осмотрев пульт управления, щелкнул выключателем и принялся за работу. Послышался звук ожившего электромотора, и ящик с чаем стал медленно подниматься вверх. Подведя ящик до уровня глаз, Дэниел выключил подъемник и присел. Оставлять слишком явные следы своего пребывания на складе ему, разумеется, не хотелось. И потому вместо того, чтобы снимать стальную упаковочную ленту, отдирать деревянные планки с боков и вскрывать весь контейнер, он просунул руку между «пальцами» автопогрузчика и ударил отверткой по фанерному дну ящика Фанера затрещала, он стал осторожно расширять отверстие так, чтобы залезть рукой внутрь ящика. Однако пальцы тут же уперлись в толстую полиэтиленовую пленку, отвертка безрезультатно скользила по ней, не разрывая. Вытащив из сумки перочинный нож, он легко распорол лезвием кусочек пленки.

От терпкого запаха чая защекотало в носу, и Дэниел ткнул отверткой в густую массу, рассыпая чай на цементный пол. Отвертка беспрепятственно вошла в чай на всю глубину. И Дэниел опять засомневался. На платформе громоздились сотни ящиков с чаем, и бивни могли быть спрятаны в любом из них — или их там вообще не было.

Расширив отверстие, он со злостью и отчаянием вонзил острый конец отвертки в самую гущу чая. Отвертка с силой ударилась обо что-то твердое, отозвавшись болью в запястье, но в тот же момент Дэниел чуть не закричал от радости. Разорвав полиэтилен, он просунул в ящик обе ладони: между пальцами, высыпаясь на пол, зашелестели струйки чая.

Наконец он дотронулся до предмета, упрятанного в чае, гладкого и круглого на ощупь. Кое-как примостившись под ящиком, Дэниел направил луч света внутрь мешка и заглянул туда, отмахиваясь от сыпавшихся чаинок. Показалась бархатисто-желтоватая поверхность бивня.

Дэниел осторожно несколько раз ударил отверткой по кости, пытаясь отщепить кусочек. Через минуту осколок размером с мизинец упал ему на ладонь.

— Вот теперь никаких сомнений, — прошептал он, внимательно разглядывая зернистый разлом образца. — Я поймал вас, ублюдки.

Он заткнул дыру куском полиэтилена, затем смел горку чая с пола и засунул горсть в карманы. Убрать все как следует он, пожалуй, не успеет, но и грузчики с утра вряд ли будут приглядываться к чаинкам под ногами, подумал Дэниел.

Он снова прошел к пульту управления и опустил ящик на пол. Потом еще раз посветил фонарем и… на сей раз ясно разглядел это.

Фигура большого гибкого животного притаилась у края аппарели: зверь наблюдал за человеком горевшими как опалы даже в приглушенном свете фонаря глазами. Попав в полосу света, он мгновенно растворился в темноте, словно облако дыма. Дэниел инстинктивно собрался, прижавшись спиной к автопогрузчику и посветив фонарем в глубину склада.

Внезапно тишину прорезал звук, от которого у Дэниела волосы на голове зашевелились. Звериный рык оглушительным эхом прокатился по всему помещению, замерев под самой крышей. Дэниел похолодел от этих жутких раскатов, мгновенно распознав по ним зверя, но все еще не мог поверить собственным ушам.

— Леопард, — охрипшим голосом прошептал он, тотчас осознав всю тяжесть своего положения.

Хищник обладал массой преимуществ: ночь и темнота, естественные и привычные для него, прибавляли ему смелости и агрессивности.

Дэниел сорвал красный фильтр с фонаря, и сноп яркого белого света прорезал темноту. Дэниел направил луч на дикую кошку, пытаясь не упускать ее из виду. Между тем леопард стал медленно сужать круги, постепенно приближаясь к человеку. Дэниел, прекрасно зная повадки животного, все понял. Хищник всегда кружит возле своей жертвы, прежде чем прикончить ее.

Попав в сноп света, леопард мгновенно отскочил и исчез за стеной из ящиков с чаем, по складу вновь разнесся раскатистый рев. В нем слышалось столько лютой ненависти и злобы, что у Дэниела от ужаса перехватило дыхание.

— О Господи, он охотится за мной!

Когда-то в парке Чивеве Дэниел стал невольным свидетелем того, как на одного из объездчиков напал леопард. К счастью, Дэниел вовремя пришел на помощь. Но на всю жизнь запомнил те страшные раны, которые зверь оставил на теле своей жертвы.

И сейчас в его голове мелькнула вдруг мысль о том, что, например, лев — другая дикая кошка Африки — не знает, как лучше всего атаковать двуногое существо, именуемое человеком. Лев обычно сбивает жертву с ног, без разбору орудуя когтями и клыками, и вполне способен оторвать человеку какую-либо конечность.

Леопард, наоборот, отлично знает, что голова и живот — это наиболее уязвимые места на теле человека, потому что кроме других диких животных леопард также охотится и на обезьян-бабуинов. И потому он, как правило, прыгает на свою жертву спереди, стараясь вонзить ей в плечи когти передних лап, а задними начинает драть живот, весьма смахивая при этом на домашнюю кошку, играющую с клубком ниток.

Длинными острыми когтями он впивается в человека и через несколько мгновений уже рвет ему внутренности, потроша, словно курицу. Одновременно хищник пытается укусить жертву в шею или лицо, а передней лапой сдирает скальп с черепа. Очень часто вместе со скальпом, словно скорлупа яйца, отрываются и верхние черепные кости, под которыми обнажается серое вещество мозга.

Все эти мысли молниеносно пронеслись в голове Дэниела, пока леопард кружил рядом и громоподобное эхо звериного рева стихало под сводами высокого склада.

По-прежнему прячась за автопогрузчиком, Дэниел застегнул до самого подбородка «молнию» на своей кожаной куртке, прикрыв таким образом шею, и перетянул со спины на живот нейлоновую сумку. Затем переложил отвертку в правую руку и, держа фонарь в левой, попытался поймать животное световым лучом.

— Бог мой, да это огромный зверюга! — выдохнул Дэниел, в первый раз по-настоящему разглядев хищника.

Фокусированный свет делал леопарда совсем черным, и он сильно смахивал на пантеру. Дэниел вспомнил, что бушмены считали леопардов с темным окрасом наиболее опасными и свирепыми.

Удержать леопарда на свету оказалось невозможно. Он мгновенно ускользал, и Дэниел отчетливо осознал, что зверь никогда не позволит ему вернуться под крышу, туда, откуда он забрался на склад. Надеяться на то, что он успеет добежать до веревки, свисавшей из окна, оставив открытой спину, было чистым безумием. Дикая кошка настигнет его раньше, чем он сумеет сделать несколько шагов.

Луч света метнулся по проходу. А что, если попытаться добраться до горы мешков с сушеной рыбой, также возвышавшихся чуть не до самой крыши?

— Лишь бы добраться до окон, — прошептал Дэниел. И хотя наружная стена очень высока, он рассчитывал на еще одну крепкую веревку, которую захватил с собой. По крайней мере до середины стены она достанет.

— Давай, старик, шевелись! Нельзя медлить ни секунды, ибо зверь может атаковать тебя в любое мгновение, — сказал он себе.

Он собрался с силами, чтобы покинуть свое спасительное укрытие. Как-никак, но здесь спина его была защищена, а на открытой площадке он окажется абсолютно беспомощен против свирепого хищника.

В тот самый миг, как только он оторвался от автопогрузчика, леопард заревел снова, и в его страшном рыке слышались нетерпение и лютая ненависть.

— Убирайся отсюда! — завопил вдруг Дэниел, надеясь хоть как-то напугать зверя.

Кошка метнулась в сторону и исчезла за ящиками, и тут Дэниел совершил непоправимую ошибку. Глупую, непростительную ошибку. Он, как никто другой, знал, что от дикого зверя убегать нельзя, тем более повернувшись спиной. Инстинкт заставляет животное преследовать свою добычу. Если вы убегаете, то зверь просто должен вас атаковать, он не может не делать этого так же, как кошка не может не гнаться за ускользающей от нее мышью.

Дэниел решил, что, возможно, успеет домчаться до пирамиды с мешками. И побежал. А леопард бесшумно сорвался с места и в темноте ринулся за ним, так что Дэниел даже не услышал его приближения.

Всем своим весом зверь обрушился ему на спину точно между лопатками.

Дэниел повалился вперед, чувствуя, как животное когтями начинает рвать и царапать его, и на мгновение показалось, что оно добралось до его плоти, однако уже в следующий миг Дэниел понял: трещит и рвется кожаная куртка и толстый свитер под ней.

К счастью, леопард отшвырнул его не на бетонный пол, а на мешки с рыбой, что смягчило удар, однако ему тем не менее показалось, будто сломаны все его ребра, и из легких вышел весь воздух, так что теперь ему нечем дышать.

Оказавшись прижатым к мешкам, Дэниел удержался на ногах, хотя уже через секунду почувствовал, как напружинился леопард, готовый резануть по его ягодицам и бедрам когтями задних лап. Хищник способен изодрать мышцы в клочья до самых костей, порвав при этом сосуды. И в считанные минуты он просто истек бы кровью.

Изо всех сил оттолкнувшись от мешков, Дэниел опрокинулся на спину, задрав колени как можно выше к подбородку. Когти леопарда скользнули по нейлоновой сумке и опустились вниз, но Дэниел успел подтянуть ноги. Задние лапы зверя с устрашающе острыми когтями ударили по воздуху, не причинив человеку вреда.

Теперь они вместе покатились по бетонному полу: крупный мужчина сверху, зверь под ним. Удар о землю заставил зверя ослабить хватку на спине человека. Резко рванувшись вперед, Дэниел упал на колени, и, вцепившись рукой в густую шерсть на загривке зверя и неимоверным усилием стащив его со спины, он швырнул леопарда на кучу ящиков.

Однако зверюга тут же прыгнул на него снова, отскочив от ящиков, словно резиновый мячик.

Фонарь вылетел из рук Дэниела еще во время первой атаки леопарда и теперь бесполезно валялся на полу у груды ящиков. Сноп света упирался в один из них, тускло отражаясь от стальной упаковочной ленты, но и этого освещения хватало, чтобы разглядеть леопарда.

Зверь оскалился, обнажив клыки, передние лапы, будто тяжелые гири, упали Дэниелу на плечи, а задние инстинктивно задрались кверху, чтобы в следующий миг рвануть его по животу. Леопард откинул мощную морду, готовый распороть клыками горло или лицо своей жертвы. Дэниел в ответ на эту классическую атаку животного, зажав отвертку обеими руками, с силой вдавил ее поперек открытой пасти зверя, дернув ее затем так, как обычно дергают за уздечку. Один из нижних клыков леопарда с треском сломался, но Дэниел снова повалился на спину, удерживая морду животного отверткой, вонзившейся тому глубоко в десну. Леопард глухо зарычал, и отвратительный запах мертвечины ударил в нос Дэниелу, обрызганному слюной хищника.

Дэниел краем глаза заметил, что зверь оторвал лапу от его плеча, намереваясь вцепиться ему в скальп. Однако он промахнулся, впившись когтями в мешок, на котором лежал Дэниел, плотно прижавшись затылком к грубому джуту. Хищник поджал задние лапы, а затем ударил ими по животу Дэниела. Но вместо того, чтобы распороть кожу, когти с треском разорвали нейлоновую сумку на поясе Дэниела.

Какое-то время животное, не осознавая своей ошибки, все еще крошило мешок и раздирало нейлоновую сумку.

А затем леопард мотнул мордой, пытаясь освободиться от стального штыря, впившегося ему в челюсть. И тотчас Дэниел выдернул отвертку и снова занес руку над головой, целясь в глаз животного.

Но он промахнулся. Острый конец отвертки попал в раздувавшуюся ноздрю зверя, скользнул по носовому проходу и, пройдя над челюстной костью, вышел наружу возле уха. Кошка взвизгнула от нестерпимо резкой боли и отпустила когти. Дэниел повалился на бок и стряхнул с себя леопарда.

Казалось чудом, что зверь до сих пор не ранил его, и сейчас, отброшенный в сторону, леопард инстинктивно резанул своего врага лапой по локтю. На этот раз разорвалась и кожаная куртка, и свитер — зверь задел мышцы. Казалось, будто Дэниела ударили мечом: от боли потемнело в глазах, и скорее машинально, чем осознанно, он изо всех сил пнул дикую кошку обеими ногами. Темный меховой шар, рыча и корчась, откатился в сторону.

Дэниел быстро оглянулся и заметил сзади узенькое пространство между мешками с рыбой. Он мог бы, пожалуй, втиснуться туда. Что он тут же и сделал; теперь со спины и с боков его защищали мешки, а леопард мог наброситься на него только спереди.

Хищник сунулся в проход, злобно урча и скалясь. Но Дэниел снова ударил отверткой, целясь в глаз, и снова промахнулся, хотя на этот раз острым стальным концом задел язык зверя. Скуля и брызгая розовой пеной, леопард отскочил.

— Уходи! Убирайся отсюда! — взревел Дэниел. Этим криком он скорее подбадривал себя, ибо надежды, что рассвирепевший зверь отступит, практически не было. Дэниел повыше подтянул ноги, стараясь протиснуться в щелочку между мешками как можно глубже.

Леопард неслышно кружил возле мешков, то и дело загораживая собой слабый свет фонаря. На минуту зверь остановился, присев на задние лапы, и, совсем как домашняя кошка, стал зализывать раненый нос, а затем вычищать кровь с шерсти.

Потом леопард приблизился к проходу и потянулся лапой к Дэниелу, пытаясь его достать. Дэниел резко ударил отверткой и почувствовал, что пропорол лапу насквозь, а леопард, завизжав, отскочил от ящиков. Он стал кругами бродить возле убежища человека, останавливаясь только для того, чтобы в очередной раз устрашающе зарычать, пугая своим ревом забившееся между мешками двуногое существо.

Дэниел чувствовал, как под рубашкой по локтю струится кровь, капая с пальцев на землю. Он зажал отвертку между коленями, готовый отразить следующую атаку зверя, а затем здоровой рукой завязал рану носовым платком, остановив кровотечение. Затянув зубами узел, он облегченно вздохнул. Рана, к счастью, оказалась поверхностной: куртка и свитер все-таки защитили его. Однако уже сейчас руку до локтя дергало, как от нарыва, значит, она воспалилась. Дэниел, как никто другой, знал, насколько опасны для жизни человека любые царапины от когтей или зубов хищника, если их вовремя не обработать.

Беспокоило его и другое. Он в западне, а утро наступит уже очень скоро. Странно, что рев животного до сих пор не привлек внимания никого из охранников склада.

Пока он размышлял над этим неприятным фактом, все помещение вдруг залило ослепительным светом, да таким, что леопард, присев на задние лапы, в растерянности заморгал.

Дэниел услышал слабый шум электромотора у ворот; двери раздвинулись, и в следующее мгновение раздался шелест шин въезжавшего автомобиля.

Леопард зарычал и, опустив морду и оглядываясь, начал крадучись отступать в конец склада.

А затем чей-то повелительный голос произнес: «Эй, Нанди! Назад в клетку! Назад! Назад!»

Дэниел узнал голос Четти Сингха.

Леопард побежал, прижимаясь к полу, и в следующее мгновение исчез из поля зрения Дэниела.

Голос Четти Сингха послышался снова.

— Быстро запри леопарда! — кому-то приказал он. И пока скрежетали металлические затворы, спросил: — А нашего белого ты нигде не видишь? Осторожнее, он, может быть, еще жив.

Дэниел вжался в мешки, вовсе не надеясь, что здесь его не заметят. Отвертка в такой ситуации была, к сожалению, совершенно бесполезна.

— Вон фонарь валяется. Он все еще горит, господин.

— Тогда посмотри, нет ли этого типа возле мешков с рыбой. Там вроде кровь на полу.

Послышались осторожные шаги.

— Нанди, похоже, хорошо потрудилась.

— Дай-ка мне фонарь.

Шаги приближались.

Внезапно рядом с укрытием Дэниела остановился мужчина, а затем сноп света брызнул ему прямо в лицо.

— Бог мой! — воскликнул по-английски Сингх. — Вот, оказывается, где наш гость! И все еще живехонек! Здравствуйте, доктор Армстронг. Несказанно рад наконец-то познакомиться с вами.

Дэниел молча сощурился от яркого света, а Четти Сингх весело продолжал: — Ну ладно, эта штуковина вам больше не понадобится. Так что давайте-ка ее сюда.

Дэниел не сдвинулся с места, и Четти Сингх хмыкнул, радостно сообщив: — У меня в руках, сэр, отличное английское ружье, сделанное господином Перди, ни больше ни меньше. И заряжено оно очень хорошими патронами. В полиции Малави понимают, что людям приходится иногда защищать свое имущество. Так что весьма убедительно прошу вас выполнить мою скромную просьбу.

Пожав плечами, Дэниел бросил отвертку к ногам Сингха, который, в свою очередь, пинком отшвырнул ее подальше.

— Можете выбираться из своей конуры, доктор, — хихикнул Сингх.

Прижимая раненую руку к груди, Дэниел выполз из укрытия и поднялся на ноги.

Прицелившись ему прямо в живот, Сингх обратился на ангони к стоявшему рядом охраннику: — Чави, проверь ящики. Погляди, не вскрыл ли этот malungu какой-нибудь из них.

Дэниел сразу узнал чернокожего охранника из супермаркета. Верзила казался поистине зверем. «Я бы предпочел драться с леопардом, а не с этой скотиной», — усмехнувшись про себя, подумал Дэниел, глядя, как негр направляется по аппарели к автопогрузчику.

Но еще раньше, чем он дошел до него, Чави, громко вскрикнув, опустился на колено и подобрал с пола горсть рассыпанного чая, не замеченного в темноте Дэниелом. Чайная дорожка тянулась прямо к автопогрузчику, и через минуту негр стоял возле лежавшего там ящика.

— Подними ящик, Чави! — громко приказал Четти Сингх, и Чави, включив подъемник, высоко приподнял фанерный ящик.

Оттуда тотчас посыпался чай. Спрыгнув на пол, Чави сунул руку в дыру, пробитую Дэниелом в тонкой фанере.

— А ты сообразительный малый. — Четти Сингх одобрительно покачал головой, все еще весело посмеиваясь. — Ну прямо Шерлок Холмс, ни больше ни меньше. К сожалению, дорогой сэр, иногда быть слишком умным — очень вредно.

Заглянув в глаза индийца, Дэниел невольно вздрогнул. В них он прочел смертельную ненависть и понял, что ждать пощады от этого кривлявшегося типа нечего.

— Чави, где белый оставил машину? — спросил Четти, по-прежнему целясь в живот Дэниела.

— Он подъехал с выключенными фарами, но звук мотора я слышал с южной стороны. Думаю, он остановился на площадке возле свалки.

Они говорили на ангони в полной уверенности, что Дэниел их не понимает. Однако его скромные познания в зулусском и ндбеле позволяли ему уловить смысл их разговора.

— Пригони его машину, и побыстрее, — приказал Четти.

Когда негр ушел, Дэниел и Четти Сингх молча посмотрели друг на друга. Дэниел втайне надеялся, что в отсутствие охранника его враг, возможно, поведет себя не столь уверенно, однако лицо сикха, крепко державшего ружье, было непроницаемым.

— У меня серьезно повреждена рука, — произнес наконец Дэниел.

— Мои искренние соболезнования, дорогой доктор.

— Есть опасность заражения.

— Нет. Такой опасности нет, — улыбнулся Сингх. — Вы умрете раньше, чем инфекция проявит себя.

— Вы собираетесь убить меня?

— Изумительный вопрос, доктор. Вы большой шутник, как я погляжу. А у меня есть выбор, скажите на милость? Вы оказались таким умником, что открыли один из моих маленьких секретов, но я уже сделал для себя вывод, что всезнайство — это временное заболевание. Даа-а… Вот так-то. Хе! Хе!

— Если мне предстоит умереть, то почему бы вам не удовлетворить мое любопытство и не рассказать, что произошло в Чивеве? Кто предложил напасть на склад со слоновой костью: вы или Нинг Чжэн Гон?

— Увы, глубокоуважаемый сэр. Я ничего не знаю ни о Чивеве, ни об этом парне. Ну, и кроме того, у меня вообще нет настроения болтать с вами.

— Но вы ничего не теряете от беседы со мной. Кто является владельцем инвестиционной компании «Везучий дракон»?

— Боюсь, доктор, придется вам забрать свое любопытство с собой в могилу.

В этот момент за воротами послышался шум мотора «лендкрузера», и Четти Сингх засуетился.

— Быстро Чави с этим управился. Вы, доктор, похоже, не особенно старались спрятать свою машину. Ну, пойдемте, встретим Чави. Давайте, доктор, вперед и, пожалуйста, не забывайте, что мое отличное ружье всего в тридцати сантиметрах от вашего позвоночника.

Поглаживая свою раненую руку, Дэниел двинулся к главному входу. Вынырнув из прохода между тянувшимися рядами упаковочных ящиков, он увидел зеленый «кадиллак» у пустой железнодорожной платформы.

Возможно, все время, пока леопарда загоняли обратно в клетку, Сингх спокойно отсиживался в своем лимузине. Только сейчас Дэниел снова подумал о пристройке у стены склада и том специфическом запахе зверя, на который он, к несчастью, совсем не обратил внимания. Теперь же он попробовал восстановить целостную картину происшедшего, сообразив наконец, где держали дикого зверя. Неплохо бы также узнать, каким образом зверя заставляли повиноваться по команде. Хотя уже сейчас было ясно, что и Сингх, и его приспешник боялись животного и страшно нервничали, выпуская леопарда из клетки.

У дверей склада они остановились. Тяжелые створки раздвигались медленно, но машину Дэниела, припаркованную напротив, уже можно было различить. Зажженные фары освещали Чави, который возился у пульта на воротах. Открывались они только с помощью электронных ключей-карточек. Когда двери раздвинулись полностью, Чави вытащил из кодового устройства свою карточку. Она висела на короткой цепочке для ключей, и негр небрежно сунул ее в карман брюк.

— Готово, — повернулся он к Четти Сингху.

— Ты знаешь, что надо сделать, — ответил Сингх. — Я вовсе не хочу, чтобы какая-нибудь птичка опять залетела ко мне под крышу. Проверь, чтобы не осталось никаких следов. Несчастный случай на дороге, и все дела. Ясно?

Они по-прежнему разговаривали на ангони в полной уверенности, что Дэниел их не понимает.

— Будет вам несчастный случай, — кивнул Чави. — Обычный несчастный случай, ну и… маленький пожар.

Четти Сингх перевел взгляд на Дэниела.

— А теперь, уважаемый, садитесь за руль своей машины. Чави скажет, куда ехать. И убедительно прошу: подчиняйтесь его приказам, потому что из ружья этот человек стреляет без промаха.

Молча подчинившись, Дэниел забрался в кабину джипа, а Чави по знаку Сингха опустился на заднее сиденье. Как только они уселись, Четти передал ружье негру, да так ловко, словно владелец тира, который, перезарядив ружье, вручил его опытному клиенту. Не успел Дэниел и глазом моргнуть, как двустволка уже плотно прижалась к его затылку, но теперь ее держал Чави.

Четти Сингх подошел к открытому окну водителя.

— По-английски Чави говорит очень плохо, — сообщил он и тут же перешел на одно из африканских наречий: — Wena kuluma Fanika-lo. Вы хоть что-то поняли из того, что я сказал?

— Да, — ответил Дэниел на том же наречии.

— Вот и отлично. Тогда у Чави проблем не будет. Главное, доктор, выполняйте то, что вам прикажут, в противном случае эта «пушка» сильно попортит вам прическу.

Четти Сингх отступил назад. По знаку Чави Дэниел, дав задний ход, развернулся, и «лендкрузер» выехал из ворот.

В зеркальце заднего вида он увидел, как Четти Сингх вернулся к зеленому «кадиллаку» и открыл дверцу. Но потом «лендкрузер» свернул за угол, и склады скрылись из поля зрения.

Чави сзади отдавал короткие приказы и каждый раз для верности стволом пихал Дэниела в шею. Они ехали по тихим и пустынным улочкам спящего города, направляясь на восток к озеру и горам.

За городом Чави сразу же скомандовал увеличить скорость. Дорога была хорошей, и «лендкрузер», шурша шинами, мчался вперед. Рана Дэниела к этому времени заметно отекла и болела так, что до нее нельзя было дотронуться. Он прижал ее к коленям, держа руль одной рукой и стараясь отвлечься.

Примерно через час рельеф изменился, и дорога, словно ввинчиваясь в гору, начала петлять.

Подступавший с обеих сторон лес становился все гуще и темнее. И по мере того как они поднимались все выше и выше, скорость приходилось постепенно сбрасывать.

Рассвет подкрадывался незаметно, и желтый свет фар выхватывал из темноты лишь отдельные стволы деревьев, за которыми ничего не просматривалось. Впрочем, очень скоро верхушки деревьев уже четко выделялись на фоне розовеющего неба. Дэниел взглянул на часы. Кровь запеклась на рукаве рубашки, но циферблат часов под манжетом был отчетливо виден. Десять минут седьмого.

Времени на то, чтобы взвесить свои шансы и должным образом оценить возможности того типа, что прижимал сейчас двустволку к его затылку, хватало. Дэниел не колеблясь решил, что противник серьезный. Он ничуть не сомневался, что, добравшись до места, негр прикончит его быстро и без всяких раздумий. К тому же ружьем он, похоже, владел отлично. Правда, развернуться в машине с такой двустволкой в руках весьма нелегко.

Итак, есть ли у него вообще шансы на спасение? Дэниел сразу отбросил мысль о том, чтобы напасть на Чави в машине. Тот разнесет ему голову прежде, чем он успеет обернуться.

Можно, конечно, попробовать открыть боковую дверцу и вывалиться из машины. Значит, надо еще снизить скорость, чтобы не разбиться при падении. И Дэниел начал осторожно отпускать акселератор. Однако Чави почти мгновенно почувствовал изменение скорости и больно ткнул его ружьем.

— Эй, kawaleza! Езжай быстрее!

Да, этот фокус не пройдет. Дэниел поморщился и подчинился. С другой стороны, на такой скорости негр вряд ли выстрелит в него, ибо он рискует потерять управление и перевернуться.

И Дэниел ждал, когда ему прикажут остановиться или съехать с дороги. Вот тогда он попробует переиграть ситуацию в свою пользу. А пока надо набраться терпения и ждать.

Внезапно дорога стала круто подниматься вверх, петляя все больше и больше. Светало, и теперь деревья окутала неясная серая дымка. По мере того как они взбирались все выше и выше, оставляя позади один поворот за другим, Дэниел все чаще посматривал вниз на расстилавшееся под ними ущелье. На дне теснины несла свои бурные воды горная река, и серебристые облачка мельчайших брызг высоко поднимались над ее изрезанными берегами.

Впереди замаячил еще один поворот, и, едва открыв рот, чтобы заговорить, Дэниел внезапно услышал приказ Чави: — Стоп! Подкати машину к краю дороги. Вон туда. Дэниел затормозил и осторожно подъехал к обрыву, куда указали.

Они находились на вершине. По одну сторону дороги высились голые скалы. А по другую — зияла пропасть. До реки внизу было не меньше шестидесяти метров, а то и все сто.

Дэниел вцепился в ручной тормоз, чувствуя, как колотится сердце. Интересно, этот тип пристрелит его прямо сейчас? Вряд ли, если все должно выглядеть как несчастный случай на дороге. Хотя у черного верзилы мозги, похоже, работают крайне слабо.

— Выключи мотор, — приказал Чави.

Дэниел молча повиновался.

— Руки за голову! — рявкнул негр.

И Дэниел затаил дыхание: кажется, у него появились мгновения, которыми грех не воспользоваться. Выполнив приказ и положив руки за голову, он ждал.

А затем услышал, как щелкнула ручка дверцы, но стальное дуло ружья по-прежнему упиралось ему в спину. Чави распахнул заднюю дверцу, и в салон машины пахнуло утренней прохладой.

— Не двигайся! — снова гаркнул Чави, боком выбираясь из «лендкрузера». Он целился в Дэниела через открытое окно, стоя спиной к машине.

— Теперь открывай свою дверцу, — приказал Чави. — Только тихо. — И направил ружье прямо в лицо Дэниела.

Дэниел открыл дверцу.

— Выходи.

Дэниел шагнул из машины.

Держа ружье на весу и целясь в Дэниела, Чави протянул левую руку внутрь через открытую дверцу. Краешком глаза Дэниел увидел стальную монтировку, лежавшую на заднем сиденье. Похоже, Чави вытащил ее из-под сиденья или еще откуда-то, пока они ехали. И в это самое мгновение Дэниел сообразил, как Чави собирался разделаться с ним.

Негр подтолкнет его ружьем к краю пропасти, а затем ударит монтировкой по голове и скинет на дно ущелья, после чего засунет в бак с бензином резиновый коврик из машины, подожжет и бросит обратно в кабину. А потом, оставив дверцу открытой, столкнет «лендкрузер» со скалы вслед за хозяином.

И в самом деле, все будет выглядеть так, будто какой-то болван турист не сумел справиться с управлением на печально знаменитом участке горной дороги и свалился в пропасть. Несчастный случай на дороге, ничего не поделаешь. У полицейских не возникнет никаких подозрений. Никто даже не подумает связать все это с Четти Сингхом или каким-то контрабандным грузом в Лилонгве, в ста шестидесяти километрах от места событий.

Не успев додумать до конца, Дэниел увидел, что у него появился шанс.

Протянув руку за монтировкой, Чави на какую-то долю секунды потерял равновесие. И хотя ружье было нацелено в живот Дэниела, он моментально среагировал на оплошность Чави. Дэниел прыгнул к задней дверце, навалившись на нее всем телом. Дверца захлопнулась, прищемив левую руку Чави.

Негр взвыл от дикой боли. Даже за его воплем было слышно, как треснула кость его левого локтя. Словно сухую палку переломили о колено. В то же мгновение палец правой руки Чави, который он держал на спусковом крючке и который был похож на толстую сосиску, невольно дернулся, и из одного ствола раздался выстрел. Заряд пронесся сантиметрах в тридцати от головы Дэниела, не причинив ему никакого вреда, хотя от выстрела волосы его шевельнулись, и Дэниел инстинктивно моргнул.

Из-за отдачи ствол ружья отбросило вверх, и в ту же секунду Дэниел вцепился обеими руками в нагретый ствол и приклад. От сокрушительной боли и шока Чави едва не выпустил ружье, успев-таки нажать второй раз, но и этот выстрел грохнул мимо цели.

Дэниел изо всех сил двинул затвором Чави по лицу, размозжив тому нос и разбив верхнюю губу. Он выбил негру все верхние зубы, и тот заорал, обливаясь кровью и выплевывая их. В то же время он пытался все-таки вытащить свою руку из захлопнутой дверцы.

Но теперь все преимущества были на стороне Дэниела, и он, не раздумывая ни секунды, рванул ружье из правой руки Чави. А затем высоко приподнял его и обрушил обитый сталью приклад на голову негра, угодив ему в челюсть.

Послышался хруст костей, и челюсть Чави беспомощно повисла. Оглушенный мощным ударом, Чави повалился назад, не в состоянии координировать свои действия. На ногах он держался лишь потому, что его руку прищемило дверцей.

В этот момент Дэниел внезапно отпустил дверцу, и рука Чави освободилась. Не ожидая этого, Чави качнулся вперед, совершенно не контролируя себя и беспомощно размахивая здоровой рукой. Он всеми силами пытался сохранить равновесие, но уже в следующий миг зацепился каблуком за булыжник у самого края обрыва и, странно дернувшись, полетел в пропасть.

Дэниел услышал его хриплый крик, но через секунду крик оборвался, и от наступившей вслед за этим тишины у Дэниела зазвенело в ушах.

С трудом придя в себя после шока, он обнаружил, что опирается о дверцу машины и все еще прижимает к себе ружье. После короткой, но ожесточенной схватки грудь его тяжело вздымалась. С минуту он стоял, не двигаясь с места, а потом осторожно приблизился к обрыву и заглянул вниз.

Чави лежал ничком на дне ущелья возле самой воды, распластанный как распятие. Наверху у края обрыва не было заметно никаких следов драки.

Дэниел попытался сообразить, как ему действовать дальше. Сообщить в полицию о нападении? А также об украденной слоновой кости? Черт, нет! Это никуда не годится. Когда белый убивает черного в Африке, пусть даже при самообороне, ничего хорошего ждать не приходится. Даже в таком цивилизованном государстве, как Малави. Они его просто распнут.

Неожиданно его отвлек гудящий звук мотора тяжело груженой машины, спускавшейся по горной дороге. Дэниел быстро сунул ружье в кабину и накрыл его куском брезента. А потом подошел к обрыву, расстегнул «молнию» на брюках и повернулся, делая вид, что остановился по малой нужде.

В этот момент из-за поворота наверху показался огромный лесовоз, груженный пиленым лесом. В кабине сидели двое чернокожих: водитель и его сменщик. Дэниел изобразил, что уже сделал свое дело, и застегнул брюки. Чернокожий водитель улыбнулся и помахал ему рукой, и трейлер с грохотом проехал мимо.

Дэниел махнул ему вслед.

Как только грузовик исчез из виду, Дэниел кинулся к своему «лендкрузеру» и поехал дальше вверх по шоссе. Примерно через пару сотен метров он увидел широкую просеку, по которой когда-то возили срубленный лес, и свернул на полузаросшую кустарником дорогу. Он ехал по просеке до тех пор, пока дорога не скрылась из виду. Оставив машину в зарослях, он пешком пошел обратно, в любую минуту готовый спрятаться в кустах, услышь он звук какого-либо автомобиля.

Вернувшись на вершину скалы и заглянув на дно ущелья, он увидел внизу на камнях тело Чави. Инстинкт подсказывал, что лучше оставить все как есть и убираться отсюда как можно скорее. Но попадать в какую-нибудь из тюрем Малави, мало чем отличавшихся от других тюрем Африки, он совсем не жаждал. К тому же рука нестерпимо болела. Дэниел не сомневался, что рана сильно воспалилась из-за инфекции, но боялся даже осматривать ее. Сначала надо замести все следы. Нельзя оставлять хоть какие-то доказательства своего участия в этой грязной истории.

И он побрел по краю пропасти, пока не увидел тропу, проложенную барсуками и горными козлами, спускавшимися на водопой. Ему потребовалось минут двадцать, чтобы добраться до трупа Чави по крутой и опасной тропе. Тело уже остыло и на ощупь напоминало рептилию. Проверять пульс было ни к чему: Чави превратился в окровавленный кусок мяса и был мертвее мертвого.

Дэниел быстро вывернул карманы его брюк. Там он нашел только замызганный, весь в жирных отпечатках, пропуск. От пропуска надо срочно избавиться, подумал он. В нагрудном кармане его пиджака Дэниел обнаружил также грязный носовой платок, несколько монеток и четыре патрона для двустволки. Там же лежала электронная карточка-ключ от замка, с помощью которой Чави открывал ворота склада. А вот эта штука ему еще пригодится.

Удовлетворенный тем, что полиции теперь придется как следует потрудиться, чтобы опознать труп — разумеется, если его вообще когда-либо найдут, — Дэниел подтащил тело Чави к берегу и столкнул его в бурлившую воду.

Труп ударился о воду, подняв фонтаны брызг, а потом, подхваченный потоком, закружился и понесся вниз по реке и вскоре исчез за крутой излучиной. Дэниел надеялся, что где-нибудь поглубже он зацепится за любую корягу и с ним разберутся крокодилы. После этого опознавать будет уже практически нечего.

К тому времени, когда он взобрался наверх и дошел до машины, рука его горела огнем. Устроившись на водительском сиденье и положив рядом аптечку, он повыше подтянул рукав рубашки, весь пропитанный засохшей кровью, и посмотрел на рану. Царапины от когтей леопарда оказались, к счастью, не очень глубокими, но уже началось нагноение и вся рука до локтя покраснела и отекла.

Он приложил к ране салфетку с толстым слоем бетадиновой мази и перевязал ее. Затем набрал в одноразовый шприц антибиотик из небольшой ампулы и воткнул иглу в руку чуть выше локтя.

Чтобы проделать все это, ему потребовалось время. Когда Дэниел снова взглянул на часы, было уже почти восемь часов утра. Едва не застряв в зарослях, он кое-как вывел машину на дорогу. Проезжая возле скалы, он ясно увидел у самого края обрыва следы шин «лендкрузера» и отпечатки подошв своих ботинок.

В голове мелькнуло, что не мешало бы их уничтожить. К тому же его видел водитель лесовоза. Однако и так уже потеряно слишком много времени.

— Болтаюсь тут уже Бог знает сколько, — пробормотал он вслух. — А мне необходимо задержать Сингха. Значит, надо немедленно возвращаться в Лилонгве.

И Дэниел быстро покатил по горной дороге вниз, в столицу Малави.

В пригороде движение на шоссе стало оживленнее. Дэниел ехал на средней скорости, стараясь не привлекать к себе внимания дорожной полиции. Мимо мчались «тойоты» или «лендроверы», и его джип, да и он сам, не особенно выделялись. Единственное, что могло заинтересовать полицейских, — это разрисованная дверца, на которой красовался девиз с изображением его собственной руки.

— Вот уж не думал, что когда-нибудь придется скрываться от правосудия, — буркнул себе под нос Дэниел, прекрасно понимая, что разъезжать по Лилонгве в собственном «лендкрузере» больше нельзя.

Заехав в аэропорт, он припарковал машину на общественной стоянке. Затем достал из спортивной сумки туалетный набор и чистую рубашку и отправился в мужской душ в здании аэропорта. Связав в узел изорванную, всю в пятнах крови рубашку и свитер, он сунул их в ящик для мусора. Перевязывать рану — хотя повязка вся пропиталась кровью и засохла — он не рискнул: пока лучше ее не трогать. Потом он умылся, побрился и надел свежую рубашку с длинными рукавами, чтобы не привлекать внимания повязкой.

Заглянув в висевшее на стене зеркало, Дэниел решил, что выглядит вполне респектабельно. И спокойно направился к телефонам-автоматам в главном здании аэровокзала.

Оказалось, что только что совершил посадку самолет авиакомпании «Саут Эффрикэн эруэйз», прибывший из Йоханнесбурга, и в зале ожидания было полно туристов с уймой багажа. На Дэниела никто не обращал внимания. Номер телефона срочного вызова полиции был нацарапан на стене над телефонными будками. Приложив к трубке сложенный вдвое носовой платок, Дэниел набрал нужный номер и заговорил на суахили.

— Я хочу сообщить о грабеже и убийстве, — сообщил он дежурному. — Срочно соедините меня со старшим офицером.

— Инспектор Мопола слушает, — через секунду послышался в трубке приятный баритон. — Вы располагаете какими-то сведениями об убийстве, я правильно понял?

— Слушайте внимательно, инспектор. У меня нет возможности дважды повторять сказанное, — по-прежнему на суахили проговорил Дэниел. — Слоновая кость, украденная в Национальном парке Чивеве, находится здесь, в Лилонгве. Во время нападения там было убито по меньшей мере восемь человек. Украденный товар спрятан в ящиках с чаем на одном из складов торговой компании Четти Сингха. Вам лучше поспешить, потому что очень скоро товар будет оттуда вывезен.

— Простите, с кем я разговариваю? — спросил инспектор.

— Не имеет значения. Главное, побыстрее отправляйтесь туда, иначе груз со слоновой костью уйдет. — И Дэниел повесил трубку.

Позвонив в полицию, он отыскал в здании аэровокзала контору по прокату автомобилей. Девушка, сидевшая за стойкой, одарила его ослепительной улыбкой и вручила ключи от «фольксвагена-гольф» голубого цвета, извинившись за то, что, не имея предварительного заказа, они могут предоставить сейчас только эту машину.

Прежде чем уехать со стоянки, Дэниел на минуту притормозил у своего запыленного «лендкрузера» и быстро перетащил завернутое в брезент ружье в багажник «фольксвагена». Потом достал из сумки свой цейсовский бинокль и засунул его в бардачок. Выезжая со стоянки, он убедился, что его «лендкрузер», стоявший в самом дальнем конце площадки, почти совсем не виден с дороги.

Он ехал по узким улочкам деловой части города, направляясь к рынку под открытым небом, находившемуся по южную сторону от железнодорожных путей. Он обратил на него внимание, еще впервые осматривая город.

В половине одиннадцатого утра на рынке уже толпились и торговцы, и покупатели, неторопливо прохаживаясь между торговыми рядами. Вся рыночная площадь была запружена грузовиками самых разных марок и размеров и небольшими автобусами.

«Фольксваген» Дэниела легко затерялся среди них. На самом деле он поставил машину, тщательно выбрав место. Рынок удобно располагался на возвышенности, откуда хорошо просматривались железнодорожные пути и промышленная зона за ними.

И находился Дэниел сейчас менее чем в восьмистах метрах от склада Четти Сингха и его автомастерских с «тойотами». Они находились совсем близко, и Дэниел мог невооруженным глазом прочесть огромные буквы на щите с названием компании, укрепленном на стене здания. А в бинокль с девятикратным увеличением он прекрасно видел и склад, и вход в него и даже мог различить выражение лиц рабочих, стоявших на погрузочной платформе.

Грузовики непрерывным потоком въезжали и выезжали из ворот, и среди них он узнал огромный крытый фургон и трейлер. Однако никаких признаков присутствия полицейских он пока не заметил, хотя прошло почти сорок минут с тех пор, как он позвонил инспектору.

«Ну, давайте же, ребята! Поторопитесь и выпотрошите этого мерзавца, как следует», — молил про себя Дэниел. Но вместо полицейских вскоре увидел, как по подъездному пути к воротам склада вползает с основного пути локомотив. Он двигался задом, и машинист то и дело высовывался из кабины.

Вскоре охранник распахнул ворота забора, окружавшего склад, и локомотив плавно вкатился внутрь, скрывшись из виду. Но уже через несколько секунд Дэниел услышал, как сцепляют вагоны. А еще через минуту локомотив с прицепленными к нему тремя вагонами вынырнул из глубины склада и, постепенно набирая скорость, стал удаляться.

Каждая товарная платформа была накрыта плотным брезентом, и как ни старался Дэниел разглядеть в бинокль хоть что-нибудь, определить характер груза по одним очертаниям и утверждать, что именно там и находятся ящики с чаем, было невозможно.

Опустив бинокль, он бессильно сжатым кулаком заколотил по баранке руля «фольксвагена», громко застонав от отчаяния. Где они, эти полицейские, интересно знать? Прошло как минимум полтора часа с тех пор, как он позвонил в отделение. Хотя даже сейчас, охваченный приступом слепой ярости, он хорошо понимал, что на получение ордера на обыск требуется гораздо больше времени.

«Там слоновая кость, я точно знаю, — вздохнул Дэниел. — На этой платформе не было других грузов, готовых к отправке. Это была слоновая кость, и могу спорить на что угодно, что ее отправили на Тайвань».

Локомотив с тремя платформами медленно двигался по извивавшимся змеей рельсам, приближаясь к основному пути товарной станции, и должен вот-вот пройти мимо того места, где в нанятом им автомобиле, прячась от любопытных глаз, засел Дэниел.

Дэниел завел машину и выехал на дорогу. Обогнав тяжело груженый трейлер, он притормозил перед переездом, где локомотив должен был пересечь шоссе и въехать на главную товарную станцию.

На путях горел красный семафор и звенел предупредительный сигнал. Тут же опустили шлагбаум, и Дэниел остановился. Медленно приближаясь к переезду, загромыхал локомотив. Через минуту с черепашьей скоростью он прополз мимо «фольксвагена». Поставив машину на тормоза, но не выключив двигатель, Дэниел выпрыгнул из машины. Он пролез под шлагбаумом, и если бы захотел, то мог бы дотронуться до проходившего мимо состава.

Сопроводительная с названиями товаров и адресом получателя торчала сбоку одной из платформ, и Дэниел без труда разобрал:

ГРУЗОПОЛУЧАТЕЛЬ: Инвестиционная компания «Везучий дракон».

МЕСТО НАЗНАЧЕНИЯ: Тайвань, через Бейру.

ГРУЗ: 250 ящиков чая.

Теперь исчезли последние сомнения. Дэниел молча смотрел на уходящий состав. Слоновую кость увозили прямо у него из-под носа.

Сигнальные огни погасли, звонок перестал звенеть. Шлагбаум стал подниматься еще до того, как хвост железнодорожного состава исчез за поворотом. И немедленно водители грузовиков и автомобилей, выстроившихся позади «фольксвагена», начали оглушительно сигналить и мигать фарами, требуя пропустить их.

Дэниел поспешил к автомобилю и двинулся вперед, не задерживая больше поток автомашин. На первом же повороте влево он повернул и поехал вдоль железнодорожных путей. Очень скоро он нашел подходящее место для стоянки, откуда хорошо просматривалась товарная станция. В бинокль он видел, как три прибывших платформы отвели сначала на запасной путь, а затем прицепили к длиннющему составу, в самом конце которого виднелся служебный вагон с охранниками. Очень скоро вся эта махина вслед за мощным зеленым локомотивом сдвинулась с места и выползла с товарной станции, направляясь в Мозамбик и в порт Бейра, находившийся более чем в восьмистах километрах от Лилонгве на побережье Индийского океана.

И Дэниел ничего не мог изменить. В голове его проносились самые дикие мысли о том, как, остановив состав, он помчится в штаб-квартиру полиции и потребует немедленно принять меры, пока еще не слишком поздно и пока состав не пересек государственную границу.

Вместо этого Дэниел развернул машину и снова поехал на рынок, дабы возобновить дежурство, поглядывая в бинокль на склады Сингха.

Он чувствовал себя разбитым и подавленным, только сейчас вспомнив о том, что всю предыдущую ночь не спал. Рука отекла и сильно болела. Сняв повязку, он облегченно вздохнул, увидев, что нагноение уменьшилось и рана понемногу затягивается. Поменяв салфетку с мазью, он перевязал руку заново.

Наблюдая за складом, Дэниел все еще размышлял над тем, нет ли какой-нибудь возможности остановить отгрузку слоновой кости. Однако теперь приходилось действовать крайне осторожно. В конечном счете все упиралось в смерть Чави. Стоило Четти Сингху указать на Дэниела, и на него тут же навесят обвинение в убийстве. И потому привлекать к себе внимание официальных лиц ему вовсе не хотелось.

Дэниел думал об ужасной смерти Джонни Нзоу и Мэвис и их детей, и мысли о них придавали ему сил и решимости расквитаться с убийцами.

Почти через два часа Дэниел заметил возле ворот какое-то движение. Зеленый «кадиллак» Четти Сингха остановился у главных ворот в сопровождении нескольких фургонов с полицейскими.

Коротко посовещавшись с охранником, Четти махнул рукой, и машины въехали на территорию, припарковавшись затем у открытых дверей склада. Одиннадцать полицейских выбрались из своих «лендроверов», и один из офицеров заговорил с Сингхом. В бинокль было хорошо видно, что Сингх, одетый весьма щеголевато, держится совершенно спокойно. На голове его, как обычно, белела аккуратно закрученная чалма.

Несколько полицейских вслед за офицером двинулись внутрь склада, но меньше чем через час они вышли оттуда в сопровождении Четти Сингха, подобострастно семеня за ним. Офицер размахивал руками, пытаясь что-то объяснить. Тот примирительно улыбался, благосклонно выслушивая извинения, и на прощание пожал офицеру руку.

После этого все полицейские вернулись в машины и укатили ни с чем. Стоя у зеленого лимузина, Четти Сингх наблюдал, как последняя полицейская машина выехала за ворота, и, как показалось Дэниелу, улыбка мгновенно слетела с его губ.

— Мерзавец! — прошептал Дэниел. — И не надейся, что для тебя все кончилось.

Немного успокоившись, он попытался еще раз трезво оценить ситуацию. Сможет ли он воспрепятствовать отправке слоновой кости, пока железнодорожный состав еще в Малави? Он тут же отбросил в сторону эту мысль как совершенно несостоятельную. Товарный состав мчится без всяких остановок и достигнет государственной границы буквально через несколько часов.

А если попробовать перехватить ящики в порту Бейра до того, как их начнут грузить на пароход, который пойдет на Дальний Восток? Уже кое-что, но особенно рассчитывать на успех этого предприятия не приходилось. Из тех отрывочных сведений, что он к этому времени получил о Четти Сингхе, стало ясно, что индиец, много лет занимаясь контрабандой, пользуется большим влиянием в ряде африканских стран, и прежде всего в Зимбабве и Замбии. Наверняка и в Мозамбике, одном из самых коррумпированных и безалаберных государств на всем континенте, у него есть свои люди.

Дэниел не сомневался, что большая часть контрабандных грузов проходила через международные порты Мозамбика, и Четти Сингх, естественно, позаботился об их безопасности и надежности. В противном случае он лишился бы связи с внешним миром.

Поскольку Малави не имела непосредственного выхода к морю, Сингх, конечно же, позаботился, чтобы и начальником порта был свой человек. Договорился он и с представителями мозамбикской армии, и полицейскими, а также с таможенными службами. Он наверняка давно «отмазался», регулярно выплачивая определенную дань, и все они станут рьяно его защищать. И все-таки попробовать стоит.

Дэниел поехал к главпочтамту в центре города. Маловероятно, чтобы в распоряжении полиции Малави имелись новейшие устройства по перехвату телефонных разговоров, тем не менее он решил принять все меры предосторожности. Он снова говорил в трубку на суахили через сложенный вдвое носовой платок: — Передайте инспектору Мопола, что украденная слоновая кость отгружена со склада в одиннадцать тридцать пять дня и отправлена товарным составом в Бейру. Бивни спрятаны в ящиках с чаем. Груз пойдет в Тайбэй в компанию «Везучий дракон».

Не успел дежурный спросить, кто говорит, как Дэниел повесил трубку. Он перешел на другую сторону улицы и заглянул в первый попавшийся магазинчик, забитый всевозможными товарами. Если полиция ничего не предпримет, он займется этим сам.

Купив коробок спичек, рулон липкой ленты, несколько дымных спиралей от москитов и два килограмма мороженого мясного фарша, он вернулся в отель.

Едва переступив порог номера, он понял, что в его отсутствие здесь что-то искали. Открыв свою сумку, Дэниел увидел, что все вещи перевернуты.

— Четти Сингх зря старался, — удовлетворенно хмыкнул Дэниел.

Свой паспорт и дорожные чеки он оставил в сейфе у администратора, но сам факт обыска лишь подтверждал его представления о Сингхе.

«Хитер, мерзавец. Продумал все мои шаги наперед и пока что остается в выигрыше. Ладно, попробуем все-таки испортить ему жизнь. Но сначала надо хоть немного поспать», — решил он.

Дэниел поменял повязку на руке, сделал еще один укол антибиотика и рухнул на кровать.

Он проспал до обеда. Затем принял душ, переоделся и почувствовал себя сразу посвежевшим и бодрым. Рука болела меньше, отек постепенно спадал.

Сев за письменный стол, чтобы составить точный план действий, Дэниел с удивлением обнаружил, что четко знает, как и что предпринять. Похоже, мозг у него напряженно работал и во время сна. Разложив на столе покупки, он поджег хвостик спирали от москитов и засек время. Он хотел знать, как долго она горит.

Потом раскрыл перочинный нож с выкидным лезвием и аккуратно отрезал все спичечные головки. Затем сложил их в бумажный пакетик и завязал его.

Получился сверточек размером с кулак — вполне надежная зажигательная бомбочка. Пять сантиметров спирали от москитов сгорели за полчаса. От едкого дыма защекотало в носу, и он чихнул. Почерневший кусок сетки Дэниел спустил в унитаз.

Потом вернулся к столу и вырезал два новых куска длиннее двенадцати сантиметров. Надо, чтобы тлело чуть больше часа. Итак, два «запала» к его зажигательной бомбе готовы. Один запасной — вдруг первый погаснет. Проделав крошечные дырки в бумажном свертке, он просунул туда кусочки свернутой трубочкой противомоскитной спирали и тщательно приклеил их липкой лентой.

После этих манипуляций Дэниел спустился в ресторан, заказал хороший обед и полбутылки «Шардоннэ».

Пообедав, он проверил по телефонной книге домашний адрес Четти Сингха, нашел нужную улицу на карте Лилонгве, любезно предоставленной торговой палатой, и отправился на автомобильную стоянку напротив отеля.

Забравшись на сиденье «фольксвагена», он поехал по пустынным улицам ночного города. В окне мелькнули ярко освещенные витрины супермаркета Четти Сингха. В переулке за магазином Дэниел разглядел полиэтиленовые мешки с мусором и целую кучу пустых картонных коробок, сваленных возле стены. Он удовлетворенно хмыкнул, заметив высоко на стене над мешками устройство противопожарной сигнализации.

После этого он поехал в аэропорт. Его «лендкрузер» на полупустой стоянке был виден издалека. Заплатив охраннику десять квачей, он попросил его приглядеть за машиной. Затем открыл задние дверцы джипа, нашел на сиденье аптечку и достал оттуда пузырек с капсулами снотворного.

Остановившись под уличным фонарем, он положил на колени и разорвал целлофановый пакет с давно размороженным мясным фаршем. Ногтем большого пальца Дэниел стал осторожно вскрывать капсулы со снотворным и высыпать белый порошок на мясо. Таким образом он использовал пятьдесят капсул.

Этого количества достаточно, чтобы свалить слона, решил Дэниел и тщательно перемешал фарш с порошком.

Вернувшись к «фольксвагену», он поехал к дому Четти Сингха. Сингх жил в богатом районе позади резиденции правительства и других правительственных зданий в самом большом и красивом особняке на улице, с газонами и лужайками площадью не менее гектара. Оставив «фольксваген» в конце улицы, где почти не было фонарей, Дэниел пешком двинулся обратно.

Едва он поравнялся с забором, окружавшим владения Четти Сингха, как из глубины сада появились две огромные тени. Немецкие ротвейлеры в ярости бросались на металлическую сетку ограды, готовые разорвать Дэниелу глотку. После гиен этих сторожевых псов он не любил больше всего.

Не в состоянии перепрыгнуть через забор, собаки тем не менее не отставали от Дэниела ни на шаг, пока он по другую сторону ограждения шел по узкой дорожке, огибавшей усадьбу.

Миновав ворота, от которых подъездная дорожка вела прямо к дому, он облегченно вздохнул. Висячий замок на воротах оказался совсем простым: с помощью обычной скрепки он справится с ним за пару минут.

Отойдя в сторону, Дэниел спрятался во тьме, достал из кармана пакет с мясом, приправленным снотворным, и разделил его на две равные части. После этого порцию он перекинул через сетку одному из ротвейлеров; собака обнюхала мясо и проглотила чуть не весь кусок сразу. Швырнув второй кусок фарша, Дэниел пронаблюдал, как другой пес жадно съел его.

Убедившись, что собаки расправились с мясом, он вернулся к «фольксвагену» и поехал обратно в город. Остановившись за квартал до супермаркета и не выходя из машины, Дэниел зажег концы противомоскитной спирали, прикрепленной к пакету со спичечными головками, слегка подул на них, убедившись, что спираль тлеет медленно и ровно, вышел из автомобиля и неторопливо двинулся по переулку за супермаркетом.

В переулке было темно и тихо. Не замедляя шага, Дэниел на ходу опустил зажигательную «бомбу» в одну из картонных коробок, кучей громоздившихся у стены, и, так же не торопясь, покинул переулок.

Сев в машину, он взглянул на часы. Было без малого десять. Дэниел вернулся к особняку Четти Сингха и остановился в трех кварталах от дома. Натянув на руки черные кожаные перчатки, он вытащил из-под сиденья двустволку двенадцатого калибра, разобрал ее на три части и тщательнейшим образом все протер. Убедившись, что ни на прикладе, ни на стволах не осталось никаких отпечатков пальцев, он спрятал под курткой приклад, а стволы засунул за ремень брюк.

Они мешали ему идти, но он предпочитал немного прихрамывать, чем вышагивать по улице с ружьем напоказ. Дэниел не имел ни малейшего представления, как часто здесь прохаживался полицейский патруль. Еще раз проверив карманы, где лежали патроны и электронная карточка Чави, служившая ключом от дверей склада, Дэниел осторожно двинулся к особняку.

Подойдя к забору, собак он не увидел. И даже когда он тихонько свистнул, ни один из ротвейлеров не «приветствовал» его злобным рычанием. Снотворное, подсыпанное в мясо, на несколько часов успокоило их. На то, чтобы открыть замок на воротах, Дэниелу потребовалось даже меньше двух минут. Оставив ворота широко открытыми, он неслышно зашагал по мягкой траве газона, избегая наступать на скрипучий гравий подъездной дорожки.

Дэниел не удивился бы, встретив возле дома ночного сторожа. Хотя в Малави, по сравнению с Замбией, царил порядок и, в общем, соблюдались законы, в таком особняке наверняка должен быть сторож, решил Дэниел. Однако Четти Сингх, похоже, больше доверял животным, чем людям.

Никакого охранника он нигде не увидел, и, притаившись в тени увитого растениями свода, он рассматривал особняк. Дом, построенный в стиле старинного ранчо, с большими красивыми окнами, сейчас занавешенными, ярко освещался. Время от времени за окнами проскальзывали тени обитателей дома, и Дэниелу показалось, что он узнал силуэты жены и стройных дочерей Сингха.

С левой стороны к дому примыкал большой гараж. Двери его оказались не заперты, и сквозь них Дэниел разглядел блестевший корпус зеленого «кадиллака». Четти Сингх был дома.

Дэниел в темноте собрал ружье, загнав в стволы патроны двенадцатого калибра. С близкого расстояния такие патроны разрывали человека чуть ли не пополам. Взведя затвор, Дэниел поставил ружье на предохранитель. Повернув часы к свету от окна, он посчитал, что примерно через двадцать минут — разумеется, если противомоскитная спираль по какой-либо причине не погаснет — пакетик со спичечными головками взорвется. Мусор тут же задымит, и пожарная сигнализация мгновенно сработает.

Короткими пробежками Дэниел направился к гаражу, то и дело оглядываясь на окна дома. Гравий слегка поскрипывал под его ногами, и Дэниел напряженно вслушивался, опасаясь неожиданного окрика ночного сторожа. Однако ничего не произошло, и Дэниел, немного успокоившись, проверил дверцы «кадиллака». Все они оказались заперты.

В стене гаража со стороны водительского сиденья виднелась дверь, которая, по всей видимости, вела в дом. Скорее всего, этой дверью пользовался сам Четти Сингх.

Дэниел просидел в тиши еще около четверти часа. Когда же хозяевам сообщат наконец о случившемся пожаре? Дэниел слишком долго ждал этого момента, и терзаться сомнениями, а правильно ли он поступает, было уже поздно.

Защищаясь, он убил Чави. Но и раньше, во время партизанской войны, ему приходилось убивать людей. Хотя в отличие от многих он не испытывал при этом никакого удовольствия или удовлетворения. Несмотря на то, что он просто выполнял свой воинский долг, после каждой новой операции в нем все больше росло чувство вины и раскаяния. В конечном счете он стал испытывать отвращение ко всему, что было связано с так называемой «этикой» войны, а затем и вообще пришел к полному ее неприятию. Вот тогда-то он и покинул ряды армии и примкнул к группе «Альфа», и вот теперь он собрался убивать снова, причем совершенно хладнокровно и расчетливо. Те безымянные жертвы, что пали в кровопролитных боях в выжженном вельде и остались лежать там незахороненными, были, наверное, патриотами. Чернокожие храбрецы, куда храбрее Дэниела, готовы были умереть за свою свободу и независимость, какой она им представлялась. В конце концов они одержали победу именно там, где он потерпел поражение. Давно погибшие, они до сих пор оставались ярким примером для многих, а то, за что сражался он, стерлось из памяти новых поколений. Той Родезии, за которую дрался он, теперь просто не существовало. Однако отвратительные и бездушные убийства, много лет назад совершенные им на войне, были все-таки ритуалом. Пусть безнравственным, но ритуалом.

А чем оправдает он то, что собирается совершить сейчас? Якобы во имя памяти о Джонни Нзоу? Как ему увериться в справедливости задуманного и исполнить роль палача, хотя никакой судья пока не вынес никакого приговора? И так ли уж сильна в нем ненависть к убийцам, что он сам решается убить?

В памяти всплыли окровавленные тела Мэвис Нзоу и ее детишек. Нет, никуда ему от этого не деться. Он должен отомстить за Джонни и его семью, как бы ни мучили его потом угрызения совести.

Где-то в доме, за дверью, зазвонил телефон. Дэниел зябко повел плечами, встряхиваясь, словно спаниель, который только что выбрался из воды на берег, и отметая прочь всякие сомнения. Он крепко вцепился в приклад, приподняв ружье.

За дверью послышались торопливые шаги, ключ в замке повернулся, и дверь распахнулась. В пролете появился мужчина, и в какой-то момент Дэниел не узнал Четти Сингха. Без чалмы, какой-то суетливый. Подскочив к «кадиллаку», он стал возиться с ключами возле дверцы лимузина. Однако в темноте ничего не было видно, и Сингх, тихонько ругнувшись, начал шарить рукой по стене, отыскивая выключатель.

Яркий свет залил весь гараж, и Дэниел хорошенько разглядел своего врага.

Четти Сингх никогда не стриг бороду и волосы, а завязывал узлом на затылке. Седых волос было совсем немного.

Сингх стоял спиной к Дэниелу. Разобравшись наконец с ключами, он втиснул один из них в замок машины.

Дэниел тихонько шагнул вперед и, прижав дуло к спине Сингха, едва слышно проговорил: — Только не пытайтесь геройствовать, мистер Сингх. Изделие мистера Перди непременно выстрелит вам прямо в сердце.

Четти Сингх застыл на месте. А затем осторожно повернул голову и посмотрел через плечо. Узнав Дэниела, он открыл рот от изумления.

— …Я …я думал, — начал он, но потом, словно спохватившись, замолчал.

Дэниел с сожалением покачал головой.

— Все вышло не так, как вы планировали, мистер Сингх. У Чави, по-моему, мозгов маловато для таких заданий. Вам надо было давным-давно выпереть его со службы, мистер Сингх. Подойдите к машине с другой стороны. И пожалуйста, без глупостей. Держитесь достойно.

И Дэниел с силой пихнул дулом в спину Сингха. У него, наверное, останется синяк под рубашкой, не к месту подумал вдруг Дэниел. Кроме тонкой хлопчатобумажной рубашки на Сингхе были надеты летние брюки цвета хаки и легкие сандалии. Он одевался явно впопыхах.

Обогнув автомобиль спереди, мужчины приблизились к дверце для пассажира.

— Открывайте и садитесь, — приказал Дэниел.

Сингх сел на мягкое кожаное сиденье, невольно оглядываясь на ствол ружья, торчавший в нескольких сантиметрах от его лица. Пот лил с него градом, хотя ночной воздух обдавал, скорее, прохладой, чем зноем. Капельки пота стекали по крючковатому носу индийца, разбегались по щекам и обильно увлажняли заплетенную бороду. От Сингха сильно пахло карри. Но еще сильнее от него несло страхом, хотя в его глазах и засветилась искра надежды, когда он протянул ключи от машины Дэниелу.

— Вы сами поведете машину, доктор Армстронг? Вот, пожалуйста, берите ключи. Я целиком доверяюсь вам.

— Здравая мысль, господин Сингх, — холодно улыбнулся Дэниел. — Но не обольщайтесь, что творение мистера Перди расстанется с вами хоть на миг. Передвигайтесь на место водителя и усаживайтесь поудобнее.

Подталкиваемый ружьем в спину, Четти Сингх, охая и вздыхая, перенес свое грузное тело на сиденье водителя.

— Ну, и отлично. Вы прекрасно справляетесь, господин Сингх, — сказал Дэниел, опускаясь на сиденье пассажира.

Четти Сингх, не говоря ни слова, ухватился за руль. Дэниел одной рукой держал ружье у себя на коленях, упершись стволом в ребра Сингха. Другой он захлопнул дверцу.

— Порядок. А теперь заводите машину и выезжайте на улицу, — приказал он Сингху.

В свете фар на одном из газонов они увидели неподвижно лежавшего на траве ротвейлера.

— Мои собачки… доченька так их любит, — запричитал Сингх.

— Передайте ей мои соболезнования, — язвительным тоном проговорил Дэниел, однако не выдержал и добавил: — Я просто усыпил животных. Так что не печальтесь.

Они выехали на улицу.

— Мой магазин… мой супермаркет… Там пожар, — жалостливо бормотал Сингх. — Думаю, это ваших рук дело, доктор. А ведь я вложил в это предприятие несколько миллионов.

— Примите мои соболезнования, — усмехнулся Дэниел. — Что ни говори, а жизнь — тяжелая штука, верно, мистер Сингх? Но я почему-то уверен, что гораздо тяжелее придется страховой компании, а не вам. Ладно, поехали на склад.

— На склад? — чуть не поперхнулся от удивления Сингх. — Какой склад?

— На тот, где вы, Чави и я встретились сегодня утром. Туда и поедем.

Четти свернул на одну из боковых улочек, как его просили. Он по-прежнему обливался потом, кроме того, от него несло чесноком, и Дэниел включил кондиционер.

Никто из мужчин не проронил больше ни слова, хотя Четти изредка поглядывал в заднее зеркальце в тщетной надежде на неожиданную помощь. Однако ночные улицы были пустынны, и только однажды, когда «кадиллак» притормозил возле светофора, их догнал серый полицейский «лендровер», ярко осветивший сзади салон их автомобиля. Выглянув в окно, Дэниел увидел на переднем сиденье двух полицейских в фуражках с задранными кверху козырьками.

Он мгновенно почувствовал, как напрягся Четти Сингх, незаметно пытаясь дотянуться до ручки дверцы.

— Пожалуйста, господин Сингх, — вежливо произнес Дэниел. — Без глупостей. Окровавленное месиво из ваших кишок так испортит обшивку лимузина, что цена на него резко упадет.

Четти Сингх тяжело вздохнул. Один из полицейских пристально смотрел в их сторону.

— Не мешало бы вам улыбнуться этому типу, — тихо проговорил Дэниел.

Четти повернул голову и что-то прохрюкал, изображая некое подобие улыбки. Полицейский тут же отвернулся. На светофоре загорелся зеленый свет, и полицейская машина рванулась с места.

— Пусть они отъедут подальше, — сказал Дэниел. На следующем перекрестке полицейские повернули налево.

— Должен признать, вы держались молодцом, — поздравил Сингха Дэниел. — Просто молодцом. Рад за вас.

— Доктор, почему вы так жестоко издеваетесь надо мной?

— Ну, ну, не портите мое впечатление о вас, господин Сингх, и не задавайте таких идиотских вопросов, — посоветовал Дэниел. — Вы отлично знаете, почему я это делаю.

— Но какое вам дело, что кто-то куда-то вывозит контрабандой слоновую кость? — в замешательстве спросил Сингх.

— Вообще-то, кража слоновой кости не должна оставлять равнодушным любого нормального человека. Но вы правы. Не это является главной причиной того, что я влез в это грязное дело.

— Что касается моего приказа Чави, то честно признаюсь, ничего личного в этом не было. Вы сами навлекли на себя беду, и не стоит обвинять меня только потому, что я защищал свое имущество. Возможно, вам известно, что я богатый человек, доктор. И буду только рад возместить вам деньгами за все оскорбления, нанесенные вашим достоинству и чести. Назовите цифру. Десять тысяч американских долларов устроят? Это вполне приличная сумма, которая восполнит все с лихвой, — залепетал Сингх.

— Неужели это ваше последнее предложение? Да вы просто скупердяй, мистер Сингх, — хмыкнул Дэниел.

— Конечно, конечно, вы правы! Пусть будет… двадцать пять тысяч долларов. Нет! Пятьдесят. Да, пятьдесят тысяч долларов.

— Джонни Нзоу был одним из моих лучших друзей, — дрогнувшим голосом проговорил Дэниел. — У него была красивая и замечательная жена. И трое чудесных ребятишек: две девочки и мальчик. Мальчика назвали моим именем.

— Признаюсь, вы окончательно сбили меня с толку, доктор. Кто такой этот ваш Джонни Нзоу? — спросил Четти Сингх. — Хорошо, я даю вам за него еще пятьдесят тысяч долларов. Итого, сто тысяч. Я даю вам сто тысяч долларов, и вы исчезаете, договорились? Забудем обо всех глупостях, и все такое. Ничего особенного не произошло. Вообще ничего не произошло. Я правильно рассуждаю, доктор?

— Поздно, господин Сингх. Спрашиваете, кто такой Джонни Нзоу? Он был главным смотрителем в Национальном парке Чивеве.

Казалось, Четти Сингх потерял дар речи.

— Мне очень жаль, доктор, — спустя некоторое время произнес он. — Эти приказы отдавал не я… — В голосе Сингха послышались панические нотки. — В сущности, я не имею к этому никакого отношения. Это все дело рук… китайца.

— Расскажите мне о нем, господин Сингх.

— И вы можете поклясться, что не причините мне зла, если я расскажу вам о китайце? — запинаясь, спросил Сингх.

Дэниел ничего не отвечал, словно размышляя над предложением Четти Сингха.

— Очень хорошо, — кивнул он наконец. — Мы отправимся к вам на склад и там спокойно поговорим. Вы расскажете все, что знаете о Нинг Чжэн Гоне, и я вас отпущу, не причинив вам никакого вреда.

Нервно поглаживая тускло поблескивавшую приборную доску, Сингх пристально посмотрел на Дэниела.

— Я доверяю вам, доктор Армстронг. Я знаю, что вы человек честный и умеете держать слово.

— Именно так, господин Сингх, — кивнул Дэниел. — А теперь поехали на склад.

Проезжая мимо лесопилки, они увидели, что двор, заваленный пиломатериалами, ярко освещен и бригады пильщиков заняты своей обычной работой. Визг пил, разрезавших дерево, слышался, несмотря на закрытые окна автомобиля.

— Вы очень неплохой бизнесмен, мистер Сингх. Ваши рабочие трудятся и ночью.

— Дело в том, что в конце этой недели необходимо отправить большую партию товара в Австралию.

— Наверняка вам хочется дожить до того дня, когда вы сможете убедиться, что эта сделка принесла прибыль. Так что валяйте, рассказывайте.

Склад в конце улицы был погружен в темноту. Четти Сингх остановил машину у главных ворот. Ни охранника, ни света в будке.

— Левостороннее управление, — извиняющимся тоном заметил Сингх, показывая на руль «кадиллака», — так что вам придется самому открыть ворота.

И Сингх подал Дэниелу пластиковую электронную карточку, наподобие той, что Дэниел вытащил из кармана Чави.

Опустив боковое стекло, Дэниел протянул руку и засунул карточку в щель электронного замка. Шлагбаум поднялся, и машина въехала во двор. Шлагбаум автоматически опустился за ними.

— Ваш леопард, должно быть, экономит кучу денег. Охранникам платить не приходится, а это существенные суммы. — Дэниел говорил чуть ли не дружеским тоном, что не мешало ему, впрочем, крепко прижимать ружье к ребрам Сингха. — Я, правда, не понимаю, как вам удалось превратить это животное в столь свирепого зверя. Из собственного опыта знаю, что леопарды обычно не нападают на человека. Если только зверя не вынудить к этому.

— Совершенно верно, — осклабился Сингх. С момента их договоренности он почувствовал себя гораздо увереннее и даже перестал потеть. А сейчас впервые за все время встречи добродушно хмыкнул. — Человек, продавший Нанди, дал мне весьма дельный совет. Видите ли, время от времени этого зверя просто необходимо… подбадривать. Да, да, именно так. И потому периодически я прижигаю леопарду гениталии раскаленным железным прутом. — Искренне развеселившись, Четти хмыкнул снова — Бог ты мой, леопард из-за этого свирепеет прямо на глазах. Ревет так, что мороз по коже.

— То есть вы специально мучаете зверя, чтобы разозлить его? — ошеломленно спросил Дэниел, пораженный услышанным. И как ни старался он скрыть свои чувства, в его голосе прозвучало столько презрения и негодования, что Четти Сингх невольно поежился на своем сиденье.

— Вы, англичане, чрезмерно сентиментальны по отношению к животным… — забормотал Сингх. — А это обычный способ дрессировки, и очень эффективный. Раны, наносимые мною, очень быстро заживают.

Сингх затормозил у дверей склада, и Дэниелу снова пришлось воспользоваться электронной карточкой-ключом. Въехав внутрь помещения, они услышали, как двери за ними с грохотом задвинулись.

— Поставьте машину на погрузочную платформу, — приказал Дэниел.

Яркий свет фар, разрезавший темноту, осветил опорные балки и рифленые стены склада, похожего на пещеру. На полу по-прежнему громоздились горы различных товаров.

Неожиданно направленный вверх сноп света выхватил из темноты силуэт зверя.

Огромная кошка сидела на самом верху аккуратно сложенных погрузочных ящиков. Освещенный ярким светом хищник мгновенно напружинился; желтые огоньки глаз зловеще поблескивали. Леопард зарычал, обнажив свои острые клыки, но уже в следующее мгновение исчез за горой ящиков.

— Заметили раны на его морде? — укоризненно спросил Сингх. — Ваших рук дело. А вы обвиняете в жестокости меня, доктор Армстронг. Хищник ведет себя чрезвычайно агрессивно и не подчиняется никаким командам. Если так и дальше пойдет, вполне возможно, что мне придется его убить. Леопард стал крайне опасен.

— Остановитесь здесь, — велел Дэниел, будто вообще не слышал слов Сингха. — Теперь можно и поговорить. Только выключите двигатель и фары.

И Дэниел щелкнул тумблером внутреннего освещения. Салон автомобиля затопило мягким светом спрятанных под крышей корпуса лампочек.

Они несколько минут помолчали, пока Дэниел наконец не спросил: — Итак, господин Сингх, где и когда вы впервые встретились с Нинг Чжэн Гоном?

— Примерно три года назад, — заговорил Сингх. — Один наш общий друг сообщил мне, что Нинг интересуется слоновой костью и кое-какими другими товарами, которые я мог бы ему поставлять.

— Что за товары? — снова спросил Дэниел.

Четти Сингх заколебался, и Дэниелу пришлось легонько ткнуть его дулом двустволки под ребра.

— Давайте честно выполнять условия нашего договора, — тихо напомнил он.

— Это алмазы… — Сингх съежился от прикосновения ружья. — Алмазы из Намибии и Анголы, а также изумруды. Из Сэндваны. Кроме того, редкие драгоценные камни из Танзании, из знаменитых шахт в Аруше… Кое-что из страны зулусов…

— Я вижу, у вас широкие связи на этом континенте, господин Сингх.

— Я бизнесмен, доктор. И надеюсь, неплохой. Я бы даже сказал, лучший — в своей области, конечно. Именно поэтому господин Нинг имеет дело со мной.

— Следовательно, ваши сделки были взаимовыгодными?

Четти Сингх пожал плечами.

— Ну-у… Чжэн Гон имеет право пользоваться дипломатической почтой. Следовательно, поставки становятся абсолютно безопасными.

— Наверное, за исключением тех случаев, когда товар слишком громоздкий, — заметил Дэниел. — Как, например, бивни слонов.

— Не буду спорить, — согласился Сингх. — Но в любом случае, у этого человека чрезвычайно обширные и полезные семейные связи. Тайвань, скажу я вам, — это настоящая entrepot.[11]

— Хорошо. Расскажите подробнее о ваших сделках. Даты, товары, стоимость и прочее…

— Но сделок было много, — запротестовал Четти Сингх. — Я всего не помню.

— Вы только что сказали, что вы хороший бизнесмен, — снова ткнул его ружьем Дэниел. Четти попробовал отодвинуться, но уперся в запертую дверцу машины. — Я уверен, вы помните все до единой сделки.

— Ну, хорошо, — сдался Сингх. — Первая наша встреча состоялась в начале февраля три года тому назад. Слоновая кость. Стоимость — пять тысяч долларов. Эта пробная поставка прошла без сучка без задоринки. В конце того же месяца состоялась вторая сделка — опять слоновая кость и носорожьи рога — на шестьдесят две тысячи долларов. В мае того же года — изумруды на четыреста тысяч…

За годы своего репортерства Дэниел хорошо натренировал свою память и знал, что сумеет удержать в памяти все детали, пока не появится возможность записать. Рассказ Четти Сингха длился почти двадцать минут. Индиец говорил быстро и четко и наконец закончил: — Ну, а потом эта последняя партия. Та, о которой вам все известно.

— Понятно, — кивнул Дэниел. — Но давайте еще раз вернемся к Чивеве. Чья это была идея, господин Сингх?

— Чжэн Гона. Это была его идея, — выпалил Сингх.

— Полагаю, вы лжете. Весьма маловероятно, чтобы он знал об этом складе слоновой кости. О его местонахождении знал очень узкий круг людей. Уверен, эта сделка касалась и ваших интересов…

— Ладно, ладно, — согласился Сингх. — В самом деле, я давно знал об этом складе и просто ждал случая. А Нинг попросил что-нибудь… эдакое. Срок его посольских полномочий подходит к концу. Он возвращается домой и хочет произвести должное впечатление на своего отца.

— Но бандитов нанимали вы, не так ли? Нинг сделать это никак не мог. Такого рода связей у него нет.

— Я не отдавал приказа убивать вашего друга. — Голос Сингха снова задрожал. — Я не хотел, чтобы это случилось.

— Ну да, вы хотели оставить их в живых, чтобы они смогли рассказать полиции о господине Нинге.

— Да. То есть нет, нет! Это все Нинг придумал. Я вовсе не сторонник того, чтобы убивать невинных.

— И именно поэтому вы отправили меня с Чави прогуляться в горы?

— Нет! Вы просто не оставили мне выбора, доктор Армстронг! Пожалуйста, вы должны понять! Я бизнесмен, а не бандит.

— Ладно, не будем пока об этом. Скажите, и каковы же ваши дальнейшие планы сотрудничества с Нингом? Уверен, такое выгодное партнерство следует продолжать и после его возвращения на Тайвань.

— О, нет, вы ошибаетесь, доктор Армстронг.

— Простите, но, похоже, вы опять лжете, господин Сингх. Вы снова нарушаете наш договор.

И Дэниел так сильно пихнул Сингха ружьем, что тот вскрикнул.

— Да, вы правы. Но, пожалуйста, не делайте мне больно. Мне трудно говорить.

Дэниел отодвинул ружье.

— Должен признаться, господин Сингх, что буду просто счастлив воспользоваться даже малейшим шансом нарушить нашу договоренность. Девочки Джонни Нзоу были совсем маленькие: одной десять лет, а второй восемь. Ваши ублюдки изнасиловали их. А его сынишка Дэниел, мой крестник, был и вовсе четырехлетним крошкой. Эти подонки размозжили его голову о стену. Чтобы видеть все это, нужны крепкие нервы. Повторяю, что буду весьма рад, если вы дадите мне любой повод нарушить наш договор.

— Мне очень неприятно слышать все это, доктор. Я человек семейный, и поверьте, мне совсем не хотелось…

— Давайте лучше поговорим о Чжэне, а не о вашей чувствительной душе, господин Сингх. У вас с Нингом есть планы на будущее, не так ли?

— Некоторые возможности мы обсуждали, — кивнул Четти Сингх. — Дело в том, что семейство Нинг инвестирует в Африке очень много предприятий. Чжэн надеется, что, после того, как он преподнесет отцу такой богатый подарок — я имею в виду партию слоновой кости, — его влияние на старика возрастет. Нинг полагает, что главой отделения «Везучего дракона» в Африке отец сделает именно его. А это их главная холдинговая компания.

— И для вас, конечно, найдется местечко в этом обширном предприятии, верно? Услуги столь многопрофильного эксперта придутся как нельзя кстати. Думаю, вы обсуждали это с Нингом?

— Нет… — Четти вскрикнул от боли, когда ствол ружья в третий раз врезался ему в живот. — Пожалуйста, не делайте этого, доктор, у меня высокое давление. Такое грубое обращение совершенно противопоказано моему здоровью.

— Расскажите о ваших планах сотрудничества с Чжэном, — потребовал Дэниел. — Где проводится ваша следующая операция?

— В Убомо, — с трудом выдавил из себя Четти Сингх. — «Везучий дракон» намерен перебраться в Убомо.

— Убомо? — искренне удивился Дэниел. — К президенту Омеру?

Дело в том, что государство Убомо считалось на Африканском континенте сказочным местом. Как и Малави, оно ютилось на одном из предгорий Восточно-Африканского разлома. В этой стране чистых озер, девственных лесов и гор в восточной части Африки сходились африканская саванна и древние экваториальные леса.

Как и Хейстингс Банда, президент Омеру считался мудрым, хотя и суровым руководителем своей страны. Благодаря ему, Убомо не было обременено внешними долгами, и страну не раздирали жестокие межплеменные распри.

Дэниел точно знал, что Омеру жил в обычном кирпичном коттедже, покрытом рифленым железом, и сам водил свой «лендровер». У него не было ни мраморных дворцов, ни роскошных черных «мерседесов», как не было и личного реактивного самолета. На совещания Организации Африканского Единства он летал туристическим классом на обычном самолете, подавая тем самым прекрасный пример скромности своим согражданам. Омеру играл для всех роль маяка в пустынном океане. «Везучий дракон» вряд ли захочет иметь дело с таким человеком.

— Омеру? — переспросил Дэниел. — Ерунда какая-то.

— Омеру — человек консервативный. Он уже совсем стар и былым влиянием давно не пользуется, — самоуверенно заявил Сингх. — Вся беда в том, что он противится любым новшествам и переменам. Думаю, очень скоро он уйдет с политической сцены. Все уже организовано. Убомо будет править человек молодой и энергичный…

— И неравнодушный к деньгам, — добавил Дэниел. — Интересно, какое отношение ко всему этому имеет Чжэн и «Везучий дракон»?

— Детали мне не известны. Наши отношения с Чжэном не настолько доверительны… Но он обратился ко мне с просьбой направить в Убомо моих людей. Чтобы они были готовы действовать в любой день.

— Когда?

— Я же сказал, что не знаю. Думаю, скоро.

— В этом году? В следующем?

— Я не знаю, доктор! Я ничего от вас не скрываю. Я честно выполнил свое обещание. Но и вы должны сдержать свое слово. Полагаю, что вы человек чести. Англичанин, джентльмен… Я правильно думаю, доктор?

— Так о чем мы с вами договаривались, господин Сингх? Напомните мне, пожалуйста, — попросил Дэниел, не ослабляя нажима ружьем.

— После того как я расскажу вам все, что знаю о Чжэн Гоне, вы немедленно отпускаете меня, не причинив мне вреда.

— А я вам его причинил, господин Сингх?

— Нет. Пока нет. — Сингх снова обливался потом, напуганный тоном, каким были произнесены эти слова.

А Дэниел внезапно потянулся к ручке дверцы, о которую упирался Сингх, и нажал на нее. Он проделал это столь неожиданно и быстро, что Сингх даже не успел прореагировать. Он прижимался к дверце, стараясь держаться подальше от дула ружья.

— А теперь я вас отпускаю, как и обещал, господин Сингх, — тихо проговорил Дэниел и одной рукой повернул ручку на дверце водителя, а второй, схватив Четти Сингха за рубашку, изо всех сил толкнул его в грудь.

Дверца машины распахнулась, и Сингх вывалился от внезапного толчка наружу. Упав на цементный пол склада, он кубарем покатился по нему, не в состоянии произнести ни слова от ужаса и боли.

Между тем Дэниел захлопнул дверцу «кадиллака» и запер ее. А затем включил фары. Какое-то время ничего не происходило. Четти Сингх, словно парализованный, скрючился на полу склада, а Дэниел холодно наблюдал за ним сквозь пуленепробиваемые стекла автомобиля. Внезапно в глубине склада раздался устрашающий рев леопарда.

Четти Сингх вскочил на ноги и кинулся к дверце автомобиля, беспомощно царапая по стеклу ногтями. Его лицо исказил смертельный ужас.

— Вы не можете так поступить со мной, доктор! Здесь леопард… Пожалуйста, пожалуйста… — бессвязно лепетал он. И от охватившей Сингха дикой паники его голос срывался на визг. От нервного напряжения из уголка рта потекла слюна.

Дэниел смотрел на него, крепко сжав кулаки.

— Все, что угодно… — вопил Четти Сингх. — Я отдам вам все, что вы захотите…

Он огляделся по сторонам, и теперь его в буквальном смысле трясло от страха, ибо в полумраке он заметил тень, неслышно кружившую неподалеку.

— Я дам вам деньги, — умолял он, хлопая розовыми ладонями по стеклу. — Миллион долларов. Я отдам вам все, что захотите, только впустите меня. Пожалуйста, пожалуйста, умоляю! Доктор, не бросайте меня зде-е-есь!

Рев хищника послышался совсем рядом, и в этом рыке звучало столько лютой ненависти, что Четти Сингх невольно повернулся, прижавшись спиной к дверце лимузина.

— Убирайся к себе, Нанди! — Голос Сингха сорвался на визг. — Назад! Назад! В клетку, Нанди!

Теперь они оба видели зверя. Леопард, крадучись, двигался по проходу между ящиками. Желтые глаза хищника сверкали в свете фар; он ритмично ударял хвостом из стороны в сторону, внимательно наблюдая за Сингхом.

— Нет! — завопил Четти Сингх. — Вы не можете оставить меня на растерзание этому хищнику! Пожалуйста, доктор, я умоляю вас…

Леопард, обнажив верхние клыки, глухо зарычал, да так свирепо, что Четти Сингх описался. Желтоватая струя замочила ему брюки, растекшись большой лужей возле ног.

И нервы Сингха не выдержали. Он вдруг оторвался от дверцы автомобиля и бегом ринулся к закрытым дверям склада, находившимся примерно метрах в тридцати от машины. Свет фар туда почти не доходил. Но не успел он пробежать и половины, как дикая кошка подскочила к нему сзади. Оттолкнувшись задними лапами от цементного пола, она взлетела Сингху на плечи.

Лишь одно мгновение зверь и человек стояли так, похожие на чудовищного двуглавого горбуна, а затем Четти Сингх, не устояв под весом животного, рухнул лицом вниз. И живой клубок, изнутри которого доносились пронзительные вопли Сингха и свирепый рев хищника, покатился по полу.

На какой-то миг Сингху удалось, оторвавшись от зверя, подняться на колени, но в ту же самую секунду леопард опять набросился на него, пытаясь разодрать ему лицо. Четти Сингх кое-как прикрывался руками, но леопард сомкнул свои страшные челюсти на его запястье, и послышался хруст костей.

Словно хрустнул пережаренный сухарь. Стенания Сингха слились в один истошный вопль. Однако каким-то чудом индийцу удалось снова подняться на ноги, и нечеловеческим усилием он попытался сбросить с себя зверя.

Сингх кружил на месте, спотыкаясь и колотя дикую кошку кулаком, стараясь вырвать перекушенную в запястье руку из сцепленных челюстей леопарда. А хищник между тем вонзил когти задних лап в бедра Сингха. Из глубокой рваной раны хлынула кровь. Она перемешивалась с мочой, расплываясь лужей на цементном полу.

Пошатнувшись, Сингх налетел на высокую гору картонных коробок, которые посыпались на него сверху, и он опять повалился на пол, так и не сбросив с себя зверя, рвавшего его плоть. Движения Четти Сингха становились все более беспорядочными и слабыми. Словно испорченная заводная игрушка, он дергался под терзавшим его хищником, и крики его постепенно стихали.

Дэниел повернул ключ зажигания. Но едва раздались звуки заводимого двигателя, как леопард оставил свою жертву и в нерешительности посмотрел на автомобиль. Он снова начал размахивать хвостом.

Дэниел дал задний ход и стал осторожно съезжать с погрузочной платформы, разворачивая лимузин таким образом, чтобы машина встала между зверем и выходом со склада. Тогда он сможет выбраться из машины и успеет добежать до дверей. Оставив мотор и фары включенными, он шагнул из автомобиля на цементный пол, ни на секунду не выпуская леопарда из поля зрения, и направился к двери. Хищник находился от него примерно в тридцати метрах, но Дэниел следил за каждым его движением. Воткнув пластиковую карточку в щель, он смотрел, как раздвигаются на роликах тяжелые двери склада. Оставив карточку в замке, Дэниел отшвырнул ружье в сторону и вышел со склада.

Он шагал медленно, не делая резких движений, которые могли бы насторожить леопарда. Хотя машина и загораживала зверю путь и хищник уже отомстил своему заклятому врагу, но он по-прежнему был крайне опасен.

Только отойдя от склада на приличное расстояние, Дэниел перестал оглядываться и бодрым шагом двинулся к воротам. Электронная карточка Чави пришлась как нельзя кстати; ворота открылись, и Дэниел бесшумно исчез в темноте.

Когда Четти Сингха найдут утром, то решат, что, получив сообщение о пожаре, он по какой-то необъяснимой причине поехал не туда, куда надо, и его растерзал хищник, ошибочно приняв за вора. Полиция посчитает, что из-за левостороннего управления в «кадиллаке» Сингху пришлось выйти из машины, чтобы открыть двери. Это и стало нелепой причиной его трагической гибели. Отпечатков пальцев Дэниела полицейские нигде не найдут, потому что перчаток он не снимал и этих отпечатков просто нет.

Дойдя до дальнего угла забора, Дэниел остановился и оглянулся. Фары «кадиллака» все еще освещали открытые двери склада. Оттуда, крадучись, выскользнула темная гибкая фигура зверя и стремительно метнулась к высокому сетчатому забору. Легко, словно птица, леопард перелетел через забор.

Дэниел улыбнулся: он знал, что несчастное животное, столь долго подвергавшееся мучительным пыткам, безошибочно найдет дорогу домой, в лесистые горы. Зверь знает теперь цену свободы и станет защищать ее даже ценой собственной жизни, подумал вдруг Дэниел.

Спустя полчаса он уже сидел в «фольксвагене».

Он поехал в аэропорт, где поставил машину на одной из стоянок компании «Айвис», у которой и брал машину напрокат. Он положил ключи на стол в опустевшей конторе и направился к автостоянке, чтобы забрать свой «лендкрузер».

Прибыв в отель, он быстро упаковал вещи, побросав их в сумку. Один из галстуков он приспособил в качестве перевязи для раненой руки. После всех ночных передряг рука опять сильно разболелась. Сонный портье внизу выписал ему счет, и Дэниел понес сумку к машине.

Не в состоянии унять глупое любопытство, он повел машину мимо супермаркета Сингха. Главное здание пожар не затронул совсем, а в переулке за магазином двое пожарных до сих пор поливали дымившийся мусор и покрытую черной копотью стену. Несколько зевак и разбуженных жителей близлежащих домов наблюдали за происходящим.

Повернув машину на запад, Дэниел поехал из Лилонгве к пограничному пункту на границе с Замбией. До него примерно часа три езды. Включив приемник, Дэниел настроился на волну радио Малави. Он хотел послушать последние новости.

Уже подъезжая к пограничному пункту, после сводки международных событий, в частности о том, что пресловутой Берлинской стены больше не существует, он услышал и местные новости. Диктор говорила: «Нам только что сообщили о том, что здесь, в Лилонгве, совершено нападение на известного в Малави бизнесмена и предпринимателя. И напал на него не кто иной, как его собственный леопард, жестоко покалечивший своего хозяина. Господин Четти Сингх срочно доставлен в Центральную больницу Лилонгве, где и находится сейчас в палате интенсивной терапии. В больнице сообщили, что области поражения на теле раненого носят обширный характер. Господин Сингх пребывает в критическом состоянии. Обстоятельства нападения пока не известны, но полиция разыскивает служащего господина Сингха, некоего Чави Гундвану, который, вероятно, сможет объяснить, как могло иметь место это трагическое происшествие. Любого, кто что-либо знает о местонахождении господина Гундваны, просят сообщить об этом в ближайший полицейский участок».

Дэниел выключил радио и остановил машину недалеко от таможенного и пропускного пункта Малави. Вполне вероятно, его подстерегают большие неприятности. Очевидно, полицейские ищейки уже разыскивают его, в особенности, если Четти Сингх назвал полиции его имя. Дэниел никак не думал, что Четти Сингх останется в живых, надеясь, что леопард сделает свое дело. Видимо, ошибкой стало то, что Дэниел слишком рано завел «кадиллак». Это-то и отвлекло хищника от жертвы.

Одно лишь не вызывало сомнений: Четти Сингх обречен на переливание крови, а в Африке это чревато дополнительной и серьезной угрозой для жизни.

Дэниел вдруг замурлыкал собственный вариант известной песенки:

Прах к праху

И пыль к пыли.

Если леопард не съел,

То СПИД сожрет непременно.

Немного волнуясь, Дэниел протянул свой паспорт офицеру у шлагбаума. Нет, надо сделать вид, беспокоиться ему не о чем. И он вежливо улыбнулся.

— Как вам понравился отпуск в Малави? Всегда рады видеть вас в нашей стране, сэр. Приезжайте снова, сэр.

Да, старик Хейстингс Банда хорошо выдрессировал своих подчиненных. В этой стране теперь все оценили чрезвычайно важную роль туризма в их жизни. В других частях континента ничего подобного не происходило, и затаенная неприязнь к богатым белым туристам чувствовалась почти повсюду.

Подъезжая к пропускному пункту Замбии в какой-нибудь сотне метров от пропускного пункта Малави, Дэниел вложил в паспорт пятидолларовую бумажку. Ничтожное расстояние, разделявшее эти два пограничных пункта, казалось Дэниелу прыжком в доисторическое прошлое — так разнились между собой эти две африканские страны.

Глава XII

Он позвонил Майклу Харгриву через час после прибытия в Лусаку, и Майкл в тот же вечер пригласил его на обед.

— Куда теперь направляешься, бедуин странствующий? — с улыбкой спросила Дэниела Уэнди, положив ему на тарелку еще кусок своего знаменитого йоркширского пудинга. — Бог мой, до чего восхитительную, полную приключений жизнь ты ведешь, Дэн! Просто необходимо найти тебе жену, потому что нет никакого покоя, пока ты ходишь в холостяках, — рассмеялась она. — Сколько ты пробудешь в Замбии на этот раз?

— Это будет зависеть от того, что твой Майкл расскажет мне об одном нашем общем знакомом по имени Нинг Чжэн Гон. Если этот тип все еще в Хараре, то именно туда я и направлю свои стопы. Если же нет, то тогда, вероятно, полечу обратно в Лондон или, возможно, на Тайвань.

— Ты все еще охотишься за этим китайцем? — удивленно спросил Майкл, вытаскивая пробку из бутылки приличного кларета, взятую из посольских запасов. — Можно узнать, с чем все-таки это связано?

Дэниел бросил рассеянный взгляд на Уэнди, и она с кислой миной произнесла: — Ты хочешь, чтобы я ушла на кухню?

— Не говори глупостей, Уэнди. Я никогда не держал от тебя секретов, — успокоил Дэниел, оборачиваясь к ее мужу. — Мне удалось выяснить, что нападение на склад со слоновой костью в Чивеве организовал Нинг Чжэн Гон.

Рука Майкла с бокалом кларета повисла в воздухе.

— О Господи, теперь все ясно. Ведь Джонни Нзоу был твоим большим другом, насколько я помню. Но Нинг! Ты уверен, что это его рук дело? Как-никак он посол, а не гангстер.

— Этот тип выступает сразу в двух ипостасях, — мрачно хмыкнул Дэниел. — А головорезов для него нанимал один сикх из Лилонгве по имени Четти Сингх. Эту парочку связывает уйма секретов, известных лишь им одним. Они занимаются контрабандой не только слоновой кости, но всем, чего душе угодно, начиная от алмазов и кончая наркотиками.

— Четти Сингх… Где-то я слышал это имя, и совсем недавно. — Майкл в раздумье потер лоб ладонью. — Точно. В сегодняшних утренних новостях. На него напал его любимчик, домашний леопард, так кажется? — Выражение лица Майкла вдруг изменилось. — А ты ведь в это время находился еще в Лилонгве. Надо же, какое удивительное совпадение, Дэнни. Твоя забинтованная рука не имеет, случайно, к этому отношения? И уж очень самодовольно ты улыбаешься. С чего бы это?

— Ты же знаешь, что я вполне миролюбивый человек и ни на какие такие жестокости не способен. Но мне удалось кое-что выяснить во время нашего короткого разговора с Четти Сингхом еще до этого драматического случая с леопардом. Возможно, это даже заинтересует твоих стукачей из MI 6.

Майкл побледнел.

— Мы не одни, друг мой. И вслух мы эту фирму никогда так не называем. Так что помолчи пока, не груби, ладно?

Уэнди вдруг поднялась со своего места.

— Я все-таки лучше погляжу, как там, на кухне, — сказала она. — Надеюсь, десяти минут для вашего конфиденциального разговора вам хватит.

Уэнди ушла, забрав свой бокал вина — Теперь давай, выкладывай, — пробормотал Майкл. — И побыстрее.

— Четти Сингх сказал, что в Убомо готовится переворот. А Омеру пустят в расход.

— О Господи, только не Омеру. Чуть ли не единственный приличный человек среди всех здешних диктаторов. Нет, этот номер у них не пройдет. Ты располагаешь какими-нибудь конкретными подробностями?

— Боюсь, очень немногим. Тут каким-то образом замешаны Нинг Чжэн Гон и его семейство, но, мне кажется, что не они главные действующие лица в этой заварушке. Подозреваю, что они выступают в качестве весьма заинтересованных спонсоров предполагаемой «революции», в результате которой надеются приобрести определенные привилегированные права.

Майкл понимающе кивнул.

— Обычная история. Когда при новом правителе Убомо начнется дележка, они получат лакомый кусок пирога. А у тебя самого нет никаких соображений насчет того, кто бы мог им стать?

— Нет, но боюсь, что произойдет все очень скоро. Могу спорить, что в ближайшие месяцы.

— В таком случае мы обязаны предупредить Омеру. Вполне возможно, премьер-министр сама захочет прилететь сюда с эскадрильей спецназа, чтобы защитить Омеру. Я знаю, она целиком на его стороне. Ну, не стоит забывать и о том, что Убомо — член Содружества Наций.

— Я был бы тебе крайне признателен, если бы ты сумел проверить сведения насчет Нинг Чжэн Гона. Ты ведь все равно займешься этой историей, Майкл, верно?

— Он улетел в родное гнездо, Дэнни. Как раз сегодня утром я разговаривал со своим помощником в Хараре. Зная о твоем особом интересе к этому типу, я, конечно, забросил удочку насчет него. В пятницу Нинг устроил прощальный вечер в китайском посольстве, а в субботу утром улетел.

— Черт бы все побрал! — невольно выругался Дэниел. — Все мои планы рушатся. Я же собирался ехать в Хараре…

— Ну, это вряд ли самое хорошее решение, — покачал головой Майкл. — Одно дело — скормить леопарду обычного законопослушного гражданина, и совсем другое — гоняться за послом другой страны, чтобы прикончить его. В цивилизованном мире этого не поймут.

— А он больше не посол, — сердито бросил Дэниел. — Кроме того, я могу отправиться за ним на Тайвань.

— Ты уж прости, но это еще более идиотская затея. На Тайване Нинг — хозяин. Насколько мне известно, семейству Нинг на острове принадлежит все, разве что только не сам остров. Ясно, что Тайбэй кишмя кишит его шпиками и прихвостнями. Если тебе непременно хочется выступить в роли ангела-мстителя, то хотя бы место для этого выбери получше. А если то, о чем ты мне только что рассказал, верно, то можно не сомневаться, что Нинг очень скоро снова появится в Африке. И, думается, Убомо для твоих целей — местечко гораздо более удобное, чем Тайвань. По крайней мере, там даже я смогу тебе помочь. В Кагали, столице Убомо, у нас свой офис, и есть шанс, что… — Майкл неожиданно замолчал. — Может, я несколько забегаю вперед, но прошел слух, что свой новый дипломатический пост я получу в Кагали.

Дэниел отхлебнул глоток искрящегося рубином вина и, глубоко вздохнув, согласно кивнул.

— Ты, как всегда, прав, — грустно улыбнулся он. — Меня опять понесло. А между прочим, с наличными сейчас туговато. Не уверен даже, что хватит денег на авиабилет до Тайбэя.

— Вот уж чего никогда бы не подумал! Судя по твоему виду… Я никогда не сомневался, что, копаясь в разных грязных историях, ты зарабатываешь на ТВ миллионы. И, признаюсь, завидовал тебе черной завистью.

— Все, что у меня сейчас есть, это те видеоматериалы, которые ты любезно отправил в Лондон. Но и они не стоят ни пенни, пока я их не смонтирую и не сделаю дубляж. Именно этим я и займусь по возвращении.

— Но до отъезда не мешало бы тебе рассказать все, что ты знаешь об этой замечательной парочке — Сингхе и Нинге. Может, я смогу что-то сделать в случае…

— В случае, если со мной что-нибудь стрясется, — закончил фразу Дэниел.

— И думать не смей, приятель! Выброси эту мысль из головы. Хотя на сей раз ты, похоже, действительно налетел на пару тяжеловесов.

— Я бы хотел оставить свою машину и кое-какие вещи здесь, в Лусаке. Как обычно, у тебя, если это удобно.

— Ради Бога, Дэнни. Чувствуй себя, как дома. И гаражом пользуйся, сколько угодно.

На следующее утро Дэниел снова приехал к Харгривам. Майкл был на работе, но Уэнди со слугами помогли разгрузить машину. Все видеооборудование и личные вещи за шесть месяцев его кочевой жизни покрылись толстым слоем пыли и грязи. Их пришлось чистить, мыть и упаковывать заново. Кое-что пришлось выбросить и составить список вещей, которые следовало купить в Лондоне. После этого «лендкрузер» поставили в пустой гараж, подключив аккумулятор для зарядки — до возвращения его хозяина.

Вернувшись из представительства на ленч, Майкл заперся с Дэниелом в своем кабинете, и они проговорили за закрытыми дверями больше часа. После чего под тенистыми деревьями марулы возле бассейна они вместе с Уэнди распили бутылку сухого белого.

— Я отправил твое сообщение в Лондон, — сказал Майкл. — Очевидно, Омеру сейчас в Лондоне. В МИДе с ним встречались, но, похоже, без особого результата. Старик с ходу отмел всяческие слухи о якобы готовящемся военном перевороте — а твои данные, по-видимому, никого не убедили. «Мой народ любит меня, я для них как отец родной…» и прочая сентиментальная болтовня. Наотрез отказался от предложения премьер-министра о помощи. Хотя свой визит в Англию Омеру все-таки сократил и возвращается в Убомо. Так что считай, что мы с тобой сделали все, что могли.

— Скорее всего, бедняга попадет прямо в лапы к хищнику, — мрачно заметил Дэниел, рассеянно глядя, как Уэнди накладывает в тарелку салат из овощей со своего огорода.

— Возможно, — отозвался Майкл чуть более бодрым голосом. — Неисправимый романтик. А что касается лап хищника и всего такого, то для тебя есть кое-какие новости. Я позвонил нашему чиновнику в Лилонгве. Твой дружок Четти Сингх уже вычеркнут из списка пациентов в критическом состоянии. Из больницы сообщили, что состояние серьезное, но угрозы для жизни нет. Хотя врачам и пришлось ампутировать ему руку. Похоже, леопард потрудился все-таки на славу.

— Жалко, что зверь отгрыз руку, а не голову, — угрюмо заметил Дэниел.

— Не все сразу. Пусть пока благодарит Бога. В любом случае, я черкну тебе в Лондон. Тебя, как всегда, искать в квартире в Челси?

— Это не квартира, а холостяцкая берлога, — фыркнула Уэнди. — Пристанище греха.

— Ерунда, — широко улыбнулся Майкл, подшучивая над Уэнди. — Наш Дэнни — настоящий монах. За ним такого не водится — верно, Дэн? И телефон прежний: семьсот тридцать… и так далее? У меня записано где-то.

— Да, и квартира, и телефон прежние.

— В случае чего, я тебе позвоню.

— Уэнди, дорогая, что тебе привезти из Лондона? — повеселев, спросил Дэниел.

— Вези с собой хоть весь «Фортнум»,[12] — вздохнула Уэнди. — Шучу. Если можно, то немного печенья — ну, этого, в металлических коробках, ты знаешь; я им просто брежу. Несколько кусочков мыла «Флорис» и духи фирмы «Фракас», если можно. Ах да! Белье от Жаннет Роже, такое же, как в прошлый раз. И, конечно, настоящий английский чай. «Эрл Грей», конечно.

— Эй, девочка, умерь свой пыл, — рассмеялся Майкл. — Дэн все-таки не верблюд, и целую тонну он из Лондона увезти не может!

Вечером того же дня они отвезли Дэниела в аэропорт и посадили на рейс «Бритиш Эруэйз». Самолет приземлился в Хитроу в семь часов утра на следующий день.

В тот же вечер в лондонской квартире Дэниела в Челси зазвонил телефон. Странно, ведь никто не знал, что он вернулся в город. Несколько секунд он колебался, стоит ли поднимать трубку, но после десятого звонка не выдержал: такая настойчивость вызывала любопытство.

— Дэнни, это ты или твой чертов автоответчик? Я из принципа отказываюсь говорить с роботом.

Голос Майкла Харгрива Дэниел узнал сразу.

— Что случилось, Майкл? С Уэнди все в порядке? Откуда ты звонишь?

— Пока еще из Лусаки. У нас все в порядке. Чего не скажешь о твоем друге Омеру. Дэн, ты был прав. Я только что слушал новости: Омеру лишился власти. Военный переворот. Мы получили подтверждение из нашего офиса в Кагали.

— Что с Омеру? И кто занял его место?

— Не могу ответить ни на один из вопросов, Дэнни. Извини, старик. Но пока там полная неразбериха. Думаю, ты все узнаешь из новостей Би-би-си, но завтра утром, как только что-нибудь выясню, я позвоню.

В самом деле, в вечернем выпуске новостей Би-би-си во весь экран показали фотографию президента Виктора Омеру, сопроводив коротким сообщением о том, что в Убомо совершен военный переворот и к власти пришла военная хунта. С фотографии смотрело мужественное и красивое лицо шестидесятилетнего Омеру. Седые курчавые волосы и янтарного цвета светлая кожа делали его внешность запоминающейся. Привлекал открытый и спокойный взгляд умных глаз.

После этого перешли к прогнозу погоды, а Дэниела вдруг охватило чувство потери и грусти.

Он встречался с Омеру лишь однажды, пять лет тому назад, когда президент согласился дать ему интервью по поводу их спора с Заиром и Угандой относительно правил рыболовства на озере Альберт. Они беседовали около часа, но и этого времени оказалось достаточно, чтобы Дэниел по достоинству оценил убедительное красноречие Омеру и поверил в то, что президент действительно предан своей стране, в состав которой входят различные мелкие племена. Омеру делал все, чтобы сохранить леса, реки, саванны и озера, являющиеся национальной гордостью Убомо.

— Дело в том, — говорил Омеру, — что мы считаем озера и леса своим величайшим богатством, которое следует сохранить для потомков, а не безрассудно уничтожать ради удовлетворения сиюминутных потребностей. Мы смотрим на природные богатства, как на неисчерпаемый источник, который по праву принадлежит всем жителям Убомо, даже тем, что еще не успели родиться. Вот почему мы протестуем против хищнического использования наших озер соседними государствами.

Из уст Омеру раздалось то, что редко доводилось Дэниелу слышать от других государственных деятелей. Более того, эти слова нашли отклик в его собственном сердце, ибо и он любил землю, на которой появился на свет. А теперь Виктор Омеру уже ничего не может, без него Африка совсем обнищает и помрачнеет, и возвращаться туда Дэниелу вряд ли захочется.

Весь понедельник Дэниел провел в Сити в переговорах со своими банковским управляющим и агентом. Дела его шли совсем неплохо, и в половине десятого вечера Дэниел вернулся к себе уже в заметно приподнятом настроении.

На автоответчике он прослушал новое сообщение от Майкла: «До чего я ненавижу эти автоответчики. Позвони, когда вернешься».

В Лусаке было уже около полуночи, но Дэниел все-таки набрал номер Майкла.

— Я вытащил тебя из постели, Майкл? — спросил он.

— Неважно. Я еще не успел заснуть. Небольшая новость для тебя. В Убомо теперь всем заправляет полковник Эфраим Таффари. Ему всего сорок два года. Образование получил, кажется, в Лондонской экономической школе и в университете Будапешта. Больше о нем ничего не известно. Правда, он изменил название страны. Теперь оно звучит так: Народная Демократическая Республика Убомо. Плохой знак. В африканском социалистическом контексте «демократический» означает «тиранический». И уже поступают сообщения о массовых экзекуциях членов бывшего правительства, чего и следовало ожидать.

— А что с Омеру? — взволнованно спросил Дэниел, удивляясь самому себе. После единственной встречи с президентом Убомо тот произвел на него такое глубокое впечатление, что судьба Омеру беспокоила Дэниела и сейчас, несколько лет спустя.

— В списках казненных он вроде бы не числится, но есть все основания предполагать, что Омеру все-таки расстреляли.

— Понятно. Позвони, если раскопаешь что-нибудь о моих приятелях Четти Сингхе и Нинг Чжэн Гоне.

— Разумеется, Дэнни.

Глава XIII

На время позабыв о кровавых событиях в Убомо, Дэниел заперся в четырех стенах своей монтажной в телестудии на Шеперд-Буш. Он ежедневно появлялся здесь засветло и засиживался иногда дотемна, целиком сосредоточившись на светящихся экранах монтажного пульта.

По вечерам, чувствуя, что от постоянного напряжения у него просто плавятся мозги, он выбирался на улицу, хватал такси и ехал домой, заскочив на пару минут в магазинчик на Слоан-стрит, чтобы купить сандвичи на ужин. Проснувшись до рассвета, он снова спешил в студию задолго до того, как начиналось движение городского транспорта.

Это состояние, когда все его эмоциональное восприятие мира сужалось до тех ярких и красочных образов, что беспрестанно мелькали перед его глазами, сам он называл творческой лихорадкой. Подходящие слова рождались в голове почти мгновенно, и он наговаривал комментарии в микрофон, лишь изредка заглядывая в тетрадные записи.

Он как бы заново оживлял каждый момент отснятого, разворачивавшегося перед его глазами, и как будто заново ощущал неповторимый аромат Африки, горячий и острый, как мускус, и слышал голоса людей, населяющих ее, и крики животных, которые звенели у него в ушах все время, пока он сидел у пульта.

Погрузившись в работу над созданием сериала, Дэниел словно позабыл о том, что происходит в Африке сейчас, сознательно отключившись от текущих событий. И так до тех пор, пока в один прекрасный момент он не увидел вдруг лицо Джонни Нзоу. От неожиданности Дэниел вздрогнул, почувствовав, как застучало у него в висках.

На него с экрана смотрел живой Джонни Нзоу, он слышал его голос и внезапно остро осознал, что в жизни уже никогда больше не увидит этого лица и не услышит этого голоса. Дэниел бессильно застонал, ощутив, что его ярость и гнев не только никуда не исчезли, но наоборот, решимость отомстить за смерть друга возросла во сто крат.

Сидя в затемненной монтажной, Дэниел вдруг заговорил, обращаясь к Джонни, смотревшему на него с экрана: — Я возвращаюсь, старик. Я все помню, и этим ублюдкам от меня не уйти. Обещаю тебе, Джонни.

К концу февраля, через три месяца работы, Дэниел уже подготовил копии первых четырех серий, которые можно было показать своему агенту. Элна Маркем продала когда-то его первый фильм, и с тех пор они работали вместе. Дэниел доверял ее мнению и просто преклонялся перед ее проницательностью и чутьем.

Эта леди обладала невероятной способностью определять стоимость сделки с точностью до доллара и умением выжать этот самый доллар до последнего цента. Она могла составить жуткий контракт, включавший все мыслимые и немыслимые расходы, иногда даже те, которые просто выходили за пределы их реальных возможностей. Однажды она вписала в контракт условие, вообще не имевшее прямого отношения к кинематографии. Дэниел тогда посмеялся, а два года спустя именно по этому пункту они получили из Японии неожиданный гонорар, исчислявшийся кругленькой суммой в пятьдесят тысяч долларов. А Дэниел и думать не думал об этой стране.

В свои сорок лет Элна выглядела просто шикарно. Высоченного роста, худая, с темными, как у типичной еврейки, глазами и с фигурой фотомодели знаменитого журнала «Вог». За годы их совместной работы они несколько раз были весьма близки к тому, чтобы стать любовниками. Особенно подходящий случай выдался, когда года три тому назад они приехали к нему на квартиру, чтобы распить бутылку отличного «Дом Периньон» по случаю невероятно прибыльной сделки о продаже прав на прокат его очередной ленты. Но в самый последний момент Элна, удержавшись от соблазна, сказала: — Дэнни, ты один из самых привлекательных мужчин, которых я когда-либо встречала в своей жизни, и я уверена, что мы устроили бы с тобой потрясающий праздник плоти. Но все же ты мне гораздо больше нравишься в качестве моего клиента, а не очередного классного плейбоя.

И, застегнув свою блузку, Элна исчезла, оставив его наедине со своими сексуальными проблемами.

Все сегодняшнее утро они провели в просмотровом зале студии, бесконечно прокручивая первые серии фильма. Элна не вымолвила ни слова до тех пор, пока не закончилась последняя пленка. А затем, поднявшись с кресла, сказала: — Дэнни, я приглашаю тебя на ленч.

В такси она болтала о чем угодно, только не о самом фильме. Элна привезла его в клуб «Мосиманн» на Вест Халкин-стрит. Антон Мосиманн перестроил это здание из старенькой церквушки, и теперь оно превратилось в подлинный храм любителей гастрономических чудес. С кухни выплыла белоснежная шапочка Антона, и сам он, собственной персоной, розовый от смущения, подошел к их столику. Такое случалось чрезвычайно редко, лишь когда к нему заглядывали особо почитаемые посетители.

Дэниелу не терпелось узнать мнение Элны, но она как ни в чем не бывало обсуждала с ним меню. Ей нравилось дразнить его и видеть, как он ерзает на стуле, желая поскорее услышать ее оценку. Дэниелу ничего не оставалось, как подыгрывать ей, неся всякую чепуху. Они заказали бутылку ее любимого кортон «Шарлемань».

И только после того, как Дэниел наполнил ее бокал, она внимательно поглядела на него и произнесла своим приятным грудным голосом: — Это потрясающе, Армстронг, просто потрясающе. Лучшее из всего, что ты снимал до сих пор. Серьезно. Мне немедленно нужны все четыре копии.

Дэниел облегченно рассмеялся.

— Но продавать-то нельзя. Фильм еще не закончен, — сказал он.

— Нельзя? Дэнни, да я в лепешку расшибусь, чтобы продать этот шедевр.

Первым делом она показала ленту итальянцам: им всегда нравились фильмы Армстронга. Африка же интересовала итальянцев как с исторической, так и с чисто эмоциональной точки зрения. За многие годы сотрудничества с Элной итальянцы почти никогда ее не подводили, регулярно закупая фильмы Дэниела.

Через неделю она принесла ему черновой контракт с итальянскими прокатчиками. Дэниел угощал ее сандвичами с копченой лососиной и белым сухим вином. Они поставили компакт-диск с записью произведений Бетховена и, усевшись прямо на пол, начали обсуждать детали контракта.

— Фильм им здорово понравился, — начала Элна. — А потому я решила, что выбью из них аванс на двадцать пять процентов больше, чем в прошлый раз. И мне это удалось!

— Ты шутишь, — чуть не поперхнулся Дэниел. — Да ты просто волшебница! Мне и не снилось!

Только один аванс итальянцев почти полностью покрывал все расходы на постановку сериала. Остальные деньги за него будут уже чистой прибылью. Дэниел играл по-крупному и выиграл. И не надо делиться ни с какими покровителями, потому что он делал этот фильм один. За вычетом комиссионных Элне весь заработок принадлежит только ему. Дэниел попробовал подсчитать окончательную сумму. Полмиллиона наверняка, а может, и больше, в зависимости от того, на сколько соизволят раскошелиться американцы. Когда же авторские права будут проданы по всему миру, сумма, возможно, достигнет трех миллионов долларов. Да, он побивает собственные рекорды.

После десяти лет тяжкого труда он всплыл наконец на поверхность. Никаких банковских кредитов больше не понадобится. И больше никакой беготни от одного заносчивого спонсора к другому, перед которыми вечно приходится унижаться, выпрашивая средства на съемки. Теперь он сам себе хозяин и сам распорядится своими фильмами. Даже последние копии он смонтирует так, как ему заблагорассудится. В конечном счете, именно об этом он всегда мечтал, хотя многочисленные спонсоры вечно пытались навязать свое собственное мнение.

Размышлять обо всем этом было чертовски приятно.

— Ну, и каким тебе рисуется будущее, Дэнни? — спросила Элна, с удовольствием дожевывая последний сандвич.

— Не думал пока об этом, — соврал Дэниел, в голове которого всегда зрело не меньше двух-трех проектов. — Сначала надо закончить последние две серии.

— У меня наготове несколько любопытных предложений от заинтересованных денежных людей. Одна из крупных нефтяных компаний хотела бы, чтобы ты сделал для них сериал об апартеиде в ЮАР и эффективности санкций…

— О, нет!

До чего же чудесно иметь возможность вот так с ходу отвергнуть предложение о новой работе.

— Это все уже отработанный материал, мало кому интересный. Мир изменился. Ты только посмотри, что творится в Восточной Европе. Апартеид и всякие санкции — это вчерашний день. К началу следующего года об этом уже все забудут. Нужно что-то совсем новое и волнующее. Я думал, например, о тропических лесах — не о бразильских, которые снимали бесчисленное количество раз, а об африканских. Экваториальные леса Африки — одно из немногих мест нашей планеты, которое осталось практически не изученным. Между тем экологическое значение лесов просто неоценимо.

— Звучит убедительно. И когда ты собираешься начать?

— О Господи! С тобой не соскучишься, Элна. Я еще не закончил последний фильм, а ты уже заводишь разговор о следующем.

— Поскольку с Аароном мы развелись, я должна как-то поддерживать тот уровень и стиль жизни, к которому я привыкла. Ты же понимаешь, — вздохнула Элна. — Вот они, издержки супружеской жизни, — с серьезным видом проговорил Дэниел. — Одни обязанности, и никаких привилегий и радостей.

— Ты все о том же, глупышка, — улыбнулась Элна. — Можно, конечно, заставить меня разговориться на эту тему, но боюсь, тебе это не понравится. Аарону определенно не нравилось.

— Ну-у, Аарон был слишком высокого мнения о себе, — возразил Дэниел.

— В том-то и дело, что нет, — двусмысленно проворковала Элна. — Все было совсем не так. Кстати, что произошло у вас с Джоком? — сменила она вдруг тему. — Он наговорил мне по телефону кучу странных вещей. Сказал, что ты вляпался в какую-то грязную историю. И при этом намекнул, что ты окончательно свихнулся, ибо влез туда, куда тебе совсем не следовало совать нос, из-за чего сам Джок едва избежал крупных неприятностей. Короче, работать с тобой он больше не желает. Это правда?

— Ну, если особо не вдаваться, то, в общем, да. Оказалось, что по некоторым вопросам мы с ним кардинально расходимся.

— Жаль. Джок чертовски хорошо поработал в сериале «Умирающая Африка». У тебя на примете есть какой-нибудь другой оператор?

— Нет. А у тебя?

Элна призадумалась.

— Скажи, а как бы ты отнесся к оператору женского пола?

— А почему бы и нет? Если она знает свое дело и сможет приспособиться к условиям жизни в Африке, то пожалуйста. Но Африка — континент суровый, так что надо обладать прямо-таки недюжинной физической выносливостью, чтобы суметь там работать.

Элна улыбнулась.

— Леди, которую я имею в виду, тебе подойдет. А кроме того, она по-настоящему талантлива. Поверь мне на слово. Она только что сделала для Би-би-си фильм об Арктике и индейцах-инуитах — эскимосах, как их все называют. Фильм отличный, просто превосходный.

— А посмотреть его нельзя?

— Я достану тебе копию.

Элна прислала ему кассету на следующий день, но Дэниел всецело был поглощен собственной работой, поэтому он бросил копию в ящик письменного стола, надеясь просмотреть фильм вечером. Но сделать это ему так и не удалось.

Три дня спустя, когда работа над сериалом была уже закончена, кассета, о которой он начисто забыл, все еще лежала у него в столе.

А потом ему снова позвонил из Лусаки Майкл Харгрив.

— Дэнни, я пришлю тебе счет за все эти переговоры, ибо правительству Ее Величества они обходятся в копеечку.

— В следующий свой приезд я куплю тебе ящик шипучки, Майкл.

— Ты, должно быть, здорово разбогател, старик, но предложение я принимаю. Хочу сообщить тебе приятную новость о твоем друге Четти Сингхе. Его выписали из больницы.

— Ты уверен, Майкл?

— Абсолютно. Как мне сказали, он вполне поправился. Мой человек в Лилонгве подтвердил это. Сингх остался без руки, но к делам он уже вернулся. Так что пошли ему на Рождество леопарда. Прежний зверь со своей работой не справился, верно?

Дэниел вздохнул.

— А о другом моем приятеле что-нибудь слышно?

— Китайце? Извини, но об этой птичке мало что известно. Улетел домой к папе. Помогать руководить «Везучим драконом».

— Дай мне знать, если он вдруг объявится. Я застрял здесь еще месяца на два. У меня тут полная запарка.

Дэниел не преувеличивал. Элна только что продала сериал «Умирающая Африка» четвертому каналу по самой высокой цене, какую когда-либо назначали за работу независимого автора. Они нарушали график, планируя показать первую серию в самое дорогостоящее воскресное вечернее время уже через полтора месяца.

— Я устраиваю для тебя настоящий прием с просмотром фильма, Дэн, — заявила вскоре после этого Элна. — О Господи, я всегда знала, что ты — один из лучших. Фильм настолько хорош, и пусть в этом убедятся все приглашенные. А пригласила я представителей всех крупнейших европейских и северо-американских телевизионных компаний. Поверь, этот сериал поразит их воображение.

В субботу накануне приема Элна позвонила Дэниелу.

— Ты посмотрел ту видеокассету, что я тебе передала? — поинтересовалась она.

— Какую кассету? — искренне удивился Дэн.

— О, Боже, значит, ты не видел ее, — простонала Элна в трубку. — Кассета об Арктике. «Арктическая мечта». Фильм, отснятый той женщиной-оператором, о которой я тебе говорила, Бонни Ман. Ну же, Дэнни, пошевели наконец мозгами.

— Черт! Извини, Элна, но я начисто забыл об этом.

— В любом случае, я пригласила эту девицу на прием, — отрезала Элна.

— Значит, я посмотрю этот фильм немедленно, прямо сейчас, — пообещал Дэниел. И действительно направился к письменному столу, в ящике которого, как он вспомнил, и лежала эта самая кассета.

Намереваясь вскользь прокрутить ее, чтобы получить хоть какое-то представление, Дэниел, к собственному изумлению, обнаружил, что не может позволить себе такой роскоши. Первые же кадры заворожили его, приковав к экрану.

Фильм начинался с воздушной съемки вечных льдов на Крайнем Севере, и все кадры от первого до последнего просто потрясали. До глубины души Дэниела взволновали фрагменты, на которых огромное стадо северных оленей пересекало вплавь широкую полынью в толстом арктическом льду. Солнечные лучи низко сидевшего над горизонтом светила освещали оленей сзади. И когда вожак, первым выскочив из темной воды на лед, встряхнулся, воздух вокруг рассыпался мириадами сверкающих золотом водяных капель, окружив голову животного прозрачным нимбом. И уж совершенно невероятно — олень показался Дэниелу прекрасным языческим божеством, которому захотелось вдруг поклоняться.

Дэниел поймал себя на мысли о том, что, как обычный зритель, он просто покорен увиденным. Только после окончания просмотра он попытался профессионально проанализировать то, каким образом оператору удалось достичь столь потрясающего эффекта. Похоже, Бонни Ман инстинктивно чувствовала, как снимать при таком свете и на таком солнце, вызывая ощущение необыкновенной гармонии всего сущего; почему-то в памяти Дэниела тут же всплыли шедевры Тернера с их неповторимым и странным колоритом.

Пожалуй, при работе в сумрачной глубине тропических экваториальных лесов Африки умение так использовать естественное освещение может сыграть решающую роль. Вне всякого сомнения, эта женщина обладала уникальным даром снимать в любых условиях так, как ей того хотелось. «Надо непременно познакомиться с ней», — подумал Дэниел.

Для просмотра фильма Элна взяла напрокат сразу несколько телевизоров, которые она удобно разместила по всей квартире, ухитрившись поставить маленький телевизор даже в туалете. Она была настроена весьма решительно и хотела, чтобы то событие, ради которого у нее собиралась столь уважаемая публика, состоялось непременно.

Как и подобает главному гостю, Дэниел прибыл, опоздав на полчаса, и ему пришлось пробираться сквозь толпу у входа. Вечеринки у Элны пользовались чрезвычайной популярностью, и в просторной гостиной яблоку негде было упасть. Спасало то, что мягкий майский вечер оказался необычайно теплым, и часть гостей высыпала на балкон, откуда открывался чудесный вид на реку.

Почти полгода Дэниел вел жизнь настоящего затворника, и было весьма приятно почувствовать суету, свойственную любым подобным мероприятиям. Он был знаком с большинством присутствовавших, и многим из них не терпелось заговорить с ним. У Дэниела сложился свой круг постоянных почитателей — в основном давних приятелей и друзей, но зачастую появлялись и совсем новые лица. Тщеславие Дэниела, безусловно, щекотало то, что внимание к его персоне ничуть не ослабевает, хотя он, как никто другой, знал, насколько эфемерной может оказаться такая слава. В том деле, которым он занимался, тебя ценили ровно настолько, насколько хороша была твоя последняя работа.

Несмотря на общий дружеский настрой, царивший среди собравшихся, Дэниел почувствовал какую-то нервозность. Приближался решительный момент просмотра, и Дэниел поймал себя на том, что с трудом поддерживает очередной «умный» разговор. В ушах звенело от гула голосов, повисшего в воздухе. Странно, но даже красотки, которых хватало в этой утонченной компании, его почти не привлекали.

Наконец Элна хлопнула в ладоши, призывая всех замолчать.

— Внимание! Внимание! — весело выкрикивала она. — Мы начинаем.

Она кочевала из одной комнаты в другую, включая телевизоры и настраиваясь на нужный канал.

Болтовня продолжалась, пока шли титры и звучала основная музыкальная тема фильма. Затем на экране внезапно появился пейзаж, как отражение глубинного смысла и трагической сути происходящего с Африкой.

На выжженной солнцем неестественно ржавого цвета равнине там и сям мелькали темно-зеленые пятна акаций с искривленными стволами и плоскими, похожими на наковальни кронами. Изредка останавливаясь и словно бы в раздумье осматриваясь вокруг, брел одинокий слон. Этот старый самец со сморщенной серой кожей, свисавшей по бокам, с тяжелыми, изогнутыми бивнями, зелеными от сока поедаемых растений, двигался величественно и неторопливо, а над ним кружили белоснежные цапли с просвечивающими крыльями. Далеко, у самого горизонта, на фоне ярко-голубого африканского неба сверкала снежная вершина Килиманджаро, за дымкой миража будто парившая над опаленной солнцем желтой пустыней. И эта снежная белизна казалась столь же нереальной, что и жемчужные крылья взмывавших к небу цапель.

Взрывы смеха и болтовня мгновенно стихли: взгляды гостей теперь были прикованы к экранам. От щемящего величия вечного и непреходящего захватывало дух.

Все словно оцепенели, когда две старые слонихи, многие годы оберегавшие свое стадо на Замбези, внезапно ринулись вперед, громко хлопая ушами, похожими на локаторы, и красная земля комьями полетела из-под их тяжелых ног. Оглушительный рев слонов вдруг оборвался, и… ничего, кроме грохота ружейной пальбы. Разрывы зарядов над головами животных разбегались едва заметными серыми облачками, легкими, как страусиные перья.

Громадные туши валились на землю от попавших в лоб пуль и еще долго дергались в предсмертных конвульсиях. В течение сорока пяти минут, пока длился фильм, зрители глаз не могли оторвать от экранов, прикованные к происходящему на прекрасном и страдающем Африканском континенте. Дэниелу удалось передать контраст между поистине неземными красотами этой земли и чудовищными преступлениями на ней.

Мелькнул последний кадр, и в комнатах на некоторое время воцарилась тишина. А потом заговорили все разом, перебивая друг друга и делясь впечатлениями. Затем раздались чьи-то робкие аплодисменты, которые тут же подхватили все присутствовавшие, долго и громко выражая тем самым свою признательность и поздравления. Элна молча стояла рядом с Дэниелом, крепко сжимая его руку.

Однако очень скоро Дэниел понял, что ему хочется сбежать от этой суеты, шума и бесконечных поздравлений. И незаметно выскользнул на балкон.

Навалившись на перила, он смотрел вниз, на темные воды Темзы, отыскивая взглядом лодочные огни. Он устал от невероятного напряжения и внутреннего эмоционального подъема, испытываемого им в течение всего этого вечера. Удивительно, но его собственный фильм одновременно и взволновал, и опечалил его. Казалось, что за истекшее с момента съемок время боль, таившаяся в нем, должна бы притупиться, но ничего подобного! В особенности это касалось Джонни Нзоу и всей сцены с отстрелом слонов. Оживший на экране Джонни заставил его заново пережить весь ужас увиденного в Чивеве, и сердце его вновь пронзила острая боль.

Внезапно желание вернуться в Африку охватило Дэниела с новой силой, и он мгновенно понял, что не успокоится теперь до тех пор, пока не попадет туда. Пусть ему сколько угодно аплодируют, для него это уже пройденный этап. Его душа кочевника требовала новых острых ощущений. Он и так слишком засиделся в этом огромном городе, тогда как необыкновенные и волнующие приключения ждали его впереди.

Он вдруг почувствовал, что кто-то осторожно коснулся его локтя. Сначала он не обратил на это внимания, но, обернувшись, увидел рядом девушку с ярко-рыжими распущенными волосами. Не заметить эту огненную копну было просто невозможно. Девушка крепко, по-мужски держала его за локоть. Почти такого же роста, как и он сам, с крупными и запоминающимися чертами лица: широкий рот с полными губами, большой нос — она казалась некрасивой. Но кончик носа был смешно вздернут, а тонкие ноздри аккуратно очерчены, что придавало ее облику некое очарование.

— Я весь вечер пытаюсь поймать вас, — уверенно произнесла она глубоким голосом. — Но вы сегодня нарасхват.

Вряд ли ее можно было назвать симпатичной — обветренная кожа на лице сплошь усыпана веснушками. Однако от нее веяло удивительной чистотой и свежестью, а в неярком свете, падавшем из окна, глаза ее блестели и казались совсем зелеными. Их обрамляли густые длинные ресницы, похожие на тонкие бронзовые проводки. Эти зеленые глаза зачаровывали, и девушка выглядела необыкновенно притягательной, поражая открытостью и загадочностью одновременно.

— Элна обещала представить меня, но, видимо, сегодня я просто не дождусь этого. Меня зовут Бонни Ман. — И она по-мальчишески улыбнулась, сразу расположив к себе Дэниела.

— Да, Элна давала мне видеокассету с вашим фильмом. — Он протянул ей руку, и она крепко пожала ее. Такую девушку Африка не напугает, промелькнуло у него в голове. — Вы неплохо снимаете, — сказал он. — Нутром чувствуете, как лучше использовать естественное освещение. Это здорово.

— Вы тоже делаете хорошие фильмы. — Она опять улыбнулась. — Я не прочь поработать с вами какое-то время.

Она говорила без всякого кокетства, и это тоже ему нравилось.

А потом он уловил ее запах. Она не пользовалась духами, но от ее кожи исходил такой сильный и возбуждающий аромат, что Дэниел невольно вздрогнул.

— Что ж, вполне возможно, — ответил он. — И даже гораздо раньше, чем вы предполагаете. — Он все еще держал ее за руку, а она не делала ни малейшей попытки отнять ее. Оба почувствовали недвусмысленность его последней фразы, и Дэниел вдруг решил, что было бы совсем не плохо взять эту женщину с собой в Африку.

Глава XIV

В нескольких километрах от того самого места, где, стоя на балконе, Дэниел и Бонни молча оценивали достоинства друг друга, первую серию «Умирающей Африки» посмотрел еще один человек.

Сэр Питер Гаррисон — Таг, Тягач, как называли его между собой близкие знакомые, — был главным держателем акций и корабельным механиком Британской Международной Судоходной Компании — БМСК. БМСК являлась акционерным обществом закрытого типа, и хотя на Лондонской бирже она все еще числилась как «Судоходная», суть деятельности компании изменилась почти полностью с тех самых пор, когда пятьдесят лет тому назад Таг Гаррисон приобрел контрольный пакет акций.

Прежняя судоходная компания, образованная на закате викторианской эпохи, владела небольшим флотом грузовых пароходов, ходивших в Африку и в страны Востока. Компания никогда особенно не процветала, и накануне второй мировой войны Таг приобрел ее за чисто символическую цену. Однако прибыли, полученные за время войны, позволили Гаррисону открыть несколько новых подразделений, занимавшихся самой различной деятельностью. И в настоящее время БМСК котировалась на Лондонской бирже как одна из наиболее мощных финансовых и инвестиционных компаний.

Весьма чувствительный к причудам общественного мнения, сэр Питер был всегда чрезвычайно озабочен репутацией компании в глазах широкой общественности. Он улавливал изменения в настроениях публики так же быстро, как и колебания на мировых сырьевых и финансовых биржах. Именно этим объяснялись его неизменные и фантастические успехи в бизнесе.

— Сегодня заметное давление на всех оказывают «зеленые», — заявил он примерно месяц назад на совете директоров. — Да, да, именно «зеленые». И неважно, согласны мы с их чрезвычайно трепетным отношением к природе и окружающей среде или нет, мы вынуждены признать их существование. Но наша обязанность состоит также в том, чтобы периодически укрощать эти «зеленые» волны.

Гаррисон сидел в кабинете на втором этаже своего дома в Холланд-Парке, одном из самых престижных районов Лондона. Дом сэра Питера возвышался в центре квартала в окружении столь же роскошных и величественных особняков. Панели кабинета, выполненные из дерева прекрасных твердых пород, ему доставили из Нигерии, где БМСК принадлежала крупная концессия.

Эти деревянные панели подобрали и отполировали так, что выглядели они, как настоящий мрамор. В комнате висело всего две картины, впрочем, этого было вполне достаточно, ибо рисунок панелей являл собой такое же произведение искусства, только сотворенное самой природой. Со стены напротив письменного стола смотрела «Мадонна с младенцем» Поля Гогена, написанная художником во время его первого пребывания на островах Тихого океана. Вторая картина, за спиной Гаррисона, была работой Пикассо — обнаженная женщина и бык, — считавшейся откровенно эротической и богохульной, ибо в ней по-язычески грубо и вульгарно воплотились святые образы Богоматери и ее Сына.

У дверей посетителей встречали носорожьи рога. Один из них был до блеска отполирован прикосновениями сэра Питера. Каждый раз, входя или покидая кабинет, он поглаживал рог, и с течением десятилетий это превратилось в некий ритуал. Дело в том, что именно носорог принес Гаррисону первую большую удачу, и он никогда не забывал об этом.

Когда-то давно, еще восемнадцатилетним парнем, без гроша в кармане, но с отличным ружьем и горстью патронов, он охотился в Судане. Однажды Питер, преследуя носорога, загнал его в пустыню, незаметно удаляясь от берегов Нила. И он завалил этого зверя километрах в пятидесяти от реки, попав ему пулей прямо в голову. Кровь из разорванной мозговой артерии хлынула на песок, образовав в нем крошечную траншейку, и со дна этой неглубокой ямки Гаррисон поднял какой-то стеклянный камушек, тускло блеснувший у него на ладони.

С этого алмаза все и началось. Носорог принес ему сказочную удачу, и с тех самых пор он хранил его рога и каждый раз поглаживал, проходя мимо. Для него они значили гораздо больше, чем любая из тех известных и дорогостоящих картин, что висели рядом.

Гаррисон родился в трущобах Ливерпуля во время первой мировой войны у грязной пьянчужки, подносившей товар торговцам на рынке. В шестнадцать лет он сбежал из дома на одном из судов, уходивших в открытое море. Скрываясь от жестоких сексуальных домогательств первого помощника, в Дар-эс-Саламе ему пришлось перебраться на другое судно, которое, как он вскоре обнаружил, направлялось в загадочную, прекрасную и многообещающую Африку. Африка с лихвой оправдала его надежды. Сокровища, найденные им в бесплодных землях Африки, сделали его богачом, входившим теперь в сотню самых состоятельных людей мира.

За одной из раздвижных панелей кабинета был умело спрятан телевизор, а кнопки дистанционного управления вынесены на пульт внутреннего переговорного устройства, возвышавшегося у него на письменном столе. Как и большинство чрезвычайно занятых людей, он не тратил время на просмотр немыслимого количества пустых и ненужных передач, ограничив свой выбор лишь несколькими программами, главным образом новостями и хроникой текущих событий.

Однако все, что касалось Африки, входило в сферу его непосредственных интересов. Отметив в программе передачу под названием «Умирающая Африка», он завел электронный будильник.

Будильник запикал в строго указанное время, чем и отвлек Питера от очередного финансового отчета. Таг нажал кнопку, и панель в стене напротив письменного стола раздвинулась.

Отрегулировав звук, он устроился в кресле поудобнее и приготовился смотреть фильм. Едва на экране появился старый слон, бредущий по рыжей равнине, и сверкающий снежный пик, как Питер мысленно перенесся на суровый Африканский континент, где он впервые оказался пятьдесят лет тому назад. Он просмотрел фильм до самого конца, не отрываясь ни на секунду, и лишь когда мелькнул последний кадр, потянулся рукой к пульту. Экран погас, и темные панели сомкнулись бесшумно, словно веки.

Какое-то время Таг Гаррисон сидел неподвижно в полной тишине. Потом взял со стола свою авторучку с золотым пером 720-й пробы и на листке для заметок вывел имя: Дэниел Армстронг. После чего повернулся в своем крутящемся кресле и вытянул из книжного шкафа за спиной один из томов «Кто есть кто».

От Шеперд-Буш до Холланд-Парка Дэниел шел пешком. То, что он очень скоро, возможно, станет миллионером, вовсе не означало, что следует сорить деньгами и выбрасывать пять фунтов ради удовольствия прокатиться в такси. Выдался теплый и ясный денек, на деревьях и кустарниках в скверах и парке зеленела нежная листва, какая бывает только в это чудесное время года, когда лето еще по-настоящему не началось, а весна уже как будто закончилась.

Неторопливо шагая по аллее, Дэниел рассеянно оборачивался на девушек, машинально оценивая их прелести, скрытые под тонкими платьями и короткими юбочками. На самом деле он думал о приглашении Тага Гаррисона.

С того самого момента, как Элна Маркем передала ему по телефону приглашение Гаррисона, он был заинтригован. Разумеется, он знал имя этого человека. Щупальца концерна Гаррисона протянулись по всему Африканскому континенту, начиная от Египта и до самых берегов Лимпопо.

Дэниел знал о богатстве и мощи БМСК и о том, каким влиянием она пользовалась в Африке, но о человеке, руководившем компанией, ему было известно крайне мало. Питер Гаррисон принадлежал к числу тех удачливых бизнесменов, которые без особого труда избегали различных публичных скандалов и внимания «желтой» прессы вообще.

В каком бы уголке Африки ни путешествовал Дэниел, влияние Питера Гаррисона ощущалось буквально всюду; признаки его присутствия, наподобие следа старого льва, вышедшего поохотиться, обнаруживались без труда. Следы-то он оставлял, но так же, как и хищника, увидеть его самого удавалось немногим.

Дэниел размышлял о причинах необычайного успеха Гаррисона в Африке.

Ясно, что Гаррисон знал и чувствовал африканцев гораздо лучше, чем другие белые. Еще мальчишкой он не боялся охотиться в самых глухих и диких местах Африки, и компанию ему в этих опасных вылазках неизменно составляли африканцы. Он свободно разговаривал на десятке африканских диалектов, но что гораздо важнее, Таг понимал тонкости характера и мотивы поведения этих людей. Он любил своих чернокожих друзей и чувствовал себя среди них легко и непринужденно, зная, как можно добиться их расположения.

В своих многочисленных поездках по Африканскому континенту Дэниел не раз встречал мулатов, чьи матери — сами родом из племен туркан, шона или кикуйю — хвастались, что отец их отпрысков не кто иной, как Таг Гаррисон. Никаких доказательств, естественно, они привести не могли, однако очень и очень часто именно их дети занимали весьма важные посты и вовсе не были бедняками.

Фотографии Гаррисона, наносившего визит в ту или иную страну Африки, иногда мелькали на страницах газет. И его личный реактивный самолет довольно часто появлялся на запасных полосах аэродромов в Лусаке, Киншасе или в Найроби.

Ходили слухи о том, что Гаррисона не раз принимали в качестве почетного гостя и доверенного лица в мраморных дворцах Мобуту и в личной резиденции Кеннета Каунды в Лусаке. Поговаривали также, что он принадлежал к числу тех немногих, кто имел контакты с неуловимыми партизанскими отрядами РЕНАМО в Мозамбике, а также с партизанскими лагерями в Савимби в Анголе. Вместе с тем его вполне доброжелательно принимали представители тех законных режимов, с которыми эти самые партизаны вели борьбу. Болтали, что в любое время суток этот человек мог поднять трубку телефона и через минуту разговаривать хоть с самим Де Клерком, Мугабе или Дэниелом Араком Муа.

Гаррисон сам себе был и брокером, и консультантом, и банкиром, а также инициатором или посредником каких-либо срочных переговоров.

Дэниел с нетерпением ждал встречи с этой легендарной личностью. Он и раньше делал попытки встретиться с ним, но абсолютно безуспешно. И вот теперь в качестве гостя он стоял перед тяжелой входной дверью особняка Гаррисона и немного нервничал. В африканских лесах такая нервозность служила ему своего рода предупредительным сигналом, часто оберегая от встречи с каким-нибудь хищником или — что еще опаснее — с непорядочным человеком.

Дверь ему открыл чернокожий слуга в белоснежной длинной рубахе и красной круглой шапочке. Когда Дэниел вдруг бегло заговорил с ним на суахили, неподвижная маска на лице этого человека моментально сменилась широкой белозубой улыбкой.

Слуга провел Дэниела вверх по широкой мраморной лестнице. В нишах по бокам стояли восхитительные фарфоровые вазы со свежими цветами. На стенах висели полотна Сислея, Дюфи, Матисса, известные многим коллекционерам — знатокам живописи.

Перед высокими створчатыми дверями из красного родезийского тика слуга с поклоном пропустил его вперед. Дэниел прошел в комнату и остановился посреди кабинета на мягком ковре.

Таг Гаррисон поднялся из-за стола, и сразу же стало ясно происхождение его прозвища. Этого очень крупного и плотного-мужчину несколько стройнил лишь прекрасный костюм в тонкую полоску, скрывая недостатки грубо скроенного торса и слегка выпиравший живот.

Серебристая полоса коротко стриженных седых волос превращала его гладкую лысину в выбритую тонзуру монаха. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, загорело там, где шляпа не защищала его от палящего тропического солнца. Чуть выдававшиеся вперед скулы придавали Гаррисону еще большую значительность, а за пронзительным взглядом его внимательных глаз скрывался недюжинный ум человека решительного и жесткого.

— Армстронг, — проговорил он негромко. — Рад, что вы не отказались от встречи.

Для столь могучего мужчины голос у Гаррисона оказался неожиданно мягким и вкрадчивым. Он протянул руку через стол, вынуждая Дэниела приблизиться и тем самым словно подчеркивая свое положение и значимость.

— А я рад, что вы пригласили меня, Гаррисон, — подхватил тем же неофициальным тоном Дэниел, давая понять, что и он знает себе цену. В глазах Гаррисона блеснул холодный огонек.

Обменявшись крепким рукопожатием, они несколько мгновений изучали друг друга, словно примеряясь, кто сильнее, а затем Гаррисон с улыбкой указал Дэниелу на мягкое кожаное кресло под картиной Гогена и повернулся к слуге: — Letta chai, Селиби. Вы ведь не откажетесь от чашки чая, Армстронг?

Пока слуга разливал чай, Дэниел разглядывал носорожьи рога у дверей.

— Такие трофеи увидишь не часто, — проговорил он, и Гаррисон, неожиданно поднявшись из-за стола, подошел к двери и с нежностью погладил один из них.

— Верно, — согласился он. — Не часто. Я совсем еще мальчишкой подстрелил их владельца. Преследовал его целых пятнадцать дней. Стоял ноябрь, и температура к полудню поднималась до 40 градусов в тени. Я гнал этого зверюгу по пустыне на протяжении почти трехсот километров. — Гаррисон в раздумье покачал головой. — В молодости мы иногда ведем себя как сумасшедшие.

— И когда становимся старше, совершаем поступки не менее безумные, — продолжил Дэниел.

— Да, вы правы, — хмыкнул Гаррисон. — Жизнь становится невыносимо скучной, если человек не склонен хоть к маленьким безумствам. — Он взял чашку чая, поданную ему слугой. — Спасибо, Селиби, закрой за собой дверь.

Слуга вышел, и Гаррисон вернулся за письменный стол.

— Вчера вечером я посмотрел по четвертому каналу ваш фильм, — начал Гаррисон.

Дэниел молча поклонился, ожидая, что он скажет дальше.

Гаррисон маленькими глотками отхлебывал чай. Тонкая фарфоровая чашка выглядела в его больших ладонях необыкновенно хрупкой. Это были руки бойца, покрытые шрамами, обветренные и потемневшие под африканским солнцем, руки, привыкшие к тяжелому физическому труду и жестоким мужским потасовкам. Костяшки на ладонях, казалось, припухли, но ногти тщательно обрабатывались маникюршей.

Гаррисон осторожно поставил чашку на стол и снова посмотрел на Дэниела.

— Вы ни на йоту не погрешили против истины, — заметил Гаррисон. — Ни на йоту.

Дэниел ничего не ответил, подозревая, что любой его скромный комментарий покажется излишним.

— Вы сняли действительность, очень верно ее истолковав. И сделали правильные выводы. После разной сентиментальной чепухи и лживой информации, которую чуть не каждый день слышишь и видишь об Африке, ваш фильм подействовал как освежающий душ. Вы ведь затронули самые болезненные проблемы континента: межплеменные распри и войны, стремительный рост населения, всеобщая безграмотность и невежество людей, жуткая коррупция в государственных структурах. И в ваших решениях заложено немало здравого смысла. — Гаррисон кивнул. — Да, да, вы очень точно это ухватили.

Он в задумчивости пристально смотрел на Дэниела. Светлые голубые глаза Гаррисона, выцветшие от возраста, походили на глаза слепого. Дэниел невольно вздрогнул, поймав на себе их странный, неподвижный взгляд.

Главное, не расслабляться, подумал Дэниел. Ни на минуту. Все эти хвалебные речи не должны затуманить тебе мозги. Этот человек не за тем тебя пригласил, чтобы петь дифирамбы, и пока просто кружит вокруг да около, вроде льва, выслеживающего добычу.

— Вы знаете, как влиять на умы людей, создавая определенное общественное мнение. Другие не умеют, — все так же тихо продолжил Гаррисон. — У вас отличная репутация, а ваши фильмы смотрят в самых разных уголках мира. Главное же то, что люди верят вам и зачастую действуют, исходя из того, что вы им показываете и рассказываете. Это прекрасно. — Гаррисон снова кивнул. — Да, это прекрасно. И я был бы рад оказывать вам помощь везде, где потребуется.

— Спасибо, — едва заметно усмехнулся Дэниел.

Не будь у него веской причины, Таг Гаррисон вряд ли стал бы делать подобные заявления. Это не в его правилах.

— Как вас называют ваши друзья? Дэниел, Дэн, Дэнни? — поинтересовался вдруг Гаррисон.

— Дэнни.

— Мои друзья зовут меня Таг, Тягач, — рассмеялся Гаррисон.

— Я знаю, — отозвался Дэниел.

— У нас с вами много общего, Дэнни, вам не кажется? Прежде всего, мы оба горячо преданы Африке. Мне кажется, мы могли бы стать друзьями, Дэнни.

— Возможно, Таг.

Гаррисон улыбнулся.

— Есть масса причин подозревать меня в корыстных целях. Я понимаю, — сказал он. — Чего только обо мне не говорят. Однако не всегда стоит судить о человеке только по слухам.

— Согласен, — улыбнулся в ответ Дэниел. — И все-таки интересно знать, для чего я вам понадобился.

— Черт! — ухмыльнулся Гаррисон. — Вы все больше мне импонируете. Кажется, мы понимаем друг друга с полуслова. Оба искренне верим, что люди, живущие на этой планете, имеют право распоряжаться ее богатствами по своему усмотрению и ради собственного блага. Само собой, делать это следует разумно и при условии, что неизбежные потери будут хотя бы отчасти восполнены.

— Да, — кивнул Дэниел. — Полагаю, что так.

— Обычно так рассуждают прагматики и реалисты. Короче, люди здравомыслящие. Ничего другого от человека вашего склада ума я и не ожидал. Посмотрите на Европу. На протяжении тысячелетий люди пашут там землю, валят лес и убивают диких животных, а земля становится все плодороднее, леса густеют, и зверье в них не переводится.

— Ну да, за исключением тех мест, что заражены радиационными выбросами Чернобыля или кислотными дождями, — как бы между прочим заметил Дэниел. — Но, в общем, я согласен. Европа находится в неплохом состоянии, чего нельзя сказать об Африке.

Гаррисон перебил его: — Мы оба любим Африку, и я чувствую, что наш долг состоит в том, чтобы бороться с теми бедами, какие обрушились на этот континент. Я, например, могу помочь справиться с голодом и нищетой в некоторых частях Африки. Инвестирование капиталов в ряд производств и умелое руководство дали бы соответствующие результаты. Вы, с вашим умением убеждать, помогли бы развеять уйму нелепых мифов, которые распространяют об Африке по всему миру. Вам, я уверен, удалось бы сказать правду о так называемых защитниках окружающей среды и разных фанатиках, отстаивающих права животных, но забывающих о нуждах миллионов людей. Их идиотские заявления об угрожающем состоянии африканских лесов и хищническом истреблении диких животных Африки совершенно не соответствуют реальному положению дел. Очень часто именно от таких «защитников» исходит настоящая угроза тем, кого, по их мнению, они защищают.

Дэниел неопределенно покачал головой. Возражать человеку, не выслушав его до конца и не познакомившись с его предложениями, отнюдь не в правилах Армстронга. А Гаррисон, похоже, искренне стремился к тому, чтобы его поняли.

— В сущности, все, о чем вы говорите, Таг, прекрасно. Однако нельзя ли чуть поконкретнее? — попросил Дэниел.

— Разумеется, — кивнул Гаррисон. — Вы, кажется, бывали в Убомо и имеете некоторое представление об этой стране, не так ли?

Дэниелу показалось, что сквозь него пропустили слабый электрический разряд. Вопрос Гаррисона прозвучал настолько неожиданно, что потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Вместе с тем он чувствовал, что с некоторых пор судьба стала вмешиваться в его жизнь все активнее. Какая-то неведомая сила будто влекла его за собой.

— Убомо… Край красной земли, — в раздумье произнес Дэниел. — Да, мне приходилось бывать там, но называть себя знатоком Убомо я бы не стал.

— А об этой стране и знать особенно нечего, — хмыкнул Гаррисон. — С момента получения независимости от Великобритании в шестидесятых годах Убомо словно погрузилось в глубокую спячку. Это государство было чем-то вроде личного заповедника для самодовольного старого маразматика, который противился всему новому и прогрессивному. Я, конечно, имею в виду президента Убомо.

— Виктор Омеру, — пробормотал Дэниел. — Я встречался с ним однажды. Правда, давно. В то время он не давал покоя соседним государствам из-за прав на ловлю рыбы в одном из озер страны.

— Вот-вот, как раз в его духе, — подтвердил Гаррисон. — Этот человек всегда принимал в штыки любые перемены. И делал все, чтобы жить по старинке, цепляясь за отжившие традиции. Ему нравилось видеть свой народ покорным и забитым. — Гаррисон со вздохом покачал головой. — Ну-у, в любом случае, это теперь уже история. Омеру ушел с политической арены. Теперь пост главы государства и правительства занимает молодой и динамичный руководитель. Президент Эфраим Таффари — тот человек, который откроет перед своей страной широкие возможности, и с ним Убомо проложит себе дорогу в двадцать первый век. Кроме рыбы Убомо владеет поистине неисчерпаемыми природными ресурсами. Это лес, минералы и многое другое. В течение двадцати с лишним лет я пытался убедить Омеру, что следует начинать их разработку. На благо своего народа. Но он слепо упорствовал, неизменно отказываясь от любых предложений.

— Да, Омеру был упрям, это верно, — перебил его Дэниел. — Но мне он нравился.

— Не спорю, как частное лицо — это был милейший человек, — кивнул Гаррисон. — Но к делу это не имеет никакого отношения. Стране просто необходимы перемены, и она готова к ним, готова к тому, чтобы развиваться и процветать. От лица международного консорциума, ведущим членом которого является БМСК, я вел переговоры относительно сдачи в концессию части минеральных разработок на территории Убомо.

— Не понимаю, в таком случае зачем вам я, — удивился Дэниел.

— Мне бы хотелось, чтобы это мероприятие начиналось в атмосфере доверия и доброжелательности, — деловитым тоном произнес Таг. — Между тем по всему миру поднимается волна истерии, способная уничтожить многие благие замыслы. Психологи давно доказали, что любое общественное движение организуют и подталкивают разного рода фанатики. С точки зрения здравого смысла, эти люди ведут себя как обычные безумцы, распаляя в массах чувства, способные сокрушить все на своем пути.

— Похоже, вы оказались в затруднительном положении и именно это и пытаетесь до меня донести. Я правильно вас понял?

Гаррисон склонил голову набок, поглядывая на Дэниела с нескрываемым изумлением. Он вдруг удивительно стал похож на орла, зорко высматривающего добычу.

— А вы на редкость откровенны, молодой человек. Хотя мне бы следовало ожидать этого, — усмехнулся Гаррисон, опускаясь в кресло. Взяв в руки дуэльный пистолет с рукояткой из слоновой кости, которым он пользовался как пресс-папье, Таг начал вращать его вокруг пальца. Золото, которым был инкрустирован ствол, заискрилось, словно шутиха.

— Одна ученая дама во времена президентства Омеру проводила исследовательские работы в Убомо, — перешел наконец к делу Гаррисон. — Она была в прекрасных отношениях с этим стариканом, и он позволял ей делать то, чего не разрешалось делать другим ученым или журналистам. Этой женщине удалось опубликовать книгу о жителях тропического леса Убомо. Раньше этих людей называли просто пигмеями, но этот термин теперь не в моде. А книга называлась… — Гаррисон задумался, вспоминая название издания.

— Книга называлась «Люди, живущие среди высоких деревьев», — подсказал Дэниел. — Я читал ее и знаю, что автора зовут Келли Киннэр.

— Вы с ней знакомы? — оживившись, спросил Гаррисон.

— Нет, — отрицательно покачал головой Дэниел. — Но не прочь познакомиться. Она хорошо пишет. Ее стиль напоминает мне книги Рейчел Карсон. Она…

— Она любительница устраивать скандалы, — бесцеремонно прервал его Гаррисон, — а проще говоря, любительница копаться в дерьме.

Несколько ошеломленный грубым ругательством, прозвучавшим из уст Тага, Дэниел с удивлением посмотрел на него.

— Не могли бы вы объяснить, что имеется в виду? — Дэниел старался говорить как можно спокойнее, не желая выдавать своих чувств до тех пор, пока окончательно не выяснит, что за тип этот Гаррисон.

— Пожалуйста, — едва скрывая раздражение, ответил тот. — Придя к власти, президент Таффари послал за этой женщиной. Она в это время, как всегда, работала в лесу. Таффари изложил ей свои планы обустройства и развития страны, надеясь на ее поддержку и содействие. Однако встреча закончилась безрезультатно. Келли Киннэр просто как ненормальная верна прежнему президенту Омеру и с ходу отвергла любые предложения Таффари о дружбе и сотрудничестве. Разумеется, никто не собирается оспаривать ее взгляды, но ведь она организовала настоящую кампанию протеста в этом маленьком независимом государстве, обвиняя Таффари в нарушении прав человека. Кроме того, грубо обвинила его в том, что он намерен нанести непоправимый урон природе Убомо, хищнически эксплуатируя природные ресурсы страны.

Гаррисон, едва сдерживаясь, крепко сжал покрытые многочисленными шрамами руки в кулаки.

— Короче говоря, эта мадам выступает все с новыми и новыми нападками на правительство Таффари, выдвигая обвинения одно нелепее другого. В ее поступках нет никакой логики или разумных объяснений. Но самое главное, они абсолютно беспочвенны. Таффари не оставалось ничего другого, кроме как вышвырнуть ее из Убомо. Как вам, возможно, известно, она британская подданная. Разумеется, Киннэр вернулась в Великобританию, но никаких уроков из происшедшего не извлекла и теперь уже здесь продолжает свою ожесточенную кампанию против законного правительства этой страны.

— Но БМСК, насколько я понимаю, нечего бояться таких дам? — задал риторический вопрос Дэниел.

Гаррисон сердито посмотрел на него, пытаясь сообразить, нет ли тут подвоха. А потом, будто нечаянно, перевел взгляд на пистолет-пресс-папье.

— К сожалению, своими сочинениями эта женщина создала себе определенную репутацию и пользуется в известных кругах довольно широким и прочным влиянием. Она пишет очень доходчиво и… — Гаррисон заколебался, подбирая слова, — … и так, будто все это — ее личная драма. Кроме того, разгадать в ней настоящего фанатика довольно сложно: эта мадам умудряется рассуждать вполне логично. Но кому известно, что все ее заявления зиждутся на лживых или искаженных фактах и предвзятых обвинениях? Весь ужас в том, что Келли ухитрилась добиться поддержки партии «зеленых» не только у нас в стране, но и повсюду в Европе. Вы правы, БМСК нечего бояться таких отъявленных шарлатанов, как эта дама, но, признаюсь, она сильно действует мне на нервы. И потом, она весьма неплохо смотрится на экране телевизора. Вдобавок ко всему ей каким-то образом удалось разузнать о наших интересах в Убомо и о планах консорциума по развитию этого региона. Она и ее сторонники устроили по этому поводу Бог знает какую шумиху. Вы, случайно, на днях не читали ее паршивый пасквиль в «Гардиан»?

— Нет, — пожал плечами Дэниел. — Я не читаю «Гардиан». А кроме того, последние месяцы я был страшно занят и как бы выпал из жизни, забыв о всякой такой кутерьме.

— Тогда я скажу вам так: из-за этой гнусной статейки на мою голову обрушилась масса неприятностей. Мне приходится отвечать на многочисленные письма, да еще приближается ежегодное собрание акционеров. Можете представить мое раздражение, когда я вдруг узнаю, что эта дамочка приобрела небольшой пакет акций БМСК. Ведь это дает ей право присутствовать и выступать на собрании. Не сомневаюсь, она притащит с собой каких-нибудь представителей радикально настроенных изданий и этих сумасшедших из общества «Друзья Земли» и устроит настоящий скандал.

— Да, приятного мало, — кивнул Дэниел, едва сдерживая улыбку. — И вы считаете, что я могу вам помочь?

— Ваше влияние среди ученых и в общественных кругах гораздо значительнее, чем влияние Келли Киннэр. Я справлялся о вас у самых разных людей и должен сказать, вы пользуетесь большим уважением. То, что говорите об Африке вы, принимается всерьез. Короче, мое предложение сводится к следующему: поезжайте в Убомо и сделайте документальный фильм о том, как там действительно обстоят дела, приведя неопровержимые доказательства и реально осветив то, о чем не перестает вопить эта лживая истеричка. После вашего фильма ей просто придется заткнуться. И ее драгоценная репутация будет подмочена раз и навсегда. Телевидение — куда более мощный способ воздействия на людей, чем печатное слово. Я же, со своей стороны, обеспечу вам максимум аудитории. У средств массовой информации свой интерес к БМСК.

Дэниел слушал этого человека, и недоверие к нему возрастало с каждой минутой. Их разговор весьма смахивал на своеобразную беседу клиента с проституткой относительно весьма изощренных услуг. И Дэниела просто подмывало рассмеяться Тагу в лицо, категорически отвергая оскорбительное для себя предложение. А ведь этот делец искренне верил, что легко купит меня, подумал Дэниел. Ему потребовалось немало усилий, чтобы не выдать своих чувств, сидя в кресле с равнодушным и чуть рассеянным видом.

— Разумеется, я гарантирую вам всемерную и искреннюю поддержку со стороны президента Таффари и его правительства. Они обеспечат вас всем необходимым. Стоит вам только заикнуться, и в вашем распоряжении окажется и военный транспорт — вертолеты, патрульные катера — и все, чего захотите. Вы сможете посетить любые районы страны, даже закрытые территории лесных заповедников. И говорить будете со всеми, с кем пожелаете…

— Даже с политическими заключенными? — Дэниел был не в силах сдержаться. Вопрос слетел с губ сам собой.

— Политическими заключенными? — машинально повторил Гаррисон. — На кой черт вам сдались какие-то политические заключенные? Это должен быть фильм об окружающей среде, о природе страны и о том пути развития, на который встает отсталое во всех отношениях общество.

— И тем не менее. Предположим, я захочу поговорить с кем-нибудь из арестованных по политическим мотивам…

— Послушайте, молодой человек, Таффари — прогрессивный лидер и один из немногих честных и преданных своей стране политических руководителей. Не думаю, что он держит за решеткой каких-нибудь арестованных по политическим мотивам. Это не в его духе.

— А какова дальнейшая судьба Омеру? — Дэниел почувствовал, как от внутреннего напряжения у него на лбу выступила испарина.

А Гаррисон вдруг опустил игрушечный пистолет на стол, направив дуло прямо в грудь Дэниела.

— Следует ли усматривать в вашем вопросе некоторую враждебность по отношению к нынешнему правительству Убомо? — мягко спросил он. — Равно как и к моему предложению?

— Нет, — спокойно ответил Дэниел. — Мне просто необходимо точно знать, во что я влезаю. Я бизнесмен, как и вы, Таг. И мне нужна уверенность, что я смогу выгодно продать свою продукцию, а не буду ломать голову над тем, кому бы ее предложить. Надеюсь, это вы понимаете. На моем месте вы потребовали бы то же самое. Если я и подряжаюсь на что-то, то должен точно знать, на что.

— Ну, хорошо. — Гаррисон заметно повеселел. Подобное объяснение его устраивало.

— Видите ли, — продолжал он уже совсем другим тоном, — Омеру оказался большим упрямцем, и у Таффари не было выхода, кроме как на некоторое время изолировать его. Пока все не утрясется и не станет на свои места. В общем, полагаю, тут все ясно. Омеру находился под домашним арестом, и обращались с ним очень хорошо. Он мог вести переговоры со своим адвокатом, ему разрешили лечиться у своего врача. Смерть наступила внезапно. От сердечного приступа. Из опасения, что это могут понять превратно, Таффари пока воздерживается сообщать об этом народу Убомо.

— Ясно. Многие воспримут его смерть как убийство без суда и следствия. — Дэниел ощутил, как после слов Гаррисона у него защемило сердце.

— Совершенно верно, — кивнул Гаррисон. — Хотя я пересказал вам лишь то, что знаю от Таффари. И у меня нет ни малейших оснований сомневаться в этом.

— Хорошо. Допустим, я соглашаюсь на ваше предложение, — откликнулся Дэниел. — А кто будет финансировать это предприятие? Чтобы сделать такой фильм, потребуются немалые деньги. Уже сейчас могу сказать, что это обойдется примерно в пару миллионов долларов. Насколько я понимаю, вам ведь нужна первоклассная лента? Кто будет платить, хотел бы я знать? БМСК?

— Нет, конечно, — покачал головой Гаррисон. — В этом случае фильм превратился бы в обычный пропагандистский ролик, рекламирующий деятельность компании. Мне кажется, будет гораздо лучше, если фильм профинансирует кто-то со стороны. Деньги вы получите от одной дальневосточной компании. Она является членом нашего консорциума, но на данном этапе открыто не связана с БМСК. У них есть своя кинокомпания в Гонконге. Ее услугами мы и воспользуемся.

— Что это за компания? И где она находится, если не секрет? — деловито поинтересовался Дэниел. От неясного предчувствия у него опять закололо в груди.

— Главный офис находится на Тайване. А название ее мало что вам скажет, но, поверьте, это богатый и мощный партнер БМСК. Вас обслужат первоклассные специалисты, хотя, конечно, все контракты с вами буду подписывать я лично.

— И все-таки, как называется компания?

— Название несколько вычурное, но это чисто китайская традиция. «Везучий дракон», — хмыкнул Гаррисон. — Как вам это нравится?

Несколько секунд Дэниел ошеломленно молчал, не в состоянии произнести ни слова. Каким-то таинственным образом судьба связала его с Нинг Чжэн Гоном, убившим Джонни Нзоу. И теперь Дэниел готов был драться со своим врагом до конца.

— Что с вами, Дэи? С вами все в порядке? — озабоченно спросил Гаррисон, но Дэниел тут же постарался взять себя в руки.

— Ничего. Я просто обдумывал ваше предложение. В общем, я готов, — уже совершенно спокойно произнес он. — Естественно, следует обсудить все детали контракта. И боюсь, немало пунктов. Во-первых, кроме аванса, я буду настаивать на проценте от общей стоимости ленты. Реклама фильма также потребует отдельных расходов. Разумеется, я сам подбираю съемочную группу, в особенности операторов. И окончательный монтаж фильма также делаю я сам.

— Уверен, мы сумеем договориться по всем пунктам, — улыбнулся Гаррисон. — Позаботьтесь о том, чтобы ваш агент позвонил мне как можно быстрее. Ну-у, а поскольку солнце заходит и пора обедать, надеюсь, вы не откажетесь составить мне компанию? Отпразднуем нашу сделку и выпьем что-нибудь покрепче, чем индийский чай.

Глава XV

Послушайте, Бонни, а не лучше ли все финансовые дела перепоручить своему агенту, — серьезным тоном убеждал девушку Дэниел. — Мне не доставляет никакого удовольствия сейчас с вами торговаться, теряя время. Нормальный художник предпочитает заниматься творчеством, а не ломать голову над контрактом, вникая во все детали пунктов и подпунктов.

— Прямолинейности вам не занимать, Дэнни. Я тоже буду откровенна с вами. Я не желаю отдавать целых двадцать процентов денег, заработанных потом и кровью, какому-то агенту. Кроме того, я не согласна с вами в принципе. Составление контракта о найме на работу какого-либо лица можно превратить в процесс очень даже творческий, ничуть не хуже съемки, — улыбнулась Бонни, сбрасывая туфли.

Поджав под себя ноги — а они у Бонни Ман оказались длиннющие, — девушка устроилась поудобнее на мягком кожаном диване.

— Давайте лучше поговорим о деле, — предложила Бонни.

— Хорошо, давайте, — сдался Дэниел. — Исходим из главного принципа: я не плачу своей команде за одно лишь присутствие и не знаю такого слова, как сверхурочные. Работаем всегда, когда есть работа, и столько, сколько того требует ситуация. Бывает, мы забираемся в самые глухие уголки и не живем при этом в пятизвездочных отелях, а располагаемся на ночлег под открытым небом.

— Но за работу в подобных условиях надо платить не меньше двух тысяч в неделю, — сладчайшим голосом проговорила Бонни.

— Долларов?

— Мы с вами не в Нью-Йорке, а в Лондоне, Дэн. Фунтов, разумеется.

— Что за чушь? Я сам никогда столько не получаю, — запротестовал Дэниел.

— Возможно. Но ведь вы получите, как минимум, двадцать процентов от общей стоимости фильма, я так себе представляю. А мне придется довольствоваться вшивыми пятью процентами.

— Пять процентов от общей стоимости плюс две тысячи фунтов в неделю?! — в ужасе воскликнул Дэниел. — Да вы в своем уме?!

— В своем, в своем. Я же не хихикаю, как ненормальная, а говорю вполне серьезно, разве нет?

— Да. Но все свои ленты я монтирую сам, оператор не имеет к этому никакого отношения.

— Ничего, как только вы привыкнете к этой мысли, она перестанет казаться вам такой уж абсурдной, — хмыкнула Бонни.

— Ладно. Пусть будет тысяча двести фунтов в неделю, но о процентах, пожалуйста, забудьте.

— По-моему, в вашей квартире жуткая акустика. Я просто не верю своим ушам. Я хочу сказать, вы ведь не собирались ненароком оскорбить меня, правда, Дэнни?

— Мисс Ман, вы не могли бы оказать мне услугу? Будьте добры, застегните верхнюю пуговицу вашей блузки.

В разрезе блузки виднелось загорелое и такое же, как и лицо, усыпанное веснушками тело, но чуть ниже светлела молочно-белая полоска, гладкая и чистая. На девушке не было лифчика, и под тонкой хлопчатобумажной кофточкой груди торчали, как два крепких круглых плода.

Бонни посмотрела в разрез блузки.

— Разве там что-то не в порядке? — игриво спросила она.

— Наоборот. Все в полном порядке. И именно это меня отвлекает.

Бонни покорно застегнула пуговицу.

— Итак, вы сказали тысяча семьсот пятьдесят фунтов и четыре процента, — заметила она.

— Действительно, с акустикой у меня в квартире что-то не то, — согласился Дэнни. — Я сказал полторы тысячи и полтора процента.

— Два процента, — упорствовала Бонни и, когда он со вздохом согласился, деловито добавила: — И сотня суточных в день.

Они почти три часа согласовывали условия контракта. Когда обсуждение близилось к концу, Дэнни неожиданно поймал себя на мысли о том, что эта девушка заставила его уважать себя. Она и в самом деле оказалась крепким орешком.

— А как насчет договора о намерениях? — поинтересовался он. — Или обойдемся рукопожатием?

— Мы, конечно, пожмем друг другу руки, — ответила она. — Но после того, как я буду держать договор о намерениях.

Дэниел у себя в кабинете набрал черновой вариант соглашения на компьютере, а потом позвал Бонни. Она чуть наклонилась, чтобы прочесть набранный текст. Ее полные, теплые, как нагретые под солнцем Калахари дыни, груди коснулись его плеча.

— Вы даже не упомянули, что летим мы первым классом, — фыркнула Бонни. — И здесь не сказано, что зарплата будет начисляться с момента подписания контракта.

Ее запах оказался еще сильнее, чем во время их первой встречи. Он просто таял от удовольствия. Почти год он вел жизнь девственника, и ему пришлось нелегко.

— Хороший мальчик, — весело улыбнулась Бонни, после того как он внес поправки, о которых она его просила. — Теперь действительно все очень хорошо.

Тембр ее голоса резко изменился: он стал чуть хрипловатым и мягким одновременно. И аромат, исходивший от ее тела, словно бы стал еще насыщеннее. Он щекотал Дэниелу нос, и не реагировать на это Дэниел не мог. Эта женщина возбуждала его, наполняя воздух флюидами, от которых кружилась голова, и в крови начиналось брожение.

Дэниел с трудом сконцентрировался на копиях контракта, предназначенных для Элны и БМСК.

Бонни наклонилась, чтобы подписать все четыре копии, и теперь упиралась ему грудью в спину, а сама она горячо дышала ему в щеку. Взяв у нее авторучку, он подписал бумаги вслед за ней.

— Ну что, скрепим наш договор рукопожатием? — обернулся он к Бонни, протягивая ей свою ладонь. Не обращая внимания на протянутую руку, она начала медленно расстегивать пуговицы его рубашки, пристально глядя ему в глаза и улыбаясь.

— Мне известно средство, которое скрепляет договор прочнее, чем старомодное мужское рукопожатие, — прошептала она, ущипнув его за сосок. Дэниел чуть слышно застонал: больше от удовольствия нежели от боли.

— Дэнни, крошка, — хрипло пробормотала Бонни. — Ты и я вдвоем собираемся пробыть в джунглях чуть ли не полгода. С моими сексуальными аппетитами полный порядок. Рано или поздно, но это произойдет. Пусть уж лучше раньше. Какого черта нам ждать до тех пор, пока мы доберемся до этой треклятой Африки? А что, если выяснится, что у нас это получится не так, как хотелось бы? Это было бы ужасно!

— У тебя просто убийственная логика, — нервно засмеялся Дэниел.

А она вдруг схватила его за курчавые волосы на груди и притянула к себе.

— Ну, где тут у тебя спальня? Я люблю комфорт.

— Пойдем. — И Дэниел потянул ее к двери в спальню.

Стоя посреди комнаты, она чуть отстранилась, когда он попытался обнять ее.

— Нет, — пробормотала она. — Не дотрагивайся. Пока. Я просто кайфую, когда мужчин начинает трясти от желания. — Она стояла совсем рядом, неторопливо расстегивая свою блузку. — Делай, как я, — приказала она, продолжая свое занятие.

Ее крошечные розовые соски походили на нежнейшие бутоны, вырезанные из кусочка коралла.

— А ты, оказывается, волосатый и мускулистый, как настоящий гризли. У меня от этого просто мурашки по телу, — все тем же грудным голосом продолжала она. Он увидел, как ее соски, заметно потемнев, набухли. Его собственная плоть отвечала на это еще заметнее, а Бонни бесстыдно глядела на него, посмеиваясь и расстегивая ремень на своих джинсах.

Они сидели на ней в обтяжку, и Бонни извивалась, стягивая их.

— Исход, — проговорил он. — Глава третья.

— Не оригинально. — Она спокойно окинула себя взглядом сверху донизу. — Мне лично больше нравится сравнивать себя с кустом неопалимой купины.

И Бонни лениво провела пальцами по густому кустику пылающих рыжих кудрей чуть ниже своего плоского белого живота. Более сексуального жеста он в жизни еще не видел, и это добило его окончательно.

— Поторапливайся, — призвала она. — Ты отстаешь. Он сбросил брюки на пол.

— И кто тут у нас прячется? — Она бесстыдно разглядывала его. — Стоит навытяжку! И готов без всяких раздумий пожертвовать собой и кинуться в самую середину горящего куста! — Бонни опытной рукой ухватила его плоть и легонько сжала, лаская. — Ах ты мой храбрец, ну, иди же, иди ко мне, — проворковала она, подталкивая Дэниела к постели.

Главное здание БМСК находилось рядом с Блэкфрайарс[13] в Сити, прямо напротив паба, стоявшего на месте монастыря, от которого и пошло название этого района Лондона.

Выйдя из метро, Дэниел и Бонни невольно остановились перед зданием компании.

— Черт! — в восторге воскликнула Бонни. — Да это настоящее древнеримское рококо, правда, слегка подправленное Барнумом и Бейли.[14] По сравнению с огромным корпусом БМСК спрятавшееся в глубине квартала здание УНИЛЕВЕР[15] казалось просто карликом. На каждую греческую колонну УНИЛЕВЕРА на здании БМСК их приходилось восемь, каждой статуе олимпийского бога Британско-Голландской компании на БМСК их соответствовало чуть ли не целая дюжина. Там, где в УНИЛЕВЕРЕ использовали гранит, БМСК предпочла мрамор.

— Если бы я увидела этого монстра до подписания контракта, то запросила бы пять тысяч фунтов в неделю, — фыркнула Бонни. — Меня обошли прямо на повороте.

Они поднимались по ступеням главного входа, и статуи богов, возвышавшиеся по бокам, грозно поглядывали на них со своих постаментов. Миновав стеклянные крутящиеся двери, они оказались в холле, мраморный пол которого был выложен плитами в виде черно-белой шахматной доски.

Своды крыши были позолоченными, и пролеты между ними, разрисованные в стиле рококо, изображали сцены Судного дня и других библейских сюжетов. Многочисленные нимфы, херувимы и серафимы располагались в довольно странных позах по отношению друг к другу, и с первого взгляда нелегко было определить, что же их связывает.

— Прости, Господи, грехи наши, — хихикнула Бонни, разглядывая потолок со всех сторон.

— Действительно. Хотя мы здорово провели время, — вполголоса пробормотал Дэниел.

Руководитель службы по связям с общественностью ждал их у стойки приемной. Уже по одному его темному костюму-тройке можно было составить некоторое представление о других служащих компании.

— Здравствуйте, меня зовут Пикеринг, — приветствовал он их. — А вы, должно быть, доктор Армстронг и мисс Ман.

Взяв Бонни под руку, он оглядел ее с ног до головы, обратив внимание как на ее рыжие волосы, так и на ковбойские кожаные сапоги и кожаную курточку, расшитую бисером. Такая вольность в одежде вызывала в нем явное неодобрение, однако отвести глаз от выдающегося бюста Бонни он не мог.

— Я отвечаю за организацию брифинга по Убомо, — доложил Пикеринг, заглядывая в вырез блузки Бонни.

— Очень хорошо. С брифинга и начнем, — сказал Дэниел.

И Пикеринг повел их по широкой — как в оперном театре — лестнице, как туристам по дороге рассказывая об истории здания БМСК.

Показав на зеркальные панели, Пикеринг пояснил: — Французские. Прямо из Версаля. Их вывезли после революции. Там вы видите полотна Гейнсборо, гобелен Обюссона, а это Констебль…

Роскошный просторный холл остался позади, и они углубились в лабиринт коридоров на верхних этажах здания, проходя мимо бесчисленных конторок, разделенных тонкими перегородками, где сотни служащих БМСК трудились под беспрерывный гул кондиционеров. Лишь некоторые поднимали глаза от столов, когда Бонни, Дэниел и Пикеринг проходили мимо них, остальные сидели, уткнувшись в свои бумаги.

— Они напоминают мне овец в загоне, — толкнула Дэниела в бок Бонни. — Не представляю, как можно так жить! Никакой свободы!

Пикеринг провел их в небольшой зал заседаний. Здесь обычно собирались служащие БМСК рангом ниже, чем сам Пикеринг. Пол в зале был покрыт мягкой прорезиненной плиткой, мебель, в основном из пластика, была ламинирована и кое-где хромирована.

Дэниел улыбнулся, представив, как контрастирует это помещение с великолепием зала совещаний совета директоров, расположенного, вероятно, недалеко от личных апартаментов Гаррисона.

В комнате возле стола с сандвичами и прохладительными напитками их поджидали четверо. Пикеринг представил собравшихся Бонни и Дэниелу: — Знакомьтесь, пожалуйста. Джордж Андерсон, один из наших старших геологов; он отвечает за минералогические разработки в Убомо. А это его помощник Джефф Эйткенз. Сидни Грин, координатор работ на лесных и рыболовных концессиях в Убомо. Ну и наконец, Невил Лоренс из нашего юридического отдела, который, кроме всего прочего, готов ответить на любые вопросы по поводу финансирования проекта. Но сначала я хотел бы предложить всем по бокалу шерри, вы не против?

Однако лучше любого шерри действовало присутствие Бонни Ман, и атмосфера в комнате мгновенно разрядилась.

Через десять минут Пикеринг пригласил всех за длинный стол, отделанный под ореховое дерево.

— Друзья, полагаю, выдерживать сухой официальный тон нам ни к чему. Здесь мы с вами en famille. Но обязан подчеркнуть, что нам следует быть предельно откровенными и открытыми в общении друг с другом. Доктор Армстронг, задавайте любые вопросы, интересующие вас, а мы в свою очередь постараемся ответить на них как можно подробнее. Но сначала позвольте сказать буквально два слова о том, насколько восхитительно то, что наша компания принимает участие в столь грандиозном проекте, каким является программа подъема и развития экономики Убомо, а также разработки ее богатейших природных ресурсов. Убомо — красивейшая страна, и ее замечательный народ имеет право на благополучное и безбедное существование.

Пикеринг растянул губы в насквозь лживой улыбке, но тут же сменил тон, заговорив о конкретной деятельности БМСК: — Концессии БМСК в Убомо ведут работы по четырем направлениям. Это, во-первых, разработка залежей полезных ископаемых. Во-вторых, лесоразработки и сельскохозяйственный сектор. В-третьих, рыболовство и различные проекты, касающиеся развития аквакультуры,[16] и, наконец, отели, казино и туристический бизнес. Мы полагаем, что развитие всех этих отраслей и ресурсов в конечном счете приведет к тому, что Убомо превратится в одну из самых процветающих малых стран на Африканском континенте. Прежде, чем я попрошу наших экспертов рассказать об экономическом потенциале Убомо подробнее, я намерен предоставить вам основные цифры и факты. Давайте взглянем на карту Убомо.

Пикеринг потянулся к пульту аудио и видео-аппаратуры и выключил верхний свет. На экране напротив стола появилась географическая карта Убомо.

— Итак, приступим. Народная Демократическая Республика Убомо, — громким голосом начал Пикеринг, — расположена между озерами Альберт и Эдвард и лежит в предгорье Восточно-Африканского разлома в восточной части Центральной Африки. На Западе она граничит с Заиром, бывшим Бельгийским Конго, а на востоке с Угандой…

Пикеринг очертил на карте границы страны, продолжая свою речь: — Столица Кагали лежит на берегах озера у подножия горной цепи Рувензори — Лунных гор, как их называют местные жители. Первым из европейских исследователей о существовании этих гор упомянул в своих записях капитан Джон Хеннинг Спик, проходивший в тех местах в 1862 году.

Пикеринг поменял слайд.

— Общее население Убомо примерно четыре миллиона человек, хотя переписи населения там никогда не проводилось. Эту страну населяют несколько племен, самым крупным из которых является племя угали. Правда, новый президент страны Таффари и большинство членов Военного Совета — выходцы из племени гита. Из одиннадцати племенных групп, живущих в Убомо, самым малочисленным народом являются бамбути, известные всем под названием пигмеи. Около двадцати пяти тысяч этого маленького народа, проживают в экваториальных тропических лесах на севере страны. Именно в этих местах и расположены крупнейшие концессии БМСК по разработке минеральных ресурсов.

Пикеринг был, похоже, доволен собой. Тщательно отобрав необходимую информацию, он излагал ее живо и увлекательно. Хотя, в сущности, он не добавил почти ничего нового.

Потом Пикеринг ответил на вопросы Бонни, по-прежнему, как завороженный, заглядывая в глубокий вырез ее блузки, явно не дававший ему покоя. Дэниел, к собственному удивлению, вдруг почувствовал, что Пикеринг, неотрывно смотревший на выдающийся бюст Бонни, начинает действовать ему на нервы.

Затем по очереди выступили главные эксперты компании, подробно рассказав о планах БМСК. Сидни Грин с гордостью показал архитектурные проекты отелей и казино, которые построят на берегах озера.

— Видимо, основной поток туристов хлынет из Южной Европы, скорее всего, из Италии и Франции. Общее время полета из Рима в Кагали меньше восьми часов. Мы рассчитываем, что ежегодно Убомо будут посещать примерно полмиллиона туристов. Кроме туристического бизнеса мы намерены всерьез заняться развитием аквакультуры…

Грин продолжал объяснять, как воды озера станут перекачивать в мелкие водоемчики, где начнут разводить пресноводных креветок и других экзотических представителей подводного мира.

— Мы планируем, что ежегодный урожай сушеного протеина из различных аквакультур будет составлять миллион тонн. А еще миллион тонн — сушеной и замороженной рыбы, выловленной в самих озерах. Рассматривается возможность внедрения в озера высокопродуктивных популяций рыб для укрепления местных видов.

— Нельзя ли подробнее остановиться на том, как повлияют предприятия по производству этих продуктов на экологию самих озер? — словно бы стесняясь своего вопроса, спросил Дэниел. — Я, главным образом, имею в виду гавани для подводных лодок и яхт, а также разведение в озерах таких экзотических рыб, как карп и азиатская креветка.

Грин расплылся в улыбке, словно продавец, отлично знающий свой товар.

— Этим сейчас вплотную занимается группа специалистов. Надеемся, что они подготовят отчет уже через полгода. Но не думаю, что тут могут возникнуть какие-нибудь по-настоящему серьезные проблемы.

«Естественно, — подумал Дэниел. — Все будет шито-крыто и без всяких проблем, коль скоро работников себе подбирает, равно как и вышвыривает их, сам Таг».

Сидни Грин с воодушевлением возобновил свою речь, информируя гостей о сельскохозяйственных проектах в Убомо: — На востоке страны, в низинах лесистых саванн, которые занимают чуть ли не полстраны, из-за мухи цеце, glossina morsitans, разводить в больших количествах скот просто невозможно. Но при содействии правительства Убомо мы намерены осуществить программу по опрыскиванию земель с воздуха специальными химикатами, способными уничтожить этих насекомых. В этом случае производство говядины значительно возрастет.

— Опрыскивание с воздуха? — поинтересовался Дэниел. — А какие химикаты будут использованы для этого?

— С удовольствием могу сообщить, что БМСК удалось приобрести по сходной цене несколько десятков тонн «Селфрина».

— А эта «сходная» цена, случайно, не имеет отношения к тому, что «Селфрин» запрещен в США и в странах Общего рынка в Европе? — продолжал допытываться Дэниел.

— Но в Убомо применение «Селфрина» не запрещено. — Грин снова широко улыбнулся.

— Это другое дело, — кивнул Дэниел, улыбнувшись в ответ. Однажды в долине Замбези и в болотах Окаванго ему довелось почувствовать тяжелый запах «Селфрина». Он видел, как были уничтожены целые отряды насекомых, а также птиц и мелких млекопитающих, отравленных «Селфрином». — Если все это законно, то ни у кого не возникнет никаких возражений, верно?

— Именно так, доктор Армстронг. — Сидни Грин сменил слайд, и на экране возникла новая картинка. — В саваннах, не пригодных для разведения скота, засеют сахарный тростник или хлопчатник. Вода в ирригационные системы будет подаваться из озер, болота на севере осушат — но все это, безусловно, долгосрочные проекты. Валюта потечет рекой, как только мы начнем осуществлять свои ближайшие проекты по валке и распиловке древесины в горных районах на западе Убомо, сплошь покрытых густыми лесами.

— «Высокие деревья», — едва слышно пробормотал Дэниел.

— Извините?

— Нет, ничего. Пожалуйста, продолжайте. Ваш рассказ приводит меня просто в восторг.

— Естественно, распиловка леса будет осуществляться параллельно с проводимыми минералогическими разработками. Ни один из проектов сам по себе не принесет достаточно прибыли, но осуществление объединенных проектов станет чрезвычайно эффективным. Скажем, производство пиленого леса покроет все расходы, связанные с минералогическими изысканиями. Но я передаю слово Джорджу Андерсону, нашему старшему геологу, который объяснит это лучше меня.

Выражение лица Андерсона казалось столь же каменным, как и геологические образцы. Однако речь его была сухой и невыразительной.

— Единственные доступные разработки природных ископаемых, обнаруженные на сегодняшний день в Убомо, залегают в северо-западном районе страны, покрытом лесами, на нижних северных склонах Лунных гор, а также — бассейне реки Убомо. — Андерсон перевел маркер на экране, показывая на северные склоны гор. — Лесной покров состоит почти из пятидесяти разновидностей деревьев, имеющих экономическую ценность. Среди них африканский дуб, африканское красное дерево, махогани, грецкий орех, кедр и шерстяное дерево. Не стану утомлять вас перечислением их латинских названий, достаточно сказать, что одно их существование дает нам громадные экономические преимущества, о которых уже упоминал мой коллега. — И Андерсон устало кивнул в сторону Грина, одарившего всех ослепительной улыбкой продавца. — Лесные почвы — это по большей части железистый краснозем, благодаря которому река и получила свое название: Красная река, как, собственно, и сама страна, именуемая Краем красной земли. К счастью, слой этих почв очень тонок, обычно он не больше пятнадцати метров в глубину, а под ним залегают слои докембрийского периода. — Андерсон натянуто улыбнулся. — Повторяю, я не стану обременять вас разными техническими и специальными подробностями, но замечу лишь, что эти почвы в значительных количествах содержат редкоземельные монациты, которые наряду с богатыми залежами платины очень ровно распределяются в верхнем слое почвы. Эти монациты просто уникальны. Нет ни одного другого известного образования, в котором был бы представлен такой спектр минералов. Каждый из этих элементов иногда встречается в малых концентрациях, в промышленном производстве применяться не может, лишь их сочетание, да еще при наличии в месторождении платины, делает эти залежи поистине бесценными. Кроме того, прибыль от минералогических разработок возрастет в несколько раз благодаря ценным породам леса, который будут вырубать, чтобы начать упомянутые разработки.

— Извините, господин Андерсон, — перебил его Дэниел. — Насколько я понял, вы собираетесь вести разработки в бассейне реки Убомо вскрышным методом?

Джордж Андерсон посмотрел на Дэниела так, будто получил сокрушительный удар в живот.

— Доктор Армстронг, вынужден вам пояснить, что термин «вскрышной» характеризует чисто эмоциональное отношение людей к этому делу. БМСК никогда и нигде в мире не использовала этот метод добычи полезных ископаемых. Заявляю об этом с полной ответственностью.

— Простите, но я всегда считал, что в шахтах по добыче медной руды в Квантре в Чили добыча ведется именно вскрышным методом?

Андерсон выглядел оскорбленным.

— Добыча открытым способом, доктор Армстронг, — это не вскрышная добыча.

— Разве между ними есть какая-то разница? — удивился Дэниел.

— Разумеется, есть. Хотя, как мне кажется, сейчас не время и не место обсуждать эти различия. Позвольте только заметить, что шахты с открытым способом добычи минералов, которые мы намерены разрабатывать в Убомо, построят с учетом особенностей окружающей среды этой страны. Политика нашей компании всегда строилась по принципу восполнения потерь. Кроме того, не забывайте, что БМСК полностью поддерживает движение «зеленых». Признаюсь, доктор Армстронг, мы убеждены, что в долгосрочной перспективе состояние окружающей среды в этой стране значительно улучшится в результате тех мер, которые мы намерены предпринять.

Андерсон бросил вызывающий взгляд на Дэниела, и Дэниел едва сдержался, чтобы не ответить ему тем же, но затем вынудил себя мило улыбнуться и удовлетворенно кивнуть.

— Вы должны извинить мне все эти каверзы, господин Андерсон, — произнес он спокойно, — но люди станут задавать именно эти вопросы, и я должен уметь на них ответить. По-моему, БМСК собирается платить мне как раз за это.

Губы Андерсона скривились в милостивой улыбке.

— Конечно, разумеется, — откликнулся он. — Однако я должен еще раз особо отметить: БМСК принадлежит к числу компаний, разделяющих взгляды «зеленых». Это твердая политика сэра Питера. Я слышал, он даже намерен изменить эмблему компании. Вам должно бытъ известно, что в настоящее время на ней изображены шахтерская кирка и плуг. А сэр Питер хочет добавить к этому зеленое дерево, чтобы подчеркнуть, что о природе планеты мы не забываем никогда.

— Думаю, в этом что-то есть, — с довольным видом улыбнулся Дэниел. Он не сомневался, что о дискуссии непременно расскажут Гаррисону. Вполне возможно, что вся эта беседа уже давно записывается на пленку скрытой видеокамеры. И если он открыто выразит свое враждебное отношение к планам компании, то плакал его бесплатный билет в Убомо, а вместе с ним и контракт с «Везучим драконом», а значит, и встреча с Нинг Чжэн Гоном. — С теми заверениями, которые я получил от вас, джентльмены, я могу ехать в Убомо с чистой совестью. Думаю, я сумею показать миру те огромные преимущества, что сулит этой стране искренняя и деловая поддержка такой компании, как БМСК.

Он говорил все это намеренно, зная, что где-нибудь в этой комнате спрятаны микрофоны. А затем, выдержав паузу, добавил: — Но мне бы все-таки хотелось взглянуть на макет отеля и казино на берегу озера. Дело в том, что неплохо было бы снять озеро и его окрестности такими, какими они являются сегодня. И показать контраст с будущим, выделяя какие-то архитектурные находки проекта и то, как естественно они впишутся в картину девственной природы.

— Сидни Грин непременно позаботится об этом, — со значением кивнул Пикеринг.

— Отлично. Тогда последнее. Мне нужны данные о средних доходах граждан Убомо в настоящее время и предполагаемые цифры, скажем, лет через пять — десять после того, как преимущества новой программы развития страны станут уже довольно ощутимыми.

— Невил, позаботьтесь об этом, — велел Пикеринг.

Дэниел выступил с заключительным словом и затянул собрание еще на полчаса.

— Видите ли, у меня, как у человека, намеревающегося сделать документальный фильм об Убомо, должна быть четкая концепция того, что я собираюсь показать. Существует общепринятое мнение об Африке, как о континенте, экологическое состояние которого можно оценить как катастрофическое. Именно в Африке вы сталкиваетесь с бесконечным множеством серьезнейших проблем — демографических, политических, экономических и кучей других, — которые, на первый взгляд, кажутся абсолютно неразрешимыми. Я хочу, чтобы в моем фильме прозвучали совсем иные ноты, хочу показать мир Африки, которому могли бы позавидовать в самых разных уголках планеты. Мне кажется, что подходящим названием для такого фильма стали бы слова… — Дэниел помолчал, театрально выдерживая паузу, а потом начертал рукой в воздухе: — «Убомо — окно в будущее Африки».

Сидящие за столом захлопали в ладоши. Пикеринг снова поспешил наполнить бокалы.

Провожая Дэниела и Бонни к выходу, Пикеринг возбужденно говорил: — Встреча прошла просто прекрасно. Думаю, вы оба произвели на наших сотрудников самое благоприятное впечатление.

Пикеринг сиял, как учитель, довольный своими учениками.

— Но вас еще ждет и маленький сюрприз. Сэр Питер Гаррисон… — в тоне Пикеринга появились ноты благолепия, словно он назвал имя какого-то божества, — …сэр Питер пожелал лично переговорить с вами, доктор Армстронг и мисс Ман.

И, не дожидаясь ответа, он повел гостей к лифтам.

В приемной Пита Гаррисона они ждали не больше пяти минут. В коридоре приемной на стенах висело несколько картин. Жаждущие встречи с боссом БМСК могли любоваться настоящими произведениями искусства, думая о чем-нибудь приятном. Очень скоро секретарша Гаррисона оторвалась от бумаг и с улыбкой произнесла: — Пожалуйста, сэр Питер ждет вас.

Она проводила их до дверей в дальнем конце приемной, и Пикеринг крикнул вслед: — Я буду ждать вас на улице. Больше трех минут в кабинете не задерживайтесь. Сэр Питер — человек занятой.

Высокие окна в кабинете Гаррисона смотрели на Национальный театр на другом берегу Темзы. Встав из-за стола навстречу гостям, Гаррисон приветливо улыбнулся.

— Ну что? — спросил он, протягивая Дэниелу свою огромную ладонь. — Как прошла встреча?

— Лучше и быть не могло, — заверил его Дэниел. — Под впечатлением того, что я услышал и увидел, я даже придумал название фильма. «Убомо — окно в будущее Африки».

— Мне нравится! — сразу согласился Гаррисон, внимательно поглядывая на Бонни Ман. Реплика могла в равной степени относиться и к ней, и к названию фильма.

Ровно через три минуты после того, как они появились в святая святых БМСК, Пит Гаррисон взглянул на часы. И запонки, и наручные часы были золотые, украшенные бриллиантами.

— Приятно было встретиться с вами снова, Дэнни. И был весьма рад познакомиться с вами, мисс Ман. Но я вынужден извиниться, у меня сейчас встреча.

У главного входа в здание Дэниела и Бонни возле заказанного для них такси ждал Пикеринг.

— Это за счет компании. Такси доставит вас куда угодно, — произнес Пикеринг, не в состоянии оторвать взгляда от бюста Бонни.

— «Икра Каспия», — не задумываясь, велел шоферу Дэнни.

Когда они удобно расположились за столиком небольшого уютного ресторана, Бонни шепотом спросила: — Кто будет платить?

— БМСК, — ответил Дэниел.

— В таком случае я закажу четверть килограмма белуги с горячими блинами и сметаной.

— Отлично, — согласился Дэниел. — Я закажу то же самое и бутылку шампанского. Вот только какого?

— Я бы предпочла «Вдову».[17] То, что меня действительно интересует, можно отложить до ленча, когда мы вернемся к тебе домой. — Бонни вызывающе рассмеялась. — И тебе придется постараться, потому что сладкое я о-о-чень люблю. Ну а между делом бутылочка шампанского поможет скоротать время и укрепит твои силы. — В глазах Бонни светилась похоть. — Тебе это пригодится. Это открытая угроза.

Бонни ела икру с аппетитом, которому мог позавидовать любой.

— Ну, каковы твои впечатления о БМСК? — спросил Дэниел.

— По-моему, Таг очень сексуальный мужик. Должна признаться, что запах больших денег возбуждает меня гораздо сильнее, чем черная икра и шампанское. — Бонни хихикнула, стирая с губ масло. — Ты не ревнуешь меня, Дэнни?

— Еще как. Но если на минуту забыть о неотразимости Гаррисона, что ты все-таки думаешь о планах компании по развитию Убомо?

— Умопомрачительно! — восторженно пробормотала Бонни, набивая блинами рот.

— Сногсшибательно! Если бы ты заплатил мне побольше, я приобрела бы пакет акций БМСК, и это было бы потрясающе! Потому что кто-то собирается заработать огромный мешок бабок в Убомо.

— Вот как? — Дэниел сделал вид, что оценил ее шутку. Но чтобы такое говорила девушка, колдовавшая над дивными кадрами с северным оленем?! — Заработать мешок бабок? И больше ничего?

Вопрос, похоже, на минуту ее озадачил, но затем она быстро проговорила: — Ну конечно. А что еще делать в такой дыре, как Убомо, красавчик мой?

Аккуратно вытерев рот салфеткой, Бонни спросила: — Как ты полагаешь, твой банковский счет не особенно пострадает, если я закажу еще одну порцию рыбьих яйцеклеток? Не так часто бедной девочке выпадает счастье их попробовать.

Глава XVI

Бонни Ман нервничала. Чувство это было ей абсолютно незнакомо, из-за чего она нервничала еще сильнее. Юбка и чулки, которые пришлось надеть, казались ей нелепыми, потому что она привыкла к туго обтягивающим ее джинсам и рубашкам. По правде сказать, и случай был весьма необычный, в результате чего ей пришлось сменить привычную робу на строгий наряд. Она даже отправилась в салон — парикмахерскую, хотя всегда управлялась со своей прической сама — вернее, никогда не придавала ей особого значения. Но сейчас она вынуждена была признать, что девушка из «Майклджона» справилась с работой отлично.

Бонни смотрела на свое отражение в старинном золоченом зеркале в холле отеля «Ритц» на Пикадилли.

«Совсем не плохо, — призналась себе Бонни. — Пожалуй, издалека я могу сойти за настоящую леди». Она поправила рыжие кудри, блестевшие от геля, абсолютно несвойственным ей жестом, что также свидетельствовало о ее нервозности перед предстоящим свиданием — именно так она расценивала эту встречу.

Секретарь, договариваясь с ней по телефону о встрече, предложила, чтобы машина заехала за ней домой, однако Бонни категорически отказалась. Она не желала, чтобы хоть кто-нибудь увидел ту дыру, в которой она жила. Экономя буквально на всем, она снимала захудалый угол в одном из южных кварталов, который считался одним из самых нездоровых в Лондоне.

Отель «Ритц» — первое, что пришло ей в голову. Ей хотелось произвести определенное впечатление. И хотя разговаривала с ней его секретарша, Бонни питала большие надежды на эту встречу.

«Кончится это предложением руки и сердца, как думаешь, Бонни? — спрашивала она себя.

— Ты только вспомни, как он на тебя смотрел. Тут нет никаких сомнений. У него из-за меня голова пошла кругом».

Она посмотрела на часы. Ровно семь тридцать. Гаррисон принадлежал к числу тех мужчин, для которых пунктуальность — вторая натура, подумала она, выжидающе посмотрев на двери. А швейцар уже направлялся к ней. Заранее заплатив ему чаевые, она предупредила, где ее найти.

— Машина прибыла, мадам, — сообщил швейцар.

На обочине стоял сверкающий «роллс-ройс». Серебристо-перламутровый, с затемненными стеклами, что придавало этому роскошному лимузину вид загадочно-сюрреалистичный.

Молодой красавец-шофер, одетый в светло-серую форму и фуражку с лакированным кожаным козырьком, приветствовал ее, как только она спустилась по ступенькам.

— Мисс Ман? Добрый вечер.

Открыв заднюю дверцу, он отступил в сторону, пропуская Бонни в салон. И она опустилась на восхитительно мягкое сиденье, обтянутое тонкой светло-серой кожей.

— Добрый вечер, дорогая. — Пит Гаррисон приветствовал ее густым проникновенным голосом, от которого внутри у нее все сжалось.

Шофер захлопнул дверцу, словно отгородив ее от обычного суетного мира. В шикарном салоне лимузина Бонни вдохнула запах дорогой кожи и сигарного дыма, и запах какого-то восхитительного мужского лосьона и еще чего-то — короче говоря, запах власти и силы.

— Добрый вечер, сэр Питер. Очень мило с вашей стороны было пригласить меня, — произнесла Бонни, тут же от злости прикусив себе язык. Слова звучали насквозь фальшиво и как-то подобострастно. А она собиралась держаться холодно и с достоинством, словно не было ничего удивительного в том, что этот могущественный человек удостоил ее своим вниманием.

— В ресторан «У Нико», — велел шоферу Гаррисон, дотронувшись до кнопки на подлокотнике. Звуконепроницаемое стекло, отделявшее салон от кресла водителя, тут же опустилось.

— Не возражаете, что у меня сигара во рту? — спросил Гаррисон.

— Нет. Мне нравится запах хороших сигар. Это ведь «Давидофф», не так ли?

Но она не догадалась, а просто увидела оторванный кусочек пачки с названием марки в пепельнице. Глаз у нее был наметан. В противном случае вряд ли из нее вышел бы такой классный оператор.

— Ну-у, — засмеялся Гаррисон, — да вы, оказывается, знаток.

Казалось, это развеселило его. Бонни же надеялась, что он не заметит ее маленького обмана, и тут же сменила тему разговора: — Я никогда не была в ресторане «У Нико». Ничего удивительного. Даже если бы мне посчастливилось, я бы в жизни не смогла оплатить счет. Говорят, в этом ресторане надо заказывать столик чуть ли не за неделю вперед. Это правда?

— Возможно, некоторым приходится делать именно так. — Пит Гаррисон снова улыбнулся. — К сожалению, не знаю. Спрошу у своего секретаря, обычно она этим занимается.

О, Боже, опять не то. Все, что она говорит, выглядит до ужаса фальшивым. Теперь у него масса причин просто презирать ее. И навеки закрыв рот, Бонни стала слушать Пита. Удивительно, но даже несмотря на столь плачевное начало встречи, она по-прежнему воображала себе картины одну великолепнее другой. Если начиная с этого момента она будет делать все правильно, то ее будущее обещает быть просто потрясающим — поездки в «роллс-ройсе» и обеды «У Нико»; кредит в «Харродз» и «Харви энд Николз»,[18] квартира в районе Мэйфэр или в Кенсингтоне; отдых в Акапулько, а также поездки в Сидней и Канны, ну и, естественно, в придачу ко всему — соболья шуба. Богатство и радости до конца жизни. «Прямо как выигрыш в казино. Только спокойней, девочка, — говорила себе Бонни. — Главное, спокойствие».

Почти весь сегодняшний день она провела в постели с Дэнни, но ощущение было таким, будто это происходило сто лет назад и в каком-то другом измерении. Теперь рядом сидел сэр Питер Гаррисон, и перед ней открывались новые горизонты.

Ресторан удивил ее до крайности. Она ожидала увидеть нечто помпезное, полумрак и все такое, а вместо этого они окунулись в атмосферу безудержного веселья в ярко освещенном зале. Красивый потолок из зеленого цветного стекла создавал иллюзию отдыха под сенью сада, вместе с тем стиль art nouveau ощущался во всем. Настроение Бонни мгновенно поднялось: атмосфера, царившая в этом чудесном месте, пришлась ей по вкусу.

Пока метрдотель вел их к столику, заказанному специально для них в углу зала, разговоры по сторонам заметно стихли и присутствовавшие оборачивались им вслед. А потом по залу прошелестел шепоток, послышалось имя Гаррисона. Высказывались самые разнообразные догадки о той особе, что сопровождала Тага сегодня. Пит Гаррисон — живая легенда Лондона, и приятно было ощущать себя рядом с таким человеком, ловя на себе завистливые взгляды.

Бонни знала, какое впечатление на окружающих производят ее высоченная спортивная фигура и рыжая копна пылающих волос. И, конечно же, многие в этом зале ломают сейчас голову над тем, какое место она занимает в жизни сэра Питера.

«Пожалуйста, Боже, пусть все задуманное сбудется. Главное, не пить слишком много. Бокал вина и ясная голова — вот мой девиз на сегодняшний вечер», — решила Бонни, подходя к столику.

На самом деле все оказалось много проще, чем она ожидала. Пит Гаррисон, сама вежливость и учтивость, сумел повести себя так, что Бонни чувствовала себя хозяйкой положения, и любые ее желания исполнялись тотчас же.

Сам Нико Ладенис выбрался из кухни, дабы переговорить с Тагом Гаррисоном. Мало того, что Нико оказался чертовски красив, главное, его блестящая репутация. Если уж он подавал в своем заведении самую вкусную еду в Англии, но и требовал, чтобы к выбору блюд подходили серьезно и со знанием дела. Если бы перед тем, как изведать вкус его райских яств, вам вдруг вздумалось заказать джин с тоником, то безмерный гнев Нико и его презрение, обрушились бы на вас до конца дней. Пит Гаррисон заказал бутылку охлажденного «Ла Ина» для себя и прекрасное «Дюбоннэ» для Бонни. А затем они с Нико принялись обсуждать меню, причем Пит Гаррисон относился к этому не менее серьезно, чем если бы он выслушивал ежеквартальный отчет сотрудников БМСК.

Когда Нико ушел, прислав взамен своего помощника принять заказ, Пит повернулся к Бонни, спросив, что выбрала она. Бонни притворилась, что она в полней растерянности.

— В этом меню все кажется столь изысканным, что у меня просто глаза разбегаются. Сделайте заказ за меня, сэр Питер. Пожалуйста.

Он улыбнулся, и она поняла, что наконец-то на правильном пути. Она осторожно нащупывала стиль их взаимоотношений, и интуиция ее срабатывала мгновенно. Очевидно, ему нравилось руководить в любой ситуации, даже при выборе еды.

Она маленькими глотками пила «Шевалье Монтраше», которое он заказал ей к лососю. Смакуя кусочки рыбы, она уговорила его рассказать ей о приключениях, какие в более молодые годы ему пришлось пережить в Африке. Проявлять искренний интерес к его повествованию было не трудно, ибо Таг оказался прекрасным рассказчиком. Его низкий баритон ласкал ей слух, и не имело никакого значения, что он уже совсем стар, и лицо его, высушенное палящим тропическим солнцем, изрезано глубокими морщинами. Совсем недавно она где-то прочла, скорее всего, в «Санди тайме мэгэзин», что его личное состояние оценивается примерно в триста миллионов фунтов стерлингов. По сравнению с этими миллионами какие-то морщины и шрамы вообще исчезали.

— Ну, моя дорогая, — Гаррисон промокнул свои тонкие губы свернутой салфеткой, — я хотел бы предложить тебе выпить кофе у меня в Холланд-Парке. Мне хотелось бы обсудить с тобой одно небольшое дельце. Как ты к этому отнесешься?

Будто из скромности, она колебалась ровно минуту. На самом деле целый рой мыслей промелькнул у нее в голове. Стоит ли позволять ему думать, что она так уж доступна? Может, сделать вид, что добиться ее расположения не так-то просто? И дожидаться ли вообще, пока он повторит свою просьбу? А что, если второго раза не будет? От одной этой мысли она вздрогнула.

«Давай, малышка, — уговаривала она себя, — решайся немедленно». Она улыбнулась.

— Спасибо, сэр Питер. Это было бы просто чудесно. Великолепие особняка в Холланд-Парке подавляло, Бонни вертела головой во все стороны, как какая-нибудь любопытная туристка, разгуливающая по музею, пока Пит вел ее в свой кабинет. Усадив Бонни в глубокое кожаное кресло, он дал ей возможность оглядеться. И по стилю и по духу эта комната могла принадлежать только мужчине. На стене у двери Бонни заметила какие-то рога — это были рога носорога. Узнав висевшие на стенах полотна, Бонни вздрогнула, представив себе их стоимость.

— Вы не замерзли, моя дорогая? — проговорил Гаррисон тоном заботливого хозяина, жестом велев чернокожему слуге закрыть окно.

Кофе сэр Питер подавал Бонни сам.

— «Голубая Кения», — пояснил он. — Этот кофе собирали специально для меня на моей частной плантации на горе Кения.

Гаррисон отпустил слугу и закурил сигару.

— Ну, а теперь, моя дорогая… — Он пустил колечко сигарного дыма. — Скажи, ты спишь с Дэниелом Армстронгом?

Вопрос прозвучал столь неожиданно, беспардонно и грубо, что Бонни чуть не поперхнулась. И, не успев ничего как следует обдумать, яростно выпалила: — С кем, черт побери, вы, по-вашему, разговариваете? Седые брови, низко нависшие над его блеклыми глазами, взметнулись кверху.

— Ага, темперамент вполне под стать твоим огненным волосам, дорогуша. Но вопрос вполне справедливый, и думаю, что ответ тоже должен быть честным. Полагаю, что я разговариваю с Тельмой Смит. По-моему, именно это имя значится в твоем свидетельстве о рождении, не так ли? Отец неизвестен. Насколько я знаю, твоя мать умерла в 1975-м от передозировки… героина, кажется. В то время огромная партия этого зелья разошлась по всему городу.

Бонни почувствовала, как на лбу выступили крупные капли холодного липкого пота. Она не мигая смотрела на Тага широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Как и судьба твоей матери, твое собственное будущее было, скажем так, предопределено. В возрасте четырнадцати лет ты попала в исправительную колонию для подростков за ограбление магазина и хранение марихуаны. В восемнадцать лет тебя приговаривают к девяти месяцам тюрьмы за кражу и проституцию. Кажется, ты ограбила собственного клиента. Но, отбывая срок, ты проявила неожиданный интерес к фотографии и съемке вообще. Ты отсидела всего три месяца: за хорошее поведение срок тебе скостили. — Гаррисон весело улыбался. — Пожалуйста, поправь меня, если я в чем-то ошибаюсь.

Бонни, зарывшись в угол, застыла в огромном кресле. Ее слегка подташнивало и предательски знобило. Она не произнесла ни слова.

— Затем ты сменила имя на более звучное и привлекательное и впервые вышла на работу в качестве оператора телевизионной компании Питерсона в Канаде. В мае восемьдесят первого тебя уволили за кражу и перепродажу видеооборудования компании. К счастью, они не выдвинули против тебя обвинений. С тех пор никаких нарушений. Возможно, ты исправилась, а может, стала просто умнее. Во всяком случае, на человека совестливого ты не похожа. Угрызения совести и всякая прочая чушь — не для тебя, ибо ради денег ты готова пойти на все.

— Мерзавец, — обрела наконец дар речи Бонни. — Все это время ты водил меня за нос. А я-то думала…

— Ну да. Ты думала, что я позарился на твои аппетитные телеса. — Гаррисон удрученно покачал головой. — Я ведь уже очень стар, дорогуша, и, по мере того, как всепожирающий огонь, не дающий покоя мужчинам, во мне слабеет, вкусы мои становятся все более утонченными. Отдавая должное твоим безусловным прелестям, я бы образно сравнил тебя с новым сортом «Божоле» — хорошим молодым вином, приятным на вкус, но лишенным того неповторимого букета и нужной крепости, какие свойственны лишь хорошо выдержанному и высокосортному. «Божоле» годится для тех, чьи вкусы не отличаются особой притязательностью. Дэниелу Армстронгу, например. А я в соответствии с возрастом предпочитаю что-то вроде «Латур» или «Марго» — эти вина крепче, мягче, словом, утонченнее.

— Старый извращенец! Теперь ты меня еще и оскорбляешь!

— Я вовсе не собирался этого делать. Я просто хотел, чтобы мы поняли друг друга. Сама ты мне не нужна, но кое-что от тебя я бы хотел получить. Ты же хочешь иметь много денег. И тут мы могли бы с тобой договориться. Чисто коммерческая сделка. Но давай вернемся к моему вопросу? Ты спишь с Дэниелом Армстронгом?

— Да, сплю, — огрызнулась Бонни. — Этот болван дерет из-за меня свою жопу так, что обхохочешься.

— Сказано весьма выразительно. Я так понимаю, никакими сантиментами ваши отношения не омрачены? Я хочу сказать, что с твоей стороны дело обстоит именно таким образом.

— Если и есть на свете кто-то, кого я люблю, так это я сама, — отрезала Бонни.

— Откровенно, ничего не скажешь, — улыбнулся Гаррисон. — Мы добились явного прогресса, если учесть к тому же, что Дэниел Армстронг не из тех, с кем все легко и просто. А ты можешь определенным образом воздействовать на него. Стало быть, вдвоем нам кое-что удастся. Как ты отнесешься к тому, что за одну небольшую услугу я предложу тебе двадцать пять тысяч фунтов?

Названная цифра испугала Бонни, однако интуиция ей подсказывала, что Таг блефует. И, презрительно пожав плечами, она бросила: — А не маловато ли, Пит? Я где-то читала, что за какую-то кобылку вы заплатили в десять раз больше.

— То была отличная породистая лошадь. Ты к таким не относишься. — Гаррисон поднял вверх руки, словно сдаваясь и предотвращая тем самым взрыв ее ярости. — Прости, дорогая, это, конечно, чересчур. Считай, что я просто неудачно пошутил. Я бы хотел, чтобы мы стали хорошими деловыми партнерами, а отнюдь не любовниками.

— Тогда, прежде чем назначать цену, лучше объясните, что надо делать. — Бонни повеселела, в лице появилось что-то лисье.

И Гаррисон вдруг почувствовал, что испытывает к ней нечто, похожее на уважение.

— В общем-то, все очень просто… — И поведал, чего он от нее хочет.

Глава XVII

На этой неделе Дэниел ежедневно пропадал в читальном зале Британского музея. Как всегда, собираясь в любую новую поездку. На этот раз в дополнение к литературе по Убомо, он попросил работника читального зала принести все последние публикации о Конго, о Восточно-Африканском разломе и его озерах, а также об экваториальных тропических лесах Африки.

Он начал с книг Спика и Бертона, Мунго Парка и Алана Мурхеда, перечитывая их впервые за многие годы. Он пролистал их очень быстро, освежая в памяти полузабытое, изложенное знаменитыми путешественниками девятнадцатого века. А затем перешел к списку более поздних публикаций.

Он включал в себя и книгу Келли Киннэр «Люди, живущие среди высоких деревьев». Дэниел заказал себе экземпляр и некоторое время рассматривал фотографию автора на глянцевой обложке. Внешне женщина оказалась очень симпатичной, с интересным, выразительным лицом. В краткой справке не значилась дата ее рождения, но зато перечислялись все ее ученые степени и звания. Сначала Киннэр была обычным лечащим врачом, потом защитила докторскую диссертацию по антропологии в Бристольском университете. Свободное от исследовательской работы время в каком-нибудь из уголков Африки доктор Киннэр проводит в своем доме в Корнуолле, где вместе с ней живут две собаки и кошка. Больше о женщине ничего не сообщалось, и Дэниел снова взглянул на фотографию.

На заднем плане стеной возвышались стволы огромных тропических деревьев. Похоже, Киннэр с непокрытой головой стояла на одной из лесных вырубок. Темные волосы были зачесаны назад и заплетены в толстую косу, падавшую через плечо на грудь. О фигуре Келли в мужской рубашке судить было довольно трудно, но на вид она казалась стройной и привлекательной. Дэниелу понравилась ее длинная лебединая шея и нежная впадинка между ключицами.

Высокие скулы делали ее похожей на индеанку из какого-нибудь глухого уголка Америки, правда, для индеанки нос оказался слишком изящным. Крепко сжатые губы выдавали сильный характер. Однако больше всего Дэниела притягивали глаза: широко расставленные, красивой миндалевидной формы, с открытым, чуть ироничным взглядом. Судя по фотографии, Киннэр было не больше тридцати, но как давно сделан снимок, не указывалось.

«В ней определенно что-то есть, — подумал Дэниел. — Неудивительно, что мой друг Таг так перепуган. Эта леди, похоже, знает, как добиваться своего».

Он пробежал глазами несколько десятков страниц ее книги и прочел предисловие, где Киннэр писала о том, в каких древних рукописях о пигмеях упоминалось впервые.

Одна из таких рукописей принадлежала египетскому путешественнику Харкхуфу, которую он посылал фараону Неферкаре. За две с половиной тысячи лет до рождения Христа Харкхуф повел экспедицию на юг к истоку Нила. В его рабочем отчете, обнаруженном спустя четыре с половиной тысячи лет в гробнице фараона, Харкхуф описывал, как они пришли в могучие леса, раскинувшиеся к западу от Лунных гор, и как в этом таинственном и сумрачном месте встретили крошечных людей, которые танцевали и пели, прославляя своего бога. Этим богом был сам лес, и они славили его с таким неистовством и так сильно выказывали любовь к нему, что фараон отправил гонца, приказав Харкхуфу пленить нескольких крошечных танцоров и привезти их в Мемфис.

Так с пигмеями познакомились в древнем Египте. С тех пор об этих крошечных людях, живущих в лесу, в разных странах родилось множество самых странных легенд, порой их даже записывали, но отличить вымысел от правды в этих рукописях иногда очень нелегко. Так, например, само название «пигмеи» основывалось на не совсем правильном их описании. «Пагме» — греческая единица измерения, равная расстоянию от локтя до костяшек пальцев. Именно такого роста представляли себе пигмеев люди, которые никогда их не видели.

Дэниел читал обо всем этом и раньше, а потому сразу же перешел к гораздо более захватывающим страницам, где автор описывала три года своей жизни в одном из кланов пигмеев в глубинах экваториального леса Убомо.

Киннэр как опытный профессионал-антрополог умела подмечать самые невероятные факты и мелочи, которые затем подвергались тщательнейшему отбору, приводя к стройной цепочке выводов. Кроме того, Киннэр обладала даром замечательного рассказчика. Она давала в своей книге не сухую научную информацию, а описывала жизнь людей, каждого со своим неповторимым характером, своим лицом. Она писала о пигмеях, как о добрых и приветливых жителях Африки, обладающих веселым нравом и необыкновенным чувством юмора; людях, живущих в удивительной гармонии с природой и с этим гигантским лесом, навевающим первобытный страх на многих, но только не на этот крошечный народ, который прекрасно умел выражать себя в песнях и в танцах. Книга Киннэр захватывала, читатель невольно проникался теми же чувствами к пигмеям, какие питала сама Келли. Более того, она заставляла вас испытывать тревогу и озабоченность судьбой тропического леса, где проживали пигмеи.

Дэниел отложил книгу и еще несколько минут наслаждался радостью пережитого. Уже далеко не впервые он испытывал острое желание встретиться и поболтать с женщиной, сумевшей написать эту чудо-книгу, и только теперь наконец он точно знал, как это сделать.

Общее ежегодное собрание акционеров БМСК было назначено за несколько дней до его отъезда в Убомо, а Пикеринг пригласил его и Бонни.

Ежегодное собрание акционеров всегда проводилось в зале для торжественных церемоний в главном здании БМСК на Блэкфрайарс.

Собрание всегда назначалось на последнюю пятницу июля и начиналось в семь тридцать вечера. Оно длилось ровно час двадцать пять минут: десять минут на чтение протокола предыдущего собрания, час на проникновенный доклад сэра Питера и, наконец, пятнадцать минут на обсуждение отчета Тага членами совета. После этого кто-нибудь из акционеров предлагал голосовать по результатам отчета. Голосование всегда проходило единодушно и открыто: голосовали простым поднятием рук. Так было всегда. Такова была традиция.

У дверей зала дежурила служба безопасности компании, строго следившая за порядком. Имя каждого прибывшего сверялось с текущим составом акционеров, а кроме того, требовалось предъявить специальное приглашение.

Сэр Питер не хотел, чтобы какие-нибудь ненормальные ирландцы из ИРА или исламские фундаменталисты, выступавшие против писателя Рушди, взрывали здесь свои бомбы, прерывая его тщательно отрепетированную речь, как не хотел и допускать в зал разных внештатных репортеров, членов каких-то профсоюзов и прочий подобный сброд. Эта публика рвалась сюда исключительно ради того, чтобы напиться до поросячьего визга в буфете, где столы ломились от бесплатных яств и напитков в баре было хоть отбавляй.

Дэниел плохо рассчитал время, которое потребовалось на то, чтобы добраться до здания БМСК. Вернее, они бы прибыли в Блэкфрайарс вовремя, если бы в самую последнюю минуту у Бонни не разыгрался сексуальный аппетит. Дэниел, как настоящий джентльмен, отказать, разумеется, не мог. Потом пришлось принимать душ, в результате чего все закончилось судорожными поисками такси. Когда наконец они поймали машину на Кингз-роуд и прибыли в БМСК, выяснилось, что сэр Питер уже давно и вдохновенно вещает, завораживая сидящую в зале аудиторию цифрами и выкладками о деятельности компании за минувшие двенадцать месяцев.

Все места были заняты, и люди толпились даже у стены в дальнем конце зала. Им удалось проскользнуть внутрь, и Дэниел потянул Бонни в угол, поближе к бару, тут же всучив ей большую порцию виски с содовой.

— На полчаса это тебя отвлечет, — прошептал он. — Только, пожалуйста, не желай ничего прежде, чем мы доберемся до дома.

— Бедный цыпленочек, — хихикнула Бонни. — Ты не в состоянии удовлетворять мои гигантские аппетиты…

Акционеры тут же зашикали на них со всех сторон, и им пришлось замолчать и воздавать должное уму и эрудиции сэра Питера Гаррисона по прозвищу Таг.

Сэр Питер обращался к аудитории через микрофон, стоявший на небольшом возвышении в центре длинного стола. Члены совета расселись по обе стороны от него. Среди них находились индийский махараджа, английский граф, претендент на членство в совете, прибывший из Восточной Европы, и целая дюжина наследных баронетов. Все сплошь известные имена и титулованные особы, чьи подписи отлично смотрелись на фирменных бланках компании. Но ни один человек в этом зале не имел ни малейшего представления об истинных источниках мощи и процветания БМСК.

Сэр Питер сунул левую руку в карман пиджака и время от времени указательным пальцем правой руки как бы призывал публику обратить особое внимание на тот или иной пункт. Создавалось ощущение, что он направляет на сидящих дуло пистолета, и даже Дэниел поймал себя на мысли о том, что невольно жмурится, опасаясь, что ему вот-вот продырявят голову.

Отчет сэра Питера содержал исключительно приятные новости: начиная от результатов добычи нефти на прибрежном шельфе в проливе Пемба до урожаев хлопка и земляных орехов в Замбии. Он обращал внимание на общий рост прибылей компании и соответственно заметное увеличение дивидендов. Акционеры были в восторге.

Сэр Питер взглянул на часы. Он докладывал уже пятьдесят минут. Оставшиеся десять минут доклада он посвятит планам и проектам на будущее. Гаррисон пригубил минеральной воды, и, когда заговорил снова, его бархатный голос зазвучал так, словно он собрался кого-то соблазнять.

— Уважаемые господа, леди и джентльмены, я огорчил вас плохими новостями… — Он подождал, пока утихнут аплодисменты и одобрительный смех в зале. — Теперь позвольте перейти к новости исключительно приятной. И эта приятная новость касается Убомо. Народная Демократическая Республика Убомо нуждается в финансовой помощи. И наша компания сделает все, чтобы перед этой прекрасной маленькой страной открылись новые горизонты. У нас появляются неограниченные возможности обеспечить не только занятость, но и реальное процветание народа этого экономически отсталого и неразвитого государства. В Убомо проживает четыре миллиона человек, и мы сумеем оказать им реальную помощь.

Еще целых девять минут Гаррисон рисовал перед присутствующими многообещающее будущее. Он вещал о грядущих небывалых прибылях и фантастически растущих дивидендах. Свою речь он завершил словами: — Итак, леди и джентльмены, нас ждет Убомо, страна, указывающая путь в прекрасное будущее всем африканским государствам.

— Черт! — прошептал Дэниел, но его голос заглушили аплодисменты. — Да это чистой воды плагиат!

Сэр Питер опустился на стул, и секретарь позволил публике еще в течение двух минут изливать свои чувства. А затем наклонился к микрофону: — Уважаемые господа, леди и джентльмены, а сейчас я предоставляю слово всем желающим. Есть ли у акционеров вопросы? Председатель и члены учредительного совета с готовностью ответят на любые.

Секретарь не успел договорить, как откуда-то из зала послышался чей-то голос: — У меня вопрос к председателю.

Голос принадлежал женщине, очень отчетливый, самоуверенный и на удивление громкий голос — до такой степени громкий, что сэр Питер невольно поморщился.

До последнего момента Дэниел пытался отыскать глазами в толпе доктора Киннэр, но безуспешно. Либо ее в тот момент еще не было в зале, либо за спинами других акционеров он просто ее не заметил.

Сейчас он мог бы поспорить, что это говорила она. Киннэр взобралась на стул в третьем ряду, держа в руках мегафон. Дэниел одобрительно хмыкнул. Понятно, почему голос звучал так отчетливо. Каким образом она протащила эту штуковину мимо бдительных стражей порядка, оставалось загадкой, но зато теперь она использовала ее по назначению и весьма эффективно.

Не раз, присутствуя на всяких собраниях, Дэниел зачастую изумлялся, слушая так называемые речи с мест. Какими бы дельными ни были вопросы из зала, аудитория теряла к ним всякий интерес просто потому, что их не было слышно. Над залом вечно проносилось: «Что он сказал?», «Говорите громче!», и на этом все заканчивалось.

Келли Киннэр не могла допустить такое. Взобравшись на стул и представ перед всей аудиторией, она оглушила своим молодым звенящим голосом сэра Питера Гаррисона, находясь от него на расстоянии каких-нибудь тридцати шагов.

Вопреки ожиданиям Дэниела, ее стройная и грациозная фигурка выглядела миниатюрной, но благодаря внутренней силе и энергии, которую странным образом почувствовали все, она казалась выше ростом.

— Господин председатель, совсем недавно на новой эмблеме БМСК появилось зеленое дерево. Хотелось бы знать, означает ли это, что вы вознамерились уничтожать леса?

Зал ошарашено безмолвствовал. Внезапное и странное появление этой дамы вызвало улыбки многих, что было, в общем, нормальной реакцией солидных мужчин на смешную выходку молодой женщины. Однако теперь улыбки постепенно слетали с лиц, сменяясь выражением некой озадаченности.

— В течение тридцати лет, сэр Питер, — продолжала Келли Киннэр, — с того самого момента, как вы стали председателем БМСК, вы неизменно призывали: «Будем добывать!», «Будем вырубать!», «Будем отстреливать!» Перестав изумляться, акционеры стали хмуриться и обмениваться озабоченными взглядами.

— В течение десятилетий БМСК нанимала профессиональных охотников для жесточайшего отстрела диких животных. Их мясом кормили десятки тысяч человек, работающих на компанию. Политику, направленную на получение «дешевой пищи», изменили сравнительно недавно. Призыв «Будем отстреливать» действовал безотказно.

Дэниел издали видел, как раскраснелись от гнева загорелое лицо и стройная шея Келли. Туго заплетенная коса извивалась между лопатками при каждом резком движении Киннэр. И Дэниелу вдруг пришла в голову странная мысль о том, что Келли напоминает разъяренную львицу, бьющую хвостом по земле. — В течение трех десятилетий БМСК добывает полезные ископаемые в Африке, оставляя зияющие кратеры и пустыню в окрестностях. И все это — результат добычи. В течение тридцати лет БМСК безжалостно вырубает африканские леса, используя освобождающиеся земли для посадки хлопка, земляных орехов и прочих растений, которые иссушают почвы, отравленные нитратами. А нитраты, в свою очередь, губят реки и другие водоемы. Но в этом и весь смысл призыва «Будем вырубать»!

Келли дрожала от гнева и возмущения, чем окончательно пленила Дэниела.

— Урожаи орехов, которые вы снимаете, не обеспечивают пропитанием людей, которые жили когда-то на этих землях. И они вынуждены покидать обжитые места и селиться в устрашающих трущобах новых африканских «джунглей», расползающихся по всему континенту, словно ужасные язвы. Чудовищные аппетиты БМСК превращают этих людей в изгоев.

Сэр Питер, повернувшись к секретарю компании, нахмурил брови. Секретарь, повинуясь молчаливому приказу, мгновенно вскочил на ноги.

— Пожалуйста, мадам, назовите свое имя и задайте свой вопрос яснее и как можно короче.

— Меня зовут доктор Келли Киннэр, и я непременно задам свой вопрос, но сначала позвольте мне…

— Задавайте свой вопрос, мадам, а не кричите на весь зал…

— Господа, послушайте, что я вам скажу. — И Келли повернулась к акционерам. — Для большинства из нас наше личное благополучие значит гораздо больше, чем выживание каких-то тропических лесов и озер в далекой Африке. Поистине королевские дивиденды, которые платит нам БМСК, куда важнее, чем какие-то экзотические птички, неизвестные животные и племена туземцев. Болтать о проблемах окружающей среды очень легко, в особенности, если это не касается наших кошельков…

— Придерживайтесь установленного порядка, мадам! — заорал вдруг секретарь компании.

— Вы нарушаете общественный порядок, доктор Киннэр! И не задаете никаких вопросов!

— Ну, хорошо, — обернулась к нему Келли. — Я задам вам вопрос. Скажите, председатель БМСК знает, что, пока мы сидим здесь, в этом зале, тропические леса Убомо хищнически уничтожаются? — Она бросила на сэра Питера гневный взгляд — Сэр Питер знает, что в результате деятельности БМСК в Убомо истреблено уже более пятидесяти видов животных и птиц?

— Как вам не стыдно? Сядьте на место — послышались возмущенные выкрики из зала.

— Истребление различных видов животных непосредственно влияет на жизнь человека. В конечном счете это приведет к истреблению всего человеческого рода.

В зале поднялся невообразимый шум; слышались негодующие реплики. Сэр Питер Гаррисон, похоже, вообще не собирался отвечать выступавшей женщине. Председатель БМСК точно знал, во что верили и чем дорожили акционеры его компании.

— Сядьте! — снова выкрикнули из зала. — Сядьте же, глупая сучка!

— Доктор Киннэр, — призвал секретарь, — я должен попросить вас немедленно сесть на место. Я вижу, вы совершенно осознанно пытаетесь сорвать собрание — Я обвиняю вас, господин председатель! — Келли показала пальцем на Гаррисона. — Я обвиняю вас в изнасиловании!

В зале снова раздались возгласы протеста, некоторые акционеры повскакивали с мест.

— Какой позор!

— Эта баба просто спятила!

Кто-то попытался стащить Келли со стула, но, похоже, она окружила себя группой своих сторонников, среди которых насчитывалось с полдюжины молодых людей и какая-то дама, одетая очень просто, но настроенная весьма решительно. Они никого не подпускали к Киннэр, а один из ее защитников успешно отталкивал атакующих.

— Пусть она говорит!

— Я обвиняю вас в изнасиловании Убомо. Бульдозеры вашей компании уже вгрызаются в землю этой прекрасной страны, уничтожая ее леса…

— Убирайтесь отсюда!

— Доктор Киннэр, если вы добровольно не сойдете со стула, мне не останется ничего, кроме как вывести вас отсюда силой.

— Я такой же акционер, как и другие, у меня есть все права…

— Вышвырните ее вон!

В первых рядах началась суматоха, беспорядочные выкрики. А сэр Питер с невозмутимым видом, скучая, сидел в своем кресле.

— Отвечайте! — выкрикнула Келли, окруженная когортой своих малочисленных, но мужественных защитников. — Пятьдесят видов животных обречены на вымирание только потому, что вам непременно надо разъезжать на вашем «роллсе»…

— Охрана! Охрана! — заорал секретарь. И, словно из-под земли, по углам зала выскочили одетые в униформу охранники, готовые по первому зову навести порядок.

Один из этих парней ринулся в проход, задев локтем Дэниела. И Дэниел, недолго думая, ловко подставил ему подножку, вытянув вперед носок правой ноги. Охранник по инерции полетел вперед и сшиб сразу несколько стульев. Вновь раздались возмущенные крики и вопли женщин, затрещали стулья, и на полу образовалась настоящая куча мала из беспомощно барахтающихся тел.

Началось то, что особенно нравилось репортерам всех без исключения газет. Тут же затрещали видеокамеры, засверкали фотовспышки, а Келли Киннэр пыталась выкрикнуть что-то еще, перекрывая стоявший в зале невообразимый шум.

— Пока вы бессовестно разглагольствуете здесь о каких-то общих благах и рисуете зеленое дерево на эмблеме БМСК, ваши бульдозеры хищнически уничтожают драгоценнейшие леса, каких нигде больше нет! — звенел над толпой голос Келли Киннэр.

Эта маленькая женщина каким-то непостижимым образом все еще удерживалась на покачивающемся стуле, а вокруг нее бушевали разъяренные акционеры, пытаясь ее стащить.

— Эти леса принадлежат не вам. Как не принадлежат они и жестокому военному диктатору, захватившему власть в Убомо и ставшему помощником в ваших злодеяниях. Эти леса принадлежат пигмеям из племени бамбути — крошечным и мягкосердечным людям, проживающим там с незапамятных времен. Мы, друзья Земли, как и все честные люди, не перестаем повторять: «Руки прочь от…». Трое охранников в черной униформе пробрались, наконец сквозь толпу, раскидав в стороны защитников Киннэр, и уже намеревались скинуть ее со стула.

— Не смейте до меня дотрагиваться! — взвизгнула Келли, обрушив на одного из них свой мегафон. Она колотила им до тех пор, пока устройство не треснуло, и женщина оказалась совсем беззащитной.

Подхватив доктора, охранники поволокли ее прочь. Келли брыкалась, царапалась и кусалась, словно маленькая пантера, однако через минуту все четверо скрылись за дверями.

В помещении стало вдруг на удивление тихо. А затем ошарашенные акционеры, как после шторма, начали поднимать с пола стулья, поправлять на себе одежду и проверять, не ранены ли они случайно.

Сэр Питер неторопливо поднялся и наклонился к микрофону.

— Леди и джентльмены, уверяю вас, что столь невероятное шоу не было мною запланировано. От лица компании и совета учредителей приношу искренние извинения за это безобразие. Вот вам горькая и весьма красноречивая иллюстрация к тому, с какими трудностями нам приходится сталкиваться, когда мы пытаемся изменить жизнь и судьбы людей к лучшему.

Те из присутствовавших, которым поневоле пришлось участвовать в потасовке, поначалу с трудом восприняли глуховатый, зычный голос. Но после визгов и воплей неврастенички, обвинявшей их чуть ли не во всех смертных грехах, проникновенная и простая речь воспринималась как успокаивающий бальзам.

— Доктор Келли Киннэр славится своими неординарными взглядами и скандальным характером. В Республике Убомо эта женщина решила объявить войну всему правительству страны и лично президенту Таффари. Она надоела там всем и каждому примерно в той же степени, как и нам в этом зале. Леди и джентльмены, вы видели, как она ведет себя, и потому, думаю, вас не особенно удивит тот факт, что из Убомо ее депортировали и запретили появляться в стране. Ясно, что она объявила эту глупую войну по причинам сугубо личного характера. Она считает себя оскорбленной и, естественно, пытается по-своему мстить.

Гаррисон сделал выразительную паузу, прежде чем заговорить снова.

— Однако не следует совершать ошибку, считая, будто то, свидетелями чего мы сегодня стали, — это ни с чем не связанный поступок бедной заблудшей души. К сожалению, это не так, леди и джентльмены. Для вас не секрет, что в этом и без того безумном мире нам приходится сосуществовать с окончательно свихнувшимися «левыми» всех мастей и направлений. Та леди, что только что нас покинула…

В зале послышался робкий смех, словно собравшиеся только-только начали приходить в себя после того, что им наговорила Келли Киннэр.

— Эта леди, — продолжал Гаррисон, — одна из тех ненормальных, которые предпочитают, чтобы десятки тысяч человек страдали от голода и нищеты, а все деревья оставались бы целыми, и не было бы ни одного убитого животного, и плуг не пахал бы землю…

Гаррисон замолчал, оглядывая публику строгим взглядом. Он словно восстанавливал свой непререкаемый авторитет, пошатнувшийся было в результате нелепой выходки какой-то сумасшедшей, имевшей при себе мегафон.

— Это чушь, скажу я вам. Человек имеет такое же право на жизнь на этой планете, как и любой другой вид животных. И в отличие от многих других, БМСК прекрасно осознает ту ответственность, которую несет за сохранение окружающей среды. Мы состоим в числе «зеленых» компаний, которым небезразлична судьба всего живого на этой планете. Не только человека и животных, но и растений тоже. В прошлом году мы потратили свыше ста тысяч фунтов стерлингов на исследования проблем окружающей среды, вместо того чтобы использовать деньги на развитие наших предприятий. Сто тысяч фунтов стерлингов, леди и джентльмены, — это большая сумма.

Гаррисон подождал, пока стихнут аплодисменты. Дэниел обратил внимание на то, что Таг дипломатично ушел от сравнения этой «большой» суммы с прибылями компании за тот же период. А прибыли эти составляли свыше одного миллиарда фунтов.

Сэр Питер продолжил: — Мы тратим эти деньги не ради того, чтобы произвести впечатление или сработать на публику. Мы искренне пытаемся делать все возможное, чтобы спасти эту землю. И нет сомнений — весьма своевременно. Наша совесть чиста, леди и джентльмены! Можно уверенно двигаться вперед, и пусть наша компания остается такой, как была — творящей добро. В отличие от многих и многих других компаний — а их, как это ни печально, большинство в этом несовершенном мире, — корыстные интересы которых вольно или невольно превращают их в приспешников зла.

Зал взорвался бурей аплодисментов, перешедших в настоящую овацию. Присутствующие встали, дабы выразить одобрение и преданность председателю БМСК. Заседание затянулось минут на двадцать, но на это никто не обращал внимания.

Впервые за десятилетия традиционное единодушное голосование сменилось выражением признания куда более эмоциональным.

Многие утренние газеты пестрели заголовками примерно одного содержания. «Таг дает по мозгам „зеленым“ придуркам», — говорилось в них. И все сошлись на том, что журналисты на сей раз явились свидетелями не обычного скандала, а элементарного избиения младенцев.

Глава XVIII

Прямого рейса из Хитроу до Кагали не было. И хотя аэропорт переименовали, назвав его в честь президента аэропортом Таффари, а Всемирный банк предоставил Убомо заем в двадцать пять миллионов долларов на то, чтобы расширить взлетно-посадочную полосу и принимать реактивные лайнеры международных авиалиний, связывающих континенты, а также реконструировать здание аэропорта, начало работ постоянно откладывалось ввиду того, что значительная сумма полученных денег просто испарилась. В Кагали настойчиво поговаривали, что они замечательным образом осели на счетах в швейцарских банках и, чтобы осуществить наконец проект, нужны новые двадцать пять миллионов. Правда, теперь Всемирный банк требовал каких-то совершенно немыслимых гарантий под эти суммы. Между тем пассажиры разных стран были вынуждены летать в Убомо через Найроби.

Дэниел и Бонни купили билеты на рейс Британской авиакомпании до Найроби, но Дэниелу пришлось также заплатить почти пятьсот фунтов за дополнительный багаж, а именно за видеоаппаратуру Бонни. В Найроби пришлось переночевать в отеле «Норфолк», так как очередной рейс из Найроби до Кагали ожидался по расписанию только на следующий день.

Располагая свободным днем, Дэн попросил Бонни поснимать на открытой местности все, что ей покажется интересным. На самом деле ему просто хотелось понаблюдать за ее работой, чтобы одновременно и самому приноровиться к ее стилю съемки. В общем, устраивая некое подобие генеральной репетиции, они наняли джип с открытым верхом, и шофер-негр из племени кикуйю повез их в Национальный парк Найроби, находящийся сразу за чертой города.

Для белых туристов такой парк становился настоящим сюрпризом, какие часто преподносила Африка. Буквально в нескольких километрах от отеля «Норфолк» можно было увидеть диких львов, охотившихся за своей добычей. Внешняя граница парка подходила совсем близко к территории аэропорта Йомо Кеньятта — отнюдь не безопасно для служащих аэропорта, — однако грациозные антилопы паслись даже не поднимая головы, когда гигантские реактивные лайнеры с оглушительным ревом и свистом шли на посадку всего в нескольких сотнях метров над ними.

За последние несколько лет Дэниелу не раз приходилось снимать в этом парке, и он был очень хорошо знаком со смотрителем. Мужчины приветствовали друг друга на суахили, обменявшись крепким двойным рукопожатием, словно родные братья.

Смотритель отправил с ними в качестве проводника и гида одного из своих объездчиков, позволив Дэниелу разъезжать по всему парку, и, нарушив одно из строжайших правил парка, разрешил выходить из машины и снимать, где и что им заблагорассудится.

Объездчик подвез их к лесу из акаций с абсолютно плоской кроной, раскинувшемуся по берегам небольшой реки. Тут, на одном из берегов, Дэниел с Бонни увидели огромного носорога, целиком занятого тем, как бы ему ублажить свою до крайности возбужденную подружку. Два этих некрасивых создания оказались до такой степени поглощены друг другом, что съемочная группа вышла из машины, решив подобраться к ним поближе.

Дэниел очень внимательно наблюдал за Бонни, пытаясь делать это как можно незаметнее. Ее новейшей модели видеокамера «Сони» казалась весьма изящной. Однако носить ее на протяжении многих километров нелегко даже сильному и выносливому мужчине. Дэниел не без любопытства смотрел, как Бонни обращается с камерой, не делая ни малейшей попытки помочь девушке. И даже жестко запретил помогать Бонни, бросив что-то на суахили объездчику.

За последние несколько недель Дэниел до тонкостей изучил Бонни, подолгу рассматривая самые интимные ее места. На теле ее не было ни грамма лишнего жира, а ноги и руки оказались необычайно гладкими и мускулистыми. Словом, она находилась в отличной физической форме, как если бы была профессиональной спортсменкой. В своих сексуальных играх, понарошку пытаясь побороть друг друга, Дэниел втайне должен был себе признаться, что порой старался чуть ли не изо всех сил, чтобы сладить с Бонни. А ей страшно нравилось — это ее возбуждало еще сильнее, — когда партнер затаскивал ее в постель и овладевал ею только после очевидного ее поражения в почти равной борьбе. Без особого привкуса боли любовь для Бонни теряла всякий интерес.

Тем не менее Дэниел откровенно изумился, увидев, с какой легкостью Бонни вскинула камеру на плечо и с каким проворством и даже изяществом движется на такой жаре среди деревьев, ступая по неровной, жесткой почве. Земля была сплошь истоптана носорогами и буйволами; во время сезона дождей следы животных глубоко врезались во влажную глину, а потом затвердели под палящим солнцем так, что стали похожими на мелкие лунные кратеры — твердые и остроконечные. На такой поверхности подвернуть ногу, пораниться или порвать одежду о колючий кустарник, острые шипы которого угрожающе торчали во все стороны, — пара пустяков. Бонни избегала всех этих опасностей с завидной для Дэниела легкостью.

Между тем носорог начал весьма настойчиво атаковать самку, которая случайно забрела на его территорию и которую он теперь держал в своеобразном плену, страстно желая овладеть. Каждый раз, когда самка пыталась достичь границ его владений, он отгонял ее прочь, фыркая и сопя носом с такой силой, что мог бы соперничать со свистящим паровозом. При этом из-под его тяжелых ног-тумб пыль разлеталась фонтанами.

Самка из стороны в сторону покачивала своим огромным серым крупом, явно заигрывая и дразня своего ухажера и заставляя вдыхать острый аромат ее сексуального возбуждения, чем доводила беднягу-носорога до состояния крайнего волнения и экстаза. И каждые несколько минут он мчался прочь, чтобы пометить своим запахом границы своей территории, предупреждая и отгоняя любых соперников, которые вдруг решились бы перейти ему дорогу в попытке отбить самку, в которую он влюбился страстно и навсегда.

Достигая границы, носорог останавливался у какого-нибудь дерева или куста, задирал свой зад, свернув хвост колечком, нацеливался и, словно из пожарного шланга, выпускал мощную струю темной мочи, целиком окатывая ею намеченную цель. Удовлетворенный достигнутым, зверь разворачивался и мчался обратно, сгорая от нетерпения, к своей застенчивой избраннице, которая тотчас устремлялась в дальний конец его владений, а носорог догонял ее, сметая все на своем пути.

Зрение у носорогов и в обычное время очень слабое, а сейчас животные ничего вокруг вообще не замечали, ослепленные дикой страстью.

Однако Дэниелу и Бонни приходилось каждую секунду быть начеку и то мчаться вдогонку носорогам, то стремительно уворачиваться, ибо два до крайности возбужденных существа шарахались из стороны в сторону, и предсказать их следующий маневр не было никакой возможности. А не реагируй они мгновенно на действия животных, эти тяжеловесы с легкостью бы растоптали их своими мощными ногами-тумбами с острыми копытами или вспороли им животы, проткнув длинными и гладкими рогами.

Снимать, зная, что тебе угрожает смертельная опасность, психологически невероятно сложно. Но внешне Боннн не выказывала никакого страха. Казалось, непосредственная опасность только подхлестывает и возбуждает ее. Глаза ее блестели; огненно-рыжие волосы и рубашка на спине взмокли от пота, пока они, перебегая от дерева к дереву, прятались за стволами акаций, избегая внезапного столкновения с метавшимися животными.

Кроме очевидного умения держать себя в руках, Бонни потрясла Дэниела своей невероятной выносливостью. Ему не пришлось тащить на себе оборудование Бонни, и все-таки Дэниел испытывал гнетущее состояние от жары и пыли, а Бонни все казалось нипочем.

Внезапно самец круто развернулся на месте без всякого предупреждения. Возможно, он все-таки учуял человека, несмотря на запахи любви его самки, ноздри его широко раздувались. Зверь кинулся туда, где прятались люди, и Дэниел крепко схватил Бонни за руку.

— Не шевелись! — шепотом приказал он, упав вместе с ней на колени.

И они замерли на месте.

Остановившись на расстоянии метров шести от них, огромное животное повернуло морду в их сторону, дыша с гневным присвистом и похрюкиванием. Крошечные свинячьи глазки, налитые кровью от ярости и любовной страсти, близоруко всматривались в незнакомый предмет, ожидая хоть какого-нибудь движения, которое убедило бы его в том, что это не камень и не куст, и, следовательно, на помешавшую ему тварь можно обрушить свой праведный гнев потревоженного ревнивца.

Дэниел изо всех сил пытался сдерживать дыхание, но легкие больно сдавило от нехватки воздуха, и сделать хоть маленький вдох было просто необходимо. Внезапно ухо его различило слабенький жужжащий звук включенного электроприбора, и он искоса поглядел в сторону.

Он чуть не поперхнулся от изумления, не веря собственным глазам, ибо Бонни продолжала снимать! Объектив видеокамеры завис в каких-нибудь тридцати — сорока сантиметрах от носа животного. Сквозь раздувавшиеся ноздри виднелась розоватая слизистая, а Бонни все это снимала. Потрясенный увиденным, Дэниел на какую-то долю секунды забыл об опасности.

«Черт знает, что за оператор!» — промелькнуло у него в голове. Джок в подобной ситуации не просто дал бы деру, но давно уже сидел бы в самолете, сматываясь обратно.

А носорог с проворством, какого ожидать от эдакой туши никак не приходилось, вдруг стремительно развернулся. Любовь одержала верх над воинственностью, и зверь уже мчался к предмету своего сердца, сгорая от неудержимого желания.

Бонни залилась смехом, а Дэниел не мог поверить собственным ушам.

— Ну, давай же! — воскликнула она, легко разгибаясь и вскакивая на ноги.

К тому моменту, когда они нагнали животных на небольшой полянке с пожухлой травой у ручья, самка решила наконец уступить настойчивым ухаживаниям носорога. Она позволила ему прижаться к своему крупу и, не шевелясь, смиренно принимала столь откровенную ласку.

— Приготовься, — шепнул Дэниел. — Сейчас это произойдет.

Самец, резко приподнявшись, тяжело взгромоздился на самку.

Бонни снимала процесс совокупления двух огромных животных и их титанические усилия слиться воедино. Массивные носороги порывисто двигались, отдаваясь во власть друг другу. Все закончилось очень быстро: через минуту, самец, соскочив с носорожихи, от невероятного напряжения уже тяжело дышал подле.

— Все заснято, — снова прошептал Дэниел, — и пора убираться отсюда. Мы чудовищно рискуем.

Схватив Бонни за руку, Дэниел потянул ее прочь от ручья. Они отступали с чрезвычайной осторожностью, шаг за шагом, не отрывая глаз от животных.

Удалившись метров на сто, Дэниел посчитал, что теперь они в безопасности, и коллеги поспешили к ожидавшему их джипу, возбужденно обмениваясь репликами о пережитой опасности и тех невероятно редких кадрах, что им удалось заснять. Они смеялись и болтали, перестав оглядываться на животных, пока Дэниел внезапно не выпалил: — Ты только посмотри! Он возвращается!

Зверь опрометью несся прямо на них, никуда не сворачивая и не отклоняясь от цели, злобно поглядывая из-под угрожающе загнутого рога.

— Думаю, он учуял нас. — Дэниел крепко ухватил Бонни за руку, судорожно оглядываясь вокруг. Самым ближайшим укрытием могли послужить невысокие кусты колючек в двадцати шагах отсюда. — Быстрее! — крикнул он.

И они ринулись к кустарнику, а затем скрючились под реденькими колючими ветками. Загнутые острые шипы больно царапали кожу, разрывая тонкие рубашки.

— Носорог не останавливается, — пробормотала Бонни охрипшим от пыли и напряжения голосом.

— Ложись на землю и не шевелись, — велел Дэниел, и они распростерлись на жесткой, как камень, почве, в беспомощном ужасе наблюдая, как носорог несется прямо на них.

— Похоже, на этот раз он не остановится, — в голосе Бонни послышался страх.

А доисторическое животное, свыше четырех тонн весом, с чудовищным рогом, угрожающе торчавшим на его морде, уже стояло над ними. Обнюхав листья кустарника, служившие людям сугубо условным прикрытием, носорог обдал спрятавшихся тяжелым дыханием.

А затем, к их полному изумлению, резко развернулся к ним толстым задом в метре от куста. Онемев, они наблюдали за действиями животного.

— Мы лежим на границе его территории, — выдохнул Дэниел.

— И он собирается метить ее! То есть нас!

Зверь словно розовым пожарным шлангом нацелился прямо на них.

— Мы в ловушке, — тихонько всхлипнула Бонни, обводя взглядом острые шипы кустарника вокруг. — Что делать?

— Закрой глаза и вспоминай родную Англию, — посоветовал Дэниел.

В этот самый момент их окатило горячей струей, и почудилось, будто над ними разразился тропический ливень — не обычный дождь, а именно ливень ошпарил их с ног до головы. Шлем Дэниела тотчас снесло с головы, он даже не заметил, куда. Носорог же, удовлетворенно вильнув хвостом, оттолкнулся задними ногами и унесся прочь в том же внезапном порыве, с каким примчался.

Дэниел и Бонни, сидя под мокрым кустом, с листьев которого все еще стекали темные капли, в полном оцепенении смотрели друг на друга. По лицам их тоже струилась жидкость, словно они все еще стояли под муссонным ливнем. Разница заключалась лишь в том, что от них жутко воняло.

Дэниел пошевелился первым. Он стряхнул мочу с лица тыльной стороной ладони, театральным жестом проведя от лба до самого подбородка. А затем внимательно оглядел свою руку.

— Н-да… — трагическим тоном промычал он. — Меня, похоже, по-настоящему обделали…

Какой-то момент Бонни продолжала смотреть на него широко открытыми глазами, а затем вдруг разразилась оглушительным хохотом и остановиться уже не могла, так что Дэниелу ничего не оставалось, как присоединиться к ней. Они оба заходились от приступов истерического смеха, хватая друг друга за промокшую одежду и принюхиваясь, от кого воняет сильнее. Волосы горе-киношников слиплись, и разодрать их не было никакой возможности; одежда была сплошь в темных потеках.

Подъехав к отелю, они проскользнули внутрь через черный ход, пробрались через кухонные помещения во внутренний двор, а затем по газонам рванули к своему коттеджу, где тут же кинулись под душ и не меньше часа отмокали под струями горячей воды, каждую минуту намыливаясь и без конца орошая голову шампунем, пока наконец вновь не ощутили себя чистыми и свежими.

Позже, закутавшись в махровый халат, Дэниел устроился напротив телевизора, дожидаясь, пока Бонни включит аппаратуру.

С первой же минуты он понял, что сделал правильный выбор, наняв Бонни Ман. Она работала как профессионал высочайшего класса, инстинктивно улавливая, когда и что снимать. Она точно знала, где нужен крупный план, а где, наоборот, ничего, кроме общего, не требуется; самое же важное, у нее был свой индивидуальный стиль — стиль, который Дэниел впервые почувствовал, просматривая фильм об Арктике. И одно это стало уже, что называется, подарком судьбы.

— Да, ты хорошо снимаешь, — вымолвил он, когда экран погас. — Ты чертовски хорошо снимаешь.

— Ты еще не знаешь, как хорошо, — рассмеялась Бонни. — Я ведь пока только пробовала. Мне нужно почувствовать, какой здесь свет, он ведь везде разный. Дай мне еще неделю — и тогда увидишь, на что я действительно способна.

Часом позже, переодевшись к ужину, они прогуливались по внутреннему дворику отеля, наслаждаясь прохладой кенийского вечера. Остановившись возле вольера с дикими птицами, полюбовались ярко-малиновым плюмажем и высокими гребнями турако, а также золотогрудыми скворцами. Впрочем, не они одни, направляясь в грильзал, задерживались возле птиц.

Дэниел не обращал никакого внимания на маленькую женщину, стоявшую рядом с ними, пока вдруг она сама не обнаружила своего присутствия, назвав его по имени: — Вы Дэниел Армстронг, не так ли?

Дэниел опешил, разглядев лицо незнакомки.

— Доктор Киннэр! Последний раз я видел вас на ежегодном собрании акционеров БМСК.

— А-а! Так вы там тоже были? — она рассмеялась. — Я вас не заметила.

— Ну конечно. В тот момент вы определенно были заняты другим, — улыбнулся в ответ Дэниел. — Что с вашим мегафоном? Удалось починить?

— Японская дребедень, что еще скажешь, — хмыкнула Келли Киннэр, — парочка хороших ударов, и эта штуковина рассыпалась на части.

Она явно не чужда была чувству юмора: Дэниел заметил это еще по книге. Точно так же, как сейчас, почувствовал, что Киннэр ему сразу понравилась. Он беззастенчиво рассматривал женщину, отметив про себя ее красивые глаза, гораздо красивее в жизни, чем на глянцевой фотографии обложки. Перемену в его настроении, вероятно, уловила и Бонни, тут же отстранившись от Дэниела. И Дэниелу вдруг стало неловко из-за своей бестактности.

— Позвольте представить вам моего помощника Бонни Ман, — проговорил он.

— Вообще-то я не помощник, а оператор, который любит работать со светом, — поправила его Бонни.

— Да, — кивнула Келли. — Я знакома с вашим фильмом. Вы снимали «Арктическую мечту». Очень здорово.

Келли смотрела на Бонни обескураживающе-искренне, отчего Бонни неожиданно слегка стушевалась.

— Спасибо. Однако должна предупредить вас, что я не читала вашей книги, доктор Киннэр.

— Это ставит вас в равное положение с сотнями миллионов других людей, мисс Ман, и не более того, — улыбнулась Келли.

Она почувствовала мгновенную неприязнь к себе со стороны Бонни, но не подала виду и снова обратилась к Дэниелу: — Я, наверное, видела все ваши фильмы, снятые в разное время. В сущности, вы явились косвенным виновником того, что когда-то я отправилась в Африку. После окончания университета я намеревалась поехать на Борнео и поработать там с племенем пенан. А потом увидела ваш фильм об озерах Восточно-Африканского разлома. И это перевернуло всю мою жизнь. Мне ничего не оставалось, как ехать в Африку.

Смутившись, Келли замолчала и тихо рассмеялась.

— Видимо, все это звучит немного по-детски, но я просто фанатично обожаю ваши фильмы. Честно говоря, я и по двору-то здесь слонялась в надежде попасться вам на глаза. Мне необходимо побеседовать с вами, доктор Армстронг.

— Вы тоже остановились в «Норфолке»? — поинтересовался Дэниел, к своему удивлению, обнаружив, что Келли нравится ему все больше и больше. Впрочем, весьма трудно невзлюбить того, кто открыто признается в своем почитании твоего творчества, подумал он вдруг.

— Упаси Бог. Нет, конечно, — громко рассмеялась Келли. Дэниел невольно обратил внимание на ее великолепные, ровные, сверкающие белизной зубы. — Я ведь не известный всему миру продюсер. Я просто бедный ученый, привыкший работать в глубинке, на местах, и без всяких спонсоров. У меня отняли даже Смитсоновскую стипендию после того, как Таффари выдворил меня из Убомо.

— Разрешите тогда предложить вам бифштекс за мой счет, — неожиданно для себя выпалил Дэниел.

— Бифштекс! У меня даже слюнки потекли, ибо, вернувшись сюда, я живу, питаясь одним арахисом и сушеной рыбой.

— В самом деле, почему бы вам не присоединиться к нам, доктор Киннэр? — ядовито произнесла Бонни, делая особое ударение на словах «к нам».

— Весьма любезно с вашей стороны, мисс Ман. Келли бросила на Бонни ледяной взгляд, и чувство возникшей враждебности между женщинами проявилось столь осязаемо-остро, что обеих чуть не передернуло. Дэниелу, похоже, этих тонкостей было не понять, и он просто весело улыбнулся.

— Тогда пошли перекусим как следует, — объявил он, направляясь к дверям гриль-зала «Ибис».

— Вы собираетесь снимать в Кении? — спросила Келли. — Чем вы заняты в Найроби, доктор Армстронг?

— Можете называть меня Дэнни, — Дэниел желал, по-видимому, познакомиться поближе.

— Вообще-то мы направляемся в Убомо.

— В Убомо! — Келли замерла на месте, глядя на Дэниела. — Потрясающе! Это то, что вам нужно. Убомо — это страна, созданная как будто специально для вас. Это совершенно особый микромир, и вы наверняка сможете уловить и показать то, что не сможет показать никто другой.

— Такая оценка моей работы мне, естественно, льстит, но в то же время и пугает. — Дэниел с улыбкой заглянул в глаза Келли. На какое-то мгновение он вообще забыл о Бонни, пока она крепко не сжала ему руку, напомнив о своем существовании.

— В таком случае, я заплачу за ужин тем, что расскажу вам все, что знаю об этой стране, — вызывающе улыбнулась Келли.

— Договорились, — кивнул Дэниел, и они вошли в зал ресторана.

Внутри тихо тренькало пианино, царил полумрак, одурманивал аромат цветов.

Пока женщины изучали меню, Дэниел невольно сравнивал их.

Во-первых, в глаза бросалась разница в росте и телосложении. Келли была ниже Бонни сантиметров на пятнадцать. Они разнились цветом волос и оттенком кожи, но Дэниел инстинктивно чувствовал, что в действительности отличие гораздо глубже, во внутреннем мире этих женщин.

Бонни, обладая почти мужским характером, не боялась жизни, предпочитая вступать с ней в открытую схватку. С самых первых дней их знакомства неожиданно для себя он обнаружил в ней черты, которые предпочитал бы не замечать вовсе. Келли Киннэр, наоборот, оказалась необычайно женственной, хотя уже по книге нетрудно было догадаться о ее решительности и бесстрашии. Требовалась особого рода храбрость, чтобы белой женщине одной вести исследовательскую работу в глубине тропического леса среди пигмеев бамбути. Судя по той же книге, Келли была человеком умным, интеллигентным и, кроме всего прочего, добрым. Духовные проблемы, похоже, волновали ее куда больше, чем вопросы сугубо материальные. Однако на собрании БМСК он стал свидетелем того, что все эти качества вовсе не мешают ей вести настоящую войну с теми, кто, по ее мнению, несет людям зло, и Бонни, и Келли были внешне очень привлекательны. Но опять же совсем по-разному: вызывающе сексуальная Бонни — эта огненно-рыжая Валькирия — издали бросалась в глаза любому, очаровательная Келли притягивала своей странной загадочностью и — одновременно — непосредственностью и открытостью. Движения мягкие и изящные, подвижная мимика, во многом зависящая от настроения. Лицо порой казалось даже простеньким, но стоило Келли улыбнуться, как весь ее облик мгновенно изменялся. Когда-то, разглядывая фотографию Келли на обложке книги, Дэниел нашел глаза самым лучшим в ее лице. В самом деле, в этих необыкновенных глазах — больших, темных и очень живых — постоянно светились веселые, шаловливые искорки, что не мешало угадывать за ними острый и глубокий ум серьезного ученого. Но было и еще кое-что, чего не разглядишь на фотографии, улыбнулся про себя Дэниел. Маленькая, округлая грудь этой миниатюрной женщины оказалась настоящим произведением искусства.

Оторвавшись от меню, Келли перехватила его взгляд. С гримасой разочарования, словно надеялась на что-то пооригинальнее, она как бы невзначай заслонила вырез блузки ладонью, лишив его удовольствия любоваться своей грудью.

— Когда вы улетаете в Убомо? — спросила она.

— Завтра, — ответила за него Бонни, но Келли никак не отреагировала, вновь адресовав свой следующий вопрос Дэниелу.

— Вы были там после военного переворота?

— Нет, последний раз я посетил Убомо четыре года назад.

— Тогда президентом еще был Виктор Омеру, — задумчиво сказала Келли.

— Да, я встречался с ним, и он мне очень понравился. Что с ним случилось? Я слышал, он умер от сердечного приступа.

Келли неопределенно пожала плечами, тут же сменив тему разговора. К тому же к их столику подошел официант.

— Я и в самом деле могу заказать бифштекс, или у вас такая манера шутить? — вызывающе улыбнулась она.

— Заказывайте, заказывайте, причем бифштекс, приготовленный по местной рецептуре, — тоном великодушного волшебника позволил Дэниел.

Когда принесли еду, Дэниел вернулся к предмету их обсуждения.

— Я слышал, вы были в очень хороших отношениях с Омеру.

— Кто вам об этом сказал? — настороженно спросила Келли.

И Дэниелу пришлось прикусить язык. Упоминать Гаррисона было бы невероятно глупо.

— Кажется, я читал об этом в какой-то газетной статье, — моментально отреагировал он.

— Не помню, правда, в какой.

— А-а, да, — подтвердила Келли, и Дэниел облегченно вздохнул. — Наверное, в «Санди телеграф». Они давали политический портрет Виктора — президента Омеру, я хочу сказать, — и обо мне в этой статье отзывались достойно.

— Видимо, эту публикацию я и читал, — кивнул Дэниел. — А что сейчас происходит в Убомо? Вы обещали рассказать. Более того, произнесли несколько загадочную фразу о том, что Убомо — своеобразный микромир возрождающейся Африки. Не объясните подробнее, что вы имели в виду?

— Сразу же должна вас предупредить, что в Убомо вы столкнетесь с тем же букетом жутких проблем, которые характерны для большинства африканских государств: племенные распри, демографический взрыв, нищета, неграмотность. Когда же от власти устранили президента Омеру и руководить страной стал этот свинья Таффари, на Убомо обрушился новый комплекс проблем — диктатура одной партии, президент, который будет вечно восседать на троне, эксплуатация природных ресурсов международным капиталом, коррупция и начинающаяся гражданская война.

— Выглядит, как блестящий образчик одного из африканских государств, — вздохнул Дэниел. — Давайте по порядку. Расскажите о племенных разногласиях.

— Это самое настоящее проклятие Африки! — Келли, откусив кусочек нежнейшего мяса, на мгновение закрыла глаза от удовольствия. — О, небеса, какое блаженство! — прошептала она.

— Однако вернемся к племенным распрям. На территории крошечного Убомо проживает шесть различных племен, но реальной силой и влиянием обладают только два. Прежде всего, это угали. Угали, самое многочисленное племя, составляет почти три миллиона человек всего населения страны, насчитывающего около четырех миллионов. Испокон веков угали в основном выращивали сельскохозяйственные культуры. Они проживают, как правило, по берегам озер, занимаясь также и рыболовством. Это на редкость трудолюбивые и добродушные люди. Тем не менее на протяжении сотен лет они жили под игом другого племени — гораздо меньшего по численности — племени гита. Гита — жестокие, считающие себя высшей кастой люди, связанные многочисленными родственными узами с племенами масаи и самбуру в Кении и Танзании. Эти люди — свободолюбивые воины, но одновременно и отличные скотоводы. Они презирают все остальное человечество, в том числе и европейцев, считая их чем-то вроде животных. Внешне гита очень красивы. Это высокие и стройные люди. Любой гита morani ниже 190 сантиметров слывет чуть ли не карликом. Женщины племени с лицами настоящих египетских цариц просто восхитительны. Выйди они на помост в качестве манекенщиц любого самого престижного салона мод Парижа, они смотрелись бы потрясающе даже без специальной выучки. Между тем, эти дамы невероятно тщеславны и жестоки.

— Вы не беспристрастны, — укоризненно заметил Дэниел. — Похоже, вы сами приняли сторону одного из этих племен, Келли.

— Живя в Африке длительное время, вы невольно становитесь похожим на самих африканцев, разделяя те или иные их взгляды на вражду между племенами, — с грустью покачала головой женщина. — Но в данном случае мое отношение ко всему, о чем я вам рассказываю, вполне оправданно. До того как убраться из Убомо в 1969 году, британцы провели здесь чуть ли не настоящие парламентские выборы по вестминстерскому образцу, и, конечно же, угали, заполучив большее число голосов, взяли власть в свои руки, избрав президентом Виктора Омеру. Он был хорошим президентом. Не хочу сказать, что безгрешным и т. п., но руководителем страны он был хорошим, насколько это вообще возможно в Африке, не говоря уже о том, что он просто приличный человек, — взволнованно заключила Келли. — И между прочим, делал все возможное, чтобы в Убомо мирно уживались все без исключения племена. Но гордым и вечно воинственно настроенным гита такая политика пришлась не по нутру. Разумеется, как прирожденные воины, они постепенно прибирали к рукам армию Убомо, и конец правления Омеру был неизбежен. Эфраим Таффари — настоящий деспот, тиран и, вообще, мерзавец. Миллион гита полностью подчинили себе три миллиона угали и другие племена, в том числе и моих любимых маленьких бамбути.

— Расскажите, пожалуйста, о ваших бамбути, о ваших «людях высоких деревьев», — попросил вдруг Дэниел, и Келли заулыбалась от удовольствия.

— О, Дэнни, вы знаете название моей книги!

— Я не просто знаю название, я ее прочел! И не один раз, а целых три. Последний раз на прошлой неделе, — улыбнулся он в ответ. — Рискуя прослыть придурком, признаюсь, что отношу себя к числу ваших больших почитателей.

— Ого! — впервые за четверть часа Бонни издала какой-то звук. — Извините, что вмешиваюсь в вашу интереснейшую беседу…

Дэниел на какое-то время совсем оставил Бонни без внимания и теперь, чувствуя свою вину, потянулся к ее веснушчатой ладони. Однако Бонни резко отдернула руку.

— Мне бы хотелось еще вина, если присутствующие не возражают, — едва сдерживаясь от злости, выпалила она.

Дэниел с готовностью наполнил бокал, пока Келли молча дожевывала мясо.

Наконец, Дэниел прервал неловкое молчание.

— Итак, мы остановились на бамбути. Расскажите о них.

Взглянув на него, Келли ничего не ответила. Казалось, она решает для себя что-то очень важное.

— Послушайте, — проговорила наконец Келли, — вы хотите знать о бамбути. Прекрасно. А как бы вы отнеслись к тому, чтобы, вместо россказней о них, я бы отвела вас в лес, и вы бы увидели все сами? Что, если снять их на пленку в естественной среде? Я могла бы показать вам такое, чего до сих пор никто никогда не снимал, такие места, которыми любовались буквально единицы западных специалистов.

— Считайте, что я уже принял ваше предложение без всяких условий. Признаюсь, мне ничего бы так не хотелось, как осуществить эту идею. Но, похоже, есть одна маленькая загвоздка. Насколько мне известно, президент Таффари терпеть вас не может и повесит на первом же высоченном дереве, едва вы пересечете границу Убомо.

Келли рассмеялась. А Дэниел поймал себя на том, что ему очень нравится ее смех, его восхитительно-призывные нотки. От этих звуков внутри у него все сжималось, и ему тоже хотелось смеяться.

— Ну-у, наш дорогой Эфраим не слишком большой специалист по казням через повешение. Он предпочитает кое-какие другие «веселые» штучки, — тихо произнесла Келли.

— И все-таки, каким образом вам удастся провести экскурсию по Убомо без благословения на то Таффари, — спросил Дэниел.

Она все еще улыбалась.

— Я прожила в лесу почти пять лет. Власть Таффари кончается там, где начинаются деревья-великаны. У меня много друзей, а у Таффари много врагов.

— Каким образом я свяжусь с вами? — не унимался Дэниел.

— Вам не придется делать этого. Я сама найду вас.

— Договорились. Хотя, если откровенно, не понимаю, ради чего вы рискуете жизнью и возвращаетесь обратно?

Какую такую сверхважную работу вы должны продолжать без сохранения научной стипендии, без какой-либо материальной поддержки, а кроме того, под угрозой ареста или даже смерти?

Она изумленно посмотрела на него.

— На редкость дурацкий вопрос. Глубины тропического леса хранят столько интереснейших тайн, что всей моей жизни не хватит серьезно изучить хотя бы часть их. Среди уймы других вещей я, например, занимаюсь физиологией бамбути, в частности, изучением причин их карликового роста. Почему они перестали расти на определенной стадии развития организма? Разумеется, я далеко не первый ученый, который занимается этой проблемой, но я, как мне кажется, нашла собственный путь к ее решению. До сих пор все исследователи концентрировали свое внимание на гормонах роста… — Келли внезапно прервала свою речь и улыбнулась. — Не стану утомлять вас перечислением разных деталей, но я думаю, что в организме пигмеев не хватает рецепторов этих гормонов.

— О нет, нам совсем не скучно. — Бонни произнесла эти слова с нескрываемым сарказмом. — Мы просто зачарованы вашим рассказом. Вы что же, намерены делать пигмеям какие-нибудь уколы, чтобы превратить их в великанов вроде гита?

Казалось, Келли вообще не заметила тона Бонни.

— Миниатюрный рост бамбути — это своего рода мутация, служащая этим людям во благо, ибо для жизни в тропическом лесу такой рост — настоящее спасение, — как ни в чем не бывало ответила она.

— Не понимаю, — с улыбкой проговорил Дэниел. — Объясните, каким образом маленький рост может быть благом.

— О'кэй, раз вы просите, так и быть — объясню. Во-первых, существует так называемая проблема рассеивания тепла. Крошечным пигмеям легче переносить жар, который накапливается во влажном безветренном пространстве под непроницаемой кроной тропических деревьев. Кроме того, благодаря своим размерам пигмеи невероятно проворны, и сквозь густые заросли подлеска они продвигаются с изумительной ловкостью. Вы просто поразитесь, когда увидите, как быстро они это делают. Недаром ведь древние египтяне и первые исследователи Африки искренне верили, что пигмеи при необходимости становятся невидимками. Потому что бамбути в буквальном смысле исчезают среди зарослей прямо на ваших глазах.

В голосе Келли звучало столько искренней любви, что Дэниел совершенно растерялся.

Он заказал десерт и кофе, и Келли продолжила: — Другая область моих исследований куда важнее, чем гормоны и рецепторы роста пигмеев. И связана она с проблемой СПИДа. Бамбути, как это не сложно догадаться, прекрасно известны различные свойства растений, в особенности лечебные. По моим грубым подсчетам, в тропическом лесу произрастает свыше полумиллиона самых разных видов растений, сотни из которых уже давно доказали свою пользу. Уверена, что средства от большинства наших заболеваний сокрыты в растениях, нами пока не изученных, в том числе средства от рака и СПИДа. И у меня появились обнадеживающие результаты.

— Научная фантастика, — презрительно бросила Бонни, облизывая ложечку с шоколадным мороженым.

— Замолчи, Бонни! — воскликнул Дэниел. — Мы ни черта не знаем об этих вещах, и потому молчи, прошу тебя. И как далеко продвинулись ваши исследования? — снова обратился он к Келли.

Лицо Келли помрачнело.

— Совсем не так далеко, как хотелось бы. Несколько старых женщин бамбути помогают мне собирать листья, коренья и кору деревьев. Они описывают их свойства, а я пытаюсь составить каталог и выделить из этих растений активный ингредиент, но моя лаборатория — это соломенная хижина, к тому же в настоящее время я осталась практически без денег и без друзей…

— Тем не менее я хотел бы посмотреть.

— Посмотрите, — пообещала Келли. Искренний интерес Дэниела к ее работе словно заворожил ее, и она машинально потянулась к его руке. — Вы, правда, приедете в Гондалу, туда, где я живу, доктор Армстронг?

Бонни, не отрываясь, смотрела на светлую ладонь, лежавшую на мускулистой загорелой руке Дэниела. Ладонь была маленькой, как и все в фигуре этой миниатюрной и неординарной женщины.

— Сэр Питер наверняка проявит интерес к формуле лекарства от СПИДа, — вдруг громко произнесла Бонни. — БМСК смогла бы передать ее для разработки в свою фармацевтическую компанию. Это принесло бы миллиарды…

— БМСК? Сэр Питер? — Келли отдернула руку и широко раскрытыми глазами посмотрела на Бонни. — Что за сэр Питер? Какой еще сэр Питер?

— Таг Гаррисон, милочка, — смакуя каждое слово, медленно проговорила Бонни. — Таг финансирует фильм, который Дэниел собирается сделать в Убомо. Суть в том, что я и Дэнни должны показать миру, какую чертовски важную и полезную работу проделывает БМСК в Африке. Название фильма примерно такое: «Убомо указывает путь в будущее Африки». Или что-то в этом роде. Точнее, по-моему, не придумаешь, а? Фильм наверняка станет новым шедевром Дэниела…

Не дожидаясь окончания зловещей тирады, Келли вскочила из-за стола, нечаянно опрокинув чашку с кофе. Кофе разлился по скатерти, несколько капель упало на брюки Дэниела.

— Вы! — Келли словно хотела испепелить его своим негодующим взглядом. — Что у вас общего с этим монстром Гаррисоном?! Как вы могли?!

Резко развернувшись, она выбежала из ресторана, растолкав толпу американских туристов, стоявших в проходе. Дэниел, тоже вскочив на ноги, стряхивал с брюк кофе.

— Кто, черт побери, просил тебя вмешиваться?! — рявкнул он на Бонни.

— Вы слишком задушевно ворковали с этой лекаршей.

— Черт бы тебя побрал! — в ярости воскликнул Дэниел. — Ты попросту лишила меня единственного шанса снять нечто совершенно уникальное! Ладно, мы еще поговорим!

И он ринулся вслед за Киннэр. В холле отеля ее не оказалось. Бросившись к главному входу, Дэниел позвал швейцара.

— Вы не видели женщину?.. — не договорив, он увидел Келли на противоположной стороне дороги напротив отеля. Она садилась на запыленную «хонду». Тишину разрезал рев мощного мотора. Вцепившись в руль мотоцикла, Келли круто развернулась на месте, послышался свист шин, скользнувших по вымощенной дороге, и из выхлопных труб вылетели язычки голубоватого пламени.

— Келли! — заорал Дэниел. — Подождите! Позвольте объяснить вам…

Она нажала на газ, и мотоцикл рванул с места, чуть приподнявшись на заднем колесе. Проносясь мимо Дэниела, Келли обернулась. На лице ее, искаженном злостью и отчаянием, Дэниел заметил слезы. Он мог бы поклясться в этом.

— Продажный наемник! — выкрикнула она на ходу. — Иуда!

Мотоцикл с ревом вылетел на авеню Кимати, оставив за собой целый шлейф голубых искр, и скрылся в темноте.

Дэниел, добежав до угла отеля, успел разглядеть, что мотоцикл находился уже метрах в двухстах от него. Келли, низко наклонившись вперед, здорово смахивала на жокея. Дэниел огляделся, нет ли поблизости такси. Но тут же понял, что догнать женщину не удастся. На «хонде» она уже успела умчаться очень далеко.

От злости стукнув себя кулаками по бедрам, он зашагал обратно в отель, намереваясь найти Бонни Ман. Однако уже у входа он остановился, ясно понимая, что в нынешнем состоянии ему лучше с ней не встречаться. Вполне может закончиться жутким скандалом, а возможно, и полным разрывом отношений. Последнее его как раз не очень волновало; но очень сдерживало то, что он тогда останется без оператора. На то, чтобы найти замену, уйдут недели, что, в свою очередь, может привести к разрыву контракта с БМСК, а значит, конец его надеждам выйти на «Везучего дракона» и Нинг Чжэн Гона по прибытии в Убомо.

Дэниел постоял у дверей, взвешивая свои шансы. Заводиться только ради того, чтобы надрать уши Бонни Ман, не стоило.

— Пожалуй, лучше охладить свой пыл где-нибудь в другом месте, — пробормотал Дэниел и направился в бар «Джамбо», одно из самых злачных заведений в Найроби неподалеку от вокзала.

В баре было полно солдат в военной форме, туристов и девочек. Некоторые из них, особенно из племен кикуйю, масаи и самбуру, мгновенно бросались в глаза. В обтягивающих бедра коротеньких юбочках, расшитых блестящим бисером, с яркими лентами, вплетенными в косички, они были просто неотразимы.

Дэниел уселся на свободное место в углу и, наблюдая, как развлекаются на пятачке для танцев средних лет подвыпившие европейцы, вскоре забыл о своем гнусном настроении. Почему-то вдруг вспомнилось о недавних проверках дамочек из баров Найроби на наличие у них вируса СПИД, когда оказалось, что им заражены 98 процентов всех девушек. Так что любовные утехи, предлагаемые этими сногсшибательными леди, таили в себе неизбежную смерть.

Через час, пропустив два стакана двойного виски со льдом и заметно успокоившись, Дэниел двинулся в отель. Он добрался до своего коттеджа и, войдя в гостиную, увидел валявшиеся на полу трусики и джинсы Бонни. Сегодня ее безалаберность и неаккуратность раздражали его почему-то больше обычного.

Света, пробивавшегося со двора сквозь неплотные занавеси в кромешную тьму спальни, хватало, чтобы разобрать под простыней фигуру Бонни. Он отлично знал, что она лишь притворяется спящей. Однако разделся, не зажигая света, и тихонько, скользнув под простыню, примостился на своей стороне кровати.

Минут пять оба лежали не шелохнувшись, а затем Бонни прошептала ребячливым голоском: — Папочка сердится на свою малышку? — Она часто разговаривала с ним таким тоном. — Ну, конечно, его девочка вела себя очень плохо… — Она дотронулась до его живота и чуть ниже своими мягкими шелковистыми пальцами. — А теперь плохая девочка очень хочет извиниться…

Он поймал ее за запястье, но было уже поздно. Она оказалась проворнее и теперь ласкала его чресла, и Дэниел не мог больше сопротивляться.

— Черт побери, Бонни, — слабо запротестовал он, — ты начисто лишила нас шанса…

— Ш-ш-ш! Молчи! — прошептала Бонни. — Малышка постарается сделать для своего папочки все, чтобы ему было хорошо-хорошо.

— Бонни… — он затих и отпустил ее запястье.

Утром, проверяя принесенный гостиничный счет, он наткнулся взглядом на непонятную ему цифру. 120 кенийских шиллингов за международный телефонный разговор. Он, записав эту сумму в расходы Бонни, поинтересовался: — Ты звонила вчера кому-то за границу?

— Да. Своей старушке маме, сообщить, что со мной все в порядке. Я знаю, что ты зануда в этом отношении, но ты же не станешь ругать меня за этот звонок, а?

Что-то в смиренном тоне Бонни ему показалось подозрительным, и, когда девушка вышла, чтобы проследить, как укладывают в такси ее видеоаппаратуру, Дэниел задержался в комнате и набрал номер оператора международной телефонной связи, попросив назвать ему номер телефона, по которому звонили вчера.

— Лондон, семьсот двадцать семь, шестьдесят четыре, шестьдесят четыре, сэр.

— Пожалуйста, соедините меня еще раз.

— Говорите, сэр, — прозвучал через несколько секунд голос телефонистки.

На противоположном конце провода трубку подняли после третьего звонка.

— Простите, кто говорит?

Дэниелу показалось, что однажды он уже слышал этот голос с сильным африканским акцентом. И он решил рискнуть.

— Это вы, Селиби? — спросил он на суахили.

— Да, это Селиби. Желаете поговорить с Bwana Mkubwa? Кто его спрашивает?

Положив трубку, Дэниел тупо уставился на аппарат. Селиби же личный слуга Тага Гаррисона! Итак, вчера вечером, пока он сидел в баре, Бонни звонила Тагу домой.

— Все любопытственней и любопытственней.[19] — пробормотал Дэнни. — Мисс Бонни, оказывается, совсем не та, за кого себя выдает, — ну, если только ее старушка мать не живет в Холланд-Парке.

Глава XIX

Все места в самолете до Кагали были заняты. Большую часть пассажиров составляли бизнесмены, гражданские служащие и государственные чиновники. Летело также несколько чернокожих солдат в форме, в беретах и черных очках. Никаких туристов среди пассажиров. БМСК еще не успела открыть казино на берегу озера в Убомо.

Стюардесса, высокая негритянка из племени гита, одетая в разноцветное национальное платье, раздала пассажирам сладкое печенье. Пластмассовые чашки с едва теплым чаем она разносила с видом королевы, подающей милостыню своим бедным подданным. Вскоре она скрылась в туалете с одним из солдат, и до конца рейса — а лететь оставалось еще около двух часов — ни о каких услугах просить было просто некого.

Пролетая над восточной оконечностью Восточно-Африканского разлома, они попали в воздушную болтанку, и тучный чернокожий бизнесмен, сидевший на одном из передних сидений, развлек всех тем, что освободил свой желудок от завтрака. Хозяйка воздушного салона из туалета так и не вышла.

Наконец под ними показалось озеро. И хотя большинство названий прежней колониальной эпохи изменили, Дэниел предпочитал по-прежнему называть его озером Альберта, а не озером Мобуту. Прозрачные воды озера голубели, как само африканское небо. По гладкой поверхности бежали белые барашки волн, там и сям виднелись паруса рыбацких лодок, но само озеро оказалось столь огромным, что берегов его пока видно не было. Наконец на западе за воздушной дымкой у горизонта показалась земля.

— Убомо, — прошептал Дэниел, не поворачиваясь к Бонни. В самом названии страны ему чудилась какая-то тайна и романтика, и в предвкушении нового свидания Дэниела охватил зуд нетерпения.

Очень скоро он опять ступит на землю, по которой проходили когда-то великие путешественники и исследователи Африки: Спик, Стэнли и многие другие, а также десятки тысяч охотников и рабовладельцев, солдат и просто любителей приключений.

Фильм надо сделать таким, чтобы от начала и до конца он был проникнут не только острым ощущением романтики, но и истории, творимой на глазах миллионов. Воды этого озера бороздили когда-то древние арабские парусники, груженные слоновой костью и рабами: «белым» и «черным» золотом, являвшимся в то время основным предметом экспорта с Африканского континента.

По некоторым оценкам, примерно пять миллионов человек в общей сложности были схвачены в плен в этих лесах и пригнаны, словно скот, на берега озера. Здесь ими набивали суденышки, в буквальном смысле как сельдь в бочки: людей укладывали штабелями — спиной к животу — слой за слоем и накрывали тонким разборным настилом, оставляя под ним небольшое воздушное пространство, чтобы рабы не задохнулись. Таких «палуб» получалось, как правило, четыре, и под ними стенали и корчились пойманные человеческие существа.

На то, чтобы пересечь озеро при попутном ветре, уходило два дня и три ночи. Арабских работорговцев вполне устраивало, если после перехода выживало пятьдесят процентов рабов. «Естественный» отбор, и не более того. Выживали сильнейшие, и на восточном берегу озера их доставали из трюмов, смердевших фекалиями, рвотой и разлагавшимися трупами. Трупы тут же выбрасывали за борт поджидавшим добычу крокодилам. А выжившим давали возможность передохнуть и набраться сил для последнего этапа путешествия. Когда хозяева, признав их годными для будущих работ, объявляли об этом, на рабов надевали ярмо и выстраивали в длинные колонны. Каждый раб нес слоновьи бивни. Так начинался долгий марш по побережью.

Дэниел часто задавался вопросом, смогли бы они с помощью актеров воспроизвести в своем фильме некоторые кошмарные сцены работорговли? Однако дальше размышлений об этом не шел, предвидя неминуемые вопли по поводу подобного проекта. Многочисленные критики и рецензенты и без этого постоянно обвиняли его фильмы в перегруженности сценами неоправданного насилия и кровопролития. На что он постоянно отвечал одно и то же: «Африка — жестокий континент. Насилие здесь — часть образа жизни. И любой, кто пытается скрыть это, просто не желает взглянуть правде в лицо». Проливаемая веками кровь стала одним из удобрений, пропитавшим африканскую почву, и, возможно, поэтому на ней все расцветало пышным цветом.

Дэниел посмотрел в иллюминатор. На севере, в том самом месте, где из вод озера, бушуя, вытекал Нил, находился треугольник земли со странным названием Анклав Ладо.

Когда-то эта земля являлась частной собственностью короля Бельгии. Слоны, пасшиеся в этих краях, отличались от своих собратьев тем, что бивни у них вырастали очень быстро и имели необычайно изысканную форму, чего нигде на континенте больше не встретишь. Бельгийцы, естественно, охраняли и берегли стада этих слонов.

Со смертью бельгийского короля по нормам международного права Анклав Ладо перешел во владение Судана. В тот же самый момент бельгийские колониальные службы покинули Ладо, создав, что называется, вакуум власти. В Ладо немедленно появились европейские браконьеры, занимавшиеся торговлей слоновой костью. Слоновьи стада поголовно истребили, бивни увезли. В своей биографии Карамоджо Белл описывал, как он с рассвета до самых сумерек преследовал слоновье стадо, держась на расстоянии выстрела, и беспрерывно стрелял в слонов. За один день он убил двадцать три слона.

«С тех пор мало что изменилось, — с грустью подумал Дэниел. — Бойня и грабеж продолжаются, Африка истекает кровью. Африка криком кричит, обращаясь к цивилизованному миру за помощью, а какую помощь и кто ей в состоянии оказать, если валовой национальный продукт всех пятидесяти государств Организации Африканского Единства равняется валовому национальному продукту одной маленькой Бельгии?

Интересно, стал бы цивилизованный мир снова помогать Африке, разразись сейчас что-нибудь вроде первой мировой войны? Деньги в Африку лились рекой и уходили как в песок. В пески Сахары, как сострил один циник, заявив, что это была не помощь, а просто способ выкачивания денег из бедных белых, живущих в богатых странах Запада, богатыми черными, живущими в бедных странах Африки. Деньги благополучно переводились на счета в швейцарские банки, и богатые черные богатели еще больше. Печальная правда сегодняшнего дня заключалась в том, что Африка вообще перестала интересовать цивилизованное человечество, в особенности после того, как пала Берлинская стена и Восточная Европа начала подниматься из-под обломков коммунизма. Африка вдруг стала никому не нужной. Мир сочувствует ее бедам, но помогать Африке никто больше не рвется. Европа обратила свой взор на гораздо более многообещающие объекты, которые находятся куда ближе, чем Африка».

Вздохнув, Дэниел бросил взгляд на сидевшую рядом Бонни. Ему хотелось поболтать с ней, но Бонни, скинув босоножки и уперевшись коленями в спинку переднего сиденья, уткнулась в какую-то книжонку. С жевательной резинкой во рту она выглядела совершенно счастливой.

Дэниел снова глянул в иллюминатор. Самолет уже начал снижаться. Стремительно приближалась красно-коричневая, как спина газели, с разбросанными по ней зелеными пятнами акаций, саванна. По берегам озера сплошной чередой тянулись крошечные рыбацкие деревушки с орошаемыми из озера узкими полосками зеленых садов и shambas между ними. Деревенские ребятишки махали вслед пролетавшему над ними самолету. Во время последнего виража перед посадкой Дэниел разглядел вдали голубые вершины гор, покрытые темным лесом.

Стюардесса с довольным видом вынырнула наконец из туалета, поправляя свою зеленую юбку, и дважды — на английском языке и на суахили — велела всем пристегнуть ремни.

Некрашеные серебристые крыши домов блеснули под фюзеляжем самолета, и через мгновение шасси коснулись пыльной посадочной полосы. Мимо мелькнули стальные скелеты металлических конструкций и бетонные балки того, что должно было стать новым грандиозным аэропортом Эфраима Таффари, если бы средства, выделенные на его строительство, неожиданно не иссякли. Самолет остановился перед обшарпанным кирпичным сооружением, оставшимся в наследство от правления Виктора Омеру.

Едва открылся дверной люк, как на пассажиров пахнуло зноем. Стояла нестерпимая жара, и люди уже обливались потом, не успев войти в здание аэропорта.

Какой-то офицер в военной форме и бордовом берете — он был явно из племени гита, — издали заметив Дэниела, двинулся ему навстречу через летное поле.

— Доктор Армстронг? Я узнал вас по фотографии на суперобложке вашей книги.

Офицер протянул Дэниелу руку.

— Меня зовут капитан Кейджо. В течение всего вашего пребывания в Убомо я буду вашим гидом. Президент лично просил меня встретить и оказать вам всемерную помощь и поддержку. Сэр Питер Гаррисон его большой друг, и президент Таффари хотел бы лицезреть вас после отдыха. Надо думать, полет утомил вас. В общем, вы приглашены на коктейль, который президент устраивает сегодня вечером в вашу честь.

«Капитан Кейджо отлично говорит по-английски и выглядит просто сногсшибательно», — подумала вдруг Бонни. Молодой, стройный и высокий, как все гита, мужчина. Сантиметров на шесть выше Дэниела. Едва он увидел Бонни, как его черные, словно уголь, глаза прямо-таки загорелись.

— Мой оператор, мисс Ман, — познакомил их Дэниел. Бонни смотрела на капитана Кейджо с нескрываемым интересом. Забравшись в военный «лендровер», куда погрузили также их багаж и видеооборудование, Бонни, наклонившись к Дэниелу, спросила: — Я слышала, что африканцы… что у них… — она замялась, подыскивая подходящее слово, — большие по размеру. Это правда?

— Никогда специально не интересовался, — язвительно ответил Дэниел. — Но если хочешь, могу узнать.

— Не стоит, — хихикнула Бонни. — При необходимости я и сама это выясню.

С того самого момента как Дэниел узнал о ее тайном звонке Тагу Гаррисону, он разочаровывался в Бонни все больше и больше, ни в чем ей теперь не доверяя. И в постели он воспринимал ее уже совсем не так, как каких-нибудь пару дней назад.

Было новолуние, но казалось, что звезды светят ярче обычного, отражаясь пляшущими светлыми точками в темной глади озера. Келли Киннэр сидела в носовой части дау, небольшого парусного судна. Толстая мачта слегка поскрипывала, когда свежий ночной бриз надувал парус, и судно, подгоняемое ветерком, скользило по воде. Задрав голову, Келли, словно заклинания, шептала названия известных ей созвездий. Среди всего прочего в лесу ей не хватало и звезд, ибо они были навечно сокрыты от людей сплошной кроной деревьев-великанов. И сейчас Келли не могла на них налюбоваться, так как очень скоро она вновь лишится этой радости.

Рулевой напевал какую-то бесхитростную мелодию, без конца повторяя один и тот же рефрен, ублажавший духов, живущих в глубинах озера — джинов, — которые властвовали над переменчивыми ветрами, надувавшими парус лодки.

При мыслях о том, что ей предстоит, настроение Келли также постоянно менялось. Она приходила в восторг в предвкушении того, что снова войдет в лес и встретит своих маленьких друзей, горячо ею любимых. Однако долгое путешествие в одиночку страшило Келли, ибо на пути к спасительным деревьям-великанам ее поджидало множество опасностей. Ее сильно тревожило и то, что последствия военного переворота и приход к власти Таффари могли до неузнаваемости изменить Убомо. Келли с грустью оценивала тот непоправимый ущерб, который уже был нанесен лесам и всей окружающей среде страны всего за несколько лет, что пролетели с момента, когда она впервые попала в глубины тропического леса. Там, под непроницаемой кроной гигантских деревьев, ее порой посещало странное ощущение, что она находится под сводами высоченного сумрачного собора.

Вместе с тем ее необычайно радовали многочисленные обещания поддержки и тот неподдельный интерес людей, что ей удалось пробудить во время ее нынешней поездки в Англию и Европу, хотя поддержка эта была в основном морального плана, а вовсе не финансовая, а значит, малорезультативная. Однако, собрав всю свою волю и стараясь не падать духом, Келли заставляла себя думать, что все будет хорошо и в конце концов она выиграет эту битву. Она обязана была победить.

Потом вдруг, вопреки всем разумным доводам, она начинала думать о Дэниеле Армстронге, и настроение мгновенно портилось, она злилась, ощущая себя совсем несчастной. Его предательство выглядело до отвращения гнусным по той простой причине, что она слепо верила его фильмам, ни разу не встретившись с ним в реальной жизни.

Под впечатлением увиденного и прочитанного у нее сложилось весьма благоприятное представление об Армстронге, и не только потому, что он был привлекателен внешне и умел красиво говорить, но также в силу того, что этот человек, как ей казалось, глубоко и искренне проникся бедами, обрушившимися на Африканский континент, заставив и ее полюбить эту землю, как свою родину.

Она дважды писала ему, адресуя письма на телестудию. Очевидно, они так и не попали ему в руки, а если даже он их и получил, то в общем потоке писем они могли просто затеряться. Во всяком случае, ответа на них она не получила.

А потом, когда она неожиданно встретила его в Найроби, Дэниел Армстронг вмиг разбил все смутные надежды, которые она связывала с этим человеком. Он держался открыто и искренне и был очень доступен в общении. Келли мгновенно почувствовала возникшее между ними взаимопонимание. Оба они принадлежали к одному кругу, их сближали общие интересы и заботы, а главное, она подспудно чувствовала, что их словно магнитом притягивает друг к другу, и могла бы поклясться, что Армстронг испытывает то же.

Правда, Келли никогда не считала себя особенно чувственной. К ее немногочисленным возлюбленным относились лишь те, чьим интеллектом она восторгалась. Первым был человек, старше ее на двадцать пять лет, профессор медицинского колледжа, где она училась. Они до сих пор сохраняли дружеские отношения. Затем она поочередно влюблялась в студентов-однокурсников, а четвертым оказался тот, за кого она в конце концов вышла замуж. Пол тоже был врачом, они закончили учебу в одно и то же время и вместе отправились в Африку. Пол погиб от смертельного укуса мамбы, одной из ядовитых африканских змей, в первые же месяцы их приезда, и Келли по сей день при каждой возможности ходила к нему на могилу у гигантского шерстяного дерева на берегу реки Убомо в глубине леса.

Четыре любовника за всю ее жизнь — нет, это совсем немного. И хотя любвеобильной Келли себя не считала, обаяние Дэниела Армстронга она ощутила мгновенно, и не стала ему сопротивляться. Дэниел принадлежал к тому типу мужчин, которые ей нравились больше всего.

А потом все вдруг сменилось ложью и горьким разочарованием, ибо он был как все. Продажный наемник, в ярости подумала Келли. Продался БМСК и этому чудовищу Гаррисону. Вскипая от ярости, она надеялась, что это поможет ей справиться с тем невыносимо тяжелым чувством утраты, какое она испытала, когда мужчина, которого она считала едва ли не идеалом и которому она доверяла, как самой себе, предал ее. Дэниел Армстронг оказался не тем, за кого она его принимала.

«Так выброси его из головы, — сказала себе Келли. — Вообще не думай о нем, он этого не стоит». Но в глубине души она понимала, что сделать это не так-то просто.

Рулевой на корме тихонько окликнул ее на суахили, и Келли, словно пробудившись от своих невеселых мыслей, посмотрела вперед. Берег виднелся совсем близко, примерно в километре от них, — узкая полоска мягкого песчаного пляжа, светлевшая в сиянии звезд.

Убомо. Она вернулась домой. Настроение Келли сразу же изменилось. Рулевой внезапно что-то крикнул, и она обернулась посмотреть, в чем дело. Двое из команды в одних набедренных повязках ринулись к мачте с парусом. Они спешно сорвали парус с мачты, и треугольное полотно с шумом рухнуло на палубу, вздувшись пузырями. Мужчины, прыгая по парусу, в спешке сворачивали его. Буквально за считанные секунды толстая мачта оголилась, судно погрузилось чуть ниже обычного и неслышно закачалось на темной воде.

— В чем дело? — тихо спросила Келли на суахили.

И рулевой так же тихо ответил: — Патрульный катер.

Только теперь Келли различила за шелестом ветра негромкий стук движка моторной лодки и мгновенно напряглась. Команда состояла из мужчин племени угали, верных президенту Виктору Омеру. Они, как и Келли, рисковали жизнью, путешествуя по озеру ночью и тем самым нарушая комендантский час.

Неподвижно распластавшись на открытой палубе, они всматривались в темноту, прислушиваясь к приближавшемуся звуку мотора. Военный катер — быстроходное двенадцатиметровое судно со спаренными пушками, установленными на орудийных башенках на носу и на корме, — новым властям подарил один из арабских нефтяных шейхов. В течение тридцати лет до этого катер бороздил воды Красного моря. В порту Кагали судно долго стояло без дела, так как двигатели вышли из строя и не было запасных частей, чтобы починить их. Но сейчас катер опять был на ходу, и патрульные службы Убомо ревностно охраняли водные границы своего государства. Так что угали на борту парусника подвергались теперь смертельной опасности.

Келли видела, как вспенивается вода, волнами расходясь от устремлявшегося к ним с юга патрульного катера. Келли съежилась на палубе, пытаясь спрятаться за фальшбортом, судорожно ища выход из создавшегося положения. Идя прежним курсом, патрульный катер непременно их заметит. И если только Келли обнаружат на борту парусника, команду расстреляют без суда и следствия. Совершат на одном из пляжей Кагали еще одну показательную казнь, какие стали отличительной чертой и просто нормой правления Эфраима Таффари. Разумеется, ее расстреляют вместе с командой, но не это в данный момент беспокоило Келли. Члены команды, замечательные люди, рисковали ради нее жизнью, и она обязана была что-то предпринять, дабы отвести от них чудовищную опасность.

Если ее не будет на борту и патруль не обнаружит никакой контрабанды, то у команды будет, возможно, шанс убедить патрульных в своей невиновности. Наверняка их оштрафуют и выпорют, и парусник, возможно, конфискуют, но казнить этих угали не будут.

И Келли схватила свой рюкзак, лежавший рядом на носу судна. Она торопливо отстегнула ремни, поддерживающие надувной нейлоновый матрас, раскатала его и, вобрав в себя побольше воздуха, начала его надувать. Вглядываясь в темноту, она дула изо всех сил. Ей казалось, что вот-вот из темноты вынырнет черный силуэт катера. Времени надуть матрас как следует у нее не оставалось.

Поднявшись на ноги, Келли вскинула рюкзак на спину и позвала рулевого.

— Спасибо, дружище. Мир вам, и да защитит вас Аллах.

Почти все племена, жившие по берегам озера, были мусульманами.

— Мир и тебе, женщина, — отозвался угали. В голосе его звучали плохо скрываемое облегчение и благодарность.

Сев на фальшборт, она опустила ноги за борт и, прижав к груди полунадутый матрас, сделала глубокий вдох прежде, чем прыгнуть в озеро. Холодная вода сомкнулась у Келли над головой, и тяжелый рюкзак быстро потянул ее на дно. Но матрас все-таки вытолкнуло на поверхность, и он кое-как держался на плаву.

Келли вынырнула из воды, хватая ртом воздух и пытаясь разлепить глаза, залитые водой. В конце концов ей удалось выкарабкаться на край скользкого матраса, хотя ноги ее по-прежнему болтались в воде, а рюкзак оттягивал руку. Голова Келли торчала на поверхности, но почти все туловище вместе с матрасом погрузилось в воду. Волны плескали женщине в лицо, угрожая перевернуть ее ненадежный плотик.

Она оглянулась на парусник, изумившись, как далеко ее отнесло. Парус снова подняли, он тут же наполнился свежим ветром, и быстроходное суденышко, развернувшись, стремительно понеслось прочь, пытаясь уйти от запретного берега раньше, чем патрульный катер заметит его.

— Счастливого пути, — прошептала она, но накатила очередная волна, и Келли долго откашливалась и отплевывалась, а когда снова посмотрела в сторону парусника, то ни его, ни катера уже не увидела.

Келли тихонько заработала ногами, стараясь сохранять равновесие. Она берегла силы, понимая, что впереди ее ждет тяжелая ночь. Она также знала, что в озере водились чудовищных размеров крокодилы. Одного из таких монстров она видела на фотографии в каком-то журнале. Длина его от кончика омерзительной морды до конца мощного хвоста составляла пять с половиной метров. С трудом заставив себя выбросить дурные мысли из головы, она, держа курс по звездам, плыла туда, где Орион касался своими светилами западной стороны горизонта.

Несколько минут спустя она заметила далеко позади вспышку света. Возможно, патрульный катер засек все-таки парусник и теперь прожектором отыскивал его в темноте. Келли не стала оборачиваться. О худшем думать не хотелось, а выручить людей, помогавших ей, у нее не было никакой возможности.

Она продолжала плыть, ритмично работая ногами. По прошествии часа Келли спросила себя, движется ли она вообще. Рюкзак, словно морской якорь, тянул вниз, болтаясь под спущенным матрасом. Однако бросить его она не смела, ибо без того оборудования, что находилось в рюкзаке, вся ее работа просто обречена.

Прошел еще час, и силы ее были уже на исходе. Она вынуждена была передохнуть. Одну ногу свело судорогой. Ветер утих, и в полной тишине Келли услышала какой-то мягкий ритмичный рокот, будто во сне тихонько похрапывал дряхлый старик. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы определить, что это за звук.

— Господи, да это же шорох прибоя, — прошептала Келли и с новой силой ударила ногами по воде.

Она чувствовала, как матрас то опускается, то поднимается на воде по мере того, как волна набегает на берег. Келли плыла и плыла, и ей казалось, что она делает это нестерпимо медленно, таща намокший рюкзак за собой.

Зато теперь на берегу уже отчетливо виднелись силуэты пальм с плодами, чрезвычайно богатыми белком. Задержав дыхание, Келли попробовала достать дно ногами. Вода сомкнулась у нее над головой, но кончиками пальцев она коснулась песка на глубине около двух метров. Чуть не из последних сил Келли рванулась к берегу.

Через пару минут она встала на ноги. Спотыкаясь и пошатываясь, она выбралась на узкую полоску пляжа и упала возле зарослей осоки. Келли взглянула на часы — водонепроницаемый «Ролекс», свадебный подарок Пола, — четыре часа утра. Совсем скоро рассвет, а она должна войти в лес прежде, чем ее обнаружат патрульные гита. Келли продрогла до костей и от усталости была не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой.

Однако вместо того, чтобы немного отдохнуть, она заставила себя онемевшими пальцами расстегнуть рюкзак и вылить оттуда воду. Келли выжала лежавшую там одежду и вытерла досуха, как могла, оборудование. При этом она посасывала кусочек настоящего горьковатого шоколада, который достала из аптечки. Почти сразу же ей стало лучше.

Заново упаковав рюкзак, закрепив ремни и закинув его за плечи, она двинулась по берегу озера на север. Правда, ей пришлось уйти с песчаного пляжа, где следы были видны очень отчетливо и патрульные без труда могли ее выследить.

Через каждые сто метров она натыкалась на огороды и соломенные хижины крошечных деревушек. При ее приближении собаки просто заливались лаем, и Келли вынуждена была обходить поселки стороной. По здравом размышлении, она решила, что перед высадкой на берег капитан парусника развернул бы судно против ветра, обеспечив себе таким образом свободу маневрирования, и следовательно, ей нужно все время идти на север.

Она шагала сквозь заросли уже около часа, но прошла не больше трех километров. Однако вскоре, едва не вскрикнув от радости и облегчения, Келли увидела впереди белый купол маленькой мечети, сиявший под первыми яркими лучами рассвета, словно сказочная огромная жемчужина.

Девушка нетерпеливо затрусила к мечети, сгибаясь под тяжестью рюкзака, который, как ей показалось, теперь был набит камнями. Почувствовав запах горелых веток, она через минуту разглядела сквозь листву небольшой костерок, разведенный под темным стволом тамаринда — там, где по договоренности ему и положено было быть. Подобравшись поближе, она различила возле костра две мужские фигуры.

— Патрик, — охрипшим голосом окликнула она, и один из мужчин, вскочив на ноги, кинулся на ее голос. — Патрик, — пробормотала Келли снова, споткнувшись о ветку, и упала бы, если бы мужчина не подхватил ее под руки.

— Келли! Слава Аллаху. Мы уж и не надеялись.

— Патрульный катер… — выдохнула она.

— Да, мы слышали выстрелы и видели свет прожектора. Потому и решили, что тебя схватили.

Патрику Омеру, одному из племянников президента Омеру, до сих пор удавалось прятаться от «чисток», периодически устраиваемых Таффари. Патрик был одним из первых, с кем подружилась Келли в Убомо несколько лет назад. И сейчас он осторожно стащил рюкзак с ее плеч. Келли вздохнула с облегчением, так как мокрые лямки в кровь натерли ей плечи.

— Загаси костер, — велел своему брату Патрик, забрасывая тлевшие угли песком.

А затем они вдвоем проводили Келли до грузовика, стоявшего в манговой роще позади полуразрушенной мечети. Подсадили ее в кузов и, когда она кое-как растянулась на грязных досках, вонявших сушеной рыбой, накрыли брезентом.

Несмотря на то что грузовик трясло на ухабах и рытвинах, Келли, согревшись наконец под толстым брезентом, мгновенно заснула. Этой хитрости она научилась, живя в лесу: уметь засыпать при любых обстоятельствах.

Она проснулась, когда грузовик неожиданно остановился. Было уже светло, часы показывали девять. Келли, не шевелясь, лежала под брезентом, прислушиваясь к мужским голосам неподалеку. По опыту она хорошо знала, что самой ей лучше пока не высовываться.

Через несколько минут улыбающийся Патрик стянул с нее брезент.

— Где мы? — поинтересовалась Келли.

— В Кагали, в старом городе. Здесь нам не грозит опасность.

Грузовик стоял у дома какого-то араба. Дом был старый и покосившийся, по загаженному двору бродили цыплята, отыскивая в грязи пищу. В нос Келли ударил стойкий запах мочи и прочей дряни. Да, семья Омеру переживала сейчас нелегкие времена.

В передней комнате стояла кое-какая мебель. С облупившихся, в жирных пятнах стен свисали наклеенные обрывки выцветших старых газет. Жена Патрика приготовила Келли завтрак: тушеную курятину, приправленную острым перцем, которую сдобрили тушеной маниокой и разными травами. Здорово проголодавшись, Келли с аппетитом поглощала вкуснейшее блюдо.

В это время в комнату вошли несколько мужчин. Неслышно проскользнув в дверь, они, присев на корточках возле стены, поведали Келли о том, что произошло в Убомо за время ее отсутствия. Келли посуровела и нахмурилась: хороших вестей было совсем немного. Эти люди знали, куда и зачем направляется Келли, и потому передавали с ней самые разные сообщения. Они вышли так же незаметно, как и появились.

Уже стемнело, когда Патрик позвал Келли: — Нам пора ехать.

Теперь грузовик заполнили корзинами с сушеной рыбой. Друзья оставили для Келли местечко под корзинами, куда она с радостью и забралась. Патрик передал ей рюкзак и завалил ее берлогу.

Грузовик затарахтел и выехал со двора. На этот раз им предстояло преодолеть путь около четырехсот километров, и потому, устроившись поудобнее, Келли опять заснула.

Она просыпалась каждый раз, когда грузовик останавливался. И едва заслышав вызывающе громкие голоса гита, говоривших на суахили с отчетливым и резким акцентом, Келли без труда догадывалась, что они проезжают очередной военный пропускной пункт.

Они все еще пересекали зеленую саванну, простиравшуюся вдоль разлома. Где-то совсем близко слышалось блеяние домашнего скота: видимо, рядом находилась одна из manyatta гита.

Она проснулась в очередной раз и услышала заунывное пение паромщиков. У Келли защемило в груди, ибо они были уже почти дома.

Спустя некоторое время она чуть-чуть раздвинула корзины и выглянула наружу. Они плыли по реке Убомо, на водной глади которой играли ярко-оранжевые солнечные блики. Занимался рассвет.

Прямо перед ее глазами маячили фигуры паромщиков. Переправа через реку Убомо проходила почти у самого леса. И Келли представила его себе так живо, словно стволы гигантских деревьев уже встали перед ней непроходимой стеной.

Широкая излучина реки представляла собой естественную границу между саванной и лесом. Впервые, вот так же пересекая реку, Келли была ошарашена внезапным появлением тропического леса. Вдоль левого берега до самого озера простиралась саванна, покрытая зеленой травой и акациями, а на противоположном берегу Убомо взгляд натыкался на сплошную темную стену гигантских деревьев, вздымавшихся в небо метров на тридцать. И среди этих великанов попадались настоящие гиганты, возвышавшиеся над остальными еще на добрых два десятка метров. Лес пугал и завораживал Келли своей непроходимой чащобой и тайнами. Узкая дорога, прорезавшая его, издали походила на нору какого-то диковинного зверя, открывшуюся вашему взору совершенно случайно.

За несколько лет, пролетевших с тех пор, лес на берегу был вырублен крестьянами, жаждущими заполучить землю. Они будто обгрызали лес по краям, страшась соваться в глубь этого сумрачного и таинственного мира. Крестьяне валили многовековые деревья и сжигали их тут же, используя золу в качестве удобрения. И лес отступил под неумолимым натиском людей. А потому теперь от паромной переправы до леса было не меньше восьми километров.

На этом пространстве раскинулись деревушки, окруженные полями маниоки и подорожника. Заброшенные участки земли поросли сорняками и мелким кустарником. И печальная причина этого состояла в том, что плодоносный слой лесных почв оказался очень тонким и истощался уже через два-три года после начала культивации. А затем крестьяне принимались вырубать новые участки.

Дорога тянулась от самого берега и, достигнув леса, уже в виде широкой просеки расступалась на полкилометра. Крестьяне отвоевывали теперь у леса все большие и большие пространства, строили вдоль дороги свои деревушки, вспахивали поля и сажали огороды, которые граничили прямо с лесом. Все это осуществлялось с помощью метода культивации, который цинично называли «руби и сжигай». Дело в том, что некоторые деревья были поистине гигантскими в обхвате, и никакими топорами или пилами повалить их было невозможно. А потому люди на корнях разводили небольшие костры, которые горели в течение многих недель. Огонь постепенно пожирал твердую, как железо, древесину, и ствол высотой чуть ли не в шестьдесят метров в конце концов со страшным гулом валился на землю.

Вырубленная дорога казалась Келли глубокой раной на живом теле, нанесенной чудовищными орудиями современной цивилизации. Она всей душой ненавидела этот отвратительный гнойник в девственном чреве леса.

Выглянув из своего укрытия, она заметила, что дорога еще расширилась с тех пор, как она уехала отсюда. На земле виднелась глубокая колея от колес огромных лесовозов и самосвалов, перевозивших руду и лес. Тяжелый транспорт появился в этих местах после свержения президента Омеру и передачи лесной концессии мощному иностранному синдикату.

По своим наблюдениям и записям, которые Келли вела очень тщательно, она сделала вывод, что вырубка леса уже повлияла на распределение осадков в этом районе. Просеку шириной почти в полтора километра теперь не закрывали, словно зонтом, кроны деревьев, и тропическое солнце через образовавшуюся дыру палило беззащитную землю. Горячий воздух, поднимаясь над просекой, разгонял дождевые облака, ежедневно собиравшиеся над лесом. В результате чего над самой дорогой дождей выпадало теперь крайне мало, хотя всего в нескольких километрах отсюда на тропический лес по-прежнему обрушивались ливни, и средний уровень осадков там достигал семи тысяч пятисот миллиметров в год.

Вот и сейчас на сухой и пыльной дороге стояла нестерпимая жара. Поникли палимые полуденным солнцем манговые деревья, а люди, жившие в деревушках вдоль дороги, прятались под наспех сооруженными barazas — соломенными навесами, державшимися на невысоких деревянных столбах. Безоблачное небо над дорогой не предвещало никакого дождя. «Без спасительной зеленой кроны весь бассейн Убомо превратится скоро в маленькую Сахару», — с грустью подумала Келли.

Эта дорога угрожала лесу и его исконным жителям библейскими Содомом и Гоморрой. Для маленьких бамбути просека становилась подлинным искушением. Дело в том, что водители тяжелых грузовиков были людьми отнюдь не безденежными, а находясь в пути, им, разумеется, хотелось есть — лучше всего свежее мясо и мед. Удовлетворялись и иные плотские желания. Бамбути, прирожденные охотники, могли обеспечить водителей как мясом, так и медом, а заодно и своими крошечными девушками, изящными, смеющимися и полногрудыми, что особенно привлекало рослых представителей племени банту.

Дорога соблазняла и выманивала бамбути из глубин леса, разрушая их традиционный образ жизни. Она заставляла пигмеев убивать больше зверья, чем обычно, и количество лесной дичи неуклонно уменьшалось. Если когда-то пигмеи охотились только для того, чтобы прокормить себя, то теперь они выходили на охоту ради наживы, ибо продавали мясо убитых животных в придорожных dukas — мелких лавках, выстроенных в каждой новой деревушке.

С каждым днем дичи в тропических лесах становилось все меньше, и Келли понимала, что когда-нибудь бамбути доберутся до самого сердца тропического леса — далекой и священной земли, где, следуя исконным традициям, никогда не охотился ни один бамбути.

В придорожных лавчонках бамбути открыли для себя пальмовое вино, бутылочное пиво и другие спиртные напитки. И как у большинства первобытных племен, будь то австралийские аборигены или эскимосы Арктики, у бамбути сопротивляемость к алкоголю оказалась очень слабой. Пьяный пигмей представлял собой поистине жалкое зрелище.

У племени бамбути не существовало традиций, запрещавших девушкам близость с юношами до женитьбы. Однако сам половой акт имел все-таки определенные ограничения: девушка и юноша могли заниматься любовью, но соприкасаясь лишь определенными частями тела. Не поженившейся паре разрешалось держать друг друга за локти — для удобства, но уж никак не обниматься. Половой акт среди бамбути считался абсолютно естественным, и с его помощью выражались самые нежные чувства к возлюбленному. Ну а кроме того, он доставлял массу удовольствия.

Девушки бамбути, от природы очень дружелюбные и веселые, для искушенных водителей из разных городов Африки становились чрезвычайно легкой добычей. Стараясь доставить мужчине как можно больше удовольствия, девушки продавали себя крайне дешево: их радовала любая безделушка или бутылка пива, иногда они получали по нескольку шиллингов, но в результате столь нехитрой сделки заражались сифилисом, гонореей или, того хуже, смертельно опасным СПИДом.

Ненавидя дорогу всем своим существом, Келли мечтала иногда, чтобы нашелся какой-нибудь чудесный способ остановить вмешательство этого все убыстряющегося процесса разрушения естественной среды и деградации племен, хотя она прекрасно понимала, что никакого такого способа нет и быть не может. БМСК и ей подобные компании-монстры сметали все на своем пути. Лес, его почвы, растительность, животные и птицы, обитавшие в нем, а также живущие там люди — все это являлось слишком несерьезной преградой для наступавших современных чудовищ. Единственное, на что надеялась Келли, так это на замедление сего ужасного процесса и тем самым на спасение от полного уничтожения каких-то крох из того бесценного, что брошено в плавильный котел развития человеческого общества и эксплуатации природных ресурсов.

Грузовик внезапно съехал на обочину и, подняв облако красноватой пыли, притормозил позади одной из придорожных dukas. Выглянув в щелку, Келли увидела, что это обычная лавка с замызганными стенами и крышей, покрытой пальмовыми листьями. У строения стоял лесовоз, водитель которого и его сменщик торговались с хозяином из-за сладкого батата и копченого мяса дичи.

Патрик Омеру с братом начали выгружать корзины с сушеной рыбой, намереваясь продать ее лавочнику. Патрик тихонько бросил в сторону: — Келли, ты в порядке?

— Спасибо, Патрик, все хорошо, я готова ехать дальше, — ответила она тоже приглушенным голосом.

— Подожди, доктор. Надо убедиться, что дорога безопасна. Военный патруль появляется здесь регулярно. Хозяин лавки в курсе, когда подъедут солдаты; я поговорю с ним.

Водитель лесовоза обо всем договорился и перенес свои покупки в машину. Забравшись в кабину, он завел машину и, выпустив облачко черного дыма, выехал на ухабистую дорогу, таща за собой два огромных прицепа, груженных пиленым красным деревом. Каждый из распиленных на десятиметровые бревна стволов был не меньше полутора метров в обхвате, а весь груз в целом насчитывал сотни тонн драгоценнейшей древесины.

Патрик тотчас позвал хозяина лавки, происходившего из племени угали, и они о чем-то тихо заговорили. Хозяин лавки то и дело покачивал головой, указывая на дорогу. Патрик, оборвав разговор, быстро направился к грузовику.

— Келли, вылезай скорее. Патруль может появиться в любую минуту. К счастью, рев их машин мы услышим издалека. Кроме того, в лес солдаты никогда не суются: боятся лесных духов.

И Патрик вызволил женщину из ее укрытия. Облегченно вздохнув, она наконец спрыгнула на землю. С удовольствием потянулась, подняв кверху руки и разминая онемевшие мышцы и спину.

— Поторапливайся, Келли, — подгонял ее Патрик. — Патрульные вот-вот нагрянут. Я бы с радостью отправил кого-нибудь сопроводить тебя…

Келли рассмеялась, покачав головой.

— Как только я окажусь в лесу, я буду в безопасности, — весело воскликнула она, не смея верить, что скоро окажется в сумрачной тишине.

Однако Патрик выглядел озабоченным.

— В лесу тебя подстерегает многое, сама знаешь.

— Ты тоже боишься духов, а, Патрик? — дразнила его Келли, закидывая рюкзак за плечи. Она прекрасно знала, что, как и большинство угали и гита, Патрик никогда не углублялся в лес. Все они страшились лесных духов. Бамбути же при любой возможности, живописуя, рассказывали об этих злобных духах, придумывая жуткие истории о кошмарных встречах с ними. Таким способом бамбути пока еще запугивали рослых чернокожих, не допуская их в свои заповедные места.

— Нет, конечно, Келли, — с горячностью возразил ей Патрик. — Я человек грамотный и не верю ни в каких djinni — злых духов.

Но говоря это, он невольно устремлялся взглядом в сторону непроницаемой чащобы, начинавшейся сразу же за километровой полосой полей и садовых насаждений. Вздрогнув, он поменял тему разговора.

— Ты передашь мне весточку от него? — тревожно спросил он. — Надо же нам знать, как он там.

— Не беспокойся, Патрик. — Келли пожала ему руку. — И спасибо за все. Спасибо большое.

— Это нам надо благодарить тебя, Келли. Да пошлет тебе Аллах мир и покой.

— Salaam aleikum, — ответила она. — И тебе желаю того же, Патрик.

И больше не оборачиваясь, она скрылась под широкими зелеными листьями банана. Вскоре она уже исчезла за деревьями.

Пробираясь садами, женщина набивала карманы рюкзака спелыми плодами манго и бананами. Этому мелкому воровству она научилась у бамбути, считавших территории садов своими исконными землями, где они раньше охотились. А потому пигмеи уносили из деревень все, что, так сказать, плохо лежало. Однако просто стащить что-нибудь было не так весело, как надурить жителей деревни и заставить их с помощью разных уловок расстаться с какими-нибудь красивыми безделушками. Келли улыбнулась, вспомнив, как старый Сепу рассказывал племени о своих удачных приобретениях, возвращаясь из деревень в лес к бамбути.

А теперь вот и сама Келли уносила из садов столько, сколько могла, и, как и старого Сепу, совесть ее вовсе не мучила. В Лондоне одна только мысль о том, что она может что-то стащить в «Селфриджез»,[20] привела бы ее в ужас, но, едва ступив в лес, она начинала вести себя подобно всем бамбути, ибо здесь царили законы выживания.

В последнем саду она увидела забор из веток с острыми шипами, дабы уберечь урожай от ночных набегов лесных обитателей. А по всему забору на равном расстоянии друг от друга возвышались деревянные столбы с разноцветными флажками и побрякушками — они призваны были отгонять лесных демонов и не позволять djinni приближаться к деревне. Каждый раз, наталкиваясь на эти глупые способы защиты, бамбути умирали со смеху, ибо все это лишний раз подтверждало, что жители деревень испытывали суеверный ужас перед лесом и что бамбути не зря старались всячески внушить им мысль о существовании злых духов.

Келли быстро отыскала в заборе небольшое отверстие и нырнула в дыру.

Прямо перед ней вздымались к небу гигантские деревья. Посмотрев наверх, Келли несколько секунд наблюдала за стайкой серых попугаев, с криком перелетавших с одного дерева на другое в тридцати метрах у нее над головой.

Непроходимые заросли зеленых растений преградили ей путь: там, куда сквозь крону проникали лучи солнца, вовсю поднимались мелкие деревца и густой кустарник, образуя подлесок. Острое зрение помогло Келли разглядеть среди этой чащобы тропу пигмеев, но даже она вынуждена была пригнуться, ибо ветки растений царапали ей лицо. Среднего роста бамбути, обычно сантиметров на тридцать ниже ее, своими мачете обрубали растения как раз у себя над головой. Свежесрезанные ветви не заметить невозможно, но, высыхая, ветки становились острыми, как пики, и надо было двигаться с чрезвычайной осторожностью, чтобы не выколоть себе глаза или не поранить лицо. И Келли ловко, как зверек, пробиралась по тропе. Сама того не сознавая, она научилась двигаться в лесу почти с той же легкостью, что и крошечные пигмеи.

Бамбути уничижительно называли wazungu всех пришельцев и чужаков в лесу. Но даже старый Сепу признавал, что Келли ступает по лесу, как настоящий человек, а не как белый wazungu.

Непроходимые заросли подлеска тянулись на протяжении какой-нибудь сотни метров, не больше, а потом вы внезапно попадали в зеленый сумрак настоящего тропического леса. Все равно что ступали внутрь какой-нибудь подводной пещеры, куда едва попадал свет и где все было волшебство и тайна.

Здесь, в глубине леса, солнечный свет, проникая сквозь густую крону, отражался от листьев деревьев, и казалось, что все воздушное пространство омыто зеленым. Воздух, влажный и теплый, пах прелой листвой. После зноя, пыли и безжалостно палящего солнца на дороге Келли почувствовала невероятное облегчение и вдохнула полной грудью, оглядываясь и щурясь, пока глаза ее не привыкли к удивительной зелени вокруг. Здесь, под деревьями, не было густых зарослей, только стволы-великаны тянулись высоко к небу, образуя своей кроной зеленую крышу, и верхушки деревьев тонули в зеленой тени, совсем теряясь из виду и странным образом напоминая Келли высоченные колонны в храме Карнака на берегах Нила.

Опавшие листья под ногами лежали невероятно толстым и мягким слоем. Келли почудилось даже, будто она ступает по настоящему персидскому ковру. Раздававшийся при каждом ее шаге шорох предупреждал лесных обитателей о ее приближении. Идти, не объявляя о своем присутствии, было бы весьма опрометчиво, ибо велика вероятность неприятной встречи с коварным красным буйволом или смертельно ядовитой гадюкой, незаметно свернувшейся кольцом на пестрых опавших листьях.

Келли двигалась легко и быстро. Прелая листва приятно шелестела под ногами, и только однажды Келли остановилась срезать палку, чтобы выкапывать ею сладкие корешки съедобных растений. Вытащив из рюкзака складной ножичек, она остругала конец палки и поспешила дальше.

Келли даже запела от радости. Запела песню, которой обучила ее жена Сепу, Памба. Лес был Богом; бамбути почитали его и пели ему гимны. Они почитали лес одновременно как Мать и как Отца, не веря ни в какую чепуху о разных гоблинах и злых духах, в чьем существовании они настойчиво убеждали чернокожих жителей деревень, рассказывая им об ужасах, творимых лесными демонами. Но втайне от души веселились над страхами этих глупцов. Для бамбути лес был живым божеством, могущим щедро раздавать свои дары, но способным и утаивать их, готовым выказывать свою милость, но также и жестоко карать нарушивших его законы, доставивших ему боль. За годы, прожитые в лесу, Келли научилась понимать восприятие бамбути и почти во всем соглашалась с ними. И сейчас, продвигаясь легко и радостно, она пела хвалебную песнь лесу.

В середине дня разразился ливень. Небо разверзлось, и тяжелые, словно мелкие камешки, капли, густо падали с неба, ударяя по кроне с такой силой и грохотом, что казалось, будто высоко над головой ревет горный поток. Стоит такому ливню обрушиться на голую землю, как мощные потоки воды смоют верхние слои почвы, оставив глубокие шрамы на поверхности. Равнины скрылись бы под водой, а с холмов неслись бы грязные реки, затопляя все вокруг и нанося непоправимый урон сельскому хозяйству.

В тропическом лесу ежедневные ливни обрушивались на мощную крону гигантских деревьев, и потоки дождя, растекаясь по ней, сбегали вниз по огромным стволам деревьев-великанов на толстый ковер из опавших листьев. Земля под ними, предотвращая потоп, постепенно впитывала воду. Реки и ручьи в тропическом лесу оставались чистыми и прозрачными.

Келли стащила с себя хлопчатобумажную рубашку и спрятала в водонепроницаемый карман рюкзака, чтобы не промочить ее. Лямки теперь врежутся в голую кожу и станут натирать ее, а потому она обмотала лоб специальной повязкой и закрепила ремни рюкзака на голове, освободив себе руки и плечи, как это постоянно делали женщины-пигмеи. Она продолжала путь, не заботясь больше о том, чтобы прятаться от теплого, как парное молоко, дождя, омывавшего ее.

Келли, обнаженная по пояс, бежала в коротеньких шортах и парусиновых кроссовках. В лесу естественным считалось иметь минимальное количество одежды на теле, а не наоборот. Бамбути, например, носили одни набедренные повязки из волокон мягкой и тонкой коры.

Первые бельгийские миссионеры, столкнувшись с бамбути, страшно возмутились тем, что пигмеи ходят голышом, и тотчас отправили посланцев в Брюссель за женскими платьями, пиджаками и миткалевыми брюками — все детских размеров, — в которые они и заставили нарядиться несчастных пигмеев. Из-за влажности и высокой температуры одежда пигмеев тоже была постоянно влажной, что мгновенно отразилось на их здоровье. Пигмеи стали болеть воспалением легких и другими респираторными заболеваниями.

После бесчисленных ограничений городской жизни Келли чувствовала себя счастливой и довольной. Она с радостью подставляла под струи дождя полуобнаженное тело, и ее омытая водой, чистая, гладкая кожа словно светилась, впитывая в себя благоухание этого волшебного зеленого мира.

Маленькая тугая грудь Келли ритмично колыхалась от бега, а продвигалась она очень быстро, срывая по пути съедобные плоды и побеги. Иногда она приостанавливалась, чтобы наклониться над круглыми шапочками грибов с яркими оранжевыми сердцевинками. Эти считались самыми вкусными из тех тридцати с лишним разновидностей съедобных грибов, что произрастали в лесу. Впрочем, росло и более пятидесяти видов несъедобных, вплоть до смертельно ядовитых. Ужасная смерть наступала через несколько часов, если человек съедал даже крошечный кусочек такого гриба.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался, и только с листьев все еще капала вода.

На стволе красного дерева Келли заметила вьющуюся лозу. Несколькими ударами палки она легко выкопала из промокшей листвы чистые белые корешки. Сладкие, как сахарный тростник, они вкусно хрустели на зубах. Кроме того, эти корешки содержали множество питательных веществ, и очень скоро Келли почувствовала заметный прилив энергии.

Однако, по мере того как день клонился к закату, зеленые тени под ногами постепенно сгущались. Пора выбирать место для ночлега. Но сооружать хижину на одну ночь ей не хотелось: пещерка между корнями какого-нибудь дерева-великана вполне подошла бы в качестве укрытия.

Внезапно в каких-нибудь трех метрах впереди нее словно что-то разорвалось, как будто лопнула шина и из нее со свистом выходит воздух. Этот звук был страшнее рева разъяренного буйвола или злобного похрюкивания огромного черного кабана. Келли, высоко подпрыгнув, невольно отскочила назад и опустилась на землю чуть ли не в метре от того места, где раздался этот ужасающий свист.

У нее дрожали руки, когда, сорвав повязку со лба, она полезла в один из карманов рюкзака и вытащила оттуда рогатку.

Именно из-за этой рогатки бамбути прозвали Келли Маленьким Стрелком из лука. Они беззаботно посмеивались над ней, но даже старый Сепу не сумел научиться стрелять из рогатки так, как это делала Келли, хотя она долго и терпеливо возилась с ним.

В конце концов Сепу бросил это занятие, самоуверенно заявив, что единственное оружие настоящего охотника — лук и стрелы, а эта штука годится только для малышей. И Келли получила свое прозвище Маленький Стрелок — Кара-Ки.

Быстрым и точным движением Келли закрепила скобу на запястье и растянула крепкий и эластичный медицинский жгут чуть не до самого уха. Ядрами ей служили мелкие стальные шарики.

На земле впереди нее что-то шевельнулось. Весьма смахивало на обычную кучу разноцветных опавших листьев, но потом превратилось в яркий афганский ковер. Краски этого «ковра» как будто подглядели в лесу: он переливался всеми цветами радуги от оттенков золотистого и оранжевого до мягких тонов лилового. И по всему этому разноцветью разбросали сверкавшие, словно бриллианты, белые звезды, перемежая их черными мазками, от которых рябило в глазах.

Но то, что издали казалось бесформенной разноцветной массой, в действительности было гигантским телом змеи, свернувшейся кольцами толщиной с ногу Келли. Защитный окрас пресмыкающегося сбивал с толку любого потенциального врага. Гадюка габун, за исключением мамбы, считалась самой ядовитой змеей Африки.

Из центра пирамиды, изогнувшись, поднялась треугольная голова, словно наконечник стрелы, готовый вот-вот слететь с натянутой тетивы. На этой приплюснутой голове, неподвижно застывшей в воздухе, сверкали, как драгоценные кристаллы топаза, два выпученных глаза, темные зрачки которых сфокусировались сейчас на Келли. По размеру голова гадюки превосходила кулаки женщины, сложенные вместе. Черный бархатный язык высовывался изо рта, растянутого в холодной ухмылке.

В считанные доли секунды Келли прицелилась и выстрелила. Серебряный, словно капля ртути, шарик со свистом разрезал наполненный зеленым воздух и ударил тварь в голову с такой силой, что череп пресмыкающегося раскололся, как орех. Из ноздрей гадюки брызнули темные струи крови, и ее страшная голова откинулась назад.

Гадюка зашипела, ее огромное тело задергалось в предсмертных судорогах. Пестрые кольца то разворачивались, то судорожно скручивались и снова распрямлялись, обнажая бледный живот, изрезанный поперечными складками.

Келли осторожно обошла умирающую гадюку, держа наготове заостренную палку. И как только разбитая голова высунулась из-под колец, Келли ринулась вперед и пришпилила ее своей пикой к земле. Навалившись на палку всем своим телом, Келли зубами раскрыла складной нож и одним ударом отсекла голову судорожно извивавшейся твари.

Бросив обезглавленное, все еще рефлекторно дергавшееся тело змеи, Келли огляделась вокруг, подыскивая место для ночлега. Под корнями одного из гигантских деревьев она увидела яму, похожую на маленькую пещеру.

Порывшись в кармане рюкзака, Келли достала оттуда зажигалку, и уже через несколько минут рядом с ее пещеркой весело разгорелся маленький костер. Затем Келли вернулась к телу гадюки. Оно весило не меньше десяти килограммов, но в таком количестве мяса Келли не нуждалась. К тому же мертвую змею уже облепили большие красные муравьи серави, очень любившие подобную пищу, — в лесу ничего долго не залеживалось.

Келли вырезала большой кусок мяса из середины, сбросила с него муравьев и умелыми движениями содрала кожу. Отделив от кости филейные части чистого белого мяса, Келли разложила их на зеленых веточках, укрепленных над тлевшими углями. Затем подбросила в костер немного душистых листьев одного из здешних кустов, и пахучий дым окутал готовящуюся пищу. На другую зеленую веточку Келли насадила шапочки грибов с оранжевой сердцевиной и также укрепила ее над углями.

Изысканный привкус плесени у грибов оказался еще сильнее, чем у черных трюфелей, а змеиное мясо напоминало одновременно омара и нежнейшего цыпленка. После всех дневных передряг аппетит у Келли разыгрался не на шутку, и она с величайшим наслаждением поедала восхитительное блюдо и утоляла жажду водой из прозрачного ручья, журчавшего поблизости.

Ночью она проснулась от громкого посапывания и чавканья. Ей даже не надо было смотреть, кто наделал столько шуму, — она и так знала. Ее разбудил огромный лесной хряк, вес которого превышал иногда два центнера. Эти кабаны, самые крупные среди всех сохранившихся на планете, встречались теперь крайне редко. Если их потревожить, они становились столь же опасны, что и львы. Однако Келли могла не бояться, прислушиваясь, как кабан пожирает остатки гадюки. Покончив с едой, хряк, посапывая, обошел крошечную стоянку, но Келли подбросила в костер несколько свежих прутиков, они вспыхнули ярким пламенем, и животное, громко похрюкивая, тут же скрылось в лесу.

Поутру Келли с удовольствием вымылась в прозрачном ручье, затем расчесала свои длинные волосы и еще влажными заплела в толстую косу, свисавшую чуть ли не до талии.

Доев остатки змеиного мяса с грибами, Келли пустилась в путь. Она обходилась без компаса, ориентируясь в основном по грибным наростам на стволах деревьев и по муравейникам красных муравьев серави. И те и другие всегда размещались на южной стороне стволов. Кроме того, Келли запоминала, в каком направлении текут ручьи, попадавшиеся ей на пути.

В полдень она наконец пересекла знакомую тропу. Теперь она повернула на юго-запад, а еще через час Келли увидела мост через широкий ручей, вернее огромный ствол старого дерева, который упал поперек водного потока.

Однажды Сепу сказал ей, что этот мост находится там «с начала времени», то есть ровно столько, сколько помнил сам Сепу. Дело в том, что время и числа пигмеи воспринимали весьма расплывчато и абстрактно, а считали так: один, два, три, много. Отсчет времени вели по фазам луны, ибо в тропическом лесу дожди выпадали постоянно, независимо от времени года, и температура не менялась чуть ли не круглый год. В полнолуние бамбути перебирались с одной стоянки на другую и таким образом никогда не задерживались долго на одном месте. Потому-то дичь в покинутых ими местах не уменьшалась, как не уменьшалось и количество диких фруктов на плодовых деревьях. И реки и ручейки, не отравленные никакими отбросами, оставались прозрачными и чистыми.

Ствол упавшего через ручей дерева отполировали поколения пигмеев, их крошечные босые ноги, и сейчас Келли очень тщательно его осмотрела, отыскивая свежие следы засохшей грязи. Ничего не заметив, Келли разочарованно вздохнула и поспешила к стоянке, где все-таки надеялась застать бамбути. Но и там их не оказалось. Хорошо хоть пигмеи ушли именно с этого места.

Искать бамбути можно было в разных направлениях и местах, и их теперешняя стоянка могла оказаться в сотне километров отсюда в самом сердце огромной территории, которую клан Сепу считал своей.

Но пытаться определить, какое направление они выбрали, было бы пустой тратой времени. Келли знала, что все решения племени принимались обычно в самую последнюю минуту и, как правило, после жаркого спора, в котором на равных принимали участие все бамбути. Келли улыбнулась, представив, как разрешился этот спор. Ей не единожды приходилось наблюдать подобные сцены, и каждый раз какая-нибудь из женщин — не обязательно самая старшая, — которой надоедало слушать глупые доводы мужчин и терпеть их упрямство, вдруг подхватывала с земли свой узел и прикрепляла его к повязке на голове. А затем, наклонившись немного вперед, чтобы сохранять равновесие, трусцой пускалась по выбранной наугад тропе. Все остальные, ворча, отправлялись следом, растягиваясь в длинную цепочку.

У бамбути не было никаких вождей и никаких других предводителей. Любой взрослый мужчина или женщина имели равное право голоса и влияния в племени. Только по части того, где и в каких местах расставлять охотничьи сети, молодежь племени полагалась на опыт старых охотников, но и в этом случае молодые с полным правом высказывали свое мнение.

Оглядев покинутую стоянку, Келли развеселилась, увидев вещи бамбути. Тут были деревянный пестик и ступа, чтобы толочь маниоку, отличная стальная мотыга, выпотрошенный транзисторный приемник и масса других предметов — словом, все, что бамбути тащили в разное время из придорожных деревушек. Хотя Келли знала наверняка, что бамбути, пожалуй единственных на земле людей, предметы быта, в сущности, вообще не волновали. Стянув какую-нибудь вещицу и получив от этого удовольствие, бамбути быстро теряли к ней интерес.

— Нести тяжело, — объясняли они Келли, когда она интересовалась, почему они почти ничего не забирают с собой при переходе на другую стоянку. — Если что понадобится, всегда можно позаимствовать у wazungu.

Глаза бамбути загорались веселыми искорками от предстоящей вылазки за «добычей», и они со смехом похлопывали друг друга по плечу.

Единственным предметом, которым бамбути в достаточной степени дорожили и который сохраняли для своих детей, были охотничьи сети из сплетенных волокон коры. Общую длинную сеть плели все бамбути, но распределяли свой труд так, что каждой семье приходилось плести примерно метров тридцать. А после охоты в процессе привычного долгого спора дичь распределялась в зависимости от того, кто из охотников быстрее загонял зверя.

Лес щедро одаривал бамбути всем необходимым для существования, и пигмеи не нуждались ни в каких личных богатствах. Одежду, состоявшую из набедренной повязки, можно было легко сменить при необходимости. На то, чтобы ободрать кору с дерева, отбить ее деревянной колотушкой и отделить мягкую волокнистую сердцевину, из которой и делалась повязка, уходило всего два-три часа.

Обновить оружие также не составляло особого труда. Копье и лук выстругивались из куска твердой древесины и обматывались теми же волокнами из коры. Наконечники стрел и копья были сделаны даже не из железа: их просто подолгу обжигали над огнем. Широкие листья монгонго служили крышей для хижин, сооруженных из гибких веток растений, а разведенный на ночь костер согревал бамбути.

Еды в лесу хватало, и за это бамбути также благодарили лесного Бога. Разве человеку нужны еще какие-то богатства? Насколько могла судить Келли, бамбути, как, наверное, никто другой на этой планете, были полностью довольны и счастливы своей жизнью, и именно этим во многом объяснялось желание Келли возвращаться к ним снова и снова.

Ей не терпелось найти своих маленьких друзей, и она здорово огорчилась, что не застала их там, где рассчитывала. Сидя на бревне в бывшем лагере, стремительно превращавшемся снова в джунгли, Келли раздумывала, как ей действовать дальше. Тщетно гадать, в каком направлении ушли бамбути, впрочем, даже обнаружив какие-то следы, отправляться по ним сейчас стало бы глупым безрассудством. Эти отметины за несколько недель были смыты дождями, их могли затоптать животные, к тому же Келли уверенно ориентировалась только на этом относительно небольшом участке леса. А затеряться навсегда на территории, превышающей пятьдесят тысяч квадратных километров, ей вовсе не улыбалось.

Видимо, ей придется отказаться от поисков и возвращаться в свой лагерь в Гондалу — «место, где живет счастливый слон». Со временем бамбути сами ее там отыщут, ей надо просто набраться терпения и ждать.

Она посидела еще некоторое время, прислушиваясь к лесным звукам. Казалось, что лес безмолвствует и в нем никого нет. И только когда ухо привыкло к этой странной тишине, Келли различила звуки, какими всегда полнился этот гигантский лес. Шуршание муравьев и тихое жужжание пчел, похожее на пиликанье настраиваемых скрипок, и веселое потрескивание цикад, подобное пощелкиванию крошечных кастаньет, и шорох невидимых крылышек — все это сливалось в полифонию оркестра великого множества ползающих и летающих насекомых. А на верхних ярусах леса перекликались и пели птицы, и с шумом перепрыгивали с ветки на ветку обезьяны, в то время как внизу между деревьями в страхе спасалась от кого-то маленькая антилопа, шелестя листьями, разлетавшимися из-под ее крошечных копыт.

Вслушиваясь в эту музыку, Келли подняла голову: ей показалось, что где-то высоко в деревьях раздался едва различимый, но отчетливый свист. Старый Сепу клялся когда-то, что это хохлатый хамелеон объявляет, что пчелиные улья переполнены и сезон сбора меда начался.

Улыбнувшись, Келли поднялась с бревна. Как биолог, она прекрасно знала, что хамелеоны не свистят. И все же… Она с улыбкой подхватила свой рюкзак и отыскала едва заметную тропу, ведущую в Гондалу. По мере того как она трусцой продвигалась вперед, ей все чаще попадались знакомые отметины на земле и деревьях. Некоторые странно изогнутые стволы она тут же вспомнила; узнала она и песчаные берега реки, и зарубки на деревьях, которые когда-то сама сделала своим мачете. Келли все ближе и ближе подходила к дому.

На одном из поворотов она вдруг наткнулась на огромную кучу еще парящего навоза. Келли осмотрелась, надеясь увидеть среди деревьев слона, но животное уже исчезло в глубине леса. Возможно, это был Одноухий Старик — старый слон с тяжелыми бивнями, которого часто видели в лесах возле Гондалы.

Когда-то огромные стада слонов бродили по просторам саванн, по берегам озера и в анклаве Ладо в северной части леса. Однако безжалостное преследование и уничтожение слонов на протяжении всего прошлого века сначала арабами-работорговцами и их слугами, вооруженными тяжелыми мушкетами, а затем спортсменами-любителями из Европы и охотниками за слоновой костью с ружьями, стрелявшими без промаха, почти полностью выбили все стада, а уцелевшие животные ушли в глубь леса.

Сердце Келли переполняла гордость от осознания того, что она жила в том же лесу, что и эти большие, мудрые животные, хотя встречала она их крайне редко. Но в честь одного из слонов назвали место, ставшее ей вторым домом.

У следующего ручья она решила искупаться, расчесать волосы и выстирать майку. Через несколько часов она прибудет в Гондалу. Однако едва успела она перевязать косу кожаным ремешком и спрятать расческу в рюкзак, как услышала рокочущий свирепый рев, от которого внутри у нее все похолодело. Вскочив на ноги, Келли схватила свою острую палку. Рев повторился, угрожающий и страшный, и у Келли сдали нервы. Сердце у нее бешено колотилось, от ужаса перехватило дыхание.

Слышать рев леопарда днем ей еще не доводилось — пятнистая кошка заявляла о себе обычно ночью. Вместе с тем ко всему, что вызывало подозрение, в лесу следовало относиться с опаской. Леопард заревел снова, и теперь уже совсем близко, почти у самого берега. Келли осторожно повела головой, ибо что-то в этом звуке ей показалось странным.

Ее охватило какое-то неясное предчувствие, но она по-прежнему выжидала, притаившись за деревом и держа палку наготове.

А потом наступила долгая тишина, и весь лес тоже замер, прислушиваясь. И тогда устрашающий рев раздался снова. Звук донесся с берега, примерно в дюжине метров от Келли.

Однако теперь неясное подозрение переросло в уверенность. И с криком, от которого стыла кровь, Келли ринулась в заросли, размахивая своей палкой. Внезапно в листьях лотоса у самой воды послышался шум, и оттуда выскочила маленькая фигурка, которая тут же метнулась прочь от Келли. Замахнувшись, Келли опустила палку на голые коричневые ягодицы, вслед за чем раздался оглушительный вопль.

— Ах ты, старый разбойник! — заорала Келли, снова поднимая палку. — Ты пытался напугать меня!

На этот раз палка не достала пигмея, ибо крошечная фигурка укрылась за кустом.

— Ах ты, жестокий маленький дьяволенок! — Она подстерегала его с другой стороны куста, а человечек кинулся обратно, шутливо вопя от ужаса, и чуть не задыхаясь от смеха. — Я отлуплю тебя так, что твой зад посинеет, как у обезьяны, — угрожала Келли, размахивая палкой, и они кружили и кружили вокруг куста, но пигмей никак не подпускал Келли к себе, умудряясь все время держаться на расстоянии. Только теперь уже и преследуемый, и преследователь оба заходились от смеха.

— Сепу, маленькое чудовище, я никогда тебе этого не прощу! — сквозь смех выкрикивала Келли.

— Я не Сепу, я — леопард.

Охваченный безудержным весельем, пигмей споткнулся, и она чуть не поймала его. Однако Сепу ловко отскочил и опять оказался на некотором расстоянии от Келли. В конце концов Келли пришлось сдаться. Не в состоянии больше смеяться, она остановилась, опершись о палку. А Сепу повалился на листья, схватившись за живот, и принялся кататься, икая от смеха. Слезы заливали ему лицо, струясь по морщинистым щекам и затекая за уши.

— Кара-Ки, — икнул он. — Бесстрашную Кара-Ки напугал старый Сепу!

Эту замечательную историю он станет рассказывать теперь всякий раз, сидя у костра на каждой новой стоянке, потешая и удивляя остальных бамбути, улыбнулась про себя Келли.

Сепу требовалось какое-то время, чтобы прийти в себя. И потому Келли стояла рядом, с нежностью поглядывая на маленького веселого бамбути и периодически заражаясь его весельем. Но приступы смеха постепенно стихали, и наконец Келли и Сепу произнесли какие-то обычные слова.

Присев возле куста, они говорили долго и о многом. Утратив свой собственный язык, бамбути с незапамятных времен говорили на странном наречии, родившемся от общения с разными wazungu. Смешались языки суахили, угали и гита, проскакивали иногда и сохранившиеся идиомы самих пигмеев.

Сегодня утром, рассказывал Сепу, он удачно подстрелил обезьяну колабус. Красивую черно-белую шкурку он просолил, чтобы продать потом на дороге, а мясо они поджарят прямо сейчас, и Сепу тут же начал разводить костер.

Пока они ели и болтали, от острого глаза Келли не укрылось то, что ее друг бамбути явно чем-то подавлен, хотя Сепу такое состояние души было совершенно несвойственно. Пигмеи вообще не могли подолгу оставаться серьезными. Наделенные невероятной веселостью от природы, эти люди практически не знали плохого настроения. И сейчас Сепу болтал с Келли, казалось бы, совсем непринужденно, однако под этой непринужденностью таилось что-то глубоко встревожившее Келли. Она не могла точно определить, что изменилось в Сепу. Чувствовалось, что он чем-то глубоко озабочен; в глазах его притаилась тихая грусть, а в уголках рта то и дело собирались печальные складочки.

Келли спросила, как поживают остальные бамбути, спросила о его жене Памбе.

— Она постоянно вопит, как какая-нибудь обезьяна на дереве, и ругается так, что пугает всех бамбути. — Губы Сепу растянулись в улыбке, полной любви, которая и после сорока лет супружеской жизни не исчезла. — Памба — сварливая старуха, но когда я ей говорю, что возьму себе хорошенькую и молодую жену, она отвечает, что если найдется такая дурочка, то пусть меня забирает.

Довольный своей шуткой, Сепу смешно крякнул, хлопнув себя по коленям, даже не заботясь о том, чтобы стереть жир, стекавший по губам.

— А все остальные? — настойчиво продолжала расспрашивать Келли, пытаясь отыскать причину удрученности Сепу. — Может, в племени возникли какие-то разногласия? Как поживает твой брат Пири?

Из-за Пири неприятности у бамбути могли возникнуть когда угодно. Дело в том, что сводные братья Сепу и Пири постоянно соперничали между собой. Оба считались отличными охотниками и к тому же самыми старыми из мужчин в их маленьком клане. Как кровным братьям, им бы следовало быть и друзьями. Но Пири был не обычным бамбути: его отцом был гита. Очень давно — так давно, что никто в племени не помнил, когда это было, — их мать еще совсем девочкой набрела в лесу на охотников гита, и те увезли ее с собой. Она была очень хорошенькой, как настоящая фея, и гита продержали ее в своем лагере две ночи, по очереди играя с ней в разные мужские игры.

Они бы, наверное, убили ее, заигравшись совсем, но раньше, чем это случилось, она сбежала.

После этого родился Пири. Он оказался выше ростом, чем любой из мужчин племени, кожа у него была светлее, и черты лица тоньше и приятнее — почти как у гита. Но и характер сложился совсем другой: Пири был гораздо агрессивнее любого из бамбути и заботился только о себе.

— Пири есть Пири, — уклончиво ответил Сепу, и хотя в голосе его чувствовалась некоторая неприязнь, Келли поняла, что не старший брат беспокоил Сепу.

До Гондалы было всего несколько часов пути, но за долгим разговором они не заметили, как наступил вечер и в воздухе запахло грозой. Пока совсем не стемнело, Келли бросилась срезать гибкие ветки селепи. А затем, как учила ее Памба, принялась втыкать их по кругу в мягкую землю, наклоняя внутрь и связывая наверху. Так делали все бамбути, сооружая хижину. Сепу исчез, углубившись в лес, но вернулся очень скоро, сгибаясь под тяжестью листьев монгонго, которыми следовало накрыть хижину. Через час хижина была готова. И когда хлынул дождь, Сепу и Келли уже сидели в сухом укрытии, греясь возле весело горевшего костра и доедая остатки мяса обезьяны.

Костер почти догорел, и Келли, разложив на земле свой надувной матрас, устроилась спать. Сепу свернулся клубочком рядом на мягких прелых листьях, но ни один из них не спал. Келли чувствовала, что старый бамбути хочет ей что-то сказать, и она терпеливо ждала. И под покровом ночи, чтобы скрыть свою печаль, Сепу тихонько прошептал: — Ты спишь, Кара-Ки?

— Я слушаю тебя, мудрейший, — прошептала она в ответ.

И Сепу тяжело вздохнул, что было совсем на него не похоже.

— Кара-Ки, Мать-и-Отец очень сердиты. Я никогда не видел, чтобы они так сильно сердились, — произнес Сепу.

Он говорил о лесном Боге, о том, в ком слились воедино мужское и женское начало. Она какое-то время молчала, словно подчеркивая, что понимает всю серьезность услышанного.

— Это очень плохо, — ответила она наконец. — И что же их так рассердило?

— Их ранили, — дрожащим голосом произнес Сепу. — И теперь реки текут красные от пролитой лесом крови.

«Очень странно, — подумала Келли и опять замолчала, пытаясь представить, что имел в виду Сепу. — Что значит «красные от пролитой лесом крови?» После минуты тщетных раздумий она вынуждена была спросить: — Я не совсем понимаю, мудрый отец. О чем ты хочешь мне рассказать?

— Кара-Ки, ты же знаешь, что словами я не сумею описать это, — горестно прошептал Сепу. — Кто-то совершил святотатство, и Мать-и-Отец страдают от боли. Теперь, наверное, придет Молимо.

Однажды, когда Келли жила у бамбути, Молимо уже приходил. Но женщин от него спрятали, и Келли вместе с Памбой оставалась в хижине, хотя ужасный голос, похожий на рев взбесившегося буйвола или топот разъяренного стада слонов, она услышала. Молимо бушевал всю ночь, и ничего более страшного в своей жизни Келли не помнила.

Тогда-то Келли и поинтересовалась: — Что за существо этот страшный Молимо?

— Молимо есть Молимо, — загадочно ответил бамбути. — Он живет в лесу. Это голос Матери-и-Отца.

И теперь Сепу предполагает, что Молимо может прийти опять. Келли вздрогнула, охваченная суеверным страхом. Однако в этот раз она не станет прятаться в хижине с другими женщинами, решила Келли. В этот раз она постарается выяснить как можно больше об этом мифическом Молимо. Хотя сейчас важнее всего понять, какое святотатство совершено в глубинах леса.

— Сепу, — прошептала она, — если ты не в состоянии описать, что произошло, тогда покажи мне это. Ты можешь отвести меня к реке, где течет кровь богов?

Сепу, закашлявшись, заерзал на прелых листьях, а затем буркнул в ответ: — Хорошо, Кара-Ки. Я покажу тебе. Утром мы не пойдем сразу в Гондалу, а свернем с пути, и я покажу тебе кровоточащие реки.

Но утром Сепу оказался весел и полон жизни, как всегда, словно и не было вовсе их ночного разговора. Келли привезла ему подарок — складной армейский нож, и Сепу радовался, как ребенок, открывая и разглядывая все лезвия и приспособления, и, разумеется, обрезал себе палец. Заливаясь смехом, он слизнул с мизинца кровь и показал руку Келли, как будто наглядно доказывая, сколь замечательно острым был этот восхитительный нож.

Келли прекрасно знала, что уже через неделю Сепу потеряет его или подарит кому-нибудь, повинуясь первому душевному порыву, как это уже не раз происходило. Но в настоящий момент радости и восторгу Сепу не было конца.

— А теперь ты должен показать мне кровоточащие реки, — напомнила ему Келли, укрепляя за спиной рюкзак, и на какой-то миг глаза старика бамбути опять погрустнели.

Но уже в следующее мгновенье он засмеялся и, круто развернувшись, сказал: — Идем, Кара-Ки. Посмотрим, по-прежнему ли ты пробираешься сквозь лес, как настоящие люди.

Очень скоро они сошли с широкой тропы, и Сепу повел ее одному ему известными тропками. Он быстро бежал впереди, словно крошечный эльф, то и дело исчезая в листве. Но там, где он двигался, Келли приходилось то и дело нагибаться под низко нависшими ветками, и время от времени она вообще теряла Сепу из виду.

Правда, если бы Сепу бежал молча, то она давно, наверное, потеряла бы его след. А он, как и все пигмеи, пел и смеялся и болтал на ходу. По его голосу она и ориентировалась, а Сепу таким образом предупреждал зверей в лесу о своем приближении, давая им возможность уйти с дороги.

Келли знала, что старый бамбути бежал так быстро, как только мог, проверяя и дразня ее, и она решила, что ни за что не отстанет. Она кричала ему в ответ, когда он спрашивал о чем-то, и пела песни лесу вместе с Сепу, и когда он внезапно выскочил на берег реки, она оказалась там почти одновременно с ним.

Сепу глядел на нее смеющимися глазами, прятавшимися в сетке глубоких морщин, и одобрительно кивал головой. Однако Келли одобрение старого Сепу интересовало сейчас меньше всего. Застыв на месте, она смотрела на реку.

Исток этого рукава Убомо находился высоко в Лунных горах под одним из ледников на высоте около четырех с половиной тысяч метров и на широте вечных снегов. Эта река пробивала себе путь, обрушиваясь водопадами в горах и образуя тихие озера под ними; ее питали проливные дожди, стекавшие потоками по горным склонам, над которыми осадков выпадало больше, чем где бы то ни было в горах Африки; она несла свои воды мимо безлесых болот и вересковых пустошей, сквозь леса, где рос древний гигантский папоротник, и внезапно скрывалась в густых зарослях бамбука, где обитали гориллы и винторогие антилопы. А потом, на протяжении еще трех километров, река петляла по извилистому руслу у подножия невысоких холмов и достигала наконец тропического леса, замедляя свое течение среди гигантских деревьев, многоярусная крона которых смыкалась над ней в поднебесной вышине.

Бамбути называли эту реку Тетва, потому что так назывался серебристый сом, который в изобилии в ней водился, и ловили его в песчаных заводях среди водорослей. Женщины бамбути сбрасывали свои набедренные повязки и, вооружившись сетками из плетеного камыша, берестой и корзинками для рыбы, шли ловить усатого сома. Окружив заводь, где пряталась эта неповоротливая рыбина, они начинали визжать от восторга, если им удавалось поймать скользкого, вырывавшегося из рук сома и вытащить его из искрящейся прозрачной воды.

Но так продолжалось до того момента, пока река не стала кровоточить. И сейчас Келли стояла, остолбенев от ужаса, открывшегося ее взору.

Лес подступал к самой воде, так что кроны деревьев по обоим берегам реки почти смыкались, а сквозь них голубели кусочки далекого безоблачного неба.

Вода в реке шириной метров в пятьдесят была красной, вернее даже темной, чуть коричневатой, как загустевшая кровь. Казалось, дотронься до этой кровавой воды, и она прилипнет к пальцам. Вода не только перестала искриться, но стала похожа на отработанное машинное масло и текла теперь устало и медленно, тяжело перекатывая свои темные волны.

Покрасневший прибрежный песок покрывал густой слой вязкой грязи. Раздутые трупы сомов валялись на красных берегах, выброшенные из отравленной воды. Пустые глазницы рыб таращились в небо, и нестерпимый смрад от разлагавшихся трупов висел в насыщенном влагой воздухе, скапливаясь под деревьями.

— Что произошло, Сепу? — прошептала Келли.

Но Сепу только пожал плечами, заворачивая горсть грубого черного табака в листок с дерева. Келли отправилась вниз по берегу, а Сепу тем временем раскурил свою примитивную сигару, достав уголек из мешочка, сделанного из толстых зеленых листьев, который он постоянно носил у себя на груди. Бамбути пускал облачка голубого дыма в небо, зажмурив глаза от удовольствия.

Едва Келли ступила на песчаную косу, как ноги ее почти по колено провалились в грязь. Захватив ладонью горсть глины, она растерла ее между пальцами. Глина оказалась скользкой и мягкой, как жир, и страшно пачкалась. Пальцы Келли мгновенно потемнели, словно она испачкалась бычьей кровью. Келли попыталась смыть ее, но жидкая глина растекалась по пальцам, и теперь руки Келли выглядели так, будто она только что прирезала кого-то, вся измазавшись в крови своей жертвы. Келли поднесла руки к носу: ничем, кроме обычной глины, они не пахли.

Вернувшись к Сепу, Келли обрушила на него целый шквал вопросов.

— Кто это сделал, мудрейший? Что случилось? Рассказывай!

Но Сепу попыхивал своей сигарой, покашливал, улыбался и избегал смотреть ей в глаза.

— Ну же, Сепу, рассказывай. Что случилось?

— Я не знаю, Кара-Ки.

— Как не знаешь? Ты поднимался вверх по течению?

Сепу внимательнейшим образом рассматривал горевший кончик сигары, как будто ничего более интересного он в своей жизни не видел.

— Почему ты не ходил туда, Сепу? — не отставала от него Келли.

— Я боялся, Кара-Ки, — пробормотал старик.

И Келли вдруг со всей очевидностью осознала, что все случившееся бамбути считали явлением сверхъестественным. Они не поднимались вверх по течению забитой глиной реки просто из страха, что увидят там нечто кошмарное.

— И сколько рек стало такими? — снова спросила женщина.

— Много-много, — тихо пробормотал Сепу, что означало больше четырех.

— Назови их, — потребовала Келли.

И он перечислил названия, среди которых были все, что она видела сама, и те, о которых она только слышала. Значит, страшная экологическая катастрофа затронула всю орошаемую притоками Убомо территорию. Это кошмарное событие не только грозило лишить бамбути их исконных охотничьих мест, но и касалось утраты огромных площадей тропического леса Африки.

— Мы должны подняться вверх по течению, — решительным тоном заявила Келли, и Сепу посмотрел на нее так, будто готов был расплакаться.

— Тебя ждут в Гондале, Кара-Ки, — пропищал он, однако у Келли хватило выдержки, чтобы не вступать с ним в спор, о чем в свое время ее предупреждали многие женщины бамбути, и в особенности старая, мудрая Памба.

Забросив рюкзак за плечи и как следует укрепив повязку на голове, Келли двинулась по берегу.

Пройдя около двухсот метров, Келли вдруг почувствовала, что настроение у нее падает. Перед ней расстилался совсем незнакомый лес, и было бы крайне неосторожно с ее стороны продолжать путь одной, без Сепу. Но она все-таки надеялась, что он идет следом.

И вскоре она услышала голос Сепу. Пигмей громко возмущался, грозился бросить ее одну посреди леса. Келли, облегченно вздохнув, лишь ускорила шаг.

Еще минут двадцать Сепу семенил сзади, бормоча, что сейчас непременно повернет обратно. В его голосе зазвучали совсем жалобные нотки, когда стало ясно, что Келли уступать ему вовсе не собирается. А потом вдруг пигмей громко хмыкнул и запел. Старания чувствовать себя так долго несчастным были выше его сил. Прокричав Сепу что-то одобрительное, Келли весело подхватила припев. Очень скоро Сепу опередил Келли и повел ее за собой.

В течение двух следующих дней они продолжали путь по берегу Тетвы, и с каждым километром вид реки становился все более ужасающим. Вода уже была не водой, а разжиженной глиной, густой, как каша, и в этой жиже плыли вырванные с корнем деревья, поломанные ветви, коряги — все уже потихоньку загнивало, и вонь от этого гниения смешивалась со смрадом от трупиков птиц, зверьков и рыбы, которые погибли, задохнувшись в речной жиже. Их мертвые тела были выброшены на покрытые красной глиной берега или плыли, раздутые, как баллоны, по поверхности маслянистой воды.

К полудню второго дня пути Келли и Сепу добрались до самых дальних границ охотничьих угодий бамбути. Никакого пограничного столба и никакой другой опознавательной метки здесь не было, однако Сепу остановился на берегу Тетвы, снял тетиву с лука, а стрелы аккуратно сложил в берестяной колчан на плече. Все это бамбути проделал в знак того, что он почитает Мать-и-Отца и не убьет здесь, в священном сердце леса, ни одно живое существо, не сломает ни одной ветки и не разведет костер.

А потом он запел, славя лес и испрашивая разрешения войти в самую его глубину.

О, возлюбленная мать всего племени,

Ты первой приложила нас к своей груди

И убаюкивала нас в темноте.

О, уважаемый отец наших отцов,

Ты сделал нас сильными,

Ты научил нас премудростям леса

И ты отдал нам создания свои для пропитания.

Мы чтим вас и славим вечно…

Келли наблюдала за Сепу со стороны. Было бы слишком самонадеянно подпевать ему, и она молчала.

В своей книге она детально описывала традиции бамбути, связанные с их отношением к заповедным лесным местам, считая такое отношение мудрым и правильным. В самом сердце тропического леса животные постоянно воспроизводились, и потому охотничьи угодья не оскудевали.

Эта территория служила также чем-то вроде буферной зоны, разделявшей различные племена, а потому территориальных споров и трений между ними никогда не возникало. Вот и еще один наглядный пример житейской мудрости бамбути, придерживавшихся на протяжении веков неписаных правил, которые обеспечивали им нормальное и спокойное существование.

Потому в эту ночь Келли и Сепу устроили стоянку у самой границы священной земли. Ночью шел дождь, и Сепу объявил, что это хороший знак со стороны лесных божеств, благословлявших их продолжить путь.

Лежа в темноте, Келли улыбнулась. В бассейне реки Убомо дожди выпадали ночью в среднем раз триста за год, и если бы дождя не было, то Сепу, скорее всего, посчитал бы это за еще более верный знак благосклонности со стороны Матери-и-Отца.

С наступлением рассвета они продолжили путь. И когда вдруг навстречу им выскочила маленькая пестрая антилопа дукер и остановилась, доверчиво глядя на людей, в пяти шагах, Сепу машинально потянулся за луком, но тут же взял себя в руки, хотя это стоило ему таких душевных мук, что он задрожал, как в лихорадке. Нежное и сочное мясо этой маленькой антилопы считалось лакомством, и Сепу, нервничая и подпрыгивая на месте, завопил: — Убегай! Убегай отсюда сейчас же! Не дразни меня! Не искушай! Я хорошо знаю все твои хитрости…

Дукер исчезла в зарослях, и Сепу повернулся к Келли.

— Будь моим свидетелем, Кара-Ки. Я не преступил Закон. Мать-и-Отец нарочно послали эту антилопу, чтобы испытать меня. Простая антилопа не такая глупая, чтобы стоять так близко от людей. Но я оказался сильным, разве нет, Кара-Ки? — печальным голосом спросил Сепу, и Келли, успокаивая его, положила руку на маленькое мускулистое плечо пигмея.

— Я горжусь тобой, старейший. Боги любят тебя.

И они продолжили путь.

Вскоре после полудня Келли внезапно остановилась, задрав голову и прислушиваясь. Никогда прежде она такого еще не слышала. Слабый и прерывистый звук заглушал шум деревьев, но по мере того как они продвигались, звук становился все отчетливее и сильнее, пока не превратился в ее воображении в львиный рев, в рык зверей, вышедших на охоту, в звук, парализующий вас на месте от страха и ужаса. И сердце Келли наполнилось отчаянием.

Течения Тетвы здесь уже не было. Река, забитая гниющими корягами, ветвями и стволами деревьев, в некоторых местах вышла из берегов, затопив все окрестности, и им пришлось пробираться по пояс в вонючей жиже. А затем, что стало уже настоящим шоком, лес неожиданно оборвался, и на людей хлынул ослепительный солнечный свет. Здесь, в этой части леса, на протяжении миллионов лет солнечные луча никогда не палили землю: этому мешала непроницаемая крона деревьев.

Теперь же взору людей открылась картина, по сравнению с которой ничто даже самый жуткий ночной кошмар. Похолодев от ужаса, Келли застыла на месте и не шевельнулась до самого вечера, и только когда тьма, сжалившись над ней, поглотила этот ужас, Келли повернулась и пошла обратно.

Среди ночи она проснулась от собственных безудержных рыданий. Сепу тихонько поглаживал ее по руке, стараясь хоть как-то утешить.

Они медленно возвращались вниз по течению. Неизбывная тоска сжимала сердце Келли, и Сепу то и дело замедлял свой бег, приноравливаясь к неровному шагу Келли.

Через пять дней они прибыли в Гондалу.

Глава XX

Гондала представляла собой уникальное место в этой части леса. Огромную поляну площадью примерно в двадцать пять гектаров покрывала сухая желтая трава, которую с удовольствием поедали слоны. На южной ее оконечности поднимались покрытые лесом холмы. Почти весь день высокие деревья отбрасывали на землю длинные тени, и воздух здесь был прохладнее, чем в местах, не защищенных от палящего тропического солнца. По сторонам поляны протекали две крошечные речушки. И с этой клинообразной возвышенности на северо-западе открывалась удивительная панорама, здесь гигантские деревья не закрывали вид.

Келли остановилась, как всегда, на краю леса и посмотрела на далекие горные пики примерно в ста пятидесяти километрах отсюда. Обычно снежные вершины Лунных гор прятались в постоянно окутывавшие их облака. Но сегодня, словно приветствуя вернувшуюся Келли, они сияли под солнцем во всем своем великолепии. Ледниковый массив горы Стэнли, без которого Восточно-Африканский разлом не был бы собой, сверкал в поднебесье на высоте более пяти тысяч метров. Он просто ослеплял своей белизной и казался до боли прекрасным.

Келли неохотно отвела взгляд и посмотрела на свою лабораторию. Дом Келли, сложенный из настоящих бревен, обитый дранкой и обмазанный глиной, строили почти три года, и она чрезвычайно гордилась своей обителью. Разумеется, Келли помогали ее друзья.

Она смотрела на сады, зеленевшие на нижних склонах. Их орошали водой из речек, а от набегов лесных животных огораживали высоким забором из колючек. В Гондале сады выращивали, чтобы обеспечить себя провиантом, и потому ярких клумб с цветами не наблюдалось.

Стоило только Келли и Сепу выйти из леса, как их заметили работавшие в саду женщины. Они тотчас кинулись навстречу Келли, визжа и смеясь от восторга. Бамбути, угали, одетые в свои традиционно яркие длинные юбки, окружив Келли и беспрестанно болтая, сопровождали ее до самого порога.

На широкой веранде показался мужчина. Он выглянул на шум и сейчас поджидал приближавшуюся толпу. Его волосы серебрились на солнце так же, как снежная вершина горы Стэнли далеко у горизонта. В легком голубом костюме сафари и сандалиях на босу ногу, прикрыв глаза от солнца, старик заулыбался, обнажив ряд крепких белых зубов. Он узнал женщину, и его интеллигентное лицо засветилось радостью.

— Келли. — Он протянул навстречу руки, и она кинулась к нему. — Келли, — повторил старик, сжимая ее ладони, — я начал уже беспокоиться. Ждал, что ты прибудешь намного раньше. До чего я рад видеть тебя снова.

— Я тоже рада видеть вас, господин президент.

— Ну, ладно, ладно, девочка. Я уже больше не президент, по крайней мере, так считает Эфраим Таффари. А когда мы с тобой встречались официально в последний раз?

— Виктор, — исправилась Келли, — мне так вас не хватало, и мне так много нужно вам рассказать. Я просто не знаю, с чего начать.

— Потом. — Он затряс своей пышной шевелюрой и крепко обнял Келли. Она знала, что Омеру уже перевалило за семьдесят, но по его объятию чувствовалось, что это еще крепкий и полный энергии мужчина. — Сначала позволь показать, как за время твоего отсутствия я позаботился о лаборатории. Мне бы вообще следовало остаться ученым, а не заниматься политикой, — добавил он, увлекая Келли за собой. И оба тут же переключились на обсуждение научных проблем.

В молодости Виктор Омеру учился в Лондоне. Он вернулся в Убомо, имея ученую степень в области электротехники, и какое-то время работал в аппарате колониальных властей, однако очень скоро ушел оттуда, возглавив национальное движение за независимость. Однако интереса к науке он не терял никогда, и его знания и образованность не переставали изумлять Келли.

Свергнутый со своего поста после кровавого путча Эфраима Таффари, президент Омеру скрылся в лесу с горсткой преданных ему людей и, как и Келли Киннэр, нашел пристанище в Гондале. За несколько месяцев после путча поселок в Гондале превратился в настоящий центр сопротивления режиму Таффари. Виктор считал Келли своим близким другом и всецело доверял ей. Иногда он принимал в Гондале лидеров движения сопротивления и обсуждал с ними различные планы контрнаступления. Все остальное время Омеру ассистировал Келли, и очень скоро она призналась, что помощь его просто неоценима.

В течение почти двух часов они просматривали слайды, что-то взбалтывали в ретортах, осматривали подопытных мышей. В общем, вели себя так, словно преднамеренно откладывали момент обсуждения срочных и неприятных проблем суровой действительности.

Исследовательская работа Келли застопорилась из-за отсутствия хорошего оборудования и нехватки химических препаратов. Поскольку Келли лишили разрешения на проведение исследований в Убомо, а Виктора Омеру лишили власти, то решение этой задачи теперь затруднялось вдвойне. Тем не менее им удалось сделать ряд по-настоящему волнующих открытий. Особенно радовало то, что им удалось выделить антималярийную субстанцию из сока селепового дерева. Селепи росло повсюду, и пигмеи использовали его как для сооружения хижин, так и для лечения лихорадки.

Угроза малярии в Африке, где участились заболевания, устойчивые к синтетическим препаратам, периодически вспыхивала с новой силой. От малярии, как когда-то, снова умирали чаще всего, конечно, не считая СПИДа. Ирония судьбы заключалась в том, что эти страшные заболевания впервые проявились в тех местах, которые издавна и по праву считались колыбелью человечества. Ибо именно в регионе Восточно-Африканского разлома человек, собственно, стал человеком. Именно здесь это двуногое существо сделало свои первые неуверенные шаги, чтобы через миллионы лет познать свою славу и свой позор.

И разве не было бы логичным найти лекарство от двух смертельных заболеваний в той же самой части земного шара? Келли и Омеру тешили себя этой надеждой, имея на то вполне реальные основания.

Кроме планов лечения малярии, Келли и Омеру рассматривали и другие перспективы. Дело в том, что единственным заболеванием, чаще всего косившим бамбути, был рак поджелудочной железы. Скорее всего, причины болезни следовало искать в пище бамбути, хотя нельзя сбрасывать со счетов и особенности окружающей среды. Женщины племени лечили заболевших вытяжкой из корня одного из ползучих растений, по виду напоминавшей молоко, но очень горькой на вкус. Келли была свидетельницей поистине чудесных случаев исцеления. После ряда экспериментов Келли и Омеру удалось выделить алкалоид, который, по их мнению, являлся элементом, игравшим решающую роль в лечении заболевания. Испытания алкалоида на подопытных мышах проходили очень успешно.

И Келли рискнула применить алкалоид при лечении от СПИДа троих угали. Результаты оказались весьма обнадеживающими. Именно этот случай они оживленно обсуждали сейчас с Виктором за скудным ленчем, состоявшим из зеленых салатов.

Келли получала настоящее наслаждение от беседы с таким умным и образованным человеком. Одно его присутствие в Гондале целиком изменило ее одинокую затворническую жизнь. Она любила своих маленьких друзей бамбути, но они появлялись в Гондале так же неожиданно, как и исчезали, и их визиты были абсолютно непредсказуемы. И хотя Келли завидовала их веселому нраву и простоте отношения к жизни, ей, как ученому, требовалось все-таки и иное общение.

Виктор Омеру относился к числу тех, кого было за что любить и уважать и кем можно было без конца восхищаться. По мнению Келли, этот человек, лишенный каких-либо пороков, переполненный любовью и состраданием к соплеменникам, делал все возможное, чтобы освободить их от тирании Таффари.

Келли считала Омеру истинным патриотом своей страны, до конца преданным ей. Кроме того, Омеру, пожалуй единственный из африканцев, приложил массу усилий для того, чтобы покончить с жестокими межплеменными распрями. Всю свою жизнь, как политик, он пытался избавить Убомо от этого ужасного проклятия. По их общему с Келли мнению, вражда между племенами оставалась одним из самых трагических фактов африканской действительности. Высокопоставленные чиновники Организации Африканского Единства должны были бы поставить памятник такому человеку при его жизни.

Возглавив борьбу за независимость Убомо, Омеру избавил страну от колониального правления. Угали, превосходившие противника в живой силе, на руках внесли его в президентский дворец, тем самым положив конец жестокому гнету аристократической верхушки гита.

Но с приходом к власти Омеру пришлось выдержать одно из величайших испытаний в своей жизни, ибо страна погрузилась в пучину кровопролитной войны между двумя крупнейшими племенами. Веками страдавшие под игом гита угали обрушили на них теперь весь свой гнев, требуя справедливого возмездия. В течение нескольких дней продолжалась страшная кровавая оргия, во время которой уничтожили свыше двадцати тысяч гита. Толпы угали поджигали их manyattas. Уцелевших в пламени пожарищ рубили мотыгами или мачете. Словно бумеранг, инструменты, которыми угали веками возделывали сады и поля своих хозяев, обрушились теперь на гита.

С высоких, статных и красивых женщин, глумясь, срывали их длинные одежды. Тщательно заплетенные в косы кудри, пирамидой уложенные на голове, обрезали кайлом. Раздетых донага женщин гита, будто стадо, гнали мимо оравших и гогочущих толп угали, которые забрасывали их экскрементами. Некоторых женщин, сопротивлявшихся из последних сил, сажали на колья заборов, возведенных вокруг manyattas.

Женщин помоложе и девочек впрягали между двумя быками, предварительно привязав их сыромятными ремнями за ноги, и животные разрывали несчастных мучениц пополам.

Всех этих зверств Келли не видела. Она в это время училась в школе в Англии, но знала, что ходили легенды о том, как Виктор Омеру, забыв о собственной безопасности, вставал между обезумевшими толпами угали и их жертвами гита. Очень скоро благодаря своему авторитету, личной доброте и обаянию он положил конец страшной бойне, чем практически спас племя гита от полного истребления. Однако тысячи гита погибли, а десятки тысяч бежали, ища спасения в соседних Уганде и Заире.

Время и мудрое правление Виктора Омеру сделали свое дело: враждующие племена забыли о бывших распрях, и в стране воцарился мир. Омеру убедил гита, покинувших когда-то Убомо, вернуться домой; он возвратил им стада домашних животных и цветущие пастбища. Более того, он убедил многих юных гита отказаться от привольной сельской жизни и, выучившись, стать образованными людьми, дабы приносить пользу современному государству Убомо, какое он пытался построить.

Как бы воздавая дань погибшим в первые дни его правления, Омеру впоследствии часто совершал политические ошибки, снисходительно относясь ко всему, что было связано с племенем гита. Демонстрируя полное доверие, Омеру позволил гита постепенно взять под контроль полицию и вооруженные силы Убомо. Эфраим Таффари тоже ездил за рубеж учиться и получал стипендию, выделенную лично Виктором Омеру из своего более чем скромного президентского жалованья.

И теперь Виктор Омеру расплачивался за свою щедрость и доброту. Угали снова страдали, жестоко угнетаемые и истребляемые гита; очередной круг кровопролитной междоусобицы в Африке завершился.

Но даже сейчас, оживленно беседуя с ним на просторной веранде, Келли, заглядывая в темные глаза Виктора, чувствовала, что все его помыслы направлены на то, чтобы прекратить эти злодеяния на земле Убомо под лозунгами прогресса и демократии.

Келли знала, что ее рассказ страшно расстроит Омеру, но и скрывать от Виктора увиденное в лесу, она не имела права.

— Виктор, там, в самом сердце леса, в священной земле бамбути, происходит что-то страшное. С реками, со всем животным миром. Такое жуткое и непостижимое, что не знаю, сумею ли я все это вам описать.

Омеру слушал, не перебивая. Когда Келли закончила говорить, он тихо произнес: — Таффари убивает наших людей и нашу землю, Стервятники чуют смердящий запах смерти и спешат не упустить добычу. Но мы их остановим.

Никогда прежде Келли не видела Омеру в таком состоянии. Он весь кипел от ярости и гнева; и без того темные глаза совсем почернели, его вид стал ужасающим.

— Они очень сильны Виктор. Богаты и сильны.

— Нет такой силы, которая смогла бы остановить честных людей, борющихся за правое дело, — ответил он.

Уверенность Виктора в собственных силах и его решимость каким-то непостижимым образом передались Келли, и на смену боли и отчаянию пришли холодное спокойствие и непоколебимость.

— Да, — прошептала она. — Мы найдем способ остановить их. Ради спасения этой земли мы должны найти такой способ.

Глава XXI

«Формоза» означало красивый. Вполне подходящее название, снисходительно признал Таг Гаррисон, когда прибрежная равнина осталась позади и его серебристый «роллс-ройс» стал медленно взбираться в зеленые горы. Дорога петляла, огибая одну из горных вершин. Таг обернулся, поглядывая на воды пролива Формоза, и показалось, что где-то там, в голубой дали, в сотне километров отсюда, он видит земли Китая. Но дорога снова вильнула, и лимузин скрылся под сенью кипарисов и кедров.

Они находились на высоте тысячи двухсот метров над уровнем моря над шумным Тайбэем, одним из самых богатых городов Азии, где деловая жизнь била ключом. Здесь, в горах, без всякого кондиционера освежал чистый и прохладный воздух.

Таг чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. А все потому, что у него есть свой собственный реактивный самолет, что само по себе прекрасно, улыбнулся он. Его «Гольфстрим» летал тогда и туда, когда и куда требовалось Гаррисону. Ему не приходилось толкаться среди нескончаемых толп пассажиров в крупных аэропортах, от одного вида которых у Гаррисона мгновенно начинала раскалываться голова. И ни к чему было таскаться по длиннющим коридорам и ждать на «карусели» свой багаж, гадая, придет он или не придет. И терпеть на себе хмурые взгляды таможенников и носильщиков, а также ему не надо было и водителей такси.

Перелет из Лондона прошел хорошо: Абу-Даби, Бахрейн, Бруней, Гонконг. В каждом из этих городов Таг на день-другой задерживался по делам.

Особенно удачной оказалась остановка в Гонконге. Самые богатые и расчетливые бизнесмены города намеревались, и всерьез, перевести отсюда активы и поменять адреса своих контор еще до окончания срока договора и передачи территории Гонконга Китаю. В своем личном номере в отеле «Пенинсьюла» Таг подписал два соглашения, которые в ближайшие десять лет, возможно, принесут ему десять миллионов фунтов стерлингов чистой прибыли.

Когда его первый пилот произвел посадку в аэропорту Тайбэя, авиадиспетчеры зарулили самолет на дальнюю площадку за ангарами, где Гаррисона ждал «роллс-ройс» с встречавшим его младшим сыном Нинга.

Расплывшихся в улыбке таможенников и офицера паспортного контроля хозяин вежливо пригласил на борт своего самолета. За каких-нибудь пять минут они проштамповали красный дипломатический паспорт Гаррисона, опечатали его бар, повесив бирку «Охраняется таможней», и быстро покинули самолет.

Тем временем слуги в белых пиджаках и белых перчатках перенесли несколько чемоданов Гаррисона в багажник машины. Через четверть часа «роллс-ройс» уже уносил его из аэропорта.

Таг чувствовал себя столь прекрасно, что склонен был пофилософствовать. Вспомнились вдруг первые поездки и путешествия еще совсем молодым, бедным и отвоевывавшим свое место под солнцем. Пешком или на велосипеде, а также на автобусах он буквально исколесил весь Африканский континент. Он хорошо помнил свой первый грузовик марки «Форд V-8» с резиновыми защитными ковриками над колесами, смахивающими на уши слонов. Лысые шины грузовичка были настолько непрочными, что проехать без прокола больше пятидесяти километров просто не удавалось. А уж о моторе, обмотанном проволокой и работавшем, что называется, на честном слове, и говорить не приходилось. Однако в то время он чрезвычайно гордился своим драндулетом.

Но чтобы добраться из Африки до Лондона, требовалось не менее десяти дней, даже если он пересекал континент на старой летающей лодке «Сандерленд», когда-то бороздившей небо над Африкой и совершавшей частые посадки, чтобы дозаправиться, на Замбези, на больших озерах и, наконец, на Ниле.

Гаррисон не сомневался, что для того, чтобы научиться ценить богатство и роскошь, необходимо пройти сквозь суровые испытания и выстоять. В молодости на его долю выпало немало трудностей, но он достойно их перенес. Зато до чего, черт побери, приятно откинуться сейчас на мягком сиденье лимузина и чувствовать себя на все сто, с нетерпением ожидая предстоящих переговоров. Нынешние переговоры грозят быть тяжелыми и беспощадными, но именно это сильнее всего раззадоривало Гаррисона.

Он наслаждался остротой ситуации и резкими выпадами заинтересованных сторон во время обсуждения сделки. Ему доставляло удовольствие менять манеру ведения переговоров с учетом индивидуальных особенностей противника. Он мог быть грубым, как мужлан, а мог так тонко обрабатывать своего конкурента, что комар носа не подточит. Если того требовала ситуация, он мог заорать или бухнуть кулаком по столу и ругаться на чем свет стоит не хуже какого-нибудь техасского головореза или австралийского золотодобытчика. А мог со сладчайшей улыбкой на губах едва слышно произносить пропитанные ядом слова, чего не чурался также и человек, на встречу с которым он сейчас ехал.

Благодушно улыбаясь, он повернулся к сидевшему рядом на заднем сиденье «роллс-ройса» мужчине. Он был не прочь поболтать с ним о восточных нэцкэ и керамике.

— В 1949 году генералиссимус Чан Кайши привез с собой с материка редчайшие из сокровищ культуры, — сказал Нинг Чжэн Гон, и Гаррисон понимающе кивнул.

— Все цивилизованные люди должны благодарить его за это, — согласился он. — Если бы не он, все эти бесценные вещи сгинули бы во время культурной революции Мао.

Пока они непринужденно болтали, Таг внимательно поглядывал на младшего сына человека, пригласившего его на переговоры. Несмотря на то, что Чжэн Гон пока еще никак не проявил себя в финансовых делах династии, оставаясь в тени старших братьев, Таг знал достаточно, имея на него полное досье.

По некоторым признакам Чжэн был любимцем отца.

Младший сын в семействе, он родился, когда отец уже достиг преклонного возраста, а англичанка-мать — третья жена Нинга — была совсем юной и очень красивой. Как это зачастую бывает, в результате смешения восточной и западной крови в ребенке проявились лучшие качества обоих родителей. Нинг Чжэн Гон был умен, дьявольски хитер, безжалостен и очень удачлив. Таг Гаррисон никогда не сбрасывал со счетов элемент везения. Так уж получалось, но некоторым действительно везло в жизни, а от некоторых — какими бы умными они ни были — удача просто отворачивалась.

Похоже, старик Нинг Хен Сюй воспитывал своего любимца с особым вниманием и тщанием, как породистого жеребенка, терпеливо и старательно готовя его к будущему забегу. Он дал ему все, не позволив при этом вырасти мягкотелым размазней.

После получения ученой степени в университете имени Чан Кайши Нинг Чжэн Гон отправился в Тайваньскую армию. Отец палец о палец не ударил, чтобы освободить Чжэна от воинской повинности, апеллируя к своему авторитету. По всей видимости, рассуждал Таг, старый Нинг таким образом воспитывал в наследнике твердость духа.

У Гаррисона имелась копия воинской характеристики Чжэн Гона. Его послужной список оказался безупречным. Он был отличным солдатом и уволился из армии в чине капитана, последнее время работая в генеральном штабе. Разумеется, командующий Тайваньской армией был личным другом Нинг Хен Сюя, но назначение Чжэна являлось, судя по всему, результатом его собственных способностей, а не связей отца. Характеристику Чжэна портила одна маленькая неприятная история. На капитана Нинга поступила жалоба от гражданских властей, и военная полиция начала расследование, связанное со смертью молоденькой девушки в одном из борделей Тайбэя. Отчет следователя полностью изъяли из дела капитана, за исключением бумаги за подписью министра юстиции, где говорилось, что выдвинутое обвинение не имело под собой никаких оснований и никакому судебному преследованию капитан Нинг не подлежит. Гаррисон понял, что без вмешательства Хен Сюя тут не обошлось. И уже одно это очень высоко подняло в его глазах авторитет могущественного китайца.

После службы в национальной армии Нинг Чжэн Гон перешел на работу в тайваньский дипломатический корпус. По всей видимости, старый Хен Сюй считал его пока не готовым к тому, чтобы вести дела в «Везучем драконе». Но и на дипломатической службе успехи Чжэна были просто фантастическими: уже через четыре года его отправили послом в одну из африканских стран. Маленькая и на политической карте мира совсем незаметная страна, но Нинг Чжэн Гона, судя по всему, ожидало блестящее будущее.

Гаррисону удалось заполучить в Министерстве иностранных дел Тайваня досье Чжэна. Правда, взятки обошлись ему в десять тысяч фунтов стерлингов, но Таг не жалел об этом. В досье содержался материал, также свидетельствовавший о весьма необычных эротических вкусах тайваньского посла.

Дело в том, что однажды на Замбези выловили труп чернокожей девушки, лишь кое-где объеденный крокодилами. А в области гениталий и на грудях погибшей обнаружились следы жестокого надругательства, и полиция вынуждена была начать расследование. Выяснилось, что однажды китайский посол останавливался в охотничьем домике на берегу Замбези недалеко от деревушки погибшей. Вспомнили, что вечером того дня, когда она исчезла, она входила в бунгало Чжэна. Больше живой ее не видели. Но на этом расследование и остановилось, ибо из дворца самого президента поступила соответствующая директива. А затем закончился и срок посольских полномочий Чжэна. Он ушел с дипломатической службы и вернулся на Тайвань, где наконец-то был допущен к работе в компании «Везучий дракон».

Отец назначил его сразу вице-президентом компании, и Таг Гаррисон посчитал это знаменательным фактом, находя самого Чжэна личностью весьма интересной. Он был не только умен, но, по западным меркам, и очень хорош собой. Кровь матери заметно сказывалась в чертах его лица: типичные для китайцев складочки на верхних веках у него отсутствовали. Кроме того, он прекрасно говорил по-английски. Закрой Таг на минуту глаза, он бы решил, что разговаривает с молодым англичанином из высших слоев английского общества. Чжэн производил впечатление весьма сдержанного, вежливого и обходительного, хотя порой в его глазах появлялось вдруг выражение холодной жестокости и безжалостности. «Да, — решил Гаррисон, — у этого молодого китайца завидное будущее. Его отец может им гордиться».

Таг тотчас ощутил в груди знакомый укол сожаления, ибо его собственные отпрыски, трое его нерадивых сыновей, ни на что не годились — шалопаи и тряпки, больше ничего не скажешь. Единственное, что его утешало, было то, что винить в этом следовало их матерей, а не самого Гаррисона, Таг влюблялся несколько раз, покоренный несомненными внешними достоинствами особ, одаривших его своим вниманием. Когда ты молод, то чаще всего руководствуешься не какими-то разумными доводами, а тем, как ведет себя твой пенис, вздохнул Таг. Он женился четыре раза, став трижды отцом сыновей, которые были точной копией своих матерей — красивых, ленивых и безответственных. Ни одну из них он бы не взял к себе в контору даже простой секретаршей. А сыновей они ему нарожали.

Гаррисон нахмурился, тут же отмахнувшись от неприятных воспоминаний, портивших ему отличное настроение. Хорошо это или плохо, но он принадлежал к категории тех мужчин, которых больше заботили породистые собаки и лошади, а не дамы, время от времени производившие на свет никудышных отпрысков. Отцовство стало единственным, в чем Тагу Гаррисону крупно не повезло.

— Мне просто не терпится посмотреть коллекцию слоновой кости вашего отца, — сказал он, поворачиваясь к Чжэн Гону.

— Отец будет рад показать ее вам, — улыбнулся Чжэн. — Его коллекция доставляет ему самое большое удовольствие в жизни, не считая «Везучего дракона», конечно.

«Роллс-ройс» снова повернул, и они подъехали прямо к воротам усадьбы Нинга. Таг видел их на фотографиях, однако действительность превзошла все ожидания. Ворота усадьбы напомнили ему те гигантские, сразу бросавшиеся в глаза скульптуры, какие он встречал в «Садах тигрового Бальзамника» в Гонконге.

«Везучий дракон», похожий на доисторического монстра, обвил своим изумрудно-зеленым туловищем стойки ворот. Он угрожающе согнул огромные когти и простер в обе стороны метров на пятнадцать чешуйчатые крылья из тонких керамических плиток и золотого листа. Глаза дракона сверкали, как угли; перед въезжающими зияла его ужасная пасть, полная острых клыков.

— Боже ты мой! — невольно воскликнул Гаррисон. Чжэн весело рассмеялся, слегка смущаясь произведенным эффектом.

— Маленькая причуда моего отца, — объяснил он. — Зубы дракона сделаны из настоящей слоновой кости, а в глазницы вставлены обработанные драгоценные рубины из Шри-Ланки. Они оба весят чуть больше пяти килограммов. Эти рубины уникальны и оцениваются свыше миллиона долларов. Потому мы вынуждены выставлять у ворот охрану.

Когда лимузин въехал в ворота, охранники взяли под козырек. Одетые в полувоенную форму с белыми ремнями на поясе, с начищенными и сверкавшими на солнце шлемами, наподобие тех, что надеты на солдатах почетного караула у гробницы Чан Кайши в Тайбэе, охранники держали в руках автоматы, и нетрудно было догадаться, что стерегли они, по всей видимости, не только драгоценные глаза «Везучего дракона». Гаррисон слышал, что для охраны покоев своего отца Чжэн лично отобрал этих солдат из рядов тайваньских морских пехотинцев.

Взбираясь на вершину могущества, старый Нинг Хен Сюй многих женщин сделал вдовами, а их детей сиротами. Ходили слухи, что когда-то он возглавлял одно из могущественных тайных обществ Гонконга и что он до сих пор сохраняет тесные связи с Тонга. Сейчас этот страшный человек мог позволить себе быть и коллекционером, и художником, и поэтом, но в живых еще остались многие из тех, кто хорошо помнил прошлое и кто с величайшей радостью расплатился бы с Хен Сюем, воздав ему сполна за пролитую кровь невинных жертв.

В душе Таг нисколько не упрекал старого Нинга за грехи его молодости, как не смущали его и некоторые сексуальные слабости его сына. У Тага тоже имелись свои секреты, и лишь ему одному было известно местонахождение многих поросших травой могил в дебрях дикой Африки. Свою жизнь он провел в обществе людей, не ведавших ни стыда, ни жалости, ни угрызений совести. И не судил их за это. Гаррисон принимал человечество таким, каково оно есть, отбросив всякие иллюзии, и зарабатывал прибыли везде, где только можно.

На официальное приветствие охранников Чжэн ответил кивком головы. Проехав под изогнутым аркой брюхом «Везучего дракона», они оказались в поистине волшебном месте. Здесь цвели прекрасные сады и сияли под солнцем прозрачные пруды с перекинутыми через них изогнутыми китайскими мостиками. В чистых водах скользили стайки золотистых рыбок; белоснежные голуби ворковали на карнизах священных храмов. Постриженные зеленые лужайки завораживали, как шелк китайских кимоно; восхитительные рододендроны радовали глаз. И вокруг царили такие тишина и покой, что создавалось полное ощущение сказочности этих невиданных красот.

Лимузин подкатил к зданию, живо напоминавшему Гаррисону миниатюрный Зимний дворец в Пекине. Из прелестных фонтанов возле здания высоко били искрящиеся струи воды, рассыпаясь разноцветными брызгами в прохладном высокогорном воздухе. Целый кортеж слуг в белых пиджаках выстроился по обе стороны от входа, приветствуя Гаррисона. И пока Чжэн Гон провожал Гаррисона в дом, они низко склоняли головы перед ним.

Покрытые деревянными панелями стены дома развели, так что сады казались органичной частью его внутреннего убранства. Меблировка дома поражала простотой и чрезвычайной изысканностью. Сверкал паркет из красного кедра, в воздухе благоухал вечнозеленый самшит. Несколько керамических ваз, которые могли бы составить гордость любой музейной коллекции мира, украшали комнату, в центре которой росло деревце цветущей вишни.

— Служанка приготовит вам чай, сэр Питер, — сказал Чжэн, — другие слуги позаботятся о ванной и ваших чемоданах. А потом вы, наверное, захотите отдохнуть. Отец приглашает вас на ленч в двенадцать тридцать. Я зайду заранее и провожу вас к нему.

«Значит, это дом для гостей», — решил Гаррисон, но не подал виду, насколько потрясен увиденным. А Чжэн продолжил: — Разумеется, все слуги в полном вашем распоряжении. Если вы чего-то пожелаете, — Чжэн сделал небольшую паузу, искоса поглядывая на Гаррисона, — вам нужно просто попросить слугу. Вы почетный гость моего отца. Ему будет крайне неприятно узнать, что вам хоть чего-то в этом доме недоставало.

— Вы и ваш отец слишком добры, — поклонился в ответ Чжэну Гону Гаррисон. Были времена, когда Таг не преминул бы воспользоваться столь ненавязчивым предложением. А сейчас он благодарил судьбу, что не подлежавшие никакому разумному контролю его сексуальные потребности отпали сами по себе. Столько сил и энергии — и все напрасно. Только ради того, чтобы в результате бесконечных сексуальных упражнений заиметь трех безмозглых сыновей и выплачивать алименты в размере двух миллионов долларов в год. Нет, с него хватит. Теперешняя его жизнь куда спокойнее и здоровее. А молодость — это всегда буйство, ненужные тревоги, смятение и хаос. На девушках-китаянках, которые помогли Гаррисону спуститься по кафельным ступеням в горячую, благоухающую воду бассейна, были надеты лишь коротенькие белые юбочки. Как истинный знаток и ценитель прекрасного, Таг любовался их шелковистой персиковой кожей и розовыми сосками. Что-то похожее на сладкую истому сковало на миг его чресла, и Таг тихонько усмехнулся.

«Да, — с блаженством погрузился он в голубую воду, — я счастлив, что молодость уже прошла».

Гаррисон отверг приготовленные для него вышитые шелковые одежды и надел рубашку с галстуком и один из своих костюмов — все купленное в самых роскошных европейских магазинах.

В этом цветном балахоне я буду выглядеть как клоун. Старый Нинг отлично знает это, потому он и попытался вырядить меня…» — с улыбкой подумал Гаррисон.

Молодой Нинг ждал его в назначенное время. Он оценивающе пробежал глазами по костюму Гаррисона, но выражение его лица не изменилось. «Странно, что я не купился на все ваши штучки. Ты ведь об этом подумал, а, Нинг? — мысленно спросил китайца Таг. — Бог мой, да ведь не вчера же я родился на свет, господа!» Они неторопливо вышагивали по выложенной плиткой дорожке, останавливаясь, чтобы полюбоваться цветами лотоса и водяными лилиями в пруду и рододендронами, источавшими тончайший аромат, пока не нырнули под арку, увитую голубой глицинией, и тут же увидели дом Нинг Хен Сюя.

Дворец, построенный из чистейшего белого мрамора, с островерхой крышей, покрытой керамической плиткой, поражал воображение. Очень современное здание, и вместе с тем архитектура его была классической в полном смысле этого слова.

Гаррисон не замедлил шаг и не выразил свои чувства вслух. Он мгновенно ощутил, что молодой Нинг разочарован столь сдержанной реакцией. «Разумеется, китаец ожидал, что я, как и все, начну пялиться на этот сказочный дворец и восторгаться», — усмехнулся про себя Таг.

Патриарх семьи, Нинг Хен Сюй, был очень стар, старше Гаррисона лет на десять, а то и больше. Его высохшая, в мелких складочках и рыжих старческих пятнах кожа напоминала мумию Рамзеса II в музее Каира. На левой щеке Нинга сидела темная родинка размером с ягоду тутовника. Гаррисон знал, что в Китае принято считать, будто волосы, которые вырастают на родинке на лице, приносят удачу, и потому Хен Сюй никогда не срезал их. Целый пучок серебристых волос кисточкой свисал с темно-фиолетового шарика на щеке, ниспадая на скромную, свободного покроя рубашку из шелка.

«Хорош бы я был сейчас в расшитой драконами пижаме», — опять промелькнуло в голове Гаррисона. Он пожал протянутую руку, сухую и прохладную и абсолютно невесомую, словно птичья лапка.

«Странно, что Хен Сюй вообще не рассыпался в песок от старости», — подумал Гаррисон. Однако взгляд пронзительных глаз старика оставался ясным и жестким. Гаррисон почему-то представил, что у дракона, пожиравшего жителей Комодо, глаза, наверное, были точно такими же. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули, сэр Питер, и не испытываете неудобств в моем скромном доме, — надтреснутый, сухой голос Нинга походил на шелест осенних листьев, гонимых ветром. Но по-английски старый китаец говорил прекрасно.

Обмениваясь ничего не значащими любезностями, они оценивали друг друга взглядами, словно примеряясь, как вести себя дальше. Они встречались впервые, все предыдущие переговоры Гаррисон неизменно проводил со старшими сыновьями Нинга.

Все они присутствовали сегодня здесь, стоя за спиной отца, — трое старших сыновей и Чжэн Гон.

Он вызывал их по очереди едва заметным взмахом сморщенной старческой руки, и, выступая вперед, они приветствовали Гаррисона вежливым наклоном головы.

А потом Чжэн Гон помог отцу перейти на диванчик, на котором лежала целая уйма мягких подушек, и Гаррисон не мог не обратить внимания, что такую честь доверили младшему Чжэну, а не кому-либо из старших сыновей. Лица их оставались непроницаемыми, однако от всех троих исходила столь острая ревность, что атмосфера в комнате вдруг показалась Гаррисону наэлектризованной. Интересно, весьма интересно.

Слуги разлили светлый жасминовый чай в пиалы из тончайшего фарфора. Он светился насквозь, Таг даже видел свои пальцы. Листочки на белом поле покрывал прозрачный слой кремовой эмали, совсем не заметной издали. Вне всякого сомнения, пиала принадлежала редчайшей коллекции фарфора XV века императора Чжан Ди из династии Мин.

Гаррисон осушил пиалу, и наклонившись, чтобы поставить на поднос, он выпустил произведение искусства из рук. Пиала, ударившись о темный паркет, разбилась вдребезги.

— О, извините ради Бога, — пробормотал Таг. — Сам не знаю, как это вышло. Извините.

— Ничего страшного. — Нинг Хен Сюй едва склонил голову и жестом приказал слуге убрать осколки.

Слуга же прямо-таки дрожал от страха, опасаясь разгневанного хозяина.

— Надеюсь, пиала была не слишком дорогой, — проговорил Гаррисон, пытаясь вывести Нинга из равновесия. За пижаму с вышитым драконом он расквитался сполна. Если человека здорово разозлить или того лучше пробудить в его сердце ненависть, то он перестанет трезво оценивать происходящее. И сейчас Тага забавляла реакция Нинга на его поступок, ибо оба они прекрасно понимали, что Гаррисон, конечно, наверняка знал, что разбитая пиала поистине бесценна.

— Уверяю вас, это сущая безделица, сэр Питер, совсем незатейливая пиала. Забудьте об этом.

Гаррисон почувствовал, что самолюбие Нинга задето. Под высохшей маской его лица бушевали гнев и ненависть. Однако Нинг Хен Сюй отлично владел собой, оставаясь предельно вежливым и учтивым. «Достойный соперник», — решил Таг, не питая никаких иллюзий относительно того, что доверительные отношения между ними возможны лишь потому, что временное партнерство БМСК и «Везучего дракона», вполне вероятно окажется взаимовыгодным.

Разбив пиалу, Гаррисон одержал маленькую победу над патриархом, лишив его привычной самоуверенности.

Допив свой чай из пиалы, которая составляла пару с только что разбитой Гаррисоном, Нинг что-то тихим голосом приказал слуге. Тот немедленно подал хозяину шелковую салфетку. Бережно держа в скрюченной ладони фарфоровый шедевр, Нинг Хен Сюй тщательно вытер его, а затем завернул в кусочек шелка и протянул Тагу.

— Дарю вам, сэр Питер. Надеюсь, наша с вами дружба не будет столь же хрупкой, что и эта маленькая безделушка.

Итак, Нинг вновь перехватил инициативу. Тагу ничего не оставалось, кроме как принять необычайный подарок, а вместе с ним и немой упрек со стороны Нинга, заставивший Гаррисона почувствовать себя дураком.

— Я буду дорожить им, вспоминая вашу щедрость, — проговорил он.

— Мой сын, — Нинг указал на Чжэна, — рассказывал мне, что вы выразили пожелание посмотреть мою коллекцию слоновой кости. Вы также коллекционируете слоновую кость, сэр Питер?

— Нет, но меня интересует все, что связано с Африкой. Просто я льщу себя надеждой, что знаю об африканских слонах больше, чем все остальные. Ну, а кроме того, я наслышан, как высоко ценится слоновая кость в вашей стране.

— Это так, сэр Питер. А потому никогда не спорьте с китайцами о действенности заклятий, в особенности тех, что хоть как-то связаны со слоновой костью. Китайцы считают, что все наше существование зависит от расположения звезд на небе и от того, как мы умеем завлекать собственную фортуну.

— Потому вы и назвали свою компанию «Везучий Дракон»? — спросил Гаррисон.

— Конечно. Именно «везучий». — Хен Сюй улыбнулся, и сухая кожа на его щеках натянулась так, что, казалось, она вот-вот лопнет, как тонкий пергамент. — У дракона на входных воротах зубы сделаны из чистой слоновой кости. Всю свою жизнь меня чаровала ее красота, и начинал я когда-то свою карьеру в качестве резчика по слоновой кости в цехе собственного отца.

— Да, знаю, что нэцкэ с вашим личным клеймом оцениваются так же высоко, как и те, что выполнены величайшими мастерами древности, — кивнул Гаррисон.

— О, я вырезал их, когда зрение у меня было острым и рука твердой, — скромно признался Хен Сюй, не отрицая ценности своих изделий.

— Я был бы просто счастлив увидеть хотя бы малую толику ваших работ, — произнес Гаррисон.

И Хен Сюй жестом попросил младшего сына помочь ему подняться.

— Вы их непременно увидите, сэр Питер. Непременно.

Музей слоновой кости находился в отдалении от хозяйской усадьбы. Все трое медленно двинулись по дорожке через сады, приноравливаясь к размеренной поступи Нинг Хен Сюя.

У бассейна, выложенного плиткой с восхитительным рисунком, Хен Сюй остановился покормить золотых рыбок, и когда те заскользили в воде, обгоняя друг друга и жадно хватая крошки, старик, наблюдая за ними, улыбнулся.

— Жадность, сэр Питер, они руководствуются жадностью. Интересно, где бы были мы с вами, если бы и с людьми не происходило то же самое?

— Здоровая жадность — двигатель капитализма, — согласился Гаррисон.

— А жадность глупых и бестолковых помогает мне и вам обогащаться, не так ли?

Гаррисон снова кивнул, и они зашагали дальше.

У входа в музей стояли мужчины в серебряных шлемах. Не надо было объяснять, что это постоянная oxpaнa.

— Все люди специально подобраны, — пояснил Нинг, перехватив взгляд Гаррисона. — Я доверяю им больше, чем всяким электронным штучкам.

Чжэн на минуту отпустил руку отца, чтобы набрать код на двери, отключающий сигнальную систему, и массивные двери автоматически распахнулись. Чжэн повел обоих мужчин внутрь музея.

Окон в музее не оказалось. Экспонаты освещались умело размещенными лампами искусственного освещения. Кондиционеры поддерживали необходимую температуру и влажность.

Пневматические резные двери с тихим шорохом закрылись за вошедшими.

Оказавшись в просторном холле, Гаррисон сделал несколько шагов по мраморному полу и остановился, в ошеломлении глядя на экспозицию в центре зала.

— Узнаете? — спросил Нинг Хен Сюй.

— Да, конечно, — кивнул Таг. — Однажды, давно, еще до революции, я видел их во дворце султана Занзибара. Потом долго ломали голову, что с ними сталось.

— Я приобрел их после революции, в шестьдесят четвертом, когда султана уже изгнали из страны, — пояснил Хен Сюй. — Очень немногие знают о том, что я — их владелец.

Цвет стен комнаты — тот особенный молочно-голубой, каким бывает днем небо Африки, был выбран с очевидным расчетом, чтобы экспонаты выглядели как можно, естественнее. И размеры зала подобрали с той же целью: чтобы в нем не терялась пара слоновьих бивней.

Каждый бивень длиной свыше трех метров диаметром у самого основания превосходил объем девичьей талии. Более ста лет назад в момент доставки бивней в Занзибар писец султана Баргаши на каждом из них чернилами по-арабски записал их вес. Гаррисон разобрал, что бивень потяжелее весит девяносто четыре килограмма; второй бивень оказался полегче на пару килограммов.

— Теперь они весят меньше, — предваряя вопрос Гаррисона, пояснил Хен Сюй. — Оба бивня в общей сложности усохли на восемь с лишним килограммов. Однако и сейчас, чтобы перенести один бивень, требуются четверо. Представить трудно, какое было сильное животное.

Об этой самой знаменитой паре бивней в мире Гаррисон узнал еще студентом, изучая историю Африки. Сто лет тому назад на южных склонах Килиманджаро их срезал с убитого слона раб по имени Синусси. Хозяин этого раба, некий злодей Шанди, был одним из самых жестоких и бессовестных рабовладельцев и торговцев слоновой костью на всем восточном побережье Африки. Когда Синусси, наткнувшись в лесу на слона, побоялся убивать старого самца, отложив в сторону мушкет, он несколько часов с почтением наблюдал за удивительным животным. А потом, собрав все свое мужество, пустил свинцовую пулю ему в сердце.

Позже Синусси рассказал, что раненый слон пробежал только сотню метров, а затем рухнул замертво. Зубы у него почти совсем стерлись от старости, и он умер бы позже голодной смертью. Шея и лопатки этого, в общем-то, небольшого животного оказались чрезвычайно развиты. В противном случае он не смог бы носить такие тяжелые бивни. Синусси видел, как слон сначала поднимал голову, отрывая бивни от земли, а уже потом двигался с места.

Когда Шанди выставил бивни на продажу на рынке слоновой кости в Занзибаре, они вызвали сенсацию даже среди видавших виды торговцев. Султан купил пару у Шанди за тысячу фунтов стерлингов, что по тем временам считалось огромной суммой денег. Гаррисон впервые увидел бивни во дворце султана уже после того, как сам султан оставил его.

И сейчас он приблизился к ним со страхом и благоговением. Погладив один из бивней, он долго глядел на безупречную линию изгиба изумительных творений природы и думал о том, что в этом сокровище, о котором ходили легенды, воплощена вся история Африки, воплощен дух всего черного континента.

— А теперь позвольте показать остальную часть моей жалкой коллекции, — проговорил наконец Хен Сюй, направляясь к арке, искусно скрытой в дальней стене холла, мимо колонн из слоновой кости.

Внутри музей представлял собой лабиринт из многочисленных слабо освещенных коридоров. Вы неслышно, утопая ногами, ступали по мягкому темно-синему ковровому покрытию фирмы «Уилтон». У стен того же цвета, что и ковер, стояли ярко освещенные стеклянные боксы с выставленными в них экспонатами.

Размеры каждого бокса соответствовали форме и размерам того единственного предмета, что лежал внутри. И свет — как в театре — был установлен столь искусно, что бесценная вещь открывалась вам во всей своей красе, казалось, будто она висит в воздухе и стоит только протянуть руку, как тут же прикоснешься к ней.

Первыми были выставлены религиозные святыни и среди них Библия в переплете из резной слоновой кости, украшенной драгоценными каменьями с гербом Российской империи в виде двуглавого орла.

— Библия Петра Великого, — пояснил Хен Сюй. — Принадлежала лично ему.

Рядом лежала копия древней Торы — пожелтевший пергамент, накрученный на станок из слоновой кости, содержался в ящичке из слоновой кости, на крышке которого сияла резная звезда царя Давида. — Вынесена из великой синагоги в Константинополе, разрушенной византийским императором Феодосием, — продолжал объяснять Нинг.

Среди других сокровищ были иконы с окладами из слоновой кости, украшенные бриллиантами; индусская статуэтка бога Вишну; копия Корана в переплете из золота и слоновой кости, а также древние христианские статуэтки Богоматери и других христианских святых — все вырезанные из слоновой кости.

По мере того как они медленно продвигались по коридору, характер экспонатов постепенно менялся; теперь это были по большей части украшения и предметы женского туалета. Женские веера, гребни и ожерелья из Древней Греции и Рима; а затем взгляд Гаррисона упал на необычную шпильку для волос с венчающей ее резной петушиной головой. Хен Сюй любезно прокомментировал: — Шпилька принадлежала императрице Екатерине Великой. Врачи убедили ее, что слоновая кость — это единственное, что уберегает от сифилиса. Это талисман из слоновой кости, сделанный по рисунку самой императрицы.

Время от времени Хен Сюй просил сына открыть тот или другой бокс, чтобы Гаррисон мог подержать предмет в руках и рассмотреть его получше.

— Подлинную радость изделие из слоновой кости доставляет, когда держишь его в руке, — поделился своими мыслями Хен Сюй. — На ощупь слоновая кость такая же нежная и шелковистая, что и кожа прелестной женщины. Всмотритесь в тончайшую структуру кости, сэр Питер. Никакой синтетический материал не сможет повторить ее.

Среди прочих предметов в зале находился словно бы кружевной шар размером с футбольный мяч. Внутри него пряталось еще восемь шаров, каждый размером меньше предыдущего, и все вместе они напоминали луковицу, за одним слоем которой открывался следующий. Каждый внутренний шар мастер вырезал, проникая миниатюрными инструментами в сердцевину сквозь отверстия во внешнем шаре. В самой сердцевине последнего содержался крошечный бутон розы с прозрачными лепесточками. Прямо как живой.

— Три тысячи часов работы. Пять лет жизни мастера. Как оценить такое творение? — спросил Хен Сюй.

Двухчасовая экскурсия по музею закончилась наконец в комнате с нэцкэ.

Во времена правления Токугавы Шогунаты в Японии только аристократии позволялось носить различные украшения. А среди вновь нарождавшегося и богатого класса буржуазии непременным атрибутом одежды стали пуговицы-нэцкэ, крепившиеся к традиционному поясу. На пуговицах-нэцкэ держались коробочки с лекарством или кисеты с табаком. Иметь красивые и редкие костяные фигурки считалось весьма престижным.

Нинг Хен Сюй собрал коллекцию нэцкэ, насчитывавшую более десяти тысяч предметов. Однако выставить он мог лишь некоторые из них, в том числе и часть собственных. Все они хранились в отдельном боксе, и Гаррисону вновь предоставили возможность подержать некоторые из нэцкэ в руках и оценить искусство создавшего их мастера.

— Разумеется, часть своих нэцкэ я иногда вынужден отыскивать и выкупать, — улыбнулся Хен Сюй. — Мои помощники до сих пор заняты поисками этих работ по всему свету. По оценкам, примерно сто моих нэцкэ пока не найдены. Награда десять тысяч долларов, если отыщете хоть одно, сэр Питер, — снова улыбнулся старый Нинг.

— Они стоят того, — кивнул Гаррисон, рассматривая крошечный бутон из слоновой кости.

Не восхищаться им было просто невозможно. Потрясало также разнообразие выполненных изделий. Каких фигурок здесь только не было: птицы и животные, включая мамонтов, прекрасные мужчины и женщины, а также маленькие дети — все в разнообразнейших позах и положениях, занятые самой различной деятельностью. Они трудились, воевали, любили друг друга, рожали детей и умирали.

Хен Сюю, художнику, удалось сделать прекрасным, возвышенным и одухотворенным даже то, что в других руках стало бы вульгарным, грубым и пошлым.

— Вы обладаете редчайшим даром истинного художника, — признался Гаррисон. — Видите и воплощаете в резьбе то, что доступно лишь великим мастерам.

Между ними воцарилось наконец согласие: Хен Сюй художник и Гаррисон, знаток и ценитель прекрасного, теперь понимали друг друга с полуслова. Они вернулись в дом, там их уже ожидали легкие закуски на невысоком лаковом столе и кипа деловых бумаг. Сняв обувь и устроившись на подушках возле стола, они принялись обсуждать то, ради чего Гаррисон и проделал столь длинный путь.

В Лондоне он уже предварительно обсуждал пункты договора со старшими сыновьями Нинга, был подписан и протокол о намерениях. Оставалось только получить подпись самого Хен Сюя. Таг и предполагать не смел, что это произойдет так легко и быстро.

Вскоре после полуночи они завершили работу, и Чжэн проводил Гаррисона в дом для гостей. Девушки-служанки уже ждали его, приготовив чай и закуски. Они помогли ему переодеться в пижаму, поправили одеяло на постели и выжидающе уставились на него.

Гаррисон отпустил их, и обе девушки мгновенно исчезли за раздвижной дверью. Он обвел комнату взглядом, но ни видеокамеры, ни микрофона так и не заметил, хотя не сомневался, что они где нибудь спрятаны. Некоторое время он лежал при свете, чрезвычайно довольный успехами прошедшего дня. И вдруг моментально уснул и проснулся на рассвете, бодрый и снова готовый к бою.

В полдень следующего дня Питер Гаррисон и Нинг Хен Сюй обменялись рукопожатием, закрепив тем самым подписанный ими договор. Все, что он узнал о старом Нинге за эти два дня, убеждало Тага в том, что Хен Сюй, как и он сам, был человеком, для которого честность являлась категорией особого рода. Для них обоих крепкое рукопожатие вполне заменяло любую подпись на бумаге. Естественно, теперь за дело примутся их адвокаты и начнут придираться к каждой закорючке, но им уже не поколебать то главное, что достигнуто двумя договаривающимися сторонами. Эта сделка пиратов уже освящена рукопожатием, и закон пиратской чести теперь полностью вступал в силу.

— Есть еще одно дело, которое я хотел бы обсудить с вами, сэр Питер, — тихо сказал Хен Сюй, и Таг невольно сдвинул брови. — О, нет, нет, сэр Питер. Это нечто сугубо личное и к соглашению не имеет никакого отношения.

— Сделаю все, что смогу, — улыбнулся Гаррисон. — В чем проблема?

— Это касается слонов, — все так же тихо произнес Нинг. — Слоновой кости.

— Ну да, — кивнул Гаррисон, — как я сразу не догадался.

— В свое время, когда кровопийца Иди Амин захватил Уганду, самые крупные слоны, какие еще водились на Африканском континенте, бродили по Национальному парку Уганды возле водопада Мерчисон у самых истоков Нила, — пояснил Хен Сюй.

— Верно, — согласился Таг. — Мне доводилось видеть этих животных в парке Уганды. У некоторых из них каждый бивень весил не меньше сорока килограммов. Всех животных уничтожили головорезы Амина, забрав себе слоновую кость.

— Не всех, сэр Питер. У меня есть веские основания полагать, что некоторые слоны, причем самые крупные, избежали страшной участи. Они пересекли границу Убомо и добрались до тропических лесов на склонах Лунных гор, то есть до территории, которая теперь составляет часть нашей концессии.

— Возможно, — согласился Гаррисон.

— Более чем возможно, сэр Питер. Это факт, — возразил Хен Сюй. — У моего сына Чжэна, — и он указал на него рукой, — в Убомо есть надежный помощник. Индиец, много лет сотрудничающий с нами. Его зовут Четти Сингх. Вы, случайно, не знаете его?

— Да, кажется, я о нем что-то слышал. — Таг снова нахмурился. — Дайте подумать… Да, точно. Этот человек занимается незаконным экспортом слоновой кости и рогов носорога. Мне говорили, что он главный воротила среди всех африканских браконьеров.

— Последние десять дней Четти Сингх провел в лесу на берегах реки Убомо, — продолжал Хен Сюй. — И он собственными глазами видел слона, почти с такими же большими бивнями, как и те, что я вам показывал.

— И чем я могу помочь? — удивленно спросил Таг.

— Я хотел бы заполучить эти бивни, — больше не владея собой, дрожащим голосом произнес Хен Сюй. — Меня не так интересует руда и дерево, как эти бивни. Слоновая кость.

— Полагаю, Таффари подпишет специальную лицензию на отстрел дичи. Думаю, у них в Конституции есть положение на этот счет. А если нет, то это легко исправить. Уверен, что ваш Четти Сингх сможет организовать отгрузку слоновой кости. Он в этом деле мастер. Но если возникнут проблемы, я могу в любой момент отправить в Убомо свой самолет, забрать бивни и доставить их вам. Не вижу никаких трудностей, господин Нинг.

— Спасибо, сэр Питер. — Губы Нинга растянулись в улыбке. — Могу ли я, в свою очередь, быть вам чем-нибудь полезен?

— Да, — вдруг произнес Гаррисон. — Пожалуй, можете. — Ну, так говорите, — подбодрил его Хен Сюй.

— Но прежде я должен рассказать вам кое-что о той жуткой истерии, какая в последнее время охватила практически все страны Запада. Вам, к счастью, не приходится испытывать такое давление общественности, какое испытываем мы, люди, живущие на Западе. Там все больше талдычат о так называемом новом мышлении, весьма популярном не только среди молодежи, но и среди людей старших поколений, которым, казалось бы, давно пора понять, что за штука жизнь. Суть философии нового мышления заключается в том, что мы не имеем права использовать природные богатства нашей планеты. Нам непозволительно извлекать из недр сокровища, ибо наши экскаваторы обезображивают землю, лишая ее первозданной красоты. Непозволительно вырубать леса, ибо они принадлежат не нам, а будущим поколениям. Непозволительно убивать живые существа ради пропитания нашего или чтобы снять со зверя красивый мех или ту же слоновую кость, потому что жизнь сама по себе, оказывается, священна.

— Чушь. — Хен Сюй слабо отмахнулся от услышанного, и в его тусклых глазах появились злые огоньки. — Человек стал тем, кем он является, только потому, что он всегда делал то, о чем вы только что упомянули.

Китаец коснулся деревянных панелей на стенах, дотронулся до своей шелковой туники, коснулся своего золотого перстня на пальце и резного кольца из слоновой кости на другом пальце, затем показал на восхитительную керамическую вазу на столе.

— Для того чтобы создать эти вещи, надо было рубить деревья, убивать животных, спускаться в шахты. Чтобы накормить нас, также пришлось убить животное.

— Мы-то с вами это понимаем, — согласился Таг. — Но с безумцами, проповедующими новое мышление, приходится считаться. Эти фанатики, решившие объявить джихад, «священную войну», всем деловым людям, становятся реальной силой.

— Не хочу выказать какое-то неуважение, сэр Питер, но западное общество весьма незрело в смысле управления своими эмоциями. Думаю, Восток в этом плане гораздо мудрее. Люди здесь не реагировали бы столь остро на такого рода глупости.

— Вот почему я обращаюсь за помощью именно к вам, сэр. БМСК недавно стала жертвой чудовищной кампании. Горсткой сумасшедших, называющих себя «Друзьями Земли» или «борцами за зеленый мир», «Гринпис», внимание британской общественности было привлечено к деятельности БМСК в Убомо.

Хен Сюй поморщился, услышав эти названия.

— Я знаю, как глупо все это звучит, — согласно кивнул Гаррисон. — И на первый взгляд кажется абсолютно безобидным. Но одной фанатичке из «зеленых» удалось наделать столько шума вокруг компании, что в последнее время в наших подразделениях заметно снизился объем продаж и упали прибыли. И все это напрямую связано с деятельностью этой сумасшедшей, но напористой дамы. Наши рынки в Великобритании и Соединенных Штатах стало лихорадить, и уже сейчас раздаются голоса протеста с требованиями уйти из Убомо или, по меньшей мере, значительно сократить деятельность в этой стране. Лично я получил уже несколько писем с угрозами расправы.

— Но вы же не воспринимаете все это всерьез? — покачал головой Хен Сюй.

— Нет, господин Нинг, я не воспринимаю это всерьез, хотя люди, которые пишут подобные письма, взрывают лаборатории, где проводят эксперименты над животными, и поджигают магазины, торгующие мехами. Однако думаю, благоразумнее не афишировать ту роль, какую играет в развитии Убомо БМСК. Или попробовать изменить отношение общественности к нашей компании, показав ее деятельность совсем в ином свете.

— И что вы предлагаете, сэр Питер?

— Во-первых, я уже нанял одного независимого продюсера, чье имя широко известно в Европе и в Америке. Я хочу, чтобы он снял телевизионный документальный фильм об Убомо с особым акцентом на то, какую значительную роль играет БМСК в развитии этой маленькой африканской страны.

— Но вы ведь не собираетесь открывать этому телевизионщику все, чем занимается наш синдикат, сэр Питер? — В голосе Хэн Сюя послышалась слабо скрываемая тревога.

— Разумеется, нет, господин Нинг. Ему осторожно подскажут, где и что снимать, чтобы роль БМСК в Убомо выглядела чрезвычайно привлекательной. Вероятно, необходимо подготовить что-нибудь специально для съемок.

— Устроить что-то вроде небольшого шоу, — едва слышно усмехнулся Хен Сюй.

— Совершенно верно, господин Нинг. Никто не собирается пускать его в районы, где проводятся наиболее уязвимые операции синдиката.

Хен Сюй удовлетворенно кивнул.

— Это мудрое решение. Но вы, похоже, обошлись и без моей помощи.

— Не совсем так, сэр. Вы находитесь в гораздо более выгодном положении, чем я. Эти самые «зеленые» здесь, на Тайване, до вас не доберутся. Китайцы слишком прагматичны, чтобы всерьез воспринимать такое отношение к минеральным разработкам и вырубке леса. Нужно учитывать также и то, что почти все сырье и лес, добываемые нами, вывозятся в вашу страну. Так что для китайцев «зеленые» не представляют опасности.

— Да, пожалуй, — согласился Хен Сюй. — Все, о чем вы говорите, соответствует действительности, но к чему вы все-таки клоните, сэр Питер?

— Я бы хотел, чтобы на эмблеме нашего синдиката появился «Везучий дракон». Я бы также хотел, чтобы один из ваших, а не моих людей отправился в Убомо и руководил там проводимыми работами. Я прикажу своим геологам, лесо-разработчикам и архитекторам выехать из Убомо, а на их место вы отправите своих специалистов. Постепенно я продам свои акции головным компаниям Гонконга и другим восточным компаниям. Хотя мы с вами будем регулярно встречаться и осуществлять руководство синдикатом, для общественности БМСК исчезнет со сцены.

— Вы станете человеком-невидимкой, сэр Питер, — вконец развеселившись, хмыкнул Хен Сюй.

— Человеком-невидимкой? — рассмеялся Гаррисон. — Мне это нравится. А нельзя ли узнать, кого вы пошлете в Убомо?

Хен Сюй стер с лица улыбку, в раздумье подергивая за серебристые ниточки волос родинки.

Его сыновья, сидевшие подле за длинным лаковым столом, заметно напряглись, хотя на их лицах не дрогнул ни один мускул. Выдавали лишь глаза, загоревшиеся хищным огнем.

— Да-а, — кашлянул Хеи Сюй, потягивая чай из пиалы. — Над этим стоит поразмыслить, сэр Питер. Не позволите ли мне решить этот вопрос в течение недели?

— Разумеется, господин Нинг. Такие решения с ходу не принимаются. В Убомо нам будет нужен человек умный, знающий и… — Таг заколебался, подбирая подходящее слово. Употреблять слово «безжалостный» ему не хотелось. — …И сильный. Но одновременно и дипломатичный.

— Я позвоню вам и сообщу о своем решении. Где мне вас искать, сэр Питер?

— Завтра утром я вылетаю в Сидней, оттуда сразу в Найроби, а затем в Кагали, в Убомо, где я встречаюсь с президентом Таффари. Но с самолетом можно связаться по прямой спутниковой связи. Вам нетрудно будет дозвониться мне прямо на борт.

— Эти современные чудеса техники. — Хен Сюй покачал головой. — Старому человеку иногда трудно свыкнуться с этим.

— Мне кажется, учитывая ваш опыт и вашу прозорливость, вас можно было бы назвать человеком мудрым, господин Нинг. Но хватка и смелость у вас, как у молодого мужчины, — проговорил Гаррисон, склоняя голову в поклоне. И он ничуть не льстил Нинг Хен Сюю.

Глава XXII

Чжэн терпеливо ждал подходящего момента, чтобы поднести отцу дары, привезенные из Африки. Вот уже две недели прошло с тех пор, как сэр Питер Гаррисон побывал в Тайване, а отец так и не объявлял свое решение о том, кого из сыновей он пошлет в Убомо руководить операциями синдиката.

Братья догадывались, что это должен быть один из них. И знали это с того самого момента, как англичанин высказал свою просьбу. Чжэн заметил, как напряглись его братья, но в их глазах, как в зеркале, отразилось и его собственное волнение. И все эти дни братья молча обходили друг друга стороной. Ибо объем вложений «Везучего дракона» в Убомо был ошеломляющим. На полное финансирование проекта и его развитие понадобится миллиард долларов, взятых в кредит в банках Гонконга и Японии.

Да, это должен быть один из сыновей. Нинг Хен Сюй никогда не доверит это кому-то со стороны. Еще совсем недавно он взял бы управление делами в свои руки, однако теперь из-за возраста приходилось отказываться, и сыновья его готовы были глотки перегрызть друг другу, лишь бы удостоиться этой чести. Это назначение со всей ясностью показало бы, кто унаследует дело Хен Сюя.

Чжэн столь же страстно, что и остальные братья, жаждал этого и полностью утратил аппетит и сон. За две недели после отъезда сэра Питера он потерял в весе, побледнел и осунулся. Теперь, когда он дрался во время тренировок в гимнастическом зале, выпирали ребра, однако удары Чжэна по-прежнему оставались сокрушительными. И в его темных провалившихся глазах, под которыми чернели синяки от недоедания и бессонницы, светилась прежняя ярость.

Он искал любой предлог, чтобы постоянно быть рядом с отцом. Даже когда старик рисовал, или медитировал со священниками-конфуцианцами в садовом храме, или просматривал каталоги своих коллекций из слоновой кости, Чжэн Гон вертелся поблизости, чтобы откликнуться по первому же зову. Тем не менее инстинкт подсказывал, что момент для передачи своего подарка пока не наступил. Чжэн почти наверняка знал, что отцу придется выбрать между средним By и самим Чжэн Гоном.

Их старшему брату Фэну, человеку жесткому, не знающему жалости, явно недоставало хитрости и коварства. Из него вышел бы отличный исполнитель, но никак не руководитель. Третий брат, Лин, отличался крайне неустойчивым характером. Умный, почти столь же умный, как By или Чжэн, он мог вдруг легко запаниковать или, наоборот, впасть в ярость, если ситуация складывалась неудачно. Лину никогда не быть главой «Везучего дракона». Возможно, он станет вторым человеком в компании, но первым — никогда. Нет, здраво рассуждал Чжэн, выбор отца падет либо на By, либо на него самого. С раннего детства Чжэн видел в By своего основного соперника и ненавидел его лютой ненавистью.

После смерти матери Чжэн Гон оказался полностью во власти своих сводных братьев. Потребовались годы, чтобы научиться давать им отпор и тем самым навсегда заслужить благосклонность отца.

Чжэн знал, что это его шанс, его единственный шанс одержать окончательную победу над братьями. Отец стар, и не просто стар, а буквально на ладан дышит. Несмотря на кажущиеся силу и энергию Нинга, его смертный час близок. Отец мог скончаться в любую минуту, и от одной этой мысли внутри у Чжэна все сжималось.

Не укрепив свои позиции сейчас, пока отец еще жив, он лишится всего, едва отец перестанет дышать, — уж By с братьями постараются. Кроме того, Чжэн нутром чувствовал, что отец уже близок к тому, чтобы объявить свое решение по Убомо. Да, подходящий момент наступил. Пока что фортуна медлила, но теперь ему должно повезти или ему до конца дней своих придется влачить жалкое существование.

Достопочтенный отец, я кое-что приготовил для тебя. Маленький и скромный подарок в знак бесконечного уважения и любви к тебе. Могу я преподнести его? Да, именно так он и скажет.

И подходящий случай вскоре представился. Как-то Чжэн заметил, что отец чувствует себя на редкость бодрым. Хен Сюй много говорил, и казалось, что в его слабеющее тело возвращаются силы. Он с аппетитом съел на завтрак несколько спелых плодов инжира и яблоко и сочинил несколько восхитительных строф, когда Чжэн сопровождал его к усыпальнице. Нинг воспевал горную вершину, возвышавшуюся вдали у горизонта. Ода начиналась словами:

Возлюбленная облаков,

Ласкающих ее лик…

Неплохо, хотя по сравнению с картинами отца или его резьбой по слоновой кости строфа была несовершенной, подумал Чжэн. Тем не менее, когда старик прочел ее, Чжэн захлопал в ладоши.

— Непостижимо, как это один человек может быть наделен столькими талантами, — с восхищением произнес Чжэн. — Я просто падаю ниц перед ним. Но, может быть, и я унаследовал хоть какие-то крупицы этого могучего таланта.

«Похоже, я переборщил, испугавшись», — подумал Чжэн, однако старик принял похвалу и в знак признательности сжал ладонь Чжэна.

— Ты хороший сын, — сказал он. — А твоя мать… — В голосе Нинга зазвучали скорбные ноты. — …Твоя мать была женщиной, которая…

Переполненный чувствами, Хен Сюй не мог больше вымолвить ни слова и только тихонько покачивал головой, и Чжэну вдруг показалось, что в глазах отца блеснули слезы. Похоже, у меня разыгралось воображение, решил Чжэн, ибо он хорошо знал, что слабость и сентиментальность совершенно чужды отцу. Когда он снова взглянул на старого Нинга, тот улыбался и глаза его были сухими.

В это утро Нинг оставался в усыпальнице намного дольше обычного, проверяя, как продвигается работа над его собственной гробницей. Один из самых знаменитых геомансеров[21] на острове прибыл, чтобы точно определить место гробницы и установить ее так, чтобы она не задела ни голову, ни хвост подземного дракона, иначе смертный сон Нинга будет потревожен. Геомансер работал с компасом и своей магической сумкой почти целый час, направляя усилия священников и слуг на то, чтобы правильно разместить мраморный саркофаг.

Суета, связанная с подготовкой к собственным похоронам, по-настоящему веселила Хен Сюя, и он пребывал в необычайно благодушном настроении. Закончив все дела, они направились к выходу из усыпальницы, и Чжэн спросил, не позволит ли отец преподнести ему скромный подарок.

Хен Сюй улыбаясь кивнул: — Приноси, сынок.

— Увы, отец, но подарок такой, что принести его вам я не смогу. Мне придется отвезти вас, чтобы его показать.

Улыбка слетела с губ Нинга. В последнее время он крайне редко покидал дом и готов был уже отказаться. Чжэн предвидел такую реакцию, и, прежде чем отец успел произнести какие-то слова, Чжэн взмахнул рукой, и на дорожку бесшумно выкатился «роллс-ройс».

Хен Сюй протестовать не стал, и Чжэн усадил отца сзади, заботливо укутав ноги кашемировым пледом. Дорогу шофер знал. Они спускались по горной дороге к побережью и, дабы не дышать влажным жаром и копотью трассы, забитой всевозможными легковушками, тяжелыми грузовиками, мотоциклами и желтыми такси, включили кондиционер, опустив тонированные стекла лимузина.

Выехав на южную дорогу в сторону городского района Ци Мендин, шофер сбросил скорость и повернул к воротам городского склада «Везучего дракона». Охранники испуганно взяли под козырек, увидев на заднем сиденье хозяина.

Машина въехала внутрь склада, и стальные двери автоматически задвинулись. «Роллс-ройс» остановился на одной из погрузочных платформ, Чжэн помог отцу выбраться из машины и, придерживая за локоть, повел его к резному креслу из тика, возвышавшемуся, как трон, на платформе.

Устроив отца как можно удобнее на вышитых шелковых подушках, Чжэн подал знак слуге, и им тут же принесли свежезаваренный чай. Чжэн опустился в ногах у отца, и за чаем они принялись тихонько болтать о всяких пустяках. Чжэн оттягивал момент, разжигая нетерпение старика. Если он правильно все рассчитал, то отец вообще никак не выкажет своего любопытства.

На полу, преклонив колени, стояли десять мускулистых рабочих в черных туниках с красными повязками на головах. И на спинах, и на повязках были вышиты драконы — эмблема компании. Чжэн долго инструктировал подданных, как им себя вести, и сейчас все они, почтительно склонив головы, застыли неподвижно перед стариком.

Закончив чаепитие, Чжэн сказал: — Отец, вот подарок, который я привез тебе из Африки. — И показал на ряды ящиков за спинами рабочих. — Это такой скромный дар, что мне прямо-таки стыдно показывать его.

— Чай? — улыбнулся Хен Сюй. — Ящики с чаем? Да этого чая мне теперь хватит до конца моих дней. Это приятный подарок, сын мой.

— Это маленький подарок, но позволь вскрыть ящики, отец, — попросил Чжэн Гон, и старик милостиво кивнул.

Чжэн хлопнул в ладоши, и рабочие бросились к одному из ящиков и опустили его на пол. Вооружившись молотками и ломиками, они принялись за дело, действуя быстро и слаженно, и через минуту сняли верхнюю крышку первого ящика.

Хен Сюй наконец оживился и всем телом подался вперед, чтобы получше разглядеть подарок. Двое рабочих вытащили из ящика с черным чаем первый бивень.

Чжэн уже давно решил, что вначале покажет самый крупный и самый красивый бивень из всей украденной партии слоновой кости. Он попросил Четти Сингха специально пометить ящик с таким бивнем до отгрузки партии из Малави.

Длинный, свыше двух метров длиной, но не толстый и не прямой, какими обычно бывали крупные бивни из районов севернее Зимбабве, этот бивень радовал глаз как удивительное творение природы. Пропорциональный, с необыкновенно изящной линией изгиба. Ни трещинки, ни щербинки, с пришлифовкой у основания светло-желтого цвета.

Невольно захлопав в ладоши от удовольствия, Хен Сюй громко приказал: — Несите его сюда!

Двое рабочих, согнувшись под тяжестью ноши, взобрались по бетонным ступеням платформы и положили красавец бивень к ногам китайца. Хен Сюй погладил слоновую кость, и глаза его, окруженные сетью глубоких морщин, заискрились от радости.

— Прелесть! — прошептал он. — Бивни — это самое совершенное творение природы, много прекраснее, чем жемчуг или перья диковинных тропических птиц. — Старик внезапно прервал свою речь, нащупав на поверхности бивня какую-то шероховатость. Наклонившись поближе, он всмотрелся в бивень и через секунду радостно воскликнул: — Но на этом бивне стоит государственный штамп зимбабвийского правительства «ZW». Это законно приобретенная слоновая кость. — И Хен Сюй снова захлопал в ладоши. — Законно приобретенная слоновая кость, сын мой, — это настоящее сокровище. Как ты это сделал? Сколько там еще бивней?

Увидев нескрываемую радость отца, Чжэн сам едва сдерживался, чтобы не расплыться в улыбке. Однако надо быть осторожнее, вести себя скромно и послушно.

— В каждом из этих ящиков спрятаны бивни, достопочтенный отец. Каждый бивень проштампован.

— Где ты их взял? — не унимался старый Нинг, а потом вдруг сделал протестующий жест. — Подожди! — приказал он. — Подожди. Не говори мне ничего. — Хен Сюй задумался и некоторое время пристально смотрел на сына, а потом сказал: — Я знаю, откуда у тебя эта слоновая кость. — Взмахом руки старый Нинг приказал рабочим отойти подальше и, наклонившись к Чжэну, прошептал: — Не так давно я прочел в газете, что банда контрабандистов совершила налет на государственный склад слоновой кости в Зимбабве. В местечке под названием Чивеве. Бандитов поймали, но слоновая кость для страны была безвозвратно утрачена. Правильно?

— Я тоже читал об этом в газете, отец. — Чжэн, опустив глаза, ждал, когда Хен Сюй первым нарушит молчание.

И отец заговорил снова.

— Этот налет спланировал умный и смелый человек. Он не побоялся убить ради того, чтобы заполучить желаемое. — Голос Хен Сюя упал до шепота. — Я восхищаюсь такими людьми. Я сам когда-то был таким.

— Вы остались таким же, отец, — почтительно произнес Чжэн, но Хен Сюй лишь покачал головой.

— Я бы гордился, если бы им оказался мой сын, — добавил Хен Сюй. — Покажи мне остальное.

Авторитет Чжэна мгновенно поднялся в глазах старого Нинга до недосягаемых высот, и тот, едва не запрыгав от радости, громко приказал рабочим открыть остальные ящики.

Целых два часа Хен Сюй осматривал слоновую кость. Он дрожал над каждым бивнем и выбрал с десяток самых красивых и самых необычных для своей отдельной коллекции. В особенности его интересовала деформированная слоновая кость. В одном из бивней выстрел какого-то местного браконьера затронул нерв еще молодого слона. В результате бивень раскололся на четыре отдельные ветви, скрутившиеся наподобие толстенной пеньковой веревки. Проржавевшая пуля до сих пор сидела внутри бивня. Конец скрученного бивня напоминал витой рог легендарного единорога. Хен Сюй был в полном восторге.

Чжэн редко видел отца таким оживленным и разговорчивым, но, проведя два с лишним часа за осмотром бивней, старик явно устал, и Чжэн усадил его в машину, велев шоферу возвращаться домой.

Хен Сюй, закрыв глаза, откинул голову на мягкое кожаное сиденье. Убедившись, что отец спит, Чжэн осторожно поправил кашемировый плед у него на коленях. Правая рука старика осталась сверху, и Чжэн тихонько приподнял плед, чтобы накрыть ее. Но прежде чем сделать это, он ровно секунду держал ладонь в своей руке, поглаживая с такой нежностью, словно боялся разбудить отца. Рука была совсем худой и холодной, как у мертвеца. Внезапно старик вцепился в запястье Чжэна и заговорил, не открывая глаз.

— Я не боюсь смерти, сынок, — прошептал он. — Я страшусь лишь того, что все мной достигнутое может быть разрушено неумелыми руками. Твой брат By — умный и сильный человек, однако моей твердости духа ему явно недостает. Кроме того, его абсолютно не трогает прекрасное. By не любит поэзию, не любит живопись, его не интересует слоновая кость. — Открыв глаза, Хен Сюй долго смотрел на Чжена немигающим взглядом, похожим на застывший взгляд ящерицы. — А вот у тебя, Чжэн, железный дух воина, хотя до сегодняшнего дня я сомневался. По этой причине я и колебался, выбирая между тобой и By. Однако твой сегодняшний подарок изменил мое мнение, потому что я знаю, как ты добыл эту слоновую кость. Я знаю, что для этого тебе пришлось выжать сок вишни.[22] И ты не побоялся, ты преуспел в трудном предприятии — хотя мне безразлично, добился ты этого хитростью или тебе просто повезло. И удачу, и хитрость я ценю одинаково.

Хен Сюй до боли сжал запястье Чжэна, но тот даже не поморщился.

— В Убомо я пошлю тебя, сын. Ты будешь представлять там нашу компанию.

Склонив голову, Чжэн поцеловал руку отца.

— Я не подведу тебя, отец, — произнес он тихо, и прозрачная слеза, выкатившись из уголка его глаза, упала на сухую ладонь Хен Сюя и засверкала, как бриллиант.

Нинг Хен Сюй объявил о своем решении утром следующего дня, сидя за длинным столом, за которым мужчины династии обычно обсуждали деловые вопросы.

Чжэн исподтишка наблюдал за братьями. Лицо By осталось непроницаемым — точь-в-точь таким, каким отец вырезал его из слоновой кости много лет назад. Бесстрастное, бледное и красивое лицо, но от леденящего кровь взгляда, брошенного на Чжэна через стол, младший Нинг внутренне содрогнулся.

Хен Сюй замолчал, и над столом воцарилась гробовая тишина, которая, как показалось всем, длилась целую вечность.

Молчание прервал By: — Достопочтенный отец, ты мудр во всем. Мы, твои сыновья, покорные твоему волеизъявлению, склоняем головы, как стебельки риса клонятся от северного ветра.

И все четверо поклонились так низко, что чуть не коснулись лбами крышки стола. А когда снова выпрямились, то прямо-таки готовы были убить одного из них, младшего. И в этот самый момент Чжэн понял, что в случае провала в Убомо эти трое разорвут его на части, ибо в глазах братьев он прочел лютую, звериную ненависть.

Вернувшись в свои покои, он немного расслабился, и скоро страх сменился радостным возбуждением от осознания своего успеха. Перед возвращением в Африку нужно переделать кучу дел, но сейчас он был не в состоянии сосредоточиться. Слишком он взволнован, и в мыслях его полный хаос и неразбериха. Необходимо успокоиться, выплеснуть наружу сжигавшие его эмоции, чтобы и физически, и морально прийти в норму.

Чжэн точно знал, что ему сейчас надо. Он уже давно выработал собственный ритуал укрощения своих страстей. Конечно, это опасно, и даже очень, и уже не раз он оказывался на грани катастрофы. Однако опасность и составляла самую суть ритуала: если что-то сорвется, он потеряет все. Потрясающие успехи последних дней и его сокрушительная победа над братьями — все пойдет прахом.

Да, риск огромен. И совершенно несоизмерим с тем мимолетным удовольствием, какое он получит. Однако настоящий игрок потому и настоящий, что умеет удержаться на краю пропасти.

После очередного сеанса Чжэн каждый раз обещал себе, что никогда больше не позволит этому безумию ворваться в его жизнь, однако каждый раз искушение пересиливало, в особенности сейчас, когда он так перевозбужден.

Как только он вернулся в свои покои, жена тут же подала ему свежий чай, а затем позвала детей поприветствовать отца. Посадив на колени младшего сына, он несколько минут поболтал с ним, однако мысли его были заняты другим, и очень скоро он всех попросил из комнаты, чему дети явно обрадовались. Они каждый раз не знали, как вести себя с отцом в краткие минуты таких ничего не значащих встреч. Да, с детьми Чжэн явно не умел обращаться, даже со своими собственными.

— Для работы в Убомо отец выбрал меня, — сообщил он жене.

— Это великая честь, — тихо сказала она. — Позволь выразить тебе мои поздравления. Когда мы уезжаем?

— Сначала поеду я один, — ответил Чжэн. Он тотчас заметил в ее глазах радость и, как всегда, почувствовал раздражение: зачем выказывать это так явно? — Разумеется, я пошлю за вами, как только обоснуюсь.

— Я буду ждать твоего вызова, — произнесла она, опустив глаза.

Но Чжэн уже не слушал. От возбуждения и предстоящей опасности у него кружилась голова.

— А сейчас я хочу отдохнуть. Позаботься, чтобы меня никто не беспокоил. Позже мне придется поехать в город, у меня полно дел. Сегодня вечером я домой не вернусь и ночевать, видимо, буду в номере на Тонхуа-роуд. Я сообщу тебе о своем приезде.

Оставшись в комнате один, Чжэн несколько секунд смотрел на телефон, словно подзадоривая себя. Положив трубку на стол, он мысленно проговорил каждое слово. У него участилось дыхание, будто он только что второпях взбежал по лестнице. Пальцы слегка дрожали, когда Чжэн взял наконец трубку. Этот беспроволочный аппарат имел специальное кодовое устройство, и подслушать его разговор не мог никто: ни гражданский, ни военный, ни кто-нибудь из полиции. Невозможно было определить и номер, который он сейчас набирал.

Этим номером пользовался крайне ограниченный круг лиц. Она сообщила ему однажды, что дала этот телефон всего шестерым, тем, кого считала своими самыми уважаемыми клиентами. Ему ответили после второго звонка. Сразу узнав его по голосу, женщина назвала его конспиративное имя, которое она сама для него и выбрала.

— Ты не навещал меня почти два года, Человек с зеленой горы.

— Я был в отъезде.

— Да, знаю, и все-таки я скучала.

— Я хочу приехать сегодня.

— И ты хочешь что-нибудь особенное?

— Да. — Чжэн почувствовал, как внутри у него все сжалось при одной мысли об этом. Он боялся, что от страха, отвращения и одновременно невероятного возбуждения его стошнит.

— Ты сообщаешь мне об этом в день встречи, — произнесла она. — К тому же цены со времени твоего последнего визита тоже возросли.

— Цена не имеет никакого значения. Ты можешь сделать это? — Он слышал свой звенящий от напряжения голос.

Она не отвечала, и он знал, что женщина просто дразнит его. Ему захотелось истошно завопить, но она вдруг нарушила молчание.

— Тебе повезло. — Голос у нее неожиданно изменился, стал приторно слащавым и мягким. — Я получила новый товар. Могу предложить двух на выбор.

У Чжэна перехватило дыхание, и он откашлялся, прежде чем спросить: — Юные?

— Очень, очень юные. Нежнейшие бутоны. Нетронутые.

— Когда ты будешь готова?

— В десять вечера, — ответила она. — Не раньше.

— В павильоне у моря? — спросил он снова.

— Да, — ответила она. — Тебя будут ждать у ворот. В десять часов, — повторила она. — Не позже и не раньше.

На Тонхуа-роуд Чжэн поехал на машине. В этом одном из самых престижных районов города номер в гостинице стоил очень дорого, но его оплачивал «Везучий дракон».

Оставив свой «порш» в подземном гараже, Чжэн поднялся в номер. Он принял душ и переоделся, и все равно у него оставалась еще уйма времени, поскольку было только шесть вечера.

Он вышел из гостиницы и пешком двинулся вниз по Тонхуа-роуд.

Чжэн любил renao Тайбэя. Ощущение renao относилось к тому немногому, чего ему большего всего не хватало в отъезде. Понятие Renao практически невозможно перевести с китайского языка на какой-нибудь другой. Оно вмещало в себя сразу несколько значений: празднество, оживление, шум, радость — все вместе.

Сейчас, в месяц призраков, седьмой месяц по лунному календарю, когда призраки возвращались из ада на землю и пугали людей, надо было ублажать их специальными подарками и угощать разной едой. С помощью фейерверков и особой процессии, в которой участвовал дракон, следовало также держать привидения подальше.

Чжэн, развеселившись, остановился, чтобы понаблюдать за одной из таких процессий. Во главе ее двигался невероятных размеров дракон с огромной головой из папье-маше. Его змеиное тело несли пятьдесят человек, их ноги виднелись из-под раскрашенной ткани. То и дело взрывавшиеся огни фейерверка заволакивали зрителей голубым дымом, дети визжали от восторга, оглушительно били барабаны, и звенел гонг Это был отличный renao, и настроение Чжэна Гона повышалось с каждой минутой.

Пробравшись сквозь толпы народа, он дошел до района Восточных садов города и свернул с главной магистрали в одну из боковых улочек.

Чжэн шел к предсказателю судьбы, которого он периодически навещал на протяжении вот уже десяти лет. Этот седовласый старик с родинкой на щеке, похожей на родинку отца Чжэна, был одет в традиционный китайский костюм с шапочкой на голове и сидел, скрестив ноги, в крошечной занавешенной кабинке, забитой разными принадлежностями предсказателя судьбы.

Чжэн почтительно приветствовал старика и по его приглашению опустился перед ним.

— Я давно тебя не видел, — сказал старик с упреком. И Чжэн виновато произнес: — Меня не было на Тайване.

Они договорились об оплате, и Чжэн объяснил, чего хочет.

— Мне предстоит выполнить трудную задачу, — сказал он. — Мне надо знать, что скажут об этом духи.

Старик кивнул и, бормоча себе под нос, начал листать свои толстые книги, справляясь о чем-то по звездам и небесным знакам. Наконец он вручил Чжэну керамическую чашку с бамбуковыми палочками, разрисованными многочисленными знаками и эмблемами.

Чжэн энергично потряс ее, а затем выбросил бамбуковые палочки из чашки на циновку, лежавшую между ним и стариком. Предсказатель судьбы стал внимательно изучать, в каком порядке они упали.

— Эту задачу тебе предстоит выполнять не на Тайване, а в стране за океаном, — заговорил старик, и Чжэн немного расслабился. Гадальщик по-прежнему хорошо знал свое дело. — Задача очень сложная, и в ее осуществлении участвует много людей, — продолжал старик, и Чжэн одобрительно кивнул. — Иностранцы, иностранные дьяволы.

Чжэн кивнул.

— Я вижу мощных союзников, но вижу и мощных врагов, которые противостоят тебе.

— Кто мои союзники, я знаю. Но я не знаю, кто мои враги, — сказал Чжэн.

— Ты уже знаком со своим врагом. Он и раньше боролся против тебя. И в прошлый раз ты одолел его.

— Ты можешь его описать?

Гадальщик покачал головой.

— Ты узнаешь его сам, как только встретишь.

— Когда это произойдет?

— Тебе не следует уезжать, пока не кончится месяц призраков. Ты должен подготовиться к борьбе здесь, на Тайване. Выезжай в первый день восьмого месяца лунного календаря.

— Хорошо. Эта дата совпадала с планами самого Чжэна. — Одолею ли я своего врага на этот раз?

— Чтобы ответить, нужно гадать еще раз и по-другому, — тихонько сказал старик, и Чжэн поморщился — потому что нужно было удваивать плату.

— Очень хорошо, — согласился он, и предсказатель снова сложил бамбуковые палочки в чашку, а Чжэн потряс их и выбросил на циновку.

— Теперь у тебя двое врагов. — Гадальщик поднял с пола две бамбуковые палочки. — Один — мужчина, которого ты знаешь, а второй — женщина, с которой ты никогда не встречался. Сообща они выступят против того, к чему ты стремишься.

— Я их одолею? — нетерпеливо спросил Чжэн, и старик стал разглядывать положение палочек еще внимательнее.

— Я вижу покрытую снегом горную вершину и огромный лес. Там произойдет сражение. Там будут злые духи и демоны… — Голос старика совсем упал. А потом гадальщик осторожно поднял одну палочку с пола.

— Что еще ты видишь? — настаивал Чжэн, но предсказатель судьбы покашливал, не поднимая глаз на своего клиента. Он держал в руках бамбуковую палочку белого цвета, цвета несчастья и смерти.

— Это все. Больше я ничего не вижу, — пробормотал он.

Вытащив из нагрудного кармана новенькую банкноту стоимостью в тысячу тайваньских долларов, Чжэн положил ее рядом с рассыпанными палочками.

— Я одолею своих врагов? — снова спросил Чжэн, и банкнота, как в руке фокусника, стремительно исчезла в костлявой руке старика.

— Ты будешь держаться с большим достоинством, — пообещал он, по-прежнему отводя взгляд от Чжэна.

Тот покинул кабинку гадальщика, расстроенный расплывчатым ответом предсказателя. Чжэн чувствовал, что его хорошее настроение быстро улетучивается, и теперь он особенно нуждался в том, чтобы вновь взбодриться и набраться сил. Однако шел только девятый час, и времени у него было предостаточно. Она сказала, чтобы он не приходил раньше десяти.

До Змеиного переулка было рукой подать, однако по пути Чжэн остановился перед входом в храм Горы Дракона и в одной из ярко раскрашенных печей, построенных в виде пирамиды, поджег кипу денег для призраков. Надо ублажить призраков, чтобы они ночью не бродили вокруг него.

Он миновал ночной рынок, где лоточники наперебой предлагали свои товары, а проститутки приглашали прогуляться с ними в деревянные развалюхи, расположенные неподалеку. И лавочники, и эти размалеванные «леди» громко торговались с потенциальными клиентами, а случайные прохожие мимоходом бросали смачные реплики, предлагая собственные услуги, и ночное небо оглашали взрывы смеха. Да, снова взбодрился Чжэн, renao в этом году просто отличный.

Он вошел в Змеиный переулок, где, примыкая друг к другу, теснились бесчисленные магазинчики, в которых торговали пресмыкающимися.

Перед каждым прилавком громоздились одна на другой корзины для змей из стальной сетки, а в витринах были выставлены самые крупные, с самым немыслимым раскрасом змеи, благодаря чему переулок и получил свое название.

Во многих магазинах держали настоящих живых мангустов, привязав у входной двери. Чжэн остановился возле небольшого магазинчика, чтобы понаблюдать за специально устроенной схваткой между одним из этих гладкошерстных хищников и полутораметровой коброй. Завидев мангуста, кобра мгновенно подняла голову, и в набежавшей толпе послышались возбужденные крики. Раздув свой полосатый капюшон, кобра извивалась и покачивалась, словно фантастический цветок на толстом стебле, наблюдая за кружащим перед ней зверьком блестящими немигающими глазами. Ее черный раздваивающийся язык сновал между острыми зубами, улавливая в воздухе присутствие злейшего врага. Мангуст пробежал перед коброй, но, как только она бросилась на него, тотчас стремительно отскочил. Кобра промахнулась. На какой-то миг ее гибкое тело вытянулось в воздухе, и в ту же секунду мангуст прыгнул на змею. Его острые, как иглы, зубы вонзились в поблескивающую чешуйчатую голову пресмыкающегося. Послышался хруст костей, и тело кобры забилось в предсмертной агонии, извиваясь и корчась на полу. Оторвав мангуста от жертвы, хозяин магазинчика понес обвисшее тело рептилии внутрь своего заведения, и несколько особенно любопытных зрителей поспешили за ним.

Чжэн за ними не пошел. Он облюбовал себе особый магазин, где торговали самыми редкими, самыми дорогими и самыми ядовитыми гадами.

Хозяин магазина, он же врач, лечивший змеиными ядами, узнал Чжэна издалека, разглядев его в толпе посетителей. Его магазин был хорошо известен, и ему ни к чему было устраивать бои мангуста со змеями, чтобы привлечь покупателей. Ослепительно улыбаясь и кланяясь, он проводил Чжэна за занавеску, подальше от любопытных взоров.

Владельцу магазина не надо было ничего объяснять. Он хорошо знал Чжэн Гона уже много лет. Именно Чжэн организовал ему доставку смертельно-ядовитых пресмыкающихся из Африки. Именно Чжэн познакомил его с Четти Сингхом и провез первую партию змей в своем дипломатическом багаже. Конечно, Чжэн с каждой партии брал комиссионные.

Нинг-младший убедил владельца магазина заняться также торговлей редкими африканскими птицами. Птицы поставлялись все тем же Четти Сингхом и приносили свыше четверти миллиона американских долларов прибыли ежегодно. Коллекционеры Европы и Америки готовы были платить огромные суммы за пару аистов с загнутым вверх клювом или лысоголовых ибисов. Африканские попугаи, хотя и не такие красивые, как их южноамериканские собратья, также пользовались большим спросом. Четти Сингх занимался поставками всех этих птиц, а Чжэн брал комиссионные.

Впрочем, главным источником дохода хозяина магазина оставались-таки ядовитые змеи. И чем ядовитее они были, тем выше они котировались среди тех китайских джентльменов, потенция которых оставляла желать лучшего. Пока Четти Сингх не доставил свою первую партию, африканскую гадюку мамбу не знал никто — ни на Тайване, ни в Китае вообще. Теперь же эти змеи ценились на острове выше всех остальных и продавались по две тысячи американских долларов за штуку.

Сегодня доктор приготовил особенно замечательный образец. Он был заперт в клетке, стоявшей на безукоризненно чистом столе со стальной столешницей. Доктор надел на руки длинные, по локоть, толстые резиновые перчатки, которые с презрением скинул бы, работай он с кобрами.

Чуть-чуть отодвинув в сторону задвигавшийся верх клетки, он просунул внутрь длинный, раздваивающийся на конце стальной прут. Одним резким движением доктор подцепил голову гадюки, и змея, злобно зашипев, мгновенно обвилась вокруг него. После этого доктор открыл верх полностью и схватил гадюку за голову, крепко вцепившись большим и указательным пальцем за бугорки на черепе змеи так, чтобы мамба не смогла вырваться.

И едва он освободил голову змеи из стальной вилки, как гадюка тугими кольцами обвила ему руку. Мамба почти двухметровой длины была чрезвычайно опасна. Она напрягалась всем своим чешуйчатым телом, пытаясь освободиться, однако доктор намертво зажал череп змеи между двумя пальцами.

В широко раскрытой пасти мамбы из мягких, покрытых бледной слизистой оболочкой десен торчали короткие клыки. Яд, похожий на капли росы, сбегающие по колючим веточкам розового куста, капал из открывшегося зубного канала.

Положив голову гадюки на маленький столик, похожий на наковальню, врач резким ударом деревянной колотушки размозжил змее череп. Тело змеи дико напряглось, а затем бессильно повисло и соскользнуло с руки.

Чжэн бесстрастно наблюдал, как доктор повесил мертвую змею на крюк для мяса, а затем ударом лезвия вскрыл ей брюхо и сцедил вытекающую кровь в стеклянный стакан. Умелым движением опытного хирурга он удалил мешочки с ядом и положил их в ту же емкость. После этого удалил печень и почки и поместил их в отдельный сосуд.

Затем, бритвой сделав надрез у головы мамбы, хозяин магазина чулком снял с рептилии кожу. Голое тело змеи оказалось розовым и блестящим. Доктор снял змею с крюка и положил на стальную крышку стола. Несколькими ударами ножа он разрубил тело змеи на куски и бросил в кастрюлю с кипящей водой, стоявшую на газовой горелке у задней стены магазинчика. Добавляя в варившийся суп разные травы и специи, доктор нараспев произносил слова магического заклинания, не изменившегося со времен династии Хэн, правившей Китаем в 200 году до Рождества Христова, когда появились первые лекари, врачевавшие змеиным ядом.

Пока варился суп, доктор вернулся к столу. Он выложил почки и печень в маленькую ступу и растер их керамическим пестиком, превратив в жидкую пульпу. А затем обернулся к Чжэну: — Желаете попробовать тигровый сок? — спросил он.

Впрочем, вопрос был риторическим. Чжэн всегда пил змеиный яд.

На этот раз ставка была чудовищной: Чжэн действительно играл со смертью. Если вдруг у него на языке окажется крошечная царапинка, или нарыв на десне или если вдруг у него язва желудка или двенадцатиперстной кишки, о которых он ничего не знает, яд мамбы отыщет кровоточащие ранки и убьет его в считанные минуты, и смерть его будет ужасной.

Врач выложил прозрачные мешочки с ядом в ступу и растер их вместе со змеиной печенью. Затем перелил пульпу в стакан с кровью и, перемешивая, добавил из трех разных бутылочек капли каких-то лекарственных препаратов.

Получившуюся смесь, черного цвета и густую, как мед, врач вручил Чжэну.

Сделав глубокий вдох, Чжэн опрокинул стакан в рот и залпом выпил черную жидкость, горькую, как желчь. Поставив пустой стакан на стол, Чжэн сел на циновку, сложив на коленях руки. Он замер, словно изваяние, пока врач произносил над ним слова заклинания.

Если яд не убьет его, то мужская сила Чжэна удесятерится от выпитой смеси. Его бесславно болтающийся пенис превратится в железное копье, а чресла станут твердыми, как пушечные ядра. Чжэн смиренно ждал первых признаков отравления. Прошло десять минут, но ничего страшного не происходило, однако его пенис вдруг шевельнулся и заметно напрягся. Чжэну пришлось поправить брюки, и лекарь радостно заулыбался, видя, сколь успешным оказалось его врачевание.

Он снял суп с горелки, разлил в две маленькие миски, в которые обычно накладывал рис, и положил в каждую кусочки сваренного змеиного мяса, белого и мягкого, как курятина. Вместе с миской доктор подал Чжэну две длинные палочки из слоновой кости.

Чжэн с аппетитом ел мясо, запивая его бульоном. За первой миской последовала вторая. Покончив с едой, он громко рыгнул от удовольствия, и лекарь снова заулыбался.

Затем Чжэн посмотрел на часы. Было девять вечера. Поднявшись с циновки, он поклонился.

— Спасибо за помощь, — вежливо произнес он.

— Для меня большая честь видеть, что мои скромные усилия доставляют вам радость. Пусть ваше закаленное оружие, вложенное в мягчайшие ножны, принесет вам много-много счастья.

Чжэн даже не заикнулся об оплате: доктор просто вычтет определенную сумму из его комиссионных с очередной партии товара.

Чжэн быстро зашагал к гостинице на Тонхуа-роуд. Забравшись на черное кожаное сиденье своего «порша», он несколько секунд с удовольствием ощущал, как пенис его все больше напрягается и растет, требуя немедленного освобождения. Тихо рассмеявшись, Чжэн завел машину и выехал из гаража.

Через сорок минут он доехал до павильона на берегу моря. Всю площадку, за исключением выхода к морю, окружала высокая зубчатая стена. На воротах висели раскрашенные бумажные китайские фонарики. Это здорово смахивало на вход в парк или какую-то сказочную страну. Чжэн знал, что фонарики зажгли специально для него.

Охранников предупредили о его приезде, и в воротах его никто не задержал. Чжэн припарковал машину на стоянке, нависавшей над скалистым мысом. Закрыв дверцу, он какое-то время глубоко дышал соленым морским воздухом. У небольшого частного причала он увидел быстроходную моторную лодку. Она понадобится позже. Чжэн знал, что меньше чем через два часа лодка будет рассекать воды Восточно-Китайского моря там, где глубина, как в океане, достигала свыше тысячи метров. Предмет с подвешенным к нему грузом, например человеческое тело, скинутый за борт в таком месте, медленно упадет на морское дно, куда даже обычные рыбы не заплывают, и никто никогда его там не обнаружит. Чжэн улыбнулся: его пенис по-прежнему рвался на свободу.

И Нинг-младший зашагал к павильону, выстроенному в традиционно китайском стиле. У дверей Чжэна встретил слуга, который провел его во внутренние покои и подал чай. Ровно в десять она появилась из-за занавески, сделанной из бусинок.

В обтягивающей тело парчовой блузке и длинных шелковых штанах она походила на худенького стройного мальчика. О ее возрасте он не имел ни малейшего представления, потому что всякий раз, когда он навещал ее заведение, густой грим скрывал ее лицо, подобно тому как это делали актеры Пекинской оперы. Ее миндалевидные глаза были очерчены жгуче-черной краской, а щеки и веки горели огненно-красным цветом, который так любят китайцы. Лоб и переносицу она красила пепельно-белым, а губы алым, как кровь, цветом.

— Добро пожаловать в мой дом, Человек с зеленой горы, — прошелестела она, и Чжэн поклонился.

— Мне оказана большая честь, госпожа Цветущий мирт.

Усевшись на маленький диванчик, они несколько минут вежливо обменивались ничего не значащими фразами, а затем Чжэн показал на небольшой чемоданчик из искусственной кожи, весьма дешевый на вид, который он положил на стол перед собой.

Она держала себя так, будто только что заметила этот предмет. Не дотрагиваясь до чемоданчика, женщина лишь слегка кивнула головой, и в комнату, семеня ногами, неслышно проскользнула ее помощница. Похоже, она ждала знака, стоя за занавеской. Девушка вышла из комнаты так же молча, как и вошла.

Потребовалось несколько минут на то, чтобы пересчитать деньги и спрятать их в надежное место. Вскоре помощница вернулась и присела на колени возле своей госпожи. Они обменялись взглядами: с деньгами было все в порядке.

— Так говоришь, я могу выбирать из двух? — поинтересовался Чжэн.

— Да, — кивнула она. — Но, может быть, сначала осмотришь комнату и убедишься, все ли там в твоем вкусе и в порядке ли оборудование? — И она повела Чжэна в специально приготовленное для него помещение.

Посреди комнаты стояло гинекологическое кресло с ремнями, накрытое толстой полиэтиленовой пленкой, которую можно было убрать и уничтожить. На полу также лежала пленка. Стены и потолок, выложенные кафелем, легко мылись. Как в операционной, все здесь можно было выскрести и сделать стерильным — таким, каким все выглядело сейчас.

Чжэн подошел к столу, где были разложены различные инструменты. Среди них лежали также шелковые нити различной длины и толщины, аккуратно свернутые на подносе. Он выбрал одну из нитей и пробежал по ней пальцами. Его уставшие от ожидания чресла мгновенно взбодрились. Чжэн перевел взгляд на другие сверкавшие чистотой инструменты.

— Очень хорошо, — сказал он.

— Пойдем. — Она взяла его за руку. — Теперь можешь выбирать.

Она подвела его к маленькому окошку в стене. Держась за руки, они глядели в стекло, сквозь которое было видно только с их стороны — с другой стороны оно было зеркальным.

Через минуту помощница ввела в комнатку двух девочек, одетых в белое — по китайской традиции это был цвет смерти. У девочек были длинные черные волосы и хорошенькие смуглые круглые лица. Камбоджийки или вьетнамки, решил Чжэн.

— Кто они такие? — спросил он.

— Люди с лодок, — ответила она — Их лодку захватили пираты в Южно-Китайском море. Всех взрослых убили. Они сироты, у которых нет ни дома, ни имени. Никто не знает об их существовании, и никто никогда не станет их искать.

Помощница за стеклом начала раздевать девочек. Она делала это профессионально, дразня невидимых зрителей, как артистка стриптиза.

Одной из девочек было, самое большее, лет четырнадцать. Чжэн увидел ее налившиеся полные груди и темные волосы на лобке. Вторая девочка едва-едва начала созревать. Ее растущие грудки напоминали нежные бутончики роз, а пробивавшиеся волосики внизу живота даже не закрывали крошечный пухлый холмик под ними.

— Та, что моложе! — охрипшим голосом прошептал Чжэн. — Я хочу ту, что моложе.

— Да, — сказала она. — Так я и думала. Ее приведут к тебе через несколько минут. Можешь не спешить. Времени у нас много.

Она вышла из комнаты, и внезапно тишину разорвала музыка, доносившаяся со всех сторон из спрятанных динамиков. Громкая китайская музыка со звуками гонга и барабанами, за которой ничего нельзя услышать, будь это даже пронзительные крики маленькой девочки.

Глава XXIII

Колонизаторы викторианской эпохи выбрали место для правительства Убомо высоко над озером с прекрасным видом на его прозрачные воды, а вокруг этого здания разбили газоны и посадили экзотические деревья, завезенные из Европы, чтобы они напоминали далекую и милую их сердцу родину. По вечерам с Лунных гор на западе начинал дуть свежий ветерок, принося с собой прохладу со снежных вершин и вечных ледников и временное облегчение от нестерпимого дневного жара.

Резиденция правительства осталась такой же, какой была в колониальные времена, — удобным, безо всяких претензий на роскошь домом с высокими потолками, окруженным со всех сторон широкой застекленной верандой. Виктор Омеру почти ничего в доме не изменял. Он не тратил деньги на строительство помпезных общественных зданий, когда его народ жил в нищете. Финансовая помощь, которую он получал из Америки и из стран Европы, полностью уходила на нужды сельского хозяйства, здравоохранения и образования, а не на личное обогащение.

Когда вечером Дэниел Армстронг и Бонни подъехали к дому на армейском «лендровере», на веранде и лужайках вокруг дома толпились люди. Капрал, в пестрой военной форме, с автоматом через плечо, помахал им рукой, показывая место на автостоянке между двумя другими автомобилями с дипломатическими номерами.

— Как я выгляжу? — нетерпеливо спросила Бонни, заглядывая в зеркальце и подкрашивая губы.

— Сексуально, — ответил Дэниел, и так оно и было.

С рыжей густой гривой волос и в зеленом коротеньком платье, обтягивающем ее круглый зад, Бонни выглядела весьма вызывающе. Бонни, разумеется, знала о красоте своих длинных стройных ног.

— Подай мне руку. Чертова юбка! — воскликнула Бонни, выбираясь из «лендровера». Кузов машины был поднят выше обычного, и подол платья Бонни задрался так сильно, что показались кружевные трусики. Стоявший рядом капрал совершенно ошалел.

На земле между деревьями джакаранды стояли прожекторы; армейский оркестр наигрывал популярную джазовую мелодию с отчетливо различимым африканским ритмом. Дэниел почувствовал, что настроение его быстро поднимается, и бодро зашагал по траве.

— Все это устроено в честь тебя, — хмыкнула Бонни.

— Уверен, что Таффари говорит так каждому своему гостю.

Уже спешил навстречу, едва завидев, как они вышли из машины, капитан Кейджо, встречавший их в аэропорту.

Поглядывая на ноги Бонни, он с улыбкой обратился к Дэниелу: — А-а, доктор Армстронг, президент уже спрашивал о вас. Вы здесь сегодня почетный гость.

Он повел их вверх на веранду. Дэниел сразу, со спины, узнал Таффари. На веранде было полно рослых офицеров, но президент оказался выше всех ростом. Строгий военный френч бордового цвета сшили по его собственной модели. Он стоял с непокрытой головой.

— Господин президент, — почтительно обратился к нему из-за спины капитан Кейджо, и Таффари мгновенно обернулся, сверкая медалями. — Разрешите представить доктора Армстронга и его ассистента мисс Ман.

— Доктор! — приветствовал Дэниела Таффари. — Я ваш большой почитатель. Лучшего профессионала, который смог бы показать мою страну всему миру так, как это сделаете вы, просто не найти. До недавнего времени мы жили под гнетом жестокого тирана, управлявшего страной по законам средневековья. Но народ Убомо прогнал тирана, и наша страна вступит наконец на путь развития и прогресса. И вы сможете помочь нам в этом, доктор. Если мировая общественность благосклонно обратит свое внимание на нашу маленькую страну, нам будет легче шагать в двадцать первый век.

— Я сделаю все, что в моих силах, — осторожно заверил его Дэниел.

Хотя он видел фотографии Таффари и раньше, оказалось, что он совершенно не подготовлен к встрече с этим человеком и его красноречию. Этот невероятно красивый мужчина с лицом египетского фараона, источавший силу и уверенность, был на целую голову выше Дэниела.

Взгляд Таффари скользнул по Дэниелу и остановился на Бонни Ман. Она посмотрела ему прямо в глаза и облизнулась.

— Насколько я понимаю, вы оператор, мисс Ман? — улыбнулся Таффари. — Сэр Питер Гаррисон прислал мне видеопленку с вашей «Арктической мечтой». Если вы станете снимать Убомо с таким же вдохновением и пониманием, я буду в восторге, мисс Ман.

И Таффари, не смущаясь, посмотрел в глубокий вырез ее платья, чуть не вполовину обнажавший пышную грудь Бонни. Ее усыпанные веснушками плечи загорели до черноты, но вырез манил белой, как молоко, узкой полоской плоти.

— Вы очень добры, господин президент, — ответила Бонни, и Таффари вдруг весело рассмеялся.

— До этого никто и никогда не высказывал обо мне такого мнения, — признался он, тут же сменив тему разговора. — Ну, и каковы ваши первые впечатления о моей стране?

— Мы прибыли только сегодня, — сказала Бонни. — Но озеро очень красивое, а мужчины здесь невероятно высокого роста и тоже очень красивы. — Ее слова прозвучали как явный комплимент самому Таффари.

— Да, все гита высокие и красивые, — согласился Таффари. — А вот угали маленькие и уродливые, как обезьяны, даже женщины.

Офицеры рядом с Таффари громко расхохотались. Бонни посмотрела на них, не скрывая удивления.

— В моей стране не принято говорить в таком оскорбительном тоне о других этнических группах. Мы называем это расизмом, и, признаюсь, расизм давно уже вышел из моды, — заявила она.

Несколько секунд Таффари молча смотрел на Бонни. Он явно не привык, чтобы ему возражали. А потом, холодно улыбнувшись, сказал: — В Африке, мисс Ман, мы любим говорить правду. Если люди уродливы и глупы, то мы так и говорим об этом. Это называется трайбализм,[23] и, уверяю вас, здесь он очень моден.

Офицеры громко расхохотались, оценив остроту своего Президента, а Таффари снова обратился к Дэниелу: — Ваша ассистентка отличается строгостью взглядов, доктор, но вы родились в Африке, насколько мне известно. Вы чувствуете Африку очень тонко, это видно по всем вашим фильмам. И затрагиваете самые острые проблемы нашего континента, среди которых на первом месте нищета. Африка действительно нищий континент, и народы Африки на редкость безразличны к собственной судьбе. Но я намерен изменить все это коренным образом. Я хочу заставить свой народ поверить в собственные силы, хочу, чтобы он пользовался природными богатствами своей страны во имя ее блага и процветания, хочу возродить национальный гений своего народа. И хочу, чтобы в своем фильме вы показали, как мы принялись за осуществление этой грандиозной задачи.

Окружавшие Таффари офицеры в таких же бордовых френчах, как и он сам, дружно захлопали.

— Я сделаю все, что в моих силах, — повторил Дэниел.

— Не сомневаюсь, доктор Армстронг. — Таффари снова поглядел на Бонни. — Здесь сегодня британский посол. Думаю, вы захотите его приветствовать.

Таффари подозвал к себе Кейджо.

— Капитан, проводите доктора Армстронга к сэру Майклу.

Бонни поспешила за Дэниелом, однако Таффари остановил ее, легонько прикоснувшись к ней.

— Не уходите, мисс Ман. Мне бы хотелось кое-что вам объяснить. Например, разницу между угали и высокими красивыми гита, которыми вы так восхищаетесь.

Бонни повернулась к нему, вызывающе выставив бедро. Она скрестила руки на груди, и на мгновение показалось, что ее пышный бюст вот-вот вывалится из выреза яркого зеленого платья.

— Не следует судить об Африке, исходя из европейских стандартов, мисс Ман, — многозначительно проговорил Таффари. — Мы живем совсем иначе.

Краешком глаза Бонни видела, что Дэниел спустился с веранды вслед за Кейджо по залитой светом лужайке.

Подойдя поближе к Таффари, она с явным подтекстом произнесла: — Боже мой! Меня всегда интересовало все новое, отличное от общепринятых норм.

Дэниел остановился, издалека заметив в толпе знакомую фигуру. А затем поспешно устремился вперед, воскликнув: — Да это же сэр Майкл, провалиться мне на этом месте! Британский посол. Ах ты хитрец! И когда же произошло это знаменательное событие?

Майкл Харгрив сгреб его в объятия, словно начисто позабыв о том, что он британец, да к тому же облаченный высокими дипломатическими полномочиями.

— Разве ты не получал моего письма? Все так неожиданно. Меня столь поспешно перевели из Лусаки, что я и ахнуть не успел. Почетный подарок от Ее Величества. «Выполняйте свой долг, сэр Майкл», и все такое. И запулили сюда. Так ты получил мое письмо или нет?

Дэниел отрицательно покачал головой.

— Мои поздравления, сэр Майкл. Давно пора. Ты заслужил это.

Харгрив выглядел смущенным. А потом вдруг спохватился: — Где твой бокал, дорогуша? Не наливай себе виски. Это что-то жуткое. Продукт местного изготовления. Убежден, что они разлили в бутылки крокодилью мочу. Попробуй лучше джин. — И Майкл подозвал официанта. — Никак не могу понять, почему ты не получил моего письма. Я и звонить тебе пытался, но номер в Лондоне не отвечал.

— А где Уэнди?

— Я отправил ее обратно в Лусаку проследить, как упакуют вещи. Мой преемник согласился приглядывать за твоим «лендкрузером» и вещами. Уэнди появится здесь через пару недель. Тебе привет от нее.

— Как она узнала, что я здесь? — озадаченно спросил Дэниел.

— Таг Гаррисон пообещал нам, что ты будешь в Убомо.

— Ты знаешь Гаррисона?

— В Африке Гаррисона знают все. Он, между прочим, велел присматривать за тобой. Рассказывал о целях твоей поездки. О том, что ты намерен сделать фильм о президенте Таффари и БМСК. И тогда всему миру станет ясно, как много хорошего они делают для страны. Так он мне, по крайней мере, рассказывал. Это верно?

— Ну, на самом деле все обстоит намного сложнее.

— Как будто я не знаю! Тут тебе придется столкнуться с такими трудностями… — Майкл отвел Дэниела в сторону подальше от гостей. — Но сначала скажи, как тебе понравился Таффари?

— Я не верю ему ни на грош. И если бы не необходимость…

— Согласен, — кивнул Майкл. — Судя по некоторым фактам, Иди Амин по сравнению с ним просто святая мать Тереза. Я видел, как он разговаривал с тобой. О будущем мире и процветании Убомо, не так ли?

— Да, — кивнул Дэниел.

— Что в действительности означает мир для гита, процветание Эфраима Таффари и уничтожение угали. Мои ребята из разведки рассказывали, что он уже открыл несколько банковских счетов в Швейцарии, а кое-какие суммы перевел в другие страны на анонимные счета. Так он использует американскую финансовую помощь.

— Тебя это вроде бы удивлять не должно. Этим занимаются все, кому такая помощь поступает, разве нет? — спросил Дэниел.

— Да, конечно. Но главное не в этом. Он развязал настоящий геноцид по отношению к угали. Расправился с Омеру, который, в общем-то, был неплохим человеком, и сейчас беспощадно уничтожает угали. Ходят жуткие слухи о том, что творят его люди. Мы, разумеется, этого не одобряем. И премьер-министр уже слышать не может имя Таффари, что, между прочим, заставляет меня вспомнить об этом твоем парне.

— Моем парне?

— «Везучем драконе». Тебе ни о чем это не говорит? Вряд ли ты догадаешься, кого они посылают сюда вести дела компании.

— Нинг Чжэн Гона. Угадал? — спросил Дэниел.

«Это должно было случиться, иначе какой смысл ему здесь торчать», — промелькнуло у него в голове. Он знал это с того самого момента, как Таг произнес название компании, которая якобы будет финансировать его фильм. Он и приехал сюда только для того, чтобы встретиться с китайцем.

— Ты как будто читаешь мои мысли, — хмыкнул Майкл. — Совершенно верно, это Нинг Чжэн Гон. Он прибывает на следующей неделе. Таффари устраивает еще один прием — Эфраиму лишь бы найти предлог… — Майкл вдруг умолк на полуслове, пристально взглянув на Дэниела. — Дэн, с тобой все в порядке? Или на тебя так действуют таблетки от малярии? Ты побледнел как полотно.

— Все нормально, — охрипшим голосом пробормотал Дэниел.

Он снова вспомнил спальню в доме Джонни в Чивеве и изуродованные тела Мэвис Нзоу и ее дочерей, и от одного воспоминания об этом у него зазвенело в голове. Похоже, имя Нинг Чжэн Гона при нем лишний раз лучше не произносить.

— Расскажи о Таффари и Убомо все, что ты знаешь, — попросил Дэниел.

— Невыполнимый приказ, дружище. Могу лишь вкратце изложить, что здесь сейчас происходит, но если ты зайдешь в посольство, то дам тебе полный отчет и покажу кое-что интересное. Увидишь сам. Кстати, у меня припрятана пара бутылок настоящего Chivas.

Дэниел покачал головой.

— Завтра с самого утра мы отправляемся вверх по озеру и начинаем съемки. Таффари предоставил в наше распоряжение целый флот. И даже одну полуразвалившуюся канонерку времен второй мировой войны. Но вечером я к тебе заглянул бы.

Пора было возвращаться, и Дэниел поискал глазами Бонни. Однако нигде ее не увидел. Заметив у бара капитана Кейджо и нескольких офицеров, он направился к ним.

— Я ухожу, капитан Кейджо.

— Хорошо, доктор Армстронг. Президент Таффари тоже ушел. Вы вольны делать все что угодно. Понять, что Кейджо пьян, можно было только по его глазам, белки которых стали кофейного цвета. У белого человека они бы налились кровью.

— Утром встречаемся, капитан Кейджо. Во сколько? — спросил Дэниел.

— В шесть утра в доме для гостей. Я за вами зайду. Нам нельзя опаздывать, потому что на канонерке будут нас ждать.

— Вы случайно не видели мисс Ман? — поинтересовался Дэниел, и один из офицеров гита вдруг пьяно ухмыльнулся.

— Нет, доктор. Сначала она крутилась тут, но потом я потерял ее из виду. Мисс Ман, наверное, ушла. Да, точно, я видел, как она уходила.

И Кейджо повернулся к офицерам, а Дэниел быстро зашагал к стоянке, не желая выслушивать очередные насмешки.

Подъехав к дому, где их разместили, Дэниел увидел, что коттедж погружен в темноту. Бонни, наверное, уже в постели и спит. Он щелкнул выключателем, но оказалось, что в постели, над которой слуги предусмотрительно натянули сетки от москитов, ее нет. И хотя теперь он не питал ни малейших иллюзий относительно Бонни, Дэниел почувствовал, что ее отсутствие его неприятно задело. Она сама ищет предлог, чтобы разорвать их затянувшуюся связь. Так чем он недоволен?

От выпитого джина местного изготовления сильно разболелась голова. Он вытащил из-под кровати дорожную сумку Бонни и перетащил ее во вторую спальню. Зайдя в ванную, побросал ее кремы, лосьоны и прочие штучки в косметичку и оставил все это в ванной Бонни. После чего сунул голову под холодную струю воды и принял три таблетки анадина, затем разделся донага и нырнул под москитную сетку на свою постель.

Он проснулся оттого, что ему в глаза ударил свет, пробивавшийся сквозь занавеси над кроватью. По гравию дорожки заскрипели шины, послышались чьи-то голоса, хлопнула дверца автомобиля, и машина уехала. Он услышал, как Бонни поднимается по ступеням веранды. Через минуту дверь в спальню осторожно отворилась, и Бонни, крадучись, вошла в комнату.

Включив настольную лампу на тумбочке возле кровати, Дэниел увидел, как Бонни застыла посередине спальни. В одной руке она держала туфли, в другой сумочку. Ее медно-рыжие волосы были всклокочены, губная помада размазана по подбородку.

Бонни захихикала, и Дэн понял, что она вдрызг пьяна.

— У тебя хотя бы есть представление, чем ты рискуешь, глупая ты сучка? — зло бросил он. — Это Африка. Здесь ты вмиг подцепишь одну штуку, которая называется очень коротко. Нет, это совсем не то, о чем ты подумала, милая. Эта штука называется СПИД.

— Та-та-та… Ревнуешь, да? И откуда ты знаешь, чем я занималась?

— Ну, это ни для кого не секрет. И об этом узнали все на приеме. Ты занималась тем, чем обычно занимаются все дешевые потаскушки.

Бонни негодующе размахнулась, чтобы дать ему пощечину. Однако Дэниел успел пригнуться, и она, не устояв на ногах, полетела на кровать, свалив на себя москитную сетку. Ее короткая юбчонка задралась чуть не до пупа, обнажив белые гладкие ягодицы.

— Между прочим, — язвительно заметил Дэниел, — ты оставила свои трусики у Эфраима.

Бонни сползла с постели и кое-как опустила юбку.

— Они у меня в сумочке, киса. — Бонни, пошатываясь, поднялась на ноги. — А где, черт побери, все мои вещи?

— В твоей комнате. В твоей новой комнате дальше по коридору.

Бонни пьяно усмехнулась.

— Значит, ты решил, что так лучше?

— Но ты же, надеюсь, не думаешь всерьез, что я буду подбирать за Эфраимом его объедки? — Дэниел пытался говорить спокойно. — Иди к себе и оставайся хорошей шлюшкой.

Подобрав с пола сумочку и туфли, Бонни нетвердым шагом двинулась к двери. На пороге она остановилась и, обернувшись к нему, вдруг заявила: — Все, что о них говорят, правда. Они действительно большие… Большие и классные! Вам до них… — И Бонни громко хлопнула дверью.

Дэниел уже допивал вторую чашку утреннего чая, когда Бонни вышла на веранду и, не здороваясь, села напротив.

Как обычно, в выцветших джинсах и рубашке, но с опухшими и красными после бурной попойки глазами. Слуга, как и в допотопные колониальные времена, подал им традиционный английский завтрак. Никто не произнес ни слова, пока Бонни наконец не покончила с яичницей с беконом. А потом спросила: — Ну, и что теперь?

— А что теперь? — переспросил Дэниел. — Будешь снимать то, что я тебе скажу. Как и записано в контракте.

— Значит, я тебе все-таки нужна?

— Да, как оператор, разумеется. Но это будут чисто деловые отношения.

— Это меня вполне устраивает, — облегченно вздохнула Бонни. — Признаюсь, я уже начала уставать. Притворяться я не большой мастак.

Дэниел резко поднялся со стула и пошел в комнату за камерой. Он был еще слишком зол, чтобы о чем-то разговаривать с Бонни.

Не успел он собраться, как к дому на «лендровере» подъехал капитан Кейджо с тремя солдатами в кузове. Они помогли погрузить тяжелую видеокамеру и другое оборудование. Дэниел попросил Бонни сесть в кабину с Кейджо, а сам устроился в кузове с вооруженными гита.

Городок Кагали остался точно таким же, каким он его помнил со времени своего последнего визита. Широкие и пыльные улицы; разбитый асфальт издали походил на поле боя после обстрела. Домишки, выстроившиеся по обочинам дороги, живо напоминали Дэниелу те, что обычно показывали в старомодных американских вестернах.

Единственное, что теперь сразу же бросалось в глаза, — люди, вернее, их настроение. Женщины угали по-прежнему были одеты в свои длинные, по щиколотку, разноцветные платья и тюрбаны — такой наряд среди мусульманок считался традиционным. Однако почти не было улыбок, и даже издали на лицах читались внутренняя напряженность и страх. На открытом рынке, где женщины обычно сидели рядами, разложив свои нехитрые товары, и где обычно слышались смех и шутки, теперь не было ничего подобного. Зато на каждом углу стоял военный патруль, и люди боялись поднимать глаза на очередной «лендровер» с солдатами.

Туристов почти не встречалось, да и те, что попадались, бродили по рынку небритыми, в помятой и запыленной одежде. Скорее всего, члены какой-нибудь туристической группы, принимавшей участие в так называемом сухопутном сафари и пересекавшей весь Африканский континент в одном огромном грузовике. Они покупали в основном помидоры и яйца. Дэниел усмехнулся. За соблазн заглянуть во врата чистилища им приходилось платить соответствующую плату, ибо в реальности сухопутное сафари означало восемь тысяч километров пути и страдания от дизентерии и других болезней. На разбитых дорогах постоянно прокалывались шины, да и армейские патрули несчетное количество раз останавливали фургон. Это, вероятно, был единственный тур в мире, путевку куда приобретали лишь однажды, потому что, одного такого раза хватало с лихвой на всю оставшуюся жизнь.

Канонерка уже ждала их на причале. Моряки в голубой военной форме, но босиком занесли видеооборудование на борт, и капитан крепко пожал Дэниелу руку.

— Мир вам, — приветствовал он его на суахили. — У меня приказ следовать тем маршрутом, какой вы укажете.

Выйдя из гавани, они повернули на север вдоль берега. Дэниела на носу корабля обдувал свежий ветерок, и к нему быстро возвращалось хорошее настроение. Темная прозрачная вода на солнце казалась голубой, она сверкала и искрилась под его лучами. У самого горизонта с северной стороны белело одно-единственное крошечное облачко: над озером поднимались брызги в том самом месте, где вода, разбиваясь о камни, с ревом обрушивалась в пропасть, откуда начинал свое течение нарождавшийся Нил.

На протяжении двух с лишним тысячелетий не утихали споры о том, где же в действительности находится исток Белого Нила. Там ли, где воды озера Виктория сливаются с водами озера Альберта, устремляясь по единому руслу в изумительно долгое путешествие к Каиру и Средиземному морю? Или река все-таки берет свое начало гораздо выше, как утверждал Геродот? Может быть, и впрямь Нил вытекает из глубокого озера у подножия гор Крофи и Мофи в результате таяния вечных снегов, лежащих на их вершинах, подумал вдруг Дэниел.

Вдыхая прохладный воздух, наполненный водяными брызгами, Дэниел посмотрел на запад, пытаясь разглядеть вдали легендарные горные пики, но и сегодня, как всегда, он увидел лишь голубевшую под небом сплошную массу облаков, сливавшихся с синевой африканского неба.

Многие из первопроходцев Африки и не подозревали о существовании Лунных гор, хотя их маршруты зачастую проходили в непосредственной близости от этой гряды. Даже Генри Мортон Стэнли, этот свихнувшийся безжалостный негодяй, в течение многих месяцев находившийся рядом с ними, был шокирован, когда однажды облака рассеялись и его изумленному взору открылись снежные вершины и сверкавшие под солнцем ледники.

Охваченный странным волнением, Дэниел смотрел на водную гладь озера, в которое стекались подземные ручьи с невидимых гор, придававших этому дикому континенту особый колорит и силу.

Он взглянул на корабельный мостик. Бонни Ман с видеокамерой на плече снимала проплывавший мимо берег. Дэниел поморщился, вынужденный нехотя признать, что какими бы ни были их личные отношения, работала Бонни отлично. Настоящий профессионал. Попав в ад, она наверняка попытается сделать хороший кадр с самим дьяволом, усмехнулся Дэниел. Эта мысль его развеселила: похоже, он освободился от той жгучей неприязни к Бонни, с какой он встретил ее сегодня за завтраком.

Спустившись в штурманскую рубку, он разложил на столе карты проводимых БМСК работ и чертежи архитекторов, которыми снабдили его специалисты компании в Лондоне.

Площадка, выбранная под строительство отеля и казино, находилась примерно в одиннадцати километрах от порта Кагали вверх по побережью в живописной бухте, вход в которую закрывал небольшой остров. Река Убомо, неся свои бурные воды вниз по горным склонам и уступам Восточно-Африканского разлома и устремляясь в широкое русло, рассекавшее тропический лес, впадала в озеро там, где берег его изгибался, образуя эту тихую бухту.

На карте это место идеально подходило для строительства туристического комплекса, который, как надеялся Таг Гаррисон, превратит Убомо в один из самых привлекательных уголков отдыха для туристов из Южной Европы.

По мнению Дэниела, в этом заманчивом проекте имелся лишь один недостаток: на берегу бухты раскинулся большой рыбацкий поселок. Интересно, что собирались делать с поселком Гаррисон и Чжэн Гон? Европейские любители позагорать под жарким африканским солнцем вряд ли захотят делить пляж с местными рыбаками и нюхать запах сушеной рыбы. Аппетита у них от этого не прибавится, как не прибавится и восторгов, по поводу столь «романтического» соседства. В общем, желающие отдыхать в местечке под звучным названием Бухта Белохвостого Орлана — а именно так она называлась в проекте — едва ли найдутся.

Дэниел услышал голос капитана. Из штурманской он прошел на мостик и остановился, пораженный открывшимся перед ним видом. Сразу стало понятно, почему бухту так называли.

Островок при входе в бухту порос лесом. Фикусы и красное дерево, корни которых питались чистейшей озерной водой, достигали гигантских размеров, раскинув свои густые ветви высоко над каменистым берегом. На каждом дереве гнездились сотни брачных пар белохвостых орланов. Красавцы с красно-бурым оперением и белоснежными хвостами, эти хищные птицы были одними из самых великолепных представителей дикой природы Африки. Огромные птицы восседали на толстых ветках или, расправив широкие крылья, парили над водой, высматривая добычу, и их громкий клекот разносился далеко-далеко, сливаясь с общим многоголосьем африканских тропиков.

Судно бросило якорь недалеко от берега. На воду спустили небольшую надувную лодку, и Дэниела с Бонни благополучно доставили на остров. Больше часа они снимали на пленку колонию орланов. Капитан Кейджо бросал со скалы мертвых рыбин, и Бонни удалось сделать ряд редких кадров. Белохвостые хищники, выпустив острые когти, с воздуха набрасывались на неожиданный корм и, кружась и налетая друг на друга, отбивали добычу с невероятной жадностью и проворством.

Дэниел помог Бонни нести видеокамеру, когда ей вдруг захотелось снять орущих птенцов в гнезде, и им обоим пришлось взбираться по мощному гладкому стволу дикого фигового дерева. Стоило им только подняться на одну из верхних веток, как взрослые птицы с дикими криками тут же атаковали их, раскрыв загнутые желтые клювы и выпустив когти. Орланы били крыльями, почти что касаясь их лиц. Бонни и Дэниел с трудом удерживались на ветке, чувствуя, как колышется воздух от мощных взмахов птиц. К тому моменту, когда они снова оказались на земле, от их взаимной неприязни и следа не осталось, оба опять увлеченно работали, позабыв обо всем на свете.

Когда они вернулись на канонерку, капитан поднял якорь, и судно направилось в глубь бухты. Темные утесы из вулканических пород, поднимавшиеся прямо из голубой воды, и оранжевые песочные пляжи между ними производили ничуть не меньшее впечатление, чем зеленый остров с кружившими над ним орланами.

Им пришлось снова пересаживаться в надувную лодку и плыть к одному из пляжей в самом устье реки Убомо. Оставив на пляже Кейджо с двумя моряками, Дэниел и Бонни взобрались на самый высокий утес, любуясь изумительной панорамой бухты и озера.

Прямо под ними в устье реки на берегу раскинулся большой рыбацкий поселок. Десятка два парусных лодок качались у причала, и множество таких же лодок виднелось по всему озеру. Закончив ночной лов, рыбаки подтягивались к бухте. Свежий ветер надувал треугольные паруса, издали казавшиеся маленькими белыми точками.

По всему пляжу были растянуты для просушки рыболовные сети, и острый запах рыбы чувствовался даже здесь, на вершине утеса. Голые чернокожие ребятишки бегали по пляжу или резвились в воде. Мужчины возились на своих парусных суденышках или, сидя скрестив ноги, чинили на берегу длинные гирлянды сетей. В самом поселке рыбачки в длинных юбках толкли зерно в высоких деревянных ступах. Грациозно покачиваясь в такт своим ритмичным движениям, женщины тихонько напевали нехитрые мелодии. Некоторые готовили пищу, склонившись у очагов.

Дэниел указывал, что снимать, и Бонни прекрасно делала свое дело.

— А что будет со всеми этими жителями? — спросила она, не отрываясь от глазка камеры. — По проекту БМСК они намерены приступать к рытью котлована под фундамент гостиницы и казино уже через три недели…

— Думаю, их перевезут на новое место, — сказал Дэниел. — В новой Африке правители распоряжаются судьбами своих народов так же легко, как если бы они переставляли фигуры на шахматной доске…

Он не договорил и, прикрыв ладонью глаза, стал вглядываться вдаль, пытаясь рассмотреть происходящее на дороге, тянувшейся вдоль берега озера до самой столицы, Кагали.

Плотное облако красной пыли поднималось над горизонтом и уносилось ветром дальше, в глубь страны, расстилаясь над голубой озерной водой.

— Дай-ка я взгляну в объектив, — попросил он Бонни, и она передала ему камеру.

Максимально приблизив изображение, Дэниел увидел двигавшуюся по дороге к деревне колонну машин.

— Армейские грузовики, — пробормотал он. — И транспортеры… А на транспортерах, похоже, бульдозеры.

Он вручил Бонни камеру, и она тоже некоторое время наблюдала за колонной грузовиков.

— Армейские учения? — вслух спросила она. — Но нам разве разрешено это снимать?

— Где-нибудь в другом месте Африки я бы не рискнул даже издали нацеливать камеру на военных, но в данном случае у нас личное разрешение президента Таффари. Снимай!

Бонни моментально установила треножник для съемок с большого расстояния и настроила объектив. Тем временем Дэниел осторожно подошел к краю уступа и взглянул на пляж. Кейджо и моряки канонерской лодки лениво, растянулись на песке. Капитан Кейджо, похоже, отсыпался после пьянки предыдущей ночи. С того места, где он находился, деревни видно не было. Постояв несколько минут, Дэниел вернулся к Бонни.

Транспортный конвой приближался к окраине поселка. Орава ребятишек с веселым визгом, сливавшимся с заливистым лаем собак, бежала вприпрыжку за машинами. Дети приветственно размахивали руками, пытаясь каким-нибудь образом уцепиться за грузовики. Колонна подтягивалась к центру деревни, служившему одновременно главной площадью и местом священнодействий деревенского шамана. Солдаты в пестром камуфляже с автоматами в руках спрыгивали с грузовиков и выстраивались взводами.

Один из офицеров, взобравшись на кабину грузовика, прижал к губам мегафон, собирая жителей деревни на площадь.

Его прерывистый голос долетал до скалы, где стоял Дэниел. Слова, относимые ветром, разобрать не удавалось, но понять, о чем он говорит, по жестам офицера не составляло труда.

Он наверняка, как обычно, обвиняет их в том, что они, прячут у себя разных диссидентов, подумал Дэниел. Или в том, что жители деревни всячески препятствуют проведению экономических и сельскохозяйственных реформ нового правительства. Ну и, разумеется, офицер упомянет о контрреволюционной деятельности жителей поселка.

Пока офицер произносил свою обвинительную речь, солдаты пригнали с пляжа всех детей и рыбаков на деревенскую площадь.

Жители поселка заволновались. Дети испуганно жались к матерям, прячась в их длинных юбках, мужчины, размахивая руками, пытались что-то возразить офицеру, вещавшему с крыши кабины грузовика. Вооруженные солдаты прочесывали поселок, выгоняя из хижин оставшихся жителей. Какого-то старика, пытавшегося оказать сопротивление, ударили прикладом по голове. Старик упал без чувств и так и не поднялся с пыльной дороги, а солдаты все так же пинками распахивали двери жилищ и кричали на их обитателей. Несколько солдат поджидали на берегу, и, как только рыбацкие лодки причаливали к пляжу, рыбаков под дулами автоматов тоже гнали на площадь. Бонни, не отрываясь от объектива ни на минуту, снимала и снимала.

— Боже мой, что творится! Да этим кадрам цены нет! За такое премию «Эмми» можно получить, если я хоть что-то смыслю в этом деле! — захлебываясь от возбуждения, восклицала она.

Дэниел молчал. Его коробил ее дикий восторг. Сам журналист, он отлично понимал, что значит найти свежий и шокирующий материал. Пробудить живые чувства зрительской аудитории, привыкшей к крови и насилию на экране, сейчас не так-то легко.

Однако происшествие, свидетелями которого они являлись, больше всего напоминало страшные сцены чисток гетто эсэсовцами в Европе во время Второй мировой войны.

Солдаты уже загоняли согнанных жителей поселка на грузовики. Воздух наполнился воплями женщин, пытавшихся отыскать в беспорядочном людском водовороте своих детей. Кто-то падал, крича от ужаса, и его тут же затаптывали ногами сотни других; жуткая паника охватила теперь всех жителей поселка. Кое-кто из них успел захватить с собой первые попавшиеся под руку пожитки, но большинство остались в чем были.

Два оранжевых бульдозера медленно сползли с платформ трейлеров, выпуская струйки голубого дыма из выхлопных труб. Одна махина, развернувшись на месте, опустила свой тяжелый стальной щит, и, ослепительно блеснув на солнце, металлическое орудие врезалось в стену ближайшей хижины. Непрочное соломенное сооружение развалилось на глазах у всех, как карточный домик.

— Красота! — задохнулась Бонни. — Сработано что надо! Потрясающий кадр!

Женщины запричитали и завыли, над деревушкой повис горестный гул боли и отчаяния. В сознании миллионов людей планеты именно эти звуки чаще всего ассоциировались с образом черной страдающей Африки. Кто-то внезапно вырвался из толпы и, пригибаясь, побежал к зеленевшему поблизости полю сорго. Солдат выкрикнул предупредительную команду, однако мужчина не остановился. Короткая автоматная очередь — и бежавший как подкошенный повалился ничком на покрытую пылью землю. Женщина с привязанным за спиной младенцем с диким воплем кинулась к мужу, однако солдат преградил ей путь штыком и с бранью принялся заталкивать обратно в грузовик.

— Готово! — чуть не прыгала от возбуждения Бонни. — Я сняла все! И как он стрелял, и остальное. С ума сойти! Это потрясающе! Просто потрясающе!

Солдаты действовали быстро и безжалостно. Ясно было, что в подобного рода операциях они далеко не новички. В течение какого-нибудь получаса в машины погрузили всех жителей поселка, за исключением рыбаков, лодки которых до сих пор качались на поверхности озера.

Хижины под ударами бульдозеров рушились мгновенно, превращаясь в бесформенные кучи спрессованной соломы.

— Господи, лишь бы пленка не кончилась! — встревожено шептала Бонни. — Такой шанс бывает только раз в жизни.

С того момента как военные грузовики появились в поселке, Дэниел не проронил ни слова. Боль Африки была его болью. Он не в первый раз наблюдал подобные сцены. И раньше ему приходилось видеть, как стирают с лица земли такие же поселки. Он видел, как льется кровь в Мозамбике. Был свидетелем того, как насильно сгоняют народ с земель в Южной Африке. Но он так и не привык воспринимать события глазами бесстрастного наблюдателя. Страдания африканцев он переживал как свои собственные, и каждый раз внутри у него все переворачивалось от ненависти и невозможности вмешаться и помочь несчастным.

Еще несколько рыбацких лодок показались у берега. И не успели мужчины ничего толком сообразить, как их уже затолкали в последний грузовик, и колонна двинулась обратно, поднимая облако рыжей пыли. Один из бульдозеров, съехав на берег, сгреб в огромную кучу брошенные лодки, образовав что-то вроде гигантского погребального костра из поломанных досок и разорванных в клочья парусов. Четверо солдат, подхватив за руки и за ноги тело старика, лежавшего на дороге, и труп мужчины, который пытался убежать, закинули их на верхушку этой жуткой пирамиды. Вслед за этим туда же полетел зажженный факел из соломы. Страшный костер занялся мгновенно. К небу взметнулись огромные языки пламени, и солдаты отскочили от полыхавших досок, прикрывая лица ладонями.

Между тем бульдозеры без устали утрамбовывали стальными гусеницами остатки развалившихся хижин, пока окончательно не сравняли их с землей. Послышался пронзительный свисток, и солдаты кинулись к поджидавшим их грузовикам. Оранжевые бульдозеры поднялись обратно на платформы трейлеров, и вся колонна медленно двинулась по дороге вдоль озера.

Очень скоро она исчезла из виду, и там, где какой-нибудь час назад находилось человеческое жилье, лишь шелестел ветер с гор и слышалось глухое потрескивание догоравшего пепелища.

— Ну вот, — стараясь говорить спокойно, заметил Дэниел. — Строительная площадка для нового казино готова. Капиталы, вложенные Таффари в это предприятие, принесут прибыль, и все это делается ради счастья и процветания его народа… — Голос Дэниела сорвался. — Мерзавец! Подлый мерзавец и убийца!

Его трясло от негодования и ярости, и потребовалась невероятная сила воли, чтобы взять себя в руки. Он подошел к краю скалы. Канонерская лодка по-прежнему маячила в бухте, а их надувная лодка лежала на берегу, и один из солдат сторожил ее. Больше на пляже никого не было, ни капитана Кейджо, ни других. Их, очевидно, пробудил звук автоматных очередей и крики, доносившиеся из уничтоженного поселка.

Внимательно оглядев берег, Дэниел увидел наконец Кейджо. Капитан по откосу взбирался на скалу, и даже издали было заметно, что он нервничает. Каждую минуту Кейджо останавливался и, сложив ладони рупором, громко звал Дэниела и Бонни.

Дэниел, отступив от края скалы, скороговоркой бросил: — Никто не должен знать, что мы снимали. Этот материал — бомба замедленного действия.

— Уяснила, — кивнула Бонни.

— Дай мне кассету. Я позабочусь о ней на случай, если люди Таффари захотят просмотреть ее.

Бонни передала кассету Дэниелу, он завернул ее в куртку и спрятал на дно рюкзака.

— Надо убираться отсюда, пока Кейджо не нашел нас. Он и догадываться не должен, что мы видели то, что видели, — сказал Дэниел.

Быстро упаковав оборудование, Бонни последовала за Дэниелом. Он спускался по тропе к берегу, поросшему высокой травой и кустарником, — подальше от места, где всего час назад оживленно гудел рыбацкий поселок.

Какое-то время Дэниел кружил по зарослям, пока наконец они не выбрались на берег, откуда до Бухты Белохвостого Орлана оказалось рукой подать. Спустившись к пляжу, они присели на песок передохнуть.

— Не понимаю, как они могли пропустить киношников на территорию, где собирались проводить такого рода карательную операцию, — пожала плечами Бонни.

— Типичная африканская расхлябанность, — ответил Дэниел. — Кто-то вовремя забыл предупредить кого-то, ну и все такое. Мне рассказывали, что когда в Замбии совершалась очередная последняя попытка государственного переворота, один из заговорщиков ворвался на радиостанцию и объявил по радио, что революция началась, хотя его соратники в это время сидели по казармам, дожевывая завтрак. А этот тип просто перепутал день. Переворот планировался неделей позже. Вот так. Это называется ОПА. Ну что, двигаемся дальше?

— Что еще за ОПА? — удивилась Бонни.

— Очередная Победа Африки, — мрачно улыбнулся Дэниел. — Ладно, пошли отсюда.

И, как ни в чем не бывало, они направились по мокрому песку вдоль берега. Показалась их надувная лодка, а сметенный с земли поселок закрывала теперь скала.

Не прошли они и двух сотен метров, как Кейджо громко окликнул их с вершины утеса. Остановившись, оба приветливо помахали ему, как будто только что его заметили.

— Похоже, он писает от страха, не зная, видели мы этот разгром или нет, — хмыкнула Бонни.

Кейджо, спотыкаясь и падая на крутом спуске, мчался к ним.

— Где вы были? — с трудом переводя дыхание, потребовал он ответа, остановившись подле них.

— На той стороне, у мыса. Снимали место, где построят казино. А сейчас хотели бы снять участок в устье реки, где возведут гостиничный корпус. Рядом с рыбацким поселком.

— Нет! Нет! — Кейджо схватил Дэниела за руку. — Тут больше нечего снимать, на сегодня достаточно. Нам пора возвращаться.

Недовольно поморщившись, Дэниел стал что-то доказывать Кейджо, однако спустя минуту, буркнув, что ему не оставляют выбора, нехотя зашагал следом.

Едва они поднялись на борт канонерки, как Кейджо вполголоса заговорил с капитаном, с тревогой поглядывая в сторону развалин. Облачка белого дыма все еще клубились над догоравшим костром и стелились над водой от слабого ветерка. Капитан, заметно нервничая, нарочито громким голосом отдал команду немедленно отплывать.

Прежде чем Дэниел успел помешать ей, Бонни внезапно подошла к поручням на корме и, включив видеокамеру, направила объектив на берег.

Кейджо, пулей слетев с капитанского мостика, крикнул: — Нет! Стойте! Это снимать нельзя!

— Почему? Это же горит кустарник на берегу, разве нет? — проговорила она невинным голосом.

— Нет! То есть да! Но это секретный материал.

— Сверхсекретное возгорание сушняка на берегу? — поддразнивающе проговорила Бонни, однако видеокамеру опустила.

Как только они остались вдвоем, Дэниел напустился на Бонни с упреками: — Ты думаешь, ты такая умная! Эта твоя шуточка могла дорого нам обойтись!

— Напротив, — возразила Бонни. — По-моему, я окончательно убедила Кейджо, что мы ничего не видели и не слышали. Но я хотела бы знать, когда ты мне вернешь кассету.

— Пока подержу ее у себя, — сказал Дэниел. — Кейджо подозревает всех и каждого, и — голову даю на отсечение — по возвращении в Кагали он проверит все твои кассеты.

Уже совсем стемнело, когда их канонерка причалила к берегу. При переносе видеооборудования с судна на грузовик вдруг обнаружилось, что алюминиевый ящик с видеокассетами исчез. Бонни устроила Кейджо скандал и долго ругалась, размахивая руками и угрожая пожаловаться президенту Таффари. Кейджо улыбался в ответ, обещая Бонни уладить недоразумение.

— Не волнуйтесь, мисс Манн, — успокаивал он. — Кассеты непременно найдутся. Я лично гарантирую вам это.

Ранним утром Кейджо, принося свои извинения, появился в их коттедже.

Поставив ящик с кассетами на стол, он объяснил: — Все в целости и сохранности, мисс Ман. Обычное разгильдяйство этих идиотов угали. Просто поставили вашу коробку не туда, куда надо. Приношу свои искренние извинения.

Когда Кейджо исчез за дверью, Дэниел сказал: — Не сомневайся, они просмотрели все кассеты. — И, постучав по застегнутому внутреннему карману своего пиджака, добавил: — Я намерен отнести эту кассету Майку в британское посольство. Это единственное безопасное место для такого материала. Пойдешь со мной?

— Нет, у меня свидание, — вызывающе заявила Бонни.

— Если собираешься навестить своего нового дружка, то мой тебе совет: будь поосторожнее. Ты сама видела, на что он способен.

— Эфраим — достойный мужчина, — негодующе выпалила Бонни. — Никогда не поверю, что он знал об этой расправе.

— Ладно, верь во что заблагорассудится. Только не вздумай рассказывать кому-нибудь об этой кассете. Даже Тагу Гаррисону, — посоветовал Дэниел.

Застыв на месте, Бонни взглянула на него округлившимися глазами. Ее лицо вдруг покрылось красными пятнами.

— О чем это ты? — фыркнула она.

— Ладно, Бонни, не держи меня за полного болвана. Разумеется, я проверил твой телефонный звонок из Найроби. Само собой, ты доносишь Гаррисону обо всем, что здесь происходит. Интересно, сколько он тебе за это платит?

— Ты просто свихнулся, — насмешливо бросила в ответ Бонни.

— Возможно. Конечно, я клюнул на тебя, что поделаешь. Но ты будешь не меньшей дурой, если доложишь об этой кассете Тагу.

Оставив Бонни в полной растерянности, он поехал в посольство. Посольский корпус был обнесен стеной, у ворот стояли вооруженные солдаты службы безопасности президента Таффари. Майкл Харгрив сам вышел навстречу Дэниелу.

— Доброе утро, сэр Микки, — улыбнулся Дэниел.

— Дэнни, малыш! Рад тебя видеть. Уэнди передает тебе привет и наилучшие пожелания. Она звонила вчера вечером.

— Когда она приедет?

— Не раньше чем через несколько недель, к сожалению. С матерью Уэнди стало плохо, и ей придется из Лусаки лететь домой, а уж оттуда сюда.

Проходя мимо охраны, они болтали о пустяках. Однако едва Майкл захлопнул за собой дверь, как голос его мгновенно изменился.

— У меня для тебя новости, дружище. Твой китаец уже прибыл. Сегодня утром приземлился в аэропорту на одном из самолетов БМСК. Мне доложили, что он летел из Тайваня через Найроби. Остановился в штаб-квартире БМСК в Лейк-Хаусе в качестве главы синдиката. Таффари устраивает в его честь очередной сногсшибательный прием в пятницу вечером. Полагаю, ты тоже получишь официальное приглашение из резиденции правительства. — Чрезвычайно интересно, — мрачно улыбнулся Дэниел. — Горю желанием встретиться с этим джентльменом снова.

— Возможно, это произойдет еще раньше, чем ты думаешь. — Майкл посмотрел на часы. — Мне придется оставить тебя, Дэн. Выступаю с речью на ленче перед представителями общественных организаций Убомо. Представляешь? А материалы, которые я обещал тебе, попроси у моей секретарши. Она проводит тебя в комнату, где можно спокойно поработать. Посмотришь и вернешь обратно. Только очень прошу, Дэн, никаких записей, фотокопий, и все такое прочее. Договорились?

— Да. Спасибо, Майк. И могу я попросить тебя еще об одной маленькой любезности?

— Выкладывай. Если тебе это очень нужно, разумеется. Семейный девиз Харгривов.

— Ты не подержишь в своем личном сейфе этот пакет? Для меня это очень важно, Майк.

Ни о чем не расспрашивая, Майкл спрятал пакет с видеокассетой в сейф и, распрощавшись, оставил Дэниела на попечение секретарши.

Дэниел в окно увидел, как Майкл садится в свой посольский автомобиль. Шофер в униформе распахнул перед ним дверцу; на капоте красовался флажок Соединенного Королевства, однако сама машина была уже далеко не новой. Этот «ровер» десятилетней давности явно нуждался в покраске. Послу Британии в Убомо «роллс-ройс» не полагался.

Дэниел вслед за секретаршей Майка прошел в специальную комнату и занялся изучением подготовленных для него материалов. Три часа спустя он покинул посольство, еще больше утвердившись во мнении, что его первое впечатление об Эфраиме Таффари верно.

«Да, этот тип способен на такое, от чего волосы встанут дыбом, — подумал он. — Эфраим и Бонни Ман друг друга отлично дополняют и развлекутся на славу».

Глава XXIV

Роскошный черный лимузин, сопровождаемый эскортом мотоциклистов и оглушительным воем сирен, вынужден был сбавить скорость, выехав на разбитую дорогу в пригороде столицы. В этом районе сплошных развалюх, сооруженных из хлама, возле которых в пыли копошились куры и похрюкивали свиньи, все разбегались в разные стороны при звуке сирен.

Нинг Чжэн Гон сидел рядом с шофером в президентском «мерседесе», присланном Таффари в качестве подарка одним из ближневосточных нефтяных магнатов. Отправляя свой личный «мерседес» для встречи гостя, Эфраим Таффари тем самым подчеркивал, что для него большая честь принимать в своей стране столь уважаемого человека.

Чжэн Гон с интересом поглядывал в окно лимузина, пытаясь уже сейчас составить какое-то впечатление об Убомо. Нищета и убожество в окрестностях столицы его не шокировали: во многих регионах Азии и Африки все это было обычным явлением. Кроме того, отец давно научил его смотреть на человеческие существа как на неисчерпаемый источник дешевой рабочей силы. К тому же именно этим людям он сбывал некоторые свои товары, которые только для них и предназначались.

«Человеческие существа — наша главная прибыль, — любил повторять старый Нинг. — Чем больше людей, тем лучше. И чем дешевле становится человеческая жизнь, тем легче нажить состояние. Потому нам, могущественной компании „Везучий дракон“, надо всячески препятствовать любым попыткам ограничить рост населения в странах третьего мира. Люди — вот наш главный товар и источник прибыли».

Чжэн улыбнулся мудрости и прозорливости отца, хорошо знавшего, что собой представляет история человечества. Старый Нинг придерживался твердой позиции, что простолюдины заявляли о своих правах на достойное существование и определение собственных судеб лишь в те моменты истории, когда в результате каких-либо катастроф или природных катаклизмов численность населения планеты резко уменьшалась. Чума, в средние века унесшая миллионы человеческих жизней, развалила основы феодального строя Европы, ибо жизнь отдельного человека резко поднялась в цене и он был волен распоряжаться ею по собственному усмотрению.

Кровопролитные войны нынешнего столетия разрушили вековые традиции классового построения общества, создав благоприятную обстановку для уродов, называвших себя борцами за права человека. В результате развернутой ими деятельности миллионы низших человеческих существ решили, что они ничуть не хуже тех, кто сильнее и хитрее. Чжэн, как и его отец, твердо верил, что простых людей не следует наделять теми священными правами, какими обладают сильнейшие, как не дано беззащитной лани побеждать льва в диких джунглях.

А вот когда население планеты столь возрастает, что человеческая жизнь и гроша ломаного не стоит, тут и появляются на свет хищники, пожирающие слабейших, — хищники вроде «Везучего дракона». В Африке население увеличивалось невероятными темпами, и людишки размножались здесь, как муравьи в муравейнике.

Чжэн вспомнил маленькую камбоджийку, труп которой давно поглотили темные воды Китайского моря. Таких, как она, миллионы — в Китае, в Индии, в Африке и в Южной Америке. И жили они исключительно для того, чтобы ублажать сильнейших.

Непомерно разраставшееся население Африки обеспечивало уникальные возможности для таких, как Чжэн Гон. Именно поэтому континент стал столь притягательным для «Везучего дракона». Именно поэтому Чжэн ехал сейчас на встречу с президентом, с помощью которого он очень скоро получит право распоряжаться богатствами Убомо так, как ему заблагорассудится. Он высосет из этой земли все ее соки, выжмет, как лимон, а потом найдет плод послаще. Чжэн Гон улыбнулся собственной остроте. И посмотрел на зеленый холм за городом, где находилась резиденция правительства.

В честь гостя перед зданием резиденции выстроился почетный караул одетых в бордовую форму и белые шлемы солдат, а на зеленой траве краснела ковровая дорожка. Сам Эфраим Таффари встречал Нинг Чжэн Гона. Широко улыбаясь, он крепко пожал китайцу руку и повел на веранду, где стояли два кресла и круглый белый стол.

Слуга в длинной белой рубахе, подвязанной алым поясом, и в феске с кисточкой поднес им бокалы с ледяным шампанским. Отказавшись от шампанского, Чжэн Гон взял стакан апельсинового сока.

Таффари сидел нога на ногу напротив гостя и улыбался одной из своих самых очаровательных улыбок.

— Мне бы хотелось, чтобы наша первая встреча прошла в неофициальной, непринужденной обстановке. — Он поправил воротничок цветастой спортивной рубашки. — Поэтому прошу простить, что не пригласил сегодня своих министров.

— Понимаю, ваше превосходительство, — вежливо кивнул Чжэн Гон. — Я очень рад возможности познакомиться с вами и поговорить с глазу на глаз. — Сэр Питер Гаррисон отзывается о вас очень высоко, господин Нинг, а с его мнением я считаюсь. Полагаю, что наши с вами взаимоотношения будут взаимовыгодными и долгосрочными.

В течение еще десяти минут они обменивались штампованными фразами с заверениями в искренней дружбе и благонадежности. Оба блистали красноречием, заранее зная, что этот ни к чему не обязывающий обмен любезностями закончится обсуждением интересовавших их проблем, ради которых они и встретились сегодня.

Наконец Чжэн Гон из внутреннего кармана своего белого шелкового пиджака вытащил запечатанный конверт из дорогой плотной бумаги кремового цвета с изображением дракона на обратной стороне.

— Мы с отцом хотели бы заверить вас, господин президент, что наша преданность вашей стране непоколебима и просили бы принять это в знак нашей дружбы и признательности.

Чжэн протянул конверт с непринужденным видом, словно речь шла о сущем пустяке, хотя оба прекрасно понимали, что заключение такого рода сделок требует колоссального напряжения, изворотливости и, разумеется, огромных капиталов. Конкуренция за право вести разработки на Африканском континенте была жесточайшей. Убомо, в частности, интересовался один арабский шейх, от которого Таффари получил в дар свой президентский «мерседес» и канонерскую лодку. Тагу Гаррисону потребовалось употребить все свое влияние, чтобы сделка состоялась и синдикат, объединивший БМСК и «Везучего дракона», обосновался в Убомо.

В конверте была вторая часть взноса, предназначавшаяся лично Таффари. Первый взнос был внесен десятью месяцами раньше, при подписании соглашения.

Взяв конверт в руки, Таффари перевернул его и оглядел печать. Его длинные, тонкие пальцы резко выделялись на светлом кремовом фоне.

Надорвав ногтем край конверта, он вытащил содержимое: квитанцию депозитного счета в одном из швейцарских банков и заверенную нотариусом в Люксембурге бумагу о переводе части акций синдиката на имя Эфраима Таффари. Вклад в банке на его имя составлял десять миллионов американских долларов. Кроме того, теперь он стал владельцем тридцати процентов акций синдиката «Фонд развития Убомо».

Таффари вложил бумаги обратно и опустил конверт в карман своей рубашки.

— Дела вашего синдиката продвигаются не столь быстро, как я предполагал, — проговорил он с холодной улыбкой. — Полагаю, что с вашим приездом, господин Нинг, ситуация изменится.

— Я в курсе, что кое-где работы задерживаются, господин президент. Как вам известно, мой управляющий прибыл в Кагали всего неделю назад, но он уже успел предоставить мне полный отчет о состоянии дел на всех участках. И у меня сложилось впечатление, что во многом вину за непростительное промедление следует возложить на прежнего управляющего БМСК. Я бы сказал, что он использовал далеко не все имевшиеся в его распоряжении ресурсы. — Чжэн развел руками, словно подчеркивая, что ему самому все это страшно не нравится. — Господин Первис, который сейчас уже на пути в Лондон, оказался чрезвычайно чувствительным человеком. Вы знаете, какими чистоплюями иногда бывают эти англичане. А вся проблема лишь в том, что нам не хватает рабочей силы.

— Уверяю вас, господин Нинг, в этом вы недостатка испытывать не будете, — проговорил Таффари тоном человека, чья власть безгранична. — Тридцать тысяч, — тихо сказал Чжэн Гон. — Такова первоначальная цифра, одобренная вами, ваше превосходительство. А мы пока получили меньше десяти.

— Остальных доставят уже к началу следующего месяца. — Улыбка слетела с лица Таффари. — Я отдал приказ военным. Всех политических заключенных и им сочувствующих направят в рабочие лагеря в лес.

— Все эти люди из племени угали? — поинтересовался Чжэн.

— А вы думали, я отправлю туда хоть одного гита? — ледяным тоном произнес Таффари.

Чжэн криво усмехнулся, давая понять, что такого рода глупость никогда бы не пришла ему в голову, однако заметил: — Мой управляющий доложил, что угали сообразительны и хорошо работают. Они ни на что не жалуются и выполняют приказы с полуслова. Такие рабочие прежде всего нужны нам в лесу. Похоже, именно там мы сталкиваемся с наиболее серьезными проблемами в связи с тяжелым климатом и жуткими почвами. Дороги в лесу кошмарные, и техника вязнет в грязи и глине. Мы вынуждены использовать все больше живой рабочей силы.

— Я предупреждал об этом представителей БМСК — кивнул Таффари. — Однако они отказывались использовать труд… — Таффари запнулся, колеблясь, а стоит ли вообще упоминать об этом — …заключенных, которых господин Первис назвал рабами.

Президент Убомо снова улыбнулся, словно само это сравнение чрезвычайно его развеселило.

— Да-а, европейцы… — согласился Чжэн Гон. — Должен заметить, что англичане просто ангелы по сравнению с американцами. Но ни те, ни другие не понимают ни Африки, ни африканцев. Суэц, конечно, сыграл в этом свою отрицательную роль. — Чжэн Гон прервал свою речь, сделав небольшую паузу. — К счастью, теперь операциями синдиката в Убомо руковожу я, и очень скоро вы убедитесь, господин президент, что азиат не станет церемониться там, где европеец испытывает странную неловкость.

— Приятно работать с людьми, которые трезво смотрят на жизнь, — отозвался Таффари.

— Значит, мы с вами можем обсудить проблемы, связанные со строительством отеля и казино в Бухте Белохвостого Орлана, не так ли? Мой управляющий говорит, что работы там даже не начинались. Он сообщил, что все упирается в рыбацкий поселок на берегу.

— Уже не упирается, — улыбнулся Таффари. — Территорию очистили два дня тому назад. Вскоре после того, как Первис вылетел в Лондон. Этот поселок был настоящим рассадником контрреволюционной заразы. Мои солдаты сровняли его с землей, а две сотни трудоспособных заключенных отправлены на участки компании в лесу, где и присоединятся к остальным вашим рабочим. Так что строительство отеля можно начинать хоть завтра.

— Ваше превосходительство, мне кажется, что мы с вами отлично понимаем друг друга, а значит, и дело пойдет. Разрешите ознакомить вас с поправками, которые я внес в проект Первиса?

Чжэн Гон раскрыл кейс и вытащил оттуда большую карту — распечатку с компьютера. Таффари склонился над столом, с интересом слушая объяснения Чжэн Гона.

В конце этой короткой лекции Таффари уже не скрывал своего восхищения.

— И все это вы успели сделать за неделю вашего пребывания в Убомо? — искренне изумился он.

— Нет, ваше превосходительство, — покачал головой Чжэн Гон. — Кое-какие поправки внесли в проект еще в Тайбэе по совету моего отца с помощью сотрудников «Везучего дракона». В Кагали после доклада своего управляющего мне пришлось уточнить лишь некоторые детали.

— Замечательно! — не удержался от похвалы Таффари. — Похоже, все, что рассказывал о вас сэр Питер Гаррисон, отнюдь не преувеличение.

— Но план и проектирование — это одно, а его реализация — совсем другое, — скромно заметил Чжэн Гон.

— Уверен, что и за его осуществление вы приметесь с не меньшим энтузиазмом и энергией. — Таффари взглянул на часы. — Я жду на ленч гостя…

— Извините, ваше превосходительство. Я отнял у вас слишком много времени, — сказал Чжэн Гон, делая вид, что поднимается со стула.

— Совсем нет, господин Нинг. Я категорически настаиваю на том, чтобы вы остались и присоединились к нам. Мне кажется, этот человек вас позабавит. Она из съемочной группы, которую нанял сэр Питер Гаррисон.

— Ах вот как! — воскликнул вдруг Чжэн Гон. — Сэр Питер поведал нам с отцом, почему он пригласил в Убомо телевизионщиков. Признаюсь, меня эта идея немного смутила. На мой взгляд, не стоит вообще привлекать внимание мировой общественности к тому, чем занимаются наши компании в Убомо. Англичане не зря говорят: «Не будите спящую собаку.» Будь это в моей власти, я бы расторг контракт и отправил съемочную группу восвояси.

— Боюсь, что это невозможно, — покачал головой Таффари. — Кроме того, уже прозвучало столько отвратительных выступлений против нас. Была тут одна дамочка… Большой друг Омеру.

Еще минут десять они обсуждали план сэра Питера по нейтрализации собственными контрмерами пропагандистской кампании, развязанной Келли Киннэр против БМСК.

— В любом случае, — успокоил его Таффари, — мы всегда сможем настоять на том, чтобы из фильма вырезали все не понравившиеся нам кадры. Последнее слово остается за сэром Питером, и в контракте имеется соответствующий пункт. Мы имеем право вообще запретить его производство и выпуск и уничтожить все копии кассет, если нам этого захочется.

— Все меры предосторожности приняты, чтобы съемочную группу даже близко не подпускали к наиболее уязвимым участкам проводимых работ — к лагерям с рабочими, на лесоповалы, на карьеры?

— Доверьтесь мне, господин Нинг. Киногруппе разрешено снимать только предположительные места будущего строительства. Кроме того, их постоянно сопровождает офицер, на которого я полагаюсь целиком и полностью.

Таффари не договорил, услышав звук приближающегося транспорта.

— А вот и они. Оператор и капитан Кейджо.

— Оператор — недоуменно переспросил Чжэн Гон, завидев идущих по дорожке Бонни Ман и Кейджо.

— Слово не совсем точное, согласен, — засмеялся Таффари. — Но разве существует термин «операторша»?

И он поднялся, чтобы встретить гостью.

Кейджо взял под козырек, однако Таффари даже не взглянул на него. Кейджо выполнил приказ и доставил Бонни, и больше от него в настоящий момент ничего не требовалось. Офицер круто развернулся на каблуках и поспешил обратно. Он знал, что ждать придется долго.

Чжэн с ног до головы оглядел женщину рядом с Таффари. Очень высокого роста, с огромной грудью; ни тонкостью черт лица, ни изяществом эта дама не отличалась. Рот ее показался Чжэну слишком большим и некрасивым, а веснушчатая кожа и огненно-рыжие волосы просто вызывали омерзение. Ее громкий, вульгарный смех резал ему слух, а вызывающе-самоуверенная манера держаться только раздражала. Чжэну казалось, что такое поведение оскорбляет достоинство настоящего мужчины. Он откровенно не любил крупных женщин с сильным характером и сейчас невольно сравнивал эту рыжую европейку с женщинами своей расы, чья чистая, слонового цвета кожа словно светилась изнутри. Потупленный взор и грациозные манеры придавали всему их облику неизъяснимую прелесть, какой была начисто лишена стоявшая перед ним мужеподобная особа.

Однако Чжэн Гон вежливо поднялся ей навстречу, пожав протянутую руку. От его взгляда не укрылось, что Таффари буквально сражен этой рыжеволосой стервой.

Чжэн прекрасно знал, что Таффари держал настоящий гарем и его женами становились самые красивые женщины гита, а эта броская мадам, очевидно, привлекла президента некоторой новизной ощущений. Возможно, он решил, что белая женщина в его постели придаст ему особый вес в глазах людей ее расы. Хотя Чжэн Гон нутром чувствовал, что она очень скоро надоест Таффари и он выкинет ее, как ненужную, изношенную вещь.

— Господин Нинг — главный исполнительный директор Фонда развития Убомо, — представил Чжэн Гона Таффари. — С технической стороны именно он является вашим боссом, мисс Ман.

— Разрешите доложить, босс, что мы тут трудимся как черти, — усмехнулась Бонни.

— Рад это слышать, мисс Ман, — без всякой улыбки вежливо ответил Чжэн Гон. — Вы взялись за решение важной задачи. Хотелось бы знать, какой материал вы уже успели отснять.

— Мы работали здесь, в Кагали, и на озере. Снимали строительную площадку под будущий отель и казино.

Чжэн Гони и Таффари слушали Бонни очень внимательно.

— Куда вы намерены отправиться после этого? — снова спросил Чжэн.

— После того как закончим здесь все съемки, нас повезут в глубинку, в местечко под названием Сенги-Сенги. Я правильно произношу, ваше превосходительство? — Бонни бросила вызывающий взгляд на Таффари.

— Абсолютно правильно, мисс Ман, — заверил ее президент Убомо. — В Сенги-Сенги предполагается вести большие лесоразработки.

Чжэн Гон кивнул: — Именно так. Я сам при первой же возможности посещу этот район.

— А почему бы вам не приехать в Сенги-Сенги, пока мы там снимаем, господин Нинг? — предложила Бонни. — Лента с вашим участием будет смотреться с гораздо большим интересом. — Спустя несколько секунд Бонни словно осенило, и она внезапно добавила: — Но фильм произведет настоящий фурор, если я сниму также и вас, господин президент. Мы могли бы взять у вас интервью прямо на месте разработок, и вы сами рассказали бы миллионам телезрителей о надеждах и чаяниях вашей страны. Только представьте, ваше превосходительство…

Таффари с очаровательной улыбкой на губах покачал головой: — Я занятой человек, мисс Ман. Боюсь, у меня не будет на это времени.

Однако Бонни безошибочно ощутила, что высказанная идея показалась Таффари заманчивой. Достаточно искушенный политик, он понимал всю выгоду такой блестящей рекламы лично для него.

— Это будет просто потрясающе, господин президент, — умоляла Бонни. — От этого все только выиграют. Широкая публика знает о вас только понаслышке. И если увидят на экране вас самого, мнение людей в ту же секунду изменится. Как профессионал заявляю вам со стопроцентной уверенностью, что на экране вы будете смотреться просто сногсшибательно. Вы красивы, у вас потрясающий голос… Короче, я сделаю все, чтобы вы выглядели, как кинозвезда.

Таффари явно польстили столь откровенные комплименты в его адрес. — Посмотрим, мисс Ман, — протянул он.

И Бонни осталось еще чуть-чуть постараться.

— Вы могли бы прилететь в Сенги-Сенги на вертолете, — сказала она. — Вместе со съемкой это займет всего несколько часов. — Чуть помедлив, она слегка коснулась его руки: — Но, может быть, вы захотите остаться с нами на пару дней. По-моему это будет просто великолепно.

На следующий день Дэниел с Бонни в сопровождении капитана Кейджо выехали из Кагали. До Сенги-Сенги было чуть больше трехсот километров, но они добирались целых двое суток, почти всю дорогу снимая лес и местные племена, обитающие в традиционных африканских manyattas.

Капитан Кейджо старался, как мог, договариваясь со старейшинами о съемках. За несколько шиллингов убамо он ухитрялся их убедить, и Дэниел с Бонни вели съемки практически во всех деревнях гордых и самолюбивых гита. Они снимали молоденьких девушек, на которых не было ничего, кроме коротеньких юбчонок из бисера. Девушки весело плескались в водоемах, восполнявшихся после каждого дождя, и заплетали друг другу косички. А потом украшали свои прически пирамидальными сооружениями из смеси коровьего навоза и красной глины, засыхавшими у них на голове и делавшими их еще выше.

Они снимали замужних матрон в длинных юбках, грациозно шествовавших друг за другом в деревню, набрав из ручья воды в сосуды из бутылочной тыквы. Снимали пастухов, которые пускали кровь огромному черному быку, предварительно обвязав шею животного прочным кожаным ремнем. От излишнего притока крови артерия на шее животного вздулась, и один из пастухов проткнул ее острым наконечником стрелы. Алая кровь тонкой струйкой стекала в специально подставленную бутылочную тыкву, и, когда сосуд наполнился до половины, рану на шее быка замазали кусочком мягкой красной глины. А в тыкву долили свежего молока одной из коров и добавили немного коровьей мочи. Содержимое взбалтывали до тех пор, пока не получили темную массу, по густоте похожую на творог.

— В этом продукте очень низкое содержание холестерина, — заметил Дэниел, когда Бонни вдруг громко расхохоталась.

— Ты лучше посмотри вон на тех красавцев.

— А я что, по-твоему, делаю? Смотрю во все глаза. О ля-ля-ля! С ума можно сойти!

Мужчины в деревне одевались лишь в яркие красные покрывала, перекинув их через плечо и перевязав на поясе ремнем. При малейшем дуновении ветерка свободно свисавшая ткань приподнималась, открывая то, что составляло самую большую гордость этих высоченных красавцев. Они не только не стеснялись, но, напротив, позволяли Бонни снимать их в разных ракурсах и самым крупным планом, беззастенчиво и вызывающе поглядывая в объектив.

Выехав из деревни, «лендровер» выбрался на основную трассу, и им навстречу потекли пустые самосвалы и огромные лесовозы, груженные пиленым лесом. Изъезженная тяжелыми колесами дорога превратилась в глубокую колею; клубами поднималась пыль, покрывая толстым красноватым слоем листву деревьев по обеим сторонам.

Бонни осталась довольна, сделав несколько кадров с лесовозами, выезжавшими из красноватых облаков пыли. Машины, похожие на страшных доисторических монстров, производили сильное впечатление.

Спустя два дня после начала путешествия они выехали на берег широкой реки, пересекли ее на пароме. И, когда наконец оказались на противоположном берегу, даже Бонни невольно присвистнула, со страхом задрав голову и вглядываясь в зеленую крону гигантских деревьев, обступивших их плотной стеной.

— Они похожи на мифических великанов, подпирающих небо, — взволнованно прошептала она, направляя объектив на зеленую гущу.

И воздух, и свет в лесу — все было совсем иным по сравнению с сухой саванной. Под густыми кронами все дышало влагой, зеленый полумрак делал мир вокруг таинственным и странным.

Сначала они следовали по дороге, отстоявшей километра на полтора в обе стороны от леса. Однако, проехав около восьмидесяти километров, свернули на совсем недавно проложенную сквозь девственный тропический лес трассу. И чем глубже они забирались в этот гигантский лес, тем ближе к дороге подступали огромные деревья, пока наконец их кроны не сомкнулись у них над головой, и теперь маленький отряд ехал словно по туннелю, в зеленоватом полумраке которого тонуло все вокруг.

Даже рев попадавшихся им навстречу грузовиков казался приглушенным, ибо деревья и густая листва словно поглощали чуждый и враждебный им звук. Дорогу впереди выложили распиленными бревнами, засыпали мелким гравием, дабы колеса тяжеловозов не проваливались в мягкую почву.

— На обратном пути самосвалы загрузят гравием из карьеров на берегу озера, — пояснил Кейджо. — Так что пустыми они не поедут. Без гравия дороги очень быстро превратятся в непроходимое болото. Дожди здесь идут почти каждый день.

Кроме самосвалов и лесовозов, теперь через каждые километр-полтора на пути им встречались большие отряды рабочих, мужчины и женщины, которые мостили дорогу бревнами и засыпали их гравием.

— Что это за люди? — поинтересовался Дэниел.

— Осужденные, — нисколько не смущаясь, ответил Кейджо. — Вместо того чтобы тратить деньги на их содержание в тюрьмах, мы разрешаем им работать, и тем самым они отдают свой долг обществу.

— Слишком много осужденных для такой маленькой страны, — заметил Дэниел. — В Убомо, похоже, очень высока преступность. — Все угали — воры, мошенники и разбойники, от которых одни неприятности, — проговорил Кейджо тоном, не терпящим возражений, а потом, оглядевшись, внезапно испуганно вздрогнул. — Я ненавижу это место! — вскричал он в приступе дикой ярости. — Ненавижу! Здесь зло и ужас, и годится оно для тварей, вроде обезьян, и их близких родственников — пигмеев бамбути.

— Мы в самом деле увидим пигмеев? — заинтересованно спросила Бонни — Эти обезьяноподобные, которые считают себя людьми, часто торгуют на дорогах разным хламом, — выругался Кейджо. — Их бабенки за гроши трахаются с водителями проезжающих грузовиков и фургонов. А пигмеи-дикари прячутся в лесу. Их вы не увидите. Их никто никогда не видит. — Кейджо опять нервно передернул плечами. — Говорю вам, это поганое место. Хуже не бывает. Нам бы следовало вырубить все эти растреклятые деревья и распродать их, и пусть бы тут раскинулись зеленые пастбища, где можно пасти домашний скот.

В голосе капитана неожиданно послышались нежные нотки, ибо разведение домашнего скота составляло цель и смысл жизни гита.

— Если вы вырубите эти леса, то прекратятся тропические ливни. А вслед за этим высохнут реки и озера, из которых вы берете воду для вашего домашнего скота. Все в природе взаимосвязано. Разрушая что-то, вы тем самым наносите непоправимый урон остальному, — попытался объяснить Дэниел, однако Кейджо, вцепившись в руль подскакивавшего на неровной дороге джипа, гневно выпалил в ответ: — Не надо принимать меня за недоразвитого придурка, доктор Армстронг. Вообще-то у меня университетское образование, и сколь бы странным вам это ни казалось, но я даже умею читать. И я в курсе всех ваших теорий, выдуманных разными белыми умниками. Вам, живущим в богатых, процветающих странах, легко говорить об охране природы и окружающей среды черным африканцам, которые умирают с голоду, потому что им негде пасти свои стада. А вы приезжаете сюда в качестве туристов, любуетесь красотами дикой природы, а затем возвращаетесь в свои роскошные особняки в Англии или пентхаусы в Нью-Йорке… — Кейджо замолчал, но через минуту снова заговорил: — Простите доктор, я вовсе не собирался вас обидеть. Но эта земля и эти деревья принадлежат нам, африканцам, и мы тоже имеем право на нормальную жизнь. Между тем численность населения Африки возрастает каждый год на шесть процентов. А людям, как известно, хочется есть, им нужна крыша над головой — словом, нужна земля. Африканцам как воздух нужны свободные земли. От этого проклятого леса нет никакого толку. Его надо вырубать, а земли использовать под сады и пастбища…

Слушая офицера, Дэниел все больше грустнел. Уж если Кейджо, человек образованный и умный, рассуждает таким образом, то как можно убедить в чем-то простых жителей африканских manyattas, которых они снимали два дня тому назад?

Кейджо отнесся к его словам о сохранении тропических лесов крайне отрицательно, а значит, когда-нибудь весь Африканский континент превратится в пустыню. Пустыню Сахару, которая протянется от мыса Доброй Надежды до самого Каира.

Внезапно дорога оборвалась, и прямо посреди леса они увидели довольно крупный поселок. Это и был Сенги-Сенги. Самые высокие и мощные стволы пока еще не тронули, но все остальные деревья вырубили. На расчищенном участке построили дома для рабочих, ремонтные мастерские и небольшое административное здание.

Жилища для рабочих, сложенные из бревен деревьев местных пород, были обмазаны глиной, крыши покрыты соломой. Ремонтные мастерские и контору соорудили из разборных материалов, чтобы легко было перевозить с одной рабочей площадки на другую.

Кейджо остановился у конторы. Здание, поставленное на кирпичные опоры, даже после каждодневных ливней оставалось сухим внутри, и по сравнению с другими постройками в нем не так чувствовалась жара. Кейджо повел киношников за собой.

— Хочу представить вас управляющему участками ФРУ, — сказал он.

— Что такое ФРУ? — спросила Бонни.

— Фонд развития Убомо, — пояснил Кейджо, открывая дверь, и, наверное, продолжил бы свою речь, но им навстречу из-за стола поднялась секретарша управляющего — девушка лет двадцати трех из племени гита, с яркой косметикой на лице, одетая по-европейски. И эта одежда, и яркая косметика смотрелись нелепо, и Дэниел невольно вспомнил высоких красавиц с причудливыми прическами в manyattas.

— Вы, по-видимому, и есть съемочная группа, — хорошо поставленным голосом проговорила она на суахили. — Мы давно ждем вас.

— Да, мы и в самом деле прибыли с опозданием, — начал Кейджо, но дверь в кабинет управляющего отворилась, и на пороге, громко приветствуя гостей, появился он сам.

— Добро пожаловать в Сенги-Сенги, — с улыбкой, приближаясь к ним, проговорил он. — Мы вас ждали еще вчера, но лучше поздно, чем никогда!

Кейджо, будучи на полголовы выше Дэниела, на какое-то мгновение загородил собой этого человека. Но когда он посторонился, Дэниел от удивления просто замер на месте.

— Господин Четти Сингх? — с тихим изумлением произнес он. — Вот уж не думал, что когда-нибудь встречу вас снова. Рад, очень рад.

Четти Сингх остановился как вкопанный и уставился на Дэниела.

— Так вы, оказывается, знакомы? — улыбнулся Кейджо. — Какое счастливое совпадение.

— Да, мы старые друзья, — не меняя тона, продолжал Дэниел. — Нас с господином Сингхом объединяет общая любовь к дикой природе и ее животному миру, в частности к слонам и леопардам.

Широко улыбаясь, Дэниел протянул руку Четти Сингху.

— Как ваше здоровье, господин Сингх? Во время вашей последней встречи вы неважно себя чувствовали.

Лицо Сингха стало пепельно-бледным, несмотря на его смуглую кожу. Он был явно шокирован этой встречей. Однако уже через минуту на его губах появилась вымученная улыбка, но из глубины его темных глаз на Дэниела полыхнуло такой ненавистью, что тот невольно вздрогнул.

Сингх протянул Дэниелу левую руку, поскольку правый рукав ниже локтя был заколот булавкой. Культя просвечивала сквозь тонкую ткань хлопчатобумажной рубашки. Шрамов на лице Сингха не было, но выглядел он плохо. Индиец сильно похудел, как жертва СПИДа, глаза его заметно провалились. Он, очевидно, едва оправился после полученных травм и до конца еще не выздоровел.

Но концы его густой черной бороды были по-прежнему заправлены под сияющую белизной чалму.

— Вы даже не представляете, доктор, до какой степени я рад нашей встрече. — Губы Сингха растянулись в улыбке, однако он не в силах был скрыть ненависть. — Спасибо за слова сочувствия. К счастью, я поправился, хотя руку пришлось ампутировать. Привыкаю с трудом, однако надеюсь, что виноватые получат сполна.

Сингх тотчас отдернул свои холодные, как у лягушки, пальцы и повернулся к Бонни и Кейджо. На мгновение улыбка его заметно потеплела, но при разговоре с Дэниелом выражение его лица опять изменилось.

— Итак, доктор, вы намерены сделать из нас знаменитостей. Будем, как кинозвезды, известны всем… — Сингх глядел на Дэниела, словно удав на кролика.

Дэниел был ошеломлен ничуть не меньше Сингха. Майкл Харгрив говорил ему, что индиец остался жив после нападения леопарда, но это было несколько месяцев назад, а кроме того, он не ожидал столкнуться с ним здесь, в Убомо, за тысячи километров от Малави. Только сейчас Дэниел вдруг сообразил, что ему надо было предусмотреть подобное, ибо там, где появлялся Нинг Чжэн Гон, появлялся и Четти Сингх. Этих двоих слишком многое связывало, и если Нинга назначили главой синдиката в Убомо, то его помощником, конечно же, станет человек, знающий Африку как свои пять пальцев.

Теперь Дэниел прекрасно понимал, что Сингх идеально подходил Чжэн Гону в качестве помощника. Повсюду в Центральной Африке у него были свои люди. Сингх знал, кого можно обворовывать, кому давать взятки, а кого запугивать. Но самое главное, он не останавливался ни перед чем и был до конца предан Нингу, ибо его съедала алчность.

Дэниелу следовало ожидать, что рядом с Чжэн Гоном где-нибудь непременно окажется Четти Сингх, жаждущий мести. И сейчас он вдруг со всей очевидностью осознал, что ему грозит смертельная опасность.

Единственная дорога из Сенги-Сенги находилась под неусыпным контролем компании, и на каждом километре стоял армейский патруль.

Четти Сингх постарается прикончить его как можно скорее. На этот счет у Дэниела не было ни малейших сомнений. Никакого оружия у него при себе не было, а это сводило его шансы почти к нулю. Здесь территория Четти Сингха, сейчас он король положения и не преминет воспользоваться этим в самое ближайшее время, подумал Дэниел.

Повернувшись к Бонни и Кейджо, Четти оживленно заговорил с ними: — Уже слишком поздно, чтобы показать вам, какие здесь ведутся работы. Совсем скоро стемнеет. Так что для начала я отведу вас в специально отведенные вам комнаты. — Улыбка не сходила с лица Сингха. — Кроме того, — продолжал он, — у меня для вас отличная новость. Я только что получил факс из Кагали, в котором сообщается, что президент Таффари завтра утром собственной персоной прилетает сюда на вертолете. Он благосклонно согласился дать вам интервью для фильма. Уверяю вас, вам невероятно повезло. Уговорить президента Таффари на такого рода предприятие очень трудно. И прилетает он не один, а в сопровождении исполняющего обязанности директора ФРУ господина Нинг Чжэн Гона. Пост этого человека говорит сам за себя. Возможно, он тоже согласится сказать пару слов перед камерой…

Глава XXV

Секретарша Четти Сингха повела съемочную группу в их временное пристанище, и в эту минуту начался дождь. Тяжелые капли колотили по тонким крышам строений, а над пропитанной влагой землей поднимались зеленоватые облачка густого, клочковатого тумана, пронизанные светом, проникавшим сквозь крону деревьев-великанов.

Гости шагали по деревянным мосткам, проложенным между домами. Секретарша снабдила каждого дешевым зонтиком с ярким коротеньким лозунгом: «ФРУ — значит лучшая жизнь для всех».

Апартаменты находились в длинном бревенчатом бараке и состояли из нескольких комнат, скорее напоминавших лошадиные стойла, чем человеческое жилье. В каждой клетушке стояли кровать, стол, стул и шкаф для одежды. Общий туалет и душ находились в центре коридора. Дэниел внимательно осмотрел свой номер. Похоже, замок здесь только для бутафории — дверь можно открыть простым пинком. Кроме того, у Сингха наверняка имелся дубликат ключей. Сетки от москитов на окне и над кроватью служили хорошей защитой от крылатых насекомых, но отнюдь не от Четти Сингха. Сквозь тонкую внутреннюю перегородку до Дэниела доносились шаги капитана Кейджо из соседней комнаты.

Судя по всему, Дэниелу предстояло провести здесь веселую ночь.

— Ладно, ребята, давайте посоревнуемся, — мрачно хмыкнул Дэниел. — Попробуем вычислить, когда Четти Сингх попытается разделаться со мной. Отгадаю и, глядишь, еще поживу! Первой премией будет неделя пребывания в Сенги-Сенги. Второй — две недели.

Гостей и персонал компании уже ждал ужин в симпатично обставленной столовой с баром.

Дэниел и Бонни с удивлением увидели, что зал полон тайваньскими и английскими инженерами и техниками. В столовой висела синяя завеса из дыма, и за гулом голосов трудно было что-либо разобрать. На Дэниела практически никто не обратил внимания, но Бонни, как всегда, произвела фурор. Очень многие, в особенности среди тех, что потягивали пиво в баре, повернули голову в ее сторону.

Сразу же бросалось в глаза, что тайванцы держатся особняком и отношения между ними и англичанами весьма натянутые. Какой-то англичанин, заговорив с Дэниелом, подтвердил, что с тех пор, как главой синдиката в Убомо стал Нинг Чжэн Гон, британских специалистов под любым предлогом старались заменить тайванцами.

Тут же несколько англичан пригласили Бонни сыграть с ними в дартс.

И когда после ужина Дэниел направился к выходу, Бонни язвительно прошептала ему: — Наслаждайся одиночеством, любовничек.

— А я никогда не любил толпу, — ледяным тоном парировал Дэниел.

Он осторожно ступал в темноте по скользким деревянным мосткам и никак не мог избавиться от мерзкого ощущения, что за ним кто-то крадется и что в любой момент ему могут всадить нож в спину.

Добравшись до своей комнаты в бараке, Дэниел распахнул дверь и выждал несколько мгновений, не шевелясь и не заходя внутрь. Вполне возможно, что его ждут. Ничего подозрительного. Затаив дыхание, он протянул руку к выключателю, зажег верхний свет и только после этого шагнул в комнату. Заперев дверь и задвинув занавеси, он плюхнулся на кровать, чтобы расшнуровать ботинки.

Дэниел отлично понимал, что у Четти Сингха масса способов прикончить его, в то время как сам он оставался практически беспомощным. И не успел об этом подумать, как почувствовал, что у него за спиной под покрывалом что-то шевельнулось. Едва заметное, скользяще-плавное движение, и тотчас Дэниела охватил дикий, животный страх, намертво сковав его члены.

Всю жизнь он панически, до жути боялся змей. Одним из самых ранних его воспоминаний было то, как в детскую к нему заползла кобра. Мальчику шел всего лишь пятый год, но на всю жизнь он запомнил жуткую, колеблющуюся тень на стене, отбрасываемую раздувшимся телом рептилии. Он ясно помнил ее злобное шипение и собственные пронзительные, полные ужаса вопли, на которые к нему примчался отец.

И сейчас, глядя на шевелившееся покрывало, он почти не сомневался, что там находится змея. И знал, что подсунул ее Четти Сингх или кто-то из его подручных. Скорее всего, это одна из самых опасных гадюк, чей яд убивает почти мгновенно. Может быть, мамба, рот которой вечно растянут в некоем подобии злобной холодной ухмылки, или черная лесная кобра — живое олицетворение смерти; может, разворачивающая свои кольца жуткая, отвратительная гадюка габун. Дэниел, мгновенно отскочив к стене, повернулся лицом к неизвестной твари. Сердце его бешено колотилось, он дико озирался в поисках подходящего оружия. Схватив стул, он ударил его о стену. Стул рассыпался на части, но теперь Дэниел вооружился толстой деревянной ножкой. Он судорожно пытался взять себя в руки и сбросить страх, чувствуя, что сам себе противен. В бытность свою объездчиком он нередко сталкивался и с разъяренными буйволами, и с огромными дикими кошками и побеждал в схватках. Однажды, еще служа в армии, он прыгал с парашютом и попал на территорию противника, ему пришлось драться с врагом врукопашную. А сейчас он дрожал от страха, размышляя, какой из гадов вот-вот атакует его.

Дэниел заставил себя подойти к кровати. Взявшись левой рукой за угол покрывала, он размахнулся ножкой и одновременно рывком сорвал легкую материю с кровати.

На белой простыне прямо по центру сидела большая лесная мышь и шевелила своими длинными усами. От яркого света темные бусинки ее глаз мгновенно расширились.

На какую-то долю секунды Дэниел застыл с занесенной в руке палкой, глядя на крошечный полосатый комочек. Но уже в следующий миг мышь тревожно пискнула и, спрыгнув с постели, юркнула в щель под полом.

Дэниел затрясся от беззвучного нервного смеха.

— Боже мой, — пробормотал он снова, опускаясь на кровать. — Четти Сингх решил для начала меня попугать. Хотел бы я знать, что он еще придумает.

Президент прилетел рано утром. Они услышали гул задолго до того, как машина показалась над поселком. Вертолет плавно, словно в невесомости, опустился на расчищенную от леса площадку.

Вертолет — старая французская «Пума» — уже явно, отслужил свое. И каким образом он оказался в вооруженных силах Убомо, можно было только догадываться.

Винт все еще медленно крутился, когда из открытой дверцы на землю спрыгнул президент Таффари. В военной форме, невероятно элегантный, он тут же двинулся навстречу встречающим, приветственно помахивая им рукой и расплываясь в ослепительной улыбке. Бонни мгновенно направила на него объектив своей видеокамеры.

Нинг Чжэн Гон спустился по подготовленной для него лесенке. Светлый хлопчатобумажный костюм главы международного промышленного синдиката почти сливался с цветом его желтой кожи.

Он осмотрелся, словно кого-то искал, и лишь на мгновение его темные, без зрачков глаза остановились на Дэниеле.

Китаец скользнул по нему взглядом холодно и отчужденно, хотя Дэниел мог бы дать голову на отсечение, что Четти Сингх предупредил своего шефа.

Однако в настоящий момент Дэниела прежде всего занимала собственная реакция на встречу с Чжэн Гоном. Он знал, что Нинг прилетит вместе с Таффари. Он знал, что следует сохранять спокойствие и находиться во всеоружии, и тем не менее при виде Чжэн Гона у него перехватило дыхание, как будто ему нанесли неожиданный и сильный удар под ребра. Потребовалось проявить всю свою выдержку, чтобы вежливо и почтительно улыбнуться президенту Таффари и сопровождавшему его Нингу.

— Здравствуйте, доктор Армстронг, — приветствовал его Таффари. — Ну вот, Магомет сам пришел к горе. Откликнувшись на вашу просьбу, я отложил назначенные на сегодня дела и прилетел сюда. Командуйте, что мне делать. Я в вашем распоряжении.

— Весьма вам признателен, господин президент. Я составил приблизительный график съемок. В общей сложности я отниму у вас часов пять — это вместе с репетицией и временем на то, чтобы наложить грим, — пояснил Дэниел, стараясь не встречаться с Чжэн Гоном взглядом.

Едва он закончил говорить, как Четти Сингх сам представил ему гостя: — Доктор Армстронг, познакомьтесь, пожалуйста, с главой ФРУ, господином Нинг Чжэн Гоном.

Дэниела вдруг охватило странное чувство, что все происходящее с ним — только сон, ибо поверить в то, что он пожимает китайцу руку и при этом вежливо улыбается наяву, вряд ли возможно.

— Мы с вами уже встречались, господин Нинг, — проговорил он, прислушиваясь к себе как бы со стороны. — Правда, наша встреча была очень кратковременной. Помните, в Зимбабве, когда вы были там послом. Наверняка запамятовали?

— Простите, но я действительно не помню, — вежливо улыбнулся Чжэн, пожимая руку Дэниелу. — Исполняя обязанности посла, я встречался со многими.

Итак, Чжэн Гон предпочел сделать вид, что не помнит его. «Ну, что же, — подумал Дэниел, — так, наверное, даже лучше». При одном только воспоминании о встрече с этим мерзавцем на берегу Замбези всего за несколько часов до того, как он обнаружил обезображенные трупы семейства Джонни Нзоу, Дэниела охватила слепая, безграничная ярость. Стиснув зубы, он отвел глаза в сторону, опасаясь, что набросится на Чжэн Гона и вцепится ему в горло.

Кулаки его инстинктивно сжались. Хотелось в кровь разбить это холеное лицо, так, чтобы холодные, как у акулы, глаза Нинга перестали видеть, чтобы кровь хлестала у него изо рта и чтобы его, Дэниела, руки купались в этой крови.

Он вздрогнул, осознав, что выбирать не приходится: либо он убьет Чжэн Гона, либо тот прикончит его.

Странно, но мысль об убийстве Чжэн Гона ничуть его не смутила. Он лишь выполнил бы клятву, данную своему зверски уничтоженному другу. Он просто исполнил бы свой долг, отдавая дань памяти Джонни Нзоу.

— Вы, вероятно, думаете, что я стою на мостике военного корабля… — говорил в объектив Эфраим Таффари. — Уверяю вас, это не так. На самом деле я нахожусь на центральной платформе передвижного комплекса по разработке природных ресурсов, сокращенно ПКППР.

Снимали только Таффари. Но главный инженер и геологи стояли тут же, на платформе. Перед самой съемкой Таффари ознакомили с основными техническими характеристиками и возможностями машины, но останавливать эту махину никто не собирался даже ради такого важного гостя, как президент.

Руководил съемкой Дэниел. Четти Сингх и Нинг внимательно наблюдали, однако сниматься в фильме отказались. Бонни загримировала президента, и, надо сказать, довольно профессионально.

— Я нахожусь примерно в двадцати метрах над землей, — продолжал Таффари, — и продвигаюсь вперед с ошеломляющей быстротой — сто метров в час. Таффари улыбнулся собственной остроте. Дэниел вынужден был признать, что Таффари прирожденный актер и совершенно не теряется перед камерой. С такой внешностью и голосом он покорил бы миллионы телезрительниц в любых уголках земли.

— Машина, на которой я стою, весит примерно тысячу тонн …

Пока Таффари говорил, Дэниел делал кое-какие пометки в своем рабочем блокноте. Вот в этом месте надо будет дать крупный план гигантского ПКППР, передвигавшегося на двенадцати стальных треках метра три шириной, что позволяло металлическому монстру при любых условиях стабильно удерживать равновесие. Гидравлические рамы были оснащены автоматическими устройствами, которые, отслеживая любые неровности, не давали гигантскому механизму упасть.

По своим размерам ПКППР действительно больше смахивал на военный корабль, как об этом упомянул Таффари в самом начале. Длина установки достигала ста пятидесяти метров, ширина — сорока.

Таффари повернулся, простирая руку вдаль.

— Вон там, внизу, — сказал он, — видны клыки этого металлического зверя. Давайте спустимся и посмотрим вместе. Легко сказать — «посмотрим вместе». Для этого надо перенести видеокамеру и другое оборудование, отрепетировать, где и как стоять Таффари, выявить наилучшую точку съемки.

И Дэниел вновь должен был признать, что работать с Эфраимом — одно удовольствие. Они делали всего один прогон, и он сразу же запоминал все, что требуется. Причем он нутром чувствовал, сколько времени держать тот или иной кадр, и в подсказках не нуждался. Единственное неудобство — Таффари приходилось напрягаться, чтобы перекричать рев машин.

Однако здесь, внизу, их поджидали потрясающие кадры. Длинные стрелы экскаваторов на порталах ПКППР двигались вверх и вниз, удивительно смахивая на металлических жирафов во время водопоя. Огромные ковши зачерпывали землю и переносили ее на ленты конвейеров.

— Эти экскаваторы вырывают траншею шириной шестьдесят и глубиной тридцать метров и вычерпывают десять тысяч тонн руды всего за час. Эти чудесные машины работают безостановочно — днем и ночью.

Дэниел посмотрел вниз. Ковши экскаваторов беспрестанно вгрызались в рыжую глину, и котлован увеличивался буквально на глазах. «Отличное место для того, чтобы упрятать труп. Например, мой собственный», — хмыкнул Дэниел, внезапно взглянув вверх, на платформу, где стояли Четти Сингх и Нинг Чжэн Гон. Оба внимательно следили за ним, о чем-то переговариваясь под рев механизмов и шум конвейеров. Дэниел их голосов не слышал, но, когда он неожиданно перехватил взгляд Чжэн Гона, они вместе с Сингхом быстро отошли от края платформы, и не надо обладать богатым воображением, чтобы понять, что речь шла о нем, Дэниеле. С трудом собравшись с мыслями, Дэниел продолжал работать. Вряд ли ему еще когда-нибудь представится случай снять Эфраима Таффари.

Через несколько минут им вновь пришлось подниматься по металлической лестнице на центральную платформу ПКППР. Четти Сингх и Чжэн Гон куда-то исчезли, и Дэниел забеспокоился еще сильнее.

Сверху были хорошо видны четыре массивные камнедробилки, установленные на одной из нижних платформ ПКППР. Эти огромные стальные барабаны походили на барабан обычной стиральной машины, с той лишь разницей, что они вытянуты в трубы длиной метров сорок и в каждую из них загружается до ста тонн руды. Вся руда, попадая в барабаны с лент конвейеров, перемалывалась в порошок. Из барабанов этот коричневый порошок высыпался в специальные сепараторы.

Съемки шли полным ходом, и Таффари все рассказывал о том, как ведутся разработки полезных ископаемых в Сенги-Сенги.

— Из добываемой руды мы извлекаем два чрезвычайно ценных минерала, обладающих свойствами как тяжелых металлов, так и магнитов. Это редкоземельные моноциты, которые выделяются мощными электромагнитами.

Голос Таффари почти утонул в реве машин. Однако это ничуть не смущало Дэниела. Речь президента он потом запишет отдельно и в студии заново перепишет ее на видеопленку.

— После сортировки размолотая в барабанах руда высыпается в специальные сепараторы, где тяжелая платина оседает на дно, а более легкие вещества всплывают на поверхность, — объяснял Таффари. — Вообще говоря, процесс этот весьма тонкий. Если бы мы использовали для выделения нужных нам элементов химические реагенты и катализаторы, то уровень добычи платины подскочил бы до девяноста пяти процентов. Однако химические отходы чрезвычайно ядовиты. Ими мы отравили бы почвы, а затем — в результате дождей — и водоемы. Погибли бы животные, рыбы, птицы, растения — словом, все живое. Как президент Народной Демократической Республики Убомо я отдал совершенно однозначный приказ: не применять никаких химических реагентов при добыче платины. — Таффари сделал маленькую паузу, пристально глядя в объектив. — Без применения реагентов количество добываемых редких металлов падает до шестидесяти пяти процентов. А это значит — миллионы долларов убытков. Однако я лично и мое правительство идем на то, чтобы нести эти колоссальные убытки, лишь бы не загрязнять окружающую среду. Мы решительно настроены не допускать этого и впредь, ибо хотим сохранить родную землю для наших детей, внуков, и правнуков.

Речь Таффари звучала чрезвычайно убедительно. Слушая его проникновенный голос и глядя на красивое, благородное лицо, невозможно было усомниться в искренности этого человека. Выступление Таффари тронуло даже Дэниела, и на какое-то мгновение он забыл, для чего вообще сюда прибыл.

«Этот мерзавец с легкостью сумел бы выдать свинину за дичь каким-нибудь доверчивым мусульманам», — подумал он, словно встряхиваясь ото сна.

— Стоп — громко проговорил он. — Сняли. Потрясающе, господин президент. Благодарю вас. Мы доснимем еще кое-что на установке, а вас не смеем больше задерживать. Спасибо еще раз.

Внезапно словно из-под земли вырос Четти Сингх и увел Таффари с собой. Их ждет восхитительный ленч, подумал Дэниел. И вся еда и выпивка доставлены сюда из Кагали тем же вертолетом, что привез в Сенги-Сенги и самого Эфраима Таффари.

В три часа пополудни Дэниел и Бонни завершили съемки на ПКППР. Когда они вернулись в поселок, президент еще не отобедал.

Ленч проходил в конторе, в середине которой установили огромный макет местности. На макете специалистами БЭДСК в Лондоне были выделены будущие минеральные разработки в Убомо. Даже мельчайшие детали были выполнены с необыкновенной тщательностью, что, конечно же, производило соответствующее впечатление.

Дэниел собирался монтировать ленту, включая и кадры, снятые на макете. Он знал, что на экране разницу между действующей установкой и макетом заметит лишь специалист.

На макете экскаваторы ПКППР рыли котлован на участке, очищенном бригадой лесопилыциков и бульдозерами от вырубленных деревьев. Как работает ПКППР, Дэниел уже видел. Но он задумал также снять и то, как рабочие валят гигантские стволы, а огромные желтые бульдозеры волокут их из джунглей, чтобы затем погрузить на лесовозы. Получится здорово. Такие кадры всегда производят на зрителей неизгладимое впечатление. Но пока следует использовать каждую минуту общения с Таффари и снимать только его, ибо больше такой возможности не представится. Дэниел с усмешкой наблюдал, как Бонни суетится возле Эфраима, припудривая ему лицо. Она то и дело наклонялась и что-то шептала ему на ухо, всем своим видом подчеркивая, что ее отношения с президентом Убомо носят весьма интимный характер. За ленчем Таффари, выпив несколько рюмок ликера, не стесняясь, при всех обнял Бонни, не сводя глаз с ее выдающегося бюста.

«Боже мой, эта рыжеволосая дурочка, похоже, действительно мнит себя первой леди Убомо! — усмехнулся Дэниел. — Она и представления не имеет, как жутко обращаются со своими женами гита. Впрочем, каждый, в конце концов, получает по заслугам».

Поднявшись, Дэниел деловым тоном произнес: — Если вы готовы, господин президент, то можно продолжать. Я бы хотел, чтобы вы встали у стола с макетом. Бонни, снимай крупным планом сбоку…

Таффари подошел к столу и встал, как его просили. Дэниел улыбнулся: — Отлично, сэр. Снимаем. Бонни, ты готова?

Таффари держал тонкую генеральскую тросточку слоновой кости, с ручкой в виде слона. «Тросточка больше смахивает на маршальский жезл, — подумалось вдруг Дэниелу. — Хотя, как знать, возможно, в один прекрасный день Таффари и провозгласит себя маршалом».

А пока он пользовался тросточкой, чтобы показывать ту или иную деталь на макете.

— Как видите, карьер — всего лишь узкая просека в лесу, ширина которой едва достигает шестидесяти метров. Действительно, на этой просеке мы вырубаем весь лес и всю молодую поросль, создавая таким образом условия для работы ПКППР. — Таффари снова сделал паузу, а затем внушительно продолжил: — Но это вовсе не означает, что мы бездумно уничтожаем живую природу, никак не восполняя нанесенный урон. Совсем наоборот. В данном случае мы действуем, как крестьяне, с тщанием возделывающие свои поля. Занимаясь разработкой недр, мы вырубаем менее одного процента тропических лесов. Но учтите и то, что вслед за ПКППР движутся бульдозеры, которые закапывают карьеры и утрамбовывают землю. Впрочем, эрозия почве в этих местах и без того не грозит: ПКППР продвигается вперед, учитывая контур местности. Ну, а за бульдозерами идет бригада растениеводов, которая вновь засевает землю молодыми крепкими саженцами. Некоторые быстрорастущие деревья сажают специально для укрепления почвы. Остальные растут долго, но не надо быть математиком для того, чтобы понять чрезвычайно простую вещь. Ежегодные вырубки не превышают одного процента, и в 2090 году, то есть ровно через сто лет, саженцы превратятся в мощных исполинов и весь цикл можно будет повторить. Я до этого момента не доживу, но доживут мои внуки, и это меня вдохновляет. — Таффари тепло улыбнулся в объектив. Потрясающе красив и обаятелен! — И через тысячи лет тропические леса Убомо будут стоять на земле Африки и щедро делиться с будущими поколениями неисчерпаемыми богатствами так же, как и сейчас, — завершил он свою речь.

Все сказанное Эфраимом Таффари звучало весьма убедительно. Кроме того, Дэниел собственными глазами видел, как ведутся разработки. То, о чем говорил Таффари, соответствовало действительности. Узкая просека не могла грозить уничтожением всему живому. Получается, что Таффари придерживался той же точки зрения, что и сам Дэниел, исходя из теории устойчивого развития, согласно которой природные ресурсы следует использовать разумно, не позволяя им истощаться.

Вся враждебность Дэниела по отношению к Эфраиму Таффари улетучивалась, как дым. Он едва не захлопал в ладоши, когда президент Убомо умолк.

Правда, сдержался и с улыбкой произнес: — Потрясающе, господин президент. Ваши слова по-настоящему обнадеживают. Большое спасибо.

Присев на откидной борт «лендровера», Четти Сингх разглаживал документ на коленях. Он проделывал это левой рукой, и, надо заметить, довольно ловко.

— Из-за этой бумажонки все удовольствие от риска пропадает, — заметил он.

— При чем здесь удовольствие? — холодно бросил Чжэн Гон. — Я хочу преподнести подарок своему достопочтенному отцу. И хочу, чтобы все было как надо.

На лице Четти Сингха застыла глупая, неискренняя улыбка. Ему совсем не нравилось то, каким Чжэн Гон вернулся из Тайбэя. Нинг держал себя самоуверенно и решительно, как абсолютный хозяин положения. Впервые за все годы их знакомства Сингх вдруг почувствовал, что боится его. И это ему тоже не понравилось.

— Работать с удовольствием всегда приятнее, — возразил он, не осмеливаясь поднять глаза на Чжэн Гона.

Он сделал вид, что внимательно изучает документ, который лежал у него на коленях.

«НАРОДНАЯ ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ РЕСПУБЛИКА УБОМО

Специальная Президентская Лицензия на отстрел дичи Предъявитель данного документа, господин Нинг Чжэн Гон, или уполномоченное им лицо по специальному президентскому Указу имеет право охотиться, ставить ловушки и отстреливать в любом месте Республики Убомо некоторые виды диких животных, находящихся под охраной государства, а именно пять представителей вида слонов — Loxodonta Africana.

Кроме того, владелец данной лицензии имеет право в научных целях распоряжаться по своему усмотрению, продавать или вывозить из страны любую часть вышеуказанных видов животных, как то: шкуры, кости скелета, туши или бивни вышеуказанных видов слонов.

Эфраим Таффари, Президент Республики Убомо.»

Эту лицензию Нинг Чжэн Гон получил без особых трудностей. Ранее прецедентов по выдаче такого рода документов не было. По просьбе Чжэн Гона президент Убомо набросал черновик, в правительственной канцелярии его отпечатали на гербовой бумаге, после чего двенадцать часов спустя Таффари поставил свою подпись.

— Я считался лучшим браконьером Африки, — тяжело вздохнул Четти Сингх. — А с этой бумагой на руках я превращаюсь в обычного агента сподручного мясника…

Чжэн Гон ничего не ответил. Сингх с недавнего времени раздражал его все сильнее и сильнее. Некоторые вещи не на шутку встревожили Нинга. Задумавшись, он взад и вперед шагал по вырубке, почти не слушая индийца. Грязь хлюпала у Чжена под ногами, и от непомерной влажности в лесу у него запотели солнечные очки. Он снял их и сунул в нагрудный карман рубашки. Плотная стена гигантских деревьев вдоль вырубки пугала его. За мощными стволами таилась угроза, и хотелось побыстрее уйти отсюда, избавиться от необъяснимого страха. Он взглянул на часы.

— И когда появится этот пигмей? — проговорил Чжэн, заметно нервничая. — Что-то опаздывает.

Четти Сингх пожал плечами.

— Они понимают время совсем не так, как мы, — ответил он. — Пигмей придет, когда посчитает, что настал подходящий момент. Вполне возможно, что он уже здесь и наблюдает за нами из-за деревьев. Но возможно, он придет завтра или на следующей неделе.

— Но не могу же я попусту тратить время, — вспылил Чжэн Гон. — У меня полно других важных дел.

— Более важных, чем подарок для вашего достопочтенного отца? — иронично поинтересовался Четти Сингх.

— Черт бы побрал этих черномазых! — выругался Чжэн Гон. — На них ни в чем нельзя положиться.

— Потому что они не люди, а обезьяны, — снисходительно произнес Сингх. — Но обезьяны, от которых есть хоть какая-то польза.

Чжэн снова прошелся вдоль вырубки, шлепая ногами по красноватой грязи, а затем вдруг спросил: — А как насчет Армстронга? С ним надо что-то решать.

— О да, — ухмыльнулся Сингх, дотрагиваясь до своей культи. — Вот уж повеселимся. Почти год я мечтал снова встретиться с доктором. Но никогда не думал, что мне так сильно повезет и он собственной персоной объявится прямо в Сенги-Сенги. Попал как кур в ощип, ничего не поделаешь.

— Необходимо разделаться с ним здесь, — зло заметил Чжэн Гон. — Нельзя выпустить его отсюда живым.

— Выбросьте эту мысль из головы, — рассмеялся Сингх. — Я продумал все до мельчайших деталей. Доктор умрет мучительной и ужасной смертью, но выглядеть это будет как трагический несчастный случай.

— Хорошо, хорошо, — кивнул Чжэн Гон. — Главное, не слишком затягивайте.

— У меня в запасе пять дней, — спокойно сказал Сингх. — Я видел их план. Армстронг не уедет отсюда, пока…

Чжэн Гон нетерпеливо перебил его.

— А что будем делать с помощником? С этой рыжеволосой мадам?

— Вообще-то ее трахает президент Таффари. Но, видимо, было бы неплохо отправить ее туда же, куда очень скоро последует сам доктор Армстронг…

Четти Сингх внезапно замолчал. Он прислушался, вглядываясь в зеленые заросли, и когда Чжэн Гон открыл было рот, чтобы о чем-то спросить его, Сингх жестом велел ему молчать. Еще с минуту он постоял, задрав голову, прежде чем снова заговорил.

— Похоже, он пришел, — выдохнул он наконец.

— Откуда ты знаешь? — шепотом спросил Чжэн Гон, с тревогой посматривая вокруг.

— Слышите? — в свою очередь повернулся к нему Сингх. — Вы слышите пение птиц?

— Я вообще ничего не слышу, — так же шепотом ответил Нинг.

— Вот именно, — кивнул Сингх. — Перестали петь птицы.

Он сделал шаг к зарослям, выкрикнув на суахили: — Мир тебе, сын леса. Выходи, и я буду рад приветствовать своего старого друга.

Пигмей явился словно по волшебству. Его силуэт четко вырисовывался на фоне зеленых зарослей. Он играл крепкими мускулами своего маленького тела, блестевшего в лучах пробивавшегося сквозь густую листву света. Пигмей словно пританцовывал на месте, привлекая внимание своей своеобразной красотой. Правильной формы маленькая голова и широкий, приплюснутый нос странным образом гармонировали с курчавой бородкой, серебрившейся сединой.

— Приветствую тебя, Пири, великий охотник, — воскликнул Четти Сингх.

И маленький пигмей неслышно выступил вперед, отделившись от зеленой стены.

— Ты принес табак? — спросил он на суахили с прямотой, свойственной лишь детям.

И Четти Сингх, улыбнувшись, вручил ему железную баночку, наполненную отличным родезийским «Апхиллом».

Пигмей осторожно открутил крышку и понюхал содержимое. Затем кончиками пальцев захватил крошечную горсть желтого табака, с видимым наслаждением запихнул ее под верхнюю губу и стал жевать, громко причмокивая.

— Он вовсе не такой маленький, как я думал, — сказал Чжэн Гон, с любопытством поглядывая на пришельца. — И кожа у него не очень темная.

— Потому что Пири — не чистокровный бамбути, — пояснил Сингх. — Его отцом был гита. По крайней мере, так говорят.

— И он умеет охотиться? — с сомнением спросил Чжэн. — Сумеет убить слона?

Вопрос Чжэн Гона просто рассмешил Сингха.

— Пири — лучший охотник племени, — ответил он. — Но это еще не все. Благодаря своей смешанной крови он обладает достоинствами, которых начисто лишены другие пигмеи.

— Что это за достоинства, хотел бы я знать, — удивился Чжэн Гон.

— Он знает цену деньгам, — объяснил Четти Сингх. — Для остальных бамбути богатство и личная собственность ничего не значат. Но Пири более цивилизован и жаден до денег.

Не понимая ни слова по-английски, Пири вслушивался в беседу между Чжэн Гоном и Сингхом и по-прежнему, жевал свой табак. В одной набедренной повязке из волокон древесной коры; из-за плеча выглядывает большой лук, а на поясе в деревянных ножнах висит острый мачете.

Обратившись к Сингху, Пири вдруг спросил на суахили: — Кто этот wazungu?

— Он большой начальник и очень богатый, — многозначительно произнес Сингх.

Пири с любопытством посмотрел на Чжэн Гона.

— У него цвет кожи, как будто он болен малярией, и глаза как у мамбы, — прямодушно заявил он.

Чжэн Гон кое-что понимал на суахили и потому раздраженно отреагировал на слова Пири: — Возможно, он цивилизованнее остальных пигмеев, но уважать людей, похоже, не приучен.

— Бамбути все такие, — постарался успокоить его Сингх. — Как дети, говорят все, что им взбредет в голову.

— Спроси его про слона, — приказал Чжэн Гон. Тут же сменив выражение лица, Сингх с улыбкой повернулся к Пири.

— Я пришел, чтобы спросить тебя про слона, — сказал он.

Пири в задумчивости теребил набедренную повязку.

— А-а, слона, — рассеянно пробормотал он. — Что я могу знать про слонов?

— Ты величайший охотник среди всех бамбути, — слащавым голосом заметил Сингх. — В лесу ничего не останется незамеченным для острого глаза Пири.

— Это правда, — согласился Пири, беззастенчиво разглядывая Чжэн Гона. — Мне нравится браслет на руке этого богатого wazungu, — выпалил вдруг он. — Мы не будем говорить о слоне, пока он мне его не подарит.

— Он хочет ваши часы в подарок, — перевел Четти Сингх.

— Я и сам уже понял! — визгливым от бешенства голосом проговорил Нинг. — Он просто наглец. Что этот дикарь будет делать с золотым «Ролексом»?

— Скорее всего, продаст задарма какому-нибудь водителю грузовика на трассе, — ответил Сингх, едва скрывая радость при виде разозленного Нинга.

— Переведи ему, что такие штучки со мной не проходят. Я не отдам ему часы, — заявил Чжэн Гон.

Сингх лишь удивленно пожал плечами.

— Я скажу, конечно, — проговорил он, — но это значит, что никакого подарка своему достопочтенному отцу вы не преподнесете.

Чжэн колебался. Потом расстегнул браслет на часах и вручил их пигмею. Пири смешно закудахтал, держа в руках часы и вертя их в разные стороны так, что крошечные бриллианты на циферблате засверкали всеми цветами радуги.

— Очень красиво, — радостно улыбался он. — Так красиво, что я сразу вспомнил про слонов.

— Расскажи мне про слонов, — попросил Четти Сингх.

— В стаде, которое я видел возле Гондалы, тридцать слоних со слонятами, — ответил Пири, — и два слона с длинными белыми зубами.

— Насколько длинными? — уточнил Четти Сингх. Чжэн Гон, внимательно следивший за разговором, плохо скрывая нетерпение, невольно наклонился вперед.

— Один слон крупнее второго. А зубы у него вот какой длины. — Пири снял с плеча лук, поднял его над головой и встал на цыпочки. — Вот такие длинные, — повторил он. — Где конец моего лука, такой длины. Это если не считать части зуба, спрятанной в черепе.

— А какой толщины? — прошипел охрипшим от возбуждения голосом Чжэн Гон.

Пири встал вполоборота и своей маленькой рукой очертил свою талию до середины.

— Такой толщины, — показал он. — Почти половина меня.

— Это огромный слон, — с недоверием пробормотал Четти Сингх, и, похоже, его слова задели Пири за живое.

— Это самый великий слон из всех, и я видел его собственными глазами. Это говорю я, Пири, и это правда.

— Я хочу, чтобы ты убил этого слона и принес мне его бивни, — вкрадчивым голосом проговорил Чжэн Гон.

Пири отрицательно покачал головой.

— Слон больше не живет в Гондале. Когда желтые железные машины приехали в лес, он убежал и скрылся от их дыма и шума. Слон ушел в священное место в самом сердце леса, где нельзя охотиться ни одному человеку. Оно охраняется Отцом-и-Матерью. Я не могу убивать слона в священном месте.

— За зубы этого слона я заплачу тебе очень много, — тихо сказал Четти Сингх, но Пири снова покачал головой.

— Предложи ему тысячу долларов, — вмешался Чжэн Гон.

Сингх метнул на него сердитый взгляд.

— Предоставьте это дело мне, — выдавил он. — Если не хотите все испортить. — Обратившись к Пири, Сингх снова заговорил на суахили: — Я дам тебе десять рулонов красивой ткани, которая очень нравится женщинам, и пятьдесят горстей стеклянного бисера. Этого хватит, чтобы целая тысяча девственниц раскрыла бы перед тобой свое лоно.

Пири упрямо качал головой.

— Это священная земля. Отец-и-Мать сильно рассердятся, если я буду там охотиться.

— Кроме ткани и бисера, я дам тебе также двадцать железных топорищ и десять острых ножей с лезвиями такими же длинными, как и твоя рука.

Пири съежился, нервно пританцовывая на месте.

— Это против закона и традиции. Мое племя возненавидит меня и прогонит прочь, — объяснил он.

— Я дам тебе двадцать бутылок джина, — продолжал Четти Сингх. — И столько табака, сколько ты сможешь унести.

Пири дергался так, словно по его маленькому тельцу пропустили слабый электрический ток.

— Столько табака, сколько я смогу унести! — осипшим голосом прошептал он, закатив глаза. — Но я не могу сделать это! Они позовут Молимо. Они накличут на меня проклятья Отца-и-Матери.

— И еще дам долларов с Марией-Терезой. — Четти Сингх полез в карман и достал оттуда горсть мелких монет. Он пересыпал их из одной ладони в другую; серебро звенело и поблескивало в его руках.

Пири долго глядел как завороженный на звеневшие монетки. А затем издал пронзительный вопль и подпрыгнул высоко в воздух, выхватив из деревянных ножен свой мачете. Чжэн Гон и Сингх в ужасе отшатнулись, решив, что Пири сейчас набросится на них. Однако пигмей закружил на месте, занеся над головой свой острый мачете, а потом с ревом кинулся к зеленым зарослям у себя за спиной. Он рубил и крошил ветви и стволы деревьев. Листья, и разрубленные побеги, и кора со стволов деревьев разлетались в разные стороны под его бешеными ударами, и оголенные растения никли на глазах.

Наконец Пири остановился, вонзив мачете в землю. Его мускулистая грудь высоко вздымалась, пот заливал ему лицо, струйками стекая в курчавую бородку. Рыдания прорывались сквозь тяжелое дыхание, ибо Пири, не сумев справиться с искушением, теперь испытывал отвращение к самому себе. Спустя некоторое время Пири перестал плакать и подошел к Четти Сингху.

— Я убью для тебя слона и принесу тебе его длинные зубы. А ты дашь мне все то, что обещал. И не забудь про табак, — предупредил он.

Сингх вел «лендровер» по узкой ухабистой дороге в лесу. Почти час у них ушел на то, чтобы выбраться на покрытую гравием главную трассу, где работали бригады заключенных и по которой беспрерывно громыхали тяжелые самосвалы и лесовозы.

Едва они выехали на дорогу к Сенги-Сенги, как Четти Сингх с улыбкой сказал: — Подарок вашему отцу обеспечен. Теперь остается пораскинуть мозгами и позаботиться о подарке для себя: им станет голова доктора Дэниела Армстронга на серебряном подносе, с сочным, румяным яблоком во рту.

Глава XXVI

Дэниел давно ждал этого момента, моля о нем Бога. Он стоял под навесом на высоком мостике верхней платформы ПКППР. Дождь лил как из ведра, и в сером воздухе, как в тумане, почти ничего не было видно. Бонни пряталась от ливня в кабине, у главного пульта управления. Туда же она унесла и видеооборудование вместе с камерой. Двое солдат гита, повсюду их сопровождавшие, спустились на нижнюю платформу, и на какое-то время Дэниел остался на верхней платформе один.

Он уже привык к дождю. С тех пор как они прибыли в Сенги-Сенги, ему казалось, что рубашка на нем вообще не высыхает. И сейчас, прижавшись спиной к металлической стенке кабины, он едва укрылся от хлеставшего дождя под узким навесом. При каждом порыве ветра крупные капли летели ему в лицо, и он щурился, прикрывая глаза.

Внезапно дверь в кабину открылась, и на мостик вышел Нинг Чжэн Гон. Не заметив стоявшего позади Дэниела, он подошел к стальному поручню, держа над головой раскрытый зонтик от солнца. Чжэн смотрел с двадцатиметровой высоты на огромные ковши экскаваторов, вгрызавшиеся в землю.

Именно о таком моменте молил Дэниел. Они с Чжэн Гоном оказались один на один, и положение последнего было крайне уязвимым.

«Это за Джонни», — прошептал Дэниел, неслышно ступая резиновыми подошвами по мостику.

Он остановился за спиной Нинга. Надо было просто наклониться и крепко ухватить врага за щиколотки, а потом одним резким движением приподнять и перекинуть его через поручень. Нинг полетит прямо под острые лезвия ковшей. Все произойдет мгновенно, и изуродованный труп перемелет в барабанах так, что и следа не останется, как будто человека вообще никогда на свете не существовало.

Дэниел быстро наклонился, но потом так же быстро выпрямился, невольно охваченный ужасом от того, что собирался совершить. Хладнокровное, преднамеренное убийство. Как солдат, он убивал и раньше, но не так, как сейчас, исподтишка. На какой-то миг он стал противен самому себе.

«Это за Джонни», — попытался он убедить себя, но было уже поздно.

Резко повернувшись, Чжэн Гон встретился с ним взглядом.

Китаец среагировал моментально, как мангуст, которому угрожала кобра. Его руки взлетели вверх, и он замер в стойке человека, отлично владеющего боевыми искусствами. Глаза Чжэн Гона горели такой лютой ненавистью, что Дэниел невольно отшатнулся.

На мгновение противники замерли друг против друга, а потом Нинг злобно прошептал: — Вы упустили свой шанс, доктор. Другого такого больше не представится.

Дэниел ничего не ответил. Он не мог поверить, что с такой легкостью поддался собственной слабости, предав память о Джонни. Раньше такого бы не произошло. Он бы не задумываясь, безжалостно разделался с Чжэн Гоном, а теперь китаец постоянно будет начеку и, значит, будет втрое опаснее.

Дэниел повернулся, раздавленный собственной неудачей, и тут же остановился как вкопанный. Один из солдат гита в заломленном на затылок бордовом берете держал в руках автомат, целясь ему прямо в живот. Он неслышно, как леопард, поднялся по металлической лесенке и видел все, что произошло на мостике.

В эту ночь Дэниел долго не мог уснуть, как никогда прежде, остро осознавая невозможность побега из Сенги-Сенги, мучимый сомнениями и угрызениями совести от того, что пытался отомстить за Джонни таким жутким способом. Однако решимость отомстить за погибшего друга отнюдь не исчезла, и утром он встал с готовностью действовать во имя торжества справедливости, хотя нервы его, по-видимому, сдавали.

Очевидно, поэтому он в тот же день окончательно порвал все отношения с Бонни Ман. Началось с того, что Бонни опоздала и он ждал ее больше сорока минут, пока она наконец не явилась, светясь от счастья.

— Когда я назначал на пять, я не имел в виду пять вечера, — раздраженно бросил он.

— Как прикажете теперь поступать, мой господин? Сделать харакири? — с иронией осклабилась Бонни.

Дэниел готов был уже обрушиться на нее с градом упреков, как вдруг сообразил, что она выскочила прямо из койки Таффари и даже не приняла душа! Ноздри ему защекотал специфический запах любви, который ни с чем не спутаешь, и Дэниел в ярости отвернулся, чтобы совладать с собой и не ударить Бонни.

«О Боже, Армстронг, возьми себя в руки, — успокаивал он себя. — Дальше так дело не пойдет».

До полудня они работали, накапливая злость друг на друга, и это ничего хорошего не предвещало. Они снимали, как пильщики с цепными пилами валили мощные деревья, а бульдозеры отволакивали их с вырубки, освобождая дорогу ПКППР.

Снимать под дождем, утопая в грязи, когда рядом ревет мощная техника и падают стволы деревьев, и трудно, и опасно. Это тоже не поднимало настроения, но Дэниел, едва сдерживаясь, молчал до того самого момента, когда в середине дня Бонни вдруг объявила, что у нее кончилась пленка и ей надо вернуться в лагерь за кассетами.

— И что за недоумок этот оператор, у которого в самом разгаре съемки кончается пленка?! — в бешенстве заорал он.

И услышал в ответ оглушительную тираду: — Ах, как ты меня напугал, любовничек! Тебя не пленка больше всего волнует, а то, что ты лишился отличной здоровой пищи для утоления своего сексуального голода! Ты ненавидишь меня за то, что теперь я сплю с Эфраимом, а не с тобой. И тебя просто выворачивает от ревности.

— Ты слишком переоцениваешь свою большую задницу, — зло парировал Дэниел.

Они оскорбляли друг друга до тех пор, пока Бонни наконец не завопила, чуть не бросившись на него с кулаками: — Никто никогда не разговаривал со мной подобным образом, мерзавец! Можешь засунуть свою работу и свои пленки себе в левое ухо или куда-нибудь подальше! — И Бонни зашлепала по красной грязи туда, где стоял их «лендровер».

— Оставь камеру в машине! — крикнул ей вслед Дэниел. — У тебя есть обратный билет в Лондон. Я вышлю тебе чек. Ты уволена.

— Ошибаешься, любовничек. Ты немного опоздал. Это я ухожу от тебя! И не забывай об этом.

Хлопнув дверцей, Бонни включила мотор. Джип забуксовал, и из-под колес полетели фонтаны грязи. А затем «лендровер» рванул с места и вскоре исчез за деревьями. Дэниел, будучи вне себя от бешенства, сожалел только о том, что не высказал Бонни всего, что о ней думал.

Бонни злилась ничуть не меньше, в ярости размышляя о том, как ей отравить жизнь Дэниелу раз и навсегда. Ее изощренное воображение рисовало картины одну страшнее другой, и, когда джип въехал в Сенги-Сенги, Бонни, усмехнувшись, прошептала: — Ты горько пожалеешь обо всех оскорблениях в мой адрес, малыш Дэнни. Тебе больше не придется снять в Убомо ни одного кадра. Ни самому, ни с кем-либо другим, кого ты захочешь взять на мое место. Будь уверен, я об этом позабочусь.

В сумрачном свете темная кожа его длинного, гибкого тела блестела, как отполированный эбонит, все еще влажная от любовного пота. Эфраим Таффари лежал на спине, откинув в сторону белоснежную простыню, и Бонни, глядя на него, думала, что он, наверное, самый, красивый из всех мужчин в ее жизни.

Оторвав голову от подушки, она припала щекой ему на грудь. Его шелковистая кожа приятно холодила. Бонни тихонько подула на его сосок, с улыбкой наблюдая, как крошечный шарик тут же сморщился и затвердел. Бонни едва не рассмеялась. Никогда в жизни она не чувствовала себя так хорошо. Эфраим был потрясающим любовником, в тысячу раз лучше любого белого. Ни один из ее бывших любовников не шел ни в какое сравнение с этим божественным гита. Бонни охватил внезапный порыв сделать для него что-либо особенное.

— Я должна тебе кое-что сказать, — прошептала она, и Эфраим едва заметным движением откинул с ее лица прядь рыжих волос.

— Что сказать? — Он почти не выразил никакого интереса к ее словам, вопрошая удивительно мягко и чуть отстраненно.

Бонни знала, что уже следующая фраза заставит его забыть обо всем и напряженно внимать ей, и потому оттягивала этот на редкость приятный момент. Она получит двойное удовольствие: отомстит Дэниелу Армстронгу и докажет Эфраиму Таффари, как сильно его любит.

— Что ты должна мне сказать? — повторил Таффари, ухватив ее за волосы и легонько потянув на себя. Эфраим умел делать больно, и Бонни тихонько застонала от непривычного ощущения, возбуждавшего ее.

— Я говорю об этом только для того, чтобы показать, насколько я тебя люблю, — хрипловатым голосом прошептала она. — И ты уже больше не будешь сомневаться в моей верности.

Чуть слышно рассмеявшись, он еще крепче вцепился ей в волосы, и Бонни едва не вскрикнула от боли.

— Мы еще посмотрим, сокровище мое рыжеволосое. Ну, расскажи, что за ужасную вещь ты от меня скрывала.

— Это действительно нечто ужасное, Эфраим, — произнесла Бонни. — По приказу Дэниела Армстронга я снимала на пленку, как уничтожали рыбацкий поселок в Бухте Белохвостого Орлана, освобождая площадку под строительство нового казино.

Бонни показалось, что Эфраим Таффари затаил дыхание, и сердце у него в груди вдруг замерло, но потом пульс плавно восстановился. Он осторожно выдохнул и тихо сказал: — Не понимаю, о чем ты. Объясни подробнее.

— Мы с Дэниелом были на вершине утеса, когда в деревню прибыли солдаты. Дэниел велел мне снимать.

— И что там происходило?

— Бульдозеры сравнивали с землей хижины, потом солдаты сжигали рыбацкие лодки. Мы также видели, как людей загоняли в грузовики и увозили… — Бонни вдруг заколебалась.

— Продолжай, — велел Таффари. — Что еще вы видели?

— Двоих мужчин убили солдаты. Одного старика забили насмерть дубинками и еще одного рыбака застрелили, когда он пытался убежать. А потом сожгли их тела вместе с лодками.

— И все это вы засняли? — спросил Эфраим Таффари. И в его голосе послышалось что-то такое, отчего Бонни внезапно стало страшно.

— Дэниел заставил меня это снимать, — пробормотала она.

— Я ничего не знаю об этих кровавых событиях. Я не давал никаких приказов, — холодно произнес Таффари, и Бонни облегченно вздохнула.

— Я нисколько не сомневалась, — отозвалась она.

— Я должен посмотреть эту пленку. Надо же мне знать, что творят на моей земле какие-то головорезы. Где кассета?

— Я отдала ее Дэниелу.

— А он что сделал? — грозно потребовал Таффари, и от одного только тона его голоса Бонни вздрогнула.

— Он сказал, что отвезет ее в британское посольство в Кагали. Посол Великобритании в вашей стране, сэр Майкл Харгрив, его старый друг.

— Посол видел этот фильм? — не отставал Таффари.

— Не думаю. Дэниел утверждает, что эта пленка подобна динамиту, и он покажет ее, когда придет время.

— Значит, только ты и Армстронг знаете об этом? Об этом фильме, я хочу сказать.

Такой поворот в рассуждениях Таффари Бонни совсем не понравился, и внутри у нее вдруг все похолодело от ужаса.

— Да. Думаю, что да. Если только Дэниел еще кому-нибудь не рассказал. Я не рассказывала.

— Это хорошо. Отпустив ее волосы, Таффари погладил Бонни по щеке. — Ты хорошая девочка. И я, конечно, признателен тебе. Ты действительно доказала, что ценишь нашу с тобой дружбу.

— Это не просто дружба, Эфраим. Никогда раньше я не испытывала к мужчинам ничего подобного.

— Знаю. Он поцеловал ее. — Ты восхитительная женщина Я и сам привязываюсь к тебе с каждым днем все больше и больше.

В знак благодарности она снова доверчиво прижалась к его сильному, гибкому телу.

— Надо забрать этот фильм у сэра Майкла Харгрива. Он принесет этой несчастной стране и мне как ее президенту неисчислимое количество бед.

— Мне следовало бы рассказать тебе об этом раньше, — виновато пробормотала Бонни. — Но только теперь я поняла, что по-настоящему тебя люблю.

— Еще не поздно наверстать упущенное, — обнял ее Таффари. — Утром я поговорю с Армстронгом. Виновные в этой трагедии предстанут перед судом. Но доктор Армстронг обязан отдать мне фильм как доказательство их вины.

— Не уверена, что он захочет, — вздохнула Бонни. — На пленке запечатлен сенсационный материал, и Дэниел может заработать на ней кучу денег. Он ни за что не отдаст кассету.

— В таком случае, ты мне поможешь, — заявил Таффари. — В конце концов, это ведь твоя работа. Ты мне поможешь, не так ли, моя белая лилия?

— Ты же знаешь, что помогу, — улыбнулась Бонни. — Для тебя я готова на все.

Закрыв ей рот поцелуем, Таффари занялся с ней испепеляющей любовью, и так, как умел это делать только он, Эфраим.

А потом она уснула.

Когда она проснулась, снова шел дождь. «В этих чертовых джунглях он, похоже, никогда не прекращается», — со злостью подумала Бонни. Дождь стучал и хлестал по крыше бунгало почетных гостей. Кромешная тьма за окном пугала.

Бонни инстинктивно протянула руку, надеясь наткнуться на Таффари, однако место на кровати, где он лежал пару часов назад, пустовало. Холодная простыня свидетельствовала, что он уже давно ушел. Бонни поначалу решила, что Эфраим в туалете, потому что ее собственный мочевой пузырь совершенно однозначно заявил о себе. Она полежала минут пять, прислушиваясь, поняла, что Эфраима в доме нет, и тихонько выскользнула из-под москитной сетки. В темноте, налетев на стул, она ушибла ногу и, чуть прихрамывая, добралась наконец до ванной. Щелкнув выключателем, она невольно зажмурилась от яркого белого света.

Ванная пустовала, но крышка на унитазе была поднята — значит, Таффари сюда заходил. Опустив крышку, Бонни плюхнулась на унитаз, все еще не отойдя ото сна.

Внезапно яркая молния осветила все вокруг, и Бонни инстинктивно съежилась. Она почти касалась головой тонкой внутренней перегородки бунгало, за которой раздавались приглушенные мужские голоса.

Бонни почти совсем проснулась, и любопытство ее разгоралось все больше и больше. Она прижалась ухом к перегородке, узнав голос Эфраима. В нем звучали жесткие, приказные нотки. За шумом дождя невозможно было разобрать, с кем он разговаривает.

— Нет, — возразил Эфраим. — Сегодня. Такие дела не откладывают на завтра.

Бонни окончательно проснулась. Дождь внезапно прекратился, и в наступившей тишине она узнала голос Четти Сингха.

— Вы подпишете ордер, господин президент? — Четти Сингха выдавал сильный акцент. — Ваши солдаты могли бы исполнить приговор.

— Не притворяйтесь дураком, Сингх. Все должно быть сделано тихо. Я хочу, чтобы вы избавились от этого типа. Возьмите в помощники Кейджо, только поторапливайтесь. И больше не задавайте никаких вопросов. Ясно?

— Да, господин президент. Сообщим всем, что доктор Армстронг не вернулся со съемок в джунглях. Отправим в лес на его поиски людей, которые вернутся ни с чем. Ужасное несчастье. А как быть с этой женщиной, его помощником? Она тоже видела, что происходило в Бухте Белохвостого Орлана. О ней тоже позаботиться?

— Вы идиот, Сингх. Она мне понадобится, чтобы забрать пленку из британского посольства, а потом я сам о ней позабочусь. Как-нибудь разберусь. Займитесь Армстронгом и не теряйте время.

— Уверяю вас, господин президент, что сделаю это с величайшим удовольствием. С Кейджо мы быстро договоримся, так что с белым будет покончено еще ночью. Обещаю вам.

Послышался звук отодвигаемого стула, затем хлопнула дверь, и все стихло. Бонни будто к месту пригвоздили. Услышанное повергло ее в шок, но уже в следующее мгновение она кинулась к выключателю, и комната вновь погрузилась в темноту. Она на цыпочках вернулась в спальню и нырнула под простыню. Несколько секунд она лежала без движения, ожидая, что Таффари вот-вот вернется.

В голове была полная каша. Бонни пребывала в замешательстве, да к тому же не на шутку струхнула. Ничего подобного ей даже в голову не приходило.

Она полагала, что Таффари заберет видеокассету и немедленно выдворит Дэниела из страны, раз и навсегда запретив ему въезд в Убомо, или что-то в этом роде. Но ей бы даже в кошмарном сне не приснилось, что Эфраим захочет убить Дэна, раздавить, как какое-нибудь насекомое, без всякого сожаления. Со всей ясностью она вдруг поняла всю глупость своего поведения.

Осознание этого было невыносимым. Она никогда не ненавидела Дэниела. Наоборот, до определенного момента он по-своему ей даже нравился. Да, Дэниел оскорбил и бесцеремонно выгнал ее с работы. Но она сама дала ему повод, и потому особых причин ненавидеть его у нее не было — тем более желать его смерти.

— Не ввязывайся в это, Бонни, — произнесла она тихо. — Слишком поздно. Пусть Дэн выпутывается сам.

Она ждала Эфраима, но тот все не шел и не шел, а мысли о Дэниеле не давали ей покоя. Армстронг относился к числу тех немногих мужчин, которыми она искренне восхищалась. Честный малый, он умел повеселиться и к тому же был хорош собой.

Пересилив себя, Бонни попробовала выкинуть его из головы. Хватит распускать нюни, решила она. Все вышло не так, как ей хотелось, но пусть Дэн выпутывается сам.

Однако в словах Таффари прозвучала и какая-то скрытая угроза ей самой. «После того как пленка окажется у меня в руках, я сам позабочусь об этой женщине», — сказал он.

Эфраим все не приходил. Бонни села на кровати и прислушалась. Дождь совсем перестал. Она нехотя выбралась из-под москитной сетки и натянула халат, валявшийся на полу возле кровати. После этого подошла к двери на веранду и осторожно открыла.

Тишина. Свет из окна гостиной падал на пол веранды. Подкравшись к окну, Бонни заглянула в комнату, оставаясь в тени. Таффари, одетый в рубашку цвета хаки и пестрые маскировочные брюки, сидел спиной к Бонни за столом у дальней стены гостиной. Он работал, с сигаретой в зубах просматривая какие-то бумаги.

Ей понадобится каких-нибудь десять минут, чтобы добежать до бунгало, где спал Дэниел, и вернуться обратно.

Бонни была босиком и могла упасть на деревянных мостках, мокрых и скользких от грязи. А Дэниела могло не оказаться в его комнате. Она искала любой повод, чтобы не ходить к нему.

«Я ничем ему не обязана», — думала Бонни. Однако в ушах до сих пор звенели слова Эфраима: «Завезите Армстронга подальше в джунгли и разделайтесь с ним».

Отступив от освещенного окна, мгновение спустя она уже бежала по мокрым мосткам. С листьев стекала вода, и она сразу промокла до нитки. В одном месте Бонни поскользнулась и упала, испачкались в грязи, но тут же вскочила и побежала дальше.

Сквозь деревья она различила в одном из окон гостевого корпуса тусклый свет. Подбежав ближе, Бонни облегченно вздохнула: свет горел в комнате Дэниела. Она не стала подниматься на веранду, а спрыгнула с мостков и обогнула барак с другой стороны. Бонни тихонько поскребла о москитную сетку на окне и тут же услышала, как скрипнул стул.

Она поскребла снова, вслед за чем послышался тихий голос Дэниела: — Кто это?

— Ради Бога, Дэнни, это я. Мне надо с тобой поговорить.

— Заходи. Я сейчас открою дверь.

— Нет, нет, выйди ты. И скорее. Меня не должны здесь видеть. Давай же, Дэнни!

Через несколько секунд темный силуэт Дэниела показался в дверях. Свет из комнаты падал ему в спину.

— Дэн, Таффари знает про пленку, снятую на мысе.

— Интересно, откуда?

— Какое это имеет значение?

— Ты ему сказала, да?

— Черт бы тебя побрал! Я пришла тебя предупредить. Таффари отдал приказ немедленно разделаться с тобой. Этим займутся Четти Синг и Кейджо. Они намерены отвезти тебя в джунгли. Без свидетелей.

— А ты откуда знаешь?

— Не задавай кретинских вопросов! Поверь мне, знаю. И не могу больше задерживаться ни минуты. Мне надо возвращаться, иначе он заметит, что я уходила.

И Бонни повернулась, чтобы рвануть обратно, однако Дэниел схватил ее за руку.

— Спасибо, Бонни, — поблагодарил он. — Ты лучше, чем сама о себе думаешь. Не хочешь слинять отсюда вместе со мной?

Она замотала головой.

— Со мной все будет в порядке. А ты уходи. В твоем распоряжении максимум час времени. Сматывайся побыстрее!

Вырвав руку, Бонни кинулась обратно. За деревьями мелькнул ее длинный светлый халат, рыжие волосы в тусклом свете из окна казались розовым нимбом, и Дэниелу на минуту показалось, что Бонни сейчас похожа на настоящего ангела.

— Да-а, ангел… — пробормотал он, стоя в темноте и раздумывая, что делать.

До настоящего момента он имел в неприятелях только Четти Сингха и Нинг Чжэн Гона, и у него еще оставался шанс, потому что, как и он сам, они вынуждены были скрывать свои действия. Ни один из них не мог в открытую напасть на своего противника. А теперь у Четти Сингха специальное разрешение президента, чтобы прикончить его как можно скорее. На губах Дэниела заиграла злая усмешка. Он знал, что Сингх не замедлит этим воспользоваться. Бонни права. Надо убираться из Сенги-Сенги, не теряя ни минуты, пока сюда не прибыли эти палачи.

Он окинул взглядом дом и веранду. Кругом темно и тихо. Неслышно скользнув обратно в комнату, он вытащил из шкафа свою дорожную сумку. В ней лежали его паспорт, билеты на самолет, кредитные карточки и чековая книжка, а также пара чистых рубашек и бритвенный прибор.

Натянув на плечи ветровку, Дэниел проверил в кармане ключи от «лендровера». Потом погасил свет и вышел. Джип стоял сразу за верандой. Тихонько открыв дверцу, Дэниел забросил на сиденье сумку, заметив, что все видеооборудование и камера лежат сзади вместе с аптечкой и палаткой. Но никакого оружия у него с собой не было, если не считать старого охотничьего ножа.

Дэниел включил стартер. Рев двигателя разрезал тишину, и на мгновение показалось, что сейчас сюда сбегутся все охранники. Он не стал зажигать фары, а, потянув рычаг управления, немного приглушил мотор и медленно покатил в сторону ворот. Дэниел знал, что ворота никогда не закрывались и дежурил там всего один солдат.

Дэниел не питал никаких иллюзий насчет того, что ему удастся далеко удрать на «лендровере». От Сенги-Сенги до паромной переправы на реке Убомо всего одна дорога, и через каждые десять километров стоит патруль.

По радио они оповестят все патрули, и солдаты Таффари будут поджидать его, держа палец на спусковом крючке своего автомата. Ему сильно повезет, если он минует первый пост, а потом придется уходить в джунгли. Такая перспектива вовсе его не радовала. Он сумел бы выжить в сухом вельде Родезии, потому что имел кое-какой опыт. В тропическом лесу гораздо труднее, однако у него не было выбора.

«Главное, уехать из Сенги-Сенги, а там решим проблемы по мере их возникновения. И кажется, первая уже налицо», — мрачно подумал Дэниел, когда у ворот внезапно зажглись прожекторы и в поселке стало светло как днем. Из жилых бараков выскакивали солдаты, некоторые даже в трусах и майках, на ходу натягивая одежду. Дэниел узнал среди них капитана Кейджо и Четти Сингха. Кейджо на бегу заряжал автомат, а Четти Сингх что-то кричал, размахивая руками и пытаясь таким образом остановить «лендровер». Его белая чалма была видна издалека. Кто-то торопливо закрывал ворота, и одна из створок уже наполовину перегородила путь.

Дэниел включил фары и изо всех сил нажал на клаксон — джип рванулся вперед, сбив створку. Охранник едва успел отскочить в сторону, а «лендровер» уже рассекал ночную тьму за пределами поселка.

Позади послышалась автоматная очередь, и несколько пуль задели металлический корпус «лендровера». Пригнув голову, Дэниел не переставал жать на педаль акселератора.

Дорога впереди круто поворачивала, и ему пришлось снизить скорость. Снова послышалась автоматная очередь, и заднее стекло разлетелось вдребезги, рассыпавшись по сиденью мелкими осколками. В то же мгновение что-то легко ударило Дэниела в спину в какой-нибудь паре сантиметров от позвоночника. На войне его однажды ранило, и сейчас Дэниел сразу понял, что у него пулевое ранение. Судя по тому, куда попала пуля, целились в легкое, и, значит, рана должна быть смертельной. Дэниел невольно задержал дыхание, ожидая, что изо рта вот-вот хлынет кровь.

«Главное, не потерять управление», — мелькнуло у него в голове, когда на крутом вираже «лендровер» сильно занесло, но машина, к счастью, не перевернулась.

Выглянув в разбитое заднее стекло, Дэниел увидел, что лагерь почти скрылся за деревьями, и лишь, неясный свет прожекторов пробивался сквозь заросли.

По спине струилась кровь, но признаков смерти не ощущалось: голова оставалась ясной и не накатывала та одуряющая слабость, какая обычно сопровождает тяжелые ранения. Следовательно, рана не слишком серьезна, и надо двигаться вперед.

Он точно знал, где находится первый патрульный пост.

— Да, километрах в восьми отсюда, у первой переправы, — громко произнес он, испугавшись собственного голоса.

За последние три дня съемок ему пришлось несколько раз ездить этой дорогой, и сейчас он не боялся заблудиться. В памяти всплывали каждый поворот и каждая тропка, ведущие в глубь леса, и он знал, как действовать дальше. Но рана в спине уже здорово побаливала, хотя крови он потерял немного.

«Похоже на внутреннее кровоизлияние, малыш Дэнни, — угрюмо подумал он. — Прими это к сведению. Хорошо еще, что ты пока в состоянии держать руль».

От трассы, по которой он сейчас ехал, отходило в джунгли пять боковых дорог, по которым на лесовозах перевозили пиленый лес. Три из них уже успели зарасти густым кустарником и молодыми деревцами, но по двум другим днем передвигались тяжелые лесовозы и бульдозеры.

Он свернул на первую дорогу, всего в трех километрах от Сенги-Сенги. Она тянулась на запад, к границе с Заиром, до которой было не меньше ста пятидесяти километров. Однако уже на седьмом километре отсюда находился карьер, где совсем недавно черпали землю мощные экскаваторы ПКППР.

Значит, придется там бросить «лендровер» и оставшиеся километры пробираться пешком по девственному лесу. А перед самым Заиром путь ему преградят высокие горы, на вершинах которых лежат вечные снега и ледники. Дэниел мрачно усмехнулся, почувствовав рану в спине. Даже думать нечего когда-нибудь добраться до Заира.

Глубокая колея узкой дороги, сплошь изъезженной огромными колесами лесовозов и трейлеров, превратилась в непролазное месиво, и «лендровер» тут же забуксовал. Вылетавшая из-под колес темная жижа мгновенно залепила фары, и Дэниел едва различал дорогу.

Боль в спине становилась нестерпимой, однако сознание по-прежнему оставалось ясным. Дэниел закрыл глаза и коснулся пальцем носа. Координация движений тоже не нарушилась.

Внезапно в глаза ему ударил яркий свет: навстречу двигался огромный лесовоз. Какую опасность он представлял для Дэниела, ясно и так, без всяких размышлений. Резко затормозив, Дэниел развернул «лендровер», отыскивая глазами хоть какой-нибудь просвет в сплошных зарослях. На мгновение ему показалось, что он у цели, и, не раздумывая больше ни секунды, Дэниел бросил машину прямо в лес.

Примерно шагов пятьдесят он кое-как продирался сквозь густой подлесок. Острые ветви царапали корпус машины, забивались под рессоры. Колеса проваливались в мягкую лесную почву, потом мотор зачихал, и «лендровер» намертво встал, задрав передок.

Дэниел заглушил мотор и выключил фары. В темноте он слушал, как лесовоз прогромыхал мимо, направляясь на восток, в Сенги-Сенги. Когда стих рев мощного двигателя, Дэниел наклонился вперед и, собрав всю свою волю, попробовал проверить рану. Он осторожно прикоснулся к тому месту, где боль ощущалась сильнее всего. И тут же отдернул руку, вскрикнув от боли в пальце. Включив в салоне свет, Дэниел рассмотрел на нем крошечный порез. Он снова обследовал рану и облегченно рассмеялся. Когда автоматной очередью прошило заднее стекло «лендровера», один из осколков вонзился Дэниелу в спину и все еще торчал оттуда, причиняя нестерпимую боль.

Достав из кармана носовой платок, он осторожно извлек осколок. Кровь из раны потекла обильнее, но это не смертельно, успокоил себя Дэниел, вытаскивая из-под видеокамеры аптечку.

Обработать и перевязать рану на собственной спине оказалось нелегко, но ему кое-как удалось наложить повязку и протянуть концы липкой ленты на грудь. Все это время он прислушивался, не появятся ли на дороге еще какие-нибудь машины, однако до него долетали лишь обычные звуки: свист птиц, шорохи насекомых и зверей. Отыскав в бардачке фонарь, он вернулся к дороге и, став на обочину, осмотрел грязную колею. Как он и рассчитывал, под огромными колесами лесовоза полностью скрылись следы от колес «лендровера», и только там, где он въехал в джунгли, виднелись свежие отпечатки протекторов. Подняв с земли первую попавшуюся ветку, Дэниел тщательно их заровнял, а затем перевел взгляд на заросли кустарника над дорогой.

Он расправил примятую листву, убрал сломанные ветки и забрызгал все грязью. Потратив на это не меньше двадцати минут, он наконец убедился, что это место ничем не выделяется и невозможно заподозрить, что всего в пятнадцати метрах отсюда застрял «лендровер».

Почти в то же мгновение Дэниел увидел вдалеке свет фар. Со стороны Сенги-Сенги приближался транспорт. Спрятавшись в зарослях, Дэниел упал на землю и измазал лицо и руки грязью. В ветровке темно-зеленого цвета, с перепачканным лицом заметить его среди листвы весьма нелегко.

Транспорт находился уже совсем близко. Этот военный грузовик двигался очень медленно, и Дэниел смог разглядеть полный кузов солдат гита. На мгновение Дэниелу показалось, что в кабине водителя мелькнула белая чалма Четти Сингха, однако он бы в этом не поклялся. Яркий луч прожектора шарил по густым зарослям, и Дэниел зарылся носом в землю, прикрывшись рукой. Без сомнения, солдаты искали его, Дэниела Армстронга.

Грузовик, не замедляя хода, проехал мимо и вскоре скрылся из виду.

Поднявшись с земли, Дэниел поспешил назад, к застрявшему в зарослях «лендроверу». Он вытащил из бардачков самое необходимое, и главное, наручный компас. Сложив все в небольшой рюкзачок, он бросил туда же таблетки от малярии и антисептик. Никакой еды в машине не было, так что придется довольствоваться дарами леса. Дэниел перекинул рюкзак через плечо. На рану следовало бы, наверное, наложить швы, но сейчас об этом даже думать не стоит, решил он.

До рассвета ему надо успеть пройти карьер, где еще совсем недавно ревели экскаваторы ПКППР. Там, на открытой местности, он будет почти беззащитен.

Бросив «лендровер», Дэниел зашагал на запад. В темноте в густых зарослях он ориентировался с трудом и через каждую сотню-другую метров вынужден был включать фонарь и сверяться по компасу. Из-за неровностей мягкой почвы он продвигался гораздо медленнее, чем ему хотелось. Когда он добрался наконец до карьера, небо над головой расцвечивалось первыми лучами восходящего солнца.

На другом конце вырубки четко вырисовывались стволы деревьев, но ни людей, ни машин здесь уже не было. ПКППР работал километрах в десяти севернее. Здесь должно быть абсолютно безлюдно, если только Кейджо и Четти Сингх не направили сюда солдат прочесать окрестности.

Но выбирать не приходилось. И, вынырнув из-под спасительной тени деревьев, Дэниел зашагал вдоль карьера. Густая красная грязь мгновенно налипла на его высокие ботинки, и он еле двигался в этой жиже. Кроме того, он каждую минуту ждал выстрелов за спиной. Дэниел просто валился с ног от усталости, когда добрался наконец до противоположного конца вырубки.

Еще примерно с час Дэниел брел между деревьями. От жары и влажности ощущение было таким, будто он попал в турецкую баню. Дэниел остался только в шортах и высоких ботинках, свернул остальную одежду в узел и закопал под одним из деревьев. Он уже загорел и обветрился под палящим африканским солнцем, а москитов не боялся. Когда-то на Замбези даже укусы мухи цеце не особенно беспокоили его. «И пока рана на спине закрыта повязкой, со мной ничего не случится», — сказал себе Дэниел.

И двинулся дальше, по-прежнему ориентируясь по компасу. Кроме того, ему удалось определить среднюю скорость своего передвижения, учитывая то, что каждые два часа он отдыхал в течение десяти — пятнадцати минут. Вечером он подсчитал, что прошагал больше пятнадцати километров. Значит, до границы с Заиром он может добраться за восемь-девять дней. Однако в действительности это вряд ли осуществимо. Впереди ждали горы, покрытые вечными снегами и ледниками, и в одних шортах идти через них решится разве что сумасшедший. Невесело усмехнувшись, Дэниел стал устраиваться на ночлег под корнями одного из гигантских деревьев.

Он проснулся, едва рассвело. Боль в спине и голод сразу же напомнили о себе. Протянув руку к ране, Дэниел обнаружил, что вокруг все воспалилось и заметно отекло. «Только инфекции мне не хватало», — мрачно подумал Дэниел, сменив повязку настолько хорошо, насколько ему удалось.

К полудню он уже просто умирал от голода. Заметив под стволом поваленного дерева белых жирных червей, он с жадностью проглотил пару. По вкусу они напоминали сырой яичный желток.

— Если я не отравлюсь, то хотя бы наемся ими, — хмыкнул Дэниел, засовывая в рот еще несколько.

Сверившись по компасу, он двинулся дальше. Скоро опять захотелось есть, и на этот раз ему тоже повезло, потому что под зеленым кустом виднелся гриб, может быть даже съедобный. Не зная этого наверняка, он отломил крошечный кусочек и стал тщательно его пережевывать, как будто еды во рту от этого сразу прибавилось. Ближе к вечеру он набрел на ручей с чистой, прозрачной водой. Наклонившись попить, он тут же отскочил: похоже, на дне шевельнулась большая рыбина. Сломав ветку покрепче, Дэниел остругал и заострил один конец и на том же конце вырезал несколько острых зубцов. После этого срезал свисавшее с шерстяного дерева муравьиное гнездо и, отойдя от берега подальше, разбросал по воде крупных красных муравьев.

Почти в то же мгновение рыба молниеносно принялась заглатывать нежданную добычу. Не медля ни секунды, Дэниел метнул свое деревянное копье и попал прямо в жабры. Оказалось, что это большой усатый сом размером с руку. Через пять минут Дэниел с наслаждением уже поглощал сырую рыбу, почти не прожевывая. Насытившись, он развел костер из зеленых листьев и закоптил остатки сома, решив, что этой еды ему хватит еще на пару дней.

Однако еще до рассвета Дэниел пробудился от нестерпимой боли в спине и рези в желудке. У него начался нескончаемый понос, и, были ли тому причиной белые черви, гриб или вода в ручье, он не знал. Но к полудню Дэниел совсем ослаб, кроме того, рана на спине горела огнем.

В то же самое время у него появилось ощущение, что его кто-то преследует. Он не знал этого наверняка, но привычка доверять своему шестому чувству сохранилась с тех самых времен, когда он руководил разведотрядом в долине Замбези. То же самое делал и Джонни Нзоу, которого чутье подводило крайне редко. Дэниелу казалось, что его преследователь дышит ему прямо в спину.

Несмотря на боль в ране и слабость, он постоянно оглядывался, нутром ощущая присутствие врага. Он знал, что охотник прячется где-то там, в темных зарослях.

Значит, надо запутать следы и сбить его с толку, решил Дэниел, отдавая себе отчет, что продвигаться из-за этого он будет медленнее. Однако и его преследователя — реального или мнимого — это тоже остановит, если только он не был по-настоящему хорошим охотником или если сам Дэниел не утратил способности наводить на ложный след.

И когда на его пути вновь попался ручей, он пошел по воде, используя все уловки, какие только были ему известны, лишь бы сбить невидимку со следа. Но с каждым пройденным километром силы Дэниела иссякали. Понос не прекращался, рана воспалялась все больше — он улавливал теперь отвратительный запах гноя. И едва ли не сильнее, чем настоящий ясновидящий, чувствовал неотступное приближение своего преследователя.

Глава XXVII

За долгие годы браконьерской деятельности у Четти Сингха выработались многочисленные способы связи со своими охотниками. В некоторых регионах Африки это осуществлялось легче, в некоторых — труднее. В Замбии или Мозамбике надо было просто доехать до какой-нибудь отдаленной деревушки, переговорить с женой, или братом, или любым другим родственником нужного ему человека и оставить устное послание для него. В Ботсване или Зимбабве Сингх мог рассчитывать даже на почтовую связь и известить охотника письмом или телеграммой. Но в тропическом лесу Убомо, прежде чем назначать встречу с пигмеем, следовало запастись выдержкой и терпением.

Существовал лишь единственный способ связаться — ехать вдоль главной трассы, останавливаясь у каждой duka или магазинчика, подходить к любому бамбути, торгующему у дороги всякой ерундой, и упрашивать его за подарок связаться с Пири, живущим в лесу. Сингх не переставал изумляться тому, как дикари-пигмеи поддерживали связь друг с другом в тропическом лесу, находясь иногда за сотни километров друг от друга, хотя об их общительности и дружелюбии ходили легенды.

В действительности все обстояло гораздо проще. Случалось, что какой-нибудь пигмей, отправившись за медом, встречал женщину из другого племени, собиравшую целебные растения за много километров от стоянки, а она передавала просьбу другому такому сборщику. Порой пигмеи с вершины какого-нибудь лесистого холма начинали перекликаться пронзительными голосами с теми, кто плыл по реке в маленьком каноэ или шел пешком, и таким образом послание находило наконец своего адресата. Иногда на это уходили дни, иногда недели.

На этот раз Четти Сингху чрезвычайно повезло. Всего через два дня после того, как он передал послание с женщинами-бамбути, встретив их у речной переправы, Пири пришел на свидание. Как обычно, он появился внезапно, словно привидение, и сразу же потребовал табаку и подарков.

— Но разве ты уже убил моего слона? — вызывающе спросил Сингх.

И Пири, опустив глаза, начал в смущении теребить набедренную повязку.

— Если бы ты не послал за мной, то слон был бы уже мертв, — пробормотал он.

— Но пока он жив, — строгим голосом продолжал индиец, — и, значит, ты не заработал тех замечательных подарков, какие я тебе обещал.

— Ну хотя бы горсточку табаку… — клянчил Пири. — Я твой раб навеки, и мое сердце исполнено любовью к тебе. Горсточку табаку…

Четти Сингх дал Пири немного табаку, и, пока тот, присев на корточки, с наслаждением пережевывал желтые табачные крошки, он продолжал: — Все, что я тебе обещал, и еще столько же будет твоим, если ты убьешь еще одного зверя и принесешь мне его голову.

— Что это за зверь? — осторожно поинтересовался Пири, подозрительно поглядывая на Сингха. — Тоже слон?

— Нет, — тихо проговорил Сингх. — Это человек.

— Ты хочешь, чтобы я убил человека! — вскочив на ноги, в страхе воскликнул Пири. — Если я это сделаю, придет белый wazungu и привяжет веревку мне на шею.

— Нет, — покачал головой Четти Сингх. — Wazungu щедро наградит тебя. — И он повернулся к сопровождавшему его капитану Кейджо. — Я правильно говорю, капитан?

— Да, именно так, — подтвердил Кейджо. — Человек, которого надо убить, белый. Этот злой человек убежал в лес. Мы, стоящие на страже государства, наградим тебя за его поимку.

Пири посмотрел на Кейджо, на его военную форму и автомат через плечо, на его темные очки и, осознав, что перед ним важный государственный wazungu, погрузился в раздумья. Ему приходилось когда-то, еще совсем молодым, убивать белых wazungu в войне с Заиром. Белые wazungu вели себя в лесу глупо, как дети. Выследить и убить их было проще простого. Они даже и не знали, что за ними охотятся, пока их не убивали.

— Сколько вы дадите табаку? — спросил Пири.

— Я дам столько, сколько ты сможешь унести, — пообещал Сингх.

— И я столько же, — добавил Кейджо.

— Где мне его искать? — поинтересовался пигмей, и Сингх рассказал, где начинать поиски и куда, по его мнению, мог направиться этот белый.

— Тебе нужна только его голова? — снова спросил Пири. — Чтобы съесть?

— Нет, — нисколько не обиделся Четти Сингх. — Чтобы знать, что ты убил того, кого надо.

— Тогда сначала я принесу тебе голову этого человека, — радостно заулыбался Пири. — А потом я принесу длинные зубы слона, и у меня будет больше табаку, чем у всех других людей.

Сказав это, Пири исчез в лесу так же неслышно, как и появился.

По утрам, до наступления жары, Келли Киннэр работала в больнице Гондалы. В этом году пациентов было больше, чем обычно, и почти все они страдали от инфекционной тропической фрамбезии, гнойных язв, которые проедали живые ткани до самой кости, если человека не лечили. Некоторые больные страдали малярией или конъюнктивитом. Двое заболели СПИДом. Келли даже не нужно было брать кровь на анализ, ибо симптомы СПИДа она сразу же распознавала на глаз: распухшие лимфатические узлы, толстый белый налет на языке и горло, обложенное гноем.

Они с Омеру приняли решение попробовать лечить этих больных новым препаратом — вытяжкой из коры селепи. Результаты лабораторных исследований оказались весьма обнадеживающими. Омеру помогал Келли готовить лекарство, когда за дверью больницы послышался какой-то шум.

Выглянув в окно, Виктор улыбнулся.

— Прибыли твои маленькие друзья, — кивнул он в сторону.

И Келли поспешила на веранду Присев у крыльца на корточки, Сепу и его жена Памба оживленно болтали с поджидавшими своей очереди пациентами. Увидев Келли, пигмеи завизжали от восторга и кинулись ей навстречу, торопясь и отпихивая друг друга. Они щебетали, словно птички, пытаясь разом выложить все новости о жизни в племени, не упуская ни одной мало-мальски важной подробности. Ухватив Келли за обе руки, бамбути потянули ее к верхней ступеньке и уселись вместе с ней, болтая все так же без умолку.

— Свили родила малыша. Мальчика. Она придет показать его тебе во время следующего полнолуния, — сообщила Памба.

— Скоро будет большая охота с сетью, и в ней примут участие другие племена… — продолжил Сепу.

— Я принесла тебе целый узелок тех замечательных корешков, о которых говорила в прошлый раз, — перебила его Памба, не желая отставать от мужа.

Половина зубов у нее во рту выпала, а вокруг глаз образовалась сеть глубоких морщин. Она была совсем старой.

— А я подстрелил двух обезьян колобус, — хвастался Сепу. — И дарю тебе одну из шкурок, чтобы ты сшила себе красивую шапку, Кара-Ки.

— Ты очень добр, Сепу, — поблагодарила его Келли. — Ну а какие новости вы принесли из Сенги-Сенги? Что расскажете о желтых машинах, вгрызающихся в землю и губящих лес? И что делает большой белый мужчина с курчавыми темными волосами и женщина с огненной копной волос, которая все время смотрит в маленький черный ящик?

— Ничего не понятно, — с важным видом произнес Сепу. — Новости очень странные, Кара-Ки. Большой белый мужчина убежал из Сенги-Сенги. Он убежал, чтобы спрятаться в лесу, — скороговоркой выпалил Сепу, боясь, как бы его не перебила Памба. — А государственный wazungu из Сенги-Сенги предложил Пири, моему брату, огромные сокровища в награду, если он выследит и убьет этого белого.

Келли в ужасе посмотрела на Сепу.

— Убить его? — выдохнула она. — Они хотят, чтобы Пири его убил?

— И отрезал голову, — с гордостью подтвердил Сепу. — Ну разве не странно? Очень странно.

— Ты должен остановить его! — воскликнула Келли, вскочив на ноги. — Нельзя допустить, чтобы Пири убил его! Ты должен спасти этого белого и привести его в Гондалу. Ты слышишь меня, Сепу? Отправляйся немедленно! Быстрее! Ты должен опередить Пири!

— Я пойду вместе с ним, чтобы проследить, что он сделает все, о чем ты попросила, Кара-Ки, — объявила Памба. — Потому что он глупый старик, и стоит ему только услышать свист осоеда[24] в листве или встретить какую-нибудь из своих подружек, как он сразу же про все забывает. — И Памба с суровым видом повернулась к своему мужу: — Пошли, старый. — Она потянула его за руку. — Пойдем найдем белого wazungu и приведем его к Кара-Ки. И быстрее, пока Пири не убил его и не отнес его голову в Сенги-Сенги.

Опустившись на одно колено, Пири-охотник внимательно изучал след на земле и при этом с невольным одобрением покрякивал.

— Он знает, что я следую за ним по пятам, — прошептал пигмей. — Интересно, откуда он это знает? Правда, если он один из fundis, то это другое дело…

Пири разглядывал следы там, где wazungu снова вышел из ручья на берег. Белый проделал это очень ловко, и только наметанный глаз Пири мог кое-что заметить.

— Да, ты знаешь, что я иду за тобой, — кивнул Пири. — Но где ты научился так ловко продвигаться по лесу и запутывать след почти так же хорошо, как сами бамбути?

Пири напал на след wazungu в том самом месте, где тот пересек широкую тропу, которую оставили в лесу большие желтые машины, пожиравшие землю и валившие деревья. В этой рыхлой земле за wazungu тянулся след, который не заметит только слепой. Белый направлялся на запад, в горы, как и предупреждал Четти Сингх.

Пири тут же решил, что охотиться за этим wazungu и убить его не составит труда, в особенности когда обнаружил, что wazungu съел кусочек ядовитого гриба. Пири весело рассмеялся, представив, как сейчас мучается глупый wazungu.

— У тебя в кишках будет одна вода, и она прорвется из тебя бурным потоком, о несчастный wazungu. А я убью тебя, когда ты будешь корчиться под кустом.

Пири, конечно, сразу увидел место, где wazungu устроился прошлой ночью на ночлег и где его прослабило в первый раз.

— Теперь ты далеко не уйдешь, — ухмыльнулся бамбути. — Очень скоро я догоню и убью тебя.

Пигмей легкой тенью скользил под тяжело нависавшими ветвями деревьев, словно невидимка, теряясь в густых зарослях джунглей. Он без труда находил тропинку, по которой двигался белый, и теперь Пири бежал вдвое быстрее его. Время от времени он натыкался на испачканные желтым кусты, но, когда ему на пути встретился новый ручей, след wazungu исчез.

Почти полдня Пири бродил по обоим берегам выше и ниже этого места, пока наконец не отыскал след.

— Ты действительно умен, — вынужден был признать вслух Пири. — Но не умнее Пири.

Он снова пошел по следу, правда, очень медленно, потому что белый человек прятался очень хорошо. Он умел петлять, и Пири приходилось тратить время на то, чтобы разгадать его хитрости. И каждый раз он довольно ухмылялся, ибо его охотничий азарт разрастался все больше.

— Ты будешь достойной добычей, — возбужденно шептал пигмей. — От любого другого охотника ты бы уже давно ушел. Но только не от Пири.

На следующий день ближе к вечеру он добрался до вырубки и там в первый раз увидел вдалеке за стволами мелькнувшую фигуру wazungu.

Сначала он подумал, что это одна из редких пород лесных антилоп, которая бежала вверх по холму на противоположной стороне вырубки. Пири скорее почувствовал, чем заметил какое-то движение в зарослях чуть ли не в километре от него. Острое, как у хищника, зрение на этот раз подвело даже Пири. Потому что вряд ли это был человек, тем более белый. Только когда это существо исчезло за деревьями, Пири сообразил, что мужчина измазал себя с ног до головы грязью, а на голове соорудил что-то вроде гнезда из листьев. Угадать, что так хитро замаскировался человек, невероятно трудно.

— Ха! — Пири невольно крякнул от удовольствия, охваченный диким азартом. — Ты просто отличная добыча, мой wazungu. Даже мне не удастся поймать тебя до наступления темноты. Но утром, будь уверен, твоя голова окажется у меня в сумке.

В эту ночь Пири не разводил костра и спал у края вырубки, там, где заметил белого мужчину. Едва забрезжил рассвет, он опять уже был на ногах и бежал по следу wazungu.

Он нашел его под могучим стволом красного африканского дерева. Белый лежал, кое-как закопавшись в прелые листья, и сначала Пири решил, что он умер.

Пигмей приблизился к дереву с величайшей осторожностью. Он знал: не всегда стоит доверять глазам. И на всякий случай вытащил из-за пояса острый мачете и крепко зажал его в правой руке.

Но когда он наконец остановился возле неподвижного тела белого, то понял, что смертельно бледный wazungu хотя и лежит, скрючившись, словно побитая собака, но все-таки жив. Правда, он был без сознания и дышал очень тяжело, с хрипами из горла.

Голова Дэниела Армстронга склонилась набок, и струйка слюны, вытекая изо рта, прочертила тонкую линию на выпачканной грязью шее. По этой белой линии Пири и отрубит голову wazungu.

Пигмей осторожно дотронулся до лезвия мачете. Таким острым оружием можно даже сбрить себе бороду. Пири посмотрел на шею wazungu. He толще, чем у маленькой лесной антилопы, на каких он охотился много-много раз. Один удар мачете — и голова белого, отделившись от туловища, покатится по земле, будто спелая тыква. Пири подвесит ее за волосы на ветку, чтобы из нее вытекла вся кровь, а затем прокоптит над дымящимся костром из листьев и трав, чтобы голова не испортилась, пока он не доставит ее своему хозяину, Четти Сингху. И тот щедро вознаградит его.

Замахнувшись, Пири секунду помедлил, ощутив вдруг укол легкого сожаления. Как настоящий охотник, всякий раз убивая какое-нибудь животное, он предавался легкой грусти, ибо закон племени учил, что все звери, в особенности сильные и хитрые, достойны почтения и уважения.

«Пусть же смерть этого wazungu будет легкой», — вздохнул Пири.

Он крепко сжал мачете, когда за его спиной внезапно раздался тихий голос: — Брось свое оружие, брат мой, или я пущу отравленную стрелу прямо тебе в сердце.

От страха и неожиданности Пири, круто развернувшись, прямо-таки подпрыгнул.

В пяти шагах от него стоял Сепу с луком в руках. Он целился в грудь Пири стрелой с черным от яда наконечником.

— Ты мой кровный брат! — вскричал в ужасе Пири. — Ты созревал в чреве моей матери! Неужели ты выпустишь в меня эту стрелу?!

— Пири, брат мой, если ты думаешь, что я этого не сделаю, то ты большой дурак. Кара-Ки хочет, чтобы я привел к ней этого wazungu живым. И если ты прольешь хоть каплю его крови, моя стрела пронзит тебя насквозь, — сказал Сепу.

— А я буду петь и танцевать вокруг тебя, пока ты будешь корчиться в предсмертных муках, — ядовитым голосом добавила Памба.

Пири мгновенно отскочил назад. Он знал, что можно сговорить на что угодно Сепу, но только не Памбу, его невестку, которую он за это и уважал и одновременно побаивался.

— Мне предложили огромные сокровища, если я убью этого wazungu. — Голос Пири сорвался на визг: — Я разделю с вами поровну. Мне дадут столько табаку, сколько я смогу унести! И я поделюсь с вами.

— Стреляй ему в живот, — бодрым голосом приказала Памба.

Рука Сепу, державшая лук, напряглась; он поправил стрелу и прикрыл один глаз, чтобы получше прицелиться.

— Стойте! — завопил Пири. — Я люблю тебя, моя дорогая сестра! Не позволяй этому старому идиоту убивать меня.

— Я хочу понюхать немножко свежего табаку, — бесстрастным голосом произнесла Памба — И если ты все еще будешь здесь, когда я перестану чихать…

— Я ухожу, — безропотно пробормотал Пири, отступая еще на шаг. — Уже ухожу. — И он мгновенно исчез в густых зарослях. Но как только оказался вне пределов досягаемости ядовитой стрелы Сепу, он заорал: — Старая грязная обезьяна, чтоб тебе сдохнуть…

Сепу и Памба слышали, как Пири в ярости рубил кусты и ветви деревьев, беспрестанно повторяя: «Только такой безмозглый урод, как Сепу, мог жениться на этой старой карге…» Ругань Пири еще некоторое время доносилась из глубины леса, а затем все стихло. И тогда Сепу, опустив свой лук, схватился за живот, заходясь от смеха: — Последний раз я так веселился, когда Пири свалился в ловушку, сделанную им самим, и прямо на спину буйволу! Но тебя он описал очень правильно, моя дорогая жена.

Не обращая никакого внимания на болтовню мужа, она уже спешила к Дэниелу Армстронгу, без сознания лежавшему под кучей листьев. Склонившись над ним, она быстро, но очень внимательно и осторожно, сгоняя веточкой муравьев с лица белого, осмотрела его.

— Придется сильно постараться, чтобы спасти его для Кара-Ки, — тихонько пробормотала Памба, доставая свой мешочек с травами и настоями. — Если я его потеряю, то где найду для нее другого такого?

Пока Памба колдовала около Армстронга, Сепу соорудил вокруг них что-то вроде хижины и развел небольшой костер, чтобы разогнать москитов и подсушить воздух. После чего присел на корточках у входа, наблюдая за тем, как трудится его жена.

В племени бамбути Памба умела врачевать лучше всех, и ее пальцы проворно бегали по спине Дэниела, пока она промывала рану и накладывала мазь из целебных корешков и трав. Затем Памбе каким-то образом удалось влить в рот Дэниела немного горячего настоя и заставить проглотить его. Это лекарство должно закрепить кишечник больного и хоть немного восполнить потерю жидкости организмом.

Ухаживая за Дэниелом, Памба не переставая нашептывала ему на ухо какие-то бодрые слова, и ее ожерелье из бусинок и отполированных кусочков слоновой кости при этом тихонько позвякивало.

Через три часа Дэниел пришел в себя. Разомкнув отяжелевшие веки, он, как в тумане, увидел над собой двух маленьких стариков.

— Кто вы? — с трудом проговорил он на суахили.

— Я Сепу, — ответил старик. — Знаменитый охотник и мудрейший из мудрейших среди всех бамбути.

— А я Памба. Жена величайшего из болтунов и лгунов в лесах Убомо, — со смехом сообщила женщина.

К утру кишечник Дэниела пришел в норму, и он смог съесть кусочек обезьяньего мяса, тушенного с травами по особому рецепту Памбы. Еще через день рана на спине стала затягиваться, и Дэн почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы идти в Гондалу.

Сначала он шагал медленно, опираясь на палку. Ноги стали как ватные, сильно кружилась голова. Памба проворно двигалась рядом, беспрерывно болтая. Время от времени она переставала щебетать и начинала весело смеяться, заражая своим весельем Дэниела. Сепу исчез в зарослях, отправившись на поиски добычи.

По отрывочным описаниям пигмеев Дэниел уже догадался, кто такая таинственная Кара-Ки, пославшая их спасать его. Тем не менее он попытался выспросить поподробнее.

— Кара-Ки очень высокая, — сообщила Памба, и Дэниел только вздохнул, поняв, что все люди на свете кажутся бамбути высокими. — И у нее длинный тонкий нос, — добавила его спасительница.

Сами бамбути отличались широкими и плоскими носами, и потому портрет, нарисованный Памбой, безошибочно подошел бы любому wazungu. Оставив тщетные попытки услышать что-то вразумительное о Кара-Ки, Дэниел молча зашагал вслед за старой женщиной.

Ближе к сумеркам из леса снова вынырнул Сепу. На плече он тащил тушу маленькой лесной антилопы дукер. В этот вечер трое путешественников устроили настоящий пир, поджаривая над костром кусочки печени и мяса антилопы.

Утром Дэниел почувствовал себя настолько хорошо, что шел уже без всякой палки и гораздо быстрее, чем прежде.

В Гондалу они прибыли на следующий день. Пигмеи и словом не обмолвились, что они уже на месте, и, когда они внезапно вышли из леса, Дэниел застыл на месте от изумления. Его взору открылась восхитительная картина цветущих садов и журчащих ручьев на фоне белоснежных горных вершин у самого горизонта.

— Дэниел! — радостно воскликнула Келли Киннэр, когда он появился на ступенях веранды.

И Дэниел, не успев опомниться от неожиданности, поймал себя на мысли о том, что очень рад снова видеть эту женщину. Она загорела, казалась энергичной и вообще выглядела весьма соблазнительно, хотя улыбалась чуть сдержаннее, чем во время их первой встречи.

— Я жутко волновалась, что Сепу не успеет… — сказала она, пожимая ему руку. Но тут же оборвала себя на полуслове. — О Господи, у вас ужасный вид. Что, черт побери, с вами стряслось?

— Спасибо за комплимент, — невесело усмехнулся Дэниел. — Но на ваш вопрос коротко отвечу только одно: с тех пор как мы виделись с вами в последний раз, со мной много чего приключилось.

— Идите за мной. Я осмотрю вас, а потом мы обо всем поговорим. — И Келли направилась в операционную.

— А нельзя ли сначала принять ванну? Кажется, я сам задохнусь от своей собственной вони.

Келли рассмеялась: — Да, запах не из приятных. Но все мои пациенты такие. Я уже привыкла.

Келли попросила Дэниела лечь на операционный стол и внимательно осмотрела рану на спине.

— Памба отлично справилась, — заметила она. — После того как вы помоетесь, я сделаю вам укол антибиотика и перевяжу рану. Не мешало бы, конечно, наложить швы, но, думаю, это лишнее, потому что рана затянулась и ко всем вашим симпатичным шрамам просто добавился еще один. — Келли покачала головой. — По-моему, вы влипли в какую-то историю.

— Не по своей вине, — улыбнулся Дэниел. — Вы не дали мне объясниться во время нашей последней встречи. Запрыгнули на свой мотоцикл и умчались, не позволив даже рта раскрыть в мое оправдание.

— Ничего не поделаешь: сказывается мое ирландское происхождение, — хмыкнула Келли.

— Но теперь разрешите мне наконец объяснить, что произошло?

— Может, сначала примете ванну?

В небольшой хижине, так называемой ванной, посреди стояла большая железная бочка, в которой Дэниел едва уместился, присев на корточки. Двое мужчин из обслуживающего персонала больницы наполнили бочку горячей водой и приготовили для него чистую одежду: шорты и рубашку цвета хаки, все выцветшее и поношенное, однако чистое и выглаженное, и сандалии из сыромятной кожи. Один из помощников унес его вонючую и окровавленную одежду.

Келли ждала его в операционной.

— Да вас просто не узнать, — рассмеялась она. — Садитесь сюда. — И она показала на стул у окна.

Легкое прикосновение ее прохладных рук приятно щекотало кожу на спине, таким же приятным оказался чуть сладковатый запах ее волос. Дэниел с удовольствием вдохнул, когда она наклонилась обработать рану.

— Я до сих пор не поблагодарил вас за то, что вы послали за мной стариков пигмеев. Я обязан вам жизнью, — смущенно пробормотал он.

— Ничего. Это не составило для них особого труда.

— Теперь я ваш должник.

— Непременно напомню вам об этом, как только представится подходящий случай.

— Меньше всего я ожидал вас увидеть в этих местах, — сказал Дэниел. — Но когда Памба рассказала о «высокой белой», я стал кое о чем догадываться. Как вас сюда занесло? И какого черта вы делаете в этой стране? Стоит вам только попасть в руки Таффари, как опять прольется кровь невинных и полетят чьи-то головы.

— О! Да вы, похоже, стали разбираться, кто такой на самом деле Эфраим Таффари. Поняли, что он далеко не святой и не спаситель нации, каким представлялся вам вначале.

— Пожалуйста, давайте пока не будем спорить, — умоляюще произнес Дэниел. — У меня просто нет сил на перепалку с вами.

— Да вы сильны как бык, — фыркнула Келли. — Стоит только поглядеть на ваши мускулы… Ну ладно, необходимо все-таки ввести вам антибиотик, причем ударную дозу. Ложитесь на кушетку и спускайте шорты.

— Э-э! А нельзя ли сделать укол в руку?

— По-моему, ничего нового для себя я не обнаружу. Так что же вас смущает?

Не проронив ни слова, Дэниел безропотно растянулся на кушетке.

— Вам совершенно нечего стыдиться, — абсолютно серьезно произнесла Келли. — Вы о-о-чень даже ничего, — продолжала она, всаживая ему иглу в ягодицу. — Можете теперь одеваться, и прошу обедать. Я приготовила вам сюрприз. Вы встретите своего старого знакомого, которого не видели вот уже несколько лет.

Вечерело, когда они вышли из здания больницы и направились в дом Келли, расположенный у самого края вырубки. Оба невольно остановились, любуясь снежными вершинами на горизонте, отливающими золотом под лучами заходящего солнца.

— Куда бы ни заносила меня судьба, великолепие этих гор всегда в моей памяти, — взволнованно произнесла Келли. — Наверное, поэтому я постоянно возвращаюсь сюда.

Ее волнение невольно передалось Дэну. Ему захотелось взять Келли за руку и сжать ладонь крепко-крепко, тем самым как бы сливаясь с ней в едином порыве. Однако он сдержался, и они зашагали дальше.

На веранде дома за накрытым столом их уже поджидал какой-то человек. Издали заметив их, он поднялся навстречу.

— «Доктор Армстронг, рад снова видеть вас».

Дэниел стал как вкопанный, ошеломленно глядя на высокого седого старика, а затем, протягивая руку, заторопился вверх по ступеням.

— А мне говорили, что вы погибли, господин президент. От сердечного приступа. Кое-кто утверждал, что вас застрелили в застенках одной из тюрем Таффари.

— Ну-у, предположим, слухи о моей смерти несколько преувеличены, — рассмеялся Омеру, пожимая Дэниелу руку.

— Тут у меня среди медикаментов случайно завалялась бутылка виски, — прервала их Келли. — По-моему, сегодня самый подходящий случай употребить ее по назначению. — Наполнив бокалы, она предложила тост: — Давайте выпьем за Убомо! И пусть в самое ближайшее время эта страна скинет поработившего ее тирана.

Обед оказался весьма незатейливым: рыба из местной реки и овощи с огородов Гондалы. Но всего этого было в изобилии, и разговор за столом не умолкал ни на минуту.

Омеру поведал Дэниелу подробности военного переворота, рассказал о том, как ему удалось скрыться в лесу и о своей деятельности со времени побега из столицы.

— Келли помогла мне превратить Гондалу в штаб-квартиру сил сопротивления диктаторскому режиму Таффари. — Он слегка улыбнулся.

— Виктор, пожалуйста, расскажите Дэниелу, что творит со страной и ее народом этот облеченный властью убийца. Дэниела просто оболванивают, всячески заставляя поверить, что Таффари чуть ли не спаситель нации. Он и приехал сюда для того, чтобы снять фильм, восхваляющий великие деяния Эфраима Таффари…

— Послушайте, Келли, — перебил ее Дэниел. — Вынужден заявить, что ваши слова, мягко говоря, не соответствуют истине. На самом деле все гораздо сложнее. Во-первых, я согласился на финансирование этого фильма Гаррисоном по причинам сугубо личного характера.

И Дэниел сообщил об убийстве Джонни Нзоу и его семьи, а также об участии в этом Нинг Чжэн Гона, чья компания вела промышленные разработки природных ресурсов в Убомо. Дэниел не мог не упомянуть и Четти Сингха.

— Признаюсь со всей откровенностью, что, когда я прилетел сюда, ни сам Таффари, ни проблемы Убомо меня вообще не интересовали. Я хотел отомстить за смерть друга, а производство фильма стало отличным предлогом для этого. Но здесь я собственными глазами такое…

И Дэниел заговорил о том, как солдаты Таффари уничтожили рыбацкий поселок в Бухте Белохвостого Орлана, о лагерях с заключенными, строившими дорогу в джунглях.

Омеру и Келли молча переглянулись, и Омеру разъяснил: — Таффари захватил в плен примерно тридцать тысяч угали, которые работают на лесоповалах и в карьерах по добыче ценных минералов. Это рабы, которых содержат в ужасающих условиях. В этих лагерях люди мрут как мухи. Умирают от голода, побоев, или их просто расстреливают на месте. Описать весь этот кошмар невозможно.

— И столь же безжалостно Таффари уничтожает лес, — добавила Келли. — Он отдает под вырубку сотни тысяч гектаров тропического леса.

— Но я сам видел передвижной комплекс в карьере, — возразил Армстронг. — И все, что я наблюдал в действительности, ничуть не противоречит утверждению Таффари о том, что природные ресурсы страны используются вполне разумно и под строгим надзором властей.

И Келли, и Омеру посмотрели на Дэниела как на умалишенного, а затем Келли в ярости выпалила: — Вы оправдываете то, что Таффари творит в лесу? Да вы в своем уме? Он насилует и убивает землю в прямом смысле этого слова! Нет, я все-таки права: вас просто купили со всеми потрохами!

— Келли, Келли, нельзя ли полегче, — пытался успокоить ее Омеру. — Следи за тем, что говоришь. Может, наконец позволишь Дэниелу рассказать о том, что он видел и снимал на пленку.

Келли потребовалось некоторое усилие, чтобы взять себя в руки, однако внутри у нее по-прежнему все клокотало от гнева.

— Ну ладно, Армстронг, — попросил Омеру. — Расскажите, что же вам показал Таффари и что он разрешил снимать.

— Он показал, как работает ПКППР…

— Один ПКППР? — переспросила Келли. — Всего один ПКППР?

— Келли, пожалуйста, — снова прервал ее Виктор. — Дай человеку высказаться, прежде чем прерывать его.

Келли, замолчав, бросала на Дэниела негодующие взгляды.

— Мы с Бонни снимали, как работает ПКППР, а затем Таффари объяснил нам, как по окончании всех операций по извлечению минералов эти площади снова засаживают деревцами…

— Засаживают деревцами! — выпалила Келли, вскочив на ноги. — Боже мой! А он случайно не рассказал вам о тех химических реагентах, которые они стали использовать в последнее время для обработки руды?

— Нет, — отрицательно покачал головой Дэниел. — Таффари говорил, что они категорически отказались от применения любых реагентов или катализаторов для очистки минералов. Хотя в результате этого добыча платины и монацитов падает чуть ли не на сорок процентов.

— И вы поверили?! — взорвалась Келли.

— Но я видел это собственными глазами! — все больше заводясь, резко бросил Дэниел. — И снимал. Разумеется, я поверил Таффари.

Выбежав из-за стола, Келли побежала к себе в комнаты и принесла карту Убомо.

— Покажите, где вы видели действующий ПКППР, — потребовала она, расправляя карту.

И Дэниел, отыскав глазами на карте Сенги-Сенги, ткнул в это место пальцем.

— Примерно здесь. В нескольких километрах севернее этого поселка, — произнес он.

— Сосунок! — язвительно выпалила Келли. — Таффари надул вас, как последнего дурака. Он показал вам опытную установку. Устроил маленькое шоу в вашу честь. А все основные разработки по добыче платины и монацитов проводятся вот здесь, в восьмидесяти километрах севернее того места, где вы были. — Келли обвела кружком точку на карте. — Вот здесь, недалеко от Уэнгу. И уверяю вас, картина в Уэнгу намно-о-го отличается от той, что вы снимали в Сенги-Сенги.

— А нельзя ли конкретнее? — не сдавался Дэниел. — И пожалуйста, не называйте меня сосунком, будьте добры.

— Вы вынудили меня, — чуть смягчившись, ответила Келли. — И я, конечно же, объясню вам разницу между опытной установкой и тем, что делает Таффари на самом деле. Во-первых…

— Послушай, Келли, — снова вступил в разговор Омеру. — Здесь и объяснять нечего. Пусть лучше доктор сам посмотрит, и это произведет на него куда более глубокое впечатление, чем все твои рассказы и объяснения.

С минуту Келли молча взирала на Виктора Омеру, а затем согласно кивнула: — Ты, разумеется, прав, Виктор. Я отвезу доктора Армстронга в Уэнгу, и пусть он увидит все собственными глазами. Между прочим, доктор, вы сможете все это заснять и показать вашему большому другу, сэру Питеру Гаррисону, редкостному мерзавцу, на мой взгляд, если он этого еще не видел.

— Но я не оператор, — покачал головой Дэниел.

— Ну-у, если вы не знаете, как обращаться с видеокамерой после стольких лет продюсерской деятельности, то вы отнюдь не профессионал, доктор Армстронг, — снова съязвила Келли.

— Как обращаться с видеокамерой, я знаю, доктор Киннэр, — тем же тоном отозвался Дэниел. — Хотя снимаю я не столь хорошо, как это делает профессиональный оператор. Но проблема в том, что камеры у меня с собой нет. Может, вы посоветуете, где найти ее здесь, в тропическом лесу?

— Интересно, а что случилось с вашей рыжеволосой подружкой? Где вы ее потеряли, если не секрет? — вопросом на вопрос ответила Келли.

— Во-первых, Бонни — не моя подружка, доктор Киннэр. Должен заметить, вы большой мастер швыряться обвинениями… — Дэниел вдруг умолк, уставившись на Келли. А потом воскликнул: — Будь я проклят! Вы совершенно правы. Я же оставил все видеооборудование в «лендровере». Если люди Таффари до сих пор не обнаружили машину, то у меня есть видеокамера.

— Тогда почему бы вам не пойти и не забрать ее? — нежнейшим голоском спросила Келли. — Я отправлю с вами Сепу.

Глава XXVIII

Я принес тебе голову белого wazungu, — громко объявил знаменитый охотник Пири, развязывая сетку из волокон древесной коры. Он швырнул темный шар прямо к ногам Четти Сингха.

Голова покатилась по траве, и Сингх невольно отскочил, вскрикнув от отвращения. С головы были содраны скальп и вся кожа. Разлагавшиеся останки смердели так, что Сингха едва не стошнило.

— Откуда мне знать, что это голова белого wazungu? — прикрыв нос ладонью, раздраженно бросил он.

— Потому что это говорит Пири, знаменитый охотник.

— Ну, это далеко не самый надежный источник информации, — буркнул по-английски Сингх, а затем снова перешел на суахили. — Похоже, этот человек умер уже давно. Его голову съели муравьи и черви. Это не ты убил его, Пири.

— Нет, не я, — неохотно признался Пири. — Этот глупый wazungu отравился ядовитым грибом и умер раньше, чем я смог его настичь. Муравьи, конечно, хорошо потрудились, но я все-таки принес тебе его голову. Мы с тобой так договаривались, — собрав все свое достоинство, произнес Пири, бросив гордый взгляд на Сингха. — Значит, теперь ты должен дать мне то, что обещал. Главное, табак.

Однако надеялся Пири напрасно. Да он и сам знал. Для того чтобы принести эту голову, ему пришлось раскопать одну из общих могил, какие рыли в лесу солдаты гита, чтобы хоронить в них трупы рабов из лагеря.

— Так ты утверждаешь, что это голова белого wazungu? — переспросил Четти Сингх.

Разумеется, он не верил ни единому слову этого вора-пигмея, но, с другой стороны, ему надо было отчитаться перед Чжэн Гоном и Эфраимом Таффари. Не признается же он, что Дэниелу Армстронгу удалось сбежать. А что, пожалуй, предложение Пири — неплохой выход из затруднительной ситуации.

— Да, это голова белого wazungu, — подтвердил пигмей.

Сингх о чем-то глубоко задумался.

— Забери… это. — Носком ноги он показал на валявшуюся голову. — Отнеси обратно в лес и закопай в землю.

— А как же моя награда? — заскулил Пири. — Как же мой табак?

— Ты доставил мне не целую голову. На ней нет волос и кожи. Поэтому я не могу дать тебе того, что обещал. Когда добудешь зубы слона, тогда и получишь свою награду.

Издав пронзительный вопль, Пири выхватил из-за пояса мачете.

— Убери свое оружие, — не повышая голоса, произнес Сингх. — Или я разнесу тебе голову вот этим. — И, достав из нагрудного кармана пистолет Токарева, Сингх помахал им перед носом пигмея.

Разбушевавшийся Пири мгновенно утихомирился.

— Я просто пошутил, о господин. Я твой покорный раб навеки. — И Пири убрал мачете в ножны. — Конечно, я принесу тебе зубы слона, как ты этого требуешь.

Подобрав валявшуюся на земле голову, пигмей неслышно исчез в зарослях. Однако все в нем клокотало от ярости и негодования.

— Никто не смеет обманывать Пири, — шептал он, в ярости срубая низко нависавшие ветви острым мачете. — Пири убивает того, кто обманывает его. Тебе нужна голова, о однорукий скряга? Я преподнесу тебе голову, не сомневайся. Твою собственную.

— Дэниел Армстронг мертв, — доложил Четти Сингх. — Бамбути принес мне его голову. Доктор сдох в лесу после того, как съел ядовитый гриб.

— Ошибка исключена? — спросил Таффари.

— Да, господин президент. Ошибка исключена. Я сам видел его голову.

— И это означает, что единственный свидетель теперь — женщина, работавшая с ним, — с заметным облегчением пробормотал Чжэн Гон. — Но и от нее надо отделаться как можно скорее, ваше превосходительство. Она должна исчезнуть в лесу так же, как и Армстронг.

Таффари бросил немного льда в свой бокал. Капитан Кейджо, подскочив к хозяину, тут же наполнил бокал джином с тоником — А про видеокассету вы, похоже, забыли? — холодно заметил Таффари.

— Нет, конечно, — улыбнулся Чжэн Гон. — Но как только эта дама принесет вам кассету, она должна исчезнуть. Я мог бы помочь вам в этом, господин президент, — помолчав немного, добавил Чжэн Гон.

Эфраим Таффари улыбнулся, бросив на китайца недвусмысленный взгляд.

— Да-да, — согласился он. — Я кое-что слышал о вашем необычном хобби, господин Нинг.

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, ваше превосходительство, — ледяным голосом проговорил Чжэн Гон. — Я привык все доводить до конца и не хочу, чтобы в этом деле остались свидетели.

— Полностью с вами согласен, господин Нинг, — кивнул головой Таффари. — Женщина слишком много знает. Кроме того, я потерял к ней всякий интерес. Как только я заполучу пленку, эта рыжеволосая мадам — ваша. Надеюсь, вы постараетесь как следует.

— Можете не сомневаться, господин президент.

— Конечно, господин Нинг. Я доверяю вам, как самому себе. В конце концов, мы же с вами партнеры, не так ли?

— Мы с Дэнни договаривались, что кассету заберет он сам. — Сэр Майкл Харгрив с нескрываемым интересом поглядывал на Бонни. А затем, сунув руки в карманы, отошел к окну и стал смотреть на озеро. — Пожалуйста, поймите меня правильно, мисс Ман. Дэниел даже не заикался о том, чтобы я передал материал третьему лицу.

Индийский вентилятор с разлетавшимися во все стороны полосками ткани жужжал и скрипел под потолком комнаты, и мысли Бонни заметались, подобно этим ленточкам, в поисках подходящего решения. Она прекрасно понимала, что не должна выказывать ни малейших признаков нетерпения. Вместе с тем Бонни боялась даже представить, что произойдет, вернись она к Эфраиму Таффари без видеокассеты.

— Откровенно говоря, мне и в голову не приходило, что могут возникнуть какие-то проблемы, — сказала Бонни, поднимаясь со стула. — Дэнни велел мне ее забрать, и, полагаю, он разозлится, если я вернусь ни с чем. По-моему, в отснятом материале нет ничего особо секретного или важного. Видимо, мне надо было попросить Дэнни черкнуть вам пару строк. Ничего не поделаешь, скажу: мол, сам виноват. В любом случае спасибо, что уделили мне время. До свидания.

И с самой очаровательной улыбкой, на какую только она была способна, Бонни протянула Майклу руку, выставив, словно напоказ, свой могучий бюст.

Сэр Майкл отвел глаза в сторону, но уже в следующую секунду бросил скороговоркой, будто решил сам для себя: — Ладно, думаю, ничего страшного не случится. В конце концов, вы его оператор, а не прохожий с улицы. — Майкл все еще колебался.

— Сэр Майкл, я вовсе не собираюсь ставить вас в неловкое положение, — с улыбкой произнесла Бонни. — Думаю, Дэнни все поймет правильно. Почему, собственно, вы должны мне доверять?

— Боже мой, мадам, дело совсем не в этом!

— А я-то думала, что именно в этом, — удивленным тоном, часто-часто заморгав, произнесла Бонни.

— Просто я рассудил так, что, может быть, вы оставите мне расписку? Надо же мне как-то отчитаться перед Дэнни.

— Ради бога, — рассмеялась Бонни. — Я готова оставить вам хоть дюжину расписок, сэр Майкл.

Бонни расписалась на листке прекрасной гербовой бумаги, указав заодно номер своего паспорта.

Майкл Харгрив прошел в соседнюю комнату и через минуту вернулся и вручил ей небольшой бумажный пакет с запечатанной там видеокассетой. На пакете стояло имя Дэниела. Бонни старалась сохранять спокойствие, однако сердце бешено колотилось.

— Передайте привет Дэнни, — проговорил Майкл, провожая Бонни до двери. — Когда он возвращается из Сенги-Сенги?

— Думаю, сегодня днем. Я привезу кассету, и он тут же вернется, — попыталась отшутиться Бонни.

— В следующую субботу в посольстве, как обычно, прием. Если вы с Дэнни будете в это время в городе, то не откажитесь осчастливить меня своим присутствием. Я позабочусь, чтобы вам послали официальное приглашение.

Британское посольство пока не известили об исчезновении Дэниела Армстронга. Эфраим Таффари с этим не спешил. Сначала надо убрать ненужного свидетеля, а там видно будет.

Бонни торопливой походкой подошла к военному «лендроверу», в кабине которого ее ждал капитан Кейджо. Положив пакет с кассетой на колени, Бонни весело помахала сэру Майклу, застывшему в дверях посольства.

А потом, облегченно вздохнув, откинулась на спинку сиденья.

— Президент Таффари ждет вас на яхте, мисс Ман, — сообщил ей Кейджо, направляясь по дороге вдоль озера.

Яхта была пришвартована у военно-морского причала за рыбозаводом. Когда-то это роскошное судно принадлежало богатому бизнесмену из Азии, одному из тех, кого Таффари выслал из страны или депортировал в Соединенное Королевство, захватив власть. Таффари, разумеется, конфисковал яхту, и теперь она принадлежала ему, президенту Убомо.

Отличный, почти пятнадцатиметровый парусник построили на верфи «Кампер и Николсон» и оснастили разными роскошными штучками. Но электронное оборудование на нем давно устарело, и заменять его никто не собирался, как не собирались ни перекрашивать судно, ни менять на нем паруса. В баре было полно самых изысканных напитков, а поскольку судно крайне редко покидало причал, замена парусов и оборудования совершенно не имела значения.

В капитанской каюте за длинным полированным столом из красного тика сидели двое.

Президент Таффари с довольной улыбкой слушал ежемесячный отчет о деятельности Фонда развития Убомо, то и дело кивая головой. Закончив говорить, Нинг Чжэн Гон выжидающе посмотрел на него.

— Я поражен, господин Нинг. Вы приступили к делам в Убомо совсем недавно, а достигнутые вами результаты просто ошеломляют.

— Вы слишком добры, ваше превосходительство, — слегка наклонил голову Нинг. — Но могу откровенно сказать, что в ближайшие месяцы мы надеемся добиться еще более внушительных успехов. Мой предшественник — англичанин — оставил после себя массу проблем, но мы их постепенно решаем.

— Как насчет мастерских по ремонту машин? Это меня заботит больше всего, — продолжил Таффари.

— С этим все в порядке, господин президент, — заверил Чжэн Гон. — В настоящее время нами задействовано более тысячи единиц тяжелой техники, не считая установки ПКППР. Когда я принял дела, расходы на эксплуатацию и ремонт машин составляли свыше трех миллионов долларов. Как видите, нам удалось снизить эти расходы почти на сорок процентов…

Их беседа продолжалась уже больше часа, когда в дверь вдруг тихо постучали.

— Кто там? — спросил Таффари.

— Капитан Кейджо и мисс Ман, господин президент. Таффари бросил многозначительный взгляд на Чжэн Гона, и тот понимающе кивнул. У них была веская причина для того, чтобы встретиться именно на борту яхты.

— Входите! — бодрым голосом пригласил Таффари. Дверь неслышно отворилась, и на пороге показалась высокая фигура Кейджо.

— Мисс Ман ждет в джипе на причале, — громко отрапортовал он.

— Видеокассета у нее? — нетерпеливо спросил Таффари.

— Да, сэр. Кассета у нее.

Таффари и Чжэн Гон снова обменялись многозначительными взглядами. А затем оба весело улыбнулись.

— Хорошо, — бросил Таффари. — Вы знаете приказ, капитан?

— Да, господин президент. Я должен сопровождать мисс Ман и господина Нинга на остров Ламу, а затем…

— Не стоит повторять мне ваши обязанности. Главное, выполните все точно и без ошибок. А сейчас приведите мисс Ман сюда.

Влетев в каюту, Бонни кинулась к Эфраиму Таффари, не обращая внимания на сидящего рядом с ним китайца.

— Я заполучила ее, Эфраим, — выдохнула она. — Вот, держи!

И Бонни положила пакет с кассетой на стол. Таффари надорвал пакет и вытащил видеокассету.

— А ты уверена, что это та самая кассета?

— Еще бы! На наклейке надпись, сделанная моей собственной рукой. Конечно, та самая кассета.

— А ты молодец, девочка, — улыбнулся Таффари. — Я по-настоящему горжусь тобой. Иди ко мне, садись рядом.

Бонни с готовностью опустилась на стул рядом с Таффари, и тот положил руку ей на бедро.

— Капитан Кейджо, — снова заговорил Таффари. — В холодильнике стоит бутылка шампанского. Откройте нам ее. Такое событие стоит отпраздновать.

Кейджо направился к бару, достал шампанское из холодильника и открыл бутылку. С громким хлопком вылетела пробка, немного пены вырвалось на ковер. Шампанское было австралийским, а не французским, однако никто не жаловался. Повернувшись ко всем спиной, капитан вытащил из шкафа несколько бокалов и стал разливать искрящийся напиток. Сначала он подал бокал Бонни, а затем всем остальным.

Подняв свой бокал, Таффари с улыбкой произнес: — За тебя, моя дорогая. Ты спасла меня и мою страну от возможных серьезных неприятностей.

— Благодарю вас, господин президент, — проговорила Бонни, сделав большой глоток шампанского.

Ей показалось, что у шампанского странный горьковатый привкус, но она смолчала, не желая обижать Эфраима. И когда Кейджо снова наполнил ее бокал, она выпила его залпом, не раздумывая. Да и горьковатый привкус вроде бы исчез.

— Я подумал, что перед заходом солнца было бы неплохо совершить небольшой круиз по озеру, — предложил Таффари.

Бонни хотела улыбнуться ему в ответ, но язык и губы у нее странным образом онемели и не слушались.

— Это было бы замечательно, — попыталась вымолвить она, но вместо этого губы у нее смешно сморщились.

Перед глазами поплыли круги, и Бонни, чуть пошатываясь, замолчала. Потом зазвенело в ушах, лица присутствующих почему-то превратились в темные пятна, а затем потемнело и все вокруг, и только лицо Эфраима все еще окружал световой ореол, но спустя мгновение исчез и он, слившись с поглотившей все темнотой.

— Прощай, моя дорогая, — словно из подземелья, донесся до нее голос Эфраима, и голова Бонни бессильно упала на стол.

В каюте наступило молчание. А затем президент Таффари, неторопливо собрав со стола свои бумаги, положил их в кейс. Он вышел из-за стола, но Кейджо опередил его и распахнул перед ним дверь. Лишь на несколько секунд Таффари, оглянувшись, задержался в дверном проеме. Нинг Чжэн Гон сидел напротив неподвижно лежавшей девушки, и лицо его покрывала мертвенная бледность.

Остановившись у сходней, Таффари обернулся к Кейджо: — Проверь, чтобы яхту отмыли как следует. Чтобы не осталось ни единого пятнышка. Только после этого возвращайтесь на причал. Ты ведь знаешь, как пользоваться пожарным шлангом?

— Да, ваше превосходительство, — ответил Кейджо.

Через минуту Таффари исчез за дверцей своего «мерседеса», а Кейджо еще несколько секунд стоял на палубе, отдавая честь президенту.

Мотор яхты уже запустили, и за кормой пенилась прозрачная вода. Отдав швартовы, Кейджо двинулся к штурвалу. Он повел судно к выходу из бухты.

До острова Ламу было часа два ходу, и солнце уже село, когда Кейджо бросил якорь в укромной заводи возле утеса, одиноко торчавшего из вод озера неподалеку от острова.

— Мы на месте, господин Нинг, — доложил он с мостика.

— Помогите мне, пожалуйста, капитан.

Кейджо спустился в каюту. Бонни Ман лежала на полу по-прежнему без сознания. Вместе они вытащили ее на открытую палубу, и, пока Кейджо держал девушку, Чжэн Гон крепко привязывал ее запястья и щиколотки к металлическим поручням. А затем аккуратно расстелил под ногами Бонни большой квадратный кусок нейлона, края которого спускались за борт: потом легче будет убрать и вымыть палубу.

— Больше мне ваша помощь не нужна, капитан, — бросил он Кейджо. — Берите резиновую лодку и плывите к острову. И ждите, пока я вас позову. Сидите на берегу, какие бы звуки вы случайно ни услышали. Все ясно?

— Ясно, господин Нинг.

Чжэн стоял на палубе, наблюдая, как Кейджо спускает лодку на воду. Заработал прикрепленный на корме суденышка моторчик мощностью в три лошадиные силы, и темноту прорезал свет фонаря, установленного на носу лодки. Через пару минут лодка причалила к острову. Кейджо заглушил мотор и выключил фонарь.

Тем временем Чжэн Гон вернулся к девушке. Тело ее безжизненно повисло; лицо было очень бледным, рыжие волосы растрепались и в полном беспорядке торчали в разные стороны.

Чжэн Гон подождал еще несколько минут, наслаждаясь моментом. Откровенно говоря, чисто внешне эта женщина ему совсем не нравилась. Во-первых, она была очень крупной, а во-вторых, он любил девушек помоложе. Однако, глядя на нее, он чувствовал, что быстро возбуждается. Не пройдет и минуты, как он позабудет о таких мелочах, как возраст и все такое.

Он внимательно огляделся, оценивая обстановку. Остров Ламу находился примерно в двадцати километрах от суши, и вокруг него кишмя кишели крокодилы. Они вмиг сожрут добычу, сброшенную за борт. В крайнем случае президент Таффари всегда прикроет его.

Вернувшись к девушке, он подставил ей под локоть спинку стула и начал осторожно массировать руку, пока под светлой кожей ясно не обозначились вены. Он пользовался этим снотворным уже много раз и всегда держал шприц с противоядием наготове.

Буквально через несколько секунд после инъекции Бонни Май открыла глаза и посмотрела на него мутным взглядом.

— Добрый вечер, мисс Ман. — Голос Чжэн Гона охрип от охватившего его возбуждения. — А теперь мы с вами немножко повеселимся.

Глава XXIX

Полное взаимопонимание возникло между Дэниелом и Сепу почти мгновенно. Вообще-то удивительно, ибо разница между ними была огромной: и в возрасте, и чисто внешняя, не говоря уже об образовании и интеллекте.

Должно быть, это какое-то духовное родство, решил Дэниел, едва поспевая за бежавшим впереди него Сепу. В конце концов, он тоже родился и вырос в Африке, и что-то общее неуловимо связывало этих двух людей, одинаково горячо болевших за африканскую землю с ее красотами и неисчерпаемыми богатствами. Они оба любили и понимали живые создания Африки, считая, что являются неотъемлемой частью этого мира, а вовсе не чужаками.

На ночь они развели костер и долго разговаривали, поглядывая на языки пламени, согревавшего их и пугавшего хищников. Сепу делился с Дэниелом секретами и тайнами этого гигантского леса, которые были известны одним лишь бамбути, свято верившим в божественную силу леса-Отца и леса-Матери. И Дэниел не нуждался ни в каких дополнительных объяснениях, ибо в известной степени он разделял веру бамбути. Он понимал истоки их обычаев и традиций и искренне восхищался мудростью и добротой этого крошечного народа.

Сепу называл Дэниела Куокоа, что означало: «Тот, которого я спас». Дэниел был ничуть не против этого прозвища, хотя тем самым Сепу как бы напоминал ему о том, что он теперь его вечный должник.

Днем они вышли к карьеру, вырытому ПКППР недалеко от Сенги-Сенги, и залегли в густых зарослях, дожидаясь ночи. А ночью, под покровом темноты, пересекли открытое пространство.

Сепу привел Дэниела к дороге, неподалеку от которой десять дней назад тот бросил застрявший «лендровер». Однако даже Сепу не смог сразу отыскать машину. Только на другой день они нашли джип, затерявшийся среди густых зарослей. Машина глубоко увязла в мокрой почве на том самом месте, где ее оставил Дэниел, и никаких свежих следов вокруг они не обнаружили.

Все оборудование находилось в закрытых алюминиевых ящиках. Открыв один из них, Дэниел проверил, работает ли камера. Видеокамера не работала. Может быть, сели батарейки, а может, просто все отсырело. Во всяком случае, под линзами виднелись мельчайшие капли влаги.

Расстроившись, Дэниел надеялся теперь только на то, что после того, как он перезарядит батарейки и высушит и вычистит камеру, она снова заработает. Он отдал Сепу коробку с кассетами, а сам понес камеру, упаковку с батарейками и другое оборудование. Все вместе это весило больше тридцати килограммов, и тащить такой груз на спине, пробираясь сквозь джунгли, было не так-то легко.

Видимо, поэтому и из-за того, что почти беспрестанно шел дождь, на обратный путь понадобилось вдвое больше времени. Когда они наконец вернулись в Гондалу, Дэниел попросил Омеру помочь ему. Омеру неплохо разбирался в электротехнике и собственными руками собрал и установил турбину генератора на водопаде возле Гондалы. Генератор, рассчитанный на напряжение в 220 вольт и мощность в десять киловатт, обеспечивал электроэнергией поселок и исследовательскую лабораторию Келли.

Омеру занялся перезарядкой батареек, обнаружив, что только одна из них вышла из строя. Проверка камеры и линз требовала совсем иных знаний и навыков. Не представляя, с чего начать, Дэниел и камеру отдал Омеру. И Виктор нашел неполадку: выяснилось, что не работал один из транзисторов. Омеру заменил транзистор, позаимствовав его из спектроскопа Келли. Затем он высушил и вычистил линзы и поставил их на место. Видеокамера заработала как новенькая.

Дэниел не знал, как и благодарить Омеру.

— Если вам не удастся вернуться к руководству своей страной, сэр, то я всегда обеспечу вас работой, — не очень удачно пошутил он.

— Ну, это не самая лучшая мысль, — хмыкнула Келли. — Боюсь, как бы тебе не пришлось служить у Виктора.

— Ладно, — согласился Дэниел. — Однако смех смехом, но я готов, между прочим, и поработать. Что прикажете снимать?

— Выходим завтра на рассвете, — заявила Келли.

— Я с вами, — тут же отозвался Омеру.

— Не думаю, что это очень мудро с твоей стороны, Виктор, — покачала головой Келли. — Твоя жизнь принадлежит не тебе одному.

— После трудов праведных я, наверное, заслужил кратковременный отдых, — улыбнулся Омеру, поглядывая на Дэниела. — А вдруг видеокамера опять поломается? Ну же, доктор Армстронг, замолвите за меня словечко.

— Ах вы наглецы — притворно возмутилась Келли. — Вы просто садитесь мне на шею. Придется звать на помощь Памбу.

— Нет, нет! — воскликнул Дэниел. — А вот этого делать не надо.

Но, в сущности, он разделял мнение Келли. Омеру уже перевалило за семьдесят, а до Уэнгу путь был долгим и очень трудным. И только он вознамерился напомнить об этом Виктору, как тот жестом велел ему замолчать.

— Я не шучу, — грустно улыбнулся Омеру. — В конце концов, Убомо — моя страна, и не могу же я все время полагаться на сообщения из вторых рук. Я должен видеть воочию, что творит с моим народом и моей страной Таффари.

Ни Келли, ни Дэниел не осмелились возразить президенту, и рано утром, едва рассвело, все трое покинули Гондалу.

Носильщиков, восемь человек, нанял Сепу, а Памба взяла на себя роль надсмотрщика. Она прекрасно знала, что, как и все мужчины бамбути, эти люди запросто могли бросить свой груз на полпути и отправиться ловить рыбу или искать мед в пчелиных сотах. Допустить такое она не могла, а мужчины племени бамбути боялись острого языка Памбы как огня.

* * *

На третий день пути они вышли на берег реки, вода которой была кроваво-красного цвета. Опустив поклажу на землю, бамбути сгрудились на берегу. И шутки, и смех разом стихли. Молчала даже Памба, как-то странно присмирев.

Спустившись к самой воде, по колено в вонючей красной грязи болота, на поверхности которого виднелись останки мертвых животных, полусгнившие ветки деревьев и коряги, Дэниел зачерпнул пригоршню этой слизи. Понюхав отвратительное месиво, он отшвырнул грязь подальше и поспешил очистить руки травой.

— Что это, Келли? — спросил он. — Что могло послужить причиной столь страшной катастрофы?

— Реагенты, — ответила Келли. — Те самые реагенты, которые, как тебе поклялся Таффари, он не станет применять ни в коем случае. — Она просто пылала гневом.

Дэниел взглянул на Келли.

В хлопчатобумажной, простого покроя рубашке, в шортах, с цветастой повязкой на голове, эта невысокая, хрупкая женщина вызывала у него восхищение.

— Мы с Виктором регулярно проверяли стоки воды после очередной операции по добыче полезных ископаемых. Сначала шла просто густая грязь, что само по себе прискорбно. А в последнее время состав грязевых потоков резко изменился, потому что эти мерзавцы стали применять реагент. Видишь ли, молекулы платины связаны в соединения с сульфидами. А сульфиды снижают процесс получения платины примерно на сорок процентов. И эти преступники с помощью реагента очищают платину от сульфидов.

— И что это за реагент? — поинтересовался Дэниел.

— Мышьяк, — с трудом выдавила Келли, расхаживая из стороны в сторону. — Они применяют двухпроцентный раствор белого мышьяка, чтобы разрушить сульфидную оболочку.

— Но это просто безумие, — с недоверием посмотрел на нее Дэниел.

— Это ты так думаешь, — пожала плечами девушка. — Не-ет, эти нелюди в здравом уме. И они уничтожают лес и все живое вокруг, вконец очумев от жадности.

Дэниел выбрался на берег, чувствуя, как ему передаются ярость и гнев Келли.

— Мерзавцы, — в бешенстве прошептал Дэниел.

Келли, догадываясь, что он наконец, что называется, прозрел, взяла его за руку. То не был ласковый жест сочувствующей женщины. Она пожала ему ладонь крепко, по-мужски.

— Ты еще не видел всего. Это только начало, а настоящий кошмар начинается за Уэнгой. — Келли потянула его за руку. — Пошли! Пошли, и ты сам убедишься, — решительным тоном сказала она. — Могу поклясться, эта жуткая картина не оставит тебя равнодушным.

Маленький отряд двинулся дальше, но примерно часов через пять носилыцики-бамбути внезапно остановились, скинув поклажу на землю, и о чем-то ожесточенно заспорили.

— В чем дело? — заволновался Омеру. — Почему они остановились?

— А в том, — пояснила Келли, — что мы достигли границ священной земли племени бамбути. Охотиться в этих местах нельзя, да и просто шататься без дела считается плохим знаком. До настоящего момента только один Сепу видел, что произошло в Уэнгу. Остальные бамбути отказываются идти дальше, опасаясь гнева лесного божества — Отца-и-Матери леса. Они чувствуют дух страшного святотатства и очень напуганы.

— И как убедить их продолжить путь? — спросил в растерянности Дэниел.

Келли покачала головой.

— Не будем вмешиваться в это. Это дело самих бамбути. Возможно, Памбе удастся уговорить их.

Старая женщина старалась, как могла. Она всячески увещевала мужчин, иногда ее голос срывался на крик, и она ругала их, обвиняя в трусости. А некоторых бамбути Памба уговаривала ласково, обхватив их за плечи и нашептывая какие-то ободряющие слова на ухо. Потом вдруг она начала петь хвалебную песнь лесу, пританцовывая и подпрыгивая в такт собственному пению. После чего начертала ароматными маслами какие-то знаки на груди мужчин, словно благословляя их и отпуская им грехи, и снова начала танцевать, притопывая и подпрыгивая.

При этом, обнажая гладкие, тугие ягодицы, ее набедренная повязка задиралась.

В конце ритуала один из носильщиков вдруг подхватил с земли свою поклажу и двинулся по тропе дальше. Остальные бамбути, нервно посмеиваясь, последовали за ним, и маленькая колонна углубилась в лес.

На следующее утро до них донесся рев мощных механизмов, и, по мере того как они подходили ближе, рев становился просто оглушительным. Реки, которые приходилось пересекать отряду, стали теперь вовсе не реками, а сплошным вонючим болотом, в котором они увязали по пояс, шлепая по бурой ядовитой жиже. В лесу не слышалось ни единого звука — только страшный рев машин. Не пели птицы, не носились обезьяны. Приумолкли и бамбути. Они старались держаться поближе друг к другу, то и дело в тревоге оглядываясь вокруг.

Ближе к полудню Сепу остановил отряд и о чем-то зашептался с Келли. Он показывал пальцем на восток, Келли только кивала в ответ, а затем знаком подозвала к себе Омеру и Дэниела.

— Сепу говорит, что мы уже близко. В лесу все слышится не так, как на открытом пространстве, и звуки весьма обманчивы. Машины работают всего в нескольких километрах отсюда, но ближе подходить нельзя — рискуем наткнуться на вооруженных охранников.

— Что он в таком случае предлагает? — спросил Омеру.

— Сепу говорит, что с восточной стороны тянется цепь невысоких холмов. Оттуда можно прекрасно рассмотреть горные выработки и лесоразработки. Памба с носильщиками останутся тут. На холмы пойдут четверо: Сепу, я, Дэниел и Виктор, — сообщила Келли.

Дэниел достал видеокамеру, и они с Омеру проверили ее.

— Пошли, — коротко бросила Келли. — Пока светло и нет дождя.

Они взбирались на вершину ближайшего холма, осторожно ступая вслед за Сепу, но и там их плотно обступали огромные деревья. На двадцать метров вокруг ничего, кроме сплошной зелени. Рев механизмов где-то внизу теперь доносился очень отчетливо, но ни самих машин, ни карьера они не видели.

— Ну, и что дальше? — поинтересовался Дэниел. — Отсюда ни черта не видно.

— Сепу обеспечит нам отличную смотровую площадку, — пообещала Келли.

Буквально через минуту они подошли к гигантскому дереву, выделяющемуся даже среди окружавших его могучих стволов.

— Его даже два десятка пигмеев, взявшись за руки, не смогли обхватить, — рассказывала Келли. — Я пробовала сделать это вместе с ними. На этом священном дереве построили свои ульи пчелы. Бамбути приходят сюда собирать мед.

Келли указала на примитивную лестницу: в мягкой древесной коре торчали колышки, по которым пигмеи поднимались до нижних веток. А сверху свисали лианы, связанные узлом, с укрепленными между ними узенькими деревянными планками. По этим «ступеням» бамбути добирались чуть ли не до самой верхушки, теряясь в густой кроне, на высоту примерно метров в тридцать над землей.

— Это могучее дерево служит бамбути чем-то вроде храма, — пояснила Келли. — Там, наверху, они возносят свои молитвы лесному божеству и оставляют ему свои дары.

Сепу взбирался по лестнице первым. Он был легче остальных, а многие колышки и деревянные перекладины прогнили. Сепу тут же вырезал новые и с помощью мачете вбивал их в кору. После этого по его сигналу на дерево полезла вся команда.

Келли двинулась вслед за Сепу, за ней — Омеру, которому она помогала взбираться по лианам; замыкал цепочку Дэниел с тяжелой видеокамерой на плечах.

Подъем был медленным и тяжелым. Омеру совсем выбился из сил, и все они помогали ему, пока не добрались наконец до одной из верхних галерей.

Она напоминала площадку, образованную на верхушке дерева-великана из переплетавшихся между собой ветвей, листьев и ползучих растений. Но еще больше это напоминало чудесный висячий сад, ибо из всего этого переплетения произрастали новые растения и изумительной красоты цветы с огромными распустившимися бутонами. Перед глазами Дэниела пролетали восхитительные бабочки с крыльями размером в его ладонь и жужжали какие-то насекомые, отсвечивающие, как изумруды. Кое-где цвели даже белоснежные лилии и восхитительные дикие гардении. Дэниел на миг ощутил себя в райских кущах, более того, когда вдруг перед ним мелькнула, захлопав радужными крылышками, дивная, как в сказке, птичка, он решил, что у него что-то со зрением или ему снится чудесный сон.

Едва дав передохнуть, Сепу потащил их дальше. На такой высоте ствол дерева сузился почти вдвое и все равно оставался таким же могучим, как стволы соседних деревьев у основания. Маленький отряд взбирался все выше и выше, и свет становился все ярче и ярче. Казалось, будто они поднимаются из глубин океана на поверхность. Внезапно они вынырнули из зеленого полумрака, сверху хлынул на них ослепительный солнечный свет, и все четверо невольно восхищенно ахнули.

Они достигли самой верхушки священного гигантского дерева. Под ними, насколько мог видеть глаз, расстилался огромный зеленый океан. Сплошная зеленая гладь до горизонта — на восток, на запад и на юг. Но, повернувшись на, север, они просто онемели от изумления и ужаса.

На севере леса не было. От самой подошвы холма и до самого подножия снежных гор у горизонта леса не было. Вместо него расстилалась голая красная пустыня, нещадно палимая тропическим солнцем.

Все четверо на миг застыли, не в состоянии вымолвить ни слова. Они растерянно оглядывались вокруг, пытаясь охватить взором масштабы этого мертвого пространства.

Казалось, что земля истерзана когтями какого-то страшного чудовища. Весь верхний слой почвы был смыт ливневыми дождями, и земля стонала от глубоких оврагов. Тонкий слой краснозема, унесенный потоками воды, забил реки в лесу, превратив их в кроваво-красные потоки. Перед глазами разворачивалась картина некой фантастической мертвой планеты, испещренной кратерами.

— Боже милостивый! — только и смог вымолвить Омеру. — Это творение рук дьявола. Сколько же земли осквернено? И кто измерит масштабы этой страшной катастрофы?

— Боюсь, что подсчитать это практически невозможно, — чуть охрипшим голосом проговорила Келли. — Уничтожено, наверное, несколько сотен тысяч гектаров леса. Точно не знаю. Но знаю, что разработки ведутся меньше года. Представьте, что произойдет, если они будут продолжаться теми же темпами… — Келли замолчала, к горлу подкатил комок. Затем она показала пальцем на далекие желтые точки ПКППР, выстроившиеся внизу у самого леса: — Если эти монстры…

Дэниел с трудом перевел взгляд на урчавшие внизу машины. С этой высоты они казались совсем игрушечными и безобидными, похожими на комбайны, убиравшие урожай с бескрайнего поля. ПКППР двигались так медленно, что чудилось, будто они вообще застыли на месте.

— Сколько их там? — вымолвил наконец Дэниел. — …Восемь, девять, десять… — считал он. — Когда эти гигантские машины идут таким строем, они могут вырыть траншею в четыреста метров шириной!

— Невозможно поверить, что всего десять машин, какими бы огромными они ни были, смогли уничтожить такое количество тропического леса, — дрожащим голосом пробормотал Омеру. — Они похожи на чудовищную ненасытную саранчу, безжалостно пожирающую все на своем пути.

Впереди шеренги ПКППР двигались бульдозеры, выкорчевывавшие деревья и освобождавшие дорогу идущим за ними монстрам.

Прямо на глазах наблюдавших какое-то огромное дерево вдруг вздрогнуло и пошатнулось. Стальное лезвие бульдозера врезалось в ствол у самого его основания, разрубая могучие корни. Даже на такой высоте было слышно, как заскрипел и застонал беззащитный исполин. Эти звуки напоминали предсмертные крики раненого животного. Через мгновение дерево, не устояв, рухнуло на землю, и гул от его падения печальным эхом разнесся над оскверненным лесом.

Дэниел отвернулся. Взгляд его упал на Сепу, присевшего на ветку рядом. Сепу беззвучно плакал, слезы обильно текли по изрезанным морщинами темным щекам старика и капали ему на грудь. Никогда в своей жизни Сепу не испытывал такого сокрушительного, жуткого горя. А слезы все лились и лились, ослепляя несчастного бамбути.

Дэниел опустил голову, не в состоянии больше выносить этот кошмар, рывком снял с плеча камеру и начал снимать.

Он снимал, как со стонами падали одно за другим могучие деревья.

Снимал вымершую голую землю, на которой не осталось ни одного живого существа: ни птиц, ни зверей, ни травы, ни деревьев.

Он снимал металлических монстров, безжалостно вгрызавшихся в землю и выплевывавших ее в кузова самосвалов, выстроившихся длинной цепью, словно муравьи, занятые переноской нескончаемых грузов.

Снимал он и то, как огромные гусеничные тракторы тут же подбирали выкорчеванные деревья и распиливали их на бревна. Целые фонтаны сырых желтоватых опилок взлетали в воздух, когда в стволы с визгом впивались серебристые зубья гигантских механических пил.

Он снимал и передвижные краны, которые переносили бревна на поджидавшие рядом лесовозы.

Стиснув зубы, Дэниел снимал целую армаду обнаженных рабов из племени угали, копошившихся в красной грязи и мостивших дорогу для проходивших мимо них тяжеловозов.

Он снимал уже больше часа, надеясь, что напряженная работа заставит его несколько забыться. Но чем дольше он снимал, тем сильнее в нем вздымалась мощная волна гнева и тем острее он воспринимал чувства женщины, сидевшей подле.

Дэниел понимал Келли без слов: он нутром ощущал ее ярость. И испытывал примерно то же. Последние события и все увиденное еще сильнее сблизило их; впрочем, и раньше они понимали друг друга чуть ли не с полуслова. Теперь же, думал Дэниел, их связывало нечто большее, что заставляло его относиться к Келли с глубочайшим уважением и… нежностью.

Они пробыли на вершине дерева-великана до самой ночи, а потом еще целый час сидели в темноте, словно какая-то неведомая сила не отпускала их, вынуждая вновь и вновь всматриваться в огни металлических хищников, убивавших вокруг все живое, и вслушиваться в их ужасающий рев, от которого кровь стыла в жилах. Этот рев не прекращался ни днем ни ночью, а ненасытные хищники все пожирали и пожирали лес и грызли землю, отравляя все своим ядом и сея смерть.

И только когда разразился ливень, засверкали молнии и зазвучали оглушительные раскаты грома, все четверо осторожно спустились вниз. Примерно через час они добрались до стоянки, где их поджидала встревоженная Памба и носильщики.

Рано утром отряд двинулся сквозь притихший лес обратно в Гондалу. Они останавливались только для того, чтобы Дэниел заснял отравленные, забитые красной глиной реки. На берегу одной из таких рек Виктор Омеру, по колено в багрово-коричневой жиже, глядя в камеру, начал с горечью перечислять надругательства над его страной и ее народом.

Его проникновенный голос дрожал, когда он рассказывал обо всех несчастьях, обрушившихся на его землю. Седовласый темнокожий старик, в чьих глазах светились достоинство и благородство, не оставит равнодушным ни одного нормального человека, подумал Дэниел. Мировое сообщество хорошо знает этого человека, его репутация оставалась безупречной на протяжении многих лет. Виктору Омеру поверят все. Как поверят и тому, что человек, снимавший все это, полностью разделяет позицию бывшего президента Убомо и негодует вместе с ним.

Обратный путь в Гондалу оказался долгим и трудным. Горе и без того подавленных бамбути было просто безутешным. Носильщики, не видевшие всего, что творилось в Уэнгу, вслушивались в каждое слово Сепу и тихо плакали.

К ужасу и недоумению всех пигмеев, на границе, отделявшей священную землю от их исконных охотничьих мест, свершилось то, что потрясло их до глубины души. Совсем неожиданно они наткнулись на следы слона. Бамбути их сразу узнали, и Сепу громко назвал животное.

— Это Одноухий Старик, — сказал он, и все согласно закивали головами.

У этого слона была оторвана половина левого уха, и впервые за много дней пигмеи весело засмеялись. Но смех их оборвался столь же внезапно, как и начался. Внимательно изучив следы, бамбути в ужасе переглянулись. Они застыли, сидя на корточках и помертвев от страха, а потом вдруг горько зарыдали.

— В чем дело, Селу? — встревожено спросила Келли.

— Здесь кровь, — ответил Сепу, — кровь и моча Одноухого. Он ранен. Он умирает.

— Но как же так? — воскликнула Келли. Этого слона она тоже хорошо знала: он частенько встречался ей в лесу неподалеку от Гондалы.

— Его ударил копьем и ранил человек. Кто-то охотится за Одноухим Стариком на священной земле, нарушая все наши законы и обычаи. Посмотри! Рядом со следами слона следы человека, видишь? — И Сепу ткнул пальцем в крошечные отпечатки ног. — И этот охотник — бамбути. Он из нашего клана, и он совершил ужасное святотатство. Он выступил против самого лесного бога.

Пигмеи были в полной растерянности; они в страхе жались друг к другу, словно дети, схватившись за руки, как бы помогая пережить горе. Все, во что они верили и с чем жили испокон веков, рушилось и умирало у них на глазах. А это страшное святотатство навлечет теперь на них неописуемый гнев лесного божества.

— Я знаю, кто это, — взвизгнула Памба. — Я узнала следы его ног. Этот человек — Пири.

Закрыв руками лица, бамбути причитали и плакали, ибо теперь ничто не могло спасти их от жестокого наказания, какое обрушит на все их племя всемогущий лесной бог.

Пири-охотник продвигался в лесу легко, словно тень. Он ступал след в след в огромные подошвы слона, и под его ногами не хрустнула ни одна веточка, не зашелестел ни один высохший листик.

Пири преследовал Одноухого уже третьи сутки и все это время ни о чем другом, кроме старого слона, не думал. Каким-то таинственным образом он словно бы слился с этим животным, и теперь они составляли единое целое.

Там, где слон останавливался поесть мелких красных ягод на дереве селепи, Пири тоже прерывал свой бег, срывал плоды и разжевывал, ощущая их терпко-кислый вкус. Там, где слон останавливался на водопой у какого-нибудь прозрачного ручья, Пири тоже наклонялся к воде, наслаждался ее свежестью, и ему становилось хорошо. Там, где слон оставлял большую желтую кучу, Пири вдруг тоже ощущал, что ему непременно надо освободиться от лишней тяжести в животе. Поистине Пири превратился в слона, а слон превратился в Пири.

Когда наконец Пири настиг его, слон спал в непроходимой зеленой чащобе. Кустарник оказался настолько колючим, что его острые шипы запросто могли поранить человека до крови.

Как бы легко ни двигался Пири, слон почувствовал присутствие чужака и проснулся. Широко растопырив свои большие уши, на одном из которых не хватало целого куска, слон прислушивался к окружающему. Но никаких посторонних звуков его чуткий слух не улавливал. Знаменитый охотник Пири знал, как прятаться от зверя.

Тогда слон распрямил свой длинный хобот, втянул воздух и стал потихоньку выдувать себе в рот. Верхняя губа у него чуть приподнялась, обнажив нежную розовую слизистую, но слон так ничего не учуял. Потому что Пири залег в зарослях с подветренной стороны да еще для верности весь измазался слоновьими испражнениями. Так что человеком от него теперь совсем не пахло.

А затем слон издал глубокий гортанный звук, призывно-рокочущий и мягкий. Слон начал свою песнь. Он пел, чтобы узнать, не бродит ли где-нибудь рядом другой слон или его сон потревожил враг, в чьем присутствии он не ошибся.

Притаившись в густом кустарнике, Пири слушал, как поет слон. А потом, сложив ладони домиком, прикрыл ими свои губы и нос. Набрав в легкие побольше воздуха, Пири тоже издал мягкий гортанный звук.

Это была песнь слона-Пири.

Слон услышал и немного изменил тон пения, проверяя, не обознался ли он. Но Пири вторил ему точно такими же звуками, что вырывались из горла слона. И Одноухий Старик поверил.

Он радостно захлопал ушами и, забыв об осторожности, ринулся сквозь заросли навстречу своему брату. Ломавшиеся под его тяжелыми ногами-колоннами ветки громко трещали, а слон, не замедляя хода, устремлялся вперед.

И через мгновение Пири увидел над собой огромные загнутые слоновьи бивни. Толще, чем его туловище, и длиннее, чем его копье для охоты на слона.

Пири сам выковал наконечник для этого копья из какой-то железяки, которую стащил из ближайшего dukas на большой дороге. Он бил и колотил по этой штуке до тех пор, пока она не поддалась и он не согнул ее как надо. А потом долго точил наконечник, пока тот не стал острее самого острого мачете. После этого Пири прикрепил стальной наконечник к крепкому древку ленточкой из сыромятной кожи. И когда она высохла, наконечник словно прирос к древку — так хорошо он держался.

Огромная голова слона нависла прямо над Пири, и пигмей распластался на земле темным неподвижным бревнышком. Слон находился так близко, что Пири мог рассмотреть каждую складочку и морщинку на серой коже животного. И Пири собрался с духом.

Он знал, что даже своим длинным и крепким копьем с острым стальным наконечником ему не пробить толстой кожи Одноухого, чтобы поразить слона между ребрами прямо в сердце или легкие. А до головы слона он и вовсе не дотянется. Такой маленький человечек мог убить это огромное животное лишь одним способом.

Пигмей резко вскочил на ноги и выпрямился, оказавшись у слона под животом. Напружинившись, он изо всех сил ударил копьем чуть повыше мошонки.

Из горла животного вырвался пронзительный крик боли, когда лезвие наконечника, распоров ему промежность, вонзилось в мочевой пузырь и там несколько раз повернулось. Горячая моча вместе с кровью хлынула на землю. Огромное тело слона сотрясалось от обжигающей, нестерпимой боли. Одноухий оглушительно заревел, а потом кинулся в глубь леса.

Он несся напролом, не разбирая дороги. Кровь и остатки мочи хлестали из открытой раны, а слон все бежал и бежал.

Пири, опершись об окровавленное копье, вслушивался в удалявшиеся пронзительные вопли. Он подождал, пока они совсем не стихли, и только после этого закрепил на поясе свою набедренную повязку. А затем не торопясь двинулся вперед, без труда ориентируясь по желто-кровавому следу на земле.

Пири знал, что пройдет много времени, пока слон умрет, как знал и то, что Одноухий Старик обречен. Пигмей нанес животному смертельный удар и не сомневался, что на следующий день до заката солнца слон упадет замертво.

Но шел он по следу медленно, не чувствуя в своем сердце той радости, какую обычно испытывает удачливый охотник. В сердце Пири поселилась пустота. А еще он испытывал небывалое чувство вины за то ужасное святотатство, которое совершил.

Он жестоко обидел лесного бога и знал, что теперь его ждет страшное наказание.

Глава XXX

Пири-охотник наткнулся на безжизненную тушу на следующий день на рассвете. Слон лежал, подогнув под себя передние ноги. Огромная голова покоилась на бивнях, чуть не до половины ушедших в мягкую почву. Вымытая последним ливнем кожа блестела в зеленом сумраке леса и издали выглядела черной. Открытые глаза животного тоже тускло поблескивали.

Слон казался совсем живым, и Пири приблизился к нему с величайшей осторожностью. А когда оказался на расстоянии вытянутой руки, то сначала дотронулся кончиком ветки до открытого, остекленевшего глаза. Веки слона, обрамленные густыми ресницами, даже не вздрогнули. Только сейчас Пири рассмотрел, что зрачки лесного гиганта подернулись желтоватой пленкой смерти. Пири выпрямился и отложил копье в сторону. Охота на слона закончилась.

По традиции ему следовало пропеть хвалебную песнь лесному богу, благодаря его за такую богатую добычу. И он начал было петь, но прервался на полуслове, горько осознавая всю меру своей огромной вины. Пири знал, что никогда больше ему не придется петь подобную песнь, и сердце его наполнилось глубочайшей печалью.

Он развел небольшой костер и, вырезав из щеки слона большой жирный кусок мяса, стал поджаривать его на горячих углях. Однако кусок застрял у него в горле. Он тут же выплюнул его — таким невкусным и жестким показалось мясо на сей раз. Еще долго Пири сидел у огня, не притрагиваясь к еде, и невидящими глазами смотрел на костер. Наконец, усилием воли заставив себя встряхнуться, он принялся за работу.

Вытащив из ножен острый мачете, Пири стал рубить кости черепа, отделяя от них один из бивней. Сталь звенела, ударяясь о крепкий череп, и мелкие осколки костей разлетались во все стороны.

На этот звенящий звук и поспешили бамбути, преследовавшие Пири. Возглавляемые Сепу и Памбой, они появились из леса неслышно, окружив Пири и убитого им старика слона.

Увидев их, Пири, весь испачканный в крови мертвого животного, опустил мачете. Но поднять глаза Пири не смел.

— Я разделю с вами мою награду, братья, — прошептал он.

Но ему никто не ответил.

Словно сговорившись, все бамбути один за другим развернулись и исчезли в лесу так же неслышно, как и появились. Задержался только Сепу.

— Из-за твоего святотатства, лесной бог нашлет на нас Молимо, — произнес он.

Пири опустил голову, избегая смотреть в глаза брата; сердце его терзали боль и отчаяние.

Дэниел начал просматривать видеопленки, как только они вернулись в Гондалу.

Келли выделила ему для работы угол своей лаборатории, а Омеру помогал редактировать комментарий. Отснятый материал Дэниелу в общем нравился. Снимал он неплохо, но того блеска и профессионализма, как на лентах Бонни Ман, ему, конечно, не хватало. Бонни умела снимать так, чтобы не оставить телезрителей равнодушными, затрагивая в душах людей самые чувствительные струны. Все, что смонтировал он, было лишь реалистичным отображением происходящего на лесоразработках в Уэнгу и ужасных последствий горнодобывающих операций.

— Этот фильм не задевает за живое, — сказал он за ужином Виктору и Келли. — Он взывает к разуму, а не к сердцу, кое-чего в нем недостает.

— А что сделать, чтобы фильм получился? — поинтересовалась Келли. — Скажи, что надо доснять, и я попытаюсь помочь тебе.

— Неплохо бы добавить еще несколько кадров с президентом Омеру, откликнулся Дэниел. — Ваше обаяние, сэр, и ваша открытость… Короче, к вашим словам люди прислушаются.

— Снимайте сколько угодно, — кивнул Омеру. — Вот он я, весь перед вами. Но я бы хотел попросить вас об одной услуге. Вам не кажется, что нам пора перестать обращаться слишком уж официально, а, Дэниел? Как-никак мы вместе забирались на священное дерево. Давайте лучше называть друг друга по имени, как считаете?

— Не возражаю, — улыбнулся в ответ Дэниел. — Я только хотел заметить, что даже нескольких новых кадров с вами, Виктор, все равно будет недостаточно, чтобы разбередить зрителям душу. Я обязан показать что-то еще, от чего все просто содрогнутся. Показать, какие надругательства выдерживают здесь люди, показать лагеря, где содержатся пленные угали. Это никак нельзя организовать?

— Думаю, что можно, — отозвался Виктор. — Вам ведь известно, что я возглавляю движение Сопротивления режиму Таффари. И с каждым днем это движение набирает силу. Правда, пока мы вынуждены действовать подпольно и очень осторожно подбирать людей. Разумеется, костяк движения составляют угали, но к нам присоединяются и гита, недовольные режимом Таффари. Полагаю, мы сумеем пробраться к одному из лагерей, хотя охранники там стреляют без предупреждения. В сам лагерь мы, конечно, не сможем проникнуть, но увидеть и заснять творимые там зверства вам, думаю, удастся.

— Нисколько не сомневаюсь, — вмешалась в разговор Келли. — Патрик и его люди на днях прибудут сюда на совещание. Они сумеют организовать это дело. — Келли вдруг глубоко о чем-то задумалась. — Но, кроме лагерей, ты ведь можешь снять и то, какая трагедия в скором будущем грозит бамбути. Уничтожение леса самым непосредственным и ужасным образом сказывается на их существовании.

— Да, пожалуй. Бамбути я буду снимать обязательно, — согласился Дэниел. — Но что конкретно ты предлагаешь?

— Пойти к ним на ритуал, посвященный встрече Молимо, — пояснила Келли. — Сепу предупреждал меня, что теперь Молимо непременно их настигнет. Но он согласился на то, чтобы ты присутствовал при этом.

Патрик, племянник Омеру, прибыл в Гондалу со своими людьми на день раньше, чем ожидалось. Его сопровождал целый отряд угали, который провели через лес бамбути. Некоторые из прибывших, образованные молодые люди, преданные делу освобождения, приходились дальними родственниками Омеру.

Когда Дэниел показал им смонтированную часть фильма и объяснил, чего хочет, Патрик Омеру с готовностью согласился помочь.

— Положитесь на меня, доктор Армстронг, — сказал он. — Я все организую. Но предупреждаю: это опасно. Лагеря охраняются вооруженными гита днем и ночью. И все-таки мы постараемся подобраться как можно ближе.

Через день Дэниел в сопровождении Сепу покинул Гондалу вместе с Патриком.

А еще через девять дней Дэниел и Сепу вернулись в Гондалу. Дэниел здорово похудел и едва держался на ногах от усталости. Одежда, сплошь забрызганная засохшей грязью, да и весь его вид не на шутку встревожили Келли, когда она заметила, как Дэниел, пошатываясь, поднимается по ступенькам веранды.

Не колеблясь ни минуты, Келли бросилась навстречу Дэниелу и приникла к нему, едва сдерживая слезы. Это удивило их обоих. Целых несколько секунд они держали друг друга в объятиях. Но когда Дэниел потянулся ее поцеловать, Келли внезапно отшатнулась и протянула ему руку.

— Мы с Виктором страшно волновались, — покраснев, пробормотала Келли, и Дэниел поймал себя на том, что то, как она произнесла эти слова, ему страшно нравится.

Келли поспешно оборвала рукопожатие.

Ближе к вечеру, после того как Дэниел вымылся, поел и немного поспал, он показал им отснятый материал. Сначала шли кадры с заключенными из трудовых лагерей, работавшими на лесоповале. Дэниел снимал их издали с помощью телеобъектива.

Охранники гита с дубинками в руках периодически обрушивали удары то на одного, то на другого рабочего угали.

— Таких кадров много, я при монтаже отберу наиболее впечатляющие, — пояснил Дэниел.

Он заснял и конец рабочего дня, когда отряды угали колоннами гнали обратно в лагерь, к баракам, выглядывавшим из-за колючей проволоки.

А потом шло несколько интервью, взятых у бежавших из лагерей. Мужчина неопределенного возраста показывал ужасающие раны от побоев на спине и на голове. Спина несчастного была сплошь исполосована плетью.

Ступни молодой женщины превратились в страшную гноящуюся рану. Женщина рассказывала на суахили, в каких условиях их заставляли работать: — Заключенные вынуждены весь день стоять босиком в грязи. Порезы и раны начинают гноиться, и это продолжается до тех пор, пока люди не перестают ходить. Иногда ноги ниже колена просто заживо отмирают, — плакала женщина. Она сидела на бревне рядом с Дэниелом, заглядывая в камеру. — Это болезнь, которую французы во время первой мировой войны окрестили «траншейной ступней». В ногу попадает инфекция, и заболевший на всю жизнь остается калекой. Потому что, как я уже сказала, разлагающиеся ткани вместе с костями в конце концов просто отваливаются.

— Что происходило с людьми, которые не могли больше работать? — осторожно поинтересовался Дэниел.

— Гита говорили, что не будут нас кормить, что мы слишком много едим, а пользы от нас никакой. И потому больных увозили подальше в лес и… — Женщина разрыдалась, не в состоянии вымолвить ни слова.

Выключив видеомагнитофон, Дэниел повернулся к Омеру и Келли.

— Дальше последуют кадры, страшнее которых я в своей жизни не снимал. Они очень смахивают на документальную хронику о массовых расстрелах поляков и русских нацистами. Качество съемки неважное, мы снимали, спрятавшись в зарослях. Но повторяю: материал страшный. Может, не будешь смотреть это, Келли?

Келли покачала головой.

— Буду, — заявила она решительно.

— Хорошо. Но я тебя предупредил. — Дэниел снова включил магнитофон.

Все подались вперед, к экрану; тот, заморгав, опять ожил.

Они увидели вырубку, бульдозер, роющий огромную траншею. Не меньше сорока или пятидесяти метров в длину и около трех метров в глубину.

— Агенты Патрика сообщили, где будет проводиться операция, — пояснил Дэниел. — Поэтому мы смогли проникнуть на эту территорию заранее.

Бульдозер на экране остановился.

— Все остальное произошло примерно три часа спустя, — мрачно добавил Дэниел.

Из леса появилась колонна заключенных, подгоняемая с флангов вооруженными охранниками гита. Сразу бросалось в глаза, что все заключенные больны. Обессиленные люди шли покачиваясь и сильно прихрамывая, поддерживая друг друга, чтобы не упасть. Некоторые опирались на костыли, некоторых несли на носилках такие же заключенные. У нескольких женщин к спине были привязаны дети.

Охранники подвели колонну к яме и стали загонять туда пленных, пока в яме не исчез последний.

Затем охранники, человек пятьдесят, не меньше, выстроились у края траншеи. Все в военной форме воздушных десантников, и у каждого на плече автомат. Они как-то привычно и даже небрежно начали стрелять. Это продолжалось долго. Выпустив одну обойму, десантники тут же заменяли ее и снова стреляли. Некоторые из них смеялись.

Внезапно из ямы попытался выползти чудом уцелевший худой старик. Без ноги, он пытался ползти, подтягиваясь на локтях. Один из офицеров вытащил из кобуры пистолет и хладнокровно выстрелил несчастному в затылок. Тот навсегда затих, ткнувшись лицом в землю. Гита носком сапога небрежно столкнул тело в яму.

Наконец стрельба прекратилась, и солдаты устроили маленький перекур, о чем-то оживленно переговариваясь.

Снова заурчал двигатель бульдозера, и машина двинулась к яме, засыпая ее недавно вырытой землей. Затем бульдозер несколько раз прошелся по ней, выравнивая своими тяжелыми гусеницами.

Десантники строем двинулись из леса. Раздавался громкий смех, смачные шутки.

Дэниел выключил видеомагнитофон, экран погас. Не говоря ни слова, Келли вышла на веранду.

Мужчины некоторое время сидели молча, а затем Омеру едва слышно произнес — Пожалуйста, Дэниел, помоги нам. Помоги моему несчастному народу.

По лесу пронесся слух, что скоро придет Молимо, и разные кланы племени поспешили на обычное место общего сбора возле водопада Гондалы.

Некоторым кланам пришлось преодолеть более трехсот километров и перейти границу с Заиром. Ведь никаких государственных границ, кроме тех, что устанавливали в лесу сами бамбути, для них не существовало. Кланы прибывали из жуткой глухомани, где они жили на своей территории. Вот так возле водопада Гондалы в один из дней собралось около тысячи маленьких бамбути, готовых вместе встретить страшного Молимо.

Каждая из женщин сооружала для себя маленькую хижину из ветвей и листьев деревьев, оставляя небольшое отверстие в одной из стен — «дверь», напротив которой всегда сооружали вход в другую хижину. Друзья и родственники могли весело болтать друг с другом и обсуждать насущные проблемы, не выходя из «дома». Прирожденный веселый нрав бамбути, их жизнелюбие и жизнерадостность помогали им пережить даже тяжесть ожидания ужасного Молимо.

Во время всеобщего сбора встречались с подружками и друзьями, с которыми не виделись с прошлого года, когда проводилась последняя общая охота с сетью. Бамбути-мужчины угощали друг друга табаком и вели нескончаемые рассказы о своем житье-бытье. И в это время они очень смахивали на своих болтушек-жен, суетившихся у костров, готовя пищу. Дети резвились рядом, смешно кувыркаясь в траве, или плескались, словно блестящие черные рыбки, в небольшом озере под водопадом.

Одним из последних прибыл на общее собрание знаменитый охотник Пири. Три его жены сгибались под тяжестью мешков с табаком, которые они принесли с собой.

Пири велел женам построить хижину так, чтобы вход в нее находился напротив входа в хижину Сепу. Однако, когда женщины закончили работу, Памба демонстративно заделала вход в свою хижину и проделала отверстие с другой стороны. Среди бамбути такой поступок считался верхом оскорбления, и женщины у костров стали судачить об этом, то и дело поглядывая в сторону хижины Пири. Между тем Пири обратился к своим соплеменникам с маленькой речью: — Смотрите, сколько у меня табака. И я принес его, чтобы поделиться с вами. Подходите, набивайте свои кисеты. Пири приглашает вас. Берите сколько хотите! А посмотрите сюда. У Пири есть даже несколько бутылок с джином. Подходите, выпьем все вместе!

Однако ни один из мужчин бамбути не двинулся с места.

Вечером, когда возле костра Сепу собрались самые прославленные охотники и рассказчики племени, из леса неожиданно появился Пири. В руках он держал две открытые бутылки с джином. Пири пьяно покачивался, продолжая на ходу прикладываться к горлышку. А потом протянул бутылку одному из бамбути, сидевшему к нему ближе всех.

— Пей! — велел Пири. — Пей и передай бутылку по кругу, чтобы все знали, как сильно повезло Пири.

Пигмей, которому Пири сунул в руку бутылку с джином, поставил ее на землю и отошел от костра. За ним один за другим молча последовали другие, оставив Сепу наедине с братом.

— Завтра придет Молимо, — тихо бросил Сепу. А затем тоже встал и ушел к себе в хижину.

А Пири еще долго сидел один у костра, тупо поглядывая на бутылку с недопитым джином.

Сепу зашел за Дэниелом рано утром. Захватив камеру, он молча последовал за пигмеем. Они пробирались очень быстро, ибо Дэниел легко обучился разным лесным хитростям и теперь не отставал от Сепу, несмотря на то что был чуть ли не в два раза выше его ростом.

Сначала они бежали вдвоем, но постепенно к ним стали присоединяться другие бамбути, словно темные призраки, внезапно появлявшиеся из зарослей. Через некоторое время к месту, где жил Молимо, спешила уже целая толпа мужчин.

Возле огромного шерстяного дерева в самой глубине леса их поджидали другие пигмеи. Они расселись на земле широким кругом, и теперь среди них не слышалось ни смеха, ни шуток. Одни угрюмые, сосредоточенные лица.

Присев на корточки и сняв с плеча видеокамеру, Дэниел начал снимать. Пигмеи, задрав головы, смотрели на верхушку шерстяного дерева.

— Там живет Молимо, — тихонько прошептал Сепу, наклонившись к Дэниелу. — Мы пришли забрать его.

Внезапно кто-то из пигмеев громко выкрикнул: — Гриви!

С корточек поднялся и подошел к дереву пожилой мужчина.

На противоположной стороне круга выкрикнули другое имя: — Сепу!

И Сепу молча направился к дереву.

Вскоре под деревом стояло человек пятнадцать. Пожилые, знаменитые на весь лес охотники и совсем молодые и неопытные. В этот торжественный момент ни возраст, ни жизненный опыт не имели никакого значения: эти бамбути были сейчас избранниками, которым доверили пригласить Молимо и совершить весь ритуал до конца.

Внезапно Сепу издал пронзительный крик, и все собравшиеся стали быстро взбираться по стволу огромного дерева. Через несколько секунд они исчезли в густой листве. Какое-то время сверху доносились лишь приглушенные звуки пения и неясного бормотания.

Но очень скоро мужчины спустились вниз, держа в руках что-то похожее на палку.

Ее осторожно положили возле дерева, и Дэниел подошел поближе, чтобы рассмотреть реликвию получше. Лежавший перед ним предмет, к его удивлению, оказался обыкновенной бамбуковой трубкой длиной около пяти метров, высохшей и потрескавшейся. Очевидно, срезали бамбук очень давно. Трубка была разрисована какими-то символами и фигурками разных животных. Во всем остальном — ничего особенного, самый обыкновенный бамбук.

— Это и есть Молимо? — удивленно спросил Дэниел, наклоняясь к Сепу.

— Да, Куокоа, это и есть Молимо, — торжественно подтвердил Сепу.

— Я не понимаю, что такое Молимо, — покачал головой Дэниел.

— Молимо — это голос леса, — пытался, как мог, объяснить Сепу. — Это голос Матери-и-Отца. Но прежде чем мы услышим его, надо дать Молимо напиться.

Избранники подняли Молимо и, поднеся его к воде, почти полностью погрузили бамбук в прозрачный поток. А затем пигмеи расселись на берегу и стали ждать. На лицах их по-прежнему сохранялось торжественно-непроницаемое выражение. Так прошел час, затем другой. Молимо пил сладкую чистую воду из родника, а бамбути терпеливо ждали. Наконец они вынесли Молимо на берег.

Бамбуковая трубка почти до краев наполнилась водой. Сверкавшие на солнце капли вытекали из разбухших трещинок, тоненькими струйками разбегаясь по гладкой поверхности. Сепу подошел к трубке и, набрав в легкие побольше воздуха, неожиданно дунул в нее. И Молимо заговорил! К полному изумлению Дэниела, звук оказался таким, словно в лесу вдруг звонким голосом запела молоденькая девушка. Все бамбути странно напряглись; некоторые из них начали тихонько покачиваться взад и вперед, словно листья высокого дерева, будто сопротивляясь порывам сильного ветра.

А голос Молимо постепенно менялся. Теперь казалось, что где-то рядом кричит раненая антилопа. Потом Молимо затараторил голосом глупого попугая; вслед за этим послышался свист хохлатого хамелеона. Все это были голоса леса, менявшиеся каждую секунду. Вскоре вместо Сепу в трубку начал дуть другой пигмей. Бамбути подходили по очереди, и Молимо говорил все новыми и новыми голосами. Теперь это были голоса неведомых духов, которых изредка доводилось слышать всем, но никто никогда не видел их.

Внезапно из горла Молимо вырвался оглушительный трубный звук, и в тот же миг все узнали рев слона — по всей видимости, страшно разгневанного слона. И все бамбути разом подскочили к Молимо, сгрудившись вокруг него плотной стеной. Бамбуковая трубка исчезла за их маленькими телами, но голоса десятков различных существ продолжали свистеть и хохотать, реветь и насмехаться; они угрожающе рычали и ласково убаюкивали.

А затем произошло нечто совсем странное и магическое. На глазах у Дэниела беспорядочная толпа мужчин, пихавших друг друга, внезапно преобразилась. Пигмеи так плотно прижались друг к другу, что теперь превратились в единое целое, в одно существо, двигавшееся так же плавно, как толстый питон, лениво обвивавший крепкую ветку дерева. Бамбути превратились в Молимо. Они превратились в лесное божество.

Молимо злился. Он ревел и рычал, словно буйвол или лев. Он метался по лесу, и десятки мелькавших ног перестали быть ногами людей. Молимо нетерпеливо бил копытами, а в следующий миг уже мягко крался по земле; потом Молимо снова кидался из стороны в сторону и в ярости ломал молодые деревца и кустарник.

Очень скоро он бросился к реке и, поднимая вокруг себя фонтаны пенящихся брызг, пересек поток. А затем с угрожающим ревом стал сквозь чащобу пробираться к стоянке племени у водопада в Гондале.

Женщины услышали приближение Молимо издали. Побросав все, они хватали детей и бежали в хижины, вопя от ужаса. Они торопливо заделывали входы и сидели в темноте, крепко прижимая к себе детей. А Молимо продолжал бушевать. Его оглушительный рев слышался все отчетливее, и вот уже рокочущее эхо пронеслось над стоянкой бамбути. Разгневанный Молимо топтал костры, крушил брошенную возле них нехитрую утварь, громыхал и неистовствовал.

Казалось, он кого-то настойчиво ищет. Он метался по всему лагерю, словно что-то потерял. Наконец Молимо ринулся в самый дальний конец стоянки, туда, где виднелась хижина Пири.

Жены Пири, услыхав тяжелый топот его ног, кинулись прочь из хижины, и Пири остался один. Он даже не пытался убежать. Он не ходил с остальными бамбути к шерстяному дереву, чтобы встретить Молимо, и теперь, закрыв голову руками, сидел на корточках посреди хижины. Он знал, что ему никуда не скрыться от мести Молимо, и смиренно ожидал прихода лесного божества.

А Молимо уже топал ногами возле хижины Пири, подобно чудовищной лесной сороконожке. Но крик его напоминал рев смертельно раненного слона, знавшего, что конец близок.

И Молимо ринулся прямо на хижину Пири. Он разметал ветки и листья одним мощным ударом, а затем принялся уничтожать все, что находилось внутри. Через мгновение душистый табак, спрятанный в мешках, превратился в пыль, смешанную с грязью; бутылки с джином все до одной разлетелись вдребезги; золотые часы и другие сокровища полетели в огонь. Пири даже не пытался помешать этому страшному разгрому.

А в следующее мгновение Молимо обрушил всю свою ярость и весь свой гнев на самого Пири. Он пинал и бил его так, что по лицу, ногам и рукам бамбути обильно заструилась кровь; ребра у Пири были сломаны, и во рту не осталось ни одного зуба Молимо перестал бушевать внезапно, словно какая-то неведомая сила остановила его. Он отвернулся от Пири и кинулся в лес, откуда и появился. Голос Молимо снова изменился. Теперь он стенал и выл, оплакивая погибших зверей и весь лес, уничтоженный железными чудовищами. Молимо горько причитал, будто упрекая самих бамбути за все грехи, совершенные соплеменниками. Голос его становился все тише, а потом и совсем затих.

Пири с огромным трудом поднялся с земли и поискал глазами свой лук и колчан со стрелами. Он даже не старался собрать остатки своих богатств. Он не взял ни копья для охоты на слона, ни своего острого мачете. Повесив лук на плечо, Пири двинулся к лесу и вскоре исчез за деревьями.

Он ушел один, без жен. Эти женщины стали теперь вдовами, и им нужны другие мужья. Пири умер. Его убил сам грозный Молима. Никто и никогда не увидит больше Пири. А если вдруг кто-нибудь и встретит в лесу его призрак, то в испуге поспешит от него прочь.

Для всего племени бамбути Пири умер навсегда.

Глава XXXI

Вы поможете нам, Дэниел? — тихо спросил Омеру. — Да, — так же тихо ответил тот. — Да, я помогу вам. Я отвезу эти кассеты в Лондон и сделаю все, чтобы их показали по всем ведущим телеканалам Лондона, Парижа и Нью-Йорка.

— Неужели больше ничем не поможете? — настаивал Омеру.

— Скажите чем, и я постараюсь. Только что я могу? — грустно пожал плечами Дэниел.

— Вы солдат, — ответил Омеру. — И, насколько я знаю, хороший солдат. Не присоединитесь к нам в борьбе за свободу? — Омеру бросил пытливый взгляд на Дэниела.

— Послушайте, Виктор, я бывший солдат, — словно извиняясь, проговорил Дэниел. — И война, в которой я принимал участие, была жестокой и несправедливой. С тех самых пор я ненавижу любые войны так, что и представить трудно.

— Дэниел, но я прошу вас принять участие в войне справедливой, в войне против тирана.

— Нет, Виктор, — решительно покачал головой Дэниел. — Мне очень жаль, но я журналист, а не солдат. Эта война — не моя война.

— Зачем убеждать себя в том, во что сами не верите, Дэниел? — невесело усмехнулся Омеру. — Во-первых, солдатом вы не переставали быть никогда. И война эта ваша в той же степени, в какой она является войной для любого честного человека.

Дэниел ничего не ответил. Он искоса посмотрел на Келли, словно ища ее поддержки. Однако в глазах Келли он прочел совсем другое. Сочувствовать она ему, похоже, не собиралась.

Между тем Омеру продолжал: — Мы, угали, миролюбивый народ. И именно по этой причине нам не удастся без чьей-либо поддержки скинуть тирана. Мы нуждаемся в оружии и в людях, которые научили бы нас владеть им. Помогите, Дэниел, обещайте мне научить наших мужественных парней владеть оружием. И принять на себя командование ими.

— Я не хочу… — начал было Дэниел, однако Виктор прервал его: — Ни слова больше. Идите спать, а ответ дадите утром. Прошу вас только об одном: вспомните о тех заключенных в лагерях. О тех несчастных, которых изгнали из Бухты Белохвостого Орлана. И, наконец, о массовых расстрелах в лесу.

Поднявшись со стула, Виктор положил Дэниелу руку на плечо.

— Спокойной ночи, — произнес он, направляясь к себе в бунгало.

— Ну и что ты собираешься делать? — осторожно поинтересовалась Келли.

— Не знаю. Я действительно не знаю. — Дэниел тоже поднялся. — Утро вечера мудренее. А сейчас я, пожалуй, последую совету Виктора и пойду спать.

— Да, конечно, — тихо проговорила Келли. Она стояла совсем рядом и заглядывала ему в глаза.

Дэниел вдруг наклонился и поцеловал ее долгим, чувственным поцелуем.

Чуть отстранившись, Келли произнесла: — Пошли. — И через веранду повела его к себе в спальню.

Когда он проснулся, было еще темно. Келли спала, уткнувшись в его плечо; ее теплое дыхание щекотало шею. Спустя какое-то время она тоже открыла глаза.

— Я сделаю то, о чем просил меня Виктор, — едва слышно вымолвил Дэниел.

Келли ничего не ответила. А потом хрипловатым от волнения голосом произнесла: — Не думала я, что ты воспримешь… это как попытку тебя уговорить.

— И в мыслях не держал ничего подобного — отозвался Дэниел.

— Все, что произошло между нами этой ночью, не имеет к Омеру никакого отношения, — проговорила Келли. — Я мечтала об этом с того самого момента, как мы познакомились. Нет, еще раньше. Давным-давно я впервые увидела тебя на экране телевизора и сразу же чуть ли не влюбилась.

— Я тоже давно ждал этого, Келли, — прошептал Дэниел. — И подсознательно всегда ощущал твое присутствие в этом мире. А сейчас, наконец, я нашел тебя, и вот ты рядом.

— Но именно теперь мы вынуждены расстаться, а я не хочу тебя терять. — Голос Келли предательски задрожал. — Пожалуйста, возвращайся.

Спустя два дня в сопровождении Сепу и четырех носильщиков Дэниел покинул Гондалу.

Остановившись на мгновение у самого леса, Дэниел оглянулся. Келли стояла на веранде бунгало и махала ему рукой. Она выглядела совсем юной, почти девочкой. У Дэниела защемило сердце. Ему совсем не хотелось уходить отсюда. Уходить сейчас, когда он едва обрел ее. Помахав ей в ответ рукой, он заставил себя отвернуться.

По мере того как маленький отряд поднимался в горы все выше и выше, лес уступал место бамбуковым рощам. Местами бамбук рос столь густо, что приходилось на четвереньках ползти по ходам, вырытым в земле кабанами.

Они взбирались, пока не исчезла вся растительность. Теперь их окружали лишь голые скалы. Здесь, на высоте более четырех тысяч метров над уровнем моря, горные вершины возвышались над их головами, словно батальоны вооруженных воинов с венками из красных цветов.

Бамбути зябко кутались в одеяла, какими их предусмотрительно снабдила Келли, и ничего, кроме сочувствия, их жалкий и растерянный вид не вызывал.

Не видя особого смысла в том, чтобы его сопровождали дальше, Дэниел велел своим маленьким друзьям бамбути возвращаться.

Сепу пробовал было возразить: — Куокоа, один в горах ты потеряешься, и Кара-Ки будет очень сильно сердиться. Ты никогда не видел ее по-настоящему сердитой. Честно тебе скажу, я очень боюсь, когда она так сердится.

— Сепу, посмотри вон туда. — И Дэниел показал пальцем на снежные вершины, проглядывавшие сквозь облака. — Там так холодно, что ни один бамбути и представить себе не может. Там, под солнцем, снег и ледники просто обожгут вас своим огнем.

И Дэниел продолжил путь в одиночестве, спрятав драгоценные кассеты на груди под рубашкой. Он перешел границу недалеко от ледника Руватамагуфа и через два дня спустился к Заиру. Он отморозил себе три пальца на руках и палец на ноге.

Солдаты и офицеры пограничной заставы в Муцоре далеко не первый раз встречали беженцев, одолевших перевал. Однако белый с британским паспортом, вложивший в документ банкноту в пятьдесят долларов, был гостем на редкость неожиданным. Забрав деньги, офицер без разговоров поднял перед Дэниелом шлагбаум.

А спустя два дня Дэниел находился уже на борту судна, отплывавшего вниз по реке Заир. Еще через десять дней он приземлился в аэропорту Хитроу в Лондоне. Все видеокассеты лежали у него в чемодане.

Из своей квартиры в Челси Дэниел первым делом позвонил в Кагали Майклу Харгриву.

— Боже мой, Дэниел! — обрадованно воскликнул Майкл. — Нам сообщили, что вы с Бонни Ман пропали в лесу в окрестностях Сенги-Сенги. Солдаты Таффари уже несколько дней разыскивают вас.

— Майкл, я могу говорить с тобой по этому телефону?

— Ну, особенно откровенничать я не стал бы, — дипломатично ответил Майкл.

— Тогда обо всем при встрече. А пока что я хотел бы попросить тебя переслать мои материалы. И желательно побыстрее.

— Дэнни, но я передал все с Бонни. Она сказала, что ты попросил забрать кассету.

Дэниел замолчал, а затем с горечью произнес: — О Господи, они обвели ее вокруг пальца, как последнюю идиотку! Теперь все ясно. Бонни умерла, Майк, можешь не сомневаться. Она передала им материалы, и они тут же с ней разделались. Эти ребята уверены, что я погиб, и потому избавились от Бонни. Свидетели им не нужны.

— О ком ты, Дэнни? — ошеломленно спросил Харгрив.

— Не сейчас, Майк. По телефону ничего не могу тебе объяснить.

— Дэн, извини, что так вышло с кассетой. Бонни как-то сразу убедила меня. Похоже, я просто старею.

— Ладно, забудь об этом. К счастью, у меня про запас есть кое-что покрепче.

— Когда мы увидимся?

— Надеюсь, скоро. Я тебе позвоню.

Предупредить заранее работников телестудии Дэниел не успел, однако монтажную ему все-таки предоставили. Он работал двое суток подряд, практически не вставая, и отчасти поэтому его чувства в связи с гибелью Бонни Ман притупились. Конечно же, он косвенно виноват в ее смерти, и это не давало ему покоя.

Последние кадры, где голоса заключенных звучали на суахили, он не стал даже дублировать. И без дубляжа все понятно. Материал был готов к показу по телевидению.

Пробиться по телефону к Питу Гаррисону оказалось просто невозможно. На все звонки отвечали операторы, и дальше этого дело не шло. Домашнего телефона Гаррисона в телефонной книге, естественно, не значилось. А того номера, по которому Бонни звонила из Найроби, Дэниел, как ни старался, вспомнить не мог. И тогда он решил дожидаться Гаррисона возле его дома.

Ему повезло. «Роллс-ройс» Тага подкатил к дверям особняка вскоре после полудня. Дэниел окликнул Гаррисона на ступеньках у входа.

— Армстронг! Дэнни! — Питер искренне удивился, увидев его. — А мне сообщили, что вы погибли в тропическом лесу Убомо.

— Как видите, не погиб, Пит, — улыбнулся Дэниел. — Вам не передавали, что я звонил? Я оборвал телефон, дозваниваясь к вам в офис.

— Нет, мне никто ничего не передавал. И это лишний раз подтверждает, что прихвостней у меня в конторе хватает.

— Я должен показать вам кое-что из того, что мне удалось снять в Убомо, — заявил Дэниел.

Гаррисон с сомнением поглядел на часы.

— Пит, снятый мной материал может уничтожить и вас, и вашу БМСК в придачу.

Гаррисон холодно посмотрел на него.

— Это звучит как угроза.

— Нет, просто я искренне советую взглянуть на отснятое.

— Ладно. Пойдемте. — И Гаррисон открыл входную дверь. — Посмотрим, что вы там для меня припасли.

Устроившись в кресле за письменным столом, Таг просмотрел пленку от начала до конца, не вымолвив ни слова. Когда лента закончилась, он перекрутил ее и снова просмотрел фильм, по-прежнему не комментируя.

Выключив телевизор, он повернулся к Дэниелу, избегая встречаться с ним взглядом.

— Да, это не фальшивка. Подделкой тут и не пахнет.

— Разумеется, Пит, — тихо произнес Дэниел. — Вы же знали о проведении этих горнодобывающих работ. Именно этим занимается ваш хренов синдикат. Приказ начинать разработки отдали вы.

— В данном случае я имел в виду только лагеря с заключенными и применение мышьяка в качестве реагента. Об этом я ничего не знал.

— Интересно, кто в это поверит, Пит?

Таг ничего не ответил, а потом вдруг сказал: — Оказывается, Омеру все-таки жив.

— Да, жив и готов дать показания против вас.

Таг еще минуту помолчал, а затем спросил: — Разумеется, у вас есть копии фильма?

— Дурацкий вопрос, Пит.

— Следовательно, вы и впрямь угрожаете мне.

— Было бы глупо с моей стороны отрицать это, — признался Дэниел.

— И вы намерены показать все это широкой общественности?

— Пит, к чему задавать идиотские вопросы? — мрачно хмыкнул Дэниел. — Разумеется, я намерен показать фильм по ведущим телеканалам в разных странах мира. Но я могу и не делать этого. Если мы с вами договоримся.

— Интересно, о чем мы с вами можем договориться? — Гаррисон с любопытством посмотрел на Дэниела.

— Я дам вам время на то, чтобы вы вышли из этой грязной игры. И на то, чтобы успели продать свою долю «Везучему дракону» или тому, кто захочет ее купить.

Таг ничего не ответил, но Дэниел заметил, что Гаррисон слегка расслабился.

— И что же я должен сделать в ответ на ваш жест?

— Финансировать контрреволюцию в Убомо. Виктор Омеру намерен избавить страну от диктатора Таффари. В конце концов, это не первый переворот в Африке, к которому вы будете иметь некоторое отношение. Верно, Пит?

— Во сколько мне это обойдется? — спокойно спросил Гаррисон.

— Это составит лишь малую долю того, что бы вы потеряли, покажи я эту ленту по телевидению. Нетрудно догадаться, что копии попадут и в наш МИД, и в посольство США буквально через час, если вы вдруг откажетесь от моего предложения. А в шесть часов вечера фильм будет продемонстрирован по первому каналу Би-би-си…

— Дэнни, я спрашиваю, во сколько мне это обойдется?

— В пять миллионов фунтов стерлингов, которые следует перевести в швейцарский банк немедленно.

— И вы будете одной из сторон, подписавшей документ?

— Да, а перевод надо сделать на имя Омеру.

— Что еще?

— Вам надо будет связаться с президентом Заира. Он ваш старый приятель, а вот с Таффари у него отношения не складываются. Мы были бы рады, если бы он разрешил провезти кое-какое оружие через границу Заира в Убомо. Все, что от него требуется, — это сделать вид, что он не в курсе.

— Это все?

— Да, все, — подтвердил Дэниел.

— Хорошо, я согласен, — кивнул головой Гаррисон. — Давайте номер счета, и деньги будут переведены завтра к полудню.

Дэниел поднялся с кресла.

— Не стоит падать духом, Пит. Не все еще потеряно, — бодро произнес он. — Если Омеру вернется к власти, он о вас непременно вспомнит. И уверен, будет не против обсудить заново условия контракта. Разумеется, если будут соблюдаться меры по охране окружающей среды.

Дэниел ушел, и Гаррисон целых пять минут неотрывно смотрел на картину Пикассо на стене.

А затем взглянул на часы и набрал личный номер телефона Нинг Хен Сюя в Тайбэе. Разница во времени составляла девять часов, и старый Нинг наверняка уже проснулся.

На звонок ответил старший сын Нинга, Фэн, но, узнав голос Гаррисона, передал трубку отцу.

— У меня для вас интересное предложение, господин Нинг, — проговорил в трубку Гаррисон. — Но я бы хотел обсудить его с глазу на глаз. Я прилетаю завтра. Устраивает?

После этого Гаррисон позвонил еще двоим. Сначала оповестил личного пилота, что на следующий день они летят на Тайвань. А потом Таг набрал номер банка в Цюрихе.

— Господин Мульдер, я хотел бы перевести сегодня большую сумму со второго счета. Пять миллионов фунтов. Проконтролируйте, чтобы без всяких проволочек.

Положив трубку, Гаррисон снова посмотрел на картину перед собой. Ему надо придумать причину, по которой он решился продать свою долю в синдикате Нинг Хен Сюю. Сказать, что он намерен выйти из дела, поскольку у него изменились планы? Или откровенно признаться, что у него трудности с наличными? Чему Нинг поверит быстрее?

И за сколько продавать? Цена не должна быть слишком низкой, ибо хитрый Хен Сюй сразу почует неладное. Но и слишком завышать нельзя. Цена должна быть довольно низкой, чтобы китаец клюнул, но в то же время достаточно высокой, чтобы не вызвать у него ни малейших подозрений. Ладно, во время полета он все как следует подсчитает.

«Молодой идиот Нинг подставил меня. Ну, так пусть его папаша рассчитывается за это».

Нинг Чжэн Гон явно перестарался и должен ответить за это.

Гаррисон знал, конечно, о трудовых лагерях, но в детали вникать не хотел. Как не хотел ничего знать о реагентах при добыче платины. Впрочем, он, конечно, догадывался, что Чжэн Гон без них не обошелся. После появления китайца в Убомо добыча платины, судя по цифрам, резко возросла; прибыль была слишком велика. Но вникать во всякие весьма неприятные подробности Гаррисону никогда не хотелось. Однако высокая прибыльность разработок могла помочь Гаррисону продать свою долю «Везучему дракону».

Нинг Хен Сюй должен поверить, что он заключает лучшую сделку за всю свою жизнь.

«Ну, удачи тебе, „Везучий дракон“, — ухмыльнулся Гаррисон. — Забирай все, если тебе так хочется».

Глава XXXII

Через три месяца после того, как Дэниел пересек границу у ледника Руватамагуфа, он опять вернулся туда же. Но на этот раз с полной экипировкой альпиниста. Кроме того, он шел не один.

За ним через горы шел целый отряд носильщиков, человек пятьдесят — шестьдесят, каждый тащил килограммов до пятидесяти. Цепочка тянулась вниз по тропе, насколько мог видеть глаз. Эти мужчины из племени конджо, угрюмые жители гор, привыкли носить подобные грузы на таких высотах.

В общей сложности они переправляли через горы примерно двадцать шесть тонн разного оружия и боеприпасов. В основном это были известные всем и побывавшие уже в употреблении знаменитые автоматы Калашникова АК-47 и автоматы «узи», автоматы с лазерным прицелом РПД, гранатометы РПГ, пистолеты Токарева и американские гранаты М-26 или, во всяком случае, более или менее убедительные их копии, изготовленные в Югославии и Румынии.

Все это оружие можно было приобрести в любом количестве и за короткий срок. Дэниел был просто ошеломлен. Главное — были бы деньги. Гаррисон снабдил его номерами телефонов: один во Флориде, два в Европе и два на Ближнем Востоке.

— Валяйте, — сказал он Дэниелу. — Только, прежде чем выкладывать наличные, проверьте, что берете: кое-какие из этих штучек прослужили уже по сорок с лишним лет.

И Дэниел вместе с инструкторами тщательно проверял содержимое каждого ящика.

Дэниел решил, что четырех инструкторов ему хватит, и отправился обратно в Зимбабве, где и нашел этих людей. Все четверо говорили на суахили и были чернокожими, что весьма важно в этом деле, ибо любое белое лицо в Убомо слишком привлекало к себе внимание.

Руководил инструкторами майор в отставке, служивший когда-то в разведотряде Баллантайна и воевавший как с самим Роландом Баллантайном, так и с Шоном Кортни. Этого небезызвестного воина из племени матабеле звали Морган Темби.

В отряде состоял еще один новый человек — оператор, которого Дэниел нанял на работу вместо Бонни Ман. Шадрах Мбеки, беженец из ЮАР, одно время работал на Би-би-си, в общем неплохой оператор. Впрочем, лучшего за столь короткое время Дэниел в любом случае не нашел бы.

К северу от них возвышалась гора Стенли, укрытая облаками, которые нависали в тридцати метрах над их головами наподобие потолка.

К востоку небо было чистым. Дэниел взглянул сверху на лес, расстилавшийся километра на три ниже бесконечным зеленым океаном. Однако с северной стороны гора будто проваливалась в черную пустоту, и эта мертвая пустыня занимала теперь гораздо большее место, чем всего несколько месяцев тому назад.

Внезапно опустился густой туман. Дэниел, отогнав печальные мысли, повел отряд по знакомой ему тропе. Сепу ждал их на горе там, где начинался бамбуковый лес, на высоте в три тысячи метров.

— Как хорошо, что ты вернулся, Куокоа, брат мой. Кара-Ки шлет тебе все свое сердце. — Сепу радостно улыбался. — Она просит, чтобы ты пришел к ней поскорее. Она говорит, что не может больше ждать.

Мужчины из клана Сепу прорубили тропу в бамбуковом лесу, и отряд без особого труда прошел по ней.

За бамбуковым лесом, там, где на высоте в две тысячи метров начинался настоящий тропический лес, отряд встретил Патрик Омеру со своими людьми. Дэниел рассчитался с носильщиками из племени конджо, и те отправились в обратный путь. Угали молча проводили их взглядом, а затем в сопровождении Сепу двинулись назад в Гондалу. Но теперь они несли с собой оружие.

Услыхав о том, что Келли ждет его, Дэниел заспешил вслед за Сепу, оставив далеко позади тяжело нагруженный, тихоходный отряд.

Келли ждала и никак не могла дождаться Дэниела и в нетерпении вышла из Гондалы ему навстречу.

Они с Дэниелом едва не столкнулись на крутом повороте, одновременно вынырнув из густых зеленых зарослей.

Онемев от изумления, они несколько секунд искали друг друга глазами, не смея вымолвить ни слова. А затем Келли чуть охрипшим голосом произнесла: — Сепу, иди вперед. Спеши, Сепу, спеши!

С радостной улыбкой Сепу исчез за деревьями, словно никогда и не появлялся.

За время отсутствия Дэниела Виктор Омеру выстроил у водопада новую штаб-квартиру сил Сопротивления с таким расчетом, чтобы с воздуха не было заметно. В этой обыкновенной barazas, сложенной из бревен и крытой соломой, они с Дэниелом сидели сейчас за столом, придвинутым к стене.

Омеру знакомил Дэниела с лидерами сил Сопротивления. Некоторых Дэниел уже знал. Все они разместились на деревянных скамейках напротив стола. Дэниелу эти люди почему-то напоминали студентов, внимавших профессору на лекции.

Их было тридцать восемь, и почти все они были из племени угали, за исключением шести влиятельных гита, глубоко разочарованных в режиме Таффари и примкнувших к освободительному движению Виктора Омеру. Этим гита отводилась немаловажная роль в осуществлении плана, разработанного Дэниелом совместно с военными инструкторами.

Двое из этих гита имели высокие армейские чины, а один высокопоставленный офицер служил в полиции. Трое других, будучи правительственными чиновниками, могли выдать пропуск в любой уголок страны. Кроме того, они снабжали Омеру ценной секретной информацией.

Присутствующие сначала без энтузиазма восприняли то, что новый оператор Дэниела снимал их встречу. Но Виктор заверил, что все это ради их общего дела, а кроме того, Шадрах Мбеки работал столь профессионально, что вскоре на жужжащую камеру просто перестали обращать внимание. А потом Омеру согласился, чтобы Дэниел снимал ход всей их операции.

Пока же Дэниел знакомился с присутствующими и представлял им военных инструкторов. Те впечатляли, в особенности Морган Темби, накачанные мышцы которого вызывали нескрываемое восхищение.

— В общей сложности эти люди обучили тысячи бойцов, — говорил Дэниел. — Они не станут требовать от вас парадного блеска, а научат, как наиболее эффективно пользоваться привезенным оружием. — Повернувшись к сыну Омеру, Дэниел спросил: — Патрик, сколько у вас сейчас людей? И где они в настоящее время?

За время отсутствия Дэниела Патрику удалось привлечь на сторону сил Сопротивления еще около полутора тысяч парней.

— Отлично, Патрик, это даже больше, чем требуется, — одобрил Дэниел. — Я рассчитываю на костяк примерно в тысячу человек. По двести пятьдесят человек в каждом отряде под руководством военного инструктора. Большее количество вряд ли удастся незаметно провести и разместить на боевых позициях. Хотя многие нам понадобятся не только в бою.

Совещание в штабе сил Сопротивления проходило три дня.

На последнем заседании Дэниел снова обратился к присутствующим с короткой речью: — Наш план очень прост. И это хорошо: значит, есть хоть какая-то гарантия от серьезных ошибок. Повторяю, вся наша стратегия базируется на следующем. Во-первых, мы очень скоро должны начать боевые действия, а не ждать долгие месяцы. И во-вторых, пусть наше выступление станет полной неожиданностью для Таффари. То есть должна соблюдаться полная секретность. Малейшая утечка информации приведет к тому, что Таффари нас просто раздавит. Мы и глазом моргнуть не успеем. Итак, господа, быстрота и секретность — вот залог нашего успеха. Наша очередная встреча — первого числа следующего месяца. К тому времени мы разработаем подробный план действий. До тех пор все приказы вы будете получать от военных инструкторов. Разрешите пожелать удачи.

Пири, полностью раздавленный случившимся, просто не знал, как ему жить дальше. Сердце его разрывалось от отчаяния и ненависти.

Вот уже несколько месяцев он жил в лесу один. Не с кем было словом перемолвиться, да и веселого смеха женщин он теперь не слышал. По ночам он лежал в наспех сооруженной хижине из листьев и думал о самой младшей из своих жен, шестнадцатилетней. У нее были маленькие, упругие груди, гладкое и мягкое тело, и Пири стонал в темноте при мысли о том, что уже никогда ему больше не ощутить его тепло и не замереть от счастья.

Днем Пири чувствовал себя ничуть не лучше. Все теперь стало ему безразлично, и даже охотился он без прежнего азарта и вдохновения. Иногда старый бамбути целыми часами просиживал у какого-нибудь водоема, невидящим взором глядя на черную воду. Дважды он слышал свист хохлатого хамелеона, но не пошел на зов. Пири совсем исхудал, борода его побелела. Однажды вдалеке он различил голоса женщин бамбути, собиравших грибы и разные коренья. Пири незаметно подобрался совсем близко и долго наблюдал за ними; сердце его чуть не разрывалось от тоски. Его так и подмывало выйти к ним навстречу, но он не мог этого сделать.

В другой раз он набрел в лесу на следы целого отряда wazungu. Внимательно изучив следы, Пири насчитал в нем двадцать мужчин, и шли они в определенном направлении. Очень странно. Угали и гита ужасно боялись всяких таинственных чудовищ и старались избегать мест, где росли деревья-великаны. В Пири вдруг проснулось любопытство, и он решил проверить, куда ведут следы wazungu. Эти люди шли очень быстро, и только через несколько часов пигмей нагнал их. И тут он обнаружил нечто совершенно удивительное.

В глубине леса находился лагерь и много-много людей. И все они были вооружены странными banduki, из которых торчал хвост, похожий на банан. Пока Пири, спрятавшись в зарослях, наблюдал за ними, люди все время стреляли из своих banduki, и грохот стоял такой, что разлетелись все птицы и разбежались испуганные обезьяны.

Все это, конечно, чрезвычайно удивительно, но больше всего Пири поразило то, что эти люди не были гита. В последнее время только солдаты гита носили banduki. А здесь, в лесу, стреляли угали.

Пири много дней размышлял над увиденным. А затем инстинкт собственника, который вроде бы умер в нем после прихода Молимо, вдруг опять дал о себе знать. Пири вспомнил о Четти Сингхе, прикидывая, не даст ли ему Сингх табаку, если он расскажет о вооруженных людях. Он ненавидел Четти Сингха, который частенько обманывал его, не выполнял обещанного. Но стоило Пири только подумать о табаке, как у него потекли слюнки. Ему так сильно снова захотелось пожевать табаку, что внутри все сжалось.

На следующий день он решил пригласить Четти Сингха на встречу. По пути он что-то все время насвистывал и напевал.

Впервые после наказания Молимо Пири на какое-то время ожил. Он даже остановился, заметив в вышине среди ветвей обезьяну колобус, лакомившуюся желтыми фруктами с дерева монгонго. Пири-охотник с прежней ловкостью и проворством подобрался к обезьяне совсем близко, а глупое животное даже не заметило его. И Пири выпустил в обезьяну одну из своих отравленных стрел, попав бедняге в лапу.

Обезьяна с визгом кинулась прочь, пытаясь скрыться в густой листве, однако далеко убежать ей не удалось. Яд действовал мгновенно. Парализованное животное, свалившись на землю, забилось в агонии. Этот яд Пири только что приготовил; он нашел гнездо с крошечными жучками всего несколько дней тому назад, выкопал жуков из земли, хорошенько растолок их в специальной толкушке из толстой коры и осторожно смазал получившейся смесью наконечники своих стрел.

Набив как следует желудок нежным мясом обезьяны и спрятав красивую черно-белую шкурку животного в свой заплечный мешок, Пири двинулся дальше на встречу с одноруким сикхом.

Пири ждал на вырубке, давно заросшей густым кустарником, два дня. А потом забеспокоился, не забыл ли угали из небольшой duka на шоссе передать его послание Четти Сингху.

Прошло еще несколько часов, и Пири решил, что Четти Сингх получил послание, но, наверное, узнав, что Молимо убил Пири, он теперь не придет. Теперь, наверное, никто и никогда не захочет разговаривать с Пири. Недавнее хорошее настроение быстро улетучилось, и пигмея в ожидании Сингха охватил новый приступ отчаяния и щемящей тоски.

Четти Сингх пришел на свидание на второй день, ближе к вечеру. Пири услышал мотор «лендровера», прежде чем машина появилась на вырубке. И, к изумлению Пири, вся его прежняя ненависть, вся злость, какую он испытывал, нашла свою цель.

Пири вспомнил, как много раз обманывал его этот хитрый Сингх. Он никогда не давал ему столько табаку, сколько обещал. И джин всегда разбавлял водой.

Пири вспомнил о том, как Четти Сингх заставил его убить слона, и внутри у него закипела такая ярость, какой он никогда раньше не испытывал. Гнев Пири был столь силен, что ему не хотелось ни кричать, ни срубать ветки деревьев. Только в горле у него совсем пересохло, и сами собой сжимались кулаки. Именно из-за Сингха приходил Молимо. Именно из-за Сингха душа Пири теперь мертва.

Пири и думать забыл про вооруженных wazungu в лесу. Он забыл даже о том, как сильно ему хотелось пожевать табаку. Он ждал Четти Сингха.

Забрызганный грязью «лендровер» вскоре показался в дальнем конце вырубки. Машина кое-как продиралась сквозь густые заросли и в конце концов остановилась, не в состоянии двигаться дальше.

Из джипа вышел Четти Сингх и оглянулся, вытирая пот с лица концом белой чалмы. Его тонкая рубашка промокла от пота. Он заметно располнел, стал даже толще, чем до того, как потерял руку.

Индиец снова вытер лицо и поправил белую чалму на голове, а затем нетерпеливо закричал: — Пири! Выходи! Хватит прятаться!

Пири, едва не задохнувшись от смеха, прошептал, передразнивая Сингха: — Пири! Выходи!» — А потом в его голосе появились злые нотки, и он пробормотал: — Разжирел, как свинья. И растопленное сало вытекает из него, будто его поджаривают на медленном огне. Пири! Выходи!» — снова передразнил он.

Четти Сингх в нетерпении зашагал взад-вперед по вырубке. Потом остановился, расстегнул ширинку. Закончив свое дело, посмотрел на часы.

— Пири! Ты здесь?

Пири ничего не ответил, и Четти Сингх произнес что-то очень злое на языке, который Пири не понял, но он наверняка знал, что это какое-нибудь очередное оскорбление в его адрес.

— Пири, я ухожу! — выкрикнул Четти Сингх и зашагал к «лендроверу».

— О господин, — позвал Пири, — я тебя вижу! Не, уходи!

Четти Сингх повернулся, внимательно всматриваясь в заросли.

— Где ты? — снова прокричал он.

— Я здесь, о господин. У меня есть для тебя кое-что. И это тебя сильно обрадует. Это настоящее сокровище.

— Что еще за сокровище? — спросил Сингх. — Где ты, Пири?

— Вот я. — Пири вышел из зарослей.

— Что за глупости! — возмутился Сингх. — Почему ты прячешься от меня?

— Я твой раб, — покорно произнес Пири. — И у меня для тебя подарок.

— Подарок? Зубы слона? — В глазах Четти Сингха появился жадный блеск.

— Гораздо лучше, чем зубы слона. Очень, очень ценный подарок.

— Покажи мне, — потребовал Сингх.

— А ты дашь мне табаку?

— Если твой подарок и вправду очень ценный, я дам тебе очень много табаку, столько, сколько твой подарок заслуживает.

— Хорошо, — рассмеялся Пири. — Я покажу тебе. Следуй за мной, о господин.

— Куда? Это далеко? — встревожился Сингх.

— Совсем недалеко, — ответил Пири. — Всего вот столько пути. — И очертил в воздухе полукруг. Это означало, что идти меньше часа.

Четти Сингх явно колебался.

— Это очень красивое сокровище, — уговаривал Пири. — Ты будешь очень сильно радоваться.

— Ладно, — согласился Сингх. — Показывай, где оно, это твое сокровище.

Пири шел медленно, чтобы Сингх не отставал. Бамбути сделал большой круг по лесу, забравшись в самую чащобу, и один и тот же ручей пересек дважды. Солнце сквозь густую крону деревьев не проглядывало, и люди, попадавшие в такие места, обычно ориентировались по рельефу местности и течению рек.

Пири вел Сингха так, что они пересекли реку в двух разных местах. И индийцу казалось, что они миновали две разных реки: одна несла свои воды на юг, другая — на север.

Они шли уже больше часа. К этому времени Сингх окончательно потерял все ориентиры и не представлял, где они находятся, слепо следуя за крошечным пигмеем.

После двух часов пути Четти Сингх окончательно выбился из сил. Пот лил градом, он изнемогал от усталости и жажды.

— Сколько нам еще идти? — тяжело дыша, спросил он.

— Уже совсем, совсем близко, — заверил его бамбути.

— Мне надо немного отдохнуть. — Сингх опустился на поваленное дерево.

Когда он огляделся по сторонам, Пири уже исчез.

Сингха это не очень обеспокоило, ибо он давно привык к подобным штучкам пигмея.

— Эй, Пири, где ты там? — позвал он.

Однако ответа не услышал.

Сингх долго сидел в одиночестве. Несколько раз он звал Пири, но безуспешно. И с каждой минутой тревога его все возрастала. Сингха охватила настоящая паника.

Примерно через час он уже плачущим голосом умолял: — Пожалуйста, Пири, я дам тебе все, о чем ни попросишь. Только вернись, Пири… Пожалуйста.

И тут он услышал смех Пири откуда-то из глубины леса. Сингх, не разбирая дороги, кинулся сквозь заросли туда, где, как ему казалось, раздавался смех Пири.

— Пири, — умолял он, — пожалуйста, выходи не прячься.

А смех вдруг раздался совсем с другой стороны. Сингх кинулся туда, но через минуту остановился. Его обезумевший от страха взгляд блуждал по сторонам, натыкаясь на одни непроходимые заросли. Сингха охватил дикий ужас, у него перехватило дыхание А едва слышный смех тихо звенел в воздухе, дразня Сингха и заставляя его слепо тыкаться из стороны в сторону. Казалось, он гоняется за бабочкой или облачком дыма. Звуки доносились из-за деревьев то с одной, то с другой стороны.

Сингх безутешно рыдал. Его белая чалма зацепилась за какую-то ветку и так и осталась висеть на ней, а индиец не сделал даже попытки снять ее. Длинные волосы и борода Сингха, мокрые от пота, разметались по спине и груди, но он не замечал этого.

Несколько раз Четти Сингх падал, спотыкаясь о коряги и корни деревьев. Он весь перепачкался в грязи и надрывался от крика, не разбирая ничего вокруг. Смех Пири становился слабее и слабее, пока совсем не стих.

Упав на колени, Сингх в немой мольбе воздел руку к небу.

— Пожалуйста, — хрипло зашептал он снова. — Пожалуйста, не оставляй меня здесь одного.

Могучие темные стволы в грозном молчании подступали к нему со всех сторон.

Пири целых два дня ходил за Четти Сингхом по пятам. Он видел, что с каждым часом силы покидают Сингха. Индиец брел, пошатываясь и натыкаясь на деревья и кустарники; он много раз падал в какие-то ручьи и кое-как выползал из них, цепляясь исцарапанной в кровь ладонью единственной руки за берег и нависшие над водой ветви зеленых растений. Сквозь изодранную в клочья одежду сочился гной из порезов на теле и ран от острых шипов. Вокруг него жужжали мухи и роились другие насекомые. Воспаленные глаза Сингха совсем обезумели от страха.

В конце второго дня Пири внезапно появился из зарослей, и Четти Сингх от шока завизжал, словно женщина, сделав попытку подняться.

— Пожалуйста, пожалуйста, — причитал он, захлебываясь в слезливом восторге, — не бросай меня больше одного. Проси о чем угодно, только не бросай!

— Ты теперь один, как и я, — проговорил Пири, и в словах его слышался гнев. — Я умер. Молимо убил меня, и ты разговариваешь с мертвецом, с призраком. Как просить милости у призрака человека, которого ты убил?

И Пири неторопливо достал отравленную стрелу из колчана. Наконечник стрелы почернел от яда.

Четти Сингх смотрел на Пири выпученными от ужаса глазами.

— Что ты делаешь? — только и сумел хрипло вымолвить он.

Сингх знал об этом яде и видел, как умирают животные, пораженные такими стрелами.

Бамбути натянул тетиву, приложив стрелу к подбородку.

— Нет! — завопил Четти Сингх, невольно заслонившись ладонью.

Стрела, нацеленная в грудь, застряла в ладони между большим и указательным пальцем.

Четти Сингх тупо смотрел на нее, словно лишился рассудка.

— Теперь мы оба с тобой мертвецы, — бросил Пири и исчез в лесу.

Четти Сингх, остолбенев, смотрел на свою ладонь. Она уже стала лиловой от яда. А в следующее мгновение Сингх почувствовал боль. Боль была столь сокрушительной, что Сингх хватал ртом воздух, и ему казалось, что в его сосудах вместо крови течет расплавленное железо, подступая все ближе к сердцу.

А потом из горла индийца вырвался жуткий душераздирающий вопль, и неизбывное эхо еще долго разносилось под кронами деревьев. Только когда кругом все стихло, Пири побежал в лес, все дальше и дальше.

Глава XXXIII

Мы готовы, — тихо произнес Дэниел, но его услышал каждый сидящий в штаб-квартире Омеру в Гондале.

В доме собрались те же, что и месяц назад. Но сколь заметны перемены! В их глазах читалась решимость, которой не было раньше.

Перед началом совещания Дэниел разговаривал с инструкторами, и они нахвалиться не могли своими бойцами. Никто не покинул лагерь, за исключением больных и раненых.

— Теперь они amabutho, — сказал Дэниелу Морган Темби. — Настоящие воины.

— Вы постарались что надо, — сказал Дэниел, обращаясь к собравшимся. — За столь короткий срок вы научились очень многому. — А затем повернулся к доске на стене за его спиной и отодвинул занавеску. Вся доска была исчерчена диаграммами и графиками. — Это порядок наших боевых действий, джентльмены, — проговорил Дэниел. — Вы должны выучить его назубок, так, чтобы, если даже вас разбудят среди ночи, вы могли бы пересказать все до мелочей. В нашем распоряжении четыре кадровых отряда по двести пятьдесят человек в каждом. У каждого отряда свои цели и задачи. Нужно захватить главный военный гарнизон, аэродром, суда в гавани и освободить заключенных из лагерей, — продолжал Дэниел. — Но самая важная задача — это захват теле и радиостудий в Кагали. У Таффари мощные силы безопасности, и, несмотря на внезапность наносимых ударов, без поддержки широких масс населения мы сможем продержаться не больше двух-трех часов. А чтобы обеспечить поддержку, нам нужно телевидение. Президент Омеру переберется в город за несколько часов до начала боевых действий и выступит по телевидению при первой же возможности. Как только люди увидят, что Омеру жив и обращается к ним за помощью, без сомнения, каждый боеспособный гражданин Убомо выступит за свою свободу. Люди Таффари вооружены лучше, но мы победим их просто потому, что нас больше. Однако при одном условии: в первые же часы выступления необходимо захватить самого Таффари, — с воодушевлением добавил Дэниел. — Вражеские силы следует обезглавить. Без Таффари их сопротивление рухнет: заменить Таффари просто некем. Он сам уничтожил своих возможных соперников. И именно Эфраима Таффари необходимо сразу же захватить в плен или уничтожить.

— Это нелегко сделать, — поднялся со своего места Патрик Омеру. — У этого мерзавца инстинкт срабатывает мгновенно. Ведь уже с момента его прихода к власти были две попытки убрать его. Поговаривают, что дело тут не обходится без колдовства. Вроде того как было с Иди Амином…

— Сядьте, Патрик, — приказал Дэниел.

Слово «колдовство» действовало на окружающих, как гипноз. В Африке все африканцы верили в колдовство.

— Таффари — просто хитрая тварь, — твердым голосом произнес Дэниел. — И это известно всем. Он постоянно меняет тактику. Он не задерживается долго на одном месте, часто меняет планы в самый последний момент. Спит в разных домах у своих многочисленных жен. Он очень хитер, но он не волшебник. И из него польется такая же красная кровь, как и из борова, обещаю вам.

Настроение собравшихся заметно поднялось. На лицах многих появились улыбки, чувствовалась решимость и нетерпение.

— Но есть, к счастью, один пункт, в отношении которого Таффари ничего не меняет уже на протяжении нескольких месяцев. Я имею в виду его регулярные визиты в горнодобывающий район Уэнгу, по крайней мере, раз в месяц. Ему доставляет удовольствие наблюдать, как приумножаются его богатства. Уэнгу он посещал без многочисленной охраны. И это, пожалуй, единственное место, где он становится весьма уязвим для своих противников. — Дэниел со значением сделал паузу. — Нам сильно повезло, ибо майор Фашода раздобыл бесценные сведения. — И Дэниел указал на сидевшего в первом ряду офицера. — Именно майор Фашода отвечает за весь транспорт Эфраима Таффари при переездах — или перелетах — с одного места на другое. В Уэнгу Таффари обычно добирается вертолетом. И уже есть приказ подготовить вертолет к очередному вылету на понедельник, четырнадцатое число. Вероятность того, что Таффари полетит в Уэнгу именно в этот день, очень велика. Так что у нас еще пять дней в запасе.

Нинг Чжэн Гон сидел рядом с президентом Таффари на мягком сиденье в кабине вертолета. Сквозь открытый люк внизу под ними проплывали зеленые верхушки деревьев. Свист ветра заглушал все звуки, и приходилось кричать, чтобы быть услышанным.

— Есть новости о Четти Сингхе? — прокричал Таффари, наклоняясь к Чжэн Гону.

— Никаких, — прокричал в ответ Нинг. — Его «лендровер» нашли в лесу, а следов самого Четти Сингха нигде не обнаружено. Прошло уже две недели. Скорее всего, он заблудился и погиб в лесу, как и Армстронг.

— Жаль, — вздохнул Таффари. — Дельный человек. Знал, как обращаться с этими скотами-заключенными. Издержки производства при нем постоянно снижались.

— Совершенно верно, — согласился Чжэн Гон. — Замену ему подыскать очень трудно. Сингх говорил на местных наречиях. Он понимал и чувствовал Африку. Понимал… — Чжэн Гон неожиданно замолчал. С его языка чуть не слетело грубое и оскорбительное для любого чернокожего африканца слово, — …эту систему.

— Даже за короткое время с того самого момента, как исчез Сингх, цифры по добыче ископаемых заметно снизились, — недовольным голосом пробурчал Таффари.

— Я занимаюсь этим вопросом, — заверил его Чжэн Гон. — У меня есть на примете несколько человек, которые могли бы заменить Четти. Это горно-добытчики из Южной Африки. Они тоже отлично справляются с рабочей силой вроде нашей. Надеюсь, они скоро здесь появятся.

Кивнув, Таффари поднялся со своего места и направился к своей спутнице, сидевшей напротив.

Как обычно, Таффари взял с собой женщину. Его последним увлечением стала высоченная красавица гита — она пела в одном из ночных клубов Катали. Лицо девушки, словно выточенное из черного мрамора, напоминало лицо божественной царицы Нефертити.

Кроме нее, Таффари сопровождал также отряд охранников из двадцати человек, возглавляемый майором Кейджо. После исчезновения Бонни Ман Кейджо повысили в должности. Таффари ценил в своих людях преданность и умение держать язык за зубами, и у Кейджо имелись все шансы на быстрое продвижение по службе. А Чжэн Гон начинал все больше ненавидеть эти регулярные прогулки Таффари в Уэнгу. Во-первых, он страшился опасных полетов над тропическим лесом в полуразвалившейся «Пуме». Пилоты этих допотопных вертолетов были просто ненормальными; им, похоже, нравилось демонстрировать в воздухе, на что они способны. С момента прибытия Чжэна в Убомо вертолеты разбивались над тропическим лесом уже дважды.

Но даже больше, чем страх разбиться, Нинга беспокоили дотошные расспросы Таффари по поводу добычи платины и других полезных ископаемых. Обмануть Таффари оказалось практически невозможно. Под его красивой внешностью скрывался хитрый и расчетливый делец с мозгами финансиста. Таффари сразу замечал, когда доходы вдруг падали ниже допустимого.

В действительности же Чжэн Гон выкачивал из синдиката все, что можно, стараясь скрывать свои ухищрения. Конечно, все делалось в разумных пределах, и цифры прибылей «Везучего дракона» не особенно колебались. Даже самый придирчивый аудитор не нашел бы ничего противозаконного в деятельности Чжэн Гона. А Таффари начал его в чем-то подозревать.

Чжэн, под защитой двух хорошо вооруженных охранников, использовал небольшую передышку, чтобы еще раз мысленно оценить финансовое положение синдиката и проверить, нет ли в чем проколов.

В конце концов он решил, что на некоторое время стоит снизить расчетные темпы добычи. Стоит только подозрениям Таффари перерасти в уверенность, как тот без всяких колебаний разорвет с ним все отношения — не без помощи своего любимого автомата Калашникова. И Чжэн исчезнет в лесу так же, как исчезли там Четти Сингх и Дэниел Армстронг.

В этот момент «Пума» резко нырнула вниз, и Нинг обеими руками вцепился в ручки сиденья. Сквозь открытый люк он увидел внизу голую красную землю и ряд желтых ПКППР, выстроившихся у самого леса. Они наконец прилетели в Уэнгу.

Дэниел смотрел, как «Пума», снижаясь, кружила над посадочной площадкой, а затем нырнула в густое кучевое облако. На бетонной площадке виднелись лужи от последнего дождя, промокший государственный флаг обвис на верхушке высокого железного столба.

Вертолет встречала небольшая делегация из нескольких тайванцев и управляющих гита. Значит, Эфраим Таффари точно находится на борту вертолета.

Дэниел, ночью взобравшись на красное дерево, сидел на его крепкой ветке примерно в ста двадцати метрах от посадочной площадки. Сепу снизу помог ему поднять наверх необходимое снайперское вооружение.

Спрятавшись среди густой листвы и ползучих растений, Дэниел хорошо видел всю посадочную площадку. Его защитная форма сливалась с зеленью листвы, он крепко сжимал в руках снайперскую винтовку.

Это был «ремингтон-магнум», стрелявший разрывными семимиллиметровыми пулями, по десять граммов каждая, с округлыми головками. При такой форме пули даже при сильном встречном ветре попадали в цель почти без промаха. Дэниел тщательно проверил оружие: с расстояния около трехсот пятидесяти метров пули ложились с разбросом в десять сантиметров. Однако для стрельбы в голову это был не лучший результат. Дэниел знал, что лучше целиться в грудь: разрывные пули разнесут легкие и все другие внутренности в клочья.

Представив эту картину, Дэниел поймал себя на том, что ему противно обо всем этом думать. Последний раз он держал в руках такую штуку около десяти лет тому назад, когда их разведроте приказали прикончить одного из лидеров ЗАНУ, скрывавшегося в крошечном краале в Матабелелад. Арестовать его никак не удавалось и пришлось убить, выследив, как какого-нибудь зверя. Дэниел стрелял в него сам и после этого несколько недель чувствовал себя последней скотиной.

Отбросив неприятные воспоминания, Дэниел покрепче сжал винтовку, стараясь не утратить решимости. Дрогни он сейчас — и вся операция полетит к чертям.

Если Таффари находится на борту «Пумы», то Чжэн Гон наверняка сопровождает его, как и во время всех предыдущих поездок президента. При условии, что все пройдет удачно и Дэниел снимет Таффари первым же выстрелом, есть шанс прикончить китайца вторым. Главное, не промахнуться и попасть в Таффари. Нескольких секунд, пока растерянные охранники будут приходить в себя, как раз достаточно, чтобы разделаться с Чжэн Гоном.

Здесь уж он колебаться не станет. Память о зверски убитом Джонни Нзоу и его семье терзала его сердце, и именно из-за Чжэн Гона Дэниел прилетел в Убомо. Так что вторая пуля полетит в господина Нинга.

Но оставался еще Четти Сингх. Дэниел, правда, сомневался, что прикончит Сингха третьим выстрелом. Охранники президента — солдаты опытные, и надеяться на то, что они зазеваются, было бы глупо.

О Четти Сингхе он позаботится позже, после успешного завершения операции. Четти Сингх — начальник трудовых лагерей, и лента, снятая Дэниелом в лесу во время массового расстрела заключенных, явится страшным свидетельством против этого мерзавца. Так что с Четти Сингхом он разберется потом.

А сейчас Дэниел еще раз взвесил все возможности сил Сопротивления.

Виктор Омеру уже в Кагали. Он сумел перебраться в столицу под видом помощника водителя огромного лесовоза. Оружие они тоже переправили на тяжелых грузовиках, принадлежащих Фонду развития Убомо. Эта махина была повернута теперь против самого тирана — вот уж воистину злая ирония!

В Кагали сейчас выжидают два батальона десантников, готовых по первому сигналу захватить телерадиостудию столицы. Оттуда Виктор Омеру выступил бы с обращением к народу и попросил граждан Убомо немедленно взяться за оружие и помочь восставшим. Он сообщил бы им о смерти Таффари и о том, что в стране будут восстановлены закон и порядок.

Еще два батальона разместились в Уэнгу и в Сенги-Сенги. Их первоочередная задача — обезоружить эскорт охранников, сопровождавших Таффари, а также выпустить из лагерей тридцать тысяч заключенных.

Сигналом для начала выступления послужит выстрел Дэниела в Эфраима Таффари. О том, что Таффари мертв, Омеру и Патрику по радио сообщат немедленно. В административном здании был установлен мощный радиопередатчик, но добраться до него сразу вряд ли удастся. На этот случай у Дэниела имелся при себе переносной УКВ-передатчик, с помощью которого они смогут связаться с Гондалой. А Келли затем сообщит Омеру о начале восстания по радио.

У Дэниела имелось несколько запасных вариантов начала выступления, однако все они целиком и полностью зависели от того, удастся ли убрать Таффари первым же выстрелом. Стоит Дэниелу промахнуться, Таффари ответит на это незамедлительно, и не трудно представить как. Но Дэниел даже в мыслях не допускал такого. Он обязан уничтожить Таффари сразу.

Вертолет жужжал над площадкой в каких-нибудь пятнадцати метрах.

Дэниел приложил винтовку к плечу, поглядывая в глазок телескопического прицела с девятикратным увеличением. Дэниел прекрасно видел улыбки встречающих.

Он поймал в глазок прицела открытый люк фюзеляжа «Пумы». У люка стоял штурман, следивший за посадкой вертолета. Дэниел целился ему прямо в грудь, не сомневаясь, что через минуту на его месте появится Таффари.

Внезапно из-за плеча штурмана показалась чья-то голова в бордовом берете. Таффари! Перепутать этого красавца с кем-нибудь другим просто невозможно.

— Итак, он прибыл, — возбужденно прошептал Дэниел.

Он держал Таффари на мушке. Однако вертолет качнуло, и перекрестие прицела скользнуло вниз. Кроме того, сердце Дэниела бешено колотилось, и он не твердо держал винтовку. Собрав всю свою волю в кулак и позабыв о всякой жалости, Дэниел думал только о том, как ему побыстрее всадить пулю в Таффари.

В этот самый миг за воротник ему упали первые крупные капли дождя. Да так неожиданно, что Дэниел вздрогнул и потерял цель. Несколько капель скользнули по линзам прицела, и вся картинка смазалась.

А уже в следующую минуту дождь хлынул как из ведра, настоящий тропический ливень. За стеной воды почти ничего не было видно. Фигуры людей, еще мгновение назад видимые необыкновенно отчетливо, превратились в размытые пятна. Встречающие на посадочной площадке тут же принялись раскрывать свои разноцветные зонтики и заспешили навстречу Таффари, чтобы предложить ему свои услуги.

Перед севшим на поле вертолетом суетились и бегали какие-то люди. Дэниел смутно различил высокую фигуру Таффари на лесенке, спущенной из люка вертолета Он втайне надеялся, что, может быть, Таффари задержится на несколько секунд и, как всегда, выступит с коротенькой приветственной речью. Однако тот мгновенно смешался с толпой, и его высокую фигуру заслонили зонтики.

Из люка появился Нинг Чжэн Гон, и на какую-то долю секунды Дэниел, забыв о Таффари, перевел прицел на китайца. Однако он тут же приструнил себя: Таффари должен умереть первым. И начал судорожно переводить прицел с одной фигуры на другую, отыскивая Таффари. Дождь колотил по бетону посадочной площадки с такой силой, что брызги разлетались во все стороны мелкими фонтанчиками.

Вода заливала линзы прицела и лицо Дэниела, и он удивлялся, что вообще еще что-то видит.

Между тем охранники президента выпрыгивали из вертолета и бежали, спеша заслонить хозяина от окружавшей его толпы. Теперь Таффари совсем пропал из виду, вместе с охранниками он торопился к ожидавшим их «лендроверам».

Неожиданно Дэниел снова разглядел Таффари у машины в начале колонны. Учитывая, что перед ним движущаяся мишень, он должен стрелять с упреждением на полметра вперед. Проблема состояла в том, что свою мишень Дэниел практически не видел. Только чудом он мог попасть в Таффари. И все-таки Дэниел нажал на спусковой крючок. Однако в этот самый момент Таффари опередил один из охранников.

Выстрела не послышалось, но охранник, пошатнувшись, рухнул на землю с простреленной грудью.

Дэниел видел, что на поле началась паника. Отшвырнув зонтик, Таффари ринулся к машине. Бежавшие позади заметались, не зная, куда спрятаться.

Дэниел выстрелил в Таффари снова. И начисто промахнулся, а Таффари за это время успел добежать до «лендровера», рвануть на себя дверцу машины и скрыться раньше, чем Дэниел сумел перезарядить винтовку. Высмотрев в толпе Нинг Чжэн Гона, Дэниел снова выстрелил. Еще один охранник повалился на землю, схватившись за живот. И тогда солдаты начали наугад палить по лесу, стараясь выманить снайпера.

А Дэниел в отчаянии открыл огонь по уезжавшему «лендроверу». Он целился в фигуру на переднем сиденье, не зная наверняка, водитель это или Таффари. Ветровое стекло разлетелось вдребезги, однако машина уходила вперед, набирая скорость.

Он опустошил весь магазин, но все напрасно. Он заметил, как трое или четверо охранников и несколько гражданских служащих, пригибаясь, ринулись к административному зданию. Некоторые начали беспорядочную стрельбу.

Люди из отряда Дэниела также открыли огонь со своих позиций в лесу.

Восстание началось, а Таффари все еще жив.

Дэниел видел, как «лендровер», развернувшись на поле, проехал мимо административного здания и направился к вертолету, кружившему метрах в шести над землей. Таффари, бешено размахивая руками, пытался привлечь внимание пилота.

В этот момент у дальнего конца поля из леса выскочил мужчина. Даже на таком расстоянии Дэниел узнал Моргана Темби — одного из военных инструкторов. Тот тащил на плече ручной гранатомет.

Похоже, ни один из охранников гита его не заметил.

Остановившись в сотне шагов от кружившей над его головой «Пумы», Морган тщательно прицелился и выстрелил.

Белый хвост дыма потянулся за просвистевшим снарядом, который попал прямо в кабину вертолета.

Раздался оглушительный взрыв, и охваченная пламенем «Пума», зависнув на мгновение в воздухе, врезалась в землю. Осколки вертолета разлетелись по бетонной площадке, а в воздух взметнулся столб черного дыма и огня.

Морган Темби, вскочив на ноги, помчался обратно к лесу. Однако добежать до него ему так и не удалось: пули одного из солдат гита прошила его насквозь. Но улететь в Катали Таффари теперь не мог.

Правда, потребовалось совсем немного времени, чтобы охранники пришли в себя после столь неожиданной атаки. Колонна «лендроверов» двинулась вслед за машиной Таффари к дороге позади административного здания. Очевидно, решив, что столкнулся с сильным и многочисленным противником, Таффари посчитал за лучшее прорываться к дороге, ведущей из Сенги-Сенги, охраняемой солдатами гита.

Три «лендровера», набитые охранниками и телохранителями, двигались сзади. Большинство служащих, работавших в Сенги-Сенги, распластались на земле, прикрыв голову руками, в ожидании, что бешеный перекрестный огонь вот-вот прекратится. Некоторые кинулись к зданию, надеясь укрыться там. Среди бежавших Дэниел увидел Чжэн Гона. Его светло-голубую рубашку было трудно не заметить. Но, увы! Чжэн Гон скрылся за дверями раньше, чем Дэниел успел прицелиться.

Дэниел посмотрел вслед удалявшимся машинам. До дороги в лесу совсем близко, а беспорядочный огонь не причинял транспорту никакого вреда. Казалось, угали просто стреляют в воздух. После гибели Моргана Темби солдаты угали смахивали на новобранцев, впервые взявших в руки оружие, кем, в сущности, они и являлись.

Таффари оказался вне пределов досягаемости. Машины одна за другой исчезали за деревьями, и вся операция летела к чертям. А угали словно позабыли обо всем, чему их учили целый месяц. Восстание было обречено на провал, даже не начавшись.

В этот момент из лесу выехал огромный гусеничный трактор.

— Ну, наконец хоть кто-то вспомнил про то, что должен делать, — зло выдавил Дэниел. За провал операции он во всем винил одного себя.

Между тем трактор быстро продвигался вперед и через минуту перегородил дорогу, по которой шел конвой военных «лендроверов».

Небольшой отряд угали, прячась за трактором, открыл бешеный огонь по машинам, и на этот раз стреляли уже без промаха. Таффари понял, что путь из леса отрезан, и велел шоферу развернуться. Его «лендровер» направился через вырубку туда, где стояли несколько ПКППР. Остальные машины последовали за ним.

Теперь Дэниел мог снова стрелять. Он целился в Таффари, но машина двигалась на большой скорости, виляя из стороны в сторону на скользкой глине. Дэниел ни разу не попал в цель. Однако дальше карьера, где урчали работавшие ПКППР, конвою все равно деться некуда. Водитель гусеничного трактора, перерезав колонне путь, неожиданно спас всю операцию, потому что теперь появилась надежда все переиграть.

Дэниел быстро заскользил по веревке вниз, обдирая кожу на ладонях. Едва он коснулся ногами земли, как к нему подскочил Селу, вручив автомат АК-47, подсумок с запасными магазинами и четыре гранаты М-26.

— Где Кара-Ки? — возбужденно спросил Дэниел. Сепу показал пальцем в лес, и оба помчались в указанном направлении.

Прислонившись к огромному дереву, Келли колдовала над радиопередатчиком. Увидев Дэниела, она от неожиданности вскочила на ноги.

— Что случилось? — выкрикнула она. — Ты убил его?

— Я потерпел фиаско, — мрачно констатировал Дэниел. — Таффари жив, и радиостанцию в Уэнгу мы не захватили.

— О Господи, что же теперь будет? — выдохнула Келли.

— Включай передатчик! — приказал Дэниел, — Передавай Омеру, чтобы он начинал действовать, как запланировано. Отступать уже поздно.

— Но что, если Таффари…

— Черт побери, Келли! — заорал Дэниел. — Делай, что тебе говорят! Я попытаюсь переиграть ситуацию. Таффари пока здесь, и у нас еще есть шанс. Дальше Уэнгу этому мерзавцу не уйти.

Келли тут же склонилась над передатчиком и поднесла микрофон к губам.

— База в лесу, я Гриб, я Гриб. Прием.

По переносному радиопередатчику они не могли связаться напрямую с Кагали. Келли пыталась выйти на связь с Гондалой.

— Гриб, я База в лесу. Прием.

Они услышали громкий, отчетливый голос. Этому угали, помогавшему Келли в больнице, они доверяли полностью.

— Передавай Серебряному в Кагали следующее: «Солнце взошло». Повторяю: «Солнце взошло». Прием.

— Вас понял, Гриб, вас понял. Ожидайте.

Последовало минутное молчание, а затем послышался тот же голос: — Гриб, Серебряный подтверждает: «Солнце взошло». Прием.

Революция началась. Через час Виктор Омеру выступит по телевидению с обращением к гражданам Убомо. А Таффари все еще жив.

— Келли, слушай меня внимательно. — Дэниел схватил ее за руку. — Сиди здесь, поддерживай связь с Гондалой. И никуда не двигайся. Сейчас повсюду начнут рыскать солдаты Таффари. Жди, я скоро вернусь обратно.

— Пожалуйста, будь осторожнее, я тебя умоляю, — прошептала Келли.

— Конечно, — пообещал Дэниел. А Сепу он бросил: — Сепу, оставайся с Кара-Ки и присматривай за ней.

— Я буду защищать ее до конца жизни! — воскликнул Сепу.

— Поцелуй меня, — потянулась к Дэниелу Келли.

— Все поцелуи у нас с тобой впереди, любимая, но так и быть, чмокну чисто символически, в щечку, — рассмеялся Дэниел.

Он оставил ее и побежал к зданию синдиката. Не одолев и сотни метров, он услышал в зарослях мужские голоса.

— Омеру! — выкрикнул Дэниел пароль.

— Омеру! — услышал он в ответ. — Солнце взошло.

— Пока не совсем, — пробормотал Дэниел, пробираясь вперед.

Он увидел несколько молодых парней из своего отряда, в голубых рубашках с короткими рукавами.

— Пошли! — приказал Дэниел.

До карьера он добрался в сопровождении человек тридцати. Дождь внезапно прекратился, и Дэниел на минуту замер.

Перед ними расстилалась безлесая красная пустыня, ископанная гигантскими железными монстрами. Несколько ПКППР, похожих на боевые корабли в открытом море, стояли у дальней границы леса.

Чуть ближе виднелись четыре брошенных в грязи «лендровера». Охранники гита пробирались по красному месиву к ближайшему ПКППР.

Впереди бежал высокий мужчина в униформе. Дэниел сразу узнал в нем Таффари. Что ж, Таффари выбрал себе отличное укрытие.

Стальная обшивка гигантских машин выдержит любой автоматный огонь. И даже кумулятивные гранаты не нанесут ей особого вреда.

Чтобы подобраться к этому ПКППР, надо будет преодолеть открытое пространство, прекрасно простреливаемое с верхних платформ. И, что немаловажно, стальная крепость была маневренной. Захватив ПКППР, Эфраим Таффари мог двигаться в любом направлении.

Дэниел оглянулся. С ним было уже человек пятьдесят угали. Все они были возбуждены и вели себя, как юнцы, впервые нюхнувшие пороху. Некоторые подбадривали себя и друг друга и палили в Таффари и его охрану из недосягаемой дали, растрачивая драгоценные боеприпасы впустую.

— Вперед! — закричал Дэниел. — Омеру! Солнце взошло!

Он выскочил на поле, и отряд последовал за ним.

Люди утопали в непролазной грязи чуть ли не по колено. Кое-как добравшись до брошенных «лендроверов», они увидели, что Таффари и его охрана уже взбираются по металлическим лестницам на верхнюю платформу ПКППР.

Бежать становилось все труднее, а солдаты Таффари уже занимали боевые позиции за стальными конструкциями. Над атакующими засвистели пули. Один из угали рухнул лицом в грязь, даже не вскрикнув.

Гита были отличными стрелками, и еще несколько человек из отряда Дэниела упали, сраженные пулями. Атака захлебнулась. Некоторые угали поворачивали обратно к лесу. Некоторые пытались укрыться за брошенными машинами. Но обвинить их в трусости Дэниел не мог — эти люди не были солдатами. Судьба революции была, похоже, предрешена: она умирала в грязи вместе с ними.

Продолжать атаку в одиночку было просто нелепо. Гита заметили Дэниела, сосредоточив огонь на нем. Пришлось тоже прятаться под машиной.

Дэниел видел, что рабочие на установке в растерянности спускались на нижнюю платформу, не зная, что делать дальше. Потом один из солдат гита махнул рукой, прокричав им что-то, и те с видимой радостью стали покидать ПКППР, прыгая прямо в грязь.

Но все моторы ПКППР по-прежнему ревели, и ковши экскаваторов все так же вгрызались в землю. Потеряв управление, они работали теперь, как гигантские заводные игрушки, бессмысленно повторяя одни и те же движения.

Перестрелка на какое-то время стихла. Люди Таффари полностью контролировали ПКППР, а угали из отряда Дэниела прятались за машинами, не имея возможности ни атаковать, ни отступить под огнем противника.

Дэниел пытался сообразить, как вырваться из ловушки. Он не мог рассчитывать на то, что разобщенные и деморализованные солдаты вновь поднимутся в атаку. У Таффари было пятнадцать или двадцать человек, более чем достаточно, чтобы их здесь удерживать. Тут до его слуха донесся странный гул, похожий на крик морских чаек или вой потерянных душ. Оглянувшись, он сначала ничего не увидел, а затем обратил внимание на какое-то движение возле леса. Он никак не мог понять, были там люди или нет.

А лес оживал прямо на его глазах, оттуда тучами выползали странные существа красного цвета. Гул все усиливался, и Дэниел вдруг понял, что это за толпы. Заключенные выбирались из лагерей. Угали перебили охранников, распахнули ворота лагерей, и тысячи заключенных сплошным потоком хлынули оттуда.

Истощенные до предела, они больше походили на живых мертвецов, восставших из могил, нагих и с ног до головы измазанных жирной красной грязью.

Они двигались сплошной стеной, и разобрать, кто из них мужчина, а кто женщина или ребенок, не было никакой возможности.

Между тем их крики становились все отчетливее, и теперь уже слышалось громкое «Омеру! Омеру!», гулом разносившееся над бесконечной красной пустыней.

Гита, находившиеся на ПКППР, снова открыли огонь по бежавшим, но автоматные очереди не возымели никакого эффекта. От града пуль людей не становилось меньше: на место убитых тут же вставали десятки живых. Кроме того, запасы патронов у гита иссякали, и даже издалека Дэниел видел, что солдаты в панике. Побросав ставшие бесполезными автоматы, гита в ужасе взбирались на самую высокую платформу, то и дело оглядываясь на неумолимо приближавшиеся орды. Теперь гита оказались абсолютно беспомощными.

Среди взобравшихся на самый верх Дэниел разглядел и Эфраима Таффари. Он пытался заговорить со своими бывшими рабами, ожесточенно размахивая руками. В самый последний момент, осознав всю тщетность своих усилий, Таффари выхватил пистолет. Он все еще стрелял, когда толпа подступила к нему вплотную. А затем Дэниел потерял его из виду, но уже в следующее мгновение увидел снова. Таффари держали десятки рук, приподняв его высоко над головами. Президент Убомо дергался, как пойманная на крючок рыба.

А уже секунду спустя Таффари отпустили, с силой швырнув его вниз.

Нелепо перевернувшись в воздухе и размахивая руками, будто птица с подбитыми крыльями, Таффари полетел прямо в жерло камнедробилки, установленной возле конвейерной ленты под экскаваторами.

За доли секунды тело Таффари превратилось в кровавый фарш, настолько мелкий, что даже капли крови не пролилось на землю.

Дэниел с трудом поднялся на ноги.

Он видел, что обезумевшие заключенные разрывали охранников на части и затаптывали их в грязь.

Отвернувшись, он пошел прочь. Туда, где совсем недавно оставил Келли. Угали из его отряда догоняли его, смеясь, весело похлопывали по спине и поздравляли с победой.

В лесу еще слышалась стрельба. Служебные помещения горели, деревянные постройки потрескивали, объятые пламенем. Рухнула крыша, и из-под нее еще какое-то время доносились слабые крики заживо сожженных. Толпы освобожденных угали неистовствовали повсюду, где им встречались гита или тайванцы — словом, все те, кто так или иначе был причастен к их страданиям. Инженеров и простых служащих хватали и забивали до смерти мотыгами или мачете, а затем швыряли расчлененные тела в огонь. Настоящее варварство. Но это — Африка, а в Африке все возможно.

Он повернулся, направляясь в глубь леса. Одному не остановить это безумие. Угали страдали слишком долго, и их ненависть к угнетателям столь сильна, что никакие уговоры их не образумят.

Не прошел Дэниел и сотни метров, как увидел маленькую фигурку, спешившую ему навстречу.

— Сепу! — крикнул Дэниел.

Подскочив к нему, пигмей схватил его за руку, бормоча что-то бессвязное.

В черепе его зияла глубокая рана, и кровь, заливая лицо, бежала ручьем.

— Кара-Ки — горестно причитал бамбути, не обращая внимания на кровоточащую рану.

— Где она? — рявкнул Дэниел, позабыв обо всем на свете. — Что с ней?

— Кара-Ки! Он утащил ее. Он утащил ее в лес.

Келли склонилась над приемником, осторожно поворачивая ручку настройки. Она не могла поймать Катали из-за отсутствия антенны. Сепу помог ей и на этот раз. Взобравшись на верхушку шерстяного дерева, он соорудил некое подобие антенны из гибких веток растений. И Келли слушала радио Убомо в двадцати пяти метровом диапазоне без особых атмосферных помех.

…Для Мириам Себоки из Кабуте, которой сегодня исполняется восемнадцать лет, ее друг Абдулла просит включить в программу одну из песен в исполнении Мадонны. Итак, Мириам, для тебя звучит песня «Девственница».

Резкие звуки музыки нарушили тишину леса, и Келли тут же уменьшила громкость. Но в динамике теперь слышались отдаленные выстрелы и рев орущей толпы.

Келли ничего не оставалось, как терпеливо ждать, подавляя в себе все нараставшую внутреннюю тревогу. Повлиять на ход восстания она все равно никак не могла.

Внезапно музыка оборвалась, и, кроме треска, из динамика не доносилось ни звука. А потом послышался мужской голос: «Граждане Убомо! Радиостанция теперь контролируется силами Освободительной армии. Сейчас перед вами выступит президент Убомо Виктор Омеру. Он обратится к вам с личным посланием».

Мужчина умолк, и по радио зазвучал национальный гимн Убомо, запрещенный с приходом к власти Эфраима Таффари. Гимн оборвался, и наконец в динамике послышался знакомый и столь дорогой Келли голос Виктора Омеру.

«Мои дорогие соотечественники! Вам пришлось многое перенести под игом жестокого тирана, и к вам обращаюсь я, Виктор Омеру. Мне известно, что большинство из вас считают меня мертвым. Но я жив, и вы слышите голос живого человека. Я снова, как и прежде, обращаюсь к вам. — Омеру говорил на суахили. Сделав небольшую паузу, он продолжал: — Я обращаюсь к вам со словами надежды и радости, ибо кровавый тиран Эфраим Таффари мертв. Отряды преданных делу свободы патриотов вернули народу свободу, воздав по заслугам тем, кто мучил его так долго. Дорогие мои соотечественники, солнце новой жизни снова восходит над Убомо…» В проникновенном голосе Омеру звучало столько искренности, что Келли готова была поверить в то, что Таффари действительно мертв и революция победила.

Внезапно за ее спиной послышались выстрелы. Келли обернулась и увидела стоявшего в нескольких шагах от нее мужчину. Азиат, скорее всего, китаец. В тонкой голубой рубашке, влажной от пота, в грязи и пятнах крови. Длинные прямые черные волосы спадали на лоб, закрывая часть лица. На левой щеке виднелся свежий порез, из которого струилась кровь.

В руке китаец держал пистолет и смотрел, как затравленный зверь. Глаза китайца потемнели так, что в их омуте полностью потерялись зрачки, из-за чего появлялось неприятное ощущение. Рот мужчины был перекошен от страха и злости; рука, сжимавшая пистолет, заметно дрожала.

Никогда не видевшая его прежде, Келли сразу догадалась, кто перед ней. Дэниел не раз рассказывал ей об этом мерзавце. Кроме того, его фотографии изредка мелькали на первой странице местной «Геральд». Этот директор ФРУ убил друга Дэниела, Джонни Нзоу.

— Нинг… — в ужасе прошептала Келли, вскакивая на ноги.

Но не успела она сделать и шага, как мужчина крепко схватил ее за запястье.

Келли чуть не взвизгнула от боли: казалось, ее рука попала в железные тиски.

— Белая женщина… — пробормотал Нинг по-английски. — Заложница…

Внезапно из зарослей выскочил Сепу, пытаясь защитить Келли. Чжэн, размахнувшись, с силой ударил его пистолетом по голове, раскроив кожу на черепе чуть выше уха. Сепу рухнул на землю.

Не отпуская Келли, Чжэн прицелился и готов был уже нажать на спуск, когда Келли в ужасе завопила: — Не-ет!

Свободной рукой она изо всех сил толкнула Чжэна в грудь, и выпущенная из пистолета пуля пролетела в каких-нибудь десяти сантиметрах от виска Сепу.

Придя в себя от выстрела, пигмей стремительно вскочил на ноги и исчез в зарослях. Чжэн выстрелил ему вдогонку, но бамбути уже и след простыл.

Вцепившись в руку Келли, как клещами, китаец потащил ее за собой.

— Вы делаете мне больно! — вскрикнула Келли.

— Да! — рявкнул Нинг. — Я делаю тебе больно, и я убью тебя на месте, если вздумаешь снова сопротивляться. Шагай быстрее! — приказал он. — Вот так! Не отставай!

— Куда мы идем? — спросила Келли. Она старалась говорить как можно спокойнее, несмотря на жгучую боль в руке и лопатке. — В лесу мы просто заблудимся.

— С твоей помощью я выберусь отсюда, — прошипел Чжэн Гон. — А пока молчи! Шагай и молчи!

Китаец тащил Келли за собой, и она не смела ему перечить. Со всей остротой она вдруг осознала, что в таком состоянии этот человек способен на все. Она снова вспомнила то, что рассказывал ей об этом маньяке Дэниел, о тех девушках и детях, над которыми надругался китаец и чьи трупы находили потом на берегах рек и озер. И значит, самое лучшее, что могла сейчас делать Келли, это не сопротивляться и выполнять его приказы.

Пройдя более полукилометра сквозь густые заросли, они неожиданно выбрались на берег какой-то речки. Уэнгу, догадалась Келли. Река, давшая название всему этому району леса.

И в Уэнгу вода была красной от густой глины, забившей неширокое русло. Темная жижа отвратительно воняла, и даже Чжэн Гон понял, что переправляться через такую «реку» опасно для жизни.

Рванув Келли за руку, он заставил ее опуститься на колени и стоял, возвышаясь над ней, тяжело дыша и оглядываясь по сторонам.

— Пожалуйста… — прошептала Келли.

— Молчи! — заорал китаец. — Я велел тебе молчать! Он с такой силой скрутил ей запястье, что Келли невольно всхлипнула.

А китаец неожиданно спросил: — Это река Уэнгу? Куда она течет? На юг, в направлении главной трассы?

И Келли вдруг поняла, о чем думал Чжэн Гон. Разумеется, он отлично помнит карту всего этого района. Ведь это его концессия. Конечно же, знает он и о том, что Уэнгу уходила на юг, пересекая основную магистраль. А мост через реку охранялся солдатами гита.

— Это Уэнгу? — переспросил Нинг, выкручивая Келли руку.

От нестерпимой боли Келли чуть не выпалила правду, однако в самый последний момент, сдерживая слезы, пробормотала: — Я не знаю. Этот лес я совсем не знаю.

— Ты лжешь, — в ярости прошипел Чжэн Гон. Однако уверенности в его голосе не было. — Кто ты? Ты мне не сказала.

— Простая медсестра из Всемирной организации здравоохранения. Я ничего не знаю о лесе.

— Ладно! — Он толкнул ее вперед. — Пошли!

Повернув в другую сторону, они двинулись по берегу реки на юг. Чжэн Гон сделал правильный выбор.

На протяжении всего пути Келли намеренно спотыкалась и падала, оставляя как можно больше следов для Сепу. Она знала, что Сепу кинется отыскивать ее, а вместе с ним должен прийти и Дэниел.

Келли старалась незаметно обламывать веточки на деревьях, а затем ей даже удалось оторвать пуговицу на юбке и бросить ее в траву. Сепу, конечно, заметит ее. Келли спотыкалась и падала все чаще, пытаясь, насколько возможно, затянуть время, чтобы Дэниел и Сепу скорее догнали их.

Она начала громко всхлипывать, и, когда Чжэн Гон замахнулся пистолетом, Келли громко вскрикнула: — Нет, пожалуйста! Пожалуйста, не бейте меня!

Она знала, что крики далеко разнесутся по лесу и Сепу с его острым слухом, возможно, по ним определит их местонахождение.

Сепу подобрал пуговицу и показал ее Дэниелу.

— Видишь, Куокоа, Кара-Ки оставила мне знак, — прошептал Сепу. — Она умная, как обезьяна колобус, и смелая, как лесной буйвол.

— Идем, идем, Сепу, — поторапливал его Дэниел. — Потом поговорим, старик.

Они шли по следу, словно опытные ищейки. Сепу замечал каждую поломанную веточку, каждый глубокий след на влажном песке.

— Мы уже близко, — через некоторое время произнес он, дотрагиваясь до локтя Дэниела. — Очень, очень близко…

— Смотри, как бы нам не налететь на него. Он может устроить засаду…

В этот момент где-то впереди послышался крик Келли: — Нет, пожалуйста! Пожалуйста, не бейте меня!

И на какое-то мгновение Дэниел потерял над собой контроль. Он ринулся вперед, ломая кусты, но Сепу крепко ухватил его за руку, прошептав: — Нет! Нет! Кара-Ки не больно. Она просто подает нам знак. Не несись вперед, как глупый wazungu. Думай хорошенько.

Дэниел с трудом взял себя в руки, хотя все в нем кипело от бессильной злобы.

— Ладно, — тихо сказал он. — Этот мерзавец не знает, что я здесь, а тебя он видел. Поэтому я сделаю круг, и обойду их снизу по течению реки. А ты гони их на меня, как если бы гнал антилопу на охоте. Понял, Сепу?

— Я понял. Прокричи, как кричит серый попугай, когда ты будешь на месте.

Дэниел снял штык-нож со ствола ставшего бесполезным автомата, оставив оружие под деревом. Чжэн Гон будет прикрываться Келли, как щитом, а потому стрелять в китайца он не сможет.

Взяв с собой только штык, он углубился в лес, обходя Келли и Чжэн Гона. Дважды он слышал крики Келли и теперь знал с точностью до метра, где ему лучше всего ожидать Нинга.

Меньше чем за пять минут он вышел на берег реки ниже того места, где находились Чжэн Гон с Келли. Прижавшись вплотную к одному из могучих деревьев, Дэниел сложил ладони вместе и закричал, подражая попугаю. После чего приготовился встретить Чжэна, крепко держа штык в руке.

Внезапно звонкий голос Сепу разнесся по лесу, но определить, откуда он доносился, было очень трудно.

— Эй, wazungu, отпусти Кара-Ки. Я вижу тебя с высокого дерева. И если ты ее не отпустишь, я всажу в тебя стрелу, отравленную ядом.

Дэниел сомневался, что Чжэн Гон понимает суахили.

Впрочем, главное, чтобы он полностью сосредоточился на этих криках и продолжал идти вверх по течению.

Притаившись за деревом, Дэниел вслушивался в лесные звуки.

Через минуту Сепу громко прокричал снова: — Эй, wazungu, ты слышишь меня?

Снова наступила тишина, и Дзниел затаил дыхание.

А затем прямо впереди него хрустнула ветка, и он услышал испуганный голос Келли: — Пожалуйста, не…

Чжэн Гон не дал ей договорить, хрипло прошептав: — Заткнись, женщина, или я сломаю тебе руку.

Они оказались неподалеку от того места, где прятался Дэниел. И спустя мгновение Дэниел увидел среди густой листвы голубую рубашку Чжэн Гона.

Китаец пятился задом, прикрываясь спереди Келли. Он держал пистолет над ее плечом, целясь туда, откуда, казалось, доносился голос Сепу. Чжэн Гон шел прямо на Дэниела.

Дэниел знал, что китаец отлично владеет всеми видами восточных единоборств. В любой рукопашной схватке с ним Дэниел проиграл бы непременно. Единственный способ убить Чжэн Гона наверняка — это вонзить штык в почку сзади, что моментально выведет его из строя.

Дэниел неслышно выступил из-за дерева и отвел руку, чтобы ударить Чжэн Гона штыком. Но в тот же самый миг Чжэн Гон внезапно повернулся. Дэниел так никогда и не узнал, что насторожило его, ибо сам он не издал ни звука. Скорее всего, Чжэн действовал, подчиняясь звериному чутью кунфуиста.

Штык проткнул ему бок чуть выше бедренной кости. Однако Нинг тут же вырвал штык из рук Дэниела.

Отпустив Келли, Чжэн Гон поднял пистолет, чтобы выстрелить Дэниелу в голову, однако тот сумел перехватить руку с оружием. Прогремевший выстрел сбил несколько веток с дерева у них над головой.

Несмотря на то что Дэниел мертвой хваткой вцепился Нингу в руку, тот сумел выпрямиться и размахнуться ногой, стремясь ударить Дэниела коленом в пах. Дэниелу удалось прикрыться, и сильнейший удар пришелся по бедру, отчего нога у него сразу онемела. В ту же секунду краем глаза он заметил, что левая ладонь Чжэн Гона напряглась так, что стала похожа на топорище, готовое в следующее мгновение опуститься ему на шею чуть ниже уха. Мышцы плеч Дэниела инстинктивно сжались, и ладонь опустилась ему на плечо. От столь мощного удара Дэниел невольно ослабил хватку.

Ладонь китайца поднялась снова, и в мозгу Дэниела мелькнуло, что сейчас ему сломают шею, как ломают сухие ветки.

Однако ничего подобного не произошло. В этот самый миг Келли ринулась на Чжэн Гона сзади, ударив прямо в рану на бедре китайца. Удар оказался внезапным и очень болезненным. Чжэн Гон выронил пистолет, и его ладонь просвистела мимо уха Дэниела, не причинив ему никакого вреда.

В ту же секунду Дэниел обхватил китайца за шею, пытаясь повалить его на землю. Ему это удалось, так как Нинг и без того пошатнулся, захваченный врасплох сильным ударом Келли.

Мужчины покатились по берегу, вцепившись друг в друга мертвой хваткой. И в ту же минуту оба оказались в красной жиже, погрузившись в нее с головой.

Мгновенно вынырнув, они хватали открытыми ртами воздух, при этом, правда, не выпуская друг друга.

Однако тут же Дэниел почувствовал, что Чжэн Гон сильнее его, что он не сможет удержать его и вот-вот снова окажется под жижей. Келли, понимая, что положение Дэниела безнадежно, схватила штык и ринулась на Чжэн Гона. Она с силой всадила клинок прямо ему в спину.

Чжэн Гон, съежившись от удара, отпустил Дэниела. А затем резко обернулся, пытаясь схватить Келли за руку. Штык-нож торчал у него из спины. Измазанное красной грязью лицо Чжэн Гона перекосилось от лютой ненависти и злобы.

Воспользовавшись моментом, Дэниел накинулся на Чжэн Гона сзади, вогнав штык в спину врага по самую рукоятку. Изо рта китайца хлынула темная кровь.

Дэниел схватил его за волосы и погрузил в красную жижу. Чжэн Гон пытался вырваться; скрюченными пальцами рук вслепую отыскивал лицо Дэниела. Дэниел отшатнулся, а движения Чжэн Гона становились все беспорядочнее и слабее.

Выбравшись на берег, Келли в оцепенении наблюдала жуткую картину.

На поверхности красной жижи вдруг забулькали пузыри. Воздуха в легких Чжэн Гона больше не было. И сам он тоже не появлялся, над отравленной водой торчала только голова Дэниела. Он еще несколько минут постоял в воде, по-прежнему держа Чжэн Гона под водой за волосы.

— Он мертв, — хрипло прошептала Келли. — Теперь он уж точно мертв.

Только тогда Дэниел решился разжать руку. Поверхность реки оставалась неподвижной. Дэниел с трудом выбрался на берег, больше смахивая на какого-то огромного красного жука, выбравшегося из липкого сиропа, чем на человека.

Келли помогла ему, и оба повалились на мокрый песок, оглядываясь на реку.

На поверхности вдруг что-то булькнуло. Всплывший предмет напоминал тяжелое бревно. Труп Чжэн Гона покрылся таким толстым слоем жирной грязи, что признать в нем человека — пусть и мертвого — можно было с большим трудом. Келли и Дэниел долго не отводили от него взгляда, не в состоянии произнести ни слова.

— Он утонул в собственном дерьме, — хрипло прошептал Дэниел. — Лучшей смерти я бы ему не пожелал.

Уилбур Смит

Когда пируют львы

«Когда пируют львы» – несомненно, один из лучших историко-приключенческих романов за всю историю жанра!

«Daily Telegraph»

Уилбур Смит блестяще знает историю. Читать его – удовольствие для самого искушенного ценителя исторических романов!

«Scotsman»

На редкость впечатляющий роман. Читается с неослабевающим интересом!

«New York Times»

Эту книгу я посвящаю своей жене Мохинисо. Прекрасная, любящая, верная и преданная, ты единственная в мире.

Часть первая

Наталь

Глава 1

Одинокий дикий фазан летел вдоль склона холма, едва не задевая траву. У вершины он, выставив лапы, сложил крылья и исчез в укрытии. Два мальчика и собака преследовали птицу от самой долины; впереди, высунув розовый язык, трусила собака, близнецы плечом к плечу бежали за ней. Защитного цвета рубашки у обоих в темных пятнах пота: хотя африканское солнце почти село, было еще очень жарко.

Собака учуяла запах птицы и остановилась, дрожа. Несколько секунд она принюхивалась, потом начала рыскать, опустив голову, над сухой бурой травой виднелся только хвост. Близнецы старались не отставать от собаки. Они тяжело дышали: подниматься по холму было нелегко.

– Отойди в сторону, под ноги лезешь, – сказал Шон брату, и Гаррик сразу послушался: Шон был на четыре дюйма выше и на двадцать фунтов тяжелее – это давало ему право командовать. Он велел собаке.

– Тинкер, фас! Ищи, парень.

Хвост Тинкера выразил согласие с указаниями мальчика, но собака не оторвала нос от земли. Близнецы напряженно следили за ней. С керри[25] наготове они осторожно шли по траве, стараясь дышать ровнее и тише. Тинкер наконец нашел затаившегося фазана – пес прыгнул и впервые за все время залаял; птица взлетела. Шумно хлопая крыльями, она поднялась из травы.

Шон бросил керри и промахнулся. Фазан метнулся от дубинки, отчаянно маша крыльями, и тут свою керри бросил Гаррик. Та со свистом завертелась в воздухе и ударила в жирную коричневую тушку фазана.

Птица упала, роняя перья. Мальчики ринулись к ней. Фазан со сломанным крылом устремился от них сквозь траву. Преследуя его, мальчики возбужденно кричали. Шон схватил птицу, свернул ей шею и стоял, смеясь, держа в руках теплое коричневое тельце и дожидаясь, пока подбежит Гаррик.

– Здорово, Гарри, ты сбил эту красавицу!

Тинкер подпрыгнул, и Шон поднес птицу к его носу. Тинкер принюхался и собрался было схватить птицу зубами, но Шон оттолкнул его и сунул фазана Гаррику. Тот повесил его на пояс, рядом с другими птицами.

– Сколько, по-твоему, было? Футов пятьдесят? – спросил Гаррик.

– Поменьше, – предположил Шон. – Скорее тридцать.

– А я думаю – около пятидесяти. Это превышает твой лучший сегодняшний бросок.

От успеха Гаррик осмелел. Шон перестал улыбаться.

– Да? – осведомился он.

– Да! – ответил Гаррик.

Шон тыльной стороной ладони убрал волосы со лба – черные, мягкие, постоянно ниспадающие на глаза.

– А как же та птица, у реки? Она была вдвое дальше.

– Да? – удивился Гаррик.

– Да! – свирепо подтвердил Шон.

– Ну, если ты такой молодец, как же промахнулся по этой? Ты был первым. Что же не попал, а?

Покрасневшее лицо Шона еще больше потемнело, и Гаррик неожиданно понял, что зашел слишком далеко. Он отступил.

– Спорим? – предложил Шон.

Гаррику было не совсем ясно, о чем предлагал поспорить Шон, но из прошлого опыта он знал, что любой спор будет решен за одну попытку. Гаррик редко выигрывал такие пари у Шона.

– Уже поздно. Нам лучше вернуться домой. Па отлупит нас, если мы опоздаем к ужину.

Шон колебался, но Гаррик уже повернулся, подбежал к своей керри, поднял ее и направился в сторону дома. Шон бросился за ним, догнал и опередил. Шон всегда идет впереди. Доказав свое преимущество, теперь он был настроен миролюбиво. И через плечо спросил:

– Как по-твоему, какой масти будет жеребенок у Цыганки?

Гаррик с облегчением принял предложение мира, и они принялись дружески обсуждать эту и десяток других не менее важных проблем. И при этом продолжали бежать. Если не считать часа, проведенного у реки, когда они решили отдохнуть и поджарить пару фазанов, весь день они не останавливались.

Здесь, на плато, заросшая травой земля мягко пружинила под ногами, когда они взбирались на низкие круглые холмы и спускались в долины. Трава вокруг шевелилась от ветра – высокая, по пояс, мягкая, сухая, цвета спелой пшеницы. За спиной у них и по сторонам поросшая травой равнина уходила вдаль, насколько хватал глаз. Впереди неожиданно возник обрыв. Местность начала понижаться, вначале круто, но постепенно спуск становился все более пологим, переходя в равнину. Двадцатью милями дальше по этой равнине протекает река Тугела, но сегодня в воздухе висит дымка, и реку не видно. За рекой, на север и на сотни миль на восток, до самого моря, простирается Зулуленд – страна зулусов. Река – граница этой страны. Обрыв перерезают вертикальные ущелья, заросшие густым оливково-зеленым кустарником.

Прямо под мальчиками, в двух милях от травянистой равнины, находится ферма Тёнис-крааль. Дом большой, с голландским фронтоном, крытый тростником. В загоне лошади, много лошадей: отец близнецов – богатый человек. Из трубы над помещением для слуг валил дым, и до мальчиков слабо донесся стук топора.

На краю Шон остановился и сел на траву. Ухватившись за босую грязную ступню, он пристроил ее на колено. Сегодня он вытащил из ступни шип, и теперь рану залепила грязь. Гаррик опустился рядом с ним.

– Парень, тебе будет больно, когда мама помажет йодом, – злорадно произнес он. – А грязь она выковыряет иголкой. Ой, как же ты завопишь – так завопишь, что голова расколется!

Шон не обратил внимания на его слова. Он взял травинку и принялся очищать рану. Гаррик с интересом наблюдал за братом.

Близнецы были совсем непохожи друг на друга. Шон уже начал обретать мужские очертания: раздался в плечах, и сквозь еще детские контуры тела проступали жесткие мышцы. У него была яркая внешность: черные волосы, смуглая от загара кожа, губы и щеки алеют от свежей молодой крови, а глаза – темно-синие, как вода горного озера.

Гаррик же изящный, с девичьими запястьями и лодыжками. Волосы у него светло-каштанового цвета, клочковатые на шее, кожа веснушчатая, а нос и края век красные от непроходящей сенной лихорадки. Он быстро утратил интерес к хирургическим занятиям Шона и принялся теребить ухо Тинкера; это нарушило ритм частого собачьего дыхания, Тинкер дважды сглотнул, и с кончика его языка капнула слюна. Гаррик поднял голову и посмотрел вниз по склону.

Чуть ниже начиналось узкое, заросшее кустарником ущелье. У Гаррика перехватило дыхание.

– Шон, посмотри туда, вон, рядом с кустом!

Голос его дрожал от возбуждения.

– Что там? – удивился Шон. И сразу увидел. – Держи Тинкера.

Гаррик схватил собаку за ошейник, чтобы та не начала погоню.

– Это самый большой старый инконка в мире! – выдохнул Гаррик.

Шон был слишком увлечен, чтобы ответить.

Из густых зарослей осторожно выбирался самец антилопы-чекан. Крупный самец, почерневший от многих прожитых лет; светлые области на его горбах выцвели и стали похожи на старые меловые пятна. Уши были насторожены, а спиральные рога высоко подняты. Крупный, как пони, но ступающий грациозно, он вышел на открытое место. Остановился и в поисках опасности повел головой из стороны в сторону, потом по диагонали прошел по откосу и исчез в другом ущелье.

Мгновение после его исчезновения близнецы сидели неподвижно, потом одновременно загалдели:

– Видел его, эй, видел его рога?

– Так близко к дому! Раньше мы его никогда не встречали.

Мальчики вскочили, продолжая возбужденно разговаривать, и это возбуждение передалось Тинкеру. Пес с лаем стал бегать вокруг них. Через несколько секунд переполоха Шон решительно захватил инициативу, перекричав брата:

– Бьюсь об заклад, он здесь прячется каждый день. Не выходит, пока светло, и появляется только по ночам. Пошли посмотрим.

И Шон первым начал спускаться по склону.

На краю зарослей кустарника, в небольшой нише, где было темно и прохладно, а земля усеяна опавшими листьями, ребята отыскали убежище чекана. Земля утоптана копытами, повсюду разбросан помет, и видно место, где самец лежал. На ворохе листьев осталось несколько серых шерстинок. Шон наклонился и подобрал их.

– Как нам его изловить?

– Можно выкопать яму и поставить заостренные колья, – с готовностью предложил Гаррик.

– А кто будет копать – ты, что ли? – спросил Шон.

– Ты бы помог.

– Яма должна быть очень глубокая, – усомнился Шон.

Наступила тишина – оба задумались, понимая, сколько труда уйдет на подготовку западни. Никто из них больше не упоминал об этой затее.

– Можно позвать других ребят из города и погонять его керри, – сказал Шон.

– Сколько мы с ними охотились? Наверно, раз сто, не меньше, и даже вшивого дукера[26] не завалили, тем более чекана. – Гаррик, поколебавшись, продолжил: – К тому же помнишь, что инконка сделал с Фрэнком ван Эссеном? Когда чекан перестал лягать Фрэнка, пришлось все кишки заталкивать обратно в дыру в животе!

– Ты боишься? – осведомился Шон.

– Нет! – с негодованием ответил Гаррик и тут же добавил: – Смотри, уже темнеет. Пойдем скорее.

Они начали спускаться в долину.

Глава 2

Шон лежал в темноте и смотрел через комнату на серый прямоугольник окна. В небе висел лунный серп. Шон не мог уснуть – он думал о самце-чекане. Он слышал, как родители прошли в спальню; мачеха что-то сказала, и отец рассмеялся. Смех Уэйта Кортни напоминал далекие раскаты грома.

Шон услышал, как закрылась дверь спальни, и сел в кровати.

– Гарри.

Никакого ответа.

– Гарри!

Шон взял ботинок и бросил; послышался глухой вскрик.

– Гарри!

– Чего тебе?

Голос у Гаррика был сонный и раздраженный.

– Я просто подумал… Завтра ведь пятница, верно? Ма и па отправятся в город. Их не будет весь день. Можно взять дробовик и подстеречь старого инконку.

Кровать Гаррика тревожно заскрипела.

– Ты спятил! – Гаррик не мог скрыть удивления. – Па убьет нас, если поймает с дробовиком.

Уже говоря это, Гаррик понял, что надо найти более убедительный довод, чтобы отговорить брата. Шон по возможности избегал наказаний, но шанс поохотиться на самца антилопы стоил любой отцовской кары.

Гаррик неподвижно лежал в постели, подыскивая слова.

– К тому же па держит патроны под замком.

Хороший ход – но Шон его предвосхитил.

– Я знаю, где два патрона, о которых он забыл. Они лежат в большой вазе в столовой. Уже с месяц.

Гаррик вспотел. Он живо представил, как хлыст отца впивается в его ягодицы, услышал, как отец считает удары: восемь, девять, десять…

– Пожалуйста, Шон, давай придумаем что-нибудь другое…

У противоположной стены Шон среди подушек сел поудобнее. Решение было принято.

Глава 3

Уэйт Кортни усадил жену на переднее сиденье двухместной коляски. Он любовно похлопал женщину по руке и прошел к козлам, задержавшись, чтобы приласкать лошадей и поправить шляпу на своей лысой голове. Уэйт был рослым мужчиной, коляска просела под его весом, когда он поднялся на место кучера. Уэйт подобрал вожжи и повернулся – при виде близнецов на веранде в его глазах над крупным крючковатым носом заискрился смех.

– Я буду считать большим одолжением, если вы, джентльмены, сумеете не попасть в неприятности за те несколько часов, что нас с мамой не будет.

– Да, па, – хором послушно ответили мальчики.

– Шон, если тебе снова захочется забраться на большой голубой эвкалипт, пересиль себя, парень.

– Хорошо, па.

– Гаррик, больше никаких опытов с изготовлением пороха, понятно?

– Да, па.

– И не смотрите так невинно – в прошлый раз я очень испугался!

Уэйт коснулся кнутом блестящего крупа лошади, и коляска двинулась вперед по дороге к Ледибургу.

– Он ничего не сказал о том, что нельзя брать дробовик, – добродетельно прошептал Шон. – Посмотри, нет ли поблизости слуг. Если они нас увидят, поднимут шум. Потом иди к окну спальни, заберешь ружье.

Всю дорогу до откоса Шон и Гаррик проспорили. Шон нес дробовик на плече, держа обеими руками за ложе.

– Это ведь я придумал! – говорил он.

– А я первым увидел инконку, – возразил Гаррик.

Гаррик снова осмелел: с отдалением от дома страх перед наказанием ослабевал.

– Это не в счет, – сообщил ему Шон. – О ружье я придумал, поэтому мне и стрелять.

– Почему тебе всегда достается самое интересное? – спросил Гаррик, и Шона этот вопрос рассердил.

– Когда ты нашел гнездо ястреба у реки, я позволил тебе вскарабкаться к нему, верно? И когда ты нашел теленка дукера, ты его кормил. Правда?

– Ну хорошо. Но все же я обнаружил инконку, почему ты не даешь мне выстрелить?

Столкнувшись с таким упрямством, Шон замолчал, но еще крепче сжал ружейное ложе. Чтобы победить в споре, Гаррику придется отобрать ружье – брат это знал и потому начал дуться. У подножия откоса среди деревьев Шон остановился и искоса посмотрел на Гаррика.

– Ты поможешь, или мне горбатиться одному?

Гаррик опустил глаза и пнул сухой ствол. Мальчик шумно чихнул – по утрам сенная лихорадка особенно донимала его.

– Ну? – не унимался Шон.

– Что делать?

– Стой здесь и считай до тысячи. Медленно. Я дугой пройду по склону и остановлюсь там, где вчера вышел инконка. Когда досчитаешь, поднимайся по ущелью. С полдороги начинай кричать. Инконка появится на том же месте, что и вчера. Все понял?

Гаррик неохотно кивнул.

– Взял с собой поводок Тинкера?

Гаррик достал упомянутый предмет из кармана, и собака, увидев поводок, попятилась. Шон схватил ее за ошейник, и Гаррик прицепил поводок. Тинкер прижал уши и укоризненно посмотрел на них.

– Не отпускай его. Старый инконка порвет его на куски. Теперь начинай считать, – велел Шон и полез вверх по склону.

Он обходил ущелье далеко слева. Трава на склоне скользкая, ружье тяжелое, к тому же в траве оказалось много камней. Шон в кровь разбил большой палец на ноге, но не останавливался.

Сухое дерево на краю кустарника послужило Шону ориентиром. Мальчик поднялся выше дерева и замер на самой вершине, надеясь, что колышущаяся трава скроет его голову, заметную на фоне горизонта. Он тяжело дышал. Отыскав камень размером с пивной бочонок, чтобы упереть дробовик, он присел. Положил ствол ружья на камень, направил вниз и повернул направо и налево, чтобы убедиться, что линия огня чиста. Он представил себе, как самец появляется на линии прицела, и его охватило возбуждение: дрожь пробежала по рукам, плечам и спине.

– Его не придется вести, он будет двигаться медленно, – прошептал Шон. – Выстрелю сразу в холку.

Он раскрыл ружье, достал из кармана рубашки два патрона, вложил их в казенник и снова защелкнул ружье. Потребовалась вся сила рук, чтобы оттянуть большие фигурные курки, но он сумел это сделать. Теперь ружье было заряжено, курки взведены. Шон положил дробовик перед собой и посмотрел вниз по склону. Слева от него темно-зеленое пятно – вход в ущелье, прямо под ним – открытое пространство, поросшее травой, где пройдет самец. Шон нетерпеливо откинул со лба морые от пота волосы – они мешали смотреть.

Минуты тянулись медленно.

– Где там Гарри? Каким он иногда бывает болваном! – возмутился Шон и словно в ответ услышал крик Гаррика. Слабый звук шел далеко снизу, его заглушали кусты. Один раз яростно залаял Тинкер – он тоже дулся, пес не любит поводок. Шон ждал, положив указательный палец на курок, и следил за кустами. Гаррик снова закричал, и самец показался из укрытия.

Он бежал быстро, высоко подняв нос и прижав рога к спине. Шон повернулся, совмещая мушку прицела с черной холкой. Мальчик выстрелил из левого ствола, и отдача сбила его на землю; в ушах гудело от выстрела, в лицо ударил запах горелого пороха. Шон с трудом встал, держа ружье. Самец лежал в траве – он блеял, как ягненок, и бил ногами, умирая.

– Я свалил его! – закричал Шон. – Попал с первого выстрела! Гарри, Гарри, я его свалил, свалил!

Из кустов появился Тинкер – он тащил за собой не отпускавшего поводок Гарри, и Шон с криком побежал им навстречу. Под ногу ему попал камень, и мальчик упал. Дробовик вылетел у него из рук, и второй ствол выстрелил. Очень громко.

Когда Шон поднялся, Гаррик сидел в траве, стонал и смотрел на свою ногу. Выстрел разнес ее под коленом в клочья. В ране виднелись белые осколки кости, и била кровь, густая и темная, как патока.

– О Боже, Гарри, я не хотел!.. Я поскользнулся. Честно, поскользнулся…

Шон смотрел на ногу брата. Лицо его побледнело, глаза округлились от ужаса. Кровь лилась на траву.

– Останови кровь, Шон, останови! Ой, больно! Шон, пожалуйста, останови кровь!

Шон, спотыкаясь, подошел к брату. Его мутило. Он расстегнул пояс и захлестнул его на ноге Гаррика, теплая кровь пачкала руки. С помощью ножен он плотно перетянул рану. Кровотечение пошло на убыль, и он закрутил пояс еще сильнее.

– О, Шон, мне больно! Как больно!

Лицо Гаррика стало восково-бледным, он дрожал, словно оказался в объятиях холода.

– Я позову Джозефа, – запинаясь, сказал Шон. – Мы вернемся быстро. Боже, Гарри, прости!

Шон вскочил и побежал. Он падал, катился по земле, вставал и продолжал бежать.

Шон вернулся через час. Он привел троих слуг-зулусов. Джозеф, повар, прихватил одеяло. Он закутал в него Гаррика и поднял на руки; когда раненая нога повисла, Гаррик потерял сознание. Когда слуги начали спускаться с откоса, Шон посмотрел на равнину – на дороге в Ледибург виднелось облачко пыли. Один из конюхов скакал в город за Уэйтом Кортни.

Когда Уэйт вернулся в Тёнис-крааль, его ждали на веранде. Гаррик был в сознании. Он лежал на диване. Лицо у него было бледное, кровь просочилась сквозь одеяло. Ливрея Джозефа была в крови, кровь засохла на руках Шона. Уэйт Кортни взбежал на веранду, остановился над Гарриком и отбросил одеяло. Секунду смотрел на ногу, потом очень осторожно снова прикрыл ее.

Уэйт поднял Гаррика и отнес в коляску.

С ним пошел Джозеф. Вдвоем они усадили Гаррика на заднее сиденье. Джозеф держал его, а мачеха положила раненую ногу мальчика себе на колени, чтобы ее не трясло. Уэйт быстро поднялся на сиденье кучера, взял вожжи, потом повернул голову и посмотрел на Шона, все еще стоявшего на веранде. Отец ничего не сказал, но взгляд его был ужасен.

Шон не мог смотреть ему в глаза. Уэйт Кортни взмахнул кнутом, и лошади снова понесли коляску в Ледибург; Уэйт яростно подгонял их, ветер сдувал его бороду в сторону.

Шон глядел им вслед. Коляска исчезла за деревьями, и мальчик остался на веранде один; потом неожиданно повернулся и вбежал в дом. Промчался через него, выскочил через черный ход и кинулся по двору к седельной. Здесь он снял с крюка узду и побежал к загону. Выбрал гнедую кобылу, загнал ее в угол загородки и наконец обхватил руками ее шею. Вложил ей в пасть удила, затянул ремень под челюстью и вскочил на ее голую спину.

Он пустил лошадь рысью и погнал к воротам, подскакивая, когда она поднималась под ним, и снова опускаясь, когда она приземлялась. Приноровившись, Шон повернул лошадь в сторону дороги на Ледибург.

До города было восемь миль, и коляска добралась раньше Шона. Он нашел ее у приемной доктора Ван Роойена – лошади тяжело дышали, их шкуры потемнели от пота. Шон соскользнул со спины кобылы, поднялся по ступеням и осторожно приоткрыл дверь. В комнате пахло хлороформом. Гаррик лежал на столе, Уэйт и его жена стояли по бокам от него, доктор мыл руки в эмалированной раковине у дальней стены. Ада Кортни молча плакала, лицо ее было залито слезами.

Все посмотрели на стоявшего в дверях Шона.

– Иди сюда, – невыразительно сказал Уэйт. – Подойди и стой возле меня. Твоему брату сейчас отрежут ногу, и, клянусь Христом, ты увидишь каждую секунду этого процесса.

Глава 4

Тем же вечером Гаррика привезли обратно в Тёнис-крааль. Уэйт Кортни вел экипаж очень медленно и осторожно, но Шон все равно намного отстал от коляски. Ему было холодно в тонкой серо-зеленой рубашке, а от увиденного его тошнило. На его руке, там, где ее держал отец, заставляя смотреть на операцию, темнели синяки.

Слуги принесли на веранду лампы. Они стояли в тени, молча и тревожно. Когда Уэйт поднял на веранду укутанное в одеяло тело, один из слуг негромко спросил по-зулусски:

– Нога?

– Ее нет, – хрипло ответил Уэйн.

Все вместе негромко вздохнули, и кто-то снова спросил:

– Как он?

– Жив, – откликнулся Уэйт.

Он отнес Гаррика в комнату, отведенную для гостей и больных. Постоял в центре комнаты, держа мальчика на руках, пока его жена застилала постель свежими простынями, потом положил и укрыл.

– Мы можем еще что-нибудь сделать? – вздохнула Ада.

– Только ждать.

Ада нащупала руку мужа и сжала ее.

– Господи, сохрани ему жизнь, – прошептала она. – Он так молод!

– Это вина Шона! – неожиданно вспыхнул гневом Уэйт. – Гарри никогда бы так не сделал. Сам, один – нет!

Он попытался высвободить руку.

– Что ты собираешься сделать? – осведомилась Ада.

– Изобью его! Шкуру спущу!

– Не надо, пожалуйста, не надо!

– Как это не надо?

– С него хватит. Разве ты не видел его лицо?

Уэйт устало опустил плечи и сел в кресло у кровати. Ада коснулась его щеки.

– Я останусь с Гарри. А ты иди и постарайся уснуть, дорогой.

– Нет, – сказал Уэйт.

Она села на ручку его кресла, и он обнял ее за талию. Спустя какое-то время они уснули в кресле, обнимая друг друга.

Глава 5

Следующие дни были тяжелыми. Сознание Гаррика ушло за границы царства рассудка, он блуждал в горячечном мире бреда. Тяжело дыша, мальчик в большой кровати вертел из стороны в сторону красное от жара лицо, плакал и стонал; обрубок ноги распух, стежки швов так натянулись, что врезались в разбухшую плоть. На простынях оставался желтый, дурно пахнущий гной.

Рядом с ним постоянно была Ада. Она вытирала пот с его лица и меняла повязки на ноге, подносила стакан с водой к его губам и успокаивала, когда он начинал метаться в бреду. Глаза ее от усталости и тревоги глубоко ввалились, но она не оставляла Гаррика. Уэйт не мог этого вынести. Испытывая чисто мужской ужас перед страданиями, он начинал задыхаться, если оставался в комнате; каждые полчаса он заглядывал, останавливался у кровати, потом поворачивался, выходил и снова принимался бесконечно расхаживать по дому. Ада слышала его тяжелые шаги в коридорах.

Шон тоже оставался в доме – он сидел на кухне или в дальнем конце веранды. Никто не разговаривал с ним, даже слуги; когда он пытался пробраться в комнату Гаррика, его прогоняли. Он был одинок отчаянным одиночеством виноватого: Гарри умирает, Шон понимал это по зловещей тишине, нависшей над Тёнис-краалем. Не слышно было ни разговоров и звона посуды в кухне, ни басистого смеха отца, даже собаки приуныли. Смерть стояла у дверей. Шон угадывал ее в зловонии грязных простыней, которые через кухню проносили из комнаты Гаррика; это был тяжелый запах – запах зверя. Иногда Шон почти видел смерть – даже ясным днем, сидя на веранде, он чувствовал, что она рядом, как тень на краю поля зрения. У нее еще нет обличья. Это темнота, холод, которые постепенно набирают силу в доме, чтобы забрать его брата.

На третий день Уэйт Кортни с ревом выбежал из комнаты Гаррика. Он промчался через дом и ринулся к конюшне.

– Карли! Где ты? Седлай Ройберга! Быстрей, парень, быстрей, черт побери! Он умирает, слышишь ты, умирает!

Шон не двинулся с места – он сидел у задней двери около стены. Он только крепче прижал к себе Тинкера, и пес коснулся его щеки холодным носом; отец сел на лошадь и уехал. Копыта простучали по дороге в Ледибург, а когда топот затих, Шон встал и неслышно вошел в дом. Он постоял у комнаты Гаррика, прислушался, потом тихо отворил дверь и вошел. Ада повернулась к нему; у нее было усталое лицо. Она выглядела гораздо старше своих тридцати пяти лет, но черные волосы, как всегда, были аккуратно убраны в тугой пучок на затылке, а одежда была свежей и чистой. Несмотря на усталость, она по-прежнему была очень красива. В ней были доброта и мягкость, которые не смогли уничтожить страдания и тревога. Она протянула к Шону руку; он подошел, встал рядом с ней и посмотрел на Гаррика. И понял, почему отец отправился за врачом. В комнату пришла смерть – сильная и холодная, она нависла над кроватью. Гаррик лежал совершенно неподвижно – лицо его пожелтело, глаза были закрыты, а губы потрескались и пересохли.

Горло Шона перехватило от сознания одиночества и вины, у него вырвались сухие рыдания, которые заставили его осесть на пол, спрятать лицо в коленях у Ады и заплакать. Он плакал как в последний раз в жизни, плакал, как плачет мужчина – каждое рыдание, полное боли, словно разрывало что-то у него внутри.

Уэйт Кортни вернулся из Ледибурга с врачом, и Шона опять выгнали из комнаты и закрыли дверь. Ночью он слышал какие-то звуки из комнаты Гаррика, негромкие голоса и шаги по желтому деревянному полу. Утром все закончилось. Кризис миновал, Гаррик остался жить, но его тело и разум так никогда и не оправились полностью от тяжелой травмы.

Прошла долгая неделя, прежде чем он смог самостоятельно есть. Первым делом ему понадобился брат. Гаррик мог говорить только шепотом, но спросил, где Шон. И Шон часами сидел с ним. Когда Гаррик засыпал, Шон уходил из его комнаты, брал удочку и с лающим рядом Тинкером убегал в вельд.[27] О глубине раскаяния Шона говорило то, что он мог так долго оставаться в комнате больного.

Но Шон чувствовал себя, как жеребенок на привязи – никто не знал, чего стоило ему тихо сидеть у постели Гаррика, когда тело горело и зудело от нерастраченной энергии, а мысли безостановочно метались.

Потом Шону пришла пора отправляться в школу. Он уехал утром в понедельник, еще затемно. Гаррик прислушивался к звукам, сопровождавшим его отъезд – ржанию лошадей на дороге, последним наставлениям Ады:

– Я положила под рубашки бутылочку с микстурой от кашля. Отдай фрейлейн, как только разберешь вещи. Она проследит, чтобы ты принимал ее при первых же признаках простуды.

– Да, ма.

– В маленькой сумке – шесть ночных сорочек, по одной на каждую ночь.

– Ночные сорочки носят девчонки, но я сделаю как ты говоришь, ма.

– Молодой человек! – Голос Уэйта. – Поторопись со своей овсянкой, нам пора выезжать, если я хочу попасть в город к семи часам.

– Можно мне попрощаться с Гарриком?

– Ты уже попрощался с ним вчера вечером. Он еще спит.

Гаррик открыл рот, чтобы крикнуть, но он знал, что его не услышат. Он лежал тихо и различал, как скрипят в столовой отодвигаемые от стола стулья, как шаги удаляются на веранду, потом раздались звуки прощания, и наконец под колесами экипажа захрустел гравий – коляска выехала на дорогу. После того как Шон с отцом укатили, в доме стало очень тихо.

После этого в бесцветном течении времени единственными яркими пятнами для Гаррика стали уик-энды. Он страстно ждал их, а после каждого уик-энда время тянулось бесконечно – особенно для него, маленького и больного. Ада и Уэйт до некоторой степени понимали, что он чувствует. Главным местом дома стала его комната – они принесли из гостиной два больших мягких кресла, поставили по обе стороны от кровати и проводили в них вечера.

Отец держал в зубах трубку, рядом с ним стоял бокал с бренди. Он строгал деревянную ногу и гулко смеялся. Ада шила, и оба старались развеселить Гаррика. Возможно, именно потому, что они пытались делать это сознательно, их преследовали неудачи. А может, невозможно было преодолеть разницу в возрасте и вернуться в мир юности. Всегда существует непонимание, преграда между взрослыми и тайным миром детства. Гаррик смеялся вместе с родными, они много разговаривали, но это было совсем не то, что с Шоном. Днем Аде приходилось заниматься большим хозяйством, а внимания Уэйта требовали пятнадцать тысяч акров земли и две тысячи голов скота. Для Гаррика это была пора одиночества. Если бы не книги, он бы не вынес этого. Он читал все, что давала ему Ада – Стивенсона, Свифта, Дефо, Диккенса и даже Шекспира. Большая часть прочитанного его не интересовала, но он читал жадно, опий печатного слова помогал ему прожить долгие дни до пятницы, когда Шон возвращался домой.

Зато уж когда Шон появлялся, по дому словно проносился сильный свежий ветер. Хлопали двери, лаяли собаки, бегали слуги, в коридорах слышались шаги. Больше всего шума создавал сам Шон, но не только он. С ним приезжали товарищи – ребята из его класса деревенской школы.

Они все признавали верховенство Шона с такой же готовностью, как Гаррик, и их повиновение обеспечивали не только кулаки Шона, но и его заразительный смех и ощущение возбуждения, которое всегда сопровождало его. Тем летом они приезжали в Тёнис-крааль группами, иногда по трое на спине одного пони – сидели, как ласточки на ограде. И к тому же их привлекала культя Гаррика.

Шон очень гордился ею.

– Вот здесь доктор зашивал, – говорил он, показывая на следы иглы в розовой плоти.

– Можно дотронуться?

– Не очень сильно, а то разорвется.

Никогда в жизни Гаррик раньше не был объектом такого внимания. Он улыбался, глядя широко раскрытыми глазами на кружок серьезных лиц.

– Как-то странно на ощупь. И горячая.

– А тебе больно?

– Как он перерубил кость? Топором?

– Нет. – Шон был единственным, кто мог ответить на такие технические вопросы. – Пилой, как полено.

И Шон показывал рукой, как это было.

Но даже эта увлекательная тема не могла надолго задержать их, и вскоре дети начинали ерзать.

– Эй, Шон, мы с Карлом нашли гнездо с птенцами. Хочешь взглянуть?

– Пошли ловить лягушек!

Гаррик в отчаянии вмешивался:

– Можете посмотреть мою коллекцию марок. Она здесь, в шкафу.

– Нет, мы уже видели ее на прошлой неделе. Лучше пойдем гулять!

В этот момент Ада, которая слушала разговор через открытую кухонную дверь, приносила еду. Кексустеры,[28] жаренные в меду, шоколадное печенье с мятой, арбузный конфитюр и с полдесятка других деликатесов.

Она знала, что теперь дети не уйдут, пока все не прикончат, знала также, что потом будут желудочные расстройства, но это было предпочтительнее, чем позволить Гаррику лежать одному и слушать, как дети убегают в холмы.

Уик-энды были короткими, пролетали стремительно, и для Гаррика начиналась новая бесконечная неделя. Всего их было восемь, восемь ужасных недель, прежде чем доктор Ван Роойен разрешил ему весь день сидеть на веранде.

Потом, неожиданно для Гаррика, появилась перспектива обрести подвижность. Нога, которую вырезал Уэйт, была почти готова – отец устроил кожаное гнездо, куда входила бы культя, и прибил его медными гвоздями с плоскими шляпками; работал он старательно, придавая форму коже и приспосабливая полоски, которые будут удерживать ногу на месте. Гаррик тем временем упражнялся на веранде – прыгал рядом с Адой, положив руку ей на плечо, лицо у него было сосредоточенное, а на щеках, давно не знавших солнца, отчетливо выделялись веснушки. Дважды в день Ада садилась на подушки перед стулом Гаррика и растирала культю метиловым спиртом, чтобы укрепить ее перед первым контактом с жесткой кожаной корзинкой.

– Как удивится старина Шон, правда? Когда увидит, как я хожу.

– Все удивятся, – соглашалась Ада. Она оторвала взгляд от ноги Гаррика и улыбнулась.

– Можно попробовать сейчас? Тогда я смогу пойти с ним на рыбалку, когда он приедет на субботу.

– Не нужно сразу ожидать слишком многого, Гарри. Вначале будет нелегко. Тебе придется учиться пользоваться ею. Как ездить верхом. Помнишь, как ты часто падал, когда учился?

– Но можно начать сейчас?

Ада протянула руку к бутылочке со спиртом, налила немного на руку и принялась растирать культю.

– Надо подождать разрешения доктора Ван Роойена. Теперь уже скоро.

И действительно – после очередного посещения доктор Ван Роойен переговорил с Уэйтом, когда они вдвоем шли к повозке врача.

– Можете начинать приучать его к деревянной ноге, это его займет. Но не позволяйте ему переутомляться и следите, чтобы протез не натирал ногу. Нам не нужна новая инфекция.

Деревянная нога. Уэйт про себя повторял это отвратительное сочетание слов, глядя вслед коляске врача. Деревянная нога. Он стиснул кулаки – не хотелось поворачиваться и видеть полное ожидания лицо на веранде.

Глава 6

– Ты уверен, что тебе удобно?

Уэйт присел перед стулом Гаррика, прикрепляя протез; Ада стояла рядом с ним.

– Да, да, я хочу попробовать. Вот удивится старина Шон! Я смогу пойти с ним в школу в понедельник? – Голос Гаррика дрожал от возбуждения.

– Посмотрим, – неопределенно ответил Уэйт. Он поднялся и остался рядом со стулом.

– Ада, дорогая, возьми его за другую руку. Теперь слушай, Гарри! Я хочу, чтобы ты сначала почувствовал ее. Мы тебе поможем, а ты просто стой и постарайся удержать равновесие.

Гаррик энергично кивнул.

– Хорошо, начинай.

Гаррик со скрипом подволок к себе деревянную ногу. Родители подняли его, и он перенес на нее свою тяжесть.

– Посмотрите, я стою на ней. Смотрите, я стою! – Лицо его светилось. – Дайте мне пойти!

Ада посмотрела на мужа, тот кивнул. Вдвоем они повели Гаррика вперед. Он дважды споткнулся, но родные держали его. Стук, стук – нога стучала по доскам. Прежде чем они дошли до конца веранды, Гаррик научился при передвижении высоко поднимать деревянную ногу.

Потом они повернули назад, и по пути к стулу Гаррик споткнулся только раз.

– Отлично, Гарри, ты хорошо справляешься, – рассмеялась Ада.

– Очень скоро сможешь ходить самостоятельно. – Уэйт с облегчением улыбнулся. Он не надеялся, что будет так легко, и Гаррик ухватился за его слова.

– Позволь мне постоять одному.

– Не в этот раз, мальчик, для одного дня ты сделал достаточно.

– О, па. Пожалуйста! Я не буду ходить, просто постою. Вы с мамой сможете подхватить меня. Пожалуйста, па, пожалуйста!

Уэйт колебался, и к просьбам Гаррика присоединилась Ада.

– Позволь ему, дорогой, он так хорошо справляется! Он станет уверенней в себе.

– Ну хорошо. Но не пытайся ходить, – согласился Уэйт.

– Ты готов, Гарри? Отпусти его.

Они осторожно убрали руки. Гарри чуть покачнулся, и их руки метнулись назад.

– Со мной все в порядке, не держите меня.

Он уверенно улыбнулся им, и они снова отпустили его. Несколько мгновений он стоял прямо и устойчиво, потом посмотрел вниз. Улыбка на его лице застыла. Он один на высокой горе. В животе все перевернулось, и Гаррик испугался – отчаянно, беспричинно испугался. Дернулся, и прежде чем его смогли подхватить, у него вырвался крик:

– Я падаю! Уберите ее! Уберите!

Его быстро усадили на стул.

– Уберите ее! Я упаду!

Эти полные ужаса крики разрывали Уэйту сердце, когда он торопливо развязывал кожаные ремни, державшие ногу.

– Я ее снял, Гарри, ты в безопасности. Я тебя держу.

Уэйт поднял сына на руки и прижал к груди, пытаясь успокоить силой своих рук и защитить своим телом, но Гаррик продолжал биться и кричать.

– Отнеси его в дом, в спальню, – сказала Ада, и Уэйт побежал, по-прежнему прижимая сына к груди.

И тут Гаррик впервые отыскал свое убежище.

В миг, когда ужас стал нестерпимо сильным, что-то сдвинулось у него в голове, пролетело за глазами, как крылья мотылька. Все вокруг посерело, словно затянулось туманом, который сгустился и перекрыл все видимое и слышимое. В этом тумане было тепло и уютно. Никто не сможет тронуть его здесь, потому что туман окутывает и защищает его. Здесь он в безопасности.

– Кажется, он уснул, – прошептал Уэйт жене, но в его голосе звучало удивление. Он внимательно посмотрел на лицо мальчика, прислушался к его дыханию. Все произошло слишком быстро – это было неестественно.

И все же… все же казалось, что с Гарри все в порядке.

– Как ты считаешь, может, вызвать врача? – спросила Ада.

– Нет. – Уэйт покачал головой. – Я укрою его и посижу с ним, пока он не проснется.

Гаррик пришел в себя вечером, сел и улыбнулся родителям, словно ничего не произошло. Успокоенный и оживленный, он съел плотный ужин. О ноге никто не упоминал. И сам Гаррик словно забыл о ней.

Глава 7

В пятницу после обеда вернулся домой Шон. У него был синяк под глазом, но не свежий. По краям кровоподтек уже позеленел. Шон не распространялся о том, как получил его. Мальчик принес с собой ловушки для мух, яйца, которые отдал Гаррику, змею в картонном коробке, которую Ада немедленно приговорила к смерти вопреки страстной речи Шона в ее защиту, и лук, вырезанный из древесины дерева м’сенга – лучшей древесины для лука, по мнению Шона, не существовало.

Его прибытие, как всегда, вызвало перемены в жизни Тёнис-крааля – стало больше шума, больше движения и больше смеха.

На ужин было много жареного мяса с картошкой, запеченной в мундире. Это была любимая еда Шона, и он ел как голодный питон.

– Не набивай так рот, – Уэйт, сидевший во главе стола, укорял его, но ласково. Трудно было не проявлять любовь к сыновьям. Шон воспринял укор в том же духе, в каком он был сделан.

– Сука Фрикки Оберхольстера принесла щенят, целых шесть.

– Нет, – твердо заявила Ада.

– Ма, только одного!

– Ты слышал, что сказала мама!

Шон полил мясо соусом, разрезал картофелину пополам и поднес половину ко рту. Попытка не пытка. Он и не ожидал, что получит разрешение.

– Чему вас учили на этой неделе? – поинтересовалась Ада.

Неприятный вопрос. Шон учился лишь настолько, чтобы избежать неприятностей, но не более.

– Многому, – ответил он неопределенно и тут же сменил тему. – Ты закончил ногу Гарри, па?

Наступило молчание. Лицо Гаррика потеряло всякое выражение, он опустил глаза к тарелке. Шон положил в рот вторую половину картофелины и заговорил с набитым ртом:

– Если закончил, мы с Гарри пойдем завтра рыбачить к водопаду.

– Не говори с набитым ртом! – с излишней яростью рявкнул Уэйт. – Что за свинская манера?

– Прости, па, – насупился Шон.

Остаток ужина прошел в тревожном молчании, и как только закончился, Шон убежал в спальню. Гаррик двинулся за ним, прыгая по коридору и держась для равновесия одной рукой за стену.

– Чего па так рассердился? – негодующе спросил Шон, как только они остались одни.

– Не знаю, – отозвался с кровати Гаррик. – Иногда он сердится из-за пустяков, ты ведь знаешь.

Шон стащил рубашку через голову, скомкал и бросил к дальней стене.

– Лучше подними, а то нарвешься на неприятности, – предупредил Гаррик.

Шон снял брюки и отправил вслед за рубашкой. Эта демонстративная дерзость подняла ему настроение. Он подошел и обнаженный остановился перед Гарриком.

– Смотри! – заметил он с гордостью. – Волосы!

Гаррик взглянул. Волосы, тут не поспоришь.

– Их совсем немного.

Гаррик не мог скрыть зависти.

– Больше, чем у тебя, – вызывающе сказал Шон. – Давай посчитаем.

Но Гаррик знал, что он всегда проигрывает; он слез с кровати и запрыгал по комнате. Опираясь на стену, он наклонился, подобрал одежду Шона, принес к двери и бросил в стоявшую там корзину для грязного белья. Шон смотрел на него, зрелище напомнило ему о вопросе, на который он так и не получил ответа.

– Папа закончил твою ногу, Гарри?

Гарри медленно повернулся, глотнул и кивнул один раз – быстрым резким движением.

– Какая она? Ты ее пробовал?

Гаррика снова охватил страх. Он поворачивал голову из стороны в сторону, словно в поисках спасения. В коридоре за дверью послышались шаги. Шон нырнул в постель, схватил ночную рубашку, надел через голову и укрылся простыней. Когда в комнату вошел Уэйт Кортни, Гаррик продолжал стоять у корзины с грязной одеждой.

– Ложись, Гарри, что тебя держит?

Гаррик направился к своей кровати, и Уэйт посмотрел на Шона. Тот улыбнулся, вложив в улыбку все свое очарование, и лицо Уэйта смягчилось в ответной улыбке.

– Хорошо, что ты снова дома, парень.

На Шона невозможно было долго сердиться.

Уэйт протянул руку и ухватил прядь густых черных волос сына.

– После того как погаснет лампа, я не хочу слышать никаких разговоров, понятно?

Он мягко потрепал Шона по волосам, смущенный силой своего чувства к сыну.

Глава 8

На следующее утро Уэйт Кортни вернулся на ферму завтракать, когда солнце стояло уже высоко. Один из конюхов принял его лошадь и отвел в загон, а Уэйт остановился у служебного помещения и огляделся. Посмотрел на аккуратные белые столбики загона, на чистый, тщательно подметенный двор, на свой дом, обставленный отличной мебелью. Приятно чувствовать себя богатым, особенно если знаешь, каково быть бедным. Пятнадцать тысяч акров отличных пастбищ, столько скота, сколько может прокормить эта земля, золото в банке. Уэйт улыбнулся и пошел через двор.

Он слышал пение Ады в молочной.

Вот едет фермер, раз, два, три, трала-трала.

Кейптаунские девушки говорят:

«Целуй меня, целуй быстрей», трала-трала.

Голос ее был чистым, приятным, и улыбка Уэйта стала еще шире. Хорошо быть богатым и влюбленным.

Он остановился у двери в молочную; благодаря толстым стенам и тростниковой крыше в помещении было прохладно и темно. Ада стояла спиной к двери, тело ее двигалось в такт песне и поворотам сепаратора. Уэйт несколько мгновений смотрел на нее, потом подошел сзади и обнял за талию.

Удивленная, она повернулась в его руках, и он поцеловал ее в губы.

– Доброе утро, моя красоточка.

Она расслабилась в его объятиях.

– Доброе утро, сэр.

– Что на завтрак?

– Ах, за какого романтичного глупца я вышла! – Она вздохнула. – Идем, посмотришь.

Она сняла передник, повесила за дверью, поправила волосы и протянула ему руку. Рука об руку они проследовали по двору и вошли в кухню.

Уэйт шумно принюхался. Пахло отлично.

– Где мальчики?

Он поискал взглядом у печи.

– Нкози, они на передней веранде. – У Джозефа типичное для зулуса круглое лицо, а когда он улыбается, его крупные белые зубы отчетливо выделяются на темной коже. – Они играют с деревянной ногой нкозизана Гарри.

Лицо Уэйта вспыхнуло.

– Как они ее нашли?

– Нкозиан Шон спросил меня, где она, и я ответил, что ты положил ее в шкаф с бельем.

– Проклятый дурак! – взревел Уэйт.

Он выпустил руку Ады и побежал. А когда добрался до гостиной, услышал с веранды крик Шона и звук падения чего-то тяжелого. Он остановился посредине гостиной – не мог видеть ужас Гаррика. Его охватили страх и злость на Шона.

И тут он услышал, что Шон смеется.

– Вставай же, чего разлегся?

И потом – невероятно – голос Гаррика.

– Прости, я зацепился за доску.

Уэйт подошел к окну и выглянул на веранду. Шон и Гаррик лежали вповалку в дальнем конце. Шон смеялся, а на лице Гаррика была нервная улыбка. Шон встал.

– Давай поднимайся!

Он протянул Гаррику руку и поднял его.

Братья стояли, держась друг за друга, Гаррик балансировал на деревянной ноге.

– Бьюсь об заклад, я бы на твоем месте ходил как все, – сказал Шон.

– Вот и нет. Это очень трудно.

Шон выпустил брата и стоял, широко расставив руки, готовый подхватить его.

– Иди.

Шон начал отступать, и Гаррик неуверенно пошел к нему, размахивая руками, чтобы удержать равновесие. Лицо его застыло от сосредоточенности. Он дошел до конца веранды и обеими руками ухватился за перила. На этот раз он засмеялся вместе с Шоном.

Уэйт осознал, что Ада стоит рядом с ним. Он покосился на нее, и она беззвучно, одними губами произнесла:

– Уходим.

И взяла его за руку.

Глава 9

В конце июня 1876 года Гаррик вместе с Шоном вернулся в школу. После выстрела прошло почти четыре месяца. В школу их отвез Уэйт. Дорога в Ледибург идет лесом. Это две параллельные колеи, между которыми растет трава, задевающая днище коляски. Лошади плелись по дороге, неслышно поднимая густую пыль. На вершине первого подъема Уэйт придержал лошадей и повернулся, чтобы посмотреть на ферму. Утреннее солнце окрасило белые стены Тёнис-крааля в оранжевый цвет, а газон вокруг дома был ярко-зеленым. В других местах в это время, в начале зимы, трава высохла, и листва на деревьях тоже была сухой.

Солнце стояло еще недостаточно высоко, чтобы лишить вельд красок, заливая его полуденным сиянием. Листья стали золотыми, рыжими и красно-коричневыми, такими же красно-коричневыми, как скот буров, который пасся среди деревьев. Дальше виднелся черный откос, исполосованный, как зебра, заросшими зеленью ущельями.

– Смотри, Шон, удод!

– Да, я давно его заметил. Это самец.

Птица летела перед лошадьми, шоколадно-черная, с белыми крыльями, с крестом на голове, как на шлеме этрусков.

– Откуда ты знаешь? – вызывающе спросил Гаррик.

– У него белые крылья.

– У них у всех белые крылья.

– Не у всех, а только у самцов.

– Ну, у всех, каких я видел, были белые крылья, – с сомнением сказал Гаррик.

– Может, ты никогда не видел самку? Они редко попадаются. Нечасто сходят с гнезд.

Уэйт Кортни улыбнулся и обернулся к ним.

– Гарри прав, Шон, нельзя определить разницу по оперению. Самец немного крупнее, и это все.

– Я тебе говорил! – под защитой отца Гаррик осмелел.

– Ты все знаешь, – саркастически пробормотал Шон. – Наверно, прочел в своих книгах?

– Смотри, поезд. – Гаррик довольно улыбался. – Вон он!

Поезд спускался по откосу, волоча за собой длинный серый шлейф дыма. Уэйт пустил лошадей шагом. Они процокали по бетонному мосту над Бабуиновым ручьем.

– Я видел желтую рыбу.

– Я тоже видел. Это ветка.

Река служила границей земель Уэйта. Коляска миновала мост и поехала по другому берегу. Впереди начинался Ледибург. Поезд въезжал в город мимо загонов для продажи скота; он засвистел, и столб пара поднялся высоко в воздух. Город растянулся далеко, все его дома были окружены садами и огородами. По любой из широких улиц могла пройти упряжка из тридцати шести быков. Дома кирпичные, ярко-красные или побеленные, крытые тростником; кое-где крыши из рифленого железа выкрашены зеленой или красной краской. В центре – площадь, а главная ось Ледибурга – церковная колокольня.

Школа находилась на дальней стороне города.

Уэйт проехал по Главной улице. На тротуарах было мало пешеходов – они с утренней заторможенностью шли под пылающей листвой деревьев, растущих вдоль улицы, и все до одного здоровались с Уэйтом. Мужчинам он приветственно махал хлыстом, перед женщинами приподнимал шляпу. Впрочем, не настолько высоко, чтобы обнажить лысую макушку. В центре города магазины уже открылись, и перед своим банком стоял тощий длинноногий Дэвид Пай. Он был в черном, как могильщик.

– Доброе утро, Уэйт.

– Доброе утро, Дэвид, – чуть сердечнее, чем следовало, отозвался Уэйт.

Прошло всего шесть месяцев с тех пор, как он выкупил последнюю закладную на Тёнис-крааль, и воспоминание о долге было еще слишком свежо; он чувствовал себя как только что освобожденный из тюрьмы заключенный при встрече на улице с начальником тюрьмы.

– Можешь заглянуть ко мне, когда отвезешь мальчиков?

– Варите кофе, – согласился Уэйт.

Было хорошо известно, что у Дэвида Пая никогда не предлагают посетителям кофе. Уэйт с сыновьями двинулись дальше, в противоположном конце церковной площади свернули налево, миновали суд и поехали к школьному общежитию.

Здесь во дворе стояло с полдюжины шотландских колясок и четырехколесных карет. Вокруг толпились мальчики и девочки, забирая свои вещи. Их отцы группой стояли в углу двора. Мужчины с коричневыми загорелыми лицами, с подстриженными бородами неуверенно чувствовали себя в костюмах, на которых видны были складки от долгого хранения.

Эти люди живут слишком далеко, чтобы их дети могли ежедневно возвращаться домой. Их земли раскинулись по берегам Тугелы или на плато на полпути к Питермарицбургу.

Уэйт остановил коляску, слез и ослабил упряжь, а Шон спрыгнул и побежал к ближайшей группе мальчиков. Уэйт направился к мужчинам – они расступились, пропуская его, приветливо улыбались и пожимали руку. Гаррик один сидел на переднем сиденье коляски, нога под неловким углом торчала вперед, плечи согнулись, как будто он хотел спрятаться.

Немного погодя Уэйт оглянулся через плечо. Он увидел одиноко сидящего Гаррика и сделал шаг к нему, но сразу остановился. Оглядел группы мальчиков и нашел Шона.

– Шон!

Шон смолк посреди оживленного обсуждения.

– Да, па?

– Помоги Гарри отнести чемодан.

– Хорошо, только поговорю.

– Шон!

Уэйт нахмурился.

– Хорошо, иду.

Шон еще немного поколебался и вернулся к коляске.

– Пошли, Гарри. Я возьму чемоданы.

Гаррик приподнялся и неловко сполз с сиденья. Он передал багаж Шону, который поставил вещи у колес, а потом повернулся к тем, кто пошел за ним.

– Карл, ты понесешь это. Деннис, бери коричневую сумку. Не урони, парень – в ней четыре банки с джемом.

Раздав указания, Шон произнес:

– Вперед, Гарри.

Все направились к общежитию, и Гаррик, выбравшись из коляски, захромал за ними.

– Знаешь что, Шон? – громко сказал Карл. – Па разрешил мне брать его ружье.

Шон остановился и скорее с надеждой, чем с уверенностью заявил:

– Неправда!

– Правда! – счастливо ответил Карл.

Гаррик догнал их, когда все остановились и уставились на Карла.

– Сколько раз ты стрелял? – спросил кто-то с уважением.

Карл едва не сказал «шесть», но быстро передумал.

– Много раз. Столько, сколько хотел.

– Ты будешь бояться ружья. Мой па говорит, что если начнешь слишком рано, никогда не станешь хорошим стрелком.

– Я ни разу не промазал! – вспыхнул Карл.

– Пошли. – Шон двинулся вперед. Никогда в жизни не испытывал он такой зависти. Карл заторопился за ним.

– Бьюсь об заклад, ты еще не стрелял!

Шон загадочно улыбнулся и стал искать новую тему – он видел, что Карл не собирается отказываться от этой.

С веранды общежития им навстречу сбежала девочка.

– Это Энн, – заметил Гаррик.

У нее длинные загорелые ноги, она худая, и юбки развеваются, когда она бежит. Черные волосы, маленькое лицо с острым подбородком.

– Здравствуй, Шон.

Шон хмыкнул в ответ. Девочка пошла рядом с ним, стараясь не отставать.

– Хорошие были каникулы?

Шон не обращал на нее внимания – она всегда пытается с ним разговаривать, даже когда его друзья смотрят.

– У меня большая жестянка песочного печенья, Шон. Хочешь?

В глазах Шона вспыхнул интерес; он почти повернулся к Энн – печенье миссис Ван Эссен пользовалось заслуженной известностью во всей округе, – но вовремя спохватился и мрачно продолжил путь к общежитию.

– Можно, я буду в классе сидеть с тобой, Шон?

Шон яростно повернулся к ней.

– Нет, нельзя! И уходи – я занят.

И он начал подниматься по ступенькам. Энн осталась внизу; выглядела она так, будто вот-вот заплачет, и Гаррик застенчиво остановился рядом с ней.

– Можешь сидеть со мной, если хочешь, – тихо предложил он.

Она посмотрела на него, потом на его деревянную ногу. И захихикала.

Ох, какая она красивая!

Приблизившись к Гаррику, она сказала:

– Деревянная нога.

И снова засмеялась.

Гаррик сильно покраснел, на глаза навернулись слезы. Энн зажала рот руками, продолжая смеяться, потом повернулась и побежала к подругам, которые стояли перед девичьим отделением общежития. Пунцовый Гаррик стал подниматься за Шоном; он держался за перила.

В дверях спальни мальчиков стояла фрейлейн. Стальная оправа очков и седые волосы придавали ее лицу дополнительную строгость, но вот она узнала Шона, и выражение ее лица смягчилось.

– Ах, мой Шон, ты пришел.

На самом деле она сказала это на искаженном немецком.

– Здравствуйте, фрейлейн.

Шон подарил ей лучшую из своих улыбок.

– Ты еще больше вырос. – Фрейлейн смерила его взглядом. – Ты все время растешь, уже стал самым высоким мальчиком в школе.

Шон настороженно следил за ней, готовый увернуться, если она попытается его обнять – иногда она была не в состоянии сдерживать свои чувства. Смесь очарования, красоты и высокомерия Шона окончательно покорили ее тевтонское сердце.

– Быстрей распаковывайся. Уроки вот-вот начнутся.

Она перенесла внимание на остальных детей, и Шон с облегчением повел свою свиту в спальню.

– Па обещал, что в следующие выходные я смогу стрелять по добыче, а не только по целям, – попробовал вернуться к прежней теме Карл.

– Деннис, положи чемодан Гаррика на кровать.

Шон сделал вид, что не слышит слов Карла.

Вдоль стен стояли тридцать кроватей, рядом с каждой – шкафчик. Комната была аккуратной и скучной, как помещения в тюрьме или школе. В дальнем конце сидели и разговаривали пять-шесть мальчиков. Они посмотрели на вошедших, но не поздоровались. Это были противники.

Шон сел на свою кровать и попробовал подпрыгнуть – она была жесткой, как доска. Деревянная нога Гаррика стучала по полу, когда он подходил, и глава противников Ронни Пай обронил что-то приятелям; все они рассмеялись, разглядывая Гаррика. Гаррик снова покраснел и быстро сел на кровать, чтобы спрятать ногу.

– Наверно, я сначала подстрелю антилопу-дукера, а потом папа разрешит мне поохотиться на куду или бушбока,[29] – заявил Карл.

Шон нахмурился.

– Интересно, как новый учитель? – спросил он.

– С виду обычный, – ответил один из мальчиков. – Мы с Джимми видели его вчера на станции. Худой, усатый. И редко улыбается.

– Наверно, в следующий уик-энд па возьмет меня на охоту за Тугелу, – агрессивно заявил Карл.

– Надеюсь, он не очень любит грамматику и тому подобные штуки, – сказал Шон. – И не начнет снова эти десятичные дроби, как прежний – Ящерица.

Послышались одобрительные возгласы, и Гаррик сделал затравку для разговора.

– Десятичные дроби – это же просто.

Все молча посмотрели на него.

– Я могу даже застрелить льва, – настаивал Карл.

Глава 10

Мальчики и девочки разного возраста занимались в одном помещении. Двойные парты, несколько карт на стенах, большая таблица умножения и портрет королевы Виктории. Мистер Энтони Кларк с помоста разглядывал своих учеников. Чувствовалось напряженное ожидание; одна из девочек нервно хихикнула, и преподаватель принялся отыскивать источник звука, но тут же остановился.

– Моя неприятная обязанность – попытаться обучить вас, – провозгласил он. Он не шутил. Давным-давно его чувство профессионального долга сменилось ненавистью к ученикам, и теперь он думал только о жалованье. – Ваша столь же неприятная обязанность – учиться с напряжением, какое только возможно, – продолжал он, с отвращением глядя на сияющие молодые лица.

– О чем он говорит? – прошептал Шон, не шевеля губами.

– Ш-ш-ш, – взмолился Гаррик.

Взгляд мистера Кларка остановился на нем. Учитель медленно подошел, взял двумя пальцами прядь волос на виске у Гаррика и дернул ее вверх. Мальчик вскрикнул, и мистер Кларк вернулся на свое возвышение.

– Начнем. Первая группа, откройте учебники правописания на первой странице. Вторая группа – страница пятнадцать.

Он продолжал распределять задания.

– Больно было? – выдохнул Шон.

Гаррик еле заметно кивнул, и брат сразу возненавидел учителя.

Шон пристально посмотрел на мистера Кларка. Тот был немного старше тридцати лет, худ, и его костюм-тройка подчеркивал этот факт. На бледном лице постоянно присутствовало скорбное выражение, из-за висячих усов ноздри выдавались вперед, словно стволы дробовика-двустволки. Учитель поднял глаза от списка и нацелил ноздри точно на Шона. На несколько секунд они встретились взглядами. «Шалопай, – подумал мистер Кларк – он определял их безошибочно. – Сломать его, прежде чем он пустится во все тяжкие».

– Мальчик, как тебя зовут?

Шон демонстративно оглянулся.

Когда он повернулся к учителю, мистер Кларк слегка покраснел.

– Встань.

– Кто, я?

– Да, да.

Шон нехотя поднялся.

– Как тебя зовут?

– Кортни.

– Сэр.

– Кортни, сэр.

Они смотрели друг на друга. Мистер Кларк ждал, когда Шон опустит глаза, но тот не опустил. «Изрядный шалопай, гораздо хуже, чем мне показалось сначала», – решил он и вслух сказал:

– Хорошо, садись.

Напряжение в комнате почти ощутимо спало. Шон чувствовал уважение других учеников – они гордились тем, как он себя вел. Шон почувствовал прикосновение к плечу. Это была Энн – она сидела за ним, так близко, насколько это было возможно. Обычно ее внимание раздражало его, но сегодня только усилило ощущение довольства собой.

Урок для Шона тянулся очень медленно. Он нарисовал на полях учебника ружье, потом тщательно стер рисунок и какое-то время наблюдал за Гарриком. Поглощенность брата заданием раздражала его.

– Зубрила, – прошептал он, но Гаррик не обратил на это внимания.

Шону стало скучно. Он беспокойно поерзал и посмотрел на шею Карла – там сидел спелый прыщ. Шон взял линейку, чтобы ткнуть в этот прыщ. Но не успел – Карл завел руку за плечо, словно собираясь почесаться, в его пальцах был листок бумаги. Шон опустил линейку и прочел записку.

На ней было написано лишь одно слово: «Москиты».

Шон улыбнулся. Его умение подражать гудению москитов было одной из причин ухода предыдущего учителя. Шесть месяцев старый Ящерица верил, что в классе есть москиты, потом еще шесть месяцев знал, что никаких москитов нет. Он испробовал все уловки, пытаясь найти преступника, и в конце концов это доконало его. Каждый раз, как только начиналось монотонное гудение, нервный тик на лице учителя становился все заметнее.

Шон откашлялся и загудел.

Класс мгновенно заполнился сдержанными смешками.

Все, включая Шона, уставились в книги. Рука мистера Кларка дрогнула – он что-то писал на доске, – потом спокойно продолжила выводить буквы.

Подражание было прекрасным: Шон, ослабляя и усиливая гудение, создавал впечатление, что комар летает по комнате. Единственный внешний признак причастности к происходящему – легкое дрожание горла.

Мистер Кларк закончил писать и повернулся лицом к классу.

Шон не допустил ошибки – он не прекратил гудеть и позволил комару полетать еще немного, прежде чем сесть.

Мистер Кларк покинул свой помост и двинулся по ряду, самому дальнему от Шона. Раз или два учитель останавливался, проверяя работу учеников. Он дошел до конца класса и направился назад по ряду Шона. Задержался у парты Энн.

– Не обязательно делать такую петлю у «л», – произнес он. – Я тебе покажу. – Он взял у нее карандаш и написал. – Видишь, что я имею в виду? Рисоваться в письме так же плохо, как и в повседневном поведении.

Он вернул Энн карандаш, развернулся на пятке и сильно шлепнул Шона по голове открытой ладонью. Голова Шона дернулась, удар прозвучал в затихшей комнате очень громко.

– У тебя на ухе сидел комар, – сказал мистер Кларк.

Глава 11

Следующие два года Шон и Гаррик из детей постепенно превращались в мужчин. Эти годы были похожи на плавание в сильном течении, которое несет тебя по реке жизни.

Некоторые участки реки отличались спокойствием – например, все, связанное с матерью. Всегда понимающая, Ада была неизменна в своей любви к мужу и семье.

Другой такой участок – Уэйт. В его немного волосах прибавилось седины, но тело, смех и состояние души оставались внушительными.

Кое-где река текла быстрее. На ее берегах имелись разнообразные ориентиры. Какие-то совсем небольшие, вроде груды камней на берегу; другие размером с утес.

В конце концов река преодолела последний водопад и вынесла мальчиков в море взрослой мужской жизни.

Гаррик постоянно зависел от Шона. С каждым проходящим месяцем он нуждался в брате все больше, потому что Шон стал его щитом. Если рядом не было брата, Гаррик прибегал к последнему средству – заползал в себя, в теплый темный туман сознания.

* * *

Ребята отправились воровать персики: близнецы, Карл, Деннис и еще двое. Сад мистера Пая окружала плотная ограда; персики росли на противоположном краю и были размером с мужской кулак. Сладкие, как мед, они становились еще слаще, если их стянуть.

– К саду подойдем через заросли акации. Не снимайте слишком много с одного дерева! – приказал Шон. – Старик Пай сразу заметит.

Шон отыскал в ограде дыру.

– Гарри, оставайся здесь и карауль. Если кто-нибудь покажется, свистни.

Гаррик попытался не выдать своего облегчения – у него не хватало смелости для таких вылазок. А Шон продолжал:

– Мы будем передавать персики тебе, но ты не ешь их, пока мы не закончим.

– А почему он не идет с нами? – спросил Карл.

– Потому что он не может бежать, вот почему. Если его поймают, сразу поймут, кто с ним был, и тогда нам всем достанется.

Карл успокоился. Шон на четвереньках пролез в дыру, и остальные один за другим последовали за ним. Гаррик остался один.

Он стоял близко к изгороди, ее защита успокаивала. Шли минуты, Гаррик нервно поглядывал в ее сторону. Что-то ребята слишком долго.

Неожиданно послышались голоса – кто-то направлялся в его сторону под деревьями. Гаррика охватила паника, он прижался к изгороди, стараясь стать незаметным. Он даже не вспомнил о том, что должен предупредить остальных.

Голоса приближались, и вскоре сквозь деревья Гаррик увидел Ронни Пая; с ним были два приятеля. Каждый был вооружен рогаткой, и все вертели головами в поисках птиц.

Какое-то время казалось, что Гаррика не заметят, но когда все уже было прошли мимо, Ронни повернул голову. Парни смотрели друг на друга с расстояния в десять шагов, и удивление на лице Ронни постепенно сменилось хитрым и коварным выражением. Он быстро огляделся, желая убедиться, что Шона нет поблизости.

– Да это хромоногий, – заявил он, и его друзья вернулись и остановились. – Что ты здесь делаешь, Деревянная Нога? Тебе крысы отгрызли язык, Деревянная Нога?

– Нет, ему термиты обглодали ногу.

Смех, рассчитанный на то, чтобы обидеть.

– Поговори с нами, Деревянная Нога.

У Ронни Пая уши торчали, как вееры. Для своего возраста он был мал ростом и поэтому злым. К тому же он был рыжим.

– Давай, поговори с нами, Деревянная Нога.

Гаррик облизнул губы, на глаза уже навернулись слезы.

– Эй, Ронни, пусть он походит перед нами. Вот так.

И приятели старательно изобразили хромающего Гаррика.

Смеясь все громче и увереннее, они окружили парнишку. Гаррик поворачивал голову в надежде на спасение.

– Твоего брата здесь нет, – насмехался Ронни. – Незачем искать его, Деревянная Нога.

Он схватил Гаррика за рубашку и оттащил от ограды.

– Покажи нам, как ты ходишь.

Гаррик напрасно старался вырваться из рук Ронни.

– Отпусти меня, я все расскажу Шону! Расскажу, если не отпустишь.

– Хорошо, я тебя отпущу, – согласился Ронни и обеими руками толкнул Гаррика в грудь. – Пошел прочь, убирайся!

Гаррик отшатнулся.

Один из приятелей Ронни был к этому готов.

– Ко мне ни ногой!

Ребята образовали вокруг Гаррика кольцо и толкали его друг к другу.

– Иди отсюда! Давай туда!

Слезы текли по щекам Гаррика.

– Пожалуйста, пожалуйста, прекратите!

– Пожалуйста, пожалуйста, – передразнивали его.

И тут Гаррик с огромным облегчением ощутил, как все перед ним начало сереть, лица мучителей расплывались, он едва замечал прикосновения их рук. Гаррик упал, ударился лицом о землю, но боли не почувствовал. Двое наклонились, чтобы поднять его; теперь на щеках Гаррика слезы смешались с грязью.

И тут позади них из дыры в ограде выполз Шон. Рубашка у него на животе оттопыривалась. Секунду он сидел на корточках, вникая в происходящее, затем распрямился и помчался вперед. Ронни услышал это и выпустил Гаррика.

– Ты воровал папины персики! – закричал он. – Я ему скажу!

Шон ударил его в нос, и Ронни рухнул на землю. Шон обернулся к двоим другим, но те уже убегали. Он сделал несколько шагов за ними, потом вернулся к Ронни, но опоздал. Пай уже мелькал между деревьями, зажимая рубашкой окровавленное лицо.

– Как ты, Гарри?

Шон нагнулся, пытаясь своим несвежим носовым платком стереть грязь с лица Гаррика.

Шон помог ему подняться. Гаррик стоял, слегка покачиваясь, с открытыми глазами и странной пустой улыбкой на лице.

Уэйт Кортни уставился на Шона через обеденный стол, так и не донеся до рта вилку с яйцом и жареной бараниной.

– Повернись лицом к окну, – с подозрением в голове попросил он. Шон послушался. – Какого дьявола ты сделал со своим лицом?

– Что? – Шон провел рукой по лицу.

– Когда ты в последний раз мылся?

– Не говори ерунду, дорогой. – Ада под столом коснулась его ноги. – Это не грязь, это усы.

– Усы?

Уэйт всмотрелся внимательнее и заулыбался; он открыл рот, собираясь заговорить. Ада мгновенно поняла, что сейчас он отпустит одну из своих «утонченных» шуточек, и это глубоко ранит формирующуюся мужскую суть Шона. Она сразу вмешалась.

– Думаю, нам следует купить ему бритву.

Уэйт забыл подготовленную шутку, хмыкнул и положил яйцо в рот.

– Я не хочу их сбривать, – сказал Шон и покраснел до корней волос.

– Они быстрей отрастают, если сначала их сбреешь, – пояснила Ада.

Гаррик, сидя напротив Ады, печально коснулся своей верхней губы.

Уэйт забрал братьев из школы на декабрьские каникулы. В суматохе приготовлений, погрузки багажа в коляску и последних прощаний с фрейлейн и приятелями, многих из которых они увидят только через шесть недель, близнецы не заметили, что Уэйт ведет себя странно.

Только позже, видя, что они возвращаются домой вдвое быстрее обычного, Шон спросил:

– Из-за чего спешка, па?

– Увидишь, – откликнулся Уэйт, и оба – и Гаррик, и Шон – с интересом взглянули на него. Вопрос Шона был совершенно обычным, но загадочные слова Уэйта немедленно заинтриговали братьев. Уэйт улыбнулся и на последовавший град вопросов отвечал неопределенно. Он наслаждался. К моменту появления в Тёнис-краале близнецы сгорали от любопытства.

Уэйт остановил коляску перед домом, и один из конюхов подбежал и взял вожжи. На веранде ждала Ада, и Шон выпрыгнул из коляски и помчался к ней. Он быстро поцеловал ее и умоляюще спросил:

– Что случилось? Па не говорит…

– …но мы знаем – что-то произошло. – Гаррик взбирался по ступеням.

– Расскажи, – попросил Шон. Он схватил Аду за руку и потянул.

– Не знаю, о чем вы, – рассмеялась Ада. – Лучше узнайте у отца.

Уэйт поднялся вслед за сыновьями, обнял Аду одной рукой и прижал к себе.

– Не знаю, откуда они это взяли, – сказал он, – но почему бы им не пойти в спальню и не посмотреть? Могут же они в этом году получить свои рождественские подарки чуть раньше.

Шон оказался у дверей спальни намного раньше Гаррика.

– Подожди меня, – в отчаянии крикнул Гаррик. – Пожалуйста, подожди.

Шон затромозил у порога.

– Иисус Христос! – прошептал он самое крепкое известное ему выражение. Гаррик остановился за его спиной, и вдвоем они взирали на пару кожаных чехлов, лежавших на столе в центре комнаты – длинных плоских чехлов из прочной лоснящейся кожи с уголками, обитыми медью.

– Ружья! – выдохнул Шон. Он медленно подкрался к чехлам, словно ожидая, что они в любой момент могут исчезнуть. – Гляди! – Он показал на золотые буквы, вытисненные на коже. – На них наши имена. – Шон расстегнул замки и раскрыл ближайший чехол. В гнезде из зеленой байки, смазанная оружейным маслом, сверкала поэма из стали и дерева.

– Иисус Христос! – повторил Шон. Потом через плечо посмотрел на брата. – Ты не будешь открывать свой?

Гаррик прохромал к столу, стараясь скрыть разочарование: ему так хотелось получить собрание сочинений Диккенса.

На реке встречаются водовороты.

Последнюю неделю рождественских каникул Гаррик пролежал в постели со своей обычной простудой. Уэйт Кортни отправился в Питермарицбург на собрание Ассоциации скотоводов, и на ферме в этот день почти не было работы. После того как Шон напоил больных животных в санитарном загоне и осмотрел южный участок, он вернулся на ферму, с час поговорил с конюхами и пошел домой. Гаррик спал, а Ада в молочной сбивала масло. Шон попросил у Джозефа перекусить и ел, стоя на кухне. За едой он думал, чем заполнить день. Тщательно взвесил возможные альтернативы: взять ружье и попытаться отыскать дукера на откосе или двинуть на пруды за Белыми Водопадами и половить там угрей. Он закончил есть, все еще не приняв окончательного решения, поэтому прошел через двор и заглянул в прохладную молочную.

Ада у сепаратора улыбнулась ему.

– Здравствуй, Шон. Наверно, хочешь позатракать?

– Джозеф уже покормил меня, спасибо, ма.

– Джозеф уже накормил меня, – машинально поправила Ада. Шон повторил за ней и принюхался. Ему нравился сырный запах свежего масла и мягкий дух коровьего навоза, покрывавшего пол.

– Чем займешься сегодня?

– Я как раз пришел тебя спросить, что нужно: мясо или угри. Не знаю, куда мне пойти – охотиться или рыбачить.

– Угри не помешали бы, я бы приготовила их завтра на обед, когда приедет отец.

– Принесу полное ведро.

Шон оседлал пони, подвесил к седлу жестянку с червями и с удочкой на плече поехал в сторону Ледибурга. Пересек мост через Бабуиновый ручей и повернул, чтобы вдоль ручья добраться до водопадов.

Огибая рощу акаций ниже фермы Ван Эссенсов, он понял, что зря выбрал этот маршрут. Из-под деревьев, подобрав юбки до колен, выскочила Энн. Шон пришпорил пони и смотрел прямо перед собой.

– Шон, эй, Шон! – Она была чуть впереди него и двигалась наперерез.

Избежать встречи было невозможно, и он остановил пони.

– Здравствуй, Шон. – Энн раскраснелась и тяжело дышала.

– Здравствуй, – проворчал он.

– Куда ты?

– Да так…

– Рыбачить? Можно, я пойду с тобой? – Она умоляюще улыбнулась. Зубы у нее были мелкие и очень белые.

– Нет, ты слишком много болтаешь – распугаешь мне всю рыбу. – Шон тронул пони с места.

– Пожалуйста, я буду молчать. Честно. – Энн бежала рядом с ним.

– Нет. – Он дернул узду и поскакал прочь. Проехав сотню ярдов, оглянулся. Девочка по-прежнему бежала за ним, ее черные волосы развевались на ветру. Шон остановил пони, и Энн догнала его.

– Я знала, что ты остановишься, – сказала она, едва переведя дыхание.

– Иди домой! Я не хочу, чтобы ты тащилась за мной.

– Честно, я буду тихой как никогда.

Он знал, что она все равно увяжется за ним до верха откоса, и сдался.

– Хорошо, но если произнесешь хоть слово, одно-единственное, я отправлю тебя домой!

– Обещаю. Помоги мне, пожалуйста.

Шон посадил ее на спину пони, и Энн обхватила его за талию. Они поднялись на откос. Дорога проходила совсем рядом с Белыми Водопадами; путники чувствовали, как их обдает мелкими брызгами.

Энн держала слово, пока не удостоверилась, что они отъехали достаточно далеко и Шон теперь не сможет выполнить обещание. И сразу снова заговорила. Когда ей нужен был ответ – впрочем, это бывало нечасто, – она стискивала его талию, и Шон хмыкал.

Добравшись до места, он стреножил пони и оставил под деревьями у воды, седло и упряжь спрятал в норе муравьеда и через тростники направился к пруду. Энн бежала впереди, и когда Шон подошел, она бросала в воду камешки.

– Эй, перестань! Ты распугаешь рыбу! – крикнул он.

– Ой, прости. Я забыла. – Она села и зарылась пальцами ног в песок.

Шон насадил наживку и забросил удочку в зеленую воду, течение потащило поплавок по дуге к противоположному берегу. Оба серьезно следили за этим.

– Здесь как будто совсем нет рыбы, – заметила Энн.

– Нужно иметь терпение. Нельзя ожидать, что поймаешь сразу.

Энн чертила пальцами ног линии на песке. Медленно прошли пять минут.

– Шон.

– Ш-ш-ш!

Еще пять минут.

– Рыбалка – ужасно глупое занятие.

– Тебя сюда никто не звал.

– Здесь жарко.

Шон ничего не ответил. Высокий тростник ограждал ребят от ветра, а белый песок концентрировал солнечный жар. Энн встала и принялась беспокойно расхаживать вдоль воды. Подобрала несколько длинных копьеобразных листьев и сплела.

– Мне скучно, – объявила она.

– Ну так иди домой.

– И жарко.

Шон вытащил удочку, осмотрел наживку и забросил снова. Энн за спиной показала ему язык.

– Давай искупаемся, – предложила она.

Шон не обратил на ее слова внимания. Он воткнул удилище в песок, надвинул шляпу на глаза, чтобы защититься от солнечного света и, опираясь на локоть, вытянул ноги. Он слышал, как позади скрипит песок под ногами Энн, потом снова наступила тишина. Он забеспокоился – что она там делает? Но, если оглянуться, это будет проявлением слабости.

«Девчонки!» – с горечью подумал он.

Послышался топот.

Шон быстро сел и начал поворачиваться. Мимо него пронеслось ее белое тело и с плеском, словно в речке играла форель, погрузилось в воду. Шон вскочил.

– Эй, ты что?!

– Купаюсь, – рассмеялась Энн, стоя по пояс в зеленой воде. Мокрые волосы падали ей на плечи и груди. Шон посмотрел на эти груди, белые, как яблочная мякоть, и на темно-розовые, почти красные, соски. Энн легла на спину и ногами добела взбила воду.

– Разбегайтесь, рыбки! – захихикала она.

– Эй, не нужно, – нерешительно произнес Шон.

Вид ее грудей вызывал какое-то необычное ощущение внизу живота, но Энн сидела по подбородок в воде. Однако он и в воде видел ее груди. И хотел, чтобы она снова встала.

– Здесь замечательно! Что ты там сидишь?

Она легла на живот и погрузилась с головой; над водой показались овалы ее ягодиц, и в животе у Шона снова возникло напряжение.

– Идешь? – спросила она, обеими руками стряхивая воду с лица.

Шон пребывал в нерешительности – за несколько секунд в его отношении к ней произошел настоящий переворот. Ему не терпелось оказаться в воде рядом со всеми этими замечательными выпуклостями, но он смущался.

– Боишься! Что, духу не хватает? – насмехалась она.

Вызов подстегнул его.

– Я не боюсь.

– Ну, тогда иди.

Он еще несколько мгновений колебался, потом сбросил шляпу и расстегнул рубашку. Встал спиной к Энн, снимая брюки, потом повернулся к ней и нырнул в воду, радуясь возможности укрыться в ее толще. Вынырнул, но Энн притопила его за голову. Он зашарил в воде, нащупал ноги Энн, дернул и опрокинул ее на спину. Потом потянул на мелкое место, где вода не могла укрыть ее. Энн била руками и ногами и радостно визжала. Шон споткнулся о камень и упал, выпустив ее; прежде чем он смог подняться, она прыгнула на него и села ему на спину.

Он мог бы сбросить девчонку, но ему нравилось прикосновение ее нагого тела к своей спине, теплого в холодной воде и влажного. Она взяла горсть песка и стала втирать его Шону в волосы. Парень делал вид, что сопротивляется. Энн обхватила его руками за шею и всем телом прижалась к его спине. Напряжение переместилось в грудь, Шон попытался схватить Энн. Он перевернулся и потянулся к ней, но она выскользнула у него из рук и снова нырнула. Шон бросился следом, но хохочущая Энн держалась поодаль.

Наконец по шею в воде они остановились лицом друг к другу. Шон начал сердиться. Ему хотелось обнять ее. Она заметила перемену в его настроении, выбралась на берег, подошла к его одежде, взяла рубашку и вытерла ею лицо, обнаженная, не стыдясь своей наготы – у нее было слишком много братьев, чтобы стесняться. Шон видел, как изменилась форма ее грудей, когда Энн подняла руки, он оглядел ее тело и заметил, что еще недавно худые ноги пополнели; ее бедра сходились у самого низа живота, а там, в его основании, темнел треугольник – знак ее женственности. Энн расстелила рубашку на песке, села на нее и взглянула на Шона.

– Ну где ты?

Он неловко вышел из воды, прикрываясь руками. Энн подвинулась.

– Можешь сесть, если хочешь.

Он торопливо сел и поднял колени к подбородку.

Краем глаза он продолжал наблюдать за ней. Вокруг сосков Энн от холодной воды появились маленькие пупырышки. Она заметила, что он смотрит на нее, и, наслаждаясь этим, расправила плечи. Шон пришел в замешательство – хозяйкой положения теперь определенно стала Энн.

Раньше на нее можно было покрикивать, а теперь она отдавала приказы, и он слушался.

– У тебя на груди волосы, – сказала Энн, поворачиваясь и глядя на него.

Хоть волосы были редкие и шелковистые, Шон обрадовался, что они есть. Он вытянул ноги.

– И здесь у тебя гораздо больше, чем у Фрикки.

Шон попытался снова поднять колени к подбородку, но Энн положила ладонь ему на ногу и остановила.

– Можно мне потрогать?

Шон хотел ответить, но у него перехватило горло; он не мог произнести ни звука. А Энн не стала ждать разрешения.

– Смотри! Какой большой он становится, как у Карибу!

Карибу – это жеребец Ван Эссена.

– Я всегда знаю, когда па отводит Карибу, чтобы тот покрыл кобылу. Тогда он посылает меня в гости к тете Летти. А я прячусь на плантации. Оттуда очень хорошо виден выгон.

Руки Энн, мягкие, ни на мгновение не останавливались, и Шон ни о чем другом уже не мог думать.

– А ты знаешь, что люди делают так же, как лошади? – спросила она.

Шон кивнул – он посещал уроки биологии мсье Даффеля и к тому же состоял в «туалетном клубе». Некоторое время они молчали, потом Энн прошептала:

– Шон, ты покроешь меня?

– Я не знаю как, – хрипло ответил Шон.

– Поначалу и лошади не знают, как это сделать. Люди тоже, – сказала Энн. – Но мы можем узнать.

Они возвращались ранним вечером. Энн сидела позади Шона, обнимая его за талию и прижимаясь лицом к его плечам. Он высадил ее на краю плантации.

– Увидимся в понедельник в школе, – сказала она и повернулась, собираясь уходить.

– Да. Тебе еще больно?

– Нет. – После недолгого раздумья Энн добавила: – Сейчас очень приятно.

Она повернулась и побежала под деревьями домой.

Шон медленно поехал домой. Внутри у него была пустота – чувство было печальным, и это удивило его.

– А где рыба? – спросила Ада.

– Не клевала.

– Нет ни одной?

Шон покачал головой и пошел на кухню.

– Шон!

– Да, ма?

– Что-то случилось?

– Нет, все в порядке.

И он исчез в коридоре.

Гаррик сидел в постели, кожа вокруг его ноздрей покраснела и распухла. Он опустил книгу, которую читал, и улыбнулся вошедшему Шону. Шон подошел к своей кровати и сел на нее.

– Где ты был?

Голос Гаррика звучал хрипло из-за простуды.

– Выше по реке, у водопадов.

– Рыбачил?

Шон не ответил, он наклонился вперед, упираясь локтями в колени.

– Я встретил Энн, и мы пошли вместе.

При этом имени Гаррик сразу заинтересовался и посмотрел Шону в лицо. На этом лице все еще держалось выражение легкого удивления.

– Гарри…

Он колебался. Но ему нужно было поговорить об этом.

– Гарри, я покрыл Энн.

Гаррик с легким свистом втянул воздух. Он очень побледнел, только кожа вокруг носа оставалась красной.

– Я хочу сказать… – Шон говорил медленно, словно старался объяснить самому себе. – Я правда это сделал. Точно, как мы с тобой говорили. Это было…

Он сделал беспомощный жест руками, не в силах подыскать слова. Потом лег.

– Она тебе разрешила?

Гаррик говорил шепотом.

– Она меня попросила об этом, – ответил Шон. – Было скользко, тепло и скользко.

Много времени спустя, после того как они погасили лампу и оба лежали в постели, Шон услышал движения Гаррика в темноте. Он слушал, пока не уверился.

– Гарри! – громко воскликнул он.

– Я не делал, не делал.

– Ты знаешь, что говорил па. У тебя выпадут зубы, и ты сойдешь с ума.

– Я не делал, не делал.

В хриплом от простуды голосе Гаррика звучали слезы.

– Я слышал, – сказал Шон.

– Я просто чесал ногу. Честно, честно, просто чесал.

Мистер Кларк не смог сломать Шона. Напротив, он затеял жестокое состязание, в котором медленно проигрывал, и теперь боялся мальчика. Он больше не заставлял Шона вставать, потому что тот уже стал одного с ним роста. Состязание длилось два года; они обнаружили слабости друг друга и знали, как их использовать.

Мистер Кларк не терпел, когда кто-то чихал: возможно, подсознательно он воспринимал это как насмешку над своим курносым носом. У Шона был обширный репертуар: от легкого, еле слышного сопения, с каким гурман принюхивается к орхидее, до громогласного трубного звука из глубины горла.

– Простите, сэр, не сдержался. У меня простуда.

Но однажды, уравнивая счет, мистер Кларк понял, что уязвимое место Шона – Гаррик. Причини хотя бы легкую боль Гаррику – и вызовешь почти нестерпимые страдания Шона.

Неделя у мистера Кларка выдалась очень тяжелая. Его беспокоила печень, ослабленная постоянными приступами малярии. Три дня у него страшно болела голова. Были трения с городским советом по поводу предстоящего возобновления контракта; накануне Шон чихал непрерывно, и мистер Кларк решил, что с него довольно.

Он вошел в класс и занял свое место на возвышении; медленно обвел взглядом учеников, остановившись на Шоне.

«Пусть только начнет, – со злостью думал мистер Кларк. – Пусть только начнет сегодня, и я его убью».

Еще два года назад он рассадил учеников по-своему, разлучив Шона с Гарриком. Гаррик сидел впереди, где мистер Кларк мог легко до него дотянуться, Шон – у дальней стены класса.

– Чтение, – сказал мистер Кларк. – Первая группа. Страница пять. Вторая группа…

И тут Гаррик чихнул, шумно и влажно. Мистер Кларк громко захлопнул книгу.

– Черт побери! – негромко сказал он. И повторил, уже громче: – Черт побери!

Он дрожал от гнева, кожа вокруг вывернутых ноздрей побелела.

Он подошел к парте Гаррика.

– Будь ты проклят, хромой калека! – закричал он и открытой ладонью ударил Гаррика по лицу. Гаррик закрылся руками и с испугом смотрел на учителя.

– Грязный поросенок! – закричал мистер Кларк. – Теперь и ты начал это!

Он схватил Гаррика за волосы и дернул вниз, так что Гаррик лбом ударился о парту.

– Я тебя проучу! Клянусь Господом, я тебя проучу! Я тебе покажу!

Еще удар.

– Я тебя проучу!

Удар.

За это время Шон успел подбежать к ним. Он схватил мистера Кларка за руку и отвел ее.

– Оставьте его в покое! Он ничего не сделал!

Мистер Кларк увидел перед собой лицо Шона – ученика, который два года его мучил. Здравый смысл покинул его. Он сжал кулак и ударил.

Шон упал, от боли на глаза его навернулись слезы. Секунду он смотрел на учителя, потом зарычал.

Этот звук отрезвил Кларка, и он попятился, сделав два шага назад, но Шон настиг его. Нанося удары обеими руками и продолжая рычать, он прижал учителя к доске. Кларк попробовал высвободиться, но Шон схватил его за воротник и потащил назад; воротник порвался, и Шон ударил снова. Кларк съехал по стене на пол, а Шон, тяжело дыша, навис над ним.

– Уходи! – сказал мистер Кларк. Зубы его покраснели от крови, немного крови вылилось изо рта. Воротник под нелепым углом торчал за ухом.

В классе не было слышно ни звука, кроме тяжелого дыхания Шона.

– Уходи, – повторил Кларк, и гнев Шона рассеялся, теперь мальчика трясло. Он пошел к двери.

– Ты тоже, – показал Кларк на Гаррика. – Убирайтесь и больше не приходите!

– Пошли, Гарри, – сказал Шон.

Гаррик встал, хромая подошел к Шону, и вдвоем они вышли на школьный двор.

– Что нам теперь делать?

На лбу Гарри краснела большая шишка.

– Наверно, лучше пойти домой.

– А как же наши вещи? – спросил Гаррик.

– Нам все равно их не унести, пошлем за ними потом. Пошли.

Они прошли через город и двинулись по дороге на ферму. И молча добрались почти до моста через Бабуиновый ручей.

– Как ты думаешь, что сделает па? – спросил Гаррик.

Он здал вопрос, который занимал обоих с тех самых пор, как они вышли из школы.

– Ну, что бы он ни сделал, оно того стоило, – улыбнулся Шон. – Видел, как я его поколотил?

– Не надо было этого делать, Шон. Па убьет нас. Меня тоже, а ведь я ни в чем не виноват.

– Ты чихнул, – напомнил Шон.

Они поднялись на мост и остановились у парапета, глядя на воду.

– Как твоя нога? – спросил Шон.

– Болит. Думаю, надо отдохнуть.

– Хорошо, пусть так, – согласился Шон.

Наступило долгое молчание. Потом:

– Зря ты это сделал, Шон.

– Снявши голову, по волосам не плачут. Старину Ноздрю побили так, как никогда в жизни, и теперь нужно только придумать, что сказать па.

– Он меня ударил, – сказал Гаррик. – Он мог меня убить.

– Да, – согласился Шон. – Меня он тоже ударил.

Они поразмыслили над этим.

– Может, просто уйти? – предположил Гаррик.

– Ничего не говоря па?

Мысль показалась привлекательной.

– Да, мы могли бы уйти в море или еще куда-нибудь.

Лицо Гаррика прояснилось.

– У тебя морская болезнь, тебя тошнит даже в поезде.

Они снова задумались.

Потом Шон взглянул на Гаррика, Гаррик на Шона и, не сговариваясь, оба встали и снова пошли к Тёнис-краалю.

Перед домом они увидели Аду. На ней был широкополая соломенная шляпа, защищавшая лицо от солнца, а в руке она держала корзину с цветами. Занятая садом, она не заметила братьев, пока они не миновали половину лужайки, а когда увидела, застыла. Она готовилась обуздать свои чувства – опыт научил ее ожидать от приемных сыновей худшего и быть благодарной, если это не так.

Подходя к ней, они постепенно замедляли шаг и наконец остановились, точно заводные игрушки, у которых кончился завод.

– Здравствуйте, – сказала Ада.

– Здравствуйте, – хором ответили они.

Гаррик порылся в кармане, достал платок и высморкался. Шон внимательно разглядывал крутую «голландскую» крышу дома Тёнис-крааля, словно никогда раньше ее не видел.

– Ну?

Она говорила спокойно.

– Мистер Кларк отправил нас домой, – объявил Гаррик.

– Почему?

Спокойствие начинало покидать Аду.

– Ну…

В поисках поддержки Гаррик взглянул на Шона. Тот продолжал разглядывать крышу дома.

– Ну… Понимаешь, Шон вроде настучал ему по голове, а он упал.

Ада негромко застонала.

– О, нет!

Она глубоко вздохнула.

– Ну, хорошо. Начни сначала и расскажи мне все.

Они принялись рассказывать по очереди, торопливым потоком слов, перебивая друг друга и споря из-за подробностей.

Когда они закончили, Ада сказала:

– Вам лучше пойти к себе в комнату. Отец сейчас на домашнем участке и скоро придет обедать. Постараюсь немного подготовить его.

В комнате установилась веселая атмосфера каземата.

– Как по-твоему, сильно он нас накажет? – спросил Гаррик.

– Думаю, будет пороть, пока не устанет, потом отдохнет и снова начнет, – ответил Шон.

Они слышали, как лошадь Уэйта остановилась во дворе. Он что-то сказал конюху, и мальчики услышали его смех. Хлопнула дверь кухни, и наступили полминуты тишины. Затем Уэйт взревел. Гаррик нервно вздрогнул.

Еще десять минут они слушали, как Уэйт и Ада разговаривают на кухне – рев и успокаивающий голос перемежались. Потом в коридоре послышались шаги, и в комнату вошла Ада.

– Отец хочет вас видеть. Он в кабинете.

Уэйт стоял перед камином. В его бороду набилась пыль, а мрачно нахмуренный лоб прорезали морщины, словно борозды вспаханное поле.

– Входите! – проревел он, когда Шон постучал в дверь, и они вошли и остановились перед ним. Уэйт хлопнул хлыстом по ноге, и с его брюк для верховой езды полетела пыль.

– Иди сюда, – сказал он Гаррику, взял его за волосы и принялся поворачивать голову, осматривая синяк на лбу.

– Гм, – сказал он и выпустил волосы. Они остались стоять дыбом. Уэйт бросил хлыст на стол.

– Теперь ты, – велел он Шону. – Вытяни руки. Нет, не так. Ладонями вниз.

Кожа на руках была в ссадинах и покраснела, одна костяшка разбита и вздулась.

– Гм, – снова сказал Уэйт. Повернулся к каминной полке, взял с нее трубку и набил табаком из каменного кувшина.

– Вы пара обалдуев, прах вас побери, – сказал он наконец, – но я рискну, начав с пяти шиллингов в неделю на каждого. Идите поешьте… сегодня еще много работы.

Они несколько мгновений недоверчиво смотрели на него, потом повернулись к двери.

– Шон.

Шон остановился. Он знал, что происходящее слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Куда ты его ударил?

– Везде, па, везде, куда смог дотянуться.

– Это неправильно, – сказал Уэст. – Нужно бить сбоку, по голове, вот сюда, – он концом трубки показал на свою челюсть, – и плотнее сжимать кулаки, не то сломаешь пальцы, до того как повзрослеешь.

– Да, па.

Дверь за ним неслышно закрылась, и Уэйт позволил себе улыбнуться.

– Достаточно с них ученья, – сказал он вслух и чиркнул спичкой, чтобы раскурить трубку; когда табак затлел ровно, он затянулся и выпустил клуб дыма. – Боже, хотел бы я на это посмотреть! В следующий раз не станет связываться с моими парнями.

Глава 12

Теперь у Шона была своя беговая дорожка. Он был рожден для бега, и Уэйт Кортни вывел его из стойла, где он только злился, на волю. И Шон бежал, не думая о наградах, не сознавая дистанций – бежал радостно, что было сил.

Еще затемно, стоя на кухне с отцом и Гарриком, Шон с чашкой кофе в руках с нетерпением ждал наступления нового дня.

– Шон, возьми с собой Мбаму и Н’дути и проверь, нет ли отставших животных в зарослях у реки.

– Я возьму с собой только одного пастуха, па, Н’дути понадобится тебе у чанов с дезинфицирующим раствором.

– Хорошо. К полудню подъезжай к чанам, нам нужно прогнать сегодня тысячу голов.

Шон залпом допил кофе и застегнул куртку.

– Тогда я пойду.

Конюх держал его лошадь у кухонной двери. Шон спрятал ружье в чехол и вскочил на лошадь, не коснувшись ногой стремени; улыбнулся, повернул лошадь и поехал по двору. Было еще темно и холодно.

Уэйт следил за ним с порога.

«Он так в себе уверен», – подумал он. Вот сын, на которого он надеялся и которым мог гордиться.

– А что делать мне? – спросил стоявший сзади Гаррик.

– Так… в загоне для больных животных есть телки… – Уэйт остановился. – Нет, лучше пойдешь со мной, Гарри.

Шон работал ранними утрами, когда солнце, как в театре, покрывало все веселой позолотой, а тени становились длинными и черными. Он работал под полуденным солнцем, обливаясь потом; работал в дождь; в сером и влажном тумане, который спускался с плато; работал в короткие африканские сумерки и возвращался домой в темноте. И каждую минуту был счастлив.

Он научился узнавать животных. Не по кличкам – клички были только у тягловых быков, – но по размеру, цвету и клеймам, так что стоило ему скользнуть взглядом по стаду, и он сразу видел, какого животного не хватает.

– Зама, где старая корова со сломанным рогом?

– Нкози, – больше не уменьшительное «нкозизана», «маленький господин», – нкози, вчера я отвел ее в загон для больных, у нее червь в глазу.

Он научился распознавать болезнь чуть ли не раньше, чем она начиналась, – по тому, как двигается животное, как держит голову. Он узнал средства от болезней. Завелись черви – полить рану керосином, пока личинки не высыплются, как рис. Глаза больны – промыть их марганцовкой. Сибирская язва – пуля и костер для туши.

Он принял своего первого теленка под раскидистыми акациями на берегу Тугелы; один, закатав рукава по локоть и ощущая скользкие прикосновения к рукам. Потом, когда мать облизывала теленка и тот шатался под прикосновениями ее языка, у Шона сдавило горло.

Но всего этого было недостаточно, чтобы поглотить всю его энергию. Работал он играючи.

Шон совершенствовал искусство верховой езды – спрыгивал с седла и бежал рядом с лошадью, снова вскакивал ей на спину, соскакивал с другой стороны, на всем скаку вставал в седле, потом шире расставлял ноги, снова садился, и его ноги безошибочно отыскивали стремена.

Практиковался в стрельбе, пока не научился попадать в бегущего шакала за сто пятьдесят шагов, тяжелой пулей поражая середину тела животного.

И еще нужно было выполнять работу Гаррика.

– Я плохо себя чувствую, Шон.

– Что случилось?

– Нога болит. Знаешь, натирает, когда я много езжу верхом.

– А что домой не идешь?

– Па велел починить ограду у чана номер три.

Гаррик держался за лошадь, растирая ногу, и улыбался легкой храброй улыбкой.

– Ты чинил ее на прошлой неделе, – возразил Шон.

– Да, но проволока опять распустилась.

Все, что чинил Гаррик, непостижимым образом тут же снова выходило из строя.

– Есть у тебя ножницы для проволоки?

Гаррик с готовностью достал их из седельной сумки.

– Я сделаю, – сказал Шон.

– Эй, парень, спасибо. – Потом, после секундного колебания: – Ты ведь не скажешь па?

– Нет. Ты ведь не виноват, что у тебя нога болит.

И Гаррик возвращался домой, тайком пробирался в спальню и убегал на страницы «Острова сокровищ» к Джиму Хопкинсу.

Работа стала для Шона источником новых переживаний. Когда дожди возрождали зеленую траву и заполняли водой мелкие впадины на плато, это перестало означать только, что начался сезон гнездования птиц и что теперь рыба в Бабуиновом ручье будет лучше клевать; это означало, что можно выводить скот из долины, что животные, которых они отправят в загоны для продажи в Ледибурге, нагуляли жир; это значило, что закончилась еще одна зима и земля вновь готова порождать жизнь и богатство. Новое чувство распространялось и на скот – сильное, почти свирепое чувство собственника.

Был конец дня. Шон сидел на лошади среди деревьев и смотрел на небольшое стадо, цепочкой растянувшееся по затопляемой низине. Животные паслись, опустив головы, лениво помахивая хвостами. Между Шоном и стадом стоял теленок трех дней от роду, все еще светло-бежевый и неуверенно держащийся на ногах. Он неуклюжими кругами бегал по траве, разминая ноги.

В стаде замычала корова, и теленок застыл, насторожив уши; ноги под ним подломились. Шон улыбнулся и взял поводья с шеи лошади – пора возвращаться на ферму.

Но в этот миг он увидел ягнятника: тот уже начал камнем падать на теленка с неба, большой, темно-коричневый, отведя назад крылья и выставив когти для удара. Его стремительное падение производило отчетливо слышимый шорох.

Шон оцепенело наблюдал. Орел вцепился в теленка, и Шон услышал, как хрустнули кости, резко, словно сломалась сухая ветка. Теленок упал; он слабо дергался, а орел сидел на нем.

Еще секунду Шон сидел, ошеломленный быстротой произошедшего. И тут его охватила ненависть. Такая сильная, что у него свело живот. Он ударил лошадь пятками, и она рванула вперед. Шон направил лошадь на орла, пронзительно вопя. Это было звериное выражение ненависти.

Орел повернул голову и искоса посмотрел на него одним глазом. Раскрыл большой желтый клюв и ответил на крик, потом высвободил когти из туши теленка и поднялся в воздух. Тяжело взмахивая крыльями, он летел над самой землей, набирая скорость, поднимаясь, уходя от Шона.

Шон выхватил ружье и остановил лошадь. Соскочил с седла и раскрыл казенник.

Орел был уже в пятидесяти ярдах и быстро поднимался.

Шон вложил в казенник патрон, захлопнул его и одним плавным движением поднял ружье.

Выстрел был трудным. Орел продолжал подниматься, от взмахов крыльев все его тело дергалось. Шон выстрелил.

Отдача ударила в плечо, но ветер отнес пороховой дым, и Шон увидел, как пуля нашла цель.

Орел остановился в воздухе, взорвался, как подушка, набитая перьями, и начал падать – его шестифутовые крылья слабо дергались. Шон сорвался с места, прежде чем он упал на землю.

Когда он подбежал, орел был уже мертв, но Шон повернул ружье и ударил прикладом по голове орла. На третьем ударе ложе сломалось, но Шон продолжал бить, всхлипывая от ярости.

Наконец он остановился и стоял, тяжело дыша – пот катился по его лицу, а все тело дрожало. Орел превратился в кровавое месиво разорванной плоти и перьев.

Теленок был еще жив. Ружье заклинило. Шон наклонился и со слезами гнева прикончил теленка охотничьим ножом.

Глава 13

Новое чувство было таким сильным, что Шон мог возненавидеть даже Гаррика. Но его ненависти хватало ненадолго. Гнев и ненависть Шона походили на огонь в сухой траве – горячий и высокий, этот огонь быстро выжигает все вокруг, и остается только мертвый пепел, нет даже тления.

Когда это произошло, Уэйт был в отъезде. Три года подряд Уэйта выдвигали на пост президента Ассоциации скотоводов, и он трижды отказывался. Ему не чуждо было тщеславие, и он ценил столь почетную должность, но в то же время понимал, что из-за его частых отлучек пострадает ферма. Шон и Гарри работали на ферме уже два года, когда подоспели очередные ежегодные выборы.

Накануне своего отъезда на собрание в Питермарицбург Уэйт поговорил с Адой.

– На прошлой неделе я получил письмо от Бернарда, дорогая. – Уэйт, стоя перед зеркалом в спальне, подравнивал бороду. – Они настаивают, чтобы на этот раз я занял этот пост.

– Очень разумно с их стороны, – ответила Ада. – Если согласишься, они получат самого подходящего человека.

Уэйт сосредоточенно нахмурился, подрезая усы. Она так безоговорочно в него верила, что и он сам редко сомневался в себе. И теперь, глядя в зеркало на свое отражение, он думал, что своими успехами в большой степени обязан Аде.

– Соглашайся, Уэйт. Ты справишься.

Не вызов, не вопрос – спокойное утверждение. Когда она так говорит, он верит.

Он положил ножницы на комод и повернулся к жене. Она, в белой ночной сорочке, сидела на кровати нога на ногу; волосы темной массой падали на плечи.

– Думаю, присмотреть тут за всем сможет Шон, – и сразу же, поспешно: – И, конечно, Гарри.

– Шон быстро учится, – согласился Уэйт.

– Ты примешь предложение?

Уэйт поколебался.

– Да, – кивнул он, и Ада улыбнулась.

– Иди сюда, – сказала она, протягивая к нему руки.

Шон отвез Уэйта и Аду на станцию в Ледибург – в последнюю минуту Уэйт настоял, чтобы Ада поехала с ним, он хотел, чтобы она разделила с ним торжество.

Шон отнес их багаж в купе и остановился, пережидая, пока они поговорят с группой скотоводов, которые тоже ехали на собрание. Раздался свисток, и все разошлись по своим купе. Ада поцеловала Шона и поднялась в вагон. Уэйт еще на секунду задержался на платформе.

– Шон, если понадобится помощь, обратись к мистеру Эразмусу в Лайон-Кор. Я вернусь в четверг.

– Мне не понадобится помощь, па.

Лицо Уэйта стало твердым.

– Должно быть, ты Господь Бог. Только ему никогда не нужна помощь, – хрипло сказал он. – Не дури. Если будут неприятности, обратись к Эразмусу.

Он поднялся в вагон вслед за Адой. Поезд дернулся и, набирая скорость, двинулся к откосу. Шон смотрел ему вслед, потом вернулся к коляске. Он почувствовал себя хозяином Тёнис-крааля, и это ощущение ему понравилось. Небольшая толпа на станции расходилась, и из нее показалась Энн.

– Привет, Шон.

На ней было зеленое платье, вылинявшее от частых стирок; ноги были голыми. Она улыбнулась, показав мелкие белые зубы, и посмотрела ему в лицо.

– Привет, Энн.

– Ты не поехал в Питермарицбург?

– Нет, меня оставили смотреть за фермой.

Они стояли молча, в присутствии стольких людей чувствуя себя неловко. Шон кашлянул и почесал нос.

– Энн, пошли. Пора домой, – позвал один из ее братьев от билетной кассы, и Энн прислонилась к Шону.

– Увидимся в воскресенье? – прошептала она.

– Приду, если смогу. Но не знаю. Мне нужно смотреть за фермой.

– Постарайся, Шон. – Лицо ее осветилось искренностью. – Я возьму с собой еды и буду ждать весь день. Пожалуйста, приходи, пусть ненадолго.

– Приду. Обещаю.

Она с облегчением улыбнулась.

– Буду ждать на тропе над водопадом.

Она повернулась и побежала к семье, а Шон поехал в Тёнис-крааль. Гаррик лежал на веранде и читал.

– Я думал, па велел тебе клеймить новый скот, который мы купили в среду.

Гаррик отложил книгу и сел.

– Я приказал Заме держать их в краале, пока ты не вернешься.

– Но па велел это сделать тебе.

– Ненавижу клеймение, – сказал Гаррик. – Они так мычат, когда прикладываешь клеймо, и я терпеть не могу запах паленой кожи и волос, у меня от него голова болит.

– Ну, кто-то должен. Я не могу – мне нужно готовить раствор на завтра. – Шон начинал терять терпение. – Дьявольщина, Гаррик, почему ты всегда такой беспомощный?

– Да ведь я одноногий.

Гаррик был близок к слезам. Упоминание о ноге произвело нужное действие – Шон мгновенно сдержался.

– Прости. – Шон улыбнулся своей неотразимой улыбкой. – Вот что я тебе скажу: я буду клеймить скот, а ты займись чанами. Отвези бочки с раствором на шотландской телеге, возьми в помощь двух пастухов. Вот ключи от кладовой. – Он бросил на кровать рядом с Гарри связку ключей. – Ты должен закончить до темноты.

От двери он обернулся.

– Гарри, не забудь заполнить все чаны, а не только те, что ближе к дому.

Гаррик нагрузил шесть бочек с раствором на телегу и спустился с холма. Задолго до темноты он вернулся домой. Его брюки были залиты темным смолистым химическим раствором, немного раствора попало и на его единственный кожаный ботинок. Когда он вышел из кухни, Шон крикнул из кабинета отца:

– Эй, Гарри, все заполнил?

Гаррик был поражен. Кабинет Уэйта – священное место, внутреннее святилище Тёнис-крааля. Даже Ада стучала в дверь, прежде чем зайти, а близнецы бывали там, только чтобы получить наказание. Гаррик, хромая, прошел по коридору и открыл дверь.

Шон сидел, положив ноги на стол. Он откинулся на спинку вращающегося стула.

– Па убьет тебя.

Голос Гаррика дрожал.

– Па в Питермарицбурге, – ответил Шон.

Стоя в дверях, Гаррик осмотрел комнату. Он впервые по-настоящему увидел ее. Когда ему приходилось бывать здесь раньше, его слишком занимало предстоящее наказание и он видел только сиденье большого кожаного кресла, над ручкой которого нагибался, подставляя хлысту ягодицы.

Теперь он осмотрелся. Стены до потолка покрыты деревянными панелями из полированной темно-желтой древесины.

На потолке – лепнина в виде дубовых листьев.

В центре комнаты на медной цепи свисает единственная большая люстра.

В камин из коричневого камня можно войти не нагибаясь, и в нем лежат дрова, готовые загореться.

На полке у камина – трубки и табак в каменном кувшине, вдоль одной из стен в стойке ружья, книжный шкаф с томами в зеленых и темно-бордовых переплетах: энциклопедии, словари, книги о путешествиях и сельском хозяйстве, но никакой художественной литературы. Против стола на стене – портрет Ады, написанный маслом; художник отчасти сумел передать ее серьезность и спокойствие; она в белом платье и держит шляпу в руке. В комнате господствует пара великолепных рогов черного африканского буйвола над камином, зазубренных, с огромным размахом между концами.

Это комната мужчины; на коврах из леопардовых шкур клочки собачьей шерсти, и присутствие мужчины ощущается очень сильно – здесь даже пахнет Уэйтом. А за дверью висят его плащ и широкополая шляпа с двойной тульей.

Шкафчик рядом с Шоном открыт, на нем стоит бутылка коньяка. Шон держит в руках бокал.

– Ты пьешь папин коньяк, – уличил Гаррик.

– Совсем неплохо. – Шон поднял бокал и посмотрел на жидкость, потом сделал глоток и подержал коньяк во рту, готовясь проглотить. Гаррик со страхом следил за ним, и Шон постарался не морщиться, когда коньяк пролился в горло. – Хочешь?

Гаррик покачал головой, а коньячные пары вырвались у Шона из носа, и на глазах его выступили слезы.

– Садись, – приказал Шон, чуть охрипший от коньяка. – Я хочу выработать план на время папиного отсутствия.

Гаррик направился к креслу, но тут же передумал: с креслом связаны слишком болезненные воспоминания. Он подошел к дивану и сел на край.

– Завтра, – Шон поднял один палец, – продезинфицируем весь скот в домашней части. Я велел Заме начать с самого утра. Ты ведь подготовил чаны?

Гаррик кивнул, и Шон продолжал.

– В субботу, – он поднял второй палец, – подожжем траву на краю откоса. Она здесь совсем высохла. Ты возьмешь одну группу и отправишься к водопадам, а я поеду на другой конец, к Фредерикс Клуфу.

– В воскресенье… – сказал Шон и замолчал. В воскресенье – Энн.

– В воскресенье я хочу пойти в церковь, – быстро сказал Гаррик.

– Отлично, – согласился Шон. – Пойдешь в церковь.

– А ты пойдешь?

– Нет, – сказал Шон.

Гаррик посмотрел на ковры из леопардовых шкур, покрывавшие пол. Он не стал уговаривать Шона – ведь в церкви будет Энн. Может, после службы, когда Шон не будет ее отвлекать, она разрешит Гаррику отвезти ее домой в коляске. Он замечтался и перестал слушать брата.

* * *

Уже совсем рассвело, когда Шон, гнавший перед собой небольшое стадо отставших животных, добрался до чана с раствором. Они вышли из-под деревьев и из высокой, по стремена, травы и оказались на утоптанной площадке около чана. Гаррик уже начал прогонять скот через чан, и на том конце, в загоне для просушки, стоял с десяток влажных, жалких коров с темными от раствора шкурами.

Шон загнал свое стадо в загон, уже забитый коричневыми тушами. Н’дути закрыл за ним ворота загона.

– Я вижу тебя, нкози.

– И я вижу тебя, Н’дути. Сегодня много работы.

– Много, – согласился Н’дути, – работы всегда много.

Шон объехал крааль, привязал лошадь к дереву и вернулся к чану. Гаррик стоял у парапета, прислонившись к одной из опор, на которых держалась крыша.

– Привет, Гарри. Как дела?

– Хорошо.

Шон прислонился к парапету рядом с Гарри. Длина чана – двадцать футов, ширина – шесть, поверхность жидкости ниже уровня земли. Чан окружен низкой деревянной стеной и покрыт тростниковой крышей, чтобы дождь не разбавлял дезинфицирующий раствор.

Пастухи подгоняли животных к его краю, и каждое животное останавливалось в нерешительности.

– Эльяпи! Эльяпи! – кричали пастухи и толкали коров, заставляя погрузиться в раствор. Если животное упрямилось, Зама перегибался через ограждение и кусал его хвост.

Корова прыгала в жидкость, высоко держа нос и поднимая передние ноги; она полностью исчезала под черной маслянистой поверхностью, потом выныривала и в панике плыла к противоположному краю чана, где касалась копытами отлогого дна и могла выйти в крааль обсохнуть.

– Пусть пошевеливаются, Зама, – крикнул Шон.

Зама улыбнулся и впился большими белыми зубами в очередной хвост.

Бык – тяжелое животное, и капли раствора попали на щеки Шона. Шон не стал их вытирать, он продолжал наблюдать.

– Ну, если нам не дадут за них хорошую цену на следующих торгах, значит покупатели ничего не понимают в скоте, – сказал он Гаррику.

– Они хороши, – согласился Гаррик.

– Хороши? Да это самый жирный скот в округе!

Шон собрался развить тему, но вдруг почувствовал, что капли раствора щиплют кожу на лице. Он вытер раствор и поднес палец к носу – запах ударил в ноздри. Он еще секунду тупо смотрел на палец; щеку начало сильно жечь.

Он быстро поднял голову. Животные в краале для просушки беспокойно топтались; у него на глазах одна корова пошатнулась и ударилась об ограду.

– Зама! – закричал Шон, и зулус посмотрел на него. – Останови их! Ради бога, не давай им прыгать туда!

На краю чана стоял еще один бык. Шон сорвал шляпу и перескочил через стену. Он бил шляпой быка по морде, пытаясь отогнать, но бык прыгнул в чан. Шон ухватился за ограду и встал на то место на краю чана, где только что стоял бык.

– Останови их! – закричал он. – Закрой ворота, не пропускай их больше!

Он руками перегородил проход, пинал стоящих перед ним коров.

– Гарри, черт тебя побери, закрывай ворота! – кричал он.

Быки стеной надвигались на него. Сзади напирали другие, Шон их сдерживал, и животные испугались. Один попытался перепрыгнуть через ограду. Он качнул головой, и рогом зацепил Шона около ребер, разорвав рубашку.

Шон слышал, как закрыли ворота, преграждая доступ к чанам, потом почувствовал, как руки Замы вытаскивают его из мешанины рогов и копыт. Два пастуха помогли перетащить его через ограду, и Шон вырвался от них, едва только встал на землю.

– Пошли! – приказал он и побежал к своей лошади.

– Нкози, у тебя кровь.

Рубашка Шона на груди промокла от крови, но он не чувствовал боли. Животным, которые успели побывать в чане, теперь приходилось тяжко. Они бегали по краалю и жалобно мычали; одна корова упала, потом встала, но ее ноги так дрожали, что стояла она с трудом.

– Река! – закричал Шон. – Гоните их в реку! Попробуем смыть раствор. Зама, открывай ворота.

Бабуинов ручей находился в миле от поместья. Один бык издох раньше, чем они выгнали стадо из крааля, еще десять погибли, не дойдя до реки. Умирали они мучительно, содрогаясь всем телом и закатывая глаза.

Шон загнал уцелевших в поток. Вода была чистой, и раствор с каждого животного сходил темно-коричневым облаком.

– Стойте здесь. Не позволяйте им выходить из воды.

Шон направил лошадь к противоположному берегу, где бык пытался подняться на берег.

– Нкози, один тонет, – крикнул Н’дути, и Шон посмотрел через реку. Молодой бык дергался в конвульсиях на мелком месте – голова его оставалась под поверхностью, ноги били по воде.

Шон соскочил с лошади и вброд пошел к быку. Вода доходила ему до подмышек. Он пытался держать голову животного над водой и вытащить быка на берег.

– Помоги мне, Н’дути! – крикнул он, и зулус вошел в воду. Но задача была неразрешимой – бык то и дело утягивал их под воду. И к тому времени как они вытащили его на берег, он был уже мертв.

Шон сел в грязь рядом с тушей быка – он устал, легкие болели от попавшей в них воды.

– Выведи их, Зама, – с трудом сказал он. Уцелевшие животные стояли на мели или бесцельно плавали кругами. – Сколько? – спросил Шон. – Сколько погибло?

– Еще двое, пока ты был в воде. Всего тринадцать, нкози.

– Где моя лошадь?

– Убежала, я ее отпустил. Она придет домой.

Шон кивнул.

– Отведи их всех в загон для больных. Нужно несколько дней следить за ними.

Шон встал и пошел назад, к чану. Гаррик исчез, основное стадо еще находилось в краале. Шон открыл ворота и выпустил животных.

Ему стало лучше, но вместе с силами вернулись гнев и чувство ненависти. Он пошел по дороге к ферме. Сапоги его скрипели на гравии, и с каждым шагом он все сильнее ненавидел Гаррика. Гаррик готовил раствор, Гаррик убил его скот, и Шон ненавидел его за это. Начав подниматься по склону к дому, он увидел во дворе Гаррика. Гаррик тоже увидел его – он исчез на кухне, и Шон сорвался на бег. Он пробежал через кухню, едва не сбив с ног одного из слуг.

– Гаррик, будь ты проклят! Где ты?

Он обыскал дом, сначала бегло, потом тщательно. Гаррик исчез, но окно их спальни было открыто, и на подоконнике остался грязный отпечаток ноги.

– Проклятый трус! – закричал Шон и выбрался из окна вслед за братом. Постоял секунду, поворачивая голову из стороны в сторону, сжимая и разжимая кулаки.

– Я тебя найду! – крикнул он. – Найду, где бы ты ни спрятался!

Он пошел к конюшне и на полпути заметил, что дверь в молочную закрыта. Попробовал открыть и обнаружил, что она заперта изнутри. Шон попятился и с разбегу ударил плечом. Замок разлетелся, и дверь открылась. Шон влетел в помещение и затормозил у дальней стены. Гаррик пытался вылезть в окно, но оно было маленькое – и высоко. Шон схватил его за штаны и стащил вниз.

– Что ты сделал с раствором, а? Что ты с ним сделал? – кричал он в лицо Гаррику.

– Я не хотел. Я не знал, что это их убьет.

– Скажи, что ты сделал.

Шон держал Гаррика за воротник и тащил к двери.

– Я ничего не сделал. Честно, я не знаю.

– Я все равно выбью из тебя, так что говори.

– Пожалуйста, Шон… я не знаю.

Шон прижал Гаррика к двери и держал левой рукой, а правую со стиснутым кулаком отвел назад.

– Нет, Шон. Пожалуйста, не надо.

И гнев неожиданно оставил Шона, руки у него опустились.

– Хорошо, просто расскажи, что ты делал, – холодно сказал он.

Гнев исчез, но ненависть осталась.

– Было уже поздно, и я устал, и нога болела, – шептал Гаррик, – а нужно было наполнить еще четыре чана, а я знал, что ты проверишь, все ли бочки пусты, и было поздно… и…

– И что?

– И я вылил весь раствор в один чан… но я не знал, что это их убьет, правда, не знал…

Шон повернулся к нему спиной и медленно пошел к дому. Гаррик захромал следом.

– Прости, Шон, я правда не знал…

Шон первым вошел на кухню и захлопнул дверь у брата перед носом. Прошел в кабинет Уэйта. Снял с полки тяжелую, в кожаном переплете, книгу учета поголовья и отнес на стол.

Раскрыл книгу, взял перо и окунул в чернильницу. Несколько мгновений смотрел на страницу, потом в колонке «падеж» написал «13», потом – «отравление раствором». Он с такой силой нажимал на перо, что оно царапало страницу.

Весь остаток дня у Шона и пастухов ушел на то, чтобы опустошить чан, наполнить его чистой водой и добавить свежего раствора. Гаррика он видел только за едой и не разговаривал с ним.

Назавтра было воскресенье. Гаррик уехал в город рано, потому что церковная служба начиналась в восемь. Когда он уехал, Шон начал приготовления. Он побрился, приблизившись к зеркалу, подправил бачки и сбрил волосы с остальной части лица, так что кожа стала гладкой и свежей. Потом пошел в спальню родителей и взял щедрую порцию отцовского бриллиантина, но не забыл тщательно закрыть крышку и поставить бутылочку точно на прежнее место. Втер бриллиантин в волосы и одобрительно принюхался. Потом расчесал волосы щеткой Уэйта с серебряной ручкой, разделив их прямым пробором. Потом свежая рубашка, брюки, которые он надевал только раз, ботинки, блестящие, как его волосы, – и Шон был готов.

Часы на каминной полке в гостиной убеждали, что он поторопился. Точнее, до свидания с Энн оставалось еще два часа. Сейчас восемь, служба в церкви окончится не раньше девяти, и пройдет еще час, прежде чем она сумеет сбежать от семьи и явиться на место встречи у водопадов. Шон уселся ждать. Он прочел последний номер «Фермера Наталя», читанный, однако, уже трижды, – ведь номер был месячной давности, и теперь даже отличная статья о желудочных паразитах коров и овец утратила для него интерес. Шон отвлекся.

Он думал о предстоящем дне и чувствовал знакомое напряжение в паху. Ощущалоь оно несколько иначе – брюки были облегающие.

Фантазия его рассеялась – Шон был деятель, а не мечтатель. Он прошел на кухню и взял у Джозефа чашку кофе. Когда с кофе было покончено, оставался еще целый час.

– К дьяволу! – сказал Шон и подозвал лошадь.

Он поднялся на откос, пустив лошадь наискось по склону, и наверху спешился, позволив лошади передохнуть. Сегодня он видел за равниной реку Тугелу – она была похожа на темно-зеленый пояс. Он мог пересчитать крыши домов в Ледибурге, и в солнечном свете, как огонь маяка, блестел шпиль церкви.

Он снова сел на лошадь и ехал по краю плато, пока не добрался до места над водопадами на Бабуиновом ручье.

Потом проехал назад по течению ручья и перебрался в мелком месте, подняв ноги, чтобы не замочить обувь. Спешился у основания водопадов, стреножил лошадь и по тропе дошел до густого леса, который рос вокруг. В лесу было темно и прохладно, стволы деревьев заросли мхом, потому что листва и лианы закрывали солнце. В подлеске сидела птица-бутылка. Клаг-клаг-клаг, крикнула она, словно воду выливали из бутылки, но ее призыв заглушил грохот водопадов.

Шон расстелил на камне у тропы носовой платок, сел и стал ждать. Через пять минут он нетерпеливо ерзал, через полчаса громко ворчал:

– Досчитаю до пятисот… Если не придет, я не стану ждать.

Он принялся считать и, когда дошел до назначенного числа, остановился и с тревогой посмотрел на тропу. Ни следа Энн.

– Я не собираюсь сидеть тут весь день, – сказал Шон, не делая попытки встать. Его внимание привлекла толстая желтая гусеница – она сидела на стволе дальше по тропе. Шон подобрал камень и бросил. Камень ударил в ствол на дюйм выше гусеницы. «Близко, Шон», – подбодрил он себя и нагнулся за новым камнем. Немного погодя запас камней поблизости истощился, а гусеница по-прежнему неторопливо ползла вверх по стволу. Шон вынужден был отправиться на поиски новых камней. Вернулся с полными руками снарядов и снова сел на прежнее место. Сложил камни у ног и возобновил бомбардировку. Каждый раз он сосредоточенно прицеливался, и третьим броском попал – гусеница взорвалась зеленой жидкостью.

– Ты не должна так говорить о твоем па. Ты должна уважать его.

Энн спокойно посмотрела на него и спросила:

– Почему?

Трудный вопрос. Но она тут же сменила тему.

– Есть хочешь?

– Нет, – ответил Шон и потянулся к ней. Она отбивалась, восторженно пища, пока Шон не сжал ее и не поцеловал. После этого она затихла и отвечала на его поцелуи.

– Если ты сейчас меня остановишь, – прошептал Шон, – я сойду с ума, – и он принялся расстегивать ее платье. Энн серьезно смотрела ему в лицо, держа руки на его плечах, пока он не расстегнул платье до талии, потом пальцами провела по его черным бровям.

– Нет, Шон, я не буду тебя останавливать. Я тоже этого хочу, так же сильно, как ты.

Им предстояло открыть очень многое, и каждое открытие было чем-то необычным и невиданным. Как напрягаются мышцы у него под руками, но она все равно может видеть очертания его ребер. Текстура ее кожи, гладкой и белой, с легкими синими прожилками под ней. Глубокая впадина в центре его спины; положив в нее пальцы, Энн чувствовала его позвоночник. Пушок на ее щеках, такой светлый и легкий, что Шон разглядел его только на солнце. То, как встречаются их губы и как легко вздрагивают языки. Запах их тел, одного – молочно-теплый, другого – мускусный и полный энергии. Волосы, которые растут у него на груди и сгущаются под мышками; ее волосы, поразительно темные на фоне белой кожи – небольшое шелковое гнездо волос. Каждый раз можно было найти что-то новое и радостно исследовать.

Стоя на коленях перед Энн – она лежала на спине, протянув руки, готовая принять его, – Шон неожиданно наклонил голову и коснулся губами ее тела. Вкус его был чистым, как вкус моря.

Глаза ее распахнулись.

– Нет, Шон, не надо, так нельзя.

Там оказались губы внутри губ и бугорок, мягкий и упругий, как виноградина. Шон отыскал его кончиком языка.

– О, Шон, это нельзя делать. Пожалуйста, пожалуйста.

Но она вцепилась руками в его волосы, удерживая его голову на месте.

– Я больше не выдержу, войди в меня… Быстрей, быстрей, Шон! Заполни меня…

Словно парус в бурю, разбухший, полный и жесткий… напряжение достигло предела, парус взорвался, разлетелся на куски, их подхватил ветер, и все исчезло. Ветер и парус, напряжение и желание – все исчезло. Осталась только всеобъемлющая великая пустота. Своего рода смерть – может, смерть именно такова. Но как и смерть, это не конец, ибо даже смерть несет в себе семена возрождения. И они вынырнули из этого мира к новому началу, сперва медленно, потом все быстрей, пока снова не стали двумя разными людьми. Двумя людьми на одеяле в тростниках, где солнце освещало белый песок вокруг.

– Каждый раз все лучше и лучше, правда, Шон?

– Ах!

Шон потянулся, прогнув спину и раскинув руки.

– Шон, ты ведь любишь меня?

– Конечно. Конечно люблю.

– Думаю, ты должен меня любить, если сделал… – она запнулась. – То, что ты сделал.

– Я ведь только что так и сказал.

Внимание Шона привлекла корзина. Он взял яблоко и вытер его об одеяло.

– Скажи. Обними меня и скажи как положено.

– Эй, Энн, сколько раз мне это говорить?

Шон откусил от яблока.

– Ты принесла кукурузное печенье?

Уже смеркалось, когда Шон вернулся в Тёнис-крааль. Он отдал лошадь одному из конюхов и пошел в дом. Тело его звенело от солнца, он чувствовал пустоту и печаль после любви. Но печаль была приятная, как грусть старых воспоминаний.

Гаррик был в столовой, он ужинал в одиночестве. Шон вошел, и Гаррик испуганно посмотрел на него.

– Привет, Гарри.

Шон улыбнулся, и эта улыбка мгновенно ослепила Гарри. Шон сел рядом и слегка ущипнул его за руку.

– Оставил мне что-нибудь?

Его ненависть исчезла.

– Много чего, – энергично кивнул Гаррик. – Попробуй картошку, она очень вкусная.

Глава 14

– Говорят, губернатор приглашал к себе твоего па, когда он был в Питермарицбурге. Они разговаривали два часа.

Стефан Эразмус вынул трубку изо рта и сплюнул на рельсы. В коричневой одежде из домотканого сукна и башмаках из сыромятной кожи он не выглядел богатым скотоводом.

– Ну, нам не нужен пророк, чтобы он объяснил, из-за чего это, верно, парень?

– Конечно, сэр, – неопределенно ответил Шон.

Поезд опаздывал, и Шон слушал старика невнимательно. Ему предстояло объяснить отцу запись в книге учета, и он мысленно репетировал свою речь.

– Ja, мы все знаем. – Старик Эразмус вновь сунул трубку в зубы. – Две недели назад британский агент был отозван из крааля Сетевайо в Джинджиндлову. Да в прежние времена мы давно послали бы отряд! – Он снова набил трубку, придавливая табак мозолистым указательным пальцем. Шон заметил, что палец этот искривился от сотен выстрелов из тяжелого ружья. – Ты ведь никогда не бывал в отряде, молодой человек?

– Нет, сэр.

– Пора тебе начинать, – сказал Эразмус. – Самое время.

На откосе засвистел поезд, и Шон виновато вздрогнул.

– Вот и он.

Эразмус встал со скамьи, на которой они сидели, а из своего помещения вышел начальник станции со свернутым красным флажком в руке. Шон почувствовал, как его желудок опускается и останавливается где-то около колен.

Поезд миновал их, пуская пар и тормозя. Единственный пассажирский вагон остановился точно у деревянной платформы. Эразмус вышел вперед и подал руку Уэйту.

– Доброе утро, Стеф.

– Доброе, Уэйт. Говорят, ты теперь новый председатель? Отлично, парень!

– Спасибо. Получили мою телеграмму?

Они разговаривали на африкаансе.

– Ja. Получил. И сказал остальным. Завтра соберемся в Тёнис-краале.

– Хорошо, – кивнул Уэйт. – Ты, конечно, останешься перекусить? Нам нужно о многом поговорить.

– Это то, о чем я думаю?

Эразмус криво улыбнулся. Борода вокруг его рта пожелтела от табака, лицо было коричневым и морщинистым.

– Все расскажу завтра, Стеф. – Уайт подмигнул ему. – А тем временем лучше достань из нафталина свое старое гладкоствольное ружье.

Они рассмеялись – один басисто, другой по-стариковски скрипуче.

– Хватай багаж, Шон. Поехали домой.

Уэйт взял за руку Аду, и вместе с Эразмусом они пошли к коляске. Ада была в новом пальто с мутоновыми рукавами и в широкополой шляпе со страусовыми перьями. Выглядела она прекрасно, но чуть встревоженно, когда слушала разговор мужчин.

Странно, но женщины не способны встретить войну с таким же мальчишеским энтузиазмом, как мужчины.

– Шон! – Рев Уэйта разнесся из кабинета по всему дому. Сквозь закрытую дверь его было отлично слышно в гостиной. Ада уронила шитье на колени, и лицо ее приняло неестественно спокойное выражение.

Шон встал со стула.

– Надо было рассказать ему раньше, – тихо сказал Гаррик. – За ланчем.

– Не было возможности.

– Шон! – Вновь проорали из кабинета.

– Что случилось? – спокойно спросила Ада.

– Ничего, ма. Не беспокойся.

Шон направился к двери.

– Шон, – испуганно заговорил Гаррик. – Ты ведь… я хочу сказать, ты ведь не расскажешь…

Он замолчал и съежился в кресле, в глазах его были страх и мольба.

– Все в порядке, Гарри. Я все улажу.

Уэйт Кортни стоял за столом. Между его стиснутыми кулаками лежала книга учета скота. Когда Шон вошел и закрыл за собой дверь, отец поднял голову.

– Что это?

Большим пальцем, пятнистым от табака, он ткнул в страницу.

Шон открыл рот и снова его закрыл.

– Давай. Я слушаю.

– Ну, па…

– Ну, па! – повторил Уэйт. – Расскажи, как тебе удалось меньше чем за неделю перебить половину скота на ферме?

– Не половину – всего тринадцать голов.

Шона такое преувеличение ошеломило.

– Всего тринадцать! – взревел Уэйт. – Всего тринадцать! Боже всемогущий, сказать, сколько это в наличных?

Сказать, сколько на них ушло времени и сил?

– Я знаю, па.

– Знаешь. – Уэйт тяжело дышал. – Да, ты все знаешь. Тебе никто ничего не может сказать. Теперь ты убил тринадцать голов первоклассного скота!

– Па…

– Хватит с меня «па», клянусь Иисусом! – Уэйт захлопнул тяжелую книгу. – Просто расскажи, как ты умудрился это сделать. Что за «отравление раствором»? Что за дьявольщина это «отравление раствором»? Ты что, давал его им пить? Или заливал им в зад?

– Раствор был слишком крепок, – сказал Шон.

– А почему раствор был слишком крепок? Сколько ты налил?

Шон глубоко вдохнул.

– Я налил четыре бочки.

Наступила тишина, потом Уэйт негромко переспросил:

– Сколько?

– Четыре бочки.

– Ты что, с ума сошел? Совсем спятил?

– Я не думал, что это им повредит. – Забыв тщательно отрепетированную речь, Шон бессознательно повторил слова, которые слышал от Гаррика. – Было уже поздно, а моя нога…

Шон замолчал; Уэйт смотрел на него, и на его лице появилось понимание.

– Гарри, – сказал он.

– Нет! – закричал Шон. – Это не он! Это я виноват!

– Ты лжешь.

Уэйт вышел из-за стола. В его голосе звучало недоверие. Насколько он знал, такое происходило в первый раз.

Он посмотрел на Шона, и гнев его вернулся, только стал гораздо сильней. Он забыл о быках, теперь его занимала только ложь.

– Клянусь Христом, я научу тебя говорить правду.

Уэйт схватил со стола хлыст.

– Не бей меня, па, – предупредил Шон, пятясь.

Уэйт взмахнул хлыстом.

Хлыст негромко свистнул, Шон отпрянул, но конец плети задел его плечо. Шон ахнул от боли и поднял руки, защищаясь.

– Лживый сопляк, выродок! – закричал Уэйт и ударил хлыстом сбоку, словно жал пшеницу; на этот раз хлыст обвился вокруг груди Шона под поднятыми руками. Он разрезал рубаху как бритвой; ткань упала, обнажив красный рваный рубец поперек ребер и на спине.

– А вот тебе еще!

Уэйт снова занес хлыст – повернувшись, он на миг потерял равновесие и тут же понял, что допустил ошибку. Шон больше не прижимал руки к рубцу на теле, он опустил их и сжал кулаки. Кончики его бровей приподнялись, придавая лицу выражение сатанинской ярости. Он побледнел и оскалился. Его глаза, уже не голубые, а горящие черные, оказались на одном уровне с глазами Уэйта.

«Он нападет на меня». Удивление лишило Уэйта проворства, и он не успел опустить руку, державшую хлыст. Шон ударил его. Он прочно стоял на ногах и вложил всю силу своего тела в удар, нацелив его в середину груди Уэйта.

С колотящимся сердцем, теряя силы, Уэйт отшатнулся и ударился о стол, выронив хлыст. Шон бросился на отца.

Уэйту показалось, что он жук в блюдце с патокой – он мог смотреть и думать, но не мог шелохнуться. Он видел, как Шон сделал три шага вперед, видел его правую руку, нацеленную, как ствол ружья, в его беззащитное лицо.

В это мгновение, пока тело медленно двигалось, а мозг напряженно работал, родительская пелена спала с глаз Уэйта Кортни, и он понял, что дерется с мужчиной, который не уступает ему в силе и росте, но превосходит быстротой движений. И что единственное его преимущество – опыт, полученный за сорок лет драк.

Шон ударил; удар был такой же сильный, как первый, и Уэйт знал, что не выдержит, если он придется по лицу, но в то же время не мог увернуться. Он прижал подбородок к груди и подставил под удар Шона темя головы. Удар отбросил его на стол, и, падая, он услышал, как хрустнули пальцы Шона.

Уэйт поднялся на колени, держась за край стола, и посмотрел на сына. Шон согнулся от боли, прижимая сломанные пальцы к животу. Уэйт распрямился и набрал воздуха в грудь – он чувствовал, как к нему возвращаются силы.

– Хорошо, – сказал он. – Хочешь драться – подеремся.

Он вышел из-за стола, двигаясь неторопливо, держа руки наготове; теперь он правильно оценивал этого мужчину.

– Сейчас ты света белого не взвидишь, – объявил Уэйт.

Шон посмотрел на него. На его лице была боль, но и гнев.

И когда Уэйт увидел это, что-то внутри него шевельнулось.

Он умеет драться, и он смел. Теперь посмотрим, выдержит ли он избиение. Уэйт медленно приближался, следя за левой рукой и не обращая внимания на сломанную правую: он знал, как больно Шону. В таком состоянии никто не в силах пользоваться рукой.

Он выбросил вперед левую, проверяя, пробуя отвлечь Шона. Шон отступил вбок, уходя от удара. Теперь Уэйт был совершенно открыт для правой руки Шона, его сломанной правой, которую невозможно использовать, и Шон со всех сил ударил ею Уэйта в лицо.

Перед глазами Уэйта вспыхнули яркие огни – наступила тьма, он упал на леопардовую шкуру, ударившись о нее, и заскользил прямо в камин. В темноте он почувствовал на себе руки Шона и услышал его голос:

– Па, боже мой, па! Как ты?

Тьма отчасти расступилась, и Уэйт увидел лицо Шона. Теперь на этом лице не было гнева, только тревога и почти паника.

– Па, о Боже! Пожалуйста, па!

Уэйт попытался сесть, но не смог. Шон помогал ему. Он склонился над Уэйтом, держа его, беспомощно прикасался к его лицу, пытался убрать волосы со лба, приглаживая встрепанную бороду.

– Прости, па, мне ужасно жаль. Правда. Давай я помогу тебе сесть в кресло.

Уэйт сел в кресло и принялся растирать челюсть.

Шон хлопотал возле него, забыв о своей руке.

– Чего ты хотел? Убить меня? – огорченно спросил Уэйт.

– Я не хотел. Я просто сорвался.

– Это я заметил, – сказал Уэйт. – Трудно было не заметить.

– Па, насчет Гарри. Не говори ему ничего, ладно?

Уэйт отнял руку от лица и внимательно посмотрел на Шона.

– Заключим сделку, – сказал он. – Я ничего не скажу Гарри, а ты обещаешь мне две вещи. Во-первых, ты больше никогда не будешь мне лгать.

Шон быстро кивнул.

– Во-вторых, если кто-нибудь ударит тебя хлыстом, ты сделаешь с ним то же, что со мной.

Шон заулыбался, а Уэйт хрипло продолжал:

– Давай посмотрим твою руку.

Шон протянул ее, и Уэйт приступил к осмотру, двигая по очереди каждый палец. Шон поморщился.

– Больно? – спросил Уэйт. «И он ударил меня такой рукой! Святой Иисусе, какого дикаря я вырастил!»

– Немного.

Шон снова побледнел.

– Сильно досталось. Тебе нужно немедленно отправиться в город, чтобы рукой занялся доктор Ван Роойен.

Шон направился к двери.

– Подожди. – Шон остановился, и Уэйт встал с кресла. – Я поеду с тобой.

– Все в порядке, па, лучше отдохни дома.

Уэйт не обратил внимания на его слова и подошел к сыну.

– Правда, па, я справлюсь один.

– Я поеду с тобой, – хрипло повторил Уэйт. И почти неслышно добавил: – Я хочу этого, черт побери.

Он поднял руку, чтобы обнять Шона за плечи, но, не коснувшись, снова опустил ее, и они вдвоем вышли в коридор.

Глава 15

На следующий день Шон с двумя пальцами в лубке неловко пользовался за обедом ножом, но аппетит его не пострадал. Как и полагалось, он не принимал участия в разговоре, за исключением тех редких случаев, когда его о чем-нибудь спрашивали. Но он слушал, работая челюстями и переводя взгляд с одного говорящего на другого. Они с Гарриком сидели в конце стола, а гости в соответствии со старшинством группировались вокруг Уэйта.

Сообразно своему возрасту и богатству Стефан Эразмус сидел по правую руку от хозяина; по другую сторону – Тим Хоуп-Браун, такой же богатый, но моложе на десять лет. Дальше Гюнтер Нойвенхьюзен, Сэм Тингл и Саймон Руссо. Если подсчитать, можно сказать, что за столом Уэйта Кортни собралось сто тысяч акров земли и полмиллиона фунтов стерлингов. Это были загорелые люди в коричневой одежде, коричневой обуви, с большими коричневыми мозолистыми руками и смуглыми обветренными лицами.

Теперь, когда обед подходил к концу, их обычная сдержанность исчезла, и все хотели говорить. Виноваты в этом были не только полдюжины бутылок доброго кейп-мозельского вина, выставленного Уэйтом, и большое количество съеденного. Здесь крылось нечто гораздо большее. Все чего-то ждали, все были возбуждены, и им трудно было сдерживаться.

– Велеть слугам убирать, Уэйт? – спросила Ада с другого конца стола.

– Да, спасибо, дорогая, мы выпьем кофе здесь.

Уэйт встал, взял с полки коробку сигар и по очереди поднес каждому гостю. Когда кончики были срезаны, сигары раскурены и мужчины откинулись на спинки стульев, глядя на дымящийся кофе в чашках, Ада вышла и Уэйт откашлялся, призывая всех к тишине.

– Господа. – Все смотрели на него. – В прошлый четверг я два часа разговаривал с губернатором. Мы обсудили последние сообщения из-за реки Тугелы. – Уэйт поднял свой бокал, отпил и, поворачивая ножку бокала в пальцах, продолжил: – Две недели назад был отозван британский агент при дворе зулусского короля. Возможно, «отозван» не вполне соответствующее слово, потому что король предложил вымазать его медом и привязать к муравейнику, а агент ее величества с благодарностью отклонил это предложение. Он быстро собрался и пересек границу.

Собравшиеся негромко рассмеялись.

– После этого Сетевайо перегнал все стада, которые паслись у реки, на север. Он приказал провести охоту на буйволов, для чего ему потребовались все его дьяволы – двадцать тысяч копий. Охота должна пройти на берегу Тугелы, где последнего буйвола видели десять лет назад. – Уэйт еще отпил из бокала и посмотрел на слушателей. – А еще он приказал преследовать раненую дичь и за границей.

Послышался общий вздох, гости начали переговариваться. Все знали, что таково традиционное зулусское объявление войны.

– Так что же, парень, нам делать? Сидеть и ждать, пока они придут и сожгут нас?

Эразмус наклонился вперед, глядя на Уэйта.

– Сэр Бартл Фрер неделю назад встретился с индунами Сетевайо. Им предложено до одиннадцатого января распустить дьяволов и снова принять британского агента в Зулуленде. Если Сетевайо не выполнит этот ультиматум, лорд Челмсфорд проведет карательную экспедицию силами регулярных частей и милиции.

Войска собираются и выйдут из Питермарицбурга через десять дней. Лорд Челмсфорд переправится через Тугелу в районе переправы Рорка и первым нападет на дьяволов. Правительство намерено устранить постоянную угрозу из-за границы и лишить зулусов военной силы.

– Самое время, – сказал Эразмус.

– Его превосходительство произвел меня в чин полковника и приказал собрать отряд от окрестностей Ледибурга. Я обещал ему, что не менее сорока человек, вооруженных, на лошадях и с запасом провизии, будут готовы присоединиться к Челмсфорду у Тугелы. Если нет возражений, господа, я назначаю вас своими офицерами. Я знаю, что могу рассчитывать на вас при выполнении обещания, данного его превосходительству.

Уэйт неожиданно отказался от формальных обращений и улыбнулся собравшимся.

– Плату будете собирать сами. Как обычно, скотом.

– Далеко ли на север Сетевайо отогнал свои стада? – спросил Тим Хоуп-Браун.

– Совсем недалеко, ручаюсь, – усмехнулся Стефан Эразмус.

– У меня тост! – сказал Саймон Руссо, поднимаясь с бокалом. – За королеву, лорда Челмсфорда и королевские стада зулусов!

Все встали, выпили, потом, внезапно смущенные этим порывом, сели, неловко покашливая и шаркая ногами.

– Ну хорошо, – сказал Уэйт, – перейдем к подробностям. Стеф, ты с твоими старшими сыновьями пойдешь?

– Ja, мы втроем, а еще мой брат и его сын.

– Записываем пятерых, Эразмус. Очень хорошо. Как ты, Гюнтер?

И они начали записывать количество людей, лошадей и фургонов; каждый из офицеров получил несколько заданий. Вопросы, ответы и обсуждения продолжались много часов, пока гости не покинули Тёнис-крааль.

Уезжали они плотной группой, пустив лошадей шагом, в седлах сидели расслабившись, свесив ноги, – так и поехали по дороге в Ледибург. Уэйт и его сыновья стояли на ступенях крыльца и смотрели им вслед.

Гарри попытался привлечь внимание отца.

– Да, мальчик?

Уэйт смотрел на уезжающих. Стефан Эразмус повернулся в седле и помахал шляпой, Уэйт помахал в ответ.

– Почему обязательно надо воевать? Если бы губернатор послал кого-нибудь поговорить с ними, войны бы не было.

Уэйт взглянул на него и слегка нахмурился.

– Если у тебя что-то есть, за него надо бороться, Гарри. Сетевайо собрал двадцать тысяч копий, чтобы отобрать у нас это. – Уэйт широким жестом обвел весь Тёнис-крааль. – Думаю, за это стоит повоевать, а, Шон?

– Еще бы! – с готовностью кивнул Шон.

– Но разве нельзя с ними договориться? – не отставал Гарри.

– Еще один крестик на листке бумаги! – презрительно ответил Уэйт. – Точно такой нашли на теле Пита Ретрипса. Много хорошего он ему дал?

Уэйт вернулся в дом, и сыновья пошли за ним.

Он опустился в кресло, вытянул ноги и улыбнулся Аде.

– Отличный обед, дорогая. – Он сложил руки на животе, невольно рыгнул и тут же раскаялся. – Прости, вырвалось.

Ада склонила голову к шитью, чтобы скрыть улыбку.

– В следующие несколько дней нужно многое сделать. – Он перенес внимание на сыновей. – Возьмем с собой один фургон с упряжкой мулов и по две лошади на каждого. Теперь об оружии…

– Но па, разве мы не можем просто… – начал Гаррик.

– Замолчи, – сказал Уэйт, и Гаррик сжался в своем кресле.

– Я вот думаю… – начал Шон.

– Не ты один, – проворчал Уэйт. – Черт возьми, это твой шанс получить свой скот и…

– Именно об этом я и думал, – прервал его Шон. – Теперь у всех будет больше скота, чем им под силу. И цены сразу упадут.

– Возможно – поначалу, – согласился Уэйт, – но через год-два они снова поднимутся.

– Может, нам все продать сейчас? Все, кроме быков-производителей и стельных коров, а после войны купить за полцены.

На мгновение Уэйт утратил дар речи, потом на лице его появилось удивленное выражение.

– Боже, такое мне и в голову не приходило!

– И, па. – Шон с энтузиазмом сжимал руки. – Нам понадобится больше земли. Когда приведем скот из-за Тугелы, нам негде будет его пасти. Мистер Пай объявил, что сдает в аренду Маунт-Синай и Махобас-Клуф. Он эту землю не использует. Может, возьмем ее до того, как все начнут искать новые пастбища?

– До того как ты начал думать, у нас было немало работы, – негромко сказал Уэйт, – но теперь ее прибавилось. – Он порылся в карманах, нашел трубку, набил табаком и посмотрел на Шона. Попытался сохранить нейтральное выражение, но на лице его видна была гордость. – Думай так и дальше, и однажды сильно разбогатеешь.

Уэйт не подозревал, насколько оправдается его пророчество, но время, когда Шон мог проиграть за карточным столом сумму, равную стоимости всего Тёнис-крааля и посмеяться этой потере, было еще далеко.

Глава 16

Отряд выступил в день Нового года.

Канун Нового года отмечали как двойной праздник. Добро пожаловать, 1879-й, и удачи Ледибургскому кавалерийскому отряду. Вся округа собралась в городе, чтобы поесть браавлис[30] и потанцевать на площади.

Покормить воинов, посмеяться, потанцевать и попеть, потом построить их и отправить на войну.

Шон и Гарри выехали рано. Уэйт и Ада должны были присоединиться к ним во второй половине дня. Стоял один из ярких дней натальского лета – ни ветра, ни облаков; в такой день пыль, поднятая фургонами, зависает тяжелым облаком. Они пересекли Бабуинов ручей и с его дальнего берега увидели город и облака пыли на всех ведущих в Ледибург дорогах.

– Ты только посмотри, – сказал Шон; он прикрывал глаза от яркого света и смотрел на северную дорогу. – Это, должно быть, фургон Эразмуса. С ним будет Карл.

Вереница фургонов походила на нитку бус.

– А вот этот – Петерсена или Нойвенхьюзена, – сказал Гарри.

– Поехали! – крикнул Шон и свободной, не держащей узду рукой хлопнул лошадь по шее. Кортни поскакали в город на своих крупных, гладких, с подстриженными на английский манер гривами лошадях.

Они обогнали фургон. На сиденье рядом с маменькой сидели две девушки, сестры Петерсен. Деннис Петерсен и его отец ехали перед фургоном.

Шон гикнул, проезжая мимо фургона, и девушки засмеялись и что-то крикнули в ответ, но ветер отнес их голоса.

– Поскакали, Деннис! – крикнул Шон, минуя двух неторопливых всадников. Лошадь Денниса попятилась, потом пустилась галопом вслед за лошадью Шона. Гарри мчался за ними.

Прижимаясь к шеям лошадей, держа поводья, как жокеи, они доскакали до перекрестка. Им навстречу двигался фургон Эразмуса.

– Карл, – крикнул Шон, слегка сдерживая лошадь, чтобы встать в стременах. – Карл, пошли, погоняем Сетевайо!

Все вместе они въехали в Ледибург, раскрасневшиеся, веселые и оживленные в предвкушении танцев и убийств.

Город был переполнен, улицы забиты фургонами, лошадьми, мужчинами, женщинами, девушками, собаками и слугами.

– Мне нужно остановиться у магазина Пая, – сказал Карл. – Идемте со мной, это недолго.

Они привязали лошадей и пошли в магазин. Шон, Деннис и Карл шли шумно и громко разговаривали. Это были мужчины – большие, загорелые, с широкой костью, с крепкими от тяжелой работы мышцами, но еще не вполне сознающие, что они мужчины.

Поэтому ходи вразвалку, смейся слишком громко, выкрикивай проклятия, если па нет поблизости, и никто не заметит твоих сомнений.

– Что надумал купить, Карл?

– Сапоги.

– Ну, это на весь день. Их ведь надо примерять. Пропустим половину веселья.

– Еще пару часов ничего не будет, – возразил Карл. – Подождите меня.

Вид Карла, примеряющего сапоги на свои большие ноги, не мог надолго задержать Шона. Он принялся бродить между грудами товаров, загромождавших магазин Пая. Здесь были горы рукоятей для лопат и мотыг, стопки одеял, лари с сахаром и солью, полки с посудой, мужские пальто и женские платья, лампы-молнии, свисающие с потолка седла – и все это было пропитано особым запахом универсального магазина – смесью запахов парафина, мыла и новой одежды.

Голубь в гнездо, железо к магниту… Ноги сами привели Шона к стойке с ружьями у дальней стены.

Он взял в руки карабин Ли Метфорда и взвел ударный механизм; кончиками пальцев погладил дерево, потом взвесил ружье в руках, проверяя равновесие, и наконец приложил к плечу.

– Здравствуй, Шон.

Прервав свой ритуал, Шон оглянулся на застенчивый голос.

– Да это Малинка Пай, – сказал он с улыбкой. – Как дела в школе?

– Я ее кончила в этом году.

Цвет волос у Одри Пай – как у всех членов семьи, но все же с отличием: не морковный, а с отблеском расплавленной меди. Не красавица, со слишком широким плоским лицом, но кожа, какая редко бывает у рыжеволосых: чистая, матовая, без единой веснушки.

– Хочешь что-нибудь купить, Шон?

Шон поставил карабин в стойку.

– Просто смотрю, – сказал он. – Ты теперь работаешь в магазине?

– Да.

Она опустила глаза под взглядом Шона. Он не видел ее целый год. За это время многое изменилось: теперь у нее под блузкой виднелись доказательства того, что она больше не ребенок. Шон оценивающе смотрел на эти доказательства, и она заметила, куда устремлен его взгляд; ее лицо вспыхнуло. Она быстро повернулась к подносу с фруктами.

– Хочешь персик?

– Спасибо, – ответил Шон и взял персик.

– Как Энн? – спросила Одри.

– Почему ты меня спрашиваешь?

Шон нахмурился.

– Ты ее парень.

– Кто тебе это сказал?

Теперь Шон рассердился не на шутку.

– Все это знают.

– Значит, все ошибаются.

Шона раздражало предположение, что его считают собственностью Энн.

– Ничей я не парень!

– О! – Одри минутку помолчала и сказала: – Наверно, Энн будет вечером на танцах.

– Вероятно.

Шон впился зубами в пушистый сочный персик и продолжал разглядывать Одри.

– А ты пойдешь, Малинка Пай?

– Нет, – печально ответила Одри. – Па не разрешает.

Сколько ей лет? Шон быстро подсчитал. Она на три года моложе его. Значит, шестнадцать. И вдруг ему стало жаль, что она не придет на танцы.

– Жаль, – сказал он. – Мы могли бы повеселиться.

Связав их друг с другом, употребив множественное «мы», Шон опять смутил ее. И Одри сказала первое, что пришло в голову:

– Нравится персик? Он из нашего сада.

– Кажется, я узнаю его вкус, – ответил Шон, и Одри рассмеялась, широко и дружелюбно раскрыв рот.

– Я знала, что ты их таскал. Па знал, что это ты. Он говорил, что поставит в дыре в ограде капкан на человека!

– Я не знал, что он нашел эту дыру. Мы каждый раз ее прикрывали.

– О да, – заверила его Одри, – мы всегда о ней знали. Она по-прежнему там. Иногда ночью, когда не спится, я вылезаю из окна, иду по саду и через эту дыру вылезаю на плантацию акаций. Ночью там совсем темно и тихо, но мне нравится.

– Знаешь что, – задумчиво сказал Шон, – если сегодня вечером не сможешь уснуть и придешь к десяти к дыре, сможешь снова застукать меня за кражей персиков.

Одри потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он сказал. Потом она снова покраснела, хотела что-то сказать, но не смогла. Повернулась, взметнув юбки, и исчезла среди полок. Шон доел персик и бросил косточку на пол.

Он все еще улыбался, когда присоединился к остальным.

– Эй, Карл, долго ты еще?

Глава 17

Свыше пятидесяти фургонов растянулись по краям площади, но центр оставался свободным – здесь горел огонь в ямах для браавлис; дрова уже прогорали, образовав ложе из жарких углей. У огней расставили два ряда столов на козлах – здесь работали женщины, нарезая мясо и боервор,[31] намазывая маслом хлеб, расставляя бутылки с маринадом, нагромождая еду на подносы и оживляя вечер своими голосами и смехом.

На ровном месте натянули большой брезент для танцев, и по углам к столбам подвесили фонари. Слышно было, как настраивают скрипки и астматически вскрикивает единственное концертино.

Мужчины группами собирались среди фургонов или сидели у ям для браавлис; тут и там видно было, как к небу поднимается днище кувшина.

– Не хочу усложнять, Уэйт, – Петерсен подошел туда, где стоял со своими офицерами Уэйт, – но я видел, что ты поместил Денниса в отряд Гюнтера.

– Точно.

Уэйт протянул ему кувшин, Петерсен взял его и обтер горлышко рукавом.

– Дело не в тебе, Гюнтер, – он улыбнулся Нойвенхьюзену, – но я был бы гораздо спокойней, будь Деннис в моем отряде. Приглядел бы за ним, понимаете?

Все смотрели на Уэйта, ожидая его ответа.

– Никто из парней не едет с отцом. Мы же договорились об этом. Прости, Дэйв.

– Но почему?

Уэйт отвернулся и посмотрел за фургоны, на яростный красный закат над откосом.

– Это не охота на антилоп, Дэйв. Возможно, тебе придется принимать решения, которые тебе будет легче принять, если рядом не будет твоего сына.

Все одобрительно заговорили, а Стеф Эразмус извлек изо рта трубку и громко плюнул в огонь.

– Бывает такое, на что мужчине трудно смотреть. И потом трудно забыть. Он не должен видеть, как его сын впервые убивает человека, и не должен видеть, как умирает его сын.

Все смолкли, понимая, что он прав. Много об этом не говорили – излишек слов вредит твердости духа, – но они были знакомы со смертью и понимали, о чем говорил Эразмус. Один за другим они повернули головы и посмотрели туда, где за кострами собиралась молодежь. Деннис Петерсен что-то сказал – слов они не разобрали, но вокруг Денниса рассмеялись.

– Чтобы выжить, человек иногда вынужден убивать, – сказал Уэйт, – но когда он убивает молодым, он что-то теряет… уважение к жизни; он делает ее слишком дешевой. То же и с женщинами – мужчина не должен иметь женщину до того, как поймет ее. Иначе и это обесценится.

– У меня первая женщина была в пятнадцать лет, – сказал Тим Хоуп-Браун, – но нельзя сказать, чтобы это сделало их дешевле; напротив, они слишком дороги.

Первым над шуткой гулко захохотал Уэйт.

– Мы знаем, что твой старик платит тебе пять фунтов в неделю, но как же мы, Шон? – возразил Деннис. – Мы все здесь не миллионеры.

– Хорошо, – согласился Шон, – пять шиллингов в банке. Победитель забирает их.

– Пять шиллингов – это разумно, – высказал свое мнение Карл, – но договоримся: потом – никаких споров.

– Только убитые, раненые не в счет, – сказал Шон.

– И должны быть свидетели, – настаивал Фрикки Ван Эссен.

Фрикки старше остальных, и глаза у него уже слегка осоловели от выпитого за вечер.

– Хорошо, только мертвые зулусы и свидетели каждого убийства. Кто убьет больше всех, забирает банк. – Шон осмотрел лица собравшихся в поисках знаков согласия. Гаррик прятался на краю. – Банкиром будет Гарри. Иди сюда, Гарри, давай твою шляпу.

Они сложили деньги в шляпу Гаррика, и тот пересчитал их.

– Два фунта от нас восьмерых.

– Верно.

– Эй, победитель сможет купить собственную ферму!

Все рассмеялись.

– У меня в седельной сумке есть пара бутылок кейпсмоука,[32] – сказал Фрикки. – Пошли разопьем их.

Стрелки на церковных часах показывали без четверти десять. Луну закрывали серебряные облака, ночь принесла прохладу. Танцующих окружал густой запах жареного мяса, скрипки визжали, концертино выдавало ритм, пары танцевали, а зрители хлопали им и подбадривали. Кто-то в вихре движений, в лихорадке удовольствия вопил, как шотландский горец.

– Ты куда, Шон?

– Скоро вернусь.

– Но куда ты?

– Ты правда хочешь, чтобы я сказал?

– А, понимаю. Но не уходи надолго.

– Потанцуй с Карлом.

– Нет, я дождусь тебя. Пожалуйста, Шон, возвращайся быстрей. У нас осталось так мало времени.

Шон выскользнул за кольцо фургонов. Держась в древесной тени, он обогнул магазин Пая, бегом преодолел переулок, перепрыгнул через канаву и сквозь проволочную изгородь пробрался на плантацию. Здесь было темно и тихо, как она и сказала; сухая листва шуршала под ногами, треснула ветка. В темноте что-то торопливо пробежало на маленьких ножках. В животе у Шона дрогнуло – нервы, это всего лишь кролик. Он подошел к ограде и поискал дыру; пропустил ее, повернул назад, нашел и через нее пролез в сад. Стоя спиной к стене растительности, подождал. Деревья в лунном свете казались серыми, внизу – черными. За ними он видел крышу дома. Конечно, она придет. Ведь он велел.

Часы на церкви прозвонили час, потом четверть часа. Проклятие, рассердился Шон.

Он прошел через сад, из осторожности держась в тени. В одном из боковых окон горел свет, на траву ложился светлый прямоугольник.

Шон осторожно обошел дом.

Она стояла у окна, у нее за спиной горела лампа. Лицо оставалось темным, но свет сзади превратил волосы в сверкающий ореол. Она оперлась на подоконник, в ее позе было желание. Он видел сквозь платье очертания ее плеч.

Шон свистнул – негромко, так, чтобы услышала только она, – и девушка вздрогнула. Еще секунду она смотрела в окно, потом медленно, с сожалением покачала головой. Потом задернула занавеску, и сквозь нее Шон увидел, как передвинулась ее тень. Лампа погасла.

Шон пошел назад через сад и плантацию. Он дрожал от гнева. Из переулка он услышал музыку на площади и ускорил шаг. Повернул за угол и увидел огни и движение.

– Сопливая дуреха! – произнес он вслух, все еще испытывая гнев, но и что-то еще. Страсть? Уважение?

– Где ты был? Я жду целый час! – Собственница Энн.

– За горами, за долами.

– Не смешно! Шон Кортни, где ты был?

– Хочешь потанцевать?

– Нет.

– Ладно, не будем.

Карл и другие стояли у ям с углями. Шон направился к ним.

– Шон, Шон, прости. – Кающаяся Энн. – Мне нравится танцевать. Давай потанцуем.

Они танцевали, толкаясь среди других плясунов, но оба молчали, пока оркестранты не смолкли, чтобы вытереть пот со лба и промочить пересохшее горло.

– У меня есть кое-что для тебя, Шон.

– Что?

– Идем, покажу.

Она повела его в сторону от света и фургонов и остановилась у груды одеял и седел. Энн наклонилась, развернула одно из одеял и достала из него куртку.

– Я сама ее сделала. Надеюсь, тебе понравится.

Шон взял куртку. Она была из овчины, обработанной и отполированной, сшитой с любовью. Шерсть на изнанке была снежно-белая.

– Чудесная куртка, – сказал Шон. Он видел, что на ее изготовление пошла шкура ягнят. И почувствовал себя виноватым: подарки всегда смущали его. – Большое спасибо.

– Примерь, Шон.

Теплая, удобная в талии, не стягивающая плечи, она облегала его могучий торс. Энн стояла совсем близко.

– Тебе идет, – сказала она. Самодовольная радость дающего.

Он поцеловал ее, и настроение изменилось. Энн крепко обняла его за шею.

– О Шон, я не хочу, чтобы ты уходил.

– Давай попрощаемся как следует.

– Где?

– В моем фургоне.

– А как же твои родители?

– Они вернулись на ферму. Па приедет утром. А мы с Гарри спим здесь.

– Нет, Шон, тут слишком много народу. Нельзя.

– Ты не хочешь? – прошептал Шон. – Жаль, потому что, может быть, это последний раз.

– Как это?

Она застыла и неожиданно стала маленькой в его объятиях.

– Я ухожу завтра. Ты знаешь, что может случиться.

– Нет. Не говори так. Никогда не говори!

– Но это правда.

– Нет, Шон, не надо. Пожалуйста, не надо!

Шон улыбнулся в темноте. Как это легко.

– Пошли в мой фургон.

Он взял ее за руку.

Глава 18

Завтрак в темноте, по всей площади – костры для приготовления пищи, негромкие голоса, мужчины прощаются с женами, держат на руках детей. Лошади оседланы, ружья в чехлах, за спиной свернутое одеяло; в центре площади – четыре фургона, запряженные мулами.

– Он будет с минуты на минуту. Уже почти пять, – сказал Гаррик.

– Все его ждут, – согласился Шон. Он поправил на груди тяжелый патронташ.

– Мистер Нойвенхьюзен назначил меня кучером первого фургона.

– Знаю, – сказал Шон. – Справишься?

– Думаю, да.

К ним подошла Джейн Петерсен.

– Привет, Джейн. Твой брат готов?

– Почти. Наверное, седлает.

Она остановилась перед Шоном и застенчиво протянула ему кусочек желто-зеленого шелка.

– Кокарда для твоей шляпы, Шон.

– Спасибо, Джейн. Не прицепишь?

Она приколола кокарду к шляпе Шона; он взял у нее шляпу и надел набекрень.

– Теперь я вылитый генерал, – сказал он, и она засмеялась. – А как насчет прощального поцелуя, Джейн?

– Ты ужасен, – и маленькая Джейн убежала, покраснев.

Не такая уж она маленькая, заметил Шон. Их здесь столько, что и не знаешь, с какой начать.

– А вот и па, – объявил Гаррик, и на площади появился Уэйт Кортни.

– Пошли, – Шон отвязал свою лошадь. По всей площади мужчины вели лошадей.

– Пока, – сказал Гаррик и захромал к своему фургону.

Уэйт ехал в голове колонны. Четыре группы по пятнадцать человек в каждой, с четырьмя фургонами за ними, затем запасные лошади, которых ведут черные слуги.

Они проехали по площади среди остатков вчерашнего праздника и выехали на главную улицу. Женщины смотрели на уезжающих молча, возле них неподвижно стояли дети. Эти женщины и раньше видели, как их мужчины выступают в поход против диких племен; они не радовались, потому что были знакомы со смертью и знали: в могиле славы не бывает.

Энн помахала Шону. Он не заметил ее, потому что лошадь заупрямилась и он справился с нею, только когда уже проехал. Она опустила руку и смотрела ему вслед. На нем была овчинная куртка.

Зато Шон заметил медный блеск волос и воздушный поцелуй из окна магазина Пая. Увидел, потому что искал. Забыв о своей уязвленной гордости, он улыбнулся и помахал в ответ шляпой.

Но вот они выехали из города, и даже ребятишки и собаки, бежавшие за колонной, отстали, и колонна двинулась по дороге в Зулуленд.

Солнце поднялось и высушило росу. Из-под копыт поднималась пыль и наискось отлетала от дороги. Колонна утратила стройность, всадники ускоряли движение или отставали, чтобы побыть с друзьями. Ехали спокойно, небольшими группами, болтали, словно собрались на охоту. Каждый оделся так, как считал наиболее удобным. Стеф Эразмус ехал в своем воскресном костюме, но из всей группы он был одет самым формальным образом. Единственное, что было у всех общего, это желто-зеленые кокарды. Но и здесь проявлялся индивидуальный вкус: одни прикололи их к шляпам, другие к рукавам, третьи – на грудь. Это были фермеры, а не солдаты, и тем не менее их оружейные чехлы обтрепались от частого использования, кокарды они носили легко и привычно, а приклады ружей были отполированы их руками.

Только к середине дня они достигли Тугелы.

– Боже мой, ты только погляди! – присвистнул Шон. – Никогда в жизни не видел столько народу в одном месте.

– Говорят, их здесь четыре тысячи, – сказал Карл.

– Я знаю, что их четыре тысячи. – Шон обвел глазами лагерь. – Я только не знал, что четыре тысячи – это так много.

Колонна спускалась по последнему склону к переправе Рорка. Река коричневая и мутная, вода рябит на мелях переправы. Берега открытые, на ближней стороне – несколько каменных зданий. В радиусе четверти мили вокруг этих зданий расположилась армия лорда Челмсфорда. Аккуратными рядами расставлены палатки, за ними ряд за рядом привязаны лошади. Фургоны стоят у брода, не менее пяти сотен, и все пространство кишит людьми.

Отряд ледибургской кавалерии за своим полковником подошел тесной группой к границе лагеря и обнаружил, что путь им преграждает сержант в полевой шинели, с пристегнутым к ремню штыком.

– Позвольте спросить, кто вы.

– Полковник Кортни и отряд ледибургской кавалерии.

– Кто-кто? Я не расслышал.

Уэйт Кортни встал в стременах и повернулся к своим людям.

– Помолчите, господа. Мы не можем говорить все одновременно.

Шум разговоров стих, и на этот раз сержант расслышал.

– Прошу прощения, сэр. Я вызову дежурного офицера.

Дежурный офицер оказался аристократом и джентльменом. Он подъехал и оглядел отряд.

– Полковник Кортни?

В его голосе звучало сомнение.

– Здравствуйте, – с дружеской улыбкой ответил Уэйт. – Надеюсь, мы не опоздали к веселью?

– Думаю, нет.

Взгляд офицера остановился на Стефе Эразмусе. Тот вежливо приподнял шляпу.

– Доброе утро, минхеер.

Патронташ выглядел не очень уместно на его черном костюме.

Офицер оторвал от него взгляд.

– У вас есть палатки, полковник?

– Да, с нами все необходимое.

– Я прикажу сержанту показать вам ваше место.

– Спасибо, – сказал Уэйт.

Офицер повернулся к сержанту.

Он был так ошеломлен, что взял сержанта за руку.

– Отведите их подальше. Поместите по ту сторону от инженерных войск, – лихорадочно прошептал он. – Если генерал их увидит…

Он слегка содрогнулся.

Глава 19

Вначале Гаррик ощутил запах. Запах послужил ему опорной точкой, с которой ему удалось наконец выползти из укрытия в своем сознании.

Для Гаррика подобные возвращения к реальности всегда сопровождались ощущением легкости и обострением чувств. Цвета становились яркими, кожа чувствительной к прикосновениям, восприятие вкусов и запахов – острым и ясным.

Он лежит на соломенном матрасе. Солнце яркое, но он в тени. Лежит на веранде каменного госпиталя у переправы Рорка. Он подумал о запахе, который привел его в сознание. В нем смешивались гниение, пот и навоз, зловоние рваных внутренностей и запекшейся крови. Он узнал в этом запахе смерть. Потом его зрение обрело четкость, и он увидел мертвых. Они грудой лежали во дворе у стены, там, где их застал перекрестный огонь с брода и из госпиталя; трупы были разбросаны между зданиями, и погребальные команды грузили их в фургоны. Трупы лежали на склоне, ведущем к броду, в воде и на противоположном берегу. Мертвые зулусы в окружении раскиданных щитов и копий. Их сотни, с изумлением подумал Гаррик, нет, тысячи!

Потом он понял, что есть два запаха, но оба – запахи смерти. Зловоние разложившихся на солнце черных трупов со вздувшимися животами и запах его собственного тела и тел окружающих, тот же запах боли и разложения, но смешанный с запахом дезинфицирующих средств.

Смерть в антисептических одеждах, словно нечистая женщина, старающаяся скрыть менструальный запах.

Гаррик посмотрел на соседей. Они длинным рядом лежали на веранде, каждый на своем тюфяке.

Некоторые умирали, большинство нет, но у всех повязки были перепачканы кровью и йодом. Гаррик посмотрел на собственное тело. Левая рука привязана к обнаженной груди… он почувствовал, как приходит боль, медленная, ритмичная, как удары погребального барабана. Голова у него тоже перевязана.

«Я ранен. – Он удивился. – Но как? Как?»

– Оклемался, – жизнерадостно сказал по соседству голос с выговором кокни. – А мы-то думали, ты уже гикнулся.

Гаррик повернул голову и посмотрел на говорившего; это был человечек с обезьяньим лицом, в фланелевых подштанниках и весь в повязках, как мумия.

– Доктор сказал, это шок. Он сказал, что ты скоро очухаешься. – Коротышка крикнул громче: – Эй, док, герой оклемался.

Подошел врач, усталый, с темными кругами под глазами.

– Вы поправитесь, – сказал он, прощупав и потрогав Гаррика в разных местах. – Сейчас отдыхайте. Завтра вас отправят домой.

Он повернулся – раненых вокруг было много, – но потом остановился и оглянулся. Коротко улыбнулся Гаррику.

– Сомневаюсь, что это смягчит боль, но вы представлены к кресту Виктории. Генерал вчера подписал представление. Думаю, вы получите крест.

Гаррик смотрел на него, и к нему болезненно возвращалась память.

– Был бой, – сказал он.

– Еще какой! – засмеялся человечек рядом с ним.

– Шон, – сказал Гаррик. – Мой брат. Где мой брат Шон?

Наступило молчание, и Гаррик заметил, как в глазах врача мелькнуло сожаление. Он попробовал сесть.

– И мой па. Что с моим отцом?

– Мне жаль, – просто ответил врач, – но я думаю, они оба убиты.

Гаррик снова лег и посмотрел на брод. Теперь убирали трупы с отмелей, с плеском тащили их на берег. Он вспомнил, как армия Челмсфорда с таким же плеском проходила здесь вброд. Отец и Шон были среди разведчиков, которые вели колонну – три группы ледибургской кавалерии и шестьдесят человек из полиции Наталя.

Челмсфорд использовал этих людей, хорошо знавших местность, как передовой отряд.

Гаррик с облегчением следил, как они уходят, не веря в собственную удачу. Накануне истечения срока ультиматума и перехода армии через Тугелу он подхватил дизентерию.

– Везучие ублюдки, – сказал один из больных, тоже глядевший на уходящую армию.

Гаррик не чувствовал зависти – он вообще не хотел идти на войну и был доволен, что вместе с тридцатью другими больными и небольшим гарнизоном, защищающим брод, остался здесь, когда вся армия Челмсфорда углубилась в Зулуленд.

Гаррик видел, как разведчики на том берегу развернулись веером и исчезли в высокой траве, а армия последовала за ними, пока не превратилась в отдалении в гигантского питона, оставляющего за собой в траве широкий протоптанный след.

Он вспомнил, как медленно тянулись дни, когда они ждали у брода. Вспомнил, как все ворчали, когда их заставили укреплять склад и госпиталь мешками и наполненными песком ящиками из-под галет. Вспомнил скуку.

Потом, с напряжением в животе, вспомнил вестника. Появился всадник. Гаррик увидел его первым. Оправившись от дизентерии, он был назначен часовым у брода.

– Генерал забыл зубную щетку и послал за ней, – сказал его напарник.

Они даже не встали. Смотрели, как точка приближается к реке.

– Быстро скачет, – сказал Гаррик. – Наверно, тебе лучше позвать капитана.

– Пожалуй, – согласился другой часовой. Он пошел вверх по склону к складу, а Гаррик спустился к реке. Деревянная нога застревала в песке.

– Капитан велел послать его на склад, когда он подъедет.

Напарник Гаррика вернулся и стоял рядом.

– Что-то необычное в том, как он едет, – сказал Гаррик. – И выглядит он усталым.

– Должно быть, пьян. Падает из седла, как в субботнюю ночь.

Гаррик неожиданно ахнул.

– Он в крови, он ранен.

Лошадь вошла в реку, и всадник повалился ей на шею; его бок почернел от крови, лицо побледнело от боли и было в пыли. Они схватили повод, когда лошадь вышла из воды, и всадник попробовал крикнуть, но смог только прохрипеть:

– Во имя Господа, готовьтесь! Колонну окружили и уничтожили. Они идут, вся черная воющая свора. Будут здесь еще засветло.

– Что с моим братом? – спросил Гаррик. – Что с ним?

– Убит, – сказал всадник. – Все убиты.

И он сполз с лошади.

Они пришли – дьяволы, воины-зулусы, пришли строем «бык», голова и холка этого огромного быка заполнили всю равнину, а рога слева и справа перешли реку, окружая их. Бык топал двадцатью тысячами ног и пел десятью тысячами глоток, и рев его напоминал шум моря в бурю. Солнце ярко сияло в наконечниках копий воинов, переправлявшихся через Тугелу.

– Смотрите! На тех, что впереди, гусарские шлемы, – воскликнул один из наблюдателей в госпитале. – Они ограбили мертвецов Челмсфорда. Один из них в шинели, несколько держат карабины.

В госпитале было жарко: крыша рифленая, а окна закрыты мешками с песком. Оставленные бойницы пропускали мало воздуха. Люди стояли у бойниц, одни в пижамах, другие голые по пояс и потные от жары.

– Значит, это правда. Колонна погибла.

– Хватит болтать! Стойте на местах и держите рот на замке.

Зулусы переправились через Тугелу на фронте в пятьсот ярдов. Вода в месте их перехода побелела от пены.

– Боже! О мой Бог! – шептал Гаррик, следя за их приближением. – У нас нет ни единого шанса. Их слишком много.

– Заткнись! – крикнул стоявший рядом сержант с пулеметом Гатлинга, и Гаррик зажал рот рукой.

– Хватай О’Рейли за горло, сунь его голову в ведро с водой, забери его пистолет! – крикнул в бреду больной малярией, и кто-то истерически рассмеялся.

– Они идут! Заряжай!

Металлическое щелканье затворов.

– Не стрелять, парни. Огонь открывать только по команде.

Голос «быка» изменился: звучное пение перешло в высокий кровожадный крик наступающих.

– Спокойно, парни. Спокойно. Не стрелять.

– О мой Бог! – негромко прошептал Гаррик, глядя на накатывающуюся на склон черную волну. – Боже, не дай мне умереть!

– Готовьсь!

Авангард достиг двора госпиталя. Белые перья головных уборов казались пеной на гребне волны, перевалившей через стену.

– Огонь!

Шестьдесят человек подняли ружья и нацелили их в стену из тел. Грохот, потом удары пуль в плоть, словно горсть гравия бросили в грязь. Ряды нападающих дрогнули. Загремел пулемет, кося воинов, они падали друг на друга. Стало тяжело дышать от пороховой гари.

– Заряжай!

Прореженные пулями ряды перестраивались: те, что шли сзади, занимали бреши.

– Целься!

Новое наступление – сплошная черная стена, перегородившая двор.

– Огонь!

…В тени на веранде Гаррик всхлипнул и прижал пальцы правой руки к глазницам, чтобы прогнать воспоминания.

– В чем дело, Коки? – Кокни с трудом повернулся и посмотрел на Гаррика.

– Все в порядке, – быстро ответил Гаррик.

– Память возвращается, верно?

– Но что случилось? Я помню только обрывки. Доктор сказал… – Гаррик быстро огляделся. – Он сказал, что генерал подписал мое представление к награде. Значит, Челмсфорд жив. Мой брат и отец, возможно, тоже.

– Нет в жизни счастья, Коки. Доктор тебе посочувствовал – ты такое сделал с одной ногой! – и навел справки о твоей родне. Да все без толку.

– Почему? – в отчаянии спросил Гаррик. – Если жив Челмсфорд, они тоже могут быть живы.

Коротышка покачал головой.

– Челмсфорд разбил главный лагерь в месте, которое называется Исандлвана. Он оставил там гарнизон и все фургоны и припасы. И повел летучий отряд, но зулусы обошли его и напали на лагерь, а оттуда направились сюда, к броду. Как ты знаешь, мы удерживали их два дня, пока не подошла летучая колонна Челмсфорда.

– Но моя семья, что с ней?

– Твой отец был в лагере Исандлвана. Он не спасся. Твой брат был в колонне Челмсфорда, но он был убит в одной из стычек до главной битвы.

– Шон мертв? – Гаррик недоверчиво покачал головой. – Это невозможно. Они не могли его убить.

– Ты не поверишь, как легко они это делают, – ответил кокни. – Для самых лучших достаточно нескольких дюймов стали куда надо.

– Но не Шону. Ты его не знаешь. Тебе не понять.

– Он мертв, Коки. И он, и твой папаня, и еще семьсот человек. Диво, что мы живы.

Он заворочался, устраиваясь на матрасе поудобнее.

– Генерал произнес речь о том, как мы здесь оборонялись. Самый славный подвиг в истории британского оружия или что-то в этом роде. – Он подмигнул Гаррику. – Пятнадцать представлений к кресту старой Вик. Ты среди них. Вот и скажи, Коки, разве это не здорово? Что сделает твоя подруга, когда ты явишься домой с гремящим гонгом на груди?

Он посмотрел на Гарри и увидел, что у того на щеках слезы проделали дорожки в грязи и гное.

– Послушай, Коки. Ты герой. – Он отвел взгляд от плачущего Гаррика. – Помнишь… помнишь, что ты сделал?

– Нет, – хрипло ответил Гаррик. «Шон, ты не можешь оставить меня одного. Что мне делать теперь, когда тебя нет?»

– Я был рядом с тобой и все видел. Могу рассказать, – сказал кокни.

Он говорил, и воспоминания возвращались к Гаррику, заполняя пустоту в его сознании.

– Это было на второй день, и мы отбили двадцать три атаки.

– Неужели двадцать три?

Гаррик сбился со счета, для него это был сплошной надвигающийся ужас. Но и сейчас он чувствовал страх, вставший комком в горле, и ощущал его в остром запахе своего пота.

– Потом они нагромоздили дрова под стенами госпиталя и подожгли их. Зулусы бежали по двору с вязанками хвороста, падали под нашими пулями, бежали другие, хватали хворост и тоже падали, но третьи доносили его до стены. Потом бледно-желтое на солнце пламя, мертвый зулус, упавший в костер, горелый запах мяса смешивается с дымом.

Мы пробили отверстие в задней стене, начали вытаскивать больных и раненых и переносить их по берегу. Парень с ассегаем в спине закричал, как девчонка, когда его подняли. Едва эти кровожадные дикари увидели, что мы выходим, они напали снова. С той стороны. – Он показал перевязанной рукой. – Тут парни из склада не могли их достать, и у бойниц оставались только мы с тобой и еще несколько человек, все остальные выносили раненых.

Среди зулусов был один с синим пером цапли в головном уборе – знаком индуны. Он возглавлял нападение. Его щит был выкрашен белым и черным, а на запястьях и лодыжках гремели боевые трещотки. Гаррик выстрелил, когда этот зулус полуобернулся, подзывая воинов, и попал ему в напряженные мышцы живота, раскрыв его, как кошелек. Зулус опустился на четвереньки – внутренности розово-лиловой массой тянулись за ним.

– Они добежали до двери госпиталя, и мы не смогли стрелять в них из окон: не позволял угол.

Раненый зулус пополз к Гаррику, рот его дергался, а взгляд не отрывался от лица Гаррика. В руке он все еще держал ассегай. Другие зулусы били в дверь, и один из них просунул копье в щель и отодвинул засов. Дверь открылась.

Гаррик смотрел, как зулус ползет к нему по пыли и его розовые влажные внутренности раскачиваются под ним, как маятник. Пот ручьями бежал по лицу Гаррика и капал с подбородка, губы дрожали. Он поднял ружье и прицелился зулусу в лицо. Но выстрелить не мог.

– И тут ты сорвался с места, Коки. Я видел, как отошел засов, и понял, что в следующую секунду ворвется толпа и против их копий у нас на таком расстоянии не будет ни единого шанса.

Гаррик выронил ружье, и оно с грохотом ударилось о пол. Он отвернулся от окна. Не мог видеть, как ползет эта раненая тварь. Ему хотелось убежать, спрятаться. Вот оно, главное, – спрятаться. Он почувствовал знакомое мерцание за глазами, все вокруг посерело.

– Ты был ближе всех к двери. И сделал единственное, что могло нас спасти. Хотя не понимаю, как у тебя хватило на это смелости.

Пол был уставлен патронными ящиками, усеян пустыми гильзами – медными, блестящими и предательскими под ногой. Гаррик споткнулся; падая, он вытянул руку.

– Боже! – Маленький кокни содрогнулся. – Продеть руку вместо засова… Я бы никогда на такое не решился!

Гаррик почувствовал, как его кость треснула под напором навалившихся зулусов. Он стоял, глядя на неестественно согнутую руку, на дрожащую под натиском дверь. Боли не было, немного погодя все окончательно посерело, и он оказался в тепле и безопасности.

– Мы стреляли сквозь дверь, пока не расчистили двор с той стороны. И только тогда смогли вытащить твою руку, но ты был без сознания. И с тех пор не приходил в себя.

Гаррик посмотрел за реку. Он думал: похоронили Шона или он стал добычей птиц?

Лежа на боку, он подтянул колени к подбородку, свернулся. Однажды, еще жестоким маленьким мальчиком, он раздавил панцирь краба-отшельника. Мягкий жирный живот краба был таким уязвимым, что сквозь прозрачную кожу виднелись внутренние органы. Краб тогда свернулся в такой же защитной позе.

– Думаю, ты получишь орден, – сказал кокни.

– Да, – согласился Гаррик.

Ему не нужен был орден. Он хотел вернуть Шона.

Глава 20

Доктор Ван Роойен подал руку выходившей из коляски Аде Кортни. За пятьдесят лет он не стал равнодушным к чужому горю. Но научился скрывать это – ни следа горечи не было в его глазах, или вокруг рта, или на морщинистом усатом лице.

– Он молодцом, Ада. Руку ему починили неплохо – для военных хирургов. Она срастется прямо.

– Когда их привезли? – спросила Ада.

– Часа четыре назад. Всех раненых из Ледибурга привезли в двух фургонах.

Ада кивнула. Он смотрел на нее из-за щита своей профессиональной невозмутимости и поражался переменам в ее облике. Кожа Ады стала сухой и безжизненной, как лепесток засохшего цветка, губы были упрямо поджаты, а вдовий наряд делал ее вдвое старше.

– Он ждет вас внутри.

Они поднялись по ступеням церкви, и небольшая толпа расступилась, пропуская их. Окружающие приглушенно здоровались с Адой, слышались обычные для похорон слова. Было еще несколько женщин в черном с распухшими глазами.

Ада и доктор вошли в прохладу церкви. Скамьи передвинули к стенам, освобождая место для матрацев. Между матрацами ходили женщины, на матрацах лежали мужчины.

– Тяжелых я держу здесь, где могу за ними присматривать, – сказал у нее за спиной доктор. – А вот и Гарри.

Гаррик встал со скамьи. Его рука на перевязи неловко свисала с груди. Он хромая пошел им навстречу, деревянный протез гулко стучал по каменному полу.

– Ма… – начал он и замолчал. – Шон и па…

– Я приехала забрать тебя домой, Гарри.

Ада говорила быстро, поморщившись при звуках этих двух имен.

– Их нельзя оставлять там, нужно…

– Пожалуйста, Гарри, поедем домой, – сказала Ада. – Поговорим об этом позже.

– Мы все очень гордимся Гарри, – сказал доктор.

– Да, – подтвердила Ада. – Поедем домой, Гарри.

Она с трудом сдерживала рвавшееся наружу горе – огромное в таком маленьком пространстве. Повернулась к двери – нельзя, чтобы это видели. Нельзя плакать на людях, нужно дойти до коляски.

Ада взяла вожжи. Оба молчали, пока не пересекли мост и не увидели ферму.

– Ты теперь хозяин Тёнис-крааля, Гарри, – негромко сказала Ада, и Гаррик неловко заерзал на сиденье рядом с ней. Он не хотел ни этого, ни ордена. Он хотел вернуть Шона.

Множество рук протянулось, чтобы понести его в Тёнис-крааль.

Глава 21

– Надеюсь, ты не возражаешь, что я пришла, – сказала Энн. – Мне нужно с тобой поговорить.

– Нет-нет, я рад. Правда, рад, – искренне заверил ее Гаррик. – Так приятно снова увидеть тебя, Энн. Мы не виделись как будто целую вечность.

– Знаю, и так много произошло. Мой па и твой… И… и Шон. – Она замолчала. – О Гарри, я все еще не могу поверить. Мне твердят об этом снова и снова, но я не могу поверить. Он был такой… такой живой.

– Да, – сказал Гаррик, – был.

– В тот вечер перед отъездом он говорил о смерти, но я и подумать не могла, что его это коснется. Гарри, что мне делать?

Гаррик повернулся и посмотрел на Энн. На Энн, которую он любил, на Энн Шона. Но ведь Шон мертв. Он почувствовал, как эта мысль проникает в сознание, еще не оформившись в словах, но вполне реальная для того, чтобы вызвать приступ раскаяния. И он бежал от этой мысли.

– О Гарри, что мне делать?

Она просила о помощи, в ее голосе звучала мольба. Отец Энн погиб при Исандлване, братья по-прежнему в армии Челмсфорда у Тугелы, а нужно кормить мать и троих младших детей. Как он слеп, что не видел этого!

– Энн, как тебе помочь? Только скажи.

– Нет, Гарри, едва ли кто-нибудь может мне помочь.

– Если дело в деньгах… – Он поколебался. – Теперь я богат. Па оставил весь Тёнис-крааль нам с Шоном, но Шона нет, и я…

Она молча смотрела на него.

– Я могу дать тебе, – покраснел Гаррик, – сколько хочешь.

Энн продолжала смотреть на него, но мозг ее напряженно работал. Гаррик хозяин Тёнис-крааля, он богат, вдвое богаче, чем был бы Шон. А Шон мертв.

– Пожалуйста, Энн, позволь мне помочь тебе. Я очень хочу, правда.

Он ее любит, это совершенно ясно, а Шон мертв.

– Ты позволишь, Энн?

Она подумала о голоде и босых ногах, о платьях, которые застирывают до того, что они просвечивают, о заштопанных нижних юбках. И вечно этот страх, эта неуверенность бедняцкой жизни. Гарри жив и богат, а Шон мертв.

– Пожалуйста, скажи, чего ты хочешь.

Гаррик подался вперед, взял ее за руку и от волнения сильно стиснул ее. Энн посмотрела ему в лицо. «Заметно сходство», подумала она, но в Шоне была сила, а тут мягкость и неуверенность. И цвета другие: светлая рыжина и бледная голубизна вместо жесткой черноты и густой синевы. Как будто художник взял портрет и несколькими мазками совершенно изменил его суть, превратил в другой портрет. На этом она остановилась, не желая думать о его ноге.

– Ты очень любезен, Гарри, – сказала она, – но у нас есть кое-что в банке, а наша ферма свободна от долгов. У нас есть лошади; в крайнем случае мы можем их продать.

– Тогда в чем же дело? Пожалуйста, скажи.

Она знала, что должна сделать. Она не может солгать ему. Придется сказать. Но она также знала, что правда не будет для него важна. Ну, разве что немного, но не настолько, чтобы помешать ей достичь желаемого. Энн хотела стать богатой и чтобы у ребенка, которого она носила в себе, был отец.

– Гарри, у меня будет ребенок.

Подбородок Гаррика взлетел вверх, дыхание прервалось, потом началось снова.

– Ребенок?

– Да, Гарри. Я беременна.

– Чей? Шона?

– Да, Гарри. У меня будет ребенок Шона.

– Откуда ты знаешь? Ты уверена?

– Уверена.

Гаррик с трудом встал с кресла и захромал по веранде. Он остановился у перил и схватился за них здоровой рукой, вторая все еще оставалась на перевязи. Он повернулся к Энн спиной и смотрел за лужайки Тёнис-крааля, на заросший лесом склон.

Ребенок Шона. Эта мысль ошеломила его. Он знал, чем занимались Энн и Шон. Шон сам рассказал, и Гаррик не пришел в негодование. Он ревновал, но лишь немного, ведь Шон поделился с ним, и теперь эта часть его жизни принадлежала и ему. Но ребенок… Ребенок Шона!

Постепенно он начинал понимать все значение этой новости. Ребенок Шона будет живой частицей его брата, частицей, до которой не добрались копья зулусов. Он не полностью потерял Шона. Энн… у ее ребенка должен быть отец. Ей нельзя хотя бы еще месяц проходить в девках. Он может получить ее. Получить все, что любил, сразу. Шона и Энн. Она должна выйти за него, ей некуда деваться. Охваченный торжеством, и он повернулся к ней.

– Что ты будешь делать, Энн? – Теперь он не сомневался – она будет принадлежать ему. Шон мертв. – Что ты будешь делать?

– Не знаю.

– Ты не можешь родить. Ребенок будет незаконнорожденным.

Она вздрогнула, услышав это слово. И почувствовала себя уверенно.

– Мне придется уехать в порт Наталь.

Она говорила без выражения и спокойно смотрела на него, зная, что он ответит.

– Я скоро уеду, – говорила она. – Все будет хорошо. Я найду какой-нибудь выход.

Когда она говорила, Гаррик смотрел на ее лицо. Маленькая голова на слишком широких для девушки плечах, острый подбородок, зубы кривоватые, но белые… она была очень хорошенькая, несмотря на кошачье выражение.

– Я люблю тебя, Энн, – сказал он. – Ты ведь знаешь это?

Легкий кивок. Волосы на ее плечах дрогнули. Кошачьи глаза смягчились от удовольствия.

– Да, знаю, Гарри.

– Ты выйдешь за меня? – задыхаясь, спросил Гаррик.

– А ты не против? Не против ребенка Шона? – спросила она, зная, что он ответит.

– Я люблю тебя, Энн.

Он неловко подошел к ней, и она посмотрела ему в лицо. Думать о его ноге не хотелось.

– Я люблю тебя, и все остальное не имеет значения.

Он потянулся к ней, и она позволила обнять себя.

– Ты выйдешь за меня, Энн?

Он дрожал.

– Да.

Ее руки неподвижно лежали на плечах Гаррика. Он негромко всхлипнул, и на лице Энн появилось отвращение – она начала отталкивать его от себя, но тут же остановилась.

– Дорогой, ты не пожалеешь, – прошептала она. – Клянусь, не пожалеешь. Но нужно поторопиться, Гарри.

– Да. Я сегодня же поеду в город и поговорю с падре.

– Нет! Не здесь, в Ледибурге, – резко вмешалась Энн. – Люди слишком много будут болтать. Я этого не вынесу.

– Хорошо, поедем в Питермарицбург, – согласился Гаррик.

– Когда, Гарри?

– Так скоро, как захочешь.

– Завтра, – сказала она. – Мы поедем завтра.

Глава 22

Кафедральный собор Питермарицбурга стоит на Церковной улице – серые стены с колокольней и железная ограда между газоном и улицей. По траве с важным видом разгуливают голуби.

Энн и Гаррик прошли по мощеной дорожке и оказались в полутьме собора. В витражные окна светило солнце, окрашивая пространство под крышей в причудливые цвета. Оба нервничали, поэтому держались за руки, идя по проходу между скамьями.

– Здесь никого нет, – прошептал Гаррик.

– Кто-нибудь должен быть, – тоже шепотом ответила Энн. – Попробуй эту дверь.

– Что мне сказать?

– Просто что мы хотим обвенчаться.

Гаррик колебался.

– Иди, – сказала Энн, мягко толкая его к двери.

– Пойдем вместе. Я не знаю, что сказать.

Священник оказался худым человеком в очках в стальной оправе. Он посмотрел поверх оправы на смущенную пару в дверях и закрыл книгу на столе перед собой.

– Мы хотим пожениться, – сказал Гаррик и багрово покраснел.

– Что ж, – ответил священник, – вы пришли по правильному адресу. Входите.

Его слегка удивила такая поспешность, и они немного поспорили; потом он послал Гаррика в магистратуру за специальной лицензией. А после обвенчал их, но церемония казалась фальшивой и ненастоящей. Голос священника почти терялся в огромном помещении собора, когда они, маленькие и испуганные, стояли перед ним. Две пожилые дамы, пришедшие помолиться, с радостью стали свидетелями и расцеловали Энн, а священник пожал Гаррику руку. И они снова вышли на солнечный свет. Голуби по-прежнему расхаживали по траве, по Черч-стрит громыхал запряженный мулами фургон с черным кучером; кучер пел и щелкал кнутом. Как будто ничего не произошло.

– Мы женаты, – с сомнением сказал Гаррик.

– Да, – согласилась Энн, но и она говорила так, словно сама себе не верила.

Возвращаясь в гостиницу, они шли бок о бок, не разговаривая и не прикасаясь друг к другу. Их багаж перенесли в номер, лошадей увели в конюшню. Гаррик расписался в книге регистрации, и портье улыбнулся ему.

– Я поместил вас в двенадцатый номер, сэр. Это наш номер для новобрачных.

Он подмигнул, и Гаррик запнулся.

После изысканного ужина Энн поднялась в номер, а Гаррик остался пить кофе. Только спустя час он набрался храбрости пойти за ней. Пересек гостиную, помедлил у дверей спальни, вошел. Энн лежала в постели. Она натянула простыню до подбородка и посмотрела на него своим непроницаемым кошачьим взглядом.

– Я оставила твою ночную сорочку в ванной на столике, – сказала она.

– Спасибо, – ответил Гаррик. По дороге через комнату он споткнулся о стул. Закрыл за собой дверь, быстро разделся и, прислонившись к раковине, плеснул в лицо холодной воды; потом вытерся и через голову натянул ночную сорочку. Вернулся в спальню. Энн лежала, отвернувшись. Ее волосы, разметавшиеся по подушке, блестели в свете лампы.

Гаррик сел на край кресла. Он приподнял ночную сорочку выше колена, расстегнул кожаные ремни, осторожно положил на пол деревянную ногу и помассировал культю. Энн оцепенела. Гаррик услышал, как скрипнула кровать, и поднял голову. Энн смотрела на него, смотрела на его ногу. Гаррик торопливо опустил сорочку, чтобы прикрыть слегка опухший конец культи со шрамами по краям. Он встал, сохраняя равновесие, и на одной ноге запрыгал к кровати. И опять покраснел. Поднял край одеяла, скользнул под него, и Энн яростно отпрянула.

– Мне спать в гостиной, Энн? Я согласен, если ты так хочешь.

– Да, – ответила она.

Он снял со стула пижаму, подобрал деревянную ногу и запрыгал к двери. У двери оглянулся. Она по-прежнему смотрела на него.

– Прости, Энн. Я не хотел тебя пугать.

Она ничего не ответила, и он продолжил:

– Я тебя люблю. Клянусь, я люблю тебя больше всего на свете. Я не причиню тебе боли, ты ведь знаешь это, правда?

Она по-прежнему ничего не отвечала. Он сделал умоляющий жест, сжимая в руке деревянную ногу, и его глаза наполнились слезами.

– Энн. Я скорее убью себя, чем испугаю тебя.

Он быстро вышел и закрыл за собой дверь. Энн выбралась из постели, босиком пробежала по комнате и закрыла дверь на ключ.

Глава 23

Утром Гаррик удивился, застав Энн в беззаботном веселом настроении. Она вплела в волосы зеленую ленту и оделась в зеленое платье, поблекшее, но красивое. За завтраком она весело болтала и, когда они пили кофе, перегнулась через стол и коснулась руки Гаррика.

– Чем займемся сегодня, Гарри?

Гаррик выглядел озадаченным – так далеко вперед он не заглядывал.

– Наверно, сядем в полуденный поезд на Ледибург, – сказал он.

– О! – Энн выразительно надула губки. – Я так тебе противна, что ты хочешь лишить меня медового месяца?

– Наверно… – начал Гаррик. – Ну конечно. Я об этом не подумал. – Он возбужденно улыбнулся. – Куда же мы двинемся?

– Можно уплыть на почтовом пароходе в Кейптаун, – предложила Энн.

– Да! – Гаррик немедленно подхватил эту мысль. – Это будет весело.

– Но… – Энн вдруг приуныла. – У меня с собой только два старых платья.

Она коснулась своей одежды. Гаррик пытался справиться с этой новой проблемой.

И нашел решение.

– Мы купим тебе новые!

– О Гарри, правда? Правда?

– Допивай кофе, и пойдем в город. Посмотрим, что у них есть.

– А я уже допила.

Энн встала, готовая к выходу.

Глава 24

Они заказали отдельную каюту на «Замке Даннотар», следующем из порта Наталь в Кейптаун. На борту было еще несколько молодых пар. Энн в элегантном новом платье, чрезвычайно возбужденная, стала центром веселой маленькой группы; играли в настольные игры, обедали, танцевали и флиртовали, а пароход шел на юг. Стояли солнечные золотые дни ранней осени.

Вначале Гаррик довольствовался тем, что незаметно держался возле Энн. Он всегда оказывался на месте, чтобы подать ей пальто, принести коробку конфет или плед. Он ласково смотрел на нее, радовался ее успеху и не ревновал, когда она исчезала с привлекательным молодым человеком, не жаловался, что приходится спать на неудобном диване в гостиной их каюты.

Но постепенно спутники начали понимать, что за все лакомства и другие развлечения платит Гарри. Его начали замечать и поняли, что он самый богатый в группе. Потребовалось совсем немногое, чтобы и Гаррик был включен в круг. Теперь мужчины обращались непосредственно к нему, а некоторые девушки открыто флиртовали с ним и посылали с мелкими поручениями. Это внимание радовало и удивляло Гаррика – он не поспевал за легкой болтовней окружающих и начинал запинаться и краснеть. Но потом понял, как это на самом деле легко.

– Глоточек виски, старина?

– Нет.

– Да ерунда, никто от этого не отказывается. Стюард, принесите моему другу виски.

– Правда, правда, я не хочу.

Но Гаррик выпил. Было невкусно, и он пролил немного на вечернее платье Энн. Когда он вытирал его своим носовым платком, Энн шепотом отпустила ядовитое замечание, а потом весело рассмеялась шутке усатого джентльмена справа от нее. Несчастный Гаррик съежился в кресле и заставил себя допить виски. А потом медленно и утонченно внутреннее тепло разлилось по нему, согревая все тело до кончиков пальцев.

– Хотите еще, мистер Кортни?

– Да, спасибо. Повторить.

Он выпил еще. Они сидели в креслах на верхней палубе под защитой надстройки, светила луна, ночь была теплая. Кто-то заговорил о зулусской кампании Челмсфорда.

– Тут вы ошибаетесь, – отчетливо сказал Гаррик.

Наступила тишина.

– Прошу прощения?

Говоривший удивленно посмотрел на него. Гаррик в кресле чуть подался вперед и заговорил. Вначале он говорил сдержанно, потом пошутил, раз, другой, женщины засмеялись, и голос Гаррика окреп. Он сделал краткий, но глубокий анализ причин и следствий кампании. Один из мужчин задал вопрос, трудный, но Гаррик сразу увидел его суть и ответил точно. Все было очень ясно, и он без труда находил слова.

– Вы, должно быть, были там, – предположила одна из девушек.

– Мой муж был у переправы Рорка, – негромко сказала Энн, глядя на Гаррика точно на незнакомца. – Лорд Челмсфорд подписал на него представление к кресту Виктории. Мы ждем сообщения из Лондона.

Все молчали, но с каким-то новым уважением.

– Думаю, теперь моя очередь, мистер Кортни. Выпьете виски?

– Спасибо.

На этот раз резковатый вкус виски показался не таким неприятным – Гаррик задумчиво отпил и решил, что в нем есть какая-то сладость.

Позже, когда они возвращались в свою каюту, Гаррик обнял Энн за талию.

– Какой ты сегодня был забавный! – сказала она.

– Это лишь отражение твоего очарования, моя дорогая. Я твое зеркало.

Он поцеловал ее в щеку, и она отодвинулась, но не сердито.

– Ты задира, Гарри Кортни.

Гаррик, улыбаясь, спал на спине на диване и ничего не видел во сне, но утром ему показалось, что кожа на лице высохла и натянулась, а за глазами чувствовалась легкая боль.

Он прошел в гостиную и звонком вызвал стюарда.

– Доброе утро, сэр.

– Пожалуйста, принесите мне виски с содовой, – неуверенно попросил Гаррик.

– Конечно, сэр.

Гаррик не стал разбавлять виски лимонадом, но выпил как лекарство. И, словно по волшебству, сияние снова возникло и согрело его. Он даже не наделся на это.

Он прошел в комнату Энн. Она порозовела во сне, волосы густой копной лежали на подушке.

– Доброе утро, дорогая.

Гаррик наклонился, поцеловал ее, и его рука накрыла одну ее грудь под шелком ночной рубашки.

– Гарри, ах ты озорник!

Она хлопнула его по руке, но не зло, а игриво.

В их компании была еще одна пара новобрачных; молодожены возвращались на свою ферму под Кейптауном – семьдесят пять акров лучших виноградников на всем мысе, по словам мужа. Энн и Гаррику пришлось уступить настойчивым приглашениям и пожить у них.

Питер и Джейн Хьюго были прекрасной парой. Влюбленные, достаточно богатые, принятые в лучшем обществе Кейптауна.

Энн и Гаррик провели у них шесть недель.

Они съездили на гонки в Милнертон.

Выкупались в Мюзенберге в теплом Индийском океане.

Устроили пикник в Клифтоне и ели раков, только что пойманных и зажаренных на костре.

Охотились с собаками и загнали двух шакалов после дня скачки по Готтентотской Голландии. Обедали в Крепости, и Энн танцевала с губернатором.

Они бродили по базарам, полным товаров из Индии и других восточных стран. Энн получала все, что хотела. Себе Гарри тоже кое-что купил – серебряную узорчатую фляжку отличной работы. Она помещалась во внутреннем кармане, не создавая выпуклости. И с ее помощью Гаррик держался наравне с остальными.

Потом наступило время отъезда. В последний вечер за ужином они были только вчетвером; всех печалило предстоящее расставание, но они весело смеялись общим воспоминаниям.

Джейн Хьюго немного поплакала, когда на ночь поцеловала Энн. Гарри и Питер задержались внизу, прикончили бутылку и поднялись наверх рука об руку. У двери спальни Гаррика они обменялись рукопожатием. Питер неловко сказал:

– Жаль, что вы уезжаете. Мы так к вам привыкли. Разбужу вас утром пораньше, и мы сможем еще покататься, пока не отойдет пароход.

Гарри потихоньку переоделся в ванной и прошел в спальню. Его деревянная нога не стучала по толстому ковру. Он подошел к своей кровати и сел, чтобы отстегнуть протез.

– Гарри, – прошептала Энн.

– Дорогая, я думал, ты спишь.

Послышался шелест, и из-под простыни показалась приглашающе протянутая рука Энн.

– Я хотела пожелать тебе спокойной ночи.

Гарри подошел к ее кровати, неожиданно вновь испытывая неловкость.

– Сядь на минутку, – сказала Энн, и он присел на край. – Гарри, ты не знаешь, как я наслаждалась последними неделями. Это были самые счастливые дни моей жизни. Спасибо за них, супруг мой.

Энн подняла руку и коснулась его щеки. Свернувшись в постели, она казалась очень маленькой.

– Поцелуй меня, Гарри.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб, но она быстро передвинулась и подставила губы.

– Если хочешь, можешь лечь ко мне, – прошептала она, все еще не отрывая губ. И одной рукой откинула простыню.

Так Гарри оказался в ее теплой постели. Голова Энн еще кружилась от вина; молодая женщина была особо страстна, что характерно для ранней беременности. Все было замечательно.

Нетерпеливо, готовая вести его, она опустила руку и недоверчиво застыла. Там, где полагалось быть твердости, мужской и высокомерной, она встретила только мягкость и неуверенность.

И Энн захохотала. Даже выстрел не мог ранить Гаррика так глубоко, как этот жестокий смех.

– Убирайся в свою кровать!

Глава 25

Энн и Гаррик были женаты уже два месяца, когда вернулись в Тёнис-крааль. Гипс с руки Гаррика снял врач Питера Хьюго.

Они выбрали окружную дорогу, в объезд города, и пересекли мост через Бабуинов ручей. На вершине подъема Гаррик остановил лошадей, и они посмотрели на ферму.

– Не понимаю, почему ма переехала в город, – сказал Гаррик. – Ей не обязательно было делать это. В Тёнис-краале всем хватит места.

Довольная Энн молча сидела рядом с ним. Когда Ада, получив их телеграмму о браке, написала им в Кейптаун о своем переезде, Энн испытала облегчение.

Как ни молода была Энн, она была достаточно женщиной, чтобы понять – Ада ее не любит. О, свекровь была вежлива и любезна при встрече, но взгляд ее темных глаз смущал. Эти глаза смотрели слишком глубоко и видели то, что Энн предпочитала скрывать от всех.

– Нужно повидаться с ней как можно быстрей. Она должна вернуться, ведь Тёнис-крааль и ее дом, – продолжал Гаррик.

Энн чуть подвинулась на сиденье. «Пусть остается в своем доме в Ледибурге, пусть сгниет там», думала она, но отвечала ласково:

– Тёнис-крааль теперь принадлежит тебе, Гарри, а я твоя жена. Возможно, твоя мачеха знает, что лучше. – Энн взяла его за руку и улыбнулась. – Поговорим об этом в другой раз. А сейчас – скорее домой. Поездка была долгой, и я устала.

Гаррик, сразу встревожившись, повернулся к ней.

– Мне ужасно жаль, моя дорогая. Как я невнимателен!

Он стегнул лошадей, и они начали спускаться к ферме.

На зеленых лужайках Тёнис-крааля цвели канны – красные, розовые и желтые.

«Какая красота, – подумала Энн. – И все это теперь мое» Она посмотрела на высокую крышу и тяжелые желтые ставни, когда коляска двинулась по подъездной дороге.

В тени веранды стоял человек.

Энн и Гаррик увидели его одновременно. Высокий, с широкими, квадратными, как перекрестие виселицы, плечами он вышел из тени на солнечный свет и стал спускаться по ступеням. Он улыбался, и на его смуглом лице сверкали белые зубы – прежняя неотразимая улыбка.

– Шон, – прошептала Энн.

Глава 26

Шон впервые заметил его, когда они остановились напоить лошадей. Накануне в полдень они отделились от колонны Челмсфорда и поехали на северо-восток на разведку. Патруль крошечный: четверо белых всадников и с полдюжины нонгааи – солдат из дружественного натальского племени.

Он взял из рук Шона узду.

– Подержу, пока ты пьешь.

Голос его был звучным, и Шон заинтересовался. Он посмотрел в лицо этому человеку, и то, что он увидел, ему сразу понравилось. В белках глаз нет желтизны, нос скорее арабский, чем негроидный. Кожа цвета темного янтаря и блестит, словно смазанная маслом.

Шон кивнул. В зулусском языке нет слова «спасибо», как нет слова «прости».

Шон наклонился к ручью и напился. Он давно хотел пить, и вода показалась сладкой; когда он выпрямился, на его коленях были мокрые пятна, а с подбородка капала вода.

Он взглянул на человека, державшего его лошадь: набедренная повязка из хвостов виверры – ни погремушек, ни плаща, ни головного убора. Щит из черной необработанной кожи и два коротких рубящих копья.

– Как тебя зовут? – спросил Шон, заметив, какая широкая у этого человека грудь и как играют мышцы живота – точно песок на ветреном берегу.

– Мбежане.

Носорог.

– Из-за твоего рога?

Он радостно засмеялся – его мужское достоинство должным образом оценили.

– А тебя как зовут, нкози?

– Шон Кортни.

Губы Мбежане молча зашевелились, и он покачал головой.

– Это трудное имя.

И за все долгие последующие годы он ни разу не назвал Шона по имени.

– По коням! – крикнул Стеф Эразмус. – Пора ехать!

Они снова сели на лошадей, взяли поводья и ослабили крепления ружей. Нонгааи, отдыхавшие лежа, встали.

– Пошли, – сказал Стеф. И первым с плеском двинулся через ручей.

Его лошадь присела и прыжком поднялась на противоположный берег, и все последовали за ней. Они двигались цепью в высокой траве, свободно держась в седлах; лошади шли спокойно.

Рослый зулус бежал у правого стремени Шона – делая длинные шаги, он держался вровень с лошадью. Время от времени Шон отрывал взгляд от горизонта и смотрел на Мбежане – почему-то ему было очень спокойно рядом с ним.

Заночевали в мелком, поросшем травой углублении.

Костров не разводили; поужинали длинными, черными полосками просоленного вяленого мяса, и запили холодной водой.

– Мы зря теряем время. За двое суток ни разу не видели следов зулусов, – проворчал Бестер Кляйн, один из солдат. – Нужно повернуть обратно и присоединиться к колонне. Мы все больше удаляемся от центра событий и пропустим все самое интересное.

Стеф Эразмус плотнее завернулся в одеяло – ночь была прохладная.

– Интересное? – Он ловко сплюнул в темноту. – Путь им достанется интересное, а мы найдем скот.

– Разве тебе не хочется принять участие в охоте?

– Послушай-ка! Я охотился на бушменов в Кару и в Калахари, сражался с ксосасами и фингоесами у Рыбачьей реки, преследовал в горах мошешей и басуто. Матабеле, зулу, бечуана – все это было очень интересно. Но четыре-пять сотен голов первоклассного скота – хорошая плата за пропущенное веселье. – Стеф лег и поправил под головой седло.

– А почему ты считаешь, что скот, если мы его найдем, не будут охранять?

– Получишь свое интересное, обещаю.

– А откуда вы знаете, что здесь может быть скот? – настаивал Шон.

– Он здесь, – ответил Стеф, – и мы его найдем. – Он повернул голову к Шону. – Твоя вахта первая, смотри в оба.

Он надвинул шляпу на лицо, нащупал рядом с собой ружье и сказал из-под шляпы:

– Спокойной ночи.

Не раздеваясь, в сапогах, не выпуская ружей из рук, все завернулись в одеяла. Шон прошел в темноту, проверяя часовых нонгааи.

Луны не было, но звезды, крупные и яркие, висели над самой землей. В пятидесяти ярдах впереди Шон рассмотрел очертания небольшого куста, под которым остался Мбежане.

Неожиданно улыбнувшись, он присел на корточки, положил ружье на согнутую руку и начал красться. Неслышно прижимаясь к земле, он медленно приближался к кусту. В десяти шагах остановился и поднял голову, стараясь двигаться очень медленно. И стал высматривать среди ветвей и листьев фигуру зулуса.

В мягкое местечко на шее, сразу за ухом, уткнулось острие копья. Шон застыл, скосил глаза и увидел, что к нему с копьем в руке наклонился Мбежане.

– Нкози меня ищет? – спросил он серьезно, но в его голосе слышался смех.

Шон сел и потер место укола.

– Только ночная обезьяна видит в темноте, – сказал он.

– И только пойманная медуза лежит на брюхе, – усмехнулся Мбежане.

– Ты зулус, – заявил Шон, узнавая это природное высокомерие, хотя по лицу и фигуре он сразу понял, что перед ним не представитель выродившихся натальских племен, которые хоть и говорят на зулусском, но не более зулусы, чем полосатая кошка – леопард.

– Да, крови Чаки, – подтвердил Мбежане, почтительно произнося имя старого зулусского короля.

– И почему ты обратил копье против Сетевайо, твоего короля?

Мбежане перестал смеяться.

– Моего короля? – презрительно повторил он.

Последовало молчание. Шон ждал. В темноте дважды пролаял шакал и негромко заржала одна из лошадей.

– Был другой, который должен был стать королем, но он умер, когда в тайное отверстие его тела воткнули заостренный кол, и кол пробил внутренности и дошел до сердца. Это был мой отец, – сказал Мбежане.

Он встал и вернулся под куст, а Шон последовал за ним. Над лагерем снова затявкал шакал, и Мбежане повернул голову на звук.

– Иногда шакалы бывают двуногими, – задумчиво прошептал он.

Шон почувствовал, как дрожь пробежала по его руке.

– Зулусы? – спросил он.

Мбежане пожал плечами – легкое движение, еле заметное в темноте.

– Даже если так, они не нападут на нас ночью. На рассвете – да, но никогда ночью. – Мбежане прикоснулся к копью, лежавшему на коленях. – Седобородый старик в темной шляпе знает это. Годы сделали его мудрым, поэтому он и спит так сладко, но каждый день поднимается затемно и выступает еще до рассвета.

Шон немного успокоился. Он искоса взглянул на Мбежане.

– Старик считает, что где-то здесь спрятаны стада.

– Годы сделали его мудрым, – повторил Мбежане. – Завтра плоская равнина закончится, пойдут холмы и низины, заросшие колючим кустарником. Тут спрятан скот.

– Думаешь, мы найдем его?

– Скот трудно спрятать от человека, который знает, куда смотреть.

– Много будет охранников у скота?

– Надеюсь, – вкрадчиво ответил Мбежане. Его рука легла на древко ассегая и погладила его. – Надеюсь, их будет очень много.

– Ты будешь убивать своих соплеменников, своих братьев и родичей? – спросил Шон.

– Я убью их, как они убили моего отца, – свирепо ответил Мбежане. – Это не мой народ. У меня нет народа. Нет братьев, нет ничего.

Снова повисла тишина, но постепенно дурное настроение Мбежане рассеялось и сменилось чувством товарищества. Обоих успокаивало и утешало присутствие другого. Они просидели так всю ночь.

Глава 27

Мбежане напомнил Шону Тинкера, выслеживающего птицу – то же движение на полусогнутых ногах, то же выражение полной сосредоточенности. Белые молча сидели на лошадях и следили за ним. Солнце уже поднялось высоко, и Шон расстегнул овчинную куртку, снял ее и привязал к свернутому одеялу за спиной.

Мбежане прошел вперед футов на пятьдесят и теперь медленно возвращался. Остановился и тщательно осмотрел груду влажного коровьего помета.

– Hierdie Kaffir verstaan wat by doen,[33] – одобрительно высказался Стеф Эразмус, но остальные молчали. Бестер Кляйн возился со спусковым механизмом своего карабина; его красное лицо уже взмокло от пота под лучами восходящего солнца. Мбежане оказался прав – они вступили в холмистую местность. Гладкие круглые холмы Наталя уступили место скалистым вершинам, прорезанным и разделенным глубокими ущельями. Склоны заросли колючим кустарником и эуфорбией с решетчатыми серыми, как кожа крупных рептилий, стволами.

– Я бы попил чего-нибудь, – Фрикки Ван Эссен провел пальцами по губам.

– Чии-пиип, чии-пиип, – хрипло крикнула птица в ветвях кафирного дерева, под которым они ждали.

Шон посмотрел вверх – среди алых цветов, покрывавших дерево, виднелось коричневое с красным оперение птицы.

– Сколько? – спросил Стеф у подошедшего Мбежане.

– Пятьдесят, не больше, – ответил тот.

– Когда?

– Вчера, после дневной жары они медленно спустились по долине. Паслись. До них не больше получаса езды.

Стеф кивнул.

– Всего пятьдесят, но будет больше. Сколько с ними мужчин?

Мбежане с отвращением прищелкнул языком.

– Два умфаанса. – Он копьем указал на отчетливый след мальчишеской ноги в пыли. – Они не мужчины.

– Хорошо, – сказал Стеф. – Иди за ними.

– Нам приказали возвращаться и доложить, если что-нибудь обнаружим, – быстро возразил Бестер Кляйн. – Мы не должны ничего затевать самостоятельно.

Стеф повернулся в седле.

– Боишься двух умфаансов? – холодно спросил он.

– Я ничего не боюсь, просто нам так приказали.

Красное лицо Кляйна покраснело еще больше.

– Спасибо, я знаю, что нам приказали, – сказал Стеф. – И ничего не собираюсь начинать. Мы просто поедем и поглядим.

– Я тебя знаю! – взорвался Кляйн. – Стоит тебе увидеть скот, и ты спятишь. Вы все жадны до скота, как мужчина до выпивки. Увидев стадо, вы не остановитесь.

Кляйн работал десятником на железной дороге.

Стеф отвернулся от него.

– Пошли, пора.

Они выехали из тени кафирного дерева на солнце (Клейн что-то продолжал бормотать про себя), и Мбежане повел их вниз по долине.

Дно долины постепенно понижалось, по обе стороны поднялись крутые скалистые склоны. Ехали быстро, Мбежане и нонгааи разошлись по сторонам, но всадники двигались тесной группой, почти соприкасаясь стременами.

Шон открыл затвор ружья, достал патрон и заменил его другим, который достал из патронташа на груди.

– Пятьдесят голов – это всего по десять на каждого, – пожаловался Фрикки.

– Это сотня фунтов, ты столько зарабатываешь за полгода, – возбужденно засмеялся Шон, и Фрикки расхохотался вместе с ним.

– Вы двое – закройте рты и глядите внимательнее.

Стеф говорил как всегда флегматично, но и он не мог скрыть огонька в глазах.

– Я знаю, вы сразу начнете грабить, – посетовал Кляйн. – Я точно это знаю.

– И ты заткнись, – сказал Стеф и улыбнулся Шону.

Они ехали минут десять; потом Стеф негромко окликнул нонгааи, и патруль остановился. Все молчали, напрягая зрение и слух.

– Ничего, – сказал наконец Стеф. – Далеко мы?

– Очень близко, – ответил Мбежане. – Отсюда мы должны их услышать.

Мускулистое тело Мбежане блестело от пота, гордая осанка отличала его от всех нонгааи. В нем тоже чувствовалось сдержанное волнение – возбуждение оказалось заразительным.

– Хорошо, идем за ними, – сказал Стеф.

Мбежане поудобнее устроил на спине щит и двинулся вперед. Еще дважды они останавливались и прислушивались, и с каждым разом беспокойство и нетерпение Шона и Фрикки росло.

– Тихо! Замрите! – рявкнул Стеф. – Как мы можем что-нибудь услышать, если вы ерзаете?

Шон открыл рот, чтобы ответить, но не успел: все услышали впереди за деревьями низкое мычание быка.

– Это они! Мы нашли их. Вперед!

– Нет, подождите! – приказал Стеф. – Шон, возьми мой бинокль и лезь на дерево. Расскажи, что увидишь.

– Мы зря теряем время, – возразил Шон. – Надо идти вперед.

– Сначала нужно как можно больше узнать, – ответил Стеф. – Лезь на дерево.

Повесив бинокль на шею, Шон забрался на дерево и сел на развилке двух сучьев. Отодвинул ветку, закрывавшую поле зрения, и сразу возбужденно воскликнул:

– Вот они! Прямо перед нами!

– Сколько? – спросил Стеф.

– Небольшое стадо, с ним два пастуха.

– Они среди деревьев?

– Нет, – ответил Шон, – на открытом месте.

– Убедись, что с ними нет других зулусов.

– Не… – начал отвечать Шон, но Стеф прервал его:

– Пользуйся биноклем, черт возьми! Они могут прятаться.

Шон поднес бинокль к глазам и сфокусировал его. Скот жирный, с гладкой кожей, с большими рогами, шкура в черно-белых пятнах. Над животными висит облако птиц, склевывающих насекомых. Два пастушка в чем мать родила – мальчишки с худыми ногами и непропорционально большими гениталиями африканцев. Шон медленно провел биноклем взад и вперед, рассматривая полоски болота и окружающие кусты. И наконец опустил бинокль.

– Только два пастуха, – сказал он.

– Тогда спускайся, – велел Стеф.

Едва патруль выехал на открытое место, пастушки убежали. Они исчезли среди хинных деревьев по другую сторону болота.

– Пусть бегут, – рассмеялся Стеф. – У бедняг теперь и без нас хватит неприятностей.

Он пришпорил лошадь, направив ее на полоску болотной травы. Трава, роскошная, зеленая и высокая, доставала до седла.

Остальные последовали за ним; грязь чавкала под копытами лошадей, глубоко уходившими в нее. В ста ярдах впереди виднелись коричневые спины коров и быков. Над ними кружили птицы.

– Вы с Фрикки заходите слева, – начал Стеф, но не договорил – вокруг внезапно появились зулусские воины, не менее сотни, в полном боевом облачении. – Засада! – крикнул Стеф. – Уходите!

И его стащили с лошади.

Лошади в грязи запаниковали, начали ржать и метаться.

Выстрел из ружья Кляйна утонул в торжествующем крике зулусов. Мбежане подскочил к лошади Шона, схватил ее за узду и потащил. Он повернул к Шону голову.

– Уезжай, нкози, быстрей. Никого не жди.

Кляйн был мертв – он упал на спину, из его горла торчал ассегай, изо рта шла кровь.

– Держись за упряжь.

Шон был поразительно спокоен. Перед ним появился выскочивший сбоку зулус; держа ружье на коленях, Шон выстрелил, почти касаясь лица воина стволом. Пуля снесла половину головы. Шон выбросил гильзу и перезарядил ружье.

– Уезжай, нкози! – снова крикнул Мбежане. Он не послушался Шона; высоко подняв щит, он ударил им в лица двоих нападающих и сбил их в грязь. Его ассегай взметнулся и опустился, взметнулся и опустился.

– Нги дла! – вопил Мбежане. «Я поел». Охваченный боевым безумием, он перепрыгнул через тела и бросился вперед.

Дорогу ему преградил воин, но Мбежане краем щита отвел его оружие, открыв своему клинку левый бок нападающего. С криком «нги дла» он пробил брешь в стене нападающих, и Шон проехал в эту брешь. Его лошадь с трудом пробиралась по грязи. Зулус схватил ее за узду, но Шон выстрелил, почти касаясь его груди стволом. Тот закричал.

– Мбежане! – кричал Шон. – Хватайся за узду!

С Фрикки Ван Эссеном было покончено – его лошадь упала, и зулусы окружили его, размахивая алыми копьями.

Наклонившись в седле, Шон обхватил Мбежане за талию и вытащил из грязи. Мбежане сопротивлялся, но Шон держал крепко. Земля под копытами лошади стала тверже, теперь они двигались быстрее. Впереди показался еще один зулус с ассегаем наготове. Одной рукой Шон держал негодующе отбивавшегося Мбежане, другой – разряженное ружье и оказался совершенно беззащитен перед нападением. Выкрикивая непристойные оскорбления, он направил лошадь на зулуса. Тот увернулся и ударил ассегаем. Шон почувствовал, как копье задело его голень и погрузилось в грудь лошади. Они уже выбрались из болота и оказались под деревьями.

Лошадь несла Шона еще милю и лишь потом упала. Ассегай глубоко ранил ее. Упала она тяжело, но Шон успел высвободить ноги из стремян и вовремя спрыгнуть. Они с Мбежане, тяжело дыша, смотрели на тушу.

– Можешь бежать в этих сапогах? – спросил Мбежане.

– Да.

Это была легкая обувь из сыромятной кожи.

– Штаны будут мешать.

Мбежане быстро наклонился и ассегаем срезал ткань, так что ноги Шона оказались обнажены от бедер. Потом распрямился и прислушался к звукам преследования. Пока ничего.

– Брось ружье, оно слишком тяжелое. Оставь шляпу и патронташ.

– Ружье не брошу, – возразил Шон.

– Тогда возьми его, – нетерпеливо ответил Мбежане, – возьми и умри. Если понесешь его с собой, они догонят тебя еще до полудня.

Шон еще секунду поколебался, потом перехватил ружье как топор и ударил о ствол ближайшего дерева. Оружие разбилось, и он отбросил его.

– Теперь пора, – сказал Мбежане.

Шон быстро оглянулся на мертвую лошадь, на привязанную к седлу овчинную куртку. «Зря Энн старалась», – сухо подумал он. И побежал за Мбежане.

Первый час оказался тяжелым – Шон с трудом поспевал за Мбежане. Его мышцы напрягались, скоро закололо в боку. Мбежане увидел, что ему больно, и они остановились на несколько минут. Мбежане показал, как расслабляться на бегу, и они побежали дальше. Шону стало значительно легче. Прошел еще час, и Шон обрел второе дыхание.

– Сколько времени нужно, чтобы вернуться к армии? – спросил он на бегу.

– Дня два, наверно… не разговаривай, – ответил Мбежане. Они бежали, а местность вокруг медленно менялась.

Холмы стали менее крутыми и изрезанными, лес поредел, снова началась травянистая степь.

– Кажется, нас не преследуют.

Прошло полчаса с тех пор, как Шон произнес последнее слово.

– Возможно. – Мбежане был неразговорчив. – Еще рано судить.

Они бежали рядом, ритмично ступая по пропеченной солнцем земле.

– Боже, как пить хочется, – сказал Шон.

– Никакой воды, – ответил Мбежане, – но на вершине следующего подъема передохнем.

На вершине они оглянулись. Рубашка Шона промокла от пота, он дышал глубоко, но ровно.

– Никто нас не преследует, – с облегчением сказал он. – Можно помедленнее.

Мбежане ничего не ответил. Он тоже вспотел, но то, как он держал голову, свидетельствовало, что он еще даже не начал уставать. Щит он нес на плече, а ассегай в другой его руке почернел от засохшей крови. Он долгих пять минут смотрел туда, откуда они прибежали, потом гневно заворчал и показал ассегаем.

– Там! У тех деревьев. Видишь?

– Дьявольщина! – сказал Шон. Он видел: примерно в четырех милях позади, на краю редеющего леса, в траве появилась линия, словно проведенная черным карандашом. Но эта линия двигалась.

– Сколько их? – спросил Шон.

– Пятьдесят, – предположил Мбежане. – Слишком много.

– Жаль, что я бросил ружье, – сказал Шон.

– Не бросил бы, они были бы сейчас гораздо ближе. А одно ружье против пятидесяти…

Мбежане не закончил.

– Хорошо, бежим дальше, – сказал Шон.

– Нужно еще отдохнуть. Мы в последний раз останавливаемся перед наступлением темноты.

Дыхание выровнялось. Шон прислушался к себе – ноги слегка ныли, но пройдет еще несколько часов, прежде чем он по-настоящему устанет. Он собрал в горле густой липкий комок слизи и выплюнул его на траву. Хотелось пить, но он знал, что это было бы пагубной глупостью.

– О! – воскликнул Мбежане. – Они нас увидели.

– Откуда ты знаешь? – спросил Шон.

– Смотри, они посылают преследователей.

От переднего конца линии отделились три черные точки и двинулись вперед.

– Что это значит?

Шон тревожно почесал нос. Он впервые ощутил страх преследуемого, уязвимого, безоружного перед приближающейся стаей.

– Они высылают вперед лучших бегунов, чтобы мы выбились из сил. Они знают, что даже если эти бегуны выдохнутся, когда нас догонят, остальные с нами легко справятся.

– Боже! – Теперь Шон по-настоящему встревожился. – Что же делать?

– На каждую уловку есть своя хитрость, – ответил Мбежане. – Теперь мы достаточно отдохнули. Идем.

Шон устремился с холма, как испуганная антилопа, но Мбежане резко остановил его.

– Этого они и хотят. Беги как раньше.

И они снова побежали спокойно, без напряжения, делая длинные шаги.

– Догоняют, – заметил Шон у вершины следующего подъема. Три точки намного опередили остальных.

– Да.

Мбежане говорил без выражения. Они начали спускаться, ритм бега не изменился: ступня коснулась земли, вдох, коснулась, вдох.

На дне долины протекал маленький ручеек, чистая вода струилась по белому песку. Бросив на нее лишь один жадный взгляд, Шон перемахнул через ручей, и они начали подниматься по противоположному склону. И почти добежали до очередной вершины, когда услышали вдали за собой крик. Шон и Мбежане оглянулись. На вершине, которую они покинули совсем недавно, всего в двух милях, показались три бегущих зулуса; на глазах у Шона они начали спускаться, перья на их высоких головных уборах раскачивались, повязки из леопардовых шкур обвивали бедра. Щиты они бросили, но у каждого в руке был ассегай.

– Посмотри на их ноги! – воскликнул Мбежане.

Шон увидел, что их неровные, наобум шаги свидетельствуют о сильной усталости.

– С ними покончено, они бежали слишком быстро, – рассмеялся Мбежане. – Теперь надо им показать, что мы боимся. Мы должны бежать как ветер, бежать так, словно нам в спину дышит Токолоше.[34]

До вершины оставалось двадцать шагов, и они, изображая панику, взлетели на нее. Но едва зулусы перестали их видеть, Мбежане схватил Шона за руку и остановил.

– Пригнись, – прошептал он.

Они легли на траву и поползли назад. Наконец они оказались на самой вершине.

Мбежане нацелил вперед ассегай, подобрал ноги, и его губы растянулись в полуулыбке.

Шон поискал в траве и нащупал камень размером с апельсин. Он удобно лег в руку.

Они слышали, как приближаются зулусы: топот ороговевших ступней по земле, потом дыхание, хриплое и неровное, все ближе, пока воины вдруг не показались на вершине. С разгона они выскочили навстречу стоявшим в траве Мбежане и Шону. На их перекошенных от усталости лицах отразилось удивление – они ожидали увидеть добычу в полумиле от себя. Мбежане убил одного ассегаем, тот даже не успел поднять руку, чтобы защититься; острие вышло у него между лопаток.

Шон метнул камень в лицо другому. Раздался звук, словно лопнула зрелая тыква, и воин упал на каменную поверхность и покатился вниз, выронив ассегай.

Третий повернул было обратно, но Мбежане прыгнул ему на спину, повалил, сел сверху, дернул подбородок назад и вверх и перерезал горло.

Шон посмотрел на того, которого сбил камнем: головной убор с него слетел, а лицо перекосилось – Шон свернул ему челюсть. Он слабо дергался.

«Сегодня я убил троих, – подумал Шон, – и это было легко».

Он равнодушно наблюдал, как Мбежане подходит к его жертве и наклоняется. Раненый издал слабый звук и замер. Мбежане выпрямился и посмотрел на Шона.

– Теперь они не догонят нас до темноты.

– И только ночная обезьяна видит ночью! – ответил Шон.

Вспомнив шутку, Мбежане улыбнулся; от улыбки его лицо помолодело. Сорвав пучок сухой травы, он вытер им руки.

Ночь наступила как раз вовремя, чтобы спасти их. Шон бежал весь день, и наконец его тело начало протестовать и цепенеть; дыхание вырывалось болезненно, со свистом; телу нечем стало потеть.

– Еще немного, совсем чуть-чуть, – шепотом подбадривал его бежавший рядом Мбежане.

Погоня растянулась – самых сильных бегунов отделяло от них расстояние в милю, остальных было не видно.

– Солнце садится, скоро ты сможешь отдохнуть.

Мбежане протянул руку и коснулся плеча Шона. Странно, но это краткое прикосновение придало Шону сил. Он побежал увереннее, ровнее и реже спотыкался, спускаясь по следующему склону. Разбухшее красное солнце ушло за вершину, и долину окутала тень.

– Скоро, уже совсем скоро, – почти напевал Мбежане.

Шон оглянулся. Фигуры ближайших зулусов исчезли из виду. Шон подвернул ногу и тяжело упал. Лежа ничком, опустив голову, он чувствовал, как трава касается лица.

– Вставай! – в голосе Мбежане звучало отчаяние.

Шона болезненно вырвало небольшой лужицей желчи.

– Вставай! – Мбежане схватил его, поднял на колени. – Вставай или умрешь здесь, – пригрозил он. Взял Шона за волосы и безжалостно дернул. Заплакав от боли, Шон выругался и потянулся к Мбежане.

– Вставай, – дразнил Мбежане, и Шон с трудом встал. – Хорошо, – сказал Мбежане и подтолкнул его, и ноги Шона сами собой задвигались.

Мбежане снова оглянулся. Ближайший зулус был очень близко, он почти сливался с сумерками. Они побежали; Мбежане поддерживал Шона, когда тот спотыкался; Шон на каждом шагу хрипел, рот у него был открыт, язык распух, он с трудом втягивал воздух.

И вдруг, стремительно, как всегда в Африке, наступила ночь – краски исчезли, тьма скрыла все, кроме самых близких предметов. Мбежане непрерывно смотрел по сторонам, всматривался в тени во тьме, определял силу освещения.

Шон, не видевший ни зги, прислонился к нему.

– Сейчас попробуем, – принял решение Мбежане. Он остановил Шона и развернул его, направив под острым углом относительно прежнего курса. Они двинулись назад, к преследователям, по касательной: они пройдут совсем рядом с погоней, но темнота их не выдаст.

Шли шагом. Мбежане поддерживал Шона за плечо, не давая ему упасть; ассегай он нес в другой руке. Шон шел мало что осознавая, повесив голову.

Они слышали, как первые преследователи прошли в темноте в пятидесяти шагах от них. Голос по-зулусски спросил:

– Ты их видишь?

Другой ответил отрицательно.

– Растянемся – они могут повернуть в темноте.

Утвердительный возглас.

Голоса удалились, и беглецов снова окружили ночь и тишина. Мбежане заставлял Шона идти. Немного погодя вышла луна, стало светлее. Они продолжали идти. Мбежане постепенно поворачивал на прежний курс, к юго-востоку. Наконец под деревьями они наткнулись на ручей. Шон пил с трудом: горло распухло и болело. Потом в поисках тепла они прижались друг к другу на листве под деревом и уснули.

Глава 28

Последний лагерь Челмсфорда они нашли в середине следующего дня – аккуратный ряд черных ям на месте лагерных костров, притоптанные площадки, где стояли палатки, столбы, к которым привязывали лошадей, и груды пустых жестянок из-под говяжьей тушенки и пятифунтовых коробок из-под галет.

– Они ушли два дня назад, – сказал Мбежане.

Шон кивнул, не сомневаясь в правильности этого вывода.

– Куда они пошли?

– Назад, к главному лагерю в Исандлване.

Шон удивился:

– Зачем?

Мбежане пожал плечами.

– Уходили поспешно, всадники опережали пехоту.

– Пойдем за ними, – сказал Шон.

След представлял собой широкую полосу – здесь прошли тысячи людей, а фургоны оставили глубокие колеи.

Спали, голодные и холодные, рядом со следом, а на другое утро в низинах появился лес.

Незадолго до полудня они увидели на фоне неба гранитный купол Исандлваны и подсознательно ускорили шаг. Исандлвана, Холм Маленькой Руки. Шон хромал – ботинок натер ему пятку. Волосы спутались от пота, лицо покрылось пылью.

– Даже армейская говядина покажется вкусной, – сказал Шон вслух по-английски, и Мбежане не ответил, потому что не понял, но с тревожным выражением смотрел вперед.

– Нкози, мы за два дня никого не встретили. Мне кажется, мы давно должны были наткнуться на патрули из лагеря.

– Мы могли пропустить их, – без особого интереса ответил Шон, но Мбежане покачал головой.

Они молча пошли дальше. Теперь холм был ближе, и они хорошо видели его уступы и паутину трещин, покрывавших склоны.

– В лагере ни одного дыма, – сказал Мбежане. Он поднял взгляд и заметно вздрогнул.

– В чем дело? – с первым ощущением тревоги спросил Шон.

– Н’йони, – ответил Мбежане, и Шон увидел их. Темное облако, медленно и неслышно вращающееся колесо, высоко над холмом Исандлвана, все еще слишком далеко, чтобы разглядеть отдельных птиц. Только тень, тонкая темная тень в небе. Шон посмотрел на нее, и неожиданно в жаркий день ему стало холодно. Он побежал.

Теперь внизу на равнине стало заметно движение. Оторванный брезент на опрокинутом фургоне хлопал, как раненая птица крылом, суетились шакалы, выше на холме видны были горбатые силуэты гиен.

– О мой бог! – прошептал Шон.

Мбежане оперся на копье. С лицом спокойным и отчужденным он обводил взглядом поле.

– Они мертвы? Все мертвы?

Отвечать не требовалось. Он видел мертвецов на траве: у фургонов они лежали грудами, дальше по склонам холма были рассеяны реже. Они казались ужасно маленькими и незначительными. Мбежане спокойно ждал. Перед ними пролетел крупный черный стервятник, перья на кончиках его крыльев были растопырены как пальцы. Он приземлился на вытянутые лапы и тяжело запрыгал к мертвецам – прекрасный полет мгновенно сменился непристойной хищной позой. Наклонив голову, взъерошив крылья, стервятник вонзил клюв в тело в зеленом форменном пледе шотландского полка.

Мбежане покачал головой.

– Он пришел слишком поздно. – Копьем он указал на широкий след, пересекавший поле битвы и по склону Исандлваны уходивший к Тугеле. – Он вернулся к реке. Не остановился, даже чтобы похоронить мертвых.

Они прошли к рядам англичан. Шона чуть не стошнило, когда он увидел, что с ними стало. Они лежали грудами, вповалку, с уже почерневшими лицами, и у каждого был взрезан живот. В пустом углублении на месте внутренностей ползали мухи.

– Зачем они это сделали? – спросил Шон. – Зачем они их так изрубили?

Он тяжело прошел мимо фургонов. Ящики с едой и питьем были разбиты и разбросаны по траве, среди мертвых лежали обрывки одежды, бумаги, пустые коробки от патронов, но все ружья исчезли. Запах разложения был так густ, что глотку и язык словно покрыло касторкой.

– Я должен найти па, – почти небрежно сказал Шон.

Мбежане шел в десяти шагах за ним.

Палатки были изрезаны в клочья и втоптаны в пыль. Лошади, привязанные к столбам, убиты копьями и уже раздулись. Шон узнал Цыганку, кобылу отца, и подошел к ней.

– Здравствуй, девочка.

Птицы выклевали ей глаза. Кобыла лежала на боку, ее брюхо так раздулось, что доставало Шону до пояса. Он обошел ее. За ней лежал первый из добровольцев Ледибурга. Шон узнал всех пятнадцать, хотя птицы изуродовали и их.

Они лежали кольцом, ничком. Затем он нашел след из трупов, ведущий к отрогу горы. Прошел, словно на охоте, вдоль свидетельства этой попытки добровольцев прорваться к Тугеле. Вдоль следа, по обе стороны, видно было, где лежали зулусы.

– Не меньше двадцати за каждого из наших, – прошептал Шон с легким оттенком гордости. Он поднялся выше и на верху откоса, у самой голой скалы Исандлваны, нашел отца.

Их было четверо, последняя четверка: Уэйт Кортни, Тим Хоуп-Браун, Ханс и Найл Эразмусы. Они лежали совсем рядом. Уэйт на спине, широко раскинув руки. Птицы до кости склевали его лицо, но оставили бороду, и она легонько шевелилась на груди под ветром. Мухи, большие металлически-зеленые мухи, ползали в пустоте его живота.

Шон сел рядом с отцом. Подобрал отлетевшую фетровую шляпу и прикрыл изуродованное лицо. На шляпе была желто-зеленая кокарда, странно веселая среди стольких смертей. Мухи жужжали, садились Шону на лицо и губы. Он отогнал их.

– Ты его знал? – спросил Мбежане.

– Это мой отец, – ответил Шон, не поднимая головы.

– И твой тоже…

Сочувствие и понимание в голосе. Мбежане отвернулся и оставил его одного. «У меня нет ничего», говорил он Шону. Теперь и у Шона ничего не осталось. Внутри пустота – ни гнева, ни печали, ни боли, нет даже ощущения реальности происходящего. Глядя на это изломанное существо, Шон не мог поверить, что это человек.

Только плоть; человек ушел.

Позже Мбежане вернулся. Он срезал брезент с одного из перевернутых фургонов, и они закутали в него тело Уэйта. Потом выкопали могилу. Работа тяжелая – почва каменистая. Уложили Уэйта в могилу с широко распростертыми в смертном окоченении руками, торчащими из-под брезента: Шон не мог заставить себя сломать их. Засыпали землей и завалили камнями.

– Что ж, па, – сказал Шон. Голос его прозвучал неестественно. Ему никак не верилось, что он говорит с отцом. – Что ж, па, – снова неловко начал он. – Я хотел бы поблагодарить тебя за все, что ты для меня сделал. – Он умолк и откашлялся. – Ты, наверно, знаешь, что я присмотрю за мамой и фермой, как смогу, и за Гарри тоже.

Он замолчал и повернулся к Мбежане.

– Мне больше нечего сказать, – с удивлением произнес он.

– Да, – согласился Мбежане, – сказать больше нечего.

Еще несколько минут Шон стоял, пытаясь справиться с ощущением огромности этой смерти, ее необратимости, потом повернулся и пошел к Тугеле. Мбежане шел в шаге за ним. «Стемнеет раньше, чем мы дойдем до реки», – подумал Шон. Он очень устал и хромал из-за натертой ноги.

Глава 29

– Уже не очень далеко, – сказал Деннис Петерсен.

– Конечно, – хмыкнул Шон. Его раздражала очевидность сказанного – когда выйдешь из Мазобалз-клуфа,[35] оставив Бабуинов ручей слева от дороги, до Ледибурга останется пять миль. Действительно, как сказал Деннис, недалеко.

Деннис сплюнул в пыль.

– Первая порция пива вскипит у меня в глотке.

– Думаю, теперь можно уехать вперед. Мбежане и другие слуги, – Шон вытер пыльное лицо, – Мбежане и остальные приведут их.

– Я как раз хотел это предложить.

Деннис испытывал явное облегчение. Дорогу им загораживало стадо почти в тысячу голов, поднятая пыль мешала дышать. Два дня они гнали стадо от переправы Рорка, где был распущен отряд добровольцев.

– Сегодня поместим их в загоны для продажи, а утром погоним дальше. Скажу Мбежане.

Шон ударил пятками лошадь и повернул туда, где впереди стада шел рослый зулус. Несколько минут разговора, и Шон сделал знак Деннису.

Они с разных сторон обогнали стадо и встретились впереди на дороге.

– Они сильно отощали, – проворчал Деннис, оглядываясь.

– Иначе и не могло быть, – ответил Шон. – Эти два дня мы их все время подгоняли. Тысяча голов скота из стад Сетевайо, доля пятерых: Денниса и его отца, Уэйта, Гаррика и Шона – даже мертвые получают долю.

– Далеко ли впереди остальные, как ты думаешь? – спросил Деннис.

– Не знаю, – ответил Шон.

Это неважно, да и любой ответ будет всего лишь догадкой: бессмысленный вопрос раздражает не меньше, чем беспочвенное предположение. Шону неожиданно пришло в голову, что несколько месяцев назад такой вопрос вызвал бы обсуждение на целый час. Что это означает? Да то, что он изменился. Ответив на собственный вопрос, Шон сардонически улыбнулся.

– Над чем смеешься? – спросил Деннис.

– Думаю о том, как много изменилось за эти месяцы.

– Да, – согласился Деннис, и наступило молчание, нарушаемое только топотом копыт.

– Странно будет без па, – печально сказал Деннис. Мистер Петерсен был при Исандлване. – Очень странно – только ма, девочки и я на ферме.

Они опять помолчали, думая о прошедших месяцах и о том, что произошло в их жизни.

Обоим еще не было двадцати, но оба уже стали главами семей, владельцами земли и скота; оба познакомились с горем и убивали людей. На лице Шона появились морщинки, теперь у него была квадратная борода лопатой. Они были в отряде, который жег и грабил, мстя за Исандлвану.

При Улунди они сидели верхом под жарким солнцем за рядами солдат регулярной армии Челмсфорда и терпеливо ждали, пока Сетевайо соберет своих воинов и отправит их по открытой местности смять хрупкий человеческий квадрат. Они ждали под регулярные, неторопливые выстрелы регулярной армии, наблюдая, как неприступный людской квадрат разрывает на части огромного черного зулусского «быка». Потом ряды пехотинцев расступились, и они, две тысячи сильных, опытных всадников, выехали вперед – чтобы навсегда сокрушить зулусскую империю. Они преследовали бегущих, и убивали, пока их не остановила темнота, и не считали убитых.

– Вон колокольня, – сказал Деннис.

Шон медленно очнулся, вырвавшись из прошлого. Они были в Ледибурге.

– Твоя мачеха в Тёнис-краале? – спросил Деннис.

– Нет, переехала в город, в дом на Протеа-стрит.

– Наверно, не хочет вмешиваться теперь, когда Энн и Гарри поженились, – сказал Деннис.

Шон нахмурился.

– Как тебе понравилась женитьба старины Гарри на Энн? – усмехнулся Деннис и покачал головой. – Я поставил бы двадцать против одного, что у него нет ни единого шанса.

Лицо Шона стало свирепым. Гаррик выставил его чудовищным глупцом. Ведь он еще не покончил с Энн.

– Есть ли от них вести? Когда они возвращаются домой?

– Последний раз они прислали ма телеграмму из Питермарицбурга – сообщили, что поженились. Она получила ее за несколько дней до того, как я вернулся из Исандлваны. Это было два месяца назад. Насколько мне известно, с тех пор от них ничего не было.

– Наверно, Гарри так прочно устроился в гнездышке, что его придется выковыривать оттуда ломом, – сально усмехнулся Деннис.

Шону вдруг живо представилось: Гаррик на Энн – ее колени высоко подняты, голова откинута назад, глаза закрыты, она тихонько постанывает.

– Заткнись, грязный ублюдок! – рявкнул Шон.

Деннис мигнул.

– Прости, я только шутил.

– Не смейся над моей семьей: он мой брат.

– Но ведь Энн была твоей девушкой, – сказал Деннис.

– На колотушки нарываешься?

– Успокойся, парень, я просто шутил.

– Я такие шутки не люблю, понял?

– Хорошо, хорошо, успокойся.

Грязный, грязный разговор. Шон отчаянно пытался прогнать картину Энн: она в бешеном наслаждении сцепила руки за спиной Гаррика.

– Боже, с каких пор ты стал святошей? – спросил Деннис и, пустив лошадь галопом, ускакал от Шона; он поехал по главной улице к гостинице. Шон хотел было окликнуть его, но передумал.

Он свернул в тенистую боковую улицу. Дом третий от угла – Уэйт купил его три года назад, вложив деньги в недвижимость. Очаровательный маленький домик в глубине пышно цветущего сада: тростниковая крыша, выбеленные стены, вокруг – плетень. У ворот Шон привязал лошадь и пошел по дорожке.

Он открыл дверь в гостиную; там сидели две женщины. Обе встали; у обеих удивление сменилось радостью, как только они его узнали. Он почувствовал внутри тепло – приятно возвращаться, когда тебе рады.

– О Шон, мы тебя не ждали!

Ада быстро пошла ему навстречу. Шон поцеловал ее и увидел, что горе оставило на ней свой след. И почувствовал легкие угрызения совести – на нем смерть Уэйта отразилась вовсе не так наглядно. Он отстранил мачеху на расстояние вытянутой руки.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказал он.

Она похудела, глаза стали необычайно велики для такого лица, и горе в них было как тень в лесу, но Ада рассмеялась и улыбнулась Шону.

– Мы думали, ты вернешься в пятницу. Я рада, что ты приехал раньше.

Шон посмотрел мимо Ады.

– Привет, Малинка Пай.

Она нетерпеливо ждала его внимания.

– Здравствуй, Шон.

Она чуть покраснела под его взглядом, но глаз не отвела.

– Ты повзрослел, – сказала она, вряд ли замечая его запыленные кожу и волосы и покрасневшие от пыли глаза.

– Ты просто забыла, как я выгляжу, – ответил он и снова повернулся к Аде.

– Нет, и никогда не забывала, – сказала Одри так тихо, что ее никто не услышал. У нее в груди что-то сжалось.

– Садись, Шон. – Ада отвела его к большому креслу у камина. На каминной полке стоял дагерротип Уэйта. – Я налью тебе чаю.

– А как насчет пива, ма?

Шон погрузился в кресло.

– Конечно. Сейчас принесу.

– Нет. – Одри пробежала через комнату в сторону кухни. – Я принесу.

– Пиво в кладовой, Одри, – крикнула ей вслед Ада и сказала Шону: – Такой милый ребенок.

– Посмотри на нее внимательнее, – улыбнулся Шон. – Она не ребенок.

– Хотела бы я, чтобы Гарри… – Ада замолчала.

– Чего бы ты хотела? – переспросил Шон. Она помолчала. Чтобы Гаррик нашел себе такую девушку, как Одри.

– Да ничего, – сказала она наконец, подошла и села на подлокотник кресла Шона.

– От Гарри было что-нибудь? – спросил Шон.

– Нет. Пока ничего, но мистер Пай сказал, что получил чек, оприходованный банком в Кейптауне.

Шон приподнял пыльную бровь.

– Наш мальчик живет на широкую ногу, – сказал он.

– Да, – подтвердила Ада, вспомнив сумму, указанную в чеке. – На широкую.

Вернулась Одри; она несла на подносе большую бутылку и стакан. Подошла к креслу. Шон притронулся к бутылке – холодная.

– Живей, девчонка, – поторопил он. – Я умираю от жажды.

Первый стакан он осушил в три глотка; Одри налила еще; держа полный стакан в руке, Шон удобно откинулся на спинку кресла.

– А теперь, – сказала Ада, – расскажи нам все.

Приятно было говорить, видя их радость, удобно устроившись в кресле и чувствуя, как расслабляются мышцы. Шон и не знал, что можно столько рассказать. Едва поток его слов замедлялся, Ада или Одри задавали вопрос, и он мог продолжать.

– О Боже! – ахнула наконец Одри. – Уже почти темно. Мне пора.

– Шон, – Ада встала, – не проводишь Одри?

Они молча шли рядом в полутьме под цветущими деревьями, пока Одри не заговорила.

– Шон, ты любишь Энн? – выпалила она, и Шон, как обычно, разозлился. Он раскрыл рот, чтобы обругать девчонку, но остановился. Вопрос точный. Любит ли он Энн? Он впервые задумался об этом, старательно формулируя вопрос, чтобы получить верный ответ. С неожиданным облегчением, с улыбкой он сказал правду:

– Нет, Малинка Пай, нет, я никогда не любил Энн.

Он ответил искренне, не кривя душой. Она шла рядом, счастливая.

– Не ходи дальше.

Она впервые заметила его грязную, пропыленную одежду, которая может смутить его перед ее родителями. А она хотела, чтобы с самого начала все было правильно.

– Я подожду, пока ты не дойдешь до двери, – ответил Шон.

– Наверно, поедешь завтра в Тёнис-крааль? – спросила она.

– Завтра же утром, – ответил Шон. – Там очень много работы.

– Но в магазин зайдешь?

– Конечно! – сказал Шон, и то, как он поглядел на нее, заставило Одри покраснеть. Нежная кожа так легко выдает ее! Она быстро пошла по дорожке, но потом остановилась и обернулась. – Шон, пожалуйста, не зови меня больше Малинка Пай.

– Хорошо, Одри, постараюсь не забыть.

Глава 30

Минуло шесть недель после его возвращения с Зулусской кампании, подумал Шон, шесть недель, и они пролетели стремительно. Сидя в кровати, задрав ночную сорочку и удобно скрестив ноги, как Будда, он пил кофе из чашки размером с немецкую пивную кружку. Кофе был горячий; Шон шумно отхлебывал и выдыхал пар.

Эти шесть недель он был так занят, что некогда было думать или печалиться, хотя по вечерам, когда он сидел в кабинете и все вокруг напоминало об Уэйте, приходила острая боль.

Дни словно кончались, не успев начаться.

Теперь у него три фермы: Тёнис-крааль и еще две, взятые в аренду у Пая. Он разместил на них свою добычу и дополнительно купленный после возвращения скот. Из Зулуленда привели почти сто тысяч голов первоклассного скота, и цена на него упала – Шон мог позволить себе выбирать. Он мог также позволить себе ждать, когда цена снова поднимется.

Шон свесил ноги с кровати и прошел через комнату к раковине. Налил в нее воды из кувшина и пощупал пальцем: такая холодная, что обжигает. Он нерешительно постоял в этой нелепой, такой женской ночной сорочке; черные волосы на груди выбивались из-под кружевного переда. Затем набрался мужества и погрузил лицо в раковину; обеими руками набрал воду и вылил себе на шею, втер в волосы согнутыми пальцами и наконец вскинул голову, шумно отдуваясь и заливая рубашку. Вытерся, сбросил мокрую сорочку и, голый, подошел к окну и выглянул. Уже настолько рассвело, что он разглядел за стеклом туман и мелкий дождь.

– Отвратительный день, – проворчал он, однако неискренне. Он испытывал подъем в начале любого дня – он свеж, остро все воспринимает, с нетерпением ждет завтрака и готов к предстоящей работе.

Он оделся, прыгая на одной ноге, чтобы натянуть брюки, заправил рубашку и уселся на кровать натянуть сапоги. Теперь он думал об Одри – надо попытаться сегодня увидеться с ней.

Шон решил жениться. У него были три веские причины. Во-первых, он обнаружил, что легче забраться в сейф «Банка Англии», чем без свадьбы под нижние юбки Одри. А когда Шон чего-нибудь хотел, никакая цена не казалась ему слишком высокой.

К тому же придется жить в Тёнис-краале с Гарри и Энн, и лучше, если его собственная женщина будет готовить ему еду, стирать ему и слушать его рассказы – Шон чувствовал себя слегка заброшенным.

Третья причина, далеко не самая последняя, заключалась в связях Одри с местным банком. Она – одно из немногих слабых мест в броне старого Пая. Шон может даже попросить в качестве приданого ферму Махобалз-Клуф, но он понимал, что слишком надеяться на это не следует. Пай нелегко расстается с деньгами.

Да, решил Шон, надо выбрать время, поехать в город и сказать Одри. У Шона даже мысли не было о том, чтобы спросить ее мнения. Он причесался, расчесал бороду, подмигнул себе в зеркале и вышел в коридор. Он уже чувствовал запах еды, и у него потекли слюнки.

Энн была на кухне. Лицо ее раскраснелось от огня в печи.

– Что на завтрак, сестричка?

Она повернулась к нему, быстрым жестом убирая волосы со лба.

– Я тебе не сестра, – ответила она. – И не зови меня так, слышишь?

– Где Гарри? – спросил Шон, пропустив ее возражения мимо ушей.

– Еще не встал.

– Конечно, бедный мальчик очень устает.

Шон улыбнулся, и Энн смущенно отвернулась. Шон без всякого желания смотрел на ее грудь. Странно, но как только Энн стала женой Гаррика, она потеряла для Шона всякую привлекательность. Даже воспоминания о том, чем они занимались, стали казаться непристойными, кровосмесительными.

– Ты полнеешь, – сказал он, заметив, как округлилась ее фигура. Она наклонила голову, но ничего не ответила, и Шон продолжил: – Мне четыре яйца, пожалуйста, и скажи Джозефу, чтобы не варил их вкрутую.

Шон прошел в столовую, и в ту же минуту из боковой двери появился Гаррик. Лицо его еще было сонным. Шон принюхался – от брата пахло перегаром.

– Привет, Ромео, – сказал Шон, и Гаррик глуповато улыбнулся – небритый, с красными глазами.

– Привет, Шон. Как спал?

– Прекрасно, спасибо. Вижу, ты тоже неплохо.

Шон сел и взял себе овсянки из миски.

– Хочешь? – спросил он Гарри.

– Спасибо.

Шон передал ему тарелку. Он заметил, как дрожит рука Гарри. «Надо поговорить с ним, чтобы поменьше налегал на спиртное».

– Дьявольщина, как есть хочется!

Они говорили бессвязно, урывками, как всегда за завтраком. Вошла Энн и присоединилась к ним. Джозеф принес кофе.

– Ты уже сказал Шону, Гарри? – неожиданно спросила Энн, спросила четко и решительно.

– Нет.

Гаррик был захвачен врасплох и пролил кофе.

– Что сказал? – спросил Шон.

Они молчали, у Гаррика нервно дрожали руки. Он страшился этого мига. Вдруг Шон догадается, что это его ребенок, и отберет их, Энн и ребенка, и оставит Гарри ни с чем?

Преследуемый неразумными страхами, Гаррик пристально смотрел на брата.

– Скажи, Гарри, – приказала Энн.

– У Энн будет ребенок, – сказал Гаррик. Он смотрел на лицо Шона и видел, как удивление сменяется радостью. Шон сильно, почти больно обнял его за плечи.

– Вот здорово! – воскликнул он. – Замечательно! Если постараешься, Гарри, у нас скоро дом будет полон детишек. Я горжусь тобой.

Глуповато, с облегчением улыбаясь, Гаррик смотрел, как Шон более нежно обнял Энн и поцеловал ее в лоб.

– Молодец, Энн! Постарайся, чтобы это был мальчик. Нам здесь нужна дешевая рабочая сила.

«Он не догадывается, – подумал Гаррик, – не знает, и ребенок будет мой, он не сможет забрать его у меня».

Они работали на южном участке. Держались вместе, Гаррик счастливо и смущенно смеялся болтовне Шона. Замечательно получать столько внимания со стороны брата. Закончили рано – сегодня Шон не был настроен работать.

– Мой плодовитый брат, каждый его залп заряжен картечью! – Шон наклонился и толкнул Гаррика в плечо. – Давай отметим это в городе. Скоренько отпразднуем в гостинице, а потом пойдем и скажем Аде.

Шон встал в стременах и крикнул, перекрывая мычание и шум стада:

– Мбежане, отведи десять больных коров в госпитальный загон и не забудь, что завтра мы забираем скот из торговых загонов.

Мбежане помахал рукой, давая знак, что услышал, и Шон повернулся к Гаррику.

– Пошли, пора убираться отсюда.

Они ехали рядом; капельки влаги собирались на их непромокаемых плащах и блестели в бороде Шона. Было еще холодно, и откос скрывался во влажном тумане.

– Погода очень подходящая для выпивки, – сказал Шон, но Гаррик ничего не ответил. Ему опять было тревожно. Он не хотел говорить Аде. Она догадается. Она обо всем догадается, она поймет, что это ребенок Шона. Ей солгать невозможно. Копыта лошадей влажно чавкали в грязи. Они добрались до места, где дорога раздваивалась и уходила наверх, к Ледибургу.

– Аде понравится быть бабушкой, – усмехнулся Шон, и в этот момент его лошадь споткнулась, сбилась с ровного шага и пошла, щадя переднюю ногу. Шон спешился, поднял копыто и увидел острый осколок, вонзившийся в стрелку.

– Проклятие! – Он наклонился, схватил осколок зубами и вытащил. – Ну, сейчас ехать в Ледибург нельзя, это копыто будет болеть несколько дней.

Гаррик почувствовал облегчение – сказать Аде придется, но не сейчас.

– Твоя лошадь не хромает. Поезжай, передай Аде от меня привет.

Шон посмотрел на брата.

– Можно сказать ей потом, – ответил Гаррик.

– Давай, Гарри, это ведь твой ребенок! Езжай, скажи!

Гаррик возражал, пока не заметил, что Шон начинает сердиться; тогда он покорно, со вздохом повернул к Ледибургу, а Шон повел лошадь в Тёнис-крааль. Теперь, когда приходилось идти пешком, непромокаемый плащ казался тяжелым и жарким. Шон снял его и повесил на седло.

Когда он приехал на ферму, Энн стояла на веранде.

– Где Гарри? – спросила она.

– Не волнуйся. Поехал в город повидаться с Адой. Вернется к ужину.

Один из конюхов взял лошадь Шона. Они поговорили, и Шон наклонился и приподнял раненое копыто. Брюки на его ягодицах натянулись, четко обрисовались мускулистые ноги. Энн смотрела. Он распрямился, и его широкие плечи развернулись под влажной белой рубашкой. Он улыбнулся Энн, поднимаясь по ступеням на веранду. От дождя его борода курчавилась, и он походил на озорного пирата.

– Ты должна теперь больше заботиться о себе. – Он взял ее за руку, чтобы отвести в дом. – Нельзя больше стоять на холоде.

Они прошли в застекленную дверь. Энн смотрела на него, ее голова была на уровне его плеча.

– Ты отличная женщина, Энн, и наверняка родишь прекрасного ребенка.

Это было его ошибкой – при этих словах глаза Шона смягчились, он повернулся к Энн. И положил руки ей на плечи.

– Шон! – Она произнесла его имя с болью, быстро извернулась в кольце его рук, прижалась всем телом и обхватила за голову, вцепившись в волосы на шее. Потом потянула голову Шона вниз, рот ее раскрылся и влажно приник к его губам, спина прогнулась, Энн прижалась бедрами к его ногам и негромко застонала, целуя его. Несколько секунд Шон пораженно стоял в ее объятиях, потом отпрянул.

– Ты с ума сошла?

Он пытался оттолкнуть Энн, но она цеплялась за него, не обращая внимания на его отстраняющие руки. Снова обняла его и приникла лицом к груди.

– Я люблю тебя. Пожалуйста. Я люблю тебя. Позволь мне только обнять тебя. Я хочу только обнимать тебя.

Ее голос сквозь ткань его рубашки звучал невнятно. Энн дрожала.

– Убирайся от меня! – Шон грубо оторвал от себя ее руки и почти швырнул на диван у камина. – Ты теперь жена Гарри и скоро станешь матерью его ребенка. Так держи свое тело от меня подальше.

В гневе Шон повернулся к ней спиной.

– Но я люблю тебя, Шон. О Боже, если бы ты только мог понять, как я страдала рядом с тобой, не в состоянии коснуться тебя.

Шон подошел к ней.

– Слушай. – Голос его звучал резко и хрипло. – Я не хочу тебя. Я никогда не любил тебя, а теперь могу притронуться к тебе лишь так, как если бы ты была моей матерью. – Она прочла в его лице отвращение. – Ты жена Гарри; если ты еще раз когда-нибудь посмотришь на другого мужчину, я тебя убью. – Он вытянул руки, скрючив пальцы. – Голыми руками убью.

Его лицо было совсем близко. Энн не стерпела того, что выразил его взгляд, и попыталась вцепиться Шону в глаза. Он вовремя отодвинул лицо и спасся, но ее ногти проделали глубокие кровавые царапины на его щеке и носу. Шон схватил ее запястья и стиснул; тонкая струйка крови текла ему на бороду. Энн дергалась в его руках, извивалась всем телом и кричала:

– Свинья, грязная, грязная свинья! Жена Гарри, говоришь? Ребенок Гарри, говоришь? – Она откинула голову и дико расхохоталась. – Я скажу тебе правду. То, что во мне, дал мне ты. Это твой ребенок! Не Гарри!

Шон выпустил ее запястья и попятился.

– Не может быть, – прошептал он. – Ты лжешь.

Она последовала за ним.

– Помнишь наше прощание, когда ты уезжал на войну? Помнишь ту ночь в фургоне? Помнишь?

Теперь она говорила спокойно, стараясь уязвить его словами как можно больнее.

– Это было несколько месяцев назад. Это неправда. – Шон запинался, продолжая пятиться от нее.

– Три с половиной месяца, – сказала она. – Рановато для ребенка твоего брата, тебе не кажется? В браке у многих дети рождаются преждевременно…

Она продолжала говорить, дрожа, лицо ее страшно побледнело. Шон не мог больше это выносить.

– Оставь меня, оставь! Мне нужно подумать. Я не знал…

Он пробежал мимо нее и выскочил в коридор.

Энн услышала, как хлопнула дверь кабинета Уэйта, и неподвижно замерла в центре комнаты. Постепенно ее дыхание успокоилось, неистовый гнев отступил, обнажив черные рифы ненависти. Она вышла из комнаты и по коридору прошла в свою спальню. Остановилась перед зеркалом и посмотрела на себя.

– Ненавижу его, – произнесли губы отражения.

Лицо ее оставалось смертельно-бледным.

– И кое-что могу у него отобрать. Гарри теперь мой, а не его.

Она вынула заколки из прически и распустила волосы, упавшие ей на спину. Высвободила плечо, смяла платье. Потом прикусила губу, так что показалась кровь.

– О Боже, я ненавижу его, как я его ненавижу! – шептала она, не обращая внимания на боль.

Схватила руками платье, разорвала его спереди и равнодушно посмотрела в зеркало на отражение своих круглых сосков, которые уже начали темнеть в ожидании молока. Сбросила туфли.

– Я его ненавижу.

Она приподняла платье и запустила руку в нижние юбки. Распустила панталоны, сбросила их и перешагнула. Подняла, разорвала, бросила рядом с кроватью. Провела рукой по туалетному столику – один из флаконов упал, разбился, выбросив облако пудры. Запахло разлившимися духами.

Подошла к кровати и легла. Подняла ноги, нижние юбки разлетелись, как лепестки цветка; нижняя часть ее живота была тычинкой этого цветка.

Незадолго до темноты в ее дверь постучали.

– Кто там? – нетерпеливо спросила она.

– Нкозикази не сказала, что приготовить на ужин.

Голос старика Джозефа был полон уважения.

– Сегодня ужина не будет. Ты и все слуги можете идти.

– Хорошо, нкозикази.

Гаррик вернулся домой, когда стемнело. Он выпил: Энн слышала, как он споткнулся на веранде, и голос его звучал нетвердо, когда он позвал:

– Эй! Где все? Энн, Энн! Я вернулся.

Недолгая тишина, пока он зажигал лампу, потом его деревянная нога простучала по коридору; теперь в его голосе звучала тревога:

– Энн! Энн, где ты?

Он открыл дверь и застыл с лампой в руках. Энн откатилась от света, прижала лицо к подушке и сгорбила плечи. Она слышала, как он ставит лампу на туалетный столик, чувствовала, как он прикрывает юбками ее наготу и мягко поворачивает ее лицом к себе. Посмотрела ему в лицо и увидела на нем ужас.

– Дорогая! Энн, дорогая, что случилось?

Он смотрел на ее разбитые губы, на обнаженные груди. Удивленно повернул голову и оглядел флаконы на полу, ее разорванные панталоны. Лицо его омрачилось, и он снова повернулся к ней.

– Ты ранена? – Она покачала головой. – Кто? Скажи, кто это сделал?

Она снова отвернулась от него, пряча лицо.

– Дорогая! Бедняжка… Кто это сделал? Один из слуг?

– Нет.

В ее голосе звучал стыд.

– Скажи, Энн, что случилось?

Она быстро села, обхватила мужа руками и прижалась так, что ее губы оказались возле его уха.

– Ты знаешь, Гарри. Ты сам знаешь, кто это сделал.

– Нет, клянусь, не знаю. Скажи.

Энн глубоко вдохнула, задержала дыхание и выпалила:

– Шон!

Гаррик в ее объятиях содрогнулся. Потом он заговорил:

– И это. Теперь еще и это…

Он развел ее руки и мягко толкнул Энн на подушку. Потом подошел к шкафу, открыл один из ящиков и достал пистолет Уэйта.

«Он убьет Шона», – подумала Энн.

Гаррик вышел из комнаты, не глядя на нее. Она ждала, сжимая руки, натянутая как струна. Когда наконец раздался выстрел, он прозвучал приглушенно и совсем не воинственно. Тело Энн расслабилось, она разжала руки и негромко заплакала.

Глава 31

Гаррик, хромая, прошел по коридору. Пистолет казался тяжелым, рукоять – грубой и непривычной. В конце коридора из-под двери кабинета пробивался свет.

Дверь была не заперта. Гаррик вошел.

Шон сидел, опираясь локтями о стол и закрывая лицо руками. Но когда Гаррик вошел, он поднял голову. Царапины на его щеке уже подсохли, но плоть вокруг них покраснела и распухла.

Он посмотрел на пистолет в руке Гаррика.

– Она сказала тебе.

В его голосе не было ни вопроса, ни выражения.

– Да.

– Я надеялся, она смолчит, – сказал Шон. – Хотел, чтобы она пощадила тебя.

– Пощадила меня? – спросил Гаррик. – А как же она? Ты о ней подумал?

Шон ничего не ответил, только пожал плечами и устало откинулся на спинку кресла.

– Я никогда не сознавал, какая ты безжалостная свинья, – задыхаясь произнес Гаррик. – Я убью тебя!

– Да.

Шон смотрел, как Гаррик поднимает пистолет. Гаррик держал его обеими руками, светлые волосы свисали ему на лоб.

– Мой бедный Гарри, – негромко сказал Шон, и пистолет сразу задрожал. И начал опускаться, пока снова не оказался между колен. Гаррик наклонился, кусал губу, чтобы не заплакать. Шон встал, собираясь подойти к нему, но Гаррик отскочил к дверному косяку.

– Держись от меня подальше! – закричал он. – Не трогай меня!

Он бросил пистолет – острый край курка весьма больно задел голову Шона. Пистолет отскочил и ударился о стену за Шоном. Раздался выстрел, и пуля разнесла стенную панель.

– Между нами все кончено! – закричал Гаррик. – Навсегда!

Он отчаянно поискал дверь, выскочил в коридор, пробежал через кухню и выбежал под дождь. Он много раз падал, потому что его деревянная нога застревала в траве, но упрямо вставал и бежал дальше. И всхлипывал на каждом шагу в темноте.

Наконец ему преградил путь разбухший от дождя Бабуинов ручей. Гаррик постоял на берегу, дождь лил ему на лицо.

– Почему я? Почему всегда я? – в отчаянии закричал он в темноту. Потом с облегчением, сильным, как течение в ручье, почувствовал знакомую дрожь за глазами. Тепло и серость сомкнулись вокруг него, и он опустился на колени в грязь.

Глава 32

Шон взял с собой очень немногое: одеяло, ружье и запасную лошадь. Дважды он терял в темноте дорогу к краалю Мбежане, но каждый раз лошадь снова находила ее.

Мбежане построил себе большую хижину из травы в стороне от других слуг, потому что он был зулус королевской крови. Когда Шон наконец добрался, в хижине несколько минут слышались сонные голоса и движение, прежде чем на крик Шона вышел Мбежане, закутанный в одеяло, с парафиновой лампой в руке.

– Что случилось, нкози?

– Я ухожу, Мбежане.

– Куда?

– Куда ведет дорога. Пойдешь со мной.

– Возьму копья, – ответил Мбежане.

Старик Пай был еще в своем кабинете в банке, когда они добрались до Ледибурга. Он считал соверены, раскладывая их ровными стопками, и руки его были нежны, как руки мужчины, прикасающиеся к телу любимой, но когда Шон раскрыл дверь, он быстро сунул руку в ящик стола.

– Этого не нужно, – сказал Шон, и Пай виновато убрал руку от пистолета.

– Боже! Я не узнал вас, мой мальчик.

– Сколько денег на моем счете? – оборвал Шон любезности.

– Видите ли, банк сейчас не работает.

– Послушайте, мистер Пай, я тороплюсь. Сколько у меня?

Пай встал из-за стола и подошел к большому несгораемому шкафу. Загораживая его своим телом, он набрал комбинацию цифр и раскрыл дверцу. Принес на стол толстую бухгалтерскую книгу.

– Картер, Клот, Кортни, – говорил он, переворачивая страницы. – Угу… Ада, Гаррик, Шон. Вот оно. Тысяча двести девяносто шесть фунтов и восемьдесят восемь пенсов, счета магазина за последний месяц еще не оплачены.

– Допустим, двенадцать сотен, – сказал Шон. – Я хочу получить их немедленно, а пока считаете, дайте мне бумагу и перо, я кое-что напишу.

– Пожалуйста, все на столе.

Шон сел за стол, отодвинул стопки монет, обмакнул ручку в чернила и начал писать. Закончив, он посмотрел на Пая.

– Пожалуйста, подпишите это как свидетель.

Пай взял листок и стал читать. На его лице появилось выражение крайнего удивления.

– Вы отдаете свою половину Тёнис-крааля и весь свой скот брату? – воскликнул он.

– Верно. Подпишите, пожалуйста.

– Вы, должно быть, сошли с ума, – возразил Пай. – Вы отдаете целое состояние. Подумайте, что вы делаете, подумайте о своем будущем. Я надеялся, что вы и Одри… – Он замолчал, потом продолжил: – Не глупите, мальчик.

– Пожалуйста, подпишите, мистер Пай, – твердо сказал Шон, и Пай, что-то бормоча себе под нос, быстро подписал. – Спасибо.

Шон сложил листок, спрятал его в конверт и запечатал. Конверт он убрал во внутренний карман.

– Где деньги? – спросил он.

Пай подтолкнул к нему брезентовый мешочек. На его лице отобразилось отвращение – он не любил иметь дело с дураками.

– Пересчитайте, – сказал он.

– Я вам верю, – ответил Шон и подписал расписку.

Шон проехал мимо загонов со скотом на продажу и поднялся на откос по дороге, ведущей в Питермарицбург. Мбежане шел возле его седла, ведя в поводу запасную лошадь. На верху откоса они остановились. Ветер разогнал тучи, в просветах показались звезды. Внизу был виден город, кое-где еще светились окна.

«Надо бы попрощаться с Адой», – подумал Шон. Он посмотрел вниз, на долину, в которой лежал Тёнис-крааль. Огней не видно. Коснулся конверта в кармане.

– Отправлю почтой из Питермарицбурга, – вслух сказал он.

– Нкози? – переспросил Мбежане.

– Я сказал: «Дорога впереди длинная, тронулись».

– Да, – согласился Мбежане. – Тронулись.

Часть вторая

Витватерсранд

Глава 1

Они повернули на север от Питермарицбурга и начали подъем по травянистой равнине к горам.

На третий день на фоне неба показался Дрейкенсберг, иззубренный и острый, как зубы древней акулы.

Было холодно. Завернувшись в каросс, Мбежане намного отстал от Шона. После выезда из Питермарицбурга они не обменялись и десятком слов, потому что Шон думал и мысли его были угрюмыми. Мбежане старался держаться от него поодаль. Он не роптал – человек, бросивший свой дом и скот, имеет право на раздумья. Но чувствовал печаль: чтобы пойти за Шоном, он оставил толстую женщину в своей постели.

Мбежане достал маленькую тыквенную бутылку с табаком, взял понюшку и осторожно затолкал в нос. Он смотрел на горы. Снег на вершинах закат окрасил в розовый цвет. Немного погодя они сделают привал. А может, и не сделают. Неважно.

Давно стемнело, а Шон все ехал. Дорога пересекла очередную складку вельда, и в долине под собой они увидели огни.

«Данди», – равнодушно подумал Шон. Не подгоняя лошадь, он позволил ей неторопливо приближаться к городу. Теперь он чувствовал запах дыма из угольных шахт, смолистый и горький в глубине горла. Они вступили на главную улицу. Город в такой холод казался пустынным. Шон не собирался останавливаться – привал они сделают на той стороне, выехав из города. Но прочитав на вывеске «Гостиница», он заколебался.

Внутри тепло, там смех и голоса, и Шон неожиданно почувствовал, как оцепенели от холода его пальцы.

– Мбежане, возьми мою лошадь. Остановись за городом и разожги костер, чтобы я не пропустил тебя в темноте.

Шон спешился и вошел в бар. В комнате было полно народу, в основном шахтеров, судя по въевшейся в их кожу угольной пыли. Когда он прошел к прилавку и заказал бренди, они без любопытства посмотрели на него. Шон медленно выпил, не пытаясь вступить в общий громкий разговор.

Подошедший к нему пьяница был низкорослым, но сложенным, как Столовая гора – коренастым и плотным. Ему пришлось встать на цыпочки, чтобы обнять Шона рукой за шею.

– Выпей со мной, деревенщина.

От него несло перегаром.

– Нет, спасибо.

Шон не был настроен пить с пьяницами.

– Давай, давай, – настаивал тот; он пошатнулся, и бренди Шона пролилось на прилавок.

– Отвяжись.

Шон отбросил его руку.

– Ты что-нибудь имеешь против меня?

– Нет. Просто хочу выпить в одиночестве.

– Может, тебе мое лицо не нравится?

Пьяница приблизил свое лицо к лицу Шона. Шону это не понравилось.

– Будь добр, отодвинься.

Пьяница ударил кулаком по прилавку.

– Чарли, дай этому амбалу выпить. Двойную порцию. А не захочет, я залью это ему в глотку.

Шон не обратил внимания на протянутый стакан. Он допил бренди и повернулся к выходу. Пьяница выплеснул свою выпивку ему в лицо. Спирт обжег Шону глаза, и он ударил пьяницу в живот. Когда тот начал падать, Шон ударил его снова, в лицо. Пьяница упал на пол, из его носа потекла кровь.

– За что ты его ударил? – Другой шахтер помогал пьянице сесть. – Тебе ничего не стоило выпить с ним.

Шон почувствовал враждебность собравшихся – он был здесь чужаком.

– Этот парень напрашивается на неприятности.

– Крепкая обезьяна.

– Ну, мы знаем, как обращаться с обезьянами.

– Давайте разберемся с этим ублюдком!

Пьяницу Шон ударил чисто рефлекторно. И пожалел об этом, но сейчас, когда он увидел направляющихся к нему людей, чувство вины испарилось. Подавленность прошла, и он испытал облегчение. Вот что ему было нужно.

Их было шестеро, они надвигались на него плотной группой.

Шесть – подходящее число. Заметив у одного в руке бутылку, Шон улыбнулся. Они громко говорили, набираясь храбрости и ожидая, когда кто-нибудь начнет первым.

Шон краем глаза заметил движение сбоку и чуть повернулся, прикрываясь руками.

– С этой стороны все в порядке, – успокоил его мужской голос с хорошим английским произношением. – Я подошел предложить свои услуги. Похоже, вы можете поделиться противниками.

Говоривший встал из-за столика за Шоном. Высокий, с худым костлявым лицом, в безукоризненном сером костюме.

– Мне нужны они все, – сказал Шон.

– Очень неспортивно. – Новый участник событий покачал головой. – Я возьму трех джентльменов слева, если вам не слишком жалко.

– Дарю двоих, и считайте, что вам очень повезло.

Шон улыбнулся, и незнакомец улыбнулся в ответ. Они почти забыли о противниках, радуясь этой встрече.

– Вы очень любезны. Позвольте представиться – Даффорд Чарливуд.

Он переложил легкую трость в левую руку и протянул Шону правую.

– Шон Кортни.

Шон пожал протянутую руку.

– Вы, ублюдки, собираетесь драться или что? – нетерпеливо спросил один из шахтеров.

– Собираемся, мой дорогой, собираемся, – ответил Дафф и легко, как танцовщик, двинулся к нему, взмахнув тростью. Трость тонкая, но удар по голове вышел звучный, словно били бейсбольной битой.

– Осталось пятеро, – сказал Дафф. Он опять взмахнул тростью; утяжеленная свинцом, она свистела в воздухе. Дафф сделал выпад, как фехтовальщик, и попал в горло второму шахтеру. Тот лег на пол, издавая такие звуки, словно задыхался.

– Остальные ваши, мистер Кортни, – с сожалением сказал Дафф.

Шон низко пригнулся, развел руки и сгреб в охапку четыре пары ног. Потом нагнулся над упавшими и принялся раздавать удары.

– Как неаккуратно, – неодобрительно заметил Дафф.

Крики и проклятия постепенно сменились тишиной, и Шон выпрямился. Губа у него была разбита, воротник оторван.

– Выпьем? – спросил Дафф.

– Бренди, пожалуйста. – Шон улыбнулся элегантной фигуре у стойки. – Не откажусь от второй порции за вечер.

Они отнесли стаканы к столику Даффа, переступая по дороге через лежащих.

– Ваше здоровье!

И принялись с откровенным интересом разглядывать друг друга, не обращая внимания на операцию по расчистке, которая началась в баре.

– Путешествуешь? – спросил Дафф.

– Да, а ты?

– Мне повезло меньше. Я на постоянной службе в «Данди Колльерз Лимитед».

– Значит, ты здесь работаешь?

Шон смотрел недоверчиво – Дафф выглядел как фазан среди голубей.

– Механиком, – кивнул Дафф. – Но больше не хочу – угольная пыль приелась.

– Могу предложить что-нибудь, чтобы смыть ее?

– Отличная мысль!

Шон принес еще выпивки.

– Куда путь держишь? – спросил Дафф.

– Когда отправлялся, оказался лицом к северу, – пожал плечами Шон. – Да так и пошел в ту сторону.

– А откуда?

– С юга, – кратко ответил Шон.

– Прости, я не собирался выпытывать.

Дафф улыбнулся. Из-за стойки вышел бармен и направился к ним.

– Привет, Чарли, – поздоровался Дафф. – Наверно, хочешь получить компенсацию за ущерб, причиненный твоей мебели?

– Не думайте об этом, мистер Чарливуд. У нас нечасто бывает такая отличная драка. И мы не против перевернутых столов и стульев, если есть на что посмотреть. Это за счет заведения.

– Вы очень любезны.

– Я подошел к вам не поэтому, мистер Чарливуд. Хочу, чтоб вы кой на что взглянули. Вы ведь сами шахтер и прочее. Можете уделить мне минуту, сэр?

– Пошли, Шон. Посмотрим, что предложит нам Чарли. Мое предположение – красивую женщину.

– Не совсем, сэр, – серьезно сказал Чарли и провел их в дальнее помещение. Здесь он снял с полки камень и протянул Даффу. – Что скажете?

Дафф взял камень, взвесил в руке, потом внимательно посмотрел на него. Серый, с черными и темно-красными вкраплениями, разделен широкой черной полосой.

– Какой-то конгломерат, – сказал он без энтузиазма. – А в чем его тайна?

– Мне принес его друг из республики Крюгера, из-за гор. Он говорит, это золотоносная порода. Золото нашли в месте, которое называется Витватерсранд, недалеко от Претории. Конечно, верится с трудом – такое слышишь часто. Золото и алмазы, алмазы и золото. – Чарли рассмеялся и вытер руки о фартук. – Но друг рассказал, что буры продают лицензии тем, кто хочет искать золото. Поэтому я решил вам показать это.

– Я возьму его с собой, Чарли, и размельчу в тазу. А сейчас мы с другом выпиваем.

Глава 2

Открыв на следующее утро глаза, Шон обнаружил, что солнце через окно над кроватью светит прямо ему в лицо. Он торопливо закрыл глаза и попытался вспомнить, где он. Мешали боль в голове и шум. Повторяющиеся хрип и стоны, словно кто-то умирает. Шон снова открыл глаза и медленно повернул голову. На кровати у противоположной стены кто-то лежал.

Шон нащупал сапог и запустил им в этого кого-то. Послышалось фырканье, показалась голова Даффа. Секунду Дафф разглядывал Шона глазами, красными, как закатное зимнее солнце, потом снова лег.

– Не храпи так, – прошептал Шон. – Рядом с тобой тяжелобольной.

Много времени спустя слуга принес кофе.

– Сообщи в мою контору, что я заболел, – приказал Дафф.

– Уже. – Слуга явно понимал хозяина. Он продолжил: – Снаружи человек, ищет второго нкози. – Он взглянул на Шона. – Он очень встревожен.

– Мбежане. Вели ему подождать.

Они пили кофе молча, сидя на кроватях.

– Как я сюда попал? – спросил Шон.

– Парень, если этого не знаешь ты, то никто не знает.

Дафф встал и пошел искать чистую одежду. Он был обнажен, и Шон заметил, что тело у него худое и мускулистое.

– Боже, что Чарли подмешал в выпивку? – охнул Дафф, беря свой пиджак.

Он обнаружил в кармане камень, достал его и бросил на упаковочный ящик, служивший столом. Заканчивая одеваться, он косо поглядывал на камень, потом прошел к груде своего холостяцкого имущества, сваленного в углу. Порылся и извлек ступу с пестиком и слегка погнутую черную миску.

– Сегодня утром я чувствую себя дряхлым стариком, – сказал он и пестом принялся размельчать камень в ступке. Высыпал получившийся порошок в миску, отнес ее к рифленому железному баку за входной дверью и налил в миску воды.

Шон вышел следом, и они сели на ступеньки крыльца. Дафф привычно вертел миску, так что содержимое вращалось, как в водовороте, и с каждым поворотом немного выливал через край. Потом заполнил миску чистой водой.

Неожиданно Шон почувствовал, что Дафф напрягся. Посмотрел ему в лицо и увидел, что похмелье прошло; Дафф сжал губы и пристально смотрел в миску.

Шон тоже посмотрел и увидел блеск, похожий на блеск брюха форели, когда рыба поворачивается, чтобы взять приманку. От возбуждения волоски на предплечьях и на шее у него встали дыбом.

Дафф налил в миску еще свежей воды – три поворота, и он выплеснул ее. Они сидели неподвижно и молчали, глядя на полоску золота по краю миски.

– Сколько у тебя денег? – спросил Дафф, не поднимая глаз.

– Чуть больше тысячи.

– Отлично. Я могу вложить пятьсот и свой опыт. Равноправные партнеры, согласен?

– Да.

– Тогда почему мы сидим здесь? Я иду в банк. Встречаемся через полчаса на краю города.

– А как же твоя работа? – спросил Шон.

– Терпеть не могу запах угля. К дьяволу работу!

– А что Чарли?

– Чарли – отравитель. К дьяволу Чарли!

Глава 3

Этим вечером лагерь разбили у подножия перевала; горы возвышались перед ними. Всю вторую половину дня они подгоняли лошадей; лошади устали – они отворачивались от резкого ветра и щипали сухую зимнюю траву.

Мбежане развел костер под защитой красного скального выступа, и пока кипятился кофе, они жались к костру, стараясь укрыться от ледяного ветра, но ветер дул со стороны гор и разносил искры от костра. Поели; потом Мбежане лег у костра, натянул каросс на голову и до утра ни разу не пошевелился.

– Далеко ехать? – спросил Шон.

– Не знаю, – признался Дафф. – Завтра минуем перевал – пятьдесят или шестьдесят миль по горам – и окажемся в диком вельде. И, может быть, еще неделю будем ехать по нему.

– Гонимся за радугой? – спросил Шон, наливая себе еще кофе.

– Скажу, когда доберемся. – Дафф взял свою чашку в руки. – Одно несомненно: в том образце было полно золота. Если там много такой породы, кое-кто сильно разбогатеет.

– Может, мы?

– Я бывал на золотых месторождениях. Лучшее достается первым. Есть шанс увидеть, что вся земля на пятьдесят миль в округе уже утыкана заявочными столбиками, как шкура дикобраза иглами.

Дафф шумно отхлебнул кофе.

– Но у нас есть деньги. Это наша козырная карта. Если удастся занять участок, у нас будет капитал, чтобы работать на нем. Если приедем поздно, сможем перекупить участок у брокеров. Ну а если и это не получится, существуют другие способы добывать золото. Не обязательно копаться в земле: магазин, салун, транспортный бизнес – только выбирай. – Дафф выплеснул остатки кофе на землю. – С деньгами в кармане ты фигура, без них – никто, и всякий может дать тебе в зубы.

Дафф достал из верхнего кармана длинную черную сигару и предложил Шону. Шон покачал головой. Дафф откусил кончик сигары и выплюнул в огонь. Подобрал горящую ветку, прикурил и, довольный, затянулся.

– Где ты научился шахтерскому делу?

– В Канаде.

Дафф выпустил струю дыма, и ветер унес ее.

– Ты, похоже, изрядно попутешествовал?

– Да, парень. Сейчас слишком холодно, чтобы спать. Лучше поговорим. За гинею я расскажу тебе историю своей жизни.

– Сначала расскажи, а там посмотрим, стоит ли оно того.

Шон закутался в одеяло и ждал.

– Поверю в кредит, – согласился Дафф. – Он выдержал драматичную паузу. – Я родился тридцать один год назад – четвертый и самый младший сын шестнадцатого барона Роксби, не считая тех, кто не дожил до возмужания.

– Голубая кровь, – сказал Шон.

– Конечно, ты только посмотри на мой нос! Но не перебивай. Мой отец, шестнадцатый барон, с помощью хлыста очень рано избавил нас от естественной привязанности к нему. Как Генрих Восьмой, он предпочитал детей как абстрактную идею. Мы старались не попадаться ему на глаза, что устраивало обе стороны. Нечто вроде вооруженного перемирия. У моего дражайшего батюшки в жизни было всего две страсти – лошади и женщины. За свои славные шестьдесят два года жизни он приобрел большую коллекцию тех и других. Его последней неутоленной страстью стала моя шестнадцатилетняя кузина, хорошенькая девица, насколько помню.

Он каждый день брал ее на прогулки верхом и рьяно щупал, помогая сесть в седло или спешиться. Она рассказала мне об этом, смеясь. Но лошадь отца, существо высоконравственное, прервала эти ухаживания в самом разгаре трогательной сцены, лягнув отца в лоб. Бедняга так и не оправился. Два дня спустя, под торжественный звон колоколов и облегченные вздохи сыновей, а также соседей, у которых были молодые дочери, его похоронили.

Даффорд наклонился и поворошил дрова в костре.

– Очень печально. Я или мои братья могли бы рассказать ему, что кузина не только хорошенькая, но и развлекаться умеет. В конце концов, кому знать лучше, чем нам? Мы ведь были ее двоюродными братьями, а знаешь, как это бывает между двоюродными… Но отец об этом так и не узнал, и я по сей день чувствую свою вину. Он мог бы умереть более счастливым… Я тебе наскучил?

– Нет, нет, продолжай. Полгинеи ты уже заработал, – рассмеялся Шон.

– Безвременная кончина отца произвела чудесные перемены в моей жизни. Семнадцатый барон, брат Том, унаследовав титул, оказался таким же скупым и неприятным, как отец. Мне было девятнадцать, доход мой не позволял предаваться обычным увлечениям нашего семейства. Приходилось собирать плесень в мрачном старом замке в сорока милях от Лондона. Кроме того, на мою чувствительную душу слишком сильно действовало неразбавленное общество моих варваров-братьев.

И через три месяца я уехал, сжимая в потном кулаке несколько монет, под напутственные возгласы братьев. Самый ласковый из них был – «Писать не трудись».

Все тогда уезжали в Канаду; это показалось мне неплохой мыслью, и я тоже отправился туда. Я зарабатывал деньги и тратил их. Заводил женщин и расставался с ними, но в конце концов холод меня достал.

Сигара Даффа погасла; он снова раскурил ее и посмотрел на Шона.

– Было так холодно, что невозможно даже помочиться, не отморозив все на свете, и я начал мечтать о тропических землях и солнце, об экзотических плодах и еще более экзотических девушках. Обстоятельства, которые действительно заставили меня спешно принять решение об отъезде, слишком болезненны, чтобы вспоминать об этом, поэтому не будем на них останавливаться. Можно сказать, не уточняя, что уезжал я, будучи в затруднительном положении. И теперь ты видишь, как я медленно замерзаю до смерти в обществе бородатого разбойника, и поблизости нет ни одной экзотической девушки.

– Трогательная история – и отлично рассказанная, – зааплодировал Шон.

– Одна история заслуживает другой, давай послушаем и о твоих горестях.

Улыбка исчезла с лица Шона.

– Родился и вырос здесь, в Натале. Неделю назад покинул дом при сложных обстоятельствах.

– Женщина? – с глубоким сочувствием спросил Дафф.

– Женщина, – кивнул Шон.

– Сладкие шлюхи, – вздохнул Дафф. – Как я их люблю!

Глава 4

Перевал, словно извилистый разрез, рассекал Дракенсберг. По обе стороны возвышались горы, крутые и черные, поэтому путники ехали по тени и видели солнце всего несколько часов в середине дня. Потом горы расступились, и они снова отказались на открытой местности.

Открытый – ключевое слово для высокогорного вельда. Плоский и пустой, поросший травой, он тянулся, сливаясь вдалеке с горизонтом. Но одиночество не могло умерить их волнение – с каждой преодоленной милей, с каждой благополучной стоянкой у извилистой дороги это волнение нарастало, пока они впервые не увидели написанное название. Столб-указатель, словно одинокое пугало на распаханной земле, показывал направо («Претория») и налево («Витватерсранд»).

– Хребет белых вод, – прошептал Шон.

Звонкое название, звенит, как сотни миллионов золотом.

– Мы не первые, – заметил Дафф.

Дорога налево была изрыта колесами множества прошедших здесь фургонов.

– Сейчас не время беспокоиться об этом. – Шон был охвачен золотой лихорадкой. – У лошадей осталось мало сил, ну да не беда.

Впереди показалась низкая линия в пустоте – хребет, каких они пересекли уже сотни. Они поднялись на него и с вершины посмотрели вниз.

Два хребта тянулись параллельно с севера на юг примерно в четырех милях друг от друга. В долине между ними солнце отражалось в водоемах, давших этому месту название.

– Ты только посмотри! – простонал Шон.

По всей долине были разбросаны палатки и фургоны, разведывательные шурфы между ними казались ранами в траве. Шурфы сосредоточивались вдоль линии посередине долины.

– Открытые разработки руды, – сказал Дафф, – мы опоздали, все занято.

– Откуда ты знаешь? – возразил Шон.

– Посмотри сам, парень. Все расхватали.

– Возможно, они что-нибудь упустили.

– Эти ребята ничего не упускают. Поехали вниз, я покажу.

Дафф тронул лошадь с места, и они начали спускаться.

Через плечо Дафф сказал:

– Посмотри вон там, у ручья. Они не теряют времени зря. Уже работает дробильня. Судя по всему, в ней четыре дробильные установки.

Они въехали в лагерь – здесь у костров суетились женщины, и от запаха пищи рот у Шона наполнился слюной. У костров в ожидании ужина сидели мужчины.

– Спрошу у них, как тут дела, – сказал Шон.

Он спешился и бросил повод Мбежане. Дафф с сухой усмешкой наблюдал за тем, как Шон трижды пытался вступить в разговор. Всякий раз собеседник, не глядя ему в глаза, что-то бормотал и уходил. Наконец Шон сдался и вернулся к лошадям.

– Что я делаю не так? – жалобно спросил он. – У меня что, заразный триппер?

Дафф рассмеялся.

– У них золотая лихорадка. А ты возможный соперник. Ты можешь умирать от жажды, и никто из них даже не плюнет на тебя, чтобы ты не набрался сил и не застолбил какой-нибудь участок. – Он посерьезнел. – Мы теряем время. До темноты еще час. Давай сходим посмотрим сами.

Они прошли к разрытой земле. Здесь в шурфах кирками и лопатами работали люди: одни – худые и крепкие, с помощниками-туземцами; другие – располневшие от кабинетной работы, эти потели и стискивали зубы, преодолевая боль в стертых руках; их лица и плечи покраснели на солнце. Все встречали Шона и Даффа с одинаковой настороженной враждебностью.

Они медленно ехали на север и через каждые сто ярдов с пугающей регулярностью видели заявочные столбики с грудой камней у основания и прикрепленным к ней обрывком брезента. Грубыми буквами на брезенте малевали имя владельца и номер лицензии.

Многие участки были еще не тронуты; здесь Дафф спешивался, осматривал траву, подбирал куски камня и разглядывал их, прежде чем отбросить. И они ехали дальше, подавленные и все больше уставая. Заночевали после наступления темноты на открытом ветреном хребте и, пока готовился кофе, разговаривали.

– Мы опоздали.

Шон мрачно смотрел в костер.

– У нас есть деньги, парень, не забывай. Большинство этих джентльменов сломлены, у них не осталось ни надежды, ни мяса, ни картошки. Посмотри на их лица и увидишь на них отчаяние. Чтобы добывать золото из руды, нужен капитал, нужны механизмы и деньги на зарплату рабочим, нужно откачивать воду и выбрасывать пустую породу, нужны фургоны и время.

– Деньги бесполезны без участка, – сказал Шон.

– Держись меня, парень. Заметил – многие из этих участков не тронуты? Они принадлежат спекулянтам, и я думаю, что они предназначены для продажи. Через несколько недель ты увидишь, чем мужчины отличаются от мальчишек.

– Я хочу уехать. Я ждал совсем не этого.

– Ты устал. Выспись, а утром посмотрим, далеко ли уходит эта жила, и тогда я начну планировать.

Дафф раскурил одну из своих сигар; при свете костра его лицо казалось плоским, как у краснокожего. Посидели молча, потом Шон спросил:

– Что это за шум?

В темноте слышались глухие ритмичные удары.

– Привыкнешь, когда мы поживем здесь, – ответил Дафф. – Это молоты дробильни, которую мы видели сверху. Она в миле отсюда дальше по долине; утром проедем мимо нее.

Еще до восхода они снова были в пути и в смутном свете утра подъехали к дробильне. Черная и уродливая, она жалась к земле, словно чудовище, с которым недавно сражался ДонКихот. Челюсти ее гремели, дробя руду; она фыркала паром и издавала пронзительный скрежет.

– Не думал, что она такая большая, – сказал Шон.

– Да, большая, – согласился Дафф, – и стоит денег. Мало кто здесь может позволить себе такой механизм.

Дробильню обслуживало много людей – они засыпали руду и возились у медных столов, куда вываливался полученный из руды порошок. Один из них вышел вперед, чтобы проявить обычное здешнее гостеприимство.

– Это частная территория. Нам не нужны зеваки.

Это был щегольски одетый маленький человек с загорелым лицом и в котелке. Усы его щетинились, как у фокстерьера.

– Послушай, Франсуа, жалкий земляной червяк, если будешь так со мной разговаривать, я тебе поверну голову лицом назад, – сказал Дафф, и франт неуверенно поморщился, подошел поближе и стал подслеповато всматриваться.

– Кто ты такой? Я тебя знаю?

Дафф снял шляпу, чтобы человек увидел его лицо.

– Дафф! – радостно воскликнул человечек. – Да это старина Дафф!

Он подскочил, чтобы пожать руку спешившемуся Даффу. Шон с улыбкой наблюдал за долгожданной встречей. Радостные приветствия продолжались довольно долго. Наконец Дафф сумел взять ситуацию под контроль и подвел маленького африкандера знакомиться.

– Шон, это Франсуа дю Туа, мой старый друг еще с Кимберлитовых алмазных полей.

Франсуа поздоровался с Шоном и снова начал возбужденно восклицать:

– Gott, как приятно видеть старину Даффа!

Он хлопал Даффа по спине вопреки попыткам того помешать. Прошло еще несколько минут, прежде чем Франсуа успокоился и смог сделать связное заявление:

– Послушай, старина, я сейчас как раз чищу столы с амальгамой. Идите в мою палатку. Я буду там через полчаса. Скажите моему слуге, чтобы готовил завтрак. Я скоро, приятель. Gott, как приятно снова тебя видеть!

– Твой старый любовник? – спросил Шон, когда они остались наедине.

Дафф рассмеялся.

– Мы вместе работали на алмазных полях. Я однажды оказал ему услугу – вытащил из шахты после обрушения. Он тогда только сломал ногу. Он хороший парень, и то, что мы его здесь встретили, – божественный ответ на наши молитвы. То, что он расскажет нам об этом золотом поле, не расскажет никто другой.

Через обещанные полчаса Франсуа влетел в палатку. За завтраком Шон молчал, слушая оживленный разговор, где почти каждая фраза начиналась с «А помнишь?..» или «А как там старина?..»

Потом, когда тарелки опустели и кофе был налит, Дафф спросил:

– Так что ты здесь делаешь, Франсуа? Это твоя установка?

– Нет, я по-прежнему работаю на Компанию.

– Неужели на этого выродка Градски? – с наигранным ужасом спросил Дафф. – Эт..т..то уж..ж..ж…жасно, – изобразил он заикание.

– Перестань, Дафф. – Франсуа занервничал. – Хочешь, чтобы я потерял работу?

Дафф повернулся к Шону и объяснил:

– Норман Градски и Бог равны, но в этой части света Богом командует Градски.

– Перестань, Дафф.

Франсуа снова встревожился, но Дафф невозмутимо продолжал:

– Организация, через которую Градски проявляет свою божественную власть, именуется всеми с почтительным придыханием ненависти просто «Компания». Полное ее название – «Южно-Африканская горнодобывающая и земельная компания». Понял?

Шон с улыбкой кивнул, и Дафф добавил, словно дополнительное пояснение:

– Градски сволочь, и он заикается.

Для Франсуа это было чересчур. Он наклонился и схватил Даффа за руку.

– Послушай, старина. Мой слуга понимает по-английски, так что прекрати, Дафф.

– Значит, Компания начала работу и на этом поле? Ну-ну, поле, должно быть, неплохое, – вполголоса заговорил Дафф, и Франсуа с облегчением ухватился за менее опасную тему:

– Так и есть. Подожди и сам увидишь: алмазные поля покажутся рождественским базаром.

– Расскажи-ка, – попросил Дафф.

– Ее называют Гнилой жилой, или Банкетной, или Гейдельбергской, но на самом деле здесь не одна жила, а три. Они проходят одна над другой, как слои торта.

– И все три дают золото? – напористо спросил Дафф, и Франсуа отрицательно покачал головой. Глаза его загорелись – о золоте он говорил с удовольствием.

– Нет, о внешнем слое можешь забыть, там только следы. Средний слой – главный – немного получше, местами он до шести футов толщиной и дает неплохую добычу, а местами теряется. – Франсуа наклонился над столом; он говорил возбужденно, и его африкаандерский акцент стал заметнее. – Победитель – нижний слой, мы называем его Главарем. Он всего в несколько дюймов толщиной и местами совершенно исчезает, но он богатый. Золото там как ягоды в пудинге. Он богатый, Дафф, говорю тебе; не поверишь, пока сам не увидишь.

– Я тебе верю, – сказал Дафф. – А теперь скажи, где я могу раздобыть немного этого Главаря для себя.

Франсуа мгновенно протрезвел – он словно опустил занавес, и все недавнее возбуждение исчезло.

– Весь разобран, – словно обороняясь, сказал он. – Все участки заняты. Вы опоздали.

– Что ж, верю, – сказал Дафф, и наступила тишина. Франсуа ерзал на стуле, жевал кончики усов и мрачно смотрел в кружку.

Дафф и Шон терпеливо ждали; было очевидно, что Франсуа переживает внутреннюю борьбу – верность компании сражается с благодарностью другу. Один раз он даже открыл было рот, но снова закрыл; он дул на кофе, чтобы остудить, и от кофе шел пар.

– Деньги у вас есть? – выпалил он наконец. Неожиданный вопрос прозвучал отчаянно.

– Есть, – ответил Дафф.

– Мистер Градски уехал в Кейптаун за деньгами. У него список ста сорока участков, которые он купит, вернувшись. – Франсуа виновато помолчал. – Я говорю тебе только потому, что я у тебя в долгу.

– Да, знаю, – негромко ответил Дафф.

Франсуа шумно вздохнул и продолжил:

– В списке мистера Градски первые несколько участков принадлежат женщине. Она готова продать их, и эти участки, похоже, самые перспективные во всем поле. У этой женщины заведение в двух милях отсюда, на берегу ручья Наталь. Ее зовут миссис Раутенбах, и там подают хорошую еду. Можете сходить туда пообедать.

– Спасибо, Франсуа.

– Я у тебя в долгу, – неловко сказал Франсуа, потом повеселел и добавил: – Она тебе понравится, Дафф, женщина что надо.

Шон и Дафф отправились обедать к миссис Раутенбах.

Постройка была из некрашеного рифленого железа на деревянной раме, над верандой висела вывеска красными с золотом буквами: «Отель Канди. Первоклассная кухня. Туалет бесплатно. Пьяные и лошади не допускаются. Хозяйка – миссис Канделла Раутенбах».

Они смыли с лиц пыль в эмалированной раковине на веранде, вытерлись бесплатным полотенцем и причесались у бесплатного зеркала на стене.

– Как я выгляжу? – спросил Дафф.

– Очаровательно, – ответил Шон, – а вот пахнешь не очень. Когда ты в последний раз принимал ванну?

Они вошли в обеденный зал и обнаружили, что он почти полон, но у дальней стены нашелся свободный столик. В помещении было жарко, дымно и пахло капустой. Пыльные бородатые мужчины смеялись и громко разговаривали или ели молча и жадно. Шон и Дафф прошли через зал к столику, и к ним тотчас подошла цветная официантка.

– Да? – сказала она. Ее платье промокло под мышками.

– Могу я взглянуть на меню? – спросил Дафф.

Девушка с легкой улыбкой посмотрела на него.

– Сегодня у нас бифштекс с картофельным пюре, потом пудинг.

– Устраивает, – сказал Дафф.

– Конечно, устраивает, – ответила девушка, – больше у нас ничего нет.

Она ушла на кухню.

– Обслуживание отличное, – с энтузиазмом сказал Дафф. – Можно лишь надеяться, что еда и хозяйка не хуже.

Мясо оказалось жестким, но хорошо приправленным, а кофе горячим и крепким. Они с удовольствием ели, пока Шон, сидевший лицом к кухне, не остановил вилку на пути ко рту. В комнате стало тише.

– А вот и она, – сказал Шон.

Канди Раутенбах оказалась высокой, яркой, ослепительной блондинкой, с безупречной нордической кожей, не тронутой южным солнцем. Ее блузку спереди и юбку сзади оттопыривали приятные округлости. Она прекрасно сознавала это, и то, что взгляды всех мужчин сосредоточились там, нисколько ее не смутило. В руке она держала половник и угрожающе взмахнула им, когда первая рука потянулась ущипнуть ее за зад; рука отдернулась, Канди ласково улыбнулась и пошла между столиками.

Иногда она останавливалась, перебрасывалась несколькими словами с посетителями, и было ясно, что многие из этих одиноких мужчин приходят сюда не только обедать. Они жадно смотрели на нее и радостно улыбались, когда она с ними заговаривала. Когда она дошла до их столика, Шон и Дафф встали. Канди удивленно моргнула.

– Садитесь, пожалуйста. – Небольшой знак вежливости тронул ее. – Вы здесь новички?

– Приехали вчера, – улыбнулся ей Дафф. – И то, как вы жарите мясо, заставляет меня снова почувствовать себя дома.

– Откуда вы?

Во взгляде Канди, возможно, светилось нечто большее, чем чисто профессиональный интерес.

– Мы приехали из Наталя осмотреться. Это мистер Кортни, он заинтересован в новых вложениях и подумал, что эти золотые поля стоят части его капитала.

Шон сумел остановить отваливающуюся челюсть и принял слегка высокомерный вид крупного финансиста, а Дафф тем временем продолжал:

– Меня зовут Чарливуд. Я советник мистера Кортни в области горных разработок. Рады с вами познакомиться.

– Я Канди Раутенбах. – Было видно, что его слова произвели на нее впечатление.

– Не посидите с нами несколько минут, миссис Раутенбах?

Дафф отодвинул для нее стул, и Канди заколебалась.

– Мне нужно проверить, как дела на кухне. Может, попозже.

– Ты всегда так гладко лжешь? – с восхищением спросил Шон, когда Канди ушла.

– Я не сказал ни слова лжи, – возмутился Дафф.

– Но что ты ей наговорил! Как мне теперь играть роль, которую ты мне отвел?

– Не волнуйся, научишься. Просто старайся выглядеть умным и держи рот на замке, – посоветовал Дафф. – Кстати, что ты о ней думаешь?

– Аппетитная, – сказал Шон.

– Определенно съедобная, – согласился Дафф.

Когда Канди вернулась, Дафф первое время поддерживал легкую непринужденную беседу, но Канди начала задавать дельные целенаправленные вопросы. Сразу стало ясно, что ее познания в геологии и горном деле гораздо выше среднего, и Дафф сказал об этом.

– Да, мой муж занимался этим. А я набралась от него. – Она сунула руку в карман клетчатого сине-белого платья и вытащила несколько образцов горных пород. – Можете их назвать? – спросила она.

Это была проверка – она хотела, чтобы они доказали свой профессионализм.

– Кимберлит. Змеевик. Полевой шпат, – определил Дафф, и Канди заметно успокоилась.

– Между прочим, у меня есть несколько участков вдоль Гейдельбергской жилы. Возможно, мистер Кортни захочет на них взглянуть. Вообще-то сейчас я веду переговоры с «Южно-Африканской горнодобывающей и земельной компанией», которая очень заинтересована в этих участках.

Шон сделал единственный, но ценный вклад в разговор.

– А, да, – важно кивнул он. – Старина Норман.

На Канди это произвело впечатление – мало кто называл Градски по имени.

– Завтра вам будет удобно? – спросила она.

Глава 5

В тот же день они купили палатку у человека, потерявшего все надежды; ради паломничества в Витватерсранд он бросил работу на Натальской железной дороге, и теперь ему нужны были деньги для возвращения домой. Палатку разбили около гостиницы и отправились к Натальскому ручью, чтобы искупаться. Вечером скромно отпраздновали первый успех половиной бутылки бренди, которую Дафф извлек из седельной сумки, а на следующее утро Канди повела их смотреть участки.

Их оказалось двадцать, вытянувшихся вдоль Банкетной жилы.

Канди провела их туда, где жила выходила наружу.

– Я вас оставлю, чтобы вы осмотрелись. Если заинтересуетесь, приходите в гостиницу, поговорим. А мне пора возвращаться – надо накормить много голодных ртов.

Дафф проводил ее к лошади, помогая перейти через неровные места и подсадив в седло в манере, которой, должно быть, научился у отца. Он посмотрел, как она уезжает, потом вернулся к Шону.

– Ступайте легко, мистер Кортни, и почтительно – под вашими ногами лежит наше богатство.

Они осмотрели участки: Шон бегал, как дружелюбно настроенная ищейка, Дафф без устали кружил, словно тигровая акула. Они осмотрели колышки с номерами лицензий и набили карманы обломками камня, потом поехали в свою палатку, и Дафф извлек пестик, ступку и миску. Все это они отнесли на берег Натальского ручья и всю вторую половину дня дробили камни и промывали в миске. Когда проверили последний образец, Дафф высказал свое мнение.

– Что ж, золото есть, и золото неплохое. Его не так много, как в том образце в Данди, но то был, должно быть, кусок из самого Главаря. – Он помолчал и серьезно посмотрел на Шона. – Я считаю, стоит попробовать. Если Главарь проходит здесь, мы его найдем, а пока суд да дело, не будем терять времени, работая на средней жиле.

Шон подобрал булыжник и бросил его в ручей. Он впервые в жизни испытывал приступ золотой лихорадки, когда в один миг ты несешься верхом на молнии, а в следующий неожиданно падаешь в пропасть. Желтый след в миске казался ему очень тонким и несущественным.

– Предположим, ты прав, и предположим, нам удастся уговорить Канди продать участки. Что мы будем с ними делать? Устройство дробильни мне кажется дьявольски сложным, такую не купишь в магазине.

Дафф похлопал его по плечу и криво улыбнулся.

– Дядюшка Дафф здесь для того, чтобы присматривать за тобой. Канди продаст свои заявки – она дрожит, когда я к ней притрагиваюсь; еще день-два, и она будет есть у меня из рук. А что касается дробильни… Приехав в эту страну, я подружился с богатым фермером с Кейпа, господином Паарлом, который мечтал обзавестись собственной золотой шахтой. Он выбрал хребет, который, по его неоспоримому мнению виноградаря, идеально подходил для его шахты. Он нанял меня для установки дробильни, купил новейшую и самую дорогую установку и приготовился завалить рынок золотом. Через шесть месяцев, когда мы переработали огромное количество различных кварцев, сланцев и земли и добыли золота столько, что впору засунуть мыши в ухо, не зацепив боков, энтузиазм моего патрона почему-то испарился, и он, закрывая свой цирк, избавился и от моей бесценной помощи. Я отправился на алмазные поля, а установка, насколько мне известно, все еще валяется там и ждет первого, который предложит за нее пару сотен фунтов.

Дафф встал, и они вернулись к палатке.

– Однако все по порядку. Ты согласен, чтобы я продолжал переговоры с миссис Раутенбах?

– Пожалуй.

Шон приободрился.

– Но ты уверен, что твой интерес к миссис Раутенбах исключительно деловой?

Дафф был шокирован.

– Ни минуты не думай, что мои намерения выходят за рамки интересов нашего партнерства. Неужели ты считаешь, что мои животные аппетиты способны помешать делу?

– Нет, конечно нет, – заверил Шон. – Надеюсь, ты с ними справишься.

Дафф рассмеялся.

– Кстати, к слову сказать, самое подходящее время тебе заболеть расстройством желудка и удалиться в свою одинокую постель. Отныне и до момента подписания договора о продаже твое мальчишеское очарование будет нам только мешать. Я скажу Канди, что ты уполномочил меня действовать от твоего имени.

Дафф расчесал кудри, надел выстиранную Мбежане одежду и исчез в направлении гостиницы Канди. Для Шона время тянулось медленно – он сидел и болтал с Мбежане, пил кофе, а когда солнце село, ушел в палатку. Взялся при свете фонаря-молнии читать одну из книг Даффа, но не мог сосредоточиться – его мысли постоянно возвращались к светлым волосам. Когда кто-то зацарапался у брезентовой двери в палатку, он вскочил в надежде на то, что Канди решила прийти и вести переговоры с ним лично. Но это оказалась цветная девушка из гостиницы, ее курчавые черные волосы противоречили мечтам Шона.

– Мадам говорит, что ей прискорбно слышать о вашей болезни, и велит вам принимать вот это по две ложки, – девушка протянула Шону бутылочку с касторкой.

– Поблагодари от меня хозяйку.

Шон взял бутылочку и собрался закрыть дверь.

– Мадам велела мне подождать и убедиться, что вы приняли две полные ложки; я должна вернуть бутылочку и показать, сколько вы выпили.

У Шона в животе все напряглось. Он посмотрел на девушку, решительно стоявшую у входа. Подумал о бедном Даффе, выполняющем свой долг мужчины. Он не может сделать меньше. Шон зажмурившись проглотил густую липкую жидкость и снова стал читать. Спал он беспокойно, все время просыпался и смотрел на пустую вторую кровать. В половине второго утра лекарство заставило его выйти на холод.

Мбежане свернулся у костра, и Шон посмотрел на него. Мерный довольный храп Мбежане казался расчетливой насмешкой. На хребте жалобно завыл шакал, точно выразив чувства Шона, обнаженные ягодицы которого обдувал ночной ветер.

Дафф вернулся на рассвете. Шон не спал.

– Ну, чем все закончилось? – спросил он.

Дафф зевнул.

– Было дело, я усомнился, мужчина ли я. Однако все закончилось к удовольствию всех участников. Какая женщина!

Он снял рубашку, и Шон увидел царапины у него на спине.

– А тебе она давала касторку? – с горечью спросил он.

– Прости, – сочувственно улыбнулся Дафф. – Я пытался ее разубедить, правда, пытался. Она очень заботливая женщина. Ее очень встревожил твой живот.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– А, это. – Дафф натянул одеяло до подбородка. – С этим мы разобрались в самом начале переговоров. Она возьмет по десять фунтов наличными за каждый участок и дает нам возможность в течение двух лет выкупить каждый из них за десять тысяч. Об этом мы договорились за ужином. Остальное время мы посвятили, образно говоря, рукопожатиям по поводу заключения договора. Завтра днем, точнее, сегодня днем мы с тобой едем в Преторию и находим юриста, который составит договор, чтобы она его подписала. А сейчас мне нужно немного поспать. Разбуди меня к обеду. Спокойной ночи, приятель.

Вечером Дафф и Шон привезли из Претории договор. Это был внушительный четырехстраничный документ, полный подробностей и дополнительных условий. Канди отвела их в свою спальню, и они тревожно ждали, пока она прочтет его дважды.

Наконец она подняла голову и сказала:

– Кажется, все в порядке, но есть еще одно обстоятельство.

Сердце у Шона упало, и даже в улыбке Даффа появилось легкое напряжение. До сих пор все казалось очень легким. Канди заколебалась, и Шон с легким удивлением заметил, что она покраснела. Приятно было наблюдать, как персики ее щек превращаются в зрелые яблоки, и они оба с интересом наблюдали за этим. Напряжение заметно спало.

– Я хочу, чтобы шахту назвали моим именем.

Они едва не вскрикнули от облегчения.

– Превосходная мысль! Как насчет «Золотая шахта Раутенбах»?

Канди покачала головой.

– Я бы не хотела упоминать о нем. Давайте оставим его.

– Хорошо, назовем ее «Глубокая Канди». Несколько преждевременно, мы ведь еще на уровне поверхности, но пессимист никогда не выигрывает, – сказал Дафф.

– Да, это замечательно! – воскликнула Канди, снова краснея, теперь от удовольствия.

Она подписала договор, а Шон тем временем раскупорил бутылку шампанского, которую Дафф привез из Претории. Они сдвинули бокалы, и Дафф произнес тост:

– За Канди и за «Глубокую Канди», пусть первая с каждым днем становится все милей, а вторая – все глубже!

Глава 6

– Нам понадобится рабочая сила, для начала по меньшей мере десять туземцев.

– Это – твоя задача, – ответил Дафф Шону.

Это происходило на следующее утро, они завтракали перед своей палаткой. Шон кивнул, но не пытался ответить, пока не набил полный рот беконом и не проглотил его.

– Прямо сейчас попрошу Мбежане. Он приведет зулусов, даже если придется подгонять их копьем.

– Хорошо, а мы с тобой тем временем вернемся в Преторию и купим основное оборудование. Кирки, лопаты, динамит и тому подобное. – Дафф вытер рот и налил себе кофе. – Я покажу тебе, как вскрывать породу и складывать руду в отвал. Подберем место для дробильни, и я оставлю тебя тут командовать, а сам поеду на юг в Кейп и повидаюсь со своим другом-фермером. Если Бог и погода позволят, наша дробильня станет второй работающей на этом поле.

Они привезли из Претории покупки в небольшом запряженном быками фургоне. Мбежане тем временем хорошо справился со своим заданием – рядом с палаткой сидела дюжина зулусов, дожидаясь одобрения Шона, а Мбежане, как добродушный пес, караулил их. Шон прошел вдоль ряда, у каждого спрашивая имя и шутя на зулусском. Он подошел к последнему в ряду.

– Как тебя зовут?

– Хлуби, нкози.

Шон показал на круглый животик, торчащий над набедренной повязкой туземца.

– Если ты пришел работать на меня, мы заставим тебя скоро родить твоего младенца.

Все радостно рассмеялись, и Шон с симпатией улыбнулся им – простые гордые люди, высокие и мускулистые, абсолютно беззащитные перед уместной шуткой. В его сознании вдруг возникли холмы Зулуленда, поле битвы и мухи, ползающие в пустом животе… Он быстро отогнал эту картину и крикнул, перекрывая их смех:

– Будет так: шесть пенсов в день и еды до отвала. Беретесь у меня работать?

Они хором выразили согласие и забрались в фургон. Шон и Дафф отвезли их к «Глубокой Канди», а они смеялись и болтали, как дети, отправляющиеся на пикник.

Даффу потребовалась еще неделя, чтобы научить Шона обращаться с динамитом, объяснить, как провести первые шурфы и наметить место для дробильни и самой шахты. Они перенесли палатку к шахте и работали по двенадцать часов в сутки. А по ночам отправлялись в гостиницу Канди, ужинали, и назад Шон возвращался один. Он так уставал к вечеру, что не завидовал Даффу, который пользовался удобствами спальни Канди; напротив, он восхищался его выносливостью. Каждое утро он искал признаков усталости в партнере, и хотя лицо того оставалось, как всегда, худым и плоским, глаза были по-прежнему ясными, а кривая усмешка все такой же жизнерадостной.

– Поразительно, как это у тебя получается, – сказал ему Шон в тот день, когда они закончили размечать шахту.

Дафф подмигнул ему.

– Годы практики, приятель, но, между нами, поездка в Кейп будет желанным отдыхом!

– Когда уезжаешь? – спросил Шон.

– Откровенно говоря, я думаю, что каждый день здесь увеличивает риск того, что кто-нибудь нас опередит. Отныне шахтные механизмы будут здесь в большом спросе. Теперь все в твоих руках… Что скажешь?

– Я думал примерно так же, – согласился Шон.

Они прошли к палатке и сели на складные стулья, с которых могли видеть всю долину. Неделю назад вокруг гостиницы Канди стояли два десятка фургонов, но сейчас их было не меньше двух сотен, и со своего места Шон и Дафф видели еще несколько таких лагерей, причем некоторые были гораздо больше. Палатки начинали сменяться деревянными и металлическими строениями, и весь вельд покрыли пересекающиеся дороги, по которым повсюду без очевидной цели двигались всадники и фургоны.

Непрерывное движение, облака пыли, поднятые людьми и животными, изредка глубокий низкий грохот динамита на шахтах – все это обостряло повисшую над золотоносными полями атмосферу возбуждения, захватывающего дух ожидания.

– Выеду завтра на рассвете, – решил Дафф. – Десять дней до станции в Коулсберге, еще четыре дня в поезде – и буду на месте. Если повезет, вернусь через два месяца. – Он поерзал на стуле и прямо посмотрел на Шона. – После того как мы заплатили Канди ее двести фунтов и после потраченного в Претории у меня осталось сто пятьдесят фунтов. Когда доберусь до Паарла, мне придется заплатить ему три или четыре сотни за дробильню, а потом нанять двадцать-тридцать фургонов, чтобы привезти ее сюда. Скажем, в целом восемьсот фунтов, с учетом возможных дополнительных расходов.

Шон посмотрел на него. Он знает этого человека несколько коротких недель. Восемьсот фунтов – средний заработок за три года. Африка – большая земля, человек легко может здесь исчезнуть. Шон снял пояс и положил на стол; расстегнул денежную сумку.

– Помоги пересчитать, – сказал он Даффу.

– Спасибо, – ответил Дафф, и говорил он не о деньгах. С подобным доверием, о котором так легко попросить и в котором столь же легко отказать, исчезли последние преграды в их дружбе.

Глава 7

После отъезда Даффа Шон безжалостно загонял себя и своих людей. Они сняли покрывающую породу с жилы и обнажили эту жилу по всей длине участков Канди, потом начали добывать руду и складывать ее близ места расположения будущей дробильни. С каждым рабочим днем шахта становилась глубже. По-прежнему не было ни следа Главаря, но Шону некогда было беспокоиться из-за этого. По вечерам он забирался в постель и спал, пока следующее утро вновь не призывало его на работу. По воскресеньям он отправлялся в палатку Франсуа, и они беседовали о горном деле и о медицине. У Франсуа был огромный ящик с патентованными лекарствами и книга под названием «Домашний врач». Здоровье было его хобби, и он лечил себя одновременно от трех серьезных болезней. Хотя он изредка проявлял неверность, его подлинной любовью был сахарный диабет.

Страница «Домашнего врача», посвященная этой болезни, стала шероховатой от прикосновений пальцев. Франсуа по памяти мог назвать все симптомы и все их находил у себя. Другим его фаворитом был костный туберкулез; эта болезнь с пугающей регулярностью кочевала по его телу, и ей требовалась всего неделя, чтобы оставить его бедра и перебраться в запястья.

Невзирая на угасающее здоровье, он тем не менее был прекрасным специалистом в горном деле, и Шон бессовестно пользовался его познаниями. Сахарный диабет не мешал Франсуа воскресным вечером разделить с Шоном бутылку бренди. Шон держался подальше от гостиницы Канди – блестящие светлые волосы и персиковая кожа были бы слишком большим искушением. Он не хотел разрушить дружбу с Даффом еще одной неудачной любовной связью и потому всю свою энергию тратил в шурфах «Глубокой Канди».

Каждое утро он выдавал своим зулусам задание на предстоящий день, всегда немного больше, чем накануне. За работой они пели, и очень редко бывало так, чтобы к темноте задание не было выполнено. Дни сливались, превращались в недели, а недели размножались, подобно амебам, и становились месяцами. Шон начинал представлять себе, как Дафф тратит его восемьсот фунтов с кейптаунскими девицами. Однажды вечером он проехал много миль на юг по дороге на Кейп, расспрашивая встречных, а когда наконец сдался и повернул назад, отправился прямо в одну из столовых в поисках драки. Одолжение ему сделал рослый немец-шахтер с желтыми волосами. Они вышли наружу и час колотили друг друга под ночным трансваальским небом, окруженные кольцом обрадованных зрителей. Потом они с немцем вернулись в столовую, пожали друг другу окровавленные руки, выпили в знак дружбы, и Шон вернулся на «Глубокую Канди», на время изгнав своего беса.

На следующий день он работал на северной границе участка; здесь им пришлось углубиться на пятнадцать футов, чтобы не потерять жилу. Шон успел наметить отверстия для закладки зарядов следующего взрыва; зулусы стояли вокруг него, нюхая табак и плюя на руки, прежде чем снова приняться за работу.

– Эй, вислоухие разбойники! Что у вас тут? Профсоюзное собрание?

Сверху доносился знакомый голос – на них смотрел Дафф. Шон выбрался из шурфа и стиснул его в медвежьих объятиях. Дафф похудел, лицо его обросло светлой щетиной, а волосы пропылились.

Когда радость встречи поутихла, Шон спросил:

– А где обещанный подарок?

Дафф рассмеялся.

– Совсем близко, целых двадцать четыре фургона.

– Значит, получил? – взревел Шон.

– Ты чертовски прав! Пойдем, покажу.

Вереница фургонов растянулась по вельду на четыре мили. У большинства фургонов было по две упряжки, чтобы справились с тяжелым грузом. Дафф показал на ржавый цилиндр, целиком заполнявший один из первых фургонов.

– Это мой персональный крест – семь тонн самого презренного, упрямого и злобного котла на земле. С выезда из Кейптауна он двенадцать раз ломал ось фургона, не говоря уже о двух случаях, когда фургон перевернулся. Один раз прямо посредине реки.

Они проехали вдоль всей цепочки фургонов.

– Никак не думал, что частей так много, – с сомнением покачал головой Шон. – Ты уверен, что сумеешь все это собрать?

– Предоставь это дядюшке Даффу. Конечно, придется потрудиться. К тому же все это несколько лет пролежало под открытым небом. Кое-что изрядно проржавело, но благодаря щедрой смазке, новой краске и уму Чарливуда спустя месяц «Глубокая Канди» будет дробить камень и плеваться золотом. – Дафф замолчал и помахал приближавшемуся к ним всаднику. – Это транспортный подрядчик. Фрикки Малан, мистер Кортни, мой партнер.

Подрядчик подъехал к ним знакомиться. Рукавом он вытер пыль с лица.

– Gott, мистер Чарливуд, могу сказать, что никогда не зарабатывал более трудных денег. Ничего личного, но я был бы vragtig[36] рад видеть этому конец.

Глава 8

Дафф ошибся – на сборку дробильни потребовалось гораздо больше месяца. Ржавчина глубоко въелась в металл, и каждый болт, который они отворачивали, был рыжим от этого чешуйчатого рака.

Они работали, как обычно, по двенадцать часов, очищая детали, смазывая их; костяшки и ладони у них были в ссадинах и волдырях, которые со временем лопались.

И вот однажды внезапно и удивительно все закончилось. На хребте над «Глубокой Канди», аккуратная, приятно пахнущая свежей краской, вся в желтой смазке, ожидая только окончательной сборки, лежала разобранная дробильня.

– Сколько времени это у нас заняло? – спросил Дафф.

– Похоже, не меньше ста лет.

Дафф изобразил удивление.

– Тогда я объявляю каникулы. Два дня медитации. Ты медитируешь, братец, а я немного пображничаю.

– Отличная альтернатива. Давай!

Начали они в гостинице Канди, но после трех драк она их вышвырнула, и они сменили точку. В округе было больше десяти мест, где можно выпить, и они все их перепробовали.

Другие тоже праздновали, потому что накануне старый Крюгер, президент республики, наконец официально признал золотые поля. Это означало, что плата за лицензии теперь пойдет не в карманы фермеров, владеющих участками, а в государственную казну. Это никого не тревожило, за исключением, может быть, фермеров. Скорее это был повод для праздника. Таверны были забиты потными бранящимися людьми. Дафф и Шон пили с ними.

В барах играли в «корону и якорь»,[37] и игорные столы окружало новое население золотых полей. Золотоискатели, голые по пояс и покрытые коркой грязи; торговцы с громкими голосами, продающие все – от динамита до лекарства от дизентерии; проповедники-евангелисты; игроки, добывающие золото в карманах шахтеров; джентльмены, пытающиеся уберечь башмаки от табачной жвачки; мальчишки, только что сбежавшие из дома и уже стремящиеся назад; буры, бородатые, в темных костюмах, мало пьющие и непроницаемыми взглядами следящие за пришельцами в их землях. Были и другие: чиновники и фермеры, мошенники и подрядчики, и все жадно прислушивались к разговорам о золоте.

В середине второго дня за Даффом и Шоном пришла цветная девушка Марта. Они сидели в глиняной хижине с крышей из тростника – хижина называлась «Таверной светлых ангелов». Дафф изображал танцующего белого сержанта, причем партнершей ему служил стул; Шон и пятьдесят других зрителей отбивали по стойке ритм стаканами и пустыми бутылками.

Марта пробралась к Шону, по пути шлепая по рукам, нырявшим ей под юбку; когда кому-нибудь удавалось ее ущипнуть, она визжала. Раскрасневшаяся и запыхавшаяся, она наконец оказалась рядом с Шоном.

– Мадам говорит, вы должны быстро прийти, большие неприятности, – выдохнула она и побежала к двери. Кто-то задрал ей юбку, и общий мужской рев подтвердил, что под юбкой на ней ничего нет.

Дафф был так поглощен танцем, что Шону, чтобы привлечь его внимание, пришлось на руках вынести его из бара и окунуть головой в корыто для лошадей.

– Какого дьявола? – отплевываясь завопил Дафф, размахнулся, пытаясь ударить Шона по голове. Шон уклонился от удара и схватил Даффа, чтобы тот снова не упал.

– Нас ждет Канди, она говорит – большие неприятности.

Дафф несколько секунд думал об этом, сосредоточенно нахмурившись, потом, откинув голову, запел на мотив «Лондонского пожара»:[38]

– Канди хочет нас, Канди хочет нас, а мы не хотим Канди, мы хотим бренди.

Он вырвался из рук Шона и опять направился в бар. Шон перехватил его и повернул в сторону гостиницы.

Канди была в спальне. Они вошли и остановились в дверях, держась друг за друга. Она посмотрела на них.

– Хорошо покутили? – ласково спросила она.

Дафф что-то пробормотал и попытался поправить воротник. Шон держал его, потому что ноги Даффа продолжали сами по себе отплясывать джигу.

– Что с твоим глазом? – спросила Канди, и Шон осторожно потрогал его – глаз заплыл. Канди не стала ждать ответа, но продолжала все так же ласково: – Если вы, красавцы, хотите и завтра владеть своей шахтой, вам нужно протрезвиться.

Они посмотрели на нее, и Шон спросил – внятно, но с трудом подбирая слова:

– А что случилось?

– Собираются пересмотреть лицензии, вот что.

Новый указ государства золотых полей давал бродягам необходимый предлог, которого они так ждали. Около сотни таких недовольных создали синдикат. Утверждая, что прежние лицензии недействительны, они собирались вытащить заявочные колышки и вбить собственные. Дафф, не шатаясь, прошел к умывальнику у кровати, плеснул в лицо воды, энергично растерся, наклонился и поцеловал Канди.

– Спасибо, моя сладкая.

– Дафф, будь осторожен, – сказала им вслед Канди.

* * *

– Посмотрим, кого можно использовать как наемников, – предложил Шон.

– Хорошая мысль. Посмотрим, есть ли трезвые в обеденном зале Канди.

На обратном пути они ненадолго зашли на шахту и завернули в палатку Франсуа; к этому времени уже стемнело, и Франсуа вышел в свежевыглаженной ночной сорочке. Увидев рядом с Даффом пятерых вооруженных людей, он вопросительно приподнял бровь.

– Собираетесь охотиться?

Дафф быстро все объяснил, и Франсуа начал возбужденно подпрыгивать еще до того, как он закончил.

– Украсть мои заявки, гром небесный!

Он бросился в палатку и вышел оттуда с двустволкой.

– Посмотрим, как они выглядят, набитые дробью!

– Франсуа, послушай! – крикнул ему Шон. – Мы не знаем, какие участки они попробуют захватить первыми. Подними своих людей и, если услышишь стрельбу с нашей стороны, иди на помощь; мы то же самое сделаем для тебя.

– Ja, ja, мы придем, грязные грабители!

И Франсуа, в ночной рубашке, хлопающей у ног, отправился поднимать своих людей.

Мбежане и остальные зулусы готовили ужин, сидя на корточках вокруг котла на треножнике. Шон подъехал к ним.

– Возьмите оружие, – велел он.

Они побежали к своим хижинам и почти сразу вернулись с копьями.

– Нкози, где война? – спрашивали они, забыв о еде.

– Идемте, я покажу.

Вооруженных наемников разместили у дробильни, откуда они могли прикрывать подходы к шахте. Зулусов спрятали в разведочных шурфах. Если дойдет до рукопашной, синдикат ждет сюрприз. Дафф и Шон немного спустились по склону, чтобы убедиться, что защитников не видно.

– Сколько у нас динамита? – задумчиво спросил Шон. Дафф секунду смотрел на него, потом улыбнулся.

– Я бы сказал, достаточно. У тебя сегодня множество блестящих идей.

И они пошли назад, к сараю, в котором хранили динамит.

Посреди тропы в нескольких сотнях ярдов ниже по склону они закопали полный ящик взрывчатки и поставили наверху пустую оловянную банку, чтобы отметить место. Потом вернулись в сарай и целый час сооружали гранаты из связок динамитных шашек – каждая связка с детонатором и очень коротким фитилем. Потом плотнее запахнули свои овчинные куртки, положили оружие на колени и принялись ждать.

Они видели рассыпанные в долине огни, изредка из баров доносилось пение, но освещенная луной дорога к шахте оставалась пустой. Шон и Дафф сидели рядом, спиной к свежеокрашенному котлу.

– Интересно, как Канди узнала об этом, – сказал Шон.

– Она все знает. Эта ее гостиница – центр золотых полей, а у нее ушки всегда на макушке.

Они молчали, пока Шон формулировал следующий вопрос.

– Что за девушка наша Канди!

– Да, – согласился Дафф.

– Ты на ней женишься, Дафф?

– Боже милостивый! – Дафф распрямился, словно кто-то воткнул в него нож. – Ты спятил, приятель, или это гнуснейшая шутка.

– Она тебя обожает, и, насколько я мог заметить, ты тоже хорошо к ней относишься.

Шон почувствовал облегчение от такой реакции Даффа. Он ревновал.

– У нас есть общие интересы, это я могу признать, но женитьба! – Дафф слегка вздрогнул, но не от холода. – Только дурак дважды совершает одну и ту же ошибку.

Шон удивленно повернулся к нему.

– Ты был женат? – спросил он.

– Залетел. Она была полуиспанкой, полунорвежкой, кипящая смесь холодного огня и горячего льда. – Голос Даффа стал мечтательным. – Теперь я достаточно успокоился, чтобы вспоминать о ней лишь с легким сожалением.

– Что случилось?

– Я бросил ее, потому что вместе мы могли заниматься только двумя вещами. Одна из них – драться. Закрыв глаза, я и сейчас вижу, как она складывает свои прекрасные губки, приближает их к моему уху и шепчет самое грязное ругательство, а потом – бах! – снова в постель, мириться.

– Возможно, ты просто сделал неудачный выбор. Поглядишь вокруг, увидишь миллионы счастливых супружеских пар.

– Назови хоть одну! – с вызовом сказал Дафф.

Наступила тишина: Шон думал.

Потом Дафф продолжил:

– Есть только один хороший повод для брака – дети.

– И дружба – это второй повод.

– Дружба с женщиной? – недоверчиво переспросил Дафф. – Все равно что духи из чеснока. Они не способны дружить. Вероятно, это влияние их матерей, которые в конце концов тоже женщины. Да как можно дружить с тем, кто подозрительно относится к любому твоему поступку и все, что ты делаешь, взвешивает: любит? не любит? – Дафф печально покачал головой. – Сколько может продолжаться дружба, если нужны ежечасные уверения в любви? Катехизис брака: «Ты меня любишь, дорогой?» – «Конечно, дорогая!» И всякий раз это должно звучать убедительно, иначе сразу слезы.

Шон усмехнулся.

– Да, это приятно и весело, пока ты способен это терпеть, – уныло продолжал Дафф. – Ты пытался когда-нибудь говорить с женщиной о чем-нибудь кроме любви? Все остальное, что интересует тебя, оставляет их совершенно равнодушными. Ты переживаешь потрясение, когда первый раз пытаешься поговорить с нею разумно и вдруг понимаешь – она тебя не слушает: у нее появляется такой слегка остановившийся взгляд, и ты знаешь, что она думает о новом платье или от том, нужно ли приглашать на прием мистера Ван дер Хама, поэтому ты перестаешь разговаривать, и это – еще одна ошибка. Это знак; брак полон знаков, которые способна прочесть только жена.

– Я не собираюсь защищать брак, Дафф, но разве справедливо судить о нем на основании своего единственного неудачного опыта?

– Выбираешь любую женщину, надеваешь ей кольцо на палец, и она становится твоей женой. Вначале она принимает тебя в свое теплое мягкое тело, что очень приятно, а потом норовит затолкать тебя в свой теплый, мягкий рассудок, что далеко не так приятно. Она не способна делиться, она может только обладать, она сжимает и душит. Взаимоотношения мужчины и женщины неинтересны в том смысле, что они воплощают образец, установленный природой по очень важной причине – из необходимости воспроизводства. Чтобы осуществить это предназначение, любая любовь, включая Ромео и Джульетту, Бонапарта и Жозефину, обязательно приводит к осуществлению простого биологического процесса. Это чрезвычайно незначительный, чрезвычайно краткий, чрезвычайно банальный опыт. Помимо этого, мужчина и женщина мыслят по-разному, чувствуют по-разному и интересуются совершенно разным. Можно ли назвать это дружбой?

– Нет, но разве такова подлинная картина? Неужели это все, что бывает между ними? – спросил Шон.

– Однажды сам узнаешь. Природа, озабоченная воспроизводством, воздвигла в сознании мужчины преграду; эта преграда мешает мужчине воспользоваться советами и опытом других мужчин, настраивает его против них. Когда придет твое время, ты отправишься на виселицу с песней на устах.

– Ты меня пугаешь.

– А меня угнетает однообразие, монотонность всего этого. – Дафф неловко поерзал на месте и снова откинулся на котел. – Самые интересные взаимоотношения, когда секс-уравнитель вмешивается в отношения братьев, врагов, хозяина и слуги, отца и сына.

– Гомосексуализм?

– Нет, это только шаг в сторону, и ты возвращаешься к прежним проблемам. Когда мужчина спит с другом, он делает это не из-за непреодолимого порыва, а по своему свободному выбору. Каждая дружба особая – она заканчивается по-особому или продолжается неопределенно долго. За ней не стоят цепи, ритуалы или письменный контракт. Не возникает вопроса о том, чтобы оставить всех остальных, нет обязательств, о которых нужно говорить, высказываться и постоянно злорадствовать.

Дафф скованно встал.

– Это одна из немногих хороших вещей в жизни. Который час?

Шон вытащил часы и наклонил циферблат, чтобы видеть в лунном свете.

– Уже заполночь. Похоже, они не придут.

– Придут. Здесь замешано золото – еще один непреодолимый порыв. Придут. Вопрос лишь в том, когда.

Один за другим гасли огни в долине, низкие зычные голоса зулусов в шурфах стихли, поднялся несильный холодный ветер и шевельнул траву на хребте над «Глубокой Канди». Бок о бок, иногда задремывая, иногда негромко разговаривая, они просидели всю ночь. Один раз у Госпитального холма залаяла собака, к ней присоединились другие. Шон встал, потянулся, посмотрел на долину в сторону лагеря Феррьера и увидел – темная группа всадников промчалась вдоль Натальского ручья и собралась у ближнего берега, прежде чем начать подъем.

– Мистер Чарливуд, у нас гости.

Дафф вскочил.

– Они могут миновать нас и сначала пойти к Джеку и Уистлу.

– Посмотрим, по какой дороге они отправятся с перекрестка. Тем временем надо подготовиться. Мбежане! – крикнул Шон, и из шурфа высунулась темная голова.

– Нкози?

– Ты спишь? Они идут.

В черноте сверкнула белая улыбка.

– Мы не спим.

– Тогда приготовьтесь и ждите моего сигнала.

Пятеро наемников лежали на животе в траве, у локтя каждого – распечатанная коробка с патронами. Шон торопливо вернулся к Даффу, и они опять скорчились у котла.

– Жестянка хорошо видна отсюда. Сможешь попасть?

– С закрытыми глазами, – ответил Шон.

Всадники достигли перекрестка и без колебаний повернули в сторону «Глубокой Канди», все быстрее поднимаясь на хребет. Шон положил ствол на котел и отыскал белую точку-жестянку.

– Каково наше юридическое положение, Дафф? – уголком рта спросил он.

– Они только что пересекли нашу границу, значит по закону они нарушители, – серьезно ответил Дафф.

Одна из первых лошадей переступила через жестянку, и в то же мгновение Шон выстрелил. В тишине утра выстрел прозвучал необычайно громко, и все всадники в тревоге повернули головы к хребту. И тут земля у них под ногами дрогнула, в небо поднялось коричневое облако пыли. До вершины хребта отчетливо донеслись крики.

– Боже мой! – выдохнул Шон, потрясенный масштабами уничтожения.

– Покажем им, босс? – спросил один из наемников.

– Нет, – сразу ответил Дафф. – Хватит с них.

Началось бегство – лошади без всадников, всадники и пешие разбегались по долине. Шон с облегчением увидел, что лежать осталось лишь с полдюжины человек и несколько лошадей.

– Ну что, – сказал Дафф одному из наемников, – это самые легкие пять фунтов, какие вам приходилось зарабатывать. Думаю, теперь вы можете вернуться домой и позавтракать.

– Подожди, Дафф.

Шон показал. Уцелевшие после взрыва достигли перекрестка, и здесь их остановили два всадника.

– Эти двое пытаются их повернуть. Давай поможем им принять решение. Они еще в пределах досягаемости.

– Нет, – возразил Шон, – они больше не на нашей собственности. Хотите попасть на виселицу?

Они наблюдали, как те члены синдиката, что получили урок, поскакали дальше по дороге к лагерям и исчезли; остальные собрались на перекрестке в темную массу.

– Надо было перестрелять их, пока была возможность, – тревожно проворчал один из наемников. – Теперь они возвращаются. Посмотрите на ублюдка, который говорит с ними, как голландский дядюшка.[39]

Всадники спешились, оставили лошадей, развернулись и начали осторожно подниматься по склону. У самых колышков они чуть-чуть задержались и побежали вперед, вырывая по пути эти колышки.

– Пожалуйста, все вместе, джентльмены, – вежливо сказал Дафф, и семь ружей выстрелили. Расстояние было большое, а нападающие бежали пригнувшись и уклоняясь. Вначале пули почти не возымели действия, но как только расстояние стало сокращаться, люди начали падать.

По склону ущелья наискось проходила мелкая донга,[40] и нападающие, добежав, прыгали в нее. Оттуда, из безопасности, они отвечали на огонь людей Шона огнем.

Пули свистели над механизмами, оставляя яркие шрамы там, куда попадали.

Зулусы Мбежане присоединили к общему смятению свои голоса:

– Пошли на них, нкози. Они близко, пошли!

– Успокойтесь, сумасшедшие, вы не пробежите и ста шагов под этим огнем, – нетерпеливо рявкнул Шон.

– Шон, прикрой меня, – прошептал Дафф. – Я прокрадусь низом, под гребнем, обойду их со стороны и брошу несколько связок динамита в донгу.

Шон схватил Даффа за руку, так сильно стиснув, что тот поморщился.

– Сделай хоть шаг, и я разобью ружье о твою голову. Ты нисколько не лучше черных. Стреляй и дай мне подумать.

Он высунул голову из-за котла, но тут же снова спрятался, потому что в дюйме от его уха о металл ударилась пуля. Шон посмотрел на свежую краску перед носом, слегка нажал плечом – котел покачнулся. Он поднял голову и увидел, что Дафф смотрит на него.

– Мы вместе спустимся и забросаем их динамитом, – сказал Шон. – Мбежане и его кровожадные язычники покатят перед нами котел. Остальные джентльмены прикроют нас, и мы все проделаем великолепнейшим образом.

Шон вызвал зулусов из шурфов и объяснил им задачу. Они хором выразили согласие и, толкаясь, разместились вдоль котла. Шон и Дафф затолкали под куртки гранаты и запалили каждый по короткому фитилю.

Шон кивнул Мбежане.

– Где дети зулусов? – запел Мбежане, задавая пронзительным голосом ритуальный риторический вопрос.

– Здесь, – хором ответили воины, налегая на цилиндр.

– Где копья зулусов?

– Здесь!

– Яркие ли копья у зулусов?

– Ярче солнца!

– Голодны ли копья зулусов?

– Голодней саранчи!

– Так покормим же их!

– Тех-хо!

Взрывом прозвучал ответ, и котел под напором черных плеч дрогнул.

– Тех-хо!

Еще один громоздкий поворот.

– Тех-хо!

Барабан медленно двинулся вниз.

– Тех-хо!

Сила тяжести подхватила его. Он громоздко запрыгал вниз по склону, и они побежали следом. Огонь из донги усилился вдвое, по металлическому цилиндру стучал град пуль. Тональность пения зулусов сменилась – темп ускорился, голоса стали выше, крик – кровожадным. От этого безумного, ужасного крика у Шона мурашки поползли по коже, призрачные пальцы воспоминаний холодом прошлись по спине, но этот крик воспламенил и его. Разинув рот, он закричал вместе с ними, схватил первую гранату с горящим фитилем и по высокой сверкающей дуге запустил ее в воздух. Она взорвалась над донгой. Он бросил вторую. Бах, бах! Дафф тоже использовал свою взрывчатку. Котел перевалился через край донги и остановился в облаке пыли; зулусы спрыгнули за ним, разбежались, по-прежнему крича, и заработали ассегаями. Белые дрогнули – лихорадочно выбираясь из донги, они бежали, а зулусы преследовали их.

Когда явился Франсуа во главе пятидесяти вооруженных землекопов, бой был закончен.

– Уведи своих людей назад в лагерь. Тщательно проверь здесь все. Нельзя, чтобы кто-нибудь из этих парней ушел, – сказал ему Дафф. – Пора принести немного закона и порядка на эти поля.

– Как отличить тех, кто был не с нами? – спросил Франсуа.

– Узнаешь их по белым лицам и грязи на рубашках, – ответил Дафф.

Франсуа и его люди ушли, оставив Шона и Даффа расчищать поле битвы. Работа была грязная – такой ее сделали копья зулусов. Прикончили полуживых после взрыва лошадей и собрали из донги и со склонов более дюжины трупов. Погибли два зулуса. Раненых – а их было много – усадили в фургон и отвезли в гостиницу Канди.

К полудню они прибыли к гостинице. Они провели фургон через толпу и остановили его перед строением. Казалось, здесь собралось все население золотых полей, окружив небольшой участок, на котором Франсуа держал пленных.

Франсуа от возбуждения был близок к истерике. Отгоняя толпу, он угрожающе размахивал своим дробовиком. Потом поворачивался, тыча в пленников стволом.

– Сволочи! – кричал он. – Хотели украсть наши заявки!

В этот миг он увидел пробивающихся через толпу Даффа и Шона.

– Дафф, Дафф! Мы их взяли, мы взяли их всех!

Толпа уважительно пятилась от заряженного ружья, и Шон вздрогнул, когда на мгновение ружье оказалось направлено прямо на него.

– Вижу, Франсуа, – сказал Дафф. – Редко приходилось видеть так удачно захваченных.

Пленники Франсуа были связаны – они могли только шевелить головами; в качестве дополнительной меры предосторожности возле каждого стоял землекоп с заряженным ружьем. Дафф слез с фургона.

– Не стоит ли ослабить веревки? – с сомнением спросил он.

– Чтобы они удрали? – возмущенно отозвался Франсуа.

– Думаешь, они далеко уйдут?

– Нет, не думаю.

– Ну так еще полчаса, и у них у всех начнется гангрена. Только посмотри, какого они прекрасного синего цвета.

Франсуа неохотно согласился и приказал своим людям развязать пленных.

Дафф пробился сквозь толпу и поднялся на ступеньки гостиницы. Здесь он поднял руки, призывая к тишине.

– Сегодня было убито много людей, и мы не хотим, чтобы это повторилось. У нас есть способ обеспечить это – виновные должны получить по заслугам. – Приветственные крики под руководством Франсуа. – Но сделать это нужно правильно. Я предлагаю избрать комитет, который занялся бы этим делом и занимался бы любыми другими проблемами, возникающими на полях. Скажем, десять членов и председатель.

Новые приветственные крики.

– Назовем это Комитетом землекопов, – предложил кто-то, и толпа с энтузиазмом подхватила это название.

– Хорошо, пусть будет Комитет землекопов. Прежде всего нужен председатель. Есть предложения?

– Мистер Чарливуд! – крикнул Франсуа.

– Да, Дафф, он подходит!

– Да, Дафф Чарливуд!

– Есть другие предложения?

– Нет! – взревела толпа.

– Спасибо, джентльмены. – Дафф улыбнулся толпе. – Я сознаю, какая честь мне оказана. Теперь десять членов.

– Джок и Тревор Хейнс!

– Карл Лохткампер!

– Франсуа дю Туа!

– Шон Кортни!

Всего поступило пятьдесят кандидатур. Дафф отказался от подсчета голосов, поэтому избирали по аплодисментам. Дафф называл по одному имени и определял реакцию на слух. Шон и Франсуа оказались среди избранных. На веранду вынесли столы и стулья, и Дафф занял место председателя. Ударами кувшина о стол он призвал к тишине, объявил открытым первое заседание Комитета землекопов и тут же оштрафовал трех человек из толпы на десять фунтов каждого за выстрелы во время заседания, расценив это как неуважение к Комитету. Штраф заплатили, и воцарилась должная тишина.

– Попрошу мистера Кортни выступить обвинителем.

Шон встал и вкратце описал утренний бой, закончив так:

– Вы там были, ваша честь, поэтому все знаете сами.

– Да, был, – согласился Дафф. – Спасибо, мистер Кортни. Я считаю, что вы обрисовали события очень верно. Теперь, – он взглянул на пленных, – кто будет говорить от вас?

С минуту они ерзали и перешептывались, потом одного из пленных вытолкнули вперед. Он снял шляпу и багрово покраснел.

– Ваша милость, – начал он, потом остановился и смущенно переступил с ноги на ногу. – Ваша милость…

– Вы это уже говорили.

– Не знаю, с чего начать, мистер Чарливуд, то есть я хотел сказать, ваша честь, сэр…

Дафф снова посмотрел на пленных.

– Может, вы хотите пересмотреть свой выбор?

Первый выступающий был отозван, и перед Комитетом предстал другой. В нем оказалось больше огня.

– Вы, ублюдки, не имеете права так поступать с нами, – начал он, и Дафф тут же оштрафовал его на десять фунтов. Его следующая попытка оказалась более вежливой. – Ваша честь, вы не имеете права так с нами обращаться. У нас есть права, знаете ли, эта новая прокламация и все прочее, я имею в виду, а старые заявки теперь недействительны. Мы пришли мирно, в своем праве, ведь прежние лицензии недействительны. И тут вы, ублюдки, я хотел сказать, ваша честь, начали взрывать нас динамитом и прочее, и мы имели право защищаться, я хочу сказать, после всего этого, верно?

– Блестящая защита! Товарищи должны быть вам благодарны, – поздравил Дафф говорившего и повернулся к Комитету. – Что скажете, джентльмены? Виновны или невиновны?

– Виновны, – ответили все, а Франсуа еще добавил: – Грязные выродки.

– Теперь обдумаем наказание.

– Вздернуть их! – выкрикнул кто-то, и настроение толпы сразу изменилось. Толпа заворчала – очень неприятный звук.

– Я плотник – быстро сооружу виселицу.

– Нечего тратить на них хорошую древесину. Вздернем на дереве.

– Тащите веревки!

– Вздернуть их!

Толпа обезумела от жажды крови. Шон схватил ружье Франсуа и вскочил на стол.

– Да поможет мне Бог, я застрелю первого из вас, кто тронет их до решения суда! – Шум стих, и Шон стал развивать свой успех: – На таком расстоянии я не промахнусь. Идите, испытайте меня. Здесь два заряда картечи. Кого-то разнесет пополам. – Все, недовольно бормоча, попятились. – Может, вы забыли, но в этой стране есть полиция и есть закон. Вздерните их сегодня, и завтра придет ваша очередь.

– Вы правы, мистер Кортни, это будет жестокое бессердечное убийство.

– Оно самое, – завопил выступавший от пленных.

– Заткнись, проклятый придурок! – рявкнул на него Дафф, и кто-то в толпе засмеялся. Остальные подхватили, и Дафф с облегчением перевел дух. Еще бы немного, и…

– Вывалять их в смоле и перьях! – крикнул кто-то.

Дафф улыбнулся.

– Вот теперь вы говорите разумно. У кого найдется несколько бочек смолы? – Он осмотрелся. – Что, никаких предложений? Тогда придется придумать что-нибудь другое.

– У меня есть тридцать банок краски, по тридцать шиллингов каждая. Хорошая привозная краска.

Дафф узнал торговца, который открыл в лагере Феррьера универсальный магазин.

– Мистер Тарри предлагает краску. Как насчет этого?

– Нет, они слишком легко отделаются, это нехорошо.

– Я продам дешево, по двадцать пять шиллингов за банку.

– Нет, засунь свою краску сам знаешь куда, – насмехались в толпе.

– Покрутить их на рулетке сатаны! – крикнул кто-то еще, и толпа хором выразила одобрение:

– То что надо! На колесо их!

– Кругом, и кругом, и кругом идет, никто не знает, где сойдет! – пропел чернобородый землекоп с крыши сарая через дорогу. Толпа одобрительно завыла.

Шон видел выражение лица Даффа – тот перестал улыбаться. Он взвешивал шансы. Если попробовать снова остановить их, толпа может потерять терпение, и ему придется рискнуть и использовать дробовик. А это невозможно.

– Ну, хорошо. Если вы так хотите. – Он посмотрел на пришедших в ужас пленных. – Суд приговаривает вас к часу игры с дьяволом в рулетку, после чего вы должны будете покинуть золотые поля; если мы вас здесь снова поймаем, получите еще час того же. Раненые от первой части наказания избавляются. Думаю, они свое получили. Мистер дю Туа организует исполнение наказания.

– Лучше бы краску, мистер Чарливуд, – взмолился представитель пленных.

– Еще бы, – негромко ответил Дафф, но толпа уже тащила пленных в открытый вельд за гостиницей. У большинства присутствующих были свои заявки, и захватчиков они не жаловали. Шон спрыгнул со стола.

– Пошли выпьем, – обратился к нему Дафф.

– Не пойдешь смотреть? – спросил Шон.

– Я видел такое однажды на Кейпе. С меня хватит.

– А что с ними сделают?

– Пойди сам посмотри. Я буду ждать тебя в «Светлых ангелах». Удивлюсь, если ты выдержишь весь час.

Люди толпились вокруг домкратов, поднимая в воздух большие задние колеса фургонов. Потом пленников подвели к колесам, по одному к каждому. Многочисленные добровольцы подняли их и держали, пока их запястья и лодыжки привязывали к ободу, при этом пленные лежали спиной на ступице и напоминали выброшенную на берег морскую звезду. Франсуа прошел вдоль ряда, проверяя веревки и размещая по четыре человека у каждого колеса – двоих для начала и еще двоих на смену, когда первые устанут. Он дошел до конца, вернулся на середину, достал из кармана часы, посмотрел время и крикнул:

– Ладно, керелы,[41] начинайте крутить!

Колеса завертелись, вначале медленно, потом, разгоняясь, все быстрее. Тела, привязанные к ним, от скорости стали расплываться.

– Кругом, и кругом, и кругом идет, кругом, и кругом, и кругом идет, – радостно распевала толпа.

Через несколько минут в конце вереницы фургонов раздался взрыв смеха. Кого-то начало рвать, и рвота вытянулась, как искры «огненного колеса» во время фейерверка. Потом вырвало еще одного, и еще; Шон слышал, как они рыгают и стонут: центробежная сила выдавливала рвоту из глоток и носов. Он подождал еще несколько минут, но когда у несчастных начали очищаться кишечники, его желудок подкатил к горлу и он отправился в «Светлых ангелов».

– Понравилось? – спросил Дафф.

– Дай мне бренди, – ответил Шон.

Глава 9

Теперь, когда Комитет землекопов стал проводить свою строгую справедливость, в лагерях воцарилось некое подобие порядка. Президент Крюгер не желал вмешиваться в дела этого гнезда подонков и головорезов, возникшего за пределами его столицы, и довольствовался размещением там своих агентов, предоставляя им самим заботиться о своей безопасности. В конце концов еще не доказано, что на полях много золота, и вполне вероятно, что через год вельд будет таким же пустынным, как девять месяцев назад. Крюгер мог подождать; а тем временем за порядком наблюдал Комитет.

Пока муравьи работали, вгрызаясь в жилу кирками и динамитом, стрекозы поджидали в барах и лачугах. Пока только дробильня Джека и Уистла давала золото, и только Градски и Франсуа дю Туа знали, сколько золота она дает. Градски по-прежнему был в Кейптауне, добывал капитал, а Франсуа никому, даже Даффу, не рассказывал о производительности дробильни.

Слухи распространялись, как песчаные облака в вихре. Сегодня казалось, что главная жила выклинилась на глубине в пятьдесят футов, назавтра все бары гудели от новости, что братья Хейнсы углубились на сто футов и таскают слитки размером с ружейную пулю.

Никто ничего точно не знал, но все были готовы верить всему.

Дафф и Шон продолжали без устали работать в «Глубокой Канди». Дробильня уже стояла на бетонной платформе, ее челюсти готовы были принять первую порцию руды. Двадцать потеющих, поющих зулусов поставили на место котел. Установили медные столики, которые можно было смазывать ртутью. Беспокоиться о жиле или о сокращающемся количестве денег в сумке Шона на поясе было некогда. Они работали и спали, больше ничего не существовало. Дафф вернулся в палатку Шона, предоставив Канди в одиночестве наслаждаться кроватью с пуховой периной.

Двадцатого ноября впервые запустили котел. Усталые, с мозолистыми руками, похудевшие и закаленные непрерывным трудом, они стояли и смотрели, как перемещается стрелка на циферблате, пока она не достигла красной черты.

Дафф хмыкнул.

– Ну, теперь у нас по крайней мере есть энергия. – Потом хлопнул Шона по плечу. – Какого дьявола ты тут стоишь? Думаешь, это пикник воскресной школы? Работа ждет, приятель.

Второго декабря впервые подали в дробильню руду и наблюдали, как порошок падает на столы с амальгамой.

Шон в страстном полунельсоне обхватил Даффа за шею. Тот ткнул его в живот и натянул шляпу ему на глаза, за ужином они выпили по стакану бренди и немного посмеялись, но и только. Они слишком устали, чтобы праздновать. Отныне один из них должен был постоянно присматривать за железным чудовищем. Дафф взял на себя первую ночную смену, и когда на следующее утро Шон поднялся к дробильне, Дафф ходил пошатываясь, а глаза у него глубоко ввалились, обведенные темными кругами.

– По моим подсчетам, мы пропустили через нее десять тонн руды. Пора очистить столы и посмотреть, сколько золота это нам дало.

– Иди поспи, – сказал Шон, но Дафф отмахнулся.

– Мбежане, приведи сюда пару твоих дикарей, мы меняем столы.

– Послушай, Дафф, это может подождать час-другой. Иди ложись.

– Пожалуйста, перестань нудить – пристал хуже жены.

Шон пожал плечами.

– Будь по-твоему. Покажи, как это делают.

Они перенесли поток измельченной руды на второй стол, который уже стоял наготове; затем широкой лопаткой Дафф соскреб с первого стола ртуть, собрав шар размером с кокосовый орех.

– Ртуть собирает крошечные частички золота, – объяснил он Шону за работой, – но пропускает кусочки руды, и они уходят в отвал. Конечно, ртуть собирает не все, кое-что теряется.

– А как получить назад золото?

– Весь шар помещают в реторту и кипятят, ртуть испаряется, остается золото.

– Много ртути пропадает.

– Вовсе нет, она конденсируется и используется повторно. Пойдем, покажу.

Дафф отнес ртутный шар в палатку, поместил в реторту и зажег паяльную лампу. Шар превратился в жидкость и закипел. Они молча смотрели. Уровень в реторте постепенно падал.

– Где же золото? – спросил наконец Шон.

– Заткнись! – нетерпеливо оборвал Дафф и потом виновато добавил: – Прости, приятель, я сегодня что-то на взводе.

Остатки ртути испарились – и вот оно, золото, сверкающее, яркое, расплавленно-золотое. Кусочек размером с горошину. Дафф погасил паяльную лампу, и какое-то время оба молчали. Потом Шон спросил:

– Это все?

– Да, мой друг, все, – устало согласился Дафф.

– И что ты хочешь с этим сделать? Вставить золотой зуб? – Шон подавленно повернул к выходу. – Дробильня еще поработает, и мы пойдем ко дну с поднятым флагом.

Глава 10

Рождественский ужин прошел невесело. Они встречали Рождество в гостинице Канди. Здесь им открыли кредит. Канди подарила Даффу золотой перстень, а Шону – коробку сигар. Шон раньше никогда не курил, но сейчас горячий дым, обжигающий легкие, приносил ему какое-то мазохистское удовольствие. Обеденный зал наполняли мужские голоса и звон посуды, воздух был тяжелым от запаха пищи и табачного дыма. Шон, Дафф и Канди сидели в углу, на небольшом островке уныния.

Шон поднял стакан и тоном могильщика произнес:

– Счастливого Рождества!

Губы Даффа дернулись в невеселой усмешке.

– Повтори, сколько у нас осталось. Мне нравится тебя слушать – у тебя прекрасный голос. Тебе следовало играть Шекспира.

– Три фунта шестнадцать шиллингов.

– Да, да, очень своевременное напоминание – три фунта шестнадцать шиллингов. Теперь, когда я себя чувствую по-рождественски, напомни, сколько мы должны.

– Выпей еще, – сменил тему Шон.

– Да, пожалуй, спасибо.

– Вы двое, пожалуйста, хоть на сегодня забудьте об этом, – взмолилась Канди. – Я хотела, чтобы это был особенно приятный вечер.

– Смотрите, вон Франсуа!

– Эй, Франсуа, сюда!

Дю Туа пробился к их столику.

– Счастливого Рождества, керелы, позвольте угостить вас выпивкой. Рад вас видеть.

Канди поцеловала его.

– Как дела? Вы прекрасно выглядите.

Франсуа мгновенно протрезвел.

– Забавно, что вы так говорите, Канди. Между прочим, я сильно встревожен. – Он постучал себя в грудь и сел на свободный стул. – Сердце, знаете ли, я все ждал, когда это случится. И вот вчера я был на дробильне, просто стоял, и вдруг мне сердце словно тисками сжало. Я не мог дышать, ну, дышал с трудом. Естественно, я побежал в свою палатку и открыл книгу. Страница восемьдесят три. Под заголовком «Болезни сердца». – Он печально покачал головой. – Я очень встревожился. Как вы знаете, я и раньше был не очень здоровым человеком, а теперь еще это.

– О нет, – взмолилась Канди. – И вы тоже! Я этого не вынесу.

– Простите, я сказал что-то не так?

– Просто поддержали праздничное настроение за этим столом. – Она показала на Даффа и Шона. – Только посмотрите на их счастливые лица. Прошу прощения, но у меня дела на кухне.

И она ушла.

– Что случилось, старина Дафф?

Дафф улыбнулся Шону своей вымученной улыбкой.

– Парень хочет знать, что случилось. Объясни ему.

– Три фунта и шесть шиллингов, – сказал Шон, и Франсуа удивился.

– Не понимаю.

– Он говорит, что мы разорены, разорены подчистую.

– Gott, мне жаль это слышать, Дафф, я считал, что у вас дела идут хорошо. Дробильня работала весь месяц, и вы сейчас должны быть богаты.

– Дробильня работает исправно, и мы получили столько золота, что хватит подковать блоху.

– Но почему, приятель? Вы ведь работаете на Главаре?

– Я начинаю думать, что этот Главарь – бабушкина сказка.

Франсуа задумчиво вглядывался в свой стакан.

– Глубоко вы ушли?

– Один наш наклонный шурф ушел на пятьдесят футов.

– И ни следа Главаря? – Дафф покачал головой, и Франсуа продолжил: – Знаете, когда я в первый раз с вами разговаривал, то в основном высказывал просто догадки. – Дафф кивнул. – Ну, теперь я знаю об этом гораздо больше. И скажу… только для вас… я потеряю работу, если это выйдет наружу, понимаете?

Дафф опять кивнул.

– До сих пор на Главаря вышли в двух местах: у нас, на «Джеке и Уистле», и я знаю, что до него добрались братья Хейнс на шахте «Кузина Джока». Позвольте нарисовать. – Он взял нож и начертил схему на соусе в тарелке Шона. – Это жила Главный риф, она проходит довольно прямо. Вот тут я, тут «Кузина Джока», а вот тут, между нами, – вы. Мы оба нашли Главаря, а вы нет. Я думаю, что он есть, вы просто не знаете, где искать.

В дальнем конце участка Джека и Уистла Главный риф и Главарь проходят рядом, в двух футах друг от друга, но на границе «Глубокой Канди» они расходятся уже на семьдесят футов. А на границе «Кузины Джока» они опять сближаются на пятьдесят футов. Мне кажется, что эти две жилы образуют что-то вроде длинного лука, вот так. – Он начертил. – Главный риф – тетива, а Главарь – сам лук. Говорю тебе, Дафф, если проведешь шурф перпендикулярно к главной жиле, ты его найдешь, а когда найдешь, угостишь меня выпивкой.

Они серьезно все выслушали, а когда Франсуа умолк, Дафф сказал:

– Если бы мы знали это месяц назад! Как теперь нам достать денег, чтобы копать новый шурф и в то же время не останавливать дробильню?

– Можно продать часть оборудования, – предложил Шон.

– Оно нужно нам самим, все, до последней детали. К тому же стоит продать хоть одну лопату, кредиторы набросятся на нас, как стая волков, и с воем будут требовать свои деньги.

– Я бы дал вам взаймы, если бы мог, но с тем, что платит мне мистер Градски… – Франсуа пожал плечами. – Вам понадобится двести фунтов. У меня их нет.

Канди подошла к столу и услышала последние слова Франсуа.

– В чем дело?

– Я могу ей сказать, Франсуа?

– Если это что-нибудь даст.

Канди выслушала, потом немного подумала.

– Я только что купила десять участков земли в Йоханнесбурге, это новый правительственный поселок в долине, так что осталась без гроша. Но могла бы дать вам взаймы пятьдесят фунтов, если это поможет.

– Канди, я тебя люблю.

– Хотела бы я, чтобы ты сказал это не для красного словца, – вздохнула Канди, но, к счастью для Даффа, в этот момент слух начисто отказал ему. А Дафф торопливо продолжил:

– Нам нужны еще сто пятьдесят фунтов. Слушаю ваши предложения, джентльмены.

Наступила долгая тишина, потом Дафф заулыбался и посмотрел на Шона.

– Молчи, я попробую догадаться. Ты собираешься выставить меня на аукцион?

– Близко, но не совсем точно. Как ты себя чувствуешь, приятель?

– Спасибо, хорошо.

– Ты силен?

– Да.

– И смел?

– Послушай, Дафф, выкладывай. Мне не нравится выражение твоих глаз.

Дафф вытащил из кармана блокнот и принялся писать огрызком карандаша. Потом вырвал страницу и протянул Шону.

– Мы развесим такие объявления во всех барах золотых полей.

Шон прочел следующее:

«В ДЕНЬ НОВОГО ГОДА МИСТЕР ШОН КОРТНИ, ЧЕМПИОН ТРАНСВААЛЬСКОЙ РЕСПУБЛИКИ В ТЯЖЕЛОМ ВЕСЕ, СРАЗИТСЯ С ЛЮБЫМ ЖЕЛАЮЩИМ ПЕРЕД «ГОСТИНИЦЕЙ КАНДИ» ЗА ПРИЗ В ПЯТЬДЕСЯТ ФУНТОВ». Плата со зрителя – 2 шиллинга. Добро пожаловать.

Канди читала через плечо Шона. Она взвизгнула:

– Замечательно! Придется нанять дополнительных официантов, чтобы разносить выпивку, и я буду давать еду навынос. Наверно, я тоже могу брать по два шиллинга с головы?

– Я подготовлю объявления, – подхватил Франсуа, – и пошлю пару своих парней разносить слух.

– До Нового года дробильню закроем, Шон должен хорошо отдохнуть. Легкие тренировки. Конечно, никакой выпивки и много сна, – сказал Дафф.

– Значит, вы уже обо всем договорились? – спросил Шон. – Мне остается только дать избить себя до полусмерти?

– Мы делаем это ради тебя, приятель, чтобы ты был богат и знаменит.

– Благодарю покорно.

– Но ты ведь любишь подраться, верно?

– Когда у меня подходящее настроение.

– Не волнуйся, я придумаю много обидных слов, и ты быстро настроишься.

Глава 11

– Как ты себя чувствуешь? – шестой раз за утро спросил Дафф.

– Так же, как пять минут назад, – ответил Шон.

Дафф достал часы, посмотрел на циферблат, поднес к уху и удивился, что они идут.

– Тех, кто принимает вызов, выстроим на веранде. Я попросил Канди давать им бесплатно выпить, сколько захотят. Каждая дополнительная минута ожидания дает им возможность больше опьянеть. Франсуа собирает в мою сумку входную плату. Если ты выиграешь, все их ставки тоже достанутся тебе. Я поместил Мбежане у входа в проулок за гостиницей. Если начнутся неприятности, один из нас бросит ему сумку с деньгами, и Мбежане исчезнет в траве.

Шон вытянулся на кровати Канди, заложив руки за голову. Он рассмеялся.

– Не вижу никаких просчетов в твоих планах. Ради бога, успокойся. Ты заставляешь меня нервничать.

Дверь распахнулась, и Дафф с грохотом вскочил со стула. В дверях, держась за грудь, стоял Франсуа.

– Мое сердце! – выдохнул он. – Это не пойдет на пользу моему сердцу.

– Что происходит снаружи? – спросил Дафф.

– Мы собрали уже больше пятидесяти фунтов за вход. На крыше толпа, которая ничего не заплатила, но всякий раз как я подхожу к ним, они бросают в меня бутылки. – Франсуа наклонил голову набок. – Только послушайте их! – Тонкие стены гостиницы едва приглушали гул толпы. – Они долго ждать не будут, скоро начнут тебя искать.

Шон встал.

– Я готов.

Франсуа колебался.

– Дафф, помнишь Фернандеса, португальца из Кимберли?

– О нет! – сразу почуял неладное Дафф. – Не говори, что он здесь!

Франсуа кивнул.

– Я не хотел вас тревожить, но кто-то из местных парней телеграфировал ему на юг. Он приехал в почтовой карете полчаса назад. Я надеялся, что он не успеет, но… – Он пожал плечами.

Дафф печально посмотрел на Шона.

– Не повезло, приятель.

Франсуа попытался смягчить удар.

– Я ему сказал, что первый пришедший первым и дерется. Он шестой в очереди, так что Шон успеет заработать пару сотен фунтов, а потом мы всегда можем сказать, что с нас хватит, и закрыть бои.

Шон с интересом слушал.

– Этот Фернандес опасен?

– Когда изобретали это слово, думали как раз о нем, – ответил Дафф.

– Пошли поглядим на него.

Шон первым вышел из комнаты Канди и спустился на первый этаж.

– Весы, чтобы их взвешивать, готовы? – спросил Дафф, когда они шли за Шоном.

– Нет, на полях нет весов, которые взвешивали бы больше ста пятидесяти фунтов, но там у меня стоит Гидеон Барнард.

– А чем он нам поможет?

– Он торговец скотом, всю жизнь определял вес живых животных. Он скажет вес с точностью до нескольких фунтов.

Дафф усмехнулся.

– Тогда и это решено. К тому же сомневаюсь, что мы можем претендовать на звание чемпиона мира.

Они вышли на веранду, моргая от яркого солнца и грома толпы.

– Который Фернандес? – прошептал Шон.

Но он мог и не спрашивать. Этот человек был подобен горилле в клетке макак. Мохнатые волосы начинались у него на плечах и спускались по спине и груди, полностью скрывая соски и подчеркивая выпуклость гигантского живота.

Толпа расступилась, пропуская Шона и Даффа к рингу. Шона хлопали по спине, но пожелания успеха глохли в непрерывном шуме толпы. Судьей был Джок Хейнс, он помог Шону перебраться через канаты и провел руками по его карманам.

– Просто проверяю, – извинился он. – Мы хотим, чтобы на ринге не было ни кусочка железа. – Потом он подозвал высокого мужчину с коричневым лицом, который стоял, прислонившись к канатам, и жевал табак. – Это мистер Барнард, помощник по взвешиванию. Что скажешь, Гидеон?

Тот выпустил из угла рта струю желтой слюны.

– Двести десять.

– Спасибо.

Джок поднял руки, и через несколько минут наступила относительная тишина.

– Леди и джентльмены!

– Ты с кем разговариваешь, босс?

– С радостью представляю вам мистера Шона Кортни!

– Очнись, тупица, он с нами уже полгода.

– Чемпион республики в тяжелом весе…

– Почему бы не сделать его чемпионом мира? Имеет такое же право. Кто другой может выдержать шесть боев?

– …будет драться за свой титул и приз в пятьдесят фунтов.

Сдержанные приветственные крики.

– Первым бросает вызов мистер Энтони…

– Подожди, – крикнул Шон, – кто сказал, что он первый?

Джок Хейнс уже набрал полную грудь воздуха, чтобы выкрикнуть имя, и теперь ему пришлось со свистом выпускать этот воздух.

– Так было организовано мистером дю Туа.

– Если я с ними дерусь, то я и выбираю противника. Мне нужен португалец.

Дафф рукой закрыл Шону рот и отчаянно зашептал:

– Не будь дураком, возьми сначала противника послабей. Думай головой, ты делаешь это не для забавы, мы пытаемся финансировать работу шахты, помнишь?

Шон оторвал руку Даффа от своего рта.

– Португальца давай! – крикнул он.

– Он шутит, – заверил толпу Дафф и яростно повернулся к Шону. – Ты спятил? Этот даго[42] людоед, мы еще до начала боя обеднеем на пятьдесят фунтов.

– Давай португальца, – повторил Шон, как ребенок, который выбирает в магазине самую дорогую игрушку.

– Пусть получит даго! – закричали на крыше, и Джок Хейнс тревожно посмотрел туда – было очевидно, что для убедительности там готовы добавить несколько бутылок. – Хорошо, – торопливо согласился он. – Первый боец, – он бросил взгляд на Барнарда и вслед за ним повторил: – Вес двести пятьдесят пять фунтов, мистер Фелесандо да Сильва Фернандес.

Под крики и аплодисменты португалец спустился с веранды и прошел к рингу. Шон увидел в окне обеденного зала Канди и помахал ей. Она обеими руками послала ему воздушный поцелуй, и в этот миг Тревор Хейнс, следящий за временем, ударил в ведро, служившее гонгом, и Шон услышал предупреждающий крик Даффа.

Он инстинктивно начал уворачиваться, но в его голове вспыхнула молния, и оказалось, что он сидит среди ног зрителей первого ряда.

– Ублюдок ударил меня, – вслух пожаловался Шон. Он потряс головой и с удивлением убедился, что она еще держится на теле. Шон почувствовал, как его охватывает гнев.

– Шесть, – считал Джок Хейнс.

Португалец стоял у канатов.

– Вернись, малыш, у меня есть для тебя кое-что еще.

Гнев Шона поднялся до горла.

– Семь, восемь.

Шон подобрал под себя ноги.

– Я целовал твою мамочку! – Фернандес подобрал губы и смачно чмокнул. – И любил твою сестру. Вот так. – И он наглядно, неприличным жестом, изобразил как.

Шон прыгнул. Используя всю инерцию своего прыжка, он ударил португальца кулаком в рот, затем канаты спружинили и отбросили его назад в толпу зрителей.

– Ты даже не был на ринге, ты не имел права его ударить! – возмутился один из зрителей, на которого пришелся вес тела Шона. Этот зритель поставил на Фернандеса.

– Имел. Вот оно! – продемонстрировал Шон. Зритель заткнулся и больше не возражал. А Шон нырнул под канаты.

Джок Хейнс уже начал считать, когда Шон прервал счет. Он поставил лежащего португальца на ноги, схватив его за волосы. Поддерживая шатавшегося португальца, он ударил его – раз, два, три. Джок Хейнс покорно начал считать снова и на этот раз сумел дойти до десяти.

В толпе послышались протестующие вопли, и Джок Хейнс попытался перекричать их.

– Кто-нибудь хочет заявить формальный протест? – Таких не оказалось. – Отлично. Прошу выйти на ринг. Я не принимаю в качестве протестов крики.

Отношение Джока было понятно: в случае пересмотра решения он терял крупную сумму. Но Шон патрулировал канаты, как голодный лев во время кормления. Джок выждал приличный промежуток времени и поднял правую руку Шона.

– Победитель отдыхает десять минут перед следующей схваткой. Сопровождавших бойца прошу забрать отсюда ваше тело. – Он указал на португальца.

Дафф взял Шона за руку и повел его к стулу на веранде.

– Отлично было сделано, неординарно, но вполне зрелищно. Еще троих одолеть – и мы на коне.

Он подал Шону стакан.

– Это что?

– Апельсиновый сок.

– Предпочел бы что-нибудь покрепче.

– Немного позже, дружище.

Дафф собрал скинутую португальцем одежду в его сумку, опечаленные болельщики унесли поверженного бойца с ринга и положили отдыхать на другом конце веранды.

Следующим оказался мистер Энтони Блэйр. Он был не из тех, кто сразу же бросается в схватку. Изящно уклоняясь от ударов и ускользая от атак, он довольно долго оставался недоступен кулакам Шона.

– Да это прирожденный бегун на длинные дистанции!

– Смотри, Кортни, он загоняет тебя до смерти.

– Еще немного, Блэйр, еще один круг, и ты победил в забеге на пять миль!

Преследование завершилось, когда Шону, уже порядком вспотевшему, удалось загнать соперника в угол и здесь нокаутировать его.

В это время третий претендент мучился от боли в груди.

– Скручивает иногда в самое неожиданное время, – пожаловался он сквозь стиснутые зубы.

– При кашле в легких булькает? – поинтересовался Франсуа.

– Да, бывает, как-то странно побулькивает.

– У тебя плеврит, – вынес вердикт дю Туа таким тоном, словно бы завидовал.

– А это плохо? – с волнением поинтересовался претендент.

– Несомненно. Страница сто шестнадцатая: «Опасность этой…»

– В таком случае, я не могу участвовать в соревновании. Черт, какая неудача!.. – пожаловался он с весельем в голосе.

– Действительно, крайне неудачно, – согласился Дафф. – Вы лишаетесь возможности получить призовые деньги.

– Неужели вы будете бить больного человека?

– Можете попробовать сначала со мной, – добродушно предложил Дафф.

Четвертым соперником оказался немец. Большой, светловолосый и со счастливым лицом. По пути к рингу он несколько раз споткнулся, перевалился через веревку и, не поднимаясь на ноги, перебрался в свой угол. Здесь ему помогли принять вертикальное положение. Джок приблизился к нему настолько, что ощутил смрад его дыхания, и прежде чем успел увернуться, оказался в медвежьих объятиях немца. Они закружили по рингу в подобии вальса. Публика наблюдала за этим с восторгом, и поскольку танец все никак не кончался, Джок объявил поражение соперника Шона по техническим причинам. Хотя честнее было бы признаться, что причиной поражения была Канди, выставлявшая ему бесплатно спиртное без ограничений.

– Можем закрывать цирк, если хочешь, – заметил Дафф Шону. – У нас уже достаточно, чтобы «Глубокая Канди» продержалась пару месяцев.

– Но здесь еще не было ни одной серьезной схватки. Хотя последняя мне весьма понравилась. Сильных претендентов, скорее всего, не осталось, и я готов показать публике, на что способен.

– Ты был великолепен – и вполне заслужил небольшое развлечение.

– Мистер Тимоти Кертис, чемпион штата Джорджия в тяжелом весе, – представил нового соперника Джок.

Гидеон Барнард оценил его вес в двести десять фунтов – такой же, как у Шона. Они пожали друг другу руки, и Шон оценил силу его хватки.

– Рад познакомится с вами. – Голос американца звучал спокойно.

– К вашим услугам, сэр, – ответил Шон и нанес удар. Кулак пробороздил воздух, где только что стоял соперник. Затем Шон крякнул от удара в грудь, прошедшего над приподнятой правой рукой, и на всякий случай сделал шаг назад. Короткий взгляд на толпу показал, что зрители и с интересом наблюдают за ними. Ради подобного зрелища они все здесь и собрались.

Красное вино начали разносить с самого раннего утра. Схватки велись на квадрате плотно утоптанной травы. Каждый звук удара сжатого кулака о плоть вызывал приглушенный рокот толпы, а перерывы между ударами заполняло тяжелое дыхание двух мужчин и звуки их скольжения по траве.

– Йаааа!

Крик, словно смертельно раненная корабельная сирена, разорвал напряженную тишину. Шон, американец и все остальные подпрыгнули от неожиданности и повернулись в сторону гостиницы Канди. Фернандес снова был с ними. Его горообразная волосатая фигура словно заполнила всю веранду. Он схватил один из лучших столов Канди и, прижимая к груди, оторвал две ножки, как крылышки цыпленка.

– Франсуа, мешок! – крикнул Шон.

Франсуа схватил мешок с деньгами и бросил высоко над головами толпы. Шон задержал дыхание, следя за траекторией медленного полета сумки, потом с облегчением вздохнул – Мбежане поймал ее и исчез за углом гостиницы.

– Йаааа! – снова закричал Фернандес. Держа в каждой руке по ножке стола, он набросился на толпу, отделявшую его от Шона. Толпа рассыпалась.

– Не возражаете, если закончим в другой раз? – спросил Шон у американца.

– Конечно нет. В любое время. Я как раз сам собрался уходить.

Дафф перегнулся через канаты и схватил Шона за руку.

– Тут тебя кое-кто ищет. Может, ты не заметил?

– А вдруг это у него такая манера проявлять дружелюбие?

– Я бы не стал на это рассчитывать. Ты идешь?

Фернандес затормозил, приготовился и бросил. Ножка стола пронеслась, как взмывающий фазан, в дюйме от головы Шона; ветер, поднятый ею, пошевелил его волосы.

– Показывай дорогу, Дафф.

Шон чувствовал, что португалец опять приближается к нему, вооруженный длинной дубовой ножкой, и между ними только тонкие канаты ринга. Ощущение было неприятное. Скорость, с которой Шон и Дафф повернулись, делала предыдущее выступление мистера Блейра выступлением человека, у которого обе ноги в гипсе. Фернандес с его огромным весом не смог их догнать.

Сразу после полудня на «Глубокую Канди» явился Франсуа и сообщил, что португалец, избив до потери сознания троих устроителей его выступления, отправился с полуденной почтовой каретой в Кимберли.

Дафф разрядил ружье.

– Спасибо, Франц, мы тут ждали его на ланч. Я думал, он к нам заглянет. Подсчитал, сколько собрали?

– Да, ваша доля в бумажном мешке на столе.

– Спасибо, парень, пошли отпразднуем.

– Отпразднуйте сами, и за нас тоже.

– Эй, Дафф, ты обещал… – начал Шон.

– Я сказал позже, через три-четыре недели. А теперь у нас есть небольшая работа – надо прокопать шурф в пятьдесят футов глубиной и триста длиной.

– Можем начать завтра с утра.

– Ты хочешь разбогатеть? – спросил Дафф.

– Да, но…

– Тебе нужны английские костюмы, французское шампанское и прочий шик?

– Да, но…

– Тогда перестань спорить, подними свою жирную задницу и пошли со мной!

Глава 12

Китайцы отгоняют демонов фейерверком. Дафф и Шон использовали тот же принцип. Дробильня продолжала работать; ее грохот, разносившийся по долине, слышали и кредиторы. Считая, что друзья разрабатывают выгодный пласт, их не трогали, но деньги, которые уходили на дробильню, выходили из нее жалкими комочками золота, уменьшившись вдвое.

А они тем временем пробивали шурф, вгрызаясь в землю, в попытке отодвинуть срок платежей. Взрывали динамит и, едва с неба падал последний камень, возвращались в траншею, кашляли в дыму, извлекали пустую породу и начинали сверлить отверстия для следующих зарядов. Стояло лето, долгие дни, и они работали, пока было светло. Иногда вечерами последние фитили они поджигали при свете ламп.

Песок в часах сыпался быстрее, чем им хотелось, деньги стремительно уходили, и 15 февраля Дафф побрился, сменил рубашку и отправился к Канди за новым займом. Шон смотрел, как он спускается со склона. Неделю назад они продали лошадей, и Шон впервые за много лет вспомнил молитву.

Дафф вернулся поздно утром. Он стоял на краю шурфа и смотрел, как Шон укладывает динамит для следующего взрыва. Спина его блестела от пота; видна была каждая мышца, при движениях Шона мышцы напрягались и расслаблялись.

– Так держать, приятель.

– Сколько? – спросил Шон, глядя покрасневшими от пыли глазами.

– Еще пятьдесят, и это последнее. Так она говорит.

Шон посмотрел на пакет, который Дафф держал под мышкой.

– А это что?

Он увидел пятна на коричневой бумаге, и рот его заполнился слюной.

– Отличная говядина. Сегодня никакой кукурузной каши на завтрак, – улыбнулся ему Дафф.

– Мясо. – Шон произнес это слово с нежностью. – Слегка поджаренное; когда кусаешь, немного крови; немного чеснока и в меру соли.

– И мы с тобой разделим его в этой глуши, – согласился Дафф. – Кончай с поэзией, поджигай фитили и пошли есть.

Час спустя они шли по дну своего шурфа, Мбежане и остальные зулусы толпились сзади. Шон рыгнул.

– Приятное воспоминание. Больше никогда не смогу смотреть на кукурузную кашу.

Они дошли до конца шурфа, где лежали груды земли и камней. Шон чувствовал, как начинают дрожать руки, напрягаются нервы, становится трудно дышать. Пальцы Даффа впились ему в плечо – Шон чувствовал их дрожь.

Похоже на змею, толстого жирного питона; выходит из одной стены шурфа и исчезает под грудой свободной земли у другой стены.

Дафф подошел первым, наклонился, поднял кусок камня – большой серый пятнистый кусок – и поцеловал его.

– Это он, Дафф? Главарь?

– Это конец радуги.

– Больше никакой кукурузы, – негромко сказал Шон, и Дафф рассмеялся. Оба торжествующе закричали – дико, безумно.

Глава 13

– Дай подержать, – попросил Шон.

Дафф протянул ему слиток.

– Дьявольщина, какой тяжелый!

– Тяжелее не бывает, – согласился Дафф. – Фунтов пятьдесят, не меньше.

Шон обеими руками держал слиток величиной с коробку сигар.

– Больше. Мы за два дня работы покрыли все потери.

– И кое-что заработали сверх, я бы сказал.

Шон положил золотой брусок на стол между ними. В свете лампы золото улыбалось легкой желтой улыбкой, и Дафф наклонился и погладил его – поверхность, неровную от грубой заливки.

– Не могу оторвать от него руки, – застенчиво признался он.

– Я тоже, – сказал Шон и коснулся бруска. – Недели за две сможем заплатить Канди за участки.

Дафф вздрогнул.

– Что ты сказал?

– Что мы сможем заплатить Канди.

– А мне показалось, у меня что-то со слухом. – Дафф снисходительно потрепал Шона по руке. – Слушай, приятель, я попробую объяснить все просто. На какой срок у нас права на участки?

– На три года.

– Верно, теперь следующий вопрос. Сколько людей на этих полях располагают деньгами?

Шон удивился.

– Ну, теперь мы и…

– И больше никто, пока не вернется Градски, – закончил за него Дафф.

– А как же братья Хейнс?

– Они добрались до Главаря, верно, но это им ничего не даст, пока не придет оборудование из Англии.

– Продолжай!

Шон не вполне понимал, к чему клонит Дафф.

– Вместо того чтобы платить Канди, мы с его помощью, – он похлопал по бруску, – и с помощью его младших братьев купим все участки, на какие только сможем наложить лапы. Для начала – участки дока Сатерленда между нами и Джеком и Уистлом. Закажем две большие дробильни по десять дробилок каждая, и, пока все остальные тратят золото, будем скупать землю, финансировать строительство, возводить фабрики, создавать транспортные компании и тому подобное. Я тебе уже говорил, есть много способов заработать золото, не выкапывая.

Шон молча смотрел на него.

– Не боишься высоты? – спросил Дафф.

Шон мотнул головой.

– Хорошо, потому что мы идем вверх, туда, где летают орлы; ты будешь участвовать в самой крупной финансовой операции, какую видела эта страна.

Шон раскурил одну из сигар Канди, его рука чуть дрожала.

– А тебе не кажется, что лучше… ну… не спешить? Послушай, Дафф, мы разрабатываем Главаря всего два дня…

– И заработали тысячу фунтов, – перебил Дафф. – Слушай меня, Шон: всю жизнь я жду именно такой возможности. Мы первые на этом поле, оно раскинулось перед нами широко, как ноги шлюхи. Пойдем и возьмем ее.

На следующее утро Даффу повезло – он отыскал дока Сатерленда еще трезвым. Через час было бы поздно. Тем не менее док осушил свой стакан и упал со стула раньше, чем подписал договор о передаче всех своих двадцати пяти заявок Шону и Даффу. Чернила на договоре еще не успели просохнуть, а Дафф уже отправился верхом в лагерь Ферейры в поисках Теда Рейнеке, которому принадлежали участки по другую сторону «Кузины Джока».

Шон на «Глубокой Канди» присматривал за дробильней и кусал пальцы. За семь дней Дафф купил больше ста участков и влез в долги на сорок тысяч фунтов.

– Дафф, ты сходишь с ума, – умолял его Шон. – Мы снова все потеряем.

– Сколько мы пока заработали на «Глубокой Канди»?

– Четыре тысячи.

– Десять процентов нашего долга за две недели, с помощью жалкой дробильни с четырьмя дробилками! Держись за шляпу, приятель, завтра я подпишу договор еще на сорок участков по ту сторону Джека и Уистла. Я получил бы их сегодня, но проклятый грек требует по тысяче фунтов за каждый. Пожалуй, придется согласиться.

Шон сжал виски.

– Дафф, пожалуйста, мы и так по уши в долгах!

– Отойди, приятель, и смотри, как работает волшебник!

– Пойду-ка я спать. Кажется, мне и завтра придется взять на себя твою смену, если ты и утром намерен дальше разорять нас.

– Это не обязательно, я нанял янки – Кертиса. Помнишь, твой спарринг-партнер? Оказалось, он шахтер и согласен работать за тридцать фунтов в месяц. Можешь поехать со мной в город и смотреть, как я делаю тебя богатым. Я встречаюсь с греком в гостинице Канди в девять утра.

Глава 14

Говорил Дафф, а Шон молча сидел на краю стула; в десять грек еще не пришел, Дафф был угрюм, а Шон от облегчения стал болтлив. В одиннадцать Шон решил вернуться на дробильню.

– Это знамение, Дафф – Бог посмотрел вниз и увидел, как мы сидим здесь, собираясь совершить ужасную ошибку. «Нет, – сказал он, – я этого не допущу; придется сломать греку ногу; нельзя, чтобы с этими отличными парнями случилось такое».

– Почему бы тебе не поступить в монастырь траппистов? – Дафф взглянул на часы. – Вставай, пошли!

– Да, сэр! – Шон стремительно вскочил. – У нас еще есть время до ланча очистить столы.

– Мы идем не домой, мы идем искать грека.

– Послушай, Дафф…

– Послушаю потом, пошли.

Они поехали к «Светлым ангелам», оставили лошадей снаружи и вместе вошли в бар. Внутри после яркого солнца было темно, но и в полутьме они сразу заметили компанию за одним столиком.

Грек сидел к ним спиной; его густые черные волосы словно разделили пополам линейкой и белым мелом. Шон перевел взгляд на двоих за столом напротив. Оба евреи, несомненно, но на этом сходство заканчивалось. Младший худой, смуглая оливковая кожа плотно обтягивает скулы; губы очень красные, а глаза с длинными девичьими ресницами карие и блестящие. В соседнем кресле сидел человек, чье тело было будто сделано из воска, слишком долго провисевшего над огнем. Круглые, почти бесформенные плечи свисали на персикообразный живот и с трудом удерживали большую куполообразную голову – Тадж-Махал. Прическа по образцу брата Тука[43] – волосы только у ушей. Но вот в глазах – блестящих, желтых – не было ничего комического.

– Градски, – прошипел Дафф, но выражение его лица тут же изменилось. Он с улыбкой направился к столику. – Привет, Никки, мне казалось, у нас назначена встреча.

Грек быстро обернулся.

– Мистер Чарливуд, простите, меня задержали.

– Вижу, леса полны разбойников.

Шон видел, как начало краснеть лицо Градски над воротничком, но краска сразу исчезла.

– Уже продал? – спросил Дафф.

Грек нервно кивнул.

– Простите, мистер Чарливуд, но мистер Градски заплатил мою цену не торгуясь, заплатил наличными.

Дафф обвел взглядом сидящих.

– Привет, Норман. Как дочка?

На этот раз краска вышла из-под воротничка рубашки и залила все лицо Градски. Он раскрыл рот, дважды цокнул языком и снова закрыл.

Дафф улыбнулся и посмотрел на молодого еврея.

– Отвечай ты, Макс.

Карие глаза потупились.

– У дочери мистера Градски все в порядке.

– Кажется, она вышла замуж вскоре после моего недобровольного отъезда из Кимберли?

– Совершенно верно.

– Разумный шаг, Норман, гораздо более разумный, чем приказывать своим громилам выбросить меня из города. Это было не слишком любезно с твоей стороны.

Все молчали.

– Надо как-нибудь встретиться и поговорить о добрых старых временах. А пока – прощайте.

По дороге на шахту Шон спросил:

– У него есть дочь? Если она похожа на него, тебе повезло, что сумел улизнуть.

– Вовсе не похожа. Она как гроздь спелого винограда.

– Трудно поверить.

– Я тоже вначале не мог поверить. Единственный мой вывод – Макс сделал для него и это.

– А кто такой Макс?

– Придворный шут. Говорят, когда Норман кого-нибудь вешает, Макс дергает тело.

Шон рассмеялся, а Дафф продолжил:

– Не стоит недооценивать Градски. Единственная его слабость – он заикается, а когда рядом с ним Макс, то он преодолевает и эту слабость. Под этим монументальным черепом – мозг, быстрый и безжалостный, как гильотина. Теперь, когда он прибыл на золотые поля, события начнут развиваться; нам придется скакать галопом, чтобы не отстать.

Шон немного подумал, потом сказал:

– Кстати о развитии событий, Дафф, – раз уж мы потеряли участки грека и нам не нужно платить ему, может, закажем новые механизмы, чтобы поработать на купленных участках?

Дафф улыбнулся.

– Я на прошлой неделе уже послал в Лондон телеграмму. К концу месяца по воде придут две новенькие дробильни по десять дробилок каждая.

– Милостивый боже, почему ты не сказал мне?

– Ну, ты так тревожился, что я не хотел разбить тебе сердце.

Шон раскрыл рот, собираясь сбить с Даффа спесь, но не успел: Дафф подмигнул ему, и у Шона дрогнули губы. Он почувствовал, как подступает хохот, попытался остановить его, но хохот победил.

– Сколько это будет нам стоить? – спросил он сквозь смех.

– Если спросишь еще раз, смех тебя задушит, – предупредил Дафф. – Просто знай, что, если прибавить стоимость транспортировки сюда дробилен из порта Наталь, нам придется за несколько недель пропустить через нашу маленькую дробильню гору руды Главаря.

– А как же плата за наши новые участки?

– Это мое дело, я о нем и позабочусь.

Так закладывались основы их партнерства; в следующие несколько недель они окончательно оформились. Дафф с его волшебным языком и очаровательной кривой улыбкой вел переговоры и лил масло на воды, взбаламученные нетерпеливыми кредиторами. Он был энциклопедией горного дела, и Шон ежедневно черпал из этого источника; он строил планы, иногда дикие, иногда гениальные. Но его кипучая нервная энергия не была направлена на осуществление этих планов. Он быстро терял к ним интерес, и именно Шон отвергал самые дикие порождения разума Чарливуда и принимал другие, более заслуживающие внимания; сделавшись их приемным отцом, он рассматривал их как родных детей. Дафф был теоретиком, Шон – практиком. Шон теперь понимал, почему Дафф прежде никогда не добивался успеха, но в то же время понимал и то, что сам он без Даффа бессилен. Он с глубоким восхищением следил за тем, как Дафф с помощью едва достаточного потока золота с «Глубокой Канди» поддерживает работу дробильни, платит поставщикам, погашает в срок кредиты и в то же время сберегает деньги на новую технику. Он словно жонглировал горящими углями: продержи слишком долго – обожжет, вырони – и все рухнет. И Дафф, в глубине души вечно не уверенный в себе, обладал достаточной волей, чтобы никогда этого не показывать на словах; лишь изредка об этом свидетельствовал его взгляд, устремленный на Шона. Дафф чувствовал себя маленьким рядом с большим телом Шона и его огромной целеустремленностью, но это было приятное чувство – словно рядом с тобой дружелюбная гора.

Они окружили дробильню новыми зданиями – складами, плавильней, домами для Шона и Кертиса.

Дафф снова спал в гостинице Канди. Туземцы помещались ниже по черному склону хребта, каждую неделю, по мере того как рос белый шахтный отвал, они чуть отступали. Вся долина менялась. Прибыли новые дробильни Градски и выстроились вдоль хребта, высокие и гордые, но в конце концов созданные ими же отвалы превзошли их по высоте. Йоханнесбург, вначале лишь простой рисунок заявочных колышков, всасывал в себя разбросанные лагеря, упорядочивая их на своих улицах.

Комитет землекопов, членам которого надоело чистить обувь всякий раз после прогулки по свежему воздуху, постановил построить общественные туалеты. Потом, взбудораженный собственной смелостью, он построил мост через реку Наталь, приобрел водовозку, чтобы поливать пыльные улицы, и провел закон, запрещающий погребения в пределах полумили от центра города. Шон и Дафф как члены Комитета считали своим долгом демонстрировать веру в золотые поля, поэтому они купили двадцать пять участков земли в Йоханнесбурге, по пять фунтов за участок с выплатой в течение следующих шести месяцев. Канди призвала всех своих клиентов, и за одну субботу и воскресенье они разобрали гостиницу, погрузили все доски, все листы железа в фургоны, отвезли на милю по долине и снова собрали на собственном участке Канди в центре города. Во время приема, который устроила для них по этому поводу Канди, они едва опять не снесли гостиницу. Ежедневно по дорогам из Наталя и Кейпа приходили новые фургоны, все больше людей вливалось на золотые поля Витватерсранда. Предложение Даффа брать со всех вновь прибывших по гинее с головы на финансирование общественных работ Комитет неохотно отверг: налог мог привести к гражданской войне, а новичков было очень много, и никто не хотел оказаться среди проигравших.

Однажды утром Дафф принес на шахту телеграмму и молча протянул ее Шону. Шон прочел. Механизмы прибыли.

– Боже, на целых три недели раньше. У них, должно быть, море шло под уклон, или дул попутный ветер, или что еще заставляет корабли идти быстрей, – бормотал Дафф.

– У нас хватит денег, чтобы заплатить по счету? – спросил Шон.

– Нет.

– Что же делать?

– Пойду повидаюсь с коротышкой из банка.

– Он вышвырнет тебя вон!

– Я заставлю его дать нам заем под заклад участков.

– Как? Мы же за них еще не заплатили.

– Это называется финансовым гением. Я докажу ему, что участки стоят впятеро дороже, чем мы за них заплатили. – Дафф улыбнулся. – Можете обойтись с Кертисом без меня весь день, пока я организовываю это?

– Организуй, и я с удовольствием дам тебе месячный отпуск.

Вернувшись к вечеру, Дафф принес документ. Внизу была подвешена красная восковая печать, вверху значилось «КРЕДИТНОЕ ПИСЬМО», а посередине, выделяясь на фоне мелких букв, число с внушительным количеством знаков.

– Ты чудо! – сказал Шон.

– Ты прав, – согласился Дафф.

Глава 15

На том же корабле пришли механизмы братьев Хейнс. Джок и Дафф вместе съездили в порт Наталь, наняли сотню фургонов и все привезли.

– Вот что я тебе скажу, Джок: спорим, что мы поставим свои дробильни раньше вас? Проигравший оплачивает все транспортные расходы, – бросил Дафф вызов, когда они пили в новом баре в гостинице Канди.

– Я сделаю больше: добавлю ставку в пятьсот фунтов!

Шон толкнул Даффа в бок.

– Осторожней, Дафф, мы не можем себе это позволить.

Но Джок уже схватил наживку.

– Что значит «не можем себе позволить»? – прошептал Дафф. – У нас осталось почти пятнадцать сотен по кредитному письму.

Шон покачал головой.

– Нет, не осталось.

Дафф вытащил письмо из внутреннего кармана и повертел перед носом Шона.

– Вот, читай сам.

Шон взял у него письмо.

– Спасибо, старина. Пойду заплачу этому парню.

– Какому парню?

– Парню с фургонами.

– С какими фургонами?

– С фургонами, которые вы с Джоком наняли в порту Наталь. Я их купил.

– Что?

– Это была твоя мысль – начать транспортное дело. Как только разгрузятся, тут же отправятся назад, за грузом угля из Данди.

Дафф улыбнулся.

– Ты когда-нибудь хоть что-то забываешь? Ладно, приятель, действуй, а нам остается только выиграть пари, вот и все.

Одну из дробилен они поставили на «Глубокой Канди», вторую – на своих новых участках за шахтой «Кузина Джока».

Из безработных Йоханнесбурга наняли две группы строителей. Одной командовал Кертис, другой Шон, а Дафф переходил от одной к другой, присматривая за обеими. Каждый раз, минуя «Кузину Джока», он на несколько минут задерживался, следя за ходом дел у Тревиса и Джока.

– Они нас обгоняют, Шон – их котел уже собран и держит давление, – тревожно докладывал он, но на следующий день снова улыбался. – Они добавили мало цемента в платформу, и она пошла трещинами, как только они запустили дробилку. Им придется все начинать сначала. Они отстают от нас на три-четыре дня.

Ставки в барах менялись с каждым поворотом судьбы. В субботу на «Глубокую Канди» пришел Франсуа. Он посмотрел, как они работают, сделал несколько замечаний, потом заметил:

– В «Светлых ангелах» ставят три к одному против вас; говорят, к следующему уикэнду Хейнсы закончат.

– Иди поставь на меня пятьсот фунтов, – сказал ему Дафф, и Шон в отчаянии покачал головой.

– Не волнуйся, приятель, мы не можем проиграть, этот любитель-механик Джок Хейнс собрал свою дробилку шиворот-навыворот. Я заметил это только сегодня утром. После запуска его ждет большой сюрприз.

Дафф не ошибся. Обе их дробильни начали работать на целых пятнадцать часов раньше дробилен братьев Хейнс. Джок приехал к ним с челюстью, отваленной до груди.

– Поздравляю.

– Спасибо, Джок. Чековую книжку прихватил?

– Об этом я и приехал поговорить. Можете чуток повременить?

– Мы тебе безусловно верим, – ответил Шон. – Заходи, я продам тебе угля.

– Да, я слышал, ваши фургоны пришли сегодня утром. И почем уголек?

– Пятнадцать фунтов за центнер.

– Боже милостивый! Да ты настоящий разбойник! Бьюсь об заклад, тебе он обошелся меньше пяти шиллингов за центнер.

– Человек имеет право на разумную прибыль, – возразил Шон.

Подъем на вершину был долгим и трудным, но теперь, когда Шон и Дафф на нее поднялись, все осталось внизу. Деньги потекли рекой.

Каприз геологии, отклонивший Главаря от Главного рифа как раз на участке «Глубокой Канди», в то же время сделал его необычайно богатым, насытил золотом.

Однажды вечером, когда они отправляли ртутный шар в реторту, с ними был Франсуа. Когда ртуть испарилась, он выпучил глаза – он смотрел на золото, как мужчина смотрит на обнаженную женщину.

– Gott! Придется отныне звать вас, выродков, мистерами.

– Видел когда-нибудь жилу богаче, Франсуа? – наслаждался Дафф.

Франсуа медленно покачал головой.

– Вы знаете мою теорию о том, что жила была дном старого озера. Это – подтверждение. Отклонение вашей жилы, должно быть, когда-то было глубокой траншеей на дне озера. Она действовала как природная ловушка золота. Дьявольщина, парень, какая удача! Вы с закрытыми глазами достаете сливу из пудинга.

«Джек и Уистл» оказался почти таким же богатым. Превышение кредита в банке падало у Шона и Даффа как стрелка барометра перед бурей. Продавцы улыбались им; доку Сатерленду они вручили чек, который позволит ему пить виски сто лет. Канди расцеловала их обоих, когда они уплатили ей всю стоимость участков плюс семь процентов. Потом она выстроила себе новую гостиницу, двухэтажную, с хрустальной люстрой в обеденном зале и роскошным, темно-бордовым с золотом номером на втором этаже. Дафф и Шон немедленно сняли номер с условием, что, если когда-нибудь королева посетит Йоханнесбург, они уступят ей эти комнаты. В предвкушении этого события Канди назвала номер «Палаты Виктории».

Франсуа после недолгих уговоров согласился взять на себя руководство работами на «Глубокой Канди». Он перевез от Джека и Уистла свои пожитки: коробку с одеждой и четыре коробки с чудодейственными лекарствами. Тимоти Кертис стал управляющим дробильни на новых участках; эту шахту назвали «Младшая сестра». Хотя и не такая богатая, как «Глубокая Канди», новая шахта ежемесячно давала большую прибыль – Кертис работал не хуже, чем дрался.

К концу августа у Шона и Даффа не осталось долгов – им принадлежали участки, дробильни, и у них появилось достаточно денег для инвестирования.

– Нам нужна контора в городе. Мы больше не можем управлять бизнесом из своих спален, – пожаловался Шон.

– Ты прав, – согласился Дафф. – Построим дом на углу квартала, возле рыночной площади.

Первоначально планировался скромный дом в четыре комнаты, но кончилось все двухэтажным зданием с деревянными полами, дубовой мебелью и двадцатью комнатами. То, что не удавалось купить, они арендовали.

– За три месяца стоимость земли утроилась, – сказал Шон, – и продолжает расти.

– Ты прав, самое время покупать, – согласился Дафф. – Ты начинаешь верно мыслить.

– А мысль была твоя.

– Правда? – удивился Дафф.

– А помнишь свою речь о подъеме туда, «где летают орлы»?

– Ты хоть что-нибудь забываешь? – спросил Дафф.

Они купили землю: тысячу акров у Апельсиновой Рощи и еще тысячу вокруг Госпитального холма. Их фургоны, которых теперь было больше четырехсот, ежедневно приходили из порта Наталь и Лоренцо Маркеша. Их кирпичные заводы работали круглосуточно семь дней в неделю, стараясь удовлетворить спрос на строительные материалы.

Шон почти неделю отговаривал Даффа строить оперный театр – и преуспел; они присоединились к другим членам Комитета в финансировании развлекательного заведения совсем иного типа. По предложению Даффа, его назвали «Оперой». Исполнительниц нанимали не в театрах Европы, а в портовых районах Кейптауна и порта Наталь, а в дирижеры выбрали невероятно опытную француженку по имени Голубая Бесси – по цвету ее волос.

«Опера» предоставляла развлечения на двух уровнях.

Для членов Комитета и других богатых граждан существовал тайный боковой вход, роскошно меблированная гостиная, где можно было заказать лучшее шампанское и поговорить о ценах на фондовой бирже в Кимберли; за гостиной располагались несколько со вкусом обставленных комнат для отдыха. А для рабочих – очередь в коридоре, никакого выбора за свои деньги и пятиминутное ограничение времени. За месяц «Опера» принесла больше золота, чем шахта Джека и Уистла.

К декабрю в Йоханнесбурге было уже немало миллионеров: Градски, братья Хейнс, Карл Лохткампер, Шон Кортни и еще десяток. Они владели шахтами, землей, домами и городом – аристократия Витватесранда, посвященная в рыцари деньгами и коронованная золотом.

* * *

За неделю до Рождества Градски, их непризнанный, но несомненный король, пригласил всех на встречу в одной из уютных гостиных заведения Канди.

– Что он о себе думает? – жаловался Джок Хейнс. – Гоняет нас, как толпу кафиров. Verdammt Juden![44]

Но они пришли, все до единого, потому что все, связанное с Градски, пахло деньгами и они не могли противиться этому запаху, как пес не в силах устоять перед запахом суки в течке.

Дафф и Шон пришли последними; в комнате уже пахло сигарным дымом и царила напряженная атмосфера ожидания. Градски осел в одном из глянцевитых кожаных кресел, Макс неслышно сидел за ним; при виде вошедших его глаза блеснули, но выражение лица не изменилось. Когда Шон и Дафф отыскали себе стулья, Макс встал.

– Джентльмены, мистер Градски пригласил вас сюда, чтобы обсудить некое предложение.

Они слегка подались вперед на своих местах, и глаза у них заблестели, как у гончих, догоняющих лису.

– Время от времени людям вашего положения бывает необходимо найти капитал для дальнейшего развития своих замыслов или для упорядочения полученных доходов; с другой стороны, те из нас, у кого деньги лежат без движения, ищут возможностей их вложить. – Макс откашлялся и оглядел присутствующих печальными карими глазами. – До настоящего времени нам негде было встретиться, чтобы удовлетворить эти взаимные потребности, как принято в других центрах финансового мира. Ближе всего к нам расположена фондовая биржа в Кимберли, но я уверен, вы все согласитесь, что практической пользы для нас в Йоханнесбурге она не имеет. Мистер Градски пригласил вас обсудить возможность создания нашей собственной биржи и, если вы поддержите эту мысль, выбрать председателя и правление.

Макс сел, и в наступившей тишине все принялись обдумывать предложение, примеряя его к собственным планам и задаваясь вопросом «Что это мне даст?»

– Ja, хорошая мысль, – первым заговорил Лохткампер. – Да, это то, что нам нужно. Я за.

Пока они спорили, обсуждали размеры вступительного взноса, место и правила, Шон наблюдал за их лицами. Это были лица много испытавших людей, спокойных и крикунов, но у всех них нечто общее – голодный блеск в глазах. Закончили они уже заполночь.

Макс встал.

– Джентльмены, мистер Градски приглашает выпить с ним по бокалу шампанского, чтобы отметить создание нашего нового предприятия.

– Не могу поверить, – сказал Дафф. – В последний раз он заказывал шампанское в шестидесятые годы. Кто-нибудь, живо отыщите официанта, пока он не передумал.

Градски прикрыл глаза, чтобы скрыть ненависть.

Глава 16

С собственными биржей и борделем Йоханнесбург стал городом. Даже Крюгер признал это – он распустил Комитет землекопов и прислал собственную полицию, передал монополию на продажу необходимых для шахт материалов членам своей семьи и родственникам членов правительства и начал пересматривать налоговые законы, обращая особое внимание на доходы от шахт. Несмотря на попытки Крюгера обезглавить несущую золотые яйца курицу, город рос – он выбрался за пределы первоначально отведенных правительством участков и распространился по окружающему вельду.

Вместе с ним росли Шон и Дафф. Их образ жизни быстро изменился; посещения шахт превратились в еженедельные инспекции, и даже это они передали своим наемным служащим. С хребта в их контору на Элофф-стрит лился непрерывный поток золота, потому что на них работали лучшие люди, каких только можно нанять за деньги.

Их горизонт сузился до двух кабинетов с обшитыми деревом стенами, «Палат Виктории» и биржи.

Однако этот мир вызывал у Шона такое возбуждение, какого он никогда не знал. Первые лихорадочные месяцы он не замечал этого – был слишком поглощен закладыванием фундамента и не мог тратить энергию ни на что другое, не мог даже ничего замечать.

Но однажды он впервые испытал это сладострастное чувство.

Он обратился в банк за несколькими необходимыми документами на землю и ожидал, что документы привезет какой-нибудь мелкий клерк, но вместо этого в его кабинет с уважением вошли управляющий банком и старший клерк. Это стало для Шона потрясением и помогло ему кое-что заметить. Он заметил, как теперь смотрят на него, когда он проходит по улицам.

Неожиданно он понял, что свыше полутора тысяч человек теперь зависят от него в обеспечении своих жизненных потребностей.

Он с удовлетворением наблюдал, как перед ним и Даффом расступаются, когда они по утрам приходят на биржу и занимают свои места в кожаных креслах, отведенных для членов правления. За их с Даффом негромкой беседой перед началом утренней сессии наблюдали даже крупные рыбы. Градски с его свирепыми глазами, прикрытыми тяжелыми веками, Джок и Тревор Хейнсы, Карл Лохткампер – любой из них отдал бы дневную выработку своих шахт за возможность подслушать эти разговоры.

– Покупать! – говорил Шон.

– Покупать! Покупать! Покупать! – разносилось повсюду, цены взмывали, но потом снова падали, когда Шон и Дафф направляли свои деньги куда-нибудь в другое место.

Однажды мартовским утром 1886 года это возбуждение переросло в острое наслаждение. Макс оставил свое место рядом с Градски и через всю гостиную направился к ним. Остановился перед ними, оторвал печальный взгляд от узорчатого ковра и почти виновато протянул стопку листов.

– Доброе утро, мистер Кортни, мистер Чарливуд. Мистер Градски попросил меня обратить ваше внимание на этот новый выпуск акций. Возможно, вас заинтересуют эти отчеты, которые, разумеется, совершенно конфиденциальны, но он считает, что они заслуживают вашей поддержки.

Ты силен, если человек, который тебя ненавидит, просит у тебя поддержки. После первого обращения Градски они часто действовали заодно. Градски никогда – ни взглядом, ни словом – не давал понять, что замечает их присутствие. Каждое утро Дафф через всю гостиную бросал ему:

– Привет, балаболка!

Или:

– Спой для нас, Норман!

Градски сверкал глазами и чуть больше оседал в своем кресле, но до того как колокол давал сигнал к началу ежедневных торгов, Макс вставал и подходил к ним, оставляя своего хозяина смотреть в пустой камин. Они обменивались несколькими негромкими фразами, и Макс возвращался на прежнее место.

Их объединенные состояния неуклонно росли – за одно рабочее утро они добавляли еще по пятьдесят тысяч к своим запасам фунтов.

Необученный мальчишка обращается со своим первым ружьем как с игрушкой. Шону исполнилось двадцать два года. Теперь он владел оружием гораздо более смертоносным, чем любое ружье, и использование этого оружия приносило больше радости, больше удовлетворения. Вначале это была игра, доской служил Витватерсранд, а люди и золото – фигурами. Слово или подпись на клочке бумаги заставляли золото звенеть, а людей суетиться. Последствия могли быть отдаленными, а значение имел только счет – счет, обозначенный черными цифрами в банковских документах. Но в том же марте Шону пришлось осознать, что человека, снятого с доски, нельзя бросить в коробку так же бесстрастно, как резного деревянного короля.

Карл Лохткампер, немец с громким смехом и веселым лицом, слишком открылся. Ему нужны были деньги для развития нового производства в восточном конце Рэнда; он брал краткосрочные займы, уверенный, что всегда сможет их погасить. Он брал взаймы втайне от людей, которым мог доверять. Он был уязвим, и акулы учуяли это.

– Где Лохткампер берет деньги? – спросил Макс.

– А ты знаешь? – ответил вопросом Шон.

– Нет, но могу догадываться.

На следующее утро Макс снова подошел к ним. У него было восемь листков.

– Вот список, – печально прошептал он. – Мистер Градски выкупит те, что отмечены крестиком. Вы сможете заняться остальными?

– Да, – ответил Шон.

Они обрушились на Карла в последний день квартала: потребовали возврата долга и дали ему на это двадцать четыре часа. Карл по очереди обратился в три банка.

– Простите, мистер Лохткампер, но мы перевыполнили свой план по займам на этот квартал.

– Ваши расписки принадлежат мистеру Градски, я ничего не могу сделать.

– Мне жаль, мистер Лохткампер, но мистер Чарливуд входит в наше правление.

Карл Лохткампер приехал на биржу. Он в последний раз прошел через нее и вошел в гостиную. С серым лицом он стоял в центре большой комнаты и с горечью говорил убитым голосом:

– Пусть Иисус сжалится над вами, когда придет ваш черед! Друзья! Мои друзья! Шон, сколько раз мы выпивали вместе! И ты, Дафф, не вчера ли ты жал мне руку?

Он повернулся и вышел. Его номер в «Большом Северном отеле» находился всего в пятидесяти ярдах от биржи. И в гостиной для членов правления отчетливо был слышен выстрел.

Вечером Шон и Дафф пили в «Палатах Виктории».

– Зачем он это сделал? Зачем покончил с собой?

– Дело не в этом, – ответил Дафф. – Он был бездельником.

– Если бы я только знал, что он это сделает, Бог мой, если бы только я знал!

– Черт побери, парень, он рискнул и проиграл. Это не наша вина. Он бы точно так же поступил с нами.

– Мне не нравится эта грязь. Давай покончим с этим, Дафф!

– В гонке постоянно кого-нибудь сбивают, а ты говоришь «хватит»!

– Все стало по-другому, сначала было не так.

– Да, и утром тоже будет по-другому. Пошли, приятель, я знаю, что тебе нужно.

– Куда мы идем?

– В «Оперу».

– А что скажет Канди?

– Канди не обязательно это знать.

Дафф оказался прав – утром все казалось другим. Обычная суета конторской работы и некоторое напряжение на бирже. Шону вспомнился Карл всего раз за целый день, и это не показалось ему таким уж важным. Они послали ему дорогой венок.

Шону пришлось посмотреть в лицо игре, в которую он играл. Он подумал об альтернативе – уйти со всеми заработанными деньгами, но поступить так значило отказаться от власти. Привычка укоренилась уже слишком прочно, он не мог от нее отказаться. А посему его подсознание раскрылось, всосало все угрызения совести и поместило где-то глубоко внутри. Иногда он чувствовал, как они начинают просыпаться, но чем больше времени проходило, тем слабее становились эти трепыхания. Дафф утешал его; слова Даффа были подобны чесночному соусу, который помогает справиться с комом в горле, а Шон еще не усвоил, что Дафф говорит и делает не обязательно то, во что верит.

Веди игру без милосердия, с целью выиграть.

Глава 17

Дафф стоял спиной к камину в кабинете Шона и курил сигару, дожидаясь, пока карета отвезет их на биржу. Огонь обрисовывал его стройные ноги с узкими икрами, затянутыми в лаковую черную кожу. На нем было пальто – зимнее утро было холодным. В раскрытом вороте виднелся бриллиант, сверкавший в галстуке.

– К женщине постепенно привыкаешь, – говорил он. – Я знаю Канди четыре года, а кажется, знал ее всю жизнь.

– Она отличная девчонка, – рассеянно согласился Шон, обмакнул перо в чернила и подписал лежавший перед ним документ.

– Мне уже тридцать пять, – продолжал Дафф. – Если я хочу родить сына…

Шон положил перо и посмотрел на Даффа; его губы мало-помалу сложились в улыбку.

– Один человек когда-то сказал мне: «Они норовят затолкать тебя в свой теплый, мягкий рассудок». И еще он сказал: «Они не способны делиться, они собственницы». Что за новую песню я слышу?

Дафф неловко переступил с ноги на ногу.

– Все меняется, – оборонительно сказал он. – Мне тридцать пять.

– Ты повторяешься, – упрекнул Шон, и Дафф бледно улыбнулся.

– Э-э… если честно…

Он не договорил – топот копыт на улице заставил их повернуться к окну.

– Кто-то скачет! – Шон вскочил с места. – Большие неприятности! – Он подошел к окну. – Это Кертис, и судя по его лицу, с дурными новостями.

Снаружи послышались возбужденные голоса, топот бегущих ног, и в комнату, не постучавшись, ворвался Тимоти Кертис. На нем был шахтерский комбинезон и грязные резиновые сапоги.

– На девятом уровне мы наткнулись на поток грязи.

– Насколько он сильный? – спросил Дафф.

– Очень сильный. Затопило все до восьмого уровня.

– Иисусе, нам потребуется два месяца, чтобы все очистить! – воскликнул Шон. – Кто-нибудь в городе знает, ты кому-нибудь говорил?

– Нет, я сразу побежал к вам. Когда прорвало, в забое были Кронж и еще пять человек.

– Возвращайся немедленно, – приказал Шон, – но поезжай спокойно – ни к чему, чтобы весь свет узнал о наших неприятностях. Никого не подпускать к нашей собственности. Успеем продать.

– Да, мистер Кортни. – Кертис колебался. – Кронж и еще пятеро попали в поток. Сообщить их вдовам?

– Ты понимаешь по-английски? Ни гу-гу до десяти утра. Нам нужно время.

– Но мистер Кортни!.. – Кертис был в ужасе. Он стоял и глядел на Шона, и тот почувствовал легкий укол вины.

– Шесть человек утонули в густой, как патока, грязи… – Он сделал нерешительный жест руками. – Мы не можем…

Шон осекся, но Дафф тут же подхватил:

– Они уже мертвы и будут так же мертвы в десять часов, когда мы сообщим об этом их женам. Отправляйся, Кертис.

* * *

Свои акции «Младшей Сестры» они продали в первый же час с начала торгов и через неделю снова купили их за полцены. Два месяца спустя «Младшая Сестра» вышла на обычный уровень производства.

Глава 18

Свою землю у Апельсиновой Рощи они разделили на участки и продали их – все, кроме ста акров, на которых начали строить дом. В проект дома они вложили всю свою энергию и воображение. За большие деньги Дафф переманил из Кейптаунского ботанического сада садовника и привез его в карете. Ему показали землю.

– Вырастите мне сад, – сказал Дафф.

– Все сто акров?

– Да.

– Это встанет дорого.

– Не страшно.

Ковры привезли из Претории, древесину – из лесов Кении, мрамор – из Италии. У входа на главную подъездную дорогу они приказали выгравировать слова: «В Ксанаду Кубла-хан приказал воздвигнуть чертог земных соблазнов».[45] Как и предсказал садовник, все это стоило дорого. Каждый день после закрытия биржи они вдвоем отправлялись туда и смотрели, как работают строители.

Однажды с ними поехала Канди, и они показывали ей все, хвастаясь, как двое мальчишек.

– Здесь будет бальный зал. – Шон поклонился ей. – Могу я иметь часть пригласить вас на танец?

– Спасибо, сэр, – сделала она реверанс и полетела в его объятиях по еще не отшлифованным доскам.

– Здесь будет лестница, – рассказывал Дафф, – из черного и белого мрамора, а здесь, на лестничной площадке, мы поставим в стеклянной витрине голову Градски с яблоком во рту. – Они со смехом поднялись по неровному бетону. – Здесь будет комната Шона с дубовой кроватью – прочный дуб выдержит любые колебания. – Взявшись за руки, они шли по коридору. – А здесь будет моя комната. Я подумывал о золотой ванне, но строитель говорит, она слишком тяжелая, а Шон – что слишком вульгарная. Посмотри, какой вид: отсюда видна вся долина. Я мог бы по утрам лежать в постели и в телескоп читать цены на бирже.

– Красиво, – мечтательно сказала Канди.

– Тебе нравится?

– О да.

– Тут могла бы быть и твоя комната.

Канди начала краснеть, потом на ее лице проступила досада.

– Шон прав – ты вульгарен.

Она повернула к выходу. Шон занялся сигарой, прикрывая ею лицо. Дафф в два быстрых шага догнал Канди и развернул лицом к себе.

– Дура, я сделал тебе предложение!

– Отпусти! – Она, на грани слез, вырывалась. – Мне это не кажется смешным.

– Канди, я серьезно. Ты выйдешь за меня?

Сигара выпала у Шона изо рта, но он подхватил ее, не дав упасть на пол. Канди стояла неподвижно, как изваяние, глядя Даффу в лицо.

– Да или нет? Ты выйдешь за меня?

Она кивнула – сначала медленно, потом, очень быстро, еще дважды. Дафф через плечо оглянулся на Шона.

– Оставь нас, приятель.

По пути в город к Канди вернулся дар речи. Она счастливо болтала, а Дафф отвечал ей своей кривой улыбкой. Шон мрачно сидел в углу кареты. Его сигара горела неровно, и он выбросил ее в окно.

– Ты позволишь мне сохранить за собой «Палаты Виктории», Канди?

Наступило молчание.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Дафф.

– Третий лишний, – ответил Шон.

– О нет! – воскликнула Канди. – Это будет и твой дом.

Дафф резко сказал:

– Это мой тебе подарок в честь свадьбы.

– Заткнись!

Дафф улыбнулся.

– Здесь нам всем хватит места.

Канди быстро пересела к Шону и положила руку ему на плечо.

– Мы так давно вместе. Нам без тебя будет одиноко.

Шон хмыкнул.

– Пожалуйста!

– Он согласится, – сказал Дафф.

– Пожалуйста!

– Ну ладно, – неловко ответил Шон.

Глава 19

Они съездили на гонки в Милнертон. Канди в шляпе со страусовыми перьями, Шон и Дафф в жемчужно-серых цилиндрах, при тросточках с золотыми рукоятями.

– Можешь окупить подвенечное платье, поставив пятьдесят гиней на Пассат. Эта лошадь не может проиграть, – говорил Дафф Канди.

– А как новая кобыла мистера Градски? Я слышала, на нее можно ставить, – сказала Канди, и Дафф нахмурился.

– Хочешь встать на сторону врага?

– Мне казалось, вы с Градски почти партнеры. – Канди повертела зонтиком. – По слухам, вы все время с ним работаете.

Мбежане придержал лошадей – они оказались в толпе пешеходов и карет у ворот ипподрома.

– Ты ошибаешься в обоих случаях. Его Солнечная Танцовщица не устоит против Пассата на длинных дистанциях: она слишком легконогая. А что касается нашего партнерства с Градски, мы иногда бросаем ему кость. Верно, Шон?

Шон смотрел на спину Мбежане. Зулус, в одной набедренной повязке, положив копья у ног, легко и привычно правил лошадьми. Они скашивали уши на его голос, низкий и мягкий, когда он разговаривал с ними.

– Верно, Шон? – повторил Дафф.

– Конечно, – неопределенно ответил Шон. – Знаешь, я думаю, надо одеть Мбежане в ливрею. Без одежды он выглядит неуместно.

– Да, но другие лошади того же завода все были неплохими стайерами. Солнечный Мед дважды выигрывал дерби в Кейптауне, а Затмение – скачки в метрополии в прошлом году, – возразила Канди Даффу.

Тот снисходительно улыбнулся.

– Можешь мне поверить – Пассат выиграет и окажется в стойле раньше, чем Солнечная Танцовщица увидит финиш.

– Темно-бордовый и золотой, как наши беговые цвета, – задумчиво бормотал Шон. – Очень пойдет к черной коже. Пожалуй, еще тюрбан со страусовым пером.

– О чем ты говоришь? – спросил Дафф.

– О ливрее Мбежане.

Они оставили карету в отведенном месте и направились на трибуну для членов клуба. Канди плыла между своими двумя провожатыми.

– Ну, Дафф, у тебя сегодня самая красивая женщина.

– Спасибо.

Канди улыбнулась Шону.

– Поэтому ты все время пытаешься заглянуть ей за корсет? – вызывающе спросил Дафф.

– Какие грязные мысли!

Шон был шокирован.

– Не отрицай, – засмеялась Канди. – Мне это очень лестно, добро пожаловать.

Они пробивались через толпу женщин в пестрых платьях и мужчин в строгих костюмах. Их встречали приветствиями.

– Доброе утро, мистер Кортни.

С ударением на «мистер».

– Как сегодня Пассат?

– Можете ставить на кон штаны.

– Дафф, поздравляю с помолвкой!

– Спасибо, Джок, тебе тоже пора нырнуть.

Они были богаты, молоды, красивы, и весь мир восторгался ими. Шон отлично себя чувствовал, шагая между красивой женщиной и другом.

– А вот и Градски. Пойдем подразним свинью, – предложил Дафф.

– Почему ты так его ненавидишь? – негромко спросила Канди.

– Посмотри на него и поймешь сама. Идем.

Дафф повернул их туда, где у ограды в одиночестве стояли Градски и Макс.

– Шалом, Норман. Мир и тебе, Максимилиан. – Градски кивнул, а Макс что-то печально пробормотал; когда он моргал, его ресницы касались щек. – Вот заметил, что вы двое болтаете, и подумал: пойду послушаю ваше остроумие. – Не получив ответа, он продолжил: – Я видел вашу новую кобылку на тренировочной дорожке вчера вечером и решил: у Нормана есть подружка, и он купил клячу для своей женщины. Но говорят, ты собираешься выставить ее на гонку. Ах, Норман, тебе надо советоваться со мной, прежде чем делать такие глупости. Иногда ты бываешь таким порывистым!

– Мистер Градски уверен, что Солнечная Танцовщица выступит сегодня хорошо, – произнес Макс.

– Я собирался предложить вам дополнительное пари, но я человек добрый и не хочу пользоваться своим преимуществом.

Вокруг собралась небольшая внимательная толпа. Канди тянула Даффа за рукав, пытаясь увести.

– Мне казалось, пятьсот гиней устроят Нормана, – Дафф пожал плечами. – Но забудем об этом.

Градски сделал легкий жест рукой, и Макс спокойно перевел:

– Мистер Градски предлагает тысячу.

– Торопишься, Норман, торопишься. – Дафф вздохнул. – Но, пожалуй, я могу пойти тебе навстречу.

И они направились к павильону с закусками. Канди какое-то время шла молча, потом сказала:

– Такой враг, как Градски, – роскошь, которую даже вы, два бога, не можете себе позволить. Почему бы вам не оставить его в покое?

– Это хобби Даффа, – объяснил Шон, когда они отыскали столик. – Официант, бутылку «Пола Роджера».

До начала большой гонки они прошли в паддок. Служитель открыл им калитку, и они увидели круг разминающихся лошадей. Им навстречу вышел карлик в шелковом костюме цвета темного бордо с золотом, приложил руку к шляпе и неловко остановился, теребя хлыст.

– Он сегодня молодцом, сэр.

Человечек кивнул в сторону Пассата. На плече жеребца выступили темные пятна пота, он мотал головой и изящно поднимал ноги. Потом фыркнул и закатил глаза в наигранном ужасе.

– Он хорошо настроился, сэр, ждет с нетерпением, если вы понимаете, сэр.

– Я хочу, чтобы ты выиграл, Гарри, – сказал Дафф.

– Я тоже хочу этого, сэр, постараюсь изо всех сил.

– Получишь тысячу гиней, если сделаешь это.

– Тысячу гиней, – на одном выдохе повторил жокей.

Дафф посмотрел туда, где стояли Градски и Макс – они разговаривали со своим тренером. Он поймал взгляд Градски, потом посмотрел на его кобылку цвета меда и сочувственно покачал головой.

– Выиграй для меня, Гарри, – негромко сказал он.

– Обязательно, сэр!

Конюх подвел к ним рослого жеребца, и Шон подсадил жокея в седло.

– Удачи.

Гарри поправил шапочку и взял поводья; он подмигнул Шону, его морщинистое лицо гнома расплылось в улыбке.

– Нет лучшей удачи, чем тысяча гиней, сэр, если вы меня понимаете.

– Пошли. – Дафф схватил Канди за руку. – Пойдем займем место у ограды.

Они вышли из паддока и прошли на участок для членов клуба. Все места у ограды были заняты, но им тут же уступили место, и никто их не толкал.

– Не понимаю вас, – рассмеялась Канди. – Вы заключаете крупное пари, а потом делаете так, что, выиграв, ничего не получите.

– Деньги для нас не проблема, – заверил ее Дафф.

– Он вчера вечером выиграл у меня столько в клейбджес,[46] – сказал Шон. – Если Пассат придет первым, наградой Даффу станет выражение лица Градски – вот на того потеря тысячи гиней подействует, как пинок между ног.

Мимо парадом провели лошадей, каждая гордо выступала рядом со своим жокеем; потом лошадей отпустили, и они поскакали обратно, приплясывая, забрасывая голову, шерсть блестела на солнце, как яркий шелк жокейских костюмов. Они исчезли за поворотом дорожки.

Толпа возбужденно гудела, голоса букмекеров перекрывали шум.

– Двадцать к одному, вторая стойка.

– Солнечная Танцовщица – по пяти, Пассат – поровну.

Дафф улыбнулся, скаля зубы.

– Верно, так всем и говорите.

Канди нервно мяла в руке перчатки; она взглянула на Шона:

– Ты самый высокий, тебе видно, что там?

– Стоят в линии, – ответил он, не отрывая взгляда от бинокля. – А теперь как будто начинают. Да, вот, начали!

– Говори, говори! – просила Канди, колотя Шона по плечу.

Лошади показались.

– Тебе видна кобыла?

Дафф увидел зеленое пятно в группе.

– Да, вот она, идет шестой или седьмой.

– А кто рядом с Пассатом?

– Это жеребец Гамильтона. Из-за него не тревожься, он повернет последним.

Фриз из лошадей – их головы поднимались и опускались, как молоты, позади оставалось светлое облако пыли – был обрамлен оградой, а дальше – белыми шахтными отвалами. Кони ниткой темных бус прошли поворот и вышли на прямую.

– Пассат по-прежнему здесь. Мне кажется, он нагоняет. С жеребцом покончено, и пока ни следа кобылы.

– Да! Вон она, Дафф, идет сбоку, в стороне от других. Хорошо идет.

– Давай, дорогой, – полушепотом подгонял Дафф. – Покажи, на что способны твои копыта.

– Она вырвалась из группы, нагоняет, Дафф, идет очень быстро, – предупредил Шон.

– Давай, Пассат, не уступай, – умолял Дафф. – Не подпускай ее, мальчик!

Теперь они услышали топот копыт. Звук походил на далекий прибой, но быстро приближался. Показались цвета: изумрудно-зеленый на лошади цвета меда и темно-бордовый с золотом на гнедом.

– Давай, Пассат, давай! – закричала Канди.

Она подпрыгнула, шляпа сползла ей на глаза, и она нетерпеливо сорвала ее, так что волосы упали ей на плечи.

– Она его догоняет, Дафф!

– Дай ей хлыста, Гарри, ради бога, дай ей хлыста!

Топот превратился в гром, накатился на них и пролетел мимо. Нос кобылы держался на уровне сапога Гарри, но неуклонно полз вперед и поравнялся с напряженным плечом Пассата.

– Хлыст, будь ты проклят! – орал Дафф. – Дай ему хлыста!

Правая рука Гарри мелькнула с проворством мамбы, удар, удар; они слышали эти удары сквозь рев толпы, сквозь топот копыт, и гнедой жеребец рванулся вперед. Две лошади одновременно пересекли линию финиша.

– Кто победил? – спросила Канди с трудом.

– Я не видел, черт возьми, – ответил Дафф.

– Я тоже…

Дафф достал носовой платок и вытер лоб.

– Это не на пользу моему сердцу, как говорит Франсуа.

– Хочешь сигару, Дафф?

– Спасибо, будет в самый раз.

Все повернулись к доске над судейским блоком. Наступила тревожная тишина.

– Почему им требуется столько времени, чтобы решить? – пожаловалась Канди. – Я так расстроена, что мне срочно нужно в туалет.

– Вывешивают результаты! – крикнул Шон.

– Кто первый?

Канди вытянула шею, пытаясь посмотреть поверх голов толпы, потом замерла с тревожным выражением.

– Номер шестнадцать! – одновременно взревели Дафф и Шон. – Пассат!

Шон ударил Даффа в грудь, и Дафф наклонился и сломал сигару Шона пополам. Они оба обняли Канди. Она завизжала и попыталась вырваться.

– Прошу прощения, – и она убежала.

– Позволь угостить тебя выпивкой.

Шон раскуривал искалеченный остаток сигары.

– Нет, это моя привилегия, я настаиваю.

Дафф взял его за руку, и они с широкими счастливыми улыбками пошли к павильону.

За одним из столиков сидели Градски и Макс. Дафф подошел к ним сзади, одной рукой приподнял шляпу Градски, другой взъерошил его редкие волосы.

– Не расстраивайся, Норман, нельзя все время выигрывать.

Градски медленно повернулся. Он отобрал свою шляпу и пригладил волосы, глаза его желто блеснули.

– Он собирается говорить! – возбужденно прошептал Дафф.

– Я согласен с вами, мистер Чарливуд, все время выигрывать нельзя, – произнес Норман Градски. Произнес очень отчетливо, лишь слегка запинаясь на «в»: для него это всегда был самый трудный звук. Встал, надвинул шляпу на голову и ушел.

– Я пришлю чек в ваш офис с утра в понедельник, – тихо сказал Макс, не отрывая взгляда от стола. Потом тоже встал и пошел за Градски.

Глава 20

Шон вышел из ванной, борода его была чуть встрепана, вокруг талии повязано купальное полотенце.

У знаменитого герцога Йоркского

Было десять тысяч человек,

Он повел их наверх холма,

А потом повел вниз.

Напевая, Шон набрал в ладонь лавровой мази из квадратного флакона и стал втирать в волосы. Дафф, сидя на позолоченном стуле, наблюдал за ним. Шон тщательно расчесал волосы и улыбнулся своему отражению.

– Ты великолепное создание, – сказал Шон своему отражению.

– Толстеешь, – хмыкнул Дафф.

Шон обиделся.

– Это сплошные мышцы.

– У тебя зад как у гиппопотама.

Шон развернул полотенце и повернулся спиной к зеркалу; он разглядывал себя через плечо.

– Мне нужен тяжелый молот, чтобы загнать длинный гвоздь, – сказал он.

– О нет, – простонал Дафф. – Твой мозг в это время дня словно свинина на завтрак, тяжеловато для желудка.

Он достал из шкафа шелковую рубашку, взял ее на манер тореадора, сделал два выпада и набросил себе на спину.

– Оле! – сухо зааплодировал Дафф.

Шон надел брюки и сел, чтобы обуться.

– У тебя сегодня хорошее настроение, – сказал он Даффу.

– Я только что вырвался из урагана чувств!

– В чем дело?

– Канди хочет венчаться.

– Неужели это так плохо?

– Да, нехорошо.

– Почему?

– У тебя такая короткая память?

– Ах, ты про свою первую жену?

– Совершенно верно, про первую жену.

– Ты рассказал о ней Канди?

– Милостивый Боже, конечно, нет!

Дафф пришел в ужас.

– Да, я понимаю твои затруднения. А муж Канди? Разве это не уравнивает ваш счет?

– Нет – он-то на небесах.

– Что ж, это удобно. Кто-нибудь еще знает, что ты был женат?

Дафф отрицательно покачал головой.

– А Франсуа?

– Я никогда ему не говорил.

– Так в чем же дело? Отправляйся с нею в церковь и венчайся.

Дафф смотрел неуверенно.

– Я не возражаю против второго брака в ратуше – там я обману только нескольких пожилых голландцев, – но идти в церковь…

Дафф покачал головой.

– Да ведь знать буду только я, – сказал Шон.

– Ты – и самый главный.

– Дафф! – Шон улыбался. – Дафф, мальчик мой, тебя терзают угрызения совести, это поразительно!

Дафф поерзал на стуле.

– Дай подумать. – Шон театрально схватился за голову. – Да, да, вижу, решение зреет.

– Говори, не томи.

Дафф выпрямился на стуле.

– Иди к Канди и скажи, что все устроено – ты не только обвенчаешься с ней, но и построишь для этого собственную церковь.

– Замечательно, – саркастически сказал Дафф. – Это разрешит все мои трудности?

– Позволь мне закончить. – Шон начал заполнять свой серебряный портсигар. – Ты скажешь ей, что хочешь также гражданскую церемонию, как делают все известные люди. Скажи, это ей понравится.

– Я все еще не понимаю.

– Когда ты построишь свою церковь в «Ксанаду», мы найдем приличного на вид парня, оденем на него белый воротничок и научим правильным словам. Это сделает Канди счастливой. Сразу после службы священник уедет в Кейптаун. А ты отведешь Канди в ратушу, и это сделает счастливым тебя.

Дафф недоумевал, потом постепенно заулыбался.

– Гений, настоящий гений!

Шон застегивал жилет.

– Не стоит благодарности. А теперь прошу извинить, меня ждет работа. Кто-то ведь должен зарабатывать, чтобы воплощать твои странные фантазии.

Шон надел пальто, взял трость и взмахнул ею. Золотая рукоятка придавала ей вес дробовика. Шелк на коже, запах лавра в волосах – от всего этого Шон чувствовал себя увереннее.

Он спустился по лестнице. Мбежане уже привел коляску во двор гостиницы. Коляска слегка накренилась под тяжестью Шона, и кожаные сиденья приняли его в свои мягкие объятия. Он закурил свою первую за день сигару, и Мбежане улыбнулся ему.

– Я вижу тебя, нкози.

– И я вижу тебя, Мбежане. Что это за шишка у тебя на голове?

– Нкози, я был немного пьян, иначе эта обезьяна из Басуто не сумела бы дотронуться до меня своей боевой дубинкой.

Мбежане вывел коляску со двора на улицу.

– Из-за чего вы дрались?

Мбежане пожал плечами.

– Разве мужчине нужен повод, чтобы подраться? Как обычно. Но мне помнится, дело было в женщине, – сказал Мбежане.

– Ну, это обычное дело. И кто же победил?

– У этого парня пошла кровь, и друзья увели его. А когда я уходил, женщина улыбалась во сне.

Шон рассмеялся и посмотрел на широкую холмистую равнину спины Мбежане. Определенно нехорошо. Шон надеялся, что его секретарь не забыл поговорить с портным. Они остановились у входа в контору. Один из клерков торопливо сбежал с веранды и открыл дверцу коляски.

– Доброе утро, мистер Кортни.

Шон поднялся по ступенькам – клерк сопровождал его, как охотничья собака.

– Доброе утро, мистер Кортни, – вежливый хор из-за многочисленных столиков в главном зале конторы.

Шон помахал им тростью и прошел в свой кабинет. Собственный портрет улыбнулся ему со стены над камином, и Шон подмигнул ему.

– Что у нас сегодня утром, Джонсон?

– Регистрации, сэр, и оплата чеков, сэр, и отчеты инженеров о развитии производства, сэр, и…

Джонсон, седоволосый маленький человек в шерстяном пальто, которое всегда кажется грязным; каждое «сэр» он сопровождал легким поклоном. Работал он великолепно, поэтому Шон его и нанял – но это вовсе не значило, что Джонсон ему нравился.

– У вас живот болит, Джонсон?

– Нет, сэр.

– Тогда ради бога, стойте прямо.

Джонсон выпрямился.

– А теперь давайте по порядку.

Шон опустился в кресло. Это время дня отводится самой скучной работе. Шон ненавидел работу с бумагами и занимался ею с мрачной сосредоточенностью, изредка проверяя длинные ряды чисел, стараясь соотнести имена и лица с сомнительными требованиями, которые показались ему чрезмерными, пока наконец не расписался в местах, отмеченных Джонсоном крестиками, и не бросил перо на стол.

– Что еще?

– Встреча с мистером Максвеллом из банка в двенадцать тридцать, сэр.

– Еще?

– В час – агент братьев Брук, а сразу за ним мистер Макдугалл, сэр, затем вас ожидают на шахте «Глубокая Канди».

– Спасибо, Джонсон, если произойдет что-нибудь чрезвычайное, я, как всегда, утром буду на бирже.

– Хорошо, мистер Кортни. И вот, последнее.

Джонсон показал на коричневый бумажный пакет на диване у противоположной стены.

– От вашего портного.

– Ага! – Шон улыбнулся. – Пришлите сюда моего слугу.

Он подошел и развернул пакет. Через несколько минут в дверях показался Мбежане.

– Нкози?

– Мбежане, это твоя новая ливрея. – Он показал на одежду, разложенную на диване. Мбежане посмотрел на темно-бордовую с золотом ливрею, и его лицо застыло. – Давай надевай, хочу посмотреть, как ты выглядишь.

Мбежане подошел к дивану и взял куртку.

– Это мне?

– Да, надевай.

Шон рассмеялся.

Мбежане поколебался, потом распустил набедренную повязку, и она упала на пол. Шон нетерпеливо смотрел, как он надевает и застегивает панталоны и куртку, потом обошел зулуса по кругу.

– Что, нравится?

Мбежане поерзал плечами – прикосновение одежды к коже было ему непривычно – и ничего не ответил.

– Ну, что, Мбежане, нравится тебе?

– Когда я был ребенком, я ездил с отцом продавать скот в порт Наталь. Там был человек, который ходил по городу с обезьяной на цепи, обезьяна плясала, а люди смеялись и бросали деньги. На ней был такой же костюм. Нкози, мне кажется, обезьяна была не очень счастлива.

Шон перестал улыбаться.

– Ты предпочитаешь ходить нагишом?

– Я одеваюсь как воины Зулуленда.

Лицо Мбежане по-прежнему оставалось бесстрастным.

Шон открыл рот, собираясь поспорить, но сразу сорвался.

– Ты наденешь эту ливрею! – закричал он. – Ты будешь носить то, что я велю, и будешь делать это с улыбкой, слышишь?

– Нкози, я слышу тебя.

Мбежане подобрал свою леопардовую набедренную повязку и вышел из кабинета. Когда Шон вышел, Мбежане сидел на своем месте в новой ливрее. По дороге к бирже спина его была протестующе неподвижна, оба молчали. Шон сердито посмотрел на привратника биржи, выпил за утро четыре порции бренди, вернулся к себе в полдень, мрачно глядя на по-прежнему протестующую спину Мбежане, накричал на Джонсона, отругал управляющего банком, выгнал представителей братьев Брук и, обуреваемый мрачным гневом, отправился на «Глубокую Канди». Молчание Мбежане оставалось непроницаемым, и Шон не мог возобновить спор без ущерба для своей гордости. Он ворвался в новое административное здание «Глубокой Канди» и привел в смятение весь штат.

– Где мистер дю Туа? – взревел он.

– Он внизу, в третьем стволе, мистер Кортни.

– Какого дьявола он там делает? Он должен был ждать меня!

– Он ждал вас только через час, сэр.

– Ладно, раздобудьте мне комбинезон и каску, не стойте тут.

Он надел на голову металлическую каску и в тяжелых резиновых сапогах направился к третьему стволу. Клеть плавно опустила его на пятьсот футов под землю, и он вышел на десятом уровне.

– Где мистер дю Туа? – спросил он у начальника смены, стоявшего у подъемника.

– В забое, сэр.

Поверхность забоя была неровной и грязной; резиновые сапоги скользили, когда Шон шел по туннелю. Его карбидная лампа неровным светом освещала стены; Шон почувствовал, что начинает потеть. Двое туземцев толкали к выходу тележку, и ему пришлось прижаться к стене, чтобы пропустить их. Ожидая, он сунул руку в карман в поисках портсигара. Но портсигар выпал из рук, и Шон наклонился, чтобы отыскать его в грязи. Его ухо оказалось в дюйме от стены, и выражение раздражения на лице Шона сменилось изумлением. Скала пищала. Он прижался к ней ухом. Звук был такой, словно кто-то скрежещет зубами. Шон некоторое время прислушивался, пытаясь опознать звук. Это не звук работающих кирок или лопат и не вода. Он прошел еще тридцать ярдов по туннелю и снова прислушался.

Не так громко, как раньше, но теперь скрежет сопровождали металлические звуки, словно сломалось лезвие ножа. Странно, очень странно – он никогда раньше такого не слышал. Шон пошел дальше по туннелю, его дурное настроение рассеялось – он был занят новой проблемой. Не дойдя до конца забоя, он встретил Франсуа.

– Здравствуйте, мистер Кортни. – Шон давно перестал пытаться отучить Франсуа звать его так. – Gott, какая жалость, что я вас не встретил. Я думал, вы приедете в три.

– Все в порядке, Франсуа. Как вы?

– Ревматизм замучил, мистер Кортни, но в остальном все в порядке. Как мистер Чарливуд?

– Все хорошо. – Шон больше не мог сдерживать любопытство. – Скажите мне кое-что, Франц. Я только что приложил ухо к стене и услышал странный звук. Не могу понять, что это.

– Что за звук?

– Какой-то скрежет, вроде… вроде… – Шон поискал слова для описания. – Вроде два куска стекла трут друг о друга.

Глаза Франсуа широко распахнулись и полезли из орбит, лицо посерело – он схватил Шона за руку и потянул назад по туннелю. Дыхание замерло у Франсуа в горле, и он пытался говорить, отчаянно дергая Шона за руку.

– Обрушение! – прохрипел он. – Обрушение!

И побежал, но Шон схватил его. Франсуа отчаянно вырывался.

– Франсуа, сколько человек в забое?

– Обрушение! – Теперь в голосе Франсуа звучала истерика. – Обрушение!

Он вырвался и побежал по туннелю к выходу, разбрызгивая грязь сапогами. Его ужас оказался заразительным, и Шон пробежал вслед за Франсуа с десяток шагов, прежде чем заставил себя остановиться. Несколько драгоценных секунд он боролся со страхом, который холодной рептилией свернулся у него в желудке – вернуться, предупредить остальных и, возможно, умереть с ними или последовать за Франсуа и остаться в живых? Но потом страх обрел партнера, такого же скользкого и холодного – его звали стыд, и этот стыд погнал Шона вперед, в забой. Там было пять черных и один белый, все голые по пояс, блестящие от пота. Шон выкрикнул страшное слово, и они повели себя как купальщики, в чьем бассейне обнаружилась акула: сначала мгновение парализующего ужаса, потом паника. Они побежали назад по туннелю. Шон бежал с ними, его тяжелые сапоги вязли в грязи, ноги ослабли от сытой жизни и поездок в каретах. Один за другим шахтеры обгоняли его.

«Подождите меня! – хотел он закричать. – Подождите!» Он поскользнулся на грязном полу и упал, оцарапав плечо о стену, проехался по грязи вперед. Грязь залепила ему бороду, кровь гудела в ушах.

Он остался в туннеле один. С треском, похожим на ружейный выстрел, лопнула стойка, поддерживавшая крышу, и туннель перед ним заполнила пыль. Шон пошатнулся, а земля вокруг него говорила, стонала, протестовала легкими глухими вскриками. Снова затрещали и рухнули стойки, и медленно, точно театральный занавес, скальная стена перед ним начала опускаться.

Теперь туннель был забит пылью, пыль закрывала обзор, от нее першило в горле. Шон понимал, что не выберется, но продолжал бежать, а вокруг падали куски камня. Осколок ударил его по каске, Шон едва не упал. Ослепленный пылью, задыхающийся, он с разбега налетел на брошенную тележку, перегородившую туннель, и оказался под металлическим корпусом; при ударе он оцарапал ногу. «Мне конец», – подумал он, но инстинктивно попытался протиснуться дальше и продолжать бегство. В этот миг туннель вокруг него с грохотом рухнул окончательно. Шон упал на колени и прополз между колесами тележки, он втиснулся под этот стальной корпус в то мгновение, когда крыша обрушилась и над ним. Грохот падения, казалось, длился вечно, но наконец и он стих; теперь слышался только скрип и скрежет породы, укладывавшейся на место, и по сравнению с предыдущим грохотом это была почти тишина. Фонарь Шон потерял, и тьма навалилась на него почти так же тяжело, как земля на его хрупкое убежище. Воздух был насыщен пылью, и Шон закашлялся; он кашлял до тех пор, пока не заболело в груди и он не ощутил соленый вкус крови во рту. Почти не было места, чтобы пошевельнуться: стальное дно тележки находилось в шести дюймах над ним, но он вертелся, пока не сумел раскрыть воротник комбинезона и оторвать кусок от рубашки. Этот кусок он, как хирургическую маску, прижал ко рту и носу.

Ткань не пропускала пыль, и Шон смог дышать. Пыль осела; кашель утих, потом прошел. Слегка удивившись тому, что еще жив, Шон осторожно начал изучать свое положение. Сначала попытался вытянуть ноги, но ступни уткнулись в камень. Тогда он вытянул руки. Итак, шесть дюймов над головой, около двенадцати дюймов по обе стороны, теплая грязь под ним и камень и железо повсюду вокруг.

Шон снял каску и использовал ее как подушку. Он в стальном гробу на глубине пятьсот футов. Он испытал первый приступ паники. «Держи ум занятым, думай о чем-нибудь, о чем угодно, кроме камня вокруг, подсчитывай свое состояние», – велел он себе. Он принялся обшаривать карманы, с трудом двигаясь в тесном пространстве. Один серебряный портсигар с двумя гаванскими сигарами. Он положил портсигар рядом с собой. Один коробок спичек, мокрый. Его он положил на портсигар. Одни карманные часы. Один носовой платок, ирландский лен, с монограммой. Одна черепаховая расческа – о человеке судят по его внешности. Шон принялся расчесывать бороду, но сразу обнаружил, что это занимает руки, но оставляет бездеятельным мозг. Он положил расческу рядом со спичками. Двадцать пять фунтов золотыми соверенами. Он тщательно пересчитал – да, двадцать пять. «Можно заказать бутылку хорошего шампанского. – Пыль забила горло, но он упрямо продолжал: – И малайскую девушку из «Оперы». Да нет, что там, десять малайских девушек. Заставлю их танцевать для меня, это поможет провести время. Чтобы подогреть их энтузиазм, обещаю каждой по соверену».

Он продолжал поиски, но больше ничего не было. Сапоги, носки, хорошо сшитые брюки, рубашка, боюсь, рваная, комбинезон, металлическая каска – и все. Тщательно разложив свои пожитки и исследовав «камеру», он принялся думать. Прежде всего подумал о жажде. Грязь, в которой он лежит, слишком густая, чтобы дать воду. Он безуспешно попытался процедить ее сквозь рубашку, потом подумал о воздухе. Воздух казался достаточно свежим, и Шон решил, что он просачивается сквозь неплотную породу в достаточном количестве, чтобы сохранить ему жизнь.

Сохранить жизнь до тех пор, пока его не убьет жажда. Пока он не умрет, свернувшись, как зародыш, в теплом темном чреве земли. Шон рассмеялся: червь в темной теплой утробе. Он продолжал смеяться, слыша в своем смехе истерические нотки.

Чтобы остановиться, он сунул в рот кулак и прикусил костяшки. Было очень тихо, даже земля перестала двигаться. Сколько это будет продолжаться? Скажите мне, доктор. Сколько времени у меня осталось? Вижу, вы потеете. Так быстрей теряется жидкость. Я бы сказал, четыре дня, ответил он сам себе. А как насчет голода, доктор? О нет, об этом не тревожьтесь, конечно, вы проголодаетесь, но убьет вас жажда. И тифоид. Или тиф? Никак не могу запомнить. Как насчет этого, доктор? Ну, если бы здесь были мертвецы, то возможно, но вы один. Думаете, я сойду с ума, доктор? Не сразу, конечно, но через несколько дней? Да, сойдете. Я раньше никогда не сходил с ума, так что не знаю, но, наверно, это поможет, как вы считаете? Вы хотите сказать, будет ли вам легче? Не знаю! Вы что-то скрываете от меня, но я вас понимаю. Вы спрашиваете, какие сны будут сниться умалишенному? Вас интересует, может ли безумие стать реальней реальности? Умереть безумцем хуже, чем умереть от жажды?

Но я могу одурачить безумие. Тележка может согнуться, не выдержав напряжения; в конце концов, над ней тысячи тонн камня. Это совершенно ясно, понимаете, доктор; как медик, вы должны оценить это.

– Мать-земля спасла ребенка, но увы, он был мертворожденным, слишком трудно она его рожала.

Это Шон произнес вслух и почувствовал себя глупо. Он подобрал обломок камня и постучал по тележке. Звук надежный. Очень приятный звук. Шон постучал сильней, раз, два, три, раз, два, три, потом опустил камень. И услышал, как эхо, как свет далекой луны, отзывы на свои удары. При этих звуках тело его напряглось, и он задрожал от возбуждения. Схватил камень, ударил три раза и услышал три ответных удара. Услышали, милосердный Христос, они меня услышали! Шон засмеялся, задыхаясь. Дорогая мать-земля, не рожай, пожалуйста, не рожай. Будь терпелива. Подожди несколько дней, и твоего ребенка извлекут из чрева с помощью кесарева сечения.

Мбежане подождал, пока Шон исчезнет в третьем стволе, и снял ливрею. Осторожно сложил и положил на сиденье рядом с собой. Он сидел и наслаждался ощущением солнечного тепла на обнаженной коже, потом спустился и пошел к лошадям. По одной сводил их к поилке, вернулся и снова запряг. Взял свои копья и прошел на заросший короткой травой участок рядом с административным зданием. Здесь он сел и принялся точить лезвия, негромко напевая. Наконец провел пальцем опытного воина по каждому лезвию, хмыкнул, срезал несколько волосков на предплечье, довольно улыбнулся и положил копья в траву рядом с собой. Потом лег на спину и на теплом солнце уснул.

Разбудили его крики. Он сел и машинально определил высоту солнца. Он проспал час или чуть больше. Кричал Дафф, а Франсуа, грязный и испуганный, отвечал ему. Они стояли перед административным зданием.

Лошадь Даффа взмокла от пота. Мбежане встал и подошел; он внимательно слушал, стараясь разобрать, о чем они кричат. Они говорили слишком быстро, но случилось что-то плохое, это он понял.

– Обрушилось почти до самого подъемника на десятом уровне, – сказал Франсуа.

– Ты оставил его там, – обвинял Дафф.

– Я думал, он бежит за мной, но он повернул назад.

– Зачем? Почему он повернул назад?

– Предупредить остальных…

– Вы начали расчищать завал?

– Нет, я ждал вас.

– Тупица, болван, он, может быть, жив… дорога каждая минута!

– Но у него нет ни единого шанса, мистер Чарливуд, он нверняка уже мертв…

– Заткнись, черт побери!

Дафф отвернулся от Франсуа и побежал к стволу. У входа под высокой металлической надстройкой собралась толпа, и Мбежане неожиданно понял, что дело в Шоне. Он догнал Даффа до того, как тот добежал до ствола.

– Это нкози?

– Да.

– Что случилось?

– На него обрушился камень.

Мбежане вслед за ним вошел в клеть, и они не разговаривали, пока не оказались на десятом уровне. Прошли по туннелю – совсем немного – и добрались до завала. Здесь нерешительно стояли люди с ломами и лопатами, ожидая приказов, и Мбежане протиснулся сквозь собравшихся. Они с Даффом стояли перед новой стеной из камня, перегородившей туннель, а тишина продолжалась и продолжалась. Потом Дафф повернулся к белому начальнику смены.

– Ты был в забое?

– Да.

– Он пришел, чтобы предупредить вас? И вы оставили его там?

Человек не мог смотреть на Даффа.

– Я думал, он идет за нами, – пробормотал он.

– Ты думал только о своей жалкой шкуре, – сказал ему Дафф. – Жалкий трус, скользкий ублюдок…

Мбежане схватил Даффа за руку, и тот прервал свою тираду.

И все услышали: тук, тук, тук.

– Это он, это должен быть он, – прошептал Дафф, – он жив!

Он выхватил у одного из туземцев лом и ударил по стене. Все ждали, слышалось только дыхание людей, пока не раздались ответные удары, на этот раз громче и отчетливее. Мбежане взял лом из рук Даффа. Он вставил его в щель между камнями и надавил, напрягая спину.

Лом согнулся, как лакричная палочка. Мбежане отбросил его и принялся работать голыми руками.

– Ты! – рявкнул Дафф начальнику смены. – Нам понадобятся стойки для крепления крыши на расчищенном месте, раздобудь их. – Он повернулся к туземцам. – Четверо по очереди работают у плоскости забоя, остальные относят вынутый камень.

– Хотите использовать динамит? – спросил начальник смены.

– И снова обрушить кровлю? Думайте головой. Отправляйтесь за стойками и позовите мистера дю Туа, когда подниметесь.

За четыре часа расчистили пятнадцать футов туннеля, разбивая большие куски кувалдами и вытаскивая обломки. Тело Даффа болело, кожу на ладонях он сорвал. Он медленно вернулся к подъемнику и там обнаружил одеяла и большую чашку горячего супа.

– А это откуда? – спросил он.

– Из гостиницы Канди, сэр. Половина Йоханнесбурга ждет у входа в ствол.

Дафф завернулся в одеяло и съел несколько ложек супа.

– Где дю Туа?

– Я не смог его найти, сэр.

А в забое Мбежане продолжал работать. Первая четверка туземцев отправилась отдыхать, их место заняли новые. Мбежане руководил ими, изредка отдавая приказы, но в основном берег силы для работы с камнем. Дафф отдыхал час, а когда вернулся в забой, Мбежане по-прежнему работал там. Дафф видел, как он взял в руки камень размером с пивной бочонок, напряг ноги и вырвал камень из завала. Посыпавшаяся земля и мелкие осколки до колен покрыли ноги Мбежане, и Дафф бросился ему на помощь.

Через два часа Даффу снова пришлось уйти на отдых. На этот раз он увел с собой Мбежане и заставил его съесть немного супа. Они сидели рядом, спиной к стене туннеля, завернувшись в одеяла. К Даффу пришел начальник смены.

– Миссис Раутенбах послала это вам вниз, сэр.

Полбутылки бренди.

– Поблагодарите ее.

Дафф зубами вытащил пробку и дважды глотнул. На глазах у него появились слезы, и он протянул бутылку Мбежане.

– Так не годится, – возразил тот.

– Пей, Мбежане, пей.

Мбежане отпил, тщательно протер горлышко своим одеялом и вернул бутылку Даффу. Дафф сделал еще глоток и снова предложил Мбежане, но тот покачал головой.

– Немного этого – сила, слишком много – слабость. А нам еще работать.

Дафф закрыл бутылку.

– Когда мы доберемся до него? – спросил Мбежане.

– Еще день или два.

– За два дня человек может умереть, – задумчиво сказал Мбежане.

– Только не тот, у кого тело быка и характер дьявола, – заверил его Дафф. Мбежане улыбнулся, а Дафф продолжал, подыскивая слова на зулусском: – Ты любишь его, Мбежане?

– Любовь – женское слово, – ответил Мбежане, разглядывая большой палец на руке – ноготь сорван и торчит, как могильный камень; Мбежане взял его зубами, оторвал и выплюнул на дно туннеля. Дафф содрогнулся. – Эти бабуины не работают, когда их не подгоняют. – Мбежане встал. – Ты отдохнул?

– Да, – солгал Дафф, и они вернулись в забой.

Шон лежал в грязи, положив голову на жесткую каску. Тьма была такой же непроницаемой, как окружающий камень. Шон пытался представить себе, где кончается одно и начинается другое; тогда он не так сильно ощущал мучительную жажду. Он слышал удары молотов и грохот падающих камней, но звуки как будто не приближались. Тело затекло, все болело, но он не мог повернуться; при каждой попытке колени упирались в тележку. Воздух постепенно становился затхлым, заболела голова.

Он снова тревожно зашевелился и задел руками кучку соверенов. Ударил по ним, разбросав в грязи. Эта приманка завлекла его в западню. Сейчас он отдал бы их все – все свои миллионы – за ощущение ветра в бороде и солнца на лице. Темнота липла к нему, густая и вязкая, как черная патока; казалось, она заполняет нос, горло, глаза, душит его. Шон поискал и нашел ощупью спички. За несколько секунд света он сожжет драгоценный кислород в полости и все равно сочтет это выгодным обменом… но спички отсырели. Он упрямо чиркал спичками, но отсыревшие головки отламывались без единой искры, и он отбросил коробок и закрыл глаза, чтобы прогнать темноту. За закрытыми веками возникли яркие пятна, они двигались, преобразуясь, и неожиданно очень отчетливо возникло лицо Гаррика.

Шон месяцами не вспоминал о своей семье, он был слишком занят золотой жатвой, но теперь к нему вернулись воспоминания. Он столько забыл! По сравнению с властью и золотом все остальное казалось несущественным, даже жизни, человеческие жизни ничего не значили. А теперь его собственная жизнь колеблется на краю темной пропасти.

Течение его мыслей снова прервал грохот кувалд. По ту сторону перегороженного туннеля люди пытаются спасти ему жизнь, пробиваются через предательские камни, которые в любую минуту могут снова обрушиться. Люди гораздо ценней этого пагубного металла, этих маленьких золотых кружочков, которые лежат рядом с ним в грязи, пока люди стараются спасти его.

Он подумал о Гарри, искалеченном его неосторожным выстрелом, отце зачатого им, Шоном, ублюдка, об Аде, которую он оставил, не попрощавшись, о Карле Лохткампере с пистолетом в руке, снесшем себе полголовы в спальне, о других безымянных, безликих людях, которые погибли из-за него.

Шон провел языком по губам и прислушался к ударам молотов – теперь он был уверен, что они раздаются ближе.

– Если выберусь отсюда, стану другим. Клянусь!

* * *

За следующие тридцать шесть часов Мбежане отдыхал всего четыре. Дафф видел, как тает его плоть, уходя с потом. Он работал на износ. Сам Дафф уже обессилел и больше не мог работать руками, но руководил командами, подпиравшими крышу туннеля. К вечеру второго дня они расчистили сто футов. Дафф прошел по этому туннелю и, дойдя до плоскости забоя, заговорил с Мбежане:

– Давно вы в последний раз подавали ему сигнал?

Мбежане остановился, держа в татуированных руках кувалду; ее ручка была липкой и почернела от крови.

– Час назад, и тогда казалось, что между нами длина копья.

Дафф взял у одного из туземцев лом и постучал по камню. Ответ пришел немедленно.

– Он ударяет по чему-то металлическому, – сказал Дафф. – И похоже, он всего в нескольких футах. Мбежане, пусть работают другие. Если хочешь, можешь остаться и смотреть, но ты должен отдохнуть.

В ответ Мбежане поднял кувалду и ударил по камню. Камень раскололся, и два туземца ломами высвободили обломки. В образовавшемся отверстии они увидели угол тележки. Все смотрели на нее, потом Дафф закричал:

– Шон, Шон, ты меня слышишь?

– Перестань орать и вытащи меня отсюда.

Голос, хриплый от жажды и пыли, звучал тихо из-за слоя камня.

– Он под тележкой!

– Это он!

– Нкози, как ты?

– Мы его нашли!

Крики подхватили работавшие дальше в туннеле и передали поджидавшим у подъемника:

– Его нашли, с ним все в порядке, его нашли!

Дафф и Мбежане бросились вперед, начисто забыв об усталости. Они вытащили последние камни, наклонились и заглянули под тележку.

– Нкози, я вижу тебя.

– И я вижу тебя, Мбежане. Почему ты не шел так долго?

– Тут на дороге лежали маленькие камни.

Мбежане прополз под тележку и ухватил Шона под мышки.

– Что за место ты для себя выбрал под землей, приятель? Как ты себя чувствуешь?

– Дай мне воды, и все будет в порядке.

– Воды, принесите воды! – крикнул Дафф.

Шон выпил ее, стараясь одним глотком осушить чашку. Закашлялся, и вода вылилась из носа.

– Полегче, приятель, полегче.

Дафф поколотил его по спине.

Следующую чашку Шон выпил медленнее и закончил, тяжело дыша от усилий.

– Как хорошо!

– Пошли, наверху ждет врач.

Дафф набросил на плечи Шону одеяло, Мбежане поднял его и прижал к груди.

– Опусти меня, черт побери, я еще не разучился ходить.

Мбежане осторожно опустил его, но ноги у Шона подогнулись, как у больного, долго пролежавшего в постели, и он схватил Мбежане за руку. Мбежане снова поднял его и понес к подъемнику. Клеть поднялась наверх. Светила луна.

– И звезды! Боже, как они прекрасны!

В голосе Шона слышалось удивление; он набрал в грудь прохладного ночного воздуха, но тот оказался для него слишком пряным, и Шон снова закашлялся. Наверху ждали люди, они окружили ствол.

– Как он?

– Как ты, Шон?

– Доктор Симмондс ждет в управлении.

– Мбежане, – сказал Дафф, – быстрей уноси его с холода.

Вдвоем они перенесли Шона в здание конторы и уложили на диван в кабинете Франсуа. Симмондс осмотрел его, заглянул в горло и пощупал пульс.

– Есть здесь закрытая карета?

– Есть, – ответил Дафф.

– Заверните его потеплей, отвезите домой и уложите в постель. Он долго дышал пылью и холодным воздухом, есть опасность пневмонии. Я поеду с вами и дам ему успокоительное.

– Мне оно не нужно, док, – улыбнулся Шон.

– Думаю, мне лучше знать, мистер Кортни.

Доктор Симмондс, молодой, но модный у богачей Йоханнесбурга врач, относился к себе очень серьезно.

– А теперь, с вашего разрешения, я отвезу вас в гостиницу.

И он начал укладывать инструменты в сумку.

– Вы врач, – согласился Шон, – но прежде чем мы поедем, взгляните на руки моего слуги, он сорвал с них все мясо.

Доктор Симмондс не прекратил своего занятия.

– Я не практикую среди кафиров, мистер Кортни. Я уверен, вашему слуге, когда мы вернемся в город, сумеет помочь другой врач.

Шон медленно сел, уронив одеяло с плеч. Он подошел к доктору Симмондсу, взял его за горло и прижал к стене. У доктора были тонкие нафабренные усики, и Шон зажал один из них большим и указательным пальцами свободной руки и вырвал, как перья из туши убитой птицы. Доктор Симмондс закричал.

– Отныне, доктор, – сказал ему Шон, – у вас есть практика среди кафиров. – Он достал из кармана доктора носовой платок и вытер несколько капель крови с его верхней губы. – Будьте хорошим парнем и осмотрите моего слугу.

Глава 21

Когда на следующий день Шон проснулся, стрелки больших напольных часов над камином в его комнате указывали на самый верх циферблата. Канди отдергивала занавеси на окнах, а два официанта ждали с подносами, полными еды.

– Доброе утро, как наш герой?

Официанты поставили подносы и вышли, а Канди подошла к кровати.

Шон сонно заморгал.

– Горло болит так, словно я наелся дробленого стекла.

– Это пыль, – ответила Канди и положила ладонь ему на лоб. Рука Шона прокралась назад, и Канди завизжала – он ущипнул ее. Отойдя подальше от кровати, она потерла ягодицу и сделала гримасу.

– С тобой все в порядке.

– Отлично, тогда я встаю.

Шон начал стаскивать ночную рубашку.

– Нет, пока тебя не осмотрит врач.

– Канди, если этот ублюдок переступит порог моей комнаты, я так ему врежу, что его зубы пойдут маршировать по спине, как солдаты.

Канди повернулась к подносам с завтраком, пряча улыбку.

– Разве можно так разговаривать с дамой? Но не волнуйся, это не Симмондс.

– А где Дафф?

– Принимает ванну, потом придет и позавтракает с тобой.

– Я его подожду, а пока дай мне кофе. Вот умница.

Она принесла ему кофе.

– Твой дикарь с самого утра встал лагерем у моей двери, хочет тебя видеть. Мне пришлось приставить вооруженного охранника к твоей комнате, чтобы не пускать его.

Шон рассмеялся.

– Пошлешь его ко мне, Канди?

Она прошла к двери и остановилась, уже взявшись за ручку.

– Я рада снова тебя видеть, Шон. Больше никогда не делай таких глупостей, ладно?

– Обещаю, – заверил Шон.

И тут же вошел Мбежане и остановился у дверей.

– Нкози, ты здоров?

Шон, не отвечая, смотрел на перевязанные и вымазанные йодом руки Мбежане и на темно-бордовую с золотом ливрею. Потом лег на спину и посмотрел в потолок.

– Я послал за своим слугой, а вместо него пришла обезьяна на цепи. – Мбежане стоял неподвижно, лицо его оставалось бесстрастным, но в глазах была боль. – Ступай, найди моего слугу. Ты его узнаешь – он одет как зулусский воин.

Прошло несколько секунд, и мышцы живота Мбежане затряслись от смеха; потом дрогнули плечи, и улыбка появилась в углах рта. Он неслышно закрыл за собой дверь, а когда вернулся в своей набедренной повязке, Шон улыбнулся ему.

– Ага! Я вижу тебя, Мбежане.

– И я вижу тебя.

Мбежане стоял у кровати, и они разговаривали. Мало говорили об обрушении и совсем не говорили об участии Мбежане в спасении. Они понимали друг друга, и слова могли только нарушить это понимание. Может, они поговорят об этом потом, но не сейчас.

– Тебе понадобится завтра карета? – спросил наконец Мбежане.

– Да. А теперь иди. Поешь и выспись.

Шон протянул руку и коснулся руки Мбежане. Легкий физический контакт, почти виноватое прикосновение – и Мбежане исчез.

Потом пришел Дафф в шелковом халате, и они ели с подносов яйца со стейком, и Дафф послал за бутылкой вина – чтобы еще раз промыть горло от пыли.

– Говорят, Франсуа все еще в «Светлых ангелах», пьет с тех пор, как выбрался из ствола.

– Когда протрезвеет, пусть приходит в контору и возьмет расчет.

Шон сел.

– Ты его увольняешь?

– Я дам ему такого пинка, что он будет лететь до самого Кейптауна.

– За что? – спросил Шон.

– За что? – повторил Дафф. – За то, что убежал, вот за что!

– Дафф, он ведь пережил обрушение в Кимберли, верно? Ты сам рассказывал.

– Да, он сломал там ногу.

– Знаешь, что я тебе скажу? Если я опять попаду в такой переплет, я тоже убегу.

Дафф, не отвечая, наполнил вином стаканы.

– Пошли за ним в «Светлых ангелов», пусть ему скажут, что спиртное вредно для его печени, это его отрезвит. Пусть ему передадут, что если завтра он не выйдет на работу, мы урежем ему оплату, – сказал Шон.

Дафф удивленно посмотрел на него.

– Что?

– У меня было время подумать, пока я лежал там в дыре. И я решил: чтобы подняться на вершину, не обязательно топтать всех встречных.

– А, понимаю, – улыбнулся своей кривой улыбкой Дафф. – Рождественская решимость делать добро в августе. Что ж, тогда все в порядке, а то я уж думал, что тебе на голову упал камень. У меня такое тоже бывает.

– Дафф, я не хочу, чтобы Франсуа увольняли.

– Хорошо, хорошо, пусть остается. Если хочешь, откроем в конторе столовую для бедных, а «Ксанаду» превратим в богадельню.

– Да иди ты! Я просто думаю, что нет необходимости увольнять Франсуа, вот и все.

– Да кто спорит? Я ведь согласился с тобой, верно? Я глубоко уважаю такие решения. Я и сам постоянно их принимаю. – Дафф подвинул свой стул к кровати. – Кстати, я совершенно случайно прихватил с собой колоду. – Он достал карты из кармана халата. – Не хочешь партию в клейбджес?

Шон успел проиграть пятьдесят фунтов, пока его не спасло появление нового врача. Врач простучал ему грудь, заглянул в горло, выписал рецепт и велел остаток дня провести в постели. Он как раз уходил, когда появились Джок и Тревор Хейнсы. Джок смущенно протянул Шону букет.

Тут в комнате начало становиться людно: прибыли остальные биржевики, кто-то принес ящик шампанского, в одном углу начали играть в покер, в другом говорили о политике.

– Кем он себя считает, этот Крюгер, Богом? Знаете, что он сказал, когда мы в последний раз обратились к нему с требованием предоставить право голоса? «Протестуйте, протестуйте, у меня есть ружья, а у вас нет!»

– Три короля выигрывают, ты прячешь карты!

– «Консолидейтид» будут расти, к концу месяца они дойдут до тридцати шиллингов, увидишь!

– А налоги? На двадцать процентов повышают налог на динамит.

– Новая штучка в «Опере». У Джока на нее сезонный билет, а никто ее еще не видел.

– Эй вы, прекратите! Если хотите подраться, выйдите – это все-таки комната больного.

– Бутылка пуста, открой новую, Дафф.

Шон проиграл Даффу еще сотню, а в самом начале шестого вошла Канди. Она пришла в ужас.

– Вон! Все вон!

Комната опустела так же быстро, как заполнилась, и Канди принялась собирать сигарные окурки и пустые бутылки.

– Вандалы! Кто-то прожег дыру в ковре… и весь стол залили шампанским!

Дафф закашлялся и плеснул себе новую порцию.

– Тебе не кажется, что с тебя довольно, Даффорд? – Дафф поставил стакан. – Кстати, тебе пора переодеться к обеду.

Дафф подмигнул Шону, но ушел.

После обеда Дафф и Канди вернулись к Шону с ликером.

– Спать, – приказала Канди и принялась опускать шторы на окнах.

– Еще рано, – возражал Дафф, но безуспешно. Канди задула лампу.

Шон не устал, он весь день пролежал в постели, а теперь его мозг был перевозбужден. Он закурил сигару и слушал уличные звуки под окнами; только после полуночи ему удалось задремать.

Проснулся он с криком – темнота снова навалилась на него и душила. Он попытался прогнать это ощущение и в темноте прошелся по комнате.

Ему нужны воздух и свет. Шон наткнулся на толстый бархатный занавес и запутался в нем. Вырвался, ударив плечом во французское окно; окно разбилось, и он оказался на балконе, на холоде, под яркой луной.

Шон глотал прохладный воздух, пока его дыхание не выровнялось. Потом вернулся в комнату, зажег лампу и прошел в пустую спальню Даффа. На ночном столике лежал экземпляр «Двенадцатой ночи», и Шон забрал его к себе в комнату. Он поставил рядом лампу и заставлял себя читать напечатанные слова, хотя они не имели никакого смысла. Читал он, пока за окнами не посерело, и только тогда отложил книгу.

Он побрился, оделся и по черной лестнице спустился во двор гостиницы. Мбежане он нашел у конюшни.

– Седлай серого.

– Куда ты, нкози?

– К дьяволу.

– Тогда я с тобой.

– Нет, я вернусь до полудня.

Он проехал к «Глубокой Канди» и привязал лошадь у здания конторы. В приемной сидел сонный клерк.

– Доброе утро, мистер Кортни. Я могу быть вам полезен?

– Да. Найдите мне комбинезон и каску.

Шон прошел к третьему стволу. Земля подмерзла и хрустела под ногами, солнце только что поднялось над восточным хребтом Витватесранда. Шон остановился у помещения с лебедкой и поговорил с рабочим.

– Новая смена уже спустилась?

– Час назад, сэр. – Рабочий явно удивился, увидев его. – Ночная смена кончила взрывать в четыре утра.

– Хорошо, опустите меня на четырнадцатый уровень.

– Четырнадцатый уровень сейчас пуст, мистер Кортни, там никто не работает.

– Да, знаю.

Шон прошел к стволу. Зажег карбидную лампу и, дожидаясь клети, посмотрел на долину. Воздух чист, и солнце отбрасывает длинные тени. Все имеет четкие контуры. Он уже много месяцев не вставал так рано и почти забыл, каким свежим и радостным бывает начало нового дня. Перед ним остановилась клеть. Шон глубоко вдохнул и вошел в нее. Достигнув четырнадцатого уровня, он вышел и нажал сигнал подъема. Клеть ушла, и он остался под землей один. Пошел по туннелю; эхо его шагов шло с ним. Шон вспотел, щека задергалась – он дошел до плоскости забоя и поставил лампу на пол. Убедился, что спички в кармане, и задул лампу. На него навалилась темнота.

Хуже всего были первые полчаса. Дважды он брал в руки спички, готовый зажечь, и дважды останавливал себя.

От пота под мышками образовались холодные влажные пятна, темнота заполняла открытый рот и душила. Приходилось бороться за каждый глоток воздуха: вдыхать, удерживать, выдыхать. Вначале он упорядочил дыхание, потом медленно-медленно взял под контроль сознание и понял, что победил. Подождал еще десять минут, спокойно дыша и расслабленно сидя спиной к стене туннеля, потом зажег лампу. Возвращаясь к подъемнику и вызывая его, он улыбался. Поднявшись на поверхность, вышел и закурил сигару; бросил горящую спичку в открытое жерло ствола. До свидания, маленькая дыра.

И пошел к административному зданию.

Он не знал, что третий ствол «Глубокой Канди» отнимет у него нечто не менее ценное, чем мужество, и что то, что шахта отнимает, она не возвращает. Но это он узнает лишь через много лет.

Глава 22

К октябрю «Ксанаду» был почти закончен. Как обычно, они втроем поехали туда в субботу.

– Строитель отстает от графика всего на шесть месяцев и говорит, что к Рождеству закончит. У меня не хватило смелости спросить, к какому Рождеству, – заметил Шон.

– Это все изменения, которые придумала Канди, – сказал Дафф. – Она так запутала беднягу, что он уже не знает, мальчик он или девочка.

– Что ж, если бы со мной посоветовались с самого начала, это избавило бы нас от многих сложностей, – сказала им Канди.

Карета свернула в мраморные ворота, и они осмотрелись. Газоны уже ровные и зеленые, а жакаранды по сторонам подъездной дороги выросли до плеча.

– Похоже, он оправдывает свою репутацию, этот садовник, – довольно сказал Шон.

– Не называй его садовником в глаза, он обидится. Он садовод, – с улыбкой сказал Дафф.

– Кстати о названиях, – вмешалась Канди. – Не кажется ли вам, что «Ксанаду» слишком… необычное имя?

– Вовсе нет, – возразил Шон. – Я сам его выбрал. Мне оно кажется очень хорошим.

– Оно не вполне приличное. Почему бы не назвать дом «Красивые Дубы»?

– Во-первых, потому что на пятьдесят миль в округе нет ни одного дуба. А во-вторых, потому что дом уже называется «Ксанаду».

– Не сердись, я только предложила.

Строитель встретил их у конца подъездной дороги, и они начали осматривать дом. Это заняло час. Потом они оставили строителя и пошли в сад. Садовника с группой туземцев они нашли на северной границе участка.

– Как дела, Юбер? – поздоровался с ним Дафф.

– Неплохо, мистер Чарливуд, но на все нужно время, знаете ли.

– Ну, пока вы отлично справляетесь.

– Вы очень добры, сэр.

– А когда начнете выращивать лабиринт?

Садовник удивился; он посмотрел на Канди, раскрыл рот, закрыл и снова посмотрел на Канди.

– Ах да, я велела Юберу не делать лабиринт.

– Почему? Мне хочется лабиринт с того времени, как я ребенком побывал в Хэмптон-Корте. Мне нужен собственный лабиринт.

– Это совсем не модно, – ответила Канди. – Лабиринты занимают много места, а посмотреть не на что.

Шон думал, что Дафф будет спорить, но тот промолчал.

Они еще немного поговорили с садовником, вернулись по лужайкам к дому и остановились перед часовней.

– Даффорд, я оставила зонтик в карете. Будь добр, принеси.

Когда Дафф ушел, Канди взяла Шона под руку.

– Красивый получается дом. Мы будем в нем очень счастливы.

– Вы назначили время? – спросил Шон.

– Хотим сначала достроить дом, чтобы сразу въехать. Думаю, в феврале следующего года.

Они подошли к часовне и остановились перед ней.

– Какая красивая маленькая церковь, – мечтательно сказала Канди. – И как замечательно Даффорд придумал – обзавестись собственной церковью.

Шон неловко поерзал.

– Да, – согласился он, – мысль очень романтическая. – Он оглянулся через плечо и увидел подходящего к ним Даффа. – Канди, это не мое дело. Я ничего не знаю о браке, но знаю, что объезжать лошадей надо, не сломав им спину раньше, чем сядешь в седло.

– Не понимаю, – удивилась Канди. – Что ты хочешь сказать?

– Ничего, забудь. Вот и Дафф.

* * *

Когда они вернулись в гостиницу, в приемной Шона ждала записка. Они прошли в главную гостиную, а Канди отправилась на кухню проверять, как готовится обед.

Шон раскрыл конверт и прочитал: «Хотел бы встретиться с вами и мистером Чарливудом, чтобы обсудить одно очень важное дело. Сегодня после ужина буду в своей гостинице. Надеюсь, вам будет удобно заглянуть ко мне. Н. Градски».

Шон передал записку Даффу.

– Чего, по-твоему, он хочет? Узнал о твоем мастерстве игры в клейбджес?

– Он хочет получить урок, – ответил Дафф.

– Пойдем?

– Конечно. Ты знаешь, я не могу отказаться от вдохновляющего общества Нормана.

Ужин был великолепный. Раков во льду привезли в почтовой карете из Кейптауна.

– Канди, мы с Шоном идем на встречу с Градски. Возможно, вернемся поздно, – сказал Дафф.

– Конечно – если это только Градски, – улыбнулась в ответ Канди. – Смотри не заблудись, возвращаясь. Ты ведь знаешь: у меня в «Опере» есть шпионы.

– Поедем в карете? – спросил Дафф у Шона, и Шон заметил, что он не засмеялся шутке Канди.

– Всего два квартала, можно пройтись пешком.

Они шли молча. Шон чувствовал, как ужин уютно укладывается в нем, негромко рыгнул и снова затянулся сигарой. Когда они уже почти дошли до «Гранд-отеля Националь», Дафф заговорил:

– Шон…

Он замолчал.

– Да? – намекнул на продолжение Шон.

– Насчет Канди…

Он снова смолк.

– Она хорошая девушка, – подтолкнул его к продолжению Шон.

– Да, хорошая.

– И это все, что ты хотел сказать?

– Ладно, неважно! Давай сходим узнаем, чего хотят Саул и Давид?

Макс встретил их у входа в номер Градски.

– Добрый вечер, джентльмены, я рад, что вы пришли.

– Привет, Макс. – Минуя его, Дафф прошел туда, где у камина стоял Градски. – Норман, мой дорогой друг, как поживаешь? – Градски кивнул, и Дафф заботливо поправил лацканы его костюма; потом снял воображаемую пылинку с плеча. – Ты отлично подбираешь костюмы. Шон, правда, Норман отлично подбирает костюмы? Не знаю никого другого, кто мог бы надеть костюм за двадцать гиней и заставить его выглядеть мешком с апельсинами. – Он любовно потрепал Градски по руке. – Да, спасибо, я выпью. – Он прошел к бару и налил себе. – Итак, джентльмены, что вы можете для меня сделать?

Макс посмотрел на Градски, тот кивнул.

– Я сразу перейду к делу, – сказал Макс.

Дафф поставил стакан на стойку бара и перестал улыбаться. Шон сел в кресло, он тоже стал серьезен; оба догадывались о предстоящем.

– В прошлом, – продолжал Макс, – мы нередко работали вместе, и это принесло нам всем прибыль. Следующий логический шаг, конечно, объединение наших сил и ресурсов и достижение еще более значительных результатов.

– Вы предлагаете слияние?

– Совершенно верно, мистер Кортни, слияние двух больших финансовых организаций.

Шон откинулся на спинку кресла и негромко свистнул. Дафф снова взял стакан и сделал глоток.

– Итак, джентльмены, что вы думаете на этот счет? – спросил Макс.

– Вы разработали предложение, Макс, что-нибудь определенное, над чем мы могли бы подумать?

– Да, мистер Кортни, разработали.

Макс подошел к столу в углу комнаты и взял с него стопку листов бумаги. Отнес бумаги Шону, тот бегло просмотрел их.

– Неплохая работа, Макс. Нам нужно потратить день или два, чтобы во всем разобраться.

– Я уважаю это, мистер Кортни. Изучайте сколько угодно. Мы работали над этими предложениями месяц, и надеюсь, не напрасно. Думаю, вы найдете наши предложения весьма щедрыми.

Шон встал.

– Мы свяжемся с вами через два дня, Макс. Пошли, Дафф?

Дафф допил свой стакан.

– Спокойной ночи, Макс, заботься о Нормане. Он нам очень дорог, ты знаешь.

Они пошли домой, на Элофф-стрит. Шон открыл боковой вход, зажег лампу в своем кабинете, а Дафф подтянул к столу еще один стул.

К двум часам ночи они разобрались в сути предложений Градски. Шон встал и открыл окно – в кабинете висел густой сигарный дым. Вернулся, лег на диван, подложил под голову подушку и посмотрел на Даффа.

– Послушаем, что ты скажешь.

Дафф, подбирая слова, постучал по зубам карандашом.

– Сначала решим, будем ли мы с ним объединяться.

– Будем, если он предложит достаточно, – сказал Шон.

– Согласен, но только если он предложит достаточно. – Дафф откинулся в кресле. – Теперь следующий пункт. Скажи, приятель, что прежде всего бросилось тебе в глаза в этом плане Нормана?

– Мы получаем громкие звания и крупные суммы, а Градски получает контроль, – ответил Шон.

– Ты указал на самое главное. Норману нужен контроль. Он ему нужен больше денег, он хочет сидеть на этой груде, смотреть на всех сверху вниз и говорить: «Ладно, ублюдки, что с того, что я заикаюсь?»

Дафф встал, обошел стол и остановился перед диваном Шона.

– Теперь мой следующий вопрос. Отдадим ли мы ему контроль?

– Если он даст нашу цену – отдадим, – ответил Шон.

Дафф повернулся и подошел к открытому окну.

– Знаешь, мне почему-то хочется самому быть на самом верху, – задумчиво сказал он.

– Послушай, Дафф, мы приехали сюда делать деньги. Если пойдем с Градски, заработаем больше.

– Приятель, у нас сейчас столько, что мы могли бы наполнить эту комнату соверенами по пояс. Мы никогда не сможем столько потратить, а мне нравится быть на самом верху.

– Градски сильней нас, надо смотреть правде в глаза. У него есть алмазные интересы, так что ты и сейчас не на самом верху. Если мы присоединимся к нему, ты по-прежнему не будешь на самом верху, но станешь несравненно богаче.

– Неопровержимая логика, – кивнул Дафф. – В таком случае я согласен. Градски получает контроль, но платит за это – мы выжмем его досуха.

Шон спустил ноги с дивана.

– Согласен. Теперь давай возьмем его план, разорвем на куски и составим заново, чтобы он нас устраивал.

– Уже третий час. Оставим это пока и начнем утром, на свежую голову.

На следующий день они попросили принести ланч в кабинет и ели за рабочим столом. Джонсон, отправленный на биржу с приказом следить за всем и немедленно докладывать, если произойдет что-нибудь чрезвычайное, после окончания торгов доложил:

– Весь день было тихо, как на кладбище, сэр. Ходит множество слухов. Кое-кто видел огонь в окнах этого кабинета в два часа ночи. Когда вы не пришли на биржу, сэр, а послали меня, могу вас уверить, было задано множество вопросов. – Джонсон поколебался, потом любопытство взяло верх. – Я могу быть вам еще чем-нибудь полезен, сэр? – спросил он, подбираясь к столу.

– Думаю, мы справимся сами, Джонсон. Уходя, будьте любезны, закройте за собой дверь.

В половине седьмого они решили, что для одного дня достаточно, и вернулись в гостиницу. Входя в вестибюль, они увидели исчезающего в гостиной Тревора Хейнса и услышали его возглас: «Вот и они!» Почти сразу Тревор снова появился в сопровождении брата.

– Привет, ребята! – Джок сделал вид, что удивлен. – Что вы тут делаете?

– Мы здесь живем, – сказал Дафф.

– А, да, конечно. Что ж, выпейте с нами!

Джок широко улыбнулся.

– Чтобы вы могли вытянуть из нас, чем мы сегодня занимались весь день, – предположил Дафф.

Джок смутился.

– Не знаю, о чем вы. Просто подумал, что неплохо бы выпить вместе.

– Все равно спасибо, – сказал Шон. – У нас был трудный день.

– Думаю, мы сразу ляжем спать, – добавил Дафф.

Они уже прошли через вестибюль, когда Дафф остановился и повернулся к братьям.

– Я вам кое-что скажу, парни, – произнес он театральным шепотом. – Дело действительно крупное, такое крупное, что с трудом понимаешь всю его грандиозность. Когда вы сообразите, что было у вас под самым носом, будете локти кусать.

И они ушли, а братья Хейнсы стояли и смотрели им вслед.

– Это было довольно зло, – рассмеялся Шон. – Они теперь неделю не смогут спать.

Глава 23

Когда на следующее утро Шон и Дафф не появились на бирже, слухи вспыхнули с новой силой и цены сошли с ума. Надежная информация о том, что Шон и Дафф обнаружили новую богатейшую жилу, заставила цены взлететь на манер вспорхнувшего бекаса; когда двадцать минут спустя пришло опровержение, цена акций Кортни-Чарливуда упала на пятнадцать шиллингов. Джонсон все утро бегал взад и вперед между биржей и конторой. К одиннадцати он так устал, что едва ворочал языком.

– Больше не тревожьтесь, Джонсон, – сказал ему Шон. – Вот вам соверен, выпейте, у вас было трудное утро.

Один из людей Джока Хейнса, которому приказали следить за Джонсоном, вслед за ним вошел в «Гранд-отель Националь» и услышал, как Джонсон заказывал выпивку. Он бегом вернулся на биржу и доложил об этом Джоку.

– Их главный клерк только что заказал себе бутылку французского шампанского, – сказал он, отдуваясь.

– Милостивый боже! – Джок едва не свалился со стула, а Тревор рядом с ним принялся лихорадочно подзывать своего клерка.

– Покупайте, – прошептал он ему на ухо. – Покупайте любые их акции, до каких сможете добраться.

Чуть поодаль сидел в своем кресле Градски – он удобно сложил руки на животе и довольно улыбался.

К полуночи Шон и Дафф закончили формулировать свои контрпредложения Градски.

– Как, по-твоему, будет реагировать Градски? – спросил Шон.

– Надеюсь, у него достаточно здоровое сердце, чтобы выдержать потрясение, – Дафф улыбнулся. – Его челюсть не достанет до пола только потому, что на пути встанет большой живот.

– Пойдем сейчас к нему в гостиницу, покажем? – предложил Шон.

– Парень, парень, – печально улыбнулся Дафф. – Я столько времени потратил на твое образование, а ты ничему не научился. Что мы сделаем? Мы пошлем за ним, приятель, заставим его прийти к нам. Мы будем играть с ним на своем поле.

– А что нам это даст? – спросил Шон.

– Преимущество. Градски будет помнить, что это он просит нас.

На следующее утро в десять часов Градски появился в их конторе в сопровождении Макса и двух секретарей. Джонсон встретил их у входа и проводил в кабинет Шона.

– Норман, дорогой Норман, рад тебя видеть, – воскликнул Дафф и, отлично зная, что Градски не курит, сунул ему в рот сигару.

Когда все сели, Шон открыл встречу.

– Джентльмены, мы некоторое время изучали ваши предложения и в целом находим их разумными, справедливыми и честными.

– Верно, верно! – вежливо подтвердил Дафф.

– Я хочу, чтобы с самого начала было совершенно ясно, – продолжал Шон, – мы с мистером Чарливудом считаем слияние двух наших организаций не только желательным, но и весьма важным. Если простите мне цитату, «ex unitate vires».[47]

– Верно, верно!

Дафф раскурил сигару.

– Как я уже говорил, мы рассмотрели ваши предложения и охотно принимаем их, за исключением нескольких мелочей, которые мы перечислили. – Шон взял со стола толстую стопку листов. – Возможно, вы захотите просмотреть их, прежде чем мы перейдем к заключению формального соглашения. – Макс осторожно взял бумаги. – Если хотите обсудить это наедине, кабинет мистера Чарливуда по соседству в вашем распоряжении.

Градски увел свою банду, и когда час спустя они снова показались, то были похожи на похоронную процессию. Макс чуть не плакал, он с трудом проговорил:

– Я думаю, мы должны рассмотреть ваши замечания внимательней.

Спустя три дня они пришли к соглашению.

Дафф разлил выпивку и дал каждому стакан.

– За новую компанию «Сентрал Рэнд Консолидейтид». Мы долго договаривались, джентльмены, но произвели на свет дитя, которым можно гордиться.

Градски получил контроль, но это дорого ему обошлось.

Торжества по случаю рождения «СРК» состоялись в главном зале Йоханнесбургской фондовой биржи – 10 процентов акций новой компании были выставлены на торги.

Задолго до начала торгов толпа запрудила биржу и улицы на квартал во все стороны от нее. Президент биржи прочел устав «Сентрал Рэнд Консолидейтид»; в соборной тишине каждое его слово было хорошо слышно в гостиной для членов правления.

Зазвонил колокол, но все продолжали молчать.

Главный клерк Градски робко нарушил ее:

– Продаю акции СРК.

Это была почти бойня – двести человек одновременно захотели купить у него акции. Протянутые руки вначале разорвали на клочки его пиджак, потом рубашку; он потерял очки, которые превратились в стеклянный порошок под ногами. Десять минут спустя он сумел выбраться из толпы и доложить хозяевам:

– Я смог их продать, джентльмены.

Шон и Дафф рассмеялись. И не без причины: за эти десять минут их тридцать процентов акций СРК подорожали на полмиллиона фунтов.

Глава 24

В этом году рождественский ужин в гостинице Канди был несравненно лучше такого же ужина пятилетней давности.

За одним столом сидели семьдесят пять человек, и к трем часам, когда ужин закончился, только половина их держалась на ногах. Шон, держась за перила, поднялся на второй этаж и торжественно сказал Канди и Даффу:

– Я люблю вас, люблю обоих от всей души, но сейчас я лягу спать.

Он оставил их и двинулся по коридору, ударяясь о стены, как бильярдный шар, пока рикошетом не залетел в свою спальню.

– Пожалуй, тебе стоит проверить, как он, Даффорд.

– Пьяный слепой ведет другого пьяного слепого, – неразборчиво пробормотал Дафф и, также с помощью стен, отправился по коридору за Шоном. Шон, сидя на краю кровати, сражался с башмаком.

– Ты что надумал, приятель? Сломать лодыжку?

Шон милостиво улыбнулся ему.

– Входите, входите, все четверо. Выпейте!

– Спасибо, у меня с собой.

Дафф, как заговорщик, закрыл за собой дверь и достал из-под пиджака бутылку.

– Она этого не видела, она не знает, что у ее маленького Даффорда большая прекрасная бутылка во внутреннем кармане.

– Не поможешь мне снять этот проклятый башмак? – спросил Шон.

– Очень хороший вопрос, – серьезно ответил Дафф и отправился в плавание по комнате. Добрался до стула и упал на него. – Ответ, конечно, нет. Не могу.

Шон опустил ногу и лег.

– Приятель, я хочу поговорить с тобой, – сказал Дафф.

– Пожалуйста, говори.

– Шон, что ты думаешь о Канди?

– Отличные буфера, – высказал свое мнение Шон.

– Да, но мужчина не может жить одними буферами.

– Конечно, но думаю, у нее есть и прочее основное оборудование, – сонно сказал Шон.

– Приятель, сейчас я говорю серьезно. Ты думаешь, я поступаю правильно? Я имею в виду этот брак.

– Я ничего не понимаю в браках.

Шон повернулся лицом вниз.

– Она уже называет меня Даффорд, ты заметил, приятель? Это знак, и очень неблагоприятный. Заметил, нет? – Дафф несколько секунд ждал ответа, но не дождался. – Так называла меня та, другая. «Даффорд!» – говорила она. Я и сейчас это слышу: «Даффорд, ты свинья!»

Дафф внимательно посмотрел на постель.

– Приятель, ты еще со мной?

Никакого ответа.

– Шон, приятель, мне нужна твоя помощь.

Шон всхрапнул.

– Пьяный осел, – жалобно сказал Дафф.

Глава 25

«Ксанаду» закончили к концу января, и венчание назначили на двадцатое февраля. Дафф отправил приглашения начальнику и всему составу йоханнесбургской полиции; в ответ полицейские организовали круглосуточную охрану бального зала «Ксанаду», где гости выкладывали на длинные столы свадебные подарки. Шон вместе с Даффом и Канди поехал в «Ксанаду» десятого, чтобы, как выразился Дафф, в последний раз подсчитать добычу. Шон угостил дежурного констебля сигарой, и они прошли в бальный зал.

– Смотрите, смотрите! – восторженно взвизгнула Канди. – Сколько новых подарков!

– Этот от Джока и Тревора, – прочитал Шон на карточке.

– Раскрой быстрей, Даффорд, давай посмотрим, что они нам прислали.

Дафф снял крышку с коробки, и Шон негромко присвистнул.

– Золотой обеденный сервиз! – ахнула Канди. Она схватила тарелки и прижала к груди. – О, я просто не знаю, что сказать!

Шон осматривал остальные коробки.

– Эй, Дафф, этот тебе особенно понравится. «С наилучшими пожеланиями. Н. Градски».

– Это я должен видеть, – сказал Дафф, впервые за месяц проявляя энтузиазм. Он развернул пакет. – Целая дюжина! – воскликнул Дафф. – Норман, бесценный маленький израильтянин! Целая дюжина посудных полотенец…

– Главное – внимание, – рассмеялся Шон.

– Милый старина Норман, как, должно быть, тяжело ему было расстаться с ними! Я подпишу их, вставлю в рамки и вывешу в прихожей.

Они оставили Канди разглядывать подарки и вышли в сад.

– Подготовил фальшивого священника? – спросил Дафф.

– Да, он в гостинице в Претории. Упражняется, чтобы во время церемонии произнести все нужные слова, как опытный святой отец.

– Тебе не кажется, что этот подлог не лучше обычного брака? – с сомнением спросил Дафф.

– Сейчас не самое подходящее время думать об этом, – ответил Шон.

– Да, наверно, ты прав.

– Куда отправитесь в медовый месяц?

– Каретой в Кейптаун, оттуда почтовым пароходом в Лондон и еще месяц на континенте. Вернемся к июню.

– Наверно, хорошо проведете время.

– А почему ты не женишься?

– Зачем? – удивился Шон.

– Ну, тебе не кажется, что ты предаешь наш союз, позволяя мне одному потерять свободу?

– Нет, – ответил Шон. – Да и на ком здесь жениться?

– А та девчонка, что ты в последнюю субботу брал с собой на скачки? Она красивая.

Шон приподнял бровь.

– А ты слышал, как она хихикает?

– Слышал, – сокрушенно признался Дафф.

– Да где уж тут не услышать. Можешь себе представить такое хихиканье каждый день за обедом?

Дафф содрогнулся.

– Да, я тебя понимаю. Но как только мы вернемся, я попрошу Канди подыскать тебе невесту из хорошей семьи.

– У меня есть мысль получше. Ты позволишь Канди управлять твоей жизнью, а своей я буду управлять сам.

– Я очень боюсь, приятель, что именно так и случится.

Градски неохотно согласился на то, чтобы двадцатого принадлежащие им компании: шахты, мастерские, транспортные фирмы – все прекратило деятельность и служащие могли бы побывать на свадьбе Даффа. Это означало, что на день закроется половина предприятий Витватерсранда. Как следствие, большинство независимых компаний тоже решили на сутки прервать работу. Восемнадцатого по холму к «Ксанаду» потянулись фургоны с едой и выпивкой. В приступе благожелательности Шон пригласил на свадьбу весь штат «Оперы». Он с трудом вспомнил об этом на следующее утро и пошел вниз с намерением отменить приглашение, но Голубая Бесси сказала ему, что большинство девушек уже отправились в город покупать новые платья. «Ну и к дьяволу! Пусть приходят. Надеюсь, Канди не узнает, кто они».

В ночь на девятнадцатое Канди предоставила весь обеденный зал и все гостиные «Отеля» для мальчишника. Франсуа явился с шедевром, изготовленным в одной из шахтных мастерских, – огромным ядром на цепи. Это ядро торжественно прикрепили к ноге Даффа, и мальчишник начался.

Впоследствии принято было считать, что строитель, которому поручили ликвидировать нанесенный отелю ущерб, оказался разбойником и что представленный им чек – больше тысячи фунтов – настоящий грабеж. Но никто не мог отрицать, что когда в гостиной играет в бок-бок[48] сотня человек, при этом страдает обстановка и помещение; подвесная люстра, в свой черед, могла не выдержать веса мистера Чарливуда и после третьего подтягивания сорвалась с потолка и пробила дыру в полу.

Не отрицали и того, что полчаса попыток Джока Хейнса сбить с головы брата яблоко пробками от шампанского привели к тому, что разлилось море вина, глубиной по щиколотку, и пол понадобилось перекладывать. Тем не менее все пришли к выводу, что тысяча фунтов – многовато. Но все сошлись в одном – мальчишник был запоминающийся.

Вначале Шон тревожился: ему казалось, что Даффу происходящее не нравится – жених стоял у бара, держа ядро под мышкой и со своей обычной кривой улыбкой слушая сальные замечания гостей. Но после седьмой или восьмой порции спиртного он перестал тревожиться и начал пробовать на прочность люстру. В полночь Дафф уговорил Франсуа освободить его от цепи и выскользнул из комнаты. Никто, в том числе Шон, этого не заметил.

Шон так никогда и не вспомнил, как в тот вечер добрался до постели, но на следующее утро его тактично разбудил официант с кофейным подносом и запиской.

– Сколько времени? – спросил Шон, разворачивая записку.

– Восемь часов, баас.

– Незачем орать, – пробормотал Шон. Он с трудом сфокусировал зрение – головная боль, казалось, выдавливала глаза из глазниц.

«Дорогой шафер, это напоминание о том, что у вас с Даффом в одиннадцать свидание. Рассчитываю, что ты сумеешь доставить его, целиком или по частям. С любовью, Канди».

У паров бренди в горле был вкус хлороформа. Шон промыл горло кофе и закурил сигару. Это заставило его закашляться, и от кашля у него едва не отвалилась голова. Он погасил сигару и удалился в ванную. Полчаса спустя он настолько окреп, что решил разбудить Даффа – прошел через гостиную и распахнул дверь его комнаты. Занавеси еще были задернуты. Шон раскрыл их и едва не ослеп от солнечного света. Он повернулся к кровати и удивленно нахмурился. Медленно подошел и сел на край. «Должно быть, он спал у Канди», – пробормотал Шон, глядя на несмятую подушку и аккуратно заправленное одеяло. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы найти ошибку в этом выводе: «Тогда почему она написала эту записку?» Он встал, чувствуя первые уколы тревоги. В сознании отчетливо возник Дафф: пьяный и беспомощный, он лежал во дворе – или избитый каким-нибудь йоханнесбургским разбойником. Шон выбежал из спальни и бросился в гостиную. На полпути он увидел конверт, заткнутый за каминную полку, и взял его. «Что это, встреча авторской гильдии? – бормотал он. – В этом доме повсюду письма». С шуршанием развернув листок, Шон узнал почерк Даффа с наклоном в обратную сторону. «Первая ужасна, вторая не лучше. Я этого не вынесу. Ты шафер, так что извинись от моего имени перед присутствующими. Вернусь, когда пыль немного осядет».

Шон сел в кресло, дважды перечитал записку и взорвался:

– Будь ты проклят, Чарливуд! «Извинись от моего имени!» Трусливый ублюдок! Улизнуть и оставить меня расхлебывать!

Он бегал по комнате, и халат яростно хлопал его по ногам.

– Извиняться будешь ты сам, даже если мне придется притащить тебя на веревке.

Шон по черной лестнице выбежал из дома. Мбежане на конюшне разговаривал с тремя конюхами.

– Где нкози Дафф? – взревел Шон.

Они не понимая смотрели на него.

– Где он?!

Борода Шона ощетинилась.

– Баас взял лошадь и уехал покататься, – испуганно ответил один из конюхов.

– Когда? – ревел Шон.

– Ночью, семь-восемь часов назад. Скоро вернется.

Шон, тяжело дыша, смотрел на конюха.

– Куда он поехал?

– Баас, он не сказал.

Восемь часов назад. Сейчас он уже в пятидесяти милях отсюда.

Шон повернулся и ушел в свою комнату. Бросился на кровать и налил себе еще кофе. Это ее расстроит. Он представил себе слезы и буйство несдерживаемого горя. Будь ты проклят, Чарливуд! Он пил кофе и думал о том, что хорошо бы тоже уехать, взять лошадь и ускакать как можно дальше. Не я это заварил, и я не хочу в этом участвовать. Он допил кофе и начал одеваться. Посмотрел в зеркало, причесываясь, представил себе Канди, одиноко стоящую в церкви в ожидании, пока тишина сменится перешептываниями, а потом и смехом. Чарливуд, ты свинья, – сморщился Шон. Я не могу ее оставить, ей и так нелегко придется. Надо сказать. Он взял с туалетного столика часы. Уже девять. Будь ты проклят, Чарливуд! Он прошел по коридору и остановился перед комнатой Канди. Внутри раздавались женские голоса, и он постучал, прежде чем войти. В комнате были две подруги Канди и цветная девушка Марта. Все они уставились на него.

– Где Канди?

– В спальне, но вам туда нельзя. Это принесет неудачу.

– Самую большую в мире, – согласился Шон.

И постучал в дверь спальни.

– Кто там?

– Шон.

– Тебе нельзя. Что ты хочешь?

– Ты одета?

– Да, но тебе заходить нельзя.

Он раскрыл дверь и посмотрел на визжащих женщин.

– Выйдите, – резко сказал он, – мне нужно поговорить с Канди наедине.

Они выбежали, и он закрыл за ними дверь. Канди была в пеньюаре; на ее лице видна была тревога ожидания; волосы выбились и свисали, светлые и мягкие.

Она прекрасна, подумал Шон. Посмотрел на пенную массу свадебного платья на кровати.

– Канди, боюсь, у меня плохие новости. Ты можешь меня выслушать?

Он говорил резко, почти грубо, и каждое мгновение было ему тягостно.

Он видел, как с ее лица сбежала краска и оно застыло, стало мертвым, как у статуи.

– Он ушел, – сказал Шон. – Сбежал от тебя.

Канди взяла с туалетного столика щетку и принялась безжизненно расчесывать волосы. В комнате было очень тихо.

– Мне жаль, Канди.

Она кивнула, не глядя на него; она смотрела в свое одинокое будущее. И эта молчаливая покорность была гораздо хуже слез.

Шон почесал кончик носа. Происходящее было невыносимо.

– Прости, я бы хотел хоть как-нибудь помочь.

Он повернул к двери.

– Шон, спасибо, что пришел и рассказал мне.

Ее голос ничего не выражал, словно она умерла.

– Да не за что, – неловко ответил Шон.

Он поехал в «Ксанаду». Здесь на газонах уже собралось множество народу – судя по смеху, уже начали пить. Солнце светило ярко, но жарко не было, на веранде играл оркестр, на зелени выделялись яркие женские платья. «Праздник», – шелестел флажками ветерок над тентами. «Праздник», – говорил смех.

Шон проехал по подъездной дорожке, поднимая руку в знак приветствия. Со спины лошади он заметил Франсуа и Мартина Кертиса: они со стаканами в руках стояли у дома и разговаривали с двумя девушками из «Оперы». Шон оставил лошадь одному из туземных конюхов и направился прямо к ним.

– Привет, босс, – сказал Кертис. – Почему такой мрачный, ведь женитесь не вы?

Все рассмеялись.

– Франсуа, Мартин, пойдемте со мной.

– А что случилось, мистер Кортни? – спросил Франсуа, когда Шон отвел их в сторону.

– Прием окончен, – мрачно сказал Шон. – Свадьбы не будет. – Они уставились на него. – Ступайте, скажите всем. Скажите, что все они получат свои подарки назад…

Он собирался уходить.

– Но что случилось, босс? – спросил Кертис.

– Скажите, что Канди и Дафф передумали.

– Отправить всех по домам?

Шон поколебался.

– А, к дьяволу, пусть остаются и напиваются. Просто скажите, что венчания не будет.

Он прошел в дом. Нашел лжесвященника, который нервно ждал в кабинете на первом этаже. Жесткий воротничок натер ему кадык.

– Ваши услуги больше не нужны, – сказал Шон.

Он взял чековую книжку, сел за стол и выписал чек.

– Это вам за беспокойство. А теперь убирайтесь из города.

– Спасибо, мистер Кортни, большое спасибо.

Обрадованный, явно испытывая облегчение, он направился к выходу.

– Друг мой, – остановил его Шон, – если вы однажды скажете хоть слово о том, что мы собирались сделать, я вас убью. Я ясно выразился?

Шон прошел в бальный зал и дал констеблю несколько соверенов.

– Уберите отсюда всех этих людей. – Он показал на толпу гостей, ходивших меж столами и разглядывавших подарки. – Потом заприте дверь.

На кухне он нашел шеф-повара.

– Вынесите все приготовленное и отдайте им. Потом заприте кухню.

Когда он вошел в кабинет, там на кожаном диване сидела парочка, рука мужчины была под юбкой у девушки; девушка хихикала.

– Тут не бордель! – рявкнул Шон, и парочка торопливо удалилась.

Шон опустился в кресло. Он слышал доносившиеся с лужайки голоса и смех, оркестр играл вальс Штрауса. Это раздосадовало Шона, он мрачно посмотрел на мраморный камин. Голова снова заболела, кожа после ночного кутежа казалась сухой и натянутой.

– Что за беда, что за беда, черт дери! – сказал он.

Спустя час он вышел, отыскал свою лошадь и поехал по дороге на Преторию. Миновав последние дома, Шон повернул в вельд. Он ехал по морю травы, сдвинув на спину шляпу, подставив лицо солнцу и ветру. Шон сидел в седле свободно, предоставив лошади выбирать дорогу.

Уже к вечеру он вернулся в Йоханнесбург и оставил лошадь на конюшне с Мбежане. Ему полегчало – поездка и свежий воздух прояснили голову и помогли увидеть вещи в правильном свете. Он налил себе горячую ванну, забрался в воду, и пока лежал в воде, последние остатки гнева на Даффа улетучились. Он снова владел собой. Выбрался из ванны, вытерся, надел халат и прошел в спальню. На его кровати сидела Канди.

– Привет, Шон.

Она улыбнулась ему нервной неуверенной улыбкой. Ее волосы слегка растрепались, лицо побледнело, на нем не было никакой косметики. И она не сменила пеньюар, в котором Шон видел ее утром.

– Привет, Канди!

Шон взял квадратный флакончик с лавровой мазью и втер немного в волосы.

– Ничего, что я зашла?

– Конечно, нет. – Он начал причесываться. – Я сам собирался к тебе.

Она сидела, подобрав под себя ноги, в такой позе, которую не смог бы повторить ни один мужчина.

– Можно мне выпить?

– Прости, мне казалось, ты не притрагиваешься к выпивке.

– О, сегодня особый день. – Она рассмеялась излишне весело. – Ведь сегодня моя свадьба.

Он, не глядя на нее, налил ей бренди. Ему ненавистно было ее страдание, и он чувствовал, как возвращается гнев. Канди взяла стакан и отхлебнула. Поморщилась.

– Фу, гадость!

– Но тебе будет легче.

– За невесту! – сказала она и быстро выпила.

– Еще? – спросил Шон.

– Нет, спасибо. – Она встала и подошла к окну. – Темнеет. Ненавижу темноту. Темнота все искажает; то, что днем плохо, ночью вовсе невыносимо.

– Мне жаль, Канди, я хотел бы помочь.

Она повернулась, подошла к нему, обхватила руками за шею и прижала испуганное бледное лицо к его груди.

– О, Шон, пожалуйста, обними меня, я так боюсь!

Он неловко обхватил ее.

– Не хочу об этом думать. Не сейчас, не в темноте, – шептала она. – Пожалуйста, помоги мне. Помоги не думать об этом.

– Я останусь с тобой. Не расстраивайся. Садись. Налью тебе еще.

– Нет, нет! – Она отчаянно вцепилась в него. – Не хочу быть одна. Не хочу думать. Пожалуйста, помоги мне!

– Я не могу тебе помочь. Я останусь с тобой, но это все, что в моих силах.

Гнев и жалость смешались в Шоне, как уголь и селитра, и он крепче взял ее за плечи; пальцы погрузились в плоть и наткнулись на кость.

– Да, сделай мне больно. Так я ненадолго забываю. Отнеси меня в постель и причини мне боль, Шон, сильную боль.

У Шона перехватило дыхание.

– Ты сама не понимаешь, что говоришь. Это безумие.

– Это все, чего я хочу. Забыть хоть ненадолго. Пожалуйста, Шон.

– Я не могу, Канди. Дафф – мой друг.

– Он покончил со мной, а я с ним. И я тоже твой друг. О Боже, я так одинока. Не оставляй хоть ты меня! Помоги мне, Шон, пожалуйста, помоги!

Шон почувствовал, как гнев скользнул ниже, по груди и, как кобра, поднял голову от его бедер. Она тоже почувствовала это.

– Да, пожалуйста, да!..

Он поднял ее и отнес на свою кровать. Остановился над ней, срывая одежду. Канди тоже зашевелилась, раздеваясь, готовясь встретить его, впустить в себя и заполнить пустоту. Он быстро пронзил ее мягкую плоть и погрузился в тепло ее тела. В этом не было страсти, не было желания, только жесткое и грубое проникновение к самым границам переносимого. Для него это было выражение гнева и жалости, для нее – акт отвержения. Одного раза оказалось недостаточно. Снова и снова он брал ее, пока окровавленная спина не оставила на простыне темные пятна, пока тело Канди не заполнила боль. Они лежали, сплетясь, влажные и усталые от ярости.

Расслабленный после страсти Шон негромко спросил:

– Помогло?

– Да.

Физическая усталость ослабила барьеры, сдерживавшие ее горе. Не отпуская его, она заплакала.

Уличный фонарь бросал на потолок серебряный свет. Шон лежал на спине, смотрел на этот свет и слушал всхлипывания Канди. Он понял, когда они достигли высшей точки; последующий спуск проходил в молчании. Они уснули и утром проснулись одновременно, словно по договоренности.

– Ты единственный, кто сейчас может ему помочь, – сказала Канди.

– В чем помочь? – спросил Шон.

– Найти то, что он ищет. Мир, себя – назови как угодно. Сейчас этого у него нет. Он одинок, почти так же одинок, как я. Я могла бы ему помочь, я уверена.

– Дафф потерял себя? – цинично спросил Шон. – Ты, должно быть, сошла с ума.

– Не будь так слеп, Шон, пусть тебя не обманывают громкие разговоры и развязные манеры. Смотри на другое.

– На что, например? – спросил Шон.

Она какое-то время молчала.

– Знаешь, он ненавидел своего отца. Я догадалась по тому немногому, что он рассказал. Поэтому он не выносит дисциплины. Поэтому так относится к Градски, к женщинам, к жизни. Подумай об этом, Шон, и скажи: разве он ведет себя как счастливый человек?

– Градски однажды провел его, поэтому Дафф его не любит, – защищал друга Шон.

– О нет, причина лежит гораздо глубже. По-своему Градски – это образ его отца. Он изломан изнутри, Шон, поэтому так цепляется за тебя. Ты можешь помочь ему.

Шон откровенно рассмеялся.

– Канди, дорогая, мы нравимся друг другу, вот и все, у нашей дружбы нет глубоких и мрачных мотивов. Не ревнуй.

Канди села, и одеяло скользнуло к ее талии. Она наклонилась вперед, и ее груди, тяжелые, круглые и серебристо-белые, качнулись в полусвете.

– В тебе есть сила, Шон, сила, которую ты сам еще не видишь. А Дафф видел, и другие несчастные тоже ее видят.

Ты ему нужен, ты ему очень нужен. Присматривай за ним ради меня, помоги ему найти то, что он ищет.

– Вздор, Канди, – в замешательстве пробормотал Шон.

– Обещай, что ты поможешь ему.

– Тебе пора вернуться к себе, – сказал ей Шон. – Начнутся разговоры.

– Обещай мне, Шон.

– Хорошо, обещаю.

Канди выскользнула из постели, быстро оделась.

– Спасибо, Шон. Спокойной ночи.

Глава 26

Для Шона Йоханнесбург без Даффа обеднел – улицы были не такими людными, в «Рэнд Клубе» стало скучно, а волнение на фондовой бирже утратило былую остроту. Однако нужно было работать, выполнять свою долю работы и долю Даффа.

По вечерам, когда заканчивались совещания с Градски и Максом, он возвращался к себе в номер гостиницы. От испытанного днем напряжения мозг немел, глаза горели, и сил на сожаления не оставалось. Но он чувствовал себя одиноким. Тогда он отправлялся в «Оперу» и пил шампанское в толпе других посетителей. Одна из девушек танцевала канкан на столе в центре зала, и, остановившись перед Джоком и Тревором Хейнсами, выпятила зад, касаясь лбом колен, так что ее юбки покрыли голову, Шон позволил Тревору спустить с нее панталоны. Неделю назад он ударил бы Тревора в нос, не уступив ему этой чести. Но теперь это было совсем не весело и не забавно. Шон рано вернулся домой.

В следующую субботу в полдень Франсуа и Кертис пришли в контору для обычного еженедельного совещания. Когда они завершили свой отчет и Градски ушел, Шон предложил:

– Пойдемте со мной, выпьем в баре «Гранд-отель Националь», вспрыснем уикэнд, так сказать.

Франсуа и Кертис заерзали на стульях.

– Мы договорились встретиться с парнями в «Светлых ангелах», босс.

– Отлично, я с вами, – с готовностью сказал Шон. Неожиданно ему показалась очень привлекательной перспектива снова стать обычным человеком. Его тошнило от общества тех, кто улыбался ему и пожимал руку, в то же время дожидаясь возможности съесть его. Приятно будет побыть в обществе тех, кто не говорит об акциях и долях бизнеса, посмеяться с теми, кто работает в шахтах СРК и получает шестьдесят шиллингов по понедельникам. Он немного выпьет с Франсуа и Кертисом; потом, может, подерется – честная драка без злобы. Боже, да, хорошо будет с людьми, чистыми сердцем, даже если под ногтями у них грязь, а одежда под мышками в пятнах от пота.

Кертис быстро взглянул на Франсуа.

– Там будет толпа хулиганья, босс, в субботу собираются все землекопы.

– И отлично, – сказал Шон. – Пошли.

Он встал и надел свое сизо-серое пальто; лацканы отделаны черным шелком и гармонируют с черной жемчужиной в галстуке. Взял со стола трость.

– Пошли!

Шум они услышали за квартал до «Светлых ангелов». Шон улыбнулся и ускорил шаг, как старый охотничий пес, учуявший птицу. Франсуа и Кертис шли по бокам от него. На прилавке стоял рослый шахтер. Шон узнал в нем одного из рабочих шахты «Младшая сестра». Тело шахтера слегка отклонилось назад, чтобы уравновесить тяжесть большой оплетенной бутылки; он пил из этой бутылки, дергая кадыком при каждом глотке. Толпа вокруг скандировала: «До дна, до дна!..» Шахтер кончил пить, бросил бутылку в дальнюю стену и оглушительно рыгнул. Поклонился, принимая аплодисменты, и тут увидел в дверях Шона. Шахтер виновато вытер рот тыльной стороной ладони и спрыгнул с прилавка. Остальные повернулись, увидели Шона, и шум сразу стих. Все стояли молча. Шон в сопровождении Франсуа и Кертиса вошел и положил на край прилавка соверен.

– Бармен, наливайте всем. Сегодня суббота, можно расслабиться.

– Добрый вечер, мистер Кортни.

– Удачи, сэр.

– Gezondheid,[49] мистер Кортни.

Приглушенные голоса звучали почтительно.

– Пейте, ребята, там, откуда это, еще полно.

Шон с Франсуа и Кертисом остановились у бара.

Все смеялись его шуткам. Лицо Шона раскраснелось от счастья, ему приятно было снова оказаться среди добрых друзей. Немного погодя дал о себе знать мочевой пузырь, и Шон через заднюю дверь отправился в туалет. Там разговаривали; Шон остановился за поворотом.

– …и чего он сюда приперся? Это ведь не поганый «Рэнд Клуб».

– Ш-ш-ш! Он тебя услышит, парень. Хочешь потерять работу?

– Наплевать! Что он о себе воображает? «Пейте, ребята, там, откуда это, еще полно». Я босс, и поэтому целуйте мне зад, ребята!

Шон стоял ошеломленный.

– Успокойся, Фрэнк, он скоро уйдет.

– Чем скорей, тем лучше, слышишь? Пусть этот паршивый франт с его ботинками за десять гиней и тростью с золотой рукоятью убирается туда, где ему место!

– Послушай, парень, ты пьян, не ори!

– Конечно, я пьян, достаточно пьян, чтобы пойти и сказать ему это в лицо.

Шон попятился и медленно вернулся к Франсуа и Кертису.

– Надеюсь, вы меня простите – я только что вспомнил, что намечал на вечер важное дело.

– Какая жалость, босс, – с облегчением сказал Кертис. – Может, как-нибудь в другой раз?

– Да, в другой раз.

Когда он вошел в «Рэнд Клуб», ему обрадовались. Три человека едва не подрались за право угостить его выпивкой.

Глава 27

Вечером он ужинал с Канди и за ликером рассказал ей об этом. Она выслушала его до конца, не прерывая.

– Они не хотели, чтобы я там был. Не понимаю, что я им сделал, почему они меня так невзлюбили?

– И это тебя беспокоит? – спросила она.

– Да, беспокоит. Раньше люди никогда так ко мне не относились.

– Я рада, что это тебя беспокоит. – Она мягко улыбнулась ему. – Когда-нибудь ты станешь очень хорошим человеком.

– Да за что они меня ненавидят?

Шон не хотел отказываться от первоначальной мысли.

– Они тебе завидуют. Ты ведь сам сказал «с его ботинками за десять гиней и тростью с золотой рукоятью» – вот тут и зарыта собака. Ты теперь не такой, как они, – ты богат. И не можешь ожидать, что они примут это.

– Но ведь я никогда ничего плохого им не делал, – возразил он.

– А тебе и не нужно ничего делать. За все в жизни нужно платить. Это часть платы за твой успех.

– Дьявольщина, как я хотел бы, чтобы здесь был Дафф, – сказал Шон.

– Дафф объяснил бы тебе, что это неважно, верно? – сказала Канди. – «Кому какое дело, приятель, до этой немытой толпы? Мы отлично обойдемся без них», – сказала она, подражая Даффу.

Шон почесал кончик носа и посмотрел на стол.

– Пожалуйста, Шон, не верь Даффу, если он скажет, что люди не имеют значения. Сам он в это не верит, зато порой говорит ужасно убедительно. Люди важны. Они важнее золота, или домов, или…

Шон смотрел на нее.

– Я однажды понял это, когда застрял в «Глубокой Канди». Там, в темноте и грязи, я понял это очень ясно. И принял решение. – Он озорно улыбнулся. – Я сказал себе, что больше никогда никому не причиню зла, если этого можно будет избежать. Тогда я чувствовал это очень остро, но потом…

– Да, пожалуй, я понимаю. Это серьезное решение, его трудно принять, а еще труднее выполнить. Не думаю, чтобы один случай мог изменить образ мыслей человека. Это как стена, которую возводят кирпич за кирпичом. Каждый раз добавляешь понемногу, а потом смотришь – стена окончена. Я же говорила, Шон, что в тебе есть сила. Думаю, однажды ты закончишь свою стену, и тогда в ней не будет слабых мест.

Глава 28

В следующий вторник Шон впервые после исчезновения Даффа поехал в «Ксанаду». Джонсон с четырьмя помощниками работал в бальном зале, упаковывая подарки и приклеивая к ним ярлычки.

– Заканчиваете, Джонсон?

– Почти закончили, мистер Кортни, завтра утром пришлю за подарками два фургона.

– Да, так и сделайте. Не хочу, чтобы они лежали здесь.

Шон поднялся по мраморной лестнице и остановился на верхней площадке. В доме ощущалось что-то мертвое: он был совершенно новый и ждал, чтобы пришли люди и оживили его. Шон прошел по коридору, останавливаясь и рассматривая картины, выбранные Канди. Это все были картины маслом в мягких пастельных тонах. Женские цвета.

– Без них обойдемся. Кое-какие – те, в которых есть жизнь: алое, черное, ярко-синее, – я оставлю себе.

Он открыл дверь своей спальни. Тут было гораздо лучше. Яркие персидские ковры на полу, стены в панелях темного дерева с шелковистой поверхностью и кровать величиной с поле для игры в поло. Шон лег на кровать и стал смотреть на нарядный, в лепнине потолок.

– Эх, вот бы Дафф вернулся! Мы неплохо зажили бы с ним здесь.

Он снова спустился вниз. У подножия лестницы ждал Джонсон.

– Я закончил, сэр.

– Отлично. В таком случае можете идти.

Шон прошел в кабинет и остановился у оружейной стойки. Достал дробовик Пердью, поднес к окну и принялся разглядывать на свету. Его ноздри слегка расширились: запах ружейной смазки разбудил воспоминания. Шон поднес ружье к плечу, убедился в том, что оно отлично уравновешено. Провел стволом дугу в воздухе, вторя полету воображаемой птицы, и неожиданно увидел в прицеле лицо Даффа. Шон был настолько захвачен врасплох, что продолжал стоять, целясь Даффу в голову.

– Не стреляй, я пришел с миром, – серьезно сказал Дафф.

Шон опустил ружье и отнес его в стойку.

– Привет.

– Привет, – ответил Дафф, по-прежнему стоя в дверях.

Шон повернулся спиной к Даффу и сделал вид, что тщательно устанавливает ружье на место.

– Как ты, приятель?

– Отлично. Отлично!

– А остальные?

– Кого ты, собственно, имеешь в виду? – спросил Шон.

– Канди, конечно.

Шон обдумал вопрос.

– Конечно, ты мог бы причинить ей больший ущерб, если бы пропустил через дробилку.

– Плохо?

– Плохо, – согласился Шон.

Они немного помолчали.

– Вижу, что и ты не очень ко мне расположен, – сказал наконец Дафф.

Шон пожал плечами и перешел к камину.

– Даффорд, ты свинья, – сказал он как бы между прочим.

Дафф поморщился.

– Что ж, приятно было познакомиться с тобой, приятель. Вероятно, наши дороги расходятся?

– Не болтай, Дафф, ты теряешь время. Налей нам выпить и сможешь рассказать мне, каково это – быть свиньей. К тому же я хочу поговорить с тобой о картинах, которые Канди развесила в коридоре наверху. Не знаю, то ли отдать их кому-нибудь, то ли сжечь.

Дафф выпрямился, перестав прислоняться к косяку, и попытался скрыть облегчение на лице, но Шон торопливо продолжал:

– Прежде чем мы на этой теме закроем крышку и закопаем, я хотел бы сказать тебе следующее. Мне не нравится то, что ты сделал. Я понимаю, почему ты это сделал. Но мне все равно это не нравится. Все. Хочешь что-нибудь добавить?

– Нет, – сказал Дафф.

– Тогда хорошо. Думаю, ты найдешь бутылку «Курвуазье» в шкафу рядом с графином виски.

В тот же вечер Шон отправился в гостиницу и застал Канди в ее кабинете.

– Он вернулся, Канди.

– О! – Канди задохнулась. – Как он, Шон?

– Протрезвел, но не очень.

– Я не это имела в виду. Он здоров?

– Как всегда. Даже спросил, как ты.

– И что ты ответил? – спросила Канди.

Шон пожал плечами и сел в кресло у ее стола. Посмотрел на высокие стопки соверенов, которые подсчитывала Канди.

– Это доход последнего вечера? – спросил он, избегая ответа на ее вопрос.

– Да, – с отсутствующим видом сказала она.

– Ты богата. Выйдешь за меня? – улыбнулся Шон.

Канди встала и подошла к окну.

– Вероятно, вы теперь будете жить в «Ксанаду», – сказала она. Шон хмыкнул, а она быстро продолжала: – «Палаты Виктории» займут братья Хейнс, они уже говорили со мной об этом, так что не беспокойся.

– У тебя здесь будет весело. Каждый вечер приемы, много народу.

– Мне все равно, я уже привыкла.

Шон встал, подошел к ней, взял за локоть и повернул лицом к себе. Достал из кармана носовой платок и протянул ей.

– Хочешь увидеть его, Канди?

Она покачала головой, не доверяя голосу.

– Я присмотрю за ним, как обещал.

Шон обнял ее и собрался уходить.

– Шон, – сказала она. Он повернулся. – Заходи ко мне иногда. Поужинаем, поговорим. Ты ведь по-прежнему мой друг?

– Конечно, Канди, конечно, дорогая.

Она улыбнулась.

– Если упакуешь свои и Даффа вещи, я пришлю их в «Ксанаду».

Глава 29

Шон посмотрел на сидевшего за столом напротив него Даффа в поисках поддержки. Дафф выпустил кольцо густого сигарного дыма. Кольцо все расширялось, как круг на поверхности воды в пруду, пока не коснулось стола и не растаяло. Дафф его не поддержит, с горечью понял Шон. Они проспорили половину предыдущей ночи. Он надеялся, что Дафф передумает. А теперь понял, что этого не будет. И предпринял последнюю попытку.

– Они просят повышения зарплаты на десять процентов. Я считаю, справедливо: за последнее время цены в городе взлетели, а зарплата осталась прежней. У этих людей есть дети, джентльмены, нельзя ли и это принять во внимание?

Дафф выпустил новое кольцо, а Градски достал из кармана часы и многозначительно взглянул на циферблат. Макс кашлянул и вмешался:

– Кажется, мы уже обсуждали это, мистер Кортни. Нельзя ли перейти к голосованию?

Шон смотрел, как Градски голосует против него. Смотреть на руку Даффа он не хотел. Не хотел увидеть, как тот выступает против него на стороне Градски, но вынужден был повернуть голову.

Рука Даффа лежала на столе. Дафф выпустил очередное кольцо и наблюдал, как оно разбивается о поверхность.

– Кто за предложение? – спросил Макс, и Шон с Даффом одновременно подняли руки. Шон понял, как много бы для него значило, если бы Дафф голосовал против. Дафф подмигнул, и Шон не сумел сдержать улыбку.

– Тридцать процентов голосов за, шестьдесят против, – объявил Макс. – Таким образом, предложение мистера Кортни не принимается. Я сообщу Союзу шахтеров о нашем решении. Есть ли еще вопросы, прежде чем мы закроем заседание?

Шон и Дафф вместе вернулись в контору.

– Единственная причина, по которой я тебя поддержал, в том, что я знал – Градски все равно победит, – любезно сказал Дафф. Шон фыркнул. А Дафф невозмутимо продолжал, открывая дверь в кабинет Шона: – Он, конечно, прав. Десятипроцентная прибавка к зарплате увеличит стоимость производства на десять тысяч в месяц. – Шон молча захлопнул дверь. – Ради Бога, Шон, не доводи свое добросердечное отношение к рабочим до абсурда. Градски прав: Крюгер в любой момент может обложить нас новым налогом, а нам нужно финансировать развитие нового производства на Восточном Рэнде. Сейчас мы не можем позволить себе поднять стоимость производства.

– Хорошо, – ответил Шон. – Все решено. Я просто не хочу, чтобы началась забастовка.

– Всегда есть возможность справиться с забастовщиками. Полиция на стороне Градски, и мы всегда можем привезти пару сотен наемников из Кимберли.

– Дафф, это неправильно. Ты и сам знаешь, что неправильно. И этот нелепый Будда с маленькими глазками тоже знает.

– Но что мы можем сделать?

– Дьявольщина, что мы можем сделать? – взорвался Шон. – Я чувствую себя беспомощным.

– Ну, это ведь ты захотел отдать ему бразды правления, – рассмеялся Дафф. – Бросай попытки изменить мир и пойдем домой.

В прихожей их ждал Макс. Он явно нервничал.

– Прошу прощения, джентльмены, могу я поговорить с вами?

– А кто говорит, – неожиданно спросил Шон, – вы или Градски?

– Это секрет, мистер Кортни.

Макс понизил голос.

– А до завтра нельзя подождать?

Шон мимо него направился к выходу.

– Прошу вас, мистер Кортни, дело чрезвычайной важности.

И Макс в отчаянии схватил Шона за руку.

– В чем дело, Макс? – спросил Дафф.

– Мне нужно поговорить с вами наедине, – ответил Макс шепотом, нервно поглядывая на входную дверь.

– Ну так говорите, – подбодрил его Дафф. – Сейчас мы одни.

– Не здесь. Мы можем встретиться позже?

Дафф приподнял бровь.

– В чем дело, Максимилиан? Неужели вы продаете порнографические картинки?

– Мистер Градски ждет меня в гостинице. Я сказал, что вернусь за несколькими документами, и если я задержусь, он что-то заподозрит.

Макс едва не плакал – его кадык играл в прятки за высоким воротником, выскакивая и снова исчезая. Даффа неожиданно очень заинтересовали слова Макса.

– Вы не хотите, чтобы об этом узнал Норм? – спросил он.

– Боже, конечно нет.

Макс чуть не плакал.

– Когда вы хотите с нами встретиться?

– Сегодня вечером, в десять, когда мистер Градски ляжет спать.

– Где? – спросил Дафф.

– За отвалом шахты «Младшая Сестра» есть проселок, уходящий на восток. Его больше не используют.

– Знаю, – ответил Дафф. – Мы будем там в половине одиннадцатого.

– Спасибо, мистер Чарливуд, вы не пожалеете.

Макс скользнул к двери и исчез.

Дафф придал шляпе правильный угол, потом концом трости ткнул Шона в живот.

– Ну-ка нюхни.

Он картинно принюхался, Шон тоже.

– Пахнет неплохо, – сказал Шон.

– Да все пропахло, – согласился Дафф. – Сладкий запах предательства.

В половине десятого они выехали из «Ксанаду». Дафф настоял на том, чтобы надеть черные накидки.

– Атмосфера очень важна, приятель. На такое свидание нельзя идти в грязной рабочей рубашке и башмаках из сыромятной кожи. Это все испортит.

– Будь я проклят, если надену это!

– Но это очень хороший наряд. В самый раз. А нельзя уговорить тебя прицепить к поясу пистолет? – с надеждой спросил Дафф.

– Нет, – рассмеялся Шон.

– Нет? – Дафф покачал головой. – Ты варвар, приятель. У тебя нет вкуса, вот в чем твоя беда.

Проезжая по Йоханнесбургу, они миновали главную улицу и выбрались на дорогу на Кейптаун примерно в полумиле за городом. На темном небе горел лишь узкий лунный серп. Но звезды были очень яркие, и в их свете белые шахтные отвалы, с большой холм каждый, казались нарывами на лице земли.

Сам того не желая, Шон испытывал легкое возбуждение. Настроение Даффа всегда оказывалось заразительным. Они ехали, почти соприкасаясь стременами, ветер раздувал плащ Даффа, от него сигара Шона разгорелась ярким огоньком.

– Помедленней, Дафф, поворот близко. Он зарос, и мы можем его пропустить.

Они двинулись шагом.

– Который час? – спросил Дафф.

Шон затянулся и поднес огонек сигары к циферблату.

– Четверть одиннадцатого. Еще рано.

– Ручаюсь, Макс нас ждет. Вот и дорога.

Дафф повернул лошадь, Шон последовал за ним. Рядом поднимался отвал «Младшей сестры», крутой и белый. Они обогнули отвал и попали в тень. Лошадь Даффа заржала и заартачилась, и Шон сжал свою лошадь ногами, потому что она тоже повела в сторону. Из густого кустарника у дороги вышел Макс.

– Приятно встретиться при лунном свете, Максимилиан, – поздоровался с ним Дафф.

– Пожалуйста, сведите лошадей с дороги, джентльмены.

Макс по-прежнему был сильно возбужден. Они привязали лошадей под кустами рядом с лошадью Макса и подошли к нему.

– Ну, Макс, какие новости? Как семья? – спросил Дафф.

– Прежде чем мы начнем, джентльмены, я хочу, чтобы вы дали честное слово независимо от исхода никогда никому ничего не рассказывать о том, что я сейчас скажу.

Шону показалось, что Макс очень бледен. А может, это просто свет луны?

– Согласен, – сказал Шон.

– Вот тебе крест! – сказал Дафф.

Макс расстегнул пальто и извлек длинный конверт.

– Думаю, лучше сначала показать вам это, тогда мне легче будет объяснить свое предложение.

Шон взял у него конверт.

– Что это, Макс?

– Последние данные всех четырех банков, с которыми имеет дела мистер Градски.

– Спички, Шон! Посвети нам, приятель, – возбужденно сказал Дафф.

– У меня с собой фонарь, – сказал Макс и присел, чтобы зажечь его. Шон и Дафф присели рядом и положили в желтый кружок света банковские документы.

Они молча разглядывали их, пока Шон не выпрямился, по-прежнему сидя на корточках, и не закурил новую сигару.

– Что ж, я рад, что у меня не так много денег, – сказал наконец Шон. Он сложил листки и убрал в конверт. Потом свободной рукой хлопнул по конверту и засмеялся. Макс протянул руку, взял у него конверт и снова спрятал под пальто. – Ну ладно, Макс, выкладывайте.

Макс наклонился вперед и задул фонарь. То, что он собирался сказать, легче говорить в темноте.

– Большая сумма наличными, которую он должен был выплатить вам, джентльмены, и ограничения добычи его алмазных шахт в связи с новым картельным соглашением в алмазной промышленности заставили его взять крупные кредиты во всех банках. – Макс остановился и откашлялся. – Сумму кредита вы видели. Конечно, банки потребовали заклад, и мистер Градски передал им все свои акции СРК. Банки установили нижний предел стоимости акций в тридцать пять шиллингов. Как вы знаете, нынешняя текущая стоимость акций СРК – девяносто шиллингов, что обеспечивает достаточную безопасность. Однако если цена акций начнет понижаться и упадет до тридцати пяти шиллингов, банки начнут эти акции продавать. Они выбросят на рынок все акции СРК, которые принадлежат мистеру Градски.

– Продолжайте, Макс, – сказал Дафф. – Мне начинает нравиться ваш голос.

– Мне пришло в голову, что если мистер Градски будет временно отсутствовать в Йоханнесбурге, например отправится в Англию за новым оборудованием или еще за чем-нибудь, вы, джентльмены, могли бы снизить цену акций СРК до тридцати пяти шиллингов. Если проделать все правильно, на это уйдет три-четыре дня. Вы можете начать продавать свои акции, распустив слух, что в глубине Главарь истощился. Мистер Градски не сможет защищать свои интересы, и как только стоимость акций упадет до тридцати пяти шиллингов, банки начнут их продавать. Цена еще больше упадет, и тогда вы сможете скупить все акции СРК за небольшую часть их истинной стоимости. Вы приобретете контроль над всей корпорацией и вдобавок заработаете несколько миллионов.

Снова наступило молчание. Тянулось оно довольно долго. Наконец Шон спросил:

– А вы что получите, Макс?

– Ваш чек на сто тысяч фунтов, мистер Кортни.

– Цены растут, – заметил Шон. – Мне казалось, стандартная цена за такую работу – тридцать сребреников. И кажется, уровень цен установили ваши соплеменники.

– Заткнись! – рявкнул Дафф и более любезно сказал Максу: – Мистер Кортни иногда любит пошутить. Объясните, Макс, чего вы хотите? Только денег? Скажу откровенно, это не очень правдоподобно. Вы должны быть относительно богаты.

Макс быстро вскочил и направился к лошадям, но, не дойдя до них, обернулся. Лица его в темноте не было видно, но в голосе звучала открытая ненависть, он почти кричал.

– Думаете, я не знаю, как меня называют? Придворный шут, язык Градски, лизатель задниц. Думаете, мне это нравится? Думаете, мне нравится каждый день пресмыкаться перед ним? Я снова хочу стать свободным. Хочу быть человеком!

Он подавился и закрыл руками лицо. Макс плакал. Шон не мог смотреть на него, и даже Дафф отвел взгляд. Но когда Макс заговорил, у него был обычный мягкий и печальный голос.

– Мистер Кортни, если завтра вы придете на биржу в своем желтом жилете, я пойму, что вы согласились с моим предложением и мои условия кажутся вам приемлемыми. Тогда я приму меры, чтобы обеспечить отсутствие мистера Градски в стране.

Он отвязал свою лошадь, сел на нее и поехал в сторону дороги на Кейп. Ни Шон, ни Дафф не вставали – слушали, как затихает в ночи топот копыт. Только потом Дафф заговорил.

– Банковские документы подлинные, я хорошо рассмотрел печати.

– Еще более подлинны чувства Макса. – Шон бросил окурок в кусты. – Так играть невозможно. Меня выворачивало, когда я его слушал. Дьявольщина, как человек может так хладнокровно предавать другого?

– Приятель, давай не будем обсуждать нравственность Макса. Займемся фактами. Нормана подают нам со связанными крылышками, приправленного чесноком и с веточкой сельдерея за каждым ухом. Вот что я скажу: зажарим его и съедим.

Шон улыбнулся.

– Перечисли несколько основательных причин. Я хочу, чтобы ты меня убедил. После того, что я услышал, не удивлюсь, если убедить меня будет легко.

– Первое. – Дафф поднял палец. – Норман этого заслуживает.

Шон кивнул.

– Второе. – Поднялся второй палец Даффа. – Получив контроль, мы будем управлять как хотим. Ты сможешь претворить в жизнь свои добрые намерения и прибавить всем жалованье, а я снова буду на самом верху.

– Да! – Шон задумчиво потянул себя за усы. – Мы пришли сюда делать деньги, и лучшей возможности для этого не может быть.

– И наконец мой последний, но самый важный довод: ты отлично выглядишь в желтом жилете, приятель. Я и за тысячу акций СРК не пропустил бы завтрашнее зрелище.

– Да, он удобный, – согласился Шон. – Но слушай, Дафф, я не хочу второго случая с Лохткампером. Это очень неприятно, знаешь ли.

Дафф встал.

– Норман большой мальчик, он так не сделает. К тому же он не обеднеет – у него ведь есть алмазные шахты. Мы только освободим его от обязанностей в Витватерсранде.

Они вернулись к лошадям. Шон уже поставил ногу в стремя, как вдруг остановился и воскликнул:

– Боже мой, я не смогу этого сделать. Все кончено!

– Почему? – встревожился Дафф.

– Я пролил на желтый жилет соус, и потому не могу надеть его завтра. Мой портной убьет меня.

Глава 30

Организовать отсутствие Градски оказалось легко: кто-то должен был отправиться в Лондон – закупать новое оборудование для разработок в Восточном Рэнде и отобрать двух инженеров из ста с лишним желающих в Англии. И Градски неохотно согласился заняться этим, когда совет попросил его.

– Мы устроим для него прощальный прием, – предложил Дафф Шону тем же вечером.

– Ну, не совсем прощальный прием, скорее поминки.

Шон начал насвистывать траурный марш, а Дафф ручкой ножа отбивал на столе ритм.

– Устроим прием в гостинице Канди… – Дафф сразу спохватился. – Нет, здесь. Да такой, чтобы бедный старина Норман мог потом сказать: «Эти ублюдки обчистили меня, но прощальный прием они закатили грандиозный».

– Он не любит приемы, – сказал Шон.

– Отличная причина, чтобы его чествовать, – ответил Дафф.

Когда неделю спустя Градски и Макс в утренней почтовой карете уезжали в порт Наталь, пятьдесят членов Йоханнессбургской фондовой биржи, в вечерних костюмах после ночного приема, пришли с ним прощаться. Дафф произнес трогательную, хотя и не всегда отчетливую речь и преподнес Градски букет роз. Толпа заставила лошадей нервничать, они беспокойно дергались, кучер взмахнул кнутом, и Макса с Градски отбросило на заднее сиденье. Толпа выкрикивала приветствия, пока карета не скрылась из виду. Шон обнял Даффа за плечи, отвел в контору и усадил в глубокое кресло.

– Ты достаточно трезв для серьезного разговора? – с сомнением спросил он.

– Конечно. Всегда к вашим услугам, как сказала леди клиенту.

– Я сумел вчера вечером переброситься с Максом парой слов. Когда они с Норманом будут на борту парохода, он пришлет нам телеграмму. До ее получения мы ничего начинать не будем.

– Очень разумно. Ты самый умный из всех моих знакомых, – счастливо улыбнулся Дафф.

– Лучше ступай спать, – сказал ему Шон.

– Слишком далеко, – ответил Дафф. – Посплю здесь.

Телеграмма от Макса пришла через десять дней. Шон и Дафф обедали в «Рэнд Клубе», когда ее принесли к их столику. Шон распечатал конверт и прочел Даффу:

«Отплываем сегодня в четыре. Удачи. Макс».

– Выпьем за это.

Дафф поднял свой бокал.

– Завтра, – сказал Шон, – я пойду на «Глубокую Канди» и прикажу Франсуа вывести всех рабочих с нижних уровней на поверхность. Никому не разрешено будет спускаться.

– Поставь охрану на четырнадцатом уровне, – предложил Дафф. – Это произведет большее впечатление.

– Хорошая мысль, – согласился Шон. Он посмотрел на человека, проходившего мимо их столика, и неожиданно улыбнулся. – Дафф, знаешь, кто это?

– О ком ты? – удивленно спросил Дафф.

– О том парне, что прошел мимо нас – вон он, идет в туалет.

– По-моему, это Эллиотт, газетчик.

– Верно, издатель «Дейли мейл», – кивнул Шон. – Пошли со мной, Дафф.

– Куда?

– Получать дешевую известность.

Они вдвоем прошли через обеденный зал, миновали гостиную и направились в туалет. Дверь одной кабинки была закрыта, и, когда они проходили мимо, там кто-то негромко выпустил газы. Шон подмигнул Даффу и прошел к писсуару. Примериваясь, он сказал:

– Теперь, Дафф, мы можем надеяться только на то, что Норман в Англии сотворит чудо. Иначе…

Он пожал плечами. Дафф подхватил мысль.

– Мы очень рискуем, рассчитывая на это. Я бы продавал акции. Акции СРК сегодня утром стоили девяносто один шиллинг, так что, очевидно, еще никто ничего не знает. Но когда узнают, мы ничего продать не сможем. Так что давай избавляться от них, пока цена хорошая.

Шон не согласился:

– Нет, надо подождать известий от Нормана. Да, конечно, риск большой, но мы ответственны за тех, кто на нас работает.

Шон взял Даффа за руку и вывел из туалета; выходя, он положил последнюю вишню на верх пирога:

– Ты же понимаешь – когда СРК рухнет, тысячи людей окажутся без работы.

Шон закрыл за собой дверь, и они радостно улыбнулись друг другу.

– Приятель, ты гений, – прошептал Дафф.

– Я знаю, – прошептал в ответ Шон.

На следующее утро Шон проснулся с ощущением, что сегодня должно произойти что-то интересное. Он лежал, наслаждаясь этим ощущением, пока не попытался понять его причину. Потом неожиданно сел и потянулся за газетой, которая лежала рядом с кроватью на кофейном столике. Развернул и нашел то, что искал, на первой же полосе под заголовком «Все ли в порядке на СРК? Загадка Нормана Градски». Сама статья была шедевром журналистики. Шону редко приходилось читать нечто написанное так бойко и убедительно о том, о чем автор решительно ничего не знает. Предполагается. Обычно надежные источники полагают. Есть основания считать. Множество подобных фраз – и никаких фактов. Шон нашарил домашние туфли и пошел по коридору в комнату Даффа.

Дафф забрал себе почти все одеяло и кровать; девушка свернулась на краю, как розовый анчоус. Дафф храпел, а девушка поскуливала во сне.

Шон пощекотал губы Даффа поясом от халата, Дафф сморщил нос и громко чихнул. Девушка села и сонно посмотрела на Шона.

– Быстрей убегай, – прикрикнул на нее Шон, – мятежники близко!

Она вскинулась и, дрожа от страха, приземлилась в трех футах от кровати. Шон критически осмотрел ее.

«Красивая кобылка», – подумал он и решил проехаться на ней, как только Дафф отправит ее пастись. Она осознала свою наготу и то, как откровенно оценивает ее Шон. И попыталась прикрыться руками, слишком маленькими для такой задачи. Шон взял с кровати халат Даффа и протянул ей.

– Иди в ванную, милая, мне нужно поговорить с мистером Чарливудом.

Набросив халат, она обрела сознание собственного достоинства и строго ответила:

– Но у меня нет никакой одежды, мистер Кортни.

– Никогда бы не догадался, – учтиво сказал Шон.

– Это нехорошо.

– Ты слишком скромна. А теперь уходи, будь паинькой.

Беззаботно мотнув головой, девушка исчезла в ванной, и Шон переключился на Даффа. Во время разговора Шона с девушкой Дафф мрачно цеплялся за остатки сна, но ему пришлось проснуться, когда Шон хлопнул его по спине сложенной газетой. Дафф высунул голову из-под одеяла, как черепаха из-под панциря. Шон протянул ему газету и сел на край кровати. Он смотрел, как лицо Даффа постепенно начинает кривиться от смеха, потом сказал:

– Тебе надо отправиться в редакцию и покричать на него, чтобы укрепить подозрения. А я пойду на «Глубокую Канди» и закрою все нижние уровни. Встретимся на бирже на открытии торгов, и не забудь стереть с лица эту ухмылку, когда выйдешь в город. Попробуй выглядеть утомленным. Впрочем, сейчас тебе это нетрудно.

Когда Шон приехал на биржу, снаружи уже собралась толпа. Мбежане направил ландо прямо на нее, и толпа расступилась, давая проход. Шон смотрел прямо перед собой, не отвечая на летящие со всех сторон вопросы. Мбежане остановил экипаж у главного входа в здание, и четверо констеблей сдерживали толпу, пока Шон не прошел по тротуару в двойные двери. Дафф уже был там – он стоял в центре группы возбужденных членов биржи и брокеров. Увидев Шона, он бешено замахал ему рукой над головами окружающих. Этого оказалось достаточно, чтобы привлечь их внимание, и они устремились к Шону и окружили его, разгоряченные, с сердитыми лицами. Кто-то схватил его за лацканы, шляпа сползла Шону на глаза, одна из пуговиц оторвалась.

– Это правда? – закричал этот человек, брызгая слюной в лицо Шону. – Мы имеем право знать!

Шон с размаху ударил его по голове тростью и отбросил на руки окружающих.

– Назад, ублюдки! – закричал он, угрожая тростью. Толпа расступилась, и он остался один, сердито глядя на всех и по-прежнему замахиваясь палкой. – Позже я сделаю заявление. А до тех пор держите себя в руках.

Он поправил шляпу, оторвал нитку, оставшуюся от исчезнувшей пуговицы, и подошел к Даффу. Уголки губ Даффа начали кривиться в усмешке, и Шон взглядом предупредил его. С мрачными лицами они прошли в помещение для членов правления.

– Как прошло? – шепотом спросил Дафф.

– Лучше не бывает. – Шон сохранял встревоженное выражение лица. – Я поставил на четырнадцатом уровне вооруженную охрану. Когда толпа узнает об этом, у них пена пойдет изо рта, ей-богу.

– Когда будешь делать заявление, оно должно быть проникнуто бодростью и уверенностью, – сказал Дафф. – Если так пойдет и дальше, цены упадут до тридцати пяти шиллингов через час после открытия.

За пять минут до открытия торгов Шон из ложи президента биржи обратился к собравшимся с заявлением. Дафф слушал его с растущим восхищением. Сердечные заверения Шона и его многочисленные отступления внушили отчаяние самым закоренелым оптимистам. Шон завершил свою речь и вышел из ложи при мрачном отсутствии аплодисментов. Прозвенел колокол – брокеры стояли в одиночку или небольшими растерянными группами. Было сделано первое пробное предложение:

– Продаю акции СРК.

Но никто не торопился покупать.

Десять минут спустя акции продавали по восемьдесят пять шиллингов, на шесть шиллингов меньше, чем при закрытии торгов накануне. Дафф наклонился к Шону.

– Начнем продавать свои акции, чтобы подтолкнуть дело, иначе они все так и будут выжидать.

– Хорошо, – кивнул Шон, – позже купим их за четверть цены. Только подожди новостей с «Глубокой Канди».

Весть пришла около десяти и вызвала очень острый отклик. Акции СРК сразу упали до шестидесяти шиллингов. Но здесь цена остановилась, чуть колеблясь в приступах то отчаяния, то надежды.

– Надо продавать, – сказал Дафф, – им не хватает толчка. Их нужно подтолкнуть, иначе цена застрянет.

Шон чувствовал, как дрожат руки; он сунул их в карманы и сжал кулаки. По Даффу тоже были видны следы напряжения – его щека нервно дергалась, глаза ввалились.

– Это игра по-крупному. Не нужно переигрывать: продадим тридцать тысяч акций.

Под тяжестью этой продажи цена опустилась до сорока пяти шиллингов и снова застыла. До перемен ставки оставалось еще около часа, и Шон чувствовал, что все его тело цепенеет от напряжения. Из-под мышек струйками бежал холодный пот.

– Продайте еще тридцать тысяч, – приказал он своему брокеру, и собственный голос даже ему самому показался хриплым. Он примял окурок сигары в пепельнице, стоявшей у кресла; пепельница уже была полна. Теперь им с Даффи не нужно было притворяться встревоженными. Цена упала до сорока шиллингов, и продажа еще шестидесяти тысяч их акций продвинула ее вниз всего на несколько шиллингов.

– Кто-то покупает, – тревожно сказал Шон.

– Похоже на то, – согласился Дафф. – Готов биться об заклад, что это проклятый грек Эффивулос. Придется продавать еще, пусть набьет брюхо. Тогда цена упадет.

К смене ставок Дафф и Шон продали три четверти принадлежавших им акций СРК, но цена акций упорно держалась на тридцати семи шиллингах шести пенсах. Мучительно близко к волшебному числу, которое выбросит на рынок поток акций Градски, но скоро у них не будет акций, чтобы заставить цену опуститься еще на два с половиной шиллинга.

Торги закрылись. Шон и Дафф опустошенно сидели в креслах, потрясенные и вымотанные, как боксеры в конце пятнадцатого раунда. Гостиная медленно опустела, но они не двинулись с места. Шон наклонился и положил руку на плечо Даффу.

– Все будет в порядке, – сказал он. – Завтра все будет в порядке.

Они смотрели друг на друга, каждый черпал в другом силы. Наконец они улыбнулись. Шон встал.

– Пошли. Пора домой.

Шон лег спать рано. Хотя он чувствовал себя совершенно обессиленным, сон долго не шел к нему. А когда пришел, это была путаница видений с частыми возвращениями к бодрствованию. Почти с облегчением Шон увидел за окнами серый свет – рассвет освобождал его от бесполезного отдыха. За завтраком он выпил чашку кофе – и не одолел тарелку бекона с яйцами: желудок уже сжался в ожидании предстоящего дня. Дафф тоже был напряжен и выглядел усталым; за завтраком они почти не разговаривали, а в карете, в которой Мбежане вез их к бирже, вообще молчали.

Снаружи у биржи опять ждала толпа. Шон и Дафф пробились через нее и вошли в здание; они заняли свои места в гостиной, и Шон оглядел лица биржевиков. На каждом он видел следы тревоги, те же темные круги под глазами, у всех резкие, рывками, движения. Он видел, как широко зевнул Джок Хейнс, и сам не удержался; прикрывая рот рукой, он заметил, что она дрожит. Тогда он стиснул подлокотник и уже не отпускал его.

В гостиной Бонзо Барнс перехватил взгляд Шона и сразу отвернулся, потом широко зевнул. Это напряжение. В будущем Шону предстояло увидеть такую же зевоту у людей перед рассветом, который бросит их на ружья буров. Дафф наклонился к нему и прервал его размышления.

– Как только начнутся торги, будем продавать. Попробуем вызвать панику. Согласен?

– Внезапная смерть, – кивнул Шон. Второго такого тревожного утра он не выдержит. – Мы можем продавать по тридцать два шиллинга шесть пенсов? – спросил он.

Дафф улыбнулся.

– Этого нельзя делать, слишком очевидно; надо продавать по самой высокой цене, какую предложат, и ждать, пока цена не упадет сама.

– Допустим, ты прав; но нам все равно придется выбросить на рынок остаток наших акций, как только начнутся торги.

– Думаю, после этого цена не удержится, – кивнул Дафф.

Он подозвал брокера, который терпеливо поджидал у входа в гостиную, и сказал ему:

– Продайте сто тысяч акций СРК по самой высокой предложенной цене.

Брокер заморгал, но записал указание в свой блокнот и вышел в зал биржи, где собрались остальные брокеры. До колокола оставалось несколько минут.

– А если не сработает? – спросил Шон. Напряжение в желудке вызывало у него тошноту.

– Сработает, должно сработать, – убеждал Дафф не столько Шона, сколько себя. Он вертел в пальцах рукоять трости, на щеках ходили желваки. Они сидели и ждали колокола, а когда он прозвенел, Шон вздрогнул и смущенно потянулся к своему портсигару.

Он слышал голос своего брокера:

– Продаю акции СРК.

Затем гул голосов – торги начались. Со своего места они видели написанные на доске мелом числа. Тридцать семь шиллингов. Шон затянулся и откинулся на спинку кресла, заставляя себя расслабиться, не слышать, как нервно стучит пальцами по подлокотнику сидящий рядом Дафф. Служащий биржи подошел к доске и стер число, потом написал новое. Тридцать шесть шиллингов. Шон выпустил длинную струю дыма.

– Падает, – прошептал он, а Дафф так сжал ручку кресла, что побелели костяшки.

Тридцать пять шиллингов. Наконец это неуловимое число! Шон слышал, как вздохнул рядом Дафф, услышал его возбужденный голос:

– Готово! Смотри, приятель, сейчас вмешаются банки. Приготовься, приятель, приготовься.

Тридцать четыре и шесть, написал служащий.

– Сейчас они должны вмешаться, – снова сказал Дафф. – Готовься, готовься, приятель.

В гостиную вошел их брокер. Он остановился перед их креслами.

– Я все продал, сэр.

Шон распрямился.

– Так быстро? – спросил он.

– Да, сэр, три большие партии, и я сразу от них избавился. Боюсь, последние проданы только по тридцать четыре с половиной.

Шон посмотрел на доску. Там по-прежнему значилось тридцать четыре и шесть.

– Дафф, что-то здесь не так. Почему не вмешались банки?

– Мы заставим их разгрузиться. – Голос Даффа звучал неестественно хрипло. – Заставим этих ублюдков. – Он полупривстал в кресле и рявкнул на брокера: – Продайте еще сто тысяч по тридцать шиллингов! – У того лицо вытянулось от удивления. – Быстрей, вы меня слышали?

Брокер попятился, повернулся и выбежал из гостиной.

– Дафф, ради бога! – схватил его за руку Шон. – Ты совсем спятил?

– Мы их заставим, – бормотал Дафф.

– Но у нас нет этих ста тысяч акций. – Шон вскочил. – Пойду остановлю его.

Он побежал через гостиную, но еще до выхода из нее увидел на доске число «тридцать шиллингов». Проталкиваясь через толпу, он добрался до брокера.

– Не продавайте больше, – прошептал он.

Брокер выглядел удивленным.

– Они уже проданы, сэр.

– Все сто тысяч?

В голове Шона звучали ужас и недоверие.

– Да, сэр, кто-то купил их оптом.

Шон, словно в тумане, пошел по залу и упал в кресло рядом с Даффом.

– Они уже проданы. – Он говорил так, словно сам себе не верил.

– Мы их заставим, заставим продавать, – снова сказал Дафф, и Шон в тревоге повернулся к нему. На лбу Даффа выступили крупные капли пота, глаза подозрительно блестели.

– Дафф, ради бога, – прошептал Шон, – спокойней, парень.

Шон сознавал, что теперь за ними наблюдают все сидящие в гостиной. Лица казались огромными, словно он видел их в телескоп, голоса звучали неясно. Шон был в смятении – все вдруг стало происходить медленно, как в кошмаре. Он посмотрел в зал и увидел на доске по-прежнему число «тридцать шиллингов».

– Где банки? Почему они не продают?

– Мы заставим их, – снова сказал Дафф.

Шон хотел ответить, но не сумел произнести ни слова. Он снова посмотрел в торговый зал и понял, что это все-таки кошмар – там были Градски и Макс, они шли к гостиной для членов биржи. Вокруг них толпились, и Градски улыбался и поднимал руки, как бы предупреждая вопросы. Они вошли в гостиную, и Градски прошествовал к своему креслу у камина и опустился в него, ссутулив плечи. Жилет на большом животе туго натянулся.

Градски по-прежнему улыбался, и Шон подумал, что эта улыбка лишает его сил, как ничто в жизни. Он как зачарованный смотрел на Градски, а рядом точно так же смотрел потрясенный Дафф. Макс что-то быстро сказал Градски, потом встал и направился к Шону и Даффу. Он остановился перед ними.

– Нам сообщили, что вы продали пятьсот тысяч акций СРК по средней цене тридцать шесть шиллингов. – Ресницы Маска печально легли на щеки. – Как вам известно, общее количество акций СРК составляет один миллион. За последние два дня мистер Градски сумел купить еще семьдесят пять тысяч акций помимо тех, что вы нам продали. Таким образом, число его собственных акций составило шестьсот тысяч. Выходит, вы продали сто тысяч несуществующих акций. Мистер Градски считает, что у вас возникнут некоторые трудности при выполнении условий своего контракта.

Шон и Дафф молча смотрели на него. Макс повернулся, собираясь уходить, и Дафф выпалил:

– Но почему не начали продавать банки?

Макс печально улыбнулся.

– В тот день, когда мы прибыли в порт Наталь, мистер Градски перевел в банки суммы, достаточные для выкупа его заложенных в Йоханнесбурге акций. Он отправил вам телеграмму и немедленно вернулся. Мы прибыли час назад.

– Но ты солгал нам! Ты обманул нас!

– Мистер Чарливуд, я не стану говорить о честности с человеком, который не понимает значения этого слова.

И Макс вернулся к Градски.

Все в гостиной слышали его слова. Шон и Дафф сидели среди обломков своего состояния, а в торговом зале развернулась битва за покупку акций СРК. Через пять минут цена достигла девяноста шиллингов и продолжала подниматься. Когда она дошла до ста шиллингов, Шон коснулся руки Даффа.

– Пошли.

Они встали и направились к выходу из гостиной. А когда проходили мимо Градски, тот заговорил:

– Да, мистер Чарливуд, нельзя все время выигрывать.

Он произнес это очень отчетливо, запнувшись только на «с» – этот звук был для него особенно трудным.

Дафф остановился, повернулся к Градски, открыл рот и попытался найти ответ. Губы его шевелились в поисках слов, но слов не было. Плечи Даффа поникли, он покачал головой и отвернулся.

По пути через зал он споткнулся, но Шон поддержал его и провел через толпу возбужденных брокеров.

Никто не заметил их ухода. Их толкали и теснили, пока они не добрались до выхода из биржи и не вышли на тротуар. Шон сделал знак Мбежане подвести карету. Они сели в нее, и Мбежане повез их в «Ксанаду».

Они прошли в гостиную.

– Налей мне выпить, Шон.

Лицо у Даффа было серое, осунувшееся. Шон налил виски в два бокала и отнес их к Даффу. Дафф выпил и сидел, глядя на пустой бокал.

– Прости, я потерял голову. Думал, мы сможем дешево вернуть акции, когда их начнут продавать банки.

– Неважно. – Голос Шона звучал устало. – Нас разгромили еще до того, как это началось. Боже! Какая отличная западня!

– Но откуда нам было знать? Ведь все было так убедительно, мы не могли догадаться, правда, Шон?

Дафф пытался найти себе оправдание.

Шон сбросил туфли и распустил воротничок.

– Тем вечером у отвала я бы голову дал на отсечение, что Макс не лжет. – Он откинулся в кресле и круговыми движениями руки принялся размешивать виски. – Боже, как они, должно быть, смеялись, когда мы падали в пропасть!

– Но ведь с нами не покончено, Шон, не покончено? – Дафф умолял его, просил о соломинке, за которую можно уцепиться с надеждой. – Мы сохраним после этого крушения достаточно и начнем все сначала. Мы все построим заново, верно, Шон?

– Конечно, – жестоко рассмеялся Шон. – Ты можешь получить работу в «Светлых ангелах», чистить там плевательницы, а я в «Опере» буду бренчать на пианино.

– Но… но… должно же что-то остаться. Хоть несколько тысяч. Мы можем продать этот дом.

– Не обманывай себя, Дафф, этот дом принадлежит Градски. Все теперь принадлежит ему. – Шон выплеснул в рот остатки бренди из бокала и проглотил. Быстро встал и прошел к бару. – Сейчас я тебе объясню. Мы должны Градски сто тысяч несуществующих акций. Единственный способ отдать их ему – сначала выкупить у него же, а он может назначить любую цену. С нами покончено, Дафф, понимаешь, что это значит? Мы раздавлены! Разбиты! – Шон плеснул себе еще, пролив на буфет. – Выпей еще за счет Градски, теперь это его бренди. – Он обвел рукой вокруг, указывая на роскошную мебель и новые занавеси. – Можешь в последний раз посмотреть. Завтра здесь будет шериф, он все опишет; затем имущество законным порядком будет передано его законному владельцу, мистеру Норману Градски. – Шон двинулся обратно к своему креслу, но потом остановился. – Законным порядком, – негромко повторил он.

Дафф в кресле распрямился.

– У тебя есть идея?

Шон кивнул.

– Ну, по крайней мере половина идеи. Послушай, Дафф, если я сумею спасти несколько тысяч, ты согласишься вместе со мной убраться отсюда?

– Куда?

– Когда все это началось, мы смотрели на север. Отличное направление, не хуже других. Говорят, за Лимпопо есть и золото, и слоновая кость для тех, кто хочет их взять.

– Но почему мы не можем остаться здесь? Мы могли бы играть на рынке ценных бумаг.

Дафф смотрел неуверенно, почти испуганно.

– Черт возьми, Дафф, здесь с нами покончено! Одно дело играть на рынке, когда ты платишь скрипачу и заказываешь мелодию, но с тысячей фунтов мы окажемся в своре, которая сражается за объедки под столом Градски. Давай уберемся отсюда и начнем сначала. Отправимся на север, будем добывать слоновую кость и искать новую жилу. Возьмем несколько фургонов и сколотим новое состояние. Ты, наверно, забыл, каково сидеть на лошади и держать ружье, чувствовать ветер в лицо, а вокруг на пятьсот миль ни одного брокера и ни одной шлюхи?

– Но это значит оставить все, ради чего мы работали, – простонал Дафф.

– Милосердное небо, парень, ты слепой или просто глупый? – обрушился на него Шон. – У тебя ничего нет, как же ты можешь что-нибудь оставить? Я пойду к Градски и попробую договориться с ним. Идешь со мной?

Дафф незряче смотрел на него, губы у него дрожали, голова тряслась. Он наконец понял, в каком положении они оказались, и это ошеломило его. Чем выше поднимаешься, тем больнее падать.

– Ладно, – сказал Шон. – Жди меня здесь.

Номер Градски был полон разговаривающих, смеющихся людей. В большинстве Шон узнал подпевал, прежде толпившихся вокруг трона, на котором сидели они с Даффом.

Король умер, да здравствует король! Шона заметили в дверях, и громкие голоса и смех смолкли. Макс сделал два шага к столу, открыл ящик и сунул в него руку. И стоял так, глядя на Шона.

Один за другим «придворные» разбирали свои шляпы, трости и выходили. Некоторые, минуя Шона, смущенно здоровались. И вот они остались втроем: молчащий Шон у двери, Макс с пистолетом в руке и Градски в кресле у камина, глядящий желтыми, полузакрытыми глазами.

– Не хотите пригласить меня войти, Макс? – спросил Шон, и Макс, быстро взглянув на Градски и увидев его еле заметный кивок, ответил:

– Пожалуйста, входите, мистер Кортни.

Шон закрыл за собой дверь.

– Макс, пистолет вам не понадобится, игра окончена.

– И счет в нашу пользу, мистер Кортни?

Шон кивнул.

– Да, вы выиграли. Мы готовы передать вам все наши акции СРК.

Макс покачал головой.

– Боюсь, все не так просто. Вы продали нам определенное количество акций, и мы будем настаивать на полном их получении.

– И где, по-вашему, мы их возьмем? – спросил Шон.

– Купите на бирже.

– У вас?

Макс пожал плечами и ничего не ответил.

– Значит, вы собираетесь повернуть нож, так сказать?

– Вы очень поэтично это выразили, мистер Кортни, – согласился Макс.

– А вы подумали о последствиях нашего вынужденного банкротства?

– Должен признаться, что последствия для вас нам неинтересны.

Шон улыбнулся.

– Не очень любезно, Макс, но речь идет о последствиях для вас. Постановления о реквизиции, встречи кредиторов; можете быть уверены, что назначенный ликвидатор будет членом фольксраада[50] или родственником одного из его членов. Будут судебные иски и контр-иски, принудительная продажа имущества и выплата судебных издержек. Ликвидатор, понимающий свою выгоду, может затянуть процесс на три-четыре года и все это время будет требовать с вас комиссионные. Об этом вы подумали, Макс?

Сузившиеся глаза Макса свидетельствовали о том, что нет, не подумал. Он беспомощно взглянул на Градски, и этот взгляд принес Шону небольшое удовлетворение.

– Вот что я предлагаю. Вы позволите нам взять десять тысяч, забрать лошадей и личные вещи. В обмен мы отдаем вам все остальное. Акции, банковские счета, недвижимость – все. Даже если вы объявите нас банкротами, больше получить не сможете.

Градски послал Максу сообщение их личным кодом, и Макс перевел его Шону:

– Не подождете снаружи, пока мы обсудим ваше предложение?

– Пойду вниз, выпью в баре, – ответил Шон. Он достал карманные часы и посмотрел на циферблат. – Двадцати минут хватит?

– Вполне, благодарю вас, мистер Кортни.

Шон пил свое виски в одиночестве, хотя в баре было полно народу. Это произошло не по его желанию, но он плыл под флагом бедствия, а потому занял изолированный причал на краю стойки, и остальные корабли избегали его. Никто не смотрел в его сторону, и разговор был тщательно рассчитан на то, чтобы исключить его участие.

Ожидая, пока истекут двадцать минут, Шон забавлялся, представляя, как поведут себя эти его друзья, если он попросит у них взаймы. Это позволяло легче переносить их пренебрежение, но он все равно его чувствовал. Снова посмотрел на часы. Двадцать минут прошли. Шон вдоль стойки направился к выходу. Джок и Тревор Хейнсы увидели, что он подходит, одновременно повернулись спиной и принялись сосредоточенно изучать содержимое полок за прилавком. Шон поравнялся с Джоком и почтительно кашлянул.

– Джок, можешь уделить мне минуту?

Джок медленно повернулся.

– А, Шон. Да, что тебе?

– Мы с Даффом завтра покидаем Рэнд. У меня есть для тебя кое-что – на память. Я знаю, Дафф тоже хочет, чтобы это у тебя было.

Джок покраснел от неловкости.

– Ничего не нужно, – сказал он и начал поворачиваться к своей выпивке.

– Пожалуйста, Джок.

– Ну ладно. – В голосе Джока звучало раздражение. – Что это?

– Вот, – ответил Шон, делая шаг вперед и вкладывая в удар всю свою тяжесть. Большой, покрасневший от виски нос Джока – цель, о которой можно только мечтать. Это был один из лучших ударов Шона – он был не в форме, но у него хватило сил великолепным сальто перебросить Джока через прилавок. Потом он взял стакан Джока и вылил на голову Тревору.

– Когда в следующий раз меня увидишь, здоровайся, – сказал он.

Он поднимался по лестнице к Градски значительно повеселевший. Его ждали.

– Ну, Макс, ваше слово. – Шон даже сумел улыбнуться.

– Мистер Градски очень щедр.

– Сколько? – оборвал его Шон.

– Мистер Градски позволит вам взять пятнадцать сотен и личные вещи. В качестве дополнительного условия вы обещаете в течение трех лет не заниматься никаким бизнесом в Витватерсранде.

– Эй, эй, не разгоняйтесь, – ответил Шон. – Две тысячи, и договорились.

– Предложение не подлежит обсуждению.

Шон видел, что больше ничего не добьется. Им ни к чему торговаться; это просто утверждение.

– Хорошо, согласен.

– Мистер Градски послал за своим адвокатом, чтобы составить договор. Не откажетесь подождать, мистер Кортни?

– Вовсе нет, Макс, вы забываете, я теперь совершенно свободен.

Глава 31

Шон застал Даффа там же, где оставил – в «Ксанаду», в кресле гостиной. Дафф спал с пустой бутылкой в руке.

Он залил бренди свой жилет, три пуговицы были расстегнуты. В большом кресле его тело словно съежилось; курчавые волосы свисали на лоб, смягчая осунувшееся лицо. Шон разжал его пальцы, сжимавшие горлышко, и Дафф зашевелился, что-то бормоча и поворачивая голову.

– Детское время кончилось, – сказал Шон. Он поднял Даффа и взвалил себе на плечо. Даффа обильно вырвало.

– Молодец, покажи Градски, что ты думаешь о его проклятом ковре, – подбодрил его Шон. – Давай еще, на удачу, только не надо мне на ботинки.

Дафф послушался, и Шон, усмехаясь, понес его вверх по лестнице. На верхней площадке он остановился и, по-прежнему держа Даффа на плече, попытался проанализировать свои чувства. Черт возьми, он чувствовал себя счастливым. Нелепо радоваться в разгар такой катастрофы. Все еще дивясь себе, он прошел по коридору в комнату Даффа. Опустил его на кровать, раздел и укрыл одеялом. Принес из ванной эмалированный таз для умывания и поставил рядом с кроватью.

– Тебе это может понадобиться. Спи крепко. Завтра нас ждет долгая дорога.

На верху лестницы он снова остановился и посмотрел вниз, на мраморное великолепие прихожей. Он лишается всего этого, и не с чего чувствовать себя счастливым. Шон громко рассмеялся. Может, это потому, что, стоя перед полным уничтожением, он в последнее мгновение сумел ослабить удар – избежав худшего, он превратил поражение в победу. Конечно, жалкую маленькую, но по крайней мере они не беднее, чем когда впервые явились в Рэнд. В этом причина? Шон задумался и понял, что это не вся правда. Он испытывает и чувство освобождения. Вот вторая часть. Он свободен и может отправляться своей дорогой – на север, в новые земли. Им владело будоражащее предчувствие.

– Ни одной шлюхи и ни одного брокера на пятьсот миль вокруг, – сказал он вслух и улыбнулся. Он перестал подыскивать слова для выражения своих чувств. Эмоции очень неопределенны и уклончивы – стоит загнать их в угол, как они меняют форму, и словесная сеть, которой ты собрался их накрыть, больше не подходит. Он отпустил чувства на свободу, принимая их и наслаждаясь ими. Сбежал по лестнице, вышел через кухню и двинулся на конюшню.

– Мбежане, – крикнул он, – где тебя черти носят?!

В помещении для слуг загремел опрокинутый стул, дверь распахнулась.

– Нкози, что случилось?

Голос Шона встревожил Мбежане.

– Какие у нас лучшие шесть лошадей?

Мбежане назвал их, не пытаясь скрыть любопытство.

– Они обработаны солью против нганы?

– Все обработаны, нкози.

– Хорошо, подготовь их к рассвету. Две с седлами, остальные вьючные.

Мбежане улыбался.

– Мы отправимся на охоту, нкози?

– Вполне возможно, – ответил Шон.

Сонная болезнь. Обработка солью включает обязательный укус мухи цеце. Те лошади, что выживают, приобретают иммунитет.

– Надолго ли мы уезжаем, нкози?

– Навсегда – это надолго ли? Попрощайся со своими женщинами, возьми копья и каросс, и посмотрим, куда приведет нас дорога.

Шон вернулся в спальню. На то, чтобы упаковаться, ему потребовалось полчаса. Груда ненужной одежды посреди комнаты росла, а то, что он брал с собой, составляет половину груза одной лошади. Он уложил это в две кожаные сумки.

В глубине одного из шкафов он отыскал овчинную куртку и бросил на стул вместе с кожаными брюками и фетровой шляпой с широкими полями, чтобы надеть утром. Потом спустился в кабинет и выбрал оружие. Оставляя без внимания дорогие двустволки и малораспространенные калибры, он взял пару дробовиков и четыре манлихера.

И пошел попрощаться с Канди. Она была у себя, но сразу отозвалась.

– Слышала? – спросил он ее.

– Да, весь город знает. О Шон, мне очень жаль. Заходи.

Она раскрыла перед ним дверь.

– Как Дафф?

– С ним будет все в порядке. Сейчас он пьян и спит.

– Я пойду к нему, – быстро сказала она. – Сейчас я ему нужна.

Вместо ответа Шон приподнял бровь и смотрел на нее, пока она не опустила глаза.

– Да, вероятно, ты прав. Может, позже, когда он переживет первый шок. – Канди посмотрела на Шона и улыбнулась. – Вероятно, тебе нужно выпить. Тебе тоже досталось.

Она прошла к буфету. На ней было синее платье, оно подчеркивало женственный изгиб бедер и не скрывало ложбинку между грудей.

Шон смотрел, как она наливает и несет ему выпивку. Очень хороша, думал он.

– До новой встречи, Канди, – поднял Шон свой стакан.

Глаза ее распахнулись и стали голубыми.

– Не понимаю. Почему ты так говоришь?

– Мы уходим, Канди, завтра на рассвете.

– Нет, Шон, ты шутишь.

Но она знала, что он не шутит.

После этого говорить было не о чем. Он допил, они еще немного поболтали, и он поцеловал ее.

– Пожалуйста, будь счастлива.

– Постараюсь. Возвращайся когда-нибудь.

– Только если пообещаешь выйти за меня.

Он улыбнулся, и она ухватила его за бороду и стала раскачивать из стороны в сторону.

– Убирайся, прежде чем я не поймала тебя на слове.

Он ушел – знал, что она заплачет, а ему не хотелось смотреть на это.

На следующее утро Дафф под присмотром Шона собрался. Он послушно выполнял все его указания, отвечал на вопросы, но в остальном закутался в защитную оболочку молчания. Когда он закончил, Шон заставил его забрать сумки и повел туда, где в предрассветном холоде ждали лошади. С ними были люди – четыре фигуры в тени. Шон поколебался, прежде чем выйти во двор.

– Мбежане! – крикнул он. – Кто это с тобой?

Они выступили вперед, в полосу света из открытой двери, и Шон засмеялся.

– Хлуби, обладатель благородного живота! Нонга! А это ты, Кандла?

Это были те, кто работал с ним в первых шурфах «Глубокой Канди», кто выкапывал лопатами его богатство, а копьями отгонял хищников. Довольные тем, что он их узнал – ведь прошло много лет, – они окружили его с широкими белозубыми улыбками, какие бывают только у зулусов.

– Что привело вас, троих разбойников, сюда в такую рань? – спросил Шон, и Хлуби ответил за всех:

– Нкози, мы слышали разговор о дороге, и наши ноги запылали, мы слышали разговор об охоте и не могли уснуть.

– У меня нет денег платить за работу, – резко ответил Шон, пытаясь скрыть свою привязанность к этим людям.

– А мы не говорим о деньгах, – с достоинством ответил Хлуби.

Шон кивнул – он ожидал такого ответа.

– Вы пойдете со мной, зная, что на мне тагати? – Он использовал зулусское слово, означающее колдовство, заклятие. – Пойдете, зная, что за мной остается след из мертвецов и печали?

– Нкози, – серьезно ответил Хлуби, – когда кормится лев, всегда кто-нибудь умирает, но для тех, кто идет за львом, есть мясо.

– Я слышу болтовню старух за пивом, – сухо заметил Мбежане. – Больше говорить не о чем, а лошади тревожатся.

Они проехали по подъездной дорожке «Ксанаду» между деревьями жакаранды и широкими ровными газонами. Дом за ними в полутьме был серым и неосвещенным.

Двинулись по дороге на Преторию, поднялись на хребет и на вершине остановились и проверили лошадей. Шон и Дафф оглянулись на долину. Ее заполнял серый утренний туман, из которого торчали копры шахт. Туман окрасился золотом – встало низкое солнце. Печально заревели гудки.

– Мы не могли бы задержаться на неделю? Может, что-нибудь придумали бы? – негромко спросил Дафф.

Шон молча смотрел на золотой туман. Он был прекрасен. Скрыл изуродованную землю, спрятал фабрики. Самый подходящий плащ для злого, алчного города.

Шон повернул лошадь в сторону Претории и ударил ее свободным концом узды по шее.

Часть третья

В дикой местности

Глава 1

Они провели в Претории пять дней – купили фургоны и подготовили их к поездке, – а утром шестого дня отправились на север по Охотничьей дороге. Фургоны в сопровождении зулусов и дюжины новых слуг, нанятых Шоном, вытянулись вереницей. За ними бежали бродячие собаки и толпа белых и черных мальчишек; мужчины желали путникам удачи, а женщины махали с веранд домов вдоль дороги. Потом город остался позади, и они оказались в вельде; только с десяток самых предприимчивых бродячих собак увязались за ними.

В первый день они проделали пятнадцать миль, и когда остановились на ночь у брода через маленький ручей, у Шона от первого за пять лет дня, целиком проведенного в седле, болели ноги и спина. Выпили бренди, ели мясо, жаренное на углях, а потом сидели и смотрели, как гаснет огонь. Небо казалось занавесом, в который выстрелили шрапнелью, проделав множество отверстий, сквозь которые светили звезды. Голоса слуг образовали негромкий звуковой фон, а где-то за пределами освещенного пространства завыл шакал. В жилой фургон отправились рано, и грубое одеяло вместо шелковых простыней и жесткий соломенный матрац не помешали Шону мгновенно уснуть.

Отправившись на следующий день в путь очень рано, они проделали еще двадцать миль, прежде чем сделать привал на ночь, и еще двадцать миль день спустя. Стремление не останавливаться, непрерывно идти вперед вошло в привычку у Шона на Рэнде, где каждая минута была важна, а потеря дня могла привести к катастрофе.

* * *

Колеса фургона неторопливо поворачивались. Шон, который смотрел прямо вперед, повернул в сторону и огляделся. Теперь они с Даффом каждое утро отходили от фургонов и углублялись в буш. Иногда они останавливались на день и промывали в поисках золота песок в каком-нибудь ручье, а на следующий день искали следы слонов, но чаще просто ехали вперед и разговаривали или лежали укрывшись и наблюдали за дикими стадами, которые с каждым днем становились все многочисленнее. Убивали они лишь столько, чтобы хватило на еду им, слугам и своре собак, увязавшейся за ними в Претории. Они проехали небольшой бурский поселок Питерсбург, и на горизонте перед ними поднялся Заутпансберг – его крутые склоны заросли дождевыми лесами или оставались высокими каменными утесами. Здесь, в Луи Тричарде, самом северном постоянном поселении белых людей, они провели неделю.

В городе они разговаривали с теми, кто охотился севернее, за горами и Лимпопо. Это были молчаливые буры с коричневыми лицами и выпачканными табаком бородами – рослые мужчины со спокойствием буша в глазах. В их вежливой неторопливой речи Шон слышал горячую и свирепую собственническую любовь к зверям, на которых они охотились, и к земле, по которой так вольно передвигались. Это были совсем иные африкандеры, чем жители Наталя и те, кого он встречал в Витватерсранде, и он испытывал к ним уважение, которое еще усилилось, когда потом ему пришлось с ними воевать.

Они объяснили, что дороги через горы нет, но фургоны могут эти горы обогнуть. Западный путь проходит на границе с пустыней Калахари, и это тяжелая местность – фургоны там по ступицу вязнут в песчаной почве, и промежутки между источниками воды становятся все длинней и длинней.

К востоку лежит богатая лесистая местность, обильная водой и дичью; здесь, в низине, жарче, чем в такой же местности ближе к побережью, но именно здесь, в вельде и буше, можно найти слонов.

Поэтому Шон и Дафф повернули на восток, все время держа горы в поле зрения слева от себя, и углубились в глушь.

Глава 2

Спустя неделю они увидели следы слонов – сломанные деревья с содранной корой. И хотя следам было не меньше месяца и деревья уже высохли, Шон пришел в возбуждение и вечером целый час чистил и смазывал ружья. Лес стал гуще, так что фургонам приходилось постоянно поворачивать, чтобы найти проход между деревьями. Но в лесу были и поляны – обширные пространства, поросшие густой травой, где, как домашний скот, паслись стада буйволов, и птицы тучами вились над ними, поедая насекомых. Местность была богата водой, журчали ручьи, такие же чистые и веселые, как шотландские, в которых водится форель, но вода в них была теплой, а берега поросли кустарником. Вдоль рек, в лесу и на полянах – всюду стада дичи; импалы, которые при первом появлении людей бросались наутек, прижав длинные витые рога к спине; куду с большими ушами и добрыми большими глазами; черные лошадиные антилопы, с белым брюхом и рогами в форме морских абордажных сабель; зебры, отходящие в сторону с достоинством сытых пони; а вокруг еще множество других животных: гну, водяных козлов, ньял, разных антилоп и, наконец, слонов.

Шон и Мбежане на милю опередили фургоны, когда наткнулись на след. Он был свежий, такой свежий, что со ствола дерева махобо-хобо, с которого бивнем сорвали кору, все еще стекал сок. Обнажившаяся под корой древесина под корой была белой.

– Три самца, – сказал Мбежане. – Один очень большой.

– Жди здесь.

Шон развернул лошадь и поскакал к колонне. Дафф лежал на кучерском сиденье первого фургона, мягко покачиваясь в такт его движениям, подложив руки под голову и закрыв лицо шляпой.

– Дафф, слоны! – закричал Шон. – Впереди, не больше чем в часе от нас. Садись в седло, парень!

Дафф был готов через пять минут. Мбежане ждал их – он уже прошел по следу вперед и теперь повел. Они последовали за ним, медленно двигаясь бок о бок.

– Охотился раньше на слонов, приятель? – спросил Дафф.

– Никогда, – ответил Шон.

– Боже! – встревожился Дафф. – Я думал, ты специалист. Пожалуй, поеду назад и еще немного посплю. Разбудишь, когда поднаберешься опыта.

– Не беспокойся! – Шон возбужденно рассмеялся. – Я все знаю об охоте на слонов – я вырос на охотничьих рассказах.

– Ты успокоил мое сердце, – саркастически заметил Дафф, и Мбежане оглянулся на них, не скрывая раздражения.

– Нкози, неразумно разговаривать, когда мы приближаемся к ним.

Поэтому дальше они ехали молча, проезжали груды навоза высотой по колено, похожего на волокно кокосовой пальмы, видели овальные отпечатки в пыли и обломанные и смятые кусты.

Это была хорошая охота, самая первая. Легкий ветер ровно дул им в лица, свежий горячий след вел вперед. Они приближались, с каждой минутой увеличивая вероятность встречи с добычей. Шон в седле напрягся. Он положил ружье на колени и непрерывно осматривал кусты перед собой. Неожиданно Мбежане остановился и подошел к стремени Шона.

– Здесь они остановились в первый раз. Солнце высоко, и они должны отдохнуть. Но место им не понравилось, и они пошли дальше. Теперь мы найдем их очень скоро.

– Буш становится слишком густым, – сказал Шон; он тревожно разглядывал путаницу ветвей, куда вел след. – Оставим лошадей здесь с Хлуби и пойдем дальше пешком.

– Приятель, – возразил Дафф, – верхом я двигаюсь быстрей.

– Слезай! – сказал Шон и кивком велел Мбежане показывать путь.

Они снова пошли вперед. Шон вспотел – капли пота капали с его век и катились по щекам; он смахнул их. Возбуждение превратилось в неперевариваемый комок в животе; горло пересохло.

Дафф, слегка улыбаясь, небрежно шел рядом с Шоном, но и его дыхание участилось. Мбежане знаком предупредил их, и они остановились. Медленно тянулись минуты. Но вот Мбежане снова махнул, красноречиво показав вперед открытой ладонью. «Идите за мной». Они пошли. В углах глаз Шона жужжали мухи мопани, пили жидкость, и он замигал, отгоняя их. Их жужжание так громко звучало в его ушах, что Шон опасался, как бы его не услышала добыча. Обострились все его чувства: слух, зрение, даже обоняние, он различал даже запах пыли, диких цветов и слабый мускусный запах тела Мбежане.

Неожиданно шедший впереди Мбежане застыл, потом сделал легкий, безошибочный знак рукой.

– Они здесь, – сказала эта рука.

Шон и Дафф, скорчившись за ним, напряженно искали взглядом добычу, но видели только коричневые кусты и серые тени.

От напряжения им стало трудно дышать, Дафф больше не улыбался. Мбежане медленно поднял руку и показал на стену растительности прямо перед ними. Секунды словно были нанизаны на нить времени; Шон и Дафф продолжали искать.

Лениво качнулось большое ухо, и мгновенно картина обрела четкость. Слон-самец, большой, очень близко, серый среди серых теней. Шон коснулся руки Мбежане. «Я его вижу», – сказало это прикосновение.

Рука Мбежане медленно повернулась и снова показала.

Опять ожидание, опять поиски, затем заурчало в брюхе – большом сером брюхе, набитом полупереваренной листвой. Этот звук в тишине показался таким нелепым, что Шону захотелось рассмеяться, хлюпающий, булькающий звук – и Шон увидел второго самца. Он тоже стоял в тени, опустив длинные желтые бивни и закрыв маленькие глаза. Шон прижал губы к уху Даффа.

– Этот твой, – прошептал он. – Подожди, пока я не займу позицию относительно другого.

И он двинулся в сторону; с каждым шагом слон становился видней, пока Шон не увидел плечо и место соединения передней ноги с телом, покрытое мешковатой сморщенной кожей. Угол правильный – можно попасть в сердце. Он кивнул Даффу, поднял ружье, наклонился чуть вперед, чтобы компенсировать отдачу, прицелился в массивное плечо и выстрелил.

Выстрел прозвучал в замкнутом пространстве кустарников оглушительно громко; пыль столбом поднялась с плеча слона; самец пошатнулся от удара пули. За ним проснулся и бросился бежать третий слон, и руки Шона привычно заработали, выбрасывая гильзу и перезаряжая, прицеливаясь и снова стреляя. Он видел, куда попала пуля, и понял, что ранение смертельное. Слоны бежали рядом, буш расступился и поглотил их; они исчезли, сбежали, раненные, трубя от боли. Шон бросился за ними, уворачиваясь от ветвей и не обращая внимания на уколы шипов.

– Сюда, нкози, – крикнул за ним Мбежане. – Быстрей, или мы их потеряем.

Они неслись на звук бегства – сто ярдов, двести, – тяжело дыша и истекая потом на жаре. Неожиданно кусты кончились, и перед ними открылась широкая речная долина с крутыми склонами. Ослепительно белел речной песок, посреди песка узкой ленивой струйкой текла вода. Один из слонов был мертв, он лежал в воде, и течение стало светло-коричневым. Второй пытался подняться на противоположный берег, но подъем оказался слишком крутым, и самец устало соскользнул обратно. С его хобота капала кровь; повернув голову, он посмотрел на Шона и Мбежане. С вызовом отведя уши назад, он бросился на людей по мягкому речному песку.

Шон смотрел на него, испытывая глубокую печаль – это было сожаление человека, который видит безнадежную храбрость. Второй выстрел в голову уложил слона на месте.

Они спустились к реке и подошли к слону; тот лежал, подогнув ноги и при падении глубоко вонзив в песок бивни. В маленьких красных отверстиях ран уже собрались мухи. Мбежане коснулся одного бивня и посмотрел на Шона.

– Хороший слон.

Больше он ничего не сказал – не время для разговоров. Шон прислонил ружье к плечу мертвого слона; он отыскал в кармане сигару и стоял, зажав ее в зубах. Он знал, что убьет еще много слонов, но этого будет помнить всегда. Он погладил грубую кожу – щетинки под рукой были жесткими и острыми.

– Где нкози Дафф? – неожиданно вспомнил Шон. – Он тоже убил?

– Он не стрелял, – ответил Мбежане.

– Что? – Шон быстро повернулся к Мбежане. – Но почему?

Мбежане взял понюшку табаку, чихнул и пожал плечами.

– Хороший слон, – повторил он, глядя на него.

– Надо найти его.

Шон взял ружье, и Мбежане пошел за ним. Даффа они нашли в кустах – он сидел рядом с лежащим ружьем и пил из бутылки воду. Увидев Шона, он опустил бутылку и приветственно махнул ею.

– Приветствую героя-завоевателя!

В его глазах было выражение, которого Шон не смог понять.

– Ты промахнулся? – спросил Шон.

– Да, я промахнулся, – ответил Дафф и снова принялся пить. Неожиданно Шону стало ужасно стыдно за него. Он опустил глаза, не желая признавать трусость Даффа.

– Пошли к фургонам, – сказал он. – Мбежане с вьючными лошадьми вернется за бивнями.

На обратном пути они ехали не рядом.

Глава 3

Было уже почти темно, когда они добрались до лагеря. Они отдали лошадей одному из слуг и вымылись в чане, который приготовил для них Кандла; потом сели у костра. Шон разливал выпивку, стараясь не глядеть на Даффа. Он чувствовал неловкость.

Следовало поговорить о том, что произошло, и он искал способ начать разговор. Дафф проявил трусость, и Шон старался найти для него оправдания – возможно, его ружье дало осечку, или его ослепил выстрел Шона. Но Шон решил, что это не должно стоять между ними мрачной, раздражающей тенью. Они поговорят об этом и забудут. Он протянул Даффу стакан и улыбнулся.

– Правильно, прикрывайся улыбкой. – Дафф поднял свой стакан. – За нашего большого храброго охотника. Черт побери, приятель, как ты мог?

Шон смотрел на Даффа.

– О чем ты?

– Ты отлично знаешь, о чем. Ты чувствуешь себя таким виноватым, что даже не можешь посмотреть мне в глаза. Как ты мог убить этих больших зверей и, что еще хуже, как ты мог наслаждаться этим?

Шон обвис в своем кресле. Он не мог сказать, какое чувство сильней – облегчение или удивление.

А Дафф быстро продолжал:

– Я знаю, что ты собираешься сказать, я слышал эти доводы раньше от своего дорогого отца. Он объяснил мне это однажды вечером, когда мы загнали лису. Говоря «мы», я имею в виду двадцать всадников и сорок собак.

Шон, неожиданно оказавшийся не в роли обвинителя, а на скамье подсудимых, не мог прийти в себя.

– Тебе не нравится охота? – недоверчиво спросил он тоном, каким мог бы спросить «Тебе не нравится есть?»

– Я забыл, каково это. Поначалу меня захватило твое возбуждение, но потом, когда ты начал их убивать, все вернулось. – Дафф сделал глоток и посмотрел на огонь. – У них не было ни одного шанса. Мгновение назад они спали, а в следующее ты рвал их пулями, как собаки рвали лису. У них не было ни шанса.

– Но, Дафф, это не соревнование.

– Да, знаю, отец мне объяснял. Это ритуал, священный ритуал, посвященный Диане. Ему надо было объяснить это и лисе.

Шон начинал сердиться.

– Мы пришли сюда за слоновой костью – и я ее добыл.

– Скажи, приятель, что ты убил этих слонов только из-за их бивней, и я назову тебя лжецом. Тебе нравилось это. Боже! Видел бы ты свое лицо и лицо твоего проклятого язычника!

– Ну хорошо! Мне нравится охотиться, и единственный знакомый мне человек, которому охота не нравилась, оказался трусом! – закричал на Даффа Шон.

Дафф побледнел, глядя на Шона.

– Как это понимать? – прошептал он. Они смотрели друг на друга, и в наступившей тишине Шону пришлось выбирать между стремлением выразить свое возмущение и желанием сохранить их дружбу с Даффом – ведь если он скажет то, что вертится у него на языке, с этой дружбой будет покончено. Он заставил себя выпустить ручки кресла.

– Я не хотел сказать ничего обидного, – сказал он.

– Надеюсь. – Легкая улыбка вернулась на лицо Даффа. – Расскажи, приятель, чем тебе нравится охота. Я попробую понять, но не жди, что я буду снова с тобой охотиться.

Объяснить это человеку, рожденному без страсти к охоте, – все равно что пытаться растолковать слепому, что такое цвет. Дафф молча слушал, как Шон пытается описать возбуждение, от которого кровь в теле поет, чувства обостряются и человек теряется в желании, таком же древнем, как желание совокупляться. Шон старался показать, что чем сильнее и благороднее добыча, тем сильнее стремление преследовать ее и убить, что в этом нет сознательной жестокости, скорее это выражение любви – яростной собственнической любви. Преданной любви, которая для полноты, для завершения нуждается в акте смерти.

Уничтожая что-то, человек навсегда становится его обладателем; возможно, это эгоистично, но инстинкты не признают этики. Шону это было так ясно, это настолько было частью его самого, что он никогда не пытался это выразить и теперь с трудом находил слова, беспомощно жестикулируя, повторяясь, а добравшись до конца, увидел по лицу Даффа, что потерпел неудачу – не смог объяснить.

– И этот человек боролся с Градски за права людей, – мрачно сказал Дафф, – и всегда говорил, что нельзя причинять никому боль.

Шон открыл рот, собираясь возразить, но Дафф продолжал:

– Ты добывай для нас слоновую кость, а я буду искать золото; каждый займется тем, к чему лучше расположен. Я прощаю тебе слонов, а ты прощаешь мне Канди. Мы по-прежнему равноправные партнеры. Договорились?

Шон кивнул, и Дафф поднял стакан.

– Пустой, – сказал он. – Окажи мне услугу, приятель.

Глава 4

После этого спора между ними не осталось ничего непроясненного, никаких невысказанных слов или затаившихся сомнений. Тем, что у них было общего, они наслаждались, а различия принимали.

Поэтому когда после очередной охоты вьючные лошади привозили в лагерь слоновьи бивни, во взгляде и голосе Даффа не было осуждения – только радость от встречи с Шоном, вернувшимся из буша.

Иногда, в хороший день, Шон находил след, преследовал добычу, убивал и вечером возвращался в лагерь. Но чаще, когда стадо быстро перемещалось, или местность была труднопроходимой, или он не мог убить при первом сближении, Шон уходил на неделю и больше. Каждое его возвращение они праздновали, пили и смеялись до глубокой ночи, а на следующее утро поздно вставали, играли в клейбджес на полу фургона или вслух читали книги, которые Дафф прихватил из Претории. Через день или два Шон снова уходил, и собаки и слуги шли за ним.

Это был совсем не тот Шон, что развлекался в «Опере» или восседал в своем кабинете на Элофф-стрит. Борода, не расчесанная и не подправленная парикмахером, спускалась на грудь. Желтовато-бледные, как тесто, лицо и руки загорели на солнце и приобрели цвет свежевыпеченного хлеба. Брюки, раньше опасно натягивавшиеся на ягодицах, теперь свободно свисали; руки стали толще, а мягкий жирок сменился плоскими жесткими мышцами. Шон распрямился, двигался быстрее и легче смеялся.

Перемены в Даффе были менее заметны. Он, как и раньше, оставался худым, с осунувшимся лицом, но из глаз ушло беспокойство. Его речь и движения замедлились, золотистая борода, которую он отрастил, молодила его. Каждое утро он уходил из лагеря, взяв с собой одного из слуг, и дни напролет бродил по бушу, откалывая геологическим молотком образцы от выступающих скал или сидя на берегу ручья и промывая гравий. Каждый вечер он возвращался в лагерь и анализировал мешок образцов, собранных за день; потом выбрасывал их, мылся и ставил на стол у костра бутылку и два стакана.

Ужиная, он прислушивался и ждал, не залают ли собаки, не застучат ли в темноте лошадиные копыта, не раздастся ли голос Шона. Если ночную тишину ничто не нарушало, он убирал бутылку и поднимался в свой фургон. Он был одинок, но не глубоким одиночеством, а таким, какое обостряло радость при возвращении Шона.

Они продолжали двигаться на восток, пока силуэт Зауспанберга не смягчился, горы стали не такими крутыми и скорее заслуживали названия «хребет».

Бродя вдоль этого хребта, Шон отыскал проход, и они провели по нему фургоны и спустились в долину реки Лимпопо за горами. Здесь местность снова изменилась, стала плоской, однообразие колючих кустарников прерывали только баобабы с их толстыми, раздутыми стволами, увенчанными небольшой кроной. Вода стала попадаться реже, и, прежде чем покинуть лагерь, Шон уезжал вперед и отыскивал источник. Однако охота здесь была хороша, потому что дичь собиралась вокруг редких источников воды, и уже на полпути от гор к Лимпопо еще один фургон наполнился слоновой костью.

– Назад будем возвращаться этим же путем, да? – спросил Дафф.

– Пожалуй, – согласился Шон.

– В таком случае не вижу необходимости тащить с собой тонну слоновой кости. Давай ее закопаем, а на обратном пути прихватим.

Шон задумчиво посмотрел на него.

– Примерно раз в год тебя посещает отличная мысль. Так мы и сделаем.

Место следующей стоянки оказалось удачным. Была вода – акр мутной жидкости, просоленной слоновьей мочой не так сильно, как предыдущие источники; роща диких фиговых деревьев давала тень, а трава была такой сочной, что быки могли восстановить силы, затраченные на переход через горы. Здесь решено было отдохнуть: закопать слоновую кость, отремонтировать фургоны и дать возможность слугам и животным немного нагулять вес. Прежде всего требовалось выкопать яму, достаточно большую, чтобы вместила сто с лишним накопленных бивней, и эту задачу решили только к концу третьего дня.

Глава 5

Шон и Дафф сидели в лагере и смотрели, как садится солнце, окрашивая землю багрянцем; оно зашло и наступили сумерки, и только облака высоко вверху оставались светло-лиловыми. Поели печени куду и жареного мяса с толстым слоем желтого жира, потом пили кофе с бренди. Разговор постепенно сменился удовлетворенным молчанием, потому что оба очень устали. Они сидели, глядя на огонь, слишком ленивые, чтобы встать и отправиться в постель. Шон смотрел, как пламя образует рисунки в углях – лица и фантомы мелькали и гасли. Он видел, как огненный Самсон рушит колонны маленького храма и сам окутывается дождем искр, как горящая лошадь волшебно преображается в дракона из голубого пламени. Он отвел взгляд, чтобы отдохнули глаза, а когда снова посмотрел, увидел маленького черного скорпиона, выползшего из-под отставшей коры полена. Скорпион поднял хвост, как танцор фламенко руку, и огонь отразился в его панцире. Дафф тоже смотрел на него, наклонившись вперед и упираясь локтями в колени.

– Ужалит ли он себя до смерти, прежде чем его охватит огонь? – негромко спросил он. – Я слышал, они так делают.

– Нет, – ответил Шон.

– Почему нет?

– Только у человека есть разум, чтобы покончить с неизбежным; у остальных существ слишком силен инстинкт выживания, – сказал Шон, и скорпион принялся отползать от близкого пламени, потом снова остановился, поднял хвост и слегка задергался. – Помимо того, что он невосприимчив к собственному яду, у него нет выбора.

– Он мог бы прыгнуть в огонь и сразу со всем покончить, – сказал Дафф, поглощенный этой маленькой трагедией.

Скорпион начал последний отчаянный круг в сужающемся кольце огня; хвост его опустился, теперь он менее уверенно цеплялся за грубую кору; он свернулся, подогнув под себя лапки. Пламя гладило его быстрыми желтыми руками, блестящее тело потускнело. Полено обрушилось, и светлая точка исчезла.

– А ты? – спросил Шон. – Ты бы прыгнул?

Дафф негромко вздохнул.

– Не знаю, – сказал он и встал. – Сейчас солью воду из трюма и лягу спать.

Он отошел и остановился на краю освещенного пространства.

С тех пор как они вышли из Претории, на каждой стоянке они слышали лай шакалов, привыкли к ним и не замечали; но сейчас что-то изменилось. Лаял всего один шакал, но резким голосом, полным боли; от этого безумного истерического лая у Шона мурашки поползли по коже. Он вскочил и стоял, нерешительно глядя в темноту. Шакал приближался к лагерю, приближался быстро, и неожиданно Шон понял, что происходит.

– Дафф! – закричал он. – Быстрей возвращайся! Беги, парень, беги!

Дафф беспомощно оглянулся на Шона, держа руки низко перед собой; его моча лилась дугой, серебристо блестя в свете костра.

– Дафф! – В голосе Шона звучало отчаяние. – Это бешеный шакал! Беги, черт побери, беги!

Шакал был теперь близко, очень близко, но по крайней мере Дафф начал двигаться. Он был на полпути к костру, но споткнулся. Упал, покатившись и поджав под себя ноги. Голова его была повернута в темноту, откуда доносился лай. И тут Шон его увидел. Шакал вылетел из тьмы, как серый мотылек, и понесся прямо туда, где лежал Дафф. Шон видел, как Дафф попытался закрыть лицо руками, когда шакал набросился на него. Одна из собак вырвалась из рук Мбежане и пробежала мимо, задев ноги Шона. Шон схватил горящее полено и побежал за ней, но Дафф уже лежал на спине, махал руками и пытался отогнать животное размером с терьера, которое рвало ему лицо и руки. Собака схватила шакала и оттащила, ворча. Шон ударил шакала поленом, сломав ему спину. Он бил и бил, превратив тело животного в бесформенную массу, прежде чем повернулся к Даффу. Теперь Дафф был на ногах. Он размотал шарф с шеи и вытирал им лицо, но кровь капала с его подбородка и выпачкала рубашку. Руки его дрожали. Шон подвел его к костру, отвел руки Даффа и осмотрел укусы. Нос порван, и плоть на одной щеке свисает куском.

– Садись!

Дафф послушался и снова прижал шарф к лицу. Шон быстро прошел к костру. Концом палки сгреб в кучу уголья, достал свой охотничий нож и сунул лезвие в эту груду.

– Мбежане! – позвал он, не отрывая взгляда от ножа. – Брось шакала в огонь. Положи побольше дров. Не прикасайся к шакалу руками. Когда сделаешь это, свяжи собаку и не подпускай к ней остальных.

Шон повернул нож в огне.

– Дафф, выпей бренди, сколько сможешь.

– Что ты собираешься делать?

– Ты сам знаешь, что я должен сделать.

– Он укусил меня и в запястье.

Дафф протянул руку, и Шон увидел тесные дырочки от укуса; из них медленно сочилась сукровица.

– Пей!

Шон показал на бутылку. Секунду они смотрели друг на друга, и Шон увидел, как растет в глазах Даффа ужас – ужас перед раскаленным ножом и теми бактериями, что проникли в него. Эти бактерии нужно сжечь, прежде чем они проникнут в кровь, где будут размножаться и производить яд, который сожрет мозг Даффа и приведет к ужасной смерти.

– Пей, – снова сказал Шон.

Дафф взял бутылку и поднес ко рту. Шон наклонился и извлек нож из огня. Поднес лезвие к руке. Лезвие недостаточно нагрелось. Он снова сунул его в угли.

– Мбежане, Хлуби, встаньте по обе стороны от кресла нкози. Будьте готовы держать его. – Шон снял пояс, сложил вдвое и протянул Даффу. – Прикуси. – Потом снова нагнулся к костру – на этот раз лезвие раскалилось и стало светло-розовым. – Ты готов?

– То, что ты собираешься сделать, разобьет сердца миллиону девушек.

Дафф пытался шутить.

– Держите его, – сказал Шон.

Прикосновение лезвия заставило Даффа ахнуть, все тело его дернулось, спина изогнулась, но два зулуса безжалостно держали его. Шон ввел лезвие в раны, и они почернели; раздалось шипение. От запаха горелой плоти Шона едва не вырвало. Он стиснул зубы. А когда отступил, обмягший Дафф висел на руках зулусов; пот промочил его рубашку и волосы.

Шон снова накалил нож и прижег укусы на запястье, а Дафф стонал и слабо метался в кресле.

Потом Шон смазал ожоги колесной мазью и некрепко перевязал запястье полоской ткани, оторванной от рубашки. Даффа отнесли в фургон и уложили на кровать. Шон пошел туда, где Мбежане связал собаку. На плече под шерстью он обнаружил царапины. Собаке обвязали пасть, чтобы она не могла кусаться, и Шон прижег и ее раны.

– Привяжи ее к дальнему фургону и не подпускай к ней других собак. Позаботься, чтобы у нее были вода и пища, – сказал он Мбежане.

Потом вернулся к Даффу. Дафф всю ночь не спал, он бредил от боли и спиртного, и Шон до утра сидел рядом с ним.

Глава 6

В пятидесяти ярдах от лагеря, под диким фиговым деревом слуги соорудили для Даффа хижину – каркас из столбов, на который натянули брезент. Устроили кровать и принесли из фургона матрац и одеяла. Шон соединил четыре колесные цепи, выковав новые звенья и молотом сбив их в единое целое. Концом цепи он обвел ствол дерева. Дафф сидел в тени фургона и смотрел, как они работают. Рука его висела на перевязи, лицо распухло, раны покрылись коркой и воспалились. Закончив укреплять цепь, Шон подошел к нему.

– Прости, Дафф, но мы должны это сделать.

– Может, ты не знаешь, но работорговлю недавно запретили.

Дафф пытался улыбаться изуродованными губами. Он встал и вслед за Шоном прошел к хижине. Шон обернул свободный конец цепи вокруг талии Даффа. Просунул в звенья болт и расплющил его концы десятком ударов молота.

– Это тебя удержит.

– Скроено точно по размеру, – похвалил Дафф. – Теперь посмотрим мое новое жилище.

Шон вслед за ним прошел в хижину. Дафф лег на кровать. Выглядел он усталым и больным.

– Сколько времени пройдет, прежде чем мы поймем? – негромко спросил он.

Шон покачал головой.

– Не знаю. Думаю, ты должен тут провести не меньше месяца, после чего мы вернем тебя в общество.

– Месяц – это будет забавно. Я буду тут лежать и ждать, что вот-вот залаю и задеру ногу у ближайшего дерева.

Шон не рассмеялся.

– Я тщательно обработал раны ножом. Тысяча к одному, что все будет в порядке. Это только предосторожность.

– Ставка многообещающая. Готов поставить пять фунтов.

Дафф скрестил лодыжки и посмотрел на крышу. Шон сел на край его кровати. Прошло немало времени, прежде чем Дафф снова нарушил тишину.

– Как это будет, Шон? Ты видел когда-нибудь больного бешенством?

– Нет.

– Но ты ведь слышал об этом, правда? Расскажи, что ты слышал, – настаивал Дафф.

– Ради бога, Дафф, тебе не нужно это знать.

– Расскажи, Шон, расскажи все, что знаешь об этом.

Дафф сел и схватил Шона за руку. Шон прямо посмотрел на него и спросил:

– Ты ведь видел этого шакала?

Дафф снова опустился на подушку.

– Боже мой! – прошептал он.

Началось долгое ожидание. Еще один кусок брезента использовали, чтобы устроить рядом с хижиной открытый навес, и здесь проводили последующие дни.

Вначале было очень тяжело. Шон пытался вывести Даффа из черного отчаяния, в которое тот погрузился, но Дафф часами сидел молча, глядел на буш, трогал пальцами рубцы на лице и лишь изредка улыбался многочисленным рассказам Шона. Но со временем усилия Шона были вознаграждены – Дафф начал разговаривать. Он говорил о том, о чем никогда раньше не упоминал, и, слушая его, Шон узнал о нем больше, чем за все предшествующие пять лет. Иногда Дафф расхаживал перед сидящим Шоном, и цепь волочилась за ним, как хвост; в другое время он спокойно сидел и с тоской говорил о матери, которую никогда не знал.

– У нас в галерее наверху был ее портрет. Я целые дни проводил перед ним. Никогда не видел такого доброго лица.

Потом лицо его застывало, когда он вспоминал отца, старого ублюдка.

Дафф говорил о своей дочери:

– Она так смеялась, что сердце пело. Снег на ее могиле был похож на большой сахарный торт – ей бы это понравилось.

В других случаях, когда он вспоминал о своих поступках в прошлом, в его голосе звучало удивление. Он сердился, вспоминая свои ошибки и упущенные возможности. Потом снова замолкал и застенчиво улыбался.

– Вижу, я несу чепуху.

Корки на лице подсохли и начали сходить, и к Даффу постепенно стали возвращаться его прежняя веселость и беззаботность.

На одном из столбов, поддерживавших брезент, Дафф начал вести календарь; каждый день он делал зарубку, и это стало ежедневной церемонией. Каждую зарубку он делал с сосредоточенностью скульптора, обрабатывающего мрамор, а закончив, отступал и принимался считать вслух; он словно заставлял приблизиться тридцать – число, после которого он сможет снять с себя цепь.

Зарубок было восемнадцать, когда взбесилась собака. Это произошло днем. Они играли в клейбджес. Шон только кончил раздавать карты, как за фургонами завыла собака. Вскакивая, Шон опрокинул стул. Он схватил ружье, прислоненное к стене, и побежал в лагерь.

Шон исчез за фургоном, к которому была привязана собака, и почти сразу Дафф услышал выстрел. В наступившей внезапной полной тишине он медленно закрыл лицо руками.

Шон вернулся почти через час. Он поднял свой стул, пододвинул к столу и сел.

– Твоя очередь, играешь? – спросил он, беря свои карты.

Они играли с мрачной сосредоточенностью, направив все внимание на карты, но оба знали, что теперь за столом с ними сидит третий.

– Обещай, что никогда так со мной не поступишь! – выпалил наконец Дафф.

Шон посмотрел на него.

– Как – так?

– Как с этой собакой.

Собака! Эта проклятая собака! Не нужно было рисковать – ее нужно было убить сразу же.

– То, что собака заболела, вовсе не значит, что ты…

– Поклянись! – яростно перебил Дафф. – Поклянись, что не застрелишь меня.

– Дафф, ты не понимаешь, о чем просишь. Если ты заболеешь…

Шон замолчал: что бы он сейчас ни сказал, будет только хуже.

– Обещай, – повторил Дафф.

– Хорошо, клянусь, я этого не сделаю.

Глава 7

Теперь все изменилось к худшему. Дафф забросил свой календарь, а с ним и надежду, которая раньше все крепла. И если последующие дни были тяжелыми, то ночи превратились в ад – Даффу начал сниться кошмар. Он приходил каждую ночь, иногда два или три раза. После ухода Шона Дафф пытался не спать, читал при свете лампы или лежал и слушал ночные звуки, плеск и фырканье быков, пивших из источника, крики ночных птиц или низкий рев львов. Но в конце концов он засыпал, и ему снился кошмар.

Он верхом ехал по плоской коричневой равнине – ни холмов, ни деревьев, ничего, кроме ровной, как на газоне, травы во все стороны до самого горизонта. Его лошадь не отбрасывала тени; он постоянно искал ее тень, но, к своей тревоге, не находил. Потом он оказывался у пруда с чистой водой, голубой и необычно блестящей. Пруд пугал его, но он не мог не подойти.

Он склонялся на берегу и смотрел в воду; на него смотрело его собственное отражение – звериное рыло с волчьими клыками, белыми и длинными.

Дафф просыпался, и ужас перед этим лицом не оставлял его до утра.

Приходя в отчаяние от своей беспомощности, Шон пытался ему помочь. За эти годы между ними установилось полное понимание, они стали очень близки, и поэтому Шон страдал вместе с Даффом. Он пытался отгородиться от этого страдания; иногда ему даже удавалось на час или даже на половину утра забыть о нем, но потом страдание возвращалось с удвоенной силой. Дафф умрет, умрет ужасной смертью. Было ли ошибкой впустить в себя другого человека так глубоко, что разделяешь его страдания перед неизбежной смертью? Разве человеку недостаточно своей боли, чтобы полностью разделять муки другого?

Задули октябрьские ветры, предвестники дождей, – горячие ветры, насыщенные пылью, ветры, от которых пот высыхает, не успев охладить тело, ветры жажды, которые гонят дичь к водопою днем, в виду лагеря.

У Шона под кроватью было припасено с пол-ящика вина. Вечером он охладил четыре бутылки, завернув их во влажную ткань. Перед ужином отнес их в хижину Даффа и поставил на стол. Дафф смотрел на него. Корки с его лица почти совершенно сошли, остались только гладкие красные полосы на светлой коже.

– «Шато Оливье», – сказал Шон, и Дафф кивнул.

– Хорошее вино, но, наверно, испортилось в пути.

– Ну, если не хочешь, я его унесу, – сказал Шон.

– Прости, приятель, – быстро ответил Дафф. – Я не хотел быть неблагодарным. Вино подходит к моему настроению сегодня. А ты знаешь, что вино – напиток печали?

– Ерунда! – возразил Шон, вонзая штопор в первую пробку. – Вино – это веселье.

Он налил немного в стакан Даффа, и тот поднял его и поднес к огню, так что свет проходил через него.

– Ты видишь только внешнее, Шон. В хорошем вине всегда есть элемент трагедии. Чем лучше вино, тем оно печальней.

Шон фыркнул.

– Объясни, – попросил он.

Дафф снова поставил стакан на стол и посмотрел на него.

– Как ты думаешь, сколько лет ему потребовалось, чтобы достичь совершенства?

– Десять-пятнадцать лет, наверно, – ответил Шон.

Дафф кивнул.

– И теперь остается в несколько мгновений уничтожить труд долгих лет. Тебе не кажется это печальным? – негромко спросил он.

– Мой бог, Дафф, не будь таким мрачным!

Но Дафф его не слушал.

– Вот общее у вина и человека. Совершенство они находят только со временем, проведя всю жизнь в поисках. Но найдя его, они одновременно находят свою гибель.

– Так ты считаешь, что если человек проживет достаточно долго, он достигнет совершенства? – вызывающе спросил Шон, и Дафф ответил, по-прежнему глядя на стакан:

– Некоторые грозди вырастают на неподходящей почве, некоторые заболевают, прежде чем попасть в пресс, а другие портит беззаботный винодел. Не из всех гроздьев получается хорошее вино. – Дафф поднял стакан, сделал глоток и продолжал: – Человек ищет дольше и должен найти совершенство не в тесном гробе, а в котле жизни – поэтому его трагедия значительней.

– Да, но ведь никто не может жить вечно, – возразил Шон.

– И ты считаешь, что это делает печаль менее глубокой? – Дафф покачал головой. – Конечно, ты ошибаешься. Это не уменьшает трагизм, а увеличивает его. Если бы существовал выход, если бы добро могло сохраняться, чтобы не было этой полной беспомощности… – Дафф откинулся на спинку кресла, лицо его выглядело бледным и осунувшимся. – Но даже это я мог бы принять, если бы мне дали больше времени.

– С меня хватит этих разговоров. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Не понимаю, что тебя тревожит. Тебе рано себя оплакивать, у тебя впереди еще двадцать-тридцать лет, – грубовато сказал Шон, и Дафф впервые за этот вечер посмотрел на него.

– Неужели, Шон?

Шон не мог смотреть ему в глаза. Он знал, что Дафф умрет. Дафф улыбнулся своей кривой улыбкой и снова посмотрел на стакан. Улыбка медленно исчезла, и он опять заговорил.

– Если бы у меня было больше времени, я бы это сделал. Нашел бы слабые места и укрепил их. Я мог бы найти ответы. – Голос его стал выше. – Я мог бы! Я знаю, что мог бы! О Боже, я еще не готов. Мне нужно еще время. – Голос его звучал пронзительно, в глазах застыло отчаяние. – Слишком быстро, слишком быстро!

Шон не мог этого выдержать – он вскочил, схватил Даффа за плечо и затряс:

– Заткнись, черт тебя побери, заткнись! – кричал он на Даффа.

Дафф тяжело дышал, губы его разомкнулись и дрожали. Он прикоснулся к ним кончиками пальцев, словно пытаясь остановить дрожь.

– Прости, приятель. Я не хотел доводить до этого.

Шон снял руки с плеча Даффа.

– Мы оба слишком напряжены, – сказал он. – Все будет в порядке, вот увидишь.

– Да, все будет в порядке. – Дафф провел пальцами по волосам, отбросил их с глаз. – Открой еще бутылку, приятель.

Глава 8

Этой ночью, после ухода Шона, Дафф снова увидел кошмар. Выпитое вино сделало его медлительным и помешало проснуться. В плену у своего воображения, он старался убежать, вынырнуть, но едва достигал поверхности, как снова погружался в свой сон.

На следующее утро Шон пришел в хижину Даффа рано.

Хотя под ветвями дикой фиги еще сохранилась ночная прохлада, день обещал быть сухим и жарким. Животные чувствовали это. Тягловые быки теснились под деревьями, от водоема убегало небольшое стадо антилоп канна. Буйвол с короткими толстыми рогами и темным хохлом на лбу уводил своих коров в тень. Шон стоял на пороге хижины и ждал, пока глаза приспособятся к полутьме. Дафф не спал.

– Вставай, а то ко всем твоим несчастьям добавятся пролежни.

Дафф спустил ноги с кровати и застонал.

– Что ты добавил вчера в вино? – Он осторожно помассировал виски. – У меня в голове сотня гоблинов исполняет казачок.

Шон почувствовал первый приступ тревоги. Он положил руку Даффу на плечо, пытаясь определить, нет ли у него жара, но кожа Даффа была холодной. Шон успокоился.

– Завтрак готов, – сказал он.

Дафф поковырялся в овсянке и почти не притронулся к жареной печени антилопы канна. Он все время отводил глаза от солнечного света и, когда покончили с кофе, откинулся на спинку стула.

– Пойду уложу свою больную голову в постель.

Шон тоже встал.

– У нас кончилось мясо. Пойду попробую подстрелить кого-нибудь.

– Нет, останься со мной и поговори, – быстро попросил Дафф. – Можем поиграть в карты.

Они уже несколько дней не играли, и Шон охотно согласился. Он сел на кровать Даффа и за полчаса выиграл у него тридцать два фунта.

– Надо как-нибудь поучить тебя этой игре, – насмешливо сказал он.

Дафф капризно отбросил свои карты.

– Больше не хочу играть. – Он прижал пальцы к векам. – Голова так болит, что не могу сосредоточиться.

– Хочешь поспать?

Шон собрал карты и сложил в коробку.

– Нет. Почему бы тебе не почитать мне?

Дафф взял со столика у кровати переплетенный в кожу «Холодный дом»[51] и бросил на колени Шону.

– Откуда начать? – спросил Шон.

– Неважно. Я знаю его почти наизусть. – Дафф лег и закрыл глаза. – Начинай откуда угодно.

Шон начал читать. Полчаса он запинался, его язык никак не усваивал ритм слов. Раз или два он смотрел на Даффа, но тот лежал неподвижно, лицо его было покрыто испариной, снова стали заметны шрамы. Он дышал неглубоко. Диккенс – мощное снотворное в такое жаркое утро, и глаза Шона сами собой закрылись, чтение замедлилось и наконец совсем прекратилось. Книга соскользнула с колен.

Легкий звон цепи потревожил дремоту Шона; он проснулся и посмотрел на кровать. Дафф сгорбился, как обезьяна. В глазах его было безумие, щеки дергались. Желтоватая пена покрывала его зубы и тонкой пленкой – губы.

– Дафф, – сказал Шон, и Дафф прыгнул на него, скрючив пальцы, хрипя – не как человек, но и не как животное. Этот звук лишил ноги Шона силы. – Нет! – закричал он. Цепь задела за столбик кровати и дернула Даффа назад, на постель, не дав ему впиться зубами в парализованное ужасом тело Шона.

Шон побежал. Он выскочил из хижины и побежал в буш. От пережитого у него дрожали ноги и перехватывало дыхание. Сердце его отчаянно колотилось, и легкие разрывались от паники. Ветка распорола ему щеку, и боль остановила его. Он замедлил шаг, остановился и стоял, тяжело дыша, глядя назад, на лагерь. Через некоторое время его организм пришел в норму, а ужас сменился тошнотворным ощущением в желудке. Потом он обошел лагерь вдоль колючей изгороди и вошел в него со стороны, противоположной хижине Даффа. Лагерь был пуст, слуги бежали, охваченные тем же ужасом. Шон вспомнил, что его ружье оставалось у кровати в хижине Даффа. Он забрался в фургон и открыл ящик с неиспользуемыми ружьями. Пока он возился с замками, руки его дрожали: цепь могла порваться, и он каждую секунду ожидал услышать за собой этот нечеловеческий хрип. Отыскал патронташ, висевший на спинке кровати, и взял из него патроны. Зарядил ружье и взвел курок. Тяжесть стали и дерева в руках успокоила Шона. Он снова стал человеком.

Он выпрыгнул из фургона и, держа ружье наготове, осторожно прошел вдоль кольца фургонов.

Цепь выдержала. Дафф стоял под деревом, сдирая с него кору. Он попискивал, как новорожденный щенок. Он стоял спиной к Шону, голый, вокруг лежали обрывки одежды. Шон медленно направился к нему. Остановился за пределами досягаемости цепи.

– Дафф, – неуверенно позвал он.

Дафф повернулся и присел – его золотую бороду покрывала пена, он смотрел на Шона, оскалив зубы. Потом с криком бросился вперед, но цепь остановила его, снова отбросив назад. Он встал и попытался порвать цепь, не отрывая от Шона голодного взгляда. Шон попятился. Он поднял ружье и прицелился Даффу между глаз.

«Поклянись! Поклянись, что не застрелишь меня».

Рука Шона дрогнула. Он продолжал пятиться. Дафф был окровавлен. Стальные звенья цепи содрали ему кожу на щиколотках, но он продолжал рваться к Шону, а Шона удерживало данное Даффу обещание. Он не мог покончить с этим. Опустил ружье и с бессильной жалостью смотрел на Даффа.

Наконец к нему подошел Мбежане.

– Уходи, нкози. Если не можешь с этим покончить, уходи. Ты ему больше не нужен. И твой вид только разъяряет его.

Дафф продолжал рвать цепь.

Кровь потекла от истерзанной талии по ногам, облепила волосы и покрыла их словно расплавленным шоколадом. С каждым рывком изо рта у Даффа выплескивалась пена и обрызгивала грудь и руки.

Мбежане увел Шона в лагерь. Здесь были остальные слуги, и Шон настолько пришел в себя, что стал отдавать приказы.

– Я хочу, чтобы вы все отсюда ушли. Возьмите одеяла и еду и устройтесь по ту сторону воды. Я пошлю за вами, когда все кончится.

Он подождал, пока они соберутся, а когда они уходили, окликнул Мбежане.

– Что мне делать? – спросил он.

– Что делать, если лошадь сломает ногу? – ответил Мбежане.

– Я дал ему слово.

Шон беспомощно покачал головой, глядя туда, откуда доносились дикие звуки.

– Слово может нарушить только негодяй или храбрец, – просто ответил Мбежане. – Мы будем ждать тебя.

Он повернулся и последовал за остальными. Когда они ушли, Шон скрылся в одном из фургонов и через щель наблюдал за Даффом. Видел идиотическую дрожь его головы и своеобразную шаркающую походку, когда Дафф ходил по кольцу цепи. Видел, как боль заставляла Даффа сжаться в комок и терзать голову, выдирая клочья волос и оставляя глубокие царапины на лице. Он слушал звуки безумия – полный боли рев, бессмысленное хихиканье и ворчание, ужасное ворчание.

Много раз он поднимал ружье, прицеливался и замирал так. Когда глаза заливал пот, скрывая картину, он отнимал ложе от плеча и опускал ружье.

Там, на цепи, обожженная солнцем до красноты, умирала часть Шона. Часть его молодости, часть его смеха, часть его беззаботной любви к жизни. И он опять забирался под укрытие из брезента и ждал.

Солнце достигло зенита и двинулось на закат, и тварь на цепи слабела. Падала и ползла на четвереньках, прежде чем снова встать.

За час до заката у Даффа начались конвульсии. Он стоял лицом к фургону Шона, поворачивая голову из стороны в сторону, рот его неслышно двигался. Неожиданно он застыл, губы раздвинулись, оскалив в страшной улыбке зубы, глаза закатились, так что видны были только белки, и тело начало прогибаться назад. Прекрасное тело, еще молодое, с длинными красивыми ногами, изгибалось все сильнее, пока с треском не лопнул позвоночник. Дафф упал. Он лежал дергаясь, негромко стонал, а его тело из-за сломанного позвоночника изогнулось под немыслимым углом.

Шон выпрыгнул из фургона и побежал к нему – стоя над другом, он выстрелил Даффу в голову и отвернулся. Отбросил ружье, услышал, как оно ударилось о жесткую землю. Потом прошел в фургон и снял одеяло с кровати Даффа. Вернулся и закутал в него Даффа, отводя взгляд от искалеченной головы. Потом отнес в хижину и положил на кровать. Кровь пропитала одеяло, разлилась по одежде, как чернила на промокательной бумаге. Шон сел в кресло рядом с кроватью.

Снаружи темнота стала непроглядной.

Ночью подошла гиена и стала принюхиваться к крови на земле, потом ушла. За источником в буше охотился львиный прайд – львы убили свою добычу за два часа до рассвета, и Шон в темноте слышал их торжествующее рычание.

Утром Шон встал и пошел к фургонам; все его тело затекло. В лагере у костра ждал Мбежане.

– Где остальные? – спросил Шон.

Мбежане встал.

– Ждут там, куда ты их послал. Я пришел один, зная, что я тебе нужен.

– Да, – сказал Шон. – Возьми в фургоне топоры.

Они нарубили дров, целую гору сухих дров, обложили ими кровать Даффа, и Шон поднес огонь.

Мбежане оседлал лошадь Шона, Шон сел верхом и посмотрел на зулуса.

– Приведи фургоны к следующему источнику. Там я вас встречу.

И выехал из лагеря. Он оглянулся только раз и увидел, что ветер отнес дым погребального костра длинной черной полосой над вершинами деревьев на милю.

Глава 9

Как гнойник у корней больного зуба, вина и горе отравили мозг Шона. Вина была обоюдоострой. Он обманул доверие Даффа, но у него не хватило смелости сделать это достойно. Он слишком долго ждал. Нужно было стрелять с самого начала или не стрелять совсем.

Всеми фибрами души он хотел бы сделать это по-другому, правильно. И с радостью снова пережил бы все ужасы, лишь бы очистить совесть и стереть пятно с памяти об их дружбе.

Горе Шона превратилось в пустоту, в разверстую бездну, в которой он затерялся. Там, где раньше были смех Даффа, его кривая улыбка и заразительная жажда жизни, теперь зияла пустота. Ни один луч солнца не проникал в нее, и в ней не было контуров чьей-то фигуры.

Следующий источник оказался мелкой лужей в центре широкого пространства высохшей грязи размером с поле для гольфа. Грязь растрескалась неправильными квадратами, образуя небольшие пластинки величиной с ладонь. Через воду можно было перепрыгнуть, не замочив ног.

Вокруг в изобилии лежал помет животных, которые пили здесь. По воде, меняя направление под ветром, плыли несколько перьев. Вода была солоноватой и грязной. Плохой лагерь. На третий день Мбежане пришел к фургону Шона. Шон лежал на кровати. Он не переодевался с тех пор, как застрелил Даффа. Борода его спуталась и взмокла – в фургоне было очень жарко.

– Нкози, пойдем посмотришь на воду. Не думаю, что стоит здесь оставаться.

– А что с водой? – без интереса спросил Шон.

– Она грязная. Я думаю, надо идти к большой реке.

– Делай, как считаешь правильным.

Шон повернулся лицом к стене фургона.

И Мбежане повел караван к Лимпопо. Два дня спустя они увидели темную ленту деревьев, растущих по берегам реки. Шон всю дорогу оставался в фургоне, потея и не замечая неудобств.

Мбежане разместил фургоны на берегу реки и вместе с другими слугами стал ждать, пока Шон вернется к жизни. Их вечерние разговоры у костра были проникнуты тревогой, и они часто посматривали на фургон Шона, где не горел фонарь – фургон оставался мрачным, как настроение лежавшего в нем человека.

Но наконец, как медведь, вылезающий на исходе зимы из берлоги, Шон выбрался наружу. Его одежда была грязной. Собаки побежали ему навстречу, обступили, просили внимания, но он их не замечал.

Неопределенно ответив на приветствия слуг, Шон прошел к самой воде. Лето превратило Лимпопо в цепочку прудов, вытянувшихся посредине речного русла. Вода в прудах была темно-зеленая. Песок вокруг белый, как блестящее снежное поле, а камни, торчащие из почти неподвижной реки, – черные и лоснящиеся. Берега крутые, между ними с полмили, и на них стеной стоят деревья. Шон прошел по песку, увязая по щиколотку на каждом шагу. Добрался до воды и сел на краю, опустив в воду руку. Вода была теплой, как кровь. В песке рядом с ним виднелся длинный извилистый след крокодила, а на дальнем берегу стая обезьян, вереща, трясла дикое фиговое дерево. Две собаки Шона с плеском перебрались через узкий пролив между двумя прудами и побежали на тот берег гонять обезьян. Но бежали они нерешительно, высунув языки – на белой песчаной поверхности было очень жарко. Одна из собак осталась с Шоном и коснулась его щеки холодным носом.

Шон обнял ее рукой за шею, и собака прижалась к нему. Услышав за собой шаги, он повернулся. Это был Мбежане.

– Нкози, Хлуби нашел слонов в часе езды вверх по течению. Он насчитал двадцать. Говорит, у них хорошие бивни.

Шон снова посмотрел на воду.

– Уходи, – сказал он.

Мбежане присел с ним на корточки, опираясь локтями о колени.

– Кого ты оплакиваешь? – спросил он.

– Уходи, Мбежане, оставь меня одного.

– Нкози Дафф не нуждается в твоем оплакивании, поэтому я думаю, ты оплакиваешь себя. – Мбежане подобрал камень и бросил в воду. – Когда у путника колючка в ноге, – негромко продолжал он, – и он мудр, он вытаскивает эту колючку, но если он глуп, то оставляет колючку и говорит: «Я оставлю эту колючку, пусть вечно напоминает мне о дороге, по которой я прошел». Нкози, всегда лучше помнить с радостью, чем с болью.

Мбежане бросил в воду еще один камень, встал и вернулся в лагерь. Когда десять минут спустя Шон пошел за ним, он нашел свою лошадь оседланной, ружье в футляре, а Мбежане и Хлуби ждали его со своими копьями. Кандла протянул ему его шляпу – он взял ее за поля и повертел в руках. Потом надел на голову и сел в седло.

– Веди, – приказал он.

Следующие недели Шон охотился с целеустремленностью, которая не оставляла времени для печали. Он редко и ненадолго возвращался в лагерь; единственной причиной для этого была доставка бивней и смена лошади. В конце одного из таких кратких возвращений, когда Шон снова собирался садиться верхом, даже Мбежане пожаловался:

– Нкози, есть лучшие способы умереть, чем уработаться до смерти.

– Ты достаточно хорошо выглядишь, – ответил Шон, хотя теперь Мбежане был худ, как борзая, и его кожа блестела, как промытый антрацит.

– Наверно, для того, кто сидит в седле, все хорошо выглядят, – предположил Мбежане, и Шон, уже поставивший ногу в стремя, замер. Он задумчиво посмотрел на Мбежане и поставил ногу на землю.

– Отныне мы охотимся пешком, Мбежане, – сказал он, – и первого, кто попросит пощады, второй имеет право называть женщиной.

Мбежане улыбнулся – вызов ему понравился. Они перешли реку и в полдень отыскали след – небольшое стадо молодых самцов. Они шли за стадом до ночи и спали под одним одеялом, на следующее утро отправились дальше, а на третье – потеряли след на каменистой местности; пришлось возвращаться к реке. В десяти милях от фургонов они наткнулись на другое стадо, пошли за ним и в тот же вечер убили трех отличных самцов: ни одного бивня легче пятидесяти фунтов. Ночной марш к фургонам, четыре часа сна – и они снова были в пути. К концу второго дня Шон захромал. Во время одной из редких остановок он снял сапог – волдырь на ноге лопнул, и носок стал жестким от засохшей крови.

Мбежане бесстрастно смотрел на него.

– Далеко мы от фургонов? – спросил Шон.

– Можем вернуться до темноты, нкози.

Мбежане нес ружье Шона. Все это время его лицо оставалось серьезным. В лагере Кандла принес чан с горячей водой и поставил перед стулом Шона. Пока Шон держал ногу в воде, вся его свита собралась вокруг. У всех на лицах было выражение тревожного ожидания, и тишину нарушало лишь причмокивание – так банту выражают сочувствие. Они наслаждались каждой минутой, и Мбежане, прирожденный актер, усиливал впечатление, играя на публику.

Шон закурил сигару, хмурясь, чтобы не рассмеяться. Мбежане откашлялся и плюнул в огонь. Все теперь смотрели на него – ждали, затаив дыхание.

– Нкози, – сказал Мбежане, – будь ты моей дочерью, я бы отдал за тебя в приданое пятьдесят голов скота.

Еще мгновение тишины – и громкий хохот.

Вначале Шон смеялся вместе с ними, но немного погодя, когда Хлуби едва не упал в костер, а Нонга громко плакал от смеха на плече Мбежане и слезы катились по его щекам, Шон перестал смеяться.

Оказывается, ему совсем не было весело.

Он серьезно смотрел на них, на открытые розовые рты и белые зубы, на их трясущиеся плечи, и внезапно ему стало совершенно ясно, что они смеются уже не над ним. Они смеются ради самого смеха. Смеются потому, что живы. В горле Шона возник смешок и вырвался наружу, потому что его невозможно было остановить; другой зародился в груди, и Шон откинулся на спинку стула и выпустил его. К дьяволу, он тоже жив!

Когда утром он выбрался из фургона и, хромая, пошел посмотреть, что Кандла готовит на завтрак, он снова испытывал легкое возбуждение, волнение перед новым днем. Он чувствовал себя хорошо. Память о Даффе по-прежнему была с ним, она останется с ним всегда, но она перестала быть ноющей болью. Он вытащил колючку.

Глава 10

В ноябре они трижды перемещали лагерь, держась южного берега реки и двигаясь по ней на восток. Фургоны, из которых они выгрузили у источника слоновую кость, снова начали медленно наполняться, потому что вся дичь собралась у реки. Остальная местность оставалась сухой, но теперь каждый день приближал освобождение от этой суши.

Облака, рассеянные по небу, начали собираться в круглые скопления с темными краями или гордо взмывали грозовыми тучами. Казалось, их рост сказывался на всей природе. По вечерам солнце куталось в королевский пурпур, а днем их развлекали своими дьявольскими танцами смерчи. Приближался сезон дождей. Шону предстояло решить: пересечь Лимпопо и отрезать себя от юга, когда река разольется, или не ступать в земли за рекой. Решение далось легко.

Они нашли место, где берега с обеих сторон немного снижались. Разгрузили первый фургон и впрягли в него двойную упряжку; затем под общие подбадривающие крики быки галопом спустились по крутому берегу к воде. Фургон, который они тащили, подскакивал, пока не застрял в песке, наклонившись под опасным углом; колеса по самую ось погрузились в песок.

– За спицы! – крикнул Шон. Все бросились к колесам и не жалея сил помогали им вращаться, но половина быков упала на колени, неспособная передвигаться в мягком песке.

– Будь оно проклято! – Шон сердито смотрел на фургон. – Выпрягите быков и отведите обратно. Достаньте топоры.

Им потребовалось три дня, чтобы построить бревенчатый мост через реку, и еще два – чтобы перевезти все фургоны и слоновую кость на противоположный берег. Когда последний фургон оказался в новом лагере, Шон объявил выходной и на следующее утро все спали допоздна. Когда Шон вышел из своего фургона, солнце уже стояло высоко. Шон еще не совсем пришел в себя после долгого сна. Он широко зевнул и потянулся, раскинув руки как распятый. Провел языком по щекам и нёбу, поморщился от неприятного вкуса, потом почесал грудь, и волосы скрипнули под его пальцами.

– Кандла, где кофе? Ты не видишь, что я умираю от жажды?

– Нкози, вода скоро закипит.

Шон хмыкнул и прошел туда, где на корточках у костра сидели Мбежане и остальные слуги, следя за Кандлой.

– Хороший лагерь, Мбежане.

Шон посмотрел на лиственную кровлю над ними. Они находились в зеленой тени, здесь, на утреннем солнце, было прохладно. В широко раскинувшихся ветвях гудели рождественские жуки.

– Да, хорошая трава для скота, – согласился Мбежане. Он протянул к Шону руку. – Я нашел это в траве, здесь кто-то уже стоял лагерем.

Шон взял с его ладони и принялся разглядывать осколок фарфора с рисунком из голубых листьев инжира. Для Шона стало потрясением увидеть в глуши этот маленький обломок цивилизации; он поворачивал его в пальцах, а Мбежане тем временем продолжал:

– Под деревом шурна – угли старого костра, и я нашел колеи от колес в том самом месте, где мы поднимались от реки.

– Старые?

Мбежане пожал плечами.

– Может, с год. В колеях выросла трава.

Шон сел в свое кресло. Ему стало тревожно. Он задумался и улыбнулся, поняв, что ревнует: на земле, которую он привык считать своей, обнаружились какие-то другие люди, и годичной давности колеи вызывали у него такое ощущение, словно он очутился в толпе. Но было и противоположное чувство – тоска по обществу своих. Желание снова увидеть белое лицо. Странно, что он отвергает что-то и одновременно стремится к нему.

– Кандла, я получу кофе сейчас или на ужин?

– Нкози, все готово.

Кандла насыпал в чашку немного коричневого сахара, помешал прутиком и протянул чашку Шону.

Держа чашку обеим руками, Шон подул на жидкость, чтобы охладить ее, и принялся пить, вздыхая при каждом глотке. Зулусы сидели кружком, разговаривали и передавали друг другу табакерки. Каждая реплика, достойная замечания, встречалась хоровым «Правда, правда» и очередной понюшкой. В ленивом потоке беседы возникали и разрешались мелкие споры. Шон слушал, изредка делая замечание или вставляя свой рассказ, пока желудок не подсказал ему, что пора есть. Кандла начал готовить под всеобщим критическим присмотром и градом предложений слуг, которые от безделья становились болтливыми. Он почти закончил жарить тушку цесарки, хотя Мбежане считал, что нужно добавить соли, когда Нонга, сидевший у костра напротив него, вскочил и показал на север. Шон заслонил глаза и посмотрел.

– Боже милостивый! – сказал он.

– Ах, ах, ах! – восклицали слуги.

Под деревьями к ним верхом приближался белый – он удобно сидел на лошади, поставив длинные ноги в стремена, и был уже так близко, что Шон разглядел рыжую бороду, закрывавшую нижнюю часть его лица. Человек был рослый; из высоко закатанных рукавов торчали толстые руки.

– Привет! – крикнул Шон и с готовностью пошел ему навстречу.

На краю лагеря всадник натянул повод. Он неловко спешился и пожал протянутую руку Шона. Шон почувствовал, как кости его пальцев едва не трескаются в этом пожатии.

– Привет, парень! Как дела?

Говорил человек на африкаансе. Его голос соответствовал размерам тела, а глаза оказались на уровне глаз Шона. Они безжалостно жали друг другу руки, смеясь и искренне произнося обычные приветственные банальности.

– Кандла, тащи бутылку бренди, – крикнул через плечо Шон и обратился к буру: – Проходите, вы как раз поспели к завтраку. Мы должны отметить встречу. Черт побери, как приятно снова видеть белого человека!

– Значит, вы здесь одни?

– Да, заходите, садитесь.

Шон разлил бренди, и бур поднял свой стакан.

– Как вас зовут?

– Кортни, Шон Кортни.

– А меня Ян Паулюс Леруа, рад знакомству, минхеер.

– Ваше здоровье, минхеер, – ответил Шон, и они выпили. Ян Паулюс ладонью вытер усы и тяжело выдохнул, вернув в рот вкус бренди.

– Хорошо, – сказал он и протянул свой стакан.

Они возбужденно разговаривали – долгое отсутствие собеседников развязало языки, и хотелось сразу все рассказать и задать множество вопросов. Встречи в буше всегда таковы. Тем временем уровень бренди в бутылке быстро понижался.

– А где ваши фургоны? – спросил Шон.

– В часе или двух езды. Я поехал вперед на поиски реки.

– Сколько человек в вашей группе?

Шон смотрел на его лицо и задавал вопросы, только чтобы услышать голос другого человека.

– Ма и па, младшая сестра и моя жена. Кстати – вам нужно переместить фургоны.

– Что? – удивился Шон.

– Это мое место, – объяснил бур. – Видите, вон следы моего костра, это мой лагерь.

Улыбка исчезла с лица Шона.

– Оглянитесь, бур, перед вами вся Африка. Выбирайте любое место, кроме того, на котором я сижу.

– Но это мое место. – Ян Паулюс слегка раскраснелся. – Возвращаясь с охоты, я всегда устраиваюсь здесь.

Характер встречи изменился за несколько секунд. Ян Паулюс вдруг встал и пошел к своей лошади. Наклонился, затягивая подпругу, и потянул ее с такой силой, что лошадь оступилась. Сев в седло, он посмотрел на Шона.

– Уберите фургоны, – сказал он. – Сегодня мой лагерь здесь.

– Ручаетесь? – мрачно спросил Шон.

– Посмотрим! – ответил Ян Паулюс.

– Конечно, посмотрим, – согласился Шон.

Бур повернул лошадь и уехал. Шон смотрел, как он скрывается среди деревьев. И только потом позволил себе проявить гнев. Он кругами ходил по лагерю, приходя все в большую ярость, время от времени останавливался и смотрел в ту сторону, откуда должны были появиться фургоны бура, но за внешними признаками негодования таилось нехорошее предчувствие драки. Кандла принес ему еду, бегал за ним с тарелкой. Шон нетерпеливо отогнал его и продолжал нервозно патрулировать свою стоянку. Наконец вдали послышалось щелканье хлыста, вызывающе заревел бык, и ему тут же ответили быки Шона. Залаяли собаки, и Шон нетерпеливо подошел к фургону с северной стороны лагеря и с деланной небрежностью прислонился к нему. Из-под деревьев показалась длинная цепочка фургонов. На козлах переднего фургона видны были яркие цветные пятна.

Женские платья! В обычных обстоятельствах Шон уже раздул бы ноздри, как застоявшийся жеребец, но сейчас все его внимание сосредоточилось на более крупном из двух всадников. Ян Паулюс ехал перед отцом, и Шон, сжимая кулаки, наблюдал за их приближением. Ян Паулюс сидел в седле прямо; он остановил лошадь в десяти шагах от Шона и большим пальцем, толстым и коричневым, как жареная сосиска, сдвинул шляпу на затылок; чуть уколол лошадь шпорами, заставив ее затанцевать, и с деланным удивлением спросил:

– Что, Rooi Nek,[52] ты все еще здесь?

Собаки Шона бросились навстречу другой своре и теперь толпились в сдержанной суете взаимного принюхивания, ощетинившись и ритуально помечая землю мочой.

– Почему бы тебе не залезть на дерево? – предложил Шон. – Там тебе будет привычней.

– Вот как?

Ян Паулюс приподнялся в стременах, высвободил правую ногу, перенес ее через лошадиный круп, спешиваясь, и Шон подскочил к нему. Лошадь нервно попятилась, бур потерял равновесие и вцепился в седло. Шон протянул руку, схватил бура за рыжую бороду и дернул.

Ян Паулюс, чья нога застряла в стремени, отлетел назад, размахивая руками, и повис, как гамак, между рвущейся лошадью и руками Шона. Шон зарылся пятками в песок, наслаждаясь ревом бура.

Взбудораженные примером Шона собаки спешно завершили ритуальную церемонию и вцепились друг в друга; шерсть полетела, как песок Калахари в бурю.

Стремя оборвалось; Шон упал и вскочил как раз вовремя, чтобы встретить нападение Яна Паулюса.

Он погасил удар бура, но сила этого удара поразила его; они сошлись грудь к груди, и Шон понял, что встретил равного по силе противника. Они молча напрягались, бороды их соприкасались, глаза разделяло несколько дюймов. Шон переместил свой вес и попытался бросить бура, но Ян Паулюс встретил и удержал его, точно опытный танцовщик. Потом пришла его очередь – он согнул руку Шона, и тот крякнул от усилий, которые потребовались, чтобы помешать противнику.

Вмешался папаша Леруа – подведя лошадь и разогнав собак, он со свистом взмахнул хлыстом из кожи гиппопотама.

– Остановитесь, разбойники, прекратите! Хватит!

Шон вскрикнул от боли, получив хлыстом по спине, а от следующего удара так же громко вскрикнул Ян Паулюс. Они расцепились и отступили перед тощим стариком на лошади.

Подъехал первый фургон, и женщина весом в двести фунтов крикнула с козел:

– Зачем ты их остановил, упа?

– Зачем позволять им убивать друг друга?

– Стыдись, ты портишь мальчикам забаву! Не помнишь, как сам любил подраться? Или ты уже так стар, что забыл радости молодых? Оставь их в покое!

Упа, поколебавшись, свернул хлыст и перевел взгляд с Шона на Яна Паулюса.

– Уходи оттуда, старый задира! – приказала его жена. Она походила на гранитный холм, груди не вмещались в блузу, а руки были коричневые и толстые, как у мужчины. Широкие поля шляпы закрывали лицо, но Шон видел, что оно розовое и похоже на пудинг; люди с такими лицами охотней улыбаются, чем хмурятся. Рядом с ней сидели две девушки, но у Шона не было времени разглядывать их. Упа отвел свою лошадь, и Ян Паулюс снова двинулся на него. Шон встал на цыпочки, чуть присел и, думая о силе противника, которую только что почувствовал, наблюдал, как Ян Паулюс приближается, чтобы угостить его главным блюдом, не уверенный, что сможет его прожевать.

Ян Паулюс проверил защиту Шона длинным ударом справа, но Шон отклонил голову, и густая борода смягчила удар; сам он ударил Яна Паулюса в ребра снизу, под поднятую руку. Ян Паулюс хмыкнул и отскочил. Забыв свои призывы, упа Леруа с растущим удовольствием наблюдал за ними. Драка предстояла добрая. Они стоили друг друга – оба под тридцать лет, рослые, быстрые и крпко стоящие на ногах. Оба дрались и раньше, дрались часто – это было видно по тому, как они испытывали друг друга, уворачиваясь от удара в последнее мгновение, раскрываясь так, что менее опытный человек воспользовался бы этим на свою беду, и сразу отскакивая.

Гибкие, почти ленивые движения бура закончились неожиданным взрывом. Ян Паулюс прыгнул, нападая слева, сменил направление, как отлетает обратный хлыст, и опять пустил в ход правую руку; Шон нырнул под нее и открылся для удара слева. От этого удара он пошатнулся, и его скула окрасилась кровью. Ян Паулюс неотступно преследовал его. Руки его были наготове, он искал слабое место в защите. Шон держался на расстоянии – чутье помогло ему устоять на ногах, пока туман в голове не рассеялся и он не почувствовал, как к нему возвращаются силы. Видя, что Ян Паулюс следует за ним, он притворился, что ноги под ним подгибаются, опустил руки и ждал, когда Ян Паулюс воспользуется этим. Тот слишком поздно заметил хитрое выражение глаз Шона и попытался вырваться из ловушки, но удар сжатого кулака пришелся ему в лицо. Он пошатнулся; теперь и его лицо было окровавлено.

Они продолжали драться в кольце фургонов, и преимущество десяток раз переходило от одного к другому. Сходясь, они бодались и лягались; расходясь, снова пускали в ход кулаки. Потом, сцепившись, покатились по крутому берегу в воды Лимпопо. Они дрались на мягком песке, и песок удерживал их ноги, заполнял рты, когда они падали, и лип к волосам и бородам, точно белое мороженое. Они свалились в один из прудов и продолжали драться в воде, кашляя от боли в легких, топчась, как самцы-гиппопотамы. Движения их замедлились, и они остановились, стоя на коленях и не в силах встать; с них лилась вода, и слышно было только, как они хватают ртами воздух.

Шон не знал, действительно ли стало темно – солнце к этому времени село – или у него в глазах потемнело от усталости; он видел, как Яна Паулюса начало рвать – с надсадным звуком он выпустил струйку желчи. Шон отполз к краю пруда и лег лицом в белый песок. В его ушах раздавались голоса, он видел свет лампы, и это свет покраснел, пробиваясь сквозь кровь, заливавшую глаза.

Слуги подняли его, но он этого почти не почувствовал. Свет и голоса сменились тьмой, и он потерял сознание.

Его привело в себя жжение – йод, – и он попытался сесть, но чьи-то руки снова уложили его.

– Спокойней, спокойней, драка закончилась.

Шон сфокусировал один глаз, чтобы отыскать источник голоса. Над ним нависла розовая масса умы Леруа. Ее руки коснулись его лица, и его снова обожгло обеззараживающее. Он вскрикнул распухшими губами.

– Вот так! Настоящий мужчина, – усмехнулась ума Леруа. – Голову разбили – ни слова не сказал, а стоило прикоснуться лекарству – плачешь, как ребенок.

Шон провел языком по внутренней поверхности рта: один зуб шатается, но остальные чудесным образом не пострадали. Он начал поднимать руку к глазам, но ума нетерпеливо шлепнула по ней и продолжала работать.

– Славная драка! – Она счастливо покачала головой. – Ты был хорош, керел, очень хорош.

Шон посмотрел за нее и увидел девушку. Она стояла в тени и казалась силуэтом на фоне светлого брезента. В руках она держала миску. Ума повернулась, окунула в эту миску тряпку, смыла кровь с его лица и снова занялась им. Фургон покачнулся под ее весом, закачался свисавший с потолка фонарь, освещая сбоку лицо девушки. Шон вытянул ноги на кровати и чуть повернул голову, чтобы лучше видеть.

– Лежи спокойно, jong,[53] – приказала ума.

Шон мимо нее смотрел на спокойные губы и абрис щеки, видел волосы – сначала они в легком беспорядке, но потом, словно раскаявшись, превращаются в косу толщиной в его запястье и через плечо свисают до самой талии.

– Катрина, мне что, каждый раз тянуться к миске? Встань ближе, девочка.

Она вошла в освещенное пространство и посмотрела на Шона. Глаза смеющиеся, зеленые. Но вот она опустила взгляд к миске. Шон смотрел на нее, не желая пропустить миг, когда она снова на него посмотрит.

– Ах ты медведище, – с ворчливым одобрением сказала ума. – Занял наш лагерь, подрался с моим сыном и строит глазки моей дочери. Если не угомонишься, я сама выбью из тебя дух. Да ты опасный человек! Катрина, отправляйся в фургон и помоги Генриетте привести в божеский вид брата. Миску оставь здесь, на сундуке.

Выходя, девушка снова посмотрела на Шона. Ей не нужно было улыбаться губами – легкая улыбка была в ее зеленых глазах.

Глава 11

Шон проснулся с сознанием, что что-то не так. Он попытался сесть, но боль остановила его – ныли мышцы, саднили полузасохшие царапины и ссадины. Он застонал, и от этого заболели губы. Шон медленно спустил ноги с кровати и встал, чтобы осмотреть повреждения. Под волосами на груди виднелся темный отпечаток сапога Яна Паулюса. Шон осторожно пощупал вокруг него, проверяя, не сломаны ли ребра; потом, убедившись, что здесь все в порядке, занялся ссадиной на спине – высоко поднял руку и внимательно осмотрел поврежденную кожу. Отлепил клочок шерсти от одеяла. Потом встал и поморщился от боли в плече. Шон начал браниться, медленно, монотонно, и бранился все время, пока с трудом выбирался из фургона.

Вся свита наблюдала за его выходом, даже собаки казались встревоженными. Шон добрался до земли и попытался крикнуть «Какого дьявола!» И поспешно замолчал, потому что губы треснули и из них пошла кровь.

– Какого дьявола! – сказал он, стараясь не шевелить губами. – Вы что расселись, как бабы за пивом? Разве у вас нет работы? Хлуби, мне кажется, я послал тебя на поиски слонов.

Хлуби встал и ушел.

– Кандла, где завтрак? Мбежане, принеси горячей воды и зеркало для бритья.

Шон сел в кресло и мрачно осмотрел в зеркале свое лицо. Если бы по нему пробежало стадо буйволов, ущерб был бы меньшим.

– Нкози, его лицо гораздо хуже, – успокоил его Мбежане.

– Он так плох?

Шон поднял голову.

– Я говорил с одним из его слуг. Он еще не вставал, лежит и рычит, как лев в зарослях; но глаза у него закрыты, как у новорожденного щенка.

– Скажи, Мбежане. Скажи правду: как тебе драка?

Мбежане сел на корточки рядом с креслом Шона. Он помолчал, подбирая слова.

– Когда небо, с громом и копьями молний, посылает своих облачных чертей на вершины Дракенсберга, человек пугается. Когда два самца слона бьются насмерть, на свете нет более великолепного зрелища. Разве не так?

Шон кивнул, глаза его загорелись.

– Так вот, нкози, поверь мне. Все это детская игра по сравнению с вашей дракой.

Шон слушал похвалы. Мбежане отлично владел этим старейшим искусством зулусов и, закончив, посмотрел в лицо Шону. На этом лице было счастливое выражение. Мбежане улыбнулся и достал из своей набедренной повязки листок бумаги.

– Слуга принес это из другого лагеря, пока ты спал.

Шон прочел записку. Она была написана круглым женским почерком на правильном голландском языке. Шону понравилось написанное. Это было приглашение на обед.

– Кандла, достань мой костюм и ботинки номер один.

Он снова посмотрел в зеркало. С лицом мало что можно сделать, разве чуть подровнять бороду, но и только. Отложив зеркало, он посмотрел туда, где, почти скрытые деревьями, стояли фургоны Леруа.

Мбежане нес перед Шоном фонарь. Они шли медленно, чтобы Шон мог хромать с достоинством. Завидев их, Ян Паулюс с усилием встал с кресла и с таким же усилием поздоровался. Мбежане солгал – если не считать отсутствия зуба, разницы между лицами не было. Упа хлопнул Шона по спине и сунул ему в руки бокал с бренди. Когда-то он был высоким и мощным, но двадцать тысяч солнц провялили его плоть, оставив только жесткие мышцы, обесцветили глаза, окрасив их в светло-зеленый цвет, и сделали кожу жесткой и морщинистой, как шея индюка. Борода у него была светло-желтой, но вокруг рта еще виден был рыжий цвет. Он задал Шону три вопроса, не дав времени ответить даже на первый, и подвел его к стулу.

Упа говорил, Шон слушал, а Ян Паулюс дулся. Упа говорил о скоте, об охоте и о землях на севере. Через несколько минут Шон понял, что от него и не ждут участия в разговоре – несколько его робких попыток были погребены под лавиной слов упы. Поэтому Шон только слушал – отчасти упу, отчасти негромкие голоса женщин у кухонного костра за лагерем.

Однажды он услышал ее смех. Он знал, что это она – звук был сочный и напоминал то, что он увидел в ее глазах.

Наконец женщины закончили возню с едой и горшками, и ума подвела девушек. Шон встал и заметил, что Катрина высока и плечи у нее как у мальчика. Когда она шла к нему, ее юбки на мгновение облепили ноги, и он увидел, что ноги у нее длинные, но ступни маленькие. Волосы темно-рыжие и связаны сзади в огромный пучок.

– Медведь-драчун, – сказала ума, взяв Шона за руку, – позволь представить тебе мою невестку. Генриетта, вот человек, который едва не убил твоего мужа.

Ян Паулюс фыркнул в своем кресле, и ума рассмеялась, ее грудь весело заколыхалась.

– А это моя младшая дочь Катрина. Ты видел ее вчера вечером.

«Я ей нравлюсь». Ее пальцы в его руке – длинные, с квадратными подушечками.

Шон рискнул улыбнуться.

– Без нее я бы истек кровью, – сказал он.

Она улыбнулась в ответ, но не губами.

– Вы хорошо переносили боль, минхеер.

– Хватит, девочка, – резко сказал упа. – Иди сядь рядом с матерью. – Он снова повернулся к Шону. – Так я рассказывал тебе об этой лошади. Я сказал тому малому: «Она не стоит и пяти фунтов, не говоря уж о пятнадцати. Посмотри на ее голени. Они тонкие как спички». Тогда он говорит, отвлечь хочет, понимаешь? Говорит: «Пойдем, посмотри на седло». Но я-то видел, чего она стоила.

Тонкая ткань блузки едва сдерживала бурные движения груди девушки. Шон подумал, что никогда не видел ничего более удивительного.

Рядом с костром на козлах установили стол; все наконец перешли к нему. Упа произнес молитву. Шон смотрел на него сквозь ресницы. Борода упы дергалась, когда он говорил, и в одном случае он стукнул по столу кулаком, чтобы подчеркнуть перед Всемогущим значение своих слов. Его «аминь» прозвучало так громогласно, что Шон едва сдержался, чтобы не зааплодировать. Упа утомленно сел. «Аминь», – сказала ума и принялась раскладывать еду из котла размером с ведро. Генриетта принесла тыквенные оладьи, а Катрина нарезала ломти свежего хлеба и положила каждому на тарелку. Наступила тишина, прерываемая только звоном металла о фарфор и громким сопением упы.

– Мевроу Леруа, я очень давно не ел ничего такого вкусного.

Шон хлебом вытер последние остатки соуса с тарелки. Ума улыбнулась.

– У нас еды вдоволь, минхеер. Я люблю смотреть, как ест мужчина. Упа был знатным едоком. Мой отец позволил ему увезти меня, потому что не мог прокормить его, когда тот приходил ухаживать. – Она взяла тарелку Шона и снова наполнила ее. – Ты похож на человека, который хорошо ест.

– Обычно в компании я ем больше всех, – сказал Шон.

– Неужели? – впервые заговорил Ян Паулюс. И протянул свою тарелку уме. – Положи мне еще, мама, я сегодня голодный.

Глаза Шона сузились. Он подождал, пока Ян Паулюс поставит перед собой тарелку, потом взял вилку. Ян Паулюс сделал то же самое.

– Замечательно, – довольно сказала ума. – Снова здорово. Упа, сходи подстрели пару буйволов, нам не хватит на обед.

– Ставлю соверен на Яна Паулюса, – бросил жене вызов упа. – Он ест, как орда термитов. Если больше ничего не будет, он съест парусину с фургонов.

– Хорошо, – согласилась ума. – Никогда не видела, как ест этот увалень, но в нем много места, которое нужно наполнить.

– Твоя шерстяная шаль против моей зеленой шляпки, что Ян Паулюс сдастся первым, – шепотом сказала Катрина невестке.

– Прикончив жаркое, Янни примется за противника, – хихикнула Генриетта. – Шляпка у тебя красивая. Принимаю пари.

Ума отмеряла порции со справедливой точностью, Шон и Ян Паулюс сидели против друг друга и ели. Разговор за столом стих.

– Еще? – каждый раз спрашивала ума, и они смотрели друг на друга и кивали. Наконец ложка царапнула о пустое дно котла. – Все кончилось, дети мои. Придется устраивать еще один раунд.

Шон и Ян Паулюс сидели неподвижно, глядя в свои тарелки. Ян Паулюс икнул. Лицо его скривилось, и он ушел в темноту.

– Ага! Слушайте, слушайте, – сказала ума. Все прислушались, потом ума рассмеялась. – Неблагодарный, так он относится к моей еде? Где твой соверен, упа?

– Подожди, жадная старуха, игра еще не кончена. – Упа повернулся и посмотрел на Шона – Похоже, твоя лошадь вот-вот лопнет.

Шон закрыл глаза. Отчетливо было слышно, как тошнит Яна Паулюса.

– Спасибо за…

Договорить он не успел. Ему хотелось оказаться как можно дальше отсюда, чтобы девушка его не слышала.

Глава 12

Наутро за завтраком Шон думал о следующем шаге. Он напишет приглашение на обед и сам отнесет его. Они выпьют кофе, и, если его попросят задержаться и он подождет достаточно, у него появится шанс. Даже упа иногда должен замолкать, а ума ослабит свою бдительность.

Он был уверен, что у него появится возможность поговорить с девушкой. Он не знал, что скажет ей, но об этом можно побеспокоиться, когда настанет время. Шон поднялся в фургон и отыскал в сундуке бумагу и карандаш. Жуя конец карандаша, он смотрел на буш.

Что-то двинулось под деревьями. Шон отложил карандаш и встал. Собаки, узнав Хлуби, перестали лаять. Хлуби бежал, он принес новости. Шон ждал его.

– Большое стадо, нкози, много хорошей кости. Я видел, как они пили из реки и ушли назад в буш, спокойно кормясь.

– Когда? – спросил Шон, чтобы выиграть время. Он искал подходящий предлог остаться в лагере. Но предлог должен быть хороший, чтобы Мбежане, который уже седлал лошадь, не возражал.

– Утром до восхода, – ответил Хлуби.

Шон пытался вспомнить, какое плечо у него болит – ведь он не может охотиться с больным плечом. Тем временем Мбежане привел лошадь в лагерь. Шон почесал нос и закашлялся.

– Со мной был следопыт из того лагеря, нкози, он тоже видел стадо и понес новость своему хозяину. Но я резвый, как газель, и обогнал его, – скромно закончил Хлуби.

– Это правда?

Проблема для Шона изменилась. Нельзя оставить стадо этому рыжебородому голландцу. Шон побежал к фургону и снял со спинки кровати патронташ. Ружье было уже в чехле.

– Ты устал, Хлуби?

Шон застегнул тяжелый оружейный пояс. По телу зулуса маслянистыми струйками бежал пот, но дыхание его было глубоким и быстрым.

– Нет, нкози.

– Тогда веди нас к этому стаду, легконогая газель.

Шон сел верхом и посмотрел на другой лагерь. «Когда я вернусь, она еще будет там».

Шон вынужден был приноравливаться к скорости Хлуби, а Леруа шли по его отчетливому следу и потому через две мили догнали его.

– Доброе утро, – сказал упа, поравнявшись с Шоном и пуская свою лошадь шагом. – Утренняя прогулка, вижу.

Шон постарался улыбнуться своей самой обворожительной улыбкой.

– Если мы все на охоту, нужно охотиться вместе. Согласны?

– Конечно, минхеер.

– Добычу делим на всех поровну, по трети на каждого. Так всегда делают.

Упа кивнул.

– А ты согласен?

Шон повернулся в седле к Яну Паулюсу. Тот только хмыкнул. Потеряв зуб, Ян Паулюс предпочитал не открывать рот.

След они отыскали через час. Стадо проложило дорогу через густой буш на берегу реки. Слоны срывали кору с молодых деревьев, оставляя их голыми. Более высокие деревья они валили, чтобы добраться до нежных листьев, и в траве видны были большие груды навоза.

– Теперь нам не нужны следопыты.

Яна Паулюса уже охватила охотничья лихорадка, и Шон посмотрел на него, гадая, сколько слонов он убил из своего ружья. Тысячу? Но возбужден как в первый раз.

– Прикажи своим слугам идти за нами. Мы отправимся вперед. Нагоним их за час.

Он улыбнулся Шону щербатым ртом, и Шон почувствовал, как от возбуждения волоски на руках встают дыбом. Он улыбнулся в ответ.

Они поехали в ряд, опустив поводья, чтобы лошади сами выбирали дорогу среди упавших деревьев. По мере продвижения на север буш редел, и вскоре они оказались в лесистой местности. Трава задевала стремена, и земля под ногами была твердой и ровной.

Ехали молча, наклоняясь вперед в седлах, глядя перед собой. Ритмичные удары копыт звучали барабаном войны. Шон провел пальцами по патронташу на груди, потом достал ружье, проверил заряд и снова сунул в чехол.

– Там! – сказал упа, и Шон увидел стадо. Оно стояло в роще хинных деревьев в полумиле от охотников.

– Вот это да! – присвистнул Ян Паулюс. – Не меньше двухсот!

Шон услышал первый тревожный вскрик, увидел расставленные уши и поднятые бивни. Стадо собралось и побежало, качая горбатыми спинами, за ним тянулась тонкая завеса пыли.

– Паулюс берет правый фланг, вы, минхеер, середину, я пойду слева, – крикнул упа.

Он натянул шляпу на уши, и его лошадь рванулась вперед, когда он дал ей шпоры. Как брошенный трезубец, всадники устремились на стадо. Шон ехал в облаке пыли. Он выбрал в движущемся перед ним «горном хребте» старую самку и подвел к ней лошадь так близко, что стали видны щетинки на хвосте слонихи и потертая кожа, морщинистая, как мужская мошонка. Шон коснулся рукой шеи лошади, и лошадь сбавила ход и замерла, перейдя в полдюжины шагов от галопа к полной остановке. Шон высвободил ноги из стремян и спрыгнул, согнув колени, чтобы погасить толчок. Спина самки казалась рядом горбов под серой кожей; первой же пулей Шон разорвал позвоночник, и слониха упала, проехавшись на заду, как собака с глистами. Не успел он как следует усесться в седло, лошадь понеслась снова и все превратилось в движение и шум, в пыль и запах горелого пороха. Преследуй стадо, кашляя от пыли. Сближайся. Прыгай с лошади и стреляй. Влажная кровь на серых шкурах. Грохот выстрелов, раскаленные стволы, сильная отдача. Пот жжет глаза.

Снова вперед. Снова стреляй. Еще два слона лежат, крича, с отнявшимися ногами. Кровь, красная, как флаг. Заряжай, загоняй патроны в ружье. Поезжай. Преследуй их, снова и снова стреляй. Пули глухо ударяют в плоть. Снова верхом и снова вперед. Вперед… но лошадь уже не могла угнаться за стадом, и пришлось ее остановить. Шон стоял, держа лошадь за голову, пыль и жажда разъедали ему горло. Он не мог сглотнуть. Руки дрожали. Плечо снова заболело. Он развязал шелковый шарф, вытер лицо, высморкался, потом напился из бутылки с водой. Вода показалась сладкой.

Охота из лесистой местности перешла в заросли мопани в буше. Кусты очень густые, блестящие зеленые листья свисают до земли и смыкаются вокруг. Воздух неподвижный и теплый, даже дышать трудно. Шон повернул назад по пути охоты. И нашел слонов по их крикам. Увидев его, они пытались встать, тащились на передних ногах, размахивая хоботами. И замирали после выстрела в голову. Это самое тяжелое. Шон работал быстро. Он слышал вокруг в лесу мопани выстрелы из других ружей, и, выйдя на одну из полян, увидел Яна Паулюса, который шел навстречу ему, ведя лошадь.

– Сколько? – спросил Шон.

– Gott, парень, я не считал. Какая охота, а? Найдется попить? Я где-то потерял свою бутылку с водой.

Ружье Яна Паулюса уже было в чехле на седле, повод он повесил себе на плечо, и лошадь шла за ним, опустив голову. Поляна была огорожена валом упавших деревьев мопани, и сквозь эту стену прорвался раненый слон. У него было пробито легкое, половина груди покрыта пеной, и, когда слон закричал, кровь розовой струйкой хлынула из его хобота.

Он несся на Яна Паулюса, развернув черными знаменами уши. Лошадь встала на дыбы, поводья лопнули, и она ускакала галопом, оставив Яна перед нападающим слоном. Шон прыгнул в седло, не коснувшись стремян. Его лошадь закинула голову, заплясала, пошла кругом, но он повернул ее и направил так, чтобы оказаться на пути слона.

– Не беги, ради бога, не беги! – крикнул он, извлекая ружье из чехла. Ян Паулюс услышал его.

Шон скользкими от пота руками перезарядил ружье. Одна из медных гильз выскользнула из руки, ударилась о колено и упала в траву под копыта лошади. Слон обгонял их. Шон отвязал одеяло и бросил на землю. Иногда они останавливаются, чтобы растоптать даже упавшую шляпу, но этот не остановился. Шон повернулся в седле и выстрелил. Слон снова затрубил. Он был так близко, что выдуваемая из хобота кровь обрызгала лицо Шона. Лошадь едва не падала – Шон чувствовал, как подгибаются ее ноги; они были уже на самом краю поляны и неслись к сплошной стене зелени мопани. Шон вставил новый патрон и повернулся в седле.

Он соскользнул с седла и, когда ноги его коснулись земли, побежал рядом с лошадью. Потом отпустил ее, и его бросило вперед, но он сумел удержать равновесие; все тело дрожало от усилий. Все еще стоя, он повернулся и сделал первый уверенный выстрел. Слон был близко, он стремительно приближался, нависая, как гора. Хобот он свернул и прижал к груди, бивни высоко поднял.

«Близко, слишком близко, отсюда я не попаду в мозг». Шон прицелился в ямку на лбу сразу над глазами. Выстрелил, и ноги слона подогнулись – его мозг взорвался, как перезрелый помидор, в костяной коробке черепа.

Шон попытался отпрыгнуть от падающего на него массивного тела, но споткнулся – и упал лицом в землю. Его тошнило, желудок по-прежнему был полон теплого маслянистого страха.

Немного погодя Шон сел и посмотрел на слона. Один бивень раскололся у самой губы. Тяжело дыша, подбежал Ян Паулюс. Остановился возле слона и коснулся раны на его лбу, потом вытер пальцы о рубашку.

– Как ты, парень?

Он протянул Шону руку и помог встать; потом поднял шляпу Шона и тщательно отряхнул, прежде чем подать ему.

Глава 13

В убежище, образованном брюхом и вытянутыми ногами мертвого слона, они устроили лагерь на ночь. Вместе пили кофе, и Шон сидел между двумя Леруа, упираясь спиной в грубую кожу на брюхе слона. Силуэты деревьев на фоне ночного неба портили сидящие на ветвях стервятники; отвратительно выли гиены. Они приготовили для стервятников пир. Говорили мало, потому что все устали, но Шон чувствовал благодарность сидящих рядом мужчин, и перед тем как завернуться в одеяло, Ян Паулюс неловко сказал:

– Спасибо, керел.

– Возможно, когда-нибудь ты то же самое сделаешь для меня, – ответил Шон.

– Надеюсь на это, ja. Очень надеюсь.

Утром упа сказал:

– Нам потребуется три или четыре дня, чтобы срезать все бивни. – Он посмотрел на небо. – Не нравятся мне эти облака. Одному из нас лучше отправиться в лагерь и привести побольше людей и фургоны для перевозки кости.

– Я поеду, – быстро встал Шон.

– Я сам об этом думал.

Но Шон уже приказывал Мбежане седлать лошадь, и после вчерашнего упа не мог с ним спорить.

– Скажи уме, чтобы переправила фургоны через реку. Мы не хотим, чтобы разлив застал нас на этом берегу. Может, ты ей поможешь?

– Конечно, – ответил Шон. – Конечно, помогу.

Его лошадь еще не отдохнула от вчерашней охоты, и прошло три часа, прежде чем он добрался до реки.

Шон привязал лошадь, спустился к одному из прудов, разделся и погрузился в воду. Растер тело песком, и, когда вышел из воды и вытерся рубашкой, кожу покалывало. Он ехал вдоль берега, и искушение пустить лошадь галопом было почти непреодолимым. Он немного посмеялся над собой. «Поле почти чисто, хотя я бы не удивился, если бы этот подозрительный старый голландец отправился за мной». Он снова рассмеялся и подумал о цвете ее глаз, зеленых, как крем-де-мент[54] в хрустальном бокале, и о форме ее груди. Мышцы его ног напряглись, и в ответ лошадь ускорила шаг.

– Хорошо, хорошо, – сказал ей Шон, – я не настаиваю, но буду благодарен.

Вначале он в своем фургоне сменил пропотевшую рубашку на свежую, кожаные брюки на чистые коленкоровые и потертые сапоги на мягкие ботинки из лакированной кожи. Вычистил солью зубы и причесал волосы и бороду. Увидел в зеркале, что последствия драки почти не заметны, и подмигнул своему отражению.

– Она не сможет устоять перед тобой.

Он лихо подкрутил усы, выбрался из фургона и сразу почувствовал неприятное напряжение в желудке. По дороге к лагерю Леруа он думал об этом и понял, что это то самое чувство, с каким он шел в кабинет Уэйта Кортни в ожидании наказания за мальчишеские грехи.

– Странно, – прошептал он. – Почему я так себя чувствую?

Его уверенность рассеялась, и он остановился.

– Может, у меня дурно пахнет изо рта? Надо вернуться и пожевать гвоздики.

Он с облегчением повернулся, но понял, что это трусость, и снова остановился.

– Возьми себя в руки. Она всего лишь девчонка, необразованная маленькая голландская девчонка. У тебя было пятьдесят гораздо более красивых женщин.

– Назови хоть двух! – вызывающе спросил он у себя самого.

– Ну, например… О, ради бога, перестань!

И он снова решительно направился к лагерю Леруа.

Она сидела на солнце в кольце фургонов, на стуле, наклонившись вперед; свежевымытые волосы скрывали лицо и падали почти до земли. С каждым прикосновением щетки они подпрыгивали, как живые, и солнце сверкало в них красными искрами. Шону хотелось прикоснуться к ним, взять в руки, понюхать – они должны пахнуть теплом и слегка молоком, как шерсть щенка. Он неслышно направился к ней, но прежде чем подошел, она взяла сверкающую массу обеими руками и отбросила назад, на плечи; ее зеленые глаза удивленно блеснули, она отчаянно вскрикнула:

– О нет! С такой головой!

Взмахнула юбками, стул отлетел, и она скрылась в фургоне. Шон почесал нос и неловко остановился.

– Почему вы так быстро вернулись, минхеер? – спросила она из-за брезента. – Как остальные? Все ли в порядке?

– Да, оба в порядке. Я пришел за фургонами, чтобы перевезти кость.

– О, это хорошо.

Шон пытался разгадать выражение, с которым она это произнесла: хорошо, что они в порядке, или хорошо, что он приехал? Пока все признаки благоприятны: смущение при его появлении – это хорошо.

– Что случилось? – громогласно спросила ума из другого фургона. – Это не упа. Неужели с ним что-то стряслось?

Фургон слегка покачнулся, и в дверях показалось ее розовое лицо, немного помятое спросонок.

Ее голос заглушил уверения Шона:

– О, я знала, что это случится! У меня было предчувствие. Не надо было отпускать его! Паулюс, о Ян Паулюс, я должна идти к нему. Где он?

От костра за фургонами прибежала Генриетта, залаяли собаки, и слуги добавили свои голоса к общему смятению. Шон старался перекричать их и в то же время наблюдал за тем, как из фургона выходит Катрина. Она привела волосы в порядок, перевязала зеленой лентой, и они теперь свисали на спину.

Со смехом она помогла ему успокоить уму и Генриетту. Ему принесли кофе, сели кружком и слушали его рассказ об охоте. Шон подробно рассказал о спасении Яна Паулюса и был вознагражден тем, что неприязнь в глазах Генриетты смягчилась. К тому времени как он закончил, было уже поздно переправляться через реку. Поэтому он еще поговорил – было очень приятно иметь трех внимательных слушательниц. Потом они вместе поужинали.

Ума и Генриетта с подчеркнутым тактом рано ушли в свои жилые фургоны и оставили Шона и Катрину у костра. Через тщательно рассчитанные промежутки из фургона умы доносился театральный кашель – напоминание о том, что они не совсем одни. Шон закурил сигару и сосредоточенно смотрел в огонь – он искал, что бы такое умное сказать, но в голове вертелось только «Слава богу, что тут нет упы». Он украдкой взглянул на Катрину – она тоже смотрела в огонь, а еще она покраснела. Шон мгновенно почувствовал, как румянец заливает его щеки. Он раскрыл рот, чтобы заговорить, и издал хриплый звук. Снова закрыл.

– Мы можем говорить по-английски, минхеер, если хотите.

– Ты говоришь по-английски?

От удивления к Шону вернулся дар речи.

– Я упражняюсь каждый вечер. Читаю вслух одну из своих книг.

Шон радостно улыбнулся ей. Неожиданно ему показалось очень важным, что она говорит на его языке. Плотину, сдерживавшую вопросы, которые следовало задать, и слова, которые нужно было сказать, прорвало, и речь полилась. Когда Катрина не могла подобрать нужное слово, она взмахивала руками и переходила на африкаанс. Короткие промежутки неловкого молчания они прерывали одновременными потоками слов и начинали смущенно смеяться. Взошла луна, красная луна дождя, и костер превратился в груду пепла.

– Катрина, приличные люди давно спят. Я думаю, минхеер Кортни устал.

Они перешли на шепот, растягивая последние минуты.

– Еще минута, девочка, и я сама уложу тебя в постель.

Они прошли к ее фургону, и на каждом шагу ее юбки касались его ног. Она остановилась, положив руку на ступеньку фургона, совсем не такая высокая, как ему поначалу казалось – макушка вровень с его подбородком. Секунды бежали, он не решался коснуться ее, боясь разорвать связавшую их нить, прежде чем она окрепнет. Он медленно наклонился к ней, и что-то нахлынуло на него, когда он увидел, как она приподняла подбородок и прикрыла ресницами глаза.

– Доброй ночи, минхеер Кортни.

Снова голос умы, громкий и с оттенком раздражения. Шон виновато вздрогнул.

– Спокойной ночи, мевроу.

Катрина коснулась его руки над локтем, пальцы ее были теплыми.

– Доброй ночи, минхеер. Увидимся завтра утром.

Она взбежала по ступенькам и исчезла в отверстии в брезенте. Шон посмотрел ей вслед.

Глава 14

На следующее утро очень рано начали переправлять фургоны. Запрягали быков и переводили фургоны по бревенчатому мосту, и Шону некогда было разговаривать с Катриной. Большую часть утра он провел на реке, белый песок обдавал его жаром. Он сбросил рубашку и потел, как борец на арене. Когда через реку переправляли фургон Катрины, он шел с ним рядом.

Она взглянула на его обнаженную грудь и руки; ее щеки в тени шляпки покраснели, она опустила глаза и больше на него не смотрела.

Теперь, когда на северном берегу оставалось всего два фургона, которые отправятся за костью, а остальные благополучно переправились, Шон мог расслабиться. Он вымылся в пруду, надел рубашку и пошел на южный берег, предвкушая долгие послеполуденные часы с Катриной.

Его встретила ума.

– Спасибо, мой медведь, девочки приготовили тебе пакет с холодным мясом и бутылку кофе, чтобы ты поел в пути.

У Шона вытянулось лицо. Он совсем забыл об этих проклятых бивнях; что до него, то он готов был всю свою долю отдать упе и Яну Паулюсу.

– Больше не тревожьтесь о нас, минхеер. Я знаю, каковы мужчины, если они мужчины. Когда есть работа, все остальное потом.

Катрина отдала еду ему в руки. Он смотрел на нее, ждал знака. Один знак, и он откажется слушать уму.

– Быстрей возвращайтесь, – прошептала она. Мысль о том, что он может пренебречь работой, очевидно, ей и в голову не приходила.

Шон обрадовался, что не предложил это.

Обратная дорога к слонам показалась долгой.

– Ты не спешил, – подозрительно встретил его упа. – Лучше берись за работу, а то потеряешь часть своей доли.

Добыча слоновой кости – дело тонкое: стоит топору скользнуть, на бивне появляется шрам и ценность его снижается. Они работали на жаре, окруженные голубыми тучами мух; мухи садились на губы, заползали в ноздри и глаза. Туши начали разлагаться, огромные животы раздувались от газов; газы выходили в посмертной отрыжке. Работали в зной, потели, засохшая кровь покрывала их руки по локоть, но с каждым часов фургоны все больше заполнялись, и на третий день они погрузили последний бивень.

Доля Шона составила около тысячи двухсот фунтов – столько он зарабатывал на бирже за один удачный день.

Утром, когда они отправились назад, он был в хорошем настроении, но оно портилось по мере того, как день тянулся и тяжело груженные фургоны медленно тащились к реке. Дождь как будто наконец на что-то решился, и теперь небо нависло тяжело и низко, как брюхо стельной коровы. Под тучами сохранялась жара, люди тяжело дышали, быки горестно жаловались. В середине дня послышались первые далекие раскаты грома.

– Он застанет нас до реки, – тревожился упа. – Попробуй еще подогнать быков.

До лагеря Шона добрались через час после того, как стемнело, почти не останавливаясь, сбросили его долю бивней и по мосту перебрались на южный берег.

– У мамы еда готова, – крикнул Ян Паулюс Шону. – Когда помоешься, приходи к нам ужинать.

Шон ужинал у Леруа, но его попыткам остаться наедине с Катриной препятствовал упа, чьи подозрения подтверждались. Сразу после ужина старик выложил козырную карту, приказав Катрине ложиться спать. В ответ на умоляющий взгляд Катрины Шон мог только беспомощно пожать плечами. Когда она исчезла, Шон вернулся в свой лагерь. В голове у него туманилось от усталости, и он упал на кровать не раздеваясь.

Дождь начался ночью, с громового раската. Шон вскочил, еще не проснувшись. Он открыл полог фургона и услышал, как усиливается ветер.

– Мбежане, загоняй скот в лагерь! Проверь, весь ли брезент закреплен.

– Я уже сделал это, нкози. Связал все фургоны, так что быки не смогут убежать, и еще я…

И тут его слова заглушил ветер. Он пришел с востока и так испугал деревья, что они в панике затрясли ветвями; он забарабанил по брезенту фургонов и наполнил воздух пылью и сухими листьями.

Быки тревожно переступали внутри лагеря. Потом хлынул дождь – он больно бил, точно град, заглушил ветер и превратил воздух в воду. Он заливал склоны, которые не могли впитывать влагу. Он ослеплял и оглушал.

Шон вернулся в фургон и прислушивался к ярости дождя. От этого шума ему захотелось спать. Он закутался в одеяло и уснул.

Утром он отыскал в сундуке непромокаемый плащ. Плащ трещал, когда он вытаскивал его. Он выбрался из фургона. Скот стоял по колено в грязи, и не было никакой возможности развести костер. Хотя дождь еще шел, но шум не соответствовал силе дождя.

Осматривая лагерь, Шон неожиданно остановился: он вдруг понял, что шумит разлившаяся Лимпопо. Скользя по грязи, он выбежал из лагеря на берег реки. Стоял и смотрел на мутную воду. В ней было столько грязи, что она казалась полем, и текла так быстро, что создавала впечатление неподвижности. Она вздымалась на камнях, прыгала через глубины и образовывала застывшие волны на отмелях. Ветви и древесные стволы в воде проносились так быстро, что почти не развеивали иллюзию, будто река застыла в коричневой судороге.

Шон неохотно оторвал от нее взгляд и посмотрел на противоположный берег. Фургоны Леруа исчезли.

– Катрина, – печально сказал он, и повторил: – Катрина.

Он чувствовал, как печаль утраты смешивается с пламенем гнева. Теперь он знал, чего хочет: это не зуд, когда легко почесаться и забыть; это подлинная боль, та, что у тебя не только в паху, но и в руках, в голове и в сердце. Он не может потерять ее. Он побежал назад в фургон и бросил одежду на кровать.

– Я женюсь на ней! – сказал он и удивился этим словам. Он стоял голый, с испуганным лицом.

– Я женюсь на ней! – повторил он; мысль была необычна и немного испугала его. Он достал из сундука короткие штаны и всунул в них ноги, потом натянул и застегнул ширинку.

– Я женюсь на ней! – Теперь он улыбался своей смелости. – Будь я проклят, если не сделаю этого!

Он застегнул пояс и шнурками привязал к нему башмаки из сыромятной кожи. Потом прыгнул в грязь. Холодный дождь ударил по голой спине, и Шон слегка вздрогнул.

Он увидел Мбежане, выходящего из другого фургона, и побежал.

– Нкози, нкози, что ты делаешь!

Шон опустил голову и побежал быстрее; Мбежане гнался за ним до берега.

– Это безумие! Давай сначала поговорим, – кричал Мбежане. – Пожалуйста, нкози!

Шон поскользнулся в грязи и съехал с берега. Мбежане прыгнул за ним и поймал на самом краю воды, но все тело Шона было покрыто грязью, и Мбежане не сумел его удержать. Шон выскользнул из его рук и прыгнул вперед. Он плашмя ударился о воду и поплыл на спине, стараясь противостоять сильному течению. Река уносила его. Волна ударила ему в рот, он согнулся, кашляя, и река тут же схватила его за ноги и потащила на дно. На мгновение выпустила, чтобы он успел глотнуть воздуха, и завертела в водовороте, снова утягивая вниз. Он вынырнул, отбиваясь руками, но вода потащила его через пороги, и он по боли в груди понял, что тонет. Его проволокло по стремнине между камнями, но это уже не имело значения. Что-то царапнуло его грудь, и он, защищаясь, поднял руки; его пальцы сомкнулись на круглой ветви, и голова поднялась над водой. Шон глотал воздух, цепляясь за ветку, еще живой и стремящийся выжить. Начал бить ногами, пересекая течение и обеими руками обхватив бревно.

Его принесло в водоворот у противоположного берега, под нависшими ветвями. Он протянул руки, ухватился за ветки и выбрался. Он стоял на коленях в грязи, и вода потоками текла с него, лилась изо рта и из носа. Он потерял башмаки. Шона болезненно стошнило, и он посмотрел на реку. Как быстро она движется, сколько времени он провел в воде? Должно быть, его отнесло от фургонов миль на пятнадцать. Он рукой вытер лицо. Дождь не прекращался. Шон стоял, дрожа, и смотрел вверх по течению.

Ему потребовалось три часа, чтобы дойти до места против его фургонов. Мбежане и остальные с облегчением замахали руками, увидев его, но их крики заглушал шум воды. Шон замерз, и у него заболели ноги.

Следы фургонов Леруа размывал дождь. Шон шел по ним, и ноги сразу перестали болеть, когда он разглядел впереди сквозь дождь белые пятна фургонов.

– Не может быть! – закричал Ян Паулюс. – Как ты перебрался через реку?

– Перелетел, как же иначе? – ответил Шон. – Где Катрина?

Паулюс захохотал, откинувшись в седле.

– Так вот оно что! Ты пришел не для того, чтобы попрощаться со мной.

Шон вспыхнул.

– Ладно, ладно, шутничок. Посмеялись и хватит. Где она?

К ним подскакал упа. Первый вопрос он задал еще за пятьдесят ярдов, а пятый – когда подъехал. Шон по опыту знал, что отвечать ему бесполезно. Он посмотрел за обоих Леруа и увидел ее. Она назад от первого фургона, шляпка висела на шее на ленте, и на каждом шагу волосы подпрыгивали. Она придерживала юбки, чтобы не окунать их в грязь; щеки ее раскраснелись, глаза стали совершенно зелеными. Шон нырнул под шею лошади упы и, мокрый, грязный и радостный, бросился ей навстречу.

Но тут их остановила застенчивость, и они встали в нескольких шагах друг от друга.

– Катрина, ты выйдешь за меня?

Она побледнела. Посмотрела на него и отвернулась. Она плакала, и Шон почувствовал, как сердце у него уходит в пятки.

– Нет, – яростно крикнул упа, – не выйдет! Оставь ее в покое, бабуин! Видишь, она плачет! Убирайся отсюда! Она еще ребенок. Убирайся!

Он поставил между ними свою лошадь.

– Закрой рот, старый сплетник. – Ума, отдуваясь, присоединилась к обсуждению. – Что ты вообще понимаешь? То, что она плачет, еще не значит, что она против.

– Я думала, он меня бросил, – всхлипывала Катрина. – Я думала, ему все равно.

Шон завопил и попытался обогнуть лошадь упы.

– Оставь ее в покое! – в отчаянии кричал упа, поворачивая лошадь, чтобы отрезать Шону дорогу. – Ты заставляешь ее плакать. Говорю тебе, она плачет!

Катрина несомненно плакала. И так же безуспешно старалась обойти лошадь упы.

– Vat haar,[55] – закричал Ян Паулюс. – Иди, парень, иди и бери ее!

Ума схватила лошадь под уздцы и оттащила в сторону – она была сильная женщина. Шон и Катрина столкнулись и вцепились друг в друга.

– Вот так, парень!

Ян Паулюс соскочил с лошади и заколотил Шона по спине. Шон не в силах был сопротивляться, и каждый удар бросал его вперед.

Много позже упа мрачно объявил:

– Она получит два фургона в приданое.

– Три, – сказала Катрина.

– Четыре! – заявила ума.

– Очень хорошо, четыре. Убери от него руки, девочка. Ты совсем стыд потеряла?

Катрина торопливо отдернула руку от талии Шона. Шон сидел в одежде Яна Паулюса, и все теперь расположились вокруг костра. Дождь прекратился, но из-за нависших туч стемнело раньше обычного.

– И четыре лошади! – подталкивала ума мужа.

– Хочешь разорить меня, женщина?

– Четыре лошади, – повторила ума.

– Ладно, ладно, четыре лошади. – Упа удивленно смотрел на Катрину. – Она еще ребенок, парень, ей всего пятнадцать.

– Шестнадцать, – сказала ума.

– Почти семнадцать, – добавила Катрина, – и вообще, па, ты уже пообещал; нельзя брать слово назад.

Упа вздохнул, потом посмотрел на Шона, и лицо его отвердело.

– Паулюс, принеси из моего фургона Библию. Этот бабуин должен дать на ней клятву.

Ян Паулюс положил на стол в фургоне Библию – толстую книгу в черном кожаном переплете, потускневшем от частого использования. Упа сказал Шону:

– Положи руку на книгу… не смотри на меня. Смотри вверх, парень, вверх. Теперь повторяй за мной: «Торжественно клянусь заботиться об этой женщине», не торопись, говори разборчиво, «пока не найду священника, который скажет нужные слова. Если я нарушу эту клятву, прошу тебя, Господи, испепели меня молниями, отрави змеиным ядом, сожги меня на вечном огне…»

Упа закончил перечень проклятий, довольно хмыкнул и взял Библию под мышку.

– Но Он не успеет тебе ничего сделать – я доберусь до тебя раньше.

Ночевал Шон в фургоне Яна Паулюса; ему не спалось, к тому же Ян Паулюс храпел. Утром снова пошел дождь: унылое прощание. Ян Паулюс смеялся, Генриетта плакала, а ума и плакала и смеялась. Упа поцеловал дочь.

– Будь такой женщиной, как твоя мать, – сказал он и сердито посмотрел на Шона: – А ты не забывай, смотри не забывай.

Шон и Катрина стояли рядом и смотрели, как дождь и деревья скрывают последний фургон. Шон держал Катрину за руку. Он почувствовал ее печаль и обнял за плечи, ее платье было влажным и холодным. Последний фургон исчез, и они остались одни на огромном пространстве. Катрина вздрогнула и посмотрела на мужчину рядом с собой. Он такой большой и сильный и совершенно ей незнаком. Неожиданно она испугалась. Ей захотелось услышать смех матери, увидеть впереди отца и брата верхом на лошадях – как было всегда.

– Пожалуйста, я хочу… – она попыталась высвободиться.

Она не закончила фразу, потому что посмотрела на его рот – эти губы, полные и потемневшие на солнце, улыбались. Она посмотрела ему в глаза, и паника ее улеглась. Пока эти глаза смотрят на нее, она ничего не будет бояться, до самой смерти. А ведь до нее еще так далеко! Погрузиться в его любовь все равно что войти в замок, в крепость с толстыми стенами. В убежище, куда нет хода никому другому.

Это ощущение было таким сильным, что она могла только молча стоять и греться теплом Шона.

Глава 15

К вечеру они расположили фургоны Катрины на южном берегу реки. По-прежнему шел дождь. Слуги Шона махали им и подавали сигналы, но бурная коричневая вода заглушала все звуки и не оставляла никаких надежд на переправу. Катрина смотрела на воду.

– Ты действительно переплыл ее, минхеер?

– Она такая быстрая, что я не успел промокнуть.

– Спасибо, – сказала она.

Несмотря на дождь и дым костра Катрина приготовила ужин не хуже, чем ума. Они ели под покровом брезента у ее фургона. Ветер залил дождем лампу, затопил брезент и швырял в них капли дождя. Было так неприятно, что, когда Шон предложил перейти в фургон, Катрина почти не колебалась. Она села на кровать, а Шон – на сундук против нее. Разговор начался неловко, но потом потек свободно, как река за фургоном.

– У меня волосы все еще мокрые! – наконец воскликнула Катрина. – Не возражаешь, если я просушу их, пока мы разговариваем?

– Конечно, нет.

– Тогда мне нужно достать из сундука полотенце.

Они встали одновременно. В фургоне было так мало места. Они соприкоснулись. И оказались на кровати.

Приближение ее рта, его теплый вкус, сильное нажатие его пальцев на ее шею и вдоль спины – все это было странно смущающим. Вначале она отвечала медленно, потом быстрее, удивленными движениями тела, слегка сжимая его руки и плечи. Она не понимала, что происходит, но ей было все равно. Смятение разошлось по всему ее телу, и она не могла его остановить и не хотела останавливать. Подняв руки, Катрина впилась пальцами в волосы Шона. Притянула к себе его лицо. Его зубы вызвали на ее губах сладкую мучительную боль. Его рука выбралась из-за спины и взяла круглую полную грудь. Сквозь тонкую ткань он чувствовал, как напряжен ее сосок, и легко сжал его пальцами. Она откликнулась, как молодая кобыла, впервые узнавшая вкус кнута. На миг – потрясение от его прикосновения, потом судорожный бросок, заставший его врасплох. Шон скатился с кровати и ударился головой о сундук. Сидя на полу, он смотрел на Катрину, слишком удивленный, чтобы потереть шишку на голове. Лицо ее раскраснелось, и она обеими руками убирала с него волосы. Пытаясь заговорить, она отчаянно мотала головой.

– Ты должен уйти, минхеер, слуги постелили тебе в другом фургоне.

Шон встал.

– Я думал… ведь теперь мы… я считал…

– Держись от меня подальше, – беспокойно предупредила она. – Если еще раз прикоснешься ко мне, я… я укушу тебя.

– Но Катрина, пожалуйста, я не могу спать в другом фургоне.

Эта мысль привела его в ужас.

– Я буду готовить тебе еду, чинить одежду… все! Но пока ты не найдешь священника…

Она не договорила, но Шон понял. Так он впервые познакомился с непреклонностью буров. В конце концов ему пришлось идти на поиски своей постели. Одна из собак Катрины – пятнистый почти взрослый щенок – опередила его. Попытки Шона убедить собаку уйти оказались такими же безуспешными, как с ее хозяйкой. Пришлось разделить с ней ложе. Ночью между ними не раз обнаруживалась разница во мнениях по поводу того, что такое половина одеяла. Поэтому Шон назвал собаку Воришкой.

Глава 16

Шон решил показать Катрине, как он недоволен ее решением. Он будет держаться вежливо, но отчужденно. Когда на следующее утро они сели завтракать, его решимость через пять минут дрогнула – он не мог оторвать взгляда от ее лица и говорил так много, что завтрак продолжался целый час.

Дождь лил без перерыва еще три дня, потом прекратился. Вернулось солнце, как желанный старый друг, но прошло еще десять дней, прежде чем река перестала безумствовать. Впрочем, время, дождь, река значили для них очень мало. Они вдвоем ходили в буш за грибами; сидели в лагере, и когда Катрина работала, Шон ходил за ней следом. И конечно, они разговаривали. Она слушала его. Смеялась в нужных местах и часто удивленно ахала.

Она отлично умела слушать. Что касается Шона, то пусть бы она повторяла одно и то же слово – звук ее голоса зачаровывал его. Вечера становились трудными. Шон начинал нервничать и делал попытки прикоснуться к ней. Она хотела этого, но боялась смятения, которое едва не захватило ее в тот первый вечер. Поэтому она выработала и сообщила ему систему правил.

– Ты обещаешь только целовать меня и не делать ничего другого?

– Да, если ты сама не скажешь.

– Вообще никогда.

Она поняла уловку.

– Ты хочешь сказать, что я должен только целовать тебя, даже если ты сама не запрещаешь иное?

Она покраснела.

– Днем другое дело… но все, что я говорю по вечерам – неважно. Если ты нарушишь свое обещание, я никогда не позволю тебе прикасаться ко мне.

Время шло, река достаточно успокоилась, чтобы переправить фургоны на северный берег, а правила Катрины оставались неизменными. Дожди отдыхали, набираясь сил, но скоро они пойдут снова. Река полноводна, но не так опасна. Пришла пора переправы. Вначале Шон переправил быков, заставив их плыть стадом. Держась за хвост одного из быков, он словно на санях прокатился по реке, и на берегу его ждал радостный прием.

Из запасного фургона извлекли шесть толстых мотков неиспользованной веревки и сплели их вместе. Обвязавшись этой веревкой вокруг талии, Шон заставил лошадь перетащить его через реку. Мбежане при этом постепенно отпускал веревку. Потом под присмотром Шона слуги Катрины привязали к первому фургону пустые бочки, которые должны были служить поплавками. Фургон спустили в воду, привязали к веревке и приспособили бочки так, чтобы фургон плыл ровно. Шон сделал знак Мбежане и подождал, пока тот не привязал второй конец веревки к стволу толстого дерева на северном берегу. Потом фургон толкнули в течение и с тревогой наблюдали, как он плыл по реке, чуть раскачиваясь, точно маятник: течение тащило его дальше, а дерево удерживало, как якорем. Он уткнулся в берег ниже по течению, но точно напротив дерева, и группа Шона радостно закричала, а Мбежане и остальные спустились к воде, чтобы вытащить фургон. У Мбежане наготове стояла упряжка быков, которые и вытащили фургон из воды.

Лошадь Шона снова перетащила его через реку, следуя на длинной веревке.

Шон, Катрина и все ее слуги переправлялись в последнем фургоне. Шон стоял за Катриной, обнимая ее за талию, будто бы поддерживая ее, а слуги кричали и болтали, как дети на пикнике. С боков фургона все выше поднималась коричневая вода, наклоняя его и заставляя вращаться, и с замиранием сердца они пролетели по реке и ударились в противоположный берег. От удара все упали за борт и оказались по колено в воде. Вскарабкались на берег. Вода лилась с платья Катрины, на щеке у нее была грязь, и она возбужденно смеялась. Мокрые нижние юбки липли к ногам, мешая идти, и Шон подхватил ее и отнес в лагерь. Слуги громко приветствовали их, Катрина просила отпустить ее, но сама крепко держалась обеими руками за шею Шона.

Глава 17

Теперь, когда дожди превратили все впадины в полные воды бассейны, а на месте пыли и сухой земли выросла свежая зеленая трава, дичь ушла от реки. Каждые несколько дней следопыты Шона возвращались в лагерь, не найдя слоновьих следов. Шон сочувствовал им, но снова отправлял на поиски. Сам он был вполне доволен, заполучив новую добычу, более неуязвимую и потому более соблазнительную, чем старый слон с бивнями в сто пятьдесят фунтов по бокам морды. Но назвать Катрину добычей значило сказать неправду. Она была чем-то гораздо большим.

Она была новым миром, полным бесконечных загадок и неожиданных радостей, эта очаровательная полуженщина-полуребенок. За домашним хозяйством она присматривала с обманчивым отсутствием суеты. Теперь, когда она была здесь, вся одежда Шона оказывалась чистой, с полным набором пуговиц; груда грязной обуви и нестиранной нижней одежды в фургоне исчезла. На столе всегда был свежий хлеб и фруктовые варенья; вечное жареное мясо Кандлы сменили самые разнообразные блюда. Ежедневно она демонстрировала новые достижения. Она умела ездить верхом, хотя Шону каждый раз приходилось отворачиваться, когда она садилась на лошадь или слезала с нее. Она постригла Шону волосы не хуже парикмахера в Йоханнесбурге. В ее вагоне оказалась медицинская сумка, и она давала лекарства всем заболевшим людям и животным. С ружьем она обращалась как мужчина, и могла разобрать и почистить манлихер Шона. Она помогала ему готовить патроны, привычным глазом отмеряя заряды.

Она могла с медицинской объективностью рассуждать о зачатии и родах, но стоило ему взглянуть на нее со страстью, краснела. Она была упряма как мул, высокомерна, если ей это было нужно, иногда безмятежна и непроницаема, а иногда непосредственна, как ребенок. Она засовывала Шону за шиворот пучок сухой травы и убегала, чтобы он гнался за ней, усмехалась каким-то своим тайным мыслям и разыгрывала воображаемые сцены, где собаки были ее детьми – она разговаривала с ними и заботилась о них. Она бывала так наивна, что Шону казалось – она шутит, пока он не вспоминал, как она на самом деле молода. Она за час могла перенести его из полного счастья в яростный гнев и обратно. Но, убедившись, что он придерживается ее правил и ему можно доверять, она отвечала на его ласки с такой страстью, что это изумляло их обоих. Шон был полностью поглощен ею. Она была самым большим чудом, какое ему встречалось в жизни, и самое главное – он мог с нею разговаривать. Он рассказал ей о Даффе. Она видела вторую кровать в его фургоне и нашла одежду, которая слишком мала Шону. Спросила, и он рассказал. Она поняла.

Дни превращались в недели. Скот жирел, кожа быков стала гладкой и тугой. Катрина посадила небольшой огород и снимала урожай. Пришло Рождество, и Катрина испекла пирог. Шон подарил ей каросс из шкур обезьян, который в тайне изготовил Мбежане. Катрина подарила ему сшитые вручную рубашки с вышитыми на карманах его инициалами и чуть смягчила свои правила.

Затем, когда наступил Новый год и Шон за шесть недель не убил ни одного слона, пришла делегация во главе с Мбежане. Вопрос, который задал Мбежане, хотя и тактично сформулированный, сводился к следующему: мы пришли сюда охотиться или нет? Лагерь свернули, снова двинулись на север, и напряжение наконец начало сказываться на Шоне. Он пытался снять его долгими днями охоты, но это не помогало; к тому же условия для охоты были скверные, и это усиливало его раздражение. В некоторых местах трава поднималась выше головы всадника, и при проходе через нее ее острые листья резали кожу. Но хуже всего были семена этой травы – длиной в полдюйма и острые, с зазубринами, как наконечник стрелы, они быстро проникали под одежду и впивались в кожу. В жарком влажном климате небольшие ранки за несколько часов начинали гноиться. Еще досаждали мухи. Гиппопотамовы мухи, зеленоглавые мухи, песчаные мухи – всех их объединяло одно: они жалили. Их любимым местом была нежная кожа за ушами. Они заползали неощутимо легко и вонзали свои раскаленные жала. Всегда промокший, иногда от пота, иногда от дождя, Шон преследовал стада слонов.

Он слышал их шаги в траве, видел тучи птиц, склевывающих с их спин насекомых, но ему редко удавалось выстрелить. А если стрелял, то оказывался в центре вихря несущихся тел. Иногда они догоняли стадо, оказывались совсем рядом, но тут Шон терял всякий интерес к охоте, и все возвращались в лагерь. Шон не мог надолго уходить от него.

Он был несчастен, его слуги были несчастны, а Катрина весела, как птичка на рассвете. У нее был мужчина, она владела большим хозяйством, которым уверенно управляла, и, так как она была молода и чувства ее не были еще так обострены, как у Шона, физически она была вполне удовлетворена. Шон строго придерживался ее правил, и их вечера в фургоне заканчивались тем, что она со вздохом вздрагивала и сладко засыпала, а Шона изнутри сжигал дьявол. Единственный, кому мог пожаловаться Шон, был Воришка. Он лежал, уткнувшись носом Шону под мышку, довольствовался своей долей одеяла и тихо слушал.

Зулусы видели, что что-то неладно, но не понимали причины. Они, конечно, не судачили об этом, но когда один из них недоуменно разводил руками, все остальные понимали его. Мбежане ближе всего подошел к тому, чтобы выразить это словами. Шон как раз пребывал в дурном настроении. Дело было в потерянном топоре и в том, кто в этом виноват. Шон выстроил зулусов и выразил сомнения в их происхождении, нынешних достоинствах и перспективах, потом в гневе ушел к себе в фургон. Наступило долгое молчание, и Хлуби предложил Мбежане свою табакерку.

Мбежане взял понюшку и сказал:

– Глуп жеребец, который не знает, как повалить ограду.

– Верно, верно, – подхватили все остальные, и на этом обсуждение закончилось.

Глава 18

Неделю спустя они достигли реки Саби. Сине-серые горы возвышались далеко на горизонте, и река была коричневой и полноводной.

Следующее утро выдалось свежим и прохладным после ночного дождя. В лагере пахло древесным дымом, скотом и дикой мимозой. Из страусового яйца – их Мбежане нашел накануне – Катрина зажарила омлет размером с супницу. Омлет был приправлен мускатным орехом и грибами, желтыми и плотными. Затем лепешки с диким медом, кофе и сигара для Шона.

– Уходишь сегодня? – спросила Катрина.

– Пуф, пуф! Хочешь, чтобы я ушел?

– Ты целую неделю не оставался в лагере.

– Так не уходить?

Катрина встала и стала быстро собирать посуду со стола.

– Ты все равно не найдешь слонов, ты уже очень давно ничего не находил.

– Мне остался? Хочешь?

– День такой чудесный…

Она знаком велела Кандле унести тарелки.

– Если хочешь, чтобы я остался, попроси.

– Мы могли бы сходить по грибы.

– Скажи, – требовал Шон.

– Ну ладно… останься, пожалуйста!

– Мбежане, расседлай лошадь. Она мне не понадобится.

Катрина рассмеялась. Она побежала в свой фургон, юбки развевались вокруг ее ног. Кликнула собак. Вернулась в шляпке и с корзиной в руках. Собаки толпились вокруг них, прыгали, лаяли.

– Вперед!.. искать! – приказал им Шон, и они побежали вперед, иногда с лаем возвращаясь и гоняясь друг за другом. Шон и Катрина шли, взявшись за руки. Поля шляпки отбрасывали тень на лицо Катрины, но даже в тени ее глаза, когда она смотрела на него, были ярко-зелеными. Они срывали грибы, свежие, круглые и твердые, с коричневой, слегка липкой шляпкой, снизу пластинчатой, как женский веер.

Через час корзина заполнилась, и они остановились под деревом марула. Шон лег на спину, а Катрина сорвала травинку и щекотала ему лицо, пока он не поймал ее за руку и не прижал к груди. Собаки сидели кольцом, высунув розовые влажные языки, и наблюдали за ними.

– На Кейпе есть место, сразу за Паарлем, – сказала Катрина. – Над ним нависают горы, и там река… вода в ней такая чистая, что видно лежащую на дне рыбу. – Катрина прижималась ухом к груди Шона и слушала стук сердца. – Ты купишь мне там когда-нибудь ферму?

– Да, – ответил Шон.

– Мы построим дом с широкой верандой, а по воскресеньям будем с детьми ездить в церковь: девочки и малыши в коляске, а старшие мальчики рядом верхом.

– Сколько их будет? – спросил Шон. Он приподнял край шляпки и посмотрел на ее ухо. Очень красивое ухо, в солнечном свете Шон видел легкий пушок на мочке.

– О, много… в основном мальчики. Но будут и девочки.

– Десять? – предположил Шон.

– Больше, гораздо больше.

– Пятнадцать?

– Да, пятнадцать.

Они лежали и думали об этом. Шону число казалось достаточно круглым.

– И я разведу кур, мне нужно много кур.

– Хорошо, – сказал Шон.

– Ты не возражаешь?

– А почему я должен возражать?

– Некоторым куры не нравятся, – сказала Катрина. – Я рада, что ты не возражаешь. Я всегда их хотела.

Шон украдкой приблизил рот к ее уху, но она почувствовала его движение и села.

– Что ты делаешь?

– Вот что, – ответил Шон, обнимая ее.

– Нет, Шон, они смотрят.

И она показала на собак.

– Они поймут, – ответил Шон, и они долго молчали.

Неожиданно собаки возбужденно залаяли. Катрина села, а Шон повернул голову и увидел леопарда. Леопард стоял в пятидесяти ярдах от них на берегу реки на краю густых зарослей и смотрел на них, затянутый в тугое черно-золотое трико, изящный, длинный и поджарый. Потом он сорвался с места и побежал с поразительной скоростью, касаясь земли легко, как ласточка касается воды, когда пьет в полете. Собаки во главе с Воришкой всей сворой бросились за ним, бешено лая.

– Назад, фу! – крикнул Шон. – Оставьте его, черт вас возьми, вернитесь!

– Останови их, Шон. Мы их всех потеряем.

– Жди здесь, – сказал Шон.

Он побежал на лай. Не кричал, чтобы не задохнуться. Он знал, что должно случиться, и ждал характерных звуков. Музыка охоты изменилась – лай звучал громче, яростнее. Шон остановился, тяжело дыша и вглядываясь вперед. Собаки остановились. Их лай становился все громче.

«Этот мерзавец остановился. Сейчас он их порвет».

Шон снова побежал и почти сразу услышал визг первого пса. Вскоре он увидел собаку там, куда отбросил ее леопард. Это была старая сука с белыми ушами, брюхо ее было разорвано. Шон побежал дальше.

Еще один пес, рыжий, с разорванным брюхом. Он был еще жив и пополз навстречу. Шон продолжал бежать; звуки впереди не затихали, но он ничего не видел. Он уже не останавливался, чтобы помочь искалеченным собакам. Большинство погибли до того, как он добежал до них. Слюна сгустилась во рту, сердце колотилось о ребра, и Шон покачивался на бегу.

Неожиданно он выбежал на открытое пространство, и увидел картину охоты. Осталось всего три собаки. Одна из них – Воришка. Они окружили леопарда, не давали ему уйти, пытались схватить за задние лапы и тут же отпрыгивали: леопард поворачивался, рыча. На поляне трава была короткой и зеленой. Солнце стояло прямо над головой, оно не отбрасывало теней и освещало происходящее ровным светом.

Шон хотел крикнуть, но не мог выдавить ни звука. Леопард упал на спину и лежал с изяществом спящей кошки, расставив лапы и открыв брюхо. Собаки в нерешительности отступили. Шон снова попытался закричать, но голоса по-прежнему не было. Желтое брюхо, мягкое и пушистое, оказалось непреодолимым искушением.

Одна из собак метнулась к зверю, опустив голову и раскрыв пасть. Леопард сомкнулся над ней, как капкан на пружине. Передними лапами он держал собаку, задние действовали быстро и неумолимо. Собака завизжала от стремительных хирургических разрезов и отлетела в сторону со свисающими из брюха внутренностями. Леопард расслабился и снова показал приманку своего желтого брюха. Шон был теперь близко, и на этот раз две оставшиеся собаки услышали его крик. Леопард тоже его услышал. Он вскочил и собрался бежать, но едва он повернулся, Воришка вцепился в него, схватил за задние лапы и заставил присесть и обернуться.

– Фу, мальчик! Воришка, ко мне!

Воришка воспринял крик Шона как одобрение. Он с громким лаем отпрыгнул от леопарда. Теперь в схватке наступило равновесие. Шон знал, что если сумеет заставить собак отказаться от нападений на зверя, тот убежит. На бегу он наклонился и подобрал камень, чтобы бросить в Воришку. Это его движение нарушило равновесие. Когда Шон выпрямился, он увидел, что леопард смотрит на него, и в его животе зашевелился угорь страха. Теперь зверь займется им. Шон понял это по тому, как леопард прижал уши и как упруго напряглись его плечи. Шон выронил камень и нащупал на поясе нож.

Леопард оскалил клыки. Желтые. Голова с прижатыми ушами стала плоской, как у змеи. Легко отбросив собак, зверь стремительно бросился вперед. Его бег был ровным и прекрасным – зверь длинными лапами легко отталкивался от земли. Он взвился в воздух, взлетел невероятно высоко и грациозно. Шон одновременно ощутил толчок и боль. Толчок отбросил его назад, а от боли перехватило дыхание. Когти леопарда впились ему в грудь; Шон чувствовал, как они царапают его ребра. Он удерживал пасть леопарда подальше от своего лица, выставив вперед руку, и чувствовал тяжелое дыхание зверя. Они покатились по траве, когти по-прежнему были погружены в его плоть, и он чувствовал, как леопард поджимает задние лапы, чтобы вспороть ему живот. Он отчаянно извивался, чтобы уйти от этого удара, а сам бил леопарда ножом в спину. Хищник рявкнул, и его задние лапы снова пришли в действие. Шон почувствовал, как длинные когти вонзаются в его плоть и раздирают бедра. Боль была очень сильной, и Шон понял, что тяжело ранен. Лапы зверя поднялись вновь. На этот раз они его убьют.

Но леопард не успел пустить их в ход – Воришка вцепился ему в заднюю лапу и отвел ее; леопард по-прежнему лежал на Шоне, вцепившись когтями передних лап в грудь. Перед глазами Шона мелькали яркие пятна, потом надвинулась темнота. Он вонзил леопарду нож в спину, рядом с хребтом, и провел им между ребрами, как мясник, разделывающий тушу. Леопард снова рявкнул, все его тело содрогнулось, когти снова впились в плоть Шона. Шон сделал новый разрез, длинный и глубокий, потом еще и еще. Он рвал зверя, обезумев от боли; их кровь смешивалась, и наконец Шон откатился. Собаки набросились на леопарда и рвали его.

Зверь был мертв. Нож выскользнул из рук, и Шон коснулся порезов на ноге. Кровь темно-красная, густая, как патока, и ее много. Шон смотрел в темный туннель. Ноги были страшно далеко, это не его ноги.

– Гарри! – прошептал он. – Гарри, о Боже! Прости! Я не хотел. Я поскользнулся, правда, поскользнулся.

Туннель закрылся, ног не осталось, была только тьма. Время стало текучим, весь мир стал текучим, он струился в темноте. Солнце потемнело, и только боль оставалась постоянной, устойчивой, как скала в волнующемся море. Шон с трудом различил в темноте лицо Катрины. Он хотел сказать ей, как ему жаль. Хотел объяснить, что это была случайность, но помешала боль. Катрина плакала. Он знал, что она поймет, и потому снова погрузился в темное море. Затем поверхность моря закипела, и он начал задыхаться от жара, но боль по-прежнему была с ним, как скала, за которую можно держаться. Пар с поверхности моря клубился вокруг него, потом он сгустился, превратившись в фигуру женщины, и Шон подумал, что это Катрина, но потом увидел, что у женщины голова леопарда, а дыхание ее – как зловоние гангренозной ноги.

– Уходи, я знаю, кто ты! – закричал он на нее. – Это не мой ребенок!

И тварь вновь превратилась в пар и вернулась к нему, что-то бормоча, на цепи, которая, утончаясь, выходила из серого туманного рта, а вместе с ней пришел ужас. Шон сжался и закрыл лицо, цепляясь за боль, потому что только боль была реальной и устойчивой.

Но потом, спустя тысячу лет, море замерзло, и он пошел по нему, и куда бы ни посмотрел, везде тянулся белый лед. На льду было ужасно холодно и одиноко. Поднялся легкий ветер, холодный легкий ветер, ветер что-то шептал надо льдом, шепот его был печален, и Шон продолжал держаться за боль, не отпускал ее от себя, потому что ему было одиноко и только боль была реальна. Вокруг по льду стали двигаться другие фигуры, темные фигуры. Они все стремились в одну сторону, окружая его, толкая, таща с собой, и он потерял свою боль, утратил ее в этой отчаянной толчее.

Хотя у этих фигур не было лиц, некоторые из них плакали, другие смеялись, и все стремились вперед, пока не пришли к месту, где лед перед ними расколола пропасть. Пропасть была глубокой и широкой, стены ее вначале были белыми, потом становились светло-зелеными, почти голубыми и наконец терялись в абсолютной черноте. Одни фигуры радостно бросались в эту пропасть; другие цеплялись за ее края, и лица их были искажены страхом, но все новые устало погружались в пустоту, как странники в конце долгого пути. Увидев пропасть, Шон изо всех сил начал пробиваться назад сквозь толпу, которая увлекала его вперед, тащила на край пропасти, и вот уже его ноги заскользили на краю. Он вцепился в скользкий лед. Сопротивлялся, кричал, а темная пропасть втягивала его ноги.

Потом он спокойно лежал, пропасть закрылась, и он остался один. Он устал, измучился и ужасно устал. Закрыл глаза, и боль вернулась, отбивая негромкий ритм в ноге.

Шон открыл глаза и увидел лицо Катрины. Она была бледна, под огромными глазами – темные круги. Он попытался поднять руку и коснуться ее лица, но не мог пошевелиться.

– Катрина, – прошептал он. И увидел, что ее глаза позеленели от удивления и счастья.

– О, слава богу! Ты вернулся.

Шон повернул голову и посмотрел на брезентовую крышу фургона.

– Сколько? – спросил он. Голос его прозвучал еле слышно.

– Пять дней. Молчи, пожалуйста, молчи.

Шон закрыл глаза. Он устал и сразу уснул.

Глава 19

Когда он проснулся, Катрина вымыла его. Мбежане помогал поднимать его и поворачивать, его большие руки с розовыми ладонями осторожно прикасались к ноге. С Шона смыли запах болезни и сменили ему одежду. Он смотрел на хлопочущую Катрину, и всякий раз, как они встречались взглядами, они улыбались друг другу. Однажды к нему настолько вернулись силы, что он спросил Мбежане:

– Где ты был, когда я в тебе нуждался?

– Спал на солнце, как старуха, – полунасмешливо-полувиновато ответил Мбежане.

Катрина принесла еду, и, почувствовав ее запах, Шон понял, что голоден. Он съел все и опять уснул.

В тени на берегу Саби Мбежане построил хижину без окон, с навесом из ветвей. Потом сколотил кровать из брусьев, перевязанных кожаными ремнями. Шона вынесли из фургона. Когда Шона укладывали под навес, Катрина непрерывно суетилась вокруг него. Потом снова ушла в фургон за подушками, а вернулась с Воришкой, и Шон удобно устроился.

– Шон, убери отсюда это чудовище, я только что выстирала одеяла!

Воришка прижался к постели и спрятал голову под мышкой у Шона.

– Все в порядке, он чистый, – защитил его Шон.

– От него пахнет.

– Вовсе нет. – Шон принюхался. – Ну, не очень.

– Ах вы!..

Катрина подложила ему под голову подушку и занялась ногой.

– Больно?

– Ничего-ничего, – заверил ее Шон.

Воришка полз по постели, пока не добрался до подушки.

В медленном течении дней тело Шона выздоравливало, к нему возвращались силы. Подвижный воздух под крышей навеса подсушил раны на груди и ноге, хотя было ясно, что останутся шрамы. Утром после завтрака Шон созвал к своему ложу весь свой двор. Катрина устроилась на краю постели, а слуги расселись вокруг на корточках. Сначала поговорили о домашних делах, о здоровье быков, называя каждого по имени, обсудили их глаза, копыта и животы. Порвался брезент на одном фургоне. У единственной оставшейся в живых суки началась течка – готов ли Воришка к своей работе? Надо возобновить запасы мяса – может, нкозикази позже в этот же день возьмет ружье?

Хлуби поймал в первую же ловушку четверых усачей, и дальше разговор пошел о буше. За первым поворотом реки лев убил буйвола, отсюда видна стая стервятников. Ночью в миле выше по течению на водопой приходило стадо слонов, в основном самки. Все это подробно обсуждалось собравшимися. Каждый мог высказать свое мнение или возразить против мнения, с которым не согласен. Когда все высказались, Шон раздал задания на день, и слуги разошлись. И они с Катриной остались наедине.

Из-под навеса они видели ширь реки, крокодилов, лежащих на белом песке, и зимородков, ныряющих на отмелях. Они сидели рядышком и говорили о своей будущей ферме. Шон будет выращивать виноград и растить лошадей, а Катрина – заниматься курами. К следующему сезону дождей они заполнят все фургоны; еще одна поездка, и им хватит на покупку фермы.

Катрина держала его в постели еще долго после того, как он достаточно окреп, чтобы вставать. Она баловала его, и Шону это нравилось. Он бессовестно, как мужчина, принимал ее заботу и даже чуть преувеличивал серьезность своих ран. Наконец очень неохотно Катрина разрешила ему встать. Он еще неделю оставался в лагере, пока не перестал хромать, но однажды вечером взял ружье и вместе с Мбежане отправился за свежим мясом. Шли они медленно, Шон щадил ногу, и совсем близко от лагеря им удалось подстрелить антилопу канну. Шон уселся под деревом хисаса и закурил сигару, а Мбежане вернулся в лагерь за слугами, чтобы перенести мясо. Шон наблюдал, как они разделывают тушу; на мясе был слой желтого жира. Тушу понесли в лагерь на палках, по два человека на палку, а когда вернулись в лагерь, Шон застал Катрину в непостижимом настроении. Когда он разговаривал с ней за ужином, она отвечала словно издалека, а потом, у костра, сидела отчужденная. Она была очень красива, и Шон удивился и был слегка раздосадован. Наконец он встал.

– Пора спать. Я провожу тебя в твой фургон.

– Иди. Я посижу еще немного.

Шон колебался.

– Что-то случилось?

– Нет! – быстро ответила она. – Нет. Со мной все в порядке. Иди ложись.

Он поцеловал ее в щеку.

– Если я тебе понадоблюсь, я близко. Спокойной ночи, спи спокойно.

Он выпрямился.

– Пошли, Воришка. Пора баиньки.

– Оставь Воришку со мной, пожалуйста.

Катрина схватила собаку за загривок и удержала.

– Но почему?

– Просто мне нужно общество.

– Тогда я тоже останусь.

Шон собрался опять сесть.

– Нет, иди ложись.

В ее голосе прозвучало отчаяние, и Шон пристально посмотрел на нее.

– Ты уверена, что все в порядке?

– Да, иди.

Он пошел к своему фургону и оглянулся. Она сидела очень прямо, обнимая собаку. Он поднялся в фургон. Лампа горела, и он удивленно остановился. На кровати не просто грубые одеяла, но простыни. Шон провел рукой по гладкой ткани – она хрустела после глажки. Он сел на кровать и стащил башмаки. Снял рубашку, бросил на сундук, потом лег и посмотрел на лампу.

– Происходит что-то очень странное, – сказал он вслух.

– Шон! – послышался снаружи голос Катрины. Шон вскочил и открыл клапан. – Можно мне войти?

– Да, конечно.

Он протянул руку и поднял Катрину в фургон. Посмотрел на ее лицо. Испуганное.

– Что-то неладно, – сказал он.

– Нет, не трогай меня. Я должна кое-что сказать тебе. Садись на кровать.

Шон встревоженно смотрел ей в лицо.

– Я считала, что люблю тебя, когда ушла с тобой. Я думала – перед нами двумя целая вечность. – Она с трудом глотнула. – Потом я увидела тебя в траве, искалеченного… мертвого. Еще до того как началась наша общая жизнь, ты умер.

Шон видел боль в ее глазах – она заново переживала все это. Он протянул ей руку, но она остановила его.

– Нет, подожди. Пожалуйста, дай мне закончить. Я должна объяснить. Это очень важно.

Шон опустил руку, и она быстро заговорила:

– Ты был мертв, и я тоже умерла внутри. Я чувствовала себя пустой. Ничего не осталось. Ничего… только пустота внутри, и сухое мертвое ощущение снаружи. Я дотронулась до твоего лица, и ты посмотрел на меня. Как я молилась тогда, Шон, и молилась все последующие дни, когда ты боролся с гнилью в своем теле.

Она склонилась к нему и обняла за талию.

– Теперь мы живы и снова вместе, но я знаю, что это не навсегда. Еще день, еще год, двадцать лет, если нам повезет. Но не вечно. И я вижу, как мало я делала для нас. Я хочу быть твоей женой!

Он бросился к ней, но она отстранилась и встала. Расстегнула пуговицы, и ее одежда упала. Катрина распустила волосы, и они легли блестящей волной на белизну ее тела.

– Посмотри на меня, Шон. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня. Это и мою любовь я могу дать тебе… достаточно ли этого?

Тело ее было гладким, в изгибах и выпуклостях. На гладкой коже волосы как темный огонь и мягкий свет. Он видел, как краска со щек спускается на груди, которые загорелись, розовые и сверкающие, но гордые в своем совершенстве. Больше он не смотрел. Привлек к себе и накрыл ее наготу своим большим телом. Она дрожала, и он положил ее между простынями и успокаивал, пока она не перестала дрожать; теперь она лежала, прижавшись лицом к его горлу под бородой.

– Покажи мне, как… Я хочу все отдать тебе. Покажи, пожалуйста, – прошептала она.

Так они стали мужем и женой, и их брак стал смешением многих вещей. В нем была мягкость ветра и желание, с каким земля ждет дождя. Была острая боль и стремительные мгновения, как бег лошадей, звуки, низкие, как ночные голоса, но радостные, как приветствие, радостные взлеты на орлиных крыльях, торжествующий полет и падение дикой воды с горного берега, а потом неподвижность и внутреннее тепло. Потом они прижимались друг к другу, как сонные щенки, и спали. Но со сном все это не кончалось, потом начинались новые поиски и находки, новый союз и новые загадки тайных глубин ее тела.

Глава 20

Утром она принесла ему Библию.

– Эй, эй, – протестовал Шон, – я уже клялся на Библии.

Катрина рассмеялась, в ней еще жили теплые и счастливые воспоминания о ночи. Она раскрыла книгу на форзаце.

– Надо написать твое имя… здесь, рядом с моим.

Она стояла над ним, касаясь бедром его плеча.

– И дату твоего рождения.

Шон написал: «Девятое января 1862 года». Потом сказал:

– Тут еще дата смерти. Хочешь, чтобы я и ее написал?

– Не говори так, – быстро сказала она и постучала по деревянному столу.

Шон пожалел о том, что брякнул. Он попытался исправить положение.

– Здесь место только для шести детей!

– Можно писать на полях, как делала мама. Ее записи перешли даже на первую страницу Бытия. Думаешь, мы тоже зайдем так далеко, Шон?

Шон улыбнулся ей.

– Судя по тому, что я сейчас чувствую, мы без труда дойдем до Нового Завета.

Они положили хорошее начало. К июню дожди прекратились, а Катрине приходилось отводить плечи назад, чтобы уравновесить тяжесть живота. В лагере царило хорошее настроение. Теперь Катрина была скорее женщиной, чем ребенком. Она стала большой и радостной и наслаждалась тем, какой страх и благоговение внушало ее состояние Шону.

Она часто пела, а иногда по вечерам позволяла ему подпевать себе. Позволяла поднять ее ночную сорочку и прижаться ухом к туго натянутой, в синих прожилках коже. Он прислушивался к негромким звукам и чувствовал щекой движение. А когда садился, глаза его наполнялись удивлением, а она гордо улыбалась, клала голову ему на плечо, и они спокойно лежали вместе. Днем тоже все шло хорошо.

Шон смеялся со слугами и охотился, но без прежнего рвения.

Они прошли вдоль реки Саби на север. Иногда целый месяц стояли лагерем на одном и том же месте. Вельд снова высыхал, и дичь вернулась к рекам. Слоновая кость опять начала загромождать фургоны.

Однажды в сентябре в середине дня Шон и Катрина вышли из лагеря и пошли по берегу. Земля снова стала коричневой и пахла сухой травой. Река превратилась в цепь прудов и белый песок.

– Дьявольщина, как жарко! – Шон снял шляпу и вытер пот со лба. – Ты сваришься в своей одежде!

– Нет, все в порядке. – Катрина держала его за руку.

– Давай поплаваем.

– Голые?

Катрина была шокирована.

– Да, почему бы нет?

– Но это неприлично!

– Пошли!

Он свел жену вниз по берегу – она упиралась – и в месте, защищенном камнями, раздел. Она смеялась, ахала и краснела. Он отнес ее в пруд, и она благодарно села, погрузившись в воду по подбородок.

– Ну как тебе? – спросил Шон.

Она распустила волосы – они поплыли по воде вокруг нее; закопалась пальцами ног в песок. Ее живот казался в воде спиной белого кита.

– Очень хорошо, – призналась она. – Словно шелковое белье на коже.

Шон стоял над ней в одной шляпе. Она посмотрела на него.

– Сядь, – смущенно сказала Катрина и отвела взгляд.

Шон сел рядом с ней.

– Ты должна бы уже привыкнуть ко мне.

– Я не привыкла.

Шон обнял ее под водой.

– Ты красавица, – сказал он. – Ты моя милая.

Она позволила ему поцеловать себя в ухо.

– И кто это будет? – Он коснулся ее живота. – Мальчик или девочка?

Это была любимая тема их разговоров. Катрина была настроена решительно:

– Мальчик!

– Как мы его назовем? – спросил Шон.

– Ну, если ты не отыщешь проповедника, придется звать его твоим любимым словом. Так ты всегда называешь слуг.

Шон удивленно смотрел на нее.

– О чем ты говоришь?

– Помнишь, как ты называешь их, когда сердишься?

– Ублюдки, – сказал Шон и тут же встревожился. – Черт, я не подумал об этом! Надо найти священника. Мой ребенок не родится ублюдком. Придется вернуться к Луи Тричарду.

– У тебя всего месяц, – предупредила его Катрина.

– Господи, нам не успеть. Мы слишком поздно спохватились. – Лицо Шона приобрело отчаянное выражение. – Погоди, я знаю. За горами на побережье есть португальский поселок.

– О, Шон, но ведь они католики!

– Они все работают на одного хозяина.

– Сколько времени уйдет на переход через горы? – с сомнением спросила Катрина.

– Не знаю. Недели две верхом.

– Верхом! – Катрина усомнилась еще больше.

– Черт, ты ведь не можешь ехать верхом. – Шон почесал нос. – Придется мне привезти священника. Побудешь без меня? Я оставлю Мбежане приглядывать за тобой.

– Да, все будет в порядке.

– Я не поеду, если не хочешь. Это не так уж важно.

– Очень важно, ты сам знаешь. Со мной все будет в порядке, правда.

* * *

На следующее утро перед отъездом Шон отвел Мбежане в сторону.

– Ты понимаешь, почему не едешь со мной?

Мбежане кивнул, но Шон ответил на собственный вопрос:

– Потому что здесь у тебя более важное дело.

– По ночам, – ответил Мбежане, – я буду спать у фургона нкозикази.

– Будешь спать? – угрожающе переспросил Шон.

– Только иногда и вполглаза, – улыбнулся Мбежане.

– Так-то лучше, – сказал Шон.

Глава 21

Шон попрощался с Катриной. Слез не было – она понимала необходимость его отъезда и помогла понять эту необходимость ему. Они долго стояли возле своего фургона, держась за руки, их губы почти соприкасались, когда они шептались, и наконец Шон подозвал лошадь.

Когда переправлялись через Саби, Хлуби вел за ним в поводу вьючную лошадь. Добравшись до противоположного берега, Шон оглянулся. Катрина все еще стояла у их фургона, за ней возвышался Мбежане. В шляпке и зеленом платье Катрина казалась совсем девочкой. Шон помахал ей шляпой и поехал к горам.

Они поднимались, и лес уступил место травянистым равнинам, а каждая ночь была холоднее предыдущей. Трава в свою очередь сменилась скалами и туманными горными ущельями. Шон и Хлуби поднимались по звериным тропам, теряли их, поворачивали назад от непроходимых утесов, искали проход, вели лошадей под уздцы по крутым местам и по ночам сидели у костра и слушали крики бабуинов на окружающих крансах.[56] И вдруг однажды утром, сверкающим, как ограненный алмаз, оказались на вершине. К западу местность расстилалась, как карта, и расстояние, которое они прошли за неделю, казалось ужасно маленьким. Напрягая глаза и воображение, Шон разглядел темно-зеленый пояс растительности по берегам Саби. На восток земля сливалась с голубизной, которая не была небом, и вначале Шон не сообразил, что это.

– Да ведь это море! – закричал он, и Хлуби засмеялся вместе с ним, ибо это было божественное чувство – стоять над миром. Они нашли более легкую дорогу по восточному склону и по ней спустились на прибрежную равнину. У подножия гор они наткнулись на туземную деревню. Для Шона было потрясением снова увидеть обработанные земли и человеческие жилища. Последнее время ему стало казаться, что он и его свита – единственные люди на земле.

При виде Шона все жители деревни скрылись. Матери хватали детей и бежали так же быстро, как мужчины. В этой части Африки все еще жива была память о работорговцах. Через две минуты Шону снова начало казаться, что он остался на земле в одиночестве. С обычным для зулусов презрением ко всем остальным африканским племенам Хлуби покачал головой.

– Обезьяны, – сказал он.

Они спешились и привязали лошадей к большому дереву посреди деревни. Потом сели в тени и стали ждать. Хижины травяные, их крыши почернели от дыма, и повсюду в голой земле копаются куры. Через полчаса Шон заметил выглядывающее из кустов черное лицо и притворился, что не обращает на него внимания. Вслед за лицом неохотно показалось и тело. Шон продолжал прутиком чертить рисунки на земле у ног. Краем глаза он следил за неуверенным приближением. Это был старик с худыми, как у журавля, ногами, с глазом, закрытым мутным бельмом.

Шон заключил, что соплеменники отправили старика послом, рассудив, что с его гибелью племя в общем ничего не потеряет.

Он поднял голову и радостно улыбнулся. Старик замер, затем его губы изогнулись в улыбке облегчения. Шон встал, отряхнул руки о штаны и подошел пожать старику руку. Тогда из кустов появилось множество людей – с криками и смехом они возвращались в деревню. Они окружили Шона, трогали его одежду, смотрели ему в лицо и радостно вскрикивали. Было очевидно, что большинство их раньше никогда не видели белого человека. Шон пытался стряхнуть с себя Одноглазого, который держал его за руку, как собственник. Хлуби презрительно стоял у дерева, не принимая участия в церемонии знакомства. Одноглазый прекратил сумятицу, прикрикнув на соплеменников хриплым от старости голосом. Храбрость, которую он проявил раньше, теперь принесла свои плоды. По его команде полдюжины молодых женщин убежали и тотчас вернулись с резным деревянным стулом и шестью глиняными кувшинами местного пива. За руку, которую он не отпускал ни на мгновение, Одноглазый привел Шона к стулу и заставил сесть; жители деревни расселись кружком, и одна из девушек подала Шону самый большой горшок с пивом. Пиво было желтое и слегка пузырилось, и желудок Шона восстал против его вида. Но потом Шон посмотрел на Одноглазого, который тревожно следил за ним, поднял горшок к губам и отпил.

И, удивленный, улыбнулся: пиво оказалось мягким и приятно терпким.

– Хорошо, – сказал он.

– Караша, – подхватили жители деревни.

– Ваше здоровье, – сказал Шон.

– Рове, – дружно сказали туземцы, и Шон выпил. Другая девушка поднесла горшок Хлуби. Она наклонилась перед ним и застенчиво протянула горшок. На ней была юбочка из пальмовых листьев, закрывавшая тело спереди, но зад был совершенно открыт, а груди размером и формой напоминали спелые дыни. Хлуби смотрел на них до тех пор, пока девушка не опустила голову; тогда он поднес горшок к губам.

Шону нужен был проводник к ближайшему португальскому поселку. Он посмотрел на Одноглазого и сказал:

– Город? Португальцы?

Одноглазый едва не потерял сознание от внимания Шона. Он опять схватил руку Шона, прежде чем тот смог ее убрать, и яростно затряс.

– Перестань, проклятый придурок! – раздраженно сказал Шон, и Одноглазый улыбнулся и кивнул, потом, не выпуская руки Шона, произнес обращенную к односельчанам выразительную речь. Шон тем временем пытался вспомнить название одного из португальских портов на побережье. И, вспомнив, выкрикнул:

– Нова Софала!

Одноглазый неожиданно умолк и посмотрел на Шона.

– Нова Софала, – повторил Шон и неопределенно указал на восток, и Одноглазый обнажил десны в широчайшей улыбке.

– Нова Софала, – согласился он и уверенно показал; через несколько минут они поняли друг друга и договорились, что он и будет проводником. Хлуби оседлал лошадей, Одноглазый принес из одной из хижин травяную циновку для сна и боевой топор. Шон сел верхом и посмотрел на Хлуби в ожидании, что тот сделает то же самое, но Хлуби повел себя странно.

– Да? – покорно спросил Шон. – В чем дело?

– Нкози. – Хлуби смотрел на ветви дерева над ними. – Вьючную лошадь может вести Одноглазый.

– Можете это делать по очереди, – ответил Шон.

– Нкози, может, ты будешь возвращаться через эту деревню?

– Конечно, – сказал Шон, – нам ведь нужно будет оставить здесь Одноглазого. А почему ты спрашиваешь?

– У меня колючка в ноге, нкози, и она причиняет мне боль. Если я тебе не нужен, я подожду тебя здесь. Может, к тому времени колючка выйдет.

Хлуби снова посмотрел на ветки дерева и в замешательстве переступил с ноги на ногу. Шон не заметил, чтобы он хромал, и удивился, к чему Хлуби притворяется больным. Но тут Хлуби не удержался и посмотрел туда, где в окружении жителей деревни стояла девушка. Юбочка ее, очень маленькая, с боков ничего не закрывала. Тут Шон все понял и усмехнулся.

– Колючка, о которой ты говоришь, конечно, причиняет боль, но она у тебя вовсе не в ноге. – Хлуби снова переступил с ноги на ногу. – Ты ведь сказал, что они обезьяны. Переменил мнение?

– Нкози, они поистине обезьяны, – вздохнул Хлуби. – Но очень дружелюбные обезьяны.

– Что ж, оставайся… но смотри не слишком изнуряй себя. Нам еще нужно на пути домой пересечь горы.

Глава 22

Одноглазый очень гордился тем, что вел лошадь.

Через высокую траву, мангровые рощи, густые жаркие джунгли – и наконец по белым коралловым пескам между изогнутыми стволами пальм они вышли к морю. Нова Софала оказалась крепостью с медной пушкой и толстыми стенами. Море у крепости было коричневым из-за расположенного рядом устья реки.

Увидев Шона, часовой у ворот воскликнул «Madre de Diо!»[57] и сразу отвел его к коменданту. Комендант, маленький человек с желтым от лихорадки лицом и в потемневшей от пота рубашке произнес «Madre de Diо!» и оттолкнул свой стул от стола. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, что вопреки наружности этот грязный бородатый гигант не представляет опасности. Комендант говорил по-английски, и Шон изложил ему свои обстоятельства.

Конечно, ему помогут. В крепости три миссионера-иезуита, только что прибывшие из Португалии и жаждущие работы. Шон может выбрать любого из них, но сначала он должен вымыться, пообедать с комендантом и помочь ему оценить вина, прибывшие на том же корабле, что и миссионеры. Шон решил, что это хорошая мысль.

За обедом он познакомился с миссионерами. Все это были молодые люди, с еще розовыми лицами – африканское солнце не успело наложить на них свой отпечаток. Все трое готовы были отправиться с ним, но Шон выбрал самого молодого – не за внешность, а скорее за имя, в котором звучала героическая нотка – отец Альфонсо. Иезуиты рано ушли спать и оставили коменданта, четырех младших офицеров и Шона за портвейном. Выпили за королеву Викторию и ее семью и за короля Португалии и его семью. От этого их охватила такая жажда, что они пили за отсутствующих друзей, потом друг за друга. Комендант и Шон поклялись в вечной дружбе и верности, и комендант ужасно опечалился, заплакал, и Шон потрепал его по плечу и предложил станцевать для него «Лихого белого сержанта». Комендант ответил, что сочтет это великой честью и будет очень рад лично принять участие в танце. Танцевали на столе. Комендант отлично держался, пока не переоценил размеры стола.

Шон помог офицерам перенести его в постель, а наутро вместе с отцом Альфонсо и Одноглазым отправился обратно.

Теперь любая задержка раздражала Шона: ему не терпелось вернуться к Катрине. Английский отца Альфонсо был не лучше, чем португальский Шона. Это затрудняло их общение, но Альфонсо справился с этой трудностью: почти все время говорил он.

Вначале Шон слушал, но потом решил, что добрый отец пытается обратить его в свою веру, и перестал вслушиваться. Альфонсо это, по-видимому, нисколько не огорчало, он продолжал говорить, держась за лошадь обеими руками – его сутана болталась вокруг ног, а лицо в тени широких полей шляпы потело. Одноглазый следовал за ними, как древний журавль.

Потребовалось два дня, чтобы добраться до деревни Одноглазого, и въезд их получился триумфальным. Глаза у отца Альфонсо загорелись, когда он увидел такое количество возможных новообращенных.

Шон заметил, как отец Альфонсо мысленно потирает руки, и решил ехать дальше, пока иезуит не забыл о цели их поездки. Как плату за помощь он подарил Одноглазому охотничий нож. Одноглазый сидел под деревом посреди деревни – собственные ноги больше его не держали, он прижимал нож к груди.

– Хлуби, с тебя хватит. Пора уходить!

Шон даже не спешился и с нетерпением ждал, пока Хлуби попрощается с тремя девушками из деревни.

Хлуби проявил традиционный зулусский вкус: все три девушки были полногрудые, задастые и молодые. Все они плакали.

– Пошли, Хлуби, в чем дело?

– Нкози, они считают, что я взял их в жены.

– С чего это?

– Нкози, я не знаю.

Хлуби вырвался из объятий Самой Полной и Самой Молодой, подхватил свое копье и побежал. Шон и Альфонсо поскакали за ним.

Жители деревни кричали слова прощания, и Шон, оглянувшись, увидел Одноглазого, который по-прежнему сидел под деревом.

Темп, заданный Шоном, наконец начал сказываться на святом отце. Его словесный поток обмелел, и Альфонсо избегал касаться седла задом. Теперь он ехал, держась за шею лошади и приподняв ягодицы. Они пересекли горы и спустились с противоположного склона; местность выровнялась и перешла в долину Саби, и они въехали в лес. На девятый день после выхода из Новы Софалы добрались и до самой реки. День клонился к вечеру. Стаи цесарок пили воду; когда Шон и его сопровождающие спустились по берегу, птицы голубым облаком машущих крыльев поднялись в воздух.

Пока лошади пили, Шон беседовал с Хлуби.

– Узнаешь эту часть реки?

– Да, нкози, мы в двух часах ходьбы от лагеря, выше по течению.

– Мы слишком повернули на север, когда шли лесом… – Шон посмотрел на солнце: оно уже скрылось за вершинами деревьев, – а луны сегодня нет.

– Можем подождать до утра, – с надеждой предложил Хлуби.

Шон не обратил внимания на его слова и знаком предложил отцу Альфонсо садиться на лошадь. Альфонсо готов был заспорить, но Шон взял его за сутану и помог сесть верхом.

Глава 23

В темноте свет лампы в фургоне Катрины, пробивавшийся сквозь щели, за полмили до лагеря показал им дорогу. Приветственно залаял Воришка, и Мбежане во главе остальных слуг выбежал, чтобы взять лошадь Шона. В его голосе звучали тревога и облегчение.

– Нкози, времени мало… началось.

Шон спрыгнул с лошади и побежал к фургону. Он рывком отбросил клапан.

– Шон. – Катрина села. Глаза ее, зеленые в свете лампы, были обведены темными кругами. – Слава богу, ты пришел.

Шон склонился к ней и обнял. Он говорил ей ласковые слова, и она цеплялась за него и проводила губами по его лицу. Мир исчез, остался лишь стоящий во тьме фургон, освещенный единственной лампой и любовью двух людей.

Неожиданно она напряглась в его руках и ахнула. Шон держал ее, лицо его стало беспомощным, а большие руки робко и неуверенно лежали на ее плечах.

– Что я могу сделать, милая? Как помочь тебе?

Тело ее немного расслабилось, и она прошептала:

– Ты нашел священника?

– Священник! – Шон совершенно забыл о нем. По-прежнему прижимая к себе Катрину, Шон повернулся и заорал: – Альфонсо… Быстрей!

У входа в фургон появилось лицо Альфонсо, бледное от усталости и покрытое пылью и грязью.

– Пожените нас. Быстрей! Ча-ча, чоп-чоп!

Альфонсо поднялся в фургон. Его облачение было порвано, сквозь дыры виднелись белые костлявые колени. Он встал перед ними и открыл книгу.

– Кольцо? – спросил он по-португальски.

– Да, – сказал Шон.

– Нет, нет. Кольцо? – Отец Альфонсо поднял палец и сделал красноречивый жест. – Кольцо?

– Я думаю, он хочет обручальное кольцо, – прошептала Катрина.

– О мой Бог, – сказал Шон. – Я совершенно забыл об этом. – Он в отчаянии осмотрелся. – Чем бы его заменить? У тебя в сундуке нет кольца или чего-нибудь такого?

Катрина отрицательно покачала головой, открыла глаза, собираясь что-то сказать, но начался новый приступ боли. Шон держал ее, пока он длился, а когда она расслабилась, сердито посмотрел на Альфонсо:

– Пожени нас, черт тебя побери! Не видишь, что у нас нет времени на пустяки?

– Кольцо? – повторил Альфонсо, совершенно убитый.

– Ладно, будет тебе кольцо.

Шон выпрыгнул из фургона и подозвал Мбежане.

– Принеси мое ружье! Побыстрей.

Шон не задумываясь заставил бы португальца под угрозой смерти выполнять свой долг, а Мбежане готов был ему помочь. Он принес ружье. В оружейном поясе Шон отыскал золотой соверен, бросил его на землю и прижал к нему ствол. Пуля проделала в монете рваное отверстие. Шон бросил ружье Мбежане, схватил маленький золотой кружок и вернулся в фургон.

Трижды за время службы боль заставляла Катрину ахать, и каждый раз Шон крепко обнимал ее, а отец Альфонсо ускорял церемонию. Шон надел пробитый соверен на палец Катрине и поцеловал ее. Альфонсо прочитал последние строки на латыни, и Катрина сказала:

– О Шон, он выходит.

– Прочь отсюда! – сказал Шон священнику и выразительно показал на выход из фургона. Альфонсо с облегчением удалился.

Хотя роды длились недолго, Шон чувствовал себя не лучше, чем когда отрезали ногу Гаррику. Потом хлынул скользкий поток, и все закончилось. Катрина лежала тихая и бледная, а рядом, все еще связанный с ней, лежал окровавленный ребенок, их творение.

– Он мертвый, – прохрипел Шон. Он поднялся и попятился к дальней стене фургона.

Но Катрина яростно села:

– Нет, он жив! Шон, ты должен мне помочь.

Она говорила ему, что делать, и наконец ребенок закричал.

– Это мальчик, – негромко сказала Катрина. – О Шон… мальчик.

Такой прекрасной он ее никогда не видел – усталой, бледной и прекрасной.

Глава 24

Возражения Шона были напрасны – на следующее утро Катрина уже встала и надела старое платье. Шон метался между нею и ребенком на койке.

– Я все еще толстая, – пожаловалась Катрина.

– Милая, полежи в кровати еще день-два.

Она сделала гримасу и занялась шнурками корсета.

– А кто будет присматривать за ребенком?

– Я! – с готовностью сказал Шон. – Ты можешь говорить мне, что делать.

Спорить с Катриной – все равно что пытаться пальцами схватить ртуть: и силы терять не стоит. Она кончила одеваться и взяла ребенка.

– Помоги мне спуститься по ступенькам.

Она улыбнулась.

Шон и Альфонсо поставили для нее стул в тени дерева шума, и слуги собрались посмотреть на ребенка. Катрина держала его на коленях, а Шон неуверенно возвышался над ними. Ему все это казалось еще не вполне настоящим… сознание не могло вместить столько за такое короткое время.

Он улыбался, слушая непрерывный поток комментариев слуг, и рука его уже не отвечала на пожатие, когда Альфонсо стискивал ее в двадцатый раз за утро.

– Возьми своего ребенка, нкози. Посмотрим на тебя с ним на руках, – сказал Мбежане, и остальные зулусы поддержали его. Выражение лица Шона медленно изменилось – на нем появилась опаска.

– Возьми его, нкози.

Катрина протянула ему сверток, и в глазах Шона появилось загнанное выражение.

– Не бойся, нкози, у него нет зубов, он тебя не укусит, – подбодрил Хлуби.

Шон неловко держал своего первенца, согнув спину и приняв позу отца. Зулусы поздравляли его, и постепенно лицо Шона разгладилось и стало гордым.

– Мбежане, он ведь красавец?

– Такой же красавец, как его отец, – согласился Мбежане.

Шон посмотрел на ребенка внимательнее. Темные волосы, нос приплюснутый, как у бульдога, глаза молочно-серые, а ноги длинные, худые и красные.

– Как ты его назовешь? – спросил Хлуби.

Шон посмотрел на Катрину.

– Скажи, – попросил он.

– Его будут звать Дирк, – сказала она на зулусском.

– Что это значит? – спросил Хлуби, и Шон ответил:

– Это значит кинжал… острый нож.

Слуги сразу одобрительно закивали. Хлуби достал табакерку и пустил по кругу, Мбежане взял понюшку.

– Хорошее имя, – сказал он.

Глава 25

Отцовство, этот мудрый алхимик, за двенадцать часов изменило отношение Шона к жизни. Раньше никогда никто так не зависел от него, не был таким абсолютно беспомощным и уязвимым. В первый вечер Шон сидел в фургоне и смотрел, как Катрина, чуть наклонившись, кормит ребенка грудью. Ее волосы мягкой волной падали на щеку, лицо стало полнее, оно приобрело материнское выражение. Ребенок с красным личиком сосал с легкими всхлипываниями. Катрина смотрела на него и улыбалась, а младенец тянул к груди крошечные кулачки и жадный рот.

Шон подошел к кровати, сел рядом и обнял обоих. Катрина щекой прижалась к его груди, ее волосы были теплыми и чистыми. Мальчик продолжал шумно сосать. Шон испытывал смутное возбуждение, как будто впереди его ждали новые приключения.

Неделю спустя, когда на небе появились первые дождевые тучи, Шон перевел фургоны через Саби и поднялся выше по склонам гор, чтобы уйти от жары на равнине.

Когда они с Хлуби ехали на побережье, он приметил здесь одну долину. Дно долины поросло мягкой сочной травой, а вдоль чистого ручья росли кедры. Сюда Шон и перевел свой лагерь.

Здесь они переждут сезон дождей, а когда дожди кончатся и ребенок достаточно окрепнет для поездки, они смогут отвезти слоновую кость на юг и продать ее в Претории. Это был счастливый лагерь. Быки разошлись по долине, заполнив ее движением и мычанием; среди фургонов звучал смех, а по вечерам, когда с гор спускался туман, ярко и дружелюбно горел костер. Отец Альфонсо оставался у них почти две недели. Это был приятный молодой человек, и хотя они с Шоном никогда не понимали слов друг друга, им удавалось обходиться языком жестов. Наконец он ушел вместе с Хлуби и еще одним слугой, которые должны были провести его через горы, но перед уходом умудрился смутить Шона, поцеловав его на прощание. Шон и Катрина жалели, что Альфонсо ушел. Он им нравился, и Катрина почти простила ему его веру.

Пришли дожди с их обычной щедростью, недели превращались в месяцы. Счастливые месяцы, в которые жизнь сосредоточивалась у колыбели Дирка. Мбежане сам изготовил для него колыбель из древесины кедра, а в одном из сундуков Катрины для нее нашлись простыни и одеяла. Ребенок быстро рос – с каждым днем он занимал все больше места в колыбели, ноги его пополнели, кожа утратила пятнистый пурпурный оттенок, в глазах больше не было мутного молочного цвета. Они становились зелеными, обещая когда-нибудь стать того же цвета, что у матери.

Чтобы заполнить долгие ленивые дни, Шон начал строить хижину у ручья. Слуги присоединились к нему, и из первоначального скромного замысла возникло строение с крепкими оштукатуренными стенами, аккуратно крытое крышей и с каменным очагом в одном конце. Когда дом был закончен, Шон и Катрина переселились в него. После фургона с его тонкими брезентовыми стенами дом придавал их любви ощущение прочности. Однажды ночью, когда снаружи в темноте шумел дождь, а ветер выл у двери, как собака, которая просит впустить ее, они расстелили перед очагом матрац и на нем зачали второго ребенка.

Пришло Рождество, а за ним и Новый год. Дожди притихли и совсем прекратились, но они по-прежнему оставались в своей долине. Наконец пришлось уйти – подошел к концу запас основных необходимых продуктов и материалов: пороха, соли, лекарств, ткани. Загрузили фургоны, развернули их и рано утром выступили. Цепочка фургонов вытянулась по направлению к равнинам, на козлах первого фургона с ребенком на коленях постоянно находилась Катрина, Шон ехал верхом рядом с ней. Катрина оглянулась – сквозь ветви кедра виднелась коричневая крыша их дома. Она казалась заброшенной и одинокой.

– Когда-нибудь мы должны сюда вернуться, – негромко сказала Катрина. – Мы были здесь так счастливы…

– Счастье – это не место, милая, мы не оставляем его, а берем с собой.

Она улыбнулась ему. Второй ребенок уже становился заметен.

Глава 26

К концу июля они добрались до реки Лимпопо и нашли место для переправы. Потребовалось три дня, чтобы разгрузить фургоны, провести их по мягкому песку, перенести слоновую кость и припасы. Когда к исходу третьего дня с этим было покончено, все валились с ног от усталости. Рано поужинали, и через час после заката зулусы завернулись в одеяла. Шон и Катрина спали головой на сундуке в первом фургоне. Утром Катрина была молчалива и бледна.

Шон не замечал этого, пока она не сказала, что устала и хочет лечь. Он мгновенно насторожился. Помог ей подняться в фургон и подложил подушку под голову.

– Ты уверена, что все в порядке? – расспрашивал он.

– Да… ничего особенного. Просто я немного устала. Все будет в порядке, – заверяла она его.

Катрина была благодарная ему за внимание, но почувствовала облегчение, когда он наконец вышел, чтобы присмотреть за погрузкой фургонов: забота Шона всегда была немного неуклюжей. Она хотела остаться одна, она устала, и ее знобило.

К полудню фургоны, к удовлетворению Шона, были загружены. Он пошел к фургону Катрины, приподнял клапан и заглянул. Она лежала на кровати с открытыми глазами, закутавшись в два толстых шерстяных одеяла. Лицо ее было бледным, как у трупа. Встревоженный Шон поднялся в фургон.

– Дорогая, ты ужасно выглядишь. Ты заболела?

Он положил руку ей на плечо: она дрожала. Катрина ничего не сказала, только перевела взгляд с его лица на пол. Шон посмотрел туда. Гордостью Катрины был ее ночной горшок – массивный фарфоровый сосуд с нарисованными вручную розами. Она очень любила этот горшок, и Шон всегда поддразнивал ее, когда она на него садилась. Теперь горшок стоял у кровати, и, когда Шон увидел, что в нем, у него перехватило дыхание. Горшок был наполовину заполнен жидкостью цвета крепкого портера.

– Боже мой! – прошептал он, подошел ближе и смотрел в горшок, а в голове у него вертелись обрывки песенки, которую он когда-то слышал в таверне в Витватерсранде; они вгрызались в мозг, как мотыга могильщика:

Черные, как ангел смерти, черные, как позор,

Когда текут воды лихорадки, они черны, как пиковый туз.

Заверни его в одеяла, напои его хинином, Но все мы знаем, что это конец.

Черного, как ангел смерти, черного, как позор,

Мы положим его в землю и насыплем землю ему на лицо.

Шон поднял голову и пристально посмотрел на Катрину – искал признаки страха. Но она так же пристально и спокойно смотрела на него.

– Шон, это черная вода![58]

– Да… знаю, – ответил Шон, потому что отрицание ничего не дало бы: места для надежды не оставалось. Это лихорадка черной воды – малярия в самой тяжелой форме, поражающая почки, превращающая их в хрупкие сгустки черной крови, которые может разорвать малейшее давление.

Шон склонился к ее кровати.

– Тебе нельзя шевелиться.

Он коснулся ее лба пальцами и почувствовал жар.

– Да, – ответила она, но осмысленное выражение уже уходило из ее глаз, и она сделала первое судорожнее движение, как в бреду. Шон положил руку ей на грудь, чтобы помешать ей двигаться.

К ночи Катрина погрузилась в бред и беспамятство малярии. Она смеялась, кричала в ужасе, качала головой и сопротивлялась, когда он пытался напоить ее. Но она должна была пить – это единственный шанс промыть почки. Только в таком случае она может выжить. Шон держал ее голову, заставляя пить.

Заплакал Дирк, голодный и напуганный видом матери.

– Мбежане! – крикнул Шон. В голосе его звучало отчаяние.

Мбежане весь день ждал у входа в фургон.

– Нкози, что я могу сделать?

– Ребенок… можешь заняться им?

Мбежане поднял колыбель, в которой лежал Дирк.

– Не волнуйся о нем. Я отнесу его в другой фургон.

Теперь все внимание Шона было обращено к Катрине.

Жар сжигал ее все безжалостнее. Тело превратилось в печь, кожа стала сухой, и с каждым часом молодая женщина бредила все сильнее, а ее движения становилось все труднее контролировать.

Через час после наступления темноты в фургон зашел Кандла с жидкостью, от которой шел пар, и чашкой. Почувствовав запах жидкости, Шон поморщился.

– Что это?

– Я запарил кору дерева девичьей груди… нкозикази должна это выпить.

От напитка шел заплесневелый запах кипящего сусла, и Шон заколебался. Это дерево он знал – оно росло на высокогорье и кору его покрывали бугры, похожие на женскую грудь и окруженные шипами.

– Где ты это взял? У реки я таких деревьев не видел.

Шон тянул время, решая, заставлять ли Катрину пить это варево. Он знал лекарства зулусов: если не убьют, могут исцелить.

– Хлуби ходил в холмы, где мы ночевали четыре дня назад.

Пройти тридцать миль за шесть часов! Даже в своем отчаянии Шон улыбнулся.

– Скажи Хлуби, что нкозикази выпьет лекарство.

Кандла держал голову Катрины, а Шон вливал ей в рот отвратительно пахнущее зелье. Он заставил ее проглотить все. Состояние почек как будто улучшилось; до утра она четырежды мочилась темной жидкостью. Каждый раз Шон крепко держал ее, смягчая движения, которые могли убить. Постепенно бред сменился беспамятством; Катрина лежала неподвижно, свернувшись, и лишь изредка вздрагивала. Когда утреннее солнце осветило брезент фургона и внутри стало светло, Шон увидел лицо Катрины и понял, что она умирает. Кожа ее стала прозрачной и желтовато-белой, волосы утратили блеск и были безжизненны, как сухая трава.

Кандла принес еще одну порцию лекарства, и они заставили ее выпить. Когда котелок опустел, Кандла сказал:

– Нкози, позволь мне положить матрац на пол у кровати нкозикази. Ты должен поспать. Я останусь здесь и разбужу тебя, если нкозикази пошевелится.

Шон посмотрел на него загнанным взглядом.

– Выспимся позже, мой друг, – сказал он. Посмотрел на Катрину и очень тихо закончил: – Может быть, очень скоро.

Неожиданно тело Катрины напряглось, и Шон опустился на колени у кровати. Кандла в тревоге стоял рядом. Шону потребовалось какое-то время, чтобы понять, что происходит. Он взглянул на Кандлу.

– Уходи! Быстрей! – сказал он, и страдание в его голосе заставило Кандлу слепо выбраться из фургона.

Этим утром родился второй сын Шона, и пока Кандла приглядывал за Катриной, Шон завернул ребенка в одеяло, унес в вельд и похоронил. Потом вернулся к Катрине и оставался с ней, пока дни и ночи не превратились в сплошную путаницу горя. Катрина была близка к смерти, а Шон – к безумию.

Он не выходил из фургона, сидел на кровати рядом с Катриной, вытирал пот с ее лица, подносил к ее губам чашку или просто сидел и смотрел на нее. Он потерял ребенка, а Катрина у него на глазах превращалась в худой желтый скелет. Спас Шона Дирк. Мбежане принес его, и ребенок возился на матраце, забирался Шону на колени и тянул за бороду. Это был единственный проблеск света во тьме.

Глава 27

Катрина выжила. Она медленно выходила из оцепенения, которое предшествует смерти, и с ее неуверенным возвращением отчаяние Шона сменилось надеждой, а затем и удивленным облегчением.

Ее моча больше не была черной, она стала темно-розовой, полной осадков. Катрина теперь сознавала его присутствие, и хотя была так слаба, что не могла оторвать голову от подушки, ее взгляд следовал за Шоном, когда тот передвигался по фургону. Прошла целая неделя, прежде чем она узнала о ребенке. Катрина усталым голосом спросила о нем, и Шон рассказал – как можно мягче. У нее не было сил на проявление чувств – она неподвижно лежала, глядя в потолок, и слезы бежали по ее еще желтым щекам.

Болезнь невероятно изменила ее тело. Она стала такой худой, что Шон полностью обнимал ее одной рукой. Кожа на лице и теле свисала свободными желтыми складками, в моче все еще была розовая кровь. Но мало того – болезнь отняла все силы у ее мозга. Не осталось ничего, что позволило бы ей преодолеть горе, вызванное смертью ее ребенка, и это горе окутало ее саваном, через который ни Шон, ни Дирк не могли пробиться. Шон пытался вернуть ее к жизни, устранить вред, нанесенный ее телу и разуму. Каждая минута его времени была посвящена Катрине.

Он и слуги исходили вельд на тридцать миль вокруг лагеря в поисках деликатесов, способных улучшить ее аппетит, и пытались кормить ее дикими фруктами, медом, костным мозгом жирафов, мясом десятка животных: кебабом из слоновьего сердца, печенью южноафриканской антилопы, жареной игуаной, чье белое мясо столь же нежно, как цыплячье, золотистым филе лещей, пойманных в реке. Катрина безучастно ковыряла еду, отодвигала и лежала неподвижно, глядя в потолок.

Шон сидел с ней рядом и говорил о ферме, которую они купят, тщетно пытался вовлечь ее в обсуждение дома, который они построят. Он читал ей книги Даффа, но единственной реакцией была легкая дрожь ее губ, когда он произносил слова «смерть» или «ребенок».

Он рассказывал о своей жизни в Витватерсранде, вспоминал истории, которые могли бы позабавить ее. Он приносил Дирка и позволял ему играть в фургоне. Дирк уже ходил, его темные волосы начали курчавиться, а глаза стали зелеными. Но Дирка не удавалось надолго задержать в фургоне. Слишком многое нужно было сделать, слишком многое исследовать. Вскоре он подходил к выходу и повелительно призывал:

– Бежан! Бежан!

Почти мгновенно в отверстии появлялась голова Мбежане, и он, ожидая позволения, смотрел на Шона.

– Хорошо, забери его… но скажи Кандле, чтобы не закармливал его.

Мбежане быстро, пока Шон не передумал, хватал Дирка и уводил. Больше десяти зулусов баловали Дирка. Они горячо соревновались за его внимание, и никакое усилие не казалось им при этом чрезмерным. Полный достоинства Мбежане опускался на четвереньки, и Дирк безжалостно гонял его между фургонами; Хлуби чесал под мышками и придурочно болтал, изображая бабуина под радостный визг Дирка; толстый Кандла извел все заготовленные Катриной варенья, чтобы достойно накормить Дирка, а остальные держались поблизости, участвуя в поклонении кумиру, но опасаясь вызвать ревность Мбежане или Хлуби. Шон знал, что происходит, но был бессилен помешать этому. Все его время было посвящено Катрине. Впервые в жизни Шон отдавал не только поверхностное внимание, но большую часть себя другому человеку.

И это не было недолгим порывом – это тянулось долгие месяцы, которые потребовались Катрине, чтобы вернуть немного сил и садиться в кровати без помощи; прошло много месяцев, прежде чем Шон решил, что Катрина достаточно окрепла и можно ехать на юг.

Для нее построили носилки – Шон не хотел подвергать ее тряске в фургоне, – и первые дни они двигались по два часа. Четверо слуг несли носилки; Катрина лежала на них, защищенная от солнца куском брезента, прикрепленного над ее головой. Несмотря на то, что зулусы несли ее очень осторожно, к исходу этих двух часов Катрина уставала. У нее болела спина, желтоватая кожа покрывалась мелкими каплями пота. Всю следующую неделю они двигались по два часа в день, потом начали постепенно увеличивать время и наконец снова могли проводить весь день в дороге.

Они были на полпути к Мегалисбергу, остановились в лагере у мутного источника в колючих кустарниках, когда к Шону пришел Мбежане.

– Один фургон еще пуст, в нем нет слоновой кости, нкози.

– Но остальные полны, – ответил Шон.

– В четырех часах пути отсюда закопано столько кости, что хватит на целый фургон.

Рот Шона скривился от болезненных воспоминаний. Шон посмотрел на юго-восток и негромко заговорил:

– Мбежане, я еще молод, но у меня уже достаточно тяжелых воспоминаний, чтобы сделать мою старость печальной. Хочешь, чтобы я украл у друга не только жизнь, но и его слоновую кость?

Мбежане покачал головой.

– Я спросил, только и всего.

– А я ответил, Мбежане. Это его кость… пусть лежит.

Глава 28

Они миновали Мегалисберг и повернули на запад вдоль горного хребта. Затем, через два месяца после того как оставили реку Лимпопо, добрались до бурского поселка Луи Тричард. Шон оставил Мбежане устраивать лагерь на широкой площади перед церковью, а сам отправился на поиски врача. В округе был только один врач, Шон отыскал его приемную на втором этаже, над магазином, и отвел к фургонам. Шон нес его сумку, а врач, седобородый, не привыкший к подобным трудностям, бежал за Шоном, стараясь не отставать. Когда они пришли, он отдувался, весь потный. Шон ждал снаружи, пока врач осматривал Катрину, а когда он наконец вышел из фургона, Шон нетерпеливо набросился на него:

– Что вы думаете?

– Я думаю, минхеер, что вы должны ежечасно благодарить Создателя. – Врач удивленно покачал головой. – Невероятно – ваша жена выжила, несмотря на черную малярию и потерю ребенка.

– Значит, она в безопасности? Болезнь не вернется? – в тревоге спрашивал Шон.

– Сейчас она в безопасности… но еще очень больна. Может пройти год, прежде чем ее силы полностью восстановятся. Я не могу дать вам никакого лекарства. Старайтесь не волновать ее, хорошо кормите и ждите, пока время ее излечит. – Доктор поколебался. – Есть и другой ущерб. – Он постучал пальцем по лбу. – Горе – страшный разрушитель. Ей нужны любовь и мягкость, а через шесть месяцев ей понадобится ребенок, чтобы заполнить образовавшуюся в ней пустоту. Дайте ей эти три вещи, минхеер, но прежде всего дайте ей любовь. – Врач достал из жилета часы и посмотрел на них. – Время! Времени так мало! Мне пора, ждут другие больные. – Он протянул Шону руку. – Ступайте с Богом, минхеер.

Шон пожал ему руку.

– Сколько я вам должен?

Врач улыбнулся. У него было коричневое лицо и голубые глаза; улыбаясь, он становился похож на мальчика.

– Я не беру платы за слова. Хотел бы я сделать для вас больше!

Он торопливо пошел по площади, и стало видно, что его улыбка обманчива – на самом деле он старик.

– Мбежане! – сказал Шон. – Возьми большой бивень из фургона и отнеси в кабинет врача над магазином.

На следующий день Катрина и Шон пошли на утреннюю службу в церковь. Во время пения гимнов Катрина не могла стоять. Она тихо сидела на скамье, глядя на алтарь, шептала слова гимнов, и глаза ее были полны печали.

Они провели в Луи Тричарде еще три дня, и принимали их очень хорошо. К ним в лагерь приходили пить кофе и смотреть слоновую кость, женщины приносили свежие овощи и яйца, но Шону не терпелось двинуться на юг. И на третий день они начали последний отрезок своего пути.

Теперь к Катрине быстро возвращались силы. Она отняла у слуг – к их плохо скрываемому разочарованию – заботы о Дирке, вскоре оставила носилки и ехала, как всегда, на козлах переднего фургона. Тело ее полнело, на щеках сквозь желтую кожу начала показываться краска. Но хотя общее состояние улучшилось, Катрину продолжало одолевать уныние, и тут Шон ничего не мог поделать.

За месяц до Рождества 1895 года караван Шона поднялся на невысокую цепь холмов над городом, и они увидели внизу Преторию. В каждом саду пурпурными облаками цвели жакаранды, оживленные улицы говорили о процветании Трансваальской республики. Шон расположился на окраине – просто свел фургоны с дороги и устроил лагерь у обочины, а как только лагерь был разбит и Шон убедился, что Катрина не нуждается в его помощи, надел свой единственный костюм и подозвал лошадь. Костюм был сшит по последней моде, но четыре года назад и должен был облекать животик, который Шон отрастил во время жизни в Витватерсранде. Теперь он свободно болтался на теле, но туго натягивался на ставших более мощными руках. Лицо Шона почернело от солнца, густая борода спускалась на грудь, скрывая то обстоятельство, что жесткий воротничок рубашки больше не застегивается на шее. Сапоги потерлись почти доверху, и на них не было ни следа ваксы; они совершенно утратили форму. Пот оставил темные пятна на шляпе; ее поля нависали над глазами, и приходилось сдвигать ее назад. Поэтому неудивительно, что прохожие бросали на Шона любопытные взгляды, когда он ехал по Черч-стрит и рядом с ним бежал рослый мускулистый дикарь, а с другой стороны – большая собака. Они протискивались между фургонами, забившими центральные улицы, миновали фольксраад – парламент Трансваальской республики, проехали мимо домов, стоявших поодаль от дороги среди просторных цветущих садов, и наконец добрались до делового района, расположенного у железнодорожной станции. Шон и Дафф покупали здесь припасы у одного лавочника, и теперь Шон вернулся к нему. Магазин почти не изменился – слегка поблекла вывеска, но на ней по-прежнему значилось «Гольдберг, импортер и экспортер, продавец шахтного оборудования, купец и владелец универсального магазина. Покупаем золото, драгоценные камни, шкуры, кожу, слоновую кость и другие дары природы». Шон спешился и бросил повод Мбежане.

– Расседлай, Мбежане. Я надолго.

Шон вступил на тротуар, приподнял шляпу, здороваясь с двумя проходящими женщинами, и вошел в здание, где совершал свои сделки Гольдберг. Один из продавцов торопливо приблизился к нему, но Шон покачал головой, и продавец вернулся за прилавок. Шон увидел в дальнем конце магазина Гольдберга – хозяин разговаривал с двумя покупателями. Шон был готов подождать. Он бродил вдоль полок, заваленных товарами, проверял на ощупь качество тканей, принюхивался к коробкам с сигарами, рассматривал топор, снял со стойки ружье и прицелился в стену, пока мистер Гольдберг не проводил покупателей до двери и не повернулся к Шону.

* * *

Гольдберг низенький и толстый, коротко стриженный, с наплывающей на воротничок шеей, смотрел на Шона, и в глазах его не было никакого выражения – он перебирал в уме карточки, ища нужное имя. Потом ослепительно солнечно улыбнулся.

– Мистер Кортни, не правда ли?

Шон улыбнулся в ответ.

– Совершенно верно. Как дела, Иззи? – Они обменялись рукопожатием.

Мистер Гольдберг опечалился.

– Ужасно, ужасно, мистер Кортни. Я очень встревожен.

– Несмотря на это, выглядите вы неплохо. – Шон потрогал его живот. – Вы пополнели!

– Можете шутить, мистер Кортни, но говорю вам: дела идут ужасно. Налоги и тревоги, налоги и тревоги. – Мистер Гольдберг вздохнул. – А теперь еще эти разговоры о войне.

– О какой войне?

Шон нахмурился.

– О войне, мистер Кортни, между Британией и республикой.

Шон перестал хмуриться и рассмеялся.

– Ерунда, даже Крюгер не может быть так глуп! Угостите меня кофе и сигарой, мы пойдем в ваш кабинет и поговорим о деле.

Лицо мистера Гольдберга застыло, веки сонно опустились.

– О деле, мистер Кортни?

– Совершенно верно, Иззи, на этот раз я продаю, а вы покупаете.

– А что вы продаете, мистер Кортни?

– Слоновую кость.

– Слоновую кость?

– Да, двенадцать полных фургонов.

Мистер Гольдберг печально вздохнул.

– Слоновая кость сейчас не в цене, спрос на нее упал. Вы вряд ли сумеете ее продать.

Это был великолепный ход – если бы два дня назад Шону не сообщили текущие цены, он мог бы и поверить.

– Досадно, – сказал он. – Ну, если вы не заинтересованы, поищу кого-нибудь другого.

– Все равно пойдемте в мой кабинет, – сказал мистер Гольдберг. – Поговорим. Разговоры ведь ничего не стоят.

Два дня спустя они еще продолжали разговор. Шон привел фургоны и выгрузил бивни на заднем дворе магазина. Мистер Гольдберг лично взвесил каждый бивень и записал данные на листок бумаги. Потом вместе с Шоном они подсчитали общий вес. И сейчас подошли к заключительному этапу переговоров – договаривались о цене.

– Послушайте, Иззи, мы уже потратили два дня. Есть справедливая цена, и вы ее знаете… так давайте на этом покончим, – сердито говорил Шон.

– Но я потеряю деньги, – жаловался Гольдберг. – Я ведь должен зарабатывать на жизнь. Каждый человек имеет право зарабатывать на жизнь.

– Идет, – Шон протянул руку. – Будем считать, что договорились.

Мистер Гольдберг еще секунду поколебался, потом вложил свою пухлую руку в кулак Шона, и они, оба довольные, улыбнулись друг другу. Один из помощников мистера Гольдберга считал соверены, выкладывая их по пятьдесят штук вдоль прилавка, потом Шон и Гольдберг пересчитали их и окончательно ударили по рукам. Шон наполнил золотом две брезентовые сумки, хлопнул мистера Гольдберга по спине, взял еще одну сигару и, тяжело нагруженный, направился в банк.

– Вы снова пойдете в вельд? – спросил вслед ему мистер Гольдберг.

– Да, очень скоро! – ответил Шон.

– Не забудьте здесь свои припасы.

– Я обязательно вернусь, – заверил его Шон.

Мбежане понес одну сумку, Шон – другую.

Шагая по тротуару, Шон улыбался, и ветер относил дым сигары назад, за его голову. В мешке золота есть нечто такое, что позволяет человеку чувствовать себя восьми футов ростом.

* * *

Ночью, когда они лежали рядом в темном фургоне, Катрина спросила:

– У нас хватит денег, чтобы купить ферму, Шон?

– Да, – ответил Шон. – Хватит на лучшую ферму на всем полуострове Кейп… а после новой поездки хватит и на то, чтобы построить дом и амбары, купить скот, вырастить собственный виноград, и еще кое-что останется.

Катрина недолго помолчала.

– Значит, мы возвращаемся в буш?

– Еще одна поездка, – сказал Шон. – Еще два года, и мы отправимся на Кейп. – Он обнял ее. – Ты ведь не возражаешь?

– Нет, – ответила она. – Думаю, это мне нравится. Когда мы едем?

– Не сразу, – рассмеялся Шон. – Вначале немного развлечемся.

Он снова обнял жену – она все еще была очень худа: прижимая ее к себе, он чувствовал кости.

– Несколько красивых платьев тебе, моя милая, а мне костюм, который не выглядит модной тряпкой. Потом посмотрим, какие развлечения может предложить нам этот город. – Он замолчал: в его голове появилась новая идея. – Черт побери! Я знаю, что мы сделаем. Наймем карету и поедем в Йоханнесбург. Снимем номер в «Гранд-отеле» и немного там поживем. Будем мыться в фарфоровой ванне и спать на настоящей кровати. Парикмахер приведет в порядок твои волосы и подровняет мне бороду. Будем есть раков и пингвиньи яйца… Не помню, когда я в последний раз пробовал свинину или баранину. – Шон говорил без устали, а когда на мгновение смолк, Катрина негромко спросила:

– Разве танцевать не греховно, Шон?

Шон улыбнулся в темноте.

– Конечно!

– Хочется разок пожить в грехе – ну, не слишком, немного, чтобы понять, каково это.

– Вот и посмотришь, – сказал Шон как можно более алчно.

Глава 29

На следующий день Шон отвел Катрину в самый дорогой женский магазин Претории. Он выбрал материал для полудюжины платьев. Одно из них будет бальным, из шелка желтого канареечного цвета. Экстравагантно, Шон понимал это, но ему было все равно: он видел легкий румянец вины на щеках Катрины и прежний блеск в ее глазах.

Впервые после болезни она снова жила.

Он с благодарной щедростью сорил соверенами. Продавщицы им радовались, они окружили их с подносами, полными женских мелочей.

– Дюжину этих, – говорил Шон, – да, и эти тоже подойдут.

Тут его взгляд выхватил на противоположной полке что-то зеленое-зеленое, как глаза Катрин. Он ткнул пальцем:

– Это что?

Две девушки устроили гонку, едва не сбив друг друга с ног. Победительница принесла ему шаль, и Шон набросил ее на плечи Катрины. Вещь была прекрасная.

– Мы ее берем, – сказал Шон, и вдруг губы Катрины задрожали, она заплакала, жалобно всхлипывая. Волнение оказалось слишком сильным. Продавщицы пришли в ужас – они толклись вокруг Шона, как куры во время кормления. Шон тем временем подхватил Катрину на руки и понес к наемной карете. У двери он остановился и через плечо бросил:

– Платья должны быть готовы к завтрашнему вечеру. Успеете?

– Они будут готовы, мистер Кортни, даже если моим девушкам придется работать всю ночь.

Шон отнес Катрину в фургон и уложил на кровать.

– Прости меня, Шон, со мной такое впервые…

– Все в порядке, милая, я понимаю. Спи.

Следующий день Катрина отдыхала в лагере, а Шон снова отправился к мистеру Гольдбергу и купил у него все, что им понадобится для следующей экспедиции. Еще день ушел на погрузку фургонов, и к этому времени Катрина казалась достаточно здоровой, чтобы поехать в Йоханнесбург.

Выехали в первой половине дня. Мбежане правил, Шон и Катрина сидели на заднем сиденье, держась под пледом за руки, а Дирк прыгал по всей карете, иногда прижимался лицом к окну и отпускал замечания на смеси английского, голландского и зулусского языков; Шон называл такой язык диркским. До Йоханнесбурга доехали гораздо быстрей, чем ожидал Шон. За четыре года Йоханнесбург вырос вдвое и вышел в вельд им навстречу. Они проехали по новым районам и оказались в центре. Здесь тоже произошли перемены, но в целом центр оставался таким, каким Шон его помнил.

Они пробирались через забитую Элофф-стрит, и вокруг, смешиваясь с толпами на тротуарах, возникали призраки прошлого. Шон услышал смех Даффа и быстро повернулся на сиденье, чтобы определить источник звука – денди в шляпе канотье, сверкнув золотыми зубами, снова рассмеялся в проезжающем мимо экипаже, и Шон понял, что это не Дафф. Очень похожий, но другой. И все было так: похоже, но чуть другое, ностальгическое, но печальное, с ощущением потери. Прошлое утрачено, и Шон знал, что назад ему не вернуться. Ничего не остается прежним, реальность может существовать только в одном времени и в одном месте. Потом она умирает, и ты, утратив ее, должен искать в другом времени и в другом месте.

Они заняли в «Гранд-отеле» номер с гостиной, двумя спальнями, большой ванной и балконом, который выходил на улицу и откуда открывался вид на копры и белые шахтные отвалы вдоль хребта. Катрина устала. Они рано поужинали в номере, и Катрина легла, а Шон пошел в бар выпить перед сном. Бар был заполнен. Шон нашел место в углу и молча слушал непрерывные разговоры вокруг. Он больше не был частью всего этого.

Картину на стене над прилавком сменили; раньше здесь висела сцена охоты, а сейчас генерал в красном мундире, выразительно забрызганном кровью, прощался на поле битвы со своим штабом; штабные офицеры казались скучающими.

Шон провел взглядом по стенной панели. Он помнил, он так много помнил! Неожиданно он заморгал.

У бокового выхода в панели стены трещина, напоминающая по форме звезду. Шон заулыбался, поставил стакан и помассировал костяшки правой руки. Если бы Оки Хендерсен не нырнул под его удар, он бы снес ему голову.

Шон сделал знак бармену.

– Еще один бренди, пожалуйста. – И пока тот наливал, спросил: – Что случилось с панелью у двери?

Бармен взглянул на стену и снова стал смотреть на бутылку.

– Когда-то давно какой-то парень саданул кулаком. Хозяин не стал заделывать, оставил на память, знаете ли. Должно быть, парень был силач… Панель здесь в дюйм толщиной.

– А кто он был? – в ожидании спросил Шон.

Бармен пожал плечами.

– Какой-то бродяга. Они приходят и уходят. Зарабатывают несколько фунтов, выливают их на стену и снова уходят туда, откуда пришли. – Он скучающим взглядом посмотрел на Шона. – С вас полдоллара, приятель.

Шон пил медленно, поворачивал между глотками стакан в руках и наблюдал, как бренди налипает на стекло, словно жидкая нефть. Тебя запомнят по треснувшей стене в баре.

«Пойду спать, – решил он, – это больше не мой мир. Мой мир наверху, спит, надеюсь!»

Он чуть улыбнулся про себя и допил бренди.

– Шон? – Кто-то положил руку ему на плечо, когда он уже повернулся, чтобы уйти. – Бог мой, Шон, это действительно ты?

Шон смотрел на стоящего рядом мужчину. Он не узнавал аккуратно подстриженную бородку и большой загорелый нос с облезшей на кончике кожей, но неожиданно узнал глаза.

– Деннис, старый разбойник! Деннис Петерсен из Ледибурга!

– Верно! Ты не узнал меня! – рассмеялся Деннис. – Вот и вся наша дружба. Ты исчез, не сказав ни слова, и десять лет спустя даже не узнаешь меня!

Теперь смеялись оба.

– Я думал, тебя давно повесили.

Шон защищался.

– А что ты делаешь в Йоханнесбурге?

– Продаю говядину, я член Ассоциации скотоводов.

В голосе Денниса звучала гордость.

– Вот приехал возобновить контракт.

– Когда возвращаешься?

– Поезд через час.

– Что ж, успеем выпить перед твоим отъездом. Что будешь?

– Спасибо. Малую порцию бренди.

Шон заказал выпивку, они взяли стаканы и стояли, неожиданно ощутив неловкость – когда-то между ними было полное взяимопонимание, но с тех пор прошло десять лет.

– Так чем же ты занимался? – нарушил молчание Деннис.

– То да сё, знаешь, немного занимался шахтами, а сейчас только вернулся из вельда. Ничем особенным.

– Ну, все равно, приятно тебя видеть. Твое здоровье.

– И твое, – сказал Шон.

Неожиданно он понял, что может узнать новости о своей семье – новости, без которых жил почти десять лет.

– Как Ледибург? Как твои сестры?

– Обе замужем, я тоже женат, и у меня четверо сыновей.

В голосе Денниса снова звучала гордость.

– Кто-нибудь, кого я знаю?

– Одри, помнишь, дочь старого Пая?

– Не может быть! – вырвалось у Шона, но он тут же быстро добавил: – Замечательно, Деннис, я рад за тебя. Она чудесная девушка.

– Лучше всех, – самодовольно согласился Деннис. У него был вид человека, которого хорошо кормят и о котором хорошо заботятся, лицо его пополнело и стал заметен живот.

«Интересно, каким кажусь я», – подумал Шон.

– Конечно, старина Пай умер; смерть – единственный кредитор, которого он не смог перекупить. Банк и магазин перешли к Ронни.

– Крыса с ушами летучей мыши, – заметил Шон и тут же понял, что зря сказал это.

Деннис слегка нахмурился.

– Он теперь мой родственник, Шон. Очень приличный человек – и проницательный бизнесмен.

– Прости, я пошутил. Как моя мать? – задал Шон вопрос, который все время был у него на уме.

Он выбрал правильно. Выражение лица Денниса сразу смягчилось, взгляд потеплел.

– Как всегда. У нее магазин одежды рядом с магазином Пая. Это золотое дно, все хотят покупать одежду у тети Ады.

Она крестная мать двух моих старших; думаю, она крестная мать большинства детей в округе. – Лицо Денниса снова хмурым. – Ты мог бы иногда писать ей, Шон. Ты даже представить себе не можешь, какую боль причинил ей.

– Так сложилось.

Шон опустил глаза к стакану.

– Никаких оправданий. У тебя есть долг, а ты его не исполнил. Этому нет оправданий.

«Мелкий человек. – Шон поднял голову и посмотрел на Денниса, не пытаясь скрыть раздражение. – Напыщенное поучающее ничтожество, которое смотрит на мир через замочную скважину собственного величия».

Деннис не заметил раздражения Шона и продолжал:

– Это урок, который каждый должен усвоить еще ребенком: у нас у всех есть ответственность и долг. Человек растет, когда видит эти обязанности, когда принимает бремя, которое налагает на него общество. Возьми, например, меня: несмотря на всю работу на ферме – а ведь мне теперь принадлежит еще Махобалс-Клуф, – несмотря на все потребности семьи, я еще нахожу время представлять нашу округу в Ассоциации скотоводов, я член церковного совета и совета округа, и у меня есть все основания считать, что меня попросят стать мэром. – Он пристально посмотрел на Шона. – А что ты делал со своей жизнью?

– Жил, – ответил Шон, и Деннис несколько озадаченно посмотрел на него, потом взял себя в руки.

– Ты женат?

– Был женат, но недавно продал жену арабским работорговцам на севере.

– Что ты сделал?

– Ну, – улыбнулся Шон, – она была старая, а цену мне предложили хорошую!

– Это шутка, да? Ха, ха!

– Разве можно обмануть старого доброго Денниса, – рассмеялся Шон. «Недоверчивый человечек!»

– Выпей со мной еще, Деннис.

– Я свою норму выбрал, Шон, спасибо. – Деннис достал из внутреннего кармана золотые часы и посмотрел на циферблат. – Пора идти. Приятно было повидаться.

Шон остановил его.

– Как мой брат… как Гарри?

– Бедный старина Гарри. – Деннис печально покачал головой.

– Что с ним?

В голосе Шона прозвучал страх.

– Ничего, – быстро успокоил его Деннис. – То есть я хочу сказать, ничего, кроме того, что всегда.

– Почему ты тогда сказал «бедный старина Гарри»?

– Не знаю, просто все его так называют. Должно быть, обычай. Просто он один из тех, о ком всегда говорят «бедный старина».

Шон сдерживал досаду. Он хотел узнать. Он должен был узнать.

– Ты не ответил на мой вопрос. Как он?

Деннис сделал значительный жест правой рукой.

– Часто прикладывается к бутылке. Я не виню его – эта женщина, его жена… Тебе повезло, что ты тогда исчез, Шон.

– Наверно, – признал Шон, – но он здоров? Как дела в Тёнис-краале?

– Мы все пострадали от коровьей чумы, но Гарри потерял больше половины стада. Бедный старина Гарри, с ним всегда что-нибудь происходит.

– Боже мой, пятьдесят процентов!

– Да, но, конечно, Ронни помог ему справиться. Дал ему заем под залог фермы.

– Тёнис-крааль заложен! – застонал Шон. – О, Гарри, Гарри!

– Да. – Деннис неловко кашлянул. – Ну, думаю, мне лучше пойти. Totsiens,[59] Шон. Рассказать им, что я тебя видел?

– Нет, – быстро ответил Шон. – Пусть все остается как сейчас.

– Ну хорошо. – Деннис колебался. – У тебя все в порядке, Шон? Я имею в виду, – он снова кашлянул, – как у тебя с деньгами?

Шон почувствовал, как немного рассеивается его дурное настроение – этот напыщенный человечишко собирается предложить ему взаймы.

– Очень любезно с твоей стороны, Деннис. Но я сэкономил несколько фунтов, так что на пару дней мне хватит, – серьезно ответил он.

– Ну ладно. – Деннис испытывал большое облегчение. – Хорошо. В таком случае totsiens, Шон.

Он повернулся и быстро вышел из бара. Он вышел из бара, и Шон о нем забыл. Он думал о брате.

Неожиданно он принял решение. Когда кончится следующая поездка, я отправлюсь в Ледибург. Ферма, о которой они мечтают, ничего не утратит, переместившись от Паарла в Наталь, а ему вдруг ужасно захотелось снова посидеть в кабинете в Тёнис-краале, почувствовать, как по утрам с откоса наползает холодный туман, увидеть, как ветер разносит белые брызги с водопадов. Он захотел снова услышать голос Ады и все объяснить, зная, что она поймет и простит.

Но прежде всего и больше всего Гарри – бедный старина Гарри. «Я должен вернуться к нему, десять лет – это много, его горечь должна пройти. Я должен вернуться к нему – ради него и ради Тёнис-крааля».

Приняв это решение, Шон допил бренди и поднялся в номер.

Катрина спокойно дышала во сне, темная масса ее волос разметалась по подушке. Раздеваясь, Шон смотрел на нее, и его меланхолия медленно рассеивалась. Он осторожно потянул на себя одеяло, и в это время в соседней комнате захныкал Дирк. Шон прошел к нему.

– В чем дело?

Дирк сонно посмотрел на него, пытаясь найти подходящее объяснение, потом на его лице появилось облегченное выражение, и он назвал причину, которую дети приводят сотни лет.

– Я хочу пить.

Шон пошел за водой, и это позволило Дирку собраться с силами. Когда отец вернулся, сын начал настоящее наступление.

– Папа, расскажи мне историю.

Теперь Дирк сидел, и сна в его глазах не было.

– Расскажу тебе историю Джека и Гарри, – начал Шон.

– Не эту, – возразил Дирк. Сага о Джеке и его брате занимала пять секунд, и Дирк это знал.

Шон сел на край кровати и протянул стакан.

– А как насчет такой? Жил когда-то король, у которого было все на свете… но когда он все потерял, понял, что у него никогда ничего и не было, но что теперь у него есть больше, чем раньше.

Дирк пораженно смотрел на него.

– Плохая история, – высказал он наконец свое мнение.

– Нет, – возразил Шон, – это не так. А может, и так. Но ты должен быть милосердным и признать, что для такой поздней поры она сгодится.

Глава 30

Шон проснулся счастливый. Катрина сидела в постели, разливая по чашкам кофе из оловянного кофейника, а Дирк колотил в дверь, чтобы его впустили. Катрина улыбнулась.

– Доброе утро, минхеер.

Шон сел и поцеловал ее.

– Как спала, милая?

– Хорошо, спасибо.

Но под глазами у нее были темные круги. Шон прошел к двери спальни.

– Готовься к нападению кавалерии, – предупредил он и распахнул дверь.

Натиск Дирка двинул его к кровати, и Шон нырнул вслед за ним. Когда силы равны, решает вес, и через несколько секунд Дирк оседлал Шона, безжалостно прижав его к постели, а Шон запросил пощады.

После завтрака Мбежане подвел карету к дверям гостиницы. Когда все трое уселись, Шон открыл окошко за кучером и сказал Мбежане:

– Сначала в контору. Потом к десяти на биржу.

Мбежане улыбнулся ему.

– Да, нкози. А потом ланч в большом доме.

Мбежане так и не научился произносить «Ксанаду».

Они посетили все прежние места. Шон и Мбежане смеялись и через окошко обменивались воспоминаниями.

На бирже была паника, снаружи собралась толпа. Контору на Элофф-стрит переделали, и на медной табличке у входа значилось несколько дочерних компаний «Сентрал Рэнд Корпорейшн». Шон остановил карету у входа и принялся хвастаться Катрине.

Она молча слушала, чувствуя себя недостойной человека, который столько сделал, и неверно истолковала воодушевление Шона, решив, что он жалеет о прошлом и хочет к нему вернуться.

– Мбежане, отвези нас к «Глубокой Канди», – сказал наконец Шон. – Посмотрим, что стало с ней.

Последние пятьсот ярдов дороги к шахте заросли травой и были покрыты рытвинами – ею давно не пользовались. Административное здание снесли, на его фундаменте густо росла трава. В полумиле дальше по хребту видны были новые здания и копры, но здесь жила была выработана и брошена. Мбежане провел лошадей по круглой подъездной дороге, где когда-то размещалось управление. Он спрыгнул и держал лошадей под уздцы, пока Шон помогал Катрине выйти из кареты. Шон посадил Дирка на плечо, и они пошли в высокой, по пояс, траве мимо груд кирпичей и обломков к третьему стволу «Глубокой Канди».

Голые бетонные блоки, на которых когда-то стояли механизмы, образовали в траве геометрический узор. За ними возвышался белый отвал; какой-то минерал из размельченной руды растворился и покрыл стороны отвала длинными желтыми полосами. Когда-то Дафф определил, что это за минерал, но он не представлял коммерческой ценности. Шон забыл, как он называется. Что-то похожее на название звезды. Кажется, уран.

Наконец они подошли к стволу. Края обрушились, трава свисала с них, как неряшливые усы свешиваются в рот старику. Копер исчез, ствол окружала только ржавая проволочная ограда.

Шон опустился на колени – держа спину прямо, чтобы Дирк удобно сидел на плечах, он взял камень размером с мужской кулак и бросил через ограду. Они стояли молча и слушали, как камень, падая, ударяется о стены. Падал он долго, и когда наконец ударился о дно, с глубины в тысячу футов донеслось эхо.

– Брось еще! – приказал Дирк, но Катрина его остановила.

– Нет, Шон, давай уйдем. Это нехорошее место. – Она слегка вздрогнула. – Похоже на могилу.

– Едва не стало ею, – негромко ответил Шон, вспоминая темноту и нависший над ним камень.

– Пойдем, – повторила она, и они вернулись туда, где ждал с каретой Мбежане.

За ланчем Шон был весел и выпил небольшую бутылку вина, но Катрина устала, и такого дурного настроения у нее не было с тех пор, как они оставили Луи Тричард. Она начала понимать, какой образ жизни здесь вел Шон, и боялась, что он захочет к нему вернуться.

Она знала только буш и жизнь в дороге. Она выросла в семье буров и понимала, что никогда не сможет так жить. Она видела, как муж смеется и шутит за ланчем, как привычно командует главным белым официантом, как легко разбирается во множестве тарелок, ножей, вилок, бокалов, которыми уставили их стол, и наконец не выдержала.

– Давай уедем, вернемся в буш.

Шон замер, не донеся вилку до рта.

– Что?

– Пожалуйста, Шон, чем скорее мы уедем, тем раньше сможем купить ферму.

Шон усмехнулся.

– День или два ничего не изменят. Мы только начали развлекаться. Вечером я поведу тебя на танцы, мы ведь собирались немного погрешить, помнишь?

– А кто присмотрит за Дирком? – беспомощно спросила она.

– Мбежане. – Шон внимательно посмотрел на жену. – Днем поспишь, а вечером мы пойдем и пустимся во все тяжкие.

Он улыбнулся воспоминаниям, которые вызвало у него это выражение.

Когда Катрина ближе к вечеру проснулась, она поняла и другую причину своего дурного настроения. Впервые после вторых родов у нее возобновились менструации, и ее тело и мозг были в низшей точке своих циклов. Она ничего не сказала Шону, приняла ванну, надела желтое платье и свирепо расчесала волосы, так, что от щетки закололо кожу, но волосы все равно свисали, тусклые и безжизненные, такие же тусклые, как глаза, смотревшие на нее из зеркала с желтого лица.

Шон встал у нее за спиной и наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку.

– Ты похожа на груду золотых слитков в пять с половиной футов высотой, – сказал он. Но он понял, что желтое платье было ошибкой: слишком подчеркивает все еще желтый лихорадочный цвет ее кожи.

Мбежане ждал их в гостиной.

– Мы можем вернуться поздно, – сказал ему Шон.

– Ничего, нкози, – бесстрастно ответил Мбежане, но Шон уловил в его глазах блеск предвкушения и понял, что Мбежане ждет не дождется, когда Дирк окажется полностью в его распоряжении.

– Ты не должен заходить в его комнату, – предупредил Шон.

– А если он заплачет?

– Не заплачет.

– Но если все-таки заплачет?

– Узнай, что ему нужно, дай ему это и оставь его, пусть спит.

На лице Мбежане отразился протест.

– Предупреждаю тебя, Мбежане, если, вернувшись в полночь, я увижу, что он ездит на тебе верхом, я из ваших шкур сделаю каросс.

– Я не буду его баловать, – солгал Мбежане.

В фойе гостиницы Шон обратился к портье.

– Где в городе можно найти лучшую еду? – спросил он.

– В двух кварталах отсюда, сэр, в «Золотой гинее». Не пропустите.

– Так могло бы называться место для дешевой выпивки, – с сомнением сказал Шон.

– Уверяю вас, сэр, останетесь довольны. Там бывают все. Мистер Родс обедает там, когда приезжает в город, мистер Барнато, мистер Градски…

– Дик Терпин, Чезаре Борджа, Бенедикт Арнольд,[60] – продолжил за него Шон. – Хорошо, убедили. Рискну своим горлом.

Шон вошел в ресторан, держа Катрину под руку. Великолепие «Золотой гинеи» привело его в некоторое замешательство. Официант в форме, похожей на генеральский мундир, провел их по мраморной лестнице и по широкому лугу ковра мимо группы элегантно одетых мужчин и женщин к столику, который даже в приглушенном свете ослеплял ярким серебром и белоснежной скатертью. Со сводчатого потолка свисали хрустальные люстры, играл хороший оркестр, пахло духами и дорогими сигарами.

Катрина беспомощно смотрела в меню, пока Шон не пришел ей на помощь и не сделал заказ, говоря на французский манер, в нос, что поразило Катрину, но не официанта. Принесли вино, и с ним к Шону вернулось хорошее настроение. Катрина молча сидела напротив него и слушала. Она пыталась придумать что-нибудь остроумное в ответ; в фургоне в вельде они могли говорить часами, но здесь она онемела.

– Потанцуем?

Шон наклонился к ней через стол и взял за руку. Катрина покачала головой.

– Я только сделаю себя посмешищем.

– Пойдем, я покажу тебе как… это легко.

– Нет, не могу, правда, не могу.

Шон в глубине души понимал, что танцевальная площадка в «Золотой гинее» в субботний вечер – не лучшее место для уроков вальса. Официант принес еду – огромные блюда, полные пищи, над которыми поднимался пар. Шон занялся едой, и односторонний разговор прервался. Катрина смотрела на него, изредка прикасаясь к роскошным блюдам, остро воспринимая смех и голоса вокруг, чувствуя себя глубоко несчастной и не в своей тарелке.

– Давай, Катрина, – улыбнулся ей Шон. – Ты едва притронулась к бокалу. Выпей немного, чтобы разогреться.

Она послушно отпила шампанского. Вкус ей не понравился. Шон прикончил термидор из раков, откинулся в кресле и, наслаждаясь вином и хорошей едой, сказал:

– Только бы у шефа и остальное соответствовало таким стандартам. – Он негромко рыгнул, прикрывая рот рукой, и осмотрел зал. – Дафф часто говорил: хорошо приготовленный рак – доказательство…

Шон неожиданно замолчал. Он смотрел на мраморную лестницу, на верху которой показались трое.

Двое мужчин в вечерних костюмах почтительно шли по бокам от женщины. Этой женщиной была Канди Раутенбах.

Канди с волосами, забранными наверх. Канди с бриллиантами в ушах и на шее, с выступающей из платья грудью, белой, как пивная пена. Канди с голубыми глазами над ярко-алым ртом, Канди, уверенная в себе и прекрасная. Она, смеясь, повернулась в его сторону, и их взгляды встретились. Она смотрела, откровенно не веря своим глазам, потом неожиданно ее уверенность в себе и сдержанность исчезли и она побежала к нему, приподняв до колен юбки; ее эскорт в тревоге спешил следом, официанты поспешно уступали ей дорогу, и все в зале повернули к ней головы. Шон отодвинул стул, встал ей навстречу, и Канди, подбежав к нему, подпрыгнула и обняла его руками за шею. Последовал долгий нечленораздельный обмен приветствиями, и наконец Шон убрал ее руки со своей шеи и повернул Канди лицом к Катрине.

Канди раскраснелась и тяжело дышала от возбуждения; с каждым вздохом ее грудь грозила выпрыгнуть из корсета, и она по-прежнему держала Шона за руки.

– Канди, познакомься с моей женой Катриной. Дорогая, это Канди Раутенбах.

– Здравствуйте.

Катрина неуверенно улыбнулась, и Канди произнесла совершенно неподходящую фразу:

– Шон, ты шутишь! Ты женился?

Улыбка Катрины погасла. Канди заметила это и быстро продолжила:

– Но не могу не одобрить твоего выбора. Очень рада познакомиться, Катрина. Мы должны как-нибудь встретиться, и я расскажу вам об ужасном прошлом Шона.

Канди по-прежнему не отпускала руку Шона, и Катрина смотрела на ее длинные белые пальцы с заостренными ногтями на темном рукаве Шона. Шон заметил, куда смотрит Катрина, и попробовал тактично освободиться, но Канди продолжала:

– Шон, вот двое моих теперешних ухажеров. – Оба вытянулись за ней, как хорошо выдрессированные собаки. – Оба такие славные, что я никак не могу выбрать. Гарри Лейтеган и Дерек Гудмен. Мальчики, это Шон Кортни. Вы много о нем слышали.

Оба закивали.

– Не возражаете, если мы присоединимся к вам? – спросил Дерек Гудмен.

– Меня огорчит, если вы поступите иначе, – ответил Шон.

Мужчины пошли за стульями, а Канди и Катрина разглядывали друг друга.

– Это ваш первый приезд в Йоханнесбург, миссис Кортни? – сладко улыбнулась Канди. «Интересно, где Шон ее отыскал? Худа, как спичка, и эта бледность! Этот акцент! Мог бы выбрать получше. Все были к его услугам».

– Да, но мы здесь не задержимся. – «Она распутная женщина. Наверняка. Вся грудь наружу, а на лице краска, и она так прикасается к Шону… Небось, была его любовницей. Если она еще раз к нему прикоснется, я ее убью».

Шон вернулся к столу со стулом и усадил на него Канди.

– Канди – мой старый друг, дорогая. Я уверен, вы подружитесь.

– Не сомневаюсь, – сказала Канди, но Катрина промолчала, и Канди снова повернулась к Шону. – Шон, как замечательно снова увидеть тебя. Ты чудесно выглядишь! Загорелый и красивый, как в тот день, когда мы впервые встретились. Помнишь, как вы с Даффом пришли обедать ко мне в гостиницу?

– Да, помню. – Шон огляделся и щелкнул пальцами, подзывая официанта. – Возьмем еще шампанского.

– Я возьму, – одновременно воскликнули оба сопровождающих Канди и принялись добродушно спорить, чья сейчас очередь.

– Дафф сегодня с тобой, Шон? – спросила Канди.

– Канди, разве не Дерек в последний раз заказывал выпивку? Теперь моя очередь, – обратился за поддержкой Гарри.

Канди, не обращая на них внимания, смотрела на Шона, ожидая ответа, но он отвернулся, обошел стол и сел рядом с Катриной.

– Могу я получить первый танец? – спросил Дерек.

– Бросим жребий. Победитель платит за шампанское, но получает первый танец, – предложил Гарри.

– Шон, я спросила, здесь ли сегодня Дафф?

Канди смотрела на него через столик.

– Нет, его здесь нет. Послушайте, ребята, я тоже хочу принять участие.

Шон присоединился к спору Дерека с Гарри. Канди прикусила губу – она не собиралась оставлять Шона в покое. Она хочет знать о Даффе, но умолять не будет. Канди снова улыбнулась.

– Что это? – она постучала веером по плечу Гарри. – Я буду призом в азартной игре? Дерек заплатит за вино, а первый танец получит Шон.

– Ну, старушка, это жестоко.

Но Канди уже встала.

– Пошли, Шон, посмотрим, не растерял ли ты свое умение.

Шон взглянул на Катрину.

– Не возражаешь? Всего один танец.

Катрина покачала головой. «Ненавижу ее. Блудница». Катрина ни разу в жизни не произносила это слово, она видела его только в Библии, но теперь ей доставляло свирепое удовольствие произносить его про себя. Она смотрела, как Шон и Канди под руку идут к танцевальной площадке.

– Потанцуем, миссис Кортни? – спросил Дерек.

Катрина снова покачала головой, не глядя на него. Она смотрела на Шона и Канди. Шон обнял Канди, и в животе у Катрины зашевелился холодный ком. Канди смотрела Шону в лицо, смеялась, положив руку ему на плечо, ее рука была в его руке.

«Она распутница». Катрина чувствовала, что вот-вот расплачется, и надеялась, что это слово удержит слезы. Шон развернул Канди. Катрина застыла, сжимая руки; их ноги соприкасались; она видела, как Канди слегка изогнула спину и прижалась бедрами к Шону. Катрине казалось, что она задыхается, ее грудь сжала холодная, жестокая ревность.

«Я могу подойти и оттащить его, – думала она. – Заставлю его прекратить. Он не имеет права. Они как будто занимаются этим, вдвоем. Они и раньше это делали, я знаю. О Боже, останови их! Пусть они перестанут!»

Наконец Шон и Канди вернулись к столу. Они смеялись. Садясь, Шон положил руку на плечо Катрины. Она отодвинулась, но Шон как будто не заметил. Все веселились. Все, кроме Катрины. Дерек и Гарри продолжали бороться за внимание Канди. Шон гулко смеялся, а Канди блистала, как ее бриллианты. Каждые несколько минут Шон поворачивался к Катрине и пытался втянуть ее в разговор, но она упрямо отмалчивалась. Она ненавидела их, ненавидела даже Шона – впервые она не была в нем уверена, ревновала и боялась за него. Она смотрела на свои руки, лежавшие перед ней на скатерти, и видела, какие они костлявые, потрескавшиеся и покрасневшие от солнца и ветра, уродливые, особенно по сравнению с руками Канди. Катрина быстро убрала руки на колени и наклонилась к Шону.

– Я хочу вернуться в гостиницу. Я плохо себя чувствую.

Шон осекся на полуслове и посмотрел на нее с озабоченностью и отчаянием. Он не хотел уходить, но знал, что она еще не вполне здорова. После секундного колебания он сказал:

– Конечно, милая, прости. Сейчас мы уйдем.

Он повернулся к остальным.

– Нам нужно уходить. Моя жена нездорова… у нее только что кончилась лихорадка черной воды.

– О Шон, неужели ты уйдешь? – Канди не скрывала разочарования. – Мы о стольком еще должны поговорить!

– Боюсь, придется. Встретимся в другой вечер.

– Да, – быстро подхватила Катрина, – когда приедем в Йоханнесбург в следующий раз, увидимся.

– Ну, не знаю… – начал Шон. – Может, еще до отъезда. Где-нибудь на следующей неделе. Как насчет понедельника?

Прежде чем Канди смогла ответить, вмешалась Катрина:

– Шон, мы можем наконец идти? Я очень устала.

И она пошла к лестнице. Оглянулась и увидела, как Канди вскочила, схватила Шона за руку и что-то спросила у него на ухо. Шон коротко ответил, и Канди отвернулась к столу и села. Когда вышли на улицу, Катрина спросила:

– Что она тебе сказала?

– Только попрощалась, – ответил Шон, и Катрина поняла, что он солгал.

По дороге в гостиницу они молчали. Катрину грызла ревность, а Шон думал о том, что спросила Канди и что он ей ответил. «Шон, где Дафф? Ты должен сказать…» – «Умер, Канди». За миг до того, как она отвернулась к столу, Шон увидел ее глаза.

Глава 31

Шон проснулся с больной головой, и Дирк, прыгающий у него на груди, не облегчал эту боль. Шон вынужден был подкупить его обещанием сластей. Дирк, чувствуя свое преимущество, поднял цену до двух пакетов круглых леденцов и двух леденцов на палочках, с красными полосками, прежде чем позволил Катрине увести себя в ванную. Шон вздохнул и снова спрятался под одеяло. Боль переместилась и устроилась за глазами. Он чувствовал в своем дыхании выдохшееся шампанское, а на коже – запах сигарного дыма. Ему удалось задремать, и боль немного ослабла.

– Шон, сегодня воскресенье. Ты идешь с нами в церковь? – холодно спросила Катрина от дверей спальни.

Шон плотнее закрыл глаза.

– Шон!

Ответа нет.

– Шон!

Он открыл один глаз.

– Ты собираешься вставать?

– Я себя плохо чувствую, – прохрипел он. – Кажется, у меня малярия.

– Идешь? – безжалостно напирала Катрина.

Ее чувства за ночь не смягчились.

– Сегодня утром я не могу встать, правда не могу. Я уверен, Господь поймет…

– Не произноси имя Господа твоего всуе, – предупредила Катрина ледяным голосом.

– Прости. – Шон натянул одеяло на подбородок. – Но правда, милая, мне нужно еще пару часов поспать. Голова раскалывается.

Катрина вышла в гостиную и заговорила с Дирком, нарочито громко, чтобы Шон услышал:

– Отец с нами не идет. Будем завтракать одни. Потом пойдем в церковь.

– Но он обещал купить мне пакет леденцов и два леденца на палочках, с красными полосками, – напомнил Дирк.

По мнению Дирка, это были равноценные пункты. Шон слышал, как закрылась дверь номера; голос Дирка затих в коридоре.

Шон медленно расслабился и стал ждать, когда боль за глазами притихнет. Немного погодя он понял, что на столике у кровати стоит кофейный поднос, и стал сравнивать благотворное действие чашки кофе и усилия, необходимые для того, чтобы этот кофе взять. Решение далось нелегко, но в конце концов Шон осторожно сел и налил себе кофе. На подносе стоял небольшой кувшин со свежими сливками, Шон взял его в правую руку и уже собирался добавить сливки в чашку, когда в дверь гостиной постучали.

– Войдите! – сказал Шон.

Он решил, что это пришел за посудой официант. И стал подыскивать слова, которые немедленно отправят официанта подальше. Дверь гостиной открылась.

– Кто там? – Послышались быстрые шаги, и Шон вздрогнул так сильно, что сливки пролились на простыню и новую ночную сорочку. – Боже, Канди, тебе не следовало сюда приходить! – Он страшно заспешил. Торопливо поставил кувшин на поднос и принялся вытирать сливки с сорочки руками. – Если моя жена… Тебя кто-нибудь видел? Ты не можешь здесь оставаться. Если Катрина узнает, что ты была здесь… ну… в общем, она не поймет.

Глаза у Канди припухли и покраснели. Казалось, она всю ночь не спала.

– Не беспокойся, Шон. Я ждала на другой стороне улицы, пока не увидела, как уходит твоя жена. Один из моих слуг пошел за ней – она в голландской церкви на Коммишнстрит, а там служба тянется пятьдесят лет. – Канди вошла в спальню и села на край кровати. – Мне нужно поговорить с тобой наедине. Не могу отпустить тебя, не узнав о Даффе. Расскажи… расскажи все. Обещаю не плакать, я знаю, что ты этого терпеть не можешь.

– Канди, не нужно мучить себя этим. Дафф мертв. Давай помнить его живым.

Шон забыл о головной боли, ее место заняла жалость к Канди и тревога из-за положения, в которое она его поставила.

– Пожалуйста, расскажи. Немедленно. Я не найду себе места, пока не узнаю, – тихо сказала она.

– Канди, разве ты не понимаешь, что это неважно? Неважно, как он умер. Тебе нужно только знать, что его нет в живых. – У Шона сдавило горло, но он продолжал, негромко, почти про себя: – Он умер, и это единственное, что важно, он умер, сделав нас богаче благодаря знакомству с ним и беднее, потому что ушел от нас.

– Расскажи, – повторила она, и они посмотрели друг на друга, скрывая чувства за бесстрастными лицами.

И Шон рассказал ей; вначале он говорил запинаясь, потом все быстрее и увереннее – к нему возвращался пережитый ужас. Когда он закончил, Канди ничего не сказала. Она сидела на кровати и разглядывала узоры ковра на полу. Шон сел ближе и обнял ее за плечи.

– Ничего не поделаешь. Никто не может отменить смерть.

Она прислонилась к нему, к его большому телу, и они сидели молча, пока Канди вдруг не отодвинулась от него и не улыбнулась своей легкой хрупкой улыбкой.

– А теперь расскажи о себе. Ты счастлив? С Катриной был твой сын? Красивый ребенок.

Шон с облегчением постарался увести Канди от воспоминаний о Даффе. Они говорили друг о друге, заполняя пробелы, возникшие за то время, что они не виделись, пока Шон вдруг не спохватился.

– Боже, Канди, мы говорим целую вечность! В любую минуту может вернуться Катрина. Тебе лучше уйти.

У двери она повернулась, погрузила пальцы в его бороду и потянула голову из стороны в сторону.

– Если она когда-нибудь бросит тебя, великолепное чудовище, здесь кое-кто всегда найдет для тебя место. – Канди встала на цыпочки и поцеловала его. – Будь счастлив, – приказала она и закрыла за собой дверь.

Шон поскреб подбородок, снял ночную рубашку, скомкал, бросил в открытую дверь спальни и пошел в ванную. Он растирался и насвистывал вальс, который вчера играл оркестр, слегка потея в теплой ванной, когда услышал, как открылась входная дверь.

– Это ты, милая?

– Папа! Папа! Мама купила мне сласти. – Дирк заколотил в дверь ванной, и Шон, обернув талию полотенцем, открыл. – Смотри! Смотри на мои сласти! – торжествовал Дирк. – Хочешь попробовать, па?

– Спасибо, Дирк. – Шон положил в рот большую конфету, передвинул к щеке и спросил: – А где мама?

– Там. – Дирк показал на спальню. Он старательно закрыл пакет с конфетами. – Угощу Бежана, – объявил он.

– Ему понравится, – сказал Шон и пошел в спальню.

Как только Шон увидел жену, он сразу понял: случилось что-то очень плохое. Катрина лежала, невидящим взглядом уставившись в потолок, лицо у нее было желтое и неподвижное, как у трупа. Шон в два шага очутился возле нее. Коснулся щеки пальцами, и его снова охватил ужас, тяжелый, темный.

– Катрина?

Ответа не было. Она лежала без признаков жизни в глазах. Шон выскочил из номера и побежал по лестнице вниз.

В вестибюле было полно людей, и Шон через их головы крикнул портье за стойкой:

– Врача! Быстрей! Моя жена умирает!

Тот тупо смотрел на Шона. Шея у него была слишком тонкой для высокого жесткого воротничка, черные волосы разделены посредине и набриолинены.

– Быстрей, болван проклятый, шевелись! – заорал Шон.

Теперь все в вестибюле смотрели на него. Он стоял, все еще в одном полотенце вокруг талии, мокрый, с волосами, свисающими на лоб.

– Шевелись, парень, давай!

Шон приплясывал от нетерпения. На перилах рядом с Шоном стояла тяжелая каменная ваза, он угрожающе поднял ее, и клерк очнулся от транса и побежал к выходу. А Шон бегом вернулся в номер.

Дирк стоял у кровати матери, щека у него оттопыривалась из-за большой конфеты во рту, а на лице было выражение любопытства. Шон подхватил сына, вынес во вторую спальню и, несмотря на его возмущенные вопли, запер дверь. Дирк не привык к такому обращению. Шон вернулся к Катрине и встал на колени у кровати. Он так и стоял, когда пришел врач. Шон коротко рассказал о черной воде, врач выслушал и попросил подождать в гостиной. Ждать пришлось долго. Но вот врач вышел, и Шон почувствовал, что под его профессиональной невозмутимостью скрывается удивление.

– Это рецидив болезни? – спросил Шон.

– Нет, не думаю. Я дал ей успокоительное.

– Но что с ней? Что это? – наседал Шон, и врач осторожно спросил:

– Не перенесла ли ваша жена потрясение… какая-то дурная новость, что-нибудь такое, что ее встревожило? Испытывала ли она нервное напряжение?

– Нет… Она просто вернулась из церкви. Но что с ней?

Шон схватил врача за лацканы и возбужденно затряс.

– Похоже на истерический паралич. Я дал ей настойку опия. Она спит; я зайду вечером взглянуть на нее.

Врач пытался оторвать руки Шона от своего костюма. Шон отпустил пиджак и мимо врача прошел в спальню.

В сумерках – уже почти стемнело – врач пришел снова. Шон раздел Катрину и укрыл одеялом, но сама она не шевелилась. Несмотря на лекарство, дышала она мелко и быстро. Врач был в замешательстве.

– Не понимаю, мистер Кортни. Не нахожу ничего ненормального, кроме общего истощения. Думаю, нужно просто подождать и посмотреть. Не хочу больше ничего ей давать.

Шон понял, что врач ничем не может помочь, и почти не заметил его ухода. Врач обещал снова зайти утром. Мбежане выкупал Дирка, накормил и уложил спать, потом неслышно вышел из номера, оставив Шона наедине с Катриной. Беспокойный день утомил Шона. Он оставил газ в гостиной гореть и лег на свою кровать. Немного погодя он уснул.

Когда ритм его дыхания изменился, Катрина посмотрела на него. Шон лежал поверх одеяла одетый, подложив под голову мускулистую руку; его напряжение выдавали дергающиеся губы и нахмуренное лицо. Катрина встала, подошла и остановилась над ним. Она чувствовала себя одинокой, как никогда в одиночестве буша; боль, которую она испытывала, превосходила всякую физическую боль – за несколько минут, которые ей потребовались, чтобы узнать правду, все, во что она верила, оказалось уничтоженным.

Она смотрела на Шона и с удивлением думала, что по-прежнему любит его, но ощущение безопасности, которое она всегда испытывала рядом с ним, исчезло. Стены ее замка оказались бумажными. Впервые она ощутила непрочность этих стен, когда видела, как он переживает свое прошлое и сожалеет о нем. Когда он танцевал с этой женщиной, Катрина чувствовала, как дрожат стены и воет холодный ветер. А потом стены рухнули. Стоя в полутемной комнате, глядя на мужчину, которому она беззаветно верила и который предал ее, она принялась вспоминать, чтобы убедиться, что не ошиблась.

Утром они с Дирком, возвращаясь из церкви, зашли в кондитерскую почти напротив гостиницы. Дирку потребовалось очень много времени, чтобы выбрать себе сладости.

Обилие предлагаемых товаров привело его в уныние, и он стоял в смятении и нерешительности. Наконец, с помощью хозяина и понукаемый Катриной, он решился – покупки были сделаны и уложены в коричневый бумажный пакет. Они уже собирались выходить, когда Катрина взглянула в окно и увидела выходящую из гостиницы Канди Раутенбах. Канди быстро спустилась по ступенькам, осмотрелась, перешла улицу, села в ожидающую карету, и кучер взмахнул кнутом. Увидев ее, Катрина сразу остановилась. Вернулась вчерашняя ревность – даже при утреннем солнце Канди выглядела великолепно. Но лишь когда карета Канди исчезла, Катрина начала спрашивать себя, что делала Канди в гостинице в одиннадцать утра. Ревность стала штыком, пронзившим ее ребра; у нее перехватило дыхание. Она вспомнила заданный шепотом накануне вечером вопрос Канди. Вспомнила, как Шон ответил ей и как солгал об этом позже.

Шон знал, что утром Катрина пойдет в церковь.

Как просто! Шон договорился о встрече, отказался идти с Катриной, и, пока Катрина отсутствовала, к нему пришла эта развратница.

– Мама, мне больно.

Не сознавая этого, Катрина сжимала руку Дирка. Она выбежала из магазина, волоча Дирка за собой, почти пробежала через вестибюль гостиницы, поднялась по лестнице и прошла по коридору. Дверь была закрыта. Она открыла ее и сразу уловила запах духов Канди.

Ее ноздри расширились от этого запаха. Ошибиться невозможно: Катрина со вчерашнего вечера помнила запах свежих фиалок. Она услышала голос Шона из ванной. Дирк пробежал по комнате и заколотил в дверь ванной:

– Папа! Папа! Мама купила мне сладости.

Катрина положила на стол Библию и прошла по ковру, ощущая повсюду запах фиалок. Она остановилась в дверях спальни.

На полу лежала ночная сорочка Шона. На ней еще видны были влажные пятна. Катрина почувствовала, что у нее задрожали ноги. Она увидела серые пятна на белых простынях постели. У нее закружилась голова, щеки горели; она с трудом добралась до своей постели.

Глава 32

Она знала – ошибки нет. Шон взял эту женщину самым небрежным образом, в их собственной спальне, почти у нее на глазах, и его отказ от нее вряд ли стал бы более полным, если бы он ударил ее по лицу и выбросил на улицу. Ослабленная болезнью, потерей ребенка, болями своего цикла, она лишилась способности к сопротивлению. Она любила его, но оказалась недостойна его.

Она не может оставаться с ним – не позволяет упрямая гордость ее народа. Есть только один выход.

Катрина робко наклонилась – целуя Шона, она ощутила его теплый мужской запах и почувствовала, как борода щекочет ей щеку. Решимость ее дрогнула, ей захотелось броситься ему на грудь, обнять руками за шею, умолять. Она хотела вымолить еще один шанс. Если бы он объяснил, чем она ему не угодила, она попробовала бы измениться; только бы он сказал ей, что она делала неверно. Может, если они вернутся в буш…

Она с трудом заставила себя отойти от кровати. Сильно прижала к губам костяшки пальцев. Бесполезно. Он принял решение. Даже если она упросит его снова принять ее, между ними всегда будет стоять это. Она жила в замке и не променяет его на землянку. Подгоняемая хлыстом своей гордости, она быстро прошла к гардеробу. Надела пальто и застегнула его – оно доходит до лодыжек и закрывает ночную рубашку; накинула на голову зеленую шаль, связав ее концы на горле. Снова взглянула на Шона. Он спал, раскинувшись большим телом, по-прежнему с нахмуренным лицом.

В гостиной она остановилась у письменного стола – Библия лежала там, где она ее оставила. Катрина открыла форзац, окунула перо в чернила и сделала надпись. Закрыла книгу и подошла к двери. Здесь она снова остановилась в нерешительности и посмотрела на дверь комнаты Дирка. Она не доверяла себе – сейчас нельзя смотреть на сына. Катрина прикрыла рот концом шали, вышла в коридор и неслышно притворила за собой дверь.

Глава 33

Шон удивился, обнаружив наутро, что лежит в кровати одетый. Снаружи, за окнами номера, еще не совсем рассвело, и в комнате было холодно. Он приподнялся на локте и потер глаза кулаком. Потом вспомнил, спустил ноги с кровати и посмотрел на кровать Катрины. Одеяла отброшены, кровать пуста. Вначале Шон испытал облегчение – она пришла в себя и действует самостоятельно. Он прошел в ванную, слегка спотыкаясь: еще не вполне проснулся. Постучал в дверь.

– Катрина? – позвал он, потом громче: – Катрина, ты здесь?

Нажал на ручку, она повернулась, и дверь открылась без сопротивления. Он, мигая, осмотрел пустую ванную: белые плитки отражали неяркий свет, полотенце лежало на стуле, где он его оставил. Шон почувствовал первый приступ тревоги. Комната Дирка. Дверь по-прежнему заперта, ключ торчит снаружи. Он открыл дверь. Дирк с разрумянившимся лицом сидел в кровати, его кудрявые волосы торчали, как листья куста сизаля. Шон выбежал в коридор, пробежал по нему и заглянул в вестибюль. За стойкой портье горел свет. Сам клерк спал, положив голову на руки, наклонившись вперед, и храпел. Шон слетел вниз, перепрыгивая через три ступеньки. Потряс клерка.

– Ночью кто-нибудь выходил? – спросил он.

– Я… не знаю.

– Дверь заперта?

– Нет, сэр. На ней ночной запор – можно выйти, но нельзя войти.

Шон выбежал на тротуар. Куда идти, где ее искать? Куда она могла пойти? Назад в Преторию, к фургонам? Вряд ли. Понадобится транспорт, а у нее нет денег, чтобы нанять карету. Да и зачем ей выходить, не разбудив его, оставить Дирка, бросить всю одежду и исчезнуть в ночи? Должно быть, лекарство, данное врачом, вывело ее из состояния равновесия. А может, в теории врача о потрясении что-то есть, и сейчас Катрина бродит по улицам в ночной рубашке, лишившись памяти. Шон стоял в холодном сером трансваальском утре, вокруг пробуждался город. В его голове возникали все новые вопросы. И он ни на один не мог найти ответа.

Шон повернулся, пробежал через гостиницу и через заднюю дверь вышел во двор.

– Мбежане, – кричал он, – Мбежане, где тебя черти носят?

Из конюшни показался Мбежане – он чистил щеткой одну из наемных лошадей.

– Нкози?

– Ты не видел нкозикази?

Мбежане удивился.

– Видел вчера.

– Нет, – закричал Шон, – сегодня ночью. Ты не видел ее?

Выражение лица Мбежане послужило достаточным ответом.

Шон нетерпеливо прошел мимо него в конюшню. Сорвал со стены седло и бросил на ближайшую лошадь. Затягивая подпругу и вставляя в рот лошади удила, он говорил с Мбежане.

– Нкозикази больна. Она ушла ночью. Возможно, она ходит не проснувшись. Созови своих друзей и попроси поискать ее; скажи, что тому, кто ее найдет, я дам десять фунтов золотом. Потом возвращайся и смотри за Дирком до моего возвращения.

Шон вывел лошадь из конюшни, а Мбежане поспешил передать сообщение. Шон знал, что через несколько минут Катрину начнет искать половина зулусов Йоханнесбурга: товарищество соплеменников и десять фунтов золотом – очень сильные побудительные мотивы. Он сел верхом и выехал со двора. Сначала проверил дорогу на Преторию. В трех милях от города туземный мальчик пас у дороги овец; он убедил Шона, что Катрина тут не проходила.

Шон повернул обратно и зашел в полицейский участок на Маршал-сквер. Начальник полиции помнил его по старым временам – Шон мог надеяться на содействие.

Простившись с ним, Шон проехал по улицам, которые уже начали заполняться народом. Он привязал лошадь перед гостиницей и взбежал по ступенькам, перепрыгивая через три за раз. У клерка новостей для него не было. Шон взбежал по лестнице и пробежал по коридору к своему номеру. Мбежане кормил Дирка завтраком. Перемазанный желтком Дирк широко улыбнулся и протянул руки, чтобы Шон поднял его, но у Шона на это не было времени.

– Она вернулась?

Мбежане покачал головой.

– Ее найдут, нкози. Сейчас ее ищут пятьдесят человек.

– Оставайся с ребенком, – велел Шон, вернулся к лошади и стоял, готовый сесть верхом, но не зная, куда ехать.

– Где она может быть? – вслух произнес он. – Ночью, без денег, без одежды, куда она могла пойти?

Он сел на лошадь и принялся бесцельно ездить по улицам, заглядывая в лица прохожих на тротуарах, сворачивая в переулки, вглядываясь во дворы и пустые площадки. К полудню он утомил лошадь и чуть не сошел с ума от тревоги. Он обыскал все улицы Йоханнесбурга, надоел всем в полиции и накричал на клерка в гостинице, но не обнаружил ни следа Катрины. Он в пятый раз проезжал по Джеппе-стрит, когда заметил, что проезжает мимо внушительного двухэтажного здания гостиницы Канди.

– Канди, – прошептал он. – Она может помочь.

Он застал ее в кабинете с персидскими коврами, с дорогой мебелью, розовыми и голубыми обоями на стенах, с зеркалом на потолке, к которому были подвешены шесть люстр с хрустальными подвесками, и со столом, расписанным мозаикой на индийский манер.

Шон отшвырнул коротышку в суконной куртке, который пытался остановить его, и ворвался в комнату.

Канди раздраженно подняла голову, но сразу заулыбалась, увидев, кто это.

– Шон… как я рада тебя видеть!

Она вышла из-за стола, колокол юбок скрывал движение ее ног, и казалось, будто она плывет. Кожа гладкая и белая, глаза голубые. Она протянула ему руку, но остановилась, увидев его лицо.

– Что случилось, Шон?

Он рассказал в нескольких словах, она выслушала и позвонила в колокольчик, стоявший на столе.

– В шкафу у очага есть бренди, – сказала она. – Думаю, тебе нужно выпить.

На звонок сразу откликнулся человечек в суконной куртке. Шон налил себе большую порцию бренди и слушал, как Канди отдает распоряжения.

– Проверьте железнодорожную станцию. Телеграфируйте на почтовые станции по всем дорогам. Пошлите кого-нибудь в больницу. Проверьте регистрацию во всех гостиницах и меблированных комнатах.

– Хорошо, мадам.

Принимая указания, человечек каждый раз кивал; выслушав все, он исчез.

Канди снова повернулась к Шону.

– Можешь налить и мне, посидим немного. Ты ведешь себя точно так, как она хотела.

– О чем ты говоришь?

– Жена дает тебе небольшой урок дисциплины, мой дорогой. Ты ведь женат достаточно долго, чтобы понять это.

Шон принес ей стакан, и Канди похлопала по дивану рядом с собой.

– Садись, – сказала она. – Мы найдем твою Золушку.

– Что ты имела в виду под уроком дисциплины? – спросил он.

– Наказание за плохое поведение. Ты мог есть с открытым ртом, возражать ей, тянуть на себя большую часть одеяла, не так сказать «доброе утро» или совершить любой другой смертный грех супружеской жизни, но… – Канди сделала глоток, поперхнулась и сказала: – Вижу, время не отучило тебя от крепких напитков. Одна рюмка Кортни равна имперскому галлону… но скажу вот что: полагаю, что маленькая Кэти страдает от острого приступа ревности. Вероятно, первого в ее жизни – ведь всю свою супружескую жизнь вы провели в глуши, и у нее не было возможности наблюдать, как очарование Кортни действует на других женщин.

– Вздор, – сказал Шон. – К кому ей ревновать?

– Ко мне, – ответила Канди. – Всякий раз как она вечером смотрела на меня, мне казалось, будто в грудь мне вонзают топор. – Канди кончиками пальцев коснулась своей величественной груди, искусно привлекая к ней внимание Шона. Шон взглянул на нее. Глубокая ложбинка и запах свежих фиалок.

Он беспокойно поерзал и отвел взгляд.

– Вздор, – повторил он. – Мы с тобой старые друзья, почти как… – он заколебался.

– Надеюсь, мой дорогой, ты не собирался сказать «как брат и сестра»… Я не хочу кровосмешения… или ты забыл?

Шон не забыл. Каждая подробность была жива в его памяти. Он покраснел и поднялся.

– Мне лучше идти, – сказал он. – Буду искать ее. Спасибо за помощь, Канди, и за выпивку.

– Все, что у меня есть, – ваше, сэр, – прошептала она, поднимая на него глаза и наслаждаясь тем, как он покраснел. – Я дам тебе знать, как только мы что-нибудь узнаем.

Уверенность, которую внушила ему Канди, постепенно развеивалась – день проходил, а никаких новостей о Катрине не было. К ночи Шон вновь почти обезумел от тревоги, заставившей его забыть о дурном настроении и даже об усталости. Один за другим приходили соплеменники Мбежане и сообщали о неудаче; одна за другой все ниточки, по которым шли люди Канди, обрывались, и к полуночи Шон остался единственным охотником. Он ехал в седле согнувшись, с фонарем в руке, там, где побывал уже десяток раз, съездил в лагеря шахтеров вдоль хребта, расспрашивал всех встречных на дорогах между шахтами.

Но получал всегда один ответ. Некоторые считали, что он шутит – они смеялись, пока не замечали его измученное лицо и круги под глазами; тогда они переставали смеяться и торопливо отходили. Другие слышали о пропавшей женщине; они сами начинали его расспрашивать, но как только Шон понимал, что они не могут ему помочь, он уходил от них и продолжал поиски. На рассвете он вернулся в гостиницу. Мбежане ждал его.

– Нкози, я с вечера жду тебя с едой. Поешь и поспи. Я сегодня снова пошлю людей на поиски, они ее найдут.

– Скажи, что я дам сто фунтов тому, кто ее найдет. – Шон устало провел рукой по лицу. – Пусть поищут в открытом вельде за хребтом, она могла пойти не по дороге…

– Скажу, но сейчас ты должен поесть.

Шон моргнул – его глаза покраснели, в уголках скопились комки желтой слизи.

– Как Дирк? – спросил он.

– С ним все хорошо, нкози. Я все время был с ним. – Мбежане крепко взял Шона за руку. – Еда готова. Ты должен поесть.

– Оседлай мне другую лошадь, – сказал Шон. – А я тем временем поем.

День проходил. Невыспавшийся, неуверенно держащийся в седле Шон расширял круг поисков, пока не заехал в безлесный вельд и копры шахт не превратились в маленькие треугольники на горизонте. Десяток раз он встречал зулусов из города – больших черных людей в набедренных повязках, которые деловитой походкой, как ищейки, обшаривали местность. За их приветствиями ощущалось скрытое сочувствие.

– Мбежане сказал нам, нкози. Мы найдем ее.

И Шон оставлял их и ехал дальше один. Таким одиноким он не чувствовал себя никогда в жизни. С наступлением темноты он вернулся в Йоханнесбург. Когда он заходил в освещенный газовыми рожками вестибюль, у него еще была слабая надежда, но он увидел жалость в лице клерка.

– Боюсь, никаких известий, мистер Кортни.

Шон кивнул.

– Все равно спасибо. С моим сыном все в порядке?

– Ваш слуга хорошо заботится о нем, сэр. Час назад я послал ему обед.

Лестница, по которой он поднимался, казалась бесконечной. Господь свидетель, он страшно устал и изнывал от тревоги. Он распахнул дверь своего номера, и из кресла встала Канди. В нем снова вспыхнула надежда.

– Ты что-нибудь… – начал он.

– Нет, – быстро сказала она. – Нет, Шон, прости.

Он упал в одно из кресел, и Канди налила ему вина из графина, стоявшего на письменном столе. Он благодарно улыбнулся и сделал большой глоток из стакана. Канди стянула с него сапоги, не обращая внимания на слабые протесты. Потом взяла свой стакан и села напротив него.

– Прости за вчерашние шутки, – негромко извинилась она. – Я не сознавала, как ты ее любишь. – Она подняла свой стакан. – За быстрое окончание поисков.

Шон одним глотком осушил полстакана.

– Ты ведь ее любишь? – спросила Канди.

Шон резко ответил:

– Она моя жена.

– Но дело не только в этом, – безжалостно продолжала Канди, зная, что его гнев таится сразу под поверхностью усталости.

– Да, я ее люблю. Я только сейчас понял, как я ее люблю; больше я никогда не смогу так любить. – Шон осушил стакан и смотрел на него; лицо его посерело, глаза потемнели от горя. – Любовь, – сказал он. – Любовь? – Он произносило это слово, взвешивая его. – Как испоганили это слово… Любовь продают в «Опере». Это слово так часто использовали, что теперь, когда я говорю «Я люблю Катрину», это совсем не выражает того, что я чувствую. – Шон бросил стакан в стену, тот разлетелся с грохотом и звоном, и в своей спальне зашевелился Дирк. Шон перешел на яростный шепот. – Я так ее люблю, что меня выворачивает наизнанку; я так ее люблю, что думать о ее потере все равно что думать о смерти.

Он стиснул кулаки и подался вперед в кресле.

– Клянусь Христом, я ее не потеряю. Я найду ее, и когда найду, скажу ей это. Скажу так, как говорю сейчас тебе. – Он замолчал и нахмурился. – Не думаю, чтобы я хоть раз сказал ей «Я тебя люблю». Мне никогда не нравилось это слово. Я сказал ей: «Выходи за меня» и «Ты моя милая», но прямо никогда не говорил.

– Может, отчасти потому она и убежала, Шон. Ты молчал, и она стала думать, что ты ничего не чувствуешь.

Канди смотрела на него со странным выражением – жалости, понимания и легкой… тоски.

– Я ее найду, – сказал Шон, – и на этот раз скажу ей… если еще не поздно.

– Она не могла провалиться сквозь землю, и ее обрадует то, что ты надумал сказать. – Канди встала. – Сейчас ты должен отдохнуть. Тебя ждет тяжелый день.

Шон спал в кресле, в гостиной, не раздеваясь. Спал он тревожно, каждые несколько минут сознание пробуждалось, пытаясь вернуть его к яви. Канди перед уходом убавила газ, и теперь только пятно света падало на письменный стол. Библия лежала там, где ее оставила Катрина, и всякий раз, начиная пробуждаться, Шон натыкался взглядом на толстую книгу в кожаном переплете. Незадолго до рассвета он снова проснулся и понял, что больше не уснет.

Он встал – тело болело, в глаза словно насыпали песку. Он подошел к газовой лампе, добавил света, и когда опускал левую руку, она коснулась Библии. Кожа переплета казалась прохладной и мягкой на ощупь. Он открыл первую страницу и шумно выдохнул.

Под именем Катрины ее аккуратным круглым почерком, еще свежими синими чернилами была написана дата смерти.

Страница медленно увеличивалась перед его глазами, пока не заполнила все поле зрения. В ушах послышался шум, словно река разлилась весной, и поверх этого шума голоса, разные голоса:

– Нет, Шон, давай уйдем. Это нехорошее место. Похоже на могилу.

– Прежде всего дайте ей любовь.

– Она не могла провалиться сквозь землю.

И собственный голос:

– …если еще не поздно, если еще не поздно.

* * *

Совсем рассвело. Когда Шон добрался до развалин административного здания «Глубокой Канди», он оставил лошадь и побежал по траве к шахте.

Дул холодный ветер; он раскачивал верхушки травы и трепал зеленую шаль Катрины, зацепившуюся за проволочную ограду шахтного ствола. На ветру шаль походила на зеленую хищную птицу.

Шон добрался до ствола и заглянул вниз. В одном месте на краю трава была примята, как будто кто-то схватился за нее, падая.

Шон снял шаль с колючей проволоки, скатал в клубок, подержал над отверстием шахты и отпустил. Она расправилась и полетела в черноту. Она была такого же цвета, как глаза Катрины.

– Почему? – прошептал Шон. – Почему ты так со мной поступила, милая?

Он повернулся и, спотыкаясь на неровной земле, пошел к лошади.

В номере его ждал Мбежане.

– Приготовь карету, – сказал ему Шон.

– Нкозикази…

– Приготовь карету, – повторил Шон.

Шон отнес Дирка вниз, заплатил по счету и вышел. Снаружи уже ждал с каретой Мбежане. Шон сел в нее и посадил Дирка себе на колени.

– В Преторию, – велел он.

– А где мама? – спросил Дирк.

– Она с нами не поедет.

– Значит, мы поедем одни? – настаивал Дирк, и Шон устало кивнул.

– Да, Дирк, мы поедем одни.

– Мама поедет за нами?

– Нет, Дирк, не поедет.

Все кончено, думал Шон. Все кончено – и мечты, и смех, и любовь. Сейчас он слишком оцепенел, чтобы чувствовать боль; она придет позже.

– Почему ты так сильно меня сжимаешь, папа?

Шон ослабил хватку и посмотрел на ребенка у себя на коленях. Нет, не кончено, понял он, это еще только начало.

«Но сначала мне нужно время, чтобы залечить рану. Время и тихое место. Фургоны ждут, и я снова уйду в глушь.

Может, через несколько лет я достаточно излечусь, чтобы начать все сначала, вернуться в Ледибург с сыном, увидеть Аду и Гаррика», – думал он. Неожиданно он снова ощутил боль, и глубина этой боли ужаснула его. «Боже, – молился Шон, который раньше никогда в жизни не молился, – Боже, дай мне силы вынести это».

– Ты хочешь заплакать, папа? Ты как будто сейчас заплачешь.

Дирк с серьезным любопытством смотрел в лицо Шону. Шон мягко прижал голову ребенка к своему плечу и придержал ее.

«Если бы слезы могли заплатить наши долги, – думал Шон, – если бы своими слезами я мог купить тебе избавление от всех горестей и болей, если бы я мог плакать за тебя, я плакал бы, пока не выплакал все глаза».

– Нет, Дирк, – ответил он, – я не стану плакать. Слезы никогда не помогают.

И Мбежане повез их в Преторию – туда, где ждали фургоны.

Уилбур Смит

Голубой горизонт

Моей жене, моей драгоценной Мохинисо, посвящается – с любовью и благодарностью за все волшебные годы нашей совместной жизни.

Wilbur Smith

BLUE HORIZON

First published in 2003 by Macmillan an imprint of Pan Macmillan Ltd.

Печатается с разрешения Tibor Jones Management Ltd. при содействие литературного агентства Nova Littera.

© Wilbur Smith, 2003

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014

Три человека стояли на самом берегу моря и смотрели на переливчатую лунную дорожку на темной воде.

– Полнолуние через два дня, – уверенно сказал Джим Кортни. – Большие красные рыбины будут голодны как львы.

Волна накатилась на пляж и зашипела у лодыжек Джима.

– Лучше спустим лодку, чем торчать здесь и болтать! – воскликнул двоюродный брат Джима Мансур Кортни. Его волосы в лунном свете блестели, как только что выплавленная медь, такой же сверкающей была и улыбка. Он легко подтолкнул локтем чернокожего молодого человека в белоснежной набедренной повязке, переминавшегося рядом. – Пойдем, Зама.

Парни вместе взялись за борта. Маленькое судно неохотно двинулось вперед; они поднажали, но лодка застряла в мокром песке.

– Подождем большой волны, – предложил Джим. – Вот она, идет! Ребята, приготовились.

Волна поднялась далеко впереди и рванулась к ним, набирая скорость. Столкнувшись с берегом, она побелела, потом стала кремовой, высоко подняла нос ялика, и юноши дрогнули от ее силы, цепляясь за борта и по пояс погрузившись в воду.

– Теперь дружно! – крикнул Джим, и парни вместе налегли на лодку. – Пошли с ней!

Волна нахлынула свободно и неудержимо, и юноши, оказавшись по плечи в воде, использовали отлив, чтобы сдвинуть лодку.

– За весла! – Джим выплевывал воду, потому что новая волна окатила его с головой.

Парни вцепились в борта ялика и в потоках морской воды перевалились через них. Возбужденно смеясь, они схватили длинные весла, лежавшие наготове, и вставили их в уключины.

– Навались!

Весла ушли в воду и снова появились, оставляя на поверхности маленькие водовороты; в лунном свете с весел словно бы капало серебро. Ялик вздрагивал в бурном прибое, и молодые люди стали грести в ритме, выработанном долгой практикой.

– Куда? – спросил Мансур. Он и Зама смотрели на Джима, что было вполне естественно – он верховодил и всегда принимал решения.

– В Котел! – решительно ответил Джим.

– Я так и думал. – Мансур рассмеялся. – Ты все еще зол на Большую Джули.

Зама, не переставая грести, сплюнул через борт.

– Осторожней, Сомойя. Большая Джули тоже сердится на тебя.

Зама говорил на своем родном языке – лози. «Сомойя» означало «дикий ветер». Так Джима прозвали в детстве за буйный нрав.

Джим нахмурился, вспоминая…

Никто из ребят не видел рыбу, которую они прозвали Большой Джули, но ясно было, что это самка, потому что только самки достигали таких размеров и силы. Парни почувствовали ее силу, передававшуюся из глубины через туго натянутую толстую леску. Морская вода била струей, переливаясь через планширь, а леска глубоко прорезала деревянный борт; с израненных рук ребят капала кровь.

– В 1717 году мой отец был на старой «Деве Омана», когда она огибала мыс Опасности, – сказал Мансур по-арабски, на родном языке своей матери. – Помощник капитана попытался с тросом достичь во время прибоя берега, но на полпути к нему подплыл зубан. Вода была такая прозрачная, что все увидели, как он поднимается с глубины в три морские сажени. Зубан откусил помощнику левую ногу и разом проглотил, как собака цыплячье крылышко. Моряк закричал и забился в воде, окрасившейся кровью: он пытался отпугнуть рыбу. Но зубан сделал круг и откусил вторую ногу. А потом утащил помощника капитана под воду. Больше его никто никогда не видел.

– Ты рассказываешь эту историю всякий раз, как я направляюсь в Котел, – мрачно произнес Джим.

– И всякий раз у тебя от испуга дерьмо становится всех цветов радуги, – сказал Зама по-английски. Эти трое так много времени проводили вместе, что бегло разговаривали на трех языках: английском, арабском и лози. И без усилий переходили с одного языка на другой.

Джим натужно рассмеялся – скорее чтобы успокоиться.

– Где ты научился этому отвратительному выражению, язычник?

Зама улыбнулся.

– У твоего утонченного отца, – ответил он.

Джим не нашел что возразить и посмотрел на светлеющий горизонт.

– Восход через два часа. Хочу до тех пор покончить с Котлом. Это лучшее время, чтобы еще раз попробовать поймать Джули.

Ялик двинулся к центру залива, покачиваясь на высоких капских волнах, накатывающих на берег бесконечными рядами, совершив перед этим долгое путешествие по южной Атлантике. Ветер дул лодке прямо в нос, и мальчики не могли поднять единственный парус. За их спинами поднимался величественный монолитный массив Столовой горы с плоской вершиной. В тени горы пряталось множество стоящих на якоре судов, в основном большие трехмачтовики со спущенными парусами. Эта гавань – настоящий караван-сарай Южных морей. Торговые и военные корабли Голландской Вест-Индской компании – ВОК – и суда полудюжины других государств после долгого плавания по океану пополняли на мысе Доброй Надежды запасы продовольствия и пресной воды.

В столь ранний час на берегу горело лишь несколько огней: тусклые фонари на стенах крепости и свет в окнах таверн, где все еще пировали моряки с бросивших якорь в гавани кораблей. Взгляд Джима невольно устремился к одинокому огоньку, отделенному от остальных милей темного моря. Там располагался склад и контора Торговой компании братьев Кортни, и Джим знал, что светится окно отцовского кабинета на втором этаже большого складского здания.

«Папа опять считает шекели». Джим рассмеялся про себя. Его отец, Том Кортни, был одним из самых преуспевающих купцов на мысе Доброй Надежды.

– Впереди остров, – сказал Мансур, и внимание Джима переключилось на предстоящую работу. Он поправил веревку руля, обмотанную вокруг большого пальца босой правой ноги. Ребята слегка изменили курс, отклонившись влево, и направились к северной оконечности острова Роббен. «Роббен» – так называются по-голландски тюлени, в изобилии живущие на этом скалистом кусочке суши. В воздухе уже чувствовался запах, смрад от испражнений вперемешку с рыбной вонью казался невыносимым.

Подплыв ближе, Джим встал на корме, чтобы свериться с ориентирами и точно подвести ялик к глубокой впадине, которая и называлась Котлом.

Неожиданно Джим кинулся прочь с кормы с тревожным криком:

– Вы только посмотрите на этого дуролома! Он протаранит нас! Гребите, черт побери, гребите!

Из-за северного мыса острова неслышно и быстро выходил под всеми парусами большой корабль. С ужасающей скоростью под сильным северо-западным ветром он шел прямо на мальчиков.

– Проклятый голландец, сырная башка! – выругался Джим, налегая на длинное весло. – Сухопутное отродье кабацкой шлюхи! На нем даже огней нет!

– А ты где научился таким словам? – тяжело дыша, спросил Мансур между гребками.

– Ты такой же шут гороховый, как этот дурак голландец, – мрачно ответил Джим.

Корабль навис над ними, его нос блестел серебром в лунном свете.

– Окликни его! – В голосе Мансура звучала тревога: он понял, какая страшная опасность им угрожает.

– Не трать силы, – сказал Зама. – Они крепко спят. И нас не услышат. Гребите!

Трое налегли на весла, и маленький кораблик словно полетел по воде, но большой приближался быстрее.

– Нам придется прыгать? – Мансур был серьезно обеспокоен.

– Отлично! – хмыкнул Джим. – Мы прямо над Котлом. Проверишь историю твоего отца. Какую ногу Большая Джули откусит тебе первой?

Ребята молча яростно гребли, в холодной ночи на их искаженных от усилий лицах блестел пот. Они стремились к скалам, где большой корабль не сможет их достать, но были еще в кабельтове от них, а высокие паруса уже закрывали звезды. Мальчишки слышали, как гудит в парусах ветер, как потрескивают бревна борта, как напевно бормочет носовая волна, и налегали изо всех сил на весла, с ужасом глядя вперед. Каждый призывал своего бога или богов.

– Милостивый Иисус, спаси нас! – прошептал Джим.

– Милосердный Аллах! – негромко произнес Мансур.

– Все отцы моего племени! – Зама усердно греб, глаза его в темноте казались светящимися белизной: он видел неизбежную смерть.

Бегущая впереди большого корабля волна приподняла нос ялика, и неожиданно ребят понесло кормой вперед. Транец ушел под поверхность, и ледяная вода стала заливать лодку. Все трое полетели за борт в то мгновение, когда массивный борт парусника задел утлое суденышко. Падая, Джим понял, что касание было скользящим. Ялик отбросило в сторону, но его деревянный остов не сломался и не треснул.

Джима увлекло на глубину, при этом парень старался погрузиться еще глубже, поскольку знал, что удар о днище корабля будет смертельным. После путешествия по океану днище заросло ракушками, и острые как бритва створки срежут плоть до самой кости. Джим напрягал все мышцы в ожидании боли, но ее не было. Легкие горели, грудь распирало в неуправляемом стремлении дышать. Но он сдерживался, пока не уверился, что корабль прошел, потом принялся грести руками и ногами. Сквозь прозрачную воду Джим увидел золотой силуэт луны, дрожащий и расплывающийся, и рванулся к нему, собрав в кулак силы и волю. Наконец он вынырнул и смог наполнить легкие. Джим лег на спину, задыхаясь и отплевываясь, и стал жадно глотать живительный воздух.

– Мансур! Зама! – прохрипел он, преодолевая боль в груди. – Где вы? Отзовитесь, черт побери!

– Я здесь! – Голос Мансура.

Джим посмотрел в ту сторону. Брат цеплялся за притопленный ялик, длинные рыжие волосы облепили его лицо, как тюленья шерсть. И тут же между ними на поверхности океана появилась еще одна голова.

– Зама.

Двумя мощными гребками Джим добрался до него и перевернул лицом вверх. Зама закашлялся, исторгнув фонтан воды и рвоты. Он пытался обеими руками ухватить Джима за шею, но тот увернулся и подтащил брата к лодке.

– Вот. Держись. – Он направил руку Замы к борту. Все трое совершенно обессилели и задыхались.

Первым пришел в себя Джим – настолько, что смог излить свой гнев.

– Ублюдок, рожденный шлюхой! – выдавил он, глядя вслед удаляющемуся кораблю. Тот спокойно уходил вдаль. – Даже не подозревает, что едва не убил нас.

– Воняет сильней, чем от тюленьей колонии. – Голос Мансура все еще звучал хрипло. Пытаясь говорить, парень закашлялся.

Джим принюхался и уловил зловоние.

– Работорговец. Проклятый работорговец! – Он плюнул вслед судну. – Этот запах ни с чем не спутаешь.

– Или корабль с осужденными, – сказал Мансур. – Наверно, везет каторжников из Амстердама в Батавию.

Ребята увидели, что корабль лег на новый курс, его паруса в свете луны меняли форму; судно вошло в залив и присоединилось к другим стоявшим на якоре.

– Хотел бы я встретить его капитана в одном из кабаков в порту, – мрачно произнес Джим.

– Забудь! – посоветовал Мансур. – Он воткнет нож тебе между ребрами или еще куда. Давайте вычерпывать воду из лодки.

Борта поднимались над водой всего на несколько пальцев, и Джиму пришлось перебраться через транец. Он ощупью нашел под сиденьем деревянное ведро. Все снаряжение было прочно привязано, чтобы его не унесло в опасном преодолении полосы прибоя. Джим начал выплескивать воду сплошным потоком за борт. Когда половина воды была убрана, Зама уже достаточно восстановил силы, чтобы забраться в лодку, и они стали вычерпывать воду по очереди. Джим подобрал весла, плававшие поблизости, и проверил остальное снаряжение.

– Все рыболовные снасти на месте. – Он раскрыл мешок и заглянул внутрь. – Даже приманка.

– Будем продолжать? – спросил Мансур.

– Конечно! А почему бы и нет, во имя дьявола?

– Ну… – Мансур засомневался. – Мы ведь едва не утонули.

– Но ведь не утонули, – резко возразил Джим. – Зама почти осушил лодку, а Котел всего в кабельтове от нас. Большая Джули ждет завтрака. Давайте покормим ее.

Ребята снова сели в ялик и взялись за весла.

– Этот чертов ублюдок, сырная голова, украл у нас час времени, – горько посетовал Джим.

– Мог отобрать гораздо больше, Сомойя, – рассмеялся Зама. – Если бы ты меня не вытащил…

Джим достал из мешка с приманкой дохлую рыбу и бросил ему в голову. Хорошее настроение быстро восстанавливалось, чувство товарищества возвращалось.

– Разобрать весла! Подходим, – сообщил Джим, и ребята начали сложный маневр, чтобы лодка оказалась точно над зелеными глубинами. Якорь бросили на краю ямы, с юга от Котла, чтобы ялик отнесло к подводному каньону. Сильное течение, бурление которого дало этому месту название, усложняло задачу, и мальчишки дважды промахнулись. Обливаясь потом и бранясь, они дважды поднимали пятидесятифунтовый камень, служивший якорем, и начинали все сначала. Рассвет украдкой, как вор, уже подбирался с востока, прежде чем Джим леской с грузилом измерил глубину, чтобы убедиться, что лодка находится в максимально выгодной позиции. Леска уходила вниз через борт, а парень отмерял ее длину расставленными руками.

– Тридцать три сажени! – воскликнул Джим, почувствовав, что свинцовое грузило легло на дно. – Почти двести футов. Мы прямо над столовой Большой Джули. – Он быстро, двумя руками, поднял грузило. – Цепляйте наживку, парни!

Все бросились к мешку с приманкой. Джим добрался до него первым и прямо из рук Мансура выхватил лучшую – серую кефаль длиной со свое предплечье. Он сам поймал ее накануне в лагуне рядом со складом компании.

– Больно жирно для тебя, – рассудительно объяснил Джим Мансуру. – Справиться с Большой Джули может только настоящий рыбак.

Он продел в глаз кефали острие стального крючка для ловли акул, который висел на тросе длиной в две руки. Джим потряс десятифутовой стальной цепочкой, легкой, но прочной. Альф, кузнец отца, специально выковал ее для Джима. И парень был уверен, что она выдержит, даже когда король зубанов попытается оборвать ее об утес. Джим повертел наживкой над головой, с каждым взмахом пропуская между пальцами все больше лески, пока не забросил ее вместе со стальной цепочкой далеко вперед. Наживка начала погружаться, и Джим постепенно вытравливал вслед за ней леску.

– Прямо в глотку Большой Джули, – усмехнулся он. – На этот раз она от нас не уйдет. На этот раз она моя.

Почувствовав, что грузило опустилось на песчаное дно, парень положил леску на дно лодки и придавил ее босой правой ногой. Обе руки должны были быть свободны, чтобы вопреки сильному течению постоянно удерживать над Котлом ялик с погруженной в воду леской.

Зама и Мансур использовали в качестве наживки куски макрели, крючки поменьше и более тонкую леску. И почти сразу начали вытаскивать бьющихся серебристых лещей, пятнистых небольших акул, которые хрюкали словно поросята, когда парни снимали их с крючков и бросали в воду на дне лодки.

– Маленькие рыбки для малышей! – насмехался над ними Джим. Он не отрываясь следил за своей леской. Солнце поднялось над горизонтом и согрело озябших ребят. Все трое сбросили верхнюю одежду и остались только в коротких панталонах.

Совсем рядом, на скалах острова, кишели тюлени, они плескались, вспенивая воду. Неожиданно большой тюлень проплыл под лодкой, схватил рыбу, которую вытягивал Мансур, сорвал ее с крючка и вынырнул с добычей в зубах в нескольких метрах от ялика.

– Будь ты проклят! – в гневе закричал Мансур.

Тюлень прижал рыбу ластами к груди и принялся спокойно рвать ее на куски. Джим бросил весло, порылся в мешке со снаряжением, извлек оттуда пращу и вложил в гнездо обкатанный водой камень. Парень подбирал камни на берегу ручья в северной части имения, и каждый из них был круглым, гладким и в меру увесистым. Джим упражнялся с пращей, пока не научился сбивать высоко летящего гуся четырьмя бросками из пяти. Он принялся крутить пращу над головой; она загудела от напряжения. Потом Джим выпустил ее, и камень вылетел из гнезда. Он попал тюленю прямо в круглую черную голову, и все услышали, как хрустнула хрупкая кость. Животное умерло мгновенно, и туша поплыла по течению, конвульсивно дергаясь.

– Больше не будет красть рыбу. – Джим спрятал пращу в мешок. – Да и остальные получили урок хороших манер.

Стадо тюленей бросилось в стороны от лодки. Джим снова взялся за весло, и ребята возобновили прерванный разговор.

Мансур только на прошлой неделе вернулся на одном из торговых кораблей Кортни из плавания на север вдоль восточного побережья Африки, до самого Ормузского пролива. Он описывал друзьям чудеса, которые видел, и удивительные приключения, пережитые с отцом, капитаном «Дара Аллаха».

Отец Мансура Дориан Кортни был вторым партнером компании. В детстве его похитили арабские пираты и продали оманскому принцу, который усыновил его и обратил в ислам. Его сводный брат Том Кортни был христианином. Когда он отыскал и освободил младшего брата, они стали успешными партнерами. Вдвоем они получили доступ к миру обеих религий, и их предприятие процветало. Последние двадцать лет братья торговали в Индии, Аравии и Африке и отправляли свои экзотические товары в Европу.

Пока Мансур говорил, Джим смотрел на брата и в который раз завидовал его красоте и обаянию. Все это Мансур унаследовал от отца вместе с рыже-золотыми волосами, которые густой копной ниспадали ему на спину. Как и Дориан, он был гибок и стремителен. Сам Джим, как и его отец, – массивен и силен. Отец Замы Аболи сравнивал братьев с быком и газелью.

– Послушай, брат! – усмехнулся Мансур, прерывая свой рассказ, чтобы подразнить Джима. – Мы с Замой уже завалили лодку рыбой до самых поручней, а ты еще и не начал. Поймай рыбу!

– Я всегда качество ставил выше количества, – снисходительно ответил Джим.

– Ну, поскольку тебе все равно нечего делать, расскажи нам о своем путешествии в земли готтентотов. – Мансур бросил в лодку еще одну извивающуюся блестящую рыбу.

Простое честное лицо Джима вспыхнуло от радости, едва он вспомнил об этом путешествии. Он инстинктивно устремил свой взгляд за залив, на неровные горы, которые утреннее солнце окрасило золотом.

– Мы шли тридцать восемь дней, – похвастал он, – к северу, за горы, через большую пустыню, далеко за границы колонии, которые губернатор и совет ВОК в Амстердаме запретили пересекать. Мы шли по землям, где до нас никогда не бывал белый человек.

В его истории не было поэтических красот, как у его брата, но его энтузиазм оказался заразителен. Мансур и Зама смеялись вместе с ним, когда он описывал варварские племена, встреченные в пути, и бесконечные стада дичи на равнинах. Иногда Джим обращался к Заме:

– Я ведь говорю правду, Зама? Ты был там со мной. Скажи Мансуру, что это правда.

Зама с серьезным видом кивал:

– Это правда. Клянусь могилой своего отца. Каждое слово правда.

– Когда-нибудь я туда вернусь. – Джим давал это обещание скорее себе, чем остальным. – Вернусь и пересеку голубой горизонт на самом краю земли.

– И я буду с тобой, Сомойя! – Зама посмотрел на него с любовью и доверием.

Он помнил напутствие отца перед смертью. Тогда он лежал на своем ночном кароссе, согбенный под бременем прожитых лет, словно состарившийся великан, который до того, казалось, поддерживал само небо. «Джим Кортни – подлинный сын своего отца, – прошептал Аболи. – Держись его, как я держался Тома. Ты никогда не пожалеешь об этом, сын мой».

– Я буду с тобой, – повторил Зама, и Джим подмигнул ему.

– Конечно, будешь, мошенник. Больше никто тебя не получит. – И он так сильно хлопнул Заму по спине, что едва не сбросил с банки.

Джим сказал бы еще что-то, но в этот момент леска под его босой ногой дернулась, и он торжествующе закричал:

– Джули постучала в дверь! Входи, Большая Джули!

Он бросил весло и схватил леску обеими руками, готовый стравить за борт цепь. Остальные без приказа оставили снасти и принялись вытаскивать свои лески. Они знали, как важно предоставить Джиму свободное водное пространство для работы с крупной рыбой.

– Иди, моя красавица, – шептал Джим рыбе, осторожно держа леску между большим и указательным пальцами. Он ничего не чувствовал, только мягкое давление течения. – Иди, дорогая. Папа тебя любит, – умолял он.

И тут он заметил, что что-то изменилось. В ощущениях появилось нечто новое, едва заметное. Его нервы были натянуты словно струны.

– Она здесь. Она по-прежнему здесь.

Леска снова провисла.

– Не покидай меня, милая. Пожалуйста, не покидай. – Джим перегнулся через борт ялика, высоко поднял леску, так что она опускалась из его пальцев в зеленую воду под прямым углом.

Остальные наблюдали, затаив дыхание, и увидели, как неожиданно руку Джима повело вниз, явно под воздействием огромной тяжести. Мышцы парня напряглись, как гадюки, готовые к нападению; все молчали, замерев. Рука Джима едва не коснулась поверхности воды.

– Да! – негромко сказал Джим. – Пора! – Он откинулся назад и, совершая движение всем телом, потянул леску. – Да! И да! И да! – Говоря это, он каждый раз перехватывал леску, тащил правой, левой, снова правой. Но леска не поддавалась даже силе Джима.

– Это не рыба, – произнес Мансур. – Рыба не может быть такой сильной. Должно быть, ты зацепился за дно.

Джим ничего не ответил. Он старался изо всех сил, коленями упираясь в дно лодки, чтобы получить дополнительную точку опоры. Зубы его были стиснуты, лицо побагровело, глаза выпучились.

– Держите леску! – выдохнул он, и двое ребят вскочили, чтобы помочь ему, но не успели добраться до кормы, как Джим покачнулся и боком упал на дно лодки. Леска рвалась из его пальцев, и все почувствовали запах паленой плоти, как от бараньих ребрышек на углях: это леска кромсала кожу Джима.

Парень вскрикнул от боли, но упрямо не выпускал ее. Могучим усилием он прижал леску к планширю и попытался зафиксировать ее там, но только содрал еще раз кожу, когда костяшки пальцев ударились о дерево; одной рукой Джим стащил шапку, чтобы использовать ее как рукавицу. Все трое орали, как демоны в адском пламени:

– Помогите! Хватайте конец!

– Пусть уходит! У тебя распрямится крючок!

– Давай ведро. Налей воды. Сейчас леска загорится.

Зама сумел обеими руками ухватиться за леску, но даже вдвоем они вряд ли смогли бы помешать большой рыбе уйти. Леска, елозя по борту, шипела от напряжения, и парни чувствовали, с какой силой ее тянет зубан.

– Ради Христа, смочи ее! – крикнул Джим, и Мансур зачерпнул за бортом полное ведро и вылил воду ребятам на руки и на шипящую леску. Когда лески коснулась вода, поднялся столб пара. – Мансур, живее, живее! Привяжи второй конец!

Мансур действовал быстро, с проворством и ловкостью, которыми славился, но и он едва успел. Как только он затянул узел, леска вырвалась и, рассекая мальчикам кожу на пальцах, ушла в зеленые глубины.

– Остановись! – умолял Джим рыбу. – Ты хочешь убить нас, Джули? Остановись, моя красавица.

– Еще полсекунды, и леска ускользнула бы, – заметил Мансур. – Джим, позволь осмотреть тебя. У нас кровь по всей палубе.

– Нет, нет! – яростно помотал головой Джим. – Джули сбавляет прыть. Скоро сердце не выдержит.

– У нее или у тебя? – спросил Мансур.

– Тебе надо выступать на сцене, брат, – мрачно посоветовал ему Джим. – Здесь твои таланты пропадают.

Бег лески начал замедляться. Пройдя через израненные пальцы, она совсем остановилась.

– Оставь ведро с водой, – скомандовал Джим. – Хватайтесь за леску.

Парни, объединив усилия, встали на палубе от носа до кормы, согнувшись вдвое и пропуская леску меж ног.

– Раз-два, взяли! – синхронизировал их движения Джим, и они потянули леску, вложив все свои силы в рывок. Цепь начала подниматься; Мансур, стоявший последним, сворачивал ее. Еще четырежды большая рыба собиралась с силами и пыталась уплыть, но парни заставляли ее вернуться, и каждый раз леска уходила на все меньшую глубину. Силы рыбы медленно убывали.

Наконец Джим, стоявший на линии первым, радостно крикнул:

– Вот она! Я вижу ее внизу!

Рыба глубоко под корпусом лодки пошла по кругу. Когда она поворачивала, ее бронзово-красный бок поймал солнечный луч и заблестел, как зеркало.

– Милостивый Иисус, она прекрасна! – Джим разглядел огромный круглый золотой глаз, глядящий на него сквозь изумрудную воду.

Зубан судорожно раскрывал и закрывал пасть, жабры раздувались, посылая в организм кислород, которого сейчас не хватало рыбе. Пасть была такой большой, что в нее поместились бы голова и плечи взрослого мужчины, и ее усеивали ряды острых зубов длиной с указательный палец.

– Теперь я верю в рассказ дяди Дорри. – Джим тяжело дышал от напряжения. – Эти зубы легко могут перекусить ногу человека.

Наконец, спустя два часа после того, как рыба схватила приманку, она оказалась рядом с лодкой. Втроем ребята с трудом подняли гигантскую голову из воды. Как только они это сделали, рыба принялась в последний раз отчаянно биться. Тело ее было длиной в половину роста высокого мужчины, а толщиной в середине с шотландского пони. Рыба изгибалась так, что ее нос коснулся широких плавников хвоста сначала с одной стороны, потом с другой. Столбы морской воды заливали юношей; все трое промокли так, словно стояли под водопадом. Но продолжали держать, пока яростные спазмы не ослабли. Джим сказал:

– Держите ее. Она готова к встрече со священником.

Он достал из-под транца дубинку. Ее конец был утяжелен свинцом, сама дубинка была отлично уравновешена и увесисто лежала в правой руке. Джим высоко поднял ее над рыбьей головой и вложил весь свой вес в удар, который пришелся в костный бугорок над блестящими желтыми глазами. Массивное тело застыло, предсмертная дрожь пробежала по сверкающим солнечно-красным бокам. Потом жизнь ушла из тела, и рыба белым брюхом вверх поплыла рядом с лодкой, раскрыв пластинчатые жабры, словно это был дамский веер.

Вспотевшие, промокшие, тяжело дыша, лелея поврежденные руки, молодые люди держались за транец и с благоговением разглядывали убитое ими удивительное существо. У них не было подходящих слов, чтобы выразить торжество и одновременно грусть, веселье и печаль, которые охватывают охотника после того, как кульминация миновала.

– Именем пророка, это сущий Левиафан, – негромко сказал Мансур. – Рядом с ним я чувствую себя таким маленьким…

– Акулы будут здесь с минуты на минуту, – нарушил очарование мгновения Джим. – Помогите поднять ее на борт.

Ребята продели в жабры веревку и все вместе взялись за нее. Ялик опасно накренился, когда они втаскивали рыбу. Лодка едва вместила добычу, на банках негде было сесть, поэтому пришлось примоститься на планшире. Сорванная с рыбы чешуйка плыла рядом; она была размером с золотой дублон и так же ярко блестела.

Мансур подобрал ее, повернул так, чтобы в ней отразилось солнце, и с восхищением смотрел на нее.

– Надо отвезти эту рыбу домой, в Хай-Уэлд, – сказал он.

– Зачем? – резко спросил Джим.

– Чтобы показать семье, моему отцу и твоему.

– К ночи она утратит цвет, чешуйки высохнут и потускнеют, а мясо начнет гнить и вонять. – Джим покачал головой. – Я хочу запомнить ее такой, во всем ее великолепии.

– Так что нам с ней делать?

– Продадим начальнику интендантской службы корабля ВОК.

– Такое замечательное создание. Продать его, как мешок картошки? Это святотатство, – заявил Мансур.

– Даю тебе зверей земных и рыб морских. Убивай! Ешь! – прочитал по памяти Джим. – Бытие. Слова самого Бога. Как это может быть святотатством?

– Твоего Бога, не моего, – возразил Мансур.

– Он один и тот же Бог, твой и мой. Мы только называем его по-разному.

– Он и мой Бог, – не пожелал остаться в стороне Зама. – Кулу-Кулу, величайший из великих.

Джим перевязал раненую руку клочком ткани.

– В таком случае именем Кулу-Кулу. Этот зубан – пропуск на борт голландского корабля. Я хочу использовать его как рекомендательное письмо к интенданту. Я собираюсь продать ему не только рыбу, но все, что производит Хай-Уэлд.

В спину ребятам со скоростью десять узлов дул свежий северо-западный ветер, они смогли поставить единственный парус и быстро прошли по заливу. Под защитой пушек крепости на якорях стояли восемь кораблей. Большинство здесь находились уже несколько недель и обеспечили себя провизией.

Джим показал на судно, пришедшее последним.

– Они много месяцев не ступали на сушу. И истомились по свежей пище. Вероятно, уже вовсю страдают от цинги. – Джим повернул руль, пробираясь между кораблями. – После того что они с нами сделали, непременно надо на них нажиться.

Все Кортни были купцами до мозга костей, и даже для самых молодых из них слово «прибыль» имело священный смысл. Джим направился к голландскому кораблю. Это был высокий трехпалубный бриг, с двадцатью пушками с каждого борта и квадратными парусами на трех мачтах – большой и широкий, хорошо вооруженный купец, под вымпелом компании ВОК и флагом Голландской республики. Когда подошли ближе, стал виден ущерб, причиненный корпусу бурями. Судну явно пришлось в плавании нелегко. Еще ближе Джим рассмотрел на корме поблекшие золоченые буквы: Het Gelukkige Meeuw, «Золотая чайка»! Джим улыбнулся тому, насколько не идет старому паруснику это пышное название. Но тут его зеленые глаза сузились от удивления и интереса.

– Женщины, клянусь Богом! – Он показал вперед. – Сотни женщин.

Мансур и Зама вскочили, вцепились в мачту и вглядывались вперед, заслоняя глаза от солнца.

– Ты прав! – воскликнул Мансур.

Женщины, кроме жен бюргеров, их флегматичных и строго охраняемых дочерей и проституток из портовых таверн, – большая редкость на мысе Доброй Надежды.

– Только посмотрите на них! – благоговейно выдохнул Джим. – Только посмотрите на этих красавиц.

Вся передняя часть палубы была заполнена женщинами.

– Откуда ты знаешь, что они красавицы? – спросил Мансур. – Мы слишком далеко, чтобы судить. Небось уродливые старухи.

– Нет, Бог не может быть к нам так жесток. – Джим возбужденно рассмеялся. – Каждая из них – ангел небесный. Я просто знаю.

На юте расположилась небольшая группа офицеров, а матросы уже работали, заменяя поврежденные балки и обновляя корпус. Но трое в ялике видели только женские фигуры на палубе. До ребят снова донеслось зловоние, и Джим в ужасе произнес:

– У них на ногах кандалы.

У него из троих было самое острое зрение, и он заметил, что женщины бредут по палубе цепочкой, скованные, как рабы.

– Осужденные, – согласился Мансур. – Твои ангелы небесные – осужденные преступницы. Страшны как смертный грех.

Теперь юноши подплыли достаточно близко, чтобы разглядеть черты лица этих оборванок, их серые немытые волосы, беззубые рты, сморщенную старческую кожу, ввалившиеся глаза, уродливые синяки и цинготные опухоли. Женщины тупым, безнадежным взглядом смотрели на приближающуюся лодку, не проявляя ни интереса, ни эмоций.

Даже похоть Джима несколько поутихла. Перед ребятами были не люди, а избитые, измученные животные. Их парусиновые платья-рубашки были грязны и изорваны. Очевидно, они не снимали их с самого Амстердама, а воды у них не было не только на стирку, но и на то, чтобы вымыться. У мачтовых кнехтов и на юте, нависающем над палубой, стояли стражники, вооруженные мушкетами. Когда ялик приблизился на расстояние окрика, офицер в голубом флотском мундире подошел к борту и поднес к губам рупор.

– Отойдите! – приказал он по-голландски. – Это корабль-тюрьма. Держитесь в стороне, или мы будем стрелять.

– Он серьезно, Джим, – сказал Мансур. – Давай уберемся отсюда.

Джим не обратил внимания на его слова и поднял одну из рыбин.

– Vars vis! – закричал он в ответ. – Свежая рыба! Только что из моря. Поймана час назад.

Офицер у поручня помедлил в нерешительности, и Джим воспользовался представившейся возможностью.

– Посмотрите! – Он пнул большую тушу, занимавшую всю лодку. – Зубан. Лучшее мясо во всем море! Здесь достаточно, чтобы неделю кормить всех на борту.

– Подождите! – Офицер торопливо направился к группе, расположившейся на юте. Последовало недолгое обсуждение, и он вернулся к борту.

– Хорошо. Подойдите. Но держитесь подальше от нашего носа. Цепляйтесь за корму.

Мансур спустил маленький парус, и ребята на веслах прошли вдоль корабля. У трапа стояли три матроса, нацелив на ялик мушкеты.

– Никаких фортелей, – предупредил офицер, – если не хотите получить пулю в живот.

Джим благодарно улыбнулся, глядя вверх, и показал пустые руки.

– Мы не причиним никакого вреда, минхеер. Мы честные рыбаки.

Его по-прежнему привлекали ряды закованных в кандалы женщин, он с отвращением и жалостью смотрел, как они печальной вереницей бредут вдоль ближнего борта. Но тут все внимание пришлось уделить подходу к паруснику. Джим все проделал с хваткой опытного моряка, и Зама бросил конец троса матросу, ждавшему наверху.

Корабельный интендант, полный лысый мужчина, перегнулся за борт и принялся изучать предлагаемый товар. Гигантская туша зубана произвела на него впечатление.

– Не хочу кричать. Поднимайся, поговорим, – произнес он и приказал матросам спустить веревочную лестницу. Джим только и ждал этого приглашения: он, как акробат, взобрался по пострадавшему от бурь боку корабля и спрыгнул рядом с толстяком, шлепнув босыми ногами о палубу.

– Почем? – Вопрос интенданта прозвучал двусмысленно, и он расчетливым взглядом педераста осмотрел тело Джима. «Отличный кусок мяса», – подумал он, разглядывая мускулистые руки и плечи, длинные красивые ноги, отличный загар.

– Пятнадцать серебряных гульденов за всю рыбу на борту. – Джим сделал ударение на слове «рыбу»: ему был очевиден интерес интенданта.

– Ты что, рехнулся? – ответил толстяк. – Ты вместе с твоей грязной лодкой и половины этого не стоишь.

– Лодка и я не продаемся, – с удовольствием заверил Джим. Торгуясь, он был в своей стихии. Отец хорошо выучил его. Джим не испытывал никаких угрызений совести, используя пристрастие интенданта к мальчикам, чтобы выторговать у него лучшую цену. Они сошлись на восьми гульденах.

– Одну рыбу я хочу оставить для семейного обеда, – сказал Джим, и интендант усмехнулся.

– Здорово торгуешься, керел!

Он плюнул на правую руку и протянул ее. Джим плюнул себе на ладонь, и они обменялись рукопожатием, закрепляя сделку.

Интендант дольше необходимого задержал руку Джима.

– Что еще можешь предложить, молодой жеребец?

Он подмигнул и провел языком по толстым, потрескавшимся от солнца губам.

Джим ответил не сразу. Он подошел к борту и стал наблюдать, как экипаж «Золотой чайки» опускает в лодку сетку, чтобы забрать улов. Мансур и Зама с большим трудом уложили в нее зубана. Рыбу подняли наверх и вывалили на палубу. Джим повернулся к интенданту.

– Могу предложить доставить свежие овощи: картошку, лук, тыквы, фрукты – все, что хотите, за половину цены, которую вам пришлось бы заплатить, если покупать на огородах компании, – сказал Джим.

– Ты хорошо знаешь, что это монополия ВОК, – ответил толстяк. – Мне запрещено покупать у частных продавцов.

– Это можно поправить, сунув несколько гульденов в нужный карман. – Джим пальцем коснулся носа. Все хорошо знали, как легко подкупить чиновников компании на Доброй Надежде. Здесь продажность – образ жизни.

– Ну хорошо. Привези все лучшее, что у тебя есть, – согласился интендант и по-отечески положил руку на плечо парня. – Но смотри, чтобы тебя не поймали. Я совсем не хочу, чтобы такого красивого мальчика хлестали кнутом.

Джим постарался уклониться от его прикосновения, но почти незаметно: никогда не расстраивай покупателя. На палубе возникло неожиданное смятение, и, благодарный за возможность уйти от назойливого внимания потного интенданта, Джим оглянулся.

Первую группу женщин вели назад, на нижнюю палубу, а навстречу им из трюма поднимались, чтобы прогуляться на свежем воздухе, другие. Джим взглянул на девушку, шедшую первой в новой группе осужденных. Дыхание его участилось, кровь громко застучала в висках. Девушка была высокая, но страшно худая и бледная. Одета в балахон из грязной парусины с таким изношенным подолом, что в дыры видны колени. Ноги тонкие и костлявые, плоть словно истаяла от голода, руки такие же. Под бесформенным платьем тело казалось мальчишеским, ему не хватало округлых женских форм. Но Джим не смотрел на ее фигуру – он смотрел девушке в глаза.

Голова у девушки была маленькая, грациозно сидящая на длинной шее, как нераспустившийся тюльпан на стебле. Кожа была безупречная и такая прозрачная, что Джиму показалось, будто он видит сквозь нее кости скул. Даже в отчаянных обстоятельствах девушка явно старалась окончательно не погружаться в пучину безысходности и безразличия. Волосы она убрала с лица назад и каким-то образом умудрилась расчесать их и сохранить в чистоте. Они доходили ей до талии, тонкие, как китайский шелк, светлые и блестящие, как золотая гинея на солнце. У Джима перехватило дух почти на минуту от ее взгляда. Радужки глаз у нее были голубые, цвета африканского неба в полдень. Когда девушка впервые посмотрела на Джима, ее глаза широко раскрылись. Потом рот приоткрылся, и показались зубы, ровные и белые, без щелей между ними. Девушка резко остановилась, и шедшая за ней женщина наткнулась на нее. Обе потеряли равновесие и едва не упали. Зазвенели цепи на ногах, и еще одна женщина злобно зашипела на девушку с акцентом антверпенских доков:

– Шагай, принцесса, шевели киской, красотка.

Девушка, казалось, ничего не заметила. К ней подошел один из тюремщиков.

– Двигай, глупая корова.

Концом хлыста с узлами он ударил девушку по обнаженной руке, оставив яркий красный рубец. Джим с трудом сдержался, чтобы не броситься на защиту, и ближайший стражник уловил его движение. Он повернул мушкет стволом в сторону Джима. Парень сделал шаг назад. Он прекрасно представлял, что на таком расстоянии дробь разорвет ему живот и выпустит внутренности. Девушка заметила его нерешительность и по-своему поняла ее. Она двигалась, на ходу растирая рубец, от боли у нее выступили слезы. Проходя мимо Джима, она не отводила измученного взгляда от его лица. Парень стоял неподвижно, словно врос в палубу. Он знал, что говорить с девушкой опасно и бессмысленно, но слова вырвались раньше, чем он сумел прикусить язык, и в его голосе звучала жалость:

– Да тебя совсем заморили голодом.

Легкое подобие улыбки тронуло ее губы, но больше она ничем не показала, что слышала его. Старая ведьма за спиной у девушки подтолкнула ее.

– Тебе сегодня не достанется молодой петушок, твое высочество. Придется пользоваться собственным пальцем. Шагай.

И девушка пошла по палубе, прочь от Джима.

– Позволь дать тебе совет, керел, – сказал интендант за его плечом. – Не связывайся с этими тварями. Это кратчайший путь в ад.

Джим изобразил улыбку.

– Я человек храбрый, но не глупый. – Он протянул руку, интендант отсчитал восемь серебряных гульденов и положил ему в ладонь. Джим перенес ногу через борт. – До встречи. Завтра утром я привезу овощи. Потом мы сможем вместе сойти на берег и выпьем грогу в одной из таверн. – Опускаясь в ялик, он пробормотал: – Тогда я смогу сломать тебе шею и обе жирные ноги.

Джим занял место у руля.

– Отходим. Подними парус, – велел он Заме и повернул ялик по ветру. Лодка двинулась вдоль борта «Золотой чайки». Орудийные порты были открыты, чтобы впустить на палубу свежий воздух. Оказавшись на уровне одного из портов, Джим заглянул в него. Картина заполненной людьми, зловонной палубы наводила на мысли об аде, а отвратительный запах – о свинарнике или выгребной яме. В тесном помещении с низким потолком месяцами непрерывно находились сотни людей.

Джим перевел взгляд с порта на поручень высоко над головой. Парень по-прежнему подсознательно искал девушку, однако не думал, что увидит ее. Но тут сердце его забилось сильнее: на него смотрели неправдоподобно голубые глаза. Цепочка женщин брела вдоль борта.

– Имя! Как тебя зовут? – крикнул Джим. Он вдруг сообразил, что это сейчас для него самое важное в мире.

Ее ответ унес ветер, но он прочел его по губам:

– Луиза.

– Я вернусь, Луиза. Не вешай нос, – безрассудно пообещал он, и девушка без всякого выражения взглянула на него. И тогда он сделал нечто еще более безрассудное. Понимая, что девушка умирает с голоду, Джим поднял со дна лодки розового тупорыла, которого не стал продавать. Тот весил почти десять фунтов, но парень легко подбросил его. Луиза протянула руки и схватила рыбу, на ее лице появилось выражение отчаяния. Уродливая проститутка, шедшая за ней, прыгнула вперед и попыталась вырвать у нее добычу. Немедленно три или четыре женщины вмешались в схватку, они дрались из-за рыбы, как стая волчиц. Подбежали тюремщики и стали стегать узниц хлыстами с узлами на веревках. Джим с отвращением отвернулся, его сердце разрывалось от жалости и какого-то иного чувства, которого он никогда не испытывал прежде.

Трое плыли в мрачном молчании, но каждые несколько минут Джим оглядывался на тюремный корабль.

– Ты ничего не можешь для нее сделать, – сказал наконец Мансур. – Забудь о ней, брат. Она для тебя недоступна.

Лицо Джима потемнело от гнева и раздражения.

– Правда? Думаешь, ты все знаешь, Мансур Кортни? Посмотрим. Посмотрим!

Впереди на берегу один из конюхов держал в упряжи нескольких мулов, готовых вытащить ялик из воды.

– Не сидите, как бакланы, которые сушат крылья на скалах! – рявкнул на ребят Джим. – Убрать парус! – Его охватил гнев, не направленный ни на что конкретное.

Парни остановились на краю прибоя, приготовив весла и поджидая подходящую волну. Увидев ее, Джим крикнул:

– Вот она. Вместе – р-раз!

Волна подхватила их, и мальчики с замиранием сердца понеслись на ее гребне к берегу. Волна далеко протащила их и отхлынула, оставив ялик на песке. Все спрыгнули, подбежал конюх, и ялик быстро привязали к цепи. Юноши трусили рядом с мулами, подгоняя их, пока ялик не оказался выше границы прилива, потом отвязали его.

– Упряжка нам снова понадобится завтра рано утром, – сказал Джим конюху. – Держи ее наготове.

– Значит, мы снова отправимся на этот проклятый корабль? – спокойно спросил Мансур.

– Отвезем овощи. – Джим старательно изобразил невинность.

– А что ты хочешь получить взамен? – с такой же деланной небрежностью поинтересовался Мансур.

Джим легко ущипнул его за руку, и ребята сели на неоседланных мулов. Джим ехал на последнем. Он все время смотрел на стоящий в заливе тюремный корабль. Мулы проследовали вдоль берега лагуны, потом вверх по холму к белым постройкам складов и поместья. Том Кортни назвал его Хай-Уэлд – в честь большого дома в Девоне, где они с Дорианом родились и который не видели уже много лет. Только название и было общим у этих двух домов. Здешнее здание было в капском стиле. Крыша покрыта толстым слоем тростника. Грациозные фронтоны и арка, ведущая в центральный двор, созданы известным голландским архитектором Анрейтом. Название поместья и семейный герб помещены в центре сложной фрески над аркой, в окружении херувимов и святых. На гербе изображена пушка с длинным стволом на колесном лафете, а на ленте внизу написано: «ТКБК» – Торговая компания братьев Кортни. И на отдельной табличке: «Хай-Уэлд, 1711». Дом построили в тот год, когда родились Джим и Мансур.

Когда юноши с грохотом въехали на мощенный булыжником внутренний двор, из двери главного склада показался Том Кортни, крупный мужчина ростом больше шести футов, с тяжелыми мощными плечами. Черная борода в полосках серебра, лысину окружают густые космы волос, спадающих на плечи. Живот, некогда плоский и твердый, теперь приобрел солидный объем. Лицо в морщинах от частого смеха, в глазах – уверенность преуспевающего человека.

– Джеймс Кортни! Тебя так долго не было, что я забыл, как ты выглядишь. Приятно, что ты заглянул к нам, не намерен ли ты сегодня поработать?

Джим виновато ссутулился.

– Нас едва не потопил голландский парусник. Потом мы поймали красного зубана величиной с телегу. Два часа его вытаскивали. Пришлось продать его на одно из судов в заливе.

– Клянусь Иисусом, парень, у тебя было хлопотное утро. Не рассказывай о своих дальнейших горестях, позволь догадаться самому. На вас напал французский военный корабль, а потом погнался раненый гиппопотам. – Том захохотал от собственной шутки. – Так сколько ты получил за зубана размером с телегу?

– Восемь серебряных гульденов.

Том присвистнул.

– Должно быть, настоящее чудовище.

Но тут его лицо стало серьезным.

– Это не причина, мальчик. Я не давал тебе неделю отпуска. Ты должен был вернуться несколько часов назад.

– Я торговался с интендантом голландского корабля, – ответил Джим. – Он возьмет всю провизию, которую мы доставим, и по хорошей цене, папа.

Взгляд Тома из добродушного сделался проницательным.

– Похоже, ты действительно не терял времени зря. Молодец, парень.

В это мгновение из дверей кухни на противоположном конце двора появилась красивая женщина ростом почти с Тома. Волосы ее были убраны в тяжелый пучок, а закатанные рукава открывали полные загорелые руки.

– Том Кортни, неужто ты не понимаешь, что бедный ребенок ушел сегодня не позавтракав? Пусть поест сначала, а потом уже будешь его ругать.

– Сара Кортни, – ответил Том, – этому твоему бедному ребенку давно уже не пять лет.

– Тебе тоже пора поесть, – отозвалась Сара. – Мы с Ясмини и девушками все утро провозились на кухне. Ступайте немедленно, вы все.

Том, сдаваясь, поднял руки.

– Сара, ты тиран, но я готов съесть буйвола вместе с рогами, – сказал он. Том спустился с веранды, одной рукой обнял за плечи Джима, другой Мансура и повел их к дверям кухни, где с выпачканными в муке руками ждала Сара.

Зама повел упряжку мулов к конюшне.

– Зама, передай моему брату, что женщины ждут его на ленч! – крикнул ему вслед Том.

– Передам, баас.

Обращаясь к хозяину Хай-Уэлда, Зама воспользовался самой почтительной формой.

– Как только поешь, возвращайся сюда со всеми людьми, – предупредил его Джим. – Нужно будет подготовить груз на завтра для «Золотой чайки».

На кухне хлопотало множество женщин, в основном освобожденных домашних рабынь, изящных золотокожих обитательниц Батавии. Джим прижал мать к груди.

– Не будь олухом, Джеймс. – Сара сделала вид, что сердится на него, но покраснела от удовольствия, когда он поднял ее и поцеловал в обе щеки. – Немедленно поставь меня и дай заняться делом.

– Ну, если ты меня не любишь, то тетя Ясси души во мне не чает. – Джим подошел к стройной миловидной женщине, обнимавшей своего сына. – Эй, Мансур! Теперь моя очередь. – И забрал Ясмини из объятий Мансура. Она была в длинном платье-гагра[61] и в яркой шелковой блузке.

Ясмини была стройна и легка, как девушка, кожа у нее цвета золотистого янтаря, раскосые глаза темны, как оникс. Белоснежная прядь в густых черных волосах – не признак старости: Ясмини, как и ее мать и бабушка, родилась с этой прядью.

Женщины суетились вокруг мужчин, а те расселись за длинным столом желтого дерева, уставленным чашками и тарелками. Здесь были блюда с бобути[62] по-малайски, из баранины с приправами, яйцами и йогуртом, огромный пирог с олениной и картошкой (газель добыли в вельде Джим и Мансур), ломти хлеба, горячего, только что из печи, глиняные плошки с желтым сливочным маслом, кувшины с густой простоквашей и пивом.

– Где Дориан? – поинтересовался Том, сидящий во главе стола. – Опять опаздывает!

– Кто-то меня звал? – В кухню вошел Дориан, стройный и подтянутый, красивый и добродушный, с волосами цвета меди, такими же, как и у его сына. На нем были высокие сапоги для верховой езды, запыленные до колен, и широкополая соломенная шляпа. Он взмахнул ею, и женщины радостным хором поздоровались с ним.

– Тише вы! Раскудахтались, как куры, к которым в курятник забрался шакал, – взревел Том. Шум чуть-чуть притих. – Давай, Дорри, садись, пока женщины вконец не спятили. Послушаем рассказ о гигантском зубане, которого поймали ребята, и о том, как они договаривались с кораблем ВОК в гавани.

Дориан устроился рядом с братом и взрезал ножом корку пирога. До самых балок под высоким потолком поднялся столб ароматного пара, и все одобрительно зашумели. Сара принялась накладывать еду на голубые, с изображением листьев ивы, тарелки, комната наполнилась голосами, мужчины смеялись, женщины демонстрировали свою привязанность к ним.

– А что с нашим мальчиком Джимом? – Сара обратилась к мужу через весь стол. Чтобы он ее услышал, ей пришлось повысить голос.

– Ничего, – отозвался Том, поднося ко рту полную ложку. Он пристально посмотрел на сына. – Или все-таки?..

Постепенно над столом повисла тишина, все обратили свои взоры на Джима.

– Почему ты не ешь? – с тревогой спросила Сара. Аппетит Джима был в семье притчей во языцех. – Тебе нужна сера с патокой[63]?

– Все в порядке, я просто не голоден. – Джим поедал глазами кусок пирога, к которому почти не притронулся, потом оглядел лица окружающих. – Ну что уставились? Я не собираюсь лечь и помереть.

Сара продолжала смотреть на него:

– Что случилось?

Джим знал, что мать видит его насквозь, словно он стеклянный. Он вскочил.

– Прошу меня извинить. – Джим отодвинул стул и вышел из кухни во двор.

Том встал, намереваясь пойти за ним, но Сара покачала головой.

– Оставь его, – сказала она, и муж послушно опустился на стул. Только один человек мог отдавать приказы Тому Кортни. Контрастируя с недавним приподнятым настроением, комнату окутала тяжелая тревожная тишина.

Сара обвела взглядом сидящих за столом.

– Что сегодня произошло, Мансур?

– Джим поднимался на борт тюремного корабля… И увидел там нечто огорчительное.

– Что же? – осведомилась Сара.

– Корабль полон осужденных женщин. Они в цепях, их бьют, они голодают. Из трюма несет, как из свинарника. – В голосе Мансура смешивались отвращение и жалость. Все молчали, представив описанную Мансуром картину.

Потом Сара негромко произнесла:

– И одна из женщин на борту молодая и красивая.

– Откуда ты знаешь? – удивленно вскинул брови Мансур.

Джим миновал арку и спустился по холму к загону на краю лагуны. Когда из-за леса стала видна дорога, парень сунул в рот два пальца и свистнул. Жеребец пасся в стороне от остальных лошадей, у самой воды. Услышав свист, конь поднял голову, и прядка на его лбу сверкнула на солнце, как диадема. Он изогнул шею, раздул широкие, характерные для арабских коней ноздри и посмотрел на Джима блестящими глазами. Джим снова свистнул.

– Ко мне, Драмфайр[64], – позвал он. – Ко мне!

Жеребец в несколько шагов перешел на полный галоп. Для такого крупного животного он двигался с изяществом антилопы. Джим взглянул на него, и его мрачное настроение начало рассеиваться. Шкура животного блестела, словно промасленное красное дерево, а гриву относило назад, как боевой вымпел. Подкованные сталью копыта вырывали куски зеленого дерна, а их топот напоминал ураганный огонь батареи орудий. В честь этого Джим и назвал коня.

На гонках в прошлое Рождество, выступая на Драмфайре против бюргеров колонии и офицеров кавалерийского отряда, Джим выиграл губернаторский приз – золотую пластину. Драмфайр доказал, что он самый быстрый жеребец во всей Африке, и Джим отверг предложенные ему за коня полковником Стефанусом Кайзером, командиром гарнизона, две тысячи гульденов. Всадник и лошадь в тот день победили, но друзей не приобрели.

Драмфайр несся по тропе прямо на Джима. Ему нравилось заставлять хозяина отступать. Но Джим остался на месте, и в самое последнее мгновение Драмфайр свернул – так близко, что поднятый им ветер взъерошил Джиму волосы. Жеребец резко остановился, взмахнул головой и заржал.

– Баловник, – сказал ему Джим. – Веди себя прилично.

Внезапно став ласковым, как кошка, Драмфайр ткнулся носом в грудь Джима и стал обнюхивать карманы, пока не учуял запах сливового пирога.

– Сластена! – строго произнес Джим.

Драмфайр толкал его головой, вначале легко, потом все сильнее и требовательнее, так что парень едва не падал.

– Ты этого не заслуживаешь, но… – смягчился Джим и достал пирог. Драмфайр зарылся мордой в его ладони и мягкими бархатными губами подобрал все до последней крошки. Джим вытер пальцы о его лоснящуюся шею, потом положил руку на холку коня, легко вскочил ему на спину и слегка сжал бока. Драмфайр двинулся с места и вскоре перешел на свой неподражаемый аллюр, так что ветер срывал слезинки с уголков глаз всадника. Они неслись по берегу лагуны, но когда Джим большим пальцем ноги коснулся шеи жеребца, тот без колебаний повернул и бросился в воду, обратив в бегство косяк кефали; рыбы разлетелись по зеленой поверхности, как горсть серебряных гульденов. Драмфайр мгновенно оказался на глубине, и Джим слез с него и поплыл рядом. Он ухватился за длинную гриву и позволил жеребцу тащить себя на буксире. Плавание было страстью Драмфайра, и он от удовольствия громко фыркал. Как только ноги коня нащупали землю противоположного берега, Джим сел ему на спину, и они галопом вылетели из воды.

Джим повернул вниз по течению, они пересекли высокие дюны, оставляя в белом песке глубокие отпечатки копыт, и оказались на другой стороне, где шумел высокий прибой. Драмфайр не останавливаясь пролетел по кромке воды, он несся по плотному влажному песку, потом, когда на берег накатилась волна, оказался по брюхо в соленой воде. В конце концов Джим перевел коня на шаг. Жеребец совершенно развеял его мрачное настроение, гнев и чувство вины исчезли, их унес ветер. Джим подпрыгнул и во весь рост встал на спине коня, и Драмфайр изменил шаг так, чтобы всадник удерживал равновесие. Это был трюк, которому они научили друг друга.

Джим с высоты осмотрел залив. «Золотая чайка» повернулась и стояла теперь боком к берегу. Издали она казалась приличной и респектабельной, как жена бюргера, ничем не выдавая, какие ужасы таятся за ее тусклым бортом.

– Ветер меняется, – сказал Джим Драмфайру, который навострил уши, прислушиваясь к голосу хозяина. – Несколько дней будет бушевать буря. – Он представил себе, каково будет на нижней палубе корабля-тюрьмы: залив открыт на запад, а буря идет с той стороны. Сразу вернулось мрачное настроение.

Джим сел верхом и, немного успокоившись, направился к крепости. К тому времени как они добрались до массивных каменных стен, его одежда просохла, но сапоги, сшитые из шкуры куду, оставались сырыми.

Капитан Гуго ван Хоген, квартирмейстер гарнизона, находился у себя в кабинете, вблизи главного порохового склада. Он дружески поздоровался с Джимом и предложил трубку с турецким табаком и чашку арабского кофе. От табака Джим отказался, но с удовольствием выпил темный горький напиток, к которому его приучила тетя Ясмини. Джим и квартирмейстер были знакомы давно. Между ними был уговор, что Джим – неофициальный представитель всей семьи Кортни. Если Гуго подписывал документ, что компания не может поставить на корабль продовольствие, любой частный торговец, упомянутый в этом документе, имел право восполнить нехватку.

К тому же Гуго был заядлым рыболовом, и Джим пересказал ему сагу о зубане под возгласы «Ag nee, парень» и «Dis nee war nee! Это неправда!».

Когда Джим распрощался с Гуго, пожав ему руку, в кармане у него лежала лицензия, позволяющая Торговой компании братьев Кортни продать провизию голландскому кораблю.

– В субботу я снова приду и выпью с вами кофе. – Джим подмигнул.

Гуго радостно кивнул.

– Я буду искренне рад, мой молодой друг.

По долгому опыту он знал, что Джим принесет комиссионные – кошель с золотыми и серебряными монетами.

Вернувшись в конюшню Хай-Уэлда, Джим сам обтер жеребца, не доверяя это конюхам, и оставил его у яслей с кукурузой, политой патокой. Драмфайр – сладкоежка.

Поля и сады поместья кишели освобожденными рабами, занятыми сбором овощей и фруктов для «Золотой чайки». Бо́льшая часть корзин была уже наполнена картошкой и яблоками, тыквами и репой. За работой приглядывали Том и Мансур. Джим оставил их за этим занятием, а сам прошел на бойню. В просторном холодном помещении без окон с крюков на потолке свешивалось множество туш недавно забитых овец. Джим достал из ножен на поясе клинок и, прежде чем присоединиться к своему дяде Дориану, привычно навострил лезвие на точильном камне. Чтобы подготовить необходимое кораблю, всем в поместье пришлось засучить рукава. Освобожденные рабы тащили из загона персидских овец с жирными курдюками, переворачивали, хватали за голову и перерезали горло ударом ножа. Другие подвешивали убитых животных на крюки и срезали окровавленную шкуру.

Несколько недель назад Карл Отто, мясник поместья – как знал о голландском корабле, – заполнил коптильню окороками и сосисками. На кухне женщины – от самых молодых до старух – помогали Саре и Ясмини раскладывать в посуду соленые и маринованные овощи и фрукты.

Несмотря на все усилия, полдень уже давно миновал, когда вереница запряженных мулами повозок с грузом двинулась к берегу. Продукты перегружали в шлюпки почти всю ночь, и когда закончили, уже занимался рассвет.

Вопреки опасениям Джима, ветер не усилился, волнение на море и прибой были вполне сносными, когда мулы стащили вниз по берегу тяжело нагруженные шлюпки. К тому времени как маленькая флотилия вышла в море, на востоке уже появились первые лучи солнца. Джим сидел у руля в первой шлюпке, а Мансур – за веслами.

– Что у тебя в мешке, Джим? – спросил он между гребками.

– Не спрашивай, а то совру.

Джим искоса взглянул на водонепроницаемый парусиновый мешок, лежавший у его ног. Говорил он негромко, чтобы не услышал отец. К счастью, Том Кортни, стоявший на носу, за годы, отданные охоте, столько раз стрелял из тяжелого мушкета, что слух его ослаб.

– Подарок для возлюбленной?

Мансур хитро улыбнулся в темноте, но Джим словно оглох. Стрела попала слишком близко к цели, чтобы он мог сохранять спокойствие. Он старательно упаковал в мешок кусок соленой, высушенной на солнце оленины – вездесущего билтонга капских буров, десять фунтов жестких корабельных сухарей, завернутых в ткань, складной нож и треугольный напильник, который стащил в мастерской имения, а также черепаший гребень матери и короткое письмо по-голландски на листке бумаги.

Они подошли к «Золотой чайке», и Том громко крикнул:

– Шлюпка с припасами! Прошу разрешения причалить к борту!

С корабля послышался ответный крик, и они подгребли и легко ударились о борт.

Подобрав под себя длинные ноги, Луиза Левен сидела на жесткой палубе в шумной полутьме, рассеиваемой только слабым светом фонарей для ночного боя. Плечи ее покрывало лишь очень тонкое хлопчатобумажное одеяло самого низкого качества. Орудийные порты были закрыты и забраны болтами. Охранники не хотели рисковать: берег рядом, и кое-кто из женщин мог решиться броситься в холодную зеленую воду, несмотря на риск угодить в пасть чудовищным акулам, которых привлекает многочисленная тюленья колония на острове Роббен. Когда днем женщин выводили на палубу, кок выбросил за борт полное ведро внутренностей зубана. И главный тюремщик показал женщинам треугольные плавники акул, торопившихся схватить окровавленные куски.

– Пусть ни одна грязнуля не пытается сбежать, – предупредил он.

В самом начале пути Луиза отвоевала себе место под одной из больших бронзовых пушек. Она была сильнее большинства состарившихся и изголодавшихся женщин и по необходимости научилась защищаться. Жизнь на борту походила на жизнь в стае диких животных: окружавшие ее женщины были опасны и безжалостны, как волчицы, но гораздо умнее и коварнее. С самого начала Луиза понимала, что должна раздобыть какое-нибудь оружие, поэтому оторвала медную полоску снизу орудийного лафета. Долгие ночные часы она затачивала эту полоску о ствол пушки, пока не получился обоюдоострый кинжал. Она оторвала край платья и сделала из него рукоять. И носила кинжал на поясе под платьем днем и ночью. До сих пор ей пришлось порезать только одну женщину, Недду, из Фрисландии[65], с мощными бедрами и толстым задом, с полными руками и сморщенным лицом, покрытым веснушками. Когда-то она была известной сводней, поставлявшей знатным людям продажных девок. Ее главным ремеслом была поставка детей богачам. Но она из жадности попыталась шантажировать своих клиентов.

Однажды жаркой тропической ночью, когда корабль лежал в дрейфе южнее экватора, Недда забралась на Луизу и придавила своей тяжестью. Луиза отбивалась и кричала, но никто из тюремщиков или других женщин не пришел ей на помощь. Напротив, они смеялись и подбадривали Недду:

– Покажи этой высокомерной суке!

– Ишь, как кричит! Ей это нравится!

– Давай, Недда! Засунь кулак в ее царскую дырку!

Почувствовав, что женщина толстым коленом раздвигает ей ноги, Луиза просунула руку вниз, достала кинжал и вспорола морщинистую щеку Недды. Та взревела и скатилась с нее, зажимая кровоточащую рану. Потом со стонами и всхлипываниями уползла в темноту. На следующей неделе рана воспалилась, и Недда, скорчившись, как медведица, сидела в самом темном углу нижней палубы – лицо ее раздулось вдвое, гной пропитывал грязную повязку и капал с подбородка, желтый и густой, как масло. С тех пор Недда держалась подальше от Луизы, и ее пример стал наукой для остальных женщин. Луизу оставили в покое.

Это ужасное плавание казалось Луизе вечностью. Даже во время передышки, когда «Золотая чайка» стояла на якоре в Столовом заливе, ее преследовала мысль о невероятности того, что ей пришлось пережить. Она поглубже забиралась в свое убежище под пушкой и дрожала, когда воспоминания пронзали ее, словно шипами. Женщины теснились вокруг. Их так плотно набили на нижнюю палубу, что было почти невозможно избежать прикосновений грязных тел, кишевших вшами. Во время штормов испражнения расплескивались из ведер и текли по палубе. От них промокала одежда женщин и тонкие одеяла, на которых они лежали. В короткие периоды спокойствия на море экипаж через люки пускал в трюм струи морской воды, и женщины пемзой драили доски палубы. Но все было напрасно, потому что в следующую бурю их снова покрывала грязь. На рассвете, когда открывали люки, женщины по очереди поднимались наверх и под насмешливые крики тюремщиков и моряков выливали ведра через борт.

По воскресеньям в любую погоду осужденных выгоняли наверх, их окружали стражники с заряженными мушкетами. Женщины в ножных кандалах, в рваных парусиновых платьях дрожали от холода, обхватив себя руками, их кожа синела и покрывалась зябкими мурашками, а тем временем священник Голландской реформатской церкви обличал их грехи. Когда это испытание заканчивалось, моряки развешивали на палубе парусину, загоняли за нее женщин и пускали струи морской воды из помп. Луиза и некоторые самые чистоплотные женщины раздевались и пытались смыть грязь. Парусину раздувало ветром, и укрыться за ней было почти невозможно; моряки за помпами свистели и обменивались непристойными замечаниями:

– Посмотри на титьки этой коровы!

– В эту большую волосатую гавань может войти военный корабль.

Луиза научилась прикрываться мокрым платьем; присев, она заслонялась от остальных женщин. Несколько часов чистоты стоили унижений, но как только платье высыхало и тепло тела пробуждало гнид, Луиза начинала чесаться. Своим бронзовым кинжалом она вырезала из дерева подобие гребня и каждый день часами вычесывала под орудием гнид из длинных золотистых волос и поросших волосами участков тела. Ее жалкие попытки сохранить чистоту словно подчеркивали неряшливость других женщин, и это приводило их в ярость.

– Вы только поглядите на ее проклятое высочество! Опять чешет волосню на своей дырке.

– Конечно. Она ведь лучше нас. Нешто ты не знала? Когда мы прибудем в Батавию, она выйдет замуж за губернатора.

– Пригласишь нас на венчание, прынцесса?

– Недда будет твоей подружкой. Правда, Недда?

Шрам на толстой щеке Недды перекашивался из-за улыбки, но глаза в тусклом свете фонаря были полны ненависти.

Луиза научилась не обращать на них внимания. В дымном пламени фонаря, висевшего на крюке у нее над головой, она накаляла лезвие кинжала, потом проводила им по швам своего платья, и гниды с шипением лопались. Луиза вновь протягивала лезвие к огню и, пока держала его там, смотрела в узкую щель крышки орудийного порта.

Своим кинжалом она расширила щель, и у нее появилась возможность выглядывать наружу, хотя крышка была закрыта на висячий замок. Луиза многие недели пыталась ослабить свои ножные кандалы. Сажей от лампы она натерла следы надрезов на дереве, пальцами втирая ее в древесину, чтобы скрыть дело рук своих от корабельных офицеров, которые по воскресеньям, пока осужденные на верхней палубе слушали проповедь и мылись, тщательно обыскивали орудийную палубу. Луиза всегда возвращалась на место в ужасе, что ее работу обнаружили. А когда выяснялось, что этого не произошло, ее облегчение было так велико, что она начинала плакать.

Отчаяние постоянно было рядом; оно таилось, как дикий зверь, всегда готовое прыгнуть и овладеть ею. Не раз за прошедшие месяцы она затачивала кинжал так, что можно было сбрить волоски на руке. Потом пряталась под орудийным лафетом и нащупывала биение жилки на запястье, где та проходит совсем близко к коже. Однажды она приложила лезвие к руке и собралась с силами, чтобы сделать разрез, но потом подняла голову и посмотрела на узкую полоску света, пробивающуюся через щель в крышке орудийного порта. Этот свет показался ей обещанием.

«Нет, – шепотом сказала она себе. – Я убегу. Я все вытерплю и убегу».

И чтобы подкрепить свою решимость, долгие дни, пока корабль шел сквозь бури южной Атлантики, она вспоминала о светлых, счастливых днях своего детства, которое теперь казалось таким далеким, словно в тумане. Она училась уходить в царство воображения, отгораживаться от реальности, в плену которой жила.

Она цеплялась за воспоминания об отце: вот Хендрик Левен в черном, застегнутом до самого подбородка костюме, вот его белый накрахмаленный кружевной воротник, любовно выглаженные матерью чулки на худых ногах, дешевые пряжки на башмаках с квадратными носами, начищенные так, что сверкали, словно чистое серебро. Мрачные черты под широкими полями высокой черной шляпы не вязались с озорными голубыми глазами. Цвет глаз Луиза унаследовала от него. Она помнила все его забавные и увлекательные рассказы. Когда она была маленькой, он каждый вечер уносил ее по лестнице наверх в кроватку. Укрывал и сидел, рассказывая что-нибудь, пока она отчаянно боролась со сном. Став старше, она ходила с отцом в сад, держась за его руку, проходила по тюльпанным полям имения, отправляясь на ежедневные уроки. Сейчас она тайком улыбалась, вспоминая, с каким бесконечным терпением он отвечал на ее вопросы и какая у него была гордая улыбка, когда она после ничтожных подсказок находила решение математической задачи.

Хендрик Левен служил учителем в семье ван Риттерс, одной из самых влиятельных купеческих семей Амстердама. Коэн ван Риттерс входил в число Семнадцати – совета директоров ВОК. Его склады тянулись по обоим берегам внутреннего канала на целую милю, и он посредством флота из пятидесяти трех судов торговал со всем миром. Его сельское поместье было одним из великолепнейших в Голландии.

Зимой многочисленное семейство жило в Хоис-Брабанте, большом здании, выходящем на канал. У семьи Луизы в этом здании было три свои комнаты на самом верхнем этаже, и из окна своей спальни она видела тяжело груженные баржи и приходящие с моря рыбацкие лодки.

Однако больше всего ей нравилась весна. Тогда вся семья переселялась за город, в Моои-Уитсиг, их сельское поместье. В эти волшебные дни Хендрик с семьей жил в коттедже, который отделяло от большого дома озеро. Луиза помнила, как с наступлением тепла с юга прилетали большие стаи гусей. Они с плеском опускались на воду озера, и их крики будили ее на рассвете. Она ежилась под стеганым одеялом и слушала храп отца в соседней комнате. Никогда ей не было так тепло и уютно, как в такие мгновения.

Мать Луизы, Энн, была англичанкой. Ее отец привез дочь в Голландию еще ребенком. Он был капралом в охране Вильгельма Оранского, после того как тот стал королем Англии. Когда Энн исполнилось шестнадцать, ее в качестве помощницы повара приняли в число челяди ван Риттерсов, а еще год спустя она вышла замуж за Хендрика.

Мать Луизы была полной и веселой, ее всегда окружали восхитительные кухонные ароматы: пряностей и ванили, шафрана и свежего хлеба. По ее настоянию Луиза выучила английский язык, и, оставаясь наедине, они всегда разговаривали по-английски. Луизе легко давались языки. Вдобавок Энн научила ее готовить и печь, шить и вышивать и вообще всем женским премудростям.

По особому разрешению минхеера ван Риттерса Луизе было позволено учиться с хозяйскими детьми, хотя при этом ей следовало сидеть сзади и молчать. Только оставаясь наедине с отцом, она могла задавать вопросы, которые ежедневно рвались у нее с языка. Она очень рано усвоила почтительные манеры.

Только дважды за эти годы Луиза видела мефрау ван Риттерс. Оба раза она украдкой наблюдала за ней из окна классной комнаты и видела, как та садилась в огромную карету с глухими черными занавесями, сопровождаемая десятком слуг. Это была загадочная фигура, закутанная во множество слоев черного вышитого шелка, с темной вуалью на лице. Луиза как-то слышала, как мать судачила со служанками о хозяйке. Та страдала от какой-то кожной болезни, сделавшей ее лицо чудовищным, как адское видение. Даже муж и дети никогда не видели ее без вуали.

Минхеер ван Риттерс иногда посещал классную комнату, чтобы проверить, каковы успехи его детей. Он часто улыбался красивой скромной девочке, сидящей в глубине класса. Однажды даже остановился возле Луизы и посмотрел, как она аккуратным почерком пишет на своей грифельной доске. Он улыбнулся и коснулся ее головы.

– Какие у тебя прекрасные волосы, малышка, – прошептал он.

Его собственные дочери были полными и некрасивыми.

Луиза покраснела. Она думала, какой он добрый и в то же время далекий и могущественный, как Господь Бог. Он даже походил на изображение Бога на огромной картине маслом в банкетном зале. Картина была написана знаменитым художником Рембрандтом Харменсом ван Рейном, протеже семейства ван Риттерсов. Говорили, что позировал художнику дед минхеера. На картине изображалось воскрешение Христа: милосердный Господь отправлял спасенные души в рай, а на втором плане демоны варили грешников в адских котлах. Эта картина зачаровывала Луизу, и она проводила перед ней целые часы.

Сейчас, на зловонной нижней палубе «Золотой чайки», вычесывая из волос гнид, Луиза чувствовала себя одной из тех несчастных, что осуждены на адские муки. Она чувствовала, как подступают слезы, и попыталась прогнать печальные мысли, но они не оставляли ее. Ей было всего десять лет, когда на Амстердам снова обрушилась черная чума, начавшаяся, как и раньше, в населенных крысами доках, а потом захватившая весь город.

Минхеер ван Риттерс со всем семейством бежал из Хоис-Брабанта, убежище семья нашла в Моои-Уитсиг. Хозяин приказал закрыть все ворота поместья и приставил к ним вооруженных стражников, чтобы не пропускать чужаков. Но когда слуги распаковывали кожаные чемоданы, привезенные из Амстердама, оттуда выскочила огромная крыса и убежала по лестнице. Однако они еще несколько недель чувствовали себя в безопасности, пока одна из служанок, разнося еду за обедом, не упала в обморок у хозяйского стола.

Двое слуг унесли девушку на кухню и положили на длинный стол. Когда мать Луизы расстегнула высокий воротник, она ахнула, увидев на горле девушки красноречивое ожерелье из багровых пятен – чумных язв, так называемое кольцо роз. Она так расстроилась, что даже не заметила, как черная блоха из одежды девушки прыгнула в ее собственное платье. На следующий день еще до заката девушка умерла.

Когда наутро отец Луизы вошел в класс, не хватало двух хозяйских детей. Вошла одна из нянек и что-то прошептала ему на ухо. Он кивнул и сказал:

– Кобус и Тинус сегодня не будут учиться с нами. А теперь, малыши, откройте книги для чтения на пятой странице. Нет, Петронелла, это страница десять.

Петронелла была ровесницей Луизы и единственная из всех детей ван Риттерсов дружила с ней. Они сидели на одной парте в глубине класса. Она часто приносила Луизе маленькие подарки и иногда приглашала в детскую поиграть с ее куклами. В день рождения она подарила Луизе одну из своих любимых кукол. Конечно, нянька заставила Луизу вернуть куклу.

Когда они шли по берегу озера, Петронелла взяла Луизу за руку.

– Тинусу ночью было так плохо, – прошептала она. – Его рвало. И пахло ужасно.

Позже посреди утренних занятий Петронелла неожиданно встала и без разрешения направилась к выходу.

– Ты куда, Петронелла? – резко спросил Хендрик Левен. Она повернулась и посмотрела на него. Лицо ее было очень бледно. Потом, ни слова не сказав, девочка упала.

Вечером отец сказал Луизе:

– Минхеер ван Риттерс приказал прервать уроки. Никому из нас не разрешается заходить в большой дом, пока болезнь не пройдет. Мы останемся во флигеле.

– А что мы будем есть, папа? – спросила Луиза, которая, как и ее мать, всегда была практична.

– Мама принесла из кладовки снедь: сыр, ветчину, сосиски, яблоки и картошку. У нас здесь есть небольшой огород, и еще кроличий садок и цыплята. Ты поможешь мне работать на огороде. Мы продолжим уроки. Теперь, когда глупые дети тебя не сдерживают, ты будешь продвигаться быстрей. Это будет как каникулы. Мы не позволим тебе скучать. Но тебе воспрещается покидать сад, понятно? – сказал он серьезно, расчесывая красный укус блохи на костлявом запястье.

Три дня они наслаждались жизнью. Но на следующее утро, когда Луиза помогала маме готовить завтрак, Энн потеряла сознание у плиты и плеснула себе на ногу кипяток. Луиза помогла отцу отнести ее по лестнице наверх и уложить на большую кровать. Они закутали обожженную ногу бинтами, пропитанными медом. Потом Хендрик расстегнул воротник Энн и с ужасом увидел на горле красное кольцо роз.

Лихорадка налетела на Энн, как летняя гроза. Через час ее кожа покрылась красными пятнами и казалась на ощупь обжигающей. Луиза и Хендрик принесли холодной воды из озера.

– Будь сильной, дорогая, – шептал жене Хендрик, а она металась на пропотевшем тюфяке. – Господь защитит тебя.

Ночью они по очереди сидели у постели больной, но утром Луиза вскрикнула и позвала отца. Когда он поднялся, Луиза показала на обнаженную нижнюю часть тела матери. В паху с обеих сторон, на соединении бедер с животом, видны были чудовищные нарывы размером с кулак Луизы. Они были твердые, как камень, и черно-лиловые, цвета спелых слив.

– Бубоны!

Хендрик прикоснулся к одной опухоли. Энн дико закричала от боли, вызванной легким прикосновением, и испустила столб газов и жидких испражнений, запачкав постель.

Хендрик и Луиза сняли ее с вонючей постели и уложили на чистый тюфяк на полу. К вечеру ее боль стала столь сильной и мучительной, что Хендрик больше не мог выносить криков жены. Глаза его налились кровью, в них была мука.

– Принеси мою бритву, – приказал он Луизе.

Она побежала к умывальнику в углу спальни и принесла бритву. У нее была прекрасная перламутровая ручка. Луизе нравилось по утрам смотреть, как отец мылит щеки, а потом срезает белые мыльные хлопья блестящим лезвием.

– Что ты будешь делать, папа? – спросила она, глядя, как он точит лезвие на кожаном ремне.

– Надо выпустить яд. Он убивает твою мать. Держи ее крепче.

Луиза осторожно взяла мать за запястья.

– Все будет в порядке, мама. Папа тебя вылечит.

Хендрик снял черный камзол и, оставшись в белой рубашке, подошел к кровати. Он придавил ноги жены, не давая ей вырваться. По его щекам катился пот, а рука сильно дрожала, когда он поднес бритву к лиловому нарыву в паху.

– Прости меня, милосердный Господь, – прошептал он и провел лезвием по нарыву, глубоко разрезая его. Мгновение ничего не происходило, потом из раны вырвался густой поток черной крови, смешанной с желтым, как горчица, гноем. Он обрызгал перед рубахи Хендрика и низкий потолок спальни над его головой.

Спина Энн изогнулась, как тетива лука, и Луизу отбросило к стене. Хендрик забился в угол, потрясенный яростными судорогами жены. Энн дергалась, каталась и кричала, лицо ее так страшно исказилось, что Луиза пришла в ужас. Она обеими руками зажала рот, чтобы не закричать, глядя, как кровь бьет из раны мощными толчками. Постепенно пульсирующий алый фонтан уменьшился, и боль Энн стихла. Она перестала кричать и лежала, неподвижная и смертельно бледная, в растекающейся луже крови.

Луиза подползла к ней и коснулась ее руки.

– Мама, теперь все хорошо. Папа выпустил яд. Ты скоро выздоровеешь.

Она посмотрела на отца. Она никогда не видела его таким: он плакал, губы его обмякли и посинели. С подбородка капала слюна.

– Не плачь, папа, – прошептала Луиза. – Мама скоро проснется.

Но Энн не проснулась.

Отец взял из кладовой с инструментами лопату и прошел в дальний конец сада. Он начал копать мягкую почву под большой яблоней. К середине дня могила была достаточно глубока. Он вернулся домой. Его голубые глаза были пустыми, как небо над головой. Отца била дрожь. Луиза помогла ему завернуть тело матери в пропитанную потом простыню и пошла рядом, когда он понес жену по саду. Он положил тело у открытой могилы и спрыгнул в нее. Потом протянул руки и подхватил Энн. Положил на мягкую, пахнущую грибами землю, выбрался и взялся за лопату.

Луиза плакала, глядя, как он засыпает могилу и утрамбовывает землю. Потом сходила в поле за изгородью и нарвала цветов. Когда она вернулась, отца в саду не было. Луиза положила цветы туда, где должна была быть голова ее матери. Казалось, источник ее слез пересох. Всхлипы были болезненными и сухими.

Вернувшись в дом, она застала отца за столом, в рубашке, грязной от крови и могильной земли. Голову он опустил на руки, и его плечи дрожали. А когда он поднял голову и посмотрел на дочь, лицо его было бледным и пятнистым, а зубы стучали.

– Папа, ты тоже заболел?

Она бросилась к нему, но отшатнулась, когда он открыл рот и изверг поток коричневой от желчи рвоты. Рвота расплескалась по выскобленной поверхности стола. А отец упал из кресла на каменный пол. Он был слишком тяжел, чтобы Луиза могла его поднять или хотя бы втащить по ступеням, и она ухаживала за ним там, где он упал, вытирала рвоту и жидкие испражнения, смачивала ледяной водой из озера, чтобы сбить жар. Но не смогла заставить себя вскрывать нарывы. Два дня спустя он так и умер на полу кухни.

– Теперь я должна быть храброй, – сказала себе Луиза. – Я не маленькая. Мне десять лет. Никто мне не поможет. Я должна позаботиться о папе сама.

Она пошла в сад. Лопата лежала возле могилы матери, там, где ее оставил отец. Луиза начала копать. Работа шла трудно и медленно. Когда края ямы достигли ее подбородка, она больше не могла выбрасывать из нее землю своими детскими руками. Тогда она взяла на кухне ведро, заполняла его землей и на веревке вытаскивала со дна могилы. Когда стемнело, она продолжила работу при свете лампы. Углубив яму до своего роста, Луиза пошла на кухню и попыталась вытащить тело отца. Она страшно устала, руки ее были в волдырях от черенка лопаты, и она не могла ими пошевелить. Она закрыла одеялом лицо отца, его пятнистую кожу и невидящие глаза, потом легла рядом и спала до утра.

Когда она проснулась, солнечный свет сквозь окна кухни бил ей в глаза. Она встала и отрезала кусок окорока, висевшего в кладовой, и ломоть сыра. Съела все это с куском черствого хлеба. Потом пошла на конюшню, что за большим домом. Она помнила, что ей запрещено туда ходить, поэтому пробиралась вдоль изгороди. Конюшня была пуста, и Луиза поняла, что конюхи бежали вместе с остальными слугами. Она пролезла в тайное отверстие в изгороди, которое они обнаружили с Петронеллой. Лошади были в стойлах, некормленые и непоеные. Она открыла дверь и выгнала их в загон. Они сразу поскакали к озеру, выстроились на его берегу и принялись пить.

Луиза взяла в помещении для упряжи недоуздок и подошла к пони Петронеллы, пока тот еще пил. Петронелла позволяла ей ездить верхом на пони, поэтому лошадь знала ее и доверяла ей. Как только пони поднял голову – с его губ капала вода, – Луиза через уши надела на него недоуздок и повела к дому. Задняя дверь была достаточно широка, чтобы пони смог пройти.

Луиза долго колебалась, пытаясь найти более уважительный способ доставить тело отца к могиле, но в конце концов нашла веревку, обвязала ею ноги, и пони потащил тело в сад; голова отца подпрыгивала на неровной земле.

Когда тело через край перевалилось в неглубокую могилу, Луиза заплакала в последний раз. Она сняла недоуздок с головы пони и отпустила лошадку пастись в загон. Потом спустилась к отцу в могилу и попыталась аккуратно уложить его конечности, но те окоченели. Она так и оставила его, пошла в поле, нарвала еще одну охапку цветов и разложила вокруг тела. Потом склонилась у открытой могилы и высоким чистым голосом спела первый стих «Господь пастырь мой» по-английски, как учила ее мать. Потом начала засыпать тело землей. Когда она бросила в могилу последнюю лопату земли, уже стемнело; Луиза вернулась во флигель, физически и эмоционально совершенно изнуренная.

У нее не было ни сил, ни желания есть или подняться по лестнице и лечь в кровать. Она легла на пол у очага и почти сразу уснула мертвым сном. Проснулась она незадолго до рассвета, ее мучили жажда и страшная головная боль, от которой словно раскалывался череп. Попытавшись встать, она пошатнулась и упала, ударившись о стену. Ее тошнило, у нее кружилась голова, переполненный мочевой пузырь давал о себе знать резями. Она попробовала выйти в сад, чтобы облегчиться, но накатила тошнота. Луиза согнулась, ее вырвало прямо на кухонный пол, и она с ужасом увидела желтую лужу, расплывшуюся между ее ногами. Спотыкаясь, она подошла к кастрюлям матери, висевшим на стене, и посмотрела на свое отражение в полированном дне одной из них. Затем медленно, пересиливая себя, коснулась горла и посмотрела на розовое ожерелье, появившееся на ее молочной коже.

Ноги у нее подогнулись, и она упала на каменные плиты пола. Темные облака отчаяния затмили мозг, в глазах потемнело. Но неожиданно в этой тьме Луиза обнаружила горящую искру, крошечную искру силы и решимости. И та помогла отогнать тьму.

«Мне нужно подумать, – прошептала она себе. – Я должна встать. Я знаю, что будет дальше, как было с мамой и папой. Мне нужно подготовиться. – Держась за стену, она поднялась на ноги и стояла покачиваясь. – Я должна торопиться. Я чувствую, что конец быстро приближается. – Она помнила страшную жажду, мучившую ее умирающих родителей. – Вода! – шептала она. И, шатаясь, пошла с пустым ведром к насосу во дворе. Каждое нажатие на длинную ручку было испытанием ее сил и храбрости. – Не все умирают, – шептала она себе, работая, – я слышала разговоры взрослых. Говорят, некоторые молодые и сильные выживают. Они не умирают. – Вода лилась в ведро. – Я не умру! Не умру! Не умру!»

Когда ведро заполнилось, она добралась до кроличьего садка, потом до курятника и выпустила всех животных, чтобы они кормились сами.

– Я не смогу о вас заботиться, – объяснила она им.

Шатаясь, она дотащила ведро до кухни, заливая водой ноги. Поставила его рядом с очагом и повесила на его бок медный ковш. «Еда!» – прошептала она, отгоняя головокружительные миражи. Принесла из кладовой остатки сыра и ветчины и ведро с яблоками и поставила так, чтобы могла дотянуться.

«Холод. Ночью будет холодно».

Она подползла к комоду, где мать хранила остатки своего приданого, достала два шерстяных одеяла и овчину и положила у очага. Потом принесла из угла охапку дров и, преодолевая приступ дрожи, разожгла огонь.

«Дверь! Нужно закрыть дверь!»

Она слышала, что в городе голодные свиньи и собаки врывались в дома, где больные не могли от них защититься. Животные пожирали их живьем. Луиза закрыла дверь и опустила засов. Нашла отцовский топор и нож, который он использовал для резьбы, и положила под тюфяк.

На крыше и в стенах дома водились крысы. Она слышала по ночам, как они бегают, а мать жаловалась на ночные набеги на кладовку. Петронелла рассказывала Луизе, как огромная крыса пробралась в детскую большого дома, когда новая нянька напилась джина. Отец увидел отвратительного зверя в кроватке маленькой сестры Петронеллы и приказал конюхам избить пьяную няньку. Крики несчастной женщины долетали до классной комнаты, и дети с ужасом переглядывались, слыша их. Теперь по коже Луизы ползли мурашки, когда она думала, что будет беспомощно лежать под острыми как бритва зубами крыс.

Из последних сил она сняла с крюка на стене самую большую материнскую медную кастрюлю и поставила в угол, закрыв крышкой. Луиза была чистоплотной девочкой, и мысль, что она обмарается, как родители, вызывала у нее отвращение.

«Это все, что я могу сделать, – прошептала она и упала на овчину. Темные тучи словно кружили в ее голове, кровь в жилах будто кипела от жара лихорадки. – Господь наш, иже еси на небеси…»

Она прочла молитву по-английски, как учила ее мать, и душная тьма поглотила ее. Возможно, прошла целая вечность, прежде чем она поднялась к поверхности сознания, как пловец, поднимающийся с огромной глубины. Тьму сменил ослепительный белый свет. Словно солнце на снежном поле, этот свет ошеломлял и слепил. Вместе со светом пришел холод, останавливавший кровь в жилах и морозивший кости, так что Луизу сильно зазнобило.

С трудом поворачиваясь, она укрылась овечьей шкурой и свернулась клубком, поджав колени к груди. Со страхом потрогала себя сзади: плоть с ее ягодиц словно стаяла, кости торчали. Луиза пальцами прощупала себя, со страхом ожидая, что почувствует мокрые, скользкие испражнения, но кожа была сухой. Она понюхала палец. Он был чист.

Она помнила, как отец говорил матери: «Самый плохой знак – понос. Те, кто выживает, не прочищают внутренности».

«Это знак от Иисуса, – прошептала себе Луиза, стуча зубами. – Я не обмаралась. Я не умру».

Но тут обжигающий жар вновь прогнал холод и белый свет. Луиза в беспамятстве металась на тюфяке, звала отца и мать, взывала к Иисусу. Ее разбудила жажда: в горле горел огонь, язык, как раскаленный на солнце камень, заполнил весь пересохший рот. Луиза попыталась приподняться на локте и дотянуться до ковша. С первой попытки она почти все содержимое медного ковша пролила себе на грудь, потом давясь проглотила то, что осталось. При второй попытке она осушила весь ковш. Она отдохнула и выпила еще один ковш. Наконец она утолила жажду, и огонь в крови словно немного погас. Луиза свернулась под овчиной, в ее животе булькала выпитая вода. На этот раз сморивший ее сон был глубоким, но естественным.

Разбудила ее боль. Она не понимала, где она и в чем причина боли. Раскрыла глаза и посмотрела вниз. Одна ее нога высунулась из-под овчины. Над ее босой ступней сидело что-то величиной с кота, серое и волосатое. Луиза не сразу поняла, что это, но потом снова почувствовала рывок и боль. Ей хотелось пнуть чудовище ногой или закричать, но ужас лишил ее способности двигаться. Оживали ее худшие кошмары.

Тварь подняла голову и посмотрела на Луизу блестящими бусинками глаз. Она дергала усами и поводила длинным острым носом, и ее острые изогнутые резцы, нависавшие над нижней губой, покраснели от крови Луизы. Крыса грызла ее лодыжку. Девочка и крыса смотрели друг на друга, но Луиза все еще была парализована ужасом. Крыса опустила голову и снова впилась в ее плоть. Луиза потянулась к ножу, лежавшему возле ее головы, и со стремительностью кошки ударила мерзкую тварь. Крыса проявила почти такое же проворство: она подпрыгнула, но острие ножа разрезало ей брюхо. Крыса завизжала и перевернулась.

Луиза выронила нож и широко раскрытыми глазами смотрела, как крыса ползет по полу, волоча за собой пурпурный комок внутренностей. Девочка тяжело дышала, и прошло немало времени, прежде чем ее сердце забилось медленнее, а дыхание успокоилось. И тут она поняла, что пережитое потрясение вернуло ей силы. Она села и осмотрела раненую ногу. Укусы глубокие. Она оторвала полоску от ночной рубашки и перевязала лодыжку. Потом поняла, что хочет есть. Подползла к столу и, держась за него, встала. Крыса погрызла окорок, но Луиза обрезала поврежденную часть, отрезала толстый кусок и положила на ломоть хлеба. Сыр уже покрылся зеленой плесенью – свидетельство того, как долго она без сознания пролежала у очага. Но, несмотря на плесень, он был великолепен. Луиза выпила последний ковш воды. Ей хотелось снова наполнить ведро, но она знала, что на это ей не хватит сил, к тому же она боялась открывать дверь.

Она подползла к большой медной кастрюле в углу и села на нее. Облегчаясь, высоко подняла юбку и осмотрела нижнюю часть тела. Живот гладкий, без пятен, невинная щель внизу еще не поросла волосами. Но Луиза смотрела на разбухшие бубоны в паху. Они были тверды как желудь, и прикосновение к ним вызывало боль, но цвет и размер у них были не такие ужасные, как у тех, что убили ее мать. Луиза подумала о бритве, но поняла, что у нее не хватит смелости сделать это.

«Я не умру!» Впервые она по-настоящему поверила в это. Опустила юбку и ползком вернулась к тюфяку. Сжимая в руке нож для резьбы, она снова уснула. После этого дни и ночи смешались в похожую на сон череду беспамятства и коротких пробуждений. Постепенно периоды бодрствования удлинялись. Каждый раз, просыпаясь, она чувствовала себя более сильной, более способной позаботиться о себе. Пользуясь кастрюлей в углу, Луиза видела, что бубоны уменьшились и сменили цвет с багрового на розовый. Прикосновение к ним вызывало меньшую боль, но Луиза знала, что должна пить.

Собрав все силы и всю храбрость, она вышла во двор и снова наполнила ведро. Потом опять закрылась в кухне. Когда от окорока осталась только обглоданная кость, а ведро с яблоками опустело, Луиза нашла в себе достаточно сил, чтобы пойти в огород и набрать полный подол репы и картошки. С помощью отцовского огнива она разожгла огонь в очаге и сварила овощную похлебку на кости от окорока. Еда была восхитительна, и Луиза почувствовала, как к ней возвращаются силы. После этого она каждое утро намечала для себя задания на день.

Прежде всего она опорожнила кастрюлю, которой пользовалась как ночным горшком, вылила ее содержимое в компостную яму отца, а потом вымыла щелоком и горячей водой и снова повесила на крюк. Она знала, что так хотела бы ее мать. Усилие изнурило ее, и она ползком вернулась к овчине.

На следующее утро она почувствовала в себе достаточно сил, чтобы наполнить из насоса ведро, снять грязную одежду и вымыться с головы до ног с ложкой драгоценного мыла, которое ее мать делала, кипятя овечий жир с древесной золой. Луиза радовалась, видя, что бубоны в паху почти исчезли. Она кончиками пальцев сильно нажимала на них, но боль была вполне терпима. Потом она достала из комода чистую одежду.

Утром следующего дня она снова почувствовала голод. Поймала, схватив за уши, одного из кроликов, которые доверчиво бегали по саду, собралась с духом и перебила ему шею палкой, которую для этой цели держал отец. Выпотрошила и освежевала тушку, как учила ее мать, разрубила на четыре части и положила в кастрюлю с луком и картошкой. А когда ела, добела обсосала кости.

Еще день спустя она прошла в дальний конец сада и все утро чистила и украшала могилы родителей. До сих пор она не решалась покинуть безопасный огород флигеля, но теперь набралась смелости и пробралась через дыру в изгороди к теплице. Убедилась, что никто ее не видит. Поместье казалось пустым. Она сняла с полок несколько самых красивых цветков в горшках, поставила их в ручную тележку, вернулась к флигелю и посадила цветы в мягкую землю на могилах. Работая, она разговаривала с родителями, излагала все подробности своих испытаний, рассказывала о крысе, о кролике, о том, как готовила похлебку в трехногом котле.

– Прости, мама, что я так воспользовалась твой лучшей кастрюлей, – со стыдом понурила она голову, – но я ее вымыла и снова повесила на стену.

Когда вид украшенных могил ее устроил, ее снова охватило любопытство. Она вновь пробралась через дыру в изгороди и пошла кружным путем через рощу лиственниц, чтобы подойти к большому дому с юга. Дом был тих и мрачен, все окна закрыты ставнями. Осторожно подойдя к парадной двери, Луиза обнаружила, что та заперта. Она смотрела на красный крест, грубо намалеванный кем-то на двери. Краска, как кровь, стекала по панели. Это было предупреждение: чума.

И Луиза вдруг почувствовала себя одинокой и брошенной. Она села на ступеньки у двери.

– Кажется, я единственная во всем мире уцелела. Все остальные умерли.

Наконец она встала и, осмелев от отчаяния, обогнула дом и подошла к задней двери, которая вела на кухню и в помещения для слуг. Дернула дверь. К ее удивлению, та была не заперта.

– Эй! – крикнула Луиза. – Есть кто-нибудь? Сталс! Ханс! Где вы?

Кухня была пуста. Девочка подошла к судомойне и просунула голову в дверь.

– Эй!

Ответа не было. Луиза обошла весь дом, заглядывала в каждую комнату, но все они были пусты. Везде были следы поспешного бегства семьи. Луиза ни к чему не притронулась и, уходя, тщательно закрыла дверь.

По пути к флигелю ей пришла в голову мысль. Луиза свернула с дороги и прошла к часовне в конце розария. Некоторые надгробия на кладбище были поставлены двести лет назад и поросли зеленым мхом, но у входа в часовню виднелись новые могилы. На них еще не было могильных камней. Букеты цветов на них поблекли и завяли. На каждой могиле была карточка с черной каймой с именами и прощальными посланиями. Чернила в дождь потекли, но Луиза смогла прочесть имена. Она нашла карточку с надписью «Петронелла Катрина Сусанна ван Риттерс». Здесь, между могилами двух своих младших братьев, лежала ее подруга.

Луиза вернулась в коттедж и плакала, пока не уснула. Проснувшись, она снова почувствовала себя больной и слабой, в полной мере вернулись печаль и одиночество. Она заставила себя выйти во двор и вымыла под насосом руки и лицо. Неожиданно она подняла голову, по ее лицу бежала вода и капала с подбородка. Она наклонила голову, прислушалась, и на ее лице медленно появилась радость. Голубые глаза заблестели.

– Люди! – сказала она вслух. – Голоса. – Слабые, но доносятся со стороны большого дома. – Они вернулись. Я больше не одна.

С еще влажным лицом она побежала к дыре в изгороди, пролезла в нее и пошла к большому дому. Чем ближе она подходила, тем громче звучали голоса. У гончарной мастерской она остановилась, переводя дух, и хотела уже побежать по лужайке, но инстинкт предупредил ее, что необходимо быть осторожной. Она помедлила и осторожно высунула голову из-за угла красной кирпичной стены. Холодок ужаса пробежал по ее спине.

Она думала увидеть на подъездной дороге кареты с гербом ван Риттерсов, выходящих из этих карет членов семьи, а вокруг – их кучеров, конюхов и слуг. Вместо этого незнакомые люди входили в дом и выходили из него, вытаскивая столовое серебро, вороха одежды, картины. Дверь была разбита, ее панели криво висели на петлях.

Грабители с криками и возбужденным смехом сваливали добычу в тележки. Луиза видела, что это городское отребье из доков и трущоб, дезертиры, беглецы из тюрем и бараков, которые распахнули двери, когда чума уничтожила признаки законного правления.

Эти люди были одеты в лохмотья, в изодранные армейские мундиры и в награбленное – в неподходящую для них богатую одежду. Один разбойник в высокой шляпе с плюмажем, размахивая квадратной бутылкой с джином, спускался по лестнице, неся в другой руке тяжелый золотой поднос. Лицо его, раскрасневшееся, со следами пьянства и разврата, было обращено к Луизе. Пораженная увиденным, она не успела спрятаться, и он ее заметил.

– Бабенка! Клянусь сатаной и всеми демонами ада, настоящая бабенка! Молодая и аппетитная, как спелое красное яблоко. – Он бросил бутылку и вытащил саблю. – Иди сюда, сладкая маленькая кобылица. Посмотрим, что ты прячешь под юбкой.

И он побежал вниз по лестнице.

Его товарищи подняли дикий крик.

– Баба! За ней, парни! Кто поймает, первым получит вишенку!

Орущей стаей они побежали по лужайкам к ней. Луиза повернулась и бросилась бежать. Вначале она инстинктивно кинулась в безопасность флигеля, потом поняла, что там они поймают ее, как хорьки – кроликов в садке. Она повернула и по выгону направилась к лесу. Земля была мягкой под ногами, которые после болезни еще не обрели всей силы и быстроты. Ее догоняли, крики преследователей звучали громко и торжествующе. Луиза достигла деревьев ненамного раньше первых из них, но она хорошо знала этот лес, который был ее детской площадкой. Она резко повернула и побежала по едва различимой тропе, потом нырнула в заросли ежевики и можжевельника.

Каждые несколько минут она останавливалась и прислушивалась, и с каждым разом крики преследователей звучали все слабее. Наконец они совсем стихли. Ужас прошел, но Луиза понимала, что оставлять лес еще слишком опасно. Нашла самые густые заросли колючих кустарников и на животе заползла в них, пока они не скрыли ее совершенно. Потом закопалась в опавшую листву так, что видны были только рот и глаза: она видела поляну, которую только что покинула. Луиза лежала, тяжело дыша и дрожа. Постепенно она успокоилась и затаилась неподвижно, пока тени деревьев не вытянулись по земле. Криков преследователей не было слышно, и Луиза поползла в сторону поляны.

Она уже собиралась встать, но сморщила нос и принюхалась. Уловила волну табачного запаха и снова легла, прижавшись к земле. Ужас с новой силой охватил ее. Спустя несколько долгих напряженных минут она медленно подняла голову. На дальней стороне поляны, прислонившись спиной к толстой березе, сидел человек. Он курил глиняную трубку с длинным черенком, но его глаза обыскивали поляну. Луиза сразу его узнала. Это был тот самый человек в шляпе с перьями, который первым ее заметил и возглавил погоню. Он был так близко, что она слышала каждую его затяжку. Она зарылась лицом в перегнившую листву и постаралась сдержать дрожь. Девочка не знала, что он сделает с ней, когда найдет, но чувствовала, что это будет хуже самых страшных ее кошмаров.

Она лежала, слушала, как попыхивает трубка, и ее ужас усиливался. Неожиданно мужчина откашлялся и выплюнул комок густой слизи. Она слышала, как плевок упал у ее головы, и у нее едва не сдали нервы. Только собрав все свое мужество и самообладание, она не позволила себе вскочить и побежать.

Время словно остановилось, но постепенно ее голые руки почувствовали, что становится холоднее. Но она не подняла головы. Потом услышала шорох листвы и тяжелые шаги, приближающиеся к ней. Шаги остановились у самой ее головы, и мужчина проревел так близко, что у нее остановилось сердце:

– Вот ты где! Я тебя вижу! Я иду. Беги! Лучше беги!

Застывшее сердце ожило и заколотилось о ребра, но Луиза заставила себя лежать неподвижно. Последовало новое долгое молчание, потом шаги начали удаляться от того места, где она лежала. Девочка слышала, как он бормочет себе под нос:

– Грязная маленькая шлюха! Все равно у нее, наверно, дурная болезнь.

Луиза продолжала неподвижно лежать до полной темноты, пока не услышала, как высоко на березе крикнула сова. Тогда она встала и осторожно пошла по лесу, вздрагивая от шебуршания в ночи маленьких существ.

Несколько дней после этого она не выходила из флигеля. Днем она погружалась в отцовские книги. Одна из них ее особенно заинтересовала, она прочла ее от корки до корки и принялась перечитывать. Книжка называлась «В Черной Африке». Луизу зачаровывали рассказы о необычных животных и диких племенах, они помогали скоротать долгие дни. Она читала об огромных волосатых людях, живущих на деревьях, о племенах людоедов и о крошечных пигмеях с единственным глазом посреди лба. Чтение стало для нее лекарством от страха. Однажды вечером она уснула за кухонным столом, положив золотую голову на раскрытую книгу. Пламя в лампе продолжало гореть.

Этот свет проник наружу сквозь окна без занавесок и стал заметен через дыру в ограде. Две темные фигуры, двигавшиеся по дороге, остановились и хрипло обменялись несколькими словами. Потом прошли в ворота в изгороди. Один направился к парадной двери домика, второй зашел сзади.

– Ты кто?

Хриплый окрик разбудил Луизу, и она мгновенно вскочила.

– Мы знаем, что ты здесь! Выходи!

Она бросилась к черному ходу, отодвинула засов, распахнула дверь и выбежала в ночь. И в то же мгновение мускулистая мужская рука схватила ее за шею и приподняла, брыкающуюся, как новорожденного котенка.

Мужчина, который держал ее, отодвинул задвижку своей лампы и осветил лицо Луизы.

– Ты кто? – спросил он.

В свете лампы она узнала это красное лицо и густые бакенбарды.

– Ян! – пропищала она. – Это я! Луиза! Луиза Левен.

Ян был лакеем ван Риттерса. Воинственное выражение с его лица медленно исчезло, сменившись удивлением.

– Малышка Луиза? Это правда ты? Мы думали, что ты умерла вместе с остальными.

Через несколько дней в карете со спасенным имуществом семейства ван Риттерсов Ян отвез Луизу в Амстердам. Когда он провел ее на кухню Хоис-Брабанта, слуги окружили ее и приветствовали. Красота, воспитанность, приветливость и добрый нрав сделали ее любимицей всех слуг. Они горевали, когда услышали о смерти Энн и Хендрика. Никак не могли поверить, что малышка Луиза, всего десяти лет от роду, могла выжить без родителей и друзей и проявила при этом необычайную изобретательность и мужество. Элиза, кухарка, подруга ее матери, сразу взяла ее под свою опеку.

По мере того как распространялась весть о появлении Луизы, ей приходилось снова и снова рассказывать свою историю. Даже рабочие из доков и моряки с кораблей ван Риттерса приходили ее послушать.

Еженедельно Сталс, дворецкий и управляющий, писал отчеты минхееру ван Риттерсу в Лондон, где тот с оставшимися домочадцами спасался от чумы. Минхеер был настолько добр, что ответил: «Проследите, чтобы девочку приняли и дали ей работу по хозяйству. Ей можно платить как посудомойке. Вернувшись в Амстердам, я решу, что с ней делать дальше».

В начале декабря, когда холод очистил Амстердам от последних следов чумы, минхеер ван Риттерс привез в город всю семью. Его жена умерла во время эпидемии, но ее отсутствие никак не сказалось на жизни семейства. Из двенадцати детей эпидемию пережили только пятеро. Однажды утром, когда минхеер ван Риттерс уже месяц был в Амстердаме и смог разделаться с самыми важными делами, ждавшими его внимания, он приказал Сталсу привести к нему Луизу.

Она неуверенно остановилась в дверях библиотеки минхеера ван Риттерса. Хозяин поднял голову от толстой книги в кожаном переплете, в которую что-то записывал.

– Иди сюда, дитя, – сказал он. – Подойди, чтобы я мог тебя рассмотреть.

Сталс подвел ее к столу великого человека. Луиза сделала книксен, и ван Риттерс одобрительно улыбнулся.

– Твой отец был хорошим человеком и научил тебя учтивости. – Он встал и остановился перед высоким окном. Минуту смотрел сквозь прозрачное стекло на один из своих кораблей, откуда в склад перегружали тюки тканей из Вест-Индии. Потом повернулся и принялся разглядывать Луизу. С тех пор как он видел ее в последний раз, она выросла и ее лицо, руки и ноги пополнели. Он знал, что она переболела чумой, но здоровье вернулось к ней. На лице Луизы не осталось ни следа страданий. Красивая девочка, даже очень красивая, решил он наконец. И красота эта не холодная и безжизненная: лицо умное и внимательное. Глаза живые и сверкают, как прекрасные голубые сапфиры. Кожа безупречная, но самое привлекательное в ней – волосы: на плечи падают две длинные косы. Ван Риттерс задал несколько вопросов.

Луиза постаралась скрыть свой страх и преклонение перед ним и отвечать разумно.

– Ты посещаешь уроки, девочка?

– У меня остались книги отца, минхеер. Я читаю перед сном каждый день.

– Какую работу ты выполняешь?

– Мою и чищу овощи, вымешиваю тесто для хлеба и помогаю Питер мыть и развешивать котлы и кастрюли, минхеер.

– Ты довольна?

– О да, минхеер. Элиза, кухарка, очень добра ко мне, как мать.

– Думаю, можно найти для тебя более полезную работу.

Ван Риттерс задумчиво погладил бороду.

Элиза и Сталс учили Луизу, как вести себя с хозяином.

– Всегда помни, что он один из величайших в мире людей. Всегда зови его «ваше превосходительство» или «минхеер». Приседай, когда встречаешь его и когда уходишь.

– Всегда точно выполняй, что он велит. Если он задает вопрос, отвечай прямо, но никогда не противоречь.

– Стой прямо, не горбись. Держи руки сжатыми перед собой, не топчись, не вертись и не ковыряй в носу.

Инструкций было столько, что Луиза начинала путаться. Однако теперь, когда она стояла перед хозяином, к ней вернулась храбрость. Он был одет в костюм из ткани высшего качества с воротником из белоснежных кружев. Пряжки туфель – чистое серебро, рукоять висевшего на поясе кинжала – золотая и украшена сверкающими рубинами. Он высок, ноги в черных шелковых чулках красивые и мускулистые, как у человека вдвое моложе. Хотя его волосы тронуты серебром, они густые и прекрасно подстрижены и убраны. Борода почти совершенно серебряная, но аккуратно подстрижена по-вандейковски. Вокруг глаз – тонкие морщинки от смеха, но тыльная сторона ладони, которой он поглаживает бороду, гладкая и совершенно без старческих пятен. На указательном пальце – огромный рубин. Несмотря на все это великолепие и достоинство, взгляд у него добрый. Она почему-то знала, что может ему доверять, как всегда верила, что о ней позаботится добрый Иисус.

– Гертруде нужен кто-то, чтобы приглядывать за ней. – Ван Риттерс принял решение. Гертруда – младшая из его выживших дочерей. Ей семь лет, это некрасивая, глуповатая и капризная девочка. – Ты будешь ее компаньонкой и поможешь ей с уроками. Я знаю, ты умная девочка.

Луиза пала духом. Она так привязалась к Элизе, женщине, заменившей Энн в качестве старшей на кухне. Она не хотела отказываться от атмосферы тепла и безопасности, окружавшей ее в помещениях для слуг, и отправляться наверх, ухаживать за ноющей Гертрудой. Ей хотелось возразить. Но Элиза предупреждала: никогда не возражай. Поэтому Луиза понурилась и присела.

– Сталс, позаботьтесь, чтобы она была прилично одета. Ей будут платить как младшей няне, и у нее будет своя комната возле детской.

Ван Риттерс отпустил их и вернулся за письменный стол.

Луиза знала: придется приспосабливаться к обстоятельствам. У нее нет выбора. Минхеер – повелитель ее вселенной. Она знала, что если попробует противиться его желаниям, ее страдания будут безграничными. И поэтому она решила завоевать доверие Гертруды. Это нелегко: младшая дочь хозяина была капризна и неразумна. Не довольствуясь тем, что Луиза стала ее рабыней в течение всего дня, она звала ее ночью, когда просыпалась от кошмара или даже когда хотела на горшок. Никогда не жалующаяся, всегда веселая, Луиза постепенно завоевала ее. Она учила девочку простым играм, защищала, когда ее обижали братья и сестры, пела ей перед сном или что-нибудь читала. Когда Гертруду преследовали кошмары, Луиза ложилась в ее постель, обнимала и укачивала. Постепенно Гертруда отказалась от роли мучительницы Луизы. Ее родная мать превратилась в далекую фигуру, вечно скрытую за вуалью, и Гертруда даже не могла вспомнить ее лица. Гертруда нашла замену матери и ходила за Луизой, как собачонка. Вскоре Луиза научилась обуздывать ее дикие истерики и капризы, когда девочка падала на пол, швыряла едой в стены или пыталась выброситься из окна в канал. Никому раньше это не удавалось, но Луиза успокаивала ее тихими словами, потом брала за руку и уводила в ее комнату. Через несколько минут девочка снова смеялась, хлопала в ладоши и вместе с Луизой пела детские песни. Вначале Луиза руководствовалась по отношению к Гертруде только сознанием долга, но со временем полюбила ее своеобразной материнской любовью.

Минхеер ван Риттерс видел перемены, происходящие в дочери. Заходя в детскую, он часто обменивался с Луизой несколькими добрыми словами. На приеме по случаю Рождества он смотрел, как Луиза танцует со своей подопечной, настолько же стройная и грациозная, насколько Гертруда коренаста и неуклюжа. Ван Риттерс улыбнулся, когда Гертруда подарила Луизе на Рождество пару крошечных сережек с жемчужинами, а Луиза поцеловала ее и обняла.

Несколько месяцев спустя ван Риттерс пригласил Луизу в свою библиотеку. Какое-то время он обсуждал с ней смягчившийся нрав Гертруды и говорил, как он доволен ею. Когда она уходила, он коснулся ее волос.

– Ты выросла и стала очень красивой молодой женщиной. Мне нужно глядеть в оба, чтобы какой-нибудь деревенщина не увел тебя от нас. Ты нужна нам с Гертрудой.

Луизу покорила его снисходительность.

На тринадцатый день рождения Луизы Гертруда попросила отца сделать своей компаньонке особенный подарок. Ван Риттерс отвозил одного из своих сыновей в Англию, где тот должен был поступить в Кембриджский университет, и Гертруда попросила взять их с Луизой в путешествие. Ван Риттерс снисходительно согласился.

Они отплыли на одном из кораблей ван Риттерса и почти все лето провели, навещая большие города Англии. Луиза была очарована родиной матери и использовала любую возможность попрактиковаться в английском языке.

Ван Риттерсы целую неделю провели в Кембридже, потому что минхеер хотел посмотреть, как устроится его сын. Он снял все комнаты в «Рыжем кабане», лучшей гостинице университетского города. Как обычно, Луиза спала на своей постели в углу комнаты Гертруды. Однажды утром она одевалась, а Гертруда сидела в своей кровати и болтала с ней. Неожиданно она протянула руку и ткнула Луизу в грудь.

– Смотри, Луиза, какие у тебя выросли титьки.

Луиза мягко отвела ее руку. За последние несколько месяцев у нее под сосками возникли камешки, что возвещало наступление половой зрелости. Груди выросли, соски стали нежными и чувствительными. А прикосновение Гертруды было грубым.

– Не нужно так делать, Герти. Мне больно, а ты сказала нехорошее слово.

– Прости, Луиза. – На глаза девочки навернулись слезы. – Я не хотела делать тебе больно.

– Ничего. – Луиза поцеловала ее. – Что хочешь на завтрак?

– Пирожные. – Слезы мгновенно просохли. – Много пирожных с кремом и клубничным джемом.

– А потом пойдем смотреть Панча и Джуди[66], – предложила Луиза.

– Правда, Луиза? Мы правда пойдем?

Когда Луиза отправилась просить разрешения у минхеера ван Риттерса, тот неожиданно решил пойти с ними. В карете Гертруда в своей непредсказуемой манере вернулась к утренней теме. Она доверительным тоном заявила:

– У Луизы розовые тити. И соски торчат.

Луиза опустила глаза и прошептала:

– Я тебе говорила, Герти, это нехорошее слово. Ты обещала больше не произносить его.

– Прости, Луиза. Я забыла.

Гертруда выглядела расстроенной.

Луиза сжала ее руку.

– Я не сержусь, просто хочу, чтобы ты вела себя как благородная дама.

Ван Риттерс словно не слышал этого обмена репликами. Он не поднимал головы от книги, которую держал на коленях. Однако во время кукольного представления, когда крючконосый Панч колотил вопящую жену дубинкой по голове, Луиза искоса взглянула на него и заметила, что минхеер разглядывает нежные выпуклости под ее блузкой. Она почувствовала, как кровь прихлынула к щекам, и торопливо закуталась в шаль.

В Амстердам они возвращались уже осенью. Первую ночь в море Гертруда пролежала в постели, страдая морской болезнью. Луиза заботилась о ней и подставляла миску, когда девочку рвало. Наконец Гертруда крепко уснула, и Луиза вышла из зловонной душной каюты. Ей хотелось глотнуть свежего морского воздуха, и она торопливо поднялась по трапу на верхнюю палубу. Но у выхода остановилась, увидев на юте высокую элегантную фигуру ван Риттерса. Офицеры и экипаж оставили наветренный борт для него: это была привилегия владельца корабля. Луиза хотела сразу спуститься вниз, но он заметил ее и подозвал.

– Как моя Герти?

– Она спит, минхеер. Уверена, утром она будет чувствовать себя лучше.

В этот момент большая волна подхватила корабль, и он резко накренился. Потеряв равновесие, Луиза столкнулась с хозяином. Он обнял ее за плечи.

– Простите, минхеер, – хрипло сказала она. – Я поскользнулась.

Она попыталась отодвинуться, но он крепко держал ее. Она смутилась, не зная, что делать дальше. Вырываться она не смела. А он не отпускал ее, и – она едва могла поверить в это – другая его рука сжала ее правую грудь. Она ахнула и задрожала, чувствуя, как он сжимает пальцами ее разбухший чувствительный сосок. Но он был мягок, в отличие от своей дочери. Его пальцы не причиняли боли. С ужасающим стыдом она поняла, что ей нравится это прикосновение.

– Мне холодно, – прошептала она.

– Да, – ответил он, – ты должна спуститься, не то простудишься.

Он отпустил ее и повернулся к поручню. От его сигары летели искры, их уносил ветер.

После возвращения в Хоис-Брабант она несколько недель не видела хозяина. Сталс говорил Элизе, что минхеер отправился по делам в Париж. Однако Луиза не забыла короткое происшествие на корабле. Иногда по ночам она просыпалась и лежала без сна, сгорая со стыда, заново переживая случившееся. Она думала, что это ее вина. Такого великого человека, как минхеер ван Риттерс, конечно, винить нельзя. Когда она об этом думала, ее соски горели и странно зудели. Она чувствовала в себе большое зло и, выбравшись из кровати, встала коленями на холодный пол и начала молиться.

Из темноты Гертруда сказала:

– Луиза, я хочу на горшок.

Луиза с облегчением заторопилась к ней, чтобы девочка не обмочилась в постели. За последующие недели сознание вины постепенно ослабло, но никогда не оставляло ее окончательно.

Затем в один прекрасный день Сталс отыскал ее в детской.

– Минхеер ван Риттерс хочет тебя видеть. Ступай немедленно. Надеюсь, ты ничего не натворила, девочка?

Торопливо причесываясь, Луиза сказала Гертруде, куда идет.

– Можно я с тобой?

– Сперва дорисуй корабль. Постарайся не выходить за пределы линий. Я скоро вернусь.

С сильно бьющимся сердцем она постучала в дверь библиотеки. Она знала, ее ждет наказание за то, что она сделала на корабле. Он может приказать конюхам избить ее, как сделали с пьяной нянькой. Или, что гораздо хуже, просто выбросить ее на улицу.

– Входите!

Голос его звучал строго.

Войдя, она присела.

– Вы посылали за мной, минхеер.

– Да, заходи, Луиза. – Она остановилась перед столом, но он знаком велел ей обойти стол и встать с ним рядом. – Я хочу поговорить с тобой о своей дочери.

Вместо обычного черного камзола с кружевным воротником на нем был халат из тяжелого китайского шелка, застегнутый спереди. По этому домашнему одеянию и по спокойному, дружелюбному выражению его лица Луиза поняла, что он не сердится. И почувствовала облегчение. Он не станет ее наказывать. Следующие его слова подтвердили это:

– Я думаю, Гертруде пора учиться ездить верхом. Ты хорошая наездница. Я видел, как ты помогала конюхам с выездкой лошадей. Хочу услышать твое мнение.

– О да, минхеер. Я уверена, Гертруде это понравится. Старый Бамбл очень спокойный мерин…

Довольная, она принялась развивать план, стоя у самого плеча ван Риттерса. На столе перед ним лежала толстая книга в зеленом кожаном переплете. Он небрежно раскрыл ее. Луиза не могла не увидеть раскрытую страницу, и голос ее смолк. Зажав рот руками, она смотрела на рисунок, занимавший всю страницу ин-фолио. Очевидно, это был рисунок большого мастера. Красивый молодой человек сидел, откинувшись, в кресле. Перед ним стояла хорошенькая смеющаяся девушка. Луиза увидела, что девушка могла бы быть ее двойником. Широко расставленные глаза девушки – небесно-лазурного цвета, а юбку она поднимала высоко, к самой талии, чтобы молодой человек мог увидеть клубок золотистых волос между ее бедер. Художник преувеличил размеры выпяченных губ, выглядывавших из этого клубка.

Этого хватило бы, чтобы у нее сбилось дыхание, но на рисунке было и другое, гораздо хуже. Клапан на штанах молодого человека был раскрыт, и оттуда выглядывал светлый стержень с розовой головкой. Молодой человек легко держал его пальцами и словно нацеливался на розовое отверстие девушки.

Луиза никогда не видела обнаженных мужчин. И хотя слышала, как на кухне служанки с жаром это обсуждают, ничего подобного не ожидала. Она смотрела в гибельном очаровании, не в силах отвести взгляд. И чувствовала, как кровь прихлынула к горлу и заливает щеки. Ее обуяли стыд и ужас.

– Мне показалось, девушка похожа на тебя, хотя не так красива, – спокойно сказал ван Риттерс. – Ты согласна, моя дорогая?

– Не… не знаю, – прошептала она. Тут рука минхеера ван Риттерса легко легла ей на ягодицу, и ноги у Луизы едва не подкосились. От прикосновения ее кожа под нижней юбкой словно загорелась. Он сжал ее маленькую круглую ягодицу, и она поняла, что надо попросить его остановиться или бежать из комнаты. Но не могла. Сталс и Элиза много раз говорили ей, что она всегда должна повиноваться минхееру. И ее как парализовало. Она принадлежит ему, как любая из его лошадей или собак. Она его имущество, его рабыня. И должна повиноваться ему без возражений, даже если не уверена в том, что он делает и чего хочет от нее.

– Конечно, Рембрандт позволил себе некоторую художественную вольность относительно размеров.

Луиза не могла поверить, что художник, написавший величественную фигуру Бога, нарисовал и это, но не исключала такого: даже знаменитый художник должен делать то, чего требует от него великий человек.

«Прости меня, милосердный Иисус», – взмолилась она и крепко зажмурилась, чтобы не видеть эту порочную картинку. Она услышала шелест шелка и его голос:

– Посмотри, Луиза, как это выглядит на самом деле.

Глаза ее были плотно закрыты, и он провел рукой по ее ягодицам, мягко, но настойчиво.

– Ты теперь большая девочка, Луиза. Тебе пора знать такие вещи. Открой глаза, дорогая.

Она послушно приоткрыла глаза. И увидела, что хозяин распахнул халат, а под халатом ничего нет. Она смотрела на предмет, который гордо восставал из складок шелка. На рисунке было простое и романтизированное его изображение. Он массивно поднимался из гнезда жестких черных волос и, казалось, был толщиной в ее запястье. Головка была не розовая, как на рисунке, а цвета спелой сливы.

Разрез на конце головки смотрел на нее, как глаз циклопа. Она снова крепко зажмурилась.

– Я обещала погулять с Гертрудой, – прошептала она.

– Ты очень добра к ней, Луиза. – Голос ван Риттерса звучал хрипло, такого она никогда раньше не слышала. – Но теперь ты должна быть добра и ко мне.

Он просунул руку ей под юбку и провел пальцами по обнаженной ноге. Задержался на мягкой ямке под коленом, и Луиза задрожала еще сильнее. Он говорил ласково и уверенно, но она знала, что он поступает плохо. Пальцы его оставили ямку и передвинулись на бедро. Прикосновение не было ни беглым, ни неуверенным, но властным, и она не могла противиться.

– Ты должна быть добра со мной, – повторил он, и Луиза поняла, что он имеет право этого от нее требовать. Она всем ему обязана. Если ему так нужно, у нее нет выбора… и в то же время она знала, что это плохо и Иисус ее накажет. Может, Он больше не будет любить ее из-за того, что они делают. Она услышала шелест страниц: хозяин свободной рукой перелистывал книгу, потом сказал:

– Посмотри!

Она попыталась хоть в этом не послушаться его и крепче закрыла глаза. Его прикосновение стало требовательнее, рука начала гладить впадинку, где ягодицы переходят в бедра.

Луиза открыла глаза – всего на мгновение – и сквозь ресницы посмотрела на новую страницу книги. Девушка, так на нее похожая, стояла на коленях перед молодым человеком. Юбка ее сзади была задрана, а обнаженный зад гладкий и округлый. И она, и молодой человек смотрели юноше в промежность. На лице девушки было ласковое выражение, словно она смотрит на любимую зверюшку, может, на котенка. Она держала это в своих маленьких руках, но ее изящные пальцы не могли обхватить его целиком.

– Правда, прекрасный рисунок? – спросил ван Риттерс. Луиза, несмотря на то, что перед ней был порок, испытывала странное сочувствие к этой паре. Они улыбались, они как будто любили друг друга и наслаждались тем, что делают. Она забыла снова закрыть глаза.

– Ты видишь, Луиза, что Господь создал мужчин и женщин разными. Каждый из них незавершен, но вместе они составляют целое.

Она не понимала, о чем он говорит, но она часто не понимала и слова отца или священника во время проповедей.

– Вот почему эта пара на рисунке кажется такой счастливой, и вот почему ты видишь, что они полны любви друг к другу.

С мягкой властностью его пальцы заскользили между ее ногами, перешли к месту соединения бедер. И тут он стал делать с ней что-то другое. Она почувствовала, что раздвигает ноги, чтобы ему было легче. Ощущение, которое ее охватило, она никогда раньше не испытывала. Она чувствовала, как счастье и любовь, о которых он говорил, распространяются в ней, пронизывают все ее существо. Она инстинктивно поняла: он хочет, чтобы она делала то же, что девушка на рисунке. Под мягким давлением его руки она опустилась на колени, и эта странная, уродливая и прекрасная штука оказалась в нескольких дюймах от ее глаз. Она смотрела в распахнутый халат хозяина, и потрясение и страх рассеивались. Она увидела, что, как и на картинке, эта очень приятная штука. Как та девушка, она взяла ее в руки. Ван Риттерс издал легкий стон, и Луиза ощутила, как горяча и тверда эта штука. Она ее зачаровала. Она мягко сжала ее и почувствовала порыв жизни, словно эта штука обладала собственным, самостоятельным существованием. Она принадлежала ей, и Луиза испытала странное ощущение власти, словно держала в руках самую суть его жизни.

Он опустил руки и накрыл ими ее ладони. Начал двигать их взад-вперед. Вначале она не поняла, что он делает, потом догадалась, что он показывает, чего хочет от нее. Ей очень хотелось доставить ему удовольствие, и она быстро и легко училась. Она стала проворно двигать пальцами, как ткач на ткацком станке, а он откинулся в кресле и застонал. Она подумала, что ему больно, и хотела встать, но он снова остановил ее рукой на плече и с отчаянием в голосе сказал:

– Нет, Луиза, продолжай. Не останавливайся. Ты такая хорошая, умная девочка.

Неожиданно он задрожал, громко выдохнул, вытащил из кармана красный шелковый носовой платок и прикрыл им свою промежность и ее руки. Она не хотела отпускать его, даже когда почувствовала, что ей в руки ударила горячая вязкая жидкость и промочила шелковую ткань. Когда Луиза попыталась продолжить свое занятие, он остановил ее.

– Достаточно, моя дорогая. Ты сделала меня очень счастливым.

Много времени спустя он приподнялся. Взял по одной ее маленькие руки и вытер шелковой тканью дочиста. Она не испытывала никакого отвращения. Он ласково улыбался и сказал:

– Я очень тобой доволен, но ты никому не должна рассказывать, что мы сегодня делали. Поняла, Луиза?

Она энергично кивнула. Ощущение вины испарилось, и она чувствовала благодарность и почтение.

– Теперь можешь вернуться к Гертруде. Завтра начнете уроки. Конечно, вы пойдете в школу верховой езды.

В следующие несколько недель Луиза видела его всего раз, и то издали. Она поднималась по лестнице в комнату Гертруды, когда лакей распахнул дверь и минхеер ван Риттерс повел процессию гостей. Это были прекрасно одетые процветающие дамы и господа. Луиза знала, что по меньшей мере четверо из них – члены Совета семнадцати, директора ВОК. Они явно хорошо пообедали и были веселы и шумны. Она спряталась за занавесом, пока они проходили, и смотрела на минхеера ван Риттерса со странным ощущением желания. На нем был длинный завитой парик, а также лента и звезда ордена Золотого Руна. Он был великолепен. Луиза испытала острую ненависть к улыбающейся элегантной женщине, которую он вел под руку. После того как они миновали ее убежище, она побежала в комнату, которую делила с Гертрудой, упала на кровать и заплакала.

– Почему он не хочет больше меня видеть? Чем я ему не угодила?

Она каждый день думала о происшествии в библиотеке, особенно когда гасила лампу и ложилась в постель в комнате рядом с комнатой Гертруды.

Но вот однажды минхеер ван Риттерс приехал в школу верховой езды. Луиза учила Гертруду приседать. Девочка была неловкой, неуклюжей, и Луизе пришлось ее подхватить, когда она потеряла равновесие, но ван Риттерс слегка улыбнулся и ответил ей игривым поклоном.

– Ваш преданный слуга, – сказал он, и Гертруда захихикала.

Минхеер не обращался непосредственно к Луизе, и она понимала, что не может говорить с ним без приглашения. Он посмотрел, как Гертруда сделала круг. Луизе приходилось идти рядом с пони, пухлое лицо Гертруды было искажено ужасом. Затем ван Риттерс исчез так же внезапно, как появился.

Прошла еще неделя. Луизу разрывали противоречивые чувства. Временами сознание грандиозности совершенного ею греха возвращалось и преследовало ее. Она позволила мужчине касаться себя, играть с ней, и получала удовольствие, держа эту его чудовищную штуку. Ей даже начинало это сниться, и она просыпалась в смятении, ее только недавно созревшие груди и интимные части горели и зудели. И, словно в наказание за грехи, ее груди все разбухали, пока не стали распирать блузку. Она пыталась спрятать их, держала руки скрещенными перед собой, но видела, как теперь стали поглядывать на нее конюхи и лакеи.

Ей хотелось поговорить о том, что случилось, с Элизой и попросить совета, но минхеер ван Риттерс запретил ей это делать. Поэтому она молчала.

Неожиданно Сталс сказал:

– Ты должна переселиться в собственную комнату. Приказ минхеера.

Луиза удивленно посмотрела на него.

– Но как же Гертруда? Она не может спать одна.

– Хозяин считает, что ей пора научиться. У нее тоже будет новая комната, а твоя – рядом. Гертруде дадут колокольчик, чтобы она могла вызывать тебя ночью.

Новые комнаты девочек располагались на этаже под библиотекой и спальней минхеера. Луиза превратила переезд в игру и смягчила опасения Гертруды. Они взяли всех ее кукол и устроили прием, чтобы познакомить с новым жильем. Луиза научилась говорить разными голосами за каждую игрушку – это всегда вызывало у Гертруды смех. Когда каждая кукла по очереди рассказала Гертруде, как она довольна новым домом, Гертруда успокоилась.

Комната Луизы оказалась светлой и просторной. Мебель решительно великолепная, с бархатными занавесями, позолоченными стульями и кроватью под пологом. На кровати пуховая перина и толстые одеяла. Был даже камин, отделанный мрамором, хотя Сталс предупредил, что ей будут давать одно ведро угля в неделю. Но – чудо из чудес – здесь оказалось и маленькое отгороженное помещение, в нем резное сиденье со скрывавшей его крышкой, а под сиденьем – ночной горшок. В первую ночь, ложась в постель, Луиза радовалась. Казалось, ей никогда не было так тепло, как в тот вечер.

Она очнулась от глубокого, без сновидений, сна и лежала неподвижно, пытаясь определить, что ее разбудило. Потом звук раздался снова, и ее сердце дрогнуло. Это были шаги, но доносились они со стороны забранной панелью стены в глубине комнаты. Луизу охватил страх перед сверхъестественным, и она не могла ни пошевелиться, ни закричать. Потом послышался скрип открывающейся двери, и ниоткуда показался призрачный свет. Медленно разошлась панель в дальней стене, и появилась неопределенная фигура. Высокий бородатый мужчина в штанах и белой рубашке с широкими сверху и суживающимися книзу рукавами и с шейным платком.

– Луиза!

Голос звучал глухо и отдавался необычным эхом. Именно такой голос должен быть у призрака. Луиза укрылась с головой и лежала, затаив дыхание. Она слышала приближающиеся к кровати шаги и видела сквозь щель в одеяле колеблющийся свет. Возле нее шаги остановились, и неожиданно одеяло было отброшено. На этот раз Луиза закричала, хотя понимала, что тщетно: Гертруда в соседней комнате спит крепко, даже землетрясение ее не разбудит, и на этом этаже Хоис-Брабанта они с ней одни. Она смотрела в лицо над собой в таком ужасе, что даже при свете лампы не узнала вошедшего.

– Не бойся, дитя. Я не причиню тебе вреда.

– О минхеер! – Она с облегчением крепко прижалась к его груди. – Я думала, вы привидение.

– Спокойней, дитя. – Он погладил ее по волосам. – Все позади. Бояться нечего. – Ей потребовалось немало времени, чтобы успокоиться. Тогда он сказал: – Я тебя не оставлю здесь одну. Идем со мной.

Он взял ее за руку, и она доверчиво пошла за ним босиком, в одной ночной рубашке. Он провел ее через дверь в стене. За ней оказалась винтовая лестница. Они поднялись по этой лестнице и прошли через другую потайную дверь. И неожиданно оказались в великолепном помещении, таком просторном, что даже пятьдесят свечей, горевших в канделябрах, оставляли дальние углы и потолок в тени. Он провел ее к камину, в котором высоко плясало желтое пламя.

Минхеер обнял ее и погладил по голове.

– Ты думала, я забыл тебя?

Она кивнула:

– Я думала, вы на меня рассердились и больше меня не любите.

Он усмехнулся и поднял ее лицо к свету.

– Какая ты красавица, малышка. Вот как я на тебя сердит и вот как я тебя не люблю.

Он поцеловал ее в губы, и она ощутила острый ароматный вкус его сигар, от которого почувствовала себя в безопасности. Наконец он разнял руки и усадил Луизу на мягкий диван перед камином. Потом прошел к столу, где стояли хрустальные бокалы и графин с рубиново-красной жидкостью. Налил и принес ей.

– Выпей. Это прогонит дурные мысли.

Она подавилась и закашлялась от крепкого спиртного, но потом дивное тепло разлилось по ее телу до кончиков пальцев на руках и ногах. Хозяин сел рядом, гладил ее по волосам и негромко рассказывал, как она красива, какая она хорошая девочка и как он скучал по ней. Успокоенная теплом в желудке и гипнотическим голосом, Луиза положила голову ему на грудь. Он приподнял край ее ночной рубашки, и она выбралась из нее. Теперь она была совершенно нагая. Она не испытывала никакого стыда, когда он играл ее телом и целовал лицо. И поворачивалась так, чтобы ему было удобнее.

Неожиданно он встал. Она смотрела, как он снимает рубашку и штаны. Когда он вернулся к дивану и остановился перед ней, ему не нужно было направлять ее руки: она сама совершенно естественно протянула их. Она смотрела на его член, когда, как он учил ее, оттянула назад кожу, обнажив блестящую, цвета сливы головку. Тогда он взял ее руки, отвел их и опустился перед ней на пол. Развел ей колени и уложил ее на спину, на мягкий бархат дивана. Опустил лицо, и она почувствовала, как его усы щекочут ее тело между бедер и перемещаются выше.

– Что вы делаете?! – в тревоге воскликнула Луиза. Раньше он так не делал, и она попыталась сесть. Он прижал ее, и она вдруг закричала и впилась ногтями ему в плечи. Его губы прижались к ее самым интимным местам. Ощущение было таким острым, что на мгновение Луизе показалось, что она теряет сознание.

Он спускался за ней по винтовой лестнице не каждый вечер. Часто по вечерам слышался грохот карет на булыжной мостовой под окном Луизы. Она задувала свечу и из-за занавески смотрела, как на очередной банкет или званый вечер приезжают гости минхеера ван Риттерса. После их отъезда она долго лежала без сна, надеясь услышать его шаги на лестнице, но обычно ее ждало разочарование.

На недели или даже месяцы он исчезал, уплывал на одном из своих кораблей в далекие края с необычными названиями. Когда его не было, она скучала и не находила себе места. Луиза обнаружила, что у нее не хватает терпения даже на Гертруду, и была очень недовольна собой.

Когда он возвращался, его присутствие заполняло весь большой дом, даже слуги оживлялись, всех охватывало возбуждение. Неожиданно всякая скука, всякое томление исчезали, когда Луиза слышала его шаги на лестнице, и она вскакивала с кровати и бежала к потайной двери встретить его. Позже он придумал сигнал, чтобы вызывать ее к себе, а не спускаться к ней. За ужином он посылал лакея с розой для Гертруды. Никто из слуг, доставлявших розу, не считал это странным: все знали, что минхеер испытывает необъяснимую привязанность к своей некрасивой и не слишком умной дочери. Но в такие вечера дверь на верху винтовой лестницы оставалась открытой, и когда Луиза проходила в нее, он ее ждал.

Эти встречи никогда не бывали одинаковыми. Каждый раз он изобретал для них обоих какую-нибудь новую игру. Заставлял ее надевать фантастические костюмы, играть роль молочницы, конюха или принцессы. Иногда приказывал ей надевать маску в виде головы демона или дикого зверя.

В другие вечера они разглядывали рисунки в зеленой книге и потом разыгрывали изображенные на них сцены. Когда он в первый раз показал ей рисунок, на котором девушка лежала под юношей и его стержень был на всю длину погружен в нее, Луиза не поверила, что такое возможно. Но он был мягок, терпелив и предупредителен, так что когда это произошло, боль не была сильной и лишь несколько капель девственной крови упали на простыни широкой кровати. Луизе казалось, что она добилась чего-то невероятного, и, оставшись одна, она со страхом и благоговением разглядывала нижнюю часть своего тела. Она была убеждена, что теперь уж хозяин ничему больше не может ее научить. Считала, что научилась доставлять ему и себе наслаждение самым удобным способом. Но она ошибалась.

Он уехал в одно из своих бесконечных путешествий, на этот раз в город под названием Санкт-Петербург, ко двору царя Петра Алексеевича – которого некоторые называли Петром Великим, – чтобы позаботиться о своих интересах в торговле ценными мехами. Когда он вернулся, Луиза была вне себя от возбуждения, и ей не пришлось долго ждать вызова. В этот вечер лакей принес Гертруде красную розу; Луиза в это время нарезала жареного цыпленка.

– Чему ты так радуешься, Луиза? – спросила Гертруда, глядя, как Луиза танцует по спальне.

– Потому что я люблю тебя, Герти, и всех на свете, – пропела Луиза.

Гертруда захлопала в ладоши.

– А я люблю тебя, Луиза.

Вечером, войдя через потайную дверь в спальню минхеера ван Риттерса, Луиза изумленно остановилась. Новая игра… она смутилась и даже испугалась. Слишком похоже на явь и страшно.

Голова минхеера ван Риттерса скрывалась под плотной черной кожаной маской с грубыми прорезями для глаз и рта. На нем был черный кожаный фартук и блестящие черные сапоги выше колен. Руки в черных перчатках он скрестил на груди. Она едва сумела оторвать от него взгляд, чтобы посмотреть на зловещее сооружение, стоявшее в центре комнаты. К таким привязывают преступников, когда публично бичуют их перед зданием суда. Но вместо обычных цепей с верха треножника свисали шелковые шнуры.

Она улыбнулась дрожащими губами, но он непроницаемо смотрел на нее через прорези в черном капюшоне. Ей захотелось повернуться и убежать, но он предвосхитил ее намерение. Подошел к двери и запер ее на ключ. Потом положил ключ в передний карман своего фартука. Ноги под ней подогнулись, и она опустилась на пол.

– Простите, – прошептала она. – Пожалуйста, не делайте мне больно.

– За грех блуда ты приговариваешься к двадцати ударам хлыстом.

Голос его звучал строго и резко.

– Пожалуйста, отпустите меня. Я не хочу играть в эту игру.

– Это не игра.

Он подошел к ней и, хотя она просила сжалиться, поднял и провел к треножнику. Привязал руки высоко над головой шелковыми шнурами. Луиза, с длинными золотистыми волосами, спадавшими на лицо, оглядывалась на него.

– Что вы со мной сделаете?

Он прошел к столу у дальней стены комнаты и, повернувшись к Луизе спиной, что-то взял. Потом, с театральной медлительностью, снова повернулся к ней с хлыстом в руке. Она заскулила, стараясь высвободиться из шелковых уз, связывавших руки, повисла на треножнике, дергаясь и извиваясь. Он подошел к ней, вложил палец в разрез ночной рубашки и разорвал ее донизу. Отбросил обрывки, и Луиза осталась обнаженной. Потом обошел треножник, остановился перед ней, и она увидела большую выпуклость под кожаным фартуком – свидетельство его возбуждения.

– Двадцать ударов, – повторил он холодным, незнакомым чужим голосом, – и ты будешь считать каждый удар. Поняла, маленькая распутница?

– Я не понимаю, в чем провинилась. Мне казалось, вам нравится.

Он взмахнул хлыстом, и плеть просвистела в воздухе у самого ее лица. Потом он зашел сзади, и она закрыла глаза и напряглась всем телом, но все равно боль была невероятной, и Луиза громко закричала.

– Считай, – приказал он, и она подчинилась, шевеля побелевшими дрожащими губами.

– Один! – прокричала она.

Так продолжалось без жалости, без перерывов, пока она не лишилась чувств. Он поднес к ее носу маленький зеленый флакон, и едкие испарения привели ее в себя. И все началось снова.

– Считай! – приказал он.

Наконец она смогла прошептать «двадцать», и он положил хлыст на стол. Подходя к ней, он развязывал кожаные ремешки фартука. Луиза висела на треножнике, не в силах поднять голову или упереться во что-нибудь. Спина, ягодицы и верхняя часть ног горели словно в огне.

Он подошел к ней сзади, и она почувствовала, как он раздвигает ее красные исхлестанные ягодицы. Последовала боль, еще более сильная, чем все предыдущее. Он вошел в нее самым противоестественным, извращенным путем, разрывал ее на части. Страшная боль охватила внутренности Луизы, и в ней нашлись новые силы, чтобы кричать, кричать…

Наконец он снял ее с треножника, закутал в одеяло и отнес вниз по лестнице. И, ни слова не сказав, оставил в кровати, в слезах. Утром, с трудом добравшись до туалета и сев на резное сиденье, она обнаружила, что по-прежнему кровоточит.

Семь дней спустя, когда ее шрамы еще не залечились, Гертруда снова получила красную розу. Дрожа, беззвучно плача, Луиза поднялась по лестнице в ответ на призыв. А когда вошла, в центре комнаты стоял треножник, а на минхеере были маска и кожаный фартук палача.

Ей потребовались месяцы, чтобы набраться храбрости, но наконец она пошла к Элизе и рассказала, как обращается с ней минхеер. Она задрала юбку и повернулась, чтобы показать шрамы на спине. Потом нагнулась и показала красный, воспаленный задний проход.

– Прикройся, бесстыдная шлюха, – закричала Элиза и ударила ее по щеке. – Как ты смеешь клеветать на такого великого и доброго человека? Я немедленно доложу об этом минхееру, а пока велю Сталсу закрыть тебя в винном погребе.

Два дня Луиза провела на каменном полу в темном углу погреба. Боль ниже спины грозила поглотить всю ее душу. На третий день за ней из города явились сержант и трое солдат из городской стражи. Когда ее выводили во двор кухни, она поискала взглядом Гертруду, Элизу или Сталса, но не увидела ни их, ни других слуг.

– Спасибо, что спасли меня, – сказала она сержанту. – Еще день я бы не перенесла.

Он бросил на нее загадочный взгляд.

– Мы обыскали твою комнату и нашли украденные тобой драгоценности, – сказал он. – Какая чудовищная неблагодарность по отношению к человеку, который был так добр к тебе! Посмотрим, что скажет магистрат.

Магистрат страдал от последствий вчерашних вечерних излишеств. Он был одним из пятидесяти гостей на приеме в Хоис-Брабанте, чьи погреба и стол славились по всем Нидерландам. Коэн ван Риттерс был его старым другом, и магистрат сердито посмотрел на молодую женщину, которую привели к нему. Накануне вечером Коэн говорил с ним об этой девчонке, пока они курили сигары и приканчивали бутылку старого коньяка. Магистрат нетерпеливо выслушал отчет сержанта о найденных доказательствах; сержант положил перед ним сверток с украденными драгоценностями, найденный в комнате Луизы.

– Подсудимая приговаривается к пожизненной каторге в Батавии, – вынес решение магистрат.

«Золотая чайка» стояла в гавани, готовая к отплытию. Из суда Луизу отвели прямо на корабль. Там ее встретил старший надзиратель. Он внес ее имя в список, потом двое его людей надели на ноги девушке цепи и отвели ее на нижнюю палубу.

И вот теперь, почти год спустя, «Золотая чайка» стоит на якоре в Столовом заливе. Даже сквозь толстые дубовые доски борта Луиза расслышала окрик:

– Шлюпка с продуктами. Разрешите причалить?

Она очнулась после долгой задумчивости и всмотрелась в щель крышки орудийного порта. И увидела шлюпку, в которой гребли к кораблю несколько черных и белых. На носу стоял высокий широкоплечий головорез, и Луиза вздрогнула, узнав того, что был за рулем. Тот самый молодой человек, который спросил ее имя и бросил ей рыбу. Она дралась за обладание этим драгоценным даром, потом разрезала своим лезвием и поделилась с тремя другими женщинами. Они не были ее подругами – на борту этого корабля друзей вообще не могло быть, но в самом начале плавания эти четверо заключили договор о взаимозащите, просто чтобы выжить. Они съели рыбу сырой под завистливыми взглядами других женщин, которые столпились вокруг, ожидая возможности ухватить кусок.

Глядя, как тяжело груженная продуктами шлюпка причаливает к борту корабля, Луиза с тоской вспоминала замечательный вкус сырой рыбы. Послышался стук, крики, заскрипели лебедки, офицеры выкрикивали приказы. Луиза в щель видела, как на борт поднимают корзины и ящики со свежими продуктами. Она чувствовала запах фруктов и свежезамаринованных овощей. Рот ее наполнился слюной, но она знала, что большая часть этого изобилия пойдет в офицерскую столовую, а то, что останется, – матросам и тюремщикам. И ничего не дойдет до заключенных. Как и раньше, они будут получать сухари, изъеденные долгоносиками, и соленую свинину, кишащую червями.

Неожиданно она услышала стук в крышку орудийного порта дальше по палубе и мужской голос, произносивший негромко, но настойчиво:

– Луиза! Есть здесь Луиза?

Прежде чем она смогла ответить, другая женщина завопила в ответ:

– Ja, дорогой, я Луиза. Хочешь попробовать мой горшочек с медом?

Все рассмеялись.

Луиза узнала мужской голос. Она пыталась перекричать хор грязных предложений и обвинений, но женщины заглушали ее со злобной радостью, и она поняла, что ее не услышат. С растущим отчаянием она всматривалась в щель, но поле зрения было ограничено.

– Я здесь! – кричала она по-голландски. – Я Луиза!

Неожиданно перед ней появилось его лицо. Он, должно быть, стоял на банке шлюпки, пришвартованной сразу под портом.

– Луиза? – Он прижался глазом с другой стороны щели, и они посмотрели друг на друга с расстояния в несколько дюймов. – Да. – Он неожиданно рассмеялся. – Голубые глаза! Ярко-голубые глаза.

– Кто ты? Как тебя зовут?

Повинуясь какому-то порыву, она заговорила по-английски.

– Ты говоришь по-английски?

– Нет, болван, по-китайски! – рявкнула она в ответ, и он снова рассмеялся. Судя по голосу, он был человек властный и дерзкий, но это единственный дружелюбный голос, какой она услышала за год.

– Какая ты бойкая! У меня есть для тебя кое-что еще. Можешь открыть эту крышку? – спросил он.

– Когда сверху смотрят все стражники? – в ответ спросила она. – Если увидят, что мы разговариваем, меня изобьют.

– Нет, нас скрывает крутизна борта.

– Подожди, – сказала она и вытащила свой кинжал. Быстро перерезала последние волокна, которые еще удерживали на месте замок. Потом откинулась назад, прижалась босыми ногами к крышке порта и надавила изо всех сил. Петли заскрежетали и подались на несколько дюймов. Она увидела его пальцы: он пытался сделать щель пошире.

Потом он просунул в отверстие небольшой парусиновый сверток.

– Там тебе письмо, – прошептал он, приблизив лицо. – Прочти.

И он исчез.

– Погоди! – взмолилась она, и его лицо снова появилось в отверстии. – Ты не сказал, как тебя зовут.

– Джим. Джим Кортни.

– Спасибо, Джим Кортни, – сказала она и опустила крышку.

Три женщины плотным защитным кольцом окружили ее, пока она раскрывала пакет. Они быстро разделили сушеное мясо и жесткие сухари и с отчаянной жадностью сгрызли эту неаппетитную пищу. Увидев гребень для волос, Луиза почувствовала, что на глаза ей навернулись слезы. Гребень был из пятнистого черепашьего панциря цвета меда. Она провела гребнем по волосам; он скользил гладко, не выдергивая пряди, как грубая гребенка, которую она вырезала из дерева. Затем она обнаружила напильник и нож, завернутые вместе в обрывок ткани. Нож с роговой ручкой, его лезвие, которое она попробовала на пальце, оказалось тонкое и острое. Отличное оружие. Маленький прочный напильник, трехгранный. Луиза впервые за все эти месяцы почувствовала прилив надежды. Она посмотрела на кандалы на ногах. Кожа под ними покрылась мозолями. Нож и напильник – дар бесценный, но больше всего ее тронул гребень. Это доказательство, что он видит в ней женщину, а не арестантку, отребье из канав и трущоб. Она порылась в мешке в поисках обещанного письма. Это был один листок дешевой бумаги, искусно сложенный конвертом. Четким крупным почерком на нем было написано «Луизе». Она развернула листок, стараясь не разорвать. Написано было на ломаном голландском, но она сумела понять суть.

«Напильником перепили кандалы. Завтра ночью под кормой будет ждать лодка. Когда услышишь две склянки средней вахты, прыгай. Я услышу всплеск. Не трусь».

Ее сердце учащенно забилось. Она сразу поняла, что шансы на успех ничтожны. Могут помешать сотни обстоятельств, не считая мушкетной пули или акульих зубов. Но главное, она нашла друга, а с ним надежду на спасение, пусть и очень слабую. Она разорвала записку на мелкие кусочки и бросила их в зловонное ведро с испражнениями. Никто из стражников и не подумает искать там. Потом она забралась под лафет, в темноту, в единственное место, где могла побыть одна, и села, сложив ноги так, чтобы легко добраться до цепей. Первым же прикосновением напильника она провела мелкую, но яркую бороздку, и несколько частиц железа полетели на палубу. Кандалы были выкованы из незакаленной стали плохого качества, но требовались время и настойчивость, чтобы распилить их.

– В моем распоряжении день и ночь, – подбадривала она себя. – До двух склянок средней вахты.

Луиза прижала напильник к бороздке, и новые частицы железа посыпались на палубу.

Лодка избавилась от груза и теперь шла легко. За рулем сидел Мансур, а Джим греб и поглядывал назад, за корму. Снова и снова он улыбался, вспоминая короткий разговор с Луизой. Она говорит по-английски, на хорошем английском, лишь с легким голландским акцентом, она умна и быстро соображает. Она быстро применяется к обстоятельствам. Это не безмозглая воровка или шлюха. Он видел в щель ее голые ноги, когда она помогала ему приоткрыть крышку. Болезненно худые и натерты цепями, но длинные и прямые, не кривые, не изуродованы рахитом. «Отличная кровь!» – как сказал бы его отец о породистой кобыле. Рука, которая взяла сверток, была грязной, с обломанными растрескавшимися ногтями, но красивой формы, и пальцы тонкие, заостренные. Рука дамы, а не рабыни или судомойки. «Да, она не пахнет розами или лавандой. Но она бог знает сколько времени провела в этой грязной лохани. А ты чего ожидал?» Он находил ей оправдания. Потом подумал о ее глазах, удивительных голубых глазах, и на его лице появилось мягкое, мечтательное выражение.

– Эй, братишка! – крикнул Мансур. – Греби! Если будешь зевать, мы наткнемся на остров Роббен.

Джим очнулся как раз вовремя, чтобы встретить следующую волну, поднявшую корму лодки.

– Море волнуется, – хмыкнул его отец. – Как бы к утру не разыгралась буря. Надо перевезти остатки груза, пока не начало штормить.

Джим оторвал взгляд от удалявшегося корабля и посмотрел за него. Сердце его дрогнуло. Грозовые тучи на горизонте напоминали темные горы.

«Нужно придумать предлог, чтобы остаться на берегу, когда повезут последний груз на «Золотую чайку», – решил он. – Другого шанса подготовиться у меня не будет».

Когда мулы начали вытаскивать шлюпку на берег, Джим сказал отцу:

– Надо отнести капитану Гуго его долю. Если не положить в его толстый кулак горстку монет, он может нам навредить.

– Пусть старый вор подождет. Ты мне нужен, чтобы помочь со следующим грузом.

– Я обещал Гуго, да и у тебя для следующей ходки есть полный экипаж.

Том Кортни проницательно посмотрел на сына. Он хорошо его знал. Джим что-то задумал. Не в привычках Джима увиливать от работы. Напротив, это скала, на которую Том вполне может опереться. Именно он наладил отношения с интендантом тюремного корабля, он получил у Гуго разрешение на торговлю, он руководил разгрузкой первой шлюпки. Ему можно доверять.

– Ну, не знаю…

Том задумчиво погладил подбородок.

Быстро вмешался Мансур.

– Отпусти его, дядя Том. Я его заменю.

– Хорошо, Джим. Иди в гости к своему другу Гуго, – согласился Том, – но будь на берегу, чтобы помочь с лодками, когда мы вернемся.

* * *

Позже с гребня дюны Джим смотрел, как шлюпки с последним грузом для «Золотой чайки» гребут к кораблю. Ему показалось, что волны выше, чем утром, и ветер ерошит гривы этого табуна скачущих белых лошадей.

– Помилуй нас Боже, – вслух сказал он. – Если начнется шторм, я не смогу подобрать девушку, пока он не закончится.

И тут он вспомнил свои указания ей. Он велел ей точно в две склянки средней вахты прыгать за борт. Он не может отправить ей другое послание, чтобы она этого не делала. Хватит ли у нее здравого смысла остаться на борту в бурю, поймет ли она, что он не мог явиться на свидание, или все равно бросится за борт и погибнет в темноте? Мысль о том, как она будет тонуть в темных водах, была словно удар кулаком в живот, и его затошнило. Он повернул Драмфайра головой к крепости и сжал бока лошади коленями.

Капитан Гуго удивился, но и обрадовался тому, что так быстро получил комиссионные. Джим бесцеремонно оставил его, отказавшись даже от чашки кофе, и поскакал назад на берег. В пути он напряженно размышлял.

У него так мало времени, чтобы все продумать. Всего несколько часов назад он убедился, что у девушки хватит духа решиться на опасный побег. Прежде всего, если удастся доставить ее на берег, надо будет отыскать для нее безопасное укрытие. Как только ее исчезновение обнаружат, на поиски отправится весь гарнизон – сотня пехотинцев и кавалерийский эскадрон. У войск компании в крепости мало других дел, и охота за человеком, тем более за женщиной, будет самым будоражащим воспоминанием за все годы службы. Полковник Кайзер, командир гарнизона, захочет обязательно поймать сбежавшую арестантку.

Впервые Джим позволил себе задуматься о последствиях, если его опрометчивый план рухнет. И встревожился: он может навлечь беду на семью. Строгий закон, изданный директорами ВОК, всемогущими Семнадцатью из Амстердама, запрещал иностранцам поселяться или вести дела в колонии. Однако, как и со многими другими строгими законами директоров в Амстердаме, была возможность обойти его в особых обстоятельствах. К таким особым обстоятельствам относилась выраженная в крупных суммах благодарность его превосходительству губернатору ван де Виттену. Братьям Кортни разрешение проживать и вести торговлю в колонии Доброй Надежды обходилось в двадцать тысяч гульденов ежегодно. Ван де Виттен вряд ли захочет отменить свое разрешение. Они с Томом Кортни были в дружеских отношениях, и Том делал щедрые взносы в неформальный пенсионный фонд ван де Виттена.

Джим надеялся, что если они с девушкой просто исчезнут из колонии, его семью не в чем будет обвинить. Конечно, возникнут подозрения; в конечном счете это может стоить отцу еще одного дара ван де Виттену, но, если он не вернется, все закончится благополучно.

Есть только две возможности бегства из колонии. Самый естественный и наилучший – морем. Но для этого нужен корабль. Братьям Кортни принадлежат два вооруженных торговых корабля – две легко управляемые и быстроходные шхуны для торговли с далекими местностями вплоть до Аравии и Бомбея. Однако сию минуту оба корабля в море и не вернутся назад до перемены муссона, а это произойдет лишь через несколько месяцев.

У Джима собрано немного денег, возможно, даже достаточно, чтобы заплатить за проезд на одном из кораблей, стоящих сейчас в Столовом заливе. Но как только об исчезновении девушки доложат, полковник Кайзер первым делом отправит на борта всех кораблей отряды – с обыском. Можно попытаться украсть лодку, например, баркас с достаточными мореходными качествами, чтобы они с девушкой смогли добраться до одного из португальских портов на побережье Мозамбика, но всех капитанов предупредят о возможности пиратства. И наиболее вероятной наградой за его усилия станет мушкетная пуля в живот.

Приходится признать, что даже при самом благоприятном стечении обстоятельств морской маршрут для них закрыт. Остается другой. Джим повернулся и посмотрел на север, на далекие горы, с которых еще не стаял зимний снег. Он остановил Драмфайра и задумался о том, что там. Сам Джим отъезжал от колонии в сторону этих вершин не более чем на пятьдесят миль, но он знал людей, которые уходили гораздо дальше и возвращались с огромными запасами слоновой кости. Рассказывали даже о старом охотнике, который на берегу безымянной речки далеко к северу подобрал блестящий камень и продал алмаз в Амстердаме за сто тысяч гульденов. Джим чувствовал, как от возбуждения у него покалывает кожу. Много раз по ночам мечтал он о том, что скрывалось за голубым горизонтом. Он говорил об этом с Мансуром и Замой, и они обещали друг другу когда-нибудь отправиться туда. Неужели боги приключений подслушали его хвастливые обещания и сговорились изгнать его в глухомань? Джим рассмеялся и послал Драмфайра вперед.

Отец, дядя Дориан, все слуги и освобожденные рабы в течение нескольких ближайших часов будут заняты, и Джиму надо действовать быстро. Он знал, где отец держит ключи от кладовой и арсенала. Он отобрал из стада в краале шесть крепких мулов, заседлал их и принялся грузить. Десяток лучших мушкетов, парусиновые сумки с пулями, бочонки с черным порохом, свинцовые стержни и формы, чтобы отливать новые пули; топоры, ножи и одеяла; бисер и ткани для торговли с дикими племенами, которые могут встретиться; основные лекарства, котлы, бутылки для воды; иголки и нитки и все прочее необходимое для жизни в глуши, но никаких излишеств. Кофе не излишество, уговаривал он себя и добавил мешок с кофейными зернами.

Когда животные были нагружены, он отвел вереницу мулов в спокойное место у ручья в лесу почти в двух милях от Хай-Уэлда. Здесь он снял с мулов поклажу, чтобы животные могли отдохнуть, стреножил и оставил пастись в роскошной траве на берегу ручья.

К тому времени как он вернулся в Хай-Уэлд, шлюпки уже возвращались от «Золотой чайки». Джим пошел навстречу отцу, Мансуру и возвращавшимся экипажам, которые поднимались на дюны. Он поехал с ними и прислушивался к их разговорам. Все вымокли в морской воде и очень устали, потому что путь от голландского корабля в такую погоду был долгим и трудным.

Мансур описал его сжато:

– Тебе повезло, что тебя там не было. Волны обрушивались на нас, как водопад.

– Девушку видел? – спросил Джим шепотом, чтобы не услышал отец.

– Какую девушку?

Мансур бросил на него внимательный взгляд.

– Сам знаешь какую, – ответил Джим и ущипнул его за руку.

Мансур посерьезнел.

– Всех заключенных согнали на нижнюю палубу и закрыли люки. Один из офицеров сказал дяде Тому, что капитан собирается отплыть, как только кончит запасаться провизией и заполнит бочки с водой. Самое позднее – завтра. Он не хочет, чтобы буря задержала его у берега под ветром. – Он увидел на лице Джима отчаяние и сочувственно продолжил: – Прости, брат, но корабль скорее всего завтра к полудню уйдет. Да и какой от нее толк, от арестантки? Ты ничего не знаешь о ней – мало ли что она натворила? Может, убила кого-нибудь. Пусть уплывает, Джим. Забудь о ней. В синем небе не одна птица, а на равнинах Камбеду не одна зеленая травинка.

Джим вспыхнул, гневные слова рвались у него с языка, но он сдержался. Оставив остальных, он направил Драмфайра на гребень дюны. С высоты он посмотрел на залив. Шторм собирался прямо на глазах, небо потемнело до срока. Ветер стонал и ерошил волосы Джима, развевал гриву Драмфайра. Пришлось защищать глаза от песка и пены, которыми швырялся ветер. Поверхность моря была покрыта белой пеной, высокие волны обрушивались на берег. Удивительно, что отец сумел привести назад лодки в такую зыбь, но Том Кортни опытный моряк.

Почти в двух милях от берега «Золотая чайка» казалась еле заметным серым пятном с голыми мачтами, которое покачивалось и исчезало за каждой новой волной, прокатывавшейся по заливу. Джим смотрел, пока темнота полностью не скрыла корабль. Тогда он поскакал через дюны назад в Хай-Уэлд. Здесь он застал Заму еще в конюшне, тот обтирал лошадей.

– Пойдем со мной, – приказал Джим, и Зама послушно пошел за ним в сад. Оказавшись там, где их не могли видеть из дома, они сели рядом и помолчали. Потом Джим заговорил на лози, языке лесов, чтобы Зама сразу понял: обсуждать придется очень серьезные дела.

– Я ухожу, – сказал он.

Зама смотрел ему в лицо, но с каким выражением, было скрыто темнотой.

– Куда, Сомойя? – спросил он.

Джим показал на север.

– Когда ты вернешься?

– Не знаю. Может, никогда, – ответил Джим.

– Тогда я должен попрощаться с отцом.

– Ты идешь со мной? – спросил Джим.

Зама посмотрел на него с упреком. Ответа на такой простой вопрос не требовалось.

– Аболи был отцом и мне. – Джим встал и обнял Заму за плечи. – Идем к его могиле.

Под вспышки молний они поднялись по холму, но у обоих было острое ночное зрение, и поднимались они быстро. Могила располагалась на восточном склоне, сознательно выбранном так, чтобы покойник каждое утро видел восход солнца. Джим помнил каждую подробность похорон. Том Кортни забил большого черного быка, и жены Аболи завернули труп старика во влажную бычью шкуру. Затем Том, как спящего ребенка, понес некогда могучее тело, ссохшееся от старости, и опустил в глубокую шахту. Он посадил Аболи прямо и положил рядом его оружие и самое ценное имущество. Затем вход в шахту закрыли огромным камнем. Чтобы поставить камень на место, потребовались две упряжки быков.

Теперь, в темноте, Джим и Зама склонились перед этим камнем и молились племенным богам лози и самому Аболи, который после смерти присоединился к мрачному пантеону. Раскатистый гром сопровождал их молитвы. Зама попросил у отца благословения на путешествие, которое их ожидало, потом Джим поблагодарил его за науку владеть мушкетом и шпагой и напомнил Аболи, как тот в первый раз взял его на охоту на львов.

– Защити своих сыновей так, как ты защищал нас в тот день, – попросил Джим, – потому что мы уходим в путешествие, сами не зная куда.

Потом они сидели спиной к могильному камню, и Джим объяснял Заме:

– Я подготовил мулов. Они стреножены у ручья. Отведи их в горы, к Маджубе, Месту Голубей, и жди меня там.

Маджуба – небольшая хижина у подножия холмов, которую пастухи Кортни использовали, когда летом перегоняли стада на высокогорные пастбища, а члены семьи Кортни – при охоте на кваггу, антилопу канна и нильгау. В это время года хижина пустовала. Юноши попрощались с великим воином, сидящим в вечной тьме за камнем, и направились к поляне у ручья. Джим достал из одного вьюка фонарь и при его свете помог Заме нагрузить на мулов тяжелые вьюки. Потом направил его по тропе, уходящей на север в горы.

– Что бы ни случилось, я приду через два дня. Жди! – крикнул Джим на прощание, и Зама отправился дальше один.

К тому времени как Джим вернулся в Хай-Уэлд, в доме все спали. Но Сара, его мать, оставила ему на печи горячий ужин. Услышав, как он гремит кастрюлями, она вышла в ночной сорочке, села и наблюдала, как он ест. Она помалкивала, но ее глаза были печальны, а углы рта опустились.

– Да благословит тебя Бог, мой единственный сын, – прошептала она, целуя его на ночь. Ранее в тот же день она видела, как он повел в лес мулов, и чутьем матери поняла, что он уходит. Она взяла лампу и поднялась в спальню, где мирно храпел Том.

Джим этой ночью спал мало, прислушиваясь к ветру, который ударял в дом и гремел оконными ставнями. Встал он намного раньше остальных. В кухне налил себе чашку горячего черного кофе из эмалевого котелка, который всегда стоял в глубине печи. Еще затемно он прошел к конюшне и вывел Драмфайра. Проехал к берегу, и, как только поднялся на вершину дюны, ветер набросился на них из темноты, как голодный зверь. Джим отвел Драмфайра назад, под защиту дюны, потом пешком снова поднялся на вершину. Плотнее завернувшись в плащ, натянув шляпу с широкими полями, он сел ждать первых проблесков рассвета. Он думал о девушке. Она показала себя сообразительной, но достаточно ли она разумна, чтобы понять, что в такую погоду никакая лодка не сможет выйти в залив? Поймет ли, что он ее не бросил?

Низкие тяжелые облака отдаляли рассвет, но и с его приходом картина неистовства стихии лишь слегка осветилась. Джим встал; ему пришлось наклониться, преодолевая ветер, как будто он пересекал быструю реку. Держа шляпу обеими руками, он искал голландский корабль. Но вот вдали он заметил нечто менее непостоянное, чем потоки пены. Он продолжал смотреть; пятно в бурном море не исчезало.

– Парус! – воскликнул он, и ветер сорвал слово с его губ. Однако корабль находился не там, где Джим ожидал увидеть «Золотую чайку». Этот корабль под парусом, а не на якоре. Он должен понять, «Золотая чайка» ли это пытается выйти из залива, или какой-то другой корабль, стоявший здесь на якоре. Маленькая охотничья подзорная труба в его седельной сумке! Он повернулся и побежал по мягкому песку туда, где укрыл от ветра Драмфайра.

Снова поднявшись на вершину, он поискал корабль. Потребовалось несколько минут, чтобы найти его, но вот он увидел паруса. Сев на песок, используя колени и локти как треножник, чтобы сопротивляться ветру, он направил окуляр на далекий корабль. Он видел паруса, но волны закрывали корпус, пока случайная комбинация волн и ветра не подняла его высоко.

– Это он! – Сомнений не осталось. – «Золотая чайка».

Джима охватило гнетущее ощущение неумолимого рока. На его глазах Луизу уносило в какую-то грязную тюрьму на краю света, и он ничем не мог помешать.

– Господь, прошу тебя, не забирай ее у меня так скоро! – в отчаянии взмолился он, а далекий корабль уходил в бурю, капитан старался увести его подальше от смертоносного наветренного берега. Джим взглядом моряка следил в подзорную трубу за маневрами корабля. Том хорошо обучил его, и Джим понимал действие и противодействие сил ветра, киля и паруса. Он видел, насколько близок корабль к катастрофе.

Свет усилился, и теперь даже невооруженным глазом можно было следить за страшной борьбой корабля с бурей. Еще через час корабль по-прежнему находился в заливе, и Джим перевел трубу с него на черный, похожий на акулу остров Роббен, охраняющий выход из бухты. С каждой минутой становилось все очевиднее, что «Золотая чайка» не сможет выйти в море этим галсом. Капитану придется повернуть. У него нет выбора: дно под кораблем сейчас слишком далеко, чтобы попытаться снова бросить якорь, а буря неумолимо несет его на черные скалы острова. Если так пойдет и дальше, корпус будет разбит в щепки.

– Ну! – вскочил на ноги Джим. – Поворачивай! Ты убьешь их, идиот!

Он имел в виду и корабль, и девушку. Джим знал, что Луиза все еще заперта внизу, и даже если каким-то чудом она уйдет с орудийной палубы, цепи на ногах утянут ее вниз, едва она окажется за бортом.

Корабль упрямо шел прежним курсом. Поворот корабля в такой ветер означает смертельный риск, но капитан вскоре поймет, что у него нет другого выхода.

– Поздно! – стонал Джим. – Слишком поздно!

И тут он увидел, что началось: паруса провисли, их силуэт изменился – корабль разворачивался носом к буре. Джим, держа трубу дрожащими руками, смотрел и видел, как замедлился поворот. Наконец корабль застыл, все его паруса бились и хлопали, не давая возможности лечь на другой курс. И тут Джим заметил надвигающийся на судно очередной мощный шквал. Море у основания несущегося полога дождя и ветра вскипело, корабль накренился так, что показалось его дно, обросшее водорослями и ракушками. И тут его подхватил шквал. Судно исчезло, словно никогда не существовало. В отчаянии Джим ждал, когда оно снова появится. Корабль мог перевернуться вверх килем и даже вообще уйти на дно – он не знал, чего ожидать. Глаза его горели, перед ними все расплывалось, но он напряженно вглядывался в подзорную трубу. Шквалу, казалось, потребовалась целая вечность, чтобы уняться. Затем корабль неожиданно появился снова, но казалось, что это совсем другое судно, так разительно изменился его вид.

– Снесло мачты! – простонал Джим. Несмотря на вызванные напряжением и ветром слезы, которые текли по щекам, он не мог оторваться от окуляра. – И грот, и фок! Он потерял обе мачты!

Из раскачивающегося корпуса торчала только бизань-мачта, путаница парусов и тросов, свисавшая за борт, заметно замедлила ход корабля и его способность уваливать под ветер. Тот толкал корабль обратно в залив, но не на скалы острова Роббен, а прямо на рокочущий прибой у берега в том месте, где стоял Джим.

Джим быстро подсчитывал расстояние, углы и скорость.

«Выбросит на берег меньше чем через час, – прошептал он. – Да поможет Господь тем, кто на борту, когда произойдет крушение. – Он опустил трубу и обратной стороной ладони вытер слезы со щек. – И прежде всего, Господь, помоги Луизе».

Он пытался представить себе, что сейчас происходит на нижней палубе «Золотой чайки», но воображение ему отказывало.

* * *

Ночью Луиза не сомкнула глаз. Час за часом, пока «Золотая чайка» вздымалась и опускалась на волнах, натягивая якорный канат, а шторм безжалостно выл в ее снастях, девушка сидела под лафетом орудия, работая напильником. Она обернула цепь куском парусины, чтобы приглушить скрежет металла о металл. Но от напильника у нее на ладони появился волдырь. Когда он лопнул, ей пришлось прикрыть рану парусиной. Первый бледный отблеск рассвета показался в щели крышки орудийного порта, а цепь удерживала только тонкая полоска металла, когда Луиза подняла голову и услышала грохот, который ни с чем нельзя было спутать, – гремела якорная цепь, – и топот босых ног матросов, работавших над ее головой за лебедкой. Потом на палубе послышались возгласы офицеров и шорох: матросы поднимались на мачты.

– Отплываем!

Это слово прокатилось по всей нижней палубе, и женщины проклинали судьбу, или бранили капитана и экипаж, или вообще кричали то, чего требовали Бог и их настроение. Отдых кончился. Мучения, связанные с плаванием в тропических водах, возобновлялись. Они почувствовали, как изменилось движение корабля, когда якорь был поднят со дна и судно ожило, начиная борьбу со штормом.

Мрачный горький гнев охватил Луизу. Спасение казалось таким близким! Она подползла к щели в крышке. Света было слишком мало, а пены и брызг слишком много, и она увидела лишь очертания суши. «Мы еще близко, – сказала она себе. – Милостью Бога, я бы еще могла добраться». Но в глубине души она знала, что несколько миль бурного моря, которые отделяли ее от берега, ей не преодолеть. Даже если она сумеет разрезать цепь, выбраться через орудийный порт и прыгнуть за борт, не пройдет и нескольких минут, как она уйдет под воду. А Джим Кортни не будет ждать ее, чтобы спасти.

– Лучше сразу утонуть, – сказала она себе, – чем гнить в этом завшивленном аду.

И принялась ожесточенно пилить последнюю полоску металла, удерживавшую цепь. Вокруг отчаянно кричали и вопили женщины: их безжалостно бросало из стороны в сторону. Буря раскачивала корабль, вертя его вправо-влево. Луиза заставляла себя продолжать работу. Еще несколько движений напильника, и звено распалось и цепь упала на пол. Луиза потратила всего минуту на то, чтобы растереть опухшие, израненные лодыжки. Потом залезла под орудие и взяла из тайника нож с роговой ручкой. «Никто не сможет меня остановить», – мрачно прошептала она. Она снова вернулась к порту и ослабила дужку замка. Потом спрятала нож в сумку под платьем. Спиной прижалась к крышке и попробовала открыть ее. Корабль накренился вправо, и палуба перед ней поднялась. Прилагая все силы, Луиза сумела приоткрыть крышку лишь на несколько дюймов, и тут же ее окатил сквозь щель поток соленой воды. Пришлось снова захлопнуть крышку.

– Помогите мне! Помогите открыть крышку порта! – в отчаянии обратилась она к трем своим союзницам среди заключенных. Те смотрели на нее с тупым, коровьим выражением. Помочь ей они смогут, только если им самим будет грозить опасность. Луиза бросила еще один взгляд в щель и между волнами разглядела темные очертания близкого острова.

«Сейчас мы должны повернуть, – подумала она, – или нас выбросит на скалы. – За месяцы заключения она научилась понимать, как движется и управляется корабль. – На другом галсе наклон корпуса будет мне помогать». Они присела, приготовилась, и наконец нос повернул по ветру и движение корпуса под Луизой изменилось. Сквозь свист ветра Луиза расслышала наверху голоса офицеров, отдающих приказы, и топот босых ног. Она подготовилась к переходу на другой галс. Но этого не произошло, корабль продолжал медлительно и тяжело раскачиваться в воде.

Одна из женщин, у которой муж якобы был боцманом на корабле ВОК, бывавшем в Индии, отчаянно закричала:

– Капитан пропустил поворот бейдевинд, глупая свинья! Господи Иисусе, мы в цепях!

Луиза знала, что это значит. Корабль, стоя носом к ветру, потерял возможность поворота и теперь не может перейти на другой курс. Он, беспомощный, зажат в объятиях бури.

– Слышите?! – закричала женщина. И все услышали сквозь грохот бури приближающийся рев. – Шквал! Он нас перевернет!

Все беспомощно съежились в цепях и слушали, как звук нарастает. Вой и свист приближающегося шквала оглушил их; когда уже казалось, что он не может стать громче, шквал обрушился на корабль. Судно покачнулось, накренилось и начало валиться, как слон с простреленным сердцем. Все заглушал треск ломающихся и рвущихся снастей, потом громкий, как пушечный выстрел, хлопок треснувшего от давления грота. Корабль наклонился так, что орудийная палуба встала дыбом, и снасти, снаряжение и человеческие тела покатились вниз, собираясь в кучи у корпуса. Высвободившиеся ядра катились на лежащих вповалку женщин. Пленницы кричали от ужаса и боли. Одно из ядер покатилось туда, где цеплялась за орудийный лафет Луиза. Она в последний миг бросилась в сторону, и ядро ударило женщину, сидевшую за ней. Луиза слышала, как у той хрустнули кости. Женщина сидела и с изумлением смотрела на свои переломанные ноги.

Одна из больших пушек, из бронзы, весом в девять тонн, сорвалась с креплений и заскользила по палубе. Она давила женщин на своем пути, словно колеса колесницы – кроликов, потом ударилась в борт. Даже массивные дубовые доски корпуса не выдержали этого удара. Пушка пробила борт и исчезла. В образовавшееся отверстие ринулось море и залило палубу ледяной зеленой водой. Луиза задержала дыхание и, цепляясь за лафет, погрузилась в воду. Потом она почувствовала, как корабль распрямляется: шквал пролетел и выпустил его. Вода вливалась в зиявшее в борту отверстие и заливала кричащих женщин. Женщины падали в пролом, и цепи мгновенно утягивали их вниз.

Не выпуская пушечного лафета, Луиза смогла, как в раскрытую дверь, заглянуть в отверстие в борту. Она увидела сломанную мачту и спутанные канаты и паруса, свисающие сверху с палубы. Увидела головы моряков, снесенных за борт. А за ними – берег Африки и высокий прибой у берега, словно орудийный салют. Искалеченный корабль несло прямо на берег. С ужасом, смешанным с надеждой, девушка наблюдала за этим неумолимым сближением. С каждой секундой берег приближался, а сорвавшаяся пушка открыла перед ней дорогу к бегству. Даже сквозь дождь и пену Луиза различала очертания берега, деревья, сгибавшиеся и плясавшие на ветру, а за ними разбросанные белые здания.

Беспомощный корабль несло все ближе к берегу, и теперь Луиза различала отдельные человеческие фигуры, бегущие по краю воды; некоторые махали руками, все кричали, но ветер не давал расслышать их крики. Их подтащило так близко, что в толпе зрителей Луиза различала мужчин, женщин и детей.

Потребовалось невероятное усилие воли, чтобы оставить безопасное место за пушкой, но Луиза сделала это и поползла по наклонной палубе, перебираясь через раздавленные тела и промокшие вещи. По-прежнему по всей палубе бесцельно катались пушечные ядра, такие тяжелые, что легко могли сломать ей кости; она уворачивалась от тех, что катились близко. И наконец добралась до дыры в борту, отверстия, достаточно широкого, чтобы в него смогла проскочить лошадь. Луиза вцепилась в расколотые доски и сквозь пену всмотрелась в бушующий у берега прибой. Отец учил ее плавать и грести в озере Моои-Уитсиг. Он плыл рядом с ней, подбадривал, и она сумела переплыть озеро. Но здесь все было иначе. Она знала, что и нескольких секунд не продержится в этом водовороте безумного прибоя.

Теперь берег был так близко, что она видела лица зрителей, ожидающих крушения. Некоторые возбужденно смеялись, двое или трое детей приплясывали и махали руками над головой. Никто не испытывал сочувствия или жалости к кораблю и к тем, кто оказался на его борту в смертельной опасности. Для них это было как бой гладиаторов в Древнем Риме, к тому же прельщала возможность присвоить то, что море выбросит на берег.

Луиза видела, как со стороны крепости бегом приближается группа солдат. Их возглавлял офицер на лошади, в тусклом свете блестели знаки различия на его зелено-желтом мундире. И поняла, что даже если ей удастся добраться до берега, ее будут ждать солдаты.

Вопли и стоны женщин вокруг нее зазвучали с новой силой: все почувствовали, как корабль коснулся дна. Потом вырвался, продвинулся дальше, снова застрял, и балки корпуса содрогнулись от удара. На этот раз корпус прочно застрял в песке, и волны набросились на него, ряд за рядом, как чудовищная кавалерия. Корабль не сдавался, а волны одна за другой гулко бились в него, поднимая белые фонтаны пены. Корабль медленно поворачивался, правый борт встал выше левого. Луиза пролезла в зияющее отверстие. Она стояла во весь рост на сильно наклоненном борту. Ветер рвал ее длинные светлые волосы, облепил худое тело рваным холстом платья, подчеркнув полные и круглые груди под мокрой тканью.

Она посмотрела в сторону берега и увидела в воде головы моряков, оставивших корабль. Один добрался до мелкого места и встал, но его тут же сбила набежавшая волна. Три женщины последовали за Луизой в отверстие в борту, они цеплялись за доски, но цепи на ногах замедляли их движения. Новая волна окатила корпус, и Луиза уцепилась за рей грот-мачты, висевший рядом. Вода поднялась ей по пояс, но она держалась. Когда волна схлынула, три другие женщины исчезли, цепи утянули их вниз, в зеленую воду.

Держась за рей, Луиза снова встала на ноги. Она поднималась из пены, как Афродита, и зрителей поразило это зрелище. Молодая, красивая – и в смертельной опасности. Это гораздо интереснее казней на площади перед крепостью. Люди плясали и махали руками. Теперь сквозь ветер слабо долетали их крики:

– Прыгай, рыжая!

– Плыви, покажи, как ты плаваешь!

– Это лучше тюремной камеры, киска?

Она видела на их лицах садистскую радость, слышала жесткость в голосах. И знала, что помощи от них ждать нечего. Она подняла глаза к небу, и в это мгновение какое-то движение привлекло ее внимание.

На гребне дюны прямо напротив гибнущего корабля появился всадник. Лошадь – великолепный гнедой жеребец. Всадник сидел на нем без седла. Он снял с себя всю одежду, кроме коротких штанов. Торс у него был светлый, словно из фарфора, но сильные молодые руки солнце окрасило в цвет тщательно выделанной кожи, а ветер относил назад густые темные волосы. Он посмотрел на девушку через песок и грохочущий прибой и вдруг поднял руки над головой и помахал ей. И тут она его узнала. Изо всех сил замахала в ответ и закричала:

– Джим! Джим Кортни!

Джим с растущим ужасом наблюдал за последними минутами агонии «Золотой чайки». Немногие члены экипажа еще держались за опрокинутый корпус, потом осужденные женщины начали выбираться через разбитые орудийные порты и люки. Толпа на берегу насмехалась над ними, глядя, как они цепляются за окатываемый волнами корпус корабля. Когда женщину смывало и тяжелые цепи утаскивали ее на дно, раздавался иронический смех и зрители аплодировали. Потом киль корабля застрял в песке, и толчок сбросил большинство осужденных за борт.

Корабль все больше наклонялся, волны прибоя ударяли в него, и все больше матросов прыгало в воду. И мало кто поднимался на поверхность. На берег вынесло несколько утопленников, и зрители оттащили их подальше от воды. Едва только стало очевидно, что они мертвы, их свалили неряшливой кучей и побежали назад к воде. Первый уцелевший прошел вброд к берегу и тут же упал на колени в благодарственной молитве. На берег выбросило трех осужденных женщин; они цеплялись за обломок мачты, и он помог им уцелеть, несмотря на цепи на ногах. Солдаты из крепости вошли в воду по пояс, вытащили женщин и арестовали их. Джим видел, что одна из них тучная, со светлыми волосами. Из-под порванного платья торчали голые груди величиной с головки зеландского сыра. Отбиваясь от солдат, эта женщина выкрикнула какую-то непристойность подъехавшему полковнику Кайзеру. Кайзер наклонился в седле и саблей в ножнах так ударил ее, что она упала на колени. Но, глядя на полковника, продолжала кричать. На ее жирной щеке появился яркий пурпурный шрам.

От следующего удара она ткнулась лицом в песок, и солдаты утащили ее.

Джим в отчаянии разглядывал палубу, пытаясь отыскать Луизу, но не видел ее. Корабль высвободился из песка и опять двинулся к берегу. Потом снова прочно застрял и начал переворачиваться. Выжившие женщины скользили по наклонной палубе, одна за другой падали в воду и исчезали в глубине. Теперь корабль лежал на боку. На нем не видно было ни живой души. Наконец Джим заметил отверстие, пробитое сорвавшейся пушкой. Оно было повернуто к небу, и из него вдруг выбралась стройная женская фигура и, шатаясь, встала на ноги. С ее золотых волос текла морская вода. Разорванная одежда едва прикрывала стройное тело. Ее можно было бы принять за мальчика, если бы не полные груди. Девушка умоляюще смотрела на толпу, которая насмехалась над ней.

– Прыгай, наживка для виселицы! – кричали ей.

– Плыви! Плыви к нам, рыбка!

Джим направил на ее лицо подзорную трубу, и ему не понадобился блеск сапфировых глаз, чтобы он узнал ее. Он вскочил и побежал по песку туда, где терпеливо стоял Драмфайр. Увидев Джима, жеребец поднял голову и заржал. На бегу Джим раздевался, бросая одежду на песок. Прыгая на одной ноге, потом на другой, он стащил сапоги и остался только в штанах. Добежав до жеребца, расстегнул подпругу; седло упало на землю. Потом он вскочил на голую спину Драмфайра и направил его на дюну.

Оттуда он со страхом бросил взгляд на корабль, опасаясь, что девушку могло смыть. Но приободрился, увидев Луизу на прежнем месте, где в последний раз ее видел. Однако страшные удары прибоя разносили под ней корабль в щепы. Джим поднял руки и помахал. Девушка дернула головой, посмотрела на него, и он увидел, что она его узнала. Отчаянно замахала в ответ руками, и, хотя ветер относил ее голос, Джим по губам прочел свое имя:

– Джим! Джим Кортни!

– Хоп! Хоп! – подгонял Джим Драмфайра, и жеребец понесся вниз по склону, вздымая белый песок и приседая, чтобы удержать равновесие при скольжении по дюне. Они галопом выскочили на берег, и толпа зрителей бросилась врассыпную от копыт стремительного Драмфайра. Кайзер погнал свою лошадь вперед, чтобы перехватить Джима. Его полное, гладко выбритое лицо было строго, а страусовые перья на шляпе струились, как белый прибой. Джим большим пальцем ноги коснулся бока жеребца, и Драмфайр обогнал лошадь полковника; теперь они неслись по берегу одни.

Им навстречу поднялась разбившаяся о берег волна, но сила ее была уже истрачена. Драмфайр не колеблясь поджал передние ноги под грудь и перемахнул через белый гребень, словно через изгородь. А когда приземлился по ту сторону, не нашел дна копытами. Он поплыл, и Джим соскользнул с его спины и поплыл рядом, вцепившись пальцами в гриву. Свободной рукой он направлял жеребца к потерпевшему крушение кораблю.

Драмфайр плыл, как выдра, его ноги двигались под поверхностью в могучем ритме. Он проплыл двадцать ярдов, прежде чем следующая высокая волна ударила, накрыла их и утащила под воду.

Девушка в ужасе смотрела на это с гибнущего корабля, и даже зрители на берегу замолчали; волна схлынула, и они искали глазами всадника и лошадь. И закричали, когда из пены показались их головы. Их отнесло назад на половину завоеванного расстояния, но жеребец продолжал мощно рассекать воду, и девушка слышала, как он мерно фыркает, выпуская из ноздрей воду. Длинные темные волосы облепили Джиму лицо и плечи. Она слышала его крики в грохоте волн:

– Вперед, Драмфайр! Хоп! Хоп!

Они плыли по ледяному зеленому морю, быстро наверстывая упущенное расстояние. Пришла еще одна волна, но они перевалили через ее гребень и теперь были уже на середине между берегом и кораблем. Девушка, удерживая непрочное равновесие, стояла на краю, готовая прыгнуть в воду.

– Нет! – закричал Джим. – Еще рано! Жди!

Он видел, как вздымается на горизонте следующая волна. По сравнению с ней предыдущие казались карлицами. Подобная утесу, она казалась высеченной из малахита, отороченного кружевами белой пены. Величественно надвигаясь, она закрыла половину неба.

– Держись, Луиза! – крикнул Джим, и могучая волна обрушилась на корабль, поглотила его и, уйдя, оставила его под водой погруженным. Волна, как гигантский хищник, готовящийся к прыжку, собралась с силами. Долгие секунды лошадь и всадник плыли в ее загибающемся фронте. Они были парой насекомых, застрявших в стене зеленого стекла. Потом волна надвинулась на них, изогнулась и обрушилась лавиной, такой тяжелой, что люди на берегу почувствовали, как земля у них под ногами дрогнула. Лошадь и всадник исчезли, их утащило так глубоко, что, конечно, они не смогут подняться на поверхность.

Зрители, которые несколько секунд назад радовались победе шторма, теперь стояли охваченные ужасом, ожидая невозможного – нового появления лошади и всадника. Потом вода схлынула, обнажился корпус корабля, и зрители увидели, что девушку не смыло: свисающие снасти не позволили утащить ее в воду. Она подняла голову – с длинных волос лилась вода – и принялась отчаянно искать лошадь и всадника. Секунды тянулись и становились минутами. Пришла еще одна волна, и еще, но они были не такие высокие и сильные, как та, что поглотила всадника и лошадь.

Луизу охватило отчаяние. Она боялась не за себя. Она знала, что ей предстоит умереть, но собственное благополучие больше не казалось ей важным. Она горевала о молодом незнакомце, который отдал жизнь, пытаясь спасти ее.

– Джим, – умоляла она, – пожалуйста, не умирай!

И словно в ответ на ее призыв на поверхности снова появились две головы. Обратный ход волны, захватившей их, отнес их назад, почти к тому месту, где они исчезли.

– Джим! – закричала Луиза и вскочила. Он был так близко, что она видела, как перекашивается его лицо от усилий вдохнуть, но он смотрел на нее и пытался что-то сказать. Может, прощался, но в глубине души она уже поняла, что этот человек никогда не сдается. Даже перед лицом смерти. Он пытался выкрикнуть ей какой-то приказ, но из его горла лишь со свистом вырывалось дыхание. Лошадь снова поплыла, но когда она попыталась повернуть назад, к берегу, Джим ухватил ее за гриву и снова направил к кораблю. Он по-прежнему задыхался и голос отказывал ему, но свободной рукой сделал знак и был теперь так близко, что она видела решимость в его взгляде.

– Прыгать?! – крикнула она против ветра. – Я должна прыгнуть?

Он энергично кивнул, и она расслышала его хриплый голос:

– Прыгай!

Она оглянулась и увидела, что даже в такую отчаянную минуту он дождался промежутка между волнами, чтобы ее позвать. Луиза отбросила трос, который спас ее, сделала три быстрых шага по разбитой палубе и прыгнула за борт; платье вздулось вокруг ее талии, она отчаянно махала руками. Она ударилась о воду и ушла в глубину, чтобы почти сразу появиться. Прыгнула она, как ее учил отец, и теперь поплыла навстречу Джиму.

Джим вытянулся и схватил ее за руку. Он сдавил ее с такой силой, что Луиза подумала: он может сломать ей кости. А после того, что она пережила в Хоис-Брабанте, она решила, что никогда не позволит мужчине к себе прикоснуться. Но сейчас думать об этом было некогда. Следующая волна обрушилась на них, но Джим не разжал руку. Они снова вынырнули, Луиза задыхалась и отплевывалась, но чувствовала, как к ней возвращаются силы, как будто передаются через его пальцы. Он направил ее руку к гриве лошади и к этому времени вернул себе способность говорить.

– Не мешай ему.

Луиза поняла, о чем он, потому что знала лошадей, и не стала ложиться на спину плывущему жеребцу, отягощать его своим весом, но поплыла рядом. Теперь они направлялись к берегу, и каждая следующая волна подхватывала их и несла вперед. Зрителей на берегу захватила эта картина спасения, и толпа с ее переменчивым, как всегда, настроением разразилась приветственными криками. Все знали эту лошадь, и большинство видело скачки в день Рождества. Джима Кортни в городе хорошо знали: некоторые завидовали ему, сыну богача, другие считали слишком дерзким, но все его уважали. Теперь он сражался с морем, а большинство зрителей были моряками. И их сердца устремились к нему.

– Держись, Джим!

– Силы твоим рукам!

– Плыви, Джим, парень, плыви!

Драмфайр почувствовал под ногами дно и мощно рванул вперед. К этому времени Джим отдышался и выкашлял большую часть воды из легких. Он перебросил ногу через спину жеребца и, как только сел, протянул руку и посадил Луизу позади себя. Она обеими руками обхватила его за талию и вцепилась изо всех сил. Драмфайр вылетел на мелкое место, разбрызгивая воду, и вот они уже на берегу.

Джим видел, что полковник Кайзер скачет им наперехват, и пустил Драмфайра галопом, Кайзер скакал за ним в двадцати шагах.

– Wag, joi donder! Стой! Она беглая арестантка! Отдай ее закону!

– Я сам доставлю ее в крепость! – ответил Джим не оглядываясь.

– Нет! Она моя! Немедленно отдай эту суку!

В голосе Кайзера звучала ярость. Подстегивая Драмфайра в этой гонке по берегу, Джим думал только об одном. Он рискнул слишком многим, чтобы отдать теперь девушку в крепость, тем более Кайзеру. Слишком часто ему приходилось видеть на площади перед крепостью бичевания и казни, которые проводились под руководством Кайзера. Прадеда самого Джима пытали и казнили на этой самой площади по ложному обвинению в пиратстве.

«Ее они не получат!» – мрачно пообещал он себе. Луиза обхватила его худыми руками, и он почувствовал, как ее тело прижимается к его обнаженной спине. И хотя она умирала с голоду, промокла и дрожала от холода, соленой воды и ветра, поднятого Драмфайром, он чувствовал ее решимость и храбрость, не уступавшие его собственным.

«Эта девчонка боец, – думал он. – Я ее не отдам». И крикнул ей:

– Держись крепче, Луиза. Вываляем жирного полковника в грязи!

Хотя она ничего не ответила и он слышал, как стучат ее зубы, она крепче обхватила его и пригнулась. По тому, как она держала равновесие и приспосабливалась к движениям Драмфайра, Джим понял, что она опытная наездница.

Оглянувшись, он увидел, что расстояние между ними увеличивается. Он уже соревновался с Трухарт и знал сильные и слабые стороны кобылы полковника. Быстрая и смелая, она вполне оправдывает свое имя – «Верное сердце», но Кайзер для нее слишком тяжел. На ровной твердой поверхности она в своей стихии и, вероятно, смогла бы догнать Драмфайра, но в песке, в скалах и на любой неровной местности большая сила Драмфайра давала ему преимущество. Хотя жеребец нес двоих, Луиза легка, как ласточка, а Джим не так плотно сложен, как полковник. Но Джим знал, что не стоит недооценивать кобылу. У нее сердце львицы, и на последней миле рождественской скачки она едва не загнала Драмфайра.

«Надо выбрать маршрут, который дает нам преимущество», – решил он. Здесь, между морем и горами, он изъездил верхом каждый дюйм и знал все холмы и болота, соляные равнины и леса, где у Драмфайра будет преимущество.

– Остановитесь, jongen[67], или я буду стрелять! – послышался сзади крик, и, оглянувшись, Джим увидел, что полковник достает из кобуры на седле пистолет, отклоняясь, чтобы не задеть лошадь. С первого взгляда Джим определил, что пистолет одноствольный и что второго в кобуре нет. Не сдерживая хода, он повернул Драмфайра налево, резко подрезая кобылу, и мгновенно заставил Кайзера изменить прицел с учетом отклонения. Даже опытный солдат вроде полковника с трудом сумеет внести поправку во время скачки.

Протянув руки назад, Джим схватил Луизу за талию и перебросил девушку вперед, зажимая под мышкой и защищая своим телом. Прогремел выстрел, и Джим ощутил удар пули. Попало куда-то высоко, в плечо, но шок быстро миновал, руки сохранили силу, а чувства остроту. Джим понял: рана легкая.

«Только поцарапало», – подумал он и сказал:

– Это был его единственный выстрел.

Он сказал это, чтобы подбодрить Луизу, и снова посадил ее за собой.

– Ты ранен! – со страхом воскликнула она. По его спине текла кровь.

– Об этом побеспокоимся позже, – ответил он. – А теперь мы с Драмфайром покажем тебе кое-какие трюки.

Джим гордился собой. Только что он едва не утонул, его едва не застрелили, но он сохранил смелость и дерзость. Луиза нашла в его лице неукротимого защитника и приободрилась.

Однако, уклоняясь от выстрела, они проиграли в расстоянии, и сзади совсем близко слышался топот копыт Трухарт по песку; раздался скрежет стали – это Кайзер выхватил из ножен шпагу. Луиза оглянулась и увидела, что он стоит в стременах, высоко подняв шпагу над головой, но перемещение центра тяжести сбило кобылу с ноги, и она споткнулась. Кайзер покачнулся, схватился за луку седла, чтобы удержать равновесие, и Драмфайр вырвался вперед. Джим пустил его вверх по склону высокой дюны, и здесь начало сказываться преимущество жеребца в силе. Он продвигался мощными скачками, выбрасывая песок из-под копыт. Под тяжестью полковника Трухарт на подъеме начала отставать.

Они поднялись на вершину и начали спускаться с противоположной стороны. У подножия дюны начиналась ровная местность, простиравшаяся до самого края лагуны. Луиза оглянулась.

– Он перезаряжает пистолет.

В ее голосе звучала тревога. Кайзер загонял пулю в ствол.

– Посмотрим, нельзя ли подмочить его порох, – ответил Джим.

Они добрались до края лагуны и бросились в воду.

– Плыви, – приказал Джим, и Луиза соскользнула со спины жеребца и поплыла рядом с ним. Оба оглянулись, когда Кайзер доскакал до лагуны и остановил кобылу. Он соскочил с нее и поджег порох на полке пистолета. Потом взвел курок и нацелил пистолет через открытую воду. Взметнулся столб белого порохового дыма. Пуля просвистела над их головами на расстоянии вытянутой руки.

– Теперь можешь бросать в нас сапоги! – крикнул Джим, и Кайзер гневно топнул. Джим надеялся, что сейчас он откажется от преследования. Даже в гневе он должен понять, что Трухарт тяжело нагружена, а они почти голые и на Драмфайре нет седла. Кайзер принял решение. Он сел верхом и в тот миг, когда Драмфайр выбрался на противоположный болотистый берег, направил кобылу в воду.

Джим сразу повернул жеребца параллельно берегу и, держась мягкой поверхности, позволил идти быстрым шагом.

– Нам нужно дать Драмфайру передохнуть, – сказал он бежавшей за ним Луизе. – Это плавание к кораблю любую лошадь лишило бы сил.

Он наблюдал за преследователями. Трухарт добралась только до середины лагуны.

– Кайзер потратил много времени на выстрелы. Но одно очевидно: со стрельбой покончено. Сейчас весь его порох промок.

– Вода смыла кровь с твоей раны, – сказала Луиза, легко дотрагиваясь до его спины. – Теперь я вижу, что рана легкая, поверхностная, слава Богу.

– Надо беспокоиться о тебе, – ответил Джим. – Ты кожа да кости, ни одного фунта плоти. Долго ли ты сможешь бежать на своих тощих ногах?

– Сколько и ты, – вспыхнула она, и на ее щеках вспыхнули гневные красные пятна.

Он, ничуть не раскаиваясь, улыбнулся.

– Еще до конца дня тебе придется это доказать. Кайзер переправился.

Далеко позади Трухарт вышла из лагуны, и Кайзер, с чьей одежды потоком стекала вода, сел верхом и пустил лошадь по берегу за ними. Он заставил кобылу идти галопом, но из-под ее копыт летели тяжелые комья почвы, и сразу стало ясно, что дается ей это нелегко. Джим держался болотистой местности именно для того, чтобы подвергнуть испытанию силы Трухарт.

– Садись! – Джим подхватил Луизу, посадил на спину лошади и побежал рядом. Он крепко держался за гриву, так что жеребец тащил его, и легко поспевал за ними, щадя силы животного. Время от времени он оглядывался, оценивая расстояние. Теперь можно позволить Кайзеру немного приблизиться. Драмфайр с Луизой на спине шел легко, в то время как кобыла сжигала силы в этом безрассудном преследовании.

Через полмили начал сказываться вес Кайзера, и Трухарт перешла на шаг. Их разделяло расстояние пистолетного выстрела. Джим заставил жеребца пойти медленнее, чтобы расстояние оставалось неизменным.

– Спуститесь на землю, ваша милость, – сказал Джим Луизе. – Дадим Драмфайру еще передышку.

Луиза легко спрыгнула, но сердито огрызнулась:

– Никогда не называй меня так.

Она вспомнила насмешки женщин на корабле.

– Может, лучше называть тебя Ежик? – спросил он. – Видит Бог, колючек у тебя предостаточно.

«Должно быть, Кайзер совсем устал, – подумал Джим, – потому что не слезает с лошади, не снимает с нее свой вес».

– С ними почти покончено, – сказал он Луизе.

Он знал, что впереди, все еще в пределах территории поместья Кортни, лежит соляная равнина, которая называется Большая Белая Гроота. Именно туда он заманивал Кайзера.

– Он приближается, – предупредила Луиза. Она видела, что Кайзер гонит кобылу галопом. Кобыла мужественно повиновалась его хлысту.

– Садись верхом! – приказал Джим.

– Я могу бежать столько же, сколько ты.

И она вызывающе мотнула волосами с кристалликами соли.

– Во имя Иисуса, женщина, неужели тебе обязательно надо перечить?

– А тебе обязательно надо богохульствовать? – парировала она, но позволила подсадить себя на спину жеребца. Они двинулись дальше. Через милю Трухарт перешла на шаг, и они смогли сделать то же самое.

– Там начинается соль.

Джим показал вперед. Даже в бурю, при низких грозовых тучах, равнина сверкала как зеркало.

– Она кажется плоской и твердой.

Луиза всматривалась, заслонив глаза от света.

– Это только кажется: под твердой коркой – каша. С этим толстым голландцем и всем снаряжением на спине Трухарт будет проваливаться через каждые несколько шагов. Равнина шириной почти три мили. Еще до того как они переберутся, у них не останется сил и… – он посмотрел на небо, – к тому времени стемнеет.

Солнце, хотя его скрывали тучи, должно быть, спустилось к горизонту, и тьма наступала быстро. Джим вел Драмфайра по плоской соляной равнине, девушка шла рядом. На краю леса они остановились и оглянулись.

На белой поверхности видны были отпечатки копыт Драмфайра, как длинная нитка черных бус. Даже для него переход по этой равнине оказался тяжелым испытанием. Далеко позади виднелась маленькая фигура на кобыле. Два часа спустя Трухарт с Кайзером на спине проломила соляную корку и провалилась в зыбучие пески под ней. Джим остановился и смотрел, как Кайзер вызволяет лошадь. Ему хотелось повернуть и помочь. Такое смелое красивое животное… ему тяжело было смотреть, как она, выбившись из сил, застревает в грязи. Но тут он вспомнил, что он безоружен и почти раздет, а у Кайзера сабля и он отличный фехтовальщик. Джим не раз видел, как он с кавалеристами упражняется на площади перед крепостью. Пока он колебался, Кайзер сумел вытащить кобылу из грязи и продолжил преследование.

Теперь он шел за ними. Джим нахмурился.

– Если и есть подходящее время для встречи с Кайзером, то когда он выйдет из соли. Он устанет, а у меня в темноте будет преимущество внезапности. Но у него шпага, а у меня ничего, – бормотал Джим.

Луиза коротко взглянула на него, скромно отвернулась и сунула руку под подол платья. Нашла кинжал с роговой рукоятью, который спрятала в сумке на талии, и, ни слова не говоря, протянула Джиму. Он удивленно взглянул, потом рассмеялся, узнав кинжал.

– Беру назад все, что говорил о тебе. Ты настоящая морская разбойница, и ведешь себя так же.

– Следи за своим богохульным языком, Джим Кортни, – ответила Луиза, но в ее упреке не было жара. Она слишком устала, чтобы спорить, да и комплимент был приятный. И когда она отвернулась, на губах ее играла осторожная улыбка. Джим увел Драмфайра глубже в лес, и она последовала за ними. Через несколько сотен шагов, в самой густой части леса, он стреножил жеребца и сказал Луизе:

– Теперь можешь отдохнуть.

На этот раз она без возражений опустилась на густую опавшую листву, свернулась клубком, закрыла глаза. Ей казалось, что у нее не хватит сил снова встать. Не успела эта мысль промелькнуть в ее голове, как Луиза крепко уснула.

Джим немного подождал, восхищаясь внезапно ставшими безмятежными чертами. Теперь девушка походила на спящего ребенка. Продолжая смотреть на нее, Джим раскрыл нож и попробовал лезвие на пальце. Потом наконец оторвался и побежал обратно, на край леса. Держась в укрытии, он всмотрелся в темнеющую соляную равнину. Кайзер упрямо продолжал приближаться, ведя кобылу.

«Неужели он никогда не сдастся?» – подумал Джим с некоторым восхищением. Потом огляделся, выбирая место рядом со следами Драмфайра, чтобы получше спрятаться. Выбрал полоску густых кустов, заполз в нее и присел, сжимая в руке нож.

Кайзер достиг края равнины и выбрался наконец на прочную почву. К этому времени уже настолько стемнело, что, хотя Джим слышал его хриплое дыхание, сам полковник оставался просто темным пятном. Он шел медленно, ведя кобылу, и Джим позволил ему миновать свое укрытие. Потом выбрался из кустов и пошел за ним. Звуки, которые он мог производить, заглушал топот копыт кобылы. Он сзади обхватил рукой горло полковника, одновременно прижимая острие ножа к мягкой коже за ухом.

– Я убью вас, если вы меня вынудите! – рявкнул он, стараясь говорить яростно.

Кайзер замер от неожиданности. Потом обрел дар речи.

– Вам это не сойдет с рук, Кортни. Вам некуда бежать. Отдайте женщину, и я договорюсь с вашим отцом и губернатором ван де Виттеном.

Джим вытащил шпагу из ножен на поясе Кайзера. Потом отпустил его горло и сделал шаг назад, но при этом острие шпаги прижимал к груди полковника.

– Раздевайтесь! – приказал он.

– Вы молоды и глупы, Кортни, – холодно ответил Кайзер. – Я постараюсь не забывать об этом.

– Сначала рубашку, – продолжал Джим. – Потом сапоги и штаны.

Кайзер не шевелился. Джим кольнул его в грудь, и полковник наконец неохотно начал расстегивать рубашку.

– Чего вы добиваетесь? – спросил он, снимая рубашку. – Это какое-то мальчишеское представление о рыцарстве? Эта женщина – осужденная преступница. Вероятно, проститутка или убийца.

– Скажете это еще раз, полковник, и я разрежу вас, как молочного поросенка.

На этот раз Джим кольнул до крови. Полковник сел, чтобы снять сапоги и штаны. Джим сунул их в седельную сумку Трухарт. Затем, прижимая острие шпаги к спине Кайзера, провел полковника – босого, в одном белье – к краю соляной равнины.

– Идите по своим следам, полковник, – сказал он, – и к завтраку будете в крепости.

– Послушайте меня, jongen, – сказал Кайзер высоким взвинченным голосом. – Я приду за вами. И когда вас повесят на площади, обещаю, что это будет происходить медленно.

– Если будете и дальше болтать, полковник, пропустите завтрак, – улыбнулся Джим. – Лучше ступайте-ка восвояси.

Он смотрел, как Кайзер идет по соляной поверхности. Неожиданно ветер разогнал тяжелые тучи, полная луна отразилась от корки соли и стало светло как днем. Видны были даже тени ног Кайзера. Джим смотрел ему вслед, пока полковник не превратился в темное пятно на горизонте, и понял, что возвращаться тот не станет. Сегодня по крайней мере. «Но мы не в последний раз видели доблестного полковника, – подумал он, – можно не сомневаться». Он подбежал к Трухарт и отвел ее в лес. Разбудил Луизу.

– Вставай, Ежик. Нас ждет долгое путешествие, – сказал он девушке. – Завтра к этому времени за нами будет идти кавалерийский эскадрон во главе с Кайзером.

Когда она сонно села, он прошел к Трухарт. К седельной сумке был привязан шерстяной кавалерийский плащ.

– В горах будет холодно, – предупредил он Луизу. Она еще не вполне проснулась и не сопротивлялась, когда он набросил плащ ей на плечи. Потом отыскал сумку полковника с продуктами. В ней лежали ломоть хлеба, кусок сыра, несколько яблок и бутылка вина.

– Полковник любит поесть.

Джим бросил девушке яблоко, и та съела его целиком, вместе с сердцевиной и косточками.

– Слаще меда, – сказала она с набитым ртом. – Никогда ничего подобного не пробовала.

– Прожорливый маленький Ежик, – насмешливо сказал он, и она в ответ дерзко улыбнулась ему. Мало кто мог долго сердиться на Джима. Он присел перед ней на корточки, складным ножом отрезал кусок хлеба и положил на него сыр. Она съела с жадностью. Он смотрел на ее лицо в лунном свете. Она казалась похожей на фею.

– А ты? – спросила она. – Не будешь?

Он покачал головой: уже решил, что на них обоих не хватит, а девушка изголодалась.

– Где ты научилась так хорошо говорить по-английски?

– Моя мама из Девона.

– Вот это да! Да и мы оттуда. Мой прапрапрадед был вроде как герцогом.

– Мне называть тебя герцогом?

– Подойдет, пока я не придумаю что-нибудь получше, Ежик.

Она не могла ответить, потому что опять откусила хлеба с сыром. Пока она ела, он разобрал остальное имущество Кайзера. Примерил вышитую золотом рубашку.

– Войдем мы оба, зато тепло.

Штаны также были широки Джиму, но он подвязал их седельным ремнем. Потом примерил сапоги.

– Ну, хотя бы это мне впору.

– В Лондоне я видела пьесу «Оловянный солдатик», – сказала Луиза. – Ты сейчас похож на него.

– Ты была в Лондоне? – На Джима это произвело впечатление. Лондон – центр мироздания. – Ты должна все мне рассказать, как только у нас будет такая возможность.

Потом он провел лошадей к колодцу на краю соляной равнины, где поили скот. Они сами выкопали с Мансуром этот колодец два года назад. Вода в нем была пресная, и лошади жадно пили. Вернувшись с лошадьми, Джим увидел, что Луиза снова спит, укрывшись плащом. Он присел рядом и разглядывал в лунном свете ее лицо, чувствуя под ребрами странную пустоту. Позволил ей еще немного поспать, а сам покормил лошадей из мешка с зерном, который тоже нашелся у полковника.

Потом стал отбирать необходимое из пожитков Кайзера. Пистолет изящный, а в кожаной кобуре небольшой мешок с шомполом и прочими принадлежностями. Шпага из хорошей стали. В кармане рубашки Джим нашел золотые часы и кошелек со множеством серебряных гульденов и несколькими золотыми дукатами. В заднем кармане – медный ящичек с кремнем, кресалом и клочками ткани для растопки.

«Если я краду его лошадь, могу взять и золото», – сказал себе Джим. Однако забирать самые ценные пожитки Кайзера он не захотел, поэтому сложил золотые часы и медали в одну из седельных сумок и оставил на заметном месте посреди поляны. Он знал, что завтра Кайзер вернется сюда со следопытами-бушменами и обнаружит свои вещи. «Интересно, будет он мне благодарен?» Джим мрачно улыбнулся. Его несла по волнам какая-то безрассудная неизбежность. Он знал, что повернуть назад невозможно. Все решено. Джим снова надел седло на Трухарт и склонился к Луизе. Та свернулась под плащом в клубок. Он осторожно погладил ее по волосам.

Она открыла глаза и посмотрела на него.

– Не трогай меня так, – прошептала она. – Никогда больше не трогай меня так.

Голос ее был полон такой ненависти и горечи, что он отшатнулся. Несколько лет назад Джим поймал детеныша дикой кошки. Несмотря на все свое терпение, он так и не сумел приручить его. Котенок рычал, кусался, царапался. В конце концов пришлось отнести его в вельд и там оставить. Может, эта девушка такая же.

– Мне нужно было тебя разбудить, – сказал он. – Пора уходить.

Она сразу встала.

– Садись на кобылу, – приказал Джим. – У нее нежные губы и мягкий характер, но она резва, как ветер. – Он подсадил девушку в седло, и она взяла повод и плотнее закуталась в плащ. Джим протянул ей остатки хлеба и сыра. – Можешь поесть по дороге. – Она ела все так же жадно, и Джим подумал: сколько же нужно было голодать, чтобы превратиться в такое голодное, обозленное существо? И усомнился в своей способности помочь ей или спасти ее. Но он отбросил эти сомнения и улыбнулся. Он считал, что улыбается примирительно. Однако ей улыбка показалась высокомерной. – Когда доберемся до Маджубы, Зама вернется с охоты. Надеюсь, он наполнит котел до краев. В состязании в еде с добрым полковником я бы поставил на тебя. – Он сел на Драмфайра. – Но вначале нужно кое-что здесь сделать.

Он двинулся быстрым шагом в сторону Хай-Уэлда, но далеко обогнул поместье. Было уже за полночь, но Джим все же не хотел случайно наткнуться на отца или дядю Дориана. Новости о его проделке достигли их ушей почти в тот же миг, как он вытащил девушку из моря. Среди зрителей на берегу он видел много слуг и освобожденных рабов из поместья. И не мог теперь встречаться с отцом. «Тут мы сочувствия не дождемся, – думал он. – Отец попытается заставить меня отдать Луизу полковнику». Джим направился к строениям на краю загона. Спешился под деревьями и протянул повод Драмфайра Луизе.

– Оставайся здесь. Я скоро вернусь.

Он подошел к самой большой хижине с обмазанными глиной стенами и свистнул. Последовала долгая пауза, потом за овчиной, которая закрывала окно вместо занавески, загорелась лампа. Зловонную ткань откинули, и из окна подозрительно высунулась темная голова.

– Кто здесь?

– Баккат, это я.

– Сомойя! – На лунный свет вышел человек в грязном одеяле, обернутом вокруг пояса. Маленький, как ребенок, кожа блестела в лунном свете янтарем. У него были плоские черты и своеобразные, по-азиатски раскосые глаза. Это бушмен, способный выслеживать сбежавшее животное на расстоянии в пятьдесят лиг по пустыне и горам, в бурю и дождь. Он улыбнулся Джиму, и его глаза почти скрылись в сетке морщин. – Да улыбнется тебе Кулу-Кулу, Сомойя.

– И тебе тоже, старый друг. Созови остальных пастухов. Соберите стада и прогоните их по всем дорогам. Особенно по дорогам, ведущим на восток и на север. Я хочу, чтобы они выглядели как вспаханное поле. Никто не должен увидеть мои следы, когда я уйду, даже ты. Понял?

Баккат рассмеялся.

– О, ja, Сомойя. Я тебя хорошо понял. Мы все видели, как толстый солдат гнался за тобой, когда ты увозил красивую девушку. Не волнуйся! К утру не останется ни одного твоего следа.

– Молодчина! – Джим похлопал его по спине. – Я ухожу.

– Я знаю, куда ты собрался. Пойдешь по Дороге Грабителей? – Дорога Грабителей – легендарный путь спасения, по которому уходили из колонии беглецы и преступники. – Никто не знает, куда она ведет, потому что никто не вернулся. Духи предков разговаривали со мной сегодня ночью, и моя душа жаждет дикого приволья. У тебя найдется для меня место?

Джим рассмеялся.

– Иди со мной, буду рад тебе, Баккат. Я знаю, что ты сможешь найти меня где угодно. Ты выследил бы призрак на раскаленных камнях ада. Но сначала сделай то, что должен сделать здесь. Скажи отцу, что со мной все в порядке. Скажи матери, что я ее люблю.

И он побежал назад, туда, где ждали Луиза и лошади.

Они выступили в путь. Буря утихла, ветер улегся, закатная луна склонилась к горизонту, прежде чем они добрались до подножия холмов. Джим остановился у стекающего с них ручья.

– Здесь мы отдохнем и напоим лошадей, – сказал Джим Луизе. Он не предложил ей помощь, но она спрыгнула легко, как кошка, и повела кобылу поить. У них с Трухарт как будто уже установилось взаимопонимание. Потом Луиза одна пошла в буш. Он хотел крикнуть ей вслед, предупредить, чтобы не уходила далеко, но сдержался.

Винная фляжка полковника наполовину опустела. Джим улыбнулся и встряхнул ее. «Кайзер, должно быть, прикладывался к ней с самого утра», – подумал он и пошел к ручью, чтобы разбавить содержимое. Он слышал, как девушка пробирается через кусты и, все еще не видная за камнями, спускается к воде. Послышался всплеск.

– Черт меня побери, если эта безумная женщина не вздумала купаться.

Он покачал головой и вздрогнул при этой мысли. В горах все еще лежит снег, и ночь холодная. Вернувшись, Луиза села на камень на краю пруда – не слишком близко к нему, но и не слишком далеко. Волосы ее были влажны, и она принялась их расчесывать. Он узнал гребень из черепахи. Подошел к ней и протянул фляжку с вином. Девушка немного подождала, потом отпила.

– Это было приятно, – сказала она, словно предлагая мир, и продолжила расчесывать волосы, ниспадавшие почти до пояса. Он молча смотрел, но Луиза больше не глядела в его сторону.

Над водой на бесшумных крыльях пролетела рыбачащая сова, как гигантский мотылек. Охотясь в последних лучах луны, она выхватила из воды маленькую желтую рыбу и села на ветку сухого дерева на противоположном берегу. Рыба дергалась в ее когтях, сова вырывала из ее спины куски мяса.

Луиза отвернулась. А когда заговорила, ее голос звучал негромко, слабый акцент стал заметнее.

– Не думай, что я не благодарна тебе за заботу. Я знаю, ты рискуешь жизнью и, может быть, большим, чтобы помочь мне.

– Да ты пойми – у меня дома целый зверинец, – легко ответил он. – Нужно было только небольшое добавление. Маленький ежик.

– Пожалуй, ты имеешь право называть меня так, – сказала она и снова отпила из фляжки. – Ты ничего обо мне не знаешь. Того, что я пережила, тебе никогда не понять.

– Ну, кое-что о тебе я знаю. Я видел, ты храбрая и решительная. Видел, каково было и как пахло на борту «Золотой чайки». Может, я и смогу понять, – ответил он. – Во всяком случае постараюсь.

Он повернулся к ней и почувствовал, как сжалось сердце: по ее щекам катились слезы, серебряные в лунном свете. Ему хотелось броситься к ней и крепко обнять, но он помнил ее слова: «Никогда больше не трогай меня так».

Вместо этого он сказал:

– Нравится тебе или нет, но я твой друг. И хочу понять.

Ладонью маленькой изящной руки она вытерла щеки и сидела, сгорбившись под плащом, бледная и безутешная.

– Но одно я должен знать, – сказал Джим. – У меня есть двоюродный брат по имени Мансур. Он мне ближе родного брата. Он сказал, что, может быть, ты убийца. Это жжет мне душу. Я должен знать. Ты убийца? Поэтому ты оказалась на борту «Золотой чайки»?

Она медленно повернулась к нему и обеими руками развела волосы, чтобы он мог видеть ее лицо.

– Мои родители умерли во время чумы. Я своими руками выкопала их могилы. Клянусь тебе, Джим Кортни, своей любовью к ним и могилами, в которых они лежат, что я не убийца.

Он с облегчением вздохнул.

– Я тебе верю. Можешь больше ничего не рассказывать.

Она снова отпила и протянула фляжку ему.

– Больше не давай мне. Это размягчает сердце, а я должна быть сильной, – сказала она. Они сидели молча. Джим уже собирался сказать, что им нужно углубиться в горы, но она вдруг прошептала – так тихо, что он засомневался, заговорила ли она. – Был мужчина. Богатый и влиятельный мужчина, которому я верила, как когда-то верила отцу. Он делал со мной такое, что я не хочу никому рассказывать.

– Не нужно, Луиза. – Он протянул руку, чтобы остановить ее. – Не говори.

– Я тебе обязана жизнью и свободой. Ты имеешь право знать.

– Пожалуйста, перестань. – Ему хотелось вскочить и убежать в кусты, чтобы не слышать ее слов. Но он не мог шевельнуться. В этот момент он был уже как под гипнозом, как мышь перед раскачивающейся коброй.

Все тем же детским, спокойным тоном она продолжила:

– Я не стану рассказывать тебе, что он со мной делал. И никому не расскажу этого. Но теперь я не могу позволить прикоснуться к себе ни одному мужчине. Когда я попыталась сбежать от него, он приказал своим слугам спрятать в моей комнате драгоценности. Потом их нашли. Меня отвели в суд в Амстердаме. Моего обвинителя даже не было в зале суда, когда меня приговорили к пожизненной каторге. – Оба долго молчали. Потом Луиза снова заговорила: – Теперь ты знаешь обо мне все, Джим Кортни. Знаешь, что я грязная, сломанная и выброшенная игрушка. Что ты теперь хочешь делать?

– Я хочу убить его, – сказал наконец Джим. – Если я когда-нибудь встречу этого человека, я его убью.

– Я говорила с тобой честно. И ты говори со мной честно. Будь уверен в том, чего хочешь. Я сказала, что не позволю ни одному мужчине прикоснуться к себе. Сказала, кто я. Хочешь отвезти меня назад на Добрую Надежду и отдать полковнику Кайзеру? Если да, я готова вернуться с тобой.

Он не хотел, чтобы она видела его лицо. С самого раннего детства никто не видел его плачущим. Джим вскочил и пошел седлать Трухарт.

– Пойдем, Ежик. До Маджубы дорога не близкая. У нас больше нет времени на пустую болтовню.

Она послушно подошла и села верхом. Он провел ее в глубокое ущелье в горах и вверх по крутому склону. По мере подъема становилось все холоднее, и на рассвете солнце окрасило вершины гор в призрачный розовый цвет. Меж скал блестели полоски нерастаявшего снега.

Уже в конце утра они остановились на вершине, на краю линии деревьев, и посмотрели вниз, в скрытую долину. Среди скал на покрытом осыпью склоне виднелся полуразвалившийся дом. Луиза его не заметила бы, если бы не тонкий столб дыма, поднимавшийся из отверстия в тростниковой крыше, и не мулы в краале за каменной стеной.

– Маджуба, – сказал Джим, натягивая повод. – Место Голубей, а это Зама. – На солнце вышел высокий молодой человек в набедренной повязке и посмотрел на них. – Мы с ним вместе всю нашу жизнь. Думаю, он тебе понравится.

Зама помахал и побежал по склону им навстречу. Джим соскочил со спины Драмфайра, чтобы поприветствовать Заму.

– Кофе есть? – спросил он.

Зама посмотрел на девушку на лошади. Несколько мгновений они изучали друг друга. Высокий юноша, с сильной мускулистой фигурой, с широким сильным лицом и очень белыми зубами.

– Я вижу тебя, мисс Луиза, – сказал он наконец.

– И я вижу тебя, Зама, но откуда ты знаешь мое имя?

– Сомойя сказал. А ты откуда знаешь, как меня зовут?

– Тоже он сказал. Большой болтун, верно? – И они оба рассмеялись. – Но почему ты называешь его Сомойя? – спросила девушка.

– Так его назвал мой отец. Это означает Дикий Ветер, – ответил Зама. – Дует, когда вздумается. Точно как ветер.

– И в какую сторону он дует сейчас? – спросила Луиза, глядя на Джима с легкой насмешливой улыбкой.

– Посмотрим, – рассмеялся Зама. – Но точно туда, куда мы меньше всего ожидаем.

Полковник Кайзер во главе десяти солдат продвигался по двору Хай-Уэлда. Следопыт-бушмен бежал рядом с головой лошади. Кайзер встал в стременах и крикнул в сторону главной двери склада:

– Минхеер Том Кортни! Выйдите немедленно!

Из всех дверей и окон высунулись головы, белые и черные – дети и освобожденные рабы круглыми от удивления глазами смотрели на полковника.

– Я по срочному делу компании, – снова крикнул Кайзер. – Ну, без дураков, Том Кортни!

Том вышел из высокой двери склада.

– Стефанус Кайзер, мой дорогой друг! – радостно воскликнул он, поднимая на лоб очки в металлической оправе. – Добро пожаловать.

Эти двое немало вечеров провели вместе в таверне «Русалка». Долгие годы они оказывали друг другу различные услуги. Только в прошлом месяце Том нашел для любовницы Кайзера нитку жемчужных бус по выгодной цене, а Кайзер постарался, чтобы с одного из слуг Тома были сняты обвинения в пьянстве и буйстве.

– Входите! Входите! – Том гостеприимно развел руками. – Жена принесет кофе. Или предпочитаете фруктовое вино? – Он крикнул через двор в кухню: – Сара Кортни! У нас почетный гость.

Сара вышла на террасу.

– Полковник! Какой приятный сюрприз!

– Может и сюрприз, – строго ответил Кайзер, – но сомневаюсь, что приятный, мефрау. У вашего сына Джима серьезные неприятности с законом.

Сара сняла передник, подошла к мужу и встала рядом с ним. Он мощной рукой обнял ее за талию. В этот миг из тени склада вышел Дориан Кортни, стройный и элегантный, с густыми рыжими волосами, убранными под зеленый тюрбан, и встал по другую сторону от брата. Вместе эти трое представляли собой внушительное зрелище.

– Заходите в дом, Стефанус, – повторил Том. – Поговорим там.

Кайзер решительно покачал головой.

– Вы должны сказать мне, где скрывается ваш сын Джеймс Кортни.

– Я думал, вы мне это скажете. Вчера вечером весь мир и его братья видели, как вы гнались за Джимом по дюнам. Он снова опередил вас, Стефанус?

Кайзер вспыхнул и поерзал на взятом у кого-то седле. Запасной мундир жал под мышками. Всего несколько часов назад он вернул себе медали и звезду Святого Николая – они лежали в седельной сумке, которую его следопыт-бушмен нашел на краю соляной равнины. Полковник нацепил медали криво. Он коснулся кармана, желая удостовериться, что золотые часы на месте. Его штаны готовы были лопнуть по швам. Обычно он гордился собой, и нынешний беспорядок в одежде и ее неудобство усиливали унижение, виной которому был Джим Кортни.

– Ваш сын скрылся с беглой преступницей. Он украл лошадь и другие ценности. Предупреждаю: за все это полагается повешение. У меня есть основания считать, что беженцы прячутся здесь, в Хай-Уэлде. Мы шли сюда по их следам от соляной равнины. Я собираюсь обыскать все здания.

– Хорошо! – кивнул Том. – А когда закончите, моя жена приготовит вам и вашим солдатам чем подкрепиться. – Солдаты спешивались и обнажали сабли, а Том продолжил: – Но, Стефанус, предупредите своих головорезов, чтобы оставили моих девушек в покое, иначе действительно дойдет до повешения.

Все трое Кортни отступили в прохладную тень склада, пересекли широкий мощеный двор и прошли к конторе. Том опустился в кожаное кресло у погасшего камина. Дориан, поджав ноги, сел на кожаную подушку у дальней стены. В своем зеленом тюрбане и вышитом халате он походил на восточного властителя, кем и был когда-то. Сара закрыла дверь, но осталась стоять возле нее, чтобы не дать подслушать. Ожидая, пока заговорит Том, она разглядывала братьев. Трудно было представить себе менее похожих родственников: Дориан строен, элегантен, невероятно красив, а Том большой, прочный и грубовато-добродушный. Его сила даже столько лет спустя поражала ее.

– Я с удовольствием свернул бы щенку шею. – Приятная улыбка на лице Тома сменилась выражением ярости. – Кто знает, во что он нас втянул?

– Ты когда-то тоже был молод, Том Кортни, и всегда оказывался по уши в злоключениях. – Сара ласково улыбнулась ему. – Почему, по-твоему, я в тебя влюбилась? Вовсе не за твою красоту.

Том пытался сдержать улыбку.

– Это было совсем другое, – объявил он. – Я никогда не напрашивался на неприятности.

– Конечно, не напрашивался, – подтвердила его жена. – Ты просто хватал их обеими руками.

Том подмигнул ей и повернулся к Дориану:

– Как, должно быть, хорошо иметь послушную, уважительную жену, такую как Ясмини. – Но сразу стал серьезен. – Баккат еще не вернулся? – Пастух послал одного из своих сыновей, чтобы рассказать Тому о ночном приходе Джима. – Именно так поступил бы и я. Джим, может, и необуздан, как ветер, но он не дурак, – сказал он Саре.

– Нет, – ответил Дориан, – Баккат с остальными пастухами все еще гонит стада по всем дорогам по эту сторону гор. Даже бушмен Кайзера не сможет отыскать следы Джима. Думаю, Джиму удастся уйти. Но куда?

В поисках ответа оба посмотрели на Сару.

– Он все тщательно продумал, – сказала она. – Я видела, как он день назад уводил мулов. Кораблекрушение могло быть счастливой случайностью, но он так или иначе собирался снять девушку с корабля.

– Проклятая бабенка! Почему всегда и во всем виноваты женщины? – возопил Том.

– Уж кому-кому, а тебе не следовало об этом спрашивать, – ответила ему Сара. – Ты похитил меня, увел от родного очага, когда мушкетные пули свистели у нас над головами. Не пытайся разыгрывать передо мной святошу, Том Кортни!

– Милостивое небо, нет! Я почти забыл об этом. Но ведь мы славно повеселились, правда, моя красавица? – Он наклонился и ущипнул Сару за ягодицу. Она шлепнула его по руке, а он невозмутимо продолжал: – Но эта женщина, с которой Джим, – кто она? Тюремная шлюха? Преступница? Воровка? Сводня? Кто знает, кого себе выбрал этот олух?

Дориан с добродушным выражением следил за этой перепалкой, раскуривая кальян. Эту привычку он приобрел в Аравии. Но вот он достал изо рта мундштук слоновой кости и сухо заметил:

– Я разговаривал с десятком людей, которые были на берегу и всё видели. Возможно, она – все перечисленное, но только не шлюха. – Он выпустил облако ароматного дыма. – Говорят о ней разное. Катенг говорит, что она прекрасный ангел, Литила – что она золотая принцесса. Баккат сказал, что она прекрасна, как богиня дождя.

Том насмешливо фыркнул.

– Богиня дождя на тонущем тюремном корабле? Скорее нектарница, вылупившаяся из яйца канюка. Но куда Джим повел ее?

– Со вчерашнего дня никто не видел Заму. Я не видела, как он уходит, но, думаю, Джим отослал парня с мулами куда-нибудь дожидаться его, – предположила Сара. – Зама сделает все, о чем попросит его Джим.

– Джим говорил с Баккатом о Дороге Грабителей, – добавил Дориан, – и велел ему замести следы на всех дорогах на север.

– Дорога Грабителей – выдумки, – решительно сказал Том. – В этой местности нет никаких дорог.

– Но Джим в это верит. Я слышала, как он обсуждал это с Мансуром, – сказала Сара.

Том встревожился.

– Это безумие. Ребенок и шлюха-арестантка с пустыми руками отправляются в дикую глушь? Да они и неделю не продержатся.

– С ними Зама, и вряд ли у них пустые руки. Джим прихватил шесть груженых мулов, – сказал Дориан. – Я проверил, чего не хватает на складах. Он хорошо отбирал. У них снаряжение и продовольствие для долгого пути.

– Он даже не попрощался. – Том покачал головой. – Мой сын, мой единственный сын, и даже не попрощался.

– Он немного спешил, брат, – заметил Дориан.

Сара сразу встала на защиту сына:

– Он послал нам сообщение с Баккатом. Он нас не забыл.

– Это не то же самое, – тяжело сказал Том. – Ты знаешь, что он может никогда не вернуться. Он закрыл за собой эту дверь. Стоит ему показаться в колонии, Кайзер поймает его и повесит. Нет, будь прокляты мои глаза, я должен его увидеть. Еще всего раз. Он такой дикий и упрямый! Я должен дать ему наставления.

– Ты все последние девятнадцать лет даешь ему наставления, – сухо сказал Дориан. – И смотри, куда они завели.

– Где он встречается с Замой? – спросила Сара. – Там они и будут.

Том подумал и улыбнулся.

– Он может пойти только в одно место, – решительно сказал он.

Дориан кивнул.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – ответил он Тому. – Самое подходящее место, чтобы спрятаться, – Маджуба. Но мы не смеем направляться туда. Кайзер будет следить за нами, как леопард возле водопоя. Если кто-нибудь из нас покинет Хай-Уэлд, он пустит за нами эту свою маленькую желтую ищейку, и мы приведем его прямо к Маджубе и к Джиму.

– Если мы хотим найти его, это нужно сделать быстро, иначе Джим уйдет из Маджубы. У них достаточно вьючных животных. И еще Драмфайр и кобыла Кайзера. Джим может быть на полпути к Тимбукту, прежде чем мы его догоним.

Тут послышался топот сапог и по всему складу разнеслись громкие мужские голоса.

– Люди Кайзера обыскали дом. – Сара посмотрела на дверь. – Берутся за мастерские и пристройки.

– Пожалуй, надо присмотреть за этими разбойниками, – Дориан встал, – пока они не начали грабить.

– Решим, что делать, когда Кайзер уйдет, – сказал Том, и они через главную дверь вышли в большое помещение склада.

Четверо солдат бесцельно перебирали груду вещей. Бесплодная охота их явно утомила. Длинное помещение было заполнено до самых потолочных балок желтого дерева. Если проверять тщательно, придется переместить множество тонн товаров, загромождающих склад. Здесь были тюки шелка из Китая и хлопка из Индии, мешки кофейных зерен и гуммиарабика с Занзибара и других портов за Ормузским Рогом; множество древесины: тик, сандал, эбеновое дерево; горы сверкающей чистой меди, отлитой в виде больших колес, которые армии рабов тащили по горным дорогам из внутренних районов Эфиопии к морю. Тюки высушенных шкур экзотических животных – тигров и зебр, обезьян и тюленей, и длинные рога носорогов, славящиеся в Китае и на всем Востоке своей способностью усиливать мужскую силу.

Мыс Доброй Надежды расположен на середине торговых путей из Европы на Восток. В прежние времена корабли из Европы совершали долгое плавание на юг по Атлантическому океану. А когда бросали якорь в Столовом заливе, оказывались на пороге еще одного кажущегося бесконечным плавания – в Индию и Китай и еще дальше на север, до самой Японии. Корабль мог провести в море три-четыре года, прежде чем вернуться в Амстердам или Лондон.

Том и Дориан постепенно развили другую торговую схему. Они убедили синдикат судовладельцев Европы посылать корабли только до мыса Доброй Надежды. Здесь на складах братьев Кортни купцы могли заполнить трюмы лучшими товарами, выйти из Столового залива и при благоприятном ветре вернуться в родной порт в течение года. Кортни получали прибыль за счет того, что выгода с лихвой искупала добавочные годы, которые кораблям приходилось проводить в море, если они отправлялись дальше. Точно так же корабли, идущие с востока, могли оставить груз в Столовом заливе, на складах братьев Кортни, и вернуться в Батавию, Рангун или Бомбей менее чем за половину времени, которое потребовалось бы, чтобы пересечь два больших океана.

Это новшество стало той основой, на которой они нажили свое состояние. Вдобавок для торговли на африканском побережье у них были собственные торговые шхуны, где капитанами были арабы, верные последователи Дориана. Будучи мусульманами, они могли заходить в воды, запретные для капитанов-христиан, и доходили до Маската и Медины, Светлого города Пророка. Хотя у этих кораблей не было просторных трюмов для перевозки громоздких грузов, они доставляли очень ценные товары: медь и гуммиарабик, жемчужные и перламутровые раковины с Красного моря, слоновую кость с рынков Занзибара, сапфиры из шахт Канди, желтые алмазы с берегов великих рек империи Моголов и лепешки черного опиума с Патанских гор.

Был только один товар, которым братья Кортни отказывались торговать, – рабы. Они хорошо знали этот варварский обычай. Почти все детские годы Дориан провел в рабстве, пока его хозяин султан абд Мухаммад аль-Малик, правитель Маската, не усыновил его. В молодости Том вел жестокую войну с арабскими работорговцами на восточноафриканском побережье и не понаслышке знал, как они бессердечно жестоки. Многие слуги и моряки Кортни прежде были рабами, которых освободили братья. Пути, которыми эти несчастные попали под крыло семьи, различались: одних Том выиграл в поединках, потому что любил подраться; другие спаслись в кораблекрушениях, третьи поступили в оплату долга; наконец некоторых просто покупали. Сара не могла пройти мимо плачущего сироты на невольничьем рынке, она уговаривала мужа купить этого ребенка и отдать под ее опеку. Половину слуг в доме она вырастила с детства.

Сара пошла на кухню и почти сразу вернулась со своей золовкой Ясмини и толпой болтающих, хихикающих девушек, которые несли кувшины со свежевыжатым лаймовым соком, подносы с корнуольским печеньем, пирогами со свининой и булочками с ароматным бараньим карри. Усталые голодные солдаты спрятали сабли в ножны и набросились на редкое угощение. Поглощая его, они одновременно заигрывали с девушками. Те, что должны были обыскивать конюшню и каретный сарай, увидели, что женщины несут еду из кухни, и решили последовать за ними.

Полковник Кайзер прервал пир и приказал своим людям продолжить работу, но Том и Дориан уговорили его смягчиться и пройти вместе с ними в бухгалтерию.

– Надеюсь, вы примете мое слово чести, полковник, что моего сына Джима нет в Хай-Уэлде.

Том налил полковнику стакан молодого джина, а Сара отрезала дымящийся кусок пирога.

– Ja, очень хорошо, Том, я признаю, что его здесь нет. У него было довольно времени, чтобы уйти, – пока, конечно. Но, думаю, вы знаете, где он прячется.

Он взглянул на Тома, принимая бокал с высокой ножкой.

На лице Тома появилось выражение мальчика-певчего, готового принять причастие.

– Можете мне верить, Стефанус.

– Сомневаюсь.

Кайзер запил кусок пирога глотком джина.

– Но предупреждаю вас, я не позволю вашему нахальному щенку благополучно уйти после того, что он натворил. И не пытайтесь смягчить мою решимость.

– Конечно, нет. Вы должны исполнить свой долг, – согласился Том. – Я просто предлагаю вам свое обычное гостеприимство и не пытаюсь на вас давить. Как только Джим вернется в Хай-Уэлд, я сам доставлю его в крепость к вам и его превосходительству. Даю слово джентльмена.

Лишь слегка смягчившись, Кайзер позволил проводить себя туда, где конюхи держали его лошадь. Том сунул в его седельные сумки еще две бутылки голландского джина и помахал рукой вслед уходящему эскадрону.

Глядя на уходящих солдат, Том негромко сказал своему брату:

– Мне нужно сообщить кое-что Джиму. Пусть дождется меня в Маджубе. Кайзер будет следить за мной, если я сам пойду в горы, но я пошлю Бакката, он не оставляет следов.

Дориан перебросил хвост тюрбана через плечо.

– Внимательно выслушай меня, Том. Не считай Кайзера дураком. Он не шут, каким кажется. Если Джим попадет к нему в руки, это будет трагичный день для всей семьи. Никогда не забывай, что нашего деда казнили здесь на площади.

Утоптанная дорога из Хай-Уэлда к городу проходила через лес высоких деревьев кладрастиса толщиной с колонну кафедрального собора. Едва поместье скрылось из виду, Кайзер остановил солдат. Он взглянул на маленького бушмена у своего стремени, который смотрел на него с искательным выражением охотничьего пса.

– Ксиа! – Это имя он произнес на сильном выдохе, словно чихнул. – Скоро они пошлют кого-нибудь туда, где прячется мальчишка. Следи за посыльным. Иди за ним. Но смотри, чтобы он тебя не увидел. Когда найдешь его убежище, быстро беги ко мне. Понял?

– Понял, Гвеньяма. – Он использовал слово, выражающее самое глубокое уважение. Оно означало «Тот, Кто Пожирает Своих Врагов». Он знал, что этот титул нравится Кайзеру. – Я знаю, кого они пошлют. Баккат – мой старый соперник и враг. Мне доставит большое удовольствие одолеть его.

– Тогда иди. Будь внимателен.

Ксиа скользнул в лес, неслышный, как тень, а Кайзер повел солдат в крепость.

Дом в Маджубе состоял из единственной длинной комнаты. Низкая крыша покрыта тростником с берегов соседнего ручья. Окна – узкие бойницы в камне, завешенные высушенными шкурами канны и буйволов. В центре земляного пола открытый очаг, в крыше над ним – дыра для выхода дыма. В дальнем углу занавеска из шкур.

– Мы укладывали отца спать за этой занавеской, когда приходили сюда охотиться, – сказал Джим Луизе. – Думали, это заглушит его храп. Конечно, ничего не получалось. Заглушить его храп невозможно. – Он рассмеялся. – Но сейчас там ляжешь ты.

– Я не храплю, – возразила она.

– Даже если и храпишь, это ненадолго. Мы пойдем дальше, как только отдохнут лошади, а я переложу груз и дам тебе более подходящую одежду.

– Сколько на это уйдет времени?

– Нам нужно уйти раньше, чем за нами пошлют солдат из крепости.

– И куда мы пойдем?

– Не знаю. – Он улыбнулся. – Но скажу тебе, когда мы туда доберемся. – Он бросил на Луизу оценивающий взгляд. Рваное платье мало что прикрывало, и она плотнее завернулась в плащ. – Твой наряд вряд ли подходит для обеда с губернатором в крепости. – Джим подошел к одному из тюков, которые Зама сложил у стены. Порывшись в нем, вытащил рулон ткани и парусиновую сумку с рукоделием, в которой оказались ножницы, иголки и нитки. – Надеюсь, ты умеешь шить? – спросил он, неся все это Луизе.

– Мама научила меня шить платья.

– Отлично. Но сначала поедим. Я в последний раз ел, когда завтракал два дня назад.

Зама зачерпнул из трехногого котла, стоящего на углях, похлебки с олениной. Поверх он положил кусок черствой кукурузной лепешки. Джим зачерпнул ложкой похлебку. С полным ртом он спросил у Луизы:

– А готовить мама тебя научила?

Луиза кивнула.

– Она была знатной поварихой. Готовила для губернатора Амстердама и для принца Оранского.

– Ну, тогда здесь у тебя работы непочатый край. Возьмешь на себя готовку, – сказал Джим. – Зама однажды отравил вождя готтентотов, даже не слишком стараясь. Может, по-твоему, это не такое уж большое достижение, но позволь сказать, что готтентоты тучнеют на том, что не могут съесть гиены.

Луиза неуверенно посмотрела на Заму, остановив ложку на полпути ко рту.

– Это правда?

– Готтентоты считаются величайшими лжецами Африки, – ответил Зама, – но до Сомойи им далеко.

– Значит, это шутка? – спросила она.

– Да, шутка, – согласился Зама. – Дурная английская шутка. Нужно много лет учиться, чтобы начать понимать английские шутки. Некоторым это так и не удается.

Когда поели, Луиза расстелила кусок ткани и принялась снимать мерки и кроить. Джим и Зама распаковали вьюки, которые Джим собирал в спешке, разложили и рассортировали их содержимое. Джим с облегчением надел свои сапоги и одежду, а мундир Кайзера отдал Заме.

– Если у нас случится столкновение с дикими племенами севера, сможешь устрашить их мундиром полковника компании, – сказал он Заме.

Они вычистили и смазали мушкеты, потом заменили кремни в их замках. Поставили на огонь котелок и расплавили в нем свинец, чтобы отлить пули для пистолета, отобранного у Кайзера. Мешки с пулями для мушкетов были полны.

– Надо было прихватить по меньшей мере еще пять бочонков пороха, – сказал Зама Джиму, заполняя порохом фляжки. – Если встретимся с враждебными племенами, когда начнем охотиться, этого надолго не хватит.

– Я прихватил бы пятьдесят бочонков, если бы нашел еще двадцать мулов, чтобы везти их, – ядовито ответил Джим. И крикнул в сторону хижины, где Луиза склонилась над расстеленной на полу тканью и куском угля из очага намечала линии выкройки: – Умеешь заряжать мушкет и стрелять из него?

Она удивленно посмотрела и отрицательно покачала головой.

– Тогда придется тебя научить. – Он показал на кусок ткани. – Что ты делаешь?

– Юбку.

– Штаны полезней и потребует меньше ткани.

Луиза вспыхнула.

– Женщины не носят штаны.

– Если они собираются ездить верхом по-мужски, ходить и бежать, как придется тебе, – носят. – Он кивком указал на ее босые ноги. – К твоим новым штанам Зама сделает тебе пару башмаков из шкуры канны.

Луиза скроила штаны очень широкими, и это делало ее похожей на мальчишку. Она подрезала оборванные полы тюремного платья и смастерила из него юбку, которую надевала через голову; юбка доходила до середины бедер. Она подвязала ее широким поясом из сыромятной кожи, который сделал ей Зама. Луиза узнала, что Зама опытный парусный мастер и кожевник. Сапоги, которые он сшил для нее, прекрасно подошли. Они доходили до середины икр, и он стачал их шерстью наружу, что делало их эффектными и подчеркивало длину ног девушки. Наконец, она сшила себе шляпку, чтобы убирать под нее волосы и укрываться от солнца.

На следующий день рано поутру Джим свистом подозвал Драмфайра. Жеребец прибежал с берега ручья, где щипал свежую весеннюю траву. Как всегда играя, он сделал вид, что растопчет хозяина. Джим наградил его несколькими ласковыми оскорблениями, надевая ему на голову повод.

В дверях хижины показалась Луиза.

– Куда ты?

– Замести наш след, – ответил он.

– Что это значит?

– Я должен пройти назад по нашему следу, чтобы убедиться, что погони нет, – объяснил он.

– Я бы хотела поехать с тобой, просто покататься. – Она посмотрела на Трухарт. – Лошади хорошо отдохнули.

– Седлай! – пригласил Джим.

В сумке на поясе Луиза спрятала большой кусок кукурузного хлеба, но Трухарт учуяла его, как только девушка вышла из хижины. Кобыла сразу подошла к ней, и, пока она ела хлеб, Луиза оседлала ее. Джим наблюдал, как она вкладывает удила и садится в седло. В новых штанах она передвигалась очень легко.

– Вот, должно быть, самая счастливая лошадь во всей Африке, – заметил Джим. – Сменила полковника на тебя. Слона на ежа.

Джим оседлал Драмфайра, вложил в кобуру длинноствольный мушкет, повесил на плечо пороховницу и сел на спину жеребца.

– Веди, – сказал он девушке.

– Назад, туда, откуда мы пришли? – спросила она и, не дожидаясь ответа, двинулась вверх по склону. Луиза была прирожденной наездницей и привычно держала повод. Кобыла, казалось, не замечала ее веса и стрелой взлетела вверх по склону.

Джим сзади оценивал стиль ее езды. Если Луиза привыкла сидеть в женском седле, боком, то очень легко перешла на мужское. Он вспомнил, что девушка пережила за время долгого ночного переезда, и поразился тому, как быстро она восстановила силы. Он уверился теперь, что какой бы изнурительный темп ни выбрал, она сможет не отставать.

Когда добрались до вершины, он поехал впереди, безошибочно отыскивая обратный путь среди скал и ущелий. Луизе каждый крутой утес, каждый склон казались такими же, как те, которые они уже миновали, но Джим поворачивал без колебаний.

Всякий раз как перед ними открывались новые просторы, он спешивался, выбирал наблюдательный пункт и разглядывал местность впереди через подзорную трубу. Эти остановки давали Луизе возможность любоваться окружающими величественными пейзажами. Луизе казалось, что после плоских равнин ее родины горные вершины тянутся к самому небу. Утесы янтарные, красные, лиловые. Склоны густо поросли кустами; некоторые цветы на них похожи на огромные подушечки для булавок, желтые, как нарцисс, и ярко-оранжевые. Над ними роятся стаи длиннохвостых птиц, глубоко запуская в цветки свои длинные изогнутые клювы.

– Suiker-bekkies, сахарные клювы, – сказал Джим, когда она показала ему этих птиц. – Пьют нектар из цветов протеи.

Впервые со времени кораблекрушения Луиза смогла внимательно оглядеться и почувствовала, как привлекает ее красота этой незнакомой земли. Ужасы орудийной палубы «Золотой чайки» уже начали бледнеть, они словно остались в старом кошмаре. Тропа, по которой двигались всадники, поднималась по крутому склону, и Джим остановился ниже линии неба, протянул девушке повод Драмфайра, а сам поднялся на вершину, чтобы посмотреть на противоположную сторону горы.

Она спокойно смотрела на него. Неожиданно его поведение резко изменилось. Он пригнулся, согнулся вдвое и спустился туда, где она ждала. Она встревожилась, ее голос задрожал:

– Нас преследуют? Это люди полковника?

– Нет, гораздо лучше. Это мясо.

– Не понимаю.

– Канны. Стадо в двадцать голов. Идут по склону прямо на нас.

– Канны? – удивилась она.

– Это антилопа, самая крупная в Африке. С быка, – объяснил он, проверяя заряд своего мушкета. – Мясо жирное и похоже на говядину. Просоленного и высушенного мяса одной канны нам хватит на много недель.

– Ты собираешься убить антилопу? А если полковник нас преследует? Ведь он услышит выстрел.

– В этих горах эхо не дает определить направление. Я никак не могу упустить такую возможность. У нас уже сейчас нет мяса. Придется рискнуть, чтобы мы не умерли с голоду.

Он взял поводья обеих лошадей, провел их по тропе и остановился за выступом красного камня.

– Спешивайся. Держи головы лошадей, но старайся оставаться незаметной. Стой на месте, пока я не позову, – приказал он Луизе и с мушкетом побежал обратно по склону. Перед самой вершиной упал в траву. Оглянувшись, Джим увидел, что Луиза выполнила его указания. Она присела, так что видна была только ее голова.

«Лошади не встревожат канн, – сказал себе Джим. – Антилопы примут их за диких животных».

Рукой он стер пот с глаз и поудобнее устроился за небольшим камнем. Он не лежал, а полусидел. Если стрелять из положения лежа, отдача от тяжелой пули может сломать ключицу. Джим использовал свою шляпу как подушку: он положил на нее ствол и нацелился вниз по склону.

На долину опустилась глубокая тишина гор; мягкое гудение насекомых в цветах протеи и одинокие жалобные крики краснокрылого горного скворца казались неестественно громкими.

Минуты тянулись медленно, как капает мед, но вот Джим поднял голову. Он услышал звук, от которого его сердце забилось вдвое чаще. Это было слабое щелканье, словно столкнулись две сухих ветки. Джим сразу узнал этот звук. Из всех диких животных Африки такое свойство есть только у антилопы канны: при каждом шаге щелкают мощные сухожилия у нее на ногах.

Когда Джим был еще ребенком, маленький желтый бушмен Баккат объяснил ему, почему так. Однажды, в те далекие времена, когда солнце встало впервые и мир был покрыт свежей росой, Кстог, отец всех кхойсан, бушменов, поймал в свой силок Имписи, гиену. Но как известно всему свету, Имписи была и до сих пор остается могучей волшебницей. Когда Кстог поднес свой острый кремневый нож к ее горлу, Имписи сказала:

– Кстог, если ты отпустишь меня, я сотворю для тебя могучее волшебство. Вместо моего мяса, пахнущего падалью, которую я ем, ты получишь целые холмы жирного, свежего горного мяса канны и сможешь жарить это мясо все вечера своей жизни.

– Как это возможно, о Гиена? – удивился Кстог, хотя при мысли о мясе канны рот у него заполнился слюной. Однако канна хитрое животное, поймать его нелегко.

– Я заколдую канну, и, куда бы она ни пошла по пустыням и горам, она будет издавать звуки, которые приведут тебя к ней.

Кстог отпустил Имписи, и с этого дня канны щелкают на ходу, предупреждая охотника о своем приближении.

Джим улыбнулся, вспоминая рассказ Бакката. Он осторожно отвел назад тяжелый курок мушкета и прижал к плечу окованный медью приклад. Щелкающие звуки становились громче, потом прекратились – животные, издававшие их, остановились – и зазвучали снова. Джим смотрел на линию неба прямо перед собой, и вдруг на его лазури показалась пара массивных рогов, длинных и толстых, как рука взрослого мужчины, спиральных, как бивень нарвала, черных и так отполированных, что в них отражалось солнце.

Щелканье прекратилось, рога поворачивались из стороны в сторону, как будто животное прислушивалось. Джим слышал дыхание антилопы, и его нервы натянулись, как тетива самострела. Потом щелканье возобновилось, и рога поднялись выше. Наконец под ними показались трубковидные уши и огромные глаза. Темные и мягкие, словно заплывшие слезами. Они смотрели Джиму прямо в душу, и он затаил дыхание. Животное так близко, что видно, как оно мигает, и Джим не осмеливался шевельнуться.

Антилопа отвела взгляд и посмотрела вниз по склону, по которому поднялась. Потом пошла вперед, к Джиму, и показалось все тело. Эту толстую шею Джим не сумел бы охватить руками; под ней свисал тяжелый подгрудок, неуклюже покачиваясь на каждом шагу. Спина и плечи животного потемнели от старости, а ростом антилопа была с самого Джима.

В десяти шагах от того места, где он затаился, самец остановился и опустил голову, срывая свежие листья с куста. Из-за гребня хребта вслед за самцом показалось остальное стадо. Самки были желто-коричневые, и хотя их головы тоже украшали длинные спиральные рога, сами эти головы были более грациозными и женственными. Детеныши рыжевато-каштановые, самые маленькие – еще безрогие. Один опустил голову, игриво боднул своего близнеца, и они начали гоняться друг за другом по кругу. Мать спокойно следила за ними.

Охотничий инстинкт заставил Джима вернуться к большому самцу. Тот продолжал жевать листву. Джиму потребовалось огромное усилие, чтобы отвергнуть старое животное. Рога у него, конечно, замечательные, но мясо жесткое и с душком, а жира почти нет.

Джим вспомнил слова Бакката: «Оставь старого самца, чтобы размножался, и самку, чтобы кормила малышей». И Джим осторожно принялся разглядывать остальное стадо. И в эту минуту на вершине появился идеальный объект для охоты.

Тоже самец, но молодой, не старше четырех лет; плоть его задних ног словно распирала блестящую золотистую кожу. Самец повернул в сторону, привлеченный зеленой листвой дерева гварри. Вытянув шею, он принялся срывать ягоды.

Джим повернул ствол мушкета в его сторону. Движения его были медленными, как приближение хамелеона к мухе. Играющие телята подняли пыль и отвлекли обычно внимательных самок. Джим прицелился так, что мушка легла на основание горла самца, на складку кожи, окружающую шею, словно ожерелье. Он знал, что даже на таком близком расстоянии массивные плечи сплющат и остановят пулю из мушкета. Надо найти щель в грудине, через которую пуля проникнет глубоко во внутренности, разрывая сердце, легкие и пульсирующие сосуды.

Он выбрал слабину курка, почувствовал его сопротивление и постепенно начал усиливать давление, глядя на точку цели на шее животного, сдерживая стремление рывком продвинуть курок на эти последние миллиметры. Боек с громким звуком опустился, кремень выбросил столб искр, выпустив облако белого дыма, загорелся порох, послышался рев и приклад ударил в плечо. Прежде чем густой пороховой дым закрыл поле зрения, Джим увидел, как самец в судороге изогнул спину. И понял, что пуля пробила сердце. Он вскочил на ноги, чтобы разглядеть что-нибудь поверх дыма. Молодой самец стоял неподвижно, раскрыв пасть. Джим видел пулевое ранение, темное бескровное отверстие на гладкой коже горла.

Стадо обратилось в бегство, антилопы диким галопом неслись вниз по склону, выбрасывая из-под копыт камни и пыль. Раненый самец попятился, его тело содрогалось в конвульсиях. Потом ноги его задрожали, и он осел. Поднял голову к небу, и из пасти хлынула яркая легочная кровь. Перевернувшись, он упал на спину, все его четыре ноги дергались. Джим стоял, наблюдая за агонией зверя.

Радость его постепенно сменилась грустью подлинного охотника, который ощущает всю красоту и трагедию убийства. Когда самец затих, Джим отложил мушкет и достал из ножен на поясе нож. Используя рога как рычаг, он отвел назад голову животного и двумя точными разрезами вскрыл артерии по обе стороны горла. Потекла яркая кровь. Потом Джим поднял одну из массивных задних ног и вырезал мошонку.

Когда он выпрямился, держа в руке пушистый белый мешок, подъехала Луиза. Джим попытался объяснить:

– Если это оставить, у мяса будет дурной вкус.

Луиза отвела взгляд.

– Какое великолепное животное. Такое большое. – Казалось, то, что он сделал, огорчило ее. Но вот она распрямилась в седле. – Чем я могу помочь тебе?

– Сначала стреножь лошадей, – ответил он, и она слезла со спины Трухарт и отвела лошадей к дереву гварри. Привязала их к стволу и вернулась.

– Держи заднюю ногу, – сказал Джим. – Если оставить кишки внутри, мясо испортится за несколько часов.

Работа была тяжелая, но девушка не увиливала от нее. Когда Джим разрезал брюхо от промежности до ребер, в отверстие вывалились кишки и внутренние органы.

– Тут уж придется выпачкать руки, – предупредил он, но продолжить не успел: послышался другой голос, совсем рядом, – высокий, детский.

– Я хорошо учил тебя, Сомойя.

Джим развернулся, инстинктивно подняв нож, и увидел сидящего на камне маленького желтого человека.

– Баккат, маленький шаман! – скорее с испугом, чем с гневом воскликнул Джим. – Никогда больше так не делай. Откуда, во имя Кулу-Кулу, ты взялся?

– Я тебя испугал, Сомойя?

Баккат выглядел смущенным, и Джим вспомнил о приличиях. Он едва не оскорбил старого друга.

– Конечно, нет. Я видел тебя издалека. – Баккату нельзя говорить, что вы его не видели: он воспримет это как оскорбительный намек на свой малый рост. – Ты выше деревьев.

От этого комплимента лицо Бакката осветилось.

– Я наблюдал за тобой с самого начала охоты. Ты хорошо подкрался и чисто убил, Сомойя. Но, думаю, тебе понадобится кто-то помимо молодой девушки, чтобы разделать тушу.

Он соскочил с камня, остановился перед Луизой и захлопал в ладоши в знак приветствия.

– Что он говорит? – спросила она Джима.

– Он говорит, что видит тебя и что у тебя волосы как свет солнца, – сказал Джим. – Думаю, ты только что получила свое африканское имя – Веланга, Девушка Солнечного Света.

– Пожалуйста, скажи ему, что я тоже его вижу и что он оказывает мне великую честь.

Она улыбнулась бушмену, и Баккат радостно рассмеялся.

На одном плече у бушмена был туземный топор, на другом – охотничий лук. Отложив лук и колчан со стрелами, Баккат взял топор и стал помогать Джиму разделывать крупную тушу.

Луизу изумило то, как быстро они работали вдвоем. Каждый знал свое дело и действовал без колебаний и споров. В крови по локти, они вытащили внутренности и обвисший мешок желудка. Не прерывая работы, Баккат отрезал кусок сырой требухи. Ударил о камень, вытряхивая полупереваренную растительность, сунул в рот и с нескрываемым наслаждением принялся жевать. А когда вырезали печень, даже Джим присоединился к пиру.

Луиза смотрела с ужасом.

– Она же сырая! – сказала она.

– В Голландии вы едите сырую селедку, – ответил Джим и предложил ей кусок багровой печени. Она хотела отказаться, но по его выражению поняла, что это вызов. Луиза по-прежнему колебалась, пока не заметила, что Баккат тоже следит за ней, хитро скосив глаза в окружении бесчисленных морщинок.

Тогда она взяла кусок, собралась с силами и положила его в рот. Подступившая рвота заставила ее жевать. После первого потрясения из-за непривычного вкуса оказалось, что вкус этот приятный. Она медленно прожевала и проглотила. К ее удовольствию, Джим был потрясен. Она взяла у него из окровавленной руки еще кусочек и принялась жевать.

Баккат расхохотался и двинул Джима локтем в ребра. Он радостно качал головой, смеясь над Джимом и изображал, как Луиза выиграла это немое состязание; он ходил по кругу, обеими руками засовывая в рот воображаемые куски печени, ослабев от смеха.

– Будь ты хоть вполовину так забавен, как думаешь, – мрачно сказал ему Джим, – ты был бы мудрецом всех пятидесяти племен кхойсан. А теперь за работу.

Они разделили мясо на две части – поклажу для обеих лошадей, а Баккат сделал из влажной шкуры мешок и набил его кусками почек, требухи и печени. Мешок весил почти столько же, как он сам, но Баккат взвалил его на плечи и пошел быстрым шагом. Джим нес плечо канны, которое свисало ему почти до колен, а Луиза вела лошадей. Последние мили до ущелья Маджубы они преодолели уже в темноте.

Ксиа бежал быстрой косолапой походкой, которую бушмены называют «пить ветер». Так он бежал от первых лучей рассвета до самой темноты. По дороге он разговаривал с собой, как со спутником, отвечал на собственные вопросы, смеялся своим шуткам. На бегу он пил из бутылки и ел из кожаного мешка, висевшего на плече.

Он напоминал себе, какой он хитрый и смелый.

– Я Ксиа, могучий охотник, – сказал он и слегка подпрыгнул. – Я убил большого слона ядом, которым обмазал стрелы. – Он помнил, как выслеживал то животное на берегах большой реки. Он упрямо охотился на него, пока новая луна не стала полной, а потом снова не уменьшилась. – Ни разу не потерял я его след. Может другой человек сделать такое? – Он покачал головой. – Нет! Может Баккат совершить такой подвиг? Никогда! Может Баккат попасть стрелой в жилу за ухом, чтобы яд сразу дошел до сердца слона? Не может! – Хрупкая тростниковая стрела едва способна проколоть толстую кожу слона, она никогда не дойдет до сердца или легких: надо отыскать место, где кровеносный сосуд подходит близко к коже, чтобы кровь могла разнести яд по всему телу. Яду потребовалось пять дней, чтобы свалить большого самца. – Но все это время я шел за ним и танцевал и пел охотничью песню, когда он наконец упал как гора и поднял пыль до вершин деревьев. Может Баккат совершить такой подвиг? – спросил он у окружающих гор. И сам ответил: – Никогда! Никогда!

Ксиа и Баккат были из одного племени, но не были братьями.

– Мы не братья! – закричал Ксиа, рассердившись.

Жила-была девушка с кожей яркой, как оперенье ткачика, с лицом сердечком. Губы ее были полны, как спелые плоды марулы, ягодицы как яйца страуса, а груди круглы, как две желтые дыни тсама, согревшиеся на солнце Калахари.

– Она была рождена, чтобы стать моей женщиной! – воскликнул Ксиа. – Кулу-Кулу забрал мое сердце, пока я спал, и вложил его в эту женщину. – Он не мог заставить себя произнести ее имя. Он выстрелил в нее крошечной любовной стрелой, оперенной перьями утренней голубки, чтобы показать, как сильно он ее хочет.

– Она не пошла. Она не пришла в хижину охотника Ксиа спать на его тюфяке. Она пошла к презренному Баккату и родила ему трех сыновей. Но я хитер. Женщина умерла от укуса мамбы.

Ксиа сам поймал змею. Он нашел ее убежище под плоским камнем. Использовал как приманку живого голубя, чтобы выманить мамбу, а когда змея высунулась из-под камня, прижал ей голову. Мамба была небольшая, с его руку, но яда в ней было достаточно, чтобы убить взрослого буйвола. Ксиа посадил ее в мешок женщины, куда она собирала съедобное, пока женщина спала с Баккатом. Наутро женщина открыла мешок, чтобы положить в него клубень, и змея трижды ужалила ее: один раз в палец и дважды в запястье. Смерть, хотя и быстрая, была слишком страшна, чтобы наблюдать за ней. Баккат плакал, держа женщину на руках. Спрятавшись в скалах, Ксиа все это видел. И даже теперь воспоминания о горе Бакката были так сладостны, что Ксиа подпрыгнул на обеих ногах, как кузнечик.

– Ни один зверь не уйдет от меня. Ни один человек не может меня победить. Потому что я Ксиа! – крикнул он, и ближайшие склоны отозвались эхом: – Ксиа! Ксиа! Ксиа!

После того как полковник Кайзер покинул его, Ксиа два дня и две ночи провел на холмах и в лесах Хай-Уэлда, высматривая Бакката. В первое утро он видел, как Баккат вышел из своей хижины, потянулся, почесался и со смехом выпустил газы. Для бушмена громкий звук выпускаемых газов – первый признак цветущего здоровья. Ксиа смотрел, как Баккат выпустил стадо из крааля и погнал к воде. Лежа в траве, как куропатка, Ксиа видел, как большой белый человек с черной бородой, которого звали Клиб, сокол, приехал из поместья. Он хозяин Бакката, и они вдвоем присели на открытом месте и сблизили головы, чтобы никто не мог их подслушать. И долго говорили шепотом. Даже Ксиа не мог подползти ближе и услышать, о чем они говорят.

Ксиа улыбался, созерцая этот тайный совет.

– Я знаю, что ты говоришь, Клиб. Я знаю, что ты посылаешь Бакката на поиски твоего сына. Знаю, что ты велишь ему быть осторожным, чтобы никто его не увидел, но я, Ксиа, как дух ветра, буду следить за их встречей.

Он видел, как вечером Баккат вошел в хижину и закрыл за собой дверь, видел, как внутри загорелся кухонный костер, но Баккат не выходил до самого рассвета.

– Ты пытаешься усыпить меня, Баккат, но случится это сегодня или завтра? – спросил он, наблюдая с вершины холма. – Больше ли у тебя терпения, чем у меня? Посмотрим. – Он видел, как на рассвете Баккат обошел свою хижину в поисках следов врага, кого-нибудь, кто шпионит за ним.

Ксиа радостно обнял себя и потер спину обеими руками.

– Думаешь, я такой дурак, чтобы подойти близко, Баккат? – Поэтому он и просидел всю ночь на холме. – Я Ксиа, и я не оставляю следа. Даже стервятник высоко в небе не обнаружит мое убежище.

Весь день смотрел он, как Баккат занимается своими делами, ухаживает за хозяйским скотом. Вечером он снова ушел в хижину. Ксиа в темноте колдовал. С его украшенного бусами пояса свисало несколько заткнутых полых рогов южноафриканской антилопы. Он взял из одного такого рога щепотку порошка и положил себе на язык. Это был пепел усов леопарда, смешанный с высушенным и измельченным львиным пометом и другими тайными ингредиентами. Растворяя этот порошок своей слюной, Ксиа произносил заклинание. Оно предназначалось для того, чтобы перехитрить добычу. Потом он трижды плюнул в сторону хижины Бакката.

– Это могучее заклинание, Баккат, – предупредил он своего врага. – Ни одно животное и ни один человек не могут ему противиться.

Конечно, это было не совсем так, но если заклинание не срабатывало, на то всегда находились причины. Иногда это происходило потому, что ветер менял направление, или над головой пролетела стая ворон, или зацвела лилия сглаза. Но если не считать таких и подобных им обстоятельств, заклинание действовало безукоризненно.

Сотворив заклинание, Ксиа сел и стал ждать. Он не ел со вчерашнего дня, поэтому достал из мешка куски копченого мяса. Ни голод, ни холодный ветер с заснеженных гор не останавливали его. Как и все его племя, он привык к боли и трудностям. Ночь была тиха – доказательство того, что заклинание успешно подействовало. Даже легкий ветерок мог скрыть звуки, к которым он прислушивался.

Вскоре после захода луны он услышал тревожный крик ночной птицы в лесу за хижиной Бакката. Ксиа кивнул себе.

– Там что-то движется.

Немного погодя с лесной почвы шумно взлетел козодой, и, сопоставив эти два звука, Ксиа установил, в какой стороне происходит движение. Он спустился с холма, неслышный, как тень, перед каждым шагом проверяя босым пальцем ноги поверхность, чтобы его не выдал треснувший сучок или шорох сухих листьев. Каждые несколько секунд он застывал, прислушиваясь, и услышал ниже у ручья сухой шелест: это дикобраз взъерошил иглы, предупреждая чересчур близко подошедшего хищника. Конечно, дикобраз мог увидеть леопарда, но Ксиа знал, что это не так. Леопард задержался бы, чтобы испугать своего природного врага, а человек сразу двинулся дальше. Ни один посвященный племени сан, даже Баккат и сам Ксиа, не могут избежать в темном лесу ночной встречи с козодоем или дикобразом. Этих знаков Ксиа оказалось достаточно, чтобы понять, в какую сторону движется Баккат.

Другой охотник допустил бы ошибку, сразу начав преследование, но Ксиа не торопился. Он знал, что Баккат сделает круг и вернется проверить, не идет ли за ним кто.

– Он почти так же хорошо знает законы дикой природы, как я. Но я Ксиа, и равных мне нет.

Говоря так, он чувствовал себя сильным и смелым. Он отыскал место, где Баккат пересек ручей, и в последних лучах заходящей луны увидел единственный влажный отпечаток ноги на речном камне. По размеру он детский, но ступня шире и нет подъема.

– Баккат! – Ксиа слегка подпрыгнул. – Я никогда не забуду след твоей ноги. Разве не видел я его сотни раз рядом со следом женщины, которая должна была стать моей женой? – Он помнил, как шел по их следам в буш и потом подполз и смотрел, как они совокупляются, извиваясь в траве. Это воспоминание сделало ненависть к Баккату холодной и свежей. – Но потом ты никогда уже не мог наслаждаться этими грудями-дынями. Об этом позаботились Ксиа и змея.

Теперь, установив направление следа, он мог задержаться, чтобы в темноте не попасть в ловушки, которые, конечно же, расставил Баккат.

– Он идет ночью и не сможет в темноте скрывать свои следы так же тщательно, как сделал бы днем. Я подожду восхода солнца, чтобы прочесть следы, которые он оставил для меня.

При первых признаках рассвета он снова взял след. Влажный отпечаток ноги высох, исчез, но через сто шагов Ксиа увидел сдвинутый булыжник. Еще сто шагов – и сломанный стебель травы, уже начавший увядать. Ксиа не стал задерживаться в поисках других следов. Быстрый беглый взгляд подтверждал верность его чутья и позволял уточнить направление. Ксиа улыбнулся и покачал головой, когда обнаружил место, где Баккат, затаившись, долго ждал у своего следа. Он сидел на корточках, и его пятки вдавились в землю. Потом, гораздо дальше, Ксиа обнаружил место, где Баккат сделал широкий круг и снова ждал у своего следа, как раненый буйвол возвращается и ждет преследующего его охотника.

Ксиа был так доволен собой, что взял небольшую понюшку, негромко чихнул и сказал:

– Знай, Баккат, за тобой идет Ксиа. А Ксиа превосходит тебя во всем.

Он старался не думать о девушке с медовой кожей: ведь это единственное, в чем Баккат его опередил.

Когда след повел в горы, он стал еще менее заметным. В длинной узкой долине Ксиа нашел место, где Баккат перепрыгивал с камня на камень, не касаясь мягкой земли и не потревожив траву или другие растения, кроме редкого серого лишайника на камнях. Это растение такое сухое и прочное, а Баккат так легок и ступня его так мала и гибка, что он прошел по этому месту легко, почти как горный ветерок. Присев, Ксиа разглядывал чуть другой цвет лишайника там, где его касались ноги Бакката. Он шел поодаль от следа с противоположной от солнца стороны: так солнечные лучи помогали лучше разглядеть след, и можно было вернуться и снова осмотреть его.

Потом даже Ксиа оказался в тупике. След поднимался по крутому склону, опять переходя с камня на камень. Потом неожиданно, на полпути к вершине, след кончился. Словно орел схватил Бакката когтями и унес в небо. Ксиа прошел дальше по направлению следа до самого конца долины, но больше ничего не обнаружил. Он вернулся туда, где след кончился, присел и стал поворачивать голову, разглядывая полоски лишайника, покрывавшие скалы.

В качестве последнего средства он достал щепотку порошка из рога южноафриканской антилопы и растворил в своей слюне. Закрыл глаза, давая им отдых, и проглотил порошок. Потом приоткрыл глаза и сквозь ресницы заметил легкое движение, словно взмах крыла летучей мыши. Но когда Ксиа посмотрел прямо, все исчезло, словно никогда не существовало. Во рту у него пересохло, по рукам побежали мурашки. Он понял, что его коснулся один из духов дикой природы, а видел он ноги Бакката, бегущего по камням. И двигались они не вверх, а вниз по склону.

В этот миг обостренного восприятия Ксиа по цвету лишайников догадался, что нога Бакката касалась их дважды: на пути вверх и вниз. И Ксиа вслух рассмеялся.

– Баккат, ты можешь обмануть любого, только не Ксиа.

Он прошел вниз по следу и увидел, как это было сделано. Баккат взбежал по склону, перепрыгивая с камня на камень, потом, посреди прыжка, повернул назад и побежал вниз, его маленькие ступни касались точно тех мест, что и в первый раз. И единственным заметным признаком оказался слегка измененный цвет лишайника.

У подножия склона след проходил под бурским бобовым деревом. Рядом со следом лежал кусочек сухой коры, не больше ногтя. Он упал недавно или был сбит с ветки наверху. В этом месте двойной след на поросших лишайником камнях снова становился одинарным. Ксиа вслух рассмеялся.

– Баккат забрался на дерево, как самка бабуина, которая была его матерью.

Он остановился под выступающей веткой, подпрыгнул, подтянулся, поднялся и встал вертикально, балансируя на узком суку. Он увидел следы, оставленные ногами Бакката, прошел по ним к стволу, спустился, снова взял след и побежал по нему.

Еще дважды Баккат загадывал ему загадки. С первой Ксиа столкнулся у основания красного утеса и потерял немало времени. Но после бурского бобового дерева он научился смотреть вверх и нашел место, где Баккат повис на руках. Он продвигался, перебирая руками и не касаясь ногами земли.

Солнце уже садилось, когда Ксиа достиг места, где Баккат подготовил вторую загадку. Казалось, даже он был не в силах ее разгадать. Немного погодя он испытал суеверный страх: с помощью своего заклинания Баккат отрастил крылья и улетел, как птица. Ксиа проглотил еще одну порцию порошка, но духи не коснулись его. Вместо этого заболела голова.

– Я Ксиа. Ни один человек не может меня обмануть, – сказал он, но, хоть и сказал это вслух, не смог справиться с ощущением поражения.

И тут он услышал звук, далекий, но узнаваемый. Эхо, отразившись от скал, повторило его, но одновременно скрыло направление, так что Ксиа завертел головой, стараясь определить его.

– Выстрел из мушкета, – прошептал он. – Духи не покинули меня. Они привели меня в нужное место.

Он оставил след, поднялся на ближайшую вершину, сел там и принялся наблюдать за небом. Вскоре в синей вышине он увидел крошечную черную точку.

– Там, где стреляют, – там Смерть. А у Смерти есть верные последователи.

Появилась новая точка, потом еще и еще. Они собрались в небе, образовав медленно вращающееся колесо. Ксиа вскочил и побежал туда. По мере его приближения точки превращались в стервятников; птицы парили на распростертых крыльях, поворачивали змеиные головы и всматривались в точку под собой среди гор.

Ксиа знал все пять пород стервятников, от обычной рыжевато-коричневой капской птицы до огромного бородатого падальщика с пятнистым горлом и треугольным хвостом.

– Спасибо, старые друзья, – сказал им всем Ксиа. С незапамятных времен эти птицы водили его племя на пир. Приблизившись к центру вращающегося круга, Ксиа пошел осторожнее, он перебегал от камня к камню, оглядываясь, зорко блестя глазами. Потом из-за хребта впереди он услышал человеческие голоса и, казалось, просто растаял в воздухе, словно клуб дыма.

Из своего укрытия он наблюдал, как трое навьючивали мясо на лошадей. Сомойю он знал хорошо. Это известный в колонии человек. Ксиа видел, как он на Рождество состязался с его хозяином. А вот женщина незнакома.

«Должно быть, та, которую ищет Гвеньяма. Женщина, сбежавшая с затонувшего корабля».

Он усмехнулся, узнав рядом с Драмфайром Трухарт.

«Скоро ты вернешься к хозяину», – пообещал он кобыле.

Потом он все внимание сосредоточил на миниатюрной фигуре Бакката, и его глаза начали косить от ненависти.

Он проследил, как маленький отряд закончил погрузку и пошел по звериной тропе, вьющейся по дну долины. Как только они ушли, Ксиа сбежал вниз, чтобы заполучить себе то, что осталось от канны. Там, где Джим перерезал антилопе горло, натекла лужа крови. Она свернулась, превратившись в густое желе. Ксиа набирал его в горсть и выливал себе в рот. Последние два дня он брал из своего мешка с едой очень немного и проголодался. Он слизал с пальцев последние соленые остатки. Но провести много времени у туши он не мог, потому что, если Баккат обернется, он сразу заметит – что-то не позволяет птицам сесть. Охотники мало оставили ему. Несколько гибких труб-кишок, которые не смогли унести. Ксиа сдавил их пальцами, выпуская жидкий помет. Оставшиеся экскременты придавали внутренностям резкий запах, которым Ксиа, жуя, наслаждался. Ему хотелось камнем расколоть крупные кости бедер и голеней и высосать жирный желтый костный мозг, но он знал, что Баккат вернется на место охоты и не пропустит такой очевидный след. Однако Ксиа ножом срезал остатки мяса, которые еще цеплялись за кости и грудную клетку. Эти кусочки он сложил в свой мешок, потом пучком травы стер отпечатки своих ног. Птицы скоро уничтожат те следы его присутствия, которые он не заметил. Когда Баккат вернется, проверяя свой след, здесь его ничто не насторожит.

С удовольствием жуя зловонные куски внутренностей, Ксиа оставил тушу и пошел за Баккатом и белой парой. Но шел не прямо по их следам, а сбоку, выше по склону долины. В трех местах он предвидел поворот долины, пробегал по высокогорью, где не могли пройти лошади, и перехватывал путников на дальней стороне. Издалека он заметил столб дыма в Маджубе и побежал к нему. С высоты он наблюдал, как прибыли беглецы с лошадьми. Он знал, что надо немедленно возвращаться и указать хозяину укрытие беглецов, но искушение задержаться и посмеяться над своим старым недругом Баккатом оказалось слишком сильным.

Трое мужчин: белый, черный и желтый – нарезали мясо полосами, женщина пересыпала полоски грубой солью из кожаного мешка, потом втирала соль ладонями и развешивала мясо на камнях. Тем временем мужчины бросали куски белого жира, который срезали с мяса, в трехногий котел на огне, для приготовления пищи или мыла.

Когда Баккат вставал и отходил от других, Ксиа следил за ним злобным взглядом кобры. Он трогал пальцами стрелы в маленьком колчане из древесной коры и мечтал о том дне, когда отравленное острие вопьется в тело Бакката.

Когда работа мясника была закончена, мужчины занялись лошадьми, а женщина разложила последние полоски мяса для высушивания. Потом ушла из лагеря по берегу ручья к зеленому омуту, который из-за поворота из лагеря не был виден. Она сняла шляпу и распустила блестящим облаком волосы. Ксиа был потрясен. Он никогда не видел волос такого цвета и длины. Это было неестественно и омерзительно. У женщин его племени головы покрыты короткими жесткими волосами, не такими, на которые приятно посмотреть и к которым приятно прикоснуться. Только у ведьмы или у другого мерзкого создания могут быть такие волосы. Ксиа плюнул, чтобы отвратить от себя зло.

Женщина внимательно огляделась, но человек не способен увидеть Ксиа, если сам Ксиа того не хочет. Женщина разделась, переступила через свою мешковатую одежду и, нагая, остановилась на краю воды. И снова Ксиа испытал отвращение к ее внешности. Это не женщина, а какое-то бесполое существо. Пропорции ее тела искажены: ноги слишком длинные, бедра узкие, живот впалый, а ягодицы у нее как у изголодавшегося мальчика. Женщины племени сан гордятся своим жирным задом. В том месте, где соединяются бедра, у этой женщины пока лишь клок волос. Он цвета песков Калахари и такой тонкий, что не скрывает срам. Ее щель как плотно сжатый рот. И никакого следа внутренних губ. Матери племени сан протыкают своим дочерям внутренние губы еще в детстве и растягивают их, чтобы они привлекательно выпячивались. По мнению Ксиа, мерой женской красоты служили большие ягодицы и свисающие половые губы. А у этой только груди свидетельствуют о женском поле, но и у них какая-то необычная форма. Они торчат вверх и вперед, и светлые соски насторожены и приподняты, как уши бик-бика, мелкой южноафриканской антилопы. Ксиа прикрыл рот и усмехнулся собственному сравнению. «Какой мужчина может пожелать такое существо?» – спросил он себя.

Женщина вошла в омут по подбородок. Ксиа видел достаточно, да и солнце садилось. Он перебрался на противоположный склон, так что его не могли заметить, и пошел к горе с плоской вершиной, синей и нереальной вдалеке, но хорошо видной на южном горизонте. Он будет идти всю ночь, чтобы сообщить новость хозяину.

Они жались к костру посреди хижины, потому что ночи были еще холодны. Ели толстые куски жареного мяса со спины канны и жаркое из почек, печени и жира, поджаренное на костре. С подбородка Бакката капал жир.

Когда Джим с довольным вздохом откинулся, Луиза налила ему чашку кофе. Он благодарно кивнул.

– А сама не хочешь?

Она отрицательно покачала головой:

– Я не люблю.

Она солгала. Она полюбила кофе, когда жила в Хоис-Брабанте, но знала, насколько он редок и дорог. Она видела, как Джим бережет маленький мешочек с зернами, которых хватит ненадолго. Она была так благодарна ему, спасителю и защитнику, что не хотела лишать его удовольствия.

– Он слишком крепкий и горький, – пожаловалась она.

Луиза вернулась на свое место по другую сторону костра и в его свете наблюдала за лицами мужчин, пока те разговаривали. Она не понимала, что они говорят: язык был ей незнаком, но звучал он мелодично и успокоительно. Она наелась и почувствовала сонливость; к тому же после Амстердама она ни разу не была так спокойна, не чувствовала себя в безопасности.

– Я передал твое сообщение Клибу, твоему отцу, – сказал Баккат Джиму. Они впервые заговорили о том, о чем непрерывно думали. Но говорить о серьезных делах раньше времени невежливо.

– Что он ответил? – с тревогой спросил Джим.

– Он просил передать тебе привет от себя и от твоей матери. Он сказал, что, хоть ты оставляешь пустоту в их сердцах, которая никогда не будет заполнена, ты не должен возвращаться в Хай-Уэлд. Он сказал, что толстый солдат из крепости будет ждать твоего возвращения с терпением крокодила, лежащего в грязи у водопоя.

Джим печально кивнул. С того момента, как он решил спасти девушку, он понимал, каковы будут последствия. Но сейчас, когда это подтвердил отец, неизбежность изгнания из колонии легла на него тяжким бременем. Отныне он действительно отщепенец.

В свете костра Луиза увидела выражение его лица и угадала причину. Она посмотрела на дрожащие языки пламени, и сознание своей вины словно нож ударило ее под ребра.

– Что еще он сказал? – негромко спросил Джим.

– Он сказал, что горечь расставания с единственным сыном будет слишком велика, если он не сможет еще раз увидеть тебя, перед тем как ты уйдешь.

Джим открыл рот, собираясь что-то сказать, но снова закрыл, а Баккат продолжал:

– Он знает, что ты собираешься идти на север по Дороге Грабителей. Он сказал, что ты не выживешь с теми небольшими запасами, которые прихватил с собой. Он собирается привезти тебе еще. Он сказал, что это будет твое наследство.

– Но как это возможно? Я не могу пойти к нему. А он не может пойти ко мне. Риск слишком велик.

– Он уже послал Бомву, твоего дядю Дориана и Мансура с двумя фургонами, нагруженными мешками с песком и ящиками с камнями, по восточной дороге вдоль берега. Кайзер пойдет за ними, а твой отец сможет встретиться с тобой в назначенном месте. И привезет с собой другие фургоны со своим прощальным даром.

– Но где мы встретимся? – спросил Джим. При мысли о свидании с отцом он испытал глубокое облегчение и возбуждение. Он считал, что они расстались навсегда. – Сюда, в Маджубу, он прийти не может. Горная дорога слишком крута, фургоны не пройдут.

– Нет, сюда он не придет.

– Но куда? – спросил Джим.

– Помнишь, как два года назад мы вместе путешествовали к границам колонии? – Джим кивнул. – Мы прошли по тайному проходу у реки Гариеп.

– Помню.

Это путешествие было самым большим приключением в жизни Джима.

– Клиб проведет фургоны по этому проходу и встретится с тобой на границе неизвестных земель, у холма, похожего на голову бабуина.

– Да, помню, мы там охотились и убили жемчужного быка. Это был последний лагерь перед возвращением в колонию. – Он очень хорошо помнил, какое разочарование испытал, когда они повернули назад. – Я хотел идти к следующему горизонту и к следующему, пока не доберусь до самого последнего.

Баккат рассмеялся.

– Ты всегда был нетерпелив и таким остался. Твой отец встретится с тобой у Головы Бабуина. Сумеешь найти ее без меня? – Он отчасти насмехался над Джимом, но и в самом деле не мог его вести. – Твой отец выступит из Хай-Уэлда, только когда убедится, что Кайзер пошел за Бомву и Мансуром, и когда я вернусь с твоим ответом.

– Скажи отцу, что я приду.

Баккат встал и потянулся за луком и колчаном.

– Ты не можешь уйти сейчас, – сказал Джим. – Еще темно, а ты не отдыхал с самого выхода из Хай-Уэлда.

– Я пойду по звездам. – Баккат направился к выходу. – Клиб велел мне вернуться немедля. Мы встретимся у холма Голова Бабуина. – Выходя, он улыбнулся Джиму. – До того дня оставайся в мире, Сомойя. Держи Велангу всегда при себе, потому что, кажется мне, хоть она и молода, из нее выйдет хорошая женщина, как твоя мать.

И он исчез в ночи.

В темноте Баккат двигался быстро, как ночные животные, но когда он ушел из Маджубы, было уже поздно, и до останков канны он добрался на рассвете. Присев рядом, он приступил к осмотру, чтобы установить, кто побывал здесь накануне. Стервятники, сгорбившись, сидели на соседних утесах и отвесных скалах. Землю вокруг туши покрывали их перья – здесь птицы дрались из-за остатков, а все вокруг было испятнано их жидким пометом. Когти птиц взрыли землю, но Баккат отыскал следы нескольких шакалов и других мелких пожирателей падали и диких кошек. Следов гиен не было, но это неудивительно: в это время года горы слишком высоки и холодны для них. Скелет канны, пусть и очищенный до костей, оставался нетронутым. Гиены разгрызли бы кости в труху.

Если тут и побывал человек, его следы были уничтожены. Но Баккат был уверен, что за ним не следили. Мало кто мог бы разгадать его загадки. Потом его взгляд упал на грудную клетку канны. Кости гладкие и белые. Неожиданно Баккат тревожно присвистнул, и его уверенность пошатнулась. Он коснулся ребер, провел пальцем по одному, по другому. Следы такие слабые, что могли бы сойти за отметки зубов одного из падальщиков. Но Баккат почувствовал, как в сомнении напряглись мышцы его живота. Слишком гладкие и правильные, следы не зубов, а инструмента. Кто-то ножом соскребал мясо с костей.

Если это был человек, он оставил бы следы обуви, подумал Баккат и принялся быстро разглядывать землю – участок пошире, чтобы уйти за пределы хаоса, оставленного падальщиками. Ничего! Он вернулся к скелету и снова стал его изучать. Может, человек был босой? Но готтентоты ходят в сандалиях, да и что делал бы готтентот в горах в такое время года? Все они сейчас внизу на равнинах, со стадами. «Может, за мной все-таки следили? Но только посвященный мог прочесть мой след. Посвященный без обуви? Человек из племени сан? Один из моих соплеменников? – Баккат тревожился все сильнее. – Идти в Хай-Уэлд или вернуться к Сомойе? – Он поколебался, потом принял решение. – Я не могу одновременно идти в обе стороны. Я должен продолжать путь. Это мой долг. Я должен сообщить новости Клибу».

Теперь, при свете утра, он мог двигаться быстрее. Он побежал, но взгляд его ни на мгновение не останавливался, и ни один запах, ни один звук, каким бы слабым он ни был, не ускользал от него. Огибая заросли кустов с ветвями, увешанными бородами серого мха, Баккат раздул ноздри: он уловил острый запах испражнений. Он свернул с тропы в поисках источника запаха и нашел, через несколько шагов. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что это помет хищника, который недавно наелся крови и мяса: испражнения черные, жидкие и зловонные.

«Шакал?» – подумал он и сразу понял, что это не так. Человек: рядом валялись грязные листья, которыми человек очищал себя. Только люди племени сан используют с этой целью листья моющей травы: они мягкие и сочные и, если растереть их руками, дают сок с травяным запахом. Баккат понял, что здесь, на тропе, ведущей из Маджубы, испражнялся тот же человек, что ел мясо канны. И это человек из племени сан. Но сколько посвященных из этого племени, кроме него самого, живут в колонии? Его племя сейчас в пустыне, в самых глухих местах. И чутье точно сказало ему, кто это.

«Ксиа, – прошептал Баккат. – Ксиа, мой враг, шел за мной и узнал мои тайны. Теперь он бежит к хозяину крепости. И вскоре много всадников отправятся к Маджубе за Сомойей и Велангой. – Баккат не знал, что ему делать. – Вернуться и предупредить Сомойю или продолжать путь в Хай-Уэлд? Насколько Ксиа опередил меня? – Потом он пришел к прежнему решению. – Сомойя уже оставил Маджубу. Кайзер и его солдаты движутся медленней Сомойи. Если я буду пить ветер, я смогу предупредить Клиба и Сомойю раньше, чем их поймает Кайзер».

И он побежал, как редко бегал раньше, как будто преследовал раненого быка или за ним гнался лев.

Ксиа добрался до колонии поздно ночью. Ворота крепости были закрыты и не откроются до утренней побудки и подъема флага ВОК на рассвете. Но Ксиа знал, что его хозяин Гвеньяма редко спит в своей просторной квартире за каменными стенами. По ночам его неодолимо влекло нечто более приятное.

По указу совета директоров ВОК в Амстердаме бюргеры колонии, в особенности же служащие компании, не имеют права сожительствовать с туземцами. Как и многие другие указы Семнадцати, это записано только на бумаге, и у полковника Кайзера есть небольшой незаметный дом на дальнем краю садов компании. К нему ведет немощеная тропа, и он заслонен живой изгородью из высокой цветущей вербены. Ксиа знал, что не стоит тратить время на споры с часовым у ворот крепости. Он направился прямо к любовному гнездышку полковника и пробрался в отверстие в живой изгороди. На кухне, в задней части дома, горела лампа, и Ксиа постучал в окно. Между лампой и оконным стеклом промелькнула тень, и знакомый женский голос спросил:

– Кто там?

Голос звучал резко и нервно.

– Шала! Это Ксиа, – ответил он на готтентотском языке и услышал, как она отодвигает затвор. Женщина раскрыла дверь и выглянула. Она была чуть выше Ксиа и казалась ребенком, но отнюдь им не была.

– Гвеньяма здесь? – спросил Ксиа.

Женщина отрицательно покачала головой. Ксиа смотрел на нее с удовольствием: готтентоты – братья людей сан, а Шала, по мнению Ксиа, – идеал женской красоты. Ее кожа в свете лампы блестит, как янтарь, темные глаза – раскосые, скулы широкие и высокие, подбородок узкий, и лицо формой напоминает перевернутый наконечник стрелы. Череп совершенно круглый и покрыт короткими курчавыми волосами цвета горчицы.

– Нет! Он ушел, – повторила женщина и шире раскрыла дверь, приглашая зайти.

Ксиа колебался. По прежним встречам он отлично представлял себе ее срам. Он похож на сочный цветок пустынного кактуса, с выпяченными мясистыми лепестками пурпурного цвета. К тому же Ксиа всегда испытывал напряженное наслаждение, когда помешивал похлебку в горшке своего хозяина. Шала однажды описала Ксиа мужской орган полковника: «Он похож на изогнутый клюв нектарницы. Тонкий и кривой. Чуть отхлебнет нектара и тут же уходит».

Мужчины племени сан славились размерами пениса, несмотря на их миниатюрный рост. Шала, обладавшая огромным личным опытом в таких делах, считала Ксиа «одаренным» больше всех прочих мужчин его племени.

– А где он?

Ксиа разрывался между долгом и искушением.

– Уехал вчера с десятью своими людьми.

Она взяла Ксиа за руку, провела в кухню, закрыла дверь и заперла ее на засов.

– Куда они пошли? – спросил он, когда Шала остановилась перед ним, расстегивая платье. Кайзеру нравилось одевать ее в яркие индийские платья, и он покупал ей на складе братьев Кортни дорогие жемчужные ожерелья и другие украшения.

– Он сказал, что они идут за фургонами Бомву, рыжего, – сказала она и позволила платью соскользнуть на пол. Ксиа резко выдохнул. Сколько раз он видел эти груди, столько раз испытывал огромное наслаждение.

– Зачем он идет за этими фургонами? – спросил он, взял в руку одну ее грудь и сжал.

Она мечтательно улыбнулась и придвинулась к нему.

– Он сказал, что они приведут его к беглецам: к Сомойе, сыну Кортни, и женщине, которая сбежала с корабля, – ответила она хрипло. Подняла его набедренную повязку и просунула под нее руку. Глаза ее похотливо скосились, и она улыбнулась, показав мелкие белые зубы.

– У меня мало времени, – предупредил он.

– Тогда скорее, – ответила она, опускаясь перед ним на колени.

– В какую сторону он пошел?

– Я следила за ним с вершины Сигнального холма, – ответила она. – Они пошли по прибрежной дороге на запад.

Она уперлась локтями в пол, чтобы удерживаться на месте, и наклонялась вперед, пока ее невероятные золотистые ягодицы не поднялись к крытому тростником потолку. Ксиа склонился к ней, развел ей колени, протиснулся между ними, держа Шалу за бедра, и притянул к себе. Когда он развел ее мясистые лепестки и глубоко проник в них, она негромко вскрикнула.

В конце она снова вскрикнула, но на этот раз словно в предсмертной муке, упала ничком на пол и лежала, слабо дергаясь.

Ксиа встал и поправил кожаную набедренную повязку. Потом поднял лук и колчан и повесил их на плечо.

– Когда ты вернешься? – спросила она, садясь.

– Когда смогу, – пообещал он и исчез в ночи.

Перевалив через вершину холма над Хай-Уэлдом, Баккат увидел, что во всем поместье кипит необычайно бурная деятельность. Все слуги были чем-то заняты. Конюхи, их помощники и погонщики фургонов выводили из загона в дальнем конце крааля тягловых быков. Они уже подготовили четыре упряжки по двенадцать быков в каждой, и эти упряжки направлялись по дороге к поместью. Другая группа пастухов отобрала небольшое стадо овец с жирными курдюками, дойных коров с не отнятыми от вымени телятами и запасных быков для упряжек и медленно гнала их на север. Стадо уже растянулось настолько, что первые животные превратились в точки, едва заметные в тучах поднятой пыли.

– Они уже пошли к проходу реки Гариеп на встречу с Сомойей, – довольно кивнул Баккат и начал спускаться по холму к поместью.

Войдя во двор, он сразу увидел, что подготовка к выступлению почти закончилась. Возле склада, на погрузочной наклоненной площадке, Том Кортни в рубашке, без сюртука, отдавал распоряжения рабочим, которые относили в фургон последние ящики.

– Что в этом ящике? – спросил он. – Я его не узнаю.

– Хозяйка велела мне погрузить его. Я не знаю, что в нем. – Рабочий пожал плечами. – Какие-нибудь женские вещи, наверно.

– Отнеси во второй фургон. – Том повернулся и увидел входящего во двор Бакката. – Я увидел тебя, как только ты поднялся на холм. Ты с каждым днем становишься все выше, Баккат.

Баккат довольно улыбнулся, расправил плечи и чуть выпятил грудь.

– Вижу, твой план сработал, Клиб?

Это было скорее утверждение, чем вопрос.

– Через несколько часов после того как Бомву повел фургоны по дороге на запад, Кайзер со своими людьми пошел за ним. – Том рассмеялся. – Не знаю, скоро ли он поймет, что преследует не ту дичь, и побежит назад. Нам нужно убираться побыстрее.

– Клиб, у меня дурные новости.

Том увидел выражение лица маленького человека, и его улыбка исчезла.

– Пошли! Пойдем туда, где можно поговорить наедине.

Он провел Бакката в склад и с серьезным видом выслушал все, что маленький человек рассказал ему о своем походе в горы. Он с облегчением вскрикнул: его догадка оказалась верной, и Баккат нашел Джима в Маджубе.

– Сейчас Сомойя, Зама и девушка уже оставили Маджубу и идут к месту встречи у холма Голова Бабуина, – продолжал Баккат.

– Это хорошая новость, – сказал Том. – Что же ты такой мрачный?

– За мной следили, – признался Баккат. – Кое-кто дошел за мной до самой Маджубы.

– Кто это был?

Том не смог скрыть тревогу.

– Человек из племени сан, – сказал Баккат. – Посвященный из моего родного племени, единственный, кто может распутать мой след. Тот, кто подсмотрел, как я ухожу из Хай-Уэлда.

– Ищейка Кайзера! – свирепо воскликнул Том.

– Ксиа, – подтвердил Баккат. – Он провел меня и сейчас, конечно, торопится к своему хозяину. Завтра он поведет Кайзера к Маджубе.

– Сомойя знает, что Ксиа проведал, где он?

– Я обнаружил след Ксиа на полпути от Маджубы. И сначала пришел предупредить тебя, – сказал Баккат. – Теперь я могу вернуться, рассказать Сомойе и увести его от опасности.

– Ты должен дойти до него раньше Кайзера.

Черты Тома были искажены тревогой.

– Ксиа должен вернуться к Маджубе, прежде чем сможет взять след Сомойи. Кайзер и его люди продвигаются медленно, потому что не привыкли к горам, – объяснил Баккат. – Ему придется сделать большой крюк на юг. С другой стороны, я могу пройти через горы прямо на север, опередить их и найти Сомойю раньше.

– Иди быстрей, старый друг, – сказал Том. – Отдаю жизнь сына в твои руки.

Баккат, прощаясь, наклонил голову, но Том окликнул его.

– Женщина… – Он замолчал, не в силах посмотреть в лицо маленькому человеку. – Она еще с ним? – спросил он хрипло.

Баккат утвердительно кивнул.

– Какая она… – Том, замолчал и попытался спросить иначе: – Она?..

Баккат сжалился над ним.

– Я назвал ее Веланга. Ее волосы как свет солнца.

– Я не это хочу знать.

– Думаю, Веланга будет идти рядом с ним долго-долго. Может, всю остальную жизнь. Ты это хотел узнать?

– Да, Баккат, именно это я и хотел узнать.

С погрузочной площадки он смотрел, как Баккат идет к выходу со двора, выходит и поворачивает в сторону гор. Он задумался о том, когда маленький человек в последний раз отдыхал или спал… но это не имело значения. Баккат будет на ногах столько, сколько потребует долг.

– Том! – услышал он голос Сары, обернулся и увидел, что она бежит к нему со стороны кухни. К его удивлению, она была в штанах, сапогах для верховой езды и в широкополой шляпе, подвязанной под подбородком красной лентой. – Что здесь делал Баккат?

– Он нашел Джима.

– И девушку?

– Да. – Том неохотно кивнул. – Девушку тоже.

– Тогда почему мы еще не выезжаем? – спросила она.

– Мы? – переспросил он. – Мы никуда не едем. Но я буду готов выступить через час.

Сара подбоченилась. Он знал, что это все равно что грохот вулкана, который начинает извержение.

– Томас Кортни, – холодно сказала она, но в ее глазах горел огонь битвы. – Джеймс мой сын. Мой единственный ребенок. По-твоему, я буду сидеть на кухне, пока ты едешь прощаться с ним, возможно, навсегда?

– Я передам ему твою любовь, – пообещал он, – а вернувшись, опишу девушку в мельчайших подробностях.

Он еще немного посопротивлялся, но когда выезжал из Хай-Уэлда, Сара ехала рядом с ним. Подбородок она задрала и пыталась скрыть улыбку торжества. Искоса взглянула на него и ласково сказала:

– Том Кортни, ты все еще самый красивый мужчина, какого мне приходилось видеть, особенно когда дуешься.

– Я не дуюсь. Я никогда не дуюсь, – мрачно возразил он.

– Давай вперегонки до брода. Победитель может потребовать поцелуй.

Она тронула кобылу хлыстом и поскакала. Том пытался сдержать жеребца, но тот заплясал, стремясь вдогонку.

– Черт побери! Ну хорошо.

Том перестал сдерживать жеребца. Он дал Саре слишком большую фору, а она отличная наездница.

Она ждала его у брода: щеки раскраснелись, глаза сверкали.

– Где мой поцелуй? – спросила она.

Он наклонился в седле и по-медвежьи облапил ее.

– Это только задаток, – пообещал он, снова выпрямляясь в седле. – Окончательной расплаты подожди до вечера.

У Джима было отлично развитое чувство направления, но Баккат знал, что и он может ошибаться. Он помнил, как однажды Джим ушел из лагеря, когда все остальные спали в жаркий полдень. Джим увидел на горизонте небольшое стадо сернобыков и, так как у них кончилось мясо, поехал к ним. Три дня спустя Баккат нашел его в бездорожных холмах: Джим, полумертвый от жажды, ходил кругами, ведя захромавшую лошадь.

Джим терпеть не мог, когда ему напоминали об этом случае, но прежде чем они расстались в Маджубе, он внимательно выслушал указания Бакката, как найти дорогу в горах, следуя вдоль звериных троп, которые столетиями используют слоны и стада антилоп. Одна из таких троп приведет его к броду через реку Гариеп, где та разливается по равнинам на границе неведомых диких земель. С этого места на восточном горизонте будет ясно виден холм Голова Бабуина. Баккат рассчитывал, что Джим точно последует его указаниям, и поэтому ясно представлял себе, где тот может находиться в данный момент и каким маршрутом лучше всего идти, чтобы его перехватить.

Баккат двинулся прямо на север и далеко углубился в горы, прежде чем повернул к главной тропе и оказался между высокими утесами янтарного цвета в горной долине. На пятый день после выхода из Хай-Уэлда он пересек след молодых людей. Две подкованных лошади и шесть тяжело груженных мулов оставляли очень заметный след. Незадолго до полудня Баккат догнал отряд Джима. Он не стал показываться, прошел вперед и стал ждать у тропы, по которой они пройдут.

Баккат увидел Джима в голове колонны. Когда Драмфайр поравнялся с ним, он выскочил из-за камня, как черт из табакерки, и закричал:

– Я вижу тебя, Сомойя!

Драмфайр так испугался, что дико заржал. Захваченному врасплох Джиму пришлось ухватиться за шею лошади, и Баккат захохотал своей шутке. Джим мгновенно справился с лошадью и поскакал за ним, потому что Баккат, все еще смеясь, побежал вперед по тропе. Джим сорвал шляпу, наклонился в седле и хлопнул бушмена по круглой голове и плечам.

– Отвратительный маленький человек! Ты такой маленький, такой крохотный, такой мелкий, что я тебя не вижу.

От этих оскорблений Баккат захохотал пуще прежнего, без сил упал на землю и стал кататься по ней.

Когда он успокоился настолько, что смог встать, Джим внимательно оглядел его и поздоровался более церемонно. Было видно, насколько исхудал Баккат. Хотя его племя славилось силой духа и выносливостью, за последние недели Баккат пробежал по горам сотни миль, не давая себе поесть или напиться спокойно, и спал по нескольку часов. Кожа его потеряла блеск и золотистый цвет, стала серой и тусклой, как зола вчерашнего костра. Голова напоминала череп, на лице торчали острые скулы. Глаза глубоко ввалились. Ягодицы бушмена – то же, что горбы верблюда: когда он хорошо питается и вволю отдыхает, они огромны и при ходьбе независимо покачиваются. Зад Бакката ссохся, и складки кожи свисали из-под набедренной повязки. Его ноги и руки были тонкими, как лапки богомола.

– Зама! – крикнул Джим в конец цепочки мулов. – Сними мешок с чаггой!

Баккат сразу приступил к отчету, но Джим его остановил.

– Сначала поешь и напейся, – сказал он, – потом поспи. Поговорим позже.

Зама принес кожаный мешок с чаггой из мяса канны. Полоски просоленного мяса были наполовину высушены на солнце и упакованы в мешок так плотно, что к ним не могли добраться ни воздух, ни мухи. Первые африканские путешественники, должно быть, заимствовали эту мысль у североамериканских индейцев с их пеммиканом. Обработанное таким образом мясо не портится и хранится сколь угодно долго. Оно сохраняет большую часть влаги и хотя припахивает, соль помогает бороться с душком. В трудных обстоятельствах такое мясо незаменимо.

Баккат сел в тени у горного ручья, взял в руки большой черный кусок чагги и начал есть. Луиза выкупалась в одном из омутов ниже по течению, подошла, села рядом с Джимом, и оба они смотрели, как ест Баккат.

Немного погодя она спросила:

– Сколько он может съесть?

– Он только начал входить во вкус, – ответил Джим.

Много позже Луиза сказала:

– Посмотри на его живот. Он раздувается.

Баккат встал, подошел к ручью и наклонился.

– Сыт! – сказала Луиза. – Я думала, он будет есть, пока не лопнет.

– Нет, – покачал головой Джим. – Ему нужно запить съеденное, чтобы освободилось место для второго блюда.

Баккат вернулся на место, с его подбородка капала вода. С неубывающим аппетитом он снова набросился на чаггу. Луиза захлопала в ладоши и изумленно рассмеялась.

– Он такой маленький! Это невозможно! Он никогда не остановится.

Но все-таки Баккат остановился. С явным усилием он проглотил последний кусок. Потом сел, скрестив ноги, и громко, осоловело икнул.

– Он похож на беременную на восьмом месяце. – Джим показал на выпирающий живот. Луиза покраснела от столь неприличного сравнения, но не сдержала улыбку. Очень подходящее описание. Баккат улыбнулся ей, упал на бок, свернулся в клубок и захрапел.

Утром его щеки чудесным образом округлились, а ягодицы, хотя и не вернувшие все прежнее великолепие, отчетливо выпирали из-под повязки. За завтраком он с прежним аппетитом наелся чагги и, подкрепившись, готов был отчитаться перед Джимом.

Джим слушал молча. Когда Баккат рассказал про доказательства того, что Ксиа шел за ним и несомненно приведет Кайзера к Маджубе и пойдет оттуда по их следу, Джим встревожился. Потом Баккат передал ему привет отца и обещание поддержки. Темные тучи, сгустившиеся было вокруг Джима, как будто разошлись, лицо озарилось знакомой улыбкой. Когда Баккат закончил, оба какое-то время молчали. Потом Джим встал и спустился к ручью. Он сел на гнилой древесный ствол и глубоко задумался. Отломил кусок сгнившей коры, достал белых личинок и бросил в воду. К поверхности поднялась большая желтая рыба и, взвихрив воду, проглотила их. Наконец Джим вернулся туда, где терпеливо сидел Баккат, и присел рядом лицом к нему.

– Мы не можем идти к реке Гариеп, если Кайзер идет за нами. Мы приведем его прямо к отцу и его фургонам. – Баккат кивнул. – Надо увести его в сторону и запутать след.

– Твои мудрость и понимание намного превосходят твой нежный возраст, Сомойя.

Джим уловил сарказм. Он наклонился вперед и по-дружески хлопнул Бакката по плечу.

– Тогда скажи мне, принц рода хорьков из племени сан, что нам делать.

Баккат вел их по широкому извилистому кругу, прочь от реки Гариеп, в ту сторону, откуда они пришли. Они двигались звериными тропами, переходили из долины в долину, пока не вернулись к Маджубе. Но не стали приближаться к каменной, крытой тростником хижине, а разбили лагерь за восточным водоразделом долины. Костер не разжигали, пищу ели холодной и спали, закутавшись в кароссы из шкур шакала. Днем мужчины по очереди поднимались на вершину с подзорной трубой Джима и осматривали лагерь у Маджубы в поисках Ксиа, Кайзера и его солдат.

– Они не могут сравниться со мной по резвости в этих горах, – хвастал Баккат. – И придут только послезавтра. Но до тех пор мы должны таиться: у Ксиа глаза стервятника и чутье гиены.

Джим и Баккат построили под вершиной укрытие из сухих ветвей и травы. Баккат осмотрел его со всех углов, желая убедиться, что оно незаметно. Удовлетворенный, он предупредил Джима и Заму, чтобы те не пользовались подзорной трубой, когда солнце может отразиться от стекла. Первым утреннюю вахту в укрытии проводил Джим.

Он устроился поудобнее и погрузился в приятные размышления. Он думал об обещании отца привезти фургоны и припасы. Благодаря им мечты о путешествии на край света становятся явью. Он думал о приключениях, которые ожидали их с Луизой, о чудесах, которые они встретят в этой глуши. Он вспоминал легенды о берегах рек, усеянных золотыми самородками, об огромных стадах слонов, о пустынях, вымощенных алмазами.

Неожиданно его вернул к реальности звук покатившегося камня у него за спиной. Он машинально потянулся к висящему на поясе пистолету. Но рисковать, стреляя, нельзя. Баккат не слишком мягко отзывался о его мушкетном выстреле во время охоты на канну. Тот выстрел и привел к ним Ксиа.

– Ксиа никогда не распутал бы мой след, если бы ты сам не привел его к нам, Сомойя. Этот твой выстрел нас выдал.

– Прости меня, Баккат, – иронично извинялся Джим. – Я знаю, ты терпеть не можешь вкус чагги из мяса канны. Лучше бы мы умерли с голоду!

Он отвел руку от пистолета и взялся за нож с острым и длинным лезвием. Он держал его наготове для удара, но в этот миг за стеной укрытия голос Луизы негромко произнес:

– Джим?

Тревога сменилась радостью.

– Заходи быстрей, Ежик. Не показывайся.

Она заползла в низкий вход. Для них обоих внутри едва хватало места. Они сидели рядом, в нескольких дюймах друг от друга. Молчание было тяжелым и неловким. Наконец Джим нарушил его.

– У остальных все в порядке?

– Все спят.

Она не смотрела на него, но не осознавать остро его присутствие было невозможно. Он так близко, от него пахнет потом, кожей, лошадьми. Такой сильный и мужественный… она чувствовала смущение и растерянность. Мрачные воспоминания смешались с новыми противоречивыми чувствами, и Луиза отодвинулась так далеко, как позволяло пространство. Он сразу сделал то же самое.

– Здесь тесно, – сказал он. – Баккат строил для себя.

– Я не имела в виду… – начала она.

– Я понимаю, Ежик, – сказал он. – Ты мне один раз уже объяснила.

Она покосилась на него и с облегчением увидела, что его улыбка искренняя. За последние дни она поняла, что Ежик – не выговор и не оскорбление, а дружеская шутка.

– Ты как-то сказал, что мечтал о домашнем любимце.

Она думала о своем.

– Что?

Он удивился.

– О ежике. Почему ты не нашел себе ежа?

– Это не так-то легко. Они в Африке не живут. – Он улыбнулся. – Я видел их в книгах. Ты первая во плоти. Не возражаешь, что я так тебя называю?

Она задумалась и поняла, что он не смеется над ней, что говорит ласково.

– Вначале возражала, теперь привыкла, – сказала она и негромко добавила: – Позволь сказать тебе, что ежики очень милые и приятные маленькие зверьки. Нет, я нисколько не возражаю.

Они снова замолчали, но молчание уже не было неловким и напряженным. Немного погодя Луиза проделала глазок в травяной стене. Джим дал ей подзорную трубу и показал, как наводить на резкость.

– Ты сказала, ты сирота. Расскажи о своих родителях, – попросил он. Вопрос потряс ее, она вспыхнула. Он не имеет права спрашивать об этом! Она сосредоточенно уставилась в трубу, но ничего не увидела. Но вот гнев ее схлынул. И она почувствовала глубокую потребность поговорить о своей утрате. Она никогда не говорила об этом, даже с Элизой, когда еще доверяла ей.

– Мой отец был учителем, человеком мягким и добрым. Он любил книги и науку.

Голос ее вначале звучал почти неслышно, но набирал силу и уверенность по мере того, как она вспоминала удивительные вещи о своих родителях, их любовь и доброту.

Джим сидел тихо, задавая вопросы, когда Луиза замолкала. Он словно вскрыл нарыв в ее душе и дал возможность яду и боли вытечь. Она чувствовала растущее доверие к нему, как будто могла рассказать ему все и он сумел бы понять. Она потеряла всякое представление о времени, а потом неожиданно пришла в себя, услышав негромкое царапанье в задней стене укрытия. Голос Бакката шепотом спросил о чем-то. Джим ответил, и Баккат исчез так же неслышно, как появился.

– Что он сказал? – спросила Луиза.

– Он пришел сменить меня на вахте, но я его отослал.

– Я слишком много говорила. Который час?

– Ну, здесь время мало что значит. Ты рассказывай, рассказывай. Мне нравится тебя слушать.

Когда она рассказала ему все, что могла вспомнить о родителях, они перешли к обсуждению других тем – всего, что приходило в голову или к чему ее подводили его вопросы. Для нее было огромной радостью так свободно говорить с кем-то.

Теперь, когда она отчасти успокоилась и перестала отгораживаться от мира, Джим с радостью обнаружил у нее своеобразное сухое чувство юмора: Луиза одновременно была умна, самокритична, наблюдательна и зло иронична. По-английски она говорила свободно, намного лучше, чем он по-голландски, но акцент придавал ее словам свежее звучание, а редкие ошибки – очарование.

Образование, данное Луизе отцом, вооружило ее широкими знаниями и пониманием поразительного количества вопросов, и она много путешествовала, что особенно интересовало Джима. В Англии, на родине своих предков и своей духовной родине, он никогда не бывал, а Луиза описывала картины и места, о которых он слышал от родителей, но сам никогда не видел.

Часы утекали незаметно, и только когда длинная тень горы упала на маленькую хижину, Джим понял, что день почти закончился. Он виновато подумал, что пренебрег своими обязанностями и даже уже несколько часов не заглядывал в глазок.

Он наклонился вперед и посмотрел вниз по склону. Луиза вздрогнула от неожиданности, когда он положил руку ей на плечо.

– Они здесь! – Голос его прозвучал резко и настойчиво, но она не сразу поняла. – Кайзер и его люди.

Ее сердце забилось чаще, тонкие волоски на предплечье встали дыбом. Луиза со страхом выглянула и увидела далеко внизу, в долине, движение. Ручей пересекала колонна всадников, но узнать кого-либо на таком расстоянии было невозможно. Джим схватил с ее колен подзорную трубу. Взглядом определил высоту солнца: хижина уже в тени, и нет опасности, что солнце отразится от стекол. Он быстро навел на резкость.

– Их ведет бушмен Ксиа. Я давно знаю эту свинью. Он хитер, как бабуин, и опасен, как раненый леопард. Они с Баккатом смертельные враги. Баккат клянется, что Ксиа колдовством убил его жену. Говорит, Ксиа заколдовал мамбу и заставил ужалить ее.

Он повернул трубу и продолжил описывать увиденное:

– Сразу за Ксиа – Кайзер. На гнедой кобыле. Это тоже очень хорошая лошадь. Кайзер разбогател на взятках и на том, что крадет у ВОК. У него одна из лучших конюшен в Африке. Он не так мягок, как может показаться оттого, что у него такой большой живот. Они прибыли на день раньше, чем предсказывал Баккат.

Луиза чуть ближе пододвинулась к нему. Она чувствовала прикосновение к спине холодной змеи страха. Девушка знала, что с ней будет, если она попадет в руки Кайзера.

Джим повернул трубу дальше.

– Сразу за Кайзером – капитан Эрминиус Котс. Милосердная Дева Мария, вот уж отвратительный тип! О Котсе рассказывают такое, что ты бы покраснела, а то и упала в обморок. За ним сержант Удеман. Собутыльник Котса, и у них одинаковые вкусы. Их интересует только золото, кровь и то, что под юбкой.

– Джим Кортни, я была бы благодарна, если бы ты не говорил так. Не забывай, я женщина.

– Тогда мне можно не объяснять тебе, что это такое, верно, Ежик? – Он улыбнулся. Луиза напустила на себя суровость, но он не обратил внимания на ее неодобрение и продолжал перечислять имена солдат, следовавших за Кайзером.

– Капралы Рихтер и Ла-Рише замыкают цепочку, они ведут запасных лошадей. – Он насчитал десять голов в небольшом табуне. – Неудивительно, что они появились так быстро. С таким количеством запасных лошадей они могут быстро нас догнать.

Он захлопнул подзорную трубу.

– Попробую объяснить, что мы будем делать. Нам надо увести Кайзера подальше от реки Гариеп, где ждет отец с фургонами и припасами. Прости, но это означает убегать еще много дней или даже недель. И вести гораздо более трудную жизнь. У нас не будет времени строить убежища; есть будем только мясо канны, если не сумеем добыть еще что-нибудь, но в это время года дичь в основном спускается в долины. Кайзер будет идти за нами, и охотиться мы не сможем. Будет нелегко.

Она скрыла страх за улыбкой и бодрым тоном:

– После орудийной палубы «Золотой чайки» это сущий рай. – Она потерла рубцы от цепей на лодыжках. Раны заживали: шрамы почти сошли, показалась розовая кожа. Баккат изготовил из жира канны и диких трав чудодейственную мазь.

– Я думал отправить тебя с Замой к реке Гариеп на встречу с отцом, пока мы с Баккатом будем уводить Кайзера, но поговорил с Баккатом, и мы решили, что это слишком рискованно. Этот бушмен Кайзера – настоящий волшебник. Вы с Замой не сможете обмануть его, даже если Баккат использует все свои хитрости. Ксиа возьмет ваш след там, где мы расстанемся, а ты нужна Кайзеру не меньше, чем я. – Лицо Джима потемнело при мысли о том, что беззащитная девушка окажется в руках Кайзера, Котса и Удемана. – Нет, мы будем держаться вместе.

Она сама удивилась, как ей полегчало оттого, что он не покинет ее.

Они наблюдали, как люди Кайзера обыскивают покинутую хижину, потом снова садятся верхом и отправляются по остывшему следу беглецов. Скоро они исчезли в горах.

– Они скоро вернутся, – предрек Джим.

Ксиа потребовалось три дня, чтобы провести Кайзера по следу и вернуться на холмы над Маджубой. Эти дни Джим использовал для того, чтобы отдохнули и подкормились лошади и мулы. Пока ждали, восстанавливал свои силы и Баккат. Его зад снова стал толстым и жирным. На третий день, вскоре после полудня, колонна Кайзера показалась снова. Она упрямо двигалась по старому следу. Как только Баккат ее заметил, Джим и его отряд начали уходить все дальше в горы. Джим приноровился к скорости преследователей; они держались так далеко от Кайзера, чтобы иметь возможность наблюдать за ним и видеть, какие они с Ксиа придумают неожиданные решения и уловки.

Обычно Заму и Луизу отправляли вперед с багажом. Зама вел животных таким быстрым шагом, какой они только могли выдержать. Им давали возможность пастись и отдыхать, иначе они быстро выбились бы из сил. К счастью, те же обстоятельства ограничивали скорость животных Кайзера, хотя у него были запасные лошади. Но все равно Зама и Луиза могли уходить далеко вперед.

Баккат и Джим держались под носом у Кайзера, следя за ним, оставаясь в тесном контакте и стараясь все время иметь точные сведения о его местонахождении. Когда тропа пересекала хребет или водораздел, они ждали наверху, пока не увидят отряд Кайзера. Прежде чем уйти, Джим в подзорную трубу пересчитывал лошадей, чтобы убедиться – все на месте.

С наступлением ночи Баккат пробирался к лагерю Кайзера и наблюдал за ним из укрытия, на случай если Кайзер задумал какую-нибудь хитрость. Он не мог брать с собой Джима. Постоянной угрозой оставался Ксиа, и, как ни искушен был Джим в знании дикой природы, Ксиа он не пара. Луиза и Зама ушли далеко вперед, и Джим в одиночестве ел у костра, потом оставлял его гореть, чтобы сбить с толку возможного наблюдателя, а сам ускользал в ночь, идя за передовыми двумя, защищая их с тыла от внезапного нападения.

Перед рассветом Баккат прекращал слежку и возвращался к Джиму. И весь день они снова уходили.

На следующее утро Ксиа мог прочитать их движения, изучая оставленный ими след. На третье утро Кайзер приказал предпринять внезапное нападение. Вечером он разбил лагерь. Его солдаты стреножили лошадей, поели и выставили часовых, потом все свободные от караула завернулись в одеяла, легли у костров и позволили им погаснуть. Из наблюдений Ксиа они знали, что Баккат может следить за ними. Едва стемнело, Ксиа тайно и неслышно вывел Котса и Удемана из лагеря. Они сделали круг, чтобы проскользнуть мимо Бакката и неожиданно напасть на Джима у костра. Но двое белых, даже если они сняли шпоры и обернули сапоги тряпками, чтобы приглушить шаги, не могут тягаться с Баккатом. Он слышал каждый их неверный шаг в темноте. И когда Ксиа и двое белых добрались до лагеря Джима, тот был уже давно покинут и догоревшие угли блестели янтарем.

Две ночи спустя Котс и Удеман далеко за границами лагеря залегли в ожидании Бакката. Баккат обладал звериным чутьем на опасность. Он почувствовал запах Котса с двадцати шагов: отчетливо повеяло потом белого человека и табачным дымом. Баккат столкнул по склону перед собой небольшой камень. Котс и Удеман выстрелили на звук. В лагере послышались крики и стрельба, и остаток ночи ни Кайзер, ни его люди не спали.

На следующее утро Джим и Баккат наблюдали, как солдаты садятся верхом и выступают в путь.

– Неужели Кайзер не сдастся и не повернет в колонию? – спросил Джим.

Баккат, бежавший у его стремени, усмехнулся.

– Не надо было красть его лошадь, Сомойя. Я думаю, ты его рассердил, и для него теперь это дело чести. Нам придется либо убить его, либо обмануть. Сам он не сдастся.

– Никакого убийства, кровожадный маленький дьявол! Плохо уже и то, что мы похитили осужденную ВОК и лошадь полковника. Но даже губернатор ван де Виттен не сможет закрыть глаза на убийство своего военного командира. Ответит моя семья. Отец…

Он замолчал, не в силах продолжать. Последствия были бы ужасны.

– Кайзер не дурак, – заговорил Баккат. – Он узнал, что мы идем на встречу с твоим отцом. Он не пронюхал, где место встречи, но ему достаточно только идти за нами. Если ты не собираешься убивать его, тебе понадобится помощь Кулу-Кулу, чтобы сбить Ксиа со следа. Не думаю, что мне бы это удалось, даже если бы я двигался один. А теперь нас трое мужчин, девушка, которая впервые попала в дикую местность, две лошади и шесть груженых мулов. Как мы можем надеяться обмануть глаза, нос и колдовство Ксиа?

Они добрались до вершины очередного хребта и остановились, чтобы дать передышку Драмфайру и подпустить преследователей поближе.

– Где мы, Баккат?

Джим приподнялся в стременах и осмотрел внушающий благоговейный страх хаос горных вершин и глубоких ущелий.

– У обычных людей нет названия для этого места, потому что сюда приходят только заблудившиеся или безумцы.

– В таком случае в какой стороне море и колония?

Джим обнаружил, что в лабиринте гор ему трудно определять направление.

Баккат без колебаний показал, и Джим, прищурившись, взглянул на солнце, чтобы сориентироваться, но усомнился в непогрешимости Бакката.

– Далеко?

– Недалеко, если сидишь на спине орла, – пожал плечами Баккат. – Дней восемь, если знаешь дорогу и идешь быстро.

– Сейчас у Кайзера должны кончаться припасы. Даже у нас остался лишь последний мешок чагги и двадцать фунтов кукурузы.

– Прежде чем сдаться и позволить тебе встретиться с отцом, он съест запасных лошадей, – предсказал Баккат.

Позже в тот же день они с безопасного удаления наблюдали, как сержант Удеман выбрал одну из запасных лошадей и увел ее в ущелье по соседству с лагерем отряда Кайзера. Пока Удеман держал голову лошади, а Рихтер и Ла-Рише точили ножи о камни, Котс проверил кремень и заряд своего пистолета. Потом подошел к животному и прижал ствол к белому пятну на лбу. Выстрел прозвучал глухо, но лошадь сразу упала и конвульсивно задергала ногами.

– Бифштексы из конины на ужин, – задумчиво сказал Джим, – и у Кайзера провизии по меньшей мере на неделю. – Он опустил подзорную трубу. – Баккат, так продолжаться не может. Отец не будет ждать нас у Гариеп вечно.

– Сколько у них лошадей? – задумчиво произнес Баккат, поковыряв в носу и разглядывая плоды своих раскопок.

Джим снова поднял трубу и принялся считать.

– …шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Восемнадцать, считая лошадь Кайзера. – Он смотрел на Бакката, на лице которого сохранялось невинное выражение. – Лошади? Да, конечно! – воскликнул он.

Баккат не выдержал и озорно улыбнулся.

– Да. Лошади – единственный их способ напасть на нас.

Преследование беспощадно продолжалось в дикой местности, где раньше не бывал даже Баккат. Дважды им встречалась дичь: один раз у горизонта прошли четыре канны, в другой раз – пятьдесят антилоп нильгау. Но если бы они занялись охотой, то подпустили бы преследователей ближе. А ружейные выстрелы привели бы отряд Кайзера к ним раньше, чем они успели бы освежевать добычу. Если застрелить одного из мулов, произойдет то же самое. Они продолжали двигаться, хотя провизии оставались последние крохи. Джим берег оставшуюся горсть кофейных зерен.

Скорость передвижения Замы с Луизой и мулами постепенно падала. Расстояние сокращалось, так что Джим и Баккат их догнали. А солдаты Кайзера ехали по-прежнему быстро, и отряду Джима все труднее становилось удерживать их на расстоянии. Свежие бифштексы из конины, жаренные на костре, казалось, вернули солдатам силы и решимость. Луиза слабела. Она и до начала похода была худа, а теперь, голодая и недосыпая, оказалась на грани своих возможностей.

Усугубляя тревоги Джима, к преследователям присоединились и другие охотники. Тревожно заснув в темноте, замерзшие и голодные, не имевшие возможности днем собрать дров для костра, ежесекундно ожидавшие появления людей Кайзера, беглецы проснулись от ужасных звуков. Луиза не смогла сдержаться и вскрикнула.

– Что это?

Джим выбрался из-под своего каросса и подошел. Он обнял девушку за плечи. Луиза была так испугана, что не отстранилась. Звук повторился: сначала низкий хриплый кашель, потом громовые раскаты, эхо которых прокатилось по темным горам.

– Что это?

Голос Луизы дрожал.

– Львы, – ответил Джим. Не было смысла обманывать ее. Напротив, он старался отвлечь Луизу. – Даже самый храбрый человек трижды пугается льва: когда первый раз видит его след, когда первый раз слышит его рев и когда впервые встречается с ним лицом к лицу.

– Для меня одного достаточно, – сказала она и, хотя ее голос дрожал, неуверенно улыбнулась. Джим понял, что гордится ее храбростью. Он убрал руку с ее плеч, почувствовав, что Луиза неловко подвинулась в его объятиях. Она по-прежнему не переносила прикосновения мужчины.

– Они охотятся на лошадей, – сказал ей Джим. – Если нам повезет, пойдут за лошадьми Кайзера, а не за нашими.

И, словно в ответ, несколько минут спустя они услышали залп мушкетного огня ниже по долине, где разбил лагерь их враг.

– Львы, должно быть, на нашей стороне.

Луиза снова рассмеялась, на этот раз убедительнее.

До самого утра время от времени слышались далекие выстрелы.

– Львы по-прежнему осаждают лагерь Кайзера, – сказал Джим. – Если нам повезет, они сожрут несколько лошадей.

На рассвете бегство возобновилось. Джим в трубу посмотрел назад и увидел, что Кайзер не потерял ни одной лошади.

– Жаль, но им удалось отогнать львов, – сказал он Луизе.

– Будем надеяться, сегодня ночью они повторят попытку, – ответила Луиза.

Этот день оказался самым тяжелым. В середине дня с северо-запада надвинулись дождевые тучи, и беглецов окатило холодным сильным дождем. Дождь перестал перед самым закатом, и в последних лучах солнца они увидели преследователей меньше чем в лиге за собой. Враг быстро приближался. Джим продолжал отступление в темноте. Это был кошмарный марш по мокрой коварной земле, через ручьи, опасно вздутые дождем. В глубине души Джим знал, что далеко они так не уйдут.

Когда они наконец остановились, Луиза едва не свалилась со спины Трухарт. Джим закутал девушку во влажный каросс и дал небольшой кусок чагги, чуть ли не последний.

– Ешь ты. Я не голодна, – возразила она.

– Ешь, – приказал он. – Сейчас не время геройствовать.

Она подчинилась, но уснула, не проглотив и нескольких кусочков. Джим подошел к сидящим рядом Заме и Баккату.

– Это конец, – мрачно сказал он. – Сегодня или никогда. Нужно добраться до их лошадей.

Они планировали эту попытку весь день, но попытку безнадежную. Хотя Джим бодрился, он понимал, что, по существу, они обречены.

Баккат единственный из них способен усыпить бдительность Ксиа и незаметно пробраться во вражеский лагерь, но в одиночку он не сможет отвязать восемнадцать лошадей и привести их с собой.

– Одну или две – да, – сказал он Джиму, – но восемнадцать – нет.

– Мы должны забрать всех. – Джим взглянул на небо. Сквозь летящие клочья дождевых туч виднелся узкий лунный серп. – Света для такой работы хватит.

– Баккат может подобраться к лошадям и искалечить их, перерезать им сухожилия, – предложил Зама.

Джим поерзал: сама мысль об изувеченной лошади была ему отвратительна.

– Первая же лошадь закричит так громко, что поднимет весь лагерь. Нет, это не годится.

В этот миг Баккат вскочил и громко принюхался.

– Держите лошадей! – крикнул он. – Быстрей! Здесь львы!

Зама подбежал к Трухарт и схватил ее за повод. Баккат бросился к мулам, чтобы удерживать их. Они спокойнее чистокровных лошадей. Джим едва успел. Он схватил голову Драмфайра в тот момент, когда жеребец встал на дыбы и в ужасе пронзительно заржал. Джима подняло над землей, но он умудрился обхватить лошадь рукой за шею и удержать.

– Спокойней, мой дорогой. Вот так. Спокойней, спокойней! – шептал он. Но жеребец топал и пытался вырваться. Джим закричал Баккату: – Что это? Что происходит?

– Лев, – тяжело дыша, ответил Баккат. – Подлый демон! Он обошел нас по ветру и испустил свою зловонную мочу, чтобы лошади учуяли. А львица поджидает тех, кто убежит.

– Милосердный Христос! – воскликнул Джим. – Даже я чую!

Невыносимая кошачья вонь застыла в горле – отвратительней мочи любого кота. Драмфайр снова встал на дыбы. Запах сводил его с ума. Жеребец словно взбесился. Джим понял, что на этот раз не удержит его. Он по-прежнему обеими руками держался за шею Драмфайра, но ногами едва касался земли. Драмфайр сорвался в галоп и потащил за собой Джима.

– Львица! – закричал Баккат. – Берегись! Львица поджидает тебя!

Копыта Драмфайра стучали по каменистому грунту, и Джиму показалось, что руки его вырывает из суставов плеч.

– Пусть идет, Сомойя. Тебе его не остановить! – кричал ему вслед Баккат. – Львица убьет вас обоих.

Джим сложился вдвое и, когда его ноги коснулись земли, оттолкнулся и сел на спину Драмфайра. Легко удерживая равновесие на бегущем жеребце, он выхватил из кобуры пистолет Кайзера и одним движением взвел курок.

– Справа от тебя, Сомойя. – Голос Бакката отдалялся, но Джим вовремя услышал предупреждение. Он заметил движение, когда львица вышла из укрытия и побежала справа от него. В слабом лунном свете она казалась призрачно бледной, неслышной, огромной и страшной.

Джим поднял пистолет и наклонился вперед. Он пытался сдержать бег жеребца, сжимая бока лошади коленями, но Драмфайр словно не чувствовал. Джим видел, как львица опередила их и присела, готовясь к прыжку. Потом взвилась, устремившись прямо на Джима. Времени прицелиться не было. Джим инстинктивно направил ствол ей в морду. Она была так близко, что он видел протянутые к нему передние лапы с выпущенными страшными кривыми когтями. Ее раскрытая пасть казалась черной ямой. Зубы сверкали в лунном свете, как фарфоровые, и, когда львица заревела, горячий трупный запах ударил Джиму в лицо.

Вытянув до предела руку, он выстрелил; вспышка ослепила его. Львица всей тяжестью ударила в них. Даже Драмфайр пошатнулся под этой тяжестью, но удержался и продолжал скакать. Джим почувствовал, как когти львицы вцепились в его сапоги, но соскользнули. Огромное тело упало, покатилось по камням и застыло неподвижной грудой.

Джим не сразу понял, что вышел из схватки невредимым. Потом он сразу подумал о лошади. Наклонившись вперед, он обнял Драмфайра за шею и стал успокаивать:

– Все кончено, мой хороший. Вот так! Вот умница.

Уши жеребца дернулись: он слушал голос Джима. Постепенно Драмфайр перешел на быстрый шаг и наконец просто на шаг. Но как только почувствовал запах львицы, занервничал и задергал головой.

– Львица мертва! – крикнул Баккат из темноты. – Пуля попала ей в пасть и вышла из черепа сзади.

– А где лев? – крикнул в ответ Джим.

И словно в ответ, они услышали рев льва с вершины горы, не менее чем в миле от них.

– Она теперь ему бесполезна, и он бросил свою подругу, – усмехнулся Баккат. – Трусливый вор.

Джиму было очень трудно уговорить Драмфайра вернуться туда, где рядом с тушей львицы стоял Баккат. Жеребец по-прежнему нервничал.

– Никогда не видел его таким испуганным! – воскликнул Джим.

– Ни одно животное не выносит запаха мочи или крови льва, – ответил Баккат.

И вдруг одновременно они воскликнули:

– Вот оно! Мы нашли выход!

* * *

Было уже далеко за полночь, когда они добрались до гребня хребта над лагерем Кайзера. Там догорали костры, но часовые не спали.

– Просто легкий ветерок с востока.

Джим держал голову Драмфайра, успокаивая его. Жеребец по-прежнему дрожал и потел от ужаса. Даже голос и рука Джима не могли его успокоить. Как только туша львицы, которую Джим тащил за собой на буксире, дергалась вперед, Драмфайр закатывал глаза, так что в лунном свете блестели белки.

– Надо держаться против ветра, – прошептал Баккат. – Их лошади не должны учуять запах, пока мы не подготовимся.

Они заглушили стук копыт Драмфайра, надев ему на ноги кожаную обувь, и закутали все металлические детали упряжи. Когда они огибали вражеский лагерь с запада, Баккат прошел вперед, желая убедиться, что путь свободен.

– Даже Ксиа должен иногда спать, – прошептал Джим Баккату, но тот сомневался. Они приближались медленно, пока не оказались в половине пистолетного выстрела от границы бивака, откуда на фоне слабого света костров были отчетливо видны часовые.

– Дай мне твой нож, Сомойя, – прошептал Баккат. – Он острей моего.

– Если потеряешь, я в обмен заберу оба твоих уха, – ответил Джим, протягивая нож.

– Жди моего сигнала.

Баккат исчез в своей манере, необъяснимо внезапно, словно растаял в воздухе. Джим, стоя у головы Драмфайра, зажал рукой храп жеребца, чтобы помешать ему заржать, когда он учует запах других лошадей.

Тенью приближался Баккат к кострам, и его сердце дрогнуло, когда он увидел Ксиа. Его враг сидел за вторым костром, закутавшись в каросс. Баккат видел, что глаза Ксиа закрыты, он клевал носом, готовый вот-вот соскользнуть в сон.

– Сомойя был прав. – Баккат улыбнулся. – Он иногда спит.

Тем не менее он держался подальше от Ксиа, но презрительно пробрался совсем рядом с капралом Рихтером, караулившим лошадей. Первой лошадью на его пути была серая кобыла Кайзера. Подползая к ней, Баккат начал издавать гортанный, низкий, успокаивающий звук. Серая переступила с ноги на ногу и насторожила уши, но не издала ни звука. Баккату потребовалось несколько мгновений, чтобы перерезать три пряди удерживавшей лошадь веревки. Напевая свою колыбельную, он перешел к следующей лошади в ряду и аккуратно надрезал удерживавшую ее веревку.

Он уже был на половине ряда, когда услышал, как капрал Рихтер закашлялся и сплюнул. Баккат прижался к земле и лежал неподвижно. Он слышал шаги Рихтера вдоль линии и видел, как капрал прошел вдоль лошадей и потрогал веревку серой кобылы. В темноте он не заметил надреза на ней. На ходу он едва не наступил на Бакката. Добравшись до конца ряда, он расстегнул ширинку и начал шумно мочиться. А когда возвращался, Баккат заполз под брюхо лошади, и Рихтер даже не посмотрел в его сторону. Он вернулся к своему месту у костра и что-то сказал Ксиа. Тот ответил.

Баккат дал им несколько минут на то, чтобы снова удобно устроиться, и пополз вдоль ряда лошадей, надрезая их недоуздки.

Джим услышал сигнал – тихий крик ночной птицы. Такой убедительный, что он лишь понадеялся, что это Баккат, а не настоящая птица. «Теперь возврата нет!» Он взлетел на спину Драмфайра. Взвинченный жеребец не нуждался в понуканиях, и, почувствовав прикосновение ноги Джима, двинулся вперед. Туша львицы поволоклась за ним; ее брюхо было распорото, зловонные внутренности вываливались из брюшной полости и тащились следом, и Драмфайр не смог больше это выдерживать. Он поскакал прямо на спящий лагерь, а Джим на его спине орал, выл и размахивал над головой шляпой.

Баккат выскочил из темноты на дальней стороне и испустил невероятно громкий для такого маленького тела звук. Это была совершенная имитация львиного рева.

Капрал Рихтер, едва проснувшись, встал и выстрелил из мушкета в проносящегося мимо Джима. Пуля миновала Драмфайра, но попала в одну из привязанных лошадей, разбив ей переднюю ногу. Лошадь заржала, дернулась, порвала подрезанный недоуздок, упала на спину и забила поднятыми ногами. Остальные солдаты просыпались и тоже хватались за мушкеты. Паника оказалась заразительной, и они стреляли по воображаемым нападающим, выкрикивая призывы и приказы.

– Это ублюдок Кортни! – взревел Кайзер. – Это он! Стреляйте в него! Не дайте ему уйти!

На лошадей обрушились крики и вопли, залп мушкетного огня и, что страшнее всего, запах крови и внутренностей льва. Прошлой ночью на них несколько раз нападал львиный прайд, и воспоминание об этом еще не стерлось. Лошади не выдержали. Они натягивали веревки, лягались, вставали на дыбы и ржали от ужаса. Одна за другой веревки лопались, и лошади освобождались. Они повернули по ветру и плотным табуном унеслись в ночь. Сразу за ними скакал на Драмфайре Джим. Из темноты метнулся Баккат, ухватился за его стремя. Драмфайр понес и его, а Баккат продолжал реветь, как разъяренный лев. За ними в пыли бежали Кайзер и его солдаты, они гневно орали и стреляли, едва успевая перезаряжать.

– Остановите их! – кричал Кайзер. – У них наши лошади! Остановите их!

Он споткнулся о камень и упал, тяжело дыша, сердце у него колотилось так, словно вот-вот разорвется. Кайзер посмотрел вслед исчезающему табуну, и на него обрушилось понимание катастрофы. Он со своими людьми застрял в горном бездорожье, в десяти днях пути от цивилизации. Припасов у них мало, но даже то, что есть, они не смогут унести с собой.

– Свинья! – заорал он. – Я доберусь до тебя, Джим Кортни! Я не успокоюсь, пока не увижу тебя на виселице, пока черви не заполонят твой череп и не начнут выползать из твоих глазниц. Клянусь в этом всем святым, и пусть Господь будет мне свидетель!

Сбежавшие лошади держались вместе, Джим подгонял их. Он перерезал веревку, на которой тащил тушу львицы, и, избавившись от этого зловонного бремени, Драмфайр сразу успокоился. Через милю табун перешел с галопа на быстрый шаг, но Джим продолжал его гнать. Спустя час он понял, что солдатам в тяжелой обуви, несущим вооружение и припасы, их не догнать. И перевел лошадей на легкую рысь – так они могли двигаться часами.

До нападения на лагерь Кайзера Джим отправил Заму и Луизу на Трухарт и мулах вперед. Они вышли на несколько часов раньше, но спустя час после восхода Джим их догнал. Встреча была радостной.

– Мы слышали ночью выстрелы, – сказала Луиза Джиму, – и боялись худшего, но я молилась за тебя. И не переставала, пока минуту назад не услышала твой крик.

– Это нам и помогло, Ежик. Ты, должно быть, первая по молитвам.

Хотя Джим улыбался, он испытывал почти непреодолимое стремление снять ее со спины Трухарт, прижать к себе и приласкать – такой она казалась бледной, слабой и утомленной. Но вместо этого сам спрыгнул с седла.

– Разведи костер, Зама, – приказал он. – Теперь можно согреться и отдохнуть. Черт меня побери, если мы не съедим последний кусок мяса, не выпьем последний глоток кофе и не будем спать, пока сами не проснемся. – Он рассмеялся. – Кайзер идет обратно в колонию пешком и какое-то время не будет доставлять нам неприятностей.

На этот раз Джим не позволил Луизе отказаться от чашки кофе, и, попробовав горькую жидкость, она перестала сопротивляться и с благодарностью выпила остальное. Кофе почти сразу оживил ее. Она перестала дрожать, и легкая краска вернулась на ее щеки. Она даже слабо улыбалась грубым шуткам Джима. Каждый раз как котелок пустел, Джим заливал его кипятком. Каждая следующая порция кофе была все менее крепкой, но все равно восстанавливала силы, и Джим снова сделался весел и боек. Он описывал Луизе, как Кайзер повел себя при неожиданном нападении, изображая, как полковник бежал босиком, размахивал шпагой над головой, выкрикивал угрозы и все время спотыкался. Луиза смеялась до слез.

Джим и Зама осмотрели захваченных лошадей. Те были в хорошем состоянии, если учесть проделанный долгий и трудный путь. Лучшей в табуне была серая лошадь Кайзера. Кайзер назвал ее Зен, но Джим перевел: Холодок.

Теперь, с таким количеством запасных лошадей, они смогут быстро проехать к месту встречи на реке Гариеп. Но вначале Джим дал лошадям возможность отдохнуть и покормиться: он знал, что сейчас Кайзер им не помешает. Луиза воспользовалась передышкой. Свернувшись под кароссом, она сразу уснула. И лежала так неподвижно, что Джим встревожился. Он осторожно приподнял край шкуры, чтобы убедиться, что она дышит.

Этим утром незадолго до встречи с Замой и Луизой Джим заметил небольшое стадо из четырех или пяти болотных козлов, которые паслись выше по склону в долине. Теперь он оседлал Холодок, а Баккат сел без седла на другую захваченную лошадь. Джим оставил Луизу спать под охраной Замы, и они поехали назад, туда, где видели болотных козлов. Те перешли на другое место, склон оказался пуст, но Джим знал, что животные вряд ли ушли далеко. Стреножив лошадей, они оставили их пастись на участке свежей травы с пушистыми розовыми метелками, зреющими на весеннем солнце.

Баккат взял след козлов сразу под вершиной и быстро двинулся по нему по каменистой поверхности, Джим – за ним. На противоположном склоне хребта они увидели стадо – животные улеглись за большими камнями, которые защищали их от холодного ветра. Баккат подвел Джима совсем близко, и тот полз, как леопард, держа мушкет на сгибе локтя. Подобравшись на семьдесят шагов, Джим понял, что дальше идти нельзя: встревожишь стадо. Он выбрал жирную серовато-коричневую самку, которая лежала, отвернувшись от него. Джим знал, что на расстоянии в сто шагов пуля из мушкета отклоняется вправо на три дюйма, поэтому для устойчивости уперся локтем в колено и ввел поправку на цель. Пуля ударила в основание черепа, раздался такой звук, словно спелая дыня упала на каменный пол и раскололась. Самка не двинулась, только уронила голову на землю. Стадо бросилось прочь, размахивая белыми хвостами и издавая тревожные крики.

Самку освежевали и выпотрошили, пожирая за работой свежую печень. Она оказалась средней величины, молодая и упитанная. Шкуру, голову и внутренности оставили, а мясо, сгибаясь под его тяжестью, отнесли к лошадям.

Добычу навьючили на спину Холодка, Баккат набил свой мешок для пищи кусками свежего мяса, и они расстались. Вооруженный подзорной трубой Джима, Баккат отправился наблюдать за Кайзером и его людьми. Джим хотел точно знать, что, лишившись лошадей, они отказались от преследования и начали долгий трудный путь по горам к далекой колонии. Джим не собирался сразу верить, что полковник сделает то, чего от него ожидают: он научился уважать упорство Кайзера и силу его ненависти.

Джим добрался до лагеря за полдень, но Луиза все еще спала. Ее разбудил запах жареного мяса. Джим умудрился сварить слабый кофе из уже вареных зерен, и Луиза с удовольствием выпила его.

К концу дня, когда солнце садилось за далекие вершины, окрашивая их багрянцем, в лагерь вернулся Баккат.

– Я застал их в пяти милях от места нашего ночного нападения, – рассказал он Джиму. – Они отказались от погони. Бросили все имущество и припасы, которые не могли унести с собой, и даже не стали тратить время на то, чтобы сжечь их. Я принес все, что может пригодиться.

Пока Зама помогал ему разгрузить добычу, Джим спросил:

– Куда они пошли?

– Как ты и надеялся, Ксиа ведет их назад на запад, прямо к колонии. Но движутся они медленно. Большинство белых людей страдают. Их сапоги предназначены для езды верхом, а не для ходьбы. Толстый полковник уже хромает и опирается на палку. Похоже, долго так идти он не сможет: ведь до колонии не меньше десяти дней пути. – Баккат взглянул на Джима. – Ты говорил, что не хочешь его убивать. Но горы могут сделать это за тебя.

Джим покачал головой.

– Стефанус Кайзер не дурак. Он пошлет Ксиа вперед, чтобы тот привел из Кейпа свежих лошадей. Возможно, он потеряет часть брюха, но не умрет, – заявил Джим с уверенностью, которой не чувствовал. И про себя добавил: «Во всяком случае, я на это надеюсь». Он не хотел, чтобы его семью винили в смерти Кайзера.

Впервые за многие недели можно было не торопиться, уходя от преследователей. В одной из седельных сумок, брошенных Кайзером, Баккат нашел небольшой мешок муки и бутылку вина. Луиза испекла на углях плоские лепешки из пресного теста, приготовила кебаб из мяса и печени болотного козла, и они запили все это старым кларетом Кайзера. Для людей племени сан алкоголь – яд, и Баккат, пьяно хихикая, едва не свалился в костер, когда попытался встать. Меховые кароссы за день просохли после шедшего накануне дождя, путники заранее набрали ароматных кедровых дров и впервые за много дней всю ночь спали спокойно.

На следующее утро, сытые, отдохнувшие, они двинулись верхом к месту встречи у холма Голова Бабуина. Только Баккат еще страдал от последствий выпитых накануне трех глотков вина.

– Я отравлен, – жаловался он. – Я умру.

– Не умрешь, – заверил его Джим. – Предки не примут такого мошенника.

Три дня полковник Стефанус Кайзер тяжело хромал, опираясь на палку, вырезанную для него капитаном Котсом; с другой стороны полковника поддерживал Гоффель, один из солдат-готтентотов. Дорога казалась бесконечной; крутые спуски следовали за предательскими участками подъемов, где камни уходили из-под ног. За час до полудня третьего дня Кайзер понял, что дальше идти не может. Он со стоном опустился на камень у тропы, по которой они двигались.

– Гоффель, бестолочь, сними с меня сапоги! – закричал он, вытягивая ногу.

Гоффель ухватился за большой, побитый, пыльный сапог и отшатнулся, когда тот остался у него в руках. Остальные собрались вокруг и в страхе смотрели на обнажившуюся ногу. Чулок превратился в окровавленные лохмотья. Волдыри порвались, и с открытых ран свисали обрывки кожи.

Капитан Котс помигал светлыми глазами. У него были бесцветные ресницы, и поэтому взгляд казался слепым.

– Полковник! Вы не можете идти, когда у вас ноги в таком состоянии, сударь.

– Это я и говорю вам по меньшей мере последние двадцать миль, бормочущий мямля! – закричал Кайзер. – Пусть ваши люди сделают для меня носилки.

Солдаты переглянулись. Они и так были тяжело нагружены: Кайзер настоял, чтобы они забрали много снаряжения, включая его охотничье седло, складной походный стул и кровать, погребец и спальный мешок. А теперь им выпадала честь нести самого полконика.

– Вы слышали полковника, – набросился на них Котс. – Рихтер! Вы с Ла-Рише отыщите два кедровых ствола. Штыками обрубите сучья. Мы привяжем к ним седло полковника полосками коры.

Солдаты бросились выполнять приказ.

Кайзер босиком на окровавленных ногах проковылял к ручью и сел на берегу. Он опустил ноги в холодную чистую воду и с облегчением вздохнул.

– Котс! – крикнул он, и капитан побежал к нему.

– Полковник!

Он вытянулся на берегу во фрунт – худощавый, жилистый, с узкими бедрами и широкими костлявыми плечами под зеленой бязевой рубашкой.

– Хотите заработать десять тысяч гульденов?

Кайзер говорил тихо, доверительно. Котс задумался о названной сумме. С его нынешним жалованьем это плата за пять лет службы, а у него не было иллюзий относительно возможности подъема по военной лестнице.

– Это большие деньги, сударь, – осторожно ответил он.

– Мне нужен этот молодой ублюдок Кортни. Нужен больше всего на свете.

– Понимаю, полковник. – Котс кивнул. – Я сам хотел бы добраться до него.

При этой мысли он улыбнулся, напоминая кобру, и невольно сжал кулаки.

– Он уйдет, Котс, – тяжело сказал Кайзер. – Еще до того как мы доберемся до крепости, он перейдет через границу колонии, и мы больше никогда его не увидим. Он сделал из меня и из всей ВОК посмешище.

Котс не выказал ни следа огорчения по поводу такого преступления. И даже не смог сдержать легкую улыбку. «Не такой уж это большой подвиг. Не нужно быть гением, чтобы сделать из полковника посмешище».

Кайзер подметил эту усмешку.

– Из вас тоже, Котс. Все пьяницы и шлюхи во всех кабаках колонии станут издеваться над вами. Теперь много лет вам придется самому покупать себе выпивку. – Лицо Котса стало мрачным. Кайзер развивал свой успех: – Конечно, если мы с вами не позаботимся о том, чтобы привести его назад и заставить плясать на веревке перед всеми на площади.

– Он пойдет на север Дорогой Грабителей, – возразил Котс. – ВОК не может посылать за ним армию. Это не в ее власти. Губернатор ван де Виттен никогда этого не допустит. Он не может нарушить приказы Совета Семнадцати в Амстердаме.

– Я организую для вас, мой верный друг, бессрочный отпуск со службы в компании. Конечно, с оплатой. И предоставлю вам охотничью лицензию, дающую право на выход за пределы колонии. Дам вам с собой Ксиа и двух-трех хороших солдат. Например, Рихтера и Ла-Рише. И предоставлю все необходимые припасы.

– И если я достигну успеха? Если я схвачу Кортни и приведу его в колонию?

– Я позабочусь, чтобы губернатор ван де Виттен и компания выплатили вам премию в десять тысяч гульденов. Я готов даже согласиться на его голову в бочонке бренди.

Глаза Котса округлились, когда он услышал это. С десятью тысячами гульденов он мог бы навсегда покинуть эту Богом проклятую землю. Конечно, он никогда не вернется в Голландию. На родине его знали под другим именем, и одно незавершенное там дело могло привести его на виселицу. Однако Батавия – истинный рай по сравнению с этой отсталой колонией на краю варварского континента. Котс позволил себе беглую эротическую фантазию. Яванские женщины славятся своей красотой. Похожие на обезьян готтентотки Кейпа ему никогда не нравились. Тем более что на Востоке всегда существуют возможности для человека, который хорошо владеет шпагой и мушкетом, а в поясе у него зашиты золотые гульдены.

– Что скажете, Котс? – прервал его мечты Кайзер.

– Я скажу – пятнадцать тысяч.

– Вы алчный человек, Котс. Пятнадцать тысяч – это целое состояние.

– Вы богаты, полковник, – заметил Котс. – Я знаю: за Трухарт и Холодка вы заплатили по две тысячи гульденов. Вместе с головой Кортни я доставлю вам обеих лошадей.

При упоминании украденных лошадей гнев, который Кайзер до сих пор сдерживал, вспыхнул с новой силой. Лучшие лошади за пределами Европы! Он посмотрел на свои искалеченные ноги. Боль была почти такой же сильной, как при мысли о потере лошадей. Но пять тысяч гульденов из собственного кармана – это много.

Котс видел, что полковник колеблется. Требовалось его осторожно подтолкнуть.

– И еще жеребец, – сказал он.

– Какой жеребец?

Кайзер оторвал взгляд от ног.

– Тот, что побил вас на Рождество. Драмфайр. Добавляю его.

Кайзер мало-помалу сдавался, но выставил еще одно, последнее условие:

– Женщина. Сбежавшая арестантка. Мне нужна и она.

– Я вначале немного с ней позабавлюсь. – Хотя его худое жесткое лицо оставалось бесстрастным, Котс наслаждался торговлей. – Приведу ее вам помятой, но живой.

– Ну, она, вероятно, и так помята, – рассмеялся Кайзер. – И еще помнется, когда с ней повозится этот молодой бык Кортни. Мне она нужна только для того, чтобы устроить хорошее представление на виселице. Толпа любит, когда на веревке молодая бабенка. И мне все равно, что вы с ней сделаете до того.

– Значит, договорились? – спросил Котс.

– Мужчина, женщина и три лошади. – Кайзер кивнул. – По три тысячи за каждого, всего пятнадцать тысяч.

Полковника несли десять человек. Каждый час – по золотым часам Кайзера – четверка носильщиков менялась. Седло было английского стиля, но работы лучших голландских мастеров. Его привязали к середине двух шестов. Кайзер садился, ставил ноги в стремена, по два человека спереди и сзади поднимали шесты на плечи и шли. Потребовалось девять дней, чтобы добраться до колонии, причем в последние два дня шли голодными. Шесты сильно натерли солдатам плечи, но ноги Кайзера почти зажили, а вынужденное воздержание уменьшило его живот: теперь полковник выглядел на десять лет моложе.

Прежде всего Кайзер отправился с докладом к губернатору Паулюсу Питерзону ван де Виттену. Они были старыми друзьями, и у них было много общих тайн. Ван де Виттену, высокому худому мужчине, не было и сорока. Его отец и дед входили в Совет Семнадцати в Амстердаме, и губернатор был очень богат и влиятелен. Скоро он вернется в Амстердам и займет свое место в Совете директоров ВОК, если, конечно, его послужной список и репутация будут безупречны. Деятельность английского бандита определенно может их запятнать. Полковник Кайзер подробно описал преступления против имущества и достоинства ВОК, совершенные молодым Кортни. Он медленно разжигал пламя губернаторского гнева, постоянно намекая на ответственность ван де Виттена во всем этом деле. Их разговор продолжался несколько часов и потребовал большого количества голландского джина и французского кларета – исключительно высшего качества. Наконец ван де Виттен сдался и согласился от имени ВОК предложить вознаграждение в пятнадцать тысяч гульденов за захват Луизы Левен и Джеймса Арчибальда Кортни или за несомненные доказательства их смерти.

Компания издавна назначала вознаграждение за головы преступников, сбежавших из колонии. Многие охотники и купцы, получавшие разрешение на выход за границы колонии, таким способом увеличивали свой доход.

Кайзер был очень доволен результатом. При выплате обещанного Котсу вознаграждения ему не придется расстаться ни с одним собственным гульденом.

В тот же вечер Кайзер навестил Котса в одном из маленьких домиков за садами компании. Он передал ему четыреста гульденов на покупку провизии для экспедиционного отряда, отправляющегося за Джимом Кортни. Пять дней спустя небольшой отряд путников собрался на берегу реки Эрсти – первой реки за пределами колонии. На место встречи все они пришли порознь. В отряде оказалось четверо белых: капитан Котс, светлоглазый, с бесцветными волосами, с покрасневшей от солнца кожей; сержант Удеман, лысый, но с густыми длинными усами, первый помощник Котса и соучастник во всех его делах; капралы Рихтер и Ла-Рише, привыкшие к совместной охоте, как пара диких псов. Еще пять готтентотских солдат, включая Гоффеля, который будет исполнять роль переводчика. И Ксиа, бушмен-следопыт. Ни на ком не было мундира ВОК, все в одежде капских бюргеров – из кожи и сыромятных шкур. Набедренную повязку Ксиа из шкуры антилопы-прыгуна украшали скорлупа страусовых яиц и стеклянные бусы. За плечами Ксиа нес свой лук и изготовленный из древесной коры колчан с ядовитыми стрелами; на его поясе висело множество амулетов и полых рогов, заполненных волшебными и лечебными снадобьями, порошками и мазями.

Котс сел в седло и взглянул на бушмена.

– Бери след, маленький желтый дьявол, и глотай ветер.

Они вереницей двинулись за Ксиа; каждый солдат вел запасную лошадь с вьючным седлом.

– Следу Кортни сравняется много недель, когда мы его отыщем, – Котс смотрел на голую спину и коричневую голову Ксиа, подскакивавшего перед носом его лошади, – но этот охотничий пес – настоящий шайтан. Он найдет и след снежинки в адском пламени.

И он стал думать о подписанном губернатором ван де Виттеном приказе, лежащем в его седельной сумке, и о перспективе получить пятнадцать тысяч золотых гульденов. Котс улыбался. Это была не слишком приятная улыбка.

Баккат знал, что это только передышка и что Кайзер не позволит им уйти так легко: довольно скоро Ксиа снова пойдет по их следу. Поэтому бушмен уходил далеко вперед и на шестой день после захвата лошадей Кайзера нашел место, идеально подходившее для его цели. Здесь пласт черной вулканической породы пересекал дно широкой долины, проходил поперек русла реки с быстрым течением и поднимался по крутому противоположному склону. Пласт прямо и отчетливо выделялся, как мощеная римская дорога, потому что на нем не росла даже трава. Пересекая реку, он противостоял водной эрозии, образуя природную дамбу. Вода великолепным водопадом обрушивалась с него в водоем в двадцати футах внизу. Черный камень был так тверд, что даже стальные подковы лошадей не оставляли на нем царапин.

– Кайзер вернется, – сказал Баккат Тому, когда они сидели на этой блестящей черной поверхности. – Он упрямый человек, а ты сделал это делом его чести. Он не сдастся. Даже если не пойдет сам, пошлет за тобой других, и их поведет Ксиа.

– Ксиа тоже потребуется много времени, чтобы добраться до Кейпа, а потом вернуться, – ответил Джим. – К тому времени мы будем за сотни миль отсюда.

– Ксиа может идти по следу годичной давности, если тот не будет тщательно стерт.

– Как ты сотрешь наш след, Баккат? – спросил Джим.

– У нас много лошадей, – сказал Баккат, и Джим кивнул. – Может быть, даже слишком много, – продолжил Баккат.

Джим взглянул на табун захваченных лошадей и мулов. В общей сложности больше тридцати голов.

– Нам столько не нужно, – согласился он.

– А сколько тебе нужно? – спросил Баккат.

Джим задумался.

– Драмфайр, Трухарт, Холодок и Ворона для езды верхом, Олень и Апельсинка – запасные и чтобы нести поклажу.

– Я использую остальных, и лошадей и мулов, чтобы стереть наш след и обмануть Ксиа, – объявил Баккат.

– Покажи! – приказал Джим, и Баккат начал подготовку. Пока Зама поил лошадей выше черной плотины, Луиза и Джим мастерили из захваченных седельных сумок и шкур канны и болотного козла кожаную обувь для лошадей. Эта обувь закроет копыта лошадей, которых они берут с собой. Пока они занимались этим, Баккат спустился по течению. Он держался склона долины, не приближаясь к берегу. Когда он вернулся, они отвели отобранных лошадей и закутали им копыта кожей. Конечно, стальные подковы скоро разрежут кожу, но предстояло пройти по речному берегу всего несколько сотен ярдов.

Пожитки привязали к спинам этих шести лошадей. Потом, когда все было готово, собрали остальных лошадей и мулов в плотный табун и провели по черному пласту. На полпути они остановили шесть навьюченных лошадей, а остальным позволили идти дальше, к пастбищу на противоположном склоне долины.

Джим, Луиза и Зама разулись, привязали обувь к спинам лошадей и, босые, повели их по черному каменистому пути. Баккат шел за ними и осматривал каждый дюйм земли, который они покрыли. Даже на его взгляд они не оставили никакого следа. Копыта были закутаны кожей, босые ступни людей – мягкие и гибкие, шли путники медленно, не обременяя лошадей своей тяжестью. И копыта нигде не задели камень, не оставили ни одной царапины.

Добрались до противоположного берега. Джим сказал Заме:

– Иди первый. Когда они доберутся до воды, лошади захотят плыть прямо к берегу. Твоя задача – помешать им.

Они с тревогой наблюдали, как Зама по созданной природой дороге вошел в воду. Вначале вода доходила ему до колен, потом до пояса. В конце концов ему даже не пришлось прыгать с моста: быстрое течение просто унесло его. Он упал в воду двадцатью футами ниже и исчез, как показалось зрителям, на целую вечность. Потом из реки показалась его голова, Зама поднял руку и помахал. Джим повернулся к Луизе.

– Готова? – спросил он. Она вздернула подбородок и кивнула. Девушка ничего не сказала, но он видел страх в ее глазах. Луиза решительно направилась к краю воды, но Джим не мог позволить ей идти одной. Он взял ее за руку, и на этот раз девушка ее не отняла. Бок о бок они вошли в воду и так двигались, пока вода не достигла колен. Здесь они остановились, слегка покачиваясь, Джим приготовился держать ее.

– Я знаю, ты плаваешь, как рыба. Видел, – сказал он.

Она посмотрела на него и улыбнулась, но ее глаза были огромными и темными от ужаса. Джим отпустил ее руку, и Луиза без колебаний нырнула вперед и мгновенно исчезла в брызгах и грохоте. Джим почувствовал, что его сердце уходит с ней, и, застыв от страха, смотрел вниз.

Но вот из потока пены показалась ее голова. Луиза засунула шляпу за пояс, и ее волосы распустились. Они падали ей на лицо, как полотнище блестящего шелка. Она посмотрела на Джима, и, как это ни невероятно, он увидел, что она смеется. Грохот водопада заглушал ее голос, но он прочел по губам: «Не бойся. Я тебя поймаю».

Он с облегчением расхохотался.

– Дерзкая девчонка! – крикнул он в ответ и вернулся на берег, где Баккат держал лошадей. Он начал отпускать их по одной, первой Трухарт, самую послушную. Кобыла видела, как прыгнула Луиза, и пошла с готовностью. Она упала в воду с громким всплеском. И как только вынырнула, направилась к берегу. Но Луиза подплыла к ее голове и повернула вниз по течению. У края омута дно поднялось, и они смогли встать на ноги. Луиза помахала рукой, давая Джиму знать, что все в порядке. Шляпу она надела на голову.

Джим повел остальных лошадей. Две другие кобылы, Ворона и Апельсинка, пошли без понуканий. Жеребцы Олень и Холодок вначале упирались, но Джим заставил их прыгнуть. Как только они коснулись воды, к ним подплыл Зама и направил вниз по течению, где посередине реки по пояс в воде ждала Луиза.

Драмфайр наблюдал за тем, как прыгают другие лошади, и, когда пришла его очередь, решил, что не желает участвовать в таком безумии. Посреди каменной дамбы, над кипящей водой, он устроил с Джимом состязание воль. Он вставал на дыбы, терял равновесие, восстанавливал его, пятился и мотал головой. Джим цеплялся за него, отчаянно бранясь и оскорбляя жеребца, но сохраняя ласковый, успокаивающий тон.

– Ты, безмозглая тварь. Я из тебя сделаю приманку для львов.

В конце концов он сумел повернуть голову жеребца так, что тот мог прыгнуть. Сев верхом, он оттеснил Драмфайра к краю, а остальное доделало течение. Они упали вместе, и за время долгого падения Джим высвободился. Если бы Драмфайр упал на него, то раздавил бы, но Джим отпрянул в сторону и, как только из воды показалась голова жеребца, схватил его за гриву и поплыл вниз по течению, туда, где стояли Луиза и остальные кони.

Баккат в одиночестве сидел на верху водопада. Он сделал Джиму знак следовать дальше вниз по течению, а потом прошел вдоль черного пласта, повторно осматривая его поверхность, чтобы убедиться, что не пропустил никаких следов.

Удовлетворившись в конце концов, он достиг места, где табун переправился через реку. Здесь он сотворил заклинание, ослепляющее врага. Поднял свою кожаную набедренную повязку и помочился, поворачиваясь кругом, при этом попеременно зажимая струю большим и указательным пальцами.

– Ксиа, убийца невинных женщин, этим заклинанием я закрываю твои глаза, и ты не разглядишь даже солнце в полдень.

Он выпустил мощную струю.

– Ксиа, любимец темных духов, этим заклинанием я закрываю твои уши, чтобы ты не слышал даже топот диких слонов.

От усилий пустить струю он испустил газы, высоко подпрыгнул и рассмеялся.

– Ксиа, не знающий обычаев и традиций собственного племени, этим заклинанием я запечатываю твой нос, так что ты не почуешь даже запах собственного дерьма.

Опустошив мочевой пузырь, он откупорил один из рогов антилопы-дукера, висевший у него на поясе, вытряхнул серый порошок и развеял его по ветру.

– Ксиа, мой враг до самой смерти, я притуплю твои чувства, так что ты пройдешь по этому месту и не заметишь раздвоения следа.

Наконец он поджег от своего глиняного горшка для переноски огня ветку и помахал ею над следом.

– О, Ксиа, безымянная грязь и помет, я скрываю этим дымом свой след, чтобы ты не смог по нему пойти.

Наконец удовлетворенный, он взглянул на дно долины и увидел, как Джим и остальные уводят лошадей, держась середины быстрого ручья. Они не выйдут из воды, пока не достигнут выбранного им места, почти в лиге ниже по течению. Баккат видел, как они исчезли за поворотом реки.

Лошади и мулы, оставленные для маскировки, уже разошлись по долине и спокойно паслись. Баккат пошел за ними, выбрал лошадь и сел на нее. Неторопливо, не пугая животных, он собрал их и повел от реки в соседнюю долину с крутыми склонами.

Пять дней он шел бесцельно извилистым маршрутом по горному бездорожью, не пытаясь спрятать след. Вечером пятого дня он привязал к ногам копыта болотного козла, задом наперед. Потом оставил стадо и двинулся прочь, подражая прыжкам и длине шага живого козла. Отойдя достаточно далеко, он сотворил новое заклинание, чтобы ослепить Ксиа, на тот невероятный случай, если враг сумел дойти до этого места по его следу.

Теперь Баккат был уверен, что Ксиа не найдет, где след разделился, и пойдет по более выраженному и незамаскированному следу. И тот заведет его в тупик.

Наконец Баккат смог повернуть назад, к речной долине, где расстался с Джимом и остальными. Добравшись до нее, он без удивления обнаружил, что Джим точно следовал его указаниям. Он вышел из реки на каменистом берегу, в месте, выбранном Баккатом, и двинулся назад на восток. Баккат пошел за ним, старательно уничтожая оставленные слабые следы. Нарочно для этого он изготовил метлу из ветвей волшебного дерева тонг. Достаточно удалившись от реки, он в третий раз сотворил заклинание, чтобы сбить с толку преследователей, и дальше пошел быстрее. Он отставал от Джима уже почти на десять дней, но шел быстро и даже пешком догнал группу четыре дня спустя.

Лагерь он почуял задолго до того, как дошел до него. Баккат с удовольствием отметил, что, как только поужинали, Джим загасил огонь толстым слоем песка и в темноте переместился на другое хорошо защищенное место.

Баккат одобрительно кивнул: только глупец спит рядом с костром, если знает, что его могут преследовать. Подобравшись к лагерю, он увидел, что караулит Зама. Баккат без усилий миновал его, и, проснувшись при первых лучах рассвета, Джим увидел сидящего рядом бушмена.

– Сомойя, когда ты спишь, твой храп способен пристыдить льва, – поздоровался Баккат.

Опомнившись от неожиданности, Джим обнял его.

– Клянусь Кулу-Кулу, Баккат, с нашей прошлой встречи ты стал еще меньше. Скоро я смогу носить тебя в кармане.

Баккат ехал впереди на Холодке. Он вел группу прямо к утесу, который, как могучая крепость, перегораживал головную часть долины. Джим сдвинул шляпу на затылок и оглядел мощную каменную стену.

– Здесь нет прохода.

Он покачал головой. Высоко вверху на распростертых крыльях плыли стервятники, направляясь в низину с карнизов, где вили из веток и прутьев свои неряшливые гнезда.

– Баккат найдет дорогу, – возразила Луиза. Она уже полностью доверяла маленькому бушмену и верила в его способности. Они не знали ни одного общего слова, но по вечерам часто садились рядом и общались с помощью жестов и гримас, смеялись шуткам, которые оба как будто хорошо понимали. Джим сам удивлялся тому, что ревнует к Баккату, однако с ним Луиза никогда не бывала такой безмятежной, как с бушменом.

Они поднимались прямо к сплошной каменной стене. Луиза отстала и ехала с Замой, который в хвосте колонны вел двух запасных лошадей. На протяжении долгих, трудных дней бегства от Кайзера, пока Джим прикрывал тыл и старался удерживать преследователей на расстоянии, Зама был ее защитником и постоянным спутником. И у них тоже установился контакт. Зама учил Луизу языку лесов, и она, способная ученица, схватывала быстро.

Джиму пришлось признать, что Луизе свойственны качества, которые привлекают к ней людей. Он вспоминал их первую встречу на борту тюремного корабля. Ее привлекательность сказалась на нем самом мгновенно и очень сильно. Он попытался выразить это в словах. Она излучает сочувствие и доброту? Он не был уверен, что определил точно.

Джиму казалось, что только с ним она надевает свою броню, которую он называл ежиными иголками; с остальными она была открыта и дружелюбна. Это смущало, и порой он негодовал. Он хотел, чтобы она ехала рядом с ним, а не с Замой.

Должно быть, Луиза почувствовала его взгляд, потому что повернула голову. Даже на расстоянии ее глаза казались удивительно голубыми. Она улыбнулась ему сквозь тонкую завесу пыли, поднятой копытами лошадей.

На середине подъема Баккат остановился.

– Подожди меня здесь, Сомойя, – сказал он.

– Куда ты, старый друг? – спросил Джим.

– Иду поговорить с предками и отнести им дар.

– Какой дар?

– Что-нибудь из еды и что-нибудь красивое. – Он достал из сумки на поясе кусочек чагги из мяса канны величиной с половину своего большого пальца – этот кусочек он хранил всю дорогу – и высушенное крыло нектарницы. Разноцветные перья сверкали, как изумруды и рубины. Баккат спешился и протянул повод Холодка Джиму. – Мне нужно испросить разрешения войти в священное место, – объяснил он и исчез среди кустов медоносной протеи. Подошли Зама и Луиза; расседлали лошадей, устроились на отдых. Время шло; все дремали в тени протеи, когда услышали человеческий голос, тихий, потому что он доносился издалека, но эхо разносило его по всему утесу. Луиза встала и посмотрела вверх по склону.

– Я говорила, что Баккат знает дорогу! – воскликнула она.

Баккат стоял высоко над ними, у самого подножия утеса. Они быстро оседлали лошадей и стали подниматься к нему.

– Смотри, о, смотри! – Луиза показала на вертикальную расселину, разрезавшую утес от основания до самой вершины. – Словно ворота, вход в замок.

Баккат взял у Джима повод Холодка и ввел лошадь в темное отверстие. Все спешились и, ведя своих лошадей, последовали за ним. Проход был таким узким, что приходилось идти гуськом, и стремена почти задевали за скальные стены с обеих сторон. По обе стороны вверх, к самой полоске голубого неба, поднимался гладкий блестящий камень. Небо было таким далеким, что полоска казалась узкой, словно лезвие рапиры. Зама провел в расселину запасных лошадей, но топот их копыт заглушал слой мягкого белого песка. Голоса звучали глухо и необычно в этом замкнутом пространстве, извилистый проход уходил в глубину скалы.

– Посмотрите! Вы только посмотрите! – радостно воскликнула Луиза и показала на рисунки, покрывавшие стены от пола до уровня глаз. – Кто это нарисовал? Это не могла сделать рука человека, скорее феи.

На рисунках видны были фигуры людей и животных, стада антилоп во весь опор неслись по гладкому камню, их преследовали изящные маленькие человечки, держа наготове луки со стрелами. Охрой и желтой краской были нарисованы стада жирафов, гибкие шеи переплетались, как змеи. Были здесь и носороги, темные и грозные, с рогом на носу длиннее маленьких охотников, которые, окружив их, пускали стрелы, так что красная кровь стекала под ноги животным, образуя лужи. Слоны, птицы, змеи – все разнообразие животных.

– Кто это нарисовал? – снова спросила Луиза. Баккат понял смысл вопроса, хотя не знал языка, на котором она говорила. Он повернулся на спине Холодка и ответил потоком щелкающих слов, звучавших, словно треск ветвей.

– Что он говорит? – повернулась к Джиму Луиза.

– Рисунки сделаны его племенем, его отцами и дедами. Это охотничьи молитвы его народа и рисованная благодарность красоте добычи, похвала мастерству охотников и их храбрости.

– Похоже на собор.

В приглушенном голосе Луизы звучало благоговение.

– Это и есть собор, – согласился Джим. – Одно из священных мест племени сан.

Рисунки покрывали обе каменные стены. Некоторые, должно быть, очень древние, потому что краска поблекла и осыпалась и другие художники рисовали поверх этих древних рисунков, но призраки прошедших веков слились и образовали бесконечный ковер. Все молчали, потому что звуки голосов казались в этом месте святотатством.

Но вот скала впереди расступилась, и они двинулись к узкой вертикальной полоске солнечного света в конце прохода. Потом выехали из скалы, и солнце ослепило их. Они оказались высоко над миром; теперь они смотрели на него с высоты полета стервятника, и увиденное поразило их и заставило потерять дар речи. Под ними расстилались обширные равнины, бурые и безжизненные, пересеченные жилками зелени там, где протекали реки, и усеянные пятнами более темного леса. За равнинами, почти у границ видимости, ряд за рядом возвышались бесконечные хребты, словно зубы чудовищной акулы; они таяли в дали, пурпурной и голубой, и сливались с высоким африканским небом.

Луиза не представляла себе, что небо может быть таким высоким, а земля – такой широкой, и смотрела с восхищением. Она молчала так долго, что Джим не выдержал. Это была его земля, и он хотел, чтобы Луиза разделила его любовь к ней.

– Разве не здорово?

– Если бы я раньше не верила в Бога, сейчас поверила бы, – прошептала она.

На следующее утро они достигли реки Гариеп в том месте, где она стекает с гор. За тысячелетия ее воды прорезали в камне глубокое ущелье. От таяния горного снега река разлилась и приобрела яблочно-зеленый цвет. Воздух по сравнению с горным – теплый и ласковый. Берега поросли густым тростником и ивами и расцвечены весенними цветами. Кричали и порхали птицы-ткачики с пурпурным оперением, они вили гнезда из сорванных ветром прутиков ивы. У воды пили пять самцов куду. Они взметнули массивные спиральные рога и удивленно смотрели на кавалькаду, идущую вброд с противоположного берега. Потом прижали рога к спине и убежали в заросли тростника; вода капала с их морд.

Джим первым переправился через реку и испустил торжествующий вопль, разглядывая глубокие следы, оставленные в мягкой земле противоположного берега окованными железом колесами.

– Фургоны! – закричал он. – Они прошли здесь меньше месяца назад!

Поехали быстрее, Джим с трудом сдерживал нетерпение. За много миль от себя он увидел очертания одинокого холма впереди на равнине. Подножие холма окружало кольцо колючих деревьев, дальше круто поднимались склоны конуса из серого камня. Они представляли собой постамент необычной, высеченной ветром природной скульптуры. Это был сидящий бабуин-самец, с куполообразным черепом и низкими нависшими бровями; его удлиненная морда указывала на север, на окрашенную в львиные цвета равнину, по которой, как коричневый дымок, бродят бесчисленные стада антилоп.

Джим сунул ноги в стремена и встал на спине Драмфайра. Он в подзорную трубу осматривал подножие холма. И радостно рассмеялся, заметив в солнечном свете клуб белого дыма. Словно парус большого корабля, видный издалека.

– Фургоны! Они там! Они нас ждут!

Он опустился в седло, и, едва его зад ударился о спину жеребца, Драмфайр рванулся вперед и понес всадника галопом.

Том Кортни свежевал антилопу, застреленную этим утром. Под навесом один слуга поворачивал ручку, другой бросал куски мяса в колбасную машину. Сара работала у горлышка, через которое выходил фарш, заполняла длинные трубы свиных кишок. Том распрямился, взглянул на горизонт и увидел далекое облако пыли, поднятое копытами. Сняв шляпу, он заслонил ею глаза от палящего солнца.

– Всадник! – сказал он Саре. – Скачет галопом.

Сара подняла голову, но не выпустила пробегающие между пальцами длинные сосиски.

– Кто это? – спросила она.

Конечно, материнское сердце уже сказало ей, кто это, но она не хотела сглазить, произнося имя, пока не увидит лицо.

– Это он! – крикнул Том. – Если нет, я сбрею бороду! Маленький дьяволенок обштопал Кайзера.

Они ждали неделями, тревожась и успокаивая друг друга, уверяя друг друга, что Джим в безопасности, и с каждым днем надежда их слабела. Теперь же они испытывали бесконечную радость и облегчение.

Том схватил с откидного борта фургона узду и побежал к лошади, стоявшей в тени. Он сунул мундштук ей в зубы и затянул подбородный ремень. Не заботясь о седле, сел на голую спину лошади и поскакал навстречу сыну.

Джим увидел его и приподнялся в стременах, размахивая шляпой над головой; он вопил и орал, как сбежавший из Бедлама. Они неслись навстречу друг другу, сближаясь; спешились на ходу, и инерция бросила их друг на друга. Они обнялись и принялись колотить друг друга по спине и плясать по кругу, стараясь уберечь ноги. Том ерошил длинные волосы Джима, тянул его за уши и больно выкручивал их.

– Шкуру бы с тебя спустить, плут! – бранился Том. – Из-за тебя эти дни были худшими в моей жизни и в жизни твоей матери. – Он отстранил Джима на вытянутую руку и принялся с любовью разглядывать. – Не понимаю, почему мы тревожились. Надо было позволить Кайзеру поймать тебя, и скатертью дорога. – Он закашлялся и снова обнял Джима. – Пойдем, парень. Мама ждет тебя. Надеюсь, она выскажет тебе все, что думает!

Встреча Джима с Сарой была не такой бурной, но гораздо более сердечной, чем с отцом.

– Мы так тревожились о тебе, – сказала Сара. – От всего сердца благодарю Бога за твое спасение.

Затем взял верх ее главный инстинкт – накормить сына. Набивая рот мясом, Джим рассказывал родителям красочную, но цензурованную историю своих приключений. Луизу он не упоминал, и все это заметили.

Наконец Сара не стерпела. Она встала и уперла кулаки в бока.

– Все это очень хорошо и интересно, Джеймс Арчибальд Кортни, но что с девушкой?

Джим подавился и сконфузился. Он не мог найти слов.

– Выкладывай, парень! – поддержал Том жену. – Что с девушкой или женщиной, кто она такая?

– Вы с ней познакомитесь. Она подъезжает, – сказал Джим вполголоса и показал на лошадей и всадников, приближающихся по равнине в облаке пыли. Том и Сара встали и смотрели, как они подъезжают.

Первым заговорил Том.

– Никакой девушки не вижу, – сказал он наконец. – Зама и Баккат – да, а девушки нет.

Джим вскочил со складного стула и присоединился к ним.

– Должно быть, она…

Голос его стих: он увидел, что отец прав. Луизы с ними не было. Он побежал навстречу Заме и Баккату, въезжавшим в лагерь.

– Где Веланга? Что вы с ней сделали?

Зама и Баккат переглянулись: каждый ждал, когда ответит другой. В такие минуты на Бакката очень удачно нападала немота. Зама пожал плечами и взял ответственность на себя.

– Она не приедет, – сказал он.

– Почему? – закричал Джим.

– Она боится.

– Боится? – Джим был ошеломлен. – Чего боится?

Зама ничего не ответил, но многозначительно взглянул на Тома и Сару.

– Нашла время артачиться! – Джим направился к Драмфайру, наслаждавшемуся овсом из подвешенного к морде мешка. – Сейчас я ее приведу.

– Нет, Джим, – негромко сказала Сара, но сказала так, что он замер, и удивленно посмотрел на мать. – Оседлайте мне Сахарку. Я поеду за ней.

С высоты седла она посмотрела на Джима:

– Как ее зовут?

– Луиза, – ответил он. – Луиза Левен. Она хорошо говорит по-английски.

Сара кивнула.

– Это может занять некоторое время. – Она взглянула за мужем. – Не езди за мной, понял?

Она знала Тома с детства и любила так, что не могла бы выразить словами, но знала, что иногда он деликатен, как раненый буйвол. Сара дернула узду, и лошадь понесла ее из лагеря.

Девушку она увидела через милю; та сидела под деревом на упавшей ветке, рядом паслась стреноженная Трухарт. Увидев подъезжающую Сару, Луиза встала. На обширной равнине она казалась крошечной и одинокой. Сара подъехала и остановила лошадь.

– Ты Луиза? Луиза Левен?

– Да, миссис Кортни.

Луиза сняла шляпу, и ее волосы рассыпались по плечам. Сара заморгала, видя это золотое изобилие. Луиза сделала вежливый реверанс и ждала продолжения.

– Откуда ты знаешь, кто я? – спросила Сара.

– Он похож на вас, госпожа, – объяснила Луиза, – и все рассказал мне о вас и о своем отце.

Голос ее звучал еле слышно, и в нем дрожали слезы.

Сара была захвачена врасплох. Она ожидала совсем другого. Но чего она ждала от сбежавшей арестантки? Жесткого вызова? Бесконечной усталости и пресыщенности? Безнравственности и вульгарности? Она смотрела в эти голубые глаза и не видела в них ни следа порока.

– Ты очень молода, Луиза.

– Да, госпожа. – Голос Луизы дрогнул. – Простите. Я не хотела доставлять Джиму неприятностей. Не хотела забирать его у вас. – Теперь она неслышно плакала, крупные слезы сверкали на солнце, как бриллианты. – Мы ничего плохого не делали вместе, клянусь.

Сара спешилась и подошла. Обняла девушку за плечи, и Луиза прильнула к ней. Сара понимала, что идет на опасный шаг, но ее материнский инстинкт был так силен, а девушка так молода. Ее окружал почти осязаемый ореол невинности. И Сара почувствовала, что ее непреодолимо влечет к ней.

– Пойдем, девочка.

Сара отвела ее в тень, и они сели на сухую ветку дерева.

Они говорили, пока солнце медленно взбиралось в зенит, потом столь же медленно начало спуск. Вначале вопросы Сары были проверочными, и она противилась стремлению забыть об осторожности и впустить эту незнакомку в свою жизнь, довериться ей безраздельно. По горькому опыту она знала, что дьявол часто скрывается за самой привлекательной внешностью.

Ответы Луизы были честными, прямыми, почти обескураживающе откровенными. Она не уклонялась от ищущего взгляда Сары. Казалось, она чрезвычайно хочет понравиться, и Сара чувствовала, как рушатся ее предубеждения.

Наконец она взяла девушку за руку.

– Почему ты рассказываешь мне все это, Луиза? – спросила она.

– Потому что Джим рисковал жизнью, спасая меня, а вы его мать. Хоть так я отдам вам долг.

Сара почувствовала, как к глазам подступают слезы. Она молчала, стараясь взять себя в руки.

Молчание нарушила Луиза.

– Я знаю, о чем вы думаете, миссис Кортни. Вы хотите знать, почему я оказалась на тюремном корабле. Хотите знать, в каком преступлении я виновна.

Сара хотела сказать «нет», но не доверилась собственному голосу. Конечно, она хотела знать ответ. Ее единственный сын влюблен в эту девушку, и она должна знать.

– Я расскажу, – сказала Луиза. – Я никому не рассказывала, кроме Джима, но вам расскажу.

И она рассказала. А когда закончила, Сара плакала вместе с ней.

– Уже поздно. – Она взглянула на солнце и встала. – Идем, Луиза, пора домой.

Том Кортни поразился, увидев слезы жены. Глаза ее покраснели и опухли. Он не мог вспомнить, когда такое было в последний раз: Сара неплаксива. Она не спешилась и не стала представлять ехавшую за ней бледную девушку.

– Нам нужно еще немного побыть наедине, прежде чем Луиза будет готова с тобой встретиться, – решительно сказала она мужу, и они направились к последнему в ряду фургону; Луиза при этом не поднимала головы и ни на кого не смотрела. Женщины вошли в фургон через клапан, скрылись за кожаным пологом в его глубине, и оттуда Сара велела слугам принести медную сидячую ванну и от костра ведра с горячей водой. Загадочный сундучок, который она приказала загрузить в фургон и который они привезли из Хай-Уэлда, содержал все необходимое для молодой девушки.

Мужчины сидели у костра на стульях с сиденьями из полосок сыромятной кожи. Они пили кофе, Том приправил его щедрыми порциями голландского джина. Они обсуждали то, что происходило с семьей в последнее время, и строили планы на будущее. Оба тактично обходили вопрос о Луизе и ее месте в этих планах. Том лишь сказал:

– Это женское дело. Подождем решения твоей матери.

Наступила ночь, на равнине выли шакалы.

– Чем там занята твоя мать? – жалобно сказал Том. – Час ужина давно миновал, а я голоден.

И, словно услышав его слова, из последнего фургона вышла Сара. В одной руке она несла лампу, другой вела Луизу. Когда они вышли на свет костра, мужчины ошеломленно посмотрели на девушку. Джим был изумлен не меньше отца.

Сара промыла волосы Луизы привезенным из Англии мылом с запахом лаванды, потом досуха их вытерла, расчесала, подровняла и перевязала атласной лентой. Волосы роскошной блестящей волной падали девушке на спину. Ее блузка была скромно застегнута на горле и на запястьях. Пышная юбка открывала выглядывающие из-под края лодыжки. Белые чулки скрыли следы цепей.

Огонь костра подчеркивал совершенство ее кожи и величину глаз. Том смотрел на нее, и Сара поспешила предвосхитить его возможные замечания.

– Том, это подруга Джима Луиза Левен. Она на какое-то время останется с нами. – Конечно, некоторое преуменьшение. – Луиза, это мой муж мистер Томас Кортни.

Луиза сделал грациозный реверанс.

– Добро пожаловать, Луиза, – поклонился Том.

Сара улыбнулась. Давно она не видела, чтобы ее муж так поступал. Том не из самых вежливых людей. «Вот тебе твоя тюремная шлюха, Том Кортни, – довольно подумала она. – Вместо нее даю тебе золотой голландский нарцисс».

Она взглянула на своего единственного сына и увидела его лицо. И в его чувствах нет никаких сомнений. Клан Кортни единодушно принимает Луизу.

Позже той же ночью Сара и Том в ночных сорочках улеглись под одеяло: даже здесь, на равнине, ночи еще холодны. Двадцать лет они спали так, что одно тело следовало изгибам другого, и когда кто-то поворачивался, другой повторял это движение не просыпаясь. Этой ночью они лежали молча, никто не хотел заговорить первым.

Сдался, конечно, Том.

– Она хорошенькая, – начал он.

– Можно сказать и так, – согласилась Сара. – Можешь даже добавить, что она не тюремная шлюха.

– Я так никогда не говорил. – Том возмущенно сел, но Сара притянула его назад и уютно устроилась у его выпирающего живота. – Ну если и говорил, беру свои слова назад.

Она знала, чего ему стоило признать свою неправоту, и ее сердце устремилось к нему.

– Я разговаривала с ней, – сказала Сара. – Она хорошая девушка.

– Ну, если ты так говоришь, все в порядке.

Он решил, что больше говорить не о чем. Они начали засыпать.

– Я люблю тебя, Том Кортни, – сонно прошептала Сара.

– И я люблю тебя, Сара Кортни, – ответил он. – Молодому Джиму повезет, если она сделает его хотя бы вполовину таким счастливым, как ты меня.

Обычно он презрительно относился к тому, что называл нежностями. Такие слова от него большая редкость.

– Том Кортни! Иногда ты удивляешь даже меня! – прошептала Сара.

Все поднялись задолго до рассвета. Луиза появилась из своего фургона, который стоял рядом с фургоном Тома и Сары. Сара поместила ее сюда сознательно, а Джима отправила в самый дальний фургон. Если бы ночью началась какая-нибудь возня, она слышала бы любой шепот.

«Бедная девочка, – думала Сара, улыбаясь про себя. – Всю ночь ей пришлось слушать храп моего Тома».

Впрочем, предосторожности оказались напрасными: все развлечения свелись к храпу Тома и вою шакалов, а от фургона Луизы не было слышно даже шепота. Увидев, что Сара уже стоит у кухонного костра, Луиза кинулась помогать ей с завтраком, и вскоре они болтали, как подруги. Луиза укладывала ряды сосисок на решетку гриля, где они начинали шипеть и лопаться, а Сара налила масла в сковороду с ручкой и принялась жарить оладьи.

Том и Джим осматривали фургоны, привезенные Томом из Кейпа. Это были большие мощные экипажи, построенные в колонии по особому проекту, который непрерывно совершенствовали, приноравливая к суровой африканской природе. Они ездили на четырех колесах, причем два первых были ведущими. Передняя вращающаяся ось соединялась с диссельбумом – прочным центральным шестом, на котором держался весь фургон. Простая система дышл, хомутов и шкворней позволяла впрячь в фургон шесть пар быков. Главный элемент упряжи – тректоу, буксирный канат для фургона, крепился к переднему концу диссельбума. Задние колеса были гораздо больше передних.

Вместительный кузов фургона достигал восемнадцати футов в длину при ширине четыре фута. Деревянные борта на носу – два фута высотой, на корме – три фута. С обеих сторон к ним приклепывались железные изогнутые стойки, к которым был приделан навес. Внутри получалось помещение в пять футов высотой, так что высокому мужчине приходилось наклоняться. Фургон крыли прочной двухслойной парусиной, которая была водонепроницаема – по крайней мере в сильный дождь почти не пропускала воду. Сплетенная из волокон кокосового ореха циновка изолировала внутреннее помещение от жаркого солнца. Занавеси из парусины впереди и сзади выполняли роль переднего и заднего клапанов. Сиденьем кучеру служил большой ящик, проходящий по всей ширине фургона, и такой же ящик располагался в конце фургона – передний сундук и задний сундук. Снаружи вдоль всего фургона и под досками пола на многочисленных железных крюках висели кастрюли, сковороды, инструменты, парусиновые сумки и мешки, бочонки с порохом и другое тяжелое снаряжение.

Внутри фургона вдоль бортов на другом ряде крюков размещались парусиновые карманы, а в них запасная одежда, гребни, щетки, мыло и полотенца, табак и трубки, пистолеты, ножи и все, что может потребоваться. На особых крючках подвешивалась удобная кровать, на которой могли спать путешественники. Ее можно поднимать и опускать, и под ней также располагаются мешки, ящики и бочонки. Как и лагерные стулья, постель укреплена ремнями из сыромятной кожи, переплетенными, словно в ракетке, которая используется в игре королей – теннисе.

Том привел четыре таких массивных фургона и упряжки для каждого. Каждому фургону был нужен опытный кучер, а также так называемый ворлопер – парень, который ведет переднего быка, обмотав вокруг его рогов ремень из шкуры куду.

Все четыре фургона были тяжело нагружены, и после завтрака Сару и Луизу призвали на помощь, чтобы составить опись их содержимого. С этой целью фургоны нужно было разгрузить и проверить все припасы. Том, как опытный капитан корабля, заранее составил подробную ведомость, и Джим должен был точно знать, где что находится. Будет напрасной и досадной потерей времени, если где-нибудь в глуши им придется разгружать все четыре фургона, чтобы отыскать запасную деталь крепления колес, подкову или моток шпагата.

Даже Джима поразило то, что приготовил для него отец.

– Это твое наследство, мой мальчик, и, может быть, больше ничего не будет. Используй его с умом.

Большой сундук желтого дерева, который Сара собрала для Луизы, поставили в фургон, который на будущие месяцы, а может, и годы, станет ее домом. В сундуке лежали гребни и щетки, иголки и нитки, полный набор одежды и рулоны ткани для изготовления новой одежды, перчатки и шляпы для защиты нежной кожи от солнца, ножницы и пилочки для ногтей, ароматное английское мыло и лекарства. А также толстая книга с рецептами и советами, написанная собственной рукой Сары, бесценное эмпирическое знание, полученное из первых рук: руководства к приготовлению всего – от слоновьего хобота до диких грибов, к варке мыла и дублению кожи; список лекарственных диких трав и съедобных растений и клубней; средства от солнечного удара, от расстройства желудка и от боли, когда у ребенка режутся зубы. Еще в сундуке нашлась небольшая библиотека, в том числе медицинский справочник, напечатанный в Лондоне, и альманах на 1731 год, Библия, а также чернила, перья, писчая бумага, коробка с акварельными красками и кисточками, стопки первоклассной бумаги для рисования, иголки и крючки для вязания, мотки шерсти, сверток мягкой выделанной кожи для верха обуви, которую будут тачать из шкуры буйволов. Кроме того, простыни, одеяла, подушки, набитые пухом диких гусей, шали и вязаные носки, прекрасный каросс из шакальей шкуры, длинная шуба из овчины, водонепроницаемый брезентовый плащ с капюшоном. Это только половина всего.

Сундук Джима был меньше и содержал его старую поношенную одежду, бритву, ремень для ее правки, ножи для охоты и разделывания туш, леску и крючки для рыбалки, коробку с кремнем и огнивом, увеличительное стекло, запасную подзорную трубу и многие другие предметы, о которых Джим и не подумал бы. Все это свидетельствовало о заботе матери о его благополучии: длинный непромокаемый плащ и широкополая шляпа из того же материала, шарфы и перчатки, шейные платки и шерстяные носки, десяток флаконов с экстрактом салата латука – лекарство от кашля – и еще десяток со средством доктора Чемберлена от расстройства желудка.

Когда перешли к перечню общих припасов и провизии, список показался бесконечным. Открывали список шесть ящиков с зернами кофе общим весом 600 фунтов и 300 фунтов сахара. Джим обрадовался, увидев это. Затем двести фунтов соли для сохранения мяса дичи, десять фунтов перца, большой ящик крепкого порошка карри, мешки риса, пшеничной и кукурузной муки, мешки с пряностями и бутылки с различными эссенциями для жаркого и печенья, банки джема и бочки с соленьями с кухни Хай-Уэлда. В фургонах с крючков свисали головы сыра и окорока. Были также плетеные корзины с тыквами и сушеной кукурузой, пакеты и коробки с семенами овощей, чтобы можно было посеять, если надолго станут лагерем.

Для приготовления еды были большие трехногие котлы, разнообразные сковороды и кастрюли для варения, жарения, вертела и котелки, ведра для воды, тарелки и миски, вилки, ложки и половники для супа. Каждый фургон был снабжен двумя пятидесятигаллонными бочками для воды. Фляжки и бутылки военного образца, чтобы везти воду с собой верхом. Еще пятьдесят фунтов желтого мыла, а когда оно закончится, Джим сможет сделать новое из жира гиппопотамов и древесного пепла.

Для постоянной езды фургонов были припасены два бочонка смолы, которую предстояло смешивать с жиром животных и смазывать втулки колес, а также тяжелые мотки канатов из сыромятных шкур, хомуты, шкворни, запасы парусины для ремонта пологов. В одном из задних ящиков находился набор инструментов – буравы, скобы, зубила, рубила, резцы, тяжелые тиски, щипцы, клещи, кузнечные молоты, другие столярные и кузнечные инструменты, а также двести подков и мешки с гвоздями и специальными ножами для подрезки копыт.

– Вот это очень важно, Джим.

Том показал железную ступку и пест для размельчения горных пород, а также набор лотков для промывки золота – широкие плоские миски с бороздкой по окружности. Бороздка будет захватывать более тяжелые частицы золота, когда промывают речной песок или измельченные горные породы.

– Старик Гумберт показывал тебе, как ими пользоваться. – Гумберт был золотоискателем Тома, пока его печень не отказала из-за постоянной диеты из голландского джина и дешевого капского бренди. – Здесь также бочонок с фитилем, двести ярдов на случай, если придется взрывать камни, где найдешь золото.

В качестве подарков и товаров для африканских вождей Том отобрал то, что, как он знал, высоко ценят дикие племена, которые они могут встретить в глубине континента: двести дешевых ножей, головки топоров, мешки стеклянного бисера пятидесяти цветов и оттенков, ручные зеркала, мотки тонкой медной проволоки, которую туземцы могли превратить в браслеты для рук и ног и другие украшения.

Были два английских охотничьих седла и простые седла для слуг, два вьючных седла, чтобы привозить из вельда мясо, большая круглая палатка для кухни и столовой, а также складные столы и стулья для ее обстановки.

Для охоты и защиты от самых воинственных племен Том заготовил двадцать абордажных сабель и тридцать гладкоствольных бурских мушкетов, с которыми большинство слуг умело обращаться, два тяжелых немецких ружья для охоты на слонов – они стреляли тяжелыми пулями, способными пробить сердце слона или носорога, – и пару исключительно дорогих двуствольных нарезных ружей лондонской работы; Джим по опыту знал: эти ружья так точны, что их коническая пуля убивает сернобыка или куду на расстоянии в четыреста шагов. Было еще одно ружье – изящное, женское, сделанное во Франции. Оно благородного происхождения, потому что ложе инкрустировано золотом и на нем герцогский герб. Это ружье Том подарил Саре, когда родился Джим. Оно легкое и точное, а на каштановом ложе специальная бархатная подушечка для щеки. Хотя теперь его мать редко охотилась, Джим как-то видел, как Сара из этого ружья свалила бегущую антилопу-прыгуна на расстоянии в двести шагов. И теперь она отдавала его Луизе.

– Может пригодиться.

Сара отмахнулась от благодарностей Луизы, но та порывисто обняла ее и прошептала:

– Я всегда буду хранить ваш подарок и никогда не забуду вашу доброту.

Чтобы обслуживать этот арсенал, нашлось множество ложек для разливки свинца, форм для изготовления пуль, шомполы, пояса для переноски, фляжки для пороха. Для изготовления пуль в фургоны погрузили пять центнеров свинца в брусках, пятьдесят фунтов олова, чтобы пули на крупную дичь были прочнее, двадцать тысяч уже готовых пуль для мушкетов, двадцать бочонков первоклассного бездымного пороха для ружей и сто бочонков грубого черного пороха для мушкетов «Браун Бесс», две тысячи ружейных кремней, промасленные пыжи, которые позволяли плотнее забить пулю в ствол, рулоны хлопчатобумажной ткани, чтобы нарезать новые пыжи, и большая бочка переработанного бегемотьего жира, чтобы смазывать их.

Припасов было столько, что загрузить их заново к вечеру второго дня не удалось.

– Оставим до завтра, – великодушно сказал Том, – а сейчас женщины могут приготовить нам ужин.

Последний общий ужин был омрачен печальным молчанием – вспомнили о предстоящей разлуке. За молчанием следовало принужденное веселье. Ужин с присущей ему прямотой завершил Том.

– Завтра рано вставать.

Он поднялся и взял Сару за руку. И, ведя ее к их первому фургону, прошептал:

– Мы можем оставить их наедине? Может, стоит присмотреть?

Сара весело рассмеялась.

– Том Кортни, ну и время ты выбрал ханжить! Они и так уже целые недели провели вдвоем в глуши, и кажется, что они уже несколько лет вместе. Что ты теперь можешь сделать?

Том печально улыбнулся, взял Сару на руки и внес в фургон. Позже, когда они сидели в постели, Сара сказала:

– Насчет Луизы не волнуйся. Я уже сказала, она хорошая девушка, а Джима мы воспитали как джентльмена. Между ними ничего еще не произошло и не произойдет, пока они не будут готовы. А уж тогда даже стада диких буйволов не смогут этому помешать. Когда мы встретимся в следующий раз, можно будет подумать о венчании. Насколько я помню, Том Кортни, при нашей первой встрече ты проявлял меньшую сдержанность, и прошло немало времени, прежде чем мы смогли отпраздновать свой брак.

– По крайней мере в этих вопросах ты разумней меня, – признался Том и крепче обнял ее. – Миссис Кортни, не вижу здесь никаких стад буйволов, которые помешали бы тому, что может случиться между нами.

– Поистине, мистер Кортни, вы удивительно проницательны, – сказала она и захихикала, как девчонка.

Они позавтракали и закончили погрузку еще до того, как солнце изгнало последние следы ночной прохлады. Смоллбой, рослый главный кучер, дал знак запрягать быков, щелкнув хлыстом. Этот замечательный хлыст представлял собой бамбуковый шест длиной двадцать два фута с прикрепленным к нему еще более длинным кнутом. Не сходя с сиденья своего фургона и не вынимая изо рта глиняной трубки, Смоллбой мог концом хлыста с кисточкой из шерсти куду убить муху на крупе ведущего быка, не задев на спине животного ни волоска.

Услышав щелчок этого хлыста – его, словно пистолетный выстрел, можно было услышать за милю, – помощники кучера начали приводить быков из вельда, где они паслись, и запрягать их. Быков они гнали, выкрикивая оскорбления и метко бросая камни.

– Беги, Шотландец, аспид с двадцатью двумя отцами и всего одной матерью!

– Эй, Кривоглазый, смотри сюда, если не хочешь получить еще камень!

– Проснись, Ящер, ленивый плут!

– Двигай, Черное Сердце, и не вздумай сегодня упрямиться!

Пара за парой быки впрягались в ярмо. Последними на место поставили ведущих, самых послушных и сильных. Смоллбой снова щелкнул хлыстом, быки без видимого напряжения зашагали, и тяжело груженные фургоны двинулись за ними. Остальные три фургона потянулись за первым, образуя караван с промежутками в несколько сотен шагов. Такие большие промежутки необходимы быкам, чтобы не дышать пылью, поднятой фургоном впереди, и не попадать под окованные острым железом колеса фургона за собой. Между фургонами шли стада лошадей, запасных быков, молочных коров, а также овец и коз на мясо. Они останавливались, чтобы пастись, держались свободной группой. Их вели четыре пастуха верхом: мальчишки в возрасте от десяти до тринадцати лет, сироты, которых все годы собирала Сара и которые умолили взять их в великое приключение с Сомойей, перед которым они преклонялись. За ними бежало множество бродячих собак, которые будут отрабатывать свое пропитание, помогая в охоте и находя отбившихся животных.

Вскоре под холмом Голова Бабуина осталась только небольшая повозка, тоже нагруженная, а рядом паслись лошади, готовые доставить Тома и Сару назад, в Хай-Уэлд. Семье очень не хотелось расставаться. Они затянули отъезд еще на час, выпили у костра последнюю чашку кофе, вспоминали то, что забыли сказать друг другу в эти последние дни, и повторяли то, что говорили уже много раз.

Самые серьезные дела Том отложил напоследок. Сейчас он достал из тележки брезентовую шкиперскую сумку для карт и снова сел рядом с Джимом. Раскрыл плоскую сумку и достал карту.

– Вот карта, которую я чертил пятнадцать лет. Оригинал я оставил себе, это копия. Но это очень ценный документ.

– Я его обязательно сохраню, – обещал сын.

Том расстелил тяжелый пергамент на земле и прижал по углам небольшими камешками, чтобы удержать от легкого утреннего ветерка. Джим разглядывал тонкий многоцветный рисунок – изображение южного материка.

– Я понятия не имел, отец, что ты талантливый художник.

Том слегка сконфузился и украдкой взглянул на Сару.

– Ну, – протянул он, – мне немного помогали.

– Ты слишком скромен, Том, – сказала Сара. – За тобой все руководство.

– Конечно, – усмехнулся Том, – и это было самое трудное. – Тут он снова стал серьезен. – Очертания берега точны, более точны, чем на любой другой карте, какую мне приходилось видеть. Они сделаны за двадцать с лишним лет торговли и плаваний твоего дяди Дориана и моих вдоль западного и восточного побережий. В одном из таких плаваний ты был со мной, Джим, и должен помнить эти места. – Показывая на карте, он называл их: – На западном берегу залив Китов и гавань Новый Девон, которую я назвал в честь нашей родины. На восточном – лагуна Фрэнка, где твой прадед прятал сокровища, взятые на голландском галеоне «Стандвастигейд». Это спокойная гавань, куда ведет проход, охраняемый высокими скалами. Гораздо дальше на север – еще один большой залив; португальцы называют его заливом Рождества, или Наталем.

– Но у тебя нет в этих портах складов, отец, – перебил Джим. – Я знаю, все эти заливы – это пустынные, покинутые места.

– Ты, конечно, прав, Джим. Но примерно раз в полгода – в зависимости от времени года и ветров – одна из наших шхун заходит туда. Туземцы знают, что мы появляемся регулярно, и ждут нас со шкурами, гуммиарабиком, слоновой костью и другими товарами на продажу.

Джим кивнул. Том продолжал:

– Поскольку ты там уже бывал, ты узнаешь эти места, когда доберешься до них. Ты знаешь, что там есть почтовые камни. – Эти большие, плоские, ярко раскрашенные камни оставляли на видном месте, чтобы моряки могли класть там письма в просмоленных брезентовых пакетах; другие моряки забирали их и доставляли адресатам. – Если оставишь там письмо, рано или поздно твой дядя или я его найдем. Мы тоже оставим тебе письмо – на всякий случай.

– Или я смогу подождать там следующего прихода вашего корабля.

– Да, Джим, ты можешь сделать и так. Но убедись, что это не корабль ВОК. Губернатор ван де Виттен назначит большую премию за твою голову… и за голову Луизы.

Все посерьезнели, думая о трудном положении, в котором оказалась молодая пара. Чтобы сократить паузу, Том быстро продолжил:

– Но прежде чем добраться до берега, тебе придется пересечь сотни, даже тысячи лиг неисследованной местности. – Том большими руками в шрамах расправил карту. – Только посмотри, что лежит перед твоими фургонами! О такой возможности я мечтал всю жизнь. Место, где мы сейчас сидим, – самое далекое, до которого я добрался.

– Тебе некого винить в этом, Том Кортни, кроме себя, – сказала Сара. – Я тебя никогда не останавливала, но ты был слишком занят – делал деньги.

– А сейчас уже поздно. Я старею и толстею. – Лицо Тома стало печальным. – Но меня заменит Джим. – Том тоскливо посмотрел на карту, потом на равнину, по которой в желтом облаке пыли уходил караван фургонов, и сказал:

– Счастливчик, ты увидишь то, чего не видел ни один цивилизованный человек.

Он снова вернулся к карте.

– Много лет я искал встреч с людьми – белыми, черными, желтыми, о которых было известно, что они бывали за пределами Капской колонии. Я подробно их расспрашивал. Когда мы с Дорианом во время плаваний сходили на берег, то расспрашивали туземцев, с которыми торговали. Все, что я узнал от них, я отразил на карте. Названия я записывал так, как слышал. Здесь, на полях и на обратной стороне, я кратко записал все рассказы и легенды, какие услышал, названия различных племен, их деревень, имена их королей и вождей. Затем я постарался отметить реки, озера и водные источники, но не могу сказать, каково расстояние между ними и в каком направлении по компасу они находятся по отношению друг к другу. Ты, Баккат, Зама и Смоллбой вместе говорите на дюжине местных языков и диалектов. Ты сможешь в пути нанять проводников и переводчиков, когда вступишь в контакт с новыми неизвестными племенами. – Том снова сложил карту и с почтительной осторожностью убрал в сумку. Сумку отдал Джиму. – Береги ее, мой мальчик. Она поможет тебе в твоем путешествии.

Потом он прошел к тележке и достал из нее прочный кожаный футляр.

– Я бы хотел, чтобы у тебя был один из этих новейших хронометров, которые недавно усовершенствовал в Лондоне Харрисон. С их помощью ты мог бы точно определять свою долготу и широту, но сам я никогда их не видел, и, по слухам, стоят они по пятьсот фунтов. То же относится к квадранту с рефлектором Джона Хэдли. Но здесь мои старые верные компас и октант. Они принадлежали еще твоему деду. Ты умеешь ими пользоваться, а с помощью таблиц Адмиралтейства по крайней мере сможешь точно определять широту, когда взглянешь на солнце. И тогда пройти к любому из тех мест, что я пометил на карте.

Джим взял у отца футляр, открыл его и достал красивый сложный инструмент. Он был итальянской работы. Наверху медное кольцо, за которое инструмент можно подвесить, чтобы он уравновесился, затем шли медные вращающиеся кольца с гравировкой: звездные карты, круги широты и последними – круги часов. Алидада, или диаметральная линейка, служившая для наблюдений за солнцем, отбрасывала на солнце тень на кольца широты и часов.

Джим погладил инструмент и взглянул на отца.

– Я никогда не смогу расплатиться с тобой за эти удивительные дары и за все, что ты для меня сделал. Я не заслуживаю такой любви и щедрости.

– Об этом позволь судить твоей матери и мне, – грубовато ответил Том. – А теперь нам пора возвращаться.

Он кликнул двух слуг, которые возвращались с ним в колонию, и велел впрягать лошадей в тележку и седлать большого гнедого жеребца.

Верхом на Драмфайре и Трухарт Джим и Луиза проехали рядом с тележкой не меньше лиги, пользуясь последней возможностью повторить слова прощания. Когда они поняли, что не могут идти дальше, если хотят догнать свой караван до заката, то остановились и смотрели, как тележка уходит по равнине в облаке пыли.

– Он возвращается! – воскликнула Луиза, увидев скачущего галопом Тома. Тот остановил лошадь рядом с ними.

– Послушай меня, Джим, мой мальчик. Не забывай вести дневник. Я хочу, чтобы ты вел записи о своем путешествии. Записывай имена вождей и названия их деревень. И высматривай, что можно у них покупать в будущем.

– Да, отец. Ты уже говорил об этом, – напомнил Джим.

– И поиски золота, – продолжал Том.

– Мы будем проверять песок каждой речки, которую перейдем, – рассмеялся Джим. – Обещаю тебе.

– Напоминай ему, Луиза. Он вертопрах, мой сын. Не знаю, от кого он это унаследовал. Должно быть, от матери.

– Обещаю, мистер Кортни.

Луиза с серьезным видом кивнула. Том снова повернулся к Джиму.

– Джеймс Арчибальд, заботься об этой юной леди. Она, очевидно, разумная девушка и слишком хороша для тебя.

Наконец Том оставил их и поскакал за тележкой, но каждые несколько минут оборачивался и махал рукой. Они видели, как он подъехал к далекой тележке, и тут Джим воскликнул:

– Дьявольщина, я забыл передать приветы Мансуру и дяде Дориану. Едем!

И они галопом поскакали за тележкой. А когда догнали, спешились и все снова обнялись.

– На этот раз мы действительно расстаемся, – сказал Джим, но отец проехал с ним еще милю, прежде чем смог отпустить, и махал молодым людям, пока они не скрылись из виду.

Фургоны давно ушли за горизонт, но следы их колес отчетливо отпечатались на земле, и идти по ним было так же просто, как по дороге со столбами-указателями. Они ехали вдвоем, а перед ними, словно овцы, бежали стада антилоп, мелкие стада сливались с крупными, и вскоре трава и земля полностью скрылись под этим живым морем.

Частью этого прибоя жизни были и другие крупные животные. Темные гну прыгали и скакали, тряся густыми гривами, изгибая шеи, как породистые лошади, и вскидывая ноги, когда бегали кругами друг за другом. Рядами проносились эскадроны квагг, их рычание напоминало собачий лай. Эти капские дикие лошади полосаты, как зебры, только ноги не покрыты полосками, и до того многочисленны, что капские бюргеры тысячами убивают их ради шкур. Из шкур шьют мешки для зерна, а туши оставляют стервятникам и гиенам.

Луиза изумленно смотрела на это живое море.

– Никогда не видела ничего столь замечательного! – воскликнула она.

– Эта земля так благословенно изобильна, что человек должен ограничивать себя или стрелять до тех пор, пока от усталости не утратит способности поднимать ружье, – согласился Джим. – Я знаю одного охотника в колонии. Он за день убил триста крупных диких животных и ради этого загнал четырех лошадей. Вот это подвиг!

Джим восторженно покачал головой.

Последнюю милю ехали в темноте; костры привели их к лагерю. Зама кипятил воду в железном котле и толок в ступке кофейные зерна.

Пользуясь картой отца и навигационными инструментами, Джим повел фургоны на северо-восток. Дни текли в привычном естественном ритме и превращались в недели, которые, в свою очередь, становились месяцами. Каждое утро Джим с Баккатом уезжали вперед, чтобы разведать местность и найти следующий источник воды или реку. Они брали с собой завтрак в походном ящике, который вместе со спальным мешком Джим вешал на луку седла. Баккат вел запасную лошадь, чтобы забирать мясо убитой дичи.

Луиза бывала занята: чинила, стирала, руководила слугами и вела хозяйство в своем передвижном доме так, как хотела. Но часто она на Трухарт сопровождала Джима. С самого начала ее зачаровало изобилие животных и птиц, которых можно было увидеть, куда ни глянь. Джим называл их, и они подробно обсуждали их повадки. Баккат добавлял к обсуждению бесконечный поток фактов и волшебных историй.

Когда в полдень останавливались отдохнуть и дать лошадям попастись, Луиза доставала один из альбомов, подаренных Сарой, и рисовала самое интересное из увиденного за день. Джим слонялся поблизости и давал советы, как улучшить рисунок, хотя в глубине души был поражен ее мастерством.

Он настоял на том, чтобы у нее с собой, под правым коленом, всегда было маленькое французское ружье в кобуре.

– Когда тебе бывает нужно ружье, оно нужно срочно, – говорил он, – и ты должна знать наверняка, что сумеешь с ним управиться.

Он постоянно учил ее заряжать, целиться и стрелять. После первого выстрела и отдачи она вскрикнула и чуть не уронила ружье: Джим его подхватил. После долгих уговоров он сумел доказать ей, что ее первый опыт не столь ужасен, как ей кажется, и Луиза выразила готовность повторить попытку. Чтобы подбодрить ее, Джим повесил свою шляпу на колючий куст в двадцати шагах.

– Говорю тебе, Ежик, ты и с десяти футов не попадешь!

Это был рассчитанный вызов. Глаза Луизы сузились и решительно блеснули. На этот раз ее рука не дрогнула. Когда пороховой дым расселся, шляпа Джима кружилась высоко в воздухе. Это была его любимая шляпа, и он бросился за ней. А когда просунул палец в дыру, на его лице было выражение такого недоверия и отчаяния, что Баккат расхохотался. Он бегал по кругу, рукой показывая, как вертелась в воздухе шляпа. Потом ноги под ним подогнулись, он упал в грязь и бил себя кулаками по животу, кричал и хохотал.

Его смех оказался заразительным, и Луиза тоже рассмеялась. До сих пор Джим ни разу не слышал, чтобы она смеялась так естественно и искренне. Он надел простреленную шляпу на голову и присоединился к веселью. А позже вставил в дырку орлиное перо и с гордостью носил его.

Они сидели в тени колючего дерева и ели холодное мясо и маринованные овощи, которые Луиза упаковала в походный ящик. Каждые несколько минут кто-то из них начинал смеяться, и остальные подхватывали.

– Пусть Веланга снова прострелит твою шляпу, – попросил Баккат. – Я в жизни так не веселился.

Джим отказался; вместо этого он своим охотничьим ножом сделал зарубку на стволе дерева, и эта белая полоска оказалась прекрасной целью. Джим уже понял, что когда Луиза ставила перед собой задачу, она добивалась своего решительно и упорно. Она быстро овладела искусством заряжания ружья: как отмерять порох из фляжки, как укладывать на него пыж, как выбирать из мешочка с пулями на поясе симметричную пулю, заворачивать ее в промасленную ткань и загонять в ствол, небольшим деревянным молоточком заставляя пулю плотно лечь на пыж; как вставлять запал и закрывать затвор, чтобы не просыпался порох.

На второй день обучения она уже могла без посторонней помощи заряжать ружье и стрелять из него и вскоре попадала в истекающее соком пятно на стволе четырьмя пулями из пяти.

– Это становится слишком легко для тебя, Ежик. Пора начинать настоящую охоту.

На следующее утро Луиза зарядила ружье, как учил ее Джим, и они вместе выехали из лагеря. Когда появились первые пасущиеся стада, Джим показал, как подходить, прикрываясь лошадью. Они оба спешились, и Джим повел Драмфайра, а Луиза вела за ним кобылу, прячась за ее корпусом. Под защитой лошадей они совсем близко подобрались к небольшому стаду антилоп-прыгунов. Животные никогда раньше не видели ни людей, ни коней, они стояли и удивленно смотрели на незнакомых существ. Джим приближался к ним по диагонали, а не прямо, чтобы не испугать стадо и не обратить его в бегство.

Подобравшись предельно близко – до ближайшего животного в стаде оставалось меньше ста шагов, – Джим остановил Драмфайра и негромко свистнул.

Луиза опустила повод Трухарт. Кобыла остановилась и послушно стояла, дрожа в ожидании выстрела: она знала, что выстрел будет. Луиза присела и из такого положения прицелилась в самца, который стоял боком к ней и немного в стороне от стада. Джим показывал ей место за плечом, куда нужно целиться, – показывал и на рисунке животного, и на тушах, которые приносил в лагерь с охоты.

Тем не менее целиться в антилопу Луизе было труднее, чем в полоску на стволе. Сердце у нее колотилось, руки дрожали и почти не слушались, и прицел плясал, уходя вверх и в стороны.

Джим негромко сказал:

– Помни, чему я тебя учил.

В пылу охоты она не забыла его совет: «Глубоко вдохни. Плавно подними ружье. Выдохни половину воздуха. Не держись за курок. Нажимай, как только наведешь на цель».

Она опустила ружье, собралась и сделала все точно как он учил. Маленькое ружье, когда она поднимала его, показалось ей легким, как пушок чертополоха; оно выстрелило словно само по себе, и грохот выстрела и длинный столб дыма поразили Луизу своей неожиданностью.

Послышался звук удара пули, самец высоко подпрыгнул и опустился в грациозном пируэте. Ноги под ним подогнулись, он покатился по пропеченной солнцем земле, вытянулся и застыл. Джим торжествующе завопил и кинулся к нему. Луиза, неся в руке дымящееся ружье, побежала следом.

– Точно в сердце! – воскликнул Джим. – Я бы не сделал лучше.

Он повернулся, чтобы встретить бегущую Луизу. Щеки ее раскраснелись, волосы в великолепном беспорядке выбились из-под шляпы, глаза сверкали. Хотя она пыталась уберечься от солнца, кожа ее приобрела цвет спелого персика. Она была взвинчена не меньше его, и Джим подумал, что никогда не видел ничего прекраснее, чем Луиза в этот миг.

Он протянул руки, чтобы обнять ее. Она резко остановилась и попятилась. С огромным усилием он сдержался. Они смотрели друг на друга, и Джим видел, как радостный блеск в ее глазах сменился ужасом, отвращением к прикосновению мужчины. Это длилось всего лишь мгновение, но он знал, что оказался на грани катастрофы. Многие месяцы усилий завоевать ее доверие, показать, как он уважает ее, как печется о ее благополучии, как хочет защитить и беречь ее, – все это едва не погубил один буйный порыв.

Он быстро отвернулся, давая ей время опомниться от страха.

– Великолепный бык, жирный, как масло.

Животное в смерти обмякло, длинные складки кожи на спине опустились, и показалась белоснежная грива. Джим наклонился, провел пальцем по складке и поднес палец к носу.

– Единственное животное, которое пахнет как цветок.

Его палец покрывал светло-желтый воск из сальной железы. Джим не смотрел на Луизу.

– Попробуй сама, – сказал он.

Она, отводя глаза, провела сложенными пальцами по спинным волосам и поднесла их к носу.

– Ароматные! – воскликнула она удивленно.

Джим подозвал Бакката, и вдвоем они выпотрошили добычу и привязали к вьючному седлу. Фургоны казались крошечными точками на равнине. Они поехали к ним, но радостное утро было испорчено, и они молчали. Джим был охвачен отчаянием. Казалось, они с Луизой потеряли все, чего добились за месяцы совместного пути, и вернулись к начальному моменту их отношений.

К счастью, когда добрались до фургонов, нашлось, на что отвлечься. Смоллбой в передовом фургоне наехал на подземную нору муравьеда, и земля провалилась. Тяжело груженный экипаж ушел в землю по самые доски низа. Несколько спиц переднего колеса сломались, и фургон основательно застрял. Пришлось разгружать его, и две упряжки быков впрягали при последних лучах солнца. Тьма наступила еще до того, как они вытащили фургон. Было слишком поздно начинать ремонт колеса. Разбитые спицы требовалось заменить, работа предстояла сложная и могла затянуться на несколько дней.

Усталый и вспотевший, Джим прошел к своему фургону.

– Ванну! И горячую воду! – крикнул он Заме.

– Веланга уже все приготовила, – неодобрительно сказал Зама.

«Ну, по крайней мере я знаю, на чьей ты стороне», – с горечью подумал Джим, но настроение его улучшилось, когда он обнаружил, что его ждет ванна с горячей водой, а рядом лежат мыло и чистое полотенце. Выкупавшись, он пошел к кухонному навесу.

Луиза возилась у костра. Джим все еще был слишком обижен, чтобы поблагодарить ее или признать ее жест извинения – приготовленную ванну. Когда он вошел на кухню, она быстро взглянула на него и тут же отвела глаза.

– Я подумала, ты не откажешься от глотка голландского джина, который тебе дал отец.

На столе ждала бутылка с джином. Джим впервые видел джин после расставания с семьей. Он не знал, как отклонить ее предложение и объяснить, что не хочет туманить свой разум спиртным. Он напился всего раз и очень об этом жалел. Тем не менее он не хотел осложнять положение и поэтому налил себе немного джина и неохотно выпил.

Луиза поджарила на ужин свежее мясо антилопы, добавив засахаренный лук и травы – по рецепту Сары. Джим набросился на еду, и настроение его настолько улучшилось, что он смог поблагодарить Луизу:

– Не только отлично застрелено, но и прекрасно зажарено.

Но дальнейший разговор вышел натянутым и прерывался минутами напряженного молчания. Мы так близко подошли к тому, чтобы стать друзьями, про себя горевал он, допивая кофе.

– Я спать. – Он встал раньше обычного. – Как ты?

– Хочу заняться дневником, – ответила Луиза. – Для меня день был особенный. Моя первая охота. И что еще важнее, я обещала твоему отцу не пропускать ни одного дня. Лягу позже.

Он оставил ее и прошел к своему фургону.

По вечерам фургоны составляли квадратом и промежутки между ними заполняли ветвями колючих деревьев, чтобы удерживать домашних животных внутри и не пропускать хищников. Фургон Луизы всегда стоял рядом с фургоном Джима, так что их разделяли только два слоя парусины. Так Джим всегда мог успеть, если Луиза нуждалась в его помощи, а еще, лежа в своих постелях, они могли разговаривать.

Этим вечером Джим лежал без сна, пока не услышал ее легкие шаги, приближавшиеся со стороны кухни, и не увидел, как вдоль фургона мелькнул свет ее лампы. Позже он слышал, как она переодевается на ночь. Шорох одежды вызывал смущающие картины, и Джим безуспешно пытался отогнать их. Потом он слышал, как она расчесывает волосы – каждое прикосновение щетки напоминало легкое дыхание ветра в пшеничном поле. Наконец кровать скрипнула, принимая ее тяжесть. Наступила долгая тишина.

– Джим. – Голос тихий, почти шепот. Джим заволновался. – Джим, ты не спишь?

– Нет.

Собственный голос показался ему слишком громким.

– Спасибо, – сказала она. – Не могу вспомнить, когда мне было так хорошо.

– Мне тоже понравилось.

Он едва не добавил «Если не считать…», но сдержался.

Они молчали так долго, что он решил, что Луиза уснула, но она снова прошептала:

– Спасибо за твою мягкость.

Он ничего не ответил, потому что отвечать было нечего. И долго лежал без сна, боль постепенно сменялась гневом. «Я не заслуживаю такого обращения. Я все отдал ради нее, отказался от дома и семьи. Я стал преступником, чтобы спасти ее. Она обращается со мной так, словно я отвратительная ядовитая гадина. А потом засыпает как ни в чем не бывало. Я ненавижу ее. Жаль, что я ее встретил».

Луиза неподвижно лежала в постели. Она не спала. Она знала, что ему слышно каждое ее движение, и не хотела, чтобы он понял, что она не может уснуть. Ее терзали сознание вины и раскаяние. Она чувствовала себя в неоплатном долгу перед Джимом. И хорошо понимала, чем он пожертвовал ради нее.

Вдобавок он ей нравился. Невозможно было испытывать к Джиму другие чувства. Он полон сочувствия, бодр, силен, изобретателен и надежен. Когда он был рядом, Луиза чувствовала себя в безопасности. Ей нравилась его внешность – такой большой, сильный, с открытым, честным лицом. Он умел заставить ее рассмеяться. Она улыбнулась, вспомнив, как он повел себя, когда она прострелила его шляпу. У него своеобразное чувство юмора, которое она научилась понимать. Он мог так пересказать события дня, что она удивленно смеялась, хотя сама была их свидетелем. Она чувствовала, что он ее друг, когда называет ее Ежиком и дразнит в грубоватом, почти непостижимом английском стиле.

Даже сейчас, когда он дуется, приятно сознавать, что он рядом. Часто ночами, услыхав необычные дикие звуки: болтовню гиен или рев львиного прайда, она пугалась до смерти. Тогда он негромко разговаривал с ней через стены фургонов. Его голос успокаивал, снимал страхи, и она могла снова уснуть.

И еще ее преследовали кошмары. Ей часто снилось, что она снова в Хоис-Брабанте; она видела треножник и шелковые веревки, видела при свете свечей темную фигуру в костюме палача, черные перчатки и кожаную маску с прорезями для глаз. Когда наваливался такой кошмар, ее захватывали темные фантазии, и только голос Джима будил ее, спасал от ужаса.

– Ежик! Проснись! Все в порядке. Это только сон. Я здесь. Я не допущу, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое.

Она всегда вырывалась в явь, испытывая глубокую благодарность.

С каждым днем он нравился ей все больше, и она доверяла ему. Но не могла позволить прикоснуться к себе. Даже в самых обычных бытовых контактах, когда он поправлял ее кожаное стремя и касался лодыжки, когда он передавал ей ложку или чашку с кофе и их пальцы соприкасались, она испытывала страх и отвращение.

Как ни странно, но на расстоянии он привлекал ее. Когда Джим ехал рядом с ней и она ощущала его теплый мужской запах, слушала его голос и смех, это делало ее счастливой.

Однажды она столкнулась с Джимом неожиданно, когда он мылся в реке. Он был в штанах, но кожаную куртку и рубашку оставил на берегу; он набирал воду в горсти и поливал голову. Джим стоял к Луизе спиной и ее не видел. Несколько долгих мгновений, прежде чем отвернуться, она смотрела на гладкую безупречную кожу его спины. Она резко контрастировала с загорелыми руками. Мышцы под светлой кожей четко выделялись и меняли форму, когда он поднимал руку.

Луиза снова испытала необычное ощущение, дыхание ее участилось, вспомнились тающая тяжесть внизу живота и то расплывчатое стремление, которое разбудил в ней Коэн ван Риттерс, прежде чем погрузить в пучину своих порочных фантазий.

«Не хочу, чтобы это повторилось, – думала она, лежа в темноте. – Не могу разрешить мужчине опять коснуться меня. Даже Джиму. Хочу, чтобы он был моим другом, и только. Я уйду в монастырь. Для меня это единственное спасение».

Но в глубине дикой Африки нет монастырей, и в конце концов Луиза уснула.

Ксиа привел Котса и его отряд охотников за наградами назад, к лагерю, где они лишились лошадей и откуда они начали долгое возвращение в колонию. С той ночи миновало много недель, в горах прошли сильные дожди и бушевали ветры. На взгляд любого, кроме Ксиа, природа уничтожила все следы.

От старого лагеря Ксиа двинулся за сбежавшими лошадями, чутьем определяя, в какую сторону Джим погнал украденное стадо и где снова собрал животных. В четверти лиги от старого лагеря он нашел отпечаток стального колеса – еле заметный след на глинистом сланце, который не могли оставить ни канна, ни любое другое животное. Он определил возраст следа – не слишком свежий, но и не слишком старый. Это стало первым фрагментом в мозаике предстоящей погони.

Отсюда Ксиа начал поиск, осматривая укромные места – между двумя скалами, возле поваленного дерева, в мягкой глине на дне донги, в слоях сланца, достаточно мягких, чтобы след возник, и достаточно твердых, чтобы сохранить его.

Котс и его люди шли за ним на расстоянии, стараясь не наступить на старый след и не нарушить его. Часто, когда след становился таким незаметным, что даже волшебство Ксиа не могло его распутать, они расседлывали лошадей и ждали – курили, болтали, играли в карты, ставя на кон деньги из награды, которую получат за беглецов. Наконец Ксиа, приложив бесконечное терпение, разгадывал очередную загадку. Он звал остальных, они снова садились верхом и отправлялись дальше в горы.

Постепенно расстояние до беглецов сокращалось, след становился отчетливее, и Ксиа двигался с большей уверенностью. Тем не менее лишь через три недели после первого обнаружения слабого следа Ксиа увидел отпечатки лошадей и мулов: здесь Джим и Баккат использовали животных, чтобы обмануть преследователей, а потом бросили их.

Вначале Котс не мог понять, как их обманули. Он видел следы лошадей, но с ними не было следов человека. С первого дня Котсу было чрезвычайно трудно общаться с Ксиа, потому что бушмен очень плохо владел голландским, а его жесты не могли объяснить сложную природу уловки Бакката. Но потом Котс понял, что нет следов лучших лошадей: Холодка, Вороны, Апельсинки, Оленя и, конечно, Драмфайра и Трухарт.

– Они разделились, чтобы стадо увело нас от них. – Котс наконец понял и побледнел от ярости. – Все это время мы шли кругами, а преступники уходили в другом направлении.

Ему нужно было на ком-то сорвать гнев, и под руку подвернулся Ксиа.

– Хватайте желтую крысу! – крикнул Котс Рихтеру и Ла-Рише. – Хочу содрать шкуру с этого вонючего черномазого.

Они схватили бушмена раньше, чем он понял их намерение.

– Привяжите его к дереву.

Котс показал на большое кривое дерево. Всем нравилось предстоящее. Солдаты сердились на бушмена не меньше Котса: ведь он виноват в трудностях и лишениях последних месяцев, и месть будет сладка. Кожаными ремнями его привязали за руки и за ноги. Котс сорвал набедренную повязку, оставив Ксиа обнаженным.

– Гоффель! – приказал Котс солдату-готтентоту. – Нарежь колючих веток такой толщины. – Он показал кольцо из большого и указательного пальца. – Шипы оставь на ветках.

Котс сбросил кожаную куртку и покрутил правой рукой, разминая мышцы. С берега ручья пришел Гоффель с охапкой колючих веток, и Котс неторопливо выбрал одну из них, прочную и гибкую. Ксиа, напрягаясь в путах, смотрел на него большими глазами. Котс срезал шипы с толстого конца ветки, чтобы не поранить пальцы; вся остальная ветка ощетинилась острыми колючками с красными кончиками. Подходя к Ксиа, Котс взмахнул импровизированным хлыстом.

– Ну, маленькая гадюка, ты заставил меня плясать фанданго, но теперь твоя очередь!

И он нанес первый удар по плечам Ксиа. На коже осталась полоса с множеством нерегулярных проколов кожи, из каждого потекла кровь. Ксиа завопил от боли и гнева.

– Пой, помесь человека с бабуином, – с мрачным удовлетворением сказал Котс. – Будешь знать, что нельзя делать дурака из Эрминиуса Котса.

И он снова хлестнул. Зеленая ветка начала распадаться от силы его ударов, шипы отламывались и оставались в теле Ксиа.

Ксиа дергался и пытался разорвать путы, на руках у него тоже выступила кровь. Голосом, слишком громким для такого маленького тела, он выкрикивал гневные слова и обещания мести на языке, непонятном белым людям.

– Ты умрешь за это, белая гиена! Пожиратель помета! Ты совокупляешься с трупами! Я убью тебя самым медленным моим ядом, пьющий мочу змей и сперму обезьян!

Котс отбросил сломанную ветку и выбрал другую. Рукавом рубашки он стер пот с лица и начал снова. И продолжал до тех пока и он, и Ксиа не устали. Рубашка Котса промокла, дыхание стало неровным. Ксиа молча повис на кожаных путах, кровь темными змейками стекала по его спине и ягодицам и капала на пыль под ногами. Только тогда Котс сделал шаг назад.

– Пусть висит здесь всю ночь, – приказал он. – Завтра будет более послушным. Только хорошая порка может заставить этих черномазых работать.

Ксиа медленно повернул голову и посмотрел Котсу в лицо. Он негромко заговорил:

– Через двадцать дней я пошлю тебе смерть. И в конце ты будешь умолять, чтобы я тебя убил.

Котс не понял его слов, но он видел ненависть во взгляде Ксиа и невольно сделал шаг назад.

– Капрал Рихтер, – сказал он, – придется держать его связанным, пока у него не заживет спина и не улучшится настроение. – Он взял колчан Ксиа с отравленными стрелами и бросил в костер. – Не подпускайте его к оружию, пока он не усвоит урок. Я не хочу получить удар в спину. Эти обезьяны – коварные ублюдки.

На следующее утро Гоффель концом штыка выковырял шипы из тела Ксиа, но некоторые вонзились слишком глубоко и в последующие дни вызвали воспаления и нарывы, прежде чем вышли на поверхность. Ксиа с терпением дикого зверя быстро восстанавливал силы и проворство. Его лицо оставалось непроницаемым, и только когда он смотрел на Котса, в черных, как уголья, глазах сверкала ненависть.

– Пей ветер, Ксиа, – Котс держал Ксиа на поводке, как упрямого пса, – и не смотри на меня так, или я обломаю о твою вонючую кожу еще одно дерево. – Он показал назад, туда, откуда они пришли. – Возвращайся и найди, где Джим Кортни разделил след.

Они пошли по своему следу назад по той местности, где проходили десять последних дней. Шли за Ксиа. Постепенно его израненная спина покрылась черными струпьями: раны начали заживать. Однако казалось, что избиение и впрямь благотворно отразилось на его усердии. Ксиа редко поднимал взгляд от земли, только иногда разглядывал местность впереди. Теперь шли быстро, потому что Ксиа использовал в качестве указателя их собственный след. Иногда он ненадолго пускался по следу, который оказывался ложным, и возвращался на прежний маршрут.

Наконец они добрались до пласта черной вулканической породы у водопада. В первый раз они проходили здесь, но остановились ненадолго. И хотя это было идеальное место для обмана, у Ксиа не возникло подозрений. Он сразу отыскал отчетливый след по ту сторону ручья и пошел по нему.

Теперь, возвращаясь на это место, он качал головой.

– Я был глупцом. Сейчас я чую в воздухе запах предательства Бакката.

Он принюхался, как пес, уловивший запах добычи. Ксиа дошел до места, где Баккат сотворил маскирующее заклинание, и увидел кусочек черного пепла. Он подобрал его, внимательно рассмотрел и понял, что это пепел от долгого дерева – дерева колдунов.

– Здесь он сжег дерево и сотворил заклинание, чтобы обмануть меня. И я прошел мимо, как слепой. – Ксиа рассердился на то, как легко обманул его человек, которого он считал ниже себя в хитрости и искусстве колдовства. Он опустился на четвереньки и обнюхал землю. – Тут он должен был помочиться, чтобы скрыть свой след.

Но след был многомесячной давности, и даже нос Ксиа не уловил острого запаха мочи Бакката.

Ксиа встал и сделал Котсу знак разделения, сложив ладони вместе, потом разделив их плавным движением.

– Это место, – сказал он на ломаном голландском. – Лошади пошли сюда, люди – туда.

– Клянусь кровью Христовой, тебе лучше не ошибиться, или я отрежу тебе яйца. Понял?

– Нет, – покачал головой Ксиа.

Котс протянул руку, ухватил гениталии Ксиа, а второй достал кинжал. Он приподнял мошонку Ксиа и, почти касаясь кожи, проведя кинжалом на волоске от нее, сделал вид, будто отрезает мошонку кинжалом.

– Яйца отрежу, – повторил он. – Verstaan?

Ксиа молча кивнул, и Котс отпустил его.

– Иди работай.

Над водопадом разбили лагерь, и Ксиа прошел по обоим берегам три мили вниз и вверх по течению. Вначале он осматривал сам берег, но за последние десять дней воды в реке прибыло, затем она снова обмелела. У самой высокой границы разлива с растущих по берегам деревьев свисали сухая трава и ветки. После наводнения не мог сохраниться даже самый отчетливый след.

Тогда Ксиа перебрался вверх, за границу разлива. Он старательно разглядывал землю, исследуя каждый дюйм. Но весь его опыт и колдовство ничего не дали. След исчез, был окончательно смыт. Ксиа не мог узнать, пошел Баккат вверх по течению или вниз. Он снова уткнулся в непроницаемую стену.

Нервы Котса и без того были напряжены. Когда он понял, что Ксиа опять потерпел неудачу, у него случился припадок ярости страшнее первого. Ксиа снова связали, но на этот раз подвесили вниз головой над костром, который Котс тщательно забросал зеленой листвой. Курчавые волосы бушмена трещали от жара, Ксиа кашлял и задыхался в дыму; он дергался и раскачивался на веревке.

Остальные прервали игру в кости и собрались вокруг. К этому времени все устали и пали духом. Рихтер и Ла-Рише шептались о мятеже, желая прекратить бесполезное преследование, уйти из этих безжизненных гор обратно в колонию.

– Убить эту обезьяну, – равнодушно сказал Ла-Рише. – Покончим с ним – и домой.

Но Котс встал, ножом разрезал веревку, на которой висел Ксиа, и маленький бушмен лицом упал в угли. Он с криком откатился от огня, обожженный чуть больше, чем когда висел. Котс ухватил веревку, которой все еще были связаны ноги Ксиа, и подтащил пигмея к дереву. Привязал и оставил, а сам вернулся к своей полуденной трапезе.

Ксиа сидел у ствола, бормотал про себя угрозы и осматривал свои раны. Когда Котс закончил есть, он выплеснул остатки кофе из кружки и подозвал Гоффеля. Готтентот вместе с ним прошел к дереву, и они оба сверху вниз посмотрели на Ксиа.

– Скажи этому маленькому ублюдку на его языке, что я буду держать его связанным. Он не получит ни еды, ни воды, и я каждый день буду бить его, пока он не сделает свою работу и не найдет след снова.

Гоффель перевел угрозу. Ксиа гневно зашипел и отвернулся, чтобы показать, как сильно Котс его оскорбил.

– Скажи ему, что я не тороплюсь, – приказал Котс. – Скажи, что я могу подождать, пока он высохнет на солнце, как помет бабуина. Да он и есть помет бабуина.

Утром Ксиа оставили привязанным к дереву, но когда Котс и его солдаты завтракали печеными кукурузными лепешками и копчеными голландскими сосисками, Ксиа на языке племени сан обратился к Гоффелю. Готтентот присел на корточки, и довольно долго они негромко разговаривали. Потом Гоффель подошел к Котсу.

– Ксиа говорит, что может найти для тебя Сомойю.

– Ну, до сих пор ему это не очень удавалось.

Котс выплюнул в костер обрывок шкурки от сосиски.

– Он говорит, что сейчас единственный способ найти след – использовать самую серьезную магию.

Ла-Рише и Рихтер презрительно расхохотались, и Ла-Рише сказал:

– Если дошло до колдовства, я здесь больше не останусь. Я возвращаюсь в Кейп, а Кайзер пусть засунет награду в свой волосатый зад.

– Заткни свою жирную пасть, – сказал ему Котс и снова повернулся к Гоффелю. – Что это за страшное колдовство?

– В горах есть священное место, где живут духи племени сан. Там у них самая большая сила. Ксиа говорит, что, если мы пойдем туда и принесем жертву духам, след Сомойи будет найден.

Ла-Рише встал.

– Довольно с меня этого вздора. Слушаю уже почти три месяца, а в руках у нас все еще ни одного золотого гульдена. – Он поднял седло и пошел туда, где паслась его лошадь.

– Куда ты? – спросил Котс.

– Ты оглох или поглупел? – вызывающе спросил Ла-Рише, положив правую руку на рукоять шпаги. – Повторяю. Я возвращаюсь в Кейп.

– Это называется дезертирством и нарушением приказа, но я тебя понимаю, – ответил Котс так спокойно, что Ла-Рише удивился. – Если еще кто-то хочет уйти с Ла-Рише, я не задерживаю.

Рихтер медленно встал со своего места.

– Думаю, я пойду, – сказал он.

– Отлично, – сказал Котс. – Но, уходя, оставьте все имущество ВОК.

– О чем это ты? – спросил Ла-Рише.

– Седло и упряжь, – ответил Котс, – мушкет и твоя шпага принадлежат компании. А также лошадь, твои сапоги и мундир, не говоря уже о фляге для воды и одеяле. – Котс улыбнулся. – Оставьте все это и можете попрощаться.

Рихтер еще окончательно не решился и потому торопливо сел. Ла-Рише стоял в нерешительности, переводя взгляд с Котса на пасущуюся лошадь. Потом с видимым усилием собрался с духом.

– Котс, – сказал он, – первое, что я сделаю, вернувшись в Кейп, это поимею твою жену, даже если это обойдется мне в пять гульденов.

Котс недавно женился на молодой и красивой готтентотской девушке. Ее звали Нелла, и она была одной из самых популярных женщин колонии. Котс женился на ней с целью стать единственным хозяином ее прелестей. У него это не вполне получилось, и он уже убил одного человека, не понявшего все значение святости брака.

Котс взглянул на сержанта Удемана, своего старого товарища по оружию. Удеман был лыс, как страусовое яйцо, но у него были пышные длинные усы. Он понял невысказанный приказ Котса и опустил веки в знак того, что понял. Котс встал и потянулся, как леопард. Он был высок, худ, и у него был опасный взгляд светлых глаз из-под бесцветных ресниц.

– Я забыл упомянуть одно, – зловеще сказал он. – Ты оставишь здесь и свои яйца. Я сейчас их тебе отрежу.

С металлическим скрежетом он выхватил шпагу и пошел к Ла-Рише. Ла-Рише бросил седло и повернулся к нему, его шпага вылетела из ножен и сверкнула на солнце.

– Я давно ждал возможности посчитаться с тобой, Котс.

– Дождался, – ответил Котс и поднял острие шпаги. Он подошел ближе, и Ла-Рише тоже поднял клинок. Сталь легко звякнула о сталь: они примерялись. Противники хорошо знали друг друга – они вместе тренировались долгие годы. Отведя шпаги, они начали кружить.

– Ты виновен в дезертирстве, – сказал Котс. – Мой долг арестовать тебя или убить. – Он улыбнулся. – Предпочитаю второе.

Ла-Рише скривился и воинственно наклонил голову. Он был не так высок, как Котс, но у него длинные обезьяньи руки и мощные плечи. Он провел серию быстрых сильных выпадов. Котс ожидал этого. Ла-Рише не хватало тонкости. Котс отступал, но, отступив на длину вытянутой руки, сделал ответный выпад со скоростью нападающей гадюки. Ла-Рише успел отскочить, но его рукав был разрезан, и несколько капель крови упали из царапины на предплечье.

Они снова сцепились, сталь звенела о сталь, но силы были примерно равны. Снова отскочили и начали кружить, причем Котс старался увести противника туда, где стоял, прислонившись к стволу колючего дерева, Удеман. За долгие годы Котс и Удеман научились понимать друг друга. Дважды Котсу почти удавалось подставить Ла-Рише под удар Удемана, но Ла-Рише всякий раз уходил из западни.

Удеман отошел от дерева и направился к костру, как будто хотел взять еще кофе, но правую руку при этом держал за спиной. Обычно он бил в область почек. Такой удар парализует жертву, а Котс прикончит Ла-Рише ударом в горло.

Котс изменил направление и угол атаки, тесня Ла-Рише туда, где ждал Удеман. Ла-Рише отскочил и неожиданно развернулся, проворный, как балерина. В то же мгновение он провел лезвием шпаги по костяшкам руки, в которой Удеман держал кинжал. Оружие выпало из переставших повиноваться пальцев, и Ла-Рише снова повернулся к Котсу. Он улыбался.

– Почему бы не научить твоего пса новому трюку, Котс? Этот я видел столько раз, что даже скучно.

Удеман, бранясь, сжимал раненую руку, а Котс был явно озадачен неожиданной уловкой Ла-Рише. Он взглянул на своего сообщника, и, как только его взгляд оторвался от лица Ла-Рише, тот начал атаку le flece, стрелой, – устремился прямо к горлу Котса. Котс отскочил и потерял равновесие. Он опустился на одно колено, и Ла-Рише решил закончить дело. В последнее мгновение он заметил торжествующую вспышку в бесцветных глазах Котса и попытался отвернуть в сторону, но его правая нога была ведущей, и Котс нанес удар низко, под защитой противника. Стальное лезвие разрезало сапог Ла-Рише сзади, послышался хлопок перерезанного ахиллова сухожилия. Одновременно Котс снова встал и отскочил, так что даже длиннорукий Ла-Рише не мог его достать.

– Вот тебе и новый трюк, капрал. Как тебе понравилось? – спросил он. – А теперь, пожалуйста, скажи, кто кого поимел?

Кровь лилась из разреза в сапоге Ла-Рише, капрал хромал на здоровой ноге, волоча за собой раненую. На лице его было отчаяние, а Котс снова быстро напал на него, делая выпады в лицо. На одной ноге Ла-Рише не мог сдержать натиск и упал. И когда растянулся на земле, Котс с точностью хирурга сделал второй разрез. Он рассек сзади левый сапог Ла-Рише, и с треском порвалось второе сухожилие. Котс вложил шпагу в ножны и презрительно отошел. Ла-Рише сел, у него дрожали руки, по лицу тек пот. Дрожащими руками он по очереди стянул сапоги. И молча смотрел на страшные раны. Потом оторвал край рубашки и попытался их перевязать, но кровь быстро проступила сквозь ткань.

– Сворачивайте лагерь, сержант, – приказал Котс Удеману. – Через пять минут все должны быть верхом и готовы к выступлению. Бушмен отведет нас к своему святилищу.

Отряд цепочкой выехал из лагеря следом за Ксиа. Удеман вел лошадь Ла-Рише; его мушкет, бутылка для воды и остальное снаряжение было привязано к пустому седлу.

Ла-Рише полз за ними.

– Подождите! Вы не можете меня бросить! – Он попытался встать, но ноги его не держали, и он снова упал. – Капитан Котс, сжальтесь! Во имя Иисуса оставьте мне хотя бы мушкет и бутылку с водой!

Котс повернулся в седле и сверху вниз взглянул на Ла-Рише.

– Зачем мне оставлять ценные вещи? Все равно тебе они скоро не будут нужны.

Ла-Рише полз к нему на четвереньках; ноги тащились за ним, как выброшенные на берег рыбины. Котс подал назад лошадь, держась за пределами досягаемости капрала.

– Я не могу ходить, а вы отняли у меня лошадь, – взмолился Ла-Рише.

– Это не ваша лошадь, капрал. Она принадлежит ВОК, – ответил Котс. – Но я оставил тебе сапоги и яйца. Для одного дня достаточно великодушия.

Он повернул лошадь и поехал вслед за остальными.

– Пожалуйста! – кричал ему вслед Ла-Рише. – Если вы меня оставите, я умру!

– Да, – бросил Котс через плечо, – но скорее всего не раньше, чем тебя найдут стервятники и гиены.

И он уехал. Звук копыт стих, и на Ла-Рише с такой силой навалилась тишина гор, что он почувствовал, что последние остатки смелости и решительности оставляют его.

Прошло немного времени, и сверху на распростертых крыльях спланировал первый стервятник. Повернув голову на длинной голой красной шее, он разглядывал Ла-Рише. Убедившись, что жертва ранена и не способна защищаться, он покружил немного и сел на скалу над человеком. Расправив массивные крылья, он вцепился вытянутыми когтями в камень, отыскивая опору. Усевшись, согнул спину, сложил крылья и бесстрастно уставился на Ла-Рише. Огромная черная птица с морщинистой головой.

Ла-Рише подполз к ближайшему дереву и привалился к стволу. Он собрал все камни, до каких мог дотянуться, но кучка получилась маленькой. Он бросил в стервятника один камень, но расстояние было велико, а сидя бросить камень с силой трудно. Большая птица мигнула, и только. В пределах досягаемости Ла-Рише лежала сухая ветка с дерева. Слишком тяжелая и кривая, чтобы успешно ею пользоваться; тем не менее он положил ее на колени. Это был его последний резерв, но, глядя на птицу, Ла-Рише понял, насколько он незначителен.

Остаток дня они смотрели друг на друга. Один раз стервятник взъерошил крылья, старательно сложил их и снова застыл. К ночи Ла-Рише хотелось пить, и боль в ногах была почти непереносима. Нависший силуэт птицы сатанинским черным пятном вырисовывался на фоне звезд. Ла-Рише думал подобраться к спящей птице и свернуть ей шею голыми руками, но когда пошевелился, боль в ногах остановила его надежнее кандалов.

Полночный холод отнимал у него силы, и он забылся бредовым сном. Его разбудило солнечное тепло и свет в глаза. Много секунд он не мог вспомнить, где он, но когда попробовал пошевелиться, боль в ногах его остановила, и ужас положения со всей силой обрушился на него.

Он застонал, повернул голову и закричал от неожиданности. Стервятник спустился со своего насеста на скале. Он сидел рядом, сразу за пределами досягаемости. Ла-Рише не сознавал, как велика эта тварь. Казалось, птица возвышается над ним сидящим. Вблизи она еще отвратительнее. Голая шея и голова – красные и покрыты чешуйками, и от нее несет падалью.

Ла-Рише схватил камень из груды рядом с собой и что было сил бросил. Камень ударился в блестящее траурное оперение стервятника и отскочил. Птица расправила огромные крылья – размах больше роста человека – и отскочила, потом снова села.

– Оставь меня, грязная тварь!

Ла-Рише всхлипывал от ужаса. Услышав его голос, птица взъерошила перья и спрятала голову в плечи, но это была ее единственная реакция. День тянулся, жара усиливалась, и Ла-Рише чувствовал себя как в печи; он едва мог дышать, и жажда становилась мучительной.

Стервятник сидел, как каменная горгулья, и наблюдал за ним. Чувства начали отказывать человеку, его окутала тьма. Птица, должно быть, поняла это, потому что неожиданно расправила черный полог крыльев. Издав гортанный крик, она запрыгала к нему на выпущенных когтях. Ее кривой клюв был широко раскрыт. Ла-Рише завыл от ужаса, схватил с колен ветку и отчаянно ударил. Удар пришелся в голую шею и лишил птицу равновесия. Но с помощью расправленных крыльев она восстановила его и отскочила за пределы досягаемости. Сложила крылья и возобновила терпеливое бдение.

Именно неутомимое терпение птицы сводило его с ума. Шевеля разбухшими, растрескавшимися от жажды и солнца губами, он кричал на нее, пока кровь не закапала ему на подбородок. Стервятник не шевелился, только мигал блестящими глазами. Ла-Рише в безумии бросил ему в голову свою драгоценную палку – последнее оружие. Стервятник расправил крылья и каркнул, когда палка отскочила от его бронированного оперения. Потом снова сел и продолжил ждать.

Солнце достигло зенита. Ла-Рише бредил и кричал, бросал вызов Богу и дьяволу, бранил терпеливую птицу. Он царапал землю и бросал ее в стервятника, пока не обломал ногти до мяса. Окровавленные пальцы он сунул в рот, чтобы утолить жажду, но грязь облепила его разбухший язык.

Он думал о ручье, который они пересекли на пути сюда, но до ручья было по меньшей мере полмили вниз к долине. Картина холодной бегущей воды доводила его почти до исступления. Он оставил иллюзорное убежище под деревом и медленно пополз по скальной тропе назад, в долину. Ноги волочились за ним, сабельные разрезы раскрылись, и из них снова потекла кровь. Стервятник учуял запах крови, хрипло крикнул и поскакал за Ла-Рише. Тот прополз меньше ста шагов и сказал себе: «Отдохну немного». Он опустил лицо на руку и потерял сознание. Его привела в чувство боль. Словно десяток наконечников копий пронзили ему спину.

Стервятник сидел у него между лопатками, глубоко вонзив кривые когти в плоть. Хлопая крыльями, чтобы удержать равновесие, он опустил голову и клювом разорвал рубашку. Потом вонзил кривой острый клюв и вырвал полосу плоти.

Ла-Рише истерически закричал и перевернулся, пытаясь раздавить птицу своей тяжестью, но та отлетела и села неподалеку.

В глазах у Ла-Рише темнело, но он видел, как птица проглотила его плоть, вытянула шею и протолкнула дальше в желудок. Потом повернула голову и не мигая посмотрела на него.

Он знал, что она ждет, когда он вновь лишится чувств. Ла-Рише сел и попробовал противиться забытью: он пел и хлопал в ладоши, но постепенно звук его голоса стал нечленораздельным, руки опустились, и он закрыл глаза.

Во второй раз придя в себя, он не поверил в существование такой страшной боли. Над его головой били крылья, и он почувствовал, что в глазницу впился клюв и его мозг словно вытаскивают из черепа.

Он слабо забился, лежа на спине – у него уже не было сил кричать, – и попытался открыть глаза, но он был слеп и чувствовал, как кровь льется по его лицу, заливает уцелевший глаз, рот и ноздри, он захлебывался в собственной крови.

Подняв обе руки, он стиснул чешуйчатую шею птицы и понял, что стервятник глубоко вонзил клюв ему в глазницу. И теперь тащит глаз на длинной гибкой нити, в которой находится глазной нерв.

Последней мыслью Ла-Рише было «Они всегда начинают с глаз». У него больше не осталось сил сопротивляться. Ослепший, слишком слабый, чтобы поднять руки, он слышал, как рядом птица пожирает его глаз. Он попытался взглянуть уцелевшим глазом, но тот был залит кровью, ее было слишком много, чтобы он мог смигнуть. Потом над головой снова забили тяжелые крылья. Последнее, что почувствовал Ла-Рише: клюв впился в его второй глаз.

Удеман ехал сразу за Ксиа, держа бушмена на веревке, как охотничью собаку на поводке. Все понимали, что если Ксиа сбежит, например ночью, никто из них не найдет обратную дорогу из этих диких гор в далекую колонию. Учитывая, как с ним обошелся Котс, это было вполне возможно, поэтому все по очереди караулили Ксиа и днем и ночью держали его на привязи.

Они переправились через очередной ручей и свернули в сторону, в долину между двумя высокими утесами. Необыкновенный вид открылся им. Их чувства притупились среди дикого великолепия этих гор, но сейчас все натянули поводья лошадей и смотрели в удивлении.

Ксиа запел, жалобно, много раз повторяя одно и то же, и приплясывал, переступая с ноги на ногу, глядя на поднимающиеся перед ним высокие утесы. Даже Котс испытал благоговейный страх. Расколотые скалы поднимались, казалось, к самому небу, и облака кипели вокруг их вершин, как пролитое молоко.

Неожиданно Ксиа высоко подскочил в воздух и испустил ужасный крик, от которого Котс вздрогнул и почувствовал, как волоски у него на предплечьях поднялись дыбом. Огромные скалы подхватили крик Ксиа и повторили его много раз.

– Слышите? Мне отвечают голоса предков! – воскликнул Ксиа и снова подпрыгнул. – О святые и мудрые! Позвольте мне войти!

– Войти! Войти! – ответило эхо. И Ксиа повел голландцев по осыпи у подножия утесов, продолжая петь и плясать. Каменные стены, поросшие лишайником, словно нависли над ними, а плывущие вверху облака создавали впечатление, что утесы падают вниз. Ветер выл в камнях, как голоса давно умерших, и солдаты молчали, их лошади испуганно переступали с ноги на ногу.

На полпути вверх по осыпи дорогу преградил массивный камень. В незапамятные времена он упал с вершины утеса, покатился по склону и здесь обрел спокойствие. Он был размером с небольшой дом и почти точно прямоугольной формы, как будто высеченный человеческими руками. Котс увидел в ближайшей стене камня небольшое природное углубление. В этой нише лежало множество странных предметов: рога антилоп нильгау и пелеа, такие древние, что покрылись коконами кожееда, череп бабуина и крыло цапли, сухие и хрупкие от возраста, калабас с красивыми камнями агата и кварца, обточенными и отшлифованными водой, ожерелье из бус – кусочков скорлупы страуса, кремневые наконечники стрел и сгнивший потрескавшийся колчан.

– Здесь мы должны оставить дары древним, – сказал Ксиа, и Гоффель перевел.

Котс глядел неуверенно.

– Какие дары? – спросил он.

– Что-нибудь для еды и питья и что-нибудь красивое, – ответил Ксиа. – Твою маленькую сверкающую бутылку.

– Нет, – неуверенно ответил Котс. В его серебряной фляжке плескалось несколько глотков джина, который он берег на чрезвычайный случай.

– Древние рассердятся, – предупредил Ксиа. – Они скроют от нас след.

Котс дрогнул, нехотя расстегнул седельную сумку и достал серебряную фляжку. Ксиа протянул к ней руку, но Котс не отдал.

– Если опять меня подведешь, ты мне не нужен, и я скормлю тебя шакалам.

Он отдал фляжку.

Негромко напевая, Ксиа подошел к нише и пролил несколько капель джина на камень. Потом взял камень размером с кулак и ударил по фляжке. Котс поморщился, но промолчал. Измятую фляжку Ксиа положил к другим подношениям в нишу и попятился, по-прежнему негромко напевая.

– Что нам теперь делать? – спросил Котс. Это место заставляло его нервничать. Он хотел уйти отсюда. – Где след?

– Если Древним понравился твой дар, они откроют его нам. Мы должны пройти в священное место, – сказал Ксиа. – Сначала сними веревку с моей шеи, иначе Древние рассердятся, что ты так обращаешься с человеком их племени.

Котс посмотрел на него неуверенно, но просьба бушмена имела смысл. Он принял решение. Достал из чехла мушкет и взвел курок.

– Скажи ему, что он должен оставаться рядом. Попробует бежать – я догоню его и пристрелю, как бешеную собаку. Мушкет заряжен крупной дробью, и он видел, как я стреляю. И знает, что я не промахнусь, – приказал он Гоффелю и подождал, пока готтентот переведет это маленькому бушмену.

– Освободите его, – кивнул он Удеману. Ксиа не делал попытки убежать, и они пошли за ним к подножию утеса. Неожиданно Ксиа исчез, словно по волшебству своих предков.

С гневным криком Котс послал лошадь вперед, держа мушкет наготове. Но вдруг натянул повод и изумленно уставился на открывшийся перед ним узкий проход в скале.

Ксиа исчез в этом темном проходе. Котс не решался последовать за ним. Он видел, что проход узкий и в нем он не сможет повернуть лошадь. Остальные солдаты держались за ним.

– Гоффель! – закричал Котс. – Иди туда и вытащи этого маленького ублюдка.

Гоффель оглянулся назад, на склон, но Котс направил на него мушкет.

– Если я не могу добраться до Ксиа, тогда, клянусь Господом, ты его заменишь!

И в этот миг они услышали доносящийся из прохода голос Ксиа. Бушмен пел.

– Что он говорит? – спросил Котс. Гоффель не скрывал облегчения.

– Это песня его победы. Он благодарит богов за доброту: они открыли ему след.

Дурные предчувствия Котса рассеялись. Свесившись с седла, он двинулся в проход. Ксиа он увидел за первым поворотом: бушмен пел, хлопал в ладоши и торжествующе смеялся.

– Что ты нашел?

– Смотри под ноги, белый бабуин, – ответил Ксиа; уверенный, что Котс не понял оскорбления, он показал на утоптанный белый песок. Котс понял жест, но все еще испытывал неуверенность. Всякие следы давно исчезли: он видел лишь небольшую ямку на поверхности.

– Откуда он знает, что это наша добыча? – спросил Котс у подошедшего Гоффеля. – Тут могло пройти стадо квагги или нильгау.

Ксиа ответил на это возражение стремительным потоком слов, и Гоффель перевел:

– Ксиа говорит, что это священное место. Ни одно животное не заходит сюда.

– Не верю, – сказал Котс. – Откуда животным знать?

– Если ты не видишь здесь волшебства, ты слеп и глух, – сказал ему Ксиа, но подошел к ближайшей стене прохода и пристально всмотрелся в нее. Потом начал что-то снимать с камня, как бабуин снимает гниды с головы сородича. Ксиа выложил все науженное на ладонь и вернулся к Котсу. Он показал что-то зажатое между большим и указательным пальцами. Котс наклонился и увидел волос.

– Смотри своими бесцветными слабыми глазами, о пожиратель дерьма! – сказал Ксиа, чего Котс, конечно, не понял. – Этот белый волос с плеча жеребца Холодка. Этот шелковистый карий – с Трухарт, здесь она коснулась скалы, а этот буланый – с Апельсинки. Этот темный с лошади Сомойи, Драмфайра. – Он презрительно хмыкнул. – Теперь ты веришь, что Ксиа величайший охотник во всем племени сан, что своим великим колдовством он открыл тебе след?

– Вели этой обезьяне заткнуться и вести нас по следу.

Котс тщетно пытался скрыть свою радость.

– Что это за река? – спросил Котс.

Они стояли на вершине и смотрели с гор через бескрайние равнины, поросшие травой, на следующий хребет, бледный на голубом африканском небе в жаркий полдень.

– Эта река называется Гариеп. Или, на языке племени сан, – Гариеп Че Табонг, Река, Где Умирает Слон.

– Почему она так называется? – заинтересовался Котс.

– На берегах этой реки Ксиа, тогда молодой, убил большого слона, за которым шел много дней.

Котс хмыкнул. С тех пор как бушмен снова отыскал след, Котс был настроен более дружелюбно. Он обработал его ожоги и другие раны мазями из своей полевой аптечки, которую вез на запасной лошади. Ксиа выздоравливал быстро, как дикий зверь.

– Скажи ему, что если он сможет найти место, где Сомойя переправился через реку, я подарю ему пять жирных коров, когда мы вернемся в колонию. А если он поможет захватить или убить Сомойю, я дам ему еще пять отличных коров.

Теперь Котс сожалел о жестоком обращении с бушменом. Он знал, что если хочет догнать беглецов, то должен завоевать верность Ксиа.

Ксиа радостно встретил его обещание. Мало кто из племени сан владел хотя бы овцой, а тем более коровой. Как у ребенка, при этом обещании награды его воспоминания о прошлых обидах начали забываться. И Ксиа так быстро начал спускаться с гор на равнины, что Котс даже верхом с трудом умудрялся не терять его из виду. Спустившись к реке, они встретили дичь в таких количествах, какие Котс даже вообразить себе не мог. В пределах колонии на дичь рьяно охотились со времен самого первого губернатора ван Рибека, почти восемьдесят лет подряд. Все бюргеры были любителями охоты и охотились не только для развлечения, но и ради мяса, шкур и слоновой кости. В границах колонии каждый день слышался гром их длинных ружей, а в периоды миграции диких животных по равнинам бюргеры собирались в большие отряды и верхом преследовали диких лошадей – квагг – ради их шкур, а антилоп нильгау и канна – из-за мяса. После такой большой охоты небо темнело от крыльев стервятников, и много месяцев спустя в воздухе висело зловоние смерти. Выбеленные кости блестели на солнце, как заросли белоснежного аронника.

Вследствие такого хищничества поголовье диких животных резко сократилось, и вблизи поселка и крепости даже квагга встречалась чрезвычайно редко. Последние стада слонов ушли за пределы колонии больше сорока лет назад, и лишь немногие самые смелые охотники осмеливались на месяцы и даже на годы отправляться в дикую местность. На самом деле очень мало кто из белых людей так удалялся от безопасности колонии. Поэтому такое обилие диких животных стало настоящим откровением для Котса.

В горах дичи было мало, отряд нуждался в мясе, поэтому Котс и Удеман поехали вперед. После быстрой скачки они догнали стадо жирафов, поедавших верхние ветки в небольшой роще деревьев акации. Эти гигантские существа передвигались, громоздко раскачиваясь и дергая хвостом с кисточкой. Чтобы уравновесить массивное тело, они вытягивали длинную гибкую шею далеко вперед. Котс и Удеман отсекли от стада в дюжину животных молодую самку и погнались за ней; камни и булыжники, летевшие из-под ее копыт, со свистом проносились мимо, а они стреляли в жирафиху, стараясь перебить хребет, ясно проступавший под пятнистой желто-коричневой шкурой. Наконец Котс подобрался так близко, что едва не касался зверя стволом, и на сей раз пуля попала в цель. Она перебила позвоночник, и животное упало в облаке пыли. Котс спешился, перезарядил мушкет и подбежал к самке. Она слабо дергалась, но Котс держался подальше от ее ног, которые способны перебить спину нападающему льву. Он послал вторую пулю в череп добычи.

Ночью гиены визжали и пытались оспорить у прайда львов то, что осталось от гигантского туловища, а Котс и его люди пировали у костра костным мозгом из больших бедренных костей жирафа. Поджаренные кости они разбивали камнями, и оттуда выскальзывали цилиндрические желтые столбы мозга толщиной в руку человека и вдвое длиннее.

Проснувшись на рассвете, Котс обнаружил, что дежуривший Гоффель спит, а Ксиа исчез. Разгневанный Котс бил Гоффеля сапогом в живот и промежность, потом хлыстом с металлическим наконечником исхлестал спину, плечи и коротко подстриженную голову. Наконец он устал, отступил и зарычал:

– А теперь возьми след и поймай эту маленькую желтую обезьяну, иначе тебя ждет вторая порка!

Ксиа не пытался скрыть свой след, и даже Гоффель смог идти по нему. Не позавтракав, все сели верхом и поехали за Ксиа, чтобы не дать ему уйти далеко.

След Ксиа вел прямо к зеленой ленте растительности на горизонте, обозначавшей русло реки Гариеп. Они были еще на полпути, когда Котс увидел впереди стадо бегущих антилоп; животные высоко подпрыгивали на всех четырех ногах, опуская нос почти к копытам и расправив белые гривки на спинах.

– Что-то их испугало, – сказал Гоффель. – Может, бушмен.

Котс поскакал вперед. И сквозь пыль, поднятую животными, разглядел бегущую к ним маленькую фигуру.

– Клянусь дыханием сатаны! – выругался Котс. – Это он! Это Ксиа, и он возвращается!

Приблизившись, Ксиа пустился в пляс – танец торжества и самовосхваления.

– Я Ксиа, величайший охотник в моем племени. Я Ксиа, любимец предков. Мои глаза как луна, они все видят даже ночью. Мои стрелы быстры, как ласточки в полете, и ни одно животное не убежит от них. Мое колдовство такое сильное, что ни один человек не устоит перед ним.

В тот же день Ксиа провел их к берегу реки Гариеп и показал Котсу глубокие следы многих фургонов на мягкой почве.

– Здесь прошли четыре груженых фургона и одна небольшая коляска. – Через Гоффеля он объяснял Котсу значение следов. – С фургонами было много животных: быков, лошадей и овец. Смотрите! Маленькая коляска вернулась в колонию, но четыре больших фургона ушли в дикую местность.

– Чьи это фургоны? – спросил Котс.

В колонии всего несколько бюргеров, которые достаточно богаты, чтобы иметь четыре фургона. Один из них – Клиб, отец Сомойи.

– Не понимаю, – покачал головой Котс.

Гоффель объяснил:

– Похоже, что, пока Баккат и Сомойя водили нас по горам, Клиб пришел к реке Гариеп с этими фургонами. Когда Сомойя украл наших лошадей и убедился, что мы не можем идти за ним, он пришел сюда на встречу с отцом.

– А что это за маленький фургон, вернувшийся в колонию? – спросил Котс.

Ксиа пожал плечами.

– Может, отдав большие фургоны сыну, Клиб вернулся в Кейп. – Он пальцем ноги коснулся следов колеса. – Видишь, какой глубокий след? Фургоны тяжело нагружены вещами.

– Откуда Ксиа все это знает? – спросил Котс.

– Потому что я Ксиа с глазами как луна, которые все видят.

– Это означает, что маленький ублюдок только строит предположения.

Котс снял шляпу и вытер пот с лысеющей макушки.

– Если пойдем по следу, Ксиа найдет доказательство, – предположил Гоффель. – А если не найдет, ты его застрелишь и сбережешь обещанный скот.

Котс снова надел шляпу. Несмотря на недовольную мину, он сейчас был уверен в успехе больше, чем когда-либо после выхода из колонии.

«Ясно, что у них много груза, – думал Котс. – Может, эти фургоны стоят больше, чем награда за поимку беглецов. – Он посмотрел на дрожащий от зноя горизонт, куда вели следы. – Награда или фургоны – так или иначе, но я чую денежки».

Он спешился и, давая себе время подумать, стал внимательно разглядывать следы.

– Давно прошли эти фургоны?

Гоффель переадресовал вопрос Ксиа.

– Несколько месяцев. Точней сказать невозможно. Но фургоны движутся медленно, а всадники скачут быстро.

Котс кивнул Гоффелю.

– Отлично. Вели ему идти по следу, и пусть найдет доказательства, кому принадлежат фургоны.

Доказательство они нашли через сто лиг и двенадцать дней. И нашли его там, где один из фургонов провалился в нору муравьеда и был сильно поврежден. Сломались спицы переднего колеса. Путники провели несколько дней в лагере на месте происшествия, чиня фургон. Они вырубили и вытесали новые спицы и выбросили поврежденные.

Ксиа нашел в траве одну из них. Он торжествующе захихикал.

– Ведь я говорил, что Ксиа всегда говорит правду, и только правду! Ты поверил? Нет! Ты не поверил, глупый белый червь. – Он помахал сломанной спицей. – Узнай же, белый человек, раз и навсегда, что Ксиа все видит и все знает. – Он принес обломок спицы Котсу и показал выжженный на дереве рисунок. – Ты знаешь этот рисунок? – спросил он.

Котс ощерился и кивнул.

На рисунке была изображена стилизованная пушка на лафете – длинное девятифунтовое орудие. На ленте под рисунком буквы ТКБК. Котс видел этот рисунок на флаге, развевающемся над складом в Хай-Уэлде, – и на фронтоне главного здания поместья. И знал, что буквы означают «Торговая компания братьев Кортни».

Он подозвал солдат и показал им деревяшку. Обломок передавали из рук в руки. Все знали этот рисунок. В колонии жило всего три тысячи человек, и все всё друг о друге знали. После губернатора ван де Виттена братья Кортни – самые богатые и влиятельные люди в колонии. Их герб известен почти так же хорошо, как герб ВОК. Братья ставили его на всем своем имуществе: домах, кораблях, фургонах. Его использовали как печать на документах и как клеймо для лошадей и скота. Больше не было никаких сомнений в том, за чьими фургонами они идут.

Котс осмотрел свой отряд и выбрал Рихтера. Бросил ему сломанную спицу.

– Капрал, вы знаете, что держите в руках?

– Да, капитан, сударь. Это спица колеса.

– Нет, капрал, – возразил Котс. – В ваших руках – тысяча золотых гульденов. – Он перевел взгляд с двух белых лиц – Удемана и Рихтера – на желтые и шоколадные лица Гоффеля, Ксиа и остальных готтентотов. – Вы по-прежнему хотите вернуться домой? Не в пример жалкому выродку Ла-Рише вам я разрешу взять с собой лошадей. Премия за поимку беглецов – не все деньги, что мы получим. Есть еще четыре фургона и стадо скота. Даже Ксиа получит больше шести голов, которые я ему обещал. А как остальные? По-прежнему хотите обратно?

Они с улыбками переглянулись – стая охотничьих собак, учуявших запах раненой дичи. И отрицательно покачали головами.

– И еще девушка. Кто из вас, черных ублюдков, откажется развлечься с белой девушкой с золотыми волосами?

Все громко, похотливо рассмеялись.

– Должен извиниться, но один из вас этого удовольствия не получит. – Он задумчиво оглядел их. Одного из солдат-готтентотов он с удовольствием отправит назад. Его зовут Минна, он косоглазый. Это придавало его лицу хитрое и подлое выражение, и Котс считал, что оно вполне соответствует натуре готтентота. С самого выхода из колонии Минна ныл и делал все неохотно, он единственный не проявил никакого воодушевления при обнаружении следов каравана Кортни.

– Минна, мы с тобой братья по воинской крови, – Котс обнял солдата за плечи, – и мне очень грустно, что мы должны расстаться. Но мне нужен хороший человек, отнести записку полковнику Кайзеру в крепость. Я должен сообщить ему о нашем успехе. Ты, мой дорогой стойкий Минна, самый подходящий человек для такой работы. Я попрошу полковника достойно вознаградить тебя. Кто знает? Может, за это дело ты получишь золотую нашивку и золото в карманы.

Котс почти час просидел над записной книжкой, составляя письмо. Он знал, что Минна неграмотен. Приукрасив собственные достижения, в конце своего отчета полковнику Кайзеру он написал: «Солдат, который доставит это письмо, Йоханнес Минна, – плохой солдат. Рекомендую лишить его звания и привилегий и уволить со службы в компании без выходного пособия и пенсии».

Складывая записку, он довольно думал: «Можно будет не делиться с Минной добычей, когда я привезу в колонию голову Джима Кортни».

– Пойдешь по следу фургонов, и они приведут тебя в колонию на мысе Доброй Надежды, – сказал он Минне. – Ксиа говорит, это меньше десяти дней пути. – Он протянул письмо и сломанную спицу и добавил: – Отдай это полковнику Кайзеру лично.

Минна улыбнулся и охотно отправился седлать свою лошадь. Он не мог поверить в свою удачу: ему предлагают покончить с этим тяжелым путешествием и обещают за это награду.

Дни мелькали гораздо быстрее, чем медленно вращающиеся колеса фургонов. Казалось, в сутках не хватает часов, чтобы насладиться увиденным и радоваться приключениям, большим и малым, случавшимся ежедневно. Если бы не дневник, который с такой аккуратностью вела Луиза, они в эти золотые дни потеряли бы счет времени. Луиза приставала к Джиму, чтобы он выполнял данное отцу обещание. Только когда Луиза очень настаивала, он определял по солнцу их местоположение, и тогда она записывала результаты.

Более усердным Джим оказался в отношении старательских лотков и проверял на наличие драгоценного металла песок всех встречавшихся рек. Часто вдоль края лотка обнаруживалась желтая полоса осадка, но радость оказывалась недолгой: Джим проверял желтый металл кислотой, и он начинал пузыриться и растворяться.

– Железный колчедан! Ложное золото, – с горечью говорил он Луизе. – Как бы смеялся надо мной старина Гумберт!

Но разочарование и горечь быстро проходили, и спустя несколько часов энтузиазм возвращался к Джиму. Этот мальчишеский задор Джима тоже очень нравился Луизе.

Джим искал следы пребывания людей, но их почти не было. Однажды они обнаружили следы фургона, закаменевшие на соляной равнине, но Баккат сказал, что они очень старые. Представление Бакката о времени сильно отличалось от понятий европейцев, поэтому Джим переспросил:

– Насколько старые, Баккат?

– Эти следы оставлены до твоего рождения, Сомойя, – ответил Баккат. – Человек, ехавший в этом фургоне, пожалуй, уже умер от старости.

Были и другие, более свежие следы человека. Их оставил народ Бакката. Где бы путники ни находили убежище в скалах или пещеру на склоне холма, стены там оказывались разукрашены яркими рисунками; были следы недавних костров, на которых маленькие люди готовили еду; поблизости отыскивались груды костей. По символам и стилю рисунков Баккат мог определить, какой клан его племени здесь побывал. Часто, когда они осматривали эту художественную дань странным богам и не менее странным обычаям, Луиза чувствовала, как глубоко тоскует Баккат по своему народу, живущему свободно, по законам природы.

По мере продвижения характер местности менялся, равнины уступили место лесистым холмам, появились реки с широкими и глубокими зелеными долинами. Местами кустарник становился таким густым и колючим, что пробраться через него было невозможно. Не удавались даже попытки прорубить дорогу для фургонов. Спутанные ветви, твердые, как железо, не поддавались даже самым острым топорам. Приходилось тратить по много дней, чтобы обойти эти джунгли. В других местах вельд напоминал английский парк, открытый и плодородный, с огромными, как колонны собора, стволами деревьев под широкими пологами зеленой листвы. На деревьях множество птиц и обезьян с криками соперничали за плоды.

Казалось, куда ни бросишь взгляд, обязательно увидишь птицу или зверя. Их число и разнообразие не переставали изумлять. Размеры их колебались от крошечных нектарниц до страусов выше всадника ростом, с белыми плюмажами и с белыми перьями на крыльях; от землероек не больше пальца Джима до гиппопотамов тяжелее самого крупного быка. Бегемоты, казалось, населяли все реки и омуты, их огромные тела плотно прижимались друг к другу, образуя обширные плоты, на которых, как на камнях, сидели белые цапли.

Джим попал твердой пулей между глаз старому самцу. Хотя в предсмертной агонии гиппопотам ушел под воду и исчез из виду, на второй день газы в брюхе подняли его на поверхность, и он поплыл, как надутый воздушный шар, выставив вверх короткие толстые ноги. Упряжка быков вытащила тушу на берег. Чистый белый жир, заполнявший брюшную полость, занял пятидесятигаллонную бочку для воды. Он прекрасно подходил для кухни, в том числе для изготовления колбас, а также для приготовления мыла, смазки колесных втулок и ружей.

Встречалось огромное количество разнообразных антилоп, и у каждой мясо было особого вкуса и плотности; теперь Луиза заказывала Джиму нужный вид, как домашняя хозяйка у мясника. В траве под высокими деревьями паслись многочисленные тускло-коричневые болотные козлы. Большими стадами передвигались фантастически полосатые зебры. Встречались и другие похожие на лошадей антилопы, с совершенно черными спинами и ногами, с белоснежными животами и огромными кривыми, как ятаган, рогами, закинутыми назад. В любом лесу или кустарнике можно было увидеть нервных куду со спиральными рогами, а стада черных буйволов были так многочисленны, что, пробегая, растаптывали кусты.

Джим все время искал слонов и по вечерам говорил о них с почти набожной страстью. Он никогда не видел живого зверя, но на складе в Хай-Уэлде бивни слонов лежали большой грудой. В молодости отец Джима охотился на слонов в восточной Африке, за тысячу и больше миль от того места, где сейчас находились они с Луизой. Джим вырос на отцовских рассказах об охоте на этих легендарных животных, и самому встретить слона стало его навязчивым желанием.

– Мы прошли от реки Гариеп почти тысячу миль, – говорил он Луизе. – Ни один человек из колонии не заходил так далеко. Очень скоро мы должны встретить стада слонов.

Потом у его мечтаний появилась почва. Они вышли к лесу, где стволы деревьев были повалены, словно ураганом, и разбиты в щепки. С тех деревьев, что остались стоять, могучие толстокожие содрали кору.

– Смотри, как они жевали кору, чтобы всосать сок. – Баккат показал Джиму огромные комки высохшей коры, которые выплюнули животные. – Вот здесь они пригнули дерево, которое выше мачты корабля твоего отца, и объели только нежные верхние листья. Это поистине удивительные животные.

– Выследи их, Баккат, – умолял Джим. – Покажи их мне.

– Эти следы остались с прошлого года. Отпечатки, оставленные в мягкой после дождя земле, затвердели и стали как каменные.

– Когда мы их найдем? – спросил Джим. – И найдем ли когда-нибудь?

– Найдем, – пообещал Баккат. – А когда найдем, может, ты об этом пожалеешь. – Он подбородком показал на одно из упавших деревьев. – Если они могут сделать такое с деревом, то что сделают с человеком?

Каждый день они уезжали вперед, на поиски более удобной дороги для Смоллбоя с неторопливыми фургонами и свежих следов слонов. Приходилось постоянно отыскивать источники питьевой воды и хорошие пастбища для быков и другого скота и заполнять бочки на случай, если найти новые источники не удастся. Баккат показывал Джиму, как следить за полетом тетеревов и других птиц, как определять по звериным тропам направление к ближайшему водопою. Хорошими проводниками оказались и лошади: они за много миль чуяли запах воды.

Часто они так удалялись от фургонов, что не успевали до захода солнца вернуться к безопасности и удобствам лагеря и вынуждены были разводить костер там, где их заставали темнота или усталость. Однако в те вечера, когда они добирались до лагеря, их охватывало теплое чувство возвращения домой, когда они издалека видели лагерные костры и слышали мычание быков. Потом с возбужденным лаем им навстречу бежали собаки, а Смоллбой и другие возчики выкрикивали приветствия.

Луиза с религиозным пылом вела календарь и никогда не пропускала субботу. Она настояла на том, чтобы в этот день они с Джимом оставались в лагере. В воскресное утро они спали допоздна и слышали, как просыпается каждый из них, когда сквозь клапан в пологе к ним в фургон заглянет солнце. Они продолжали лежать в постелях и сонно переговаривались через брезентовые стены фургонов; Луиза уговаривала Джима, что пора встать и заняться делами. Запах кофе, который Зама варил на костре, убеждал Джима, что пора подниматься.

Луиза всегда готовила особый воскресный обед, обычно по какому-нибудь новому рецепту из книги Сары. Тем временем Джим занимался мелкими работами, которых всегда хватает в лагере и на которые не находилось времени в течение недели: подковывал лошадей, зашивал дыры в пологах фургонов, смазывал колеса.

После ленча они обычно подвешивали в тени деревьев гамаки и читали друг другу что-нибудь из своей небольшой библиотеки. Потом обсуждали события минувшей недели и составляли планы на неделю будущую. Как подарок Джиму на его первый день рождения, который они праздновали вместе, Луиза тайно вырезала набор шахмат и изготовила доску из древесины разных цветов. И хотя Джим постарался продемонстрировать энтузиазм, игра его не заинтересовала, потому что он раньше никогда в нее не играл. Но Луиза прочла ему правила, напечатанные на обратных страницах альманаха, и расставила фигуры на доске под ветвями могучего дерева.

– Можешь играть белыми, – великодушно сказала она. – Это значит, что ты ходишь первым.

– А это хорошо? – спросил Джим.

– Да, это большое преимущество, – заверила она.

Он со смехом передвинул на три клетки ладейную пешку. Луиза исправила его ошибку и устроила ему показательную трепку.

– Мат! – объявила она, и Джим удивился.

Униженный легкостью, с какой она его побила, Джим принялся внимательно разглядывать доску и оспаривать каждый ход, который привел к его поражению. Убедившись, что все честно, он откинулся и мрачно посмотрел на доску. Потом в его глазах медленно разгорелся боевой пыл, и он расправил плечи.

– Сыграем еще, – зловеще сказал он.

Но итог второй партии был не менее унизительным. Может быть, именно поэтому игра захватила Джима и скоро стала главной связующей силой их существования. Луиза тактично учила его, а он делал успехи так быстро, что вскоре они играли почти на равных. Они провели много памятных эпических сражений за шахматной доской, но, как ни странно, это еще больше их сблизило.

В одном она не могла с ним сравниться, хотя проявляла решительность, очень старалась и не раз была близка к победе, – в стрельбе. По воскресеньям после обеда Джим расставлял мишени в пятидесяти, ста и ста пятидесяти шагах. Луиза стреляла из маленького французского ружья, а Джим – из более тяжелых лондонских ружей. Призом служил хвост жирафа, и победитель получал право всю неделю вывешивать этот приз на своем фургоне. В тех редких случаях, когда эта честь доставалась Луизе, Смоллбой, возчик ее фургона, прихорашивался и чаще и сильнее, чем нужно, чтобы подогнать упряжку, хлопал огромным бичом.

Постепенно Луиза начала гордиться своей способностью управлять жизнью лагеря и так наслаждалась обществом Джима, что мрачные воспоминания из прошлой жизни стали постепенно тускнеть. Ночные кошмары случались реже и были не такими ужасными. Луиза начала снова радоваться жизни, как соответствовало ее возрасту; подозрительность и вечная настороженность убывали.

Однажды днем они вдвоем наткнулись на лозы тсама, полные спелых плодов. Желто-зеленые полосатые дыни были размером с голову человека. Джим заполнил ими седельную сумку и, когда вернулись в лагерь, нарезал одну толстыми ломтями.

– Один из деликатесов дикой местности. – Он протянул кусок Луизе, и она осторожно попробовала. Очень сочно, но вкус слабый и лишь чуточку сладковатый. Желая доставить Джиму удовольствие, Луиза притворилась, что ей очень нравится.

– Мой отец говорит, что однажды они спасли ему жизнь. Он несколько дней бродил в пустыне и умер бы от жажды, если бы не набрел на такую тсама. Вкусно?

Она посмотрела на светло-желтую мякоть, заполнявшую кожуру, потом на Джима. И неожиданно ее наполнило девичье озорство, чего она не помнила со смерти родителей.

– Чему ты улыбаешься? – спросил Джим.

– Вот чему! – ответила она, наклонилась над складным лагерным столом и размазала мякоть по его лицу.

Он изумленно смотрел на него, сок и желтоватая мякоть стекали с его носа и подбородка.

– Ну разве не вкусно? – спросила она и рассмеялась. – Ты так глупо выглядишь!

– Посмотрим, кто выглядит глупей!

Джим опомнился и схватил остатки дыни. Луиза в ужасе завизжала, выскочила из-за стола и побежала по лагерю. Джим бежал за ней, размахивая дыней, в измазанной рубашке и с кусками мякоти в волосах.

Слуги удивленно смотрели, как Луиза бегает по лагерю и увертывается. Но она ослабела от смеха, и наконец Джим догнал ее и одной рукой прижал к стене фургона. А второй нацелился.

– Мне очень жаль, – с трудом выговорила она. – Пожалуйста, прости меня. Я раскаиваюсь. Больше такого не случится.

– Конечно. Больше никогда! – согласился он. – Я покажу тебе, что будет, если случится.

И обошелся с ней так же, как она с ним, а когда закончил, в волосах, на бровях и даже на ушах у Луизы желтела мякоть дыни.

– Ты зверь, Джеймс Арчибальд. – Она знала, что он терпеть не может это имя. – Я тебя ненавижу.

Она пыталась посмотреть на него сердито, но опять расхохоталась. Подняла руку, собираясь его ударить, но Джим перехватил ее запястье, и она прижалась к молодому человеку.

Неожиданно оба перестали смеяться. Губы их были так близко, что дыхание смешивалось, и в глазах Луизы было что-то такое, чего он раньше никогда не видел. Чувство, которое он заметил, исчезло и сменилось ужасом. Джим знал, что все слуги наблюдают за ними.

Он с усилием выпустил ее руку и отступил, но теперь смеялся беззвучно.

– Берегись, девчонка. В следующий раз холодная дыня окажется у тебя за шиворотом.

Луиза едва не заплакала. Положение спас Баккат, который начал передразнивать их схватку. Он хватал куски дыни и бросал в Заму. К нему присоединились возчики и погонщики, во всех направлениях летали дыни. В этом шуме Луиза незаметно ускользнула в свой фургон. А когда вышла, на ней было свежее платье, и волосы аккуратно убраны длинными локонами.

– Хочешь поиграть в шахматы? – спросила она, не глядя Джиму в глаза.

Он поставил ей мат в двадцать ходов, потом удвоил счет. И подумал: нарочно она поддается, или просто что-то ее отвлекает?

На следующее утро Джим, Луиза и Баккат выехали из лагеря до рассвета, прихватив завтрак с собой в седельных сумках. Через час после выхода они остановились, чтобы напоить лошадей, и перекусили у небольшого ручья, вьющегося между лесистыми холмами у них на пути.

Они сидели друг напротив друга на поваленных стволах. Молчали и не смотрели в глаза друг другу. Воспоминание о том мгновении вчерашнего дня было еще живо в памяти, и разговор получался принужденным и чрезвычайно вежливым. После еды Луиза отнесла посуду к ручью, чтобы вымыть, а Джим оседлал лошадей. Когда она вернулась, он помедлил, прежде чем помочь ей сесть на Трухарт. Она поблагодарила его более подчеркнуто, чем требовала эта мелочь.

Они поехали в холмы, Баккат первым, на Холодке. Добравшись до вершины, он развернул лошадь и поскакал назад, лицо его было искажено каким-то сильным чувством, а речь стала почти нечленораздельной.

– В чем дело? – крикнул Джим. – Что ты увидел?

Он схватил Бакката за руку и едва не сдернул с седла.

Баккат наконец обрел дар речи.

– Дхловул! – крикнул он, словно в сильной боли. – Много-много!

Джим бросил свой повод Баккату, вытащил из футляра мелкокалиберное ружье и соскользнул с седла. Он понимал, что нельзя показываться на фоне неба, и остановился чуть ниже вершины, чтобы приготовиться. От возбуждения у него сдавило грудь, он едва дышал. Сердце, казалось, готово было выпрыгнуть изо рта. Однако у него хватило здравого смысла проверить направление ветра: он подобрал несколько сухих листьев, размял их в пальцах и посмотрел, куда несет кусочки. Ветер подходящий.

Неожиданно он почувствовал, что Луиза рядом с ним.

– Что случилось, Джим?

Она не поняла, что сказал Баккат.

– Слоны!

Джим едва мог произнести это волшебное слово.

Она мгновение смотрела на него, потом ее глаза вспыхнули, как солнечный луч в голубом сапфире.

– О Джим! Покажи!

Даже в охватившем его смятении он был благодарен Луизе: он мог поделиться с ней радостью, она рядом; в глубине души он знал, что она всегда будет рядом.

– Пойдем, – сказал он, и она самым естественным образом взяла его за руку. Несмотря на все, что произошло между ними, этот доверчивый жест поразил его. Держась за руки, они поднялись на вершину и с нее посмотрели.

Под ними лежала обширная впадина, обрамленная холмами. Она была покрыта свежей растительностью, пошедшей в рост после дождей: прежняя сгорела в сухой сезон. Зеленая, как английский газон, а по ней разбросаны высокие деревья махобахоба и колючие кусты.

И по всему дну этой чаши – в одиночку и небольшими группами – сотни слонов. Для Джима, который много раз и по-разному представлял себе первую встречу с ними, явь превзошла всякую фантазию.

– Милосердная Мария! – прошептал он. – Боже, милосердный Боже!

Луиза почувствовала, как дрожит в ее руке его рука, и сильнее сжала ее. Она поняла, что этот момент определяет его будущее, и неожиданно почувствовала гордость оттого, что она рядом, разделяет этот миг с ним. Это ее место: она словно нашла, где должна находиться.

Джим со своего наблюдательного поста видел, что большинство групп состоит из самок и детенышей. Их серые скопления походили на гранитные рифы, и форма стад менялась очень медленно: группы сходились и расходились. В этом море отдельно, отчужденно, стояли крупные самцы – массивные темные фигуры, доминирующие над окружающим и уверенные в своем могуществе.

Ниже Джима и Луизы стояло такое животное, по сравнению с которым остальные казались незначительными. Возможно, виновато было освещение, но этот слон казался темнее остальных. Уши его были расправлены, как паруса корабля, и он лениво помахивал ими. При каждом движении солнце падало на большие изогнутые бивни, и его лучи отражались, как от зеркала. Один раз самец опустил хобот, набрал у ног пыли и бросил светлым облаком на голову и плечи.

– Какой большой! – прошептала Луиза. – Не думала, что они могут быть такими.

Ее голос вывел Джима из транса, вызванного удивлением, и он оглянулся на следовавшего за ними Бакката.

– Со мной только мелкокалиберное ружье.

Два четырехфунтовых немецких ружья Джим оставил в фургоне. Слишком тяжелое и неуклюжее оружие, чтобы носить его с собой; пережив множество разочарований, Джим никак не ожидал встретить сегодня слонов, тем более в таком количестве. Теперь он сожалел о своей ошибке и понимал, что глупо использовать лондонское ружье против животного в такой броне мышц и сухожилий, с такими массивными костями. Лишь большая удача позволит маленькой пуле попасть в жизненно важные органы.

– Поезжай назад, Баккат, гони Холодка во весь опор, и привези мне два больших ружья, фляжку с порохом и оружейный пояс.

Не успел Джим договорить, как Баккат оказался в седле и галопом поскакал вниз по холму. Джим и Луиза не смотрели ему вслед, они поползли вперед, прячась за низким кустарником, чтобы их не было видно на фоне неба. На склоне они нашли купу колючих акаций, которая давала укрытие, и устроились среди пушистых ветвей и желтых цветов, усевшись рядом. Джим направил подзорную трубу на большого самца.

А когда увидел увеличенного линзами слона, ахнул от удивления, глядя на длину и толщину бивней. И хотя не насладился зрелищем в полной мере, передал трубу Луизе. Теперь она научилась хорошо ею пользоваться и направила прибор на огромное животное. Но через несколько минут ее внимание привлекли проделки слонят чуть подальше: они с писком гонялись друг за другом по лесу.

Видя, что Луиза отвлеклась от патриарха, Джим хотел отобрать у нее трубу и продолжить разглядывать самца. Но увидел, с какой нежной улыбкой она смотрела на игры малышей, и сдержался. Это свидетельствовало о глубине его чувства к ней: Джим был одержим охотничьей страстью, и его сердце сильно билось в предвкушении погони.

Но вот, к радости Джима, самец вышел из тени дерева махобахоба и начал подниматься по склону прямо к тому месту, где они сидели. Джим положил руку на плечо Луизе, чтобы предупредить ее. И когда она опустила трубу, приложил палец к губам и показал на приближающегося самца.

По мере того как самец приближался и становился все больше, лицо Луизы становилось испуганно-благоговейным. Даже днем в его абсолютно беззвучной походке было что-то сверхъестественное и тревожное: слон передвигал ноги с точностью и грацией, так не вязавшимися с его размерами, огромные мягкие подушечки полностью поглощали звук. Расслабленный хобот свисал почти до земли, его кончик время от времени разматывался и касался почвы, с ловкостью человеческих пальцев подбирая лист или стручок, играя ими и отбрасывая в сторону.

Когда самец подошел ближе, стало видно, что его обращенный к людям глаз тонет в сети глубоких серых морщин, похожих на концентрические круги паутины. Из угла глаза по шершавой щеке проторили влажную дорожку слезы, сам глаз светился умом и проницательностью. Через каждые несколько шагов концы бивней касались земли, оставляя на ней неглубокие бороздки.

Он подходил все ближе, заполняя собой все небо, и они затаили дыхание, ожидая, что попадут под эти массивные ноги или получат удар бивнем. Луиза шевельнулась, готовая вскочить и бежать, но Джим крепче сжал ее плечо и остановил девушку.

Из глубины горла и брюха самца доносился рокот, похожий на отдаленный гром. Луиза дрожала, возбуждение смешивалось у нее со страхом. Медленно, чтобы не встревожить животное, Джим поднес свое маленькое ружье к плечу и посмотрел в прицел на большую серую голову. Он почувствовал, как рядом в предчувствии выстрела застыла Луиза. И вспомнил, что говорил ему отец – куда целиться, чтобы попасть в мозг.

«Но только дурак и хвастун делает такой выстрел, – говорил сыну Том. – Есть только одна маленькая точка в огромной костяной крепости черепа. Настоящий охотник достигает цели по-другому. Он стреляет из тяжелого ружья крупной пулей и целится в плечо, чтобы пробить сердце и легкие».

Том опустил ружье, и Луиза рядом с ним расслабилась. Слон величественно прошел мимо их укрытия и в пятидесяти шагах дальше стал обрывать с дерева гварри пурпурные ягоды и привередливо отправлять их в пасть. Когда он повернулся шершавым морщинистым корпусом, Джим осторожно встал и отвел Луизу обратно за вершину хребта. Он увидел облако пыли, приближающееся со стороны фургонов, и различил светлую фигуру Холодка, скачущего галопом.

Когда Баккат подъехал, Джим сказал:

– Быстрая работа и отлично выполнена.

Он выхватил из рук Бакката, не дав ему возможности спешиться, большое ружье, быстро осмотрел оружие. Не заряжено и густо покрыто смазкой, но кремень новый и хорошей формы. Джим принялся быстро заряжать. Он забил шомполом в ствол большой блестящий шар. Пуля весом в четыре унции была вдвое больше крупной виноградины по размерам. Добавка олова в расплавленный песок сделала ее очень прочной. Когда пуля основательно улеглась на пыж и слой черного пороха, Джим внимательно осмотрел запал и поменял ружье на второе, которое Баккат держал наготове. А когда оба ружья были заряжены, Джим сказал:

– Здесь, сразу за вершиной, пасется великолепный самец. Я подберусь к нему пешком, но как только услышишь выстрел, приведи Драмфайра и принеси второе ружье.

– А мне что делать? – спросила Луиза, и Джим помедлил в нерешительности. Чутье требовало отправить ее к фургонам, но он понимал, что это будет несправедливо. Нельзя лишить ее треволнений участия в первой охоте на могучего зверя. Но что еще важнее, она, вероятно, откажется ему подчиняться, а у него не было времени на спор, который он к тому же почти обязательно проиграет. С другой стороны, нельзя оставить ее здесь. По ярким рассказам отца он знал, что после выстрела вся местность заполнится слонами, бегущими в панике во все стороны. И если один из слонов наткнется на Луизу, она окажется в смертельной опасности.

– Иди за нами, но не очень близко. Не упускай из виду меня и Бакката, но в то же время внимательно смотри по сторонам. Слоны могут прийти с любой стороны, даже сзади. Но ты можешь рассчитывать на Трухарт: она унесет тебя от опасности.

Он поставил курок на предохранительный взвод, побежал на вершину и выглянул. С тех пор как он последний раз видел самца, ничего не изменилось. Слон по-прежнему обирал ягоды с дерева гварри, головой в сторону от Джима. Ниже группы слонов отдыхали или неторопливо паслись, слонята по-прежнему бегали у ног матерей.

Джим задержался лишь для того, чтобы снова проверить направление ветра. Он чувствовал его легкое прохладное прикосновение к своему вспотевшему лицу, но потратил несколько мгновений: взял горстку пыли в пальцы. Ветер по-прежнему устойчивый и благоприятный. Джим знал, что теперь у него мало оснований скрываться. У слонов плохое зрение, и они не могут различить неподвижного человека на расстоянии в пятьдесят шагов. С другой стороны, обоняние у них феноменальное.

Ветер дул от него, и Джим, легко ступая, подбирался к самцу сзади. Он вспомнил слова отца: «Близко. Всегда подходи как можно ближе. Каждый ярд, приближающий тебя к слону, делает выстрел более верным. Тридцать шагов – слишком далеко. Двадцать хуже, чем десять. Пять шагов – самое лучшее. С такого расстояния пуля пробьет ему сердце».

Подходя ближе, Джим сбавлял шаг. Ноги его словно налились расплавленным свинцом. Дыхание стало неровным; ему казалось, что он задыхается. Ружье в руках становилось все тяжелее. Он не думал, что испугается. «Я никогда раньше не пугался, – подумал он. – Ну разве что иногда, немного».

Все ближе и ближе. И тут он сообразил, что забыл полностью взвести курок. Теперь он так близко, что самец услышит щелчок механизма. Джим медлил; слон сдвинулся с места. Большими шагами он начал спокойно огибать дерево. Сердце Джима толкнулось в ребра: теперь к нему был обращен бок, и он видел очертания массивной лопатки под рассеченной морщинистой кожей. Точно как говорил отец. Он теперь знал, куда целиться. Джим поднес приклад ружья к плечу, но слон продолжал двигаться, и его плечо закрыли спутанные ветки и густая зеленая листва. Слон остановился на дальней от Джима стороне куста и снова начал кормиться. Он был так близко, что Джим видел отдельные щетинки в его ушах и густые спутанные ресницы вокруг маленьких умных глаз, которые казались совершенно не соответствующими этой древней гороподобной голове.

«Только дурак и хвастун стреляет в мозг», – предупреждал его отец, но плечо закрыто, а он так близко. Он не может промахнуться с такого расстояния. Вначале нужно до конца взвести курок. Он прикрыл механизм рукой, стараясь заглушить звук, и отвел стальной боек. Почувствовал мгновение, когда спусковой рычаг был готов вступить в действие, и прикусил язык, сосредоточенно проводя рычаг через последнюю часть дуги.

Он смотрел на самца, стараясь силой воли приглушить лязг металла о металл. Слон, довольный, жевал, набивая пасть спелыми ягодами: внутренняя сторона его губ окрасилась пурпуром.

Щелк! Этот звук в тишине дикой природы показался Джиму оглушительным. Слон перестал жевать и на мгновение застыл. Он услышал необычный звук, и Джим понял, что слон готов обратиться в бегство.

Он смотрел на темное отверстие в ухе, медленно поднимая приклад к плечу. Стальная мушка не мешала ему смотреть: он словно глядел сквозь нее. Все его существо сосредоточилось на точке в половине пальца перед ухом слона. Он почувствовал, как сработал ударник, но его сосредоточенность была так велика, что гром выстрела удивил его.

Приклад ударил Джима в плечо и отбросил на два шага, прежде чем Джим восстановил равновесие. Длинный голубой столб дыма вырвался из ствола и словно погладил сморщенную серую кожу на виске слона. Отдача и дым затуманили зрение, и Джим не видел, куда попала пуля, но слышал, как она ударила в череп, как топор по стволу железного дерева.

Слон откинул огромную голову и с невероятной внезапностью упал, ударился о землю с такой силой, что поднял облако пыли. Земля под ногами Джима словно подпрыгнула от этого удара. Джим восстановил равновесие и с удивлением смотрел на то, что совершил. Потом торжествующе завопил:

– Он упал! Я убил его одним выстрелом!

И он двинулся вперед, чтобы насладиться зрелищем добычи, но сзади послышался топот копыт.

Оглянувшись, он увидел, что к нему на Холодке скачет Баккат, протягивает второе ружье и ведет на поводу Драмфайра.

– Меняй ружье, Сомойя! – кричал он. – Смотри! Всюду вокруг нас дхловул! Мы можем убить еще десяток, если поторопимся.

– Я должен увидеть самца, которого убил, – возразил Джим. – Отрезать ему хвост.

Отец всегда брал этот трофей, даже в разгар охоты.

– Если он мертв, то не оживет. – Баккат натянул повод, выхватил из рук Джима разряженное ружье и сунул заряженное. – Остальные исчезнут раньше, чем ты срежешь хвост. И ты их больше никогда не увидишь.

Джим колебался, с тоской глядя туда, где за деревом гварри лежал самец.

– Идем, Сомойя! Видишь, какую пыль они подняли, убегая. Скоро будет поздно.

Джим посмотрел вниз по склону и увидел, что его выстрел привел стадо в движение: слоны бежали внизу во всех направлениях. Отец рассказывал ему, что слоны испытывают инстинктивный ужас перед человеком; даже если они никогда раньше не сталкивались с этим жестоким маленьким существом, при первой же встрече с ним они убегают на сотни миль. Джим по-прежнему колебался, и Баккат настойчиво сказал:

– Сомойя, ты упускаешь возможность. – Он показал на двух самцов, пробегавших мимо на расстоянии ближе пистолетного выстрела. На бегу слоны прижали уши к плечам. – Они исчезнут раньше, чем ты три раза вдохнешь. За ними! За ними, скорей!

Слоны уже исчезали в лесу, но Джим знал, что догонит их, проскакав милю галопом. Больше он не колебался. С заряженным ружьем в руках он вскочил в седло и ударил Драмфайра пятками в бока.

– Ха! Ха! За ними, Драмфайр, дорогой!

Он направил коня вниз по склону, и они устремились в погоню. Возбуждение всадника оказалось заразительным, жеребец дико закатил глаза и на каждом шагу опускал голову, как кузнечный молот. Они неслись за убегающим стадом, быстро догоняя его. Джим прищурился, защищаясь от пыли, поднятой огромными ногами, и от колючих веток, которые царапали ему лицо. Он выбрал из двух самцов более крупного. Даже находясь за ним, он видел по обе стороны слоновьего тела гигантские изогнутые бивни.

«Готов поужинать с дьяволом, если он не больше того, что я свалил!» – возбужденно подумал Джим, поворачивая Драмфайра в сторону. Он хотел поравняться с самцом и выстрелить в уязвимое место в плече. Ружье он положил поперек луки седла и на ходу взвел курок.

И тут сзади он услышал дикое топанье разъяренного слона и почти сразу – крик Луизы.

Оба звука прозвучали приглушенно из-за растущего расстояния и топота копыт Драмфайра. Но в голосе Луизы звучало нечто такое, отчего все нервы в теле Джима напряглись. В крике звучал ужас. Джим повернулся в седле, посмотрел назад и увидел, что Луиза в опасности.

Подчиняясь приказу Джима, Луиза держалась сзади; вслед за Холодком Трухарт шагом поднялась на вершину. Луиза видела Джима в двухстах шагах впереди. Он повернулся к ней спиной и скакал вперед, полупригнувшись и держа ружье на уровне пояса.

Вначале она не заметила самца. Серый цвет помогал ему, как облачку дыма, сливаться с кустом. Но тут Луиза различила его силуэт и ахнула. Слон казался горой, а Джим был так близко к нему, что она испугалась за него. Она остановила Трухарт и зачарованно смотрела, как Джим подбирается ближе. Луиза видела, что слон поменял свою позицию и зашел за дерево гварри, и ей на мгновение показалось, что он пытается уйти от Джима. Потом она увидела, как Джим выпрямился и поднял ружье. Когда он прицелился, ружье словно коснулось головы слона; послышался выстрел, громкий, как хлопанье паруса «Золотой чайки», когда корабль разворачивался в бурю.

Синий пороховой дым кипел и вихрился на ветру; слон упал, словно на него обрушилась лавина. И тут все вокруг поглотили смятение и крики, Баккат, ведя за собой в поводу Драмфайра, проскакал мимо нее вперед, туда, где стоял Джим. Джим сел на коня, и, оставив слона лежать там, где он упал, они с Баккатом понеслись по склону за двумя другими гигантскими самцами, которых до этого мгновения Луиза не замечала.

Луиза позволила им уйти. Она обнаружила, что, сама того не сознавая, легким нажимом колен направляет Трухарт к дереву, за которым лежал слон. Она не пыталась остановить кобылу, и по мере приближения ее любопытство разгоралось. Она приподнялась на стременах, чтобы заглянуть за дерево, стараясь увидеть упавшего там гиганта.

Она почти поравнялась с деревом, когда уловила движение, слишком легкое и незначительное для такого огромного зверя. Подъехав ближе, она поняла, что видела движение короткого хвоста слона. Пучок щетины на конце хвоста был рваный и изношенный, как старая кисточка художника.

Луиза уже собиралась спешиться и подвести Трухарт к туше, чтобы рассмотреть великолепный изогнутый желтый бивень, который ее особенно заинтересовал. И тут, не веря своим глазам, с ужасом увидела, что слон встал. Он одним быстрым движением оказался на ногах, проворный и настороженный, словно проснулся после легкого сна. Постоял мгновение, как будто прислушиваясь. Из раны на виске по серой морщинистой щеке тек яркий ручеек крови. Луиза уже вынула одну ногу из стремени и сейчас едва не упала, но с усилием удержалась в седле.

Слон услышал фырканье Трухарт и повернулся к ним. Его широкие уши распахнулись: слон увидел своих мучителей. Запах лошади и человека заполнил его голову, чуждый запах, какого он никогда не знал раньше, но запах, насыщенный опасностью.

Слон качнул головой. От этого мощного движения его уши захлопали, и он яростно, оскорбленно затрубил. Кровь брызнула из раны, и ее капли окропили Луизе лицо, теплые, как дождь, и она отчаянно закричала:

– Джим! Спаси меня!

Слон прижал хобот к груди и поднял уши, верхние концы которых загнулись: поза высшей агрессивности. И бросился на лошадь и всадницу. Трухарт развернулась, прижала уши и понеслась галопом. Она словно летела, едва касаясь земли, но слон не отставал, он снова и снова яростно трубил, и из раны на его голове текла темная кровь.

Трухарт наддала и начала уходить, но в это мгновение перед ней появилась живая изгородь из колючих кустов, и лошадь вынуждена была замедлить бег и взять в сторону, чтобы обойти препятствие. Слон не колебался, он пронесся через колючий кустарник, словно тот вовсе не существовал, и наверстал проигрыш в расстоянии. Теперь он был еще ближе, чем вначале.

Луиза с ужасом увидела впереди каменистую почву и заросли колючек, преграждающие путь. Слон загнал их в ловушку, где даже резвость Трухарт была бесполезна. Луиза вспомнила о маленьком французском ружье под своей правой ногой. В ужасе она забыла о его существовании, но теперь поняла: это единственное, что может помешать слону стащить ее с седла. Оглянувшись, она увидела, что длинный змеевидный хобот уже тянется к ней.

Она вытащила ружье из чехла, одним движением развернулась и взвела курок. Снова невольно закричала, завидев хобот прямо перед своим лицом, и вскинула ружье. Огромная голова заполнила все поле зрения, и Луиза не целясь выстрелила в морду.

Легкая пуля не могла пробить толстую шкуру и кости черепа, но одно место у слона оказалось уязвимым. По невероятной случайности пуля нашла это место. Она косо вошла в глазницу и разорвала глазное яблоко, мгновенно ослепив слона с той же стороны головы, где была нанесенная Джимом рана.

Слон покачнулся и начал отставать от Трухарт, но почти сразу пришел в себя и снова устремился в погоню. Все внимание Луизы было обращено на то, чтобы перезарядить ружье, но она никогда не делала этого на скаку и в галопе, порох высыпался из фляжки, и его унес ветер. Луиза оглянулась и увидела, что слон смотрит на них правым глазом и опять тянется хоботом. Она поняла, что на этот раз он ее достанет.

Поглощенная мыслями о неизбежном, она не заметила густых зарослей впереди. Трухарт повернула, чтобы не налететь на них, и Луиза, потеряв равновесие, покачнулась в седле. Выронив ружье, она ухватилась за луку. Оружие со стуком упало на каменистый грунт.

Луиза наполовину висела на седле, а лошадь тащила ее вдоль зарослей. Крючки шипов были увенчаны алыми острыми иглами. Они впивались в одежду и плоть Луизы, как тысячи кошачьих когтей. Невозможно было сопротивляться их объединенной силе, и Луизу сорвало со спины Трухарт. Кобыла с пустым седлом поскакала дальше, оставив Луизу висеть на колючках кустарника.

Слон, обращенный к ней ослепшим глазом, потерял ее из виду, но продолжал чуять ее запах: запах крови из тысяч крошечных ран был чрезвычайно силен. Позволив Трухарт беспрепятственно убежать, самец повернул обратно. И начал вытянутым хоботом искать Луизу, пробиваясь сквозь заросли – непроницаемая толстая шкура позволяла ему это, – ориентируясь по шумным рывкам Луизы и ее запаху. Девушка поняла опасность и застыла.

Она неподвижно висела на шипах и покорно смотрела, как ищущий конец хобота приближается к ней. Он коснулся ее сапога, потом обернулся вокруг лодыжки. С невероятной силой ее вырвало из кустов, при этом шипы рвали ей одежду и кожу.

Луиза висела вниз головой: слон хоботом держал ее за ногу. Давление на лодыжку усиливалось, и Луиза боялась, что в любое мгновение кость может лопнуть. По рассказам Джима она знала, что произойдет дальше. Слон высоко поднимет ее и с чудовищной силой ударит головой о каменистую землю. И будет бить снова и снова, пока не сломаются все кости в теле, а потом наступит на нее и раздавит, продолжая протыкать бивнями.

Услышав первый крик Луизы и трубный голос самца, Джим повернулся в седле. Он сразу прекратил погоню за двумя слонами и так натянул повод, что Драмфайр встал на дыбы. В ужасе, не веря своим глазам, Джим смотрел назад.

– Я же его убил! – выдохнул он. – Оставил его мертвым!

Но он сразу вспомнил предупреждение отца. «Мозг у него маленький и размещен совсем не там, где ты думаешь. Если промахнешься хоть на долю мизинца, зверь упадет, как камень, но он только оглушен. А когда придет в себя, будет во много раз опасней, чем раньше. Я видел, как многие хорошие люди гибли так. Никогда не полагайся на этот выстрел, Джим, мой мальчик, иначе пожалеешь об этом».

– Баккат! – закричал Джим. – Держись близко, со вторым ружьем!

Он ударил Драмфайра шпорами и галопом направил назад.

Луиза и слон бежали прямо от него, а он медленно догонял их. Сознание бессилия охватило его и ослабило: он видел, что Луиза будет убита раньше, чем он догонит их, по его вине – он оставил разгневанного слона в ситуации, когда тот смог напасть на нее.

– Я иду! – кричал он. – Держись!

Он пытался подбодрить ее, но Луиза никак не показала, что услышала его сквозь гром копыт и трубные крики слона. Джим видел, как она повернулась в седле и выстрелила из маленького женского ружья, но хотя слон слегка пошатнулся после этого выстрела, от преследования он не отказался.

Потом Джим в отчаянии увидел, как Луиза наскочила на кусты и слетела с седла. Слон повернул, продолжая охоту на нее, а она беспомощно билась в хватке кустов. Однако эта задержка позволила Джиму приблизиться настолько, что Драмфайр заартачился и заржал, уловив звериный запах слона и его угрожающее присутствие. Безжалостно пришпоривая жеребца, Джим заставил его приблизиться еще больше, ожидая возможности сделать решающий выстрел. Он знал, что его пуля должна сломать кость или повредить внутренние органы, чтобы отвлечь слона. Но ему мешали непрерывное движение, шум и облака пыли. Слон шел сквозь кусты, и качающиеся ветви закрывали его и мешали Джиму прицелиться. Драмфайр, не прерывая стремительной скачки, махал головой и пытался уйти от страшной угрозы.

Джим видел Луизу, висящую на кустах. Она не проявляла никаких признаков жизни. Он подумал, что при падении она могла сломать шею или разбить голову. Мысль о том, что он может ее потерять, была слишком мучительна, и он всей физической силой и силой воли гнал жеребца вперед. Неожиданно слон нашел обмякшее тело Луизы и выдернул его из кустов. Джим не решился выстрелить ему в голову, опасаясь попасть в Луизу. Он вынужден был ждать, пока зверь попятится и повернется к нему боком. Джим наклонился в седле, так что ствол едва не касался грубой серой кожи, и выстрелил.

Пуля попала слону в плечо там, где соединяются плечевая кость и лопатка, раздробив кости. От силы выстрела слон качнулся и взмахнул хоботом, удерживая равновесие на трех ногах. Он выпустил ногу Луизы, и девушка упала в кусты, которые помешали ей удариться оземь.

Слон повернулся к Джиму. Он размахивал ушами, трубил от боли и гнева и вытянул хобот, чтобы сорвать Джима с седла. Но ему мешала сломанная передняя нога, и Джим увел жеребца, ускользнул за пределы досягаемости слона и поскакал назад, навстречу Баккату, который приближался со вторым ружьем. Со стремительностью, рожденной долгим опытом, они обменялись ружьями.

– Перезаряди! Быстрей! – крикнул Джим и, держа второе ружье, повернулся к слону, который с трудом тащился ему навстречу, хромая на трех ногах; раненая передняя нога бесполезно висела.

Теперь Джим видел, что выстрел Луизы ослепил слона на один глаз: по щеке самца текли кровь и желе из глаза. Он помчался в другую сторону, приближаясь к слону со слепого бока, и подъехал так близко, что конец бивня задел его плечо; не сдерживая галоп Драмфайра, Джим выстрелил слону в грудь. Самец пошатнулся. На этот раз тяжелая четырехунциевая пуля прошла глубоко, повредив внутренние органы и клубок артерий и вен в глубине грудной клетки. Рана смертельная, но зверь умрет не сразу.

Джим решил, что пока Луиза остается в гуще кустов, она вне опасности. И поскакал назад к Баккату, который спешился, чтобы быстрее перезарядить ружье. Нужно мужество, чтобы спешиться перед раненым слоном.

«Мужества ему не занимать», – подумал Джим, глядя, как Баккат заканчивает сложный процесс перезаряжания тяжелого ружья. Драмфайр нервно приплясывал по кругу, и Джим оглянулся, чтобы не упускать из виду слона. И вскрикнул в тревоге: он увидел, как Луиза на четвереньках выползает из колючих кустов чуть ли не под ногами у слона. Теперь она снова оказалась в смертельной опасности. Джим бросил пустое ружье и, не дожидаясь, пока Баккат закончит перезаряжать, поскакал обратно. Он снова повернул так, чтобы приблизиться к слону со слепой стороны: так он мог подойти гораздо ближе.

Очевидно, наполовину оглушенная Луиза встала, оберегая ногу, которую схватил хоботом слон. Она увидела скачущего к ней Джима и захромала навстречу, подняв руки. Выглядела она ужасно, вся ее изорванная шипами одежда была в крови. Вся кожа покрыта царапинами и пылью, а волосы свесились на лицо.

Драмфайр проскакал так близко от слона, что кровь из раны в плече животного окрасила штаны Джима на колене, но когда слон повернулся и попытался хоботом прихлопнуть его, как муху, Джим прижался к холке жеребца, уклоняясь от удара. Они подскакали к Луизе, и Джим, не останавливаясь, наклонился в седле, держась только коленями, одной рукой обхватил Луизу и усадил за собой. Она сразу обхватила его за пояс и прижалась лицом к его потной спине между лопатками. Она всхлипывала от боли и испуга и не могла вымолвить ни слова. Он отвез ее на вершину холма, соскочил с лошади и протянул руки, чтобы снять ее со спины Драмфайра.

Она по-прежнему не могла говорить, но слова были ненужны и неуместны. Ее глаза, так близко к его глазам, выражали всю ее благодарность и иные чувства, слишком сложные и смешанные, чтобы она могла их высказать.

Джим осторожно опустил ее на землю.

– Где болит? – спросил он. В его голосе звучала тревога. Волнение от такого близкого столкновения со смертью ясно читалось на его лице, и это придало Луизе сил. Она продолжала держаться за Джима, когда он ее опустил.

– Лодыжка… но это ерунда, – прошептала она.

– Давай посмотрим, – сказал Джим, и она убрала руку с его шеи. – Которая? – спросил он, и она показала. Он снял с ноги Луизы сапог и осторожно потрогал больное место. – Не сломана.

– Нет. – Она села. – И болит не очень.

Она убрала с лица золотые волосы, и Джим увидел, что из ее щеки торчит шип. Он вытащил его, и она поморщилась от боли, но не отвела взгляд.

– Джим, – прошептала Луиза.

– Да, мой маленький Ежик?

– Ничего, только… – Она замолчала, не в силах продолжать, потом запинаясь продолжила: – Мне нравится, когда ты меня так называешь.

– Я рад твоему возвращению, – сказал Джим. – На мгновение мне показалось, что ты нас покинула.

– Должно быть, от таких картин у детей бывают кошмары.

Она больше не смотрела ему в глаза и пыталась стереть пыль с лица.

«Только женщина способна в таких обстоятельствах думать о своей внешности», – подумал Джим, но вслух этого не сказал.

– Ты выглядишь сейчас как та, о ком я всегда мечтал, – ответил он вместо этого, и Луиза под слоем пыли покраснела.

Тут подъехал на Холодке Баккат с двумя заряженными ружьями.

– Самец еще может уйти от нас, Сомойя, если ты ему позволишь, – сказал он.

Джим опомнился и вспомнил об окружающем. Он увидел, что слон медленно спускается с холма, приволакивая раненую ногу и качая от боли в глазу головой.

– О Джим, – прошептала Луиза. – Бедняга ужасно страдает. Не позволяй ему страдать.

– Это не потребует много времени, – пообещал Джим. Он сел на Драмфайра и взял у Бакката ружье. Потом спустился с холма, обогнал слона и остановил жеребца прямо перед ним. Взвел курок и стал ждать.

Слон как будто не замечал их и продолжал неловко, с трудом приближаться. В десяти шагах Джим выстрелил ему прямо в грудь. Пуля впилась в морщинистую кожу, а он, гарцуя, развернул Драмфайра. Слон не пытался их преследовать. Он стоял неподвижно, как памятник, и из свежей раны била алая сердечная кровь, яркая, как фонтан на солнце.

Джим поменял у Бакката ружье и вернулся туда, где стоял слон. Он приближался шагом со слепой стороны. Слон начал слегка раскачиваться, издавая низкий, грудной звук. Джим почувствовал, как воинственная страсть оставляет его, сменяясь печалью и сожалением. Убивая эту благороднейшую добычу, он напряженно ощутил вечную трагедию убийства. Потребовались усилия, чтобы снова поднять ружье и выстрелить. Слон содрогнулся, принимая пулю, и начал пятиться, но движения его были медленными и неуверенными. Потом он тяжело и порывисто вздохнул.

И упал, как падает под топором или пилой высокое дерево, вначале медленно, потом все быстрее, пока не раздастся удар, от которого вздрогнут холмы по всей долине.

Баккат спешился и прошел вперед. Здоровый глаз слона был широко открыт, и Баккат легко провел пальцем по краю ресниц. Глаз не мигнул.

– Все кончено, Сомойя. Теперь он навсегда принадлежит тебе.

Луиза говорила, что раны не мешают ей двигаться, но Джим не разрешил ей возвращаться в лагерь верхом. Они с Баккатом срезали два длинных гибких ствола и с помощью системы ремней и одеял соорудили волокушу, которую могла тащить Трухарт. Джим осторожно уложил Луизу и по пути к фургонам выбирал самую ровную дорогу.

Хотя Луиза смеялась и говорила, что более легкого путешествия у нее не бывало, но к тому времени как они достигли лагеря, ее раны охватило онемение. Встав с носилок, она заковыляла к своему фургону, как старуха.

Встревоженный Джим держался рядом с ней, понимая, что непрошеная помощь может быть отвергнута. И удивился и обрадовался, когда она оперлась о его плечо, поднимаясь по ступенькам фургона. Он оставил Луизу снимать грязную одежду и вытаскивать колючки, а сам стал следить за тем, как нагревают воду и готовят сидячую ванну. Зама и слуги извлекли из глубины фургона Луизы сундук и на его место поставили ванну. Потом наполнили ее горячей водой. Когда все было готово, Джим вышел; через полог он слышал всплески и сочувственно морщился, когда Луиза вскрикивала от болезненного прикосновения горячей воды к царапинам и уколам. Решив, что она вымылась и оделась, он попросил разрешения войти в фургон.

– Да, заходи, я одета скромно, как монашка.

Луиза была в халате, подаренном Сарой Кортни. Он закрывал все тело от подбородка до щиколоток и руки до запястий.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросил Джим.

– Я натерла мазью твоей тети Ясмини больную лодыжку и почти все остальные больные места.

Она приподняла халат на несколько дюймов и показала перевязанную лодыжку. Жена Дориана Кортни хорошо знала арабскую и восточную медицину. Ее знаменитые мази считались в семье панацеей. Сара поставила в медицинский сундучок, который приготовила в дорогу, десяток флаконов с этими мазями. Один такой открытый флакон стоял рядом с постелью Луизы, и внутри фургона приятно пахло травами.

Джим не вполне понимал, к чему это было сказано, но на всякий случай глубокомысленно кивнул. Луиза покраснела и, не глядя на него, сказала:

– Однако шипы есть в таких местах, до которых мне не дотянуться. И там столько синяков, что хватило бы на двоих.

Джиму не пришло в голову, что она просит его о помощи, и ей пришлось выразиться яснее. Подняв руку, она протянула ее за плечо как могла далеко.

– Мне кажется, что там торчат все шипы леса.

Он продолжал молча смотреть на нее, и тогда Луиза окончательно презрела деликатность и скромность.

– В сундуке возьми пинцет и иголки, – сказала она, поворачиваясь к нему спиной и спуская халат. – В одном месте, под лопаткой, особенно болит. – Она коснулась этого места. – Словно гвоздь распятия.

Он с трудом сглотнул, поняв наконец, чего она хочет, и потянулся за пинцетом.

– Я постараюсь не причинять тебе боль, но кричи, если будет больно.

Впрочем, Джиму часто приходилось заботиться о больных и раненых животных, и действовал он хоть и решительно, но мягко и осторожно.

Луиза легла лицом вниз на тюфяк и покорилась его действиям. Хотя вся ее спина была исцарапана, во многих местах проколота и из отверстий сочились лимфа и кровь, кожа в неповрежденных местах оставалась гладкой и блестящей, как мрамор. Когда Джим впервые увидел ее, она была худой и выглядела бродяжкой, но с тех пор изобилие хорошей еды и езда верхом укрепили и сформировали ее мышцы. Джим никогда не видел более прекрасного тела, пусть и столь израненного. Он работал молча, не доверяя голосу; Луиза тоже молчала, только изредка негромко ахала.

Когда он отогнул край халата, чтобы добраться до нового места, она передвинулась, чтобы ему было удобней. Еще чуть ниже, и показалась щель, разделяющая ягодицы, такая тонкая и светлая, что была не видна, пока не изменился угол освещения. Джим отодвинулся и отвел взгляд, хотя ему было очень трудно это сделать.

– Дальше не могу, – выпалил он.

– Почему? – спросила она, не отрывая лица от подушки. – Я чувствую там шипы, которые нуждаются в твоем внимании.

– Скромность не позволяет.

– Значит, ты предпочитаешь, чтобы ради твоей драгоценной скромности у меня воспалились раны и я умерла от заражения?

– Не шути так!

Мысль о ее смерти поразила Джима в самое сердце. Сегодня утром она была на волосок от нее.

– Я не шучу, Джеймс Арчибальд. – Луиза подняла голову и с ледяным выражением посмотрела на него. – Я ни к кому больше не могу обратиться. Считай себя врачом, а меня – пациенткой.

Линии ее обнаженных ягодиц были чище и симметричнее любых геометрических чертежей, какие он изучал. Кожа под его пальцами – шелковистой и теплой. Вытащив шипы и смазав раны бальзамом, Джим отмерил дозу опия. И наконец смог покинуть ее фургон. Но ноги у него подгибались, и он шел с трудом.

Ужинал Джим у костра один. Зама поджарил большой кусок слоновьего хобота, который его отец и другие любители считали главным деликатесом африканского буша. Но у Джима от попыток разжевать мясо болели челюсти, а вкус показался похожим на вареную древесину. Когда огонь костра начал гаснуть, усталость взяла свое. Джиму хватило сил заглянуть за клапан фургона Луизы. Девушка лежала лицом вниз, укрывшись кароссом, и спала так крепко, что Джиму пришлось прислушиваться, чтобы различить звуки ее дыхания. Оставив ее, он побрел к своей кровати. Разделся, бросил одежду на пол и упал на постель.

Проснулся он в смятении, не понимая, слышит наяву или во сне. Голос Луизы был полон ужаса:

– Джим, Джим! Помоги!

Он вскочил, чтобы бежать к ней, но вспомнил, что голый. Пока он ощупью отыскивал штаны, она снова закричала. Надевать штаны было некогда; держа их перед собой, он побежал спасать ее. Спрыгнув, ударился коленом об откидную доску фургона, бросился к фургону Луизы и влетел в него.

– Луиза? Что с тобой?

– Скачи! Скачи быстрей! Не позволяй ему коснуться меня! – кричала она. Джим понял, что она кричит в кошмаре. Разбудить ее было нелегко. Пришлось схватить за плечи и потрясти.

– Джим, это ты? – Она наконец вырвалась из мира сна. – Мне снился ужасный сон. Опять этот слон.

Она вцепилась в него, и он подождал, пока она успокоится. Луиза раскраснелась, у нее был жар, но немного погодя он сумел снова уложить ее и накрыть кароссом.

– Спи, маленький Ежик, – сказал он. – Я буду близко.

– Не оставляй меня, Джим. Побудь еще немного.

– Пока ты не уснешь, – согласился он.

Но он уснул раньше ее. Луиза почувствовала, как он расслабился и вытянулся рядом с ней. Дыхание его стало медленным и ровным. Он не касался ее, но его присутствие действовало успокаивающе, и постепенно Луиза тоже начала засыпать. На этот раз темные фантазии не преследовали ее.

Когда она пробудилась на рассвете от звуков просыпающегося лагеря, то потянулась, чтобы дотронуться до Джима, но его не было. И она остро ощутила утрату.

Она оделась и с трудом вышла из фургона. Джим и Баккат промывали царапины и мелкие раны, которые Драмфайр и Трухарт получили во вчерашней битве со слоном, и в награду за храбрость кормили лошадей драгоценным овсом с отрубями, смешанным с патокой. Увидев выходящую из фургона Луизу, Джим тревожно вскрикнул и побежал к ней.

– Ты должна лежать. Что ты здесь делаешь?

– Собираюсь готовить завтрак.

– Что за вздор? Зама сегодня обойдется без твоих указаний. Ты должна отдыхать.

– Не обращайся со мной как с ребенком, – ответила она, но ее ответу не хватало задора, и она улыбнулась Джиму, ковыляя к костру. Он не стал спорить. Утро было великолепное, яркое и прохладное и обоих привело в солнечное настроение. Ели под деревом под птичьи песни в ветвях, еда стала небольшим праздником в честь вчерашних событий. Оживленно обсуждали все подробности охоты, заново переживая возбуждение и ужас, но ни один из них не упоминал о ночных событиях, хотя думали они о них непрерывно.

– Теперь мне нужно вернуться к туше, чтобы извлечь бивни. Эту работу я никому не могу поручить. Неосторожное движение топора безвозвратно уничтожит слоновую кость, – сказал Джим Луизе, вытирая тарелку пресным хлебом. – Сегодня дам Драмфайру отдохнуть, он вчера перетрудился. Поеду на Вороне. Трухарт останется в лагере, она хромает, как ты.

– Тогда я поеду на Олене, – ответила Луиза. – Мне недолго натянуть сапоги.

Оленя, сильного, но послушного жеребца, они отобрали у полковника Кайзера.

– Ты должна остаться в лагере, чтобы полностью оправиться.

– Мне нужно вернуться за ружьем, я уронила его в кустах.

– Неубедительный предлог. Ружье могу отыскать я.

– Неужели ты думаешь, что я пропущу вытаскивание бивней, ради которых мы рисковали жизнью?

Он раскрыл рот, собираясь возражать, но по ее лицу понял, что это бесполезно.

– Велю Баккату седлать Оленя.

Существовало два традиционных метода извлечения бивней. Тушу можно оставить разлагаться, и, когда хрящи, удерживающие бивни в гнездах, размягчаются и распадаются, те можно рывком отделить от черепа. Но это дело долгое и зловонное, а Джиму не терпелось побыстрее заполучить трофей во всем его великолепии. Луизе тоже.

Вернувшись, они увидели над тушей самца стаю падальщиков, затмевавшую небо. Это было огромное сборище хищных птиц: орлы всех видов, а также журавли-могильщики с их чудовищными клювами и лысыми головами, которые казались обваренными. Ветви деревьев вокруг мертвого слона скрипели под тяжестью этой пернатой орды. Когда Джим и Луиза подъехали к туше, разбежалась стая гиен, а маленькие рыжие шакалы, насторожив уши, смотрели на них из колючих кустарников блестящими глазами. Стервятники выклевали глаза слона и пробивались через его задний проход, но не смогли прорвать толстую шкуру и добраться до плоти. Там, где на туше сидели стервятники, остались белые полосы их экскрементов. Джим почувствовал гнев при виде осквернения благородного животного. Он сердито извлек из футляра ружье и выстрелил в стервятника на вершине одного дерева. От удара свинцовой пули отвратительная птица упала клубком перьев и бьющихся крыльев. Остальные взлетели с насестов и присоединились к другим, кружащим в небе.

Отыскав свое ружье, Луиза увидела, что ложе лишь слегка поцарапано. Она вернулась и выбрала себе наблюдательный пункт в тени. Сидя на потнике, она зарисовывала процедуру и делала на полях рисунков примечания.

Первой задачей Джима было отделить огромную голову от туловища. Это делается для облегчения работы: иначе потребуется пятьдесят или больше человек, чтобы перевернуть тушу с одного бока на другой. Отделение головы заняло все утро. Мужчины, раздевшись по пояс, вспотели под полуденным солнцем, прежде чем дело было сделано.

Дальше пришлось удалить шкуру и вырубить кость вокруг бивней осторожными ударами топора – трудная работа. Джим, Баккат и Зама работали по очереди, неловким возчикам и погонщикам они драгоценную слоновую кость не доверяли. Вначале один, потом другой бивень извлекли из костного канала и уложили на нарезанную мягкую траву. Быстрыми ударами кисти Луиза запечатлела момент, когда Джим склонился к бивням и острием ножа высвободил у конца каждого бивня длинный конический нерв. Нервы извивались, белые и гибкие, как желе.

Бивни закутали в траву, погрузили на спины вьючных лошадей и торжественно повезли в лагерь. Джим распаковал весы, которые отец дал ему именно для этой цели, и подвесил их к ветке дерева. Потом при всех по одному взвесил бивни. Правый бивень слона, рабочий, более истертый, весил 143 фунта. Левый, более крупный, – ровно 150 фунтов. Оба были коричневыми от сока растений, но основания, находившиеся под защитой хрящей и костей, – замечательного кремового цвета, как драгоценный фарфор.

– Через Хай-Уэлд прошли сотни бивней на продажу, но таких больших я никогда не видел, – гордо сказал Джим Луизе.

* * *

Вечером они засиделись у костра. Баккат, Зама и слуги завернулись в одеяла и спали у своих костров, когда Джим провел Луизу к ее фургону.

Потом он долго лежал на своей постели голый – ночь была теплая. Засыпая, он слышал вопли и хохот гиен, которые бродили вокруг лагеря, привлеченные запахом слоновьего мяса, развешанного на стойках для копчения. Последней его мыслью было, достаточно ли прочно Смоллбой и другие слуги закрепили кожаную упряжь фургонов, чтобы не дотянулись стервятники. Своими мощными челюстями гиена разгрызает самую прочную кожу так же легко, как сочную устрицу. Но Джим знал, что Смоллбой всегда в первую очередь заботился о безопасности упряжи, и позволил себе уснуть.

Проснулся он внезапно оттого, что фургон под ним слегка качнулся. Первая его мысль стала продолжением последней: наверно, гиена пробралась в лагерь. Он сел и потянулся к заряженному мушкету, который всегда лежал возле постели, но, не успев коснуться ружья, он застыл и смотрел на входной клапан.

Было еще две ночи до полнолуния, и по положению луны он видел, что полночь миновала. Мягкий свет луны проникал сквозь клапан. В этом свете виден был силуэт Луизы – воздушная волшебная фигура. Лица ее Джим не видел: оно было в тени, но волосы светлым водопадом лились ей на плечи.

Девушка сделала робкий шаг к постели. Потом остановилась. По тому, как она наклонила голову, Джим понял, что она стыдится или боится, а может, и то и другое.

– Луиза? Что с тобой?

– Не спится, – прошептала она.

– Я могу что-нибудь сделать?

Она ответила не сразу, но медленно подошла и села рядом с ним.

– Пожалуйста, Джим, будь добр ко мне. Будь терпелив со мной.

Они лежали молча, не касаясь друг друга, тела их были напряжены. Никто не знал, что делать дальше.

Молчание нарушила Луиза.

– Джим, поговори со мной. Хочешь, я вернусь в свой фургон?

Ее раздражало, что он, обычно такой смелый, сейчас робеет.

– Нет, не уходи, – попросил он.

– Тогда поговори со мной.

– Не знаю, чего ты ждешь от меня, но расскажу, что у меня на уме и в сердце, – сказал он. Немного подумал и заговорил шепотом: – Когда я впервые увидел тебя на палубе корабля, мне показалось, что я всю жизнь ждал этого мгновения.

Она негромко вздохнула, и Джим почувствовал, как она расслабилась, точно кошка, растянувшаяся на теплом солнце. Приободрившись, он продолжал:

– Глядя на отца и мать, я часто думал, что Господь для каждого мужчины создает женщину.

– Из ребра Адама, – прошептала она.

– Я верю, что ты мое ребро, – сказал он. – И не смогу найти счастье и радость без тебя.

– Продолжай, Джим. Не молчи.

– Я верю, что все ужасы, пережитые тобой до нашей встречи, все наши общие трудности и испытания – все это имело одну цель: испытать и закалить нас, как сталь в огне.

– Я об этом не думала, – сказала она, – но сейчас вижу, что это правда.

Джим коснулся ее руки. Ему показалось, что между их пальцами проскочила искра, как при возгорании пороха в затворе. Луиза отдернула руку. Джим понял, что миг, хоть и очень близкий, еще не наступил. Он убрал руку. И Луиза снова расслабилась.

Однажды дядя Дориан подарил ему жеребенка, которого еще не приучали к удилам и седлу. Было очень похоже: недели и месяцы медленного продвижения, удач и отступлений, но в конце концов лошадь полностью поверила ему и стала невообразимо прекрасным и удивительным существом. Он назвал ее Виндсонг – «Песня ветра», и держал ее голову, когда она умерла от африканской болезни лошадей.

Повинуясь порыву, он рассказал о ней Луизе, о том, как любил ее и как она умерла. Луиза лежала рядом с ним в темноте и завороженно слушала. А когда он умолк, заплакала, как ребенок, но не горькими слезами, как часто в прошлом.

Потом, по-прежнему лежа рядом с ним, но не касаясь его, она наконец уснула. Джим слушал ее легкое дыхание, пока не уснул сам.

* * *

Почти месяц они шли за слонами на север. Отец не зря предупреждал его: потревоженные людьми большие животные уходят на сотни миль в другую местность. И идут длинными большими шагами, за которыми не может долго поспевать даже сильная лошадь. Весь южный материк – их владение, и старые вожаки стада знают все горные проходы и все озера, каждую реку, озеро и водный источник на пути; они умеют избегать пустынь и опустошенных местностей. Они знают леса, изобилующие плодами и свежей зеленью, знают крепости, в которых недоступны для нападений.

Однако Баккат легко читал их следы и шел за ними в такую глушь, где даже он раньше никогда не бывал. Следы приводили к источникам хорошей воды и к проходам в горах.

Наконец они пришли к реке в широком травянистом вельде; речная вода была свежей и чистой. Джим пять дней кряду наблюдал в полдень за положением солнца, пока не убедился, что точно отметил их положение на отцовской карте. И он и Луиза поражались, какое огромное расстояние преодолели неторопливо вращающиеся колеса фургонов, чтобы доставить их сюда.

Каждый день они оставляли лагерь на берегу реки и исследовали местность по всем направлениям. На шестой день они поднялись на высокий круглый холм, откуда открывался вид на равнины за рекой.

– С самых границ колонии мы не видели следов других людей, – заметила Луиза, – только след одного фургона три месяца назад и рисунки племени Бакката в горных пещерах.

– Пустая земля, – согласился Джим, – и я люблю ее такой – ведь все, что в ней есть, принадлежит мне. Я чувствую себя богом.

Луиза улыбнулась его горячности. Ей он действительно казался молодым богом. Он дочерна загорел на солнце, а его руки и ноги были покрыты словно вырубленными из гранита мышцами. Несмотря на то что ему часто подстригали волосы овечьими ножницами, они отросли и падали ему на плечи. Взгляд, привыкший всматриваться в далекий горизонт, был спокойным и ровным. Осанка выдавала уверенность в себе и властность.

Луиза больше не могла себя обманывать или отрицать, что за последние месяцы ее чувства к нему изменились. Он сотни раз доказывал, что полон достоинств. И теперь превратился в центр ее существования. Но сначала она должна была окончательно сбросить бремя прошлого, потому что даже сейчас, закрывая глаза, видела зловещую голову в черной кожаной маске и холодные глаза за прорезями этой маски. Ван Риттерс, хозяин Хоис-Брабанта, все еще с ней.

Джим повернулся к ней, и она отвернулась: он может подсмотреть ее черные мысли.

– Гляди! – воскликнула она. – Там, за рекой, поле диких маргариток.

Он заслонил глаза и посмотрел туда, куда она показывала вытянутой рукой.

– Сомневаюсь, что это цветы, – покачал он головой. – Слишком ярко блестят. Думаю, ты видишь меловые камни или белый кварц.

– Я уверена, что это маргаритки, как те, что растут у реки Гариеп. – Луиза послала Трухарт вперед. – Давай переправимся и посмотрим.

Она уже спускалась с холма, не оставляя ему выбора, кроме как следовать за ней, хотя цветы его не интересовали.

Хорошо протоптанная звериная тропа через рощу диких ив привела их к броду. По пояс в зеленой воде они переправились через реку и поднялись на крутой противоположный берег. Загадочное белое поле блестело на солнце неподалеку, и они поскакали к нему.

Луиза скакала впереди. Неожиданно она натянула поводья, и смех замер на ее устах. Она молча в ужасе смотрела на землю под собой. Джим сошел со стремени и, ведя за собой Драмфайра, медленно двинулся вперед. Вся поверхность земли под ногами была усыпана человеческими костями. Он остановился и поднял череп.

– Ребенок, – сказал он, поворачивая в руках маленький череп. – Ему разбили голову.

– Что здесь происходило, Джим?

– Бойня, – ответил он, – и сравнительно недавно, потому что, хотя птицы склевали всю плоть, гиены еще не разгрызли кости.

– Как это произошло?

Трагические останки тронули Луизу, и ее глаза были полны слез.

Он протянул ей детский череп, чтобы она могла внимательно его рассмотреть.

– След боевой дубины. Один удар сзади в голову. Так нгуни убивают своих врагов.

– Детей тоже?

– Говорят, они убивают для развлечения и ради чести.

– Сколько здесь умерло? – Луиза отвернулась от маленького черепа и смотрела на кости, лежавшие грудами и рядами. – Сколько?

– Мы никогда не узнаем, но, похоже, все племя.

Джим положил череп туда, где нашел.

– Неудивительно, что на всем пути мы не встретили ни одного человека, – прошептала Луиза. – Эти чудовища перебили всех и опустошили землю.

Джим привел Бакката, и тот подтвердил его мнение. Среди костей он находил свидетельства, которые позволили ему нарисовать более широкую картину. Например, сломанную боевую дубину, которую он называл керри. Она была искусно вырезана из побега колючего кустарника: клубнеобразный корень представлял собой природную головку этого жестокого оружия. Дубинка, должно быть, сломалась в руках орудовавшего ею воина. Баккат нашел также несколько рассыпанных в траве бисерин, выменянных у торговцев. Они могли когда-то быть частью ожерелья. Бисерины цилиндрические, красные и белые.

Джиму эти изделия были хорошо знакомы: точно такие они везли в своих фургонах. Он показал их Луизе.

– Такой бисер служит в Африке валютой уже лет сто или больше. Вероятно, когда-то его продали северным племенам португальцы.

Баккат потер одну бисеринку пальцами.

– Нгуни высоко их ценят. Здесь у одного из воинов сорвали с шеи ожерелье… может, пальцы умирающей жертвы.

– А кто жертвы? – спросила Луиза и показала на горы костей вокруг.

Баккат пожал плечами.

– В этой земле люди появляются ниоткуда и опять исчезают без следа. – Он положил бисерины в сумку, которую изготовил из мошонки буйвола. – Кроме моего племени. Мы оставляем на камнях рисунки, поэтому духи нас помнят.

– Я хотела бы знать, кем они были, – сказала Луиза. – Так трагично думать о малышах, которые здесь умерли, и никто их не похоронил и не оплакал их уход.

Ей недолго пришлось ждать, чтобы узнать, кем были жертвы.

На следующий день фургоны продолжили свое движение на север по холмистой равнине, и путники увидели, как впереди стада диких антилоп разделяются, точно волны перед носом корабля. Джим знал, что так животные реагируют на присутствие человека. Он не знал, что ждет впереди, поэтому приказал Смоллбою расположить фургоны оборонительным квадратом и раздать каждому мужчине по мушкету. Потом, взяв с собой Заму и Бакката, они с Луизой поехали вперед на разведку.

Травянистая равнина развертывалась, как волнующийся океан, и, добравшись до вершины очередного холма, они одновременно натянули поводья и изумленно смотрели на открывшееся перед ними странное зрелище.

По равнине в отдалении двигалась цепочка человеческих фигур; люди шли так медленно, что почти не поднимали пыли. С ними не было скота, и, когда они приблизились, Джим в подзорную трубу увидел, что все свои пожитки они несут на головах: глиняные горшки и калабасы, что-то завернутое в шкуры. В их внешности не было ничего враждебного, и Джим поехал им навстречу. Чем ближе он подъезжал, тем виднее становились подробности.

Цепочка состояла почти исключительно из женщин и детей. Младенцев матери несли на спине или на перевязи у бедра. Все были грязны и тощи, ноги как палки. Шли устало, волоча ноги. На глазах у Джима и Луизы одна худая, как скелет, женщина упала. Слишком тяжела была ее ноша: тюк и двое малышей. Спутницы подхватили ее. Одна поднесла к ее губам высушенную тыкву, давая попить.

Это был трогательный жест.

– Эти люди умирают на ходу, – тихо сказала Луиза. Подъезжая, она принялась считать: – Их тридцать восемь, но я могла посчитать не всех детей.

Подъехав еще ближе, Джим приподнялся в стременах и крикнул:

– Кто вы и откуда идете?

Видимо, они так устали, что до этой минуты даже не замечали всадников, потому что голос Джима привел их в отчаяние и смятение. Женщины бросали тюки и хватали детей. Они кинулись обратно, туда, откуда пришли, но их жалкие усилия приводили к тому, что они одна за другой останавливались и падали в траву, неспособные бежать дальше. Они пытались спрятаться, прижимаясь к земле и натягивая на головы кожаные капюшоны.

Не побежал только один человек – старик. Он тоже был страшно худ и хрупок, но выпрямился и с достоинством ждал. Он спустил с плеч шаль, издал резкий, улюлюкающий воинственный крик и бросился на Джима, размахивая метательным копьем. С расстояния в пятьдесят шагов он метнул копье, которое вонзилось в землю на полпути между ним и Джимом. Старик опустился на колени. Джим осторожно подъехал, опасаясь нового нападения этого среброголового старого воина.

– Кто ты, отец? – повторил он. Ему пришлось задавать этот вопрос на трех разных диалектах, прежде чем старик вздрогнул, поняв его, и ответил:

– Я знаю, кто ты, ездящий на спине диких животных и говорящий на разных языках. Ты один из белых колдунов – крокодилов, которые приходят от большой воды пожирать людей. Иначе откуда тебе знать язык моего народа? Но я тебя не боюсь, грязный демон, потому что я стар и готов к смерти. И умру, сражаясь с тобой, чтобы не дать тебе пожрать моих дочерей и внуков. – Он с трудом встал и снял с пояса боевой топор. – Иди сюда, и посмотрим, течет ли в твоих жилах кровь, как у других людей.

Он говорил на языке северных лози, которому Джима научил Аболи.

– Ты испугал меня, старый воин, – с серьезным видом ответил Джим, – но давай отложим оружие и поговорим перед боем.

– Он смущен и в ужасе, – сказала Луиза. – Бедный старик.

– Просто он не привык разговаривать с колдунами и демонами, – сухо заметил Баккат. – Одно я знаю точно: если его не покормить, его скоро сдует ветром.

Старик качался на костлявых ногах.

– Когда ты ел в последний раз, великий вождь? – спросил Джим.

– Я не веду переговоры с колдунами и духами крокодилов, – с достоинством ответил старик.

– Если ты сам не голоден, скажи мне, вождь, когда ели твои дочери и внуки?

Старик дрогнул. Он оглянулся на своих людей и ответил тихо и с достоинством:

– Они умирают с голоду.

– Я вижу, – мрачно сказал Джим.

– Джим, надо привезти им еду от фургонов, – взорвалась Луиза.

– Понадобится больше, чем несколько рыб и хлебов, чтобы накормить такое множество. А когда они все у нас съедят, мы умрем вместе с ними, – ответил Джим и повернулся, глядя на стада дичи, покрывавшие всю равнину. – Они умирают с голоду среди изобилия. Из всего этого множества они не добудут своим грубым оружием ни одной головы. – Он посмотрел на старика. – Я воспользуюсь своим колдовством не для того, чтобы убить твоих людей, а чтобы накормить их.

Оставив старика, они поехали по равнине. Джим выбрал стадо похожих на коров антилоп гну, странных животных с черной гривой и рогами полумесяцем; их ноги казались слишком тонкими для такого мощного туловища. Эти простаки вельда резвились перед Баккатом и Замой, которые объехали их по широкому полукругу и погнали к Джиму и Луизе. Когда вожаки стада были почти в переделах выстрела, они почуяли опасность и опустили уродливые головы. Фыркая и вскидывая ноги, они пустились наутек. Драмфайр и Трухарт легко догнали их. Подъезжая совсем близко и сбоку, Джим свалил антилоп выстрелами из обоих ружей, а Луиза – еще одну из своего французского ружья. Привязав добычу веревками за ноги, они подтащили туши туда, где в траве сидел старик.

Старик встал. И когда понял, что они привезли, дрожащим голосом крикнул женщинам:

– Мясо! Дьяволы привезли нам мясо! Идите быстрей и приведите детей.

Робко приблизилась одна из старух, остальные держались позади. Старики принялись разделывать туши, пользуясь остриями копий как ножами. Когда остальные увидели, что белые демоны не причиняют им вреда, все побежали на пир.

Луиза рассмеялась, глядя, как матери жуют мясо, а потом суют разжеванное детям в рот, как птицы, которые кормят птенцов. Утолив первый голод, развели костры, чтобы поджарить остальное. Джим и Луиза снова отправились на охоту и опять вернулись с добычей, чтобы можно было заготовить копченое мясо на несколько месяцев даже для такого количества едоков.

Очень скоро маленькое племя перестало бояться, женщины больше не разбегались, когда Луиза ходила между ними. Ей даже позволили поднимать и ласкать малышей. Потом женщины окружили ее, касались волос и гладили светлую кожу.

Джим и Баккат расспрашивали старика.

– Какого вы народа?

– Мы лози, но наш тотем – Баквато.

– А как тебя зовут, великий вождь тотема Баквато? – спросил Джим.

– Тегване, и, по правде сказать, я вождь совсем маленький, – ответил старик.

На языке лози тегване – это коричневый журавль-рыболов с хохолком на голове, которого можно увидеть на любой речке и ручье.

– Откуда вы пришли?

Старик указал на север.

– Где молодые воины вашего племени?

– Их убили нгуни, – ответил старик, – когда мои сыновья защищали свои семьи. Теперь я пытаюсь найти место, где женщины и дети будут в безопасности, но, боюсь, убийцы недалеко от нас.

– Расскажи мне об этих нгуни, – попросил Джим. – Я слышал, как это слово произносят со страхом, но сам никогда их не видел и не встречал человека, который бы видел.

– Они дьяволы-убийцы, – ответил Тегване. – Они приходят быстро, как тучи на равнину, и убивают все живое на своем пути.

– Расскажи, что ты знаешь о них. Как они выглядят?

– Воины рослые, крепкие, как железное дерево. На голове они носят черные перья стервятников. На руках и ногах у них погремушки, и, когда нгуни идут, их легионы шумят, словно сильный ветер.

– Какое у них оружие?

– Они носят черные щиты из высохшей бычьей шкуры и презирают метательные копья. Им нравится приближаться к врагу с коротким ассегаем. Лезвие этого оружия оставляет такую широкую и глубокую рану, что кровь льется рекой, когда они извлекают сталь.

– Откуда они приходят?

– Никто не знает, но говорят, что из далеких северных земель. Они кочуют с места на место с большими стадами награбленного скота и посылают отряды вперед, чтобы убивать всех на своем пути.

– Кто их король?

– У них не король, а королева. Ее зовут Манатаси. Я ее никогда не видел, но говорят, она более жестока и воинственна, чем все ее воины. – Он со страхом посмотрел на горизонт. – Я должен увести своих людей подальше от нее. Ее воины недалеко от нас. Может, если мы перейдем реку, они не пойдут за нами.

Они оставили Тегване и его женщин работать у костров, коптить остатки мяса, а сами вернулись к фургонам. Вечером за ужином у костра под звездным шатром говорили о судьбе маленького племени беженцев. Луиза предложила завтра утром отправиться к ним с лекарствами и мешками муки и соли.

– Если ты им все отдашь, что будет с нами? – разумно спросил Джим.

– Только для детей! – не унималась она, хотя понимала, что он прав и вряд ли согласится.

– Взрослых или детей – мы не можем принять под свое крыло целое племя. Мы снабдили их едой, которой хватит, чтобы переправиться через реку и пройти дальше. Это жестокая земля. Как и мы, они должны сами заботиться о себе, чтобы не погибнуть.

Этим вечером она не пришла к Джиму в фургон, и ему ее не хватало. Хотя их отношения по-прежнему были невинны, как у брата и сестры, он привык к ее присутствию по ночам. Когда он просыпался, она уже работала у костра. Во время остановки на берегу кур выпустили из клеток и позволили рыться в земле в поисках еды. В благодарность они снесли с полдюжины яиц. На завтрак Луиза приготовила Джиму омлет и подала его без улыбки, явно выражая свое неодобрение.

– Ночью я видела сон, – сказала она.

Джим подавил вздох. Он учился находить в своей жизни место для ее снов.

– Расскажи.

– Мне снилось, что с нашими друзьями – племенем баквато – произошло что-то ужасное.

– Ты без боя не сдаешься, верно? – спросил он.

Луиза улыбнулась ему всего раз, когда они ехали назад, туда, где оставили беженцев. В пути он пытался найти другие доводы, чтобы помешать ей взять на себя роль благодетельницы и защитницы семидесяти голодающих, но ему нужно было время, прежде чем возобновить борьбу.

Дым костров, на которых коптилось мясо, вел их последнюю лигу. Поднявшись на вершину, они удивленно остановили лошадей. Лагерь Тегване был не таким, каким они его оставили. Пыль смешивалась с дымом, затмевая картину, но из низкого облака выбегало множество маленьких фигур. Джим достал подзорную трубу. Бросив один взгляд, он воскликнул:

– Милосердный Иисус, нгуни нашли их!

– Я знала! – выкрикнула Луиза. – Я говорила тебе, что с ними случилось что-то ужасное!

Она поскакала вперед, и ему пришлось догонять ее. Он схватил Трухарт за узду и остановил.

– Подожди! Нужно быть осторожными. Мы не знаем, что нас ждет.

– Они убивают наших друзей!

– Старик и его племя, вероятно, уже мертвы, и нам вовсе не нужно присоединяться к ним.

Он быстро объяснил Баккату и Заме свой план.

К счастью, фургоны были недалеко. Джим приказал Заме ехать назад и предупредить Смоллбоя и его людей, чтобы были наготове и собрали в центре лагеря запасных лошадей, быков и других животных.

– Когда лагерь будет в безопасности, как можно быстрей возвращайся со Смоллбоем и еще двумя возчиками. Пусть каждый захватит по два мушкета. Наполните мешки для пуль крупной дробью и захватите дополнительные фляжки с порохом.

Гладкоствольные ружья заряжать быстрее. Горсть крупной дроби при выстреле даже с близкого расстояния разлетается далеко, и одним выстрелом можно свалить нескольких врагов.

Хотя Луиза нервничала и требовала немедленно броситься на выручку беглецам, Джим заставил ее ждать, пока Зама не приведет подкрепление – людей и оружие.

– Они будут здесь через час, – заверил Джим Луизу.

– К этому времени всех баквато перебьют.

Она хотела отобрать у него подзорную трубу, но он не отдал.

– Тебе лучше не смотреть.

В трубу он видел, как блестят на солнце лезвия ассегаев, видел колышущиеся щиты и качающиеся перья на головах воинов. Даже у него по спине пробежали мурашки ужаса, когда он увидел, как из облака пыли выбежала обнаженная женщина баквато, прижимая к груди младенца. За ней гнался высокий воин с перьями на голове. Он догнал женщину и ударил в спину. Острие ассегая вышло у нее между грудей. Джим увидел окрашенное кровью лезвие, похожее на бок лосося, повернувшегося под поверхностью воды. Женщина упала в траву. Воин склонился к ней и встал, держа младенца в руке. Он высоко подбросил ребенка и, когда тот падал, аккуратно проткнул его ассегаем. Потом, размахивая маленьким телом, как знаменем, побежал назад, в пыль и дым.

Наконец – слишком медленно для Луизы – прискакал Зама вместе со Смоллбоем, Клаасом и Мунту, другими возчиками. Джим быстро убедился, что их мушкеты заряжены. Все они хорошо умели пользоваться оружием, но Джим никогда не испытывал их в жестоком бою. Он выстроил их в ряд, и шагом, чтобы беречь силы лошадей, они направились к лагерю. Джим держал Луизу рядом с собой. Он предпочел бы отправить ее в безопасность, к фургонам, но знал, что даже заикаться об этом не стоит.

Приблизившись, они услышали доносящиеся из лагеря крики, вопли и дикие торжествующие возгласы нгуни, когда те наносили удар ассегаем или керри. Трава под пылью и дымом была усеяна телами женщин и детей, словно выброшенными бурей на берег обломками.

«Они убили всех», – подумал Джим вне себя от гнева. Он взглянул на Луизу. Она с ужасом смотрела на эту бойню. И вдруг, как это ни невероятно, Джим увидел, что по меньшей мере один из баквато жив.

В центре лагеря находился невысокий гранитный выступ. Он образовал природное укрепление – ограждение из камня. В этом укреплении стоял тощий Тегване, держа в одной руке дубину, в другой копье. Тело его было в крови – собственной и врагов. Воины нгуни окружили его. Они словно играли со стариком, забавляясь его храбростью. Кошки и обреченная мышь. Они плясали вокруг него, насмехались и издевательски передразнивали его воинственную позу. Тегвани отчасти вернул себе силу и ярость минувшей молодости. Послышался его громкий, вызывающий воинственный крик, и Джим увидел, как один из нападающих отшатнулся от копья, нацеленного ему в лицо. Он зажал рану руками, сквозь пальцы проступила кровь. Этот успех решил судьбу Тегване, и воины нгуни целенаправленно двинулись на него.

К этому времени тонкая цепочка всадников была в ста шагах от подступов к лагерю. Нгуни так погрузились в восторг убийства, что не заметили их.

– Сколько их здесь? – спросил Джим у Луизы.

– Я вижу не больше двадцати, – ответила она.

– Небольшой разведочный отряд, – предположил Джим. И крикнул своим людям: – Вперед, на них! Возьмем их! Стреляйте их, как бешеных шакалов!

Они пустили лошадей быстрым шагом, приближаясь к лагерю. Прямо перед всадниками воин нгуни пытался уколоть молодую женщину, заставить принять такое положение, чтобы можно было ударить ее в живот, но женщина каталась по земле, извиваясь, как угорь, и ускользая от блестящего лезвия. Воин был так занят этой жестокой игрой, что Луиза оказалась почти рядом, прежде чем он поднял голову. Джим не знал, что она собирается делать, но Луиза его удивила: она подняла мушкет и выстрелила. Заряд крупной дроби ударил в потную блестящую грудь нгуни, и сила удара отбросила воина назад.

Луиза взяла второй мушкет и, держась рядом с Джимом, вместе со всеми поскакала к окруженному воинами Тегване. Она снова выстрелила; упал еще один человек. Даже в такой напряженный момент Джима поразила ее безжалостность. Эта не та девушка, которую, как ему кажется, он знает. Она только что хладнокровно и успешно убила двух человек, не показывая, какие чувства бушуют в ней.

Нападавшие на Тегване воины услышали выстрелы за собой. Тяжелый грохот оружия был им явно незнаком, и, когда они повернулись лицом к всадникам, их изумление стало очевидно. Лица нгуни были покрыты кровью жертв. Джим выстрелил мгновение спустя после Луизы. Заряд крупной дроби разорвал живот одному нгуни, повалил его на землю и раздробил руку стоявшему рядом воину. Воин выронил ассегай, рука его бессильно повисла, полуоторванная возле локтя.

Раненый посмотрел на нее, потом левой рукой поднял ассегай и побежал прямо на Джима, пораженного его смелостью. Оба его мушкета были пусты, и ему пришлось достать из седельной кобуры пистолет. Пуля попала бегущему нгуни в горло. Тот издал булькающий звук, и кровь хлынула из перебитой гортани, но его пример вдохновил других воинов. Они пришли в себя от удивления, оставили Тегване и бросились на всадников; лица их пылали рвением и жаждой крови, погремушки на лодыжках и запястьях гремели при каждом шаге босых ног и взмахе рук.

Зама и Баккат выстрелили одновременно, и каждый убил по одному нгуни. Еще двое упали под огнем Смоллбоя и других возчиков, но возчики стреляли неточно, и, даже раненные, нгуни вскакивали и приблизились почти на расстояние удара ассегая.

– Назад! Назад и перезарядить! – крикнул Джим. Всадники повернули и поскакали из лагеря. Нгуни не могли догнать лошадей и бросили преследование. Далеко в вельде Джим остановил своих людей и снова взял на себя командование.

– Спешиться и перезарядить! – приказал он. – Не выпускайте поводья из рук. Их сейчас нельзя терять.

Все с готовностью выполнили приказ. Закрепив поводья на плече, они засыпали в стволы порох и заряд, а сверху утрамбовали шомполом горсть дроби.

– Смоллбой и его парни стреляют как кролики, – сказал Джим Луизе, поджигая порох на полке второго мушкета, – но они по крайней мере слушаются приказов.

Луиза работала почти так же быстро и аккуратно, как он, и кончила заряжать свое ружье лишь мгновением позже. Нгуни приободрились, видя, что всадники остановились. Со свирепыми криками они снова побежали, быстро преодолевая травянистое пространство между собой и всадниками.

– По крайней мере мы отвлекли их от жертв, – сказала Луиза, снова садясь в седло. Джим сел на Драмфайра, но остальные еще заряжали. Джим видел, что Луиза готова. Все уцелевшие воины присоединились к нападению и бежали к ним по траве. На гранитном выступе стоял один Тегване, очевидно, тяжело раненный, но живой.

Баккат кончил заряжать и с проворностью обезьяны вскочил в седло. Он встал рядом с Джимом, но остальные были еще заняты.

– Езжайте за нами, когда зарядите, – крикнул Джим, – но поторопитесь! – Потом Луизе и Баккату: – Пойдем. Дадим им понюхать пороху, чтобы аппетит отшибло.

Трое всадников поскакали навстречу бегущим воинам.

Когда их разделяло сто шагов, Джим остановился. Все начали стрелять с седла. Двое атакующих упали; третий опустился на колени и схватился за живот. Поменяли мушкеты и снова выстрелили. Джим и Баккат свалили еще по воину, но на Луизе начало сказываться напряжение. Мушкет для нее был слишком тяжел, и она невольно вздрогнула и поморщилась от сильной отдачи. Вторым выстрелом она промахнулась. Нгуни со свирепыми криками приближались. Только немногие держались на ногах, но их лица горели яростью битвы, и они высоко поднимали черные боевые щиты.

– Назад! – приказал Джим, и всадники повернули почти в тени щитов и галопом поскакали туда, где Зама и остальные уже перезарядили оружие и садились верхом. Когда они разминулись, Джим крикнул Смоллбою:

– Не подпускай их слишком близко! Остановись и стреляй издали. Мы перезарядим и подъедем.

Когда его отряд начал перезаряжать мушкеты, Джим увидел, что Смоллбой выполняет приказ. Он и его люди держались поодаль от нападающих нгуни, заманивая их, и остановили лошадей на удобном для выстрела расстоянии. Теперь у них получалось лучше: еще двое воинов безжизненно легли в траву. Когда мушкеты у них опустели, Смоллбой прервал нападение и повел своих людей назад.

– Отличная стрельба! – похвалил его Джим. – Теперь наша очередь.

Воины нгуни заметили их приближение и остановились. Несколько мгновений их небольшая группа стояла в нерешительности. Теперь они поняли тщетность попыток нападать на этих незнакомцев, сидящих на спинах быстрых неведомых животных, с чьей скоростью не сравнится никакой человек. Они поняли также силу колдовского оружия, которое громом поражает людей на расстоянии. Один воин повернулся и побежал. Но Джим заметил, что он не бросил ассегай и щит. Было ясно, что он не намерен сдаваться и будет продолжать бой. Его пример оказался заразительным. Остальные тоже повернули и побежали.

– Осторожно! – предупредил Джим своих людей. – Не позволяйте им завлечь вас.

Тегване предупреждал его, что любимая тактика нгуни – притвориться убегающими или даже мертвыми, чтобы завлечь врага.

Один из воинов, бежавший медленнее всех, отстал от остальных. Джим поскакал за ним и быстро догнал. А когда поднял мушкет, воин повернулся к нему. Джим увидел, что он не молод: в его короткой курчавой бороде видны были белые нити, голову украшал убор из перьев страуса, а правую руку – почетные коровьи хвосты. С неожиданной быстротой он метнулся к Джиму. И вонзил бы ассегай в бок Драмфайра, если бы Джим не попал ему зарядом крупной дроби в лицо.

Оглядевшись, он увидел, что Луиза выполнила его приказ. Она не принимала участия в погоне, Баккат и Зама тоже повернули назад. Джим обрадовался, видя эти проявления дисциплины и здравого смысла: если бы его маленькое войско рассыпалось по вельду, это могло бы привести к гибели. Он поехал назад, туда, где ждала Луиза.

Подъехав, он увидел, что гнев с ее лица исчез так же быстро, как появился. Она печально смотрела на мертвого нгуни.

– Мы их прогнали, но они вернутся, я уверен, – сказал Джим, и она посмотрела вслед выжившим нгуни, таявшими в золотистой дали и исчезавшим за складкой местности.

– Достаточно, – ответила она. – Я рада, что ты позволил им уйти.

– Где ты научилась сражаться? – спросил он.

– Если бы ты провел год на палубе «Золотой чайки», ты бы понял.

Подъехали с заряженными мушкетами Смоллбой и остальные.

– Мы пойдем за ними! – горячо воскликнул Смоллбой. Было очевидно, что жажда боя его еще не оставила.

– Нет! Оставьте их! – резко приказал Джим. – За тем холмом вас может ждать армия Манатаси. Ваше место у фургонов. Идите туда, защищайте скот и готовьтесь отразить новое нападение.

Смоллбой с возчиками уехал, а Джим повел остальных к залитому кровью лагерю. Старик Тегване сидел на граните, осматривая свои раны и негромко оплакивая свою семью и всех женщин и детей племени, чьи трупы были разбросаны повсюду на траве.

Луиза дала ему воды из фляжки, потом промыла его раны. Джим обошел лагерь. К телам павших воинов нгуни он приближался осторожно, держа наготове заряженный пистолет. Но все они были мертвы: крупная дробь нанесла ужасные раны. Это были в основном рослые красивые мужчины, молодые, мощного сложения. Их оружие было сработано искусными кузнецами. Джим поднял один из ассегаев. Прекрасно уравновешен, и обе кромки лезвия так остры, что можно сбрить волосы на предплечье. У всех мертвых воинов были ожерелья и браслеты из слоновой кости. Джим снял ожерелье со старшего по возрасту воина, которого убил последним выстрелом. Судя по страусовым перьям и белым коровьим хвостам на руке, это был командир отряда. Ожерелье прекрасной резной работы, на кожаном ремешке висят крошечные человеческие фигурки.

«Каждая фигурка означает человека, убитого им в битве», – предположил Джим. Очевидно, нгуни высоко ценили слоновую кость. Это заинтересовало Джима, и он спрятал ожерелье в карман.

Осматривая лагерь, он понял, что нгуни тщательно выполнили свою страшную работу. Все дети были убиты с безжалостной деловитостью. Обычно требовался один удар боевой дубиной. Кроме Тегване, нашли только еще одного живого баквато – девушку, которую Луиза спасла своим первым выстрелом. У нее на плече была глубокая рана от копья, но когда Зама поднял ее, девушка смогла идти. Луиза видела, что она слишком молода, чтобы родить первого ребенка, живот у нее плоский и гладкий, а груди как незрелые плоды. Увидев, что она жива, Тегване радостно вскрикнул и обнял ее.

– Это Интепе, цветок моего сердца, моя внучка! – воскликнул он.

Луиза заметила ее еще при первой встрече с племенем, потому что девушка была самой красивой из женщин. Интепе доверчиво пошла к ней и терпеливо сидела, пока Луиза промывала и перевязывала ее раны. Закончив заниматься Тегване и его внучкой, она оглянулась на тела, полускрытые в траве.

– Что нам с ними делать? – спросила она Джима.

– Мы здесь закончили, – ответил он. Потом посмотрел на высокое безоблачное небо, где уже собрались стервятники. – Остальное предоставим им. Нам нужно торопиться к фургонам. Надо многое сделать до возвращения нгуни.

Джим выбрал лучшую оборонительную позицию на берегу реки. Здесь с холмов стекал небольшой ручей, впадавший в главный поток. Он подходил к реке под острым углом, образуя узкий мыс между двумя омутами. Джим измерил глубину омутов и убедился, что тут больше роста человека.

– Нгуни никогда не плавают, – заверил его Тегване. – Вода, вероятно, единственное, чего они боятся. Они не едят ни рыбу, ни гиппопотамов, потому что испытывают отвращение ко всему, что выходит из воды.

– Вода защитит наш фланг и тыл. – Джим испытывал облегчение. Тегване оказался полезным источником сведений. Он хвастал, что может бегло говорить на языке нгуни и знает их обычаи. Если это правда, он отработает свое содержание.

Джим прошел на крутой берег ручья. Обрыв больше десяти футов, вертикальная стена из скользкой глины, подняться без лестницы невозможно.

– Это защитит наш второй фланг. Нужно только поставить фургоны на перешейке между рекой и притоком.

Они прикатили фургоны в нужное место и связали им колеса кожаными веревками, чтобы нгуни не смогли откатить их и создать брешь. Промежутки между фургонами и под ними заложили колючими ветвями, не оставляя места, через которое могли бы проползти воины. Посреди ряда фургонов оставили узкие ворота.

Джим приказал поместить лошадей и скот за ограду поблизости, чтобы можно было в несколько минут перегнать их в лагерь и закрыть ворота приготовленными колючими ветками.

– Ты действительно считаешь, что нгуни вернутся? – спросила Луиза, пытаясь скрыть страх. – Может, наученные горьким опытом, они оставят нас в покое?

– Старик Тегване хорошо их знает. Он не сомневается, что они придут, потому что больше всего любят схватку, – ответил Джим.

– А сколько их? – спросила Луиза. – Тегване знает?

– Старик не умеет считать. Но говорит, что много.

Джим старательно отмерил расстояние и выбрал место перед фургонами; там Смоллбой и возчики вырыли неглубокую яму. Джим поместил в яму пятидесятифунтовый бочонок с крупным черным порохом, подвел к нему фитиль и пропустил этот фитиль между колесами фургона. Бочонок он прикрыл мешками с речными булыжниками, надеясь, что при взрыве камни разлетятся, как мушкетные пули.

По его приказу в стене из колючих ветвей вырубили бойницы: отсюда можно будет обстреливать нападающих. Смоллбой заточил на оселке морские абордажные сабли и разместил их под рукой. Рядом с саблями поставили заряженные мушкеты вместе с бочонками с порохом, мешочками с пулями и запасными шомполами. Луиза учила пастухов и погонщиков заряжать и воспламенять заряды. Ей довольно трудно было убедить их: если одна горсть пороха позволяет точно выстрелить, то две горсти – вовсе не усовершенствование, может разорвать ствол и лишить стреляющего головы.

Бочки наполнили свежей речной водой и расставили так, чтобы можно было утолить жажду и залить начавшийся пожар, если нгуни используют старый трюк и забросают лагерь горящими факелами.

На вершине холма, откуда Луиза разглядела место бойни, постоянно находились два пастушка-наблюдателя. Джим дал им глиняный горшок с огнем и приказал разжечь костер и забросать его свежей листвой, если они увидят главное войско нгуни или приближающийся отряд. Дым предупредит лагерь, а мальчики после этого смогут прибежать и рассказать, что увидели. Джим каждый день проверял, чтобы мальчики возвращались в безопасность лагеря засветло. Было бы бессердечно оставлять их там в темноте на милость диких зверей и разведчиков-нгуни.

– Нгуни никогда не нападают ночью, – рассказывал Тегвани Джиму. – Они говорят, что темнота для трусов. Истинный воин должен умереть при свете солнца.

Тем не менее по ночам Джим оставлял пикеты, расставлял часовых вдоль границ лагеря и сам регулярно проверял их, чтобы убедиться: часовые не спят.

– Когда они придут, они будут петь и стучать в щиты, – говорил Тегвани. – Они хотят предупредить врага. Они знают, что их слава бежит перед ними и что звук их голосов и вид черных головных уборов наполняет животы их врагов страхом.

– Тогда мы должны приготовить им достойную встречу, – сказал Джим.

На сотню шагов перед фургонами убрали все деревья и кусты, и упряжки быков утащили сваленные стволы. Теперь местность стала открытой и голой. Атакующим воинам придется пересечь ее, чтобы добраться до фургонов. Затем Джим измерил расстояния перед лагерем и выложил линии из белых речных камней, чтобы обозначить наиболее эффективную зону поражения. Он убеждал защитников, что никто не должен открывать огонь, пока первый ряд нападающих не пересечет такую линию.

Все приготовления были завершены, и защитники приготовились ждать. Это было самое трудное, и медленный ход времени подрывал их уверенность. Джим использовал эти часы, чтобы поговорить с Тегване и больше узнать у него о врагах.

– Где их женщины и дети?

– Они не берут их на войну. Наверное, оставляют на своей родине.

– Они много награбили богатств?

– У них много скота, и они любят зубы слонов и гиппопотамов.

– Расскажи мне об их скоте.

– У них огромные стада. Нгуни любят скот как своих детей. Они не убивают животных и не едят их мясо. Они только берут у них кровь и смешивают с молоком. Это их главная пища.

В глазах Джима мелькнул расчетливый блеск. Хороший бык в колонии стоит сотню гульденов.

– Расскажи о слоновой кости.

– У них ее очень много, – ответил Тегване. – Может, они торгуют ею с арабами на севере или с буламатари.

Это слово означало «ломающие камни» и относилось к португальцам, чьи старатели раскалывали камни в поисках золота. Джим поразился, что здесь, в глубине Африки, Тегване слышал об этих народах. Он расспросил об этом Тегване, и тот улыбнулся.

– Отец моего отца знал о вас, колдунах-крокодилах, и отец его отца тоже знал.

Джим кивнул. С его стороны это было наивно. Оманские арабы с пятого века торгуют в Африке и захватывают здесь рабов. Сто пятьдесят лет назад Васко да Гама высадился на острове Мозамбик, и португальцы начали строить крепости и торговые фактории на материке. Конечно, слухи об этих событиях должны были дойти до самых примитивных племен в самых отдаленных уголках этой земли.

Джим показал Тегване бивни убитого им слона, и старик изумился.

– Никогда не видел зубы какого размера.

– Где нгуни находят слоновую кость? Охотятся на слонов?

Тегване покачал головой.

– Слон могучий зверь, и даже нгуни не могут убить его своими ассегаями.

– Тогда откуда у них слоновая кость?

– Я слышал, что есть племена, которые выкапывают ловушки для слонов или подвешивают копья, отягощенные камнями, над тропой, по которой слоны проходят. Когда слон заденет веревку, копье падает и пробивает ему сердце. – Тегване помолчал и взглянул на Бакката, который спал под фургоном. – Я также слышал, что эти маленькие желтые обезьяны из племени сан иногда убивают слонов отравленными стрелами. Но так можно убить не многих слонов.

– Но где же нгуни берут кость? – настаивал Джим.

– Каждый год, особенно в сезон дождей, некоторые большие слоны умирают от старости или болезней, или попадают в грязевые ямы, или падают с горных троп. И их бивни лежат, человек может их взять. За мою жизнь наше племя так собрало много кости.

– А что случилось с этими бивнями?

Джим в ожидании наклонился вперед.

– Убив наших воинов, нгуни украли у нас кость, как крадут у любого племени, на которое нападают и уничтожают.

– У них должны быть большие запасы кости, – задумчиво сказал Джим. – Где они ее хранят?

– Переносят с собой, – ответил Тегване. – Когда переходят на новое место, привязывают бивни к спинам своего скота. У них много скота.

Джим пересказал его слова Луизе.

– Хотел бы я найти такое стадо; к спине каждого быка привязаны бивни.

– Все это досталось бы тебе? – невинно спросила Луиза.

– Военная добыча! – с праведным негодованием ответил он. – Конечно, мне. – Он оглядел окрестные холмы, словно ожидал увидеть на них воинов-нгуни. – Когда они придут?

Чем дольше приходилось ждать, тем сильнее ожидание сказывалось на нервах. Джим и Луиза много времени проводили за шахматной доской, а когда это надоедало, она рисовала его портрет. Позируя ей, он читал вслух «Робинзона Крузо», свою любимую книгу. Втайне он видел себя в роли этого изобретательного героя. И хотя читал книгу много раз, по-прежнему смеялся над приключениями Крузо и оплакивал его неудачи.

Два-три раза за день Джим и Луиза проверяли часовых на холмах, убеждаясь, что мальчики-пастухи не спят, продолжают наблюдать и не ушли в поисках меда или по-детски не отвлеклись на что-то другое. Потом изучали местность перед лагерем, проверяя, не подкрадываются ли к ним отряды нгуни по оврагам и лесам, которыми изобиловала травянистая равнина.

На двенадцатый день после уничтожения племени баквато Джим и Луиза снова поехали вдвоем. Мальчики на холме скучали и были раздражены, и Джиму пришлось строго поговорить с ними, чтобы они остались на посту.

Они спустились с холма, вброд пересекли реку и добрались почти до места бойни, но повернули назад, не доехав до него. Джим хотел уберечь Луизу от мучительных воспоминаний, связанных с этим местом.

Подъехав к лагерю, Джим остановился и стал в подзорную трубу разглядывать оборону, чтобы найти упущения и слабые места. Тем временем Луиза спешилась и осмотрелась в поисках укромного местечка. Местность открытая, а трава съедена скотом и не доходит до колен. Однако поблизости Луиза увидела донгу – естественный овраг, вырытый дождевой водой, стекающей к реке. Она протянула Джиму повод Трухарт.

– Я скоро. – И она направилась к оврагу. Джим раскрыл рот, собираясь напомнить, что необходима осторожность, но передумал и отвернулся, щадя ее скромность.

Подойдя к краю оврага, Луиза услышала странный звук – шепот, шелест, который словно дрожал в воздухе. Она не остановилась, но сбавила шаг, удивленная, хотя и не встревоженная. Звук становился громче, как гул текущей воды или жужжание насекомых. Луиза не могла определить, откуда он исходит.

Она оглянулась на Джима, но тот был занят наблюдением в подзорную трубу и не смотрел на нее. Очевидно, он никакого звука не слышал. Луиза помедлила, потом встала на край донги и заглянула вниз. Гул сразу превратился в грозное гудение, как будто она потревожила осиный рой.

Овраг под ней был тесно, ряд за рядом, забит воинами нгуни. Они сидели на щитах, но у каждого в руке был ассегай, они целились в нее ассегаями и чуть трясли ими, отчего погремушки на запястьях и производили звук, встревоживший ее. Эти же легкие движения заставляли танцевать перья на головах воинов. Обнаженные торсы нгуни были смазаны жиром и блестели, как промытый уголь. Луизе показалось, будто она смотрит на огромного дракона, свернувшегося в своем логове. Блестят его черные чешуйки; дракон, разъяренный и ядовитый, готов к нападению.

Луиза повернулась и побежала.

– Джим! Берегись! Они здесь!

Джим оглянулся, удивленный ее криком. Он не видел ни следа опасности, только Луизу, бегущую к нему с перекошенным от ужаса лицом.

– В чем дело? – спросил он, и в это мгновение земля за девушкой словно разверзлась, изрыгнув массу воинов.

Их босые ноги громко топали по земле, в унисон гремели погремушки. Воины били по щитам ассегаями и кричали:

– Булала! Булала аматагатти! Убить! Убить колдунов!

Луиза бежала перед накатывающимся прибоем. Бежала, как гончая, проворная и быстрая, но один из преследователей оказался быстрей. Стройный и высокий, он из-за своего головного убора казался еще выше. Он несся за Луизой, вздувались мышцы на его животе и плечах. Воин отбросил щит, чтобы не отягощать себя. Хотя Луиза была более чем в двадцати шагах от него, он быстро догонял. Древко ассегая легко лежало на его плече, но острие смотрело вперед, готовое ударить между лопатками. Джим вспомнил девушку баквато, убегавшую так же, вспомнил, как острие волшебным образом вышло из ее груди, окрашенное кровью.

Он послал Драмфайра галопом и, ведя в поводу Трухарт, поскакал к Луизе. Но видел, что передовой воин слишком близко. У девушки не будет времени сесть верхом, когда он подъедет, лезвие пронзит ее тело. Джим не замедлял движения и не сдерживал бег Драмфайра. Они пронеслись мимо Луизы так близко, что ветер взвихрил ее волосы. Джим бросил ей повод Трухарт.

– Садись и скачи! – крикнул он, проносясь мимо. У него только один мушкет, но ведь он не ожидал схватки. Он не может промахнуться этим единственным выстрелом. Легкая пуля из пистолета ранит воина, но не убьет. Об ошибках речи нет. Джим видел, что воин бежит без щита. И выхватил из ножен абордажную саблю. Под руководством Аболи и отца он учился владеть этим оружием, пока не освоил его. Джим не стал размахивать саблей, предупреждая противника. Он направил Драмфайра прямо на нгуни и видел, как тот замедлил бег и перехватил ассегай. Его темные глаза смотрели прямо в лицо Джиму. По его высокомерному выражению Джим понял, что воин не опустится до удара по лошади и будет сражаться с человеком. Он видел движение ассегая, даже несся ему навстречу. Ассегай ударил, и Джим отбил удар классическим контрвыпадом, пронесся мимо острия оружия, повернул саблю и, проезжая, ударил назад. Смоллбой наточил саблю, и она была остра, как топор мясника. Джим ударил воина по шее и почувствовал, как сталь перерубила позвонки. Воин упал, словно перед ним разверзлась яма.

Под нажимом колен Джима Драмфайр повернулся, как флюгер под ветром. Джим увидел, что Луиза с трудом садится на Трухарт. Кобыла почувствовала запах нгуни и увидела бегущих воинов. Она боком отступала и дико трясла головой. И тащила за собой Луизу, державшую повод.

Джим сунул окровавленную саблю в ножны и повернул Драмфайра. Наклонившись в седле, он сзади схватил Луизу за штаны, поднял девушку и посадил в седло. Потом придержал ее, и они бок о бок поскакали. Немного отъехав, Джим вытащил пистолет и выстрелил в воздух, чтобы предупредить часовых в лагере. Послышался ответный выстрел, и Джим сказал Луизе:

– Проезжай назад! Пусть заводят животных в лагерь. Пошли ко мне Бакката и Смоллбоя, мы их задержим.

К его облегчению, у нее хватило здравомыслия не спорить, и она поскакала, гоня Трухарт во весь опор. Джим повернулся к нападающим воинам, достал из чехла мушкет и шагом послал Драмфайра вперед. Он выбрал в переднем ряду индуну, явно предводителя. Тегване объяснил ему, как узнавать командиров. «Они всегда старше остальных, на головах у них страусовые перья, а на руках белые коровьи хвосты».

Он коснулся пальцами ног боков коня и шагом направил жеребца прямо на индуну. К этому времени нгуни уже должны были понять, какую страшную угрозу представляет огнестрельное оружие, но индуна не выказывал никакого страха: он побежал быстрее, поднял щит над головой, чтобы освободить руку с копьем, и лицо его исказилось от яростного воинского клича.

– Булала! Бей! Бей!

Воины за ним бросились вперед. Джим подпустил их ближе и выстрелил. Индуна на бегу рухнул, выронив ассегай, и покатился в траве. Дробь попала и в двух человек непосредственно за ним; они тоже упали.

Воины в задних рядах увидели, как упали их командир и два товарища, и гневно закричали, но Джим уже повернул и поскакал назад, перезарядить мушкет. Нгуни не могли догнать его и перешли на шаг. Но продолжали наступать.

Перезарядив, Джим снова вскочил в седло и поехал им навстречу. Он гадал, сколько воинов в этой темной массе, но определить было невозможно. В двадцати шагах от воинов он снова выстрелил. Люди падали, но товарищи переступали через них, так что тела упавших сразу становились не видны. На этот раз гневный крик не давал представления о том, какой ущерб он причинил.

Воины шли ровным плавным шагом и пели. Низкие африканские голоса звучали прекрасно, но от их звука волоски на шее Джима вставали дыбом; пение словно проникало в его внутренности. Воины неумолимо приближались к укрепленным стенам лагеря.

Заканчивая перезаряжать, Джим услышал стук копыт и, подняв голову, увидел как Баккат, Смоллбой и Луиза выводят из ворот лагеря колонну возчиков и пастухов.

– Боже, дай мне силы! Я хотел, чтобы она оставалась в безопасности лагеря, – пробормотал Джим, но ничего поделать не мог. Когда Луиза подъехала и протянула ему второй мушкет, он сказал: – Все как раньше, Ежик. Ты берешь на себя второй отряд, с Замой, Баккатом и Мунту. Смоллбой и Клаас со мной.

Он повел свой отряд вперед, прямо на ассегаи переднего ряда воинов. Дали залп, сменили оружие, выстрелили второй раз, повернулись и поскакали перезаряжать.

– Цельтесь в индун! – крикнул Джим, проезжая мимо людей Луизы. – Убивайте командиров.

Отряды постоянно менялись местами, и смертоносный огонь не прекращался. Джим с мрачным удовлетворением видел, что большинство индун в первых рядах упали.

Наконец воины дрогнули под безжалостным огнем. Шаг их замедлился, пение сменилось сердитым раздраженным шипением. В трехстах шагах от лагеря воины остановились. А всадники продолжали меняться местами и стрелять.

Двигаясь в очередной раз во главе отряда, Джим заметил перемены. Воины в передних рядах опускали щиты и оглядывались. Джим и его люди выстрелили и поехали вдоль рядов, держа наготове вторые мушкеты. Головные уборы нгуни дрожали, перья раскачивались, как трава на ветру. Второй залп обрушился на воинов, свинцовые пули ударяли в живую плоть. Люди качались и падали.

Эхо этого залпа еще отражалось от соседних холмов, когда вперед выехала Луиза, Зама, Баккат и Мунту сразу за ней. Передние ряды нгуни увидели их и дрогнули. Они повернулись и уперлись щитами в тех, кто стоял за ними. Передние кричали:

– Эмувал! Назад!

Но стоявшие сзади отвечали:

– Шикелела! Вперед!

Толпа начала раскачиваться взад-вперед, люди дрались, мешали друг другу. Луиза и ее люди подъехали ближе и стреляли по этой массе. Стон отчаяния пронесся над толпой, и задние ряды повернулись и побежали назад по равнине, оставив мертвых и раненых, бросив щиты, копья и керри. Отряд Луизы поскакал за ними, стреляя в толпу.

Джим заметил опасность западни и поскакал следом. Драмфайр быстро догнал их.

– Назад! Прекратить преследование!

Луиза сразу повиновалась и отозвала своих людей. Поехали обратно. Как только все оказались в лагере, упряжка быков подтащила вязанки колючих веток и запечатала проход.

Казалось невероятным, что такая масса людей исчезла так быстро, но к тому времени как проход закрыли, воинов не было видно, и единственным следом схватки были лежащие тела и истоптанная, окровавленная трава перед лагерем.

– Мы причинили им большой ущерб. Они вернутся? – в тревоге спросила Луиза.

– Так же несомненно, как солнце сядет и снова поднимется над горизонтом, – мрачно ответил Джим и кивнул на заходящее солнце. – Вероятно, это был разведывательный отряд. Манатаси послала его, чтобы проверить нашу стойкость.

Он подозвал Тегване, и старик сразу пришел, стараясь не бередить свои раны.

– Воины затаились вблизи лагеря. Если бы Веланга не наткнулась на них, они подождали бы темноты и напали на нас. Ты ошибся, старик. Они нападают по ночам.

– Только Кулу-Кулу никогда не ошибается, – ответил Тегване, безуспешно стараясь держаться беспечно.

– Можешь загладить свою ошибку, – строго сказал Джим.

– Я сделаю все, что ты скажешь, – кивнул Тегване.

– Не все нгуни мертвы. Когда мы возвращались, я видел, что по меньшей мере один из них шевелится. Иди с Баккатом, который будет охранять тебя. Найди живых нгуни. Я хочу знать, где их королева. Хочу знать, где стоит их обоз, где слоновая кость и сокровища.

Тегване кивнул и высвободил нож для разделки туш на поясе. Джим хотел приказать ему оставить нож в лагере, но вспомнил женщин и детей из племени старика и то, как они умерли.

– Ступай немедленно, великий вождь. И возвращайся до темноты, пока гиены не добрались до раненых нгуни. – Он повернулся к Баккату: – Держи мушкет наготове. Никогда не доверяй нгуни, особенно мертвому.

Джим принялся рассматривать оборону лагеря. Трижды он поднимал голову, услышав звук выстрела на поле битвы. Он знал, что бушмен приканчивал раненого врага. Свет уже мерк, когда Баккат и Тегване вернулись в лагерь. Они несли с собой ассегаи и награбленные украшения из слоновой кости. У Тегване на руках была свежая кровь.

– Я говорил с раненым индуной перед его смертью. Ты был прав. Это только разведывательный отряд. Но Манатаси очень близко. И с ней все воины и скот. Она будет здесь через два дня.

– Что ты сделал с человеком, который рассказал тебе это?

– Я узнал его, – ответил Тегване. – Он командовал первым нападением на нашу деревню. В тот день погибли два моих сына. – Тегване немного помолчал и бледно улыбнулся. – Было бы бессердечно оставить такого смелого воина гиенам. Я умею быть милосердным.

За ужином возчики и другие слуги пришли от своих костров и окружили Джима и Луизу, держась на почтительном расстоянии. Возчики курили глиняные трубки с длинными чубуками. В душистом ночном воздухе пахло крепким турецким табаком. Происходило одно из неформальных совещаний, которые они называли индаба и которые за месяцы лагерной жизни превратились в традицию. Хотя многие больше слушали, чем говорили, каждый из присутствующих, от Смоллбоя, главного возчика, до Изезе, самого молодого подпаска, знал, что может высказать свое мнение, если желает.

Все нервничали. Даже самые обычные ночные звуки заставляли их вздрагивать и вглядываться в темноту за стенами лагеря. Крик шакала может оказаться сигналом передового отряда нгуни, а шорох ветра в колючих деревьях на берегу ручья – бренчанием их погремушек. Топот бегущих зверей, вспугнутых львиным прайдом, может превратиться в гром ассегаев о щиты, крытые сырой кожей. Джим знал, что его люди пришли к нему в поисках уверенности.

Хотя он был моложе всех прочих взрослых, кроме Замы, он говорил с ними как отец. Он напомнил о битвах, в которых они сражались, и перечислил всех по очереди, подчеркивая их стойкость в бою и рассказывая об их подвигах и страшном ущербе, который они причинили врагу. Он не забыл и об участии погонщиков и пастухов, и мальчики гордо улыбались.

– Вы доказали себе самим и мне, что нгуни бессильны против лошадей и мушкетов, пока мы сохраняем стойкость и мужество.

Когда все наконец разошлись от костра и улеглись спать на свои тюфяки, настроение изменилось. Все оживленно болтали, а смех не был принужденным.

– Они тебе доверяют, – негромко сказала Луиза. – И пойдут туда, куда ты поведешь. – Она помолчала и добавила так тихо, что он едва расслышал: – Я тоже. – Еще помолчала, сказала: «Идем!», взяла его за руку и повела в его фургон. Она слышала в темноте голоса и знала, что слуги наблюдают за ними. Но это ее не остановило.

– Возьми меня на руки, – сказала она, когда молодые люди подошли к ступенькам фургона. Джим наклонился и подхватил ее. Она обеими руками обняла его за шею и прижалась к ней лицом. Он заставил ее почувствовать себя по-детски маленькой и легкой, когда поднялся по ступенькам и внес через клапан в фургон.

– Я твоя женщина, – сказала Луиза.

– Да. – Он положил ее на кровать. – И я твой мужчина.

Распрямившись, он снял одежду. Тело его в свете лампы было светлым и сильным. Она видела, что он предельно возбужден, но не испытывала отвращения. Без всякого смущения взяла в руку его член, едва охватив большим и указательным пальцами его толщину. Он был твердым, словно вырезанным из железного дерева. Ее соски ныли от желания. Луиза села и развязала воротник платья.

– Ты мне нужен, Джим. О, как ты мне нужен, – сказала она, по-прежнему глядя на него. Он торопился, его желание было сильно. Он снял с нее сапоги, потом штаны. Потом остановился и с благоговением посмотрел на золотистые волосы у нее между бедер.

– Коснись меня, – хрипло попросила Луиза. Он впервые положил руку на вход в ее тело и душу. Она раздвинула бедра, и он ощутил жар, который едва не обжигал пальцы. Осторожно раздвинул мясистые губы и ощутил скользкие капли жидкости.

– Быстрей, Джим, – прошептала она, сжимая его. – Я не могу больше терпеть.

Она настойчиво тянула Джима к себе, и он лег на нее.

– О Боже, мой маленький Ежик, как я тебя люблю.

Голос его прерывался.

Взяв его член в руки, она попыталась ввести его в себя, но на мгновение ей показалось, что она слишком мала для него.

– Ну же! – вскрикнула Луиза и прижала ладони к ягодицам Джима. Она отчаянно тянула его к себе и чувствовала, как напряглись его жесткие мышцы, когда он двинул бедра вперед. Она невнятно вскрикнула, потому что он разрывал ее пополам. Это было наслаждение на грани боли. Она кричала, но когда он попытался отодвинуться назад, сцепила ноги и удержала его.

– Не уходи! – крикнула она. – Никогда не уходи. Всегда оставайся со мной.

Когда Джим проснулся, через занавес клапана пробивались первые лучи рассвета. Луиза не спала и смотрела на него, положив голову ему на обнаженную грудь. Увидев, что глаза у него открыты, она провела пальцем по его губам.

– Когда ты спишь, ты кажется маленьким мальчиком, – прошептала она.

– Я докажу, что я большой мальчик, – прошептал он в ответ.

– Я хочу, Джеймс Арчибальд, чтобы ты знал: я всегда приветствую твои доказательства.

Она улыбнулась, потом села и положила руки ему на плечи, не давая вставать. Одним гибким движением, словно садясь на Трухарт, она оседлала нижнюю часть его тела.

Их счастье было таким ярким, что осветило весь лагерь и изменило настроение всех его обитателей. Даже подпаски понимали, что произошло нечто значительное, и хихикали и подталкивали друг друга, когда видели Джима и Луизу вместе. У всех теперь было о чем посплетничать, и даже угроза Манатаси и ее воинов словно отступила перед этим событием.

Джим чувствовал, что люди в лагере расслабляются, и делал все, чтобы сохранить их бдительность и настороженность. По утрам он тренировал вооруженных мушкетеров, доводя до совершенства тактику боевого отступления, на которую сам натолкнулся случайно.

Потом он укреплял оборону лагеря. Каждый мушкетер получил свой пост на границе лагеря, к каждому прикрепили двух мальчиков, которые перезаряжали мушкеты. Джим и Луиза учили подпасков и погонщиков перезаряжать. К откидной доске своего фургона Джим прикрепил золотой гульден.

– В воскресенье утром, после того как Веланга почитает вам Библию, мы устроим соревнование – кто самая быстрая ружейная команда, – пообещал он и достал из кармана большие золотые часы с репетицией, которые на прощание подарили ему Том и Сара. – По этим часам я засеку время, и победитель получит золотой гульден.

Золотая монета – огромное состояние, какого мальчишки и представить себе не могли, и обещание так их подгоняло, что скоро они в проворстве не отставали от Луизы. Хотя некоторые были так малы, что вставали на цыпочки, загоняя шомполом заряд в длинный ствол, они приспособились наклонять оружие, чтобы легче доставать жерло. Они отмеряли порох из бочонков – это легче, чем из фляжки, брали в рот и так насыпали в ствол. И через несколько дней могли поддерживать постоянный огонь вдоль всей баррикады, подавая перезаряженные мушкеты почти с такой же скоростью, с какой мушкетеры из них стреляли. Джим считал, что стоит на это потратить порох и пули. Мальчики взволнованно ждали дня соревнования, а мужчины заключали пари на его исход.

Воскресным утром Джим проснулся еще затемно. Он сразу почувствовал: что-то не так. Не мог понять, в чем дело, но услышал, как в лагере тревожно переступают лошади и беспокоится скот.

«Львы?» – подумал он и сел. В этот миг залаяла собака, сразу к ней присоединились остальные. Джим вскочил с кровати и потянулся за штанами.

– В чем дело, Джим? – спросила Луиза. Судя по голосу, она еще не вполне проснулась.

– Собаки. Лошади. Не понимаю.

Он натянул сапоги, вышел из фургона и увидел, что лагерь уже не спит. Смоллбой подбрасывал дров в костер, а Баккат и Зама словом и лаской пытались успокоить встревоженных лошадей. Джим прошел к баррикаде и поговорил с двумя мальчиками, которые сидели там, дрожа от утреннего холода.

– Видели или слышали что-нибудь?

Они покачали головами, всматриваясь в темноту. Было еще слишком темно, чтобы различить вершины деревьев на фоне неба. Джим прислушался, но услышал только шелест ветра в траве. Тем не менее он встревожился не меньше лошадей и был рад, что приказал накануне вечером привести весь скот в лагерь. Лагерь был закрыт и защищен баррикадой.

Вышла Луиза и остановилась возле него. Она была полностью одета и куталась в шаль, а на волосы набросила покрывало. Они в ожидании стояли рядом, прислушиваясь. Трухарт заржала, другие лошади топали и звенели упряжью. Теперь в лагере никто не спал, но голоса звучали напряженно и приглушенно.

Неожиданно Луиза схватила Джима за руку и крепко сжала. Она раньше его услышала пение. Голоса, которые доносил мягкий утренний ветер, звучали негромко, но гортанно и низко.

От костра подошел Тегване, все еще хромая. Он остановился с другой стороны от Джима и послушал пение.

– Это песня смерти, – тихо сказал он. – Нгуни просят духов предков приготовить для них пир, когда они придут в землю теней. Они поют, что сегодня погибнут в бою или принесут великую честь своему племени.

Все молча слушали.

– Они поют, что сегодня вечером их женщины будут плакать или радоваться, а сыновья гордиться.

– Когда они придут? – спросила Луиза.

– С рассветом, – ответил Тегване.

Луиза по-прежнему сжимала руку Джима. Теперь она подняла голову и посмотрела ему в лицо.

– Я говорила это много раз, но должна сказать сейчас. Я люблю тебя, мой мужчина.

– Я говорил это много раз, но скажу снова, – ответил он. – Я люблю тебя, мой маленький Ежик.

– Поцелуй меня, – сказала она. Их объятие было долгим и страстным. Потом они оторвались друг от друга.

– Теперь иди на свое место.

Джим обратился ко всем:

– Манатаси пришла.

Пастушки принесли от костров завтрак, и все поели в темноте соленой свинины, стоя у ружей. Светало очень быстро. Вначале на светлеющем небе обрисовались вершины деревьев, потом стали видны очертания холмов. Неожиданно Джим резко выдохнул, а Луиза вздрогнула.

– Холмы черны, – прошептала она.

Свет прибывал, и пение превратилось в могучий хор. Стали видны бесчисленные отряды, как глубокая тень на траве. Джим разглядывал их в подзорную трубу.

– Сколько их? – тихо спросила Луиза.

– Тегване сказал, много. Пересчитать невозможно.

– А нас только восемь человек.

Голос ее дрогнул.

– Ты не считала мальчиков, – рассмеялся Джим. – Не забывай о них.

Джим прошел туда, где мальчики ждали у ружей, и поговорил с каждым. Щеки их оттопыривались от дроби, и они держали наготове шомполы, но улыбались и кивали. «Из детей получаются отличные солдаты, – подумал Джим. – Они не боятся, потому что считают это игрой, и подчиняются приказам».

Потом он прошел вдоль ряда мужчин, стоявших за баррикадой. Баккату он сказал:

– Нгуни увидят тебя издалека, потому что ты стоишь у них на пути, как гранитный холм, и внушаешь страх.

– Держите наготове свои длинные хлысты, – сказал он Смоллбою и остальным возчикам. – После этого боя вам придется гнать к побережью тысячи голов скота.

Он сжал плечо Замы.

– Я рад, что ты рядом со мной, как всегда. Ты моя правая рука, старый друг.

Когда он возвращался к Луизе, пение усилилось, взвилось крещендо, и к нему присоединилось топанье тысяч мозолистых ног, звучавшее как артиллерийский залп. Наступившая после этого тишина ошеломляла.

– Начинается, – сказал Джим и поднял подзорную трубу.

Черные ряды стояли как окаменевший лес. Единственным движением было шевеление перьев их головных уборов. Потом Джим увидел, как линия в центре раскрылась, как лепестки ночной орхидеи, и через этот проход выдвинулась колонна. Извиваясь, как змея, она направилась по травянистой равнине к лагерю. В отличие от массы воинов на этих были набедренные повязки из белой бычьей шкуры, а на головах белоснежные перья цапель. Колонну вели двадцать человек. У каждого них на бедре висел боевой барабан из выдолбленного обрубка ствола дерева. Ряды за ними несли трубы из рогов куду. В центре колонны несли массивные носилки, скрытые плотными занавесями. Носилки тащили на плечах двадцать мужчин, они шли покачиваясь и поворачиваясь.

Один из барабанщиков забил в басовом ритме, звучавшем как биение сердца самой земли, и воины начали раскачиваться, вторя ему. К первому барабанщику постепенно присоединялись другие, и звук все усиливался. Подняли свои инструменты трубачи, прогремели воинственные голоса рогов. Колонна растянулась в линию, в середине которой находились носилки, и остановилась как раз за пределами досягаемости с баррикады. Снова прозвучали трубы, эхом отразившись от холмов, и наступила сверхъестественная тишина.

К этому времени на отряды воинов упали первые лучи солнца, и яркими искрами отразились от лезвий ассегаев.

– Надо ударить сейчас, – сказала Луиза. – Выехать верхом и напасть на них первыми.

– Они уже слишком близко. Мы успеем сделать всего два-три залпа, прежде чем они загонят нас в лагерь, – мягко сказал Джим. – Пусть потратят силы на баррикады. Хочу поберечь лошадей для того, что будет потом.

Снова загремели трубы, и носильщики опустили носилки на землю. Новый трубный звук – и из носилок, как оса из гнезда, показалась темная фигура.

– Байетель! – загремели воины. – Байетель!

Приветствие королеве заглушило рога и барабаны. Джим торопливо схватил подзорную трубу и направил на мрачную фигуру.

Женщина, стройная и гибкая, ростом была выше своих телохранителей с их головными уборами. И совершенно нагая, но все ее тело было раскрашено фантастическими красками. Вокруг глаз – сверкающие белые круги. Прямая белая линия пробегала по горлу, подбородку и носу, между глаз и по бритому черепу, деля голову на полушария. Одна половина голубая, как небо, вторая – кроваво-красная. Женщина держала в правой руке маленький церемониальный ассегай с рукоятью, усаженной бусами и пучками волос из львиной гривы.

Белые завитки и окружности подчеркивали ее груди и венерин бугорок. Рисунок в виде ромбов и наконечников стрел заставлял ее стройные ноги и руки казаться еще длиннее.

– Манатаси, – негромко сказал Тегване. – Царица смерти.

Манатаси, двигаясь гипнотически медленно, как взбудораженная кобра, начала танцевать. Она грациозно и смертоносно спускалась по склону к лагерю. Там все стояли молча и неподвижно и как зачарованные смотрели на нее.

За ней двигались воины, словно она была головой дракона, а они – его чудовищным телом. Оружие сверкало на низком солнце, как чешуя рептилии.

Манатаси остановилась вплотную перед линией, которую Джим прокопал перед фургонами. Она стояла, расставив ноги, изогнув спину, выставив вперед бедра. За ее спиной снова загремели барабаны и резко протрубили рога куду.

– Сейчас она отметит нас на смерть.

Тегване говорил громко, чтобы все услышали, но Джим не понимал, что он имеет в виду, пока не увидел показавшуюся между ног Манатаси и направленную к лагерю струю желтой мочи.

– Она мочится на нас, – сказал Тегване.

Струя ослабла, последние желтые капли упали на землю, Манатаси громко закричала и высоко подпрыгнула. Приземлившись, она направила свой ассегай на лагерь.

– Булала! – закричала она. – Убейте их всех!

С громовым ревом воины устремились вперед.

Джим схватил одно из лондонских ружей и попытался взять королеву на мушку, но опоздал. Манатаси зачаровала его, как и всех остальных. И прежде чем он смог выстрелить, ее заслонила набегающая волна воинов. Индуна в высоком плюмаже встал перед королевой, и Джим с досады едва не застрелил его, но в последнее мгновение удержал палец на курке. Он знал, что вслед за ним начнут стрелять все остальные и первый тщательно рассчитанный залп пропадет впустую раньше, чем враг окажется на расстоянии успешных выстрелов. Он опустил ружье и прошел вдоль баррикады.

– Спокойней. Пусть подойдут ближе. Не жадничайте. На всех хватит.

Только Смоллбой рассмеялся его шутке. Смех был хриплым и принужденным.

Джим неторопливо и небрежно вернулся на свое место рядом с Луизой, давая пример мушкетерам и мальчишкам. Передний ряд воинов приближался к линии белых камней. Воины танцевали и пели, размахивали оружием и гремели погремушками, били блестящими клинками по щитам. Между черными щитами не было ни просвета.

«Я подпустил их слишком близко», – подумал Джим. На его лихорадочный взгляд, лезвия ассегаев уже готовы были вонзиться в плоть защитников лагеря. Но тут он увидел, что до камней нгуни еще не добрались. Справившись с собой, он крикнул вдоль линии:

– Ждите! Не стрелять!

Он выбрал индуну, который все еще находился в первом ряду. Индуна был весь в страшных шрамах, удар топора задел его глаз и щеку. Заживший шрам был гладким и блестящим, и пустая глазница словно смотрела прямо на Джима поверх черного щита.

– Ждите! – крикнул Джим. – Пусть подойдут ближе.

Он видел на щеках индуны отдельные капли пота, сверкавшие как серые жемчужины. Босые ноги вождя задели белый камень линии.

– Огонь! – закричал Джим, и единым громовым раскатом прозвучал первый залп. Пороховой дым закрыл видимость серым облаком.

На таком расстоянии щиты из сыромятной кожи не давали никакой защиты. Дробь пробивала их, и последствия были ужасны. Первый ряд словно растворился в дыму. Тяжелые свинцовые пули пронизывали плоть и кости и гремели о щиты и тела стоявших сзади. Второй ряд спотыкался о мертвых и умирающих. Воины, шедшие еще дальше, напирали в стремлении начать орудовать ассегаями. Они толкали щитами тех, кто был перед ними, лишая равновесия и сбивая с ног.

Один из пастушков выхватил из рук Джима ружье и сунул ему заряженный мушкет. Прогремел второй залп, почти такой же точный, как первый, но каждый следующий становился все более неслаженным: некоторые мушкетеры стреляли быстрее, и мальчики быстрее подносили им оружие.

Перед баррикадами росли груды мертвых и раненых, и воинам последних рядов приходилось карабкаться через них. Обмякшие тела были ненадежной опорой и замедляли продвижение, а мушкетеры продолжали быстро менять оружие, и от линии фургонов на воинов обрушивался непрерывный огонь.

Когда наиболее решительные нгуни добрались до баррикады, они попытались голыми руками убрать колючие ветки, но огонь не ослабевал. Воины перебирались через мертвых и пытались залезть на фургоны. Безжалостные залпы отбрасывали их на шедших следом.

Узкое пространство между речными омутами и высоким глиняным берегом стеснило воинов, и они приближались сплошной массой. И каждый залп, словно удар серпа, прорезал в этой массе бреши.

Ветер дул с реки в сторону нападающих, пороховой дым накатывался на них, как густое облако, ослепляя и сбивая с направления. Тот же ветер расчищал перед обороняющимися поле огня.

Один из воинов, пользуясь спицами колеса как лестницей, перебрался через опускную доску центрального фургона. Джим был занят нгуни непосредственно перед собой, когда услышал крик Луизы. Когда он обернулся, воин из-за угла фургона ударил Луизу. Она отпрыгнула, но стальное острие разрезало лиф ее платья.

Джим выронил пустой мушкет, схватил саблю, которую воткнул в древесину фургона, чтобы была под рукой, и пробил грудь воина, нацелив удар под его правую руку. Когда воин начал падать, Джим вытащил саблю, снова воткнул в доску и потянулся за заряженным мушкетом, который уже подавал ему мальчик.

– Молодец, – сказал он и застрелил следующего нападавшего, который пытался подняться по стенке фургона. Джим взглянул направо и увидел, что Луиза вернулась на свое место рядом с ним. Платье ее было распорото, и сквозь прореху виднелась нежная кожа.

– Ты не ранена?

Он ободряюще улыбнулся ей. Лицо и руки Луизы почернели от порохового дыма, и глаза по контрасту казались туманно-голубыми. Она без улыбки кивнула и взяла из рук мальчика ружье. Подождала, давая возможность следующему воину начать подъем на баррикаду, и выстрелила. Качнулась от отдачи, но воин закричал – дробь разорвала ему лицо и горло – и опрокинулся на того, кто стоял за ним.

Джим потерял представление о ходе времени. Все смешалось в дыму, поту и ружейном огне. Дым душил, пот тек в глаза, выстрелы оглушали. И вдруг, совершенно неожиданно, воины, которые мгновение назад роились, как пчелы в улье, исчезли.

Защитники удивленно смотрели им вслед, отыскивая мишени; они ошеломленно увидели, что воины бегут вверх по склону, унося с собой раненых.

– На лошадей! Надо догнать их! – крикнула Луиза Джиму.

Он был поражен ее агрессивностью и пониманием тактики.

– Подожди! Они еще не разбиты. – Он показал на отступающих. – Смотри. Половина сил Манатаси еще в резерве.

Луиза заслонила глаза. И увидела под вершиной холма ровные ряды: воины сидели на щитах в ожидании приказа наступать.

Подбежали пастушки с бутылками воды. Все глотали, давились, пили снова, в спешке расплескивая воду. Джим торопливо прошел вдоль линии, расспрашивая людей.

– Вы не ранены? Все в порядке?

Невероятно, но никто не был ранен. Ближе всех к ранению оказалась Луиза: ассегай разрезал ее платье.

Она прошла в свой фургон и вскоре появилась снова. Лицо и руки она отскоблила докрасна. На ней было чистое платье, волосы обвязаны выглаженным платком. Она помогла Заме снова разжечь костер и наскоро приготовить защитникам еду. Джиму она принесла оловянную тарелку с ломтями хлеба, кусками жареной оленины и маринованными овощами.

– Нам повезло, – сказала она, глядя, как он поглощает еду. – Я не раз была уверена, что нас уничтожат.

Джим покачал головой и с набитым ртом ответил:

– Даже самые храбрые воины не устоят под ружейным огнем. Не бойся, Ежик, нам трудно, но мы выдержим.

Она видела, что он хочет убедить ее, хотя сам сомневается, и улыбнулась.

– Что бы ни пришло, мы встретим это достойно.

В это время на холмах снова зазвучало пение. Защитники, лежавшие в тени фургонов, встали и заняли свои места на баррикаде. Свежие воины выступили вперед, сменив раненых и утомленных, рассеянных по полю боя. Перед наступающими когортами танцевала Манатаси в сопровождении барабанщиков.

Джим снял со стойки свое лучшее лондонское ружье. Проверил заряд. Луиза наблюдала за ним.

– Если я убью волчицу, стая растеряется, – сказал Джим.

Он отошел от фургона и измерил расстояние. Дальность чересчур большая даже для этого ружья. Поднялся ветер, он изменит траекторию даже тяжелой пули. Пыль ухудшает обзор, а Манатаси вьется змеей. Джим передал подзорную трубу Луизе.

– Отметь, куда я попаду, – попросил он и собрался, высоко держа ружье и выжидая. Ветер резко свистел у его щеки, потом стих. В то же мгновение в облаке пыли образовался просвет, и Манатаси подняла руки над головой и застыла в драматичной позе. Джим приподнял ствол и поймал Манатаси в поле прицела. Он не пытался удержать ее там, но равномерно повел мушку по раскрашенному телу. В то же время указательным пальцем он выбрал слабину спускового крючка и выстрелил, целясь чуть выше, чтобы компенсировать падение пули в полете.

На мгновение отдача и дым лишили Джима возможности видеть, потом его взгляд снова сфокусировался. Пуля преодолела расстояние в одно мгновение, и Джим увидел, как Манатаси повернулась и упала.

– Ты попал! – возбужденно закричала Луиза. – Она упала.

Воины заворчали, как рассерженный зверь.

– Это подорвет их боевой дух, – воскликнул Джим. Но тут же разочарованно сказал: – Милосердный Иисус! Глазам своим не верю!

Манатаси встала. Даже издалека Джим видел розовое на ее коже, алый лепесток крови потянулся по ее боку.

– Пуля скользнула по ребрам, – сказала, глядя в подзорную трубу, Луиза. – Она только легко ранена.

Манатаси повернулась перед воинами, показываясь им, доказывая, что жива. Они ответили радостными криками и подняли щиты, приветствуя ее.

– Байетель! – ревели воины.

– Зии! – кричала королева. – Зии! Амадодал!

И она завыла. От этого звука воины обезумели.

– Зии! – призывали они себя и окружающих, надвигаясь на фургоны, как лава из жерла вулкана. Манатаси продолжала приплясывать в голове колонны.

Джим схватил второе, парное ружье и снова выстрелил, стараясь выделить извивающуюся стройную фигуру на фоне черной стены. Индуна в высоком уборе из перьев, бежавший рядом с королевой, высоко вскинул руки и упал, пораженный пулей, но Манатаси продолжала плясать. Распаляясь от гнева, она с каждым мгновением казалась все более сильной.

– Стойте спокойно и ждите возможности, – призывал Джим своих людей.

Первый ряд нападающих преодолел открытое пространство и начал перебираться через груды мертвых и умирающих.

– Пора! – крикнул Джим. – Огонь! Задайте им перцу!

Первый ряд воинов словно наткнулся на каменную стену, но бегущие сзади отбрасывали мертвых и раненых и устремлялись навстречу новому залпу. Стволы мушкетов обжигали пальцы. Сталь так раскалилась, что могла воспламенить порох, когда его насыпали в ствол. Мальчики окунали ружья в воду, чтобы охладить их, стволы шипели, поднимая пар. Но даже в спешке мальчики старались не погружать в воду затворы и не промочить фитили.

Необходимость охлаждать ружья сказалась на шквальности огня. Защитники баррикад отчаянно кричали, требуя заряженные мушкеты. Некоторые из младших мальчиков сильно устали и впали в панику. Луиза оставила свое место у баррикады и побежала назад, успокаивая и ободряя их.

– Помните, чему вас учили! Работайте спокойно, не торопитесь!

Сквозь пороховой дым Джим поверх голов нападающих снова увидел Манатаси. Она бежала сразу за первыми воинами, посылая их вперед, в атаку, дикими криками и воплями призывая их к еще большим стараниям. Многие воины уже перебрались через груды тел и оказались под баррикадой, на которой стоял Джим. В их ноздрях держался запах крови, на лицах было хищное выражение. От их крика цепенели души и слабели руки защитников.

Не в состоянии под непрерывным огнем преодолеть баррикады, воины принялись раскачивать центральный фургон. Пятьдесят человек объединили свои усилия, и фургон начал опасно ходить из стороны в сторону. Джим видел, что скоро фургон достигнет критической точки и опрокинется. И в оставленную им брешь ворвутся воины. Их ассегаи напьются крови, и бой в несколько минут кончится.

Манатаси видела эту возможность и чувствовала, что победа близка. Она взобралась на груду камней, чтобы видеть поверх голов нападающих.

– Зии! – кричала она. – Зии!

Воины ответили ей и навалились плечами на фургон. Он качался на грани равновесия и, казалось, в любой момент грозил перевернуться, но потом снова опустился на четыре колеса.

– Шекелелал! – кричали индуны. – Еще раз!

Воины собрались и снова ухватились за оси и раму фургона.

Джим смотрел на Манатаси. Она стояла на той самой груде камней, которую Джим лично сложил над бочонком с порохом. Он заглянул под передние колеса фургона. Конец запального шнура по-прежнему был прикреплен к одной из спиц, а сам шнур уходил под раму, под груды тел, туда, где стояла Манатаси. Фитиль Джим прикрыл только тонким слоем земли. И видел, что местами ноги нападающих потревожили эту землю и фитиль выступает наружу. Может быть, второй конец фитиля еще входит в отверстие в бочонке.

«Есть только один способ узнать», – мрачно сказал он себе. Схватил поданный ему очередной мушкет, взвел курок и нырнул под раскачивающийся фургон.

«Если фургон сейчас перевернется, меня раздавит колесами, как лягушку», – подумал он, но отыскал конец фитиля и положил его на полку мушкета. Одной рукой удерживая фитиль на полке, он потянул курок. Из кремня вылетел сноп искр; выпустив столб дыма, загорелся черный порох. Мушкет подпрыгнул в руках, и выстрел ушел в землю прямо под ноги Джима. Но вспышка пороха подожгла фитиль. Фитиль зашипел и почернел, пламя пробежало вдоль него и исчезло в земле, как змея в норе.

Джим спрыгнул с рамы все сильнее раскачивающегося фургона и посмотрел на Манатаси. Тонкая струйка крови стекала по ее боку из оставленной пулей раны. Манатаси увидела его и показала на него ассегаем. Ее гротескно разрисованное лицо исказилось от ненависти, слюна брызгами срывалась с губ и облаком блестела на солнце: королева выкрикивала смертное проклятие.

Джим увидел, что на последнем ярде истоптанной земли перед королевой фитиль лежит на поверхности. Быстрое пламя пронеслось по нему; фитиль горел, чернея и извиваясь. Джим стиснул зубы в ожидании взрыва. Несколько ужасных мгновений взрыва все не было, а фургон наконец перевернулся, в баррикаде образовалась брешь. Воины торжествующе закричали и бросились вперед.

– Булала! – кричали они. – Убивайте!

И тут бочонок под ногами Манатаси взорвался. Выше деревьев поднялся мощный столб пыли и камней. Взрыв разорвал тело королевы на три части. Одна ее нога вращалась высоко в воздухе. Другая, с частью тела, полетела в ряды воинов, обрызгав их кровью. А голова, как пушечное ядро, пролетела над баррикадами и упала в пределах лагеря.

Взрыв ударил в нгуни, перевернувших фургон и пробиравшихся в брешь. Он убивал и калечил воинов, нагромождая новые груды на уже лежащие тела.

Корпус перевернувшегося фургона защитил Джима от взрыва. Наполовину оглохший, одурелый, он встал. Первой его заботой была Луиза. Она оставалась со своим заряжающим и от взрыва упала, но тут же вскочила и побежала к нему.

– Джим, ты ранен! – закричала она, и он почувствовал, как что-то теплое течет с его носа в рот. Вкус соленый и металлический. Летящий обломок камня рассек ему переносицу.

– Царапина, – ответил он и прижал ее к груди. – Но, слава Богу, ты невредима.

Держась друг за друга, они смотрели через брешь в баррикаде на бойню, учиненную взрывом. Мертвые воины лежали вповалку грудой высотой по пояс. А живые бежали назад, к травянистым холмам. Большинство побросало щиты и ассегаи. Их голоса были полны сверхъестественного ужаса, они кричали:

– Колдуны бессмертны!

– Манатаси мертва!

– Ее убила молния колдуна.

– Колдовство пожрало большую черную корову.

– Бегите! Мы не можем с ними справиться.

– Они призраки, духи крокодилов!

Джим оглянулся на лагерь. Смоллбой опирался на баррикаду. В полном оцепенении от усталости он смотрел на бегущих врагов. Остальные сидели, некоторые молились, все еще держа дымящиеся мушкеты. Только Баккат был неутомим. Он взобрался на фургон и выкрикивал вслед бегущим воинам оскорбления:

– Я испражняюсь на ваши головы, мочусь на ваше семя. Пусть у вас рождаются двухголовые сыновья! Да отрастят ваши жены бороды, а огненные муравьи сожрут ваши яйца!

– Что говорит им этот маленький дьявол? – спросила Луиза.

– Прощается с ними и желает счастья и долгих лет жизни, – ответил Джим и с облегчением услышал ее смех.

– По коням! – закричал он своим людям. – Садитесь верхом! Пришел наш час.

Все не понимая смотрели на него, и он подумал, что его не слышат, потому что в его ушах тоже еще звучали звуки выстрелов.

– Пойдем, – сказал он Луизе. – Надо повести их.

Они побежали к лошадям, Баккат спрыгнул с фургона и последовал за ними. Лошади были уже оседланы. Ждали именно этой минуты. Джим и Луиза садились верхом, и в это время подбежали остальные.

Баккат подобрал голову Манатаси и насадил на острие ассегая. Он нес голову высоко, как римский знак с орлом. Лиловый язык королевы вывалился из угла рта, один глаз был закрыт, второй злобно смотрел.

Отряд всадников прошел через брешь в баррикаде, проделанную нгуни; у каждого с собой были два мушкета: один в руках, второй в чехле. У каждого через плечо – пояса с пулями, к луке седла привязана фляжка с порохом. Сзади на неоседланных лошадях сидели мальчики, каждый вел запасную лошадь с бочонком пороха, мешком пуль и бутылками с водой.

– Держитесь вместе, – приказывал Джим. – Не расходитесь. Нгуни, как загнанные в угол шакалы, очень опасны.

Наступая на тела и упавшие щиты, лошади добрались до открытой травянистой местности и поскакали вперед, но Джим опять предупредил всадников:

– Спокойней. Двигайтесь шагом. Стемнеет еще не скоро. Не утомляйте лошадей.

Растянувшись широкой цепью, они прочесали вельд и догнали бегущих воинов. Снова загремели мушкеты. Большинство воинов потеряло оружие и головные уборы. Услышав за собой топот копыт, они побежали, но ноги отказывали им. Они падали в траву и, как глупые антилопы, ждали залпов.

– Я не могу, – в отчаянии сказала Луиза Джиму.

– Тогда завтра они вернутся и сделают это с тобой, – предупредил он.

Смоллбой и его люди убивали с удовольствием. Подпаскам пришлось пополнять фляжки с порохом и мешки с пулями. Баккат размахивал в воздухе головой Манатаси и возбужденно кричал, догоняя очередную отбившуюся от остальных группу испуганных воинов.

– Кровожадный леший, – говорила Луиза, скача следом. Видя голову королевы, воины кричали в отчаянии и в знак покорности бросались на землю.

Перед всадниками-мстителями показались невысокие пологие холмы – именно к ним бежали разбитые отряды нгуни. Джим не разрешил своим людям ускорить темп, и по мере приближения к холмам выстрелы звучали реже: воины разбегались, целей становилось меньше.

Джим и Луиза остановились на вершине и посмотрели вниз, на широкую долину, по дну которой протекала еще одна медленная река. Склоны долины покрывали леса с великолепными деревьями и открытые луга. В воздухе стоял дым множества лагерных костров. С военной точностью на траве располагались сотни небольших крытых тростником хижин. Они были пусты. Оставшиеся в живых воины бежали: хвост удирающей армии исчез на противоположном склоне долины.

– Лагерь Манатаси! – воскликнула Луиза. – Здесь она собрала своих воинов перед нападением на нас.

– А это, клянусь всем святым, ее стада! – показал Джим. Под деревьями, на обоих берегах реки, на травянистом блюдце долины – везде пасся пятнистый скот.

– Это сокровище Манатаси. Богатство ее народа. Нам остается только спуститься и подобрать его. – Джим смотрел на скот, и глаза его блестели. Каждое стадо состояло из животных одной расцветки. Черный скот образовал темное пятно на золотом вельде и был широким пространством отделен от рыже-коричневых и пятнистых животных.

– Их слишком много, – покачала головой Луиза. – Мы не управимся с таким количеством.

– Мой милый Ежик, есть вещи, которых никогда не бывает слишком много. И среди них любовь, деньги и скот.

Джим приподнялся в стременах и направил подзорную трубу сначала на стада, затем на последних убегающих воинов. Потом опустил трубу.

– Они разбиты и сломлены. Можно прекратить преследование и подсчитать добычу.

Хотя тела нгуни усеивали все пространство, никто из людей Джима не пострадал. Только у маленького Изезе в затворе мушкета, который он перезаряжал, застрял палец, и мальчик потерял первый сустав. Луиза перевязала ему руку, а Джим объявил рану почетной. Всем, кто соглашался посмотреть, Изезе гордо показывал белую повязку на пальце.

Взглядом прирожденного скотовода Джим осматривал добычу, объезжая захваченные стада. Животные жилистые, выносливые, с массивными горбами на плечах и широкими рогами. Ручные и доверчивые, они не проявляли никакой тревоги, когда Джим подъезжал к ним. Все были в превосходном состоянии, кожа блестела, на крестцах выпирал жир. При первом осмотре Джим не заметил признаков заражения глистами, не видел слепых глаз. Но с удовлетворением увидел на горле зажившие шрамы сонной болезни, что означало невосприимчивость к ней. Он был убежден, что весь скот «просолен», то есть получил прививку от сонной болезни, иначе не выжил бы в таких количествах.

– Они гораздо ценнее, чем скот, привезенный из Европы, – объяснил он Луизе. – Невосприимчивы к африканским болезням, и нгуни вырастили их с любовью. Тегване говорил, нгуни любят скот больше собственных детей.

Зама отделился от всадников и исчез среди хижин покинутого лагеря. Неожиданно он вернулся с гримасой возбуждения на лице. Он даже не мог говорить от волнения и знаком пригласил Джима поехать за ним.

Он провел Джима к ограде из свежесрубленных стволов. Отодвинули засов, вошли в ворота, и Джим остановился в изумлении. Перед ним была сокровищница Манатаси. Грудами в рост человека лежали бивни слонов, рассортированные по длине и толщине. Незрелые бивни, некоторые толщиной с запястье, были перевязаны полосками коры и собраны в вязанки; каждая такого веса, чтобы удобно было нести быку. Крупные бивни также перевязаны веревками из коры таким образом, что их удобно привязывать к седлам для перевозки. Некоторые бивни были очень большие, но Джим не видел равных той паре, что он забрал у большого самца.

Пока Смоллбой и остальные расседлывали лошадей и отводили их к реке поить, Джим и Луиза бродили по кладовой слоновой кости. Она смотрела на его лицо, пока он радовался сокровищам. И когда подошел к ней и взял за руку, она подумала: «Он похож на маленького мальчика в Рождество».

– Луиза Левен, – очень церемонно заговорил Джим, – наконец я разбогател.

– Да. – Она старалась не улыбаться. – Я вижу. Но, несмотря на все свое богатство, ты очень неплохой парень.

– Я рад, что ты это заметила. Раз уж мы достигли такого взаимопонимания, спрошу тебя: ты выйдешь за меня замуж и разделишь со мной мои богатства и очарование?

Смех замер у нее на устах.

– О Джим! – прошептала она, и тут сказалось напряжение битвы и преследования. Луиза разрыдалась. Слезы текли по ее вымазанным сажей и пылью щекам. – О да, Джим! Не могу придумать ничего, что было бы мне радостней, чем стать твоей женой.

Он обнял ее и прижал к себе.

– Это будет самый счастливый день моей жизни. – Он крепко поцеловал ее. – А теперь вытри слезы, Ежик. Я уверен, мы найдем где-нибудь священника, не в этом году, так в следующем.

Одной рукой обнимая Луизу, другую собственнически положив на груду бивней, Джим смотрел на свои вновь приобретенные стада, которые занимали половину долины. Выражение его лица начало медленно меняться: перед ним встала вечная проблема богатого человека.

«Как, во имя сатаны, мы сохраним завоеванное, если все звери и все люди Африки готовы отнять это у нас?» – подумал он.

Лишь на закате Джим смог оторваться от созерцания своих богатств. Оставив Заму и половину своего крохотного войска караулить слоновую кость и стада, они направились назад в лагерь. Дорогу освещал изумительный звездный полог. Перед лошадьми разбегались гиены и шакалы, пировавшие на телах павших воинов нгуни.

Почти подъехав к лагерю, все остановили лошадей и с благоговением и страхом посмотрели в ночное небо. На восточном горизонте полыхнуло таинственное сияние, так ярко осветив мир, что они видели удивленные, обращенные кверху лица своих спутников. Словно солнце встало не в той стороне. Огромный огненный шар поднялся в небо и неслышно пролетел над головой. Кое-кто из мальчишек-подпасков всхлипывал и натягивал на голову каросс.

– Это всего лишь падающая звезда. – Джим взял Луизу за руку, успокаивая. – В африканском небе они бывают часто. Эта просто больше других.

– Это дух Манатаси! – воскликнул Смоллбой. – Она начала свой путь в землю теней.

– Смерть королей! – взвыл Баккат. – Гибель племен. Война и смерть.

– Очень дурное предзнаменование, – покачал головой Зама.

– А я думал, что сделал из тебя цивилизованного человека, – рассмеялся Джим, – но в глубине души ты по-прежнему суеверный дикарь.

Гигантское небесное тело пролетело на запад, оставив за собой яркий хвост, когда исчезло за горизонтом. Этот след всю ночь и много последующих ночей был заметен на небе.

В его призрачном свете они достигли лагеря. Старик Тегване с копьем в руке, с прекрасной внучкой рядом, сторожил лагерь, как бдительный и верный пес.

Хотя все смертельно устали, Джим снова поднял лагерь на рассвете. С помощью упряжки быков, под крики и хлопанье бичей они поставили перевернутый фургон на колеса. Прочный экипаж почти не пострадал, и через несколько часов все его содержимое было заново установлено и он был готов тронуться в путь. Джим знал, что нужно немедленно покинуть поле боя. Трупы на солнце скоро начнут разлагаться, а со зловонием придет зараза.

По его приказу впрягли всех быков. Потом Смоллбой и остальные возчики щелкнули длинными хлыстами, быки натянули постромки, и фургоны двинулись из страшного лагеря на открытую равнину.

Вечером лагерь разбили среди опустевших хижин нгуни, в окружении огромного стада горбатого скота, надежно поместив слоновую кость внутри самого лагеря.

На следующее утро после завтрака Джим созвал своих людей на индабу. Он хотел объяснить им свои планы на будущее и рассказать, чего ожидает от них. Вначале он попросил Тегване объяснить, как нгуни привязывали бивни к быкам, когда начинали двигаться.

– Расскажи, как они размещали груз и закрепляли его на спинах животных, – приказал он.

– Не знаю, – ответил Тегване. – Я наблюдал за их продвижением только издалека.

– Смоллбой сможет сам разработать крепления, – решил Джим, – но было бы лучше делать так, как привык скот. – Он повернулся к небольшой группе подпасков. – Можете ли вы, мужчины, – им нравилось, когда их называли мужчинами, – управиться с таким количеством скота?

Они разглядывали огромное стадо, рассыпавшееся по всей длине долины.

– Их не так уж много, – сказал наконец старший, всегда выступавший от лица всех.

– Мы управимся с гораздо большим стадом, – добавил другой.

– Мы победили в бою нгуни, – пропищал Изезе, самый маленький и самый бойкий, еще не начавшим ломаться голосом. – Мы справимся с их скотом и с их женщинами, когда захватим их.

– Наверное, Изезе, – имя, которое дал мальчику Джим, означало «маленькая муха», – твой хлыст еще недостаточно велик для такого дела.

– Покажи его нам! – закричали остальные и попытались поймать мальчика, но, как и его тезка, он был проворен и неуловим. – Покажи нам оружие, которым ты приведешь в ужас женщин нгуни.

Изезе вцепился в набедренную повязку, чтобы уберечь свою скромность, и, преследуемый мальчишками, убежал.

– Все это не приближает нас к решению проблемы, – заметил Джим, когда они с Луизой вечером в последний раз обходили лагерь перед тем как лечь.

Хотя казалось очевидным, что нгуни разбежались и не вернутся, Джим не рисковал. Он поставил на ночь часовых, а на следующее утро все схватились за оружие.

– Милосердное небо! – воскликнул Джим, когда рассвело. – Они вернулись!

Он схватил Луизу за руку и показал на ряд темных фигур, сидящих перед лагерем вне досягаемости выстрела из мушкета.

– Кто это? – прошептала Луиза, хотя в глубине души знала ответ.

– Кто еще, если не нгуни, – мрачно ответил он.

– Я думала, все кончено. Это сражение и все убийства. Видит Бог, этого довольно.

– Скоро узнаем, – ответил он и послал за Тегване. – Окликни их! – сказал он старику. – Скажи, что я нашлю на них молнию, как на Манатаси.

Тегване, шатаясь, поднялся на фургон и крикнул в открытое пространство. Один из нгуни ответил, и начался долгий разговор.

– Что им нужно? – нетерпеливо спросил Джим. – Разве они не знают, что их королева мертва, а войско разбежалось?

– Они хорошо это знают, – ответил Тегване. – Они видели, как ее голову несли на ассегае по полю битвы, и видели, как ее огненный дух пролетел по небу на встречу с предками.

– Так чего они хотят?

– Они хотят говорить с колдуном, который ударил их королеву молнией.

– Переговоры, – объяснил Джим Луизе. – Похоже, это уцелевшие в битве.

– Поговори с ними, Джим, – посоветовала она. – Может, ты сумеешь предотвратить новое кровопролитие. Все, что угодно, лучше этого.

Джим повернулся к Тегване:

– Скажи их индуне, их вождю, что он должен прийти в лагерь, один и без оружия. Я его не трону.

Индуна пришел в простой юбке из кожаных полосок, без оружия и головного убора. Это был красивый мужчина средних лет, с закаленным телом воина и приятным лунообразным лицом шоколадного цвета, как только что срезанная древесина дерева мабанга. Войдя в лагерь, он сразу узнал Джима – должно быть, видел его на поле битвы. Он почтительно опустился на одно колено, хлопнул в ладоши и заговорил:

– О величайший из воинов! О могучий колдун, который приходит по большой воде! Пожиратель воинов и убийца Манатаси! Более великий, чем все наши отцы!

– Скажи, что я его вижу и он может подойти, – приказал Джим. Он понимал значение и важность этого визита и вел себя достойно, принимая посла с высокомерием. Индуна опустился на четвереньки и подполз к нему. Взял правую ногу Джима и поставил себе на склоненную голову. Джим от неожиданности едва не потерял равновесие, но быстро пришел в себя.

– Великий белый слон, – заговорил индуна, – юный годами, но богатый силой и мудростью, помилуй меня.

От отца и дяди Джим достаточно знал об африканских церемониях, чтобы понимать, как себя вести.

– Твоя бесполезная жизнь принадлежит мне, – сказал он. – Я могу отобрать ее у тебя – или пощадить. Почему бы мне не отправить тебя по небу той же дорогой, по которой я отправил Манатаси?

– Я дитя без отца и матери. Сирота. Ты отнял у меня моих детей.

– О чем он говорит? – гневно спросил Джим у Тегване. – Мы не убиваем детей.

Индуна по его тону понял, что нанес оскорбление. Он прижался лицом к земле. И когда отвечал на вопросы Тегване, его голос из-за пыли в горле звучал хрипло. Джим воспользовался возможностью снять ногу с головы индуны: стоять на одной ноге неудобно и недостойно.

Наконец Тегване повернулся к Джиму.

– У Манатаси он был хранителем королевских стад. Скот он называет своими детьми. Он умоляет убить его или предоставить ему честь быть хранителем твоих стад.

Джим изумленно посмотрел на индуну.

– Он хочет быть моим главным пастухом?

– Он говорит, что с детства жил со стадами. Он знает каждое животное по имени, знает, какую корову покрывал какой бык. Знает возраст и характер каждого животного. Знает лекарства и средства лечения всех болезней скота. Больше того…

Тегване замолчал, чтобы перевести дыхание.

– Достаточно, – торопливо остановил его Джим. – Я верю ему. Но как остальные? – Он показал на сидящих за пределами лагеря. – Кто они?

– Его пастухи. Как и он, с детства посвятили свою жизнь хранению королевского скота. Без стад их жизнь бессмысленна.

– Они все тоже предлагают себя?

Джиму трудно было освоиться с размерами своей удачи.

– Все они хотят стать твоими людьми.

– Чего они ждут от меня?

– Что ты убьешь их, если они будут плохо выполнять свои обязанности, – заверил его Тегване. – Так поступила бы Манатаси.

– Это не совсем то, что я имел в виду, – сказал по-английски Джим, и Тегване в замешательстве посмотрел на него. Джим быстро продолжил: – Чего они ждут в обмен на свою работу?

– Сияния твоего удовольствия, – ответил Тегване. – Как и я.

Джим задумчиво потянул себя за ухо, и индуна повернул голову и поглядел ему в лицо: он боялся, что его просьба будет отвергнута и колдун поразит его, как поразил королеву. Джим думал, во что обойдется ему прибавление индуны и пятидесяти или шестидесяти его товарищей к и без того уже многочисленному войску. Однако никаких дополнительных расходов он пока не видел. По рассказам Тегване он знал, что пастухи живут на крови и молоке животных, они также будут есть добытое им мясо. В ответ он наверняка получит преданность и верность. Все это искусные скотоводы и бесстрашные воины. У него будет собственное племя воинов. С мушкетерами-готтентотами и нгуни, вооруженными ассегаями, он может ничего не опасаться в этой дикой свирепой земле. Он будет королем.

– Что означает его имя? – спросил он Тегване.

– Его зовут Инкунзи, потому что он бык в королевских стадах.

– Скажи Инкунзи, что я благосклонно отношусь к его просьбе. Отныне он и его пастухи – мои люди. Их жизнь в моих руках.

– Байетель! – радостно закричал Инкунзи, услышав эти слова. – Ты мой господин и мое солнце.

Он снова поставил правую ногу Джима себе на голову, и его люди, увидев это, поняли, что приняты.

Они вскочили, забили ассегаями в щиты и закричали:

– Байетель! Мы твои люди! Ты наше солнце!

– Скажи им, что солнце может согреть человека, а может и сжечь, – с серьезным видом предупредил Джим. Потом повернулся к Луизе и объяснил, что произошло.

Луиза посмотрела на отряд воинов и вспомнила, что только вчера они с пением нападали на лагерь.

– Им можно верить, Джим? Может, надо их разоружить?

– Я знаю традиции этого народа. Если они дают клятву верности, я могу доверить им свою жизнь.

– И мою тоже, – негромко заметила она.

На следующий день Джим в полдень отметил положение солнца и нанес местоположение лагеря на отцовскую карту.

– Согласно моим расчетам, мы всего на несколько градусов южнее торгового порта Кортни в заливе Рождества. До него примерно тысяча миль на восток – три месяца пути. Возможно, мы встретим там один из наших кораблей или по крайней мере найдем под почтовым камнем письмо отца.

– Мы направляемся туда, Джим? – спросила Луиза. Он взглянул на пергамент карты и приподнял брови.

– Если у тебя нет лучшего предложения.

– Нет. – Она покачала головой. – Меня такой маршрут устраивает не меньше остальных.

На следующее утро лагерь свернули. Инкунзи и его пастухи привели захваченный королевский скот, и Джим с интересом наблюдал, как они грузят слоновую кость. Нгуни использовали простую упряжь из кожи, которую приспособили к горбатому скоту так, что она завязывалась за передними ногами. Груз вешали таким образом, чтобы его тяжесть равномерно распределялась по обе стороны животного, давая ему свободу движения. Инкунзи и его люди подбирали каждому животному груз, соответствующий по размерам и весу. Скот, подгоняемый пастухами, двинулся неторопливым шагом, словно не замечая поклажи. Разлившись по всей долине, как река в наводнение, животные на ходу довольно щипали траву. К тому времени как все стадо пришло в движение, передовая его часть уже преодолела несколько лиг.

Джим проверил по компасу направление марша и показал Инкунзи ориентиры на горизонте, куда нужно идти. Сам Инкунзи шел во главе стада, закутанный в кожаный плащ, с ассегаем в руке и со щитом на спине. На ходу он наигрывал на тростниковой флейте быстрый, но монотонный мотив, и скот шел за ним, как верный пес. Фургоны катили в арьергарде.

Каждое утро Джим, Луиза и Баккат выезжали вперед по маршруту, чтобы осмотреть местность, определить, не ждет ли опасность, и поискать стада слонов. Они намного опережали медленно идущий караван, выбирая проходы в холмах, броды и места с медленным течением на реках. Их поражало изобилие дичи, но они видели, что нгуни истребили всех живших здесь людей. Деревни выгорели дотла, видны были только почерневшие каменные фундаменты, а вельд вокруг был усеян белыми человеческими костями. И ни живой души.

«Мефекане», – называл эту великую бойню Тегване. Перемалывание племен, как мелют зерно кукурузы между каменными жерновами.

Инкунзи вскоре доказал свою ценность, занял высокое место в иерархии отряда и естественно присоединился к индабам у лагерного костра. Он по собственному опыту знал и мог рассказать об этих ужасных событиях. Он рассказал, что его племя – родом с далекого севера, из какой-то загадочной долины, которая называется Начало всех вещей.

Несколько поколений назад на его народ обрушилась катастрофа, другое мефекане, за которым последовал голод. И тогда племя со своим скотом начало долгое кочевье на юг, истребляя и грабя всех, кто встречался на пути. Скотоводы и кочевники, нгуни всегда были в пути, искали новые пастбища для скота, грабили и захватывали женщин. Это была трагическая сага.

– Мы никогда не узнаем, сколько людей погибло на этих прекрасных диких полях, – негромко сказала Луиза.

Даже Джим был потрясен трагедией, которая, как черная чума, пронеслась по континенту.

– Это свирепая земля. Чтобы она расцвела, ее нужно полить кровью людей и животных, – согласился он с Луизой.

Когда они выезжали вперед, опережая караван, Джим не переставал искать следы пребывания других нгуни и учил свою небольшую группу оборонительной тактике, на случай если на них нападут.

Он также искал неуловимые стада слонов, но проходили недели, позади оставались миля за милей бездорожья, а ни нгуни, ни слонов в помине не было.

Через три месяца после поворота на восток они подошли к крутому неровному хребту, который обрывался в пропасть.

– Похоже на край света, – выдохнула Луиза. Они стояли рядом и смотрели в удивлении. В чистом воздухе при ярком солнечном свете казалось, что они могут видеть все до самого горизонта. Посмотрев в подзорную трубу, Джим увидел, что земля вдали сливается с небом, окрашенным в неземной синий цвет, яркий и прозрачный, как полированная ляпис-лазурь.

Ему потребовалось какое-то время, чтобы понять, что он видит.

– Во имя всего святого и прекрасного, Ежик, – воскликнул он, – это океан! – Он протянул ей подзорную трубу. – Теперь ты поймешь, какой я хороший проводник: без ошибки привел к заливу Рождества в земле слонов.

* * *

Том и Дориан подъехали к главным воротам крепости. Их ждали; сержант гвардии приветствовал их и пропустил во двор. Они спешились. Подбежали конюхи и приняли их лошадей.

Братья Кортни привыкли к такому уважительному приему. Два самых достойных бюргера и самые процветающие купцы колонии, они были частыми гостями губернатора ван де Виттена. Секретарь губернатора, сам важный чиновник ВОК, выбежал из кабинета им навстречу и провел в личные комнаты губернатора.

Им не пришлось ждать в приемной, их сразу пропустили в просторный зал для совещаний. Длинный центральный стол и двадцать стульев вокруг него – из так называемого вонючего дерева (Celtis africana), дающего лучшую в Южной Африке древесину, искусно обработанного малайскими рабами-краснодеревщиками. Пол из желтых досок, натертых воском до блеска. В дальнем конце комнаты окна из витражного стекла, привезенного по Атлантическому океану из Голландии. Они выходят на Столовый залив с монументальной горой Львиная Голова за ним. Залив усеян кораблями и продувается юго-восточным ветром, который гонит волны с белыми гривами.

На обшитых деревом стенах семнадцать портретов членов совета ВОК в Амстердаме: серьезные мужчины с бульдожьими лицами, в черных шляпах, с кружевными воротниками, ослепительно белыми на фоне застегнутых до горла черных камзолов.

Двое мужчин встали из кресел в зале совещаний, приветствуя братьев. Полковник Кайзер был в походном мундире, который сам для себя изобрел. Мундир из алой парчи с перевязями на обоих плечах, синей и золотой. Его солидный стан опоясан ремнем, украшенным золотыми медальонами, а рукоять рапиры выложена полудрагоценными камнями. На груди – три большие бриллиантовые звезды. Самая большая из них – орден Святого Николая. Голенища начищенных сапог поднимаются выше колен. На голове шляпа с широкими полями, увенчанная плюмажем из страусовых перьев.

Губернатор ван де Виттен, напротив, в темном костюме, который служит большинству высших чиновников ВОК почти мундиром: черная бархатная шапочка, плотно облегающая голову, воротник из фламандских кружев и черная застегнутая на все пуговицы куртка. Худые ноги затянуты в черные шелковые чулки, а башмаки с квадратными носами украшены серебряными пряжками.

– Господа, – сказал губернатор с мрачным бледным лицом, – вы оказываете нам честь своим посещением.

– Это честь для нас. Мы пришли, как только получили ваше приглашение, – сказал Том, и братья одновременно поклонились. Том был одет в костюм из темного тонкого сукна с шелковистой отделкой, простой, но безупречно скроенный, работы лондонских портных. Дориан – в зеленом шелковом халате и просторных шароварах. Его сандалии – из кожи верблюда, а тюрбан соответствует по цвету халату и закреплен застежкой с бриллиантом. Короткая рыжая борода, аккуратно подстриженная и расчесанная, ничуть не похожа на роскошную, в серебряных прядках, бороду Тома. Никто, глядя на них, не догадался бы, что они братья. Вперед вышел полковник Кайзер, и братья снова поклонились.

– Как всегда, к вашим услугам, полковник, – сказал Том.

– Салям алейкум, полковник, – подхватил Дориан. Хотя в Хай-Уэлде, среди семьи, он об этом часто забывал, но за пределами ближнего круга, особенно в таких формальных обстоятельствах, он любил напомнить миру, что он приемный сын султана абд Мухаммада аль-Малика, калифа Маската. – Да пребудет с вами мир, полковник. – И добавил по-арабски так, словно это была часть приветствия: – Мне не нравится физиономия толстяка. Так улыбается тигровая акула.

Сказано это было исключительно для Тома: Дориан знал, что никто в комнате не понял ни слова из того, что он сказал.

Губернатор ван де Виттен указал на два кресла напротив своего, на другом краю блестящей поверхности стола.

– Господа, прошу садиться.

Он хлопнул в ладоши, и тут же возникла небольшая процессия малайских рабов с серебряными подносами с едой и кувшинами с вином и крепкими напитками.

Пока их обслуживали, губернатор и гости продолжали обмениваться комплиментами и незначительными репликами. Том и Дориан бросили всего один взгляд на загадочный предмет, лежавший перед ними на столе. Он был накрыт бархатной тканью, вышитой бисером. Том легко нажал на колено Дориана. Тот не посмотрел на него, но незаметно коснулся носа – сигнал, что он тоже заметил этот предмет. За долгие годы они стали так близки, что в случае необходимости легко читали мысли друг друга.

Наконец рабы, пятясь, вышли из зала совещаний, и губернатор повернулся к Тому.

– Минхеер Кортни, вы уже обсуждали с полковником Кайзером безответственное и достойное порицания поведение вашего сына Джеймса Арчибальда Кортни.

Том напрягся. И хотя ожидал этого, приготовился к продолжению. «Что еще придумал Кайзер?» – гадал он. Как указал Дориан, лицо у Кайзера было самодовольное и злорадное. Вслух он ответил:

– Действительно, губернатор, я помню нашу беседу.

– Вы заверили меня, что не одобряете поведение вашего сына, его вмешательство в осуществление правосудия, похищение арестантки и кражу собственности ВОК.

– Я хорошо это помню, – торопливо заверил Том, стремясь прекратить перечень обвинений в адрес Джима.

Однако ван де Виттен безжалостно продолжал:

– Вы заверили меня, что сообщите о местонахождении сына, как только оно станет вам известно. Вы обещали сделать все, что в ваших силах, и привести в крепость его и осужденную Луизу Левен, чтобы они лично ответили передо мной за свои преступления. Разве мы не договорились об этом?

– Да, договорились, ваше превосходительство. Я также припоминаю, что в доказательство искренности своих намерений и для компенсации ущерба, причиненного ВОК, я заплатил вам двадцать тысяч гульденов золотом.

Губернатор не обратил внимания на это нарушение приличий. Он официально не зарегистрировал это поступление, десять процентов которого пошли полковнику Кайзеру, а остальное – в его собственный кошелек. Он продолжал говорить, и лицо его становилось все печальнее.

– У меня есть основания считать, минхеер Кортни, что вы нарушили условия нашей сделки.

Том вскинул руки в театральном жесте недоуменного удивления, но не стал вслух отрицать обвинение.

– Хотите, чтобы я доказал сказанное? – спросил ван де Виттен, и Том осторожно кивнул. – Поскольку в этом деле меня официально представляет полковник Кайзер, я попрошу его рассказать, что он обнаружил. – Он посмотрел на полковника. – Не будете вы так любезны просветить этих господ?

– Конечно, ваше превосходительство, это мой долг и право.

Кайзер наклонился над столом и коснулся загадочного предмета под бархатом с бисером. Все взгляды устремились туда. Кайзер издевательски отвел руку и снова сел в кресло.

– Позвольте спросить вас, минхеер Кортни: в последние три месяца какой-нибудь фургон, принадлежащий вам или вашему брату, – он кивком указал на Дориана, – покидал пределы колонии?

Том немного подумал и повернулся к брату.

– Что-то не припомню. А ты, Дорри?

– Ни один фургон не получал разрешения ВОК уйти из колонии, – аккуратно обошел Дориан ответ на вопрос.

Кайзер снова наклонился над столом, но на сей раз снял ткань, и все увидели сломанную спицу колеса.

– На дереве клеймо вашей компании?

– Где вы это нашли? – изобретательно спросил Том.

– Офицер ВОК нашел это у следа четырех фургонов в верховьях реки Гариеп. Фургоны направлялись на север, в дикую местность.

Том покачал головой.

– Не могу это объяснить. – Он потянул себя за бороду. – А ты, Дориан?

– В прошлом году в марте мы продали фургон охотнику-готтентоту. Как же его звали? Умпи? Он сказал, что будет искать слоновую кость в пустынных местах.

– Клянусь небесами! – воскликнул Том. – Я совсем забыл об этом.

– У вас есть расписка на продажу? – раздраженно спросил Кайзер.

– Старина Умпи не умеет писать, – ответил Дориан.

– Что ж, проясним ситуацию. Вы никогда не выезжали за пределы колонии с четырьмя тяжело груженными фургонами и не передавали эти фургоны беглецу от правосудия Джеймсу Кортни? И не содействовали его бегству за пределы колонии без разрешения ВОК? Вы это утверждаете?

– Совершенно верно.

Том, не отводя взгляда, смотрел в глаза полковнику. Кайзер торжествующе улыбнулся и взглянул на губернатора ван де Виттена, прося разрешения продолжить. Губернатор кивнул, и Кайзер снова хлопнул в ладоши. Двойные двери распахнулись, и два капрала в мундирах ВОК втащили какого-то человека.

Сначала ни Том, ни Дориан его не узнали. На человеке были только штаны, покрытые запекшейся кровью и собственными высохшими экскрементами. Ногти на его ногах и руках были выдернуты кузнецкими щипцами. Спина от ударов хлыста превратилась в сплошное кровавое месиво. Лицо страшно распухло. Один глаз совершенно закрылся, второй смотрел из узкой пурпурной щели.

– Прекрасное зрелище, – улыбнулся Кайзер. Губернатор ван де Виттен поднес к носу маленькое саше с ароматными травами и цветочными лепестками. – Прошу прощения, ваше превосходительство. – Кайзер заметил этот жест. – Приходится так обращаться с животными. – Он снова повернулся к Тому. – Вы, конечно, знаете этого человека. Это один из ваших возчиков.

– Сонни! – Том вскочил было, но снова опустился в кресло. Дориан выглядел расстроенным. Сонни один из его лучших работников, когда трезв. Его уже с неделю не было видно в Хай-Уэлде, но все считали, что у него один из периодических запоев, после которых он всегда появлялся окруженный запахом дешевого бренди и еще более дешевых женщин, и раскаивался, извинялся и клялся могилой отца, что это больше не повторится.

– Да! – сказал Кайзер. – Вы его знаете. Он рассказывал нам любопытные подробности о передвижениях – ваших и других членов семьи. Он говорит, что в прошлом сентябре два ваших фургона, которые вел сын минхеера Дориана Кортни Мансур, отправились по прибрежной дороге на север. Я подтверждаю это, потому что сам повел за этими фургонами отряд моих людей. Теперь я знаю, что это было проделано, чтобы отвлечь мое внимание от других, более значительных событий. – Кайзер взглянул на Дориана. – Мне жаль, что такой прекрасный парень, как Мансур, был вовлечен в эту гнусность. Ему это тоже даром не пройдет.

Он сказал это небрежно, но угроза прозвучала вполне явственно.

Братья Кортни молчали. Том не смотрел на Сонни, опасаясь утратить самообладание и сорваться. Сонни был свободолюбив и, несмотря на свое поведение, пользовался уважением; Том считал, что в ответе за него.

Кайзер снова обратился к Тому.

– Этот человек также рассказал нам следующее: как только вы убедились, что два ваших ложных фургона сбили нас с толку и мои войска идут за ними, вы и мефрау Кортни на четырех тяжело груженных фургонах, с большим количеством лошадей и другого скота двинулись к реке Гариеп. Здесь вы в течение нескольких недель ждали, пока с гор к вам не спустились ваш сын Джеймс Кортни и беглая осужденная. Вы передали им фургоны и животных. Они ушли в дикую местность, а вы как ни в чем не бывало вернулись в колонию.

Кайзер откинулся в кресле и сложил руки на пряжке пояса. В комнате было тихо. Потом Сонни крикнул:

– Прости, Клиб! – Говорил он невнятно: губы были разбиты, покрыты полузажившими шрамами; во рту на месте выбитых зубов зияли черные дыры. – Я не хотел им говорить, но они били меня. Сказали, что убьют меня и займутся моими детьми.

– Это не твоя вина, Сонни. На твоем месте так поступил бы любой.

Кайзер улыбнулся и кивнул Тому.

– Вы великодушны, минхеер. Я бы не проявил такого понимания.

Вмешался губернатор ван де Виттен.

– Нельзя ли избавиться от этого негодяя, полковник? – раздраженно спросил он. – От него дурно пахнет, и он запачкал кровью и другими соками мой пол.

– Прошу прощения, ваше превосходительство. Он свое сделал.

По его кивку тюремщики в мундирах вытащили Сонни и закрыли за собой дверь.

– Если назначите залог, я заплачу его и увезу беднягу с собой в Хай-Уэлд, – сказал Том.

– Это предполагает, что вы двое возвратитесь в Хай-Уэлд, – заметил Кайзер. – Но увы, даже если бы это было так, я не позволил бы вам забрать ценного свидетеля. Он должен оставаться в крепостной тюрьме, пока ваш сын Джеймс и сбежавшая арестантка не предстанут перед судом губернатора. – Он расцепил пальцы и наклонился вперед. Улыбка исчезла с его лица, оно стало холодным и жестким, глаза свирепо сверкнули. – И пока не прояснится ваше собственное участие в этом деле.

– Вы арестуете нас? – спросил Том. – На основании неподтвержденного свидетельства готтентотского возчика? – Том взглянул на губернатора ван де Виттена. – Ваше превосходительство, согласно статье 152 Уголовного кодекса, утвержденного Советом в Амстердаме, раб или туземец не могут свидетельствовать против свободного бюргера колонии.

– Вы неправильно выбрали ремесло, минхеер. Ваши знания закона поразительны, – кивнул ван де Виттен. – Спасибо за напоминание о кодексе. – Он встал и, переступая ногами в черных чулках, прошел к одному из витражных окон. Сложил руки на груди и посмотрел на залив. – Я вижу, оба ваши корабля вернулись в порт.

Братья молчали. Ответ был не нужен. Из кабинета губернатора были хорошо видны оба стоявшие на якоре корабля Кортни. Они пришли в конвое два дня назад и еще не разгрузились. «Йоркская дева» и «Дар Аллаха» – прекрасные шхуны. Построены на верфи в Тринкомали по чертежам Тома. Быстрые и послушные, с мелкой осадкой и хорошо вооруженные, отлично подходящие для прибрежной торговли, способные заходить в устья и мелкие заливы опасного и враждебного побережья.

Сара родилась в Йорке, и Том один из кораблей назвал в ее честь. Дориан и Ясмини выбрали имя для своего корабля.

– Прибыльное плавание? – спросил ван де Виттен. – Так я по крайней мере слышал.

Том слегка улыбнулся.

– Мы благодарим Господа за то, что имеем, но были бы рады иметь немного больше.

Ван де Виттен с кислой улыбкой принял шутку и вернулся в свое кресло.

– Вы спрашиваете, арестованы ли вы. Ответ, минхеер Кортни, отрицательный. – Он покачал головой. – Вы столп нашего маленького сообщества, человек безупречной репутации, изобретательный и работящий. Вы платите налоги. Формально вы не вольный голландский бюргер, а гражданин другого государства. Однако вы заплатили за свой вид на жительство и имеете равные с бюргерами права. Мне и в голову бы не пришло арестовать вас.

По выражению лица Кайзера ясно было, что он задумался бы над такой возможностью.

– Благодарю вас, ваше превосходительство. – Том встал, и Дориан последовал его примеру. – Ваше доброе мнение очень много для нас значит.

– Прошу вас, господа. – Ван де Виттен вытянул руки, останавливая их. – Прежде чем вы уйдете, нужно обсудить некоторые незначительные затруднения.

Братья снова сели.

– Я просил бы вас и всех членов вашей семьи не покидать пределы колонии без моего личного позволения, пока дело не разрешится окончательно. Это относится и к вашему сыну Мансуру Кортни, который виновен в том, что сознательно увлек кавалерию ВОК на бесплодные поиски к северным границам колонии. – Он посмотрел на Дориана. – Я ясно выразился?

Дориан кивнул.

– Это все, ваше превосходительство? – спросил Том с преувеличенной вежливостью.

– Нет, минхеер. Вовсе нет. Я решил, что вы должны заплатить номинальную страховку, дабы я был уверен, что вы и члены вашей семьи не покинете пределы колонии.

– И каков залог?

Том напрягся в ожидании.

– Сто тысяч гульденов. – Губернатор обошел стол и налил в их бокалы со спиральными ножками мадеру цвета золота и меда. В комнате повисла тяжелая тишина. – Я учитываю, что вы, как иностранцы, могли не вполне понять меня. – Ван де Виттен вернулся на свое место. – Повторю. Я требую от вас залог в сто тысяч гульденов.

– Это очень большие деньги, – сказал наконец Том.

– Да, думаю, этого достаточно, – кивнул губернатор. – Но это относительно скромная сумма, если учесть прибыль от вашего последнего плавания.

– Мне понадобится время, чтобы собрать такое количество наличными, – сказал Том. Лицо его оставалось почти бесстрастным, возбуждение выдавало лишь слегка дергающееся веко.

– Да, я это понимаю, – согласился ван де Виттен. – Однако, готовясь уплатить залог, не забудьте, что через несколько недель вы должны внести новую плату за право проживания. Было бы неплохо, если бы обе суммы вы заплатили одновременно.

– Еще пятьдесят тысяч гульденов, – сказал Том, пытаясь скрыть отчаяние.

– Нет, минхеер. С учетом этих непредвиденных обстоятельств я вынужден пересмотреть плату за ваш вид на жительство. Я повышаю ее до ста тысяч гульденов.

– Да это разбой! – воскликнул Том, на мгновение теряя выдержку, но сразу опомнился. – Прошу прощения, ваше превосходительство, я беру свои слова обратно.

– Вы должны прекрасно разбираться в делах разбойников, в особенности морских, минхеер Кортни, – печально вздохнул ван де Виттен. – Именно за это преступление был казнен ваш дед. – Он показал за окно. – На площади, прямо под окнами этой комнаты. Молитесь, чтобы другие члены вашей семьи не встретили такой плачевный конец.

Угроза прозвучала неявно, но нависла над собравшимися, как тень виселицы.

Впервые вмешался Дориан.

– Плата в сто тысяч гульденов за вид на жительство и такой же залог разорят нашу компанию.

Ван де Виттен повернулся к нему.

– Думаю, вы все же меня не поняли. Плата за вид на жительство семьи вашего брата сто тысяч гульденов, а за вашу семью – еще сто тысяч. Такая сумма обеспечит вашу благонадежность.

– Триста тысяч гульденов! – воскликнул Том. – Это невозможно.

– Я уверен в обратном, – возразил ван де Виттен. – В крайнем случае вы можете продать свои корабли и содержимое складов. Это даст нужную сумму.

– Продать корабли? – Том вскочил. – Что за безумие? Да ведь они плоть и кровь нашей компании.

– Уверяю вас, это не безумие. – Ван де Виттен покачал головой и улыбнулся полковнику Кайзеру. – Думаю, вы должны объяснить этим господам их положение.

– Конечно, ваше превосходительство. – Кайзер сел на край кресла и повернулся к окну. – Отлично! Как раз можно проиллюстрировать нашу точку зрения.

На берегу под стенами крепости выстроились два взвода солдат ВОК. К их мушкетам были прикреплены штыки, солдаты несли с собой полные ранцы. Зеленые мундиры четко выделялись на белом песке. На глазах у Тома и Дориана солдаты садились в два открытых лихтера у кромки моря, добираясь до кораблей вброд по колено в воде.

– Я предусмотрительно размещаю охрану на борту обоих ваших кораблей, – объявил Кайзер, – исключительно для того, чтобы обеспечить выполнение вами распоряжения губернатора. – Кайзер снова поглубже сел в кресло. – До дальнейшего распоряжения вы оба ежедневно в полдень обязаны являться в крепость, чтобы я убедился, что вы не сбежали из колонии. Конечно, выплатив всю сумму и получив письменное разрешение губернатора, вы будете вправе покидать пределы колонии. Однако боюсь, что вернуться назад вам будет нелегко.

– Пожалуй, мы злоупотребили здешним гостеприимством, – сказал Том и с улыбкой осмотрел собравшихся.

Вся семья сидела в помещении бухгалтерии на складе компании.

Сара Кортни пыталась за строгостью скрыть свое неодобрение, но опущенные ресницы не могли скрыть выражения покорности судьбе. «Он никогда не перестанет меня удивлять, мой муж, – думала Сара. – Он наслаждается обстоятельствами, которые другого привели бы в отчаяние».

– Думаю, Том прав, – сказал Дориан между затяжками кальяна. – Мы, Кортни, все плавали по океанам и путешествовали по континентам. Двадцать лет на одном месте для нас – слишком много.

– Мы говорим о моем доме, – возразила Ясмини, – о месте, где я провела половину жизни, где родился мой единственный сын.

– Мы найдем для тебя и Сары новый дом и дадим вам больше сыновей, если это сделает вас счастливыми, – пообещал Дориан.

– Ты не лучше своего брата, – набросилась на него Сара. – Вам не понять женское сердце!

– Или женский ум, – усмехнулся Том. – Послушай, милая, если мы останемся здесь, ван де Виттен разорит нас. Однажды ты уже вынуждена была все бросить и бежать. Помнишь, как мы в пять минут должны были убраться из форта Провидения, когда за нами гнались люди Заяна аль-Дина?

– Я этого никогда не забуду. Ты выбросил за борт мой клавесин, чтобы разгрузить корабль, когда мы проходили речные отмели.

– Да, но я купил тебе другой.

Все посмотрели на треугольный инструмент, стоящий у внутренней стены комнаты. Сара встала и подошла к нему. Открыла крышку, села за клавесин и заиграла начальные такты «Испанок». Том напевал припев.

Неожиданно Сара захлопнула крышку и встала. В ее глазах стояли слезы.

– Это было давно, Том Кортни; я тогда была молодой и глупой.

– Молодой? Да. Глупой? Ты никогда не была глупой.

Том подошел к ней и обнял за плечи.

– Том, я слишком стара, чтобы все начинать заново, – прошептала она.

– Вздор. Ты как никогда молода и сильна.

– Мы станем бедняками, – жаловалась Сара. – Нищими бездомными бродягами.

– Если ты так считаешь, ты знаешь меня хуже, чем думаешь.

По-прежнему обнимая жену, он взглянул на брата.

– Покажем им, Дорри?

– Если не покажем, мира не будет, – пожал плечами Дориан. – Наши женщины сварливы и придирчивы.

Ясмини приподнялась и дернула его за курчавую рыжую бороду.

– Я всегда была тебе покорной мусульманской женой, аль-Салил. – Она назвала мужа его арабским именем – Обнаженный Меч. – Как ты смеешь обвинять меня в непочтительности? Немедленно откажись от своих слов, иначе будешь лишен всех прав и привилегий до следующего Рамадана.

– Ты прекрасна, полная луна моей жизни. И с каждым днем становишься все прекрасней и покорней.

– Принимаю это как извинение.

Она улыбнулась, и ее большие темные глаза сверкнули.

– Хватит! – приказал Том. – Спор разрывает нашу семью и наши сердца. – Все рассмеялись, даже женщины, и Том воспользовался преимуществом. – Вы знаете, что мы с Дорианом никогда не были так глупы, чтобы доверять этим разбойникам и ворам, из которых набирают губернаторов ВОК.

– Мы всегда знали, что в колонии нас едва терпят, – продолжил Дориан. – Голландцы смотрят на нас как на дойных коров. За последние двадцать лет они досуха выдоили наше вымя.

– Ну, не совсем досуха, – заметил Том и прошел к шкафу в конце комнаты, доходившему до потолка. – Помоги, брат, – сказал он, и Дориан подошел. Шкаф, забитый тяжелыми переплетенными в кожу томами, был поставлен на ролики, искусно скрытые под темными деревянными бортами. Под нажимом братьев шкаф под протестующий скрип роликов отъехал в сторону и открыл маленькую дверь в задней стене, забранную железными прутьями с огромным висячим замком.

Том снял книгу, на переплете которой золотом было вычеканено «Чудовища южных океанов». Открыл переплет: внутри, в особом углублении, лежал ключ.

– Принеси лампу, – сказал он Саре, открывая замок и отодвигая железные прутья.

– Как ты мог скрывать это от нас все годы? – спросила Сара.

– С большим трудом.

Том взял ее за руку и провел в маленькую комнату размерами с большой шкаф. Дориан и Ясмини последовали за ними. В комнате едва хватило места для них и аккуратной груды небольших деревянных ящиков у дальней стены.

– Семейное состояние, – объяснил Том. – Прибыль за двадцать лет. Мы были недостаточно смелы, а может, у нас хватало здравого смысла не доверять полностью банку в Батавии, который принадлежит нашим старым друзьям в Амстердаме – компании ВОК.

Он открыл верхний ящик, до краев заполненный небольшими холщовыми мешочками. И передал каждой женщине по мешочку.

– Какой тяжелый! – воскликнула Ясмини, едва не уронив свой.

– Тяжелее не бывает, – согласился Том.

Открыв мешочек, Сара ахнула.

– Золотые монеты? Все три ящика полны золота?

– Естественно, моя дорогая. Расходы мы оплачиваем серебром, а прибыль держим в золоте.

– Том Кортни, ты темная лошадка. Почему ты никогда не говорил нам об этом сокровище?

– До сих пор не было причины. – Он рассмеялся. – Это знание заставило бы тебя тревожиться, а сейчас снимает камень с твоего сердца.

– Сколько вы с белкой Дорри запасли здесь? – спросила Ясмини.

Том по очереди постучал костяшками по каждому ящику.

– Похоже, все три полны. Это большая часть наших сбережений. Вдобавок у нас есть неплохая коллекция сапфиров с Цейлона и бриллиантов из знаменитой шахты Коллур на реке Кришны в Индии. Все камни крупные и чистой воды. Если и не королевская сокровищница, то для раджи подходит. – Он усмехнулся. – По правде сказать, и это не все. Оба наши корабля тяжело нагружены ценными товарами.

– Не говоря уже о двух взводах солдат ВОК на борту, – ядовито сказала Сара, выходя из тайной сокровищницы.

– Это представляет любопытную проблему, – согласился Том, закрывая дверь. Дориан помог ему вернуть на место шкаф с книгами. – Но ее можно решить. – Он сел на прежнее место и похлопал по соседнему стулу. – Садись рядом, Сара Кортни. Мне понадобится твой острый ум и знаменитая эрудиция.

– Полагаю, пора пригласить на семейный совет Мансура, – предложил Дориан. – Он достаточно взрослый, и, что еще важнее, жизнь его изменится так же решительно, как наша, когда мы отплывем из Столового залива. Вероятно, расставание с домом детства его огорчит.

– Хорошо! – согласился Том. – Но сейчас быстрота – самое главное. Наш исход должен застать ван де Виттена и Кайзера врасплох. Они не ждут, что мы бросим Хай-Уэлд со всем, что в нем есть. Нужно многое сделать, но мы должны установить себе границы. – Он взглянул на Дориана. – Три дня?

– Нелегко будет. – Дориан задумчиво нахмурился. – Но да, через три дня мы можем быть готовы к отплытию.

* * *

Эти три дня были заполнены лихорадочной деятельностью, тщательно скрываемой от остального мира. Было важно, чтобы даже самые доверенные слуги не знали об истинных намерениях хозяев. Верность не обязательно означает скрытность: служанки – известные сплетницы, а горничные того хуже. У многих были романтические связи с мужчинами в поселке, в том числе с солдатами и младшими офицерами в крепости. Чтобы развеять подозрения, Сара и Ясмини говорили, что сортировка и упаковка одежды – обычная сезонная чистка в этом разбросанном хозяйстве. В бухгалтерии Том и Дориан подвели годовой баланс на три месяца раньше, чем обычно.

В заливе стоял английский корабль из Восточной Индии, его капитан был давним верным другом Тома. Они вели дела уже двадцать лет. Том пригласил его на обед, на котором взял с него клятву хранить тайну и рассказал о своих планах покинуть Добрую Надежду. Потом продал ему все содержимое своего склада в Хай-Уэлде за часть настоящей цены. В ответ капитан пообещал не вступать во владение до тех пор, пока корабли Кортни не покинут залив. Деньги он обещал внести на счет ТКБК в банке Коттса на Пиккадилли сразу по возвращении в Лондон.

Земля и здания Хай-Уэлда приносили ВОК постоянную ежегодную ренту. Минхеер ван де Вельде, другой процветающий бюргер колонии, многие годы назойливо упрашивал Тома и Дориана продать ему поместье.

После полуночи братья, одетые в черное, с лицами, закрытыми полями шляп и высокими воротниками плащей, подъехали к его поместью на берегах Черной реки и постучали в ставни спальни ван де Вельде. После первоначальной тревоги, гневных криков и угроз хозяин вышел в ночной рубашке, размахивая заряженным коротким ружьем. Он фонарем осветил их лица.

– Во имя собаки, это вы! – воскликнул он и провел их в свою бухгалтерию. Когда первые лучи рассвета озарили небо и голуби заворковали на дубах у окон, они договорились и пожали друг другу руки. Том и Дориан подписали документ о продаже Хай-Уэлда, и ван де Вельде, торжествующе улыбаясь, передал им кредитное неотменяемое письмо в адрес банка Батавии за сумму вполовину меньше той, что готов был отдать несколько месяцев назад.

В вечер намеченного отплытия, когда солнце зашло, стемнело и со стен крепости их невозможно было увидеть, Мансур с небольшим отрядом поплыл к стоящим на якоре кораблям. На борту каждого Кайзер разместил по шесть солдат-готтентотов во главе с капралом. Проведя пять дней на кораблях, раскачивающихся под крепким юго-восточным ветром, те солдаты, что не лежали в морской болезни, страдали от скуки и совсем не интересовались своим делом. Вдобавок они видели огни таверн на берегу, а через пространство темной, продуваемой ветром воды к ним доносились обрывки песен и пьяных свар.

Прибытие Мансура внесло приятное разнообразие, и солдаты столпились у борта, обмениваясь с гребцами шутками и дружескими оскорблениями. Мансур был любимцем готтентотской общины колонии. Его прозвали Шпехт – Дятел – за яркие волосы на голове.

– Тебе нельзя подниматься на борт, Шпехт, – строго сказал капрал. – Приказ полковника Кайзера. Никаких посетителей.

– Не волнуйся, я не собираюсь подниматься на борт. Не хотел бы, чтобы меня видели в обществе таких головорезов! – крикнул в ответ Мансур.

– Как скажешь, старина Шпехт, но что ты тогда здесь делаешь? Учил бы девушек в деревушке вышивать.

Капрал захохотал собственной шутке. Слово naai имело два значения: не только шить, но и совокупляться. Рыжие волосы и красота Мансура делали его неотразимым для прекрасного пола.

– Сегодня мой день рождения, – ответил Мансур, – и я привез вам подарок. – Он пнул бочонок капского бренди, лежавший на дне шлюпки. – Спускай грузовую сеть.

Все торопливо принялись за дело, и бочонок уплыл на палубу.

Капитан «Дара Аллаха», мусульманин, вышел из своей каюты, чтобы не допустить дьявольский напиток, запрещенный пророком, на свой корабль.

– Да будет мир с тобой, Батула, – сказал ему по-арабски Мансур. – Эти люди мои друзья.

Батула в прошлом был копьеносцем Дориана, когда они сражались в пустыне; они много лет провели вместе, и связь между ними была прочней железа. Батула знал Мансура со дня его рождения. Он сразу узнал его голос и смягчился. Он утешал себя тем, что экипаж состоит из правоверных; в отличие от солдат-каффиров, их не соблазнит напиток сатаны.

Капрал готтентотов выбил затычку из бочки и подставил оловянную кружку. Сделал глоток крепкого пойла и шумно выдохнул через нос.

– Yis moar! – воскликнул он. – Dis kkerl! Прекрасно!

Его солдаты передавали друг другу полные кружки, а капрал пожалел о проявленной строгости и крикнул вниз Мансуру:

– Эй, Шпехт! Поднимайся на борт. Выпьем вместе!

Мансур виновато развел руками, и шлюпка направилась ко второму кораблю.

– В другой раз! – крикнул Мансур. – Мне еще надо отвезти подарок людям на «Йоркской деве».

Мужья строго приказали Саре и Ясмини ограничить багаж двумя большими дорожными сундуками. Том категорически запретил Саре брать на корабль клавесин. Но как только мужья оказались заняты в другом месте, добрые жены велели слугам погрузить в коляску десять заранее приготовленных больших ящиков, и клавесин поставили на верх перегруженного экипажа. Колеса коляски просели под тяжестью груза.

– Сара Кортни, ты меня поражаешь. Не знаю, что сказать.

Вернувшись, Том Кортни увидел проклятый инструмент.

– Тогда ничего не говори, Том. А когда построишь мне обещанный новый дом, я сыграю тебе «Испанок» так, что заслушаешься.

Это была его любимая песня, и Том в гневе отправился присматривать за погрузкой остальных экипажей.

В этот последний час известие об их отъезде никак не могло вовремя достичь ушей полковника Кайзера, чтобы он смог вмешаться, поэтому, собрав слуг, Том и Дориан сообщили им, что семья навсегда покидает Хай-Уэлд. На борту двух кораблей не было места для всех слуг поместья и освобожденных рабов. Те, кого выбрали для отплытия с семьей, получили право отказаться и остаться в колонии. Никто не отказался. Им дали час собрать пожитки. Те, что оставались, печальной группой стояли в конце широкой веранды. Женщины тихо плакали. Все члены семьи Кортни прошли вдоль ряда знакомых лиц, поговорили с каждым человеком и обняли его. Том и Дориан передали каждому по кошельку, а также документ об освобождении от рабства и увольнении со службы вместе с похвальными рекомендациями.

– Где Сузи? – спросила Сара, дойдя до конца ряда и оглядываясь в поисках одной из старших служанок. Сузи была замужем за погонщиком фургонов Сонни, который все еще находился в тюрьме крепости.

Остальные слуги удивленно переглядывались.

– Сузи была здесь, – ответил один. – Я видел ее в конце веранды.

– Вероятно, ее потрясло известие о нашем отъезде, – предположила Ясмини. – Я уверена, она опомнится и захочет проститься с нами.

Дел было столько, что Саре пришлось забыть об исчезновении Сузи.

– Она не уйдет, не сказав нам ни слова, – решила она и отправилась проверять, готова ли коляска с ее сокровищами к отъезду на берег.

К тому времени как фургоны были готовы выехать из поместья, взошла луна. Она осветила Сузи, торопливо шагавшую по дороге в крепость. На голову женщина набросила шаль и прикрыла ею нижнюю часть лица. Ее лицо вымокло от слез, и на ходу она говорила себе: «Они не думают обо мне и Сонни. Нет, они оставляют моего мужа в руках буров, чтобы его пытали и убили. И бросают меня с тремя малышами, чтобы мы умирали с голоду, когда они будут далеко». Двадцать лет доброго отношения Сары Кортни выскользнули из ее памяти, и Сузи плакала при мысли о жесткости своих работодателей.

Она пошла быстрее. «Что ж, если они не думают о нас с Сонни и о наших детях, почему я должна думать о них? – Она говорила все решительнее. – Я договорюсь с бурами. Если они выпустят из тюрьмы Сонни, я скажу им, что делают сегодня Клиб и его жена».

Сузи не стала тратить время на поиски полковника Кайзера в крепости. Она направилась прямо к маленькому домику за огородами компании. Все члены готтентотской общины были тесно связаны друг с другом, а Шала, постоянная женщина полковника, была младшей племянницей Сузи. Связь с полковником ставила Шалу на важное место в семье.

Сузи постучала в ставни задней комнаты. После некоторой возни в темной спальне за ставнями загорелась лампа, и Шала сонно спросила:

– Кто там?

– Шала, это я, Сузи Танник.

Шала открыла ставни. Свет лампы падал на ее нагое тело; когда она наклонилась, через подоконник свесились груди цвета меда.

– Тетя? Который час? Что тебе нужно в такое время?

– Он здесь, девочка? – Вопрос был лишним: храп полковника в темной комнате напоминал дальний гром. – Разбуди его.

– Он побьет меня, если я его разбужу, – возразила Шала. – И тебя тоже, он изобьет и тебя.

– У меня для него важная новость, – выпалила Сузи. – Когда он услышит, он наградит нас обеих. От этого зависит жизнь твоего дяди Сонни. Буди немедленно.

Когда цепочка фургонов выехала из поместья и направилась к берегу моря, даже те, кто не ехал с семьей, пошли следом за ней. Добравшись до берега, они помогли перегрузить багаж в лихтеры, которые уже ждали на краю прибоя. Прежде чем все фургоны спустились с дюн, обе лодки были тяжело загружены.

– В такой прибой мы рискуем перевернуться, если возьмем больше, – решил Том. – Мы с Дорианом отвезем этот груз на корабли и позаботимся об охране. – Он повернулся к Саре и Ясмини. – Если бренди Мансура их усыпило недостаточно, на борту может подняться шум. И я не хочу, чтобы вы в этом участвовали. Ждите здесь, и я отвезу вас на корабли в следующий заход.

– Тележка с нашим багажом еще не подошла.

Сара тревожно всматривалась в темные дюны.

– Скоро будет, – заверил ее Том. – Пожалуйста, ждите здесь, не уходите с Ясси бродить бог знает где. – Он обнял ее и прошептал на ухо: – И я был бы тебе очень обязан, если бы ты хоть раз сделала, как я прошу.

– Как ты можешь так дурно думать о своей бедной жене? – прошептала она в ответ. – Иди. Когда вернешься, я буду здесь. Верная, как золото.

– И вдвое прекрасней, – добавил он.

Мужчины сели в лихтеры и взялись за весла. Прибой был сильный, а лодки тяжело нагружены. Брызги сразу промочили всех насквозь. Когда наконец оказались в более спокойной воде рядом с «Даром Аллаха», никто не окликнул их с борта. Том поднялся по лестнице на корабль, Дориан и Мансур – следом за ним. Они обнажили оружие, готовые к нападению солдат ВОК, но у трапа их ждал только капитан Батула.

– Да пребудет с вами Господень мир, – с глубоким уважением приветствовал он владельцев корабля. Дориан тепло обнял его. Том прошел к трапу и спустился по нему. В кабине пахло спиртом и другими, менее приятными вещами. Солдаты ВОК во главе с капралом спали в лужах собственной рвоты.

Том спрятал саблю.

– Эти джентльмены на какое-то время вполне счастливы. Свяжите их, и пусть отдыхают, пока мы не будем готовы отплыть. Надо перенести на борт ящики с золотом и остальной груз.

Как только ящики с золотом оказались в безопасности в главной каюте, Том оставил Дориана и Мансура присматривать за разгрузкой лихтера. А сам на втором лихтере поплыл к «Йоркской деве». Солдаты ВОК здесь были не в лучшем состоянии, чем их товарищи на «Даре Аллаха».

– Солнце встает в восемь, и к тому времени мы уже должны быть в океане, – сказал Том Кумре, капитану-арабу. – Как можно быстрей подними груз на борт.

Экипаж принялся за работу. Когда поднимали последний тюк, Том взглянул на второй корабль и увидел, что Дориан прикрепил к мачте «Дара Аллаха» фонарь – сигнал, что первый лихтер разгружен и возвращается на берег за женщинами и остальным грузом.

Как только все тюки были уложены, Том приказал экипажу перенести солдат ВОК с юта и, связанных, как цыплят, погрузить в ожидающий у борта лихтер. К этому времени к некоторым из них вернулось сознание, но из-за кляпов и связанных рук и ног они могли выражать свое негодование только закатывая глаза.

Оттолкнулись от борта корабля, и Том взял руль и направил лихтер к берегу вслед за лодкой Дориана. Подплывая, они увидели, что лихтер Дориана уже на песке, но никто возле него не работает на погрузке. Толпа взбудораженных слуг собралась у подножия дюн. Том спрыгнул в мелкую воду и вброд добрался до берега. Он побежал по песку и увидел, что Дориан спорит с главным возчиком.

– Что случилось? – И тут он увидел, что Сары и Ясмини нет. – Где женщины?

– Этот олух позволил им вернуться, – раздраженно ответил Дориан.

– Вернуться? – Том замер и посмотрел на брата. – Как – это вернуться?

– Тележка с их багажом застряла в дюнах. Ось сломалась. Сара и Ясмини повели туда пустые фургоны за грузом.

– Сумасшедшие! – взорвался Том и с огромным усилием взял себя в руки. – Хорошо, надо исправить положение. Мансур, пусть пленников перенесут на песок выше границы прилива. Не развязывайте их. Пускай их утром найдет Кайзер. Потом погрузите остальные товары в первый лихтер. – Он показал на остававшиеся на песке ящики и корзины. – Отправь их на корабли с экипажем с «Йоркской девы». Слава Богу, золото мы перевезли в первом лихтере.

– Что мне делать потом? – спросил Мансур.

– Оставайся здесь, на причале. Жди вторую лодку. Будь готов к погрузке, как только мы вернемся с женщинами. – Мансур побежал выполнять распоряжения, а Том снова повернулся к Дориану. – Пойдем, брат, надо вернуть этих милых кур в клетку.

Они пошли к лошадям.

– Высвободи саблю, Дорри, и убедись, что твои пистолеты заряжены. Мне такой поворот совсем не нравится, – сказал Том, когда они садились верхом. Он и сам последовал собственному совету: высвободил голубую шпагу из ножен, достал из кобуры на седле пистолеты, проверил их и сунул обратно.

– Вперед! – сказал он, и они вдвоем поскакали по песчаной дороге. Том в любой миг ожидал увидеть застрявшую коляску, но даже когда они спустились с дюн и двинулись по дороге к поместью, ничего не увидел.

– Если коляска отъехала недалеко, – сказал Дориан, – нельзя винить возчика. Она застряла из-за горы женского багажа.

– Надо было грузить все в большой фургон.

– Женщины не хотели, – напомнил Дориан. – Не хотели, чтобы их сокровища смешивались с обычными вещами.

– Не вижу причин для смеха, брат. Время уходит.

Том посмотрел на восточную часть неба: рассвет еще не заметен.

– Вот они!

Они увидели впереди свет фонарей и темные очертания фургона рядом с меньшими – опрокинутой тележки. Всадники погнали лошадей галопом. И когда подъезжали, на дорогу с фонарем в руке вышла Сара, Ясмини – рядом с ней.

– Ты как раз вовремя, муж мой, – рассмеялась Сара. – Все уже благополучно погружено в фургон.

И тут Том увидел, как возчик взмахивает длинным хлыстом, готовясь стегнуть по спинам быков.

– Убери руки, Хенни, проклятый придурок! Хлопок услышат в крепости. Ты приведешь сюда полковника и его людей, как голодных львов.

Хенни виновато опустил хлыст; он и его помощники пошли рядом с быками, похлопывая их по спинам и заставляя двигаться. Фургон неуклюже покатил к берегу. На самом верху груды вещей раскачивался клавесин. Том сердито посмотрел на него.

– Чтоб он упал и разбился на тысячу кусков! – проворчал он.

– Я делаю вид, что ничего не расслышала, – сказала Сара, – потому что знаю: ты говорил несерьезно.

– Садись за мной, милая. – Том наклонился в седле, чтобы подсадить ее. – Я отвезу тебя на берег, и ты мигнуть не успеешь, как окажешься на борту.

– Благодарю от всего сердца, но нет, я предпочитаю остаться с фургоном и проследить, чтобы с моим багажом больше ничего не случилось.

Том раздраженно ударил переднего быка ножнами шпаги.

Они добрались до склона первой дюны, Том оглянулся и почувствовал уколы тревоги. Вокруг поместья, где совсем недавно было совершенно темно, горели огни.

– Взгляни-ка на это, брат, – сказал он тихо Дориану. – Что скажешь?

Дориан повернулся в седле.

– Всадники с факелами. Идут по холму со стороны колонии. Большой отряд, движется колонной. Должно быть, кавалерия.

– Кайзер! – согласился Том. – Стефанус Кайзер! Больше некому. Каким-то образом пронюхал, что происходит.

– Как только он поймет, что в поместье нас нет, тут же отправится на берег.

– Он догонит нас раньше, чем мы сможем погрузить багаж в лодки, – согласился Том. – Надо бросить фургон и уходить на берег.

Он поскакал назад, туда, где рядом с упряжками шли Сара и Ясмини. Они сорвали ветки с кустов у дороги и помогали возчикам подгонять быков.

– Гасите лампы. Кайзер пришел! – крикнул Том Саре и показал назад. – Скоро он погонится за нами.

– Бросайте фургон. Надо бежать, – поддержал его Дориан.

Сара рукой прикрыла стекло лампы и задула ее. Потом повернулась к мужу.

– Ты не можешь точно знать, что это Кайзер, – вызывающе сказала она.

– Кто еще поведет в это время ночи отряд кавалерии к Хай-Уэлду?

– Он не знает, что мы направляемся на берег.

– Он, может, толст, но это не делает его слепым или глухим. Конечно, он пойдет за нами.

Сара покачала головой.

– Уже близко. Мы доберемся до берега раньше его.

– Груженый фургон и быки против кавалерии? Не мели чушь, женщина!

– Тогда ты должен что-нибудь придумать, – сказала она, ни секунды не колеблясь. – Ты всегда придумываешь.

– Да, я уже придумал. Садись за мной, и мы поскачем так, словно дьявол дышит нам в спину.

– А он дышит, – подхватил Дориан и обратился к Ясмини: – Давай, дорогая, убираться отсюда.

– Можешь идти, Ясси, – сказала Сара, – а я останусь.

– Я не могу тебя бросить, Сара, мы слишком давно вместе. Я остаюсь с тобой. – Ясмини подошла к ней поближе. Они непреодолимой стеной встали перед мужчинами. Том еще немного помедлил, потом повернулся к Дориану.

– Если я что-то и усвоил в жизни, так это. Их не сдвинешь. – Он достал из кобуры на луке седла пистолеты. – Проверь заряд, Дориан. – Повернулся к Саре и строго сказал ей: – Из-за тебя нас всех убьют. Может, тогда ты будешь довольна. Торопитесь. Когда доберетесь до берега, вас будет ждать Мансур с лихтером. Грузите багаж и будьте готовы отчалить. Когда вы увидите нас с Дорри в следующий раз, мы будем очень спешить.

Он уже собирался отъехать, но ему в голову пришла неожиданная мысль. Наклонившись, он снял со скобы позади фургона запасную цепь. Такая цепь была в каждом фургоне; ее использовали, если упряжку нужно было удвоить.

– Что ты собираешься с ней делать? – спросил Дориан. – Добавочная тяжесть для твоей лошади.

– Может, ничего. – Том прикрепил цепь к луке седла. – Но с другой стороны, может пригодиться.

Последний раз призвав жен как можно быстрее добраться до берега, они оставили фургон и поскакали вверх по холму. Чем ближе они подъезжали, тем ярче факелы освещали происходящее. На краю загона, на самой границе поместья, они спешились и провели лошадей в глубокой тени под деревьями. Сразу стало видно, что всадники – солдаты в мундирах. Многие спешились и с саблями наголо бегали по комнатам. Тому и Дориану отчетливо были видны их лица.

– Вон Кайзер, – воскликнул Дориан, – и, клянусь бородой пророка, с ним Сузи.

– Вот кто предатель, – мрачно сказал Том. – Почему она нас предала?

– Иногда невозможно объяснить предательство тех, кого любишь и кому доверяешь, – ответил Дориан.

– Кайзер не станет долго обыскивать поместье, – сказал Том, развязывая сыромятный ремень, которым крепилась к луке его седла цепь. – Вот что ты должен сделать, Дорри.

Он быстро объяснил свой план. Дориан мгновенно ухватил его суть.

– Ворота главного крааля, – согласился он.

– Когда закончишь, оставь их открытыми, – предупредил Том.

– У тебя ум дьявола, брат Том, – усмехнулся Дориан. – В такие минуты я рад, что мы на одной стороне.

– Иди быстрей, – сказал Том. – Кайзер уже обнаружил, что конюшня пуста и птичка улетела.

Он сознательно смешал метафоры.

Дориан оставил Тома под деревьями и поехал по развилке, которая вела к главному загону для скота над лагуной. Том заметил, что Дориан едет по обочине, где густая трава заглушает стук копыт. Он смотрел Дориану вслед, пока тот не исчез в темноте, потом переключил внимание на то, что происходит у строений Хай-Уэлда.

Солдаты прекратили поиски и торопливо возвращались к своим лошадям. На передней веранде поместья Сузи стояла перед Кайзером, который гневно кричал на нее. Гневный тон был отчетливо различим, но Том стоял слишком далеко, чтобы разбирать слова.

«Наверное, у Сузи приступ угрызений совести», – подумал Том, глядя, как Кайзер ударил женщину по лицу хлыстом для верховой езды. Сузи упала на колени, и Кайзер снова изо всей силы ударил ее по плечам. Сузи с воплем показала в сторону дюн.

Кавалеристы быстро сели в седла и колонной двинулись вслед за Кайзером. При свете их факелов Том наблюдал, как они приближаются к загону. Звон упряжи, стук сабель в ножнах и карабинов становился все громче. Когда они были так близко, что слышно стало дыхание лошадей, Том пришпорил свою лошадь и выскочил из темноты на середину дороги.

– Кайзер, коварный мешок сала! Будь проклято твое черное сердце, и сифилис на твои ссохшиеся гениталии! – закричал он. Кайзер был так ошеломлен, что остановил лошадь. Всадники за ним натыкались друг на друга. На мгновение в колонне воцарилась суматоха.

– Ты никогда меня не возьмешь, Кайзер, большой круглый сыр! Особенно на осле, который заменяет тебе лошадь.

Том поднял двуствольный пистолет и прицелился в полковника чуть выше плюмажа из страусовых перьев. Пуля просвистела над ним, и Кайзер пригнулся.

Том повернул лошадь и поскакал по дороге к краалю. Сзади он услышал ответный пистолетный выстрел и яростный крик Кайзера:

– Схватите этого человека! За ним! Мне он нужен живым или мертвым! Живым, если удастся, или мертвым, если придется.

Кавалерийский отряд поскакал за Томом. Вокруг, как стая куропаток, вспорхнувших из укрытия, свистели пули из карабинов кавалеристов; Том пригнулся к спине лошади и ослабил повод.

Он оглянулся из-под руки, чтобы определить расстояние до ближайшего преследователя, и, когда увидел, что уходит от погони, чуть замедлил движение, позволяя Кайзеру приблизиться. Возбужденные крики кавалеристов подсказали Тому, что преследователи его видят. Каждые несколько секунд раздавался выстрел, пули пролетали так близко, что Том слышал звук их полета. Одна попала в седло в нескольких дюймах от его ягодицы и с визгом отскочила в ночь. Если бы попала в него, причинила бы серьезную рану, и все было бы кончено.

Хотя Том знал, где ворота, и нарочно отыскивал их в темноте, они показались перед ним совершенно внезапно. Том сразу увидел, что Дориан сделал все, как он просил, и оставил ворота широко раскрытыми. Живая изгородь по обе стороны от ворот высотой по плечо, густая, плотная и вся усеяна острыми шипами. У Тома было лишь одно мгновение, чтобы отвернуть от ворот и направиться к изгороди. Настраивая нажатием колен и рук лошадь на прыжок, Том краем глаза увидел блеск стали. Концы цепи Дориан обернул вокруг воротных столбов, туго натянув ее поперек ворот на уровне пояса.

Том позволил лошади выбрать момент для прыжка, передвинулся вперед и помог взлететь в воздух. Они пронеслись над изгородью и приземлились на другой стороне. Восстановив равновесие и успокоив лошадь, Том повернулся и посмотрел назад. Один из всадников опередил колонну и попытался последовать за Томом через изгородь, но его лошадь заупрямилась и отказалась прыгать. Она понесла, всадник перелетел через ее голову, пролетел над изгородью, клубком ног и рук ударился о землю и лежал неподвижно, как мешок бобов.

Полковник Кайзер увидел это падение, замахал саблей над головой и закричал:

– За мной! Через ворота!

Он понесся к воротам, эскадрон тесной группой последовал за ним. Цепь с металлическим звоном натянулась, когда в нее ударила тяжесть людей и лошадей. Мгновенно вся колонна оказалась на земле, лошади падали одна на другую. Кости их ног лопались с треском, как сухие ветки. Их тела забили ворота бьющейся, борющейся, кричащей массой. Люди оказывались под их тяжестью, и их крики увеличивали общую сумятицу.

Даже Том, который все это придумал, был поражен результатами. Он невольно повернул лошадь назад, на мгновение почувствовав желание помочь жертвам. Дориан подъехал от стены крааля, у которой скрывался, и остановился рядом с Томом. Они смотрели в ужасе. Потом Кайзер почти под носом у их лошадей с трудом встал на ноги.

Лошадь Кайзера первой попала в западню, и полковника выбросило из седла, как камень из пращи. Он ударился о землю и покатился, но каким-то образом удержал в руке саблю. Теперь он в замешательстве стоял и не веря свои глазам смотрел на массу людей и лошадей. Потом закричал, и в его крике гнев смешивался с отчаянием. Подняв саблю, он бросился на Тома.

– За это я сдеру с тебя кожу и вырежу сердце! – кричал он. Движением шпаги Том выбил из его руки саблю, та отлетела на десять шагов и вонзилась в землю.

– Не будьте идиотом. Для одного дня ущерба достаточно. Помогите своим людям. – Том посмотрел на Дориана. – Пойдем, Дорри, нам пора.

Они повернули лошадей. Не вполне опомнившийся Кайзер вновь схватил саблю и закричал им вслед:

– Это не конец делу, Том Кортни! Я приду за тобой, и со мной будут все силы и возможности ВОК. Ты не уйдешь от моего гнева!

Ни Том, ни Дориан не оглядывались, а он бежал за ними, выкрикивая оскорбления. Наконец расстояние между ними и полковником стало очень велико, и он остановился перевести дух. Тяжело дыша, Кайзер бросил им вслед саблю.

– Я найду тебя и уничтожу – тебя и все твое семя!

Когда они исчезали в ночи, Кайзер выкрикнул последнюю угрозу:

– Котс уже изловил твоего сына-ублюдка. Он везет голову Джима Кортни и голову сбежавшей шлюхи в бочонке бренди.

Том остановился и оглянулся.

– Да, Котс поймал его! – с диким хохотом закричал Кайзер.

– Он лжет, брат. Он говорит это, чтобы причинить тебе боль. – Дориан положил руку на руку Тому. – Как он может знать, что там произошло?

– Ты, конечно, прав, – прошептал Том. – Джим ушел от них.

– Надо быстрей вернуться к женщинам и благополучно доставить их на борт, – настаивал Дориан. Они поехали дальше. Крики Кайзера постепенно стихали позади.

Тяжело дыша, Кайзер повернул назад, к куче-мале людей и лошадей. Солдаты с трудом поднимались, многие сидели, держась за голову или осматривая раны.

– Найдите мне лошадь! – крикнул Кайзер.

Его собственная лошадь, как и большинство прочих, сломала ноги, ударившись о цепь, но несколько лошадей смогли встать и теперь, потрясенные, стояли и дрожали. Кайзер перебегал от одной к другой, ощупывая их ноги. Выбрал самую сильную, сел в седло и крикнул своим людям, которые могли ходить:

– Вперед! Найдите себе лошадей и скачите за мной. Мы еще можем поймать их на берегу.

Том и Дориан застали последний фургон, когда он спускался с дюны. Женщины шли рядом с ним. Сара снова зажгла фонарь и высоко подняла его, услышав топот приближающихся лошадей.

– Что ты копаешься, женщина?

Том был так возбужден, что закричал еще издалека.

– Мы торопимся, – ответила Сара, – а твой язык моряка-невежи не заставит нас идти быстрей.

– Мы ненадолго задержали Кайзера, но скоро он снова погонится за нами. – Том понял ошибку: нельзя разговаривать с ней резко – и, несмотря на возбуждение, попытался смягчить тон: – Мы ввиду берега, и все ваши вещи в безопасности. – Он показал вперед. – Сейчас ты позволишь мне посадить тебя в шлюпку, дорогая?

Сара взглянула на него и даже при слабом свете лампы заметила, какое у него напряженное лицо. Она смягчилась.

– Подними меня, Том.

Она подняла к нему руки, как маленькая девочка к отцу. А когда он подхватил ее и посадил за собой, прижалась к нему и прошептала в густые завитки волос на затылке:

– Ты лучший супруг, какого Бог давал земным женщинам, а я – самая счастливая из жен.

Дориан подсадил Ясмини, и вслед за Томом они поскакали туда, где на краю воды ждал у лихтера Мансур. Женщин посадили в лодку. С громыханием подъехал фургон и на нескольких последних футах увяз по ступицы колес в мокром песке. Но это лишь облегчило перенос груза в лодку. Как только фургон опустел, быки смогли вытащить его.

Между тем Том и Дориан то и дело оглядывались в темноту, ожидая, что осуществятся худшие угрозы Кайзера, но вот наконец и громоздкий клавесин установили на дне лодки и накрыли от брызг брезентом.

Мансур и моряки, толкавшие лодку, еще стояли по пояс в воде, когда с дюн донесся гневный крик и выстрел из карабина. Пуля ударила в транец лодки, и Мансур вскочил в нее.

Еще один выстрел – и вторая пуля ударилась в борт. Том толкнул женщин вниз, так что они уселись на палубу, прямо в трюмную воду в дюйм глубиной, защищенные от пуль грудой багажа.

– Очень прошу не поднимать головы. Достоинства моего предложения обсудим позже. Однако уверяю вас, это настоящие мушкетные пули.

Оглянувшись, он едва различил на фоне светлого песка фигуру Кайзера, но его разъяренный голос был слышен хорошо:

– Ты не уйдешь от меня, Том Кортни! Я увижу тебя повешенным и четвертованным на той самой виселице, на которой был казнен проклятый пират – твой дед! Отныне все голландские порты во всем мире закрыты для тебя!

– Не обращай внимания на его слова, – сказал Том Саре; он боялся, что Кайзер повторит страшное описание участи Джима, и это причинит ей ужасное страдание. – С досады он лжет. Давай попрощаемся с ним песней.

И, чтобы заглушить угрозы Кайзера, он от всего сердца, хотя и фальшиво затянул «Испанок»; остальные подхватили. Голос Дориана, как всегда, звучал великолепно, а Мансур унаследовал от отца звонкий тенор. Сладко зазвучало сопрано Ясмини. Сара прислонилась к Тому и пела вместе с ним.

«Прощайте, прекрасные испанки, прощайте, женщины Испании. Мы получили приказ плыть в старую Англию, но надеемся скоро снова вас увидеть.

И пусть каждый мужчина нальет полный стакан

И выпьет его.

Потому что мы будем веселиться и прогоним печаль…»

Ясмини рассмеялась и захлопала в ладоши.

– Дорри научил меня этой ужасной песне. Помнишь, как я в первый раз пела ее тебе, Том?

– Клянусь, я никогда этого не забуду. – Том усмехнулся, направляя лодку к «Йоркской деве». – В этот день ко мне вернулся Дорри, которого я потерял много лет назад.

Поднявшись на борт «Йоркской девы», Том отдал приказ:

– Капитан Кумра, как можно быстрей поднимите на борт последний груз. – Подойдя к поручню, он взглянул на Дориана, оставшегося на лихтере. И крикнул ему: – Как только окажешься на борту «Дара Аллаха», погаси все огни и поднимай якорь: мы должны еще до рассвета уйти в море. Не хочу, чтобы Кайзер и наблюдатели в крепости видели, куда мы уходим. Пусть гадают, на восток или на запад. Или, может, на юг до самого полюса.

Последним с лихтера подняли на борт клавесин Сары. Когда клавесин повис на тросах, Том крикнул морякам за лебедкой:

– Гинею тому, кто бросит эту проклятую штуку в дар Дэви Джонсу.

Сара резко толкнула его под ребра, а моряки остановились и переглянулись. Они никогда не знали, говорит ли Том серьезно или шутит. Том обнял жену и добавил:

– Конечно, когда получите эту гинею, я из почтения к жене должен буду бросить вас за этой штукой.

Матросы неуверенно засмеялись и подняли клавесин на борт. Том снова прошел к борту.

– Тебе пора уходить, брат! – крикнул он Дориану.

Экипаж лихтера оттолкнулся от корпуса корабля, и Дориан прокричал в ответ:

– Если разойдемся в темноте, встреча, как всегда, у мыса Хэнгклип?

– Как всегда, Дорри.

Два корабля отошли с интервалом в несколько минут и первые два часа еще были способны идти рядом. Но потом ветер усилился почти до штормового, а последний отблеск луны пропал за тучами. И в темноте они потеряли контакт друг с другом.

Когда рассвело, «Дева» была одна, и в ее снастях свистел юго-восточный ветер. На севере низкой голубой полосой виднелась земля, ее почти закрывали высокие волны и пена.

– Маловероятно, чтобы голландцы разглядели нас в такую погоду! – прокричал Том Кумре; полы его брезентового плаща обвивались вокруг ног, корабль резко раскачивался. – Но отойди подальше и веди корабль к мысу Хэнгклип.

Убрав большую часть парусов, они на следующее утро добрались до мыса Хэнгклип и увидели перед собой «Дар». Дальше, опять конвоем, двинулись на восток и обогнули мыс Агульяс – южную оконечность Африки. Дул устойчивый восточный ветер. Много дней пришлось лавировать, обходя предательские мели, которые подстерегают у Агульяса, и пробиваясь на восток. Наконец корабли смогли обогнуть мыс и повернули на север, держась ввиду изрезанного негостеприимного берега.

Три недели спустя после того, как семья оставила Хай-Уэлд, корабли наконец миновали серые скалы, которые охраняют вход в большую Слоновью лагуну. Бросили якоря в благословенно спокойных водах, чистых, как добрый голландский джин, и изобилующих рыбными косяками.

– Здесь мой дед Фрэнки Кортни вел последний бой с голландцами. Здесь они взяли его в плен и отвезли на мыс Доброй Надежды, чтобы повесить, – рассказывал Том Саре. – Они были крепкими старыми дьяволами, эти мои предки! – с гордостью продолжал он.

Сара улыбнулась ему.

– Ты хочешь сказать, что по сравнению с ними ты бедняк и не виски, а молочный коктейль? – Заслонив глаза, она вглядывалась в невысокий холм над лагуной. – Это и есть твой знаменитый почтовый камень?

На полпути вниз по склону, на большом сером камне величиной со стог, алой краской была изображена косая буква П, видная с любого корабля в лагуне.

– Немедленно отвези меня на берег. Я уверена, там нас ждет письмо от Джима.

Том подумал, что ее ждет разочарование, но они отправились на берег в шлюпке. Сара первой перебралась через борт, когда вода еще была ей по пояс, и вымочила всю юбку. Том с трудом поспевал за ней, когда она, приподняв мокрую юбку, пустилась вверх по склону.

– Смотри! – крикнула она. – Кто-то положил на камень пирамиду из булыжников. Это знак, что нас ждет письмо.

Под почтовым камнем была приготовлена ямка, вход в которую был закрыт камнем поменьше. Сара отодвинула этот камень и обнаружила массивный пакет. Завернутый в прочный брезент, он был зашит и запечатан смолой.

– Я знала! Да, я знала! – распевала Сара, вытягивая пакет из укрытия. Но когда прочла надпись, выражение ее лица изменилось. Не сказав больше ни слова, она протянула пакет Тому и пошла вниз по холму обратно.

Том прочел надпись. Почерк неразборчивый и грубый, много ошибок. «Привет тебе, кто найдеш это. Отвези это с собой в горад Лондон и отдай Николасу Уотту эсквайру на Уокер стрит, 51, возле дока Ист Хиндии. Он даст тебе за это гинею. Не открывай этот пакет. Если откроеш, я згною твои яйца и вырву глаза. И пусть твой конец никада не фстанет, проклятый Богом негодяй». Послание было подписано: «Кап. Ной Калдер, на борту брига «Петушиная шпора» по пути в Бомбей, 21 мая 1731 года Господа нашего Иисуса».

– Слова хорошо подобраны, да и чувства выражены верно. – Том улыбнулся, снова помещая пакет в углубление и заваливая вход камнем. – Я не иду в Лондон, поэтому не стану рисковать тяжелыми последствиями. Письму придется подождать храбреца, который идет в том направлении.

Он пошел к берегу и увидел, что Сара печально сидит на камне. Когда он сел рядом, она отвернулась и попыталась подавить всхлипы. Том взял ее лицо в широкие ладони и повернул к себе.

– Нет, нет, любовь моя. Не огорчайся. Наш Джим в безопасности.

– О, Том, я была так уверена, что это письмо нам, а не от какого-то осла-моряка!

– Едва ли он придет сюда. Он, конечно, пошел дальше на север. Я считаю, что его цель – залив Рождества. Мы найдем его и малютку Луизу там. Попомни мои слова. Ничего не может случиться с нашим Джимом. Он Кортни ростом в десять футов и сделан из стальных слитков, покрытых слоновьей шкурой.

Она рассмеялась сквозь слезы.

– Том, глупец. Тебе следовало играть в театре.

– Даже мастер Гаррик не мог бы платить мне должную цену. – Он рассмеялся вместе с ней. – Пойдем, моя милая девочка. Слезами горю не поможешь, а нас, если мы собираемся ночевать на берегу, ждет работа.

Они спустились к заливу и увидели, что Дориан со своими людьми уже высадился на берег. Мансур нагрузил в шлюпку бочки. Он заполнит их пресной водой из ручья у северного конца лагуны. Дориан со своими людьми строил убежище на опушке леса, сплетая стены из ветвей. Крышу крыли тростником, только что срезанным у края воды. Запах сладкого сока заполнил воздух.

После нескольких недель на море в плохую погоду женщинам требовалось удобное помещение, где они могли бы прийти в себя. Прошло больше года с тех пор, как братья в последний раз посетили это место во время торгового плавания на север вдоль побережья. Отплывая, они сожгли построенную тогда хижину, потому что сейчас она была бы заселена скорпионами, осами и другими неприятными летающими насекомыми и ползучими тварями.

В конце лагуны послышались выстрелы, вызвавшие недолгую тревогу, но Дориан всех быстро успокоил:

– Я велел Мансуру принести свежего мяса. Должно быть, он нашел дичь.

Вернувшись с полными бочками, Мансур привез с собой тушу теленка-буйвола. Несмотря на юный возраст, животное было размером со взрослого быка. Когда мясо закоптят и засолят, его хватит на всех на несколько недель. Затем с другого конца лагуны вернулась вторая шлюпка: Том посылал пятерых матросов за рыбой. На дне шлюпки лежали серебряные груды; рыба еще билась.

Сара и Ясмини со слугами принялись готовить достойный пир, чтобы отметить прибытие. Ели при свете звезд, искры костра столбом поднимались в темное небо. После еды Том послал за Батулой и Кумрой. Они приплыли со стоявших на якоре кораблей и сели, поджав ноги, на свои молитвенные коврики у костра.

– Прошу прощения, если проявил неуважение, – приветствовал Том капитанов. – Следовало скорее услышать новости, которые вы привезли. Но нам пришлось поспешно уплывать с Доброй Надежды, и буря развела нас, подходящей возможности не было.

– Как скажешь, эфенди, – ответил старший капитан Батула. – Мы твои люди, и никакого неуважения не усмотрели.

Слуги принесли от костра кофе в медных котелках, и Дориан и арабы зажгли свои кальяны. С каждой затяжкой ароматным турецким табаком в чашечках их кальянов булькала вода.

Вначале поговорили о торговле и о товарах, которые капитаны набрали во время долгого плавания вдоль побережья. Как арабы, они могли бывать там, куда не допускались купцы-христиане. Мимо Ормузского Рога они заходили в Красное море до самой Медины, великого города пророка.

На обратном пути они разошлись. Кумра на «Деве» повернул на восток, чтобы зайти в порты империи Великих Моголов и там поговорить с продавцами алмазов из шахт Коллура и закупить шелковые ковры на соуках Бомбея и Дели. Тем временем Батула поплыл вдоль Коромандельского побережья и загрузил свой корабль чаем и пряностями. Затем корабли встретились в гавани Тринкомали на Цейлоне. Здесь они приняли на борт гвоздику, шафран, зерна кофе и отборные партии голубых сапфиров. Потом вместе вернулись к мысу Доброй Надежды и встали на якорь у Хай-Уэлда.

Батула мог по памяти перечислить все приобретенные товары вместе с их количеством, ценами и состоянием рынков.

Том и Дориан тщательно и подробно расспрашивали капитанов, а Мансур все это записывал в журнал ТКБК. Эта информация жизненно важна для процветания фирмы: любая перемена в состоянии и условиях рынков, в количестве и качестве товаров могла принести предприятию большую прибыль или, наоборот, привести к катастрофическим последствиям.

– Самую большую прибыль по-прежнему приносит торговля рабами, – осторожно сказал Кумра, оба капитана старались не смотреть в глаза Тому. Они знали его взгляды на этот промысел, который он называл «позором перед лицом Бога и человека».

Вполне предсказуемо Том набросился на Кумру:

– Единственным куском человеческого мяса, какой я продам, будут твои волосатые ягодицы; продам первому, кто заплатит пять рупий.

– Эфенди! – воскликнул Кумра; выражение его лица было шедевром игры трагика. – Я скорее сбрею бороду и буду лакомиться свининой, чем продам в рабство хоть одного человека.

Том уже собирался напомнить Кумре, что торговля рабами была его главным занятием перед поступлением в компанию, но тут вмешался Дориан, как всегда, в роли миротворца:

– Я соскучился по новостям о своем прежнем доме. Расскажите, что происходит в Омане и Маскате, на Ламу и на Занзибаре.

– Добрые капитаны, расскажите все, что узнали, – попросила Ясмини. До сих пор она молча, как положено доброй мусульманской жене, сидела позади мужа. Однако больше она не могла сдерживаться: они ведь говорили о ее родине и ее семье. Хотя они с Дорианом бежали с Занзибарского побережья больше двадцати лет назад, в мыслях она часто возвращалась туда и тосковала по годам своего детства.

Конечно, не все ее воспоминания были счастливыми. Были времена одиночества в заточении женского зенана, хотя Ясмини была принцессой, дочерью султана абд Мухаммада аль-Малика, калифа Маската. У ее отца было больше пятидесяти жен. Его интересовали только сыновья, и он даже не помнил, сколько у него дочерей и как их зовут. Ясмини знала, что султан едва помнит о ее существовании, и не могла вспомнить ни одного сказанного ей слова, ни прикосновения его руки, ни взгляда. По правде говоря, она и видела его только во время официальных событий или в редкие посещения им зенана. И то лишь издали, и закрывала лицо и дрожала в ужасе перед его величием и богоподобием. И все равно, когда известие о смерти отца достигло африканской глуши, куда они с Дорианом бежали, она сорок дней и ночей, предписанных пророком, постилась и носила траур.

Мать Ясмини умерла, когда девочка была еще ребенком, и она ее совсем не помнила. Взрослея, она узнала, что унаследовала от матери поразительную белую прядь, разделяющую густые черные волосы. Ясмини все детство провела в зенане на острове Ламу. Вся материнская любовь, какую она знала, досталась ей от Тахи, старой рабыни, вырастившей ее и Дориана.

Вначале Дориан, приемный сын ее отца, жил с ней в зенане. Это было до того, как он достиг половой зрелости и подвергся обрезанию. Как приемный старший брат, он защищал ее от кровных братьев, часто кулаками и пинками. Особенно мучил ее Заян аль-Дин. Защищая Ясмини, Дориан стал его смертельным врагом, и эта вражда прошла через всю их жизнь. Ясмини и сегодня в мельчайших подробностях помнила противостояние мальчиков.

Дориану и Заяну оставалось несколько месяцев до достижения половой зрелости, и их ждало прощание с зенаном, вступление в мужскую жизнь и военная служба. В тот день Ясмини одна играла у могилы древнего святого в конце сада зенана. Это было одно из тех тайных мест, где она могла скрыться от жестоких братьев и спокойно мечтать и фантазировать. С Ясмини была ее обезьянка Шайтанка. Заян аль-Дин и Абубакер, ее сводные братья, отыскали их там.

Тучный, коварный и злобный, Заян чувствовал себя более храбрым, когда с ним был кто-нибудь из приспешников. Он вырвал из рук Ясмини обезьянку и бросил в открытую цистерну для дождевой воды. Хотя Ясмини закричала во весь голос, вцепилась ему в спину, колотила кулаками и царапала, он, не обращая на нее внимания, начал топить Шайтанку. Стоило голове обезьянки показаться на поверхности, как он снова ее погружал.

Дориан услышал крики Ясмини и прибежал по лестнице из сада. Одним взглядом окинул эту картину и бросился на двух рослых мальчиков. До плена у арабов брат Том обучил Дориана боксировать, но Заян и Абубакер никогда не сталкивались с дракой на кулаках. Абубакер в страхе сбежал от нападения, нос Заяна от первого удара выбросил фонтан алых брызг, а второй удар послал его кувырком со ступенек лестницы. Ударившись о землю, он сломал кость правой ноги. Кость срослась плохо, и Заян до конца жизни был обречен хромать.

После ухода из зенана Дориан стал полноправным принцем и знаменитым воином. Ясмини вынуждена была оставаться в зенане во власти евнуха Куша. Даже спустя много лет чудовищная жестокость евнуха жила в ее памяти. Пока Дориан сражался в арабских пустынях далеко на севере с врагами своего приемного отца, Ясмини стала красивой молодой женщиной. Увенчанный славой, Дориан вернулся на Ламу, но к тому времени он почти забыл о своей приемной сестре и возлюбленной своего детства. И тут к нему во дворец пришла Тахи, старуха-рабыня, и напомнила, что Ясмини по-прежнему чахнет в зенане.

При посредничестве Тахи они устраивали опасные свидания. Став любовниками, они совершили двойной грех, от наказания за который не защитило бы даже высокое положение Дориана. Они ведь были приемными братом и сестрой, и в глазах Бога, калифа и совета мулл их связь была грешной и кровосмесительной.

Куш узнал их тайну и подготовил для Ясмини такое чудовищно жестокое наказание, что она до сих пор содрогалась при воспоминании о нем, но Дориан вмешался и спас ее. Он убил Куша и похоронил в той могиле, которую евнух выкопал для Ясмини. Потом Дориан одел Ясмини мальчиком и увел из гарема. Вместе они бежали на Ламу.

Много лет спустя, отравив своего отца абд Мухаммада аль-Малика, Заян, по-прежнему хромая из-за нанесенной Дорианом раны, воссел на Слоновый трон Омана. И одним из первых своих приказов послал Абубакера поймать Дориана и Ясмини. Когда Абубакер догнал любовников, произошла страшная битва, в которой Дориан убил Абубакера. Ясмини и Дориан снова ушли от мести Заяна и воссоединились с Томом. Но Заян аль-Дин и по сей день сидел на троне в Маскате и был калифом Омана. И они знали, что всегда должны опасаться его ненависти.

И вот сейчас, сидя у костра на диком африканском берегу, Ясмини протянула руку и коснулась Дориана. Он словно прочел ее мысли, потому что взял ее руку и крепко сжал. Она почувствовала, как сила и смелость перетекают к ней от него, как мягкое действие куси, пассата Индийского океана.

– Рассказывайте! – приказал Дориан капитанам. – Сообщите все новости из Маската. Что слышно о калифе Заяне аль-Дине?

– Все наши новости – о Заяне аль-Дине. Аллах наш свидетель, он больше не калиф в Маскате.

– Что ты сказал? – вздрогнул Дориан. – Неужели Заян наконец умер?

– Нет, мой принц. Шайтана убить трудно. Заян аль-Дин жив.

– Где же он? Я должен все о нем знать.

– Прости меня, эфенди. – Батула в знак глубокого уважения коснулся губ и сердца. – На корабле есть человек, который знает все лучше меня. Он близкий человек Заяна аль-Дина и был его доверенным министром и советником.

– В таком случае он мне не друг. Его хозяин много раз пытался убить меня и мою жену. Именно Заян вынудил нас отправиться в изгнание. Он мой смертельный враг и поклялся убить нас.

– Все это я хорошо знаю, господин, – ответил Батула, – ибо был с тобой с того самого счастливого дня, когда калиф, твой святой приемный отец аль-Малик, сделал меня твоим копьеносцем. Разве ты забыл, что я был рядом с тобой, когда ты пленил Заяна аль-Дина в битве при Маскате и притащил этого предателя на веревке за своим верблюдом, чтобы он познал гнев и справедливость своего отца?

– Я никогда не забуду этого, как не забуду твою верную службу мне все эти годы. – Лицо Дориана стало печальным. – Жаль, что гнев моего отца оказался столь коротким, а справедливость слишком милосердной. Ибо он простил Заяна аль-Дина и прижал к груди.

– Клянусь святым именем Господа! – Гнев Батулы был так же силен. – Твой отец умер из-за проявленного милосердия. Изнеженная рука Заяна поднесла к его губам чашу с ядом.

– И жирные ягодицы Заяна уселись на Слоновый трон, когда умер мой отец. – Красивое лицо Дориана исказила ярость. – И ты просишь меня принять в число моих людей прихлебалу и приспешника этого чудовища?

– Нет, о великий. Я сказал, что этот человек был когда-то приспешником Заяна, но ныне это не так. Как и всех окружающих, его воротило от чудовищной жестокости Заяна. Он видел, как Заян терзает плоть и само сердце народа. Он беспомощно наблюдал, как Заян кормит своих любимых акул мясом благородных людей; эти акулы так растолстели, что едва плавают. Он пытался протестовать, когда Заян передал право наследования Блистательной Порте – турецким тиранам в Константинополе. И в конце концов стал одним из главных участников заговора, который привел к свержению Заяна и изгнанию его из Маската.

– Заян свергнут? – Дориан изумленно смотрел на Батулу. – Он двадцать лет был калифом. Я думал, он останется им, пока не умрет от старости.

– Некоторым очень злым людям свойственна не только свирепость волка, но и звериный инстинкт выживания. Этот человек, Кадем аль-Джури, расскажет тебе всю историю, если ты позволишь.

Дориан взглянул на Тома, который с напряженным вниманием прислушивался к каждому слову.

– Как ты считаешь, брат?

– Давай послушаем этого человека, – сказал Том.

Должно быть, Кадем аль-Джури ждал приглашения, потому что спустя несколько минут пришел от бивака экипажа в лесу. Все поняли, что не раз видели его во время нелегкого перехода от мыса Доброй Надежды. И хотя не знали, как его зовут, но им было известно, что это нанятый Батулой новый корабельный писец и казначей.

– Кадем аль-Джури? – приветствовал его Дориан. – Ты гость в моем лагере. И находишься под моей защитой.

– Твоя милость освещает мою жизнь, словно восход солнца, принц аль-Салил ибн аль-Малик. – Кадем простерся перед Дорианом. – Да будет мир Господа и любовь его истинного пророка сопровождать все дни твоей долгой и славной жизни.

– Много лет меня никто не называл этим титулом. – Дориан благодарно кивнул. – Встань, Кадем, и займи место в моем совете.

Кадем сел рядом с Батулой, своим поручителем. Слуги принесли ему кофе в серебряной чаше, а Батула передал слоновой кости мундштук своего кальяна. Том и Дориан внимательно разглядывали этого нового человека, а он наслаждался проявлениями их внимания и благосклонности.

Кадем аль-Джури молод, немногим старше Мансура. У него благородное лицо. Его черты напомнили Дориану внешность его приемного отца. Конечно, вполне возможно, что он незаконный сын царской крови. Поистине, калиф был мужчиной – и весьма плодовитым. Он пахал и сеял там, где понравится.

Дориан незаметно улыбнулся, потом отбросил эту мысль и снова внимательно осмотрел Кадема. Кожа цвета полированного тика. Лоб высокий и широкий, глаза ясные, темные и проницательные. Он спокойно встретил взгляд Дориана, и Дориану показалось, что, несмотря на все проявления верности и уважения, он видит в этом взгляде смущающий блеск фанатизма. «Этот человек живет только словом Аллаха», – подумал он. Такой человек не ценит закон и мнения людей. Дориан хорошо знал, как опасны могут быть такие люди. Обдумывая следующий вопрос, он посмотрел на руки Кадема. На пальцах и на правой ладони у него красноречивые мозоли. Дориан узнал воина, хорошо знакомого с тетивой лука и рукоятью меча. Он снова взглянул на плечи и руки и увидел развитые мышцы, как после долгих часов упражнений с луком и клинком. Но Дориан не позволил этим мыслям проявиться во взгляде, когда с серьезным видом спросил:

– Ты служил калифу Заяну аль-Дину?

– С самого детства, господин. Я был сиротой, и он взял меня под свою защиту.

– Ты поклялся на крови в верности ему, – настаивал Дориан. Впервые взгляд Кадема чуть дрогнул. Он ничего не ответил. – Однако ты изменил своей клятве, – настаивал Дориан. – Батула сказал, что ты больше не человек калифа. Это правда?

– О великий, клятву верности я принес почти двадцать лет назад, в день обрезания. Тогда я был мужчиной только по имени, но на деле всего лишь ребенком, незнакомым с истиной.

– А теперь, я вижу, ты стал мужчиной. – Дориан продолжал оценивать этого человека. Предположительно, Кадем писец, то есть человек бумаги и чернил, но он так не выглядит. В нем, как в соколе на насесте, чувствуется скрытая свирепость. Дориан был заинтригован. Он продолжал: – Но, Кадем аль-Джури, разве это освобождает тебя от клятвы верности?

– Господин, я считаю, что клятва верности – обоюдоострый кинжал. Тот, кто принимает клятву, тоже ответствен перед тем, кто ее дает. Если он пренебрегает своим долгом и обязанностями, долг погашен.

– Слишком замысловато. Мне трудно это осмыслить. Для меня клятва – всегда клятва.

– Господин осуждает меня? – Кадем говорил вкрадчиво, но его взгляд был жестким, как обсидиан.

– Нет, Кадем аль-Джури. Решение и осуждение я предоставляю Богу.

– Бисмилля! – провозгласил Кадем, и Батула и Кумра пошевелились.

– Нет Бога, кроме Аллаха, – сказал Батула.

– Мудрость Божья превосходит понимание, – подхватил Кумра.

Кадем прошептал:

– Но я знаю, что Заян аль-Дин твой кровный враг. Поэтому я пришел к тебе, аль-Салил.

– Да, Заян мой приемный брат и мой враг. Много лет назад он поклялся убить меня. С тех пор в своей жизни я много раз чувствовал его зловещее влияние, – согласился Дориан.

– Я слышал, он говорил своим придворным, что хромает из-за тебя, – продолжал Кадем.

– Он обязан мне еще и многим другим, – улыбнулся Дориан. – Я получил огромное удовольствие, когда надел ему на шею веревку и притащил к калифу, чтобы он познал гнев отца.

– И все последующие поколения, и Заян аль-Дин никогда не забудут этот твой подвиг, – кивнул Кадем. – Отчасти это причина того, почему мы решили обратиться к тебе.

– Сначала было «я», а теперь уже «мы».

– Есть и другие, отказавшиеся от клятвы верности Заяну аль-Дину. Мы обращаемся к тебе, потому что ты последний в линии абд Мухаммада аль-Малика.

– Как это возможно? – спросил Дориан, неожиданно рассердившись. – У моего отца было несметное число жен, которые принесли ему много сыновей, а те, в свою очередь, дали жизнь сыновьям и внукам. Семя моего отца было плодотворно.

– Было! Заян сорвал все плоды, выращенные его отцом. В первый день Рамадана произошла бойня, которая стала позором в глазах Господа и поразила весь исламский мир. Жнецы Заяна собрали двести твоих братьев и племянников. Они умирали от яда, этого оружия трусов, и от стали, веревки и воды. Кровь их промочила пески пустыни и окрасила море в розовый цвет. В этот святой месяц погибли все, кто обладал правами на Слоновый трон в Маскате. Убийство тысячу раз отягощено святотатством.

Дориан смотрел на него, не веря услышанному, а Ясмини еле сдерживала всхлипы: среди мертвых – и ее братья и родственники. Забыв о своем горе, Дориан стал утешать жену. Он гладил серебряную прядь, которая, как диадема, сияла в ее черных волосах, и что-то негромко шептал Ясмини, прежде чем снова обратиться к Кадему.

– Горькая и жестокая новость, – сказал он. – Нужны большие усилия, чтобы осознать такое зло.

– Мой господин, и мы не смогли смириться с таким злом. Поэтому мы отказались от своей клятвы верности и поднялись против Заяна аль-Дина.

– Значит, было восстание?

Хотя Батула уже предупредил его об этом, Дориан ждал подтверждения от Кадема: все это казалось слишком невероятным.

– Много дней в стенах города шел бой. Заян аль-Дин и его приспешники отступили в крепость. Мы считали, что они там погибнут, но, увы, под стенами оказался тайный проход, который ведет к старой пристани. Заян ушел по этому проходу, и его корабли уплыли.

– Куда же он бежал? – спросил Дориан.

– Он отправился к месту своего рождения – на остров Ламу. С помощью португальцев и работников Английской Ост-Индской компании в Занзибаре он захватил большую крепость и все крепости и все имущество Омана на Берегу Лихорадок. Под угрозой английских пушек он заставил все эти поселения сохранить ему верность, и они не поддержали наши усилия свергнуть тирана.

– Во имя Господа, этот твой тайный совет в Маскате должен подготовить флот, чтобы развить успех и напасть на Заяна на Ламу и на Занзибаре. Разве не так? – спросил Дориан.

– Мой господин принц, наши ряды ослаблены разногласиями. Нет наследника царской крови, который возглавил бы наш совет. Поэтому народ Омана не поддерживает нас. В особенности племена пустыни не решаются выступить против Заяна и присоединиться к нам.

Лицо Дориана застыло, стало почти враждебным: он понял, к чему ведет Кадем.

– Без вождя наше дело с каждым днем слабеет, возникает все больше разногласий, а между тем Заян становится все сильней. Он хозяйничает на всем побережье Занзибара. Мы узнали, что он отправил послов к Великому Моголу, императору Дели, и Блистательной Порте в Константинополь. Его давние союзники объединяются, чтобы поддержать его. Скоро против нас объединятся весь ислам и все христианство. Наша победа уйдет в песок, как весенний дождь.

– Чего же ты хочешь от меня, Кадем аль-Джури? – тихо спросил Дориан.

– Нам нужен вождь, обладающий правами на Слоновый трон, – ответил Кадем. – Нужен опытный воин, который возглавил бы в битве племена пустыни: саар, дам, караб, бейт-катир и авамир, но прежде всего харасис: это племя держит в своих руках равнины Маската. Без этого мы не сможем победить.

Дориан сидел неподвижно, но когда он слышал, как Кадем перечисляет эти славные имена, его сердце начинало биться сильнее. Мысленно он снова видел армию, блеск стали в облаках пыли, развевающиеся знамена. Слышал воинственные крики всадников: «Аллах акбар! Бог велик!» и рев верблюдов, несущихся по пескам Омана.

Ясмини чувствовала, как дрожит под ее рукой его рука, и сердце ее сжалось. «В глубине души я верила, что темные дни остались в прошлом, – думала она, – что я больше никогда не услышу боя боевых барабанов. Надеялась, что муж всегда будет со мной и больше не уйдет на войну».

Все молчали, каждый думал о своем. Кадем сверкающим, почти гипнотическим взглядом наблюдал за Дорианом.

Встряхнувшись, Дориан вернулся к настоящему.

– Ты уверен, что все это правда? – спросил он. – Или это лишь видение, навеянное пустыней?

Кадем ответил прямо, не опуская взгляда:

– Мы совещались с шейхами пустыни. Они, обычно говорящие не в лад, на сей раз были едины. Они говорят: «Пусть аль-Салил возглавит наши армии, и мы пойдем за ним, куда бы он ни повел».

Дориан неожиданно встал и отошел от костра. Никто не пошел за ним, даже Том и Ясмини. Он прошел к краю воды – романтическая фигура в длинном одеянии, высокая и поблескивающая в лунном свете.

Том и Ясмини перешептывались, остальные молчали.

– Не позволяй ему уйти, – негромко сказала Сара Тому, – ради нас и ради Ясмини. Ты один раз уже терял его. И не можешь потерять снова.

– Но я не могу остановить его. Это между Дорианом и его Богом.

Батула набил чашку кальяна свежим табаком, и тот почти весь превратился в пепел, прежде чем Дориан вернулся к костру. Он сел, скрестив ноги, уперся локтями в колени и подпер подбородок руками; он смотрел в огонь костра.

– Мой господин, – прошептал Кадем, – дай мне ответ. Пассаты нам благоприятствуют, и, если мы отплывем немедленно, к началу Пира Огней ты воссядешь на Слоновый трон в Маскате. Для начала твоего правления не может быть более благоприятного дня.

Дориан молчал, и Кадем продолжал, но не упрашивая: голос его был сильным и уверенным:

– О великий, как только вы вернетесь в Маскат, муллы провозгласят джихад, священную войну, против тирана. За вами будет Бог и весь Оман. Вы не можете отказаться от своей судьбы.

Дориан медленно поднял голову. Ясмини затаила дыхание. Ее ногти впились в жесткие мышцы его предплечья.

– Кадем аль-Джури, – ответил Дориан, – это тяжелое решение. Я не могу принять его один. Я должен молиться в поисках руководства.

Кадем пал ниц, распростершись на песке перед Дорианом. Он широко раскинул руки.

– Бог велик! – сказал он. – Без Его благоволения не может быть победы. Я буду ждать твоего ответа.

– Я отвечу завтра, в это же время и на этом же месте.

Ясмини медленно перевела дух. Но она чувствовала, что это только отсрочка.

На следующее утро Том и Сара поднялись на серые скалы, охранявшие вход в лагуну, и нашли нишу, где можно было спрятаться от ветра, но открытую солнцу. Под ними расстилался Индийский океан в полосах желтой пены. Над зелеными водами, как воздушный змей, на простертых крыльях парила морская птица. Неожиданно она сложила крылья и стала падать с высоты, коснулась блестящей поверхности воды, подняв брызги, и почти сразу поднялась снова, держа в клюве бьющуюся серебряную рыбу. На скале выше их укрытия сидел даман, похожий на пушистого коричневого кролика, и смотрел на них огромными любопытными глазами.

– Я хочу серьезно поговорить с тобой, – сказала Сара.

Том откинулся на спину, сцепил пальцы за головой и улыбнулся жене.

– Какой же я дурак! А я-то думал, что ты привела меня сюда потешить мою плоть.

– Том Кортни, неужели ты никогда не можешь быть серьезным?

– Конечно, девочка, могу, и сейчас ты в этом убедишься.

Он потянулся к Саре, но она ударила его по рукам.

– Предупреждаю тебя, я закричу.

– Ну хорошо, смирюсь и перестану – хотя бы на время. О чем ты хочешь поговорить?

– О Дорри и Ясси.

– Почему меня это не удивляет?

– Ясси уверена, что он примет приглашение и отправится в Маскат, чтобы занять трон.

– Уверен, мысль стать королевой ей нравится. Да и какой женщине это не понравилось бы?

– Это погубит всю ее жизнь. Она мне объяснила. Мы понятия не имеем об интригах и заговорах, которые устраиваются при восточных дворах.

– Правда? – Он приподнялся на локте. – Я двадцать лет прожил с тобой, мое сердце, и это дает мне некоторое представление.

Сара продолжала, как будто он ничего не сказал:

– Ты его старший брат. Запрети ему уезжать. Это предложение Слонового трона – смертельно опасный дар, который погубит их и нас заодно.

– Сара Кортни, неужели ты серьезно веришь, что я могу что-то запретить Дориану? Решение должен принять только он сам.

– Ты снова потеряешь его, Том. Помнишь, каково тебе было, когда его продали в рабство? Ты считал, что он умер, и вместе с ним умерла часть тебя самого.

– Я хорошо это помню. Но это не рабство и не смерть. Это корона и неограниченная власть.

– Я думаю, тебе нравится то, что он уйдет, – обвиняюще сказала Сара.

Том быстро сел.

– Нет, женщина! Он моей крови. Я хочу ему только добра.

– Думаешь, это и есть добро?

– Это жизнь и судьба, к которой он готов. Со мной он стал купцом, но в глубине души я всегда знал, что его сердце не лежит к этому. Для меня наше дело – плоть и кровь, но Дориан стремится к большему. Разве ты никогда не слышала, как он говорит о своем приемном отце и о днях, когда командовал армиями в Омане? Разве не видишь порой печаль и сожаление в его взгляде?

– Том, ты ищешь то, чего нет, – возразила Сара.

– Ты меня хорошо знаешь, любимая. – Он помолчал, потом продолжил: – В моем характере подавлять окружающих. Даже тебя.

Она рассмеялась – весело и легко.

– Только попробуй.

– Я попробовал с Дорри, и с ним получилось лучше, чем с тобой. Он мой послушный младший брат, и все эти годы я так с ним и обращался. Быть может, он все время ждал приглашения в Маскат.

– Ты снова его потеряешь, – повторила она.

– Нет, между нами будет только немного воды, а у меня есть быстроходный корабль. – Он снова лег на траву и надвинул шляпу на глаза, чтобы защитить их от солнца. – К тому же для дела совсем неплохо иметь брата, который выдаст моим кораблям разрешение заходить во все запретные порты Востока.

– Том Кортни, ты алчное чудовище. Я тебя ненавижу! – Она насела на него и заколотила кулаками в грудь. Он легко перевернул ее на спину и задрал юбки. Ноги у Сары все еще сильные и стройные, как у девушки. Она решительно свела их.

– Прекрати немедленно, похотливый негодяй! На нас смотрят.

Она сопротивлялась, но не сильно.

– Кто? – спросил он.

– Они.

Сара показала на стадо скальных кроликов.

– Брысь! – крикнул им Том, и кролики побежали по норам. – Больше не смотрят.

Сара раздвинула ноги.

Собравшиеся у костра этим вечером были серьезны и беспокойны, все испытывали неуверенность и тревогу. Никто из членов семьи не знал, что решил Дориан. Ясмини, сидевшая рядом с мужем, ответила на вопросительный взгляд Сары, бессильно пожав плечами.

Один Том был подчеркнуто весел и беззаботен. Пока все ели жареную на решетке рыбу с ломтями свежеиспеченного хлеба, он рассказывал историю своего деда Фрэнсиса Кортни, который захватил голландский ост-индский галеон в водах у мыса Агульяс почти шестьдесят лет назад. Он объяснил, что Фрэнсис спрятал сокровища голландцев в пещере выше по ручью, у того места, где Мансур накануне подстрелил буйвола. Потом, рассмеявшись, показал на траншеи и заросшие ямы, выкопанные голландцами в попытках найти и вернуть себе утраченные сокровища.

– Пока они здесь потели и бранились, наш отец Хэл Кортни умыкнул эти сокровища.

Все уже так часто слышали эту историю, что никто не выразил удивления. В конце концов даже Том подчинился общей тишине и, вместо того чтобы развлекать собравшихся, набросился на жаркое из буйвола, которое женщины подали после рыбы.

Дориан ел мало. До того как с углей принесли серебряный кофейник, он обратился к Тому:

– Если не возражаешь, брат, я сейчас поговорю с Кадемом и сообщу ему о своем решении.

– Конечно, Дорри, – согласился Том. – Пора покончить с этим. Женщины со вчерашнего вечера словно сидят на муравейнике. – Он крикнул Батуле: – Скажи Кадему, что он может присоединиться к нашему совету, если хочет.

Кадем поблизости расхаживал по берегу. Он подошел – воин пустыни, гибкий, длинноногий и длиннорукий – и простерся перед Дорианом.

Мансур нетерпеливо наклонился вперед. Они с Дорианом сегодня ушли из лагеря и много часов провели наедине в лесу. И только они знали, о чем говорили. Ясмини посмотрела на сияющее лицо сына, и сердце ее упало. «Он так молод и прекрасен, – подумала она, – так силен и умен. Конечно, он тоскует о приключениях, какие видит в этой возможности. Он знает лишь романтическое освещение битвы. И мечтает о славе, о силе и о троне. Потому что в зависимости от сегодняшнего решения Дориана Слоновый трон Омана может когда-нибудь принадлежать ему».

Ясмини закрыла лицо вуалью, чтобы скрыть страх. «Мой сын не понимает, какую боль, какие страдания принесет в его жизнь корона. Он ничего не знает о чашах яда и клинках убийц. Он не понимает, что халифат – это рабство, более тяжкое, более гнетущее, чем цепи раба на галере или в шахтах Мономатапы».

Ее мысли прервало приветствие Кадема.

– Да будет на тебе благословение пророка и мир Господа, о великий. Пусть Господь благословит твои начинания.

– Рано говорить о великих, Кадем аль-Джури, – предостерег его Дориан. – Подожди, пока не услышишь мое решение.

– Твое решение уже принято за тебя пророком и святым аль-Алламой. Он умер на девяносто девятом году жизни в мечети острова Ламу, до последнего дыхания славя Господа.

– Я не знал, что он умер, – опечалился Дориан, – хотя, по правде сказать, в его почтенном возрасте трудно было ожидать другого. Поистине это был святой человек. Я хорошо его знал. Его рука обрезала меня. Он был для меня мудрым советником и вторым отцом.

– В свои последние дни он думал о тебе и сделал пророчество.

Дориан склонил голову.

– Повтори слова пророчества святого муллы.

Кадем обладал ораторским даром, и голос у него был сильный и приятный.

– Сирота из моря, завоевавший для своего отца Слоновый трон, воссядет на этом троне после смерти отца и наденет корону из красного золота. – Кадем развел руки. – Великий, сиротой из пророчества можешь быть только ты. Ибо ты и сейчас коронован красным золотом, и ты победил в битве, которая дала твоему приемному отцу калифу абд Мухаммад аль-Малику Слоновый трон.

После этих звонких слов наступило долгое молчание; Кадем стоял скрестив руки, как сам пророк.

Наконец Дориан нарушил тишину.

– Я слышал твою мольбу и сообщу решение, которое ты должен передать шейхам Омана. Но сначала я объясню, как пришел к нему.

Дориан положил руку на плечо Мансура.

– Это мой сын, мой единственный сын. Мое решение глубоко затрагивает его. Мы с ним обсудили его во всех подробностях. Его горячее молодое сердце стремится к приключениям, как стремилось мое в его возрасте. Он просил меня принять приглашение шейхов.

– Твой сын необычайно мудр для своего возраста, – сказал Кадем. – Если такова воля Аллаха, он вслед за тобой будет править Маскатом.

– Бисмилля! – одновременно воскликнули Батула и Кумра.

– Если пожелает Господь! – с радостным выражением подхватил по-арабски Мансур.

Дориан поднял правую руку, и все снова замолчали.

– Есть еще один человек, которого глубоко затрагивает мое решение. – Он взял за руку Ясмини. – Принцесса Ясмини все эти годы была моим товарищем и женой. Давным-давно я дал ей клятву, клятву на крови. – Он повернулся к ней. – Ты помнишь мой брачный обет?

– Помню, господин мой муж, – негромко ответила она, – но я думала, что ты мог забыть.

– Я дал тебе две клятвы. Первая: хотя закон и пророки дозволяют это, у меня не будет других жен, кроме тебя. Я сдержал эту клятву.

Ясмини не могла говорить, она только кивнула, и от этого движения слеза сорвалась с ее ресниц и упала на шелк, покрывающий ее грудь, оставив мокрое пятно.

– В тот день я дал и вторую клятву: не причинять тебе боли, если в моих силах предотвратить ее.

Ясмини снова кивнула.

– Да будет известно всем присутствующим, что если бы я принял приглашение шейхов Омана воссесть на Слоновый трон, это причинило бы принцессе Ясмини боль страшней самой смерти.

Звонкость повисшей тишины была подобна весеннему грому. Дориан встал и раскинул руки.

– Вот мой ответ. Да услышит Господь мои слова. Да станут святые пророки ислама свидетелями моей клятвы.

Том поразился преображению младшего брата. Теперь это был поистине король. Но следующие слова Дориана разрушили все иллюзии.

– Передай, что моя любовь и восхищение по-прежнему с ними, как в битве под Маскатом и во все последующие дни. Тем не менее бремя, которое они хотят возложить на меня, слишком тяжело для моего сердца и моих плеч. Они должны найти другого человека для Слонового трона. Я не могу принять халифат, не нарушив при этом клятву принцессе Ясмини.

Мансур невольно вскрикнул в отчаянии. Он вскочил и убежал в темноту. Том встал и побежал бы за ним, но Дориан схватил его за руку и остановил.

– Пусть идет, брат. Разочарование его велико, но оно пройдет.

Он снова сел и с улыбкой повернулся к Ясмини. На ее прекрасном лице было восхищение.

– Я сдержал свою клятву тебе, – сказал Дориан.

– Мой господин! – прошептала она. – Сердце мое!

Кадем встал, лицо его было бесстрастно.

Он низко поклонился Дориану.

– Как прикажет мой принц, – негромко сказал он. – Я не могу называть тебя великим. Это печалит мое сердце, но путь будет так. Воля Господа свершилась.

И он ушел в темноту, в сторону, противоположную той, куда побежал Мансур.

* * *

Наступил час вечерней молитвы, и человек, называвший себя Кадемом аль-Джури, совершил ритуальное омовение в соленых водах лагуны. Очистившись, он поднялся на холм над океаном. Разложил молитвенный коврик, прочел первую молитву и в первый раз простерся.

Но ни эта молитва, ни покорность воле Господа не могли смягчить гнев, кипевший в его груди. Потребовались все его самообладание и одержимость, чтобы закончить молитвы, не дав волю чувствам. Закончив, он развел небольшой костер из хвороста, собранного по пути на холме. Костер разгорелся, Кадем сел на коврик, скрестив ноги, и смотрел сквозь мерцающий от жары воздух на горящее дерево.

Слегка раскачиваясь, словно на быстроходном верблюде в пустыне, он прочел двенадцатую мистическую суру Корана и стал ждать голоса в ночи. Он слышит эти голоса с детства, со дня своего обрезания. Он ясно слышал их после молитвы и поста. И знал, что это голоса ангелов Божьих и пророков. Первым послышался голос, которого он боялся больше всех.

– Ты не выполнил свою задачу.

Он узнал голос Джабраила, ангела мести, и дрогнул под этим обвинением.

– Высочайший из высоких, аль-Салил не мог отказаться от наживки, столь тщательно для него приготовленной, – прошептал он.

– Выслушай меня, Кадем ибн-Абубакер, – сказал ангел. – Тебя привела к неудаче твоя самонадеянность и гордость. Ты был слишком уверен в своих силах.

Ангел назвал его настоящим именем, потому что Кадем был сыном паши Абубакера, того самого военачальника, которого Дориан убил в битве на реке Лунге больше двадцати лет назад.

Паша Абубакер был сводным братом и другом детства калифа Омана Заяна аль-Дина. Они выросли вместе в зенане на острове Ламу, и их судьба с самого начала переплелась с судьбой Дориана и Ясмини.

Гораздо позднее, во дворце в Маскате, когда умер их царственный отец и Заян аль-Дин стал калифом, он назначил Абубакера высшим военачальником и пашой на службе халифата. И послал Абубакера с армией в Африку, найти и схватить Дориана и Ясмини, сбежавшую кровосмесительную пару.

Во главе эскадронов кавалерии Абубакер догнал беглецов, когда те пытались уйти вниз по реке Лунга в открытое море на маленьком корабле Тома «Ласточка». Абубакер напал на них, когда корабль застрял на мели в устье реки. Бой был яростным и кровавым, кавалеристы Абубакера устремились на отмель. Но корабль был вооружен пушками, и Дориан поднес фитиль к одному из орудий. Ядро оторвало паше Абубакеру голову, и его армия отступила в беспорядке.

Хотя в год смерти отца Кадем был ребенком, Заян аль-Дин взял его под свое покровительство и выказывал любовь и привязанность скорее как к сыну, чем как к племяннику. И тем самым превратил Кадема в своего верного человека. Что бы ни говорил Кадем Дориану у костра, его верность Заяну аль-Дину требовала того же, что и месть убийце его отца. Это был священный долг, кровная месть, завещанная ему Богом и его собственным сердцем.

Заян аль-Дин, который мало кого любил, любил своего племянника Кадема. Он держал его при себе, а когда Кадем стал испытанным воином, сделал его начальником своей личной гвардии. Из возможных наследников калифа только Кадем не погиб в бойне на Рамадан. В последовавшем восстании Кадем сражался как лев, защищая своего калифа, и именно Кадем провел Заяна аль-Дина по лабиринту подземных переходов под стенами крепости к кораблям, ожидающим в гавани. И благополучно доставил своего господина во дворец на острове Ламу на Берегу Лихорадок.

Кадем во главе армии покорил крепости на побережье и предотвратил их попытки поддержать совет мятежников в Маскате. Кадем провел переговоры с английским консулом на Занзибаре и уговорил своего хозяина отправить послов в Константинополь и Дели, чтобы получить поддержку. Во время кампании на Берегу Лихорадок Кадем захватил большинство предводителей отрядов, противостоявших Заяну аль-Дину. Все эти вожаки были отданы в руки палачей, которые извлекли из них все сведения, какие только смогли.

Именно так, разумно чередуя вопросы и применение ударов палками по пяткам и удавки в виде струны, они добыли драгоценную жемчужину: узнали, где искать аль-Салила, убийцу паши Абубакера и кровного врага калифа.

Вооружившись этим знанием, Кадем умолял калифа разрешить ему стать орудием мести. Заян согласился, и Кадем решил, что не может доверить этот священный долг никому из подчиненных. Он сам разработал план завлечения аль-Салила во владения калифа, представившись послом мятежников, которые по-прежнему держат в своих руках город Маскат.

Когда Кадем объяснил свой план калифу, Заян аль-Дин восхитился и благословил это предприятие. Он пообещал Кадему титул паши, какой был у его отца, и любые другие награды, о каких тот попросит, если Кадем сумеет привезти кровосмесителей аль-Салила и его жену обратно на остров Ламу, дабы месть свершилась. Кадем попросил лишь одну награду: когда аль-Салилу придет время умереть, он задушит его собственными руками. Он пообещал Заяну аль-Дину, что удавление будет медленным и болезненным. Заян улыбнулся и пообещал и это.

От палачей Кадем узнал, что корабль «Дар Аллаха», который часто заходит в порты Берега Лихорадок, принадлежит аль-Салилу. Когда корабль в очередной раз остановился в порту Занзибара, Кадем втерся в доверие к Батуле, прежнему копьеносцу аль-Салила. И до последней минуты план Кадема осуществлялся очень гладко. Но в самый решительный миг, когда добыча была, казалось, в руках, последовал непостижимый отказ аль-Салила заглотить наживку. И теперь Кадему приходилось отвечать на обвинения Божьего ангела.

– Высочайший из высоких, я действительно впал в грех гордости.

Кадем в знак раскаяния вытер лицо открытыми ладонями, как бы смывая грех.

– Ты поверил, что без божественного вмешательства один сможешь доставить грешника на суд. Это тщеславие и глупость.

Обвинение гремело в голове так громко, что Кадему показалось, будто у него лопнут барабанные перепонки. Но он стоически перенес боль.

– О милосердный, мне казалось, что ни один смертный не откажется от трона. – Кадем простерся перед огнем и ангелом. – Скажи, что мне сделать, чтобы загладить высокомерие и глупость. Приказывай, о высочайший из высоких.

Ответа не было. Кадем слышал только грохот прибоя на скалах внизу и крики чаек над головой.

– Говори со мной, святой Джабраил, – умолял Кадем. – Не покидай меня сейчас, после стольких лет, когда я исполнял твои повеления.

Он извлек из-за пояса кинжал. Это было великолепное оружие. Клинок дамасской стали, рукоять из рога носорога покрыта филигранью из чистого золота. Кадем прижал кончик кинжала к подушечке большого пальца, потекла кровь.

– Аллах! Аллах! – воскликнул он. – Заклинаю тебя этой кровью: пошли мне указание.

И только сейчас сквозь боль он расслышал голос, но другой, не громовой голос Джабраила, а мягкий и мелодичный, размеренный. Кадем знал, что это голос самого пророка, ужасающий в своей простоте. Он задрожал и стал слушать.

– Счастлив ты, Кадем ибн-Абубакер, – сказал пророк, – ибо я услышал твою исповедь и меня тронул твой плач. Я дам тебе еще одну возможность спастись.

Кадем бросился лицом вниз на землю, не смея отвечать этому голосу. Голос снова зазвучал:

– Кадем ибн-Абубакер, ты должен омыть свои руки в крови сердца убийцы твоего отца, предателя и еретика, грешника и кровосмесителя аль-Салила.

Кадем забился головой о песок, плача от радости и проявленного пророком милосердия. Потом сел и вытянул руки с растопыренными пальцами. Кровь из нанесенной им самим раны продолжала капать.

– Бог велик, – прошептал он. – Яви мне знак своей милости, умоляю тебя. – Он вытянул руку и поднес ее к языку пламени. Пламя охватило руку. – Аллах! – распевал Кадем. – Единственный!

В огне поток крови иссяк и высох. Рана чудотворно закрылась, как рот морского анемона. Плоть исцелилась прямо на глазах.

Кадем извлек руку из огня, по-прежнему прославляя Господа, и поднял ее над головой. От раны не осталось и следа. Ни красноты, ни волдырей. Кожа гладкая и безупречная. Тот знак, о котором он просил.

– Аллах велик! – воскликнул он. – Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммад пророк его!

* * *

Поужинав со всей семьей, Дориан и Ясмини удалились. Ясмини сначала обняла Сару, потом своего сына Мансура. Она поцеловала его в глаза и погладила волосы, которые в свете костра блестели, как расплавленная медь.

Том так крепко обнял Дориана, что у того затрещали ребра.

– Будь прокляты мои глаза, Дорри! Я-то думал, что наконец мы от тебя избавились и можем отправить в Оман.

Дориан обнял его в ответ.

– Тебе не везет. Я еще некоторое время буду отравлять тебе жизнь.

Хотя Мансур обнял отца, он ничего не сказал и не смотрел ему в глаза, а его рот был сжат, что говорило о горьком разочаровании. Дориан печально покачал головой. Он знал, что Мансур стремится к славе и отец отнимает у него такую возможность. Боль слишком сильная, чтобы утолить ее словами. Дориан успокоит его позже.

Дориан и Ясмини отошли от костра и вдвоем пошли по берегу. Как только они оказались за пределами освещенного пространства, Дориан обнял ее. Они молчали, потому что каждый уже сказал все. Физический контакт полнее слов выражал их любовь друг к другу. За песчаной дюной, где в сушу вдавался глубокий пролив, Дориан разделся и размотал тюрбан. Передав одежду Ясмини, он обнаженный вошел в воду. Прилив сильно толкал между скалами воду, прохладную памятью об открытом океане. Дориан нырнул в пролив и вынырнул, отдуваясь и фыркая от холода.

Ясмини сидела на песке и смотрела на него. Она не разделяла его любви к холодной воде. Держа на руках его одежду, она украдкой погрузила в нее лицо. Вдохнула запах мужа – даже после стольких лет она не могла им надышаться. Его запах позволял ей чувствовать себя в безопасности. Дориан всегда смеялся, когда она поднимала его сброшенную на ночь одежду и надевала, предпочитая своей ночной рубашке.

– Я бы надела твою кожу, если бы это было возможно, – с серьезным видом ответила она на его мягкое поддразнивание. – Так я могла бы стать ближе к тебе, быть частью твоего одеяния, частью твоего тела.

Наконец Дориан направился к берегу. Фосфоресцирующий планктон лагуны сверкал на его теле, и Ясмини радостно воскликнула:

– Даже природа украшает тебя бриллиантами. Бог любит тебя, аль-Салил, но не так сильно, как я.

Он наклонился, поцеловал ее солеными губами, взял тюрбан и стал им вытираться. Потом обмотал им талию, как набедренной повязкой, и отбросил длинные влажные волосы за спину.

– Ночной ветер закончит работу еще до того, как мы дойдем до хижины, – сказал он, и они пошли по песку к лагерю. Когда они проходили мимо сторожевого костра, часовой приветствовал их и призвал на них Божье благословение. Их хижина стояла отдельно, вдалеке от дома Тома и Сары. Мансур предпочитал спать вместе с офицерами и людьми своего отца.

Дориан зажег лампу, а Ясмини отнесла ту, что у нее была с собой, за занавеску в дальнем конце комнаты. Она убрала хижину персидскими коврами, шелковыми занавесями, шелковыми тюфяками и подушками, набитыми пухом диких гусей. Дориан услышал, как льется из кувшина в миску вода; Ясмини мылась и негромко напевала. Дориан почувствовал напряжение в паху: именно так Ясмини готовилась к занятиям любовью. Он отбросил одежду и влажный тюрбан и лег на тюфяк. Ему виден был силуэт Ясмини: ее тень ложилась на рисунок птиц и цветов, украшавший китайскую ширму. Она сознательно так поставила лампу, зная, что муж наблюдает за ней. Когда она встала в миску и принялась мыть у себя между ног, то повернулась так, чтобы ему удобнее было наблюдать этот театр теней, видеть, что она готовит путь для него.

Выйдя наконец из-за ширмы, она скромно опустила голову, так что темное серебро волос занавесом закрыло ее лицо. Обеими руками она прикрывала срам, потом чуть наклонила голову и одним глазом взглянула на Дориана сквозь волосы. Глаз был огромный и горел страстью.

– Ты аппетитная порочная маленькая гурия, – сказал он, полностью возбуждаясь. Ясмини видела, что сделала с ним, и засмеялась. Опустила руки, и – о диво – ее срам оказался безволосым. Это была гладкая ровная щель под изгибом слоновой кости живота. Груди у нее были маленькие и свежие, как у молодой девушки.

– Иди ко мне! – приказал он, и Ясмини радостно подчинилась.

Много позже, уже ночью, Ясмини почувствовала, как он шевельнулся рядом с ней, и сама мгновенно проснулась. Она всегда была чувствительна к его настроениям и желаниям.

– Ты здоров? – прошептала она. – Тебе что-нибудь нужно?

– Спи, малышка, – прошептал в ответ Дориан. – Просто твой друг и пылкий поклонник требует, чтобы его взяли в руку.

Он встал.

– Пожалуйста, передай моему другу мои почтительные саламы и готовность исполнять обязанности жены, – прошептала она. Он сонно усмехнулся и поцеловал ее, прежде чем отойти. Дориан пользовался горшком только в случае крайней необходимости. Садиться на корточки – это по-женски. Он вышел через заднюю дверь и пошел к отхожему месту за деревьями, на краю леса, в пятидесяти ярдах от хижины. Песок под его босыми ногами был прохладным, ночной воздух мягок и пронизан ароматом цветов и запахом волнующегося океана. Облегчившись, Дориан пошел назад. Но вдруг остановился, не дойдя до входа в хижину. Ночь была так прекрасна, блеск звезд так ослепителен, что они зачаровали Дориана. Он смотрел на небо и чувствовал, как его охватывает глубокое ощущение мира.

До этого мгновения его все еще одолевали сомнения. Может, решение отказаться от Слонового трона эгоистично по отношению к Мансуру? Неужели он не исполнил свой долг перед народом Омана, страдающим под жестоким ярмом Заяна аль-Дина? В глубине души Дориан знал, что это Заян убил их отца. Разве законы Бога и человека не требуют возмездия за ужасное преступление – отцеубийство?

Теперь, когда он стоял под звездами, все эти сомнения рассеялись. Хотя ночь была прохладной, а он совершенно обнажен, как новорожденный. Ему было тепло от рук единственной женщины, которую он любил. Он удовлетворенно вздохнул. «Даже если я согрешил, это не самый тяжкий грех. Мой главный долг – перед живыми, а не перед мертвыми, а Ясмини нуждается во мне не меньше, а может, и больше, чем остальные.

Он пошел к хижине и в этот момент услышал крик Ясмини. В нем смешивалось удивление, ужас и смертельная боль.

Когда Дориан вышел из хижины, Ясмини села и вздрогнула. Ночь холодная, гораздо холоднее, чем должна быть. Она подумала, естественный ли это холод или холод зла. Может, над ними навис какой-то злой дух? Ясмини безоговорочно верила в мир иной, который тесно охватывает этот, – мир, населенный ангелами, джиннами и шайтанами. Она снова вздрогнула, на этот раз не от холода, а от страха. И сделала большим и указательным пальцами знак, отвращающий зло. Потом встала с тюфяка и подкрутила фитиль лампы, чтобы Дориану, когда он вернется, было светло. Подошла к одеянию Дориана, висевшему на ширме, и набросила на свое нагое тело. Усевшись на тюфяк, она обмотала голову его тюрбаном. Поднесла полу его платья к носу и погрузилась в запах мужа. Она с удовольствием вдохнула, и это утешило ее и прогнало предчувствия затаившегося зла. Оставалась только легкая тревога.

– Где Дорри? – прошептала она. – Почему его нет так долго?

Она уже собралась позвать его через плетеную стену, как услышала сзади тихий звук. Обернувшись, она увидела высокую фигуру в черном, с лицом, закрытым черной кефией. Казалось, это какое-то злое привидение, джинн или шайтан, а не человек. Должно быть, он вошел через другую дверь. Липкая эманация чистого зла заполнила комнату. В правой руке пришельца, отразив тусклый свет лампы, блеснул длинный кривой кинжал.

Ясмини отчаянно закричала и хотела встать, но существо подскочило к ней. Она даже не увидела удара кинжалом, настолько он был быстрым. Почувствовала, как клинок входит в ее тело и мягкая плоть не оказывает сопротивления. Только – глубоко в груди – пустота.

Убийца стоял над ней, а она, внезапно лишившись сил, упала. Он не делал попытки извлечь длинный клинок. Напротив, напряг запястье и так повернул его, что лезвие встало вертикально. Он позволил клинку самостоятельно искать выход, расширяя рану, разрезая мышцы, вены и артерии. Когда лезвие наконец высвободилось, Ясмини рухнула на тюфяк. Темная фигура оглянулась в поисках мужчины, которому следовало быть здесь, но которого не оказалось. Он понял, что его жертва – женщина, только когда она закричала, но тогда было уже поздно. Он наклонился и отбросил ткань кефии с лица Ясмини. Посмотрел на прекрасное лицо, теперь белое и неподвижное, словно вырезанное из слоновой кости.

– Святым именем Господа, сделана только половина моей работы, – прошептал он. – Я убил лисицу, но не нашел лиса.

Он повернулся и кинулся к двери, через которую вошел. В это мгновение вбежал обнаженный Дориан.

– Охрана! – закричал он. – На помощь! Ко мне! Сюда!

Кадем ибн-Абубакер узнал этот голос и мгновенно повернул обратно. Вот кого он искал – мужчину, а не женщину в одежде мужчины. Он набросился на Дориана; тот промедлил, но успел поднять правую руку, отражая удар. Лезвие распороло тело от плеча до локтя. Хлынула темная в свете лампы кровь, и Дориан снова закричал и опустился на колени. Руки его бессильно повисли, и он жалобно посмотрел на человека, который убивал его.

Кадем знал, что жертва вдвое старше его, и по первой реакции видел, что годы замедлили движения Дориана – сейчас он беспомощен. Была возможность быстро все закончить… и он не раздумывая бросился вперед. Но ему не следовало забывать о воинской доблести аль-Салила. Кадем ударил вниз, целясь в сердце, но его встретили две стальные руки, быстрые, как нападающая гадюка. Он обнаружил, что его кинжал зажат классическим приемом блока запястья.

Дориан встал, разбрызгивая кровь из длинной раны на руке, и они сцепились. Кадем пытался вырваться, чтобы ударить снова. Дориан отчаянно старался удержать его и звал на помощь.

– Том! – кричал он. – Том! Ко мне! Ко мне!

Кадем зацепил сзади ногой ногу Дориана и попробовал свалить его, но Дориан перенес тяжесть на другую руку и извернулся, одновременно поворачивая стиснутое мертвой хваткой запястье, так что напрягались сухожилия и связки. Кадем захрипел от боли и отступил на шаг перед этой неумолимой силой. Он разорвал хватку Дориана и отбросил его к стене. Как хорек на кролика, набросился он на Дориана; тот, отступая, едва успел перехватить руку с ножом. Они снова сошлись грудь к груди, но теперь Кадем был сверху, и начинала сказываться разница в годах и силах. Кадем безжалостно приближал острие кинжала к груди Дориана. Лицо убийцы по-прежнему скрывала черная ткань. Только глаза блестели среди складок всего в нескольких дюймах от лица Дориана.

– Ради памяти моего отца, – прохрипел Кадем; дыхание вырывалось из его груди с трудом. – Я выполняю свой долг.

Вся тяжесть Кадема была за этим кинжалом, и Дориан больше не мог его удерживать. Нож проколол кожу и начал погружаться, все глубже, до самой рукояти.

– Я осуществил правосудие! – торжествующе закричал Кадем.

Но не успел стихнуть его крик, в комнату ворвался Том, свирепый и могучий, как лев с черной гривой. Он одним взглядом окинул происходящее и взмахнул тяжелым пистолетом, не решаясь стрелять, чтобы не задеть брата. Стальная рукоять ударила Кадема в затылок. Тот без звука упал на Дориана.

Когда Том, наклонившись, стаскивал араба с неподвижного тела брата, в палатку влетел Мансур.

– Ради любви Господа, что случилось?

– Эта свинья напала на Дорри.

Мансур помог Тому усадить Дориана.

– Отец, ты ранен?

Оба увидели страшную рану в обнаженной груди. И в ужасе смотрели на нее.

– Ясси! – простонал Дориан. – Что с ней?

Том и Мансур повернулись к маленькой фигуре на тюфяке. До сих пор они ее не замечали.

– С Ясси все в порядке, Дорри. Она спит, – сказал Том.

– Нет, Том, она смертельно ранена. – Дориан попытался освободиться от удерживающих его рук. – Помогите мне. Я должен заняться ею.

– Я посмотрю, что с мамой. – Мансур вскочил и бросился к тюфяку. – Мама! – воскликнул он и попытался поднять ее. И тут же откинулся, глядя на руки, испачканные кровью Ясмини.

Дориан с трудом пополз по тюфяку, добрался до него и взял Ясмини на руки. Голова ее безжизненно повисла.

– Ясси, пожалуйста, не оставляй меня. – Он в отчаянии заплакал. – Не уходи, моя дорогая.

Он звал напрасно: дух Ясмини был уже далеко.

Шум разбудил Сару, и она пришла к Тому. Быстрый осмотр показал, что сердце Ясмини не бьется и помочь ей невозможно. Подавив горе, она повернулась к Дориану. Он был жив, но жизнь едва теплилась в нем.

По отрывистому приказу Тома Батула и Кумра вытащили Кадема из хижины. Ремнями из сыромятной кожи ему связали руки за спиной. Подтянули лодыжки к запястьям и тоже связали. Спина его болезненно изогнулась; ему надели на шею железный рабский ошейник и цепями привязали к дереву в центре лагеря. Как только страшная весть об убийстве разошлась по лагерю, женщины собрались вокруг Кадема, в гневе и отвращении они проклинали его и оплевывали: все любили Ясмини.

– Держи его под охраной. Не позволяй убить, пока я не прикажу, – мрачно сказал Том Батуле. – Ты привел к нам этого убийцу. Теперь это твой долг. Отвечаешь головой.

Он вернулся в хижину, чтобы помочь, чем можно. Но нужно было немногое – все взяла на себя Сара. Она хорошо владела искусством врачевания. И почти всю жизнь лечила раненых и умирающих. Его сила понадобилась ей, только чтобы плотнее затянуть бинты и остановить кровотечение. Остальное время Том тревожно слонялся поблизости, проклиная себя за то, что сглупил, недооценил опасность и не принял предосторожностей против нее.

– Я не малое дитя. Я должен был догадаться.

Его жалобы мешали, а не помогали, и Сара выгнала его.

Когда она перевязала раны Дориана и устроила удобнее, Тому было разрешено вернуться. Она сказала, что, хоть его брат серьезно ранен, клинок не затронул сердце, насколько она может судить. Но ей кажется, что пробито легкое: на губах Дориана кровавая пена.

– Я видела, как менее сильные люди, чем Дориан, оправлялись от более серьезных ран. Теперь все в руках Бога и времени.

Больше она ничем не могла утешить Тома. Сара дала Дориану опия и, как только снадобье подействовало, оставила с Томом и Мансуром. А сама начала готовить тело Ясмини к погребению.

Ей помогала малайская служанка, тоже мусульманка. Они отнесли Ясмини в хижину Сары в дальнем конце лагеря, положили на низкий стол и загородили ширмой. Сняли окровавленную одежду и сожгли на костре. Закрыли дивные черные глаза, блеск которых поблек. Вымыли детское тело Ясмини и натерли ароматным маслом. Перевязали единственную смертельную рану, пробившую сердце. Одели в чистое белое платье и уложили на погребальные носилки. Ясмини словно спала.

Мансур и Сара, любившие больше Ясмини только Дориана, выбрали в лесу место погребения. Вместе с экипажем «Дара» Мансур остался копать могилу, потому что закон ислама требовал, чтобы Ясмини похоронили до захода солнца в день ее смерти.

Когда носилки с Ясмини подняли и выносили из хижины, плач женщин привел в себя Дориана; очнувшись от наркотического забытья, Дориан слабо окликнул Тома, который подбежал к нему.

– Принеси ко мне Ясси, – прошептал Дориан.

– Нет, брат, тебе нельзя двигаться. Любое движение может серьезно осложнить твое положение.

– Если не принесешь, я сам пойду к ней.

Дориан попытался сесть, но Том мягко удержал его и крикнул Мансуру, чтобы погребальные носилки принесли к постели.

По настоянию Дориана Том и Мансур поддержали его, чтобы он в последний раз смог поцеловать жену в губы. Потом Дориан снял с пальца золотое кольцо, над которым произнес брачный обет. Кольцо слезло с трудом: Дориан его никогда не снимал. Мансур поддерживал руку отца, и тот надел кольцо на тонкий палец Ясмини. Кольцо было велико, но Дориан согнул палец, чтобы оно не соскользнуло.

– Иди с миром, любовь моя. И пусть Аллах примет тебя в свое лоно.

Как и предупреждал Том, усилия изнурили Дориана, и он опустился на тюфяк. Повязка на груди покраснела от свежей крови.

Ясси отнесли к могиле и осторожно опустили туда. Сара закрыла ей лицо шелковым платком. Том и Мансур никому не доверили закапывание могилы. Сара была с ними, пока они не закончили. Затем взяла Тома и Мансура за руки и отвела их в лагерь.

Том и Мансур сразу отправились к дереву, к которому был привязан Кадем. Том мрачно хмурился, подбоченясь и стоя над пленником. От удара рукоятью пистолета на голове Кадема вскочила большая шишка. Кожа на голове лопнула, черная кровь уже начинала сворачиваться в ссадине. Однако Кадем пришел в себя и был настороже. Он смотрел на Тома взглядом фанатика.

Подошел Батула и распростерся перед Томом.

– Господин Клиб, я заслуживаю твоего гнева. Твои обвинения справедливы. Я привел эту тварь в твой лагерь.

– Да, Батула. Ты действительно виноват. Чтобы заслужить прощение, потребуется весь остаток твоей жизни. А может, и сама жизнь.

– Как скажет господин. Я готов платить долг, – покорно сказал Батула. – Убить этого пожирателя свинины немедленно?

– Нет, Батула. Сначала он должен рассказать, кто он такой на самом деле и кто его хозяин, пославший на подлое деяние. Может быть, заставить его говорить окажется нелегко. Я по глазам вижу, что этот человек не живет полностью на земле, как другие.

– Да, им управляют демоны, – согласился Батула.

– Заставь его говорить, но позаботься, чтобы он умер не прежде, чем все расскажет, – подчеркнул Том.

– Как прикажешь, господин.

– Отведите его куда-нибудь, чтобы его крики не пугали женщин.

– Я пойду с Батулой, – сказал Мансур.

– Нет, парень. Это грязная работа. Тебе незачем на это смотреть.

– Принцесса Ясмини была моей матерью, – ответил Мансур. – Я не только буду смотреть – я буду наслаждаться каждым его криком и радоваться каждой капле его крови.

Том с удивлением смотрел на племянника. Куда подевался славный красивый мальчуган, каким Том знал его с детства? За один час Мансур стал суровым мужчиной.

– Что ж, иди с Батулой и Кумрой, – согласился наконец Том, – и записывай ответы Кадема аль-Джури.

Кадема в шлюпке отвезли вверх по ручью примерно на милю от лагеря и нашли другое дерево, чтобы привязать. Лоб ему обвязали кожаным ремнем и туго затянули за стволом, так что Кадем не мог шевельнуть головой. Мансур спросил, как его на самом деле зовут. Кадем плюнул на него. Мансур посмотрел на Батулу и Кумру.

– То, что мы должны сделать, справедливо. Во имя Господа, начнем, – сказал он.

– Бисмилля! – ответил Батула.

Пока Мансур караулил пленника, Батула и Кумра отправились в лес. Они знали, где искать, и через час нашли гнездо свирепых муравьев-солдат. Насекомые были ярко-красные, чуть крупнее рисового зерна. Блестящая голова вооружена парой ядовитых челюстей. Стараясь не раздавить их и еще больше стараясь не попасть им в челюсти, Батула по одному брал муравьев из гнезда бамбуковыми щипцами.

Когда вернулись, Кумра срубил на берегу ручья стебель тростника и старательно срезал один конец трубки, чтобы вставить в ухо Кадему.

– Посмотри на это маленькое насекомое. – Держа муравья щипцами, Батула поднял его. – Яд этого укуса заставляет льва кататься по земле и реветь от боли. Скажи, называющий себя Кадемом, кто ты и кто послал тебя совершить это злодеяние.

Кадем взглянул на дергающееся насекомое. Между его зубчатыми челюстями блестела чистая капелька яда. Она пахла – резко, химически. Этот запах привлекал других насекомых и приводил их в исступление.

– Я правоверный последователь пророка, – ответил Кадем, – и послан Богом исполнять Его божественное решение.

Мансур кивнул Батуле.

– Пусть муравей ясней прошепчет наш вопрос на ухо этому правоверному последователю пророка.

Кадем скосил глаза на Мансура и снова попытался плюнуть, но рот у него пересох. Батула вложил отверстие трубки ему в ухо и заткнул свободный конец комком влажной земли.

– Ты услышишь, как муравей идет по трубке, – сказал Батула Кадему. – Его шаги покажутся тебе топотом копыт. Потом ты почувствуешь, как он ползет по твоей барабанной перепонке. Он будет трогать внутреннюю перепонку твоего уха острыми концами усиков. Потом он ужалит тебя.

Они смотрели на лицо Кадема. Его губы дергались, глаза закатились, так что виднелись только белки, все лицо сморщилось.

– Аллах! – прошептал он. – Укрепи меня против этих богохульников!

Пот крупными каплями выступил из его пор, как дождь, принесенный муссоном; Кадем затряс головой, когда шаги муравья в его ухе тысячекратно усилились. Но ремень держал его голову как тисками, не давая пошевелиться.

– Отвечай, Кадем, – сказал Батула. – Я еще могу извлечь муравья до того, как он ужалит. Но отвечать ты должен быстро.

Кадем закрыл глаза, чтобы не видеть лицо Батулы.

– Кто ты? Кто тебя послал? – Батула подошел ближе и шептал в открытое ухо. – Быстрей, Кадем, или боль превзойдет даже твое безумное воображение.

Но вот в глубине уха муравей изогнул спину, и между его жвалами показалась свежая капля яда. Он вонзил заостренные концы в мягкую плоть в том месте, где слуховой нерв ближе всего подходит к поверхности.

Волны боли обрушились на Кадема, гораздо более сильной боли, чем предупреждал Батула. Кадем закричал – это не был крик человека, кричало существо из ночного кошмара. От боли мышцы его горла и голосовые связки оцепенели; он так сильно стиснул челюсти, что один из гнилых зубов в глубине рта лопнул, заполнив рот осколками и гноем. Глаза закатились под лоб, как у слепца. Спина так изогнулась, что Мансур испугался, как бы не сломался позвоночник: тело Кадема так напряглось, что узы глубоко врезались в него.

– Он умрет, – с тревогой сказал Мансур.

– Шайтана убить трудно, – ответил Батула. Все трое сидели перед Кадемом на корточках и смотрели на его страдания. И хотя видеть это было трудно, сочувствия никто не испытывал.

– Смотри, господин, – сказал Кумра. – Первая спазма прошла.

Он был прав. Спина Кадема расслабилась, и хотя конвульсии продолжались, каждая последующая была слабее предыдущей.

– Все кончено, – сказал Мансур.

– Нет, господин. Если Бог справедлив, муравей скоро ужалит снова, – негромко ответил Батула. – Так быстро это не кончается.

Он не ошибся: маленькое насекомое ужалило снова.

На этот раз, когда челюсти Кадема сомкнулись, между ними оказался его язык. Кадем прокусил его, и кровь полилась по подбородку. Он содрогнулся и натянул цепь. Внутренности расслабились, хлынула зловонная жижа. Даже стремление Мансура к мести ослабло, темная завеса ненависти и горя разошлась, и сквозь нее проглянуло невольное стремление к человечности.

– Хватит, Батула. Кончим на этом. Убери муравья.

Батула достал земляную пробку из конца тростинки и набрал в рот воды. Через тростинку он впрыснул воду в ухо Кадема; вода вынесла муравья и потекла вместе с насекомым по напряженной шее.

Измученное тело Кадема постепенно расслабилось, и он повис на своих путах. Дыхание его было быстрым и мелким, и каждые несколько минут он делал хриплый выдох – полувздох, полустон.

Все снова полукругом присели на корточки и внимательно наблюдали за ним. Позже, когда солнце уже коснулось вершин деревьев, Кадем снова застонал. Он открыл глаза, и его взгляд медленно сфокусировался на Мансуре.

– Батула, дай ему воды, – приказал Мансур.

Рот Кадема почернел и покрылся запекшейся кровью. Рваный язык торчал из зубов, как кусок гнилой печени. Батула поднес ко рту убийцы горлышко фляги, и Кадем, захлебываясь, начал пить. Его вырвало черно-желтой смесью желчи с проглоченной кровью, но потом он снова стал пить.

Мансур позволил ему отдохнуть до заката, потом приказал Батуле дать ему еще воды. Теперь силы отчасти вернулись к Кадему, и он следил за их движениями. Мансур велел расслабить путы, чтобы восстановилось кровообращение, иначе гангрена уничтожит плоть. Боль, вызванная притоком крови, должна быть чудовищной, но Кадем стоически перенес ее. Немного погодя кожаные ремни затянули снова.

Мансур подошел и остановился над ним.

– Ты хорошо знаешь, что я сын убитой тобой принцессы Ясмини, – сказал он. – В глазах Бога и людей моя месть справедлива. Твоя жизнь принадлежит мне.

Кадем смотрел на него.

– Если ты мне не ответишь, я прикажу Батуле поместить другого муравья в твое здоровое ухо.

Кадем моргнул, но лицо его оставалось бесстрастным.

– Ответь на мои вопросы, – требовал Мансур. – Кто ты и кто послал тебя в наш дом?

Разбухший язык заполнял рот Кадема, поэтому его ответ почти нельзя было разобрать.

– Я правоверный последователь пророка, – сказал он, – и послан Богом исполнять Его божественное решение.

– Ответ прежний, но не тот, что нужен мне, – сказал Мансур. – Батула, возьми другого муравья. Кумра, помести тростинку ему в ухо.

Когда все было сделано, Мансур сказал Кадему:

– На этот раз боль убьет тебя. Ты готов к смерти?

– Благословен мученик, – ответил Кадем. – Всем сердцем жажду быть принятым в рай Аллахом.

Мансур отвел Батулу в сторону.

– Он не сдастся, – сказал он.

Батула колебался. И неуверенно ответил:

– Господин, другого способа нет.

– Думаю, есть. – Мансур повернулся к Кумре. – Тростник нам больше не понадобится. – Потом обоим: – Оставайтесь с ним. Я скоро вернусь.

И он погреб назад по ручью. Когда он достиг лагеря, было почти темно, но полная луна, показавшись над вершинами деревьев, уже залила восточную часть неба великолепным золотым сиянием.

– Даже луна спешит нам на помощь, – прошептал Мансур, выходя на берег ниже лагеря. Он увидел свет в хижине отца и пошел туда.

Дядя Том и тетя Сара сидели у тюфяка, на котором лежал Дориан. Мансур наклонился к отцу и поцеловал его в лоб. Тот шевельнулся, но не открыл глаза.

Мансур наклонился к Тому и совсем тихо прошептал:

– Дядя, убийца ничего не сказал. Нужна твоя помощь.

Том встал и кивком позвал Мансура за собой. Снаружи Мансур быстро объяснил, что ему нужно, а в конце просто сказал:

– Я бы сделал это сам, но ислам запрещает.

– Понимаю. – Том кивнул и посмотрел на луну. – Это благоприятное обстоятельство. Я видел недалеко в лесу место, где они каждую ночь едят клубни аронника. Расскажи тете Саре, зачем я пошел, и пусть не беспокоится. Я ухожу ненадолго.

Том направился в арсенал и взял большое двуствольное немецкое ружье. Извлек заряд и перезарядил ружье горстью очень крупной дроби для охоты на львов. Потом проверил кремень и кресало, убедился, что на поясе висит нож, и высвободил его в ножнах.

Выбрав десять человек, он велел им ждать приказа, но из лагеря вышел один: ему нужно было идти в тишине, крадучись. Перейдя вброд ручей, он наклонился, подобрал горсть черной глины и вымазал лицо: белая кожа видна в лунном свете, а его добыча осторожна и хитра. Хотя он охотится на крупное животное, по своим привычкам и образу жизни оно ночное, и потому мало кто из людей его видел.

Том прошел по противоположному берегу ручья с милю. У болота, в котором рос аронник, он пошел медленнее и каждые пятьдесят шагов останавливался и внимательно прислушивался. На краю болота он присел, держа тяжелое ружье на коленях. Том терпеливо ждал, ни разу не шевельнувшись чтобы прогнать москитов, жужжавших над головой. Луна поднялась выше, свет ее стал ярче, а тени у деревьев и кустов резче.

Неожиданно совсем рядом послышались хрюканье и визг, и сердце Тома забилось чаще. Он ждал, неподвижный, как ствол мертвого дерева. Снова наступила тишина. Потом послышалось хлюпанье грязи, снова хрюканье, звуки, с какими свиньи клыками вырывают корни из ила.

Том чуть подвинулся в направлении звуков. Звуки неожиданно стихли, так же внезапно, как начались, и Том застыл. Он знал, что таково обычное поведение кистеухой свиньи. Все стадо мгновенно застывает и прислушивается в ожидании хищников. И хотя Том стоял на одной ноге, он застыл в этом движении, неподвижный, как неуклюжая статуя. Снова тишина. Потом хрюканье, и звуки кормления возобновились.

Том с облегчением опустил ногу: напряженные мышцы горели, – и снова пополз вперед. И увидел стадо: несколько десятков свиней с темными горбатыми спинами; свиньи выкапывали корни, поросята бегали вокруг. Все они были недостаточно велики, взрослых кабанов среди них не было.

Том с бесконечной осторожностью добрался до более твердого возвышения на краю болота и пригнулся, выжидая, когда из леса выйдут крупные самцы. Луну закрыло облако, и в полной темноте Том вдруг ощутил присутствие зверя. Он сосредоточился и с трудом разглядел поблизости движение чего-то массивного. Так близко, что он мог бы коснуться его стволом ружья. Том осторожно поднес приклад к плечу, но не решался взвести курок. Зверь слишком близко. Он услышит щелчок при движении спускового крючка. Том продолжал смотреть в темноте, не вполне уверенный, что это не игра его воображения. Но вот облако сместилось, и луна снова ярко засветила.

Прямо перед Томом возвышался огромный кабан. Вдоль его гороподобной спины поднималась жесткая щетина, растрепанная и черная в лунном свете. Челюсти кабана вооружены кривыми мощными клыками, такими острыми, что легко разрывают живот человеку или разрезают бедренную артерию в паху, так что человек за считанные минуты теряет всю кровь.

Том и кабан увидели друг друга одновременно. Том взвел курок, а кабан завизжал и бросился прямо на него. Том выстрелил из первого ствола в грудь, и тяжелые свинцовые пули ударили в плоть и кости. Кабан пошатнулся и осел на передние ноги, но через мгновение снова встал и продолжил нападение. Том выстрелил из второго ствола, потом пустым ружьем ударил кабана по морде, а сам отскочил в сторону. Один клык, острый, как бритва, разрезал его одежду, но не затронул кожу. Тяжелое плечо зверя нанесло скользящий удар, однако настолько сильный, что Том покатился в грязь.

Сжимая в правой руке нож, он с трудом встал, готовый встретить следующее нападение. Вокруг неслись темные тела, слышался тревожный визг: свиньи убегали в лес.

Как только они исчезли, воцарилась тишина. Потом Том расслышал более тихие звуки: в болотном тростнике раздавались тяжелое дыхание, хрип и удары задних ног: кабан издыхал. Том осторожно пошел на эти звуки и увидел лежащего кабана. Тот в последний раз дернул ногами.

Том быстро вернулся в лагерь. Десять отобранных им людей ожидали его вызова. Среди них не было мусульман, поэтому религия не запрещала им прикасаться к свинье. Том отвел их в болото, и они привязали тушу к палкам для переноски. Потребовались усилия всех десятерых, чтобы перетащить тяжелую тушу туда, где по-прежнему был привязан к дереву Кадем, а рядом с ним ждали Мансур, Батула и Кумра.

Уже брезжил рассвет. Кадем посмотрел на свиную тушу, которую бросили перед ним. Он ничего не сказал, но на его лице проступили ужас и отвращение.

Матросы, которые несли кабана, прихватили с собой и лопаты. И по приказу Мансура сразу начали копать могилу рядом с тушей. Никто из них не заговаривал с Кадемом; работая, они даже не смотрели на него. Но Кадем на них смотрел, и его волнение усиливалось. Он снова покрылся потом и задрожал, но укусы муравья были ни при чем. Он начал понимать, какую участь уготовил ему Мансур.

Когда могила стала достаточно глубокой, матросы по приказу Тома отложили лопаты и собрались вокруг кабана. Двое взялись за разделочные ножи, а остальные перевернули тушу на спину и развели ноги, чтобы облегчить работу тех, кто ее разделывал. Люди были опытные, и вскоре толстая шкура была разделена, обнажились розовые и пурпурные мышцы и белое сало на брюхе. Наконец сняли всю шкуру и разложили на земле.

Мансур и оба капитана держались в стороне, стараясь, чтобы на них не попала ни капля крови или сала грязной твари. Их отвращение было таким же явным, как и у пленника. В утреннем воздухе остро пахло жирной плотью кабана, и Мансур сплюнул, чтобы очистить рот от этого вкуса, прежде чем впервые с тех пор, как принесли тушу, заговорил с Кадемом:

– О безымянный, называющий себя правоверным последователем пророка, посланным исполнять божественное решение, нам больше не интересен ни ты, ни твое предательство. Твоя жизнь на этой земле подошла к концу. – Кадем выказал большее возбуждение и отчаяние, чем после болезненных укусов муравья. Он забормотал, как безумец, и выкатил глаза. Мансур, не обращая внимания на его протесты, безжалостно продолжал: – По моему приказу тебя зашьют в эту влажную вонючую шкуру свиньи и заживо похоронят в могиле, которую мы приготовили для тебя. Поверх тебя мы положим тушу этой твари, чтобы ты захлебнулся в ее крови и сале, которые будут капать тебе на лицо. А когда ты и свинья сгниете, ваши телесные жидкости сольются и вы станете одним целым. Ты будешь осквернен отныне и навеки. Бог и пророки вечно будут отворачивать от тебя лица.

Мансур сделал знак поджидавшим людям, и те выступили вперед. Мансур развязал цепи Кадема, но оставил связанными его запястья и лодыжки. Матросы отнесли его к шкуре и уложили на нее. Корабельный парусный мастер приготовил иглу и нить и надел кожаный фартук, готовясь зашить Кадема в шкуру.

Почувствовав прикосновение влажной жирной шкуры, Кадем закричал, как проклятая душа, брошенная в вечный мрак:

– Меня зовут Кадем ибн-Абубакер, я старший сын паши Сулеймана Абубакера. Я пришел отомстить за смерть отца и исполнить волю моего господина калифа Заяна аль-Дина ибн аль-Малика.

– Какова воля твоего господина? – настаивал Мансур.

– Казнь принцессы Ясмини и ее любовника аль-Салила, кровосмесителей.

Мансур повернулся к Тому, присевшему рядом на корточках.

– Это все, что нам нужно знать, дядя. Можно мне убить его?

Том встал и отрицательно покачал головой.

– Его жизнь принадлежит не мне, а твоему отцу. К тому же, если мы хотим отомстить за смерть твоей матери, этот убийца может нам еще понадобиться.

С поврежденным внутренним ухом Кадем не мог сохранять равновесие и упал, когда его сняли со шкуры, разрезали путы и поставили на ноги. Том приказал привязать его к стволам, на которых притащили тушу кабана. И носильщики, как мертвую дичь, поволокли его к берегу лагуны.

– С корабля ему будет трудней сбежать. Отвезите его на «Дар», – сказал Том Батуле. – Прикуйте на нижней палубе, и пусть его днем и ночью караулят твои самые надежные люди.

Сорок дней траура по Ясмини провели в лагере на берегу лагуны. Первые десять дней Дориан находился на грани смерти, переходя от беспамятства ко сну, иногда приходя в себя. Том, Сара и Мансур по очереди дежурили у его постели.

На десятое утро Дориан открыл глаза и посмотрел на Мансура. Он проговорил слабо, но отчетливо:

– Твою мать похоронили? Прочли все молитвы?

– Ее похоронили, и я молился на ее могиле за себя и за тебя.

– Это хорошо, сын мой.

Дориан забылся, но спустя час снова пришел в себя и попросил еды и питья.

– Ты выживешь, – сказала Сара, которая принесла чашку с бульоном. – Ты едва не умер, Дориан Кортни, но теперь ты будешь жить.

Успокоенный насчет судьбы Дориана, Том разрешил Саре и остальным женщинам заботиться о нем, и они с Мансуром занялись делами.

По приказу Тома Кадема каждый день выводили с нижней палубы и позволяли гулять под солнцем на свежем воздухе. Том проверял, хорошо ли его кормят и заживает ли рана на голове. Он не испытывал сочувствия к пленнику, но хотел сохранить его в хорошей форме: Кадем был важной составляющей планов Тома на будущее.

Том также приказал засолить свиную шкуру и подвесить к реям «Дара». Он почти ежедневно на беглом арабском допрашивал Кадема, заставляя того стоять в тени шкуры, висящей над его головой. Это служило постоянным напоминанием о судьбе, которая ждет Кадема, если он откажется отвечать.

– Как ты узнал, что корабль принадлежит мне и моему брату? – спросил он, и Кадем назвал имя купца на Занзибаре, который сообщил ему эти сведения, прежде чем удавка прервала его жизнь.

Том рассказал об этом Дориану, который уже настолько окреп, что мог сидеть без посторонней помощи.

– Итак, о нас известно шпионам Заяна аль-Дина на всех пристанях побережья от Доброй Надежды до Ормузда и Красного моря.

– И голландцы о нас знают, – согласился Дориан. – Кайзер пообещал, что все порты ВОК на Востоке будут для нас закрыты. Надо изменить очертания кливеров.

И Том занялся изменением внешности кораблей. Один за другим корабли вытаскивали на берег. Пользуясь приливом и отливом, Том наклонял корабли на суше. Вначале соскребали водоросли, наросшие на днище, и уничтожали проникших в древесину морских червей. Некоторые из этих отвратительных тварей были толщиной в большой палец человека и длиной в руку. Черви могут так проесть корпус, что он начнет походить на сыр и в ненастье способен переломиться. Дно кораблей покрыли смолой, и там, где полосы меди оказались сорваны, что и позволило червям проникнуть, обновили медное покрытие. Медное покрытие – единственное действенное средство. Затем Том сменил мачты и оснастку. На «Даре» он установил бизань-мачту. Они с Дорианом давно об этом говорили: добавочная мачта полностью изменила вид и ход корабля. Когда Том вывел корабль в открытое море на ходовые испытания, «Дар» легко маневрировал против ветра и дал добавочные два узла скорости. Том и Батула радовались успеху и рассказали об этом Дориану, который настоял на том, чтобы его отвели на берег и дали взглянуть самому.

– Во имя Господа, корабль снова свеж, как девственница.

– Надо дать ему новое имя, брат, – согласился Том. – Каким оно будет?

Дориан ни мгновения не колебался.

– «Месть».

Том видел по выражению лица Дориана, о чем тот думает, и не стал спорить.

– Прекрасное имя. – Он кивнул. – Наш прапрапрадед плавал с сэром Ричардом Гренвиллем на старой «Мести».

Корпус перекрасили в небесно-голубой цвет, потому что только такую краску прихватили с собой в изобилии; орудийные порты сделали темно-синими. Это придало «Дару» вызывающий, дерзкий вид.

Потом начали работу над «Йоркской девой». Этот корабль всегда был капризен, способен выйти из ветра, когда тот сильный и противный. Том воспользовался случаем и добавил десять футов к грот-мачте и наклонил ее на пять градусов. Он также удлинил бушприт и переместил опоры кливера и стакселя чуть вперед. Чтобы изменить осадку, он переставил в трюме бочки с водой. Все это не только изменило вид корабля, но он стал лучше слушаться руля; нос перестал перевешивать.

Корпус окрасили, в противоположность корпусу «Дара», в темно-синий цвет, а порты – в небесно-голубой.

– Корабль был назван «Йоркской девой» в твою честь, – напомнил Том Саре. – Будем справедливы, ты должна дать ему новое имя.

– «Дух воды», – сразу ответила она, и Том удивленно заморгал.

– Как это тебе пришло в голову? Необычное название.

– А я необычная женщина, – рассмеялась Сара.

– Это правда. – Он тоже рассмеялся. – Но просто «Дух» было бы лучше.

– Кто называет корабль, ты или я? – мягко спросила Сара.

– Давай скажем: мы оба.

Сара, сдаваясь, развела руками.

Когда миновали сорок дней траура по Ясмини, Дориан настолько окреп, что мог самостоятельно доходить до конца пляжа и переплывать пролив. Хотя силы почти вернулись к нему, его отличали одиночество и глубокая печаль. Когда Мансур мог оторваться от своих обязанностей, он сидел с Дорианом, и они негромко разговаривали.

По вечерам семья собиралась у костра и обсуждала планы на будущее. Вскоре стало очевидно, что никто не хочет делать эту лагуну своим новым домом. Поскольку у них не было лошадей, разведывательные экспедиции Тома и Мансура не могли пройти далеко в глубь суши, поэтому они не встретили ни одного племени, населяющего эти земли. Все деревни на их пути были сожжены и покинуты.

– Если не с кем торговать, торговля невозможна, – говорил Том.

– Это нездоровое место. Лихорадка уже унесла одного моряка, – поддержала его Сара. – Я очень надеялась встретить здесь нашего мальчика, Джима, но за все это время никаких его следов нет. Должно быть, он пошел дальше на север. – Джим мог не появиться по сотне других причин, но Сара предпочитала об этом не думать. – Там мы его найдем, – решительно заключила она.

– Я тоже не могу здесь оставаться, – сказал Мансур. В последние несколько недель он вполне естественным образом стал полноправным членом семейного совета. – Наш с отцом священный долг – найти человека, который приказал убить маму. Теперь я знаю, кто он. И моя судьба на севере, в королевстве Оман.

Он вопросительно взглянул на отца.

Дориан медленно кивнул.

– Убийство Ясмини все изменило. Я разделяю с тобой священный долг мести. Мы вместе отправимся на север.

– Значит, решено, – сказал от имени всех Том. – Когда достигнем залива Рождества, примем следующее решение.

– Когда мы отплывем? – нетерпеливо спросила Сара. – Назовите день.

– Корабли почти готовы, мы тоже. Через десять дней. На следующий день после Страстной пятницы, – предложил Том. – Вполне подходящий день.

Сара сочинила письмо Джиму. Написанное ее изящным мелким почерком, оно заняло двенадцать листов плотного пергамента. Письмо она зашила в брезент, раскрасила пакет небесно-голубой корабельной краской и запечатала горячей смолой. Свое имя она написала белым, а черным, большими буквами, – «Джеймсу Арчибальду Кортни, эсквайру». Потом отнесла на холм и своей рукой вложила в углубление под почтовым камнем. Наверху камня оставила груду булыжников, чтобы дать знать Джиму, когда он придет за ожидающим его письмом.

Мансур охотился в глубине долины и убил еще пять капских буйволов. Женщины засолили, замариновали и высушили мясо, потом наготовили для предстоящего путешествия острой колбасы. Под присмотром Мансура оба экипажа заполнили бочки свежей пресной водой. Когда это было сделано, Том с обоими капитанами-арабами на шлюпке обошел корабли, проверяя их осадку. Оба корабля были тяжело нагружены, но хорошо держались на воде. В новой краске они выглядели удивительно элегантными.

Кадема аль-Джури в цепях, под сильной охраной, каждый день на несколько часов выводили на палубу. Том и Дориан по очереди допрашивали его. Стоя в тени высохшей свиной шкуры, Кадем отвечал на все вопросы – хоть и не добровольно, но по крайней мере с некоторым уважением. Однако его взгляд оставался неприятно фанатичным и упорным. Хотя Том и Дориан ставили вопросы по-разному, ответы Кадема всегда были одинаковы, и он ловко уходил из расставленных ловушек. Закон не позволял Мансуру и Дориану проявлять милосердие: когда они на него смотрели, Кадем видел в их взглядах смерть и мог только надеяться на быструю и достойную казнь, без расчленения и ужасной свиной шкуры.

За долгие недели заключения у Кадема на нижней палубе выработался собственный распорядок. По ночам его караулили трое матросов-арабов, каждый по четыре часа. Их старательно отобрал Батула, и вначале они точно исполняли приказания. Сами молчали, но доносили Батуле даже о самых незначительных замечаниях Кадема. Однако ночи были долгими, а обязанности охранников скучными; тяжело было не засыпать. Самые известные муллы королевского дома Омана обучили Кадема диалектике и мастерству религиозных споров. То, что он нашептывал по ночам своим стражникам, пока остальной экипаж спал или находился на берегу, сильно действовало на набожных молодых людей. Истины, сообщаемые им, оказывались слишком ранящими и трогательными, чтобы передавать их Батуле. Стражники не могли не слушать, хотя вначале внимали, как он рассказывал об истине и красоте пути Бога, со страхом и благоговением. Постепенно, вопреки собственному желанию, они начали отвечать на его слова. По огню в глазах они поняли, что Кадем святой человек. Мало-помалу его страстность и непоколебимая логика начали их убеждать. Постепенно они попадали в рабство к Кадему ибн-Абубакеру.

Тем временем общее волнение перед приближающимся отплытием нарастало. Из хижин на краю леса на корабли переправили последние тюки с мебелью и вещами. В Страстную пятницу Том и Мансур поднесли горящие факелы к опустевшим хижинам. Высохший тростник сразу занялся. На следующий день в утреннюю вахту, когда Том был в состоянии разглядеть пролив, корабли отплыли. Ветер дул с берега, и маленькая флотилия вышла из лагуны в открытое море.

В полдень, когда земля низкой голубой полосой лежала на западе, кто-то в страшном волнении прибежал с нижней палубы. Том и Дориан были на юте. Дориан сидел в низком кресле, которое соорудил для него Том. Вначале братья не поняли, о чем дико кричит этот человек.

– Кадем! – наконец понял Том. Он сбежал по трапу на нижнюю палубу. Запертый в деревянной клетке, которую соорудили для него плотники, Кадем свернувшись спал на соломенном тюфяке. Его цепи были надежно прикреплены к кольцам в палубе. Том схватил за край одеяло, с ног до головы закрывавшее пленника, отбросил его в сторону и пнул лежавший под одеялом манекен. Он был искусно сооружен из двух набитых паклей мешков, связанных короткими кусками старой веревки, и напоминал под одеялом очертания человеческого тела.

Корабль быстро обыскали с кормы до носа. Том и Дориан с саблями в руках обошли все палубы, заглядывали во все уголки.

– Нет еще троих, – доложил пристыженный Батула.

– Кого? – спросил Дориан.

Батула с трудом собрался с силами для ответа:

– Рашида, Пинны и Хаббана, – хрипло сказал он, – тех самых, кому я поручил его охранять.

Том изменил курс и сблизился с «Местью». Он через рупор окликнул Мансура, который командовал вторым кораблем. Корабли повернули и опять направились в лагуну. Но теперь ветер, который помогал им отойти, мешал войти в проход. Несколько дней они маневрировали у входа. А когда Том раздраженно приказывал войти в пролив, дважды едва не налетали на рифы.

Только через шесть дней после отплытия они снова бросили якорь в лагуне. С самого отплытия шли сильные дожди, и, сойдя на берег, они не увидели ни следа беглецов: все было смыто.

– Но они могли пойти только в одном направлении. – Том показал вверх по долине. – Они опередили нас почти на девять дней. Если мы хотим догнать их, выступать нужно немедленно.

Он приказал Батуле и Кумре проверить содержимое оружейных ящиков и арсеналов. Капитаны сконфуженно доложили, что не хватает четырех мушкетов, стольких же абордажных сабель, мешков с пулями и фляжек с порохом. Том не стал бранить капитанов: они и так были достаточно пристыжены.

Дориан яростно заспорил, когда Том доказывал, что он должен остаться – присматривать за кораблями и Сарой, пока остальные преследуют беглецов. В конце концов Сара убедила его, что он еще недостаточно окреп для вылазки, которая потребует тяжелых переходов и еще более тяжелых схваток. Том взял с собой десять лучших моряков, тех, кто был особенно искусен в обращении с мушкетом, саблей и пистолетом.

Через час после того, как ступили на сушу, все было готово. Том поцеловал Сару, и отряд направился в глубину местности. Во главе вооруженных моряков шли Том и Мансур.

– Хотел бы я, чтобы с нами был маленький Баккат, – говорил Том. – Он пошел бы по их следу, даже если бы у них выросли крылья и они полетели бы на высоте десять футов над землей.

– Ты знаменитый охотник на слонов, дядя Том. Я с детства слышал твои рассказы.

– Ну, это было годы назад, – Том печально улыбнулся, – и не нужно запоминать все, что я говорю. Хвастовство подобно долгам и возлюбленным молодости: оно часто возвращается и преследует того, кто хвастал.

На третий день в полдень они остановились на вершине горного хребта, который непрерывной стеной уходил на север и на юг. Склоны под ними были покрыты зарослями лилового вереска. Это была линия разлома между прибрежной литоралью и внутренним плато континентального щита. За ними до самого океана зеленым ковром тянулся лес. Впереди – скалистые острые холмы и бесконечные равнины, уходящие к горизонту, голубые на расстоянии. Теплый ветерок переносил облачка пыли, поднятые стадами дичи.

– Люди, которых мы преследуем, могли пойти в любую сторону, но их следы стерты стадами, – сказал Том Мансуру. – И все же я сомневаюсь, что они направились в эту бескрайнюю пустыню. У Кадема хватит здравого смысла поискать человеческое жилище.

– Капская колония?

Мансур посмотрел на юг.

– Скорее арабские крепости на Берегу Лихорадок или на португальской территории в Мозамбике.

– Земля так велика, – нахмурился Мансур. – Они могли пойти куда угодно.

– Подождем возвращения охотников, прежде чем решать, что делать дальше.

Том послал на юг и на север своих лучших людей с приказом искать след Кадема. Он не стал говорить Мансуру, но понимал, что шансы отыскать этот след ничтожны. Кадем слишком сильно их опередил, а земля, как заметил Мансур, велика.

Том выбрал местом встречи с разведчиками холм, похожий на надвинутую шляпу, видный с любого направления за двадцать лиг. Лагерь разбили на южном склоне этого холма, на самом краю леса, и ночью один за другим возвращались разведчики. Никто не видел человеческого следа.

– Они ушли, парень, – сказал Том племяннику. – Думаю, нам остается только вернуться на корабли. Но я хотел бы выслушать твое мнение. Твой долг перед матерью должен подсказать, что нам делать дальше.

– Кадем был просто исполнителем, – ответил Мансур. – Я скорее должен отомстить его хозяину Заяну аль-Дину. Согласен, дядя Том. В погоне толка нет. Лучше потратить силы на что-нибудь другое.

– Подумай еще вот о чем, парень. Кадем направится прямо к своему хозяину, как голубь на насест. Когда найдем Заяна, Кадем, если его раньше не сожрут львы, будет рядом.

Лицо Мансура прояснилось, плечи распрямились.

– Во имя Господа, дядя, я об этом не подумал! Конечно, ты прав. Нет, Кадем не погибнет в глуши: звериная цепкость и фанатичная вера помогут ему выжить. Я уверен, мы с ним еще встретимся. Он не уйдет от моей мести. Давай быстрей вернемся к кораблям.

Сара оставила свою крошечную каюту на «Духе» еще до рассвета. Потом, как ежедневно с ухода Тома, отправилась на берег и поднялась на холм над лагуной. Там она ждала возвращения мужа. Она издалека узнала его высокую прямую фигуру во главе отряда и раскачивающуюся походку. Глаза ее наполнились слезами радости и облегчения.

– Слава тебе, Господи, ты услышал мои молитвы! – вслух воскликнула она и побежала вниз по склону прямо в объятия Тома.

– Я так тревожилась, что ты опять попадешь в неприятности, Том Кортни. Ведь я не могла приглядывать за тобой.

– Как ни жаль, но у меня не было шансов нажить неприятности, – ответил Том, крепко обнимая ее. Он взглянул на Мансура. – Ты проворней меня, парень. Беги вперед и предупреди отца, что мы возвращаемся; пусть будут готовы отплыть, сразу как я ступлю на палубу.

Мансур тотчас убежал.

Как только он достаточно удалился, Сара сказала:

– Ты хитрец, Томас. Не хочешь сообщать Дорри печальную новость, что убийца Ясси не отмщен?

– Это долг Мансура больше, чем мой, – легко ответил Том. – Дорри не хотел бы иного. Одна польза от этой резни: отец с сыном стали ближе, а ведь они и так были близки.

* * *

Они отплыли с отливом. Ветер был попутный, и еще до наступления темноты они далеко отошли от берега. Корабли шли на расстоянии двух кабельтовых друг от друга. «Месть», демонстрируя свою новую скорость, начала опережать «Дух». Лишь с большой неохотой Том приказал укоротить паруса на ночь. Ему казалось неправильным не использовать в полной мере попутный ветер, который быстро нес корабль к заливу Рождества.

– Но я купец, а не военный, – утешал себя Том. Отдавая приказ укоротить на ночь паруса, он увидел, что на «Мести» Мансур свернул стаксель и укоротил бизань и грот. Оба корабля прикрепили к верхушкам грот-мачт фонари, чтобы ночью видеть друг друга.

Том готов был передать палубу Кумре и спуститься в небольшую каюту: он слышал запах ужина, который готовила Сара, узнавал свои любимые блюда, и у него потекли слюнки. Еще несколько минут он проверял установку парусов и давал указания рулевым. Удовлетворенный, он наконец повернулся к трапу и неожиданно замер.

Он смотрел на темный горизонт на востоке и бормотал:

– Там какой-то большой огонь. Горит корабль? Нет, что-то гораздо большее. Извержение вулкана?

Экипаж на палубе тоже это увидел, и моряки столпились у борта, переговариваясь и тыча пальцами в ту сторону. И тут, к изумлению Тома, над восточным горизонтом поднялся огромный шар небесного огня. Он озарил темную поверхность моря. Призрачное освещение окрасило паруса «Мести» в розовый цвет.

– Комета, клянусь Господом! – удивленно закричал Том и топнул по палубе над каютой. – Сара Кортни, иди сюда немедленно! Ты такого никогда не видела и не увидишь.

Сара взбежала по лестнице, за ней вышел Дориан. Они остановились и удивленно смотрели на великолепное зрелище, не в силах сказать ни слова. Потом Сара подошла к Тому и оказалась в надежном кольце его объятий.

– Это знак, – прошептала она. – Благословение прежней жизни, которую мы оставили на мысе Доброй Надежды, и обещание новой жизни, что ждет нас впереди.

Дориан оставил их, медленно прошел по палубе до самого носа и опустился на колени. Он поднял лицо к небу.

– Дни траура прошли, – сказал он. – Твое время на земле со мной кончилось. Ступай, Ясмини, моя дорогая малышка, предаю тебя в руки Господа, но знай, что моя любовь и мое сердце с тобой.

Мансур Кортни увидел комету за темной водой, подбежал к грот-мачте и стал подниматься на реи. Он быстро карабкался, пока не достиг вершины. Здесь он рукой обхватил мачту, легко балансируя на раскачивающейся опоре, хотя шестьдесят футов, отделяющие его от палубы, увеличили размах колебаний. Он поднял лицо к небу, и ветер отбросил назад его длинные густые волосы.

– Смерть королей! – воскликнул он. – Гибель тиранов! Все это предвещает перст Господа, пишущий по небу! – Набрав полную грудь воздуха, он крикнул в ветер: – Услышь меня, Заян аль-Дин! Я возмездие, и я иду к тебе!

День за днем два маленьких корабля шли на север, и ночь за ночью комета поднималась все выше, словно освещая им путь, пока они не увидели впереди высокий темный горб, выступающий из воды, как спина чудовищного кита. У северной оконечности мыса пасть кита открывалась. Через нее они вошли в большой, окруженный сушей залив, гораздо больший, чем Слоновья лагуна. Один берег залива был крутой и обрывистый, другой занимали обширные мангровые заросли, но между ними располагалось красивое устье реки в окружении мягких пологих пляжей, где было прекрасное, созданное природой место для причала.

– Мы здесь не впервые. Мы с Дорианом бывали здесь много раз. Туземцы называют эту реку Умбило, – сказал Том Саре, направляя корабль к берегу и бросая якорь на глубине три сажени. Глядя за борт, они видели, как зарылись в светлое песчаное дно стальные лапы якоря; мириады разноцветных мелких рыбок, потревоженных якорем, возобновили охоту за маленькими крабами и креветками.

Все паруса спустили. Том и Сара стояли у борта и смотрели, как Мансур, стремясь исследовать новое окружение, плывет в шлюпке к берегу.

– Нетерпение молодости, – сказал Том.

– Если нетерпение – признак юного возраста, тогда ты младенец, мастер Том, – ответила Сара.

– Это нечестно, – усмехнулся он, – но так и быть, тебе это сойдет с рук.

Заслонив глаза, она разглядывала линию берега.

– А где почтовый камень?

– Вон там, у подножия холма, но не слишком надейся.

– Конечно, нет, – выпалила она, но подумала: «Ему не нужно защищать меня от разочарования. Я материнским чутьем знаю, что Джим близко. Даже если он еще не добрался до этого места, скоро доберется. Нужно только терпеливо ждать, и мой сын вернется ко мне».

Том сменил тему, примирительно протягивая оливковую ветвь:

– Что ты думаешь об этом месте на глобусе, Сара Кортни?

– Оно мне очень нравится. Может быть, понравится еще больше, если ты позволишь мне провести здесь не одни сутки.

Она с улыбкой приняла предложение мира.

– Тогда мы с Дорианом немедленно начнем выбирать место для постройки крепости и торговой фактории.

Том поднес к глазу подзорную трубу. Большую часть работы они с Дорианом проделали во время прошлого посещения залива Рождества. Он осмотрел место, которое они тогда выбрали. Это был мыс у излучины реки. Воды Умбило омывают его с трех сторон, поэтому его легко оборонять. Обеспечен также постоянный приток пресной воды, и во всех направлениях открывается хорошее поле для обстрела. Вдобавок это место защищают пушки на кораблях, и это поможет при защите от нападения дикарей и других врагов.

– Да! – Он довольно кивнул. – Отлично подходит для наших целей. Завтра же начнем работы, а ты должна сделать чертеж нашего дома, как двадцать лет назад в форте Провидения.

– В наш медовый месяц, – с жаром подхватила она.

– Да, девочка, – улыбнулся ей Том. – А здесь у нас будет второй.

Небольшой отряд всадников медленно двигался по вельду; бесконечный окружающий простор делал его крошечным. Всадники вели в поводу вьючных лошадей, а несколько запасных шли за ними своим ходом. И люди и животные исхудали и закалились в трудном путешествии. Одежда у них была рваная и залатанная, сапоги давно изношены и выброшены, их заменила грубая обувь, сшитая из шкур антилоп куду. Упряжь лошадей порвалась и истерлась из-за того, что часто приходилось пробиваться сквозь колючий кустарник, седла отполировали потные зады всадников.

Лица и руки троих голландцев загорели и стали такими же темными, как у готтентотов. Ехали молча, вытянувшись цепочкой за маленькой фигурой бушмена Ксиа. Все дальше и дальше, по следам колес, которые, как бесконечная змея, ползли по равнинам и холмам.

Солдаты давно отказались от скрытности. Их удерживала вместе не только одержимая решимость предводителя, но и тысячи лиг дикой местности, которые они уже оставили позади. Они знали, что у одинокого всадника нет шансов вернуться в колонию. Что они пленники не только безумия капитана Котса, но и огромных пустынных пространств.

Кожаная куртка и штаны Котса покрыты заплатами и пятнами пота, дождя и красной пыли. Длинные волосы падают на плечи. Они выгорели на солнце, и их концы грубо подрезаны охотничьим ножом. Из-за худого, потемневшего от солнца лица и светлых устремленных вперед глаз он кажется одержимым.

Для самого Котса заманчивость вознаграждения давно поблекла: его гнала вперед потребность утопить свою ненависть в крови жертвы. И он не позволит никому – ни человеку, ни зверю, ни горящим просторам – помешать ему достичь конечной цели.

Он ехал, опустив подбородок на грудь, но вдруг поднял голову и посмотрел вперед, сузив глаза под бесцветными ресницами. На горизонте повисло темное облако. Оно поднялось высоко в небо и покатилось по равнине. Котс натянул поводья и спросил у Ксиа:

– Что это в небе? Не похоже на пыль или дым.

Ксиа засмеялся и пустился в радостный пляс, топая и переваливаясь. Ни расстояния, ни трудности пути не утомили его: он рожден для такой жизни. Стены и общество множества людей раздражали его и подрывали дух. Дикая местность – его дом, открытое небо – крыша.

Он снова начал расхваливать себя и бранить безумного, жестокого хозяина, но так, что только он один из всех присутствующих понимал свои слова.

– Скользкий белый червь, тварь с кожей цвета гноя и скисшего молока, разве ты что-нибудь знаешь об этой земле? Неужели Ксиа, могучий охотник и убийца слонов, должен нянчиться с тобой, как со слепым пискливым младенцем? – Ксиа высоко подпрыгнул и сознательно выпустил газы с такой силой, что словно ветер шевельнул сзади его набедренную повязку. Он знал, что это разозлит Котса. – Неужели Ксиа, который так высок, что его тень приводит врагов в ужас, Ксиа, под чьим членом женщины визжат от радости, вечно должен водить тебя за руку, как ребенка? Ты не понимаешь того, что написано на этой земле, не понимаешь, что сверкает на небе.

– Перестань болтать, как обезьяна! – закричал Котс. Он не понимал слов, но чувствовал насмешку и знал, что Ксиа выпустил газы, чтобы досадить ему. – Закрой свой грязный рот и отвечай мне прямо.

– Как я могу закрыть рот, но отвечать на твои вопросы, великий господин? – Ксиа перешел на жаргон колонии – смесь множества языков. – Неужели я волшебник?

За месяцы вынужденного общения они научились гораздо лучше, чем вначале, понимать слова и намерения друг друга.

Котс коснулся рукояти длинного хлыста из шкуры гиппопотама, висевшего на луке его седла. Еще один жест, который оба понимали отлично. Ксиа сразу сменил тон и выражение лица и отскочил за пределы досягаемости хлыста.

– Господин, это дар Кулу-Кулу. Сегодня мы будем спать с набитыми животами.

– Птицы? – спросил Котс, глядя на приближающееся облако. Его всегда поражали огромные стаи мелких птиц, но это по протяженности и высоте значительно их превосходило.

– Не птицы, – сказал Ксиа. – Саранча.

Котс забыл о своем гневе. Откинувшись в седле, он пытался определить размеры приближающегося роя. Тот заполнил половину небесной чаши от горизонта до горизонта. Шум крыльев походил на шелест ветра в листве, но он быстро усиливался, превратился в рокот, в рев и, наконец, в гром. Огромная туча насекомых образовала сплошной занавес, края которого волочились по земле. Интерес Котса превратился в тревогу, когда первые насекомые ударили его по груди и лицу. Он пригнулся и закричал – ведь задние лапки саранчи вооружены острыми красными шипами. На щеке Котса появилась кровавая царапина. Его лошадь заржала и встала на дыбы, и Котс спрыгнул с седла и ухватился за узду. Он развернул лошадь в сторону приближающегося роя и крикнул своим людям, чтобы они сделали то же самое.

– Держите вьючных лошадей и стреножьте запасных, чтобы не убежали от этой напасти.

Солдаты заставили лошадей опуститься на колени, потом криками и ударами уложили на траву. Котс укрылся за своей лошадью. Шляпу он натянул на уши и поднял воротник кожаной куртки. Несмотря на частичную защиту, которую предоставлял корпус лошади, летучие насекомые непрерывным градом били по всем открытым частям тела; каждый удар был так силен, что боль ощущалась сквозь ткань.

Остальные последовали примеру Котса и лежали за лошадьми, укрываясь, как от мушкетных пуль противника. Только Ксиа, казалось, не замечал ударов жестких тел. Он сидел на открытом месте и хватал насекомых, наткнувшихся на него и ошеломленных ударом. Ксиа отрывал им ноги и пучеглазые головы и засовывал тела в рот. Панцири хрустели у него на зубах, сок табачного цвета тек по подбородку.

– Ешьте! – говорил он, не переставая жевать. – После саранчи приходит голод.

С полудня до заката рой саранчи тек над ними, как воды большой реки в разлив. Небо так потемнело, что сумерки наступили гораздо раньше времени. Аппетит Ксиа казался неутолимым. Он глотал насекомых живьем, пока его живот не раздулся, и Котс подумал, что жадность бушмена поутихнет. Однако пищеварительный тракт у Ксиа был как у дикого зверя. Когда живот надулся и стал напоминать блестящий шар, Ксиа встал и отошел на несколько шагов. Потом, по-прежнему на виду у Котса, причем ветер дул Котсу прямо в лицо, Ксиа задрал свою набедренную повязку и присел.

Казалось, изобилие пищи лишь ускорило работу его желудка. Он громко и обильно испражнился, продолжая хватать насекомых и засовывать их в рот.

– Отвратительное животное! – крикнул Котс и вытащил пистолет, но Ксиа знал, что хоть Котс регулярно бьет его, но убить в тысячах миль от колонии и цивилизации не может.

– Хорошо!

Ксиа улыбнулся Котсу и жестом пригласил присоединиться к пиру.

Котс сунул пистолет в кобуру и прикрыл нос рукой.

– Когда он нам больше не будет нужен, я собственными руками задушу эту скотину, – пообещал он себе, и его едва не вырвало от вони.

Когда наступили сумерки, огромный рой опустился на землю. Насекомые садились куда попало. Оглушительное гудение крыльев стихло, и Котс встал и осмотрелся.

Насколько он мог видеть, землю, куда ни глянь, покрывал густой слой шевелящихся тел, красновато-коричневых в свете заходящего солнца. Деревья в лесу изменили форму ввиду великого множества повисших на них насекомых. Они превратились в бесформенные стога из живой саранчи, и эти стога непрерывно росли, потому что все новые насекомые садились сверху на уже сидящих. С треском, подобным мушкетным залпам, под тяжестью начали обламываться главные ветви ближайших деревьев. Облепленные насекомыми, они падали на землю, а саранча продолжала пожирать их листву.

Из своих нор и берлог выбрались хищники, пировать в этом изобилии. Котс с удивлением смотрел, как гиены, шакалы, леопарды осмелели от жадности, набросились на груды насекомых и принялись пожирать их. Даже львиный прайд присоединился к пиршеству. Звери прошли совсем рядом с Котсом, но как будто даже не заметили людей и лошадей, настолько все были заняты пиром. Как пасущийся скот, разошлись они по равнине, опустив носы к земле, пожирая кишащие груды саранчи, размалывая их огромными челюстями. Львята с набитыми животами вставали на задние лапы и сбивали насекомых в воздухе, если те пытались взлететь.

Солдаты Котса расчистили участок и развели костер. Они жарили на лопатах саранчу, которая становилась хрустящей и коричневой. Потом они пожирали насекомых почти с таким же удовольствием, как Ксиа. Даже Котс присоединился к ним и отведал жареных кусочков. Когда наступила ночь, люди попробовали уснуть, но насекомые продолжали валиться на них. Они ползали по лицам, царапали все открытые участки кожи и не давали уснуть.

На следующее утро взошедшее солнце осветило странный допотопный тусклый ландшафт. Лучи солнца быстро согрели оцепеневших от ночного холода насекомых. Саранча задвигалась, начала расправлять крылья и гудела, как проснувшийся улей. Неожиданно, словно по сигналу, вся масса поднялась в воздух и полетела на восток, несомая утренним ветром. Много часов над головой струился темный поток, но, когда солнце достигло зенита, рой улетел. Небо снова стало безупречно голубым и чистым.

Но пейзаж неузнаваемо изменился. Деревья начисто лишились листвы, обломанные ветви покрывали землю у стволов. Казалось, пожар пожрал всю зелень – каждый листок и каждый побег. Исчезла золотая трава, которая раскачивалась на ветру, как волнующийся океан. Место травы заняла каменистая пустыня.

Лошади принюхивались к голой земле и камням и стояли безутешно, в их пустых животах уже урчало. Котс поднялся на ближайший холм и в подзорную трубу осмотрел каменистую пустыню. Исчезли стада антилоп куду и квагги, которые еще накануне были видны повсюду. Очень далеко Котс разглядел облако пыли, должно быть, поднятое исходом последних стад из этого опустошенного вельда. Животные уходили на юг в поисках других пастбищ, еще не тронутых саранчой.

Котс спустился с холма. Оживленно спорившие люди замолчали при его приближении. Наливая себе кофе из черного котелка, Котс разглядывал их лица. Последние крупинки сахара были истрачены несколько недель назад. Котс сделал глоток и рявкнул:

– Да, Удеман! Что тебя тревожит? У тебя выражение лица старухи с почечуем, будь он неладен!

– Лошадям негде пастись, – выпалил Удеман.

Котс сделал вид, что это откровение его изумило.

– Сержант Удеман, я благодарен за то, что ты указал мне на это. Без твоего острого глаза сам бы я не заметил.

Услышав насмешку, Удеман мрачно нахмурился. Он был достаточно разговорчив и образован, чтобы не уступать Котсу в речистости.

– Ксиа говорит, что дикие стада знают путь к ближайшим пастбищам. Если мы пойдем за ними, они нас приведут.

– Пожалуйста, продолжайте, сержант. Я никогда не устаю наслаждаться перлами вашей мудрости.

– Ксиа говорит, что стада еще с вечера двинулись на юг.

– Да. – Котс кивнул и шумно подул на горячий кофе. – Ксиа прав. Я видел это с вершины того холма. – Он показал чашкой.

– Мы должны идти на юг, чтобы найти пастбище для лошадей, – упрямо продолжал Удеман.

– Один вопрос, сержант. В какую сторону ведут следы фургонов Джеймса Кортни?

И он опять с помощью кружки показал на глубокие рытвины, которые сейчас, когда их не закрывала трава, стали еще заметнее.

Удеман приподнял шляпу и почесал лысину.

– На северо-восток.

– Если мы пойдем на юг, поймаем мы Кортни? – ласково спросил Котс.

– Да, но…

Удеман замолчал.

– Что – но?

– Капитан, сэр, без лошадей мы не сможем вернуться в колонию.

Котс встал и выплеснул кофе из чашки на землю.

– Мы здесь, Удеман, для того чтобы поймать Кортни, а не для того, чтобы возвращаться в колонию. По коням! – Он посмотрел на Ксиа. – Ну, желтый бабуин, снова бери след и глотай ветер.

В ручьях и реках, которые они пересекали, была вода, но травы в вельде не было. Проехали пятьдесят, потом сто лиг без пастбищ. В более крупных реках встречались водные растения и стебли лилий под поверхностью. Солдаты входили в воду, штыками нарезали растения и кормили лошадей. В одной узкой долине с крутыми стенами не вся листва на деревьях оказалась съеденной. Они карабкались на деревья и срубали ветви с листвой, которые сами не обломились под тяжестью саранчи. Лошади жадно поедали зеленую листву, но это не был их обычный корм, и они мало что получали от него.

К тому времени у всех лошадей были заметны признаки истощения, но решимость не оставила Котса. Он вел свой отряд по опустошенной местности. Лошади так ослабели, что всадники на всех подъемах вынуждены были спешиваться, чтобы беречь силы животных.

Люди тоже голодали. Дичь исчезла вместе с травой. Некогда кишевший жизнью вельд превратился в пустыню. Съели остатки продовольствия из кожаных мешков и перешли на падалицу, какую удавалось отыскать в загубленном вельде.

Ксиа камнем из пращи убивал синеголовых ящериц, живших среди камней с незапамятных времен; раскапывали норы кротов и полевых крыс, питавшихся уцелевшими корнями. Добычу жарили, не снимая шкуру и не свежуя – ведь это означало бы потерю бесценной пищи. Тушки целиком бросали на уголья и ждали, пока шерсть выгорит, кожа почернеет и тушка раскроется. Потом руками хватали полусырое мясо с мелкими костями. Отброшенные кости, как гиена, пожирал Ксиа.

Он обнаружил сокровище – покинутое гнездо страуса. В углублении на земле лежали семь яиц цвета слоновой кости. Каждое размером почти с голову самого Ксиа. Бушмен возбужденно запрыгал у гнезда.

– Еще одно сокровище, которое нашел для вас мудрый Ксиа. Страус – мой тотем, и он оставил это для нас. – Ксиа менял тотемы с такой же легкостью, с какой брал бы новую женщину. – Без Ксиа вы давно бы умерли с голоду.

Он выбрал одно из яиц, поставил его вертикально на землю, потом обернул тетиву лука вокруг древка стрелы. Острие стрелы он приставил к верхушке яйца. И принялся быстро тянуть тетиву туда-сюда, быстро вращая при этом стрелу. Острие аккуратно разрезало толстую скорлупу. Когда скорлупа лопнула, зашипел выходящий газ и из яйца в воздух поднялся желтый фонтан, как шампанское из бутылки, которую сильно встряхнули. Ксиа припал ртом к отверстию яйца и принялся сосать содержимое.

Окружающие с тревожными возгласами отскочили: до них донесся отвратительный запах.

– Клянусь матерью бешеной собаки! – воскликнул Котс. – Эта штука протухла.

Ксиа от удовольствия выкатил глаза, но не отрывался от яйца, чтобы желтая жидкость не пролилась на землю и не пропала. Он жадно глотал ее.

– Эти яйца после сезона спаривания полгода пролежали здесь на солнце. Они так протухли, что отравят и гиену.

Удеман подавился и отвернулся. Сидя у гнезда, Ксиа выпил два яйца подряд; он только рыгал и довольно смеялся. Затем сложил оставшиеся яйца в кожаный мешок. Надел мешок на плечо и снова пошел по следу каравана Джима Кортни.

С каждым днем люди и лошади все больше худели и слабели. Только Ксиа оставался полным, и его кожа сияла здоровьем и жизнью. Тухлые страусиные яйца, совиные объедки, помет львов и шакалов, горькие корни и травы, личинки мясных мух и ос – только его желудок был способен переварить эту пищу.

Отряд устало поднялся на очередной лишенный растительности хребет и увидел остатки еще одного лагеря Кортни. Но этот лагерь отличался от сотни других, найденных ранее. Фургоны стояли достаточно долго, чтобы можно было построить хижины из веток и травы и установить стойки для копчения мяса над кострами, от которых теперь осталась только черная зола, большую часть которой разнес ветер.

– Здесь Сомойя убил своего первого слона, – объявил Ксиа, бросив беглый взгляд на покинутый лагерь.

– Откуда ты это знаешь? – спросил Котс, с трудом спешиваясь. Он стоял, прижимая кулаки к ноющей спине, и смотрел по сторонам.

– Знаю, потому что я умен, а ты глуп, – ответил Ксиа на языке своего племени.

– Никакой обезьяньей болтовни! – рявкнул Котс. Но он слишком устал, чтобы ударить бушмена. – Отвечай прямо!

– На этих стойках закоптили гору мяса, а эти кости – бабки слона: из них варили похлебку. – Он поднял с травы кость. К ней еще крепилось несколько обрывков сухожилий, и Ксиа пожевал их, потом продолжил: – Остальные кости найду поблизости.

Он исчез, как клок желтого дыма: эта его способность не переставала удивлять Котса. Только стоял прямо перед тобой, а в следующее мгновение исчез. Котс опустился на землю в скудной тени голого дерева. Ждать долго не пришлось: Ксиа появился снова, так же неожиданно, как исчез, с большой бедренной костью взрослого слона.

– Большой слон! – подтвердил он. – Сомойя стал великим охотником, как и его отец. Он срезал бивни с черепа. По отверстиям в челюсти я могу сказать, что каждый бивень длиной в двух человек, одного на плечах другого. И толщиной они в мою грудь.

И он раздул грудь, иллюстрируя свои слова.

Котса эта тема не заинтересовала. Кивком он показал на заброшенные хижины.

– Сколько дней Сомойя стоял здесь лагерем?

Ксиа взглянул на толщину слоя золы в ямах для костров, на кучи мусора и протоптанные между хижинами тропинки и дважды показал все пальцы на руках.

– Двадцать дней.

– Значит, мы их догоняем, – сказал Котс с мрачным удовлетворением. – Найди нам чего-нибудь поесть перед дорогой.

Под руководством Ксиа солдаты поймали долгонога и дюжину кротов. Эта деятельность привлекла внимание пары птиц с белыми воротничками, и Удеман убил их одним выстрелом из мушкета. Мясо кротов походило на цыплячье, но вороны были отвратительны, они пахли падалью, которой питались. Только Ксиа с удовольствием ел их.

Все страшно устали, седла натерли тело, и, утолив голод скудными порциями мяса, они на закате завернулись в одеяла. Всех разбудил возбужденный крик Ксиа. Котс с пистолетом в одной руке и саблей в другой вскочил, еще не проснувшись окончательно.

– К оружию! Ко мне! – закричал он. – Примкнуть штыки!

И замолчал, глядя на восточную часть неба. Ее заливал причудливый желтый свет. Готтентоты в суеверном страхе завопили и закрыли головы одеялами.

– Это предостережение, – говорили они друг другу, но говорили тихо, чтобы Котс не услышал. – Мы должны отказаться от этой безумной погони и повернуть в колонию.

– Это горящий глаз Кулу-Кулу, – запел Ксиа и начал танцевать в честь сияющего божества над собой. – Он смотрит на нас. Он обещает дождь и возвращение стад. Снова будут свежая зеленая трава и сладкое красное мясо. Скоро, очень скоро.

Трое голландцев невольно придвинулись друг к другу.

– Эта звезда вела трех мудрых волхвов в Вифлеем. – Сам Котс в Бога не верил, но знал, что остальные двое набожны, поэтому искусно обратил небесное явление себе на пользу. – Теперь она указывает путь нам.

Удеман хмыкнул, но побоялся возражать капитану. Рихтер украдкой перекрестился, потому что оказался тайным католиком в компании лютеран и язычников.

Одни в страхе, другие с фанатизмом смотрели на величественное шествие кометы по небу. Звезды побледнели, потом совсем исчезли: их затмило это великолепие.

К рассвету след кометы пересекал весь небосвод от края до края. Потом и его неожиданно закрыли темные тучи, накатившиеся с востока, от теплого Индийского океана. С рассветом над холмами раскатился гром, яркая молния разорвала тучи. Пошел дождь. Лошади повернулись хвостами по ветру, а люди жались под брезентом, прячась от ледяных потоков. Только Ксиа сбросил набедренную повязку и голый плясал под дождем; он открывал рот и ловил им воду с неба.

Весь день и всю ночь непрерывно шел дождь. Земля под ногами растворялась, и каждое ущелье, каждый овраг превратились в быструю реку, каждое углубление в земле, каждая впадина – в озера. Дождь барабанил без устали, раскаты грома оглушали, как канонада из тяжелых орудий. Кутаясь в одеяла, люди дрожали от сырости и холода, в пустых животах урчало. Иногда дождь замерзал, не долетев до земли, и тогда градины размером с костяшки пальцев били по брезенту, повергая лошадей в панику. Несколько лошадей порвали привязь и бежали перед надвигающимся серым шквалом.

На второй день тучи разошлись и разлетелись серыми клочьями, снова вышло яркое жаркое солнце. Все собрались, сели верхом и отправились на поиски сбежавших лошадей, которые на лиги разошлись по вельду. Одну лошадь убили два молодых льва. Две большие кошки по-прежнему лежали на туше, и Котс с Удеманом в порыве мести застрелили их. Прошло целых три дня, прежде чем Котс смог возобновить преследование. Хотя дождь местами уничтожил след, Ксиа ни разу не усомнился и безошибочно вел отряд.

Вельд радостно откликнулся на дождь и на пришедшее за ним горячее солнце. Уже через день суровые очертания холмов покрыл мягкий зеленый пух, и деревья подняли поникшие безлистые ветки. Не прошли и ста лиг, как животы лошадей снова были набиты сладкой свежей травой; начала попадаться вернувшаяся дичь.

Ксиа издалека заметил стадо из пятидесяти бубалов – коровьих антилоп; каждое животное было величиной с пони, их рыжая шерсть блестела на солнце, толстые рога уходили назад, высокие, как епископская митра. Трое голландцев поскакали к стаду. Лошади уже восстановили силы, и люди быстро догнали животных. На равнине загремели мушкетные выстрелы.

Туши разделывали на месте и рядом разводили костры. Бросали на угли окровавленные куски, потом, почти обезумев от голода, пожирали жареное мясо. Хотя Ксиа не голодал, был хорошо упитан и ростом вдвое меньше обычного солдата, ел он вдвое больше, и на этот раз даже Котс не ворчал на него.

Кадем пригнулся за упавшим деревом на берегу взбухшего от дождя ручья. Мушкет он положил на дерево, подсунув под него свернутый тюрбан. Без этой подушки мушкет мог при выстреле подскочить, и пуля не попала бы в цель. Мушкет был из числа тех, что они похитили из арсенала «Мести». Рашид сумел украсть только четыре небольших бочонка с порохом. Сильный дождь, целые сутки поливавший их, промочил и испортил почти весь порох. Остатки Кадем перебрал пальцами, но смог спасти только небольшой мешочек драгоценного вещества. Чтобы растянуть его подольше, он использовал всего половину необходимого для заряда количества.

Сквозь ветви речных кустов он смотрел, как кормится небольшое стадо антилоп импала. Это была первая после пролета саранчи увиденная им дичь. Животные щипали свежую траву, выросшую после дождя. Кадем выбрал из стада одного самца, золотисто-коричневое животное с изогнутыми, как лира, рогами. Кадем искусно владел мушкетом, но зарядил его только половиной нужного количества пороха и несколькими крупными свинцовыми дробинами. Чтобы выстрел был успешным, животное нужно было подпустить ближе. Этот миг наступил, и Кадем выстрелил. Сквозь облако дыма он увидел, как самец пошатнулся и с жалобным блеянием побежал по кругу; его передняя нога, разбитая в плечевом суставе, бессильно болталась. Кадем уронил мушкет и с саблей в руке бросился вперед. Он оглушил самца ударом тяжелой рукояти по голове, потом быстро перевернул его и искусно перерезал горло еще живому животному.

– Во имя Господа. – Он благословил добычу, и теперь ее плоть не нечестива, мясо могут есть правоверные. Кадем негромко свистнул, и на берег из укрытия вышли три его спутника. Они быстро освежевали тушу, потом полосы мяса, вырезанные с обеих сторон спины, положили на угли небольшого костра, который позволил развести Кадем. Как только мясо поджарилось, Кадем приказал уничтожить все следы костра. Даже в этой глуши он старался не оставлять следов. Это была часть его подготовки как воина пустыни, где почти каждое племя ведет кровавую войну с соседями.

Поели быстро и немного, потом завернули оставшееся жареное мясо в тюрбаны и обернули вокруг пояса.

– Во имя Господа, идем дальше.

Кадем встал и повел троих последователей по берегу ручья. Ручей прорезал крутой рваный барьер холмов. К этому времени одежда у всех была грязная, полы ее так истрепались, словно их грызли крысы, и едва прикрывали колени. Из шкур животных, которых удалось убить до появления саранчи, они изготовили себе грубые сандалии. Земля под ногами была каменно-твердой. Отдельные участки заросли «дьявольскими рогами» – растением с тремя шипами, один из которых всегда направлен вверх. Шип, подобный бураву, протыкал даже самую твердую кожу подошвы.

К тому времени дождь исцелил почти все раны, нанесенные саранчой. Но у арабов не было лошадей, и они каждый день с восхода до заката шли пешком. Кадем решил, что они должны идти на север и попытаться добраться до одного из прибрежных оманских центров торговли за рекой Понгола до того, как кончится порох. От цели их отделяло еще не меньше тысячи лиг.

В полдень снова остановились, потому что даже неутомимые путники должны молиться в назначенное время. У них не было с собой молитвенных ковриков, но Кадем по положению полуденного солнца определял направление на Мекку, и они простирались прямо на голой земле. Вел молитвы Кадем. Они подтверждали, что Бог един и что Мухаммад его истинный пророк. Они не просили ничего в обмен на свою веру. Закончив молитву, они сели в скудной тени и поели еще жареного мяса. Кадем вел неторопливый разговор. Он наставлял спутников в религиозных и философских вопросах. Наконец он снова взглянул на солнце.

– Во имя Господа, продолжим путь.

Они встали, подпоясались и застыли, услышав далекий, но весьма определенный звук – выстрел из мушкета.

– Значит, здесь есть цивилизованные люди, с мушкетами и порохом, – прошептал Кадем. – Чтобы уйти так далеко от побережья, они должны иметь лошадей. Это все, что нам нужно, чтобы не погибнуть в этом страшном месте.

Снова послышались выстрелы. Кадем наклонил голову и прищурил глаза, пытаясь определить направление. И повернулся в ту сторону.

– Идите за мной. Будьте как ветер, быстрыми и невидимыми, – сказал он. – Они не должны узнать о нас.

В середине дня Кадем нашел след множества лошадей. Он вел на северо-восток. Копыта, подкованные сталью, оставляли четкие отпечатки на влажной от дождя земле. Быстрым шагом они пошли по следу через равнину, на которой плясали и дрожали миражи. Позже они увидели впереди черный столб дыма над костром. Дальше пошли осторожно. В сгущающихся сумерках под дымом стали видны красные языки пламени. Подошли еще ближе, и Кадем разглядел у костра движущиеся фигуры.

Дневной ветер стих, а ночной подул в другом направлении. Кадем принюхался и безошибочно уловил запах аммиака.

– Лошади! – возбужденно прошептал он.

Котс прислонился к дуплу дерева и осторожно набивал трубку крошками табака. Кисет у него был сделан из мошонки большого буйвола, перевязанной высохшим сухожилием. Кисет наполовину пуст, и Котс ограничивал себя половиной трубки в день. Он прикурил от уголька из костра и негромко, с удовольствием закашлялся, когда крепкий дым наполнил легкие.

Солдаты лежали под деревьями; каждый выбрал себе место, где разложить меховой каросс. Животы солдат набиты мясом бубала – впервые за месяц с лишним они поели досыта. Чтобы они получше насладились пиром, Котс приказал пораньше встать лагерем. Оставался еще час дневного света. Обычно они останавливались, только когда след колес становился не виден в темноте.

Краем глаза Котс уловил движение, насторожился, но тут же успокоился. Это всего лишь Ксиа. На глазах у Котса Ксиа исчез в темнеющем вельде. Всю жизнь окружающее представляет для бушмена угрозу, поэтому он не ложится спать, пока не осмотрит свой след. Котс знал, что Ксиа сделает широкий круг по местности, которую они преодолели. И если за ними идет враг, Ксиа обнаружит его следы.

Наслаждаясь каждым вдохом, Котс докурил трубку. Потом с сожалением выбил пепел. Со вздохом лег на каросс и закрыл глаза. Он не знал, долго ли спал, но проснулся от легкого прикосновения к щеке. Ксиа негромко поцокал, успокаивая его.

– В чем дело?

Котс невольно заговорил шепотом.

– Чужаки, – ответил Ксиа. – Идут за нами.

– Ну и что?

Котс еще не очнулся от сна. Ксиа даже не стал отвечать на такую глупость.

Котс сел.

– Кто они? И сколько их?

Ксиа свернул пучок сухой травы. Прежде чем зажечь его, он приподнял край каросса Котса, загораживаясь от наблюдателя. Потом поднес пучок к гаснущим углям костра. Подул на угли, и когда трава вспыхнула, заслонил огонь собственным кароссом и своим телом. В свободной руке он держал что-то. Котс всмотрелся. Это был клочок грязной белой ткани.

– Шип сорвал с одежды человека, – объяснил Ксиа. Потом показал следующий трофей – прядь черных волос. Даже Котс понял, что это волосы человека, но слишком черные и жесткие, чтобы происходить с головы европейца-северянина, и слишком прямые, чтобы принадлежать бушмену или другому обитателю Африки.

– Клочок с длинной одежды, какие носят мусульмане. Волосы с головы этого человека.

– Мусульманин? – удивленно спросил Котс, и Ксиа утвердительно поцокал.

– Сколько их?

– Четверо.

– Где они сейчас?

– Залегли поблизости. Следят за нами.

Ксиа бросил догоравший пучок и своей детской ладонью потушил последние искры.

– Где они оставили своих лошадей? – спросил Котс. – И почему их лошади не ржали, когда почуяли наших?

– Лошадей нет. Они пришли пешком.

– Арабы пешком! Тогда, кем бы они ни были, вот что им нужно! – Котс натянул сапоги. – Наши лошади.

Стараясь не приподниматься, Котс пополз туда, где негромко храпел Удеман, и потряс его. Проснувшись, Удеман быстро понял, что случилось, и выслушал приказ Котса.

– Никаких выстрелов! – повторил Котс. – В темноте легко попасть в наших лошадей. Только холодная сталь.

Котс и Удеман по очереди разбудили остальных и шепотом отдали приказы. Солдаты свернули одеяла и неслышно отошли туда, где стояли лошади. С обнаженными саблями они залегли в кустах.

Сам Котс расположился на южной границе лагеря, дальше всего от гаснущего костра. Он лежал, прижимаясь к земле, чтобы силуэт приближающегося человека четко виднелся на фоне звезд и следа большой кометы, который теперь призраком висел в западной части неба. Хвост кометы больше не затмевал Орион: в это время года Орион стоит над головой ниже полоски Млечного Пути. Котс закрыл глаза, чтобы они скорее привыкли к темноте. Он внимательно слушал и открывал глаза лишь на мгновение, чтобы их не слепил свет.

Время тянулось медленно. Котс измерял его по перемещению небесных тел. Любому другому человеку трудно было бы так долго сохранять сосредоточенность, но Котс был воином. Он отгородился от привычных звуков, которые издавали лошади, когда тяжело переминались или срывали клочки травы.

Свет большой кометы почти исчез на горизонте, когда Котс услышал звук удара камешка о камешек. Все нервы в его теле напряглись. Минутой позже и гораздо ближе послышался шорох кожаной сандалии о землю. Не поднимая головы, Котс увидел на фоне звезд очертания фигуры.

«Подходит, – подумал он. – Пусть начнет распутывать веревки».

Дойдя до лошадей, чужак остановился. Котс видел, как он медленно поворачивает голову. На голове тюрбан, борода курчавая. Постояв минуту, незнакомец направился туда, где к стальным кольцам были привязаны ремни, удерживающие лошадей. Две лошади, освободившись, подняли головы: ремень проскользнул через их кольца.

Поняв, что чужак занялся распутыванием следующего узла, Котс привстал и двинулся к нему. Но потерял его из виду и присел, чтобы не выделяться на линии неба. Чужака не было там, где Котс ожидал его увидеть, и неожиданно Котс натолкнулся на него в темноте. Он крикнул, предупреждая своих людей, и они вдвоем сцепились грудь к груди, слишком близко, чтобы Котс мог воспользоваться саблей.

Котс сразу понял, что человек, с которым он схватился, – опасный соперник. Тот вывернулся из его хватки, как угорь, и Котс почувствовал под рукой жесткие мышцы и сухожилия. Он попытался ударить коленом в пах, но едва не выбил себе коленную чашечку: удар пришелся не в мягкие гениталии, а в твердую мышцу бедра. В мгновенном ответном выпаде человек ребром руки ударил Котса под челюсть. Голова дернулась назад, и Котс упал: ему показалось, что у него сломана шея. Он видел пригнувшегося чужака, видел блеск клинка, нацеленного ему в голову. Он инстинктивно поднял свою саблю, клинки встретились, и сталь загремела о сталь.

Чужак отскочил и исчез в темноте. Котс поднялся, наполовину оглушенный. Вокруг слышались крики и звуки ударов; Удеман и Рихтер выкрикивали приказы и подбадривали своих людей. Потом прогремел пистолетный выстрел. Это привело Котса в себя.

– Не стреляйте, дураки! Лошади! Позаботьтесь о лошадях!

Он встал и услышал за собой топот копыт. Обернувшись, он увидел всадника, галопом несущегося прямо на него. В звездном свете тускло блеснул клинок, и Котс пригнулся. Сабля свистнула у щеки, и он разглядел проносящегося мимо всадника в тюрбане и с бородой.

Котс огляделся безумными глазами. Рядом на темном фоне виднелось пятно – серая кобыла, самая сильная и быстрая лошадь во всем табуне. Сунув саблю в ножны, проверив пистолет на поясе, Котс побежал к ней. Сев верхом, он прислушался к звуку копыт, коленями развернул кобылу и пустил ее галопом.

Каждые несколько минут в течение следующего часа он останавливался и прислушивался к стуку копыт лошади беглеца. Хотя араб часто поворачивал и петлял, пытаясь сбить преследователя с толку, он направлялся на север. За час до рассвета Котс вообще перестал его слышать. Тот либо снова повернул, либо перешел на шаг.

«Север! Он направляется на север!» – решил Котс.

Повернувшись так, что большой Южный Крест нависал над плечом, он двинулся на север легким галопом, стараясь не утомлять кобылу. С поразительной стремительностью занялся рассвет. Тьма отступила, горизонт расширился, и сердце Котса дрогнуло: впереди, на расстоянии пистолетного выстрела, он увидел темную фигуру. Он сразу понял, что это не антилопа: на светлеющем вельде видна была фигура всадника на спине лошади. Котс быстрей погнал кобылу и начал быстро догонять. Всадник еще не подозревал о его присутствии и вел лошадь шагом. Котс узнал гнедого жеребца, хорошую, сильную лошадь, почти не уступающую его собственной.

– Сын шлюхи! – торжествующе рассмеялся он. Жеребец захромал. Неудивительно, что ему пришлось перейти на шаг.

Даже в слабом свете забрезжившего дня было хорошо видно, что жеребец бережет правую переднюю ногу. Должно быть, в стрелку копыта попал острый камень или шип, и идти лошади трудно. Котс поскакал к нему, и беглец обернулся. Это был араб с суровым лицом и курчавой бородой. Он бросил быстрый взгляд на Котса и пустил лошадь тяжелым галопом.

Котс был достаточно близко, чтобы рискнуть и закончить все пистолетным выстрелом. Он поднял пистолет и выстрелил, целясь в широкую спину противника. Должно быть, пуля пролетела близко, потому что араб пригнулся и крикнул:

– Сабли, неверный! Как мужчина с мужчиной!

Младшим офицером Котс провел год в армии ВОК на Востоке. Он хорошо владел разговорным арабским.

– Отличные слова! – крикнул он в ответ. – Остановись и позволь мне засунуть их тебе в горло.

Через двести ярдов жеребец остановился. Араб соскользнул с его спины и повернулся лицом к Котсу, держа в правой руке морскую абордажную саблю. Котс понял, что у него нет огнестрельного оружия; если мушкет и был, при нападении на лагерь он его потерял. Он пеший, у него сабля и, конечно, кинжал. У араба всегда есть кинжал. У Котса огромное преимущество, и никакие донкихотские жесты в его планы не входили. Наклонившись в седле, он понесся на араба.

Но араб оказался проворнее, чем он предполагал. Поняв намерения Котса, он сделал вид, что уклоняется от удара, но в последнее мгновение нырнул под правую руку противника с зажатой в ней саблей и едва коснулся бока скачущей лошади с легкостью, с какой тореадор уходит от нападающего быка. Одновременно он поднял обе руки, вцепился в кожаную куртку Котса и повис на ней всей тяжестью. Это произошло так внезапно и стремительно, что Котс был захвачен врасплох. Он слишком далеко отклонился, не пользовался стременами или уздой, чтобы вернуть себе равновесие, и начал падать с лошади.

Но Котс тоже был боец. Он, как кошка, приземлился на ноги, не выпуская из руки сабли. Араб снова нанес удар справа, нацеленный в голову. И сразу после этого нанес второй, попытавшись разрубить ахиллово сухожилие. Первый удар Котс отразил движением запястья. Но второй был таким быстрым, что ему пришлось подпрыгнуть, чтобы уклониться от лезвия. Он приземлился, потерял равновесие и ударил прямо в темные блестящие глаза араба. Араб отвернул голову, позволив клинку просвистеть над плечом, но он прошел так близко, что срезал клок его бороды под ухом. Они отпрыгнули друг от друга и принялись кружить. Оба даже не запыхались: два воина в превосходной форме.

– Как тебя зовут, сын лживого пророка? – спросил Котс. – Хочу знать, кого я убью.

– Меня зовут Кадем ибн-Абубакер аль-Джури, неверный, – спокойно ответил араб, но глаза его, когда он услышал оскорбление, сверкнули. – А как зовут тебя, если не считать Пожиратель Дерьма?

– Я капитан Эрминиус Котс на службе армии ВОК.

– Ага! – сказал Кадем. – Твоя слава опережает тебя. Ты женат на красивой маленькой шлюхе по имени Нелла, с который спят все мужчины, посещающие мыс Доброй Надежды. Даже я за несколько гульденов получил ее за садами компании, когда недавно был в колонии. Поздравляю тебя. Она знает свое дело, и оно ей нравится.

Оскорбление было таким язвительным и внезапным, что Котс ахнул. Араб знает его имя! От неожиданности его рука дрогнула. Кадем мгновенно набросился на него, и Котсу пришлось торопливо отступать, чтобы уйти от нападения. Они снова начали кружить, сошлись, и Котсу удалось задеть левое плечо противника. Но клинок лишь царапнул кожу, и несколько алых капель упали на грязный рукав одеяния Кадема.

Они обменялись еще десятком ударов, не коснувшись друг друга, потом Кадему повезло и он рассек Котсу бедро, но только кожу. Из-за обилия крови рана казалась, хотя и не была, тяжелой. Тем не менее Котс впервые отступил, и у него заныла правая рука. Вот когда он пожалел о потраченном зря пистолетном выстреле. Кадем улыбался тонкогубой змеиной улыбкой, и вдруг, как и ожидал Котс, в его левой руке появился кривой кинжал.

Кадем начал быстро наступать, выставив вперед правую ногу, его клинок превратился в ослепительный солнечный луч, и Котс отступал перед ним. Попав каблуком в ямку, он едва не упал, но сохранил равновесие и отпрыгнул в сторону так резко, что заболела спина. Кадем подбирался к нему слева. Он точно предвидел действия Котса. Левая сторона была у него слабей. Кадем не знал, что много лет назад во время боя под Яффной Котсу в левую ногу попала пуля. Нога заболела, и он начал дышать тяжелее. Кадем непреклонно и безжалостно теснил его.

К этому времени Котс менее уверенно держал саблю, он перестал нападать прямо и снизил напор. Он слышал собственное свистящее дыхание. И знал, что долго не выдержит. Пот жег глаза, и лицо Кадема начало расплываться.

Неожиданно Кадем отступил и опустил саблю. Он смотрел за плечо Котса. Это могла быть ловушка, и Котс не стал на нее реагировать. Он смотрел на кинжал в левой руке Кадема, стараясь собраться с силами.

И тут услышал за собой стук копыт. Медленно повернулся и увидел Удемана и Рихтера, верхом и в полном вооружении. Их привел Ксиа. Кадем выронил кинжал и саблю, но продолжал стоять, высоко подняв голову и расправив плечи.

– Убить эту свинью, капитан? – спросил Удеман, подъезжая. Карабин он держал на седле перед собой. Котс едва не отдал приказ. Он был потрясен и рассержен. Он понимал, как близко был к смерти, к тому же Кадем назвал Неллу шлюхой. Это, конечно, правда, но смерть ждала всякого, кто так говорил в присутствии Котса. Но капитан сдержался. Этот человек говорил о Доброй Надежде. От него можно кое-что узнать, а позже Котс убьет его своими руками. Это даст ему больше удовольствия, чем если он прикажет сделать это Удеману.

– Я хочу его допросить. Привяжи его за своей лошадью.

До лагеря было почти две лиги. Кадему связали руки и привязали другой конец веревки к кольцу на седле Удемана. Удеман вел Кадема быстрым шагом. Когда пленник падал, он рывком поднимал его, но каждый раз, падая на жесткую землю, Кадем сдирал кожу на коленях и локтях. И когда Удеман втащил его в лагерь, он был покрыт смесью грязи, крови и пота.

Котс спешился и пошел осматривать остальных пленных арабов, захваченных Удеманом.

– Как зовут? – спросил он у двоих, как будто бы не раненых.

– Рашид, эфенди.

– Хаббан, эфенди.

В знак уважения и покорности они коснулись груди и губ. Котс подошел к третьему пленнику. Тот был ранен. Он лежал, свернувшись, как зародыш в чреве, и стонал.

– Как тебя зовут? – спросил Котс и пнул его в живот.

Раненый застонал громче, и свежая кровь потекла у него между пальцами, которыми он зажимал рану в животе. Котс взглянул на Удемана.

– Дурак Гоффель, – объяснил Удеман. – Слишком возбудился. Забыл о приказах и выстрелил в него. Попал в живот. До утра не доживет.

– Вот как! Что ж, лучше он, чем лошадь, – сказал Котс и снял с пояса пистолет. Взвел курок и прижал ствол к голове раненого. Раздался выстрел. Пленный застыл, глаза его закатились. Ноги судорожно задергались, и наконец он затих.

– Напрасная трата доброго пороха, – сказал Удеман. – Надо было позволить мне прикончить его ножом.

– Я еще не завтракал, а ты знаешь, какой я брезгливый. – Котс улыбнулся собственной шутке и убрал дымящийся пистолет в кобуру. Он взмахом руки показал на остальных пленных. – Дай каждому по десять ударов хлыстом по босым ступням, пусть они взбодрятся. После завтрака я снова поговорю с ними.

Котс наложил себе жареного мяса бубала и стал есть, наблюдая за тем, как Удеман и Рихтер бьют пленных по голым ступням.

– Сильные люди, – одобрительно заметил он: пленники при каждом ударе издавали лишь легкие звуки. Он знал, какую боль они испытывают. Котс пальцем вытер миску и, облизывая палец, подошел к Кадему и сел перед ним на корточки. Несмотря на порванную и пыльную одежду, на порезы и синяки, покрывавшие тело, Кадем совершенно явно был главным, и Котс не стал тратить время на остальных. Он взглянул на Удемана и показал на Рашида и Хаббана:

– Уведите этих свиней подальше.

Удеман понял, что Котс не хочет, чтобы они слышали его разговор с Кадемом. Позже он допросит их порознь и сравнит ответы. Котс подождал, чтобы солдаты-готтентоты отвели прихрамывающих арабов подальше и привязали к дереву. Потом снова повернулся к Кадему.

– Итак, ты побывал на мысе Доброй Надежды, возлюбленный Аллахом?

Кадем сверкающими на пыльном лице фанатичными глазами смотрел на него. Но в медлительном мозгу Удемана при упоминании места что-то шевельнулось. Он взял один из мушкетов, захваченных у пленников, и протянул капитану. Сначала Котс посмотрел на оружие рассеянно.

– Ложе, – направил его внимание Удеман. – Видите эмблему на дереве?

Глаза Котса сузились, губы сжались в твердую жесткую линию, когда он увидел рисунок, нанесенный раскаленным железом. Он изображал пушку, девятифунтовую, с длинным стволом, на лафете с двумя колесами. На ленте под пушкой стояли буквы ТКБК.

– Отлично! – Котс поднял голову и посмотрел на Кадема. – Ты один из людей Тома и Дориана Кортни?

И увидел в глубине темных глаз Кадема какую-то вспышку, но она была так быстро погашена, что он не мог сказать, какое чувство она выражает; однако капитан был уверен, что это сильное чувство. Возможно, верность, преданность, а может, что-то другое. Котс сидел и смотрел на пленника.

– Ты знаешь мою жену, – напомнил он, – и я мог бы оскопить тебя за то, как ты о ней говорил. Знаешь ли ты братьев Кортни, Тома и Дориана? Если знаешь, это может спасти твои яйца.

Кадем молча смотрел, и Котс приказал Удеману:

– Задери его одежду, чтобы я мог судить, какого размера нож нам понадобится.

Удеман улыбнулся и нагнулся к Кадему, но не успел до него дотронуться, как Кадем заговорил:

– Я знаю Дориана Кортни, но его арабское имя аль-Салил.

– Это рыжеголовый, – согласился Котс. – Да, я слышал, его так называют. А его брат Том? Тот, кого люди называют Клиб, ястреб.

– Я знаю их обоих, – подтвердил Кадем.

– Ты их приспешник, их холуй, их тварь, их лизоблюд?

Котс сознательно подбирал слова, чтобы вывести араба из себя.

– Я их непримиримый враг, – бросился в ловушку Кадем, ощетинившись от гордости. – И если Аллах добр, однажды я стану их палачом.

Он сказал это с такой яростью и искренностью, что Котс ему поверил. Но ничего не сказал, потому что часто молчание – лучший способ допроса.

А Кадем был так взбудоражен, что продолжал:

– Я носитель священной фатвы, возложенной на меня моим господином правителем Омана калифом Заяном аль-Дином ибн аль-Маликом.

– Как может такой благородный и могучий монарх доверить такую миссию куску протухшей свинины вроде тебя? – насмешливо спросил Котс. И хотя Удеман ни слова не понимал по-арабски, он подхватил издевательский смех капитана.

– Я принц королевской крови, – гневно ответил Кадем. – Мой отец был родным братом калифа. Я его племянник. Калиф доверил мне командование своими армиями, и я сотни раз доказал ему свою верность на войне и в мирное время.

– Однако ты не смог исполнить эту свою священную фатву, – насмехался Котс. – Твои враги по-прежнему преуспевают, а ты в отрепье, привязан к дереву и весь в грязи. Таков оманский идеал могучего воина?

– Я убил повинную в кровосмешении сестру калифа, что было частью моего задания, и так серьезно ранил аль-Салила, что он может умереть от раны. Но если он не умрет, я не буду знать отдыха до того дня, когда закончу свое дело.

– Все это безумный бред, – насмешливо сказал Котс. – Если тобой движет священный долг, почему ты бродишь, как нищий, в глуши, одетый в грязные тряпки, стреляешь из мушкета с эмблемой аль-Салила и пытаешься украсть наших лошадей?

Котс искусно извлекал из пленника сведения. Кадем похвастал, как сумел проникнуть на борт «Дара Аллаха». Как стал ждать возможности и как нанес удар. Он описал убийство принцессы Ясмини и как едва не убил аль-Салила. Потом рассказал, как с помощью трех последователей сбежал с корабля Кортни, когда тот стоял в лагуне, как они ушли от погони и наконец наткнулись на отряд Котса.

В этом рассказе очень многое для Котса было ново, особенно сообщение о том, что братья Кортни бежали из колонии на Доброй Надежде. Должно быть, это произошло после того, как он начал долгую погоню за Джимом Кортни. Однако все звучало очень логично, и Котс не находил в рассказе никаких слабых мест, никаких попыток обмануть его. Все соответствовало тому, что он знал о Кайзере и его намерениях. К тому же именно такого поступка следовало ожидать от Тома и Дориана Кортни.

Он поверил Кадему, но не во всем. Ограничения есть всегда. «Да! – внутренне торжествовал он, никак не проявляя этого внешне. – Исключительная удача. Мне послан союзник, которого я могу привязать к себе стальной цепью – горячей ненавистью, рядом с которой бледнеет моя собственная решимость».

Котс внимательно смотрел на Кадема, принимая решение. Он долго жил среди мусульман, сражался за них и против них достаточно долго, чтобы понимать учение ислама и непреложный кодекс чести, который связывает правоверных.

– Я тоже неумолимый враг Кортни, – сказал он наконец. И увидел, как откровенная ненависть в глазах Кадема мгновенно скрылась за каким-то занавесом.

«Может, я слишком поторопился? – подумал он. – Может, слишком быстро раскрыл свою цель и спугнул добычу? – Он видел, что подозрительность Кадема растет. – Но я уже прыгнул в воду и возвращаться не могу».

Котс повернулся к Удеману.

– Развяжи его, – приказал он, – и принеси ему воды, напиться и умыться. Дай ему поесть, и пусть помолится. Но внимательно следи за ним. Едва ли он попытается сбежать, но не давай ему шансов.

Удемана приказ удивил.

– А что с его людьми? – неуверенно спросил он.

– Пусть остаются связанными и под охраной, – ответил Котс. – Не позволяй Кадему разговаривать с ними. Не подпускай его к ним.

Котс подождал, пока Кадем умоется, поест и совершит торжественный ритуал полуденной молитвы. Только тогда он послал за ним, чтобы продолжить разговор.

Котс вежливо приветствовал Кадема и тем самым сразу изменил его статус: из пленника тот превратился в гостя со всеми обязанностями, которые такой статус налагал на обоих. Потом продолжил:

– Причина, по которой ты нашел меня здесь, в дикой глуши, вдали от поселений человека, в том, что я веду тот же поиск, что и ты. Посмотри на эти следы фургонов. – Он показал, и Кадем посмотрел на них. Конечно, он уже заметил их, когда следил за лошадьми и подкрадывался к лагерю.

– Видишь? – настаивал Котс.

Лицо Кадема оставалось неподвижным как камень. Он уже сожалел о своей несдержанности. Не следовало позволять чувствам взять верх и развязать язык. Он слишком много сказал этому неверному. Он уже понял, что Котс умный и опасный человек.

– Эти следы оставлены четырьмя фургонами единственного сына Тома Кортни, которого ты называешь Клиб.

Кадем мигнул, но выражение его лица не изменилось. Котс позволил ему немного подумать. Потом объяснил, почему Джим Кортни вынужден был оставить колонию.

Кадем по-прежнему слушал молча, но хотя в его взгляде эмоций было не больше, чем в глазах кобры, он напряженно размышлял. Выдавая себя за простого матроса на берегу «Дара Аллаха», он слышал, как все это обсуждали другие моряки. Он знал о бегстве Джима Кортни из колонии.

– Если мы пойдем по этим следам, то обязательно придем на то место на побережье, где отец и сын встретятся, – закончил Котс, и они снова помолчали.

Кадем думал о том, что сказал ему Котс. Он всячески поворачивал его слова в уме, как ювелир поворачивает драгоценный камень в поисках изъяна. И не мог услышать ни одной фальшивой ноты в том, как Котс излагал события.

– Чего ты хочешь от меня? – спросил он наконец.

– У нас общая цель, – ответил Котс. – Я предлагаю договор, союз. Дадим перед лицом Бога и его пророка клятву. Посвятим себя уничтожению наших общих врагов.

– Согласен, – ответил Кадем, и в его взгляд вернулся безумный блеск, который он подавлял. Котсу это показалось более тревожным и угрожающим, чем сабля и кинжал в руках араба, когда они сражались сегодня утром.

Под широкими ветвями дерева верблюжьей колючки, на которых уже появилась свежая листва взамен сожранной саранчой, они дали клятву. Клялись на кинжале Кадема из дамасской стали. Каждый положил другому на язык щепотку крупной соли. Они разделили кусок мяса, каждый проглотил свою часть. Острым как бритва лезвием кинжала они вскрыли вены друг у друга на правом запястье и массировали руку, пока яркая кровь не полилась в их сведенные ладони. Тогда они сжали ладони, так что их кровь смешалась, и держали руки друг друга, пока Кадем произносил чудотворные имена Бога. И наконец обнялись.

– Ты мой брат по крови, – сказал Кадем, и голос его дрожал от могучей связующей силы этой клятвы.

– Ты мой брат по крови, – повторил Котс. Хотя голос его звучал твердо и решительно и он уверенно смотрел в глаза Кадема, клятва его не связывала. Котс не признавал никакого Бога, особенно чуждого Бога этой темнокожей низшей расы. Его интересовала только выгода, и он легко мог нарушить клятву и даже убить своего нового кровного брата без всяких угрызений совести, если сочтет необходимым. Но он знал, что Кадема связывает надежда на спасение и страх перед Божьим гневом.

Кадем в глубине души тоже понимал ненадежность их связи. Этим же вечером, когда они сидели у одного костра и вместе ели, он показал, насколько он проницателен. И предложил Котсу побудительный повод, куда более привлекательный, чем религиозная клятва.

– Я тебе говорил, что я любимец моего дяди калифа. Ты также знаешь силу и богатства Оманской империи. Это царство выходит на Великий океан и на Красное и Персидское моря. Дядя обещал щедро вознаградить меня, если я успешно доведу фатву до завершения. Мы с тобой стали братьями по крови и обещали посвятить себя одному делу. Когда это будет сделано, мы вернемся во дворец калифа на острове Ламу и испытаем его благодарность. Ты примешь ислам. Я попрошу дядю поставить тебя во главе всех армий на африканском побережье. Попрошу сделать тебя губернатором провинции Монаматапа, земли, из которой приходят золото и рабы Опета. Ты станешь большим и неисчислимо богатым человеком.

Словно бы течение подхватило Котса и быстро понесло.

Теперь они двигались по следам фургонов с удвоенной одержимостью. Даже Ксиа заразился этим стремлением к цели. Дважды пересекали они следы стада слонов, шедшего с севера. Возможно, каким-то чудесным образом слоны тоже знали об изобилии, которое принес этой земле дождь. Котс издалека в подзорную трубу наблюдал за стадами серых гигантов, но проявил к ним лишь беглый интерес. Он не позволит, чтобы добыча слоновой кости отвлекла его от главного поиска.

Он приказал Ксиа обойти стада, и они продолжали двигаться дальше, оставив слонов в покое. Котс и Кадем негодовали из-за каждого часа задержки и безжалостно подгоняли людей и лошадей.

Они пересекли широкую проплешину, оставленную саранчой, и миновали обширные равнины. И оказались в стране широких рек и густых лесов, где воздух был насыщен ароматом диких цветов.

Их окружала прекрасная, величественная природа, и обещание еще более богатых земель вело их вперед.

– Мы уже недалеко от фургонов, – сулил Ксиа, – и с каждым днем приближаемся.

Потом они подошли к слиянию двух рек: широкого глубокого потока и меньшего притока. Ксиа удивился увиденному. Он провел Котса и Кадема через поле гниющих, обожженных солнцем человеческих останков, изгрызенных и разбросанных гиенами и другими падальщиками. Ему не было необходимости показывать брошенные копья, ассегаи и щиты, обтянутые сыромятной кожей, многие – пробитые мушкетными пулями.

– Здесь была большая битва, – сказал Ксиа. – Эти щиты и ассегаи принадлежат воинам свирепого племени нгуни.

Котс кивнул. Нет человека, который бы жил и путешествовал по Африке и не слышал легенды о воинственном племени нгуни.

– Хорошо! – сказал он. – Расскажи, что еще ты здесь видишь.

– Нгуни напали на фургоны Сомойи, которые стояли здесь, на перешейке между двумя реками. Он хорошо выбрал место: его спина и бока защищены водой. Нгуни напали на него спереди. Он перебил их как цыплят.

Ксиа рассмеялся и восхищенно покачал головой.

Котс подошел к кратеру посреди опустошенного пространства, перед которым стояли фургоны.

– А это что? – спросил он. – Что произошло здесь?

Ксиа поднял с земли кусочек обожженного запального шнура и помахал им. Хотя он раньше видел и такой шнур, и взрывы, ему не хватало слов, чтобы описать это. Он изобразил поджигание шнура и с шипением пробежал дорогой, по которой распространялось пламя. Добежав до кратера, он закричал: «Ба-бууф!» и высоко подпрыгнул, чтобы изобразить взрыв. Потом упал на спину и забил ногами, трясясь от смеха. Это было так выразительно, что даже Котс засмеялся.

– Клянусь сифилитической дырой шлюхи, – хохотал он, – этот щенок Кортни заложил мину под воинов, когда те штурмовали фургоны. Нам придется поостеречься, когда нагоним его. Он вырос таким же хитрым, как его отец.

Ксиа потребовался весь остаток дня, чтобы до конца разгадать тайны поля битвы, занимавшего обширный участок вельда. Он показал, куда бежали воины и как Джим Кортни и его люди верхом преследовали их и стреляли в убегающих.

Наконец они подошли к заброшенному лагерю нгуни, и Ксиа едва не потерял дар речи, когда понял, сколько скота захватил Джим.

– Как трава! Как саранча! – пищал он, показывая на следы стад, которых гнали на восток.

– Тысяча голов? – гадал Котс. – Пять тысяч? Может, больше?

И попытался оценить примерную стоимость этого скота, если бы удалось довести его до Доброй Надежды.

«В банке Батавии не хватит гульденов, – решил он наконец. – Одно несомненно. Когда я его захвачу, Удеман и эти вонючие готтентоты не увидят ни сантима. Я скорее убью их, чем отдам хотя бы гульден. Когда я здесь закончу, губернатор ван де Виттен по сравнению со мной будет нищим».

Но это было еще не все. Когда вошли в лагерь, Ксиа провел их на дальний край, где стояло ограждение, сделанное из прочных древесных стволов, перевязанных веревками из коры.

Котс никогда не видел такого прочного сооружения, даже в постоянных поселках племен. «Может, это склад зерна?» – гадал он, спешиваясь и входя. Еще больше удивило его то, что внутри он обнаружил конструкции, похожие на стойки для сушки и копчения. Но под ними не было ни следа углей или пепла. Да и древесина, использованная в этих конструкциях, казалась чересчур массивной для такой цели. Было ясно, что стойки должны были выдерживать гораздо большую тяжесть, чем куски мяса.

Ксиа пытался сказать ему что-то. Он вспрыгивал на стойки и повторял слово «цыплята». Котс раздраженно нахмурился. Это не курятник, даже не страусятник. Он покачал головой. Ксиа начал новое мимическое представление, держа перед собой одну руку, как большой нос, а другой хлопая себя по виску, как большим ухом. Котс задумался, потом вспомнил, что на языке племени сан слова «цыпленок» и «слон» звучат почти одинаково.

– Слон? – спросил он и коснулся своего пояса, украшенного слоновой костью.

– Да! Да! Ты совсем глупый человек, – энергично кивнул Ксиа.

– Ты с ума сошел? – спросил Котс по-голландски. – Ни один слон сюда не войдет.

Ксиа спрыгнул со стойки и порылся под ней. Потом выполз оттуда. И показал Котсу, что нашел. Это был незрелый бивень, вырезанный у слоненка. Длиной всего в предплечье Ксиа и такой тонкий, что в самом толстом месте Ксиа мог охватить его большим и указательным пальцами. Когда опустошали склад, его, должно быть, просмотрели. Ксиа помахал им перед лицом Котса.

– Слоновая кость?

Котс начал понимать. Пять лет назад, когда он был адъютантом губернатора Батавии, губернатор нанес официальный визит султану Занзибара. Султан гордился своим собранием слоновьих бивней. Он пригласил губернатора и его свиту в свою сокровищницу. Там бивни держали почти на таких же стойках, чтобы уберечь их от сырости пола.

– Слоновая кость! – Котс тяжело дышал. – Это все были бивни!

Он представил себе загруженные стойки и попытался оценить стоимость такого сокровища.

– Клянусь черным ангелом, это еще одно сокровище, не меньше стад скота!

Он повернулся и вышел из склада.

– Сержант! – взревел он. – Сержант, пусть люди немедленно садятся верхом. Пните под коричневые задницы наших арабских друзей. Выезжаем немедленно. Надо догнать Джима Кортни раньше, чем он доберется до побережья и окажется под защитой пушек кораблей своего отца.

Они двигались на восток по следу стад – утоптанной дороге почти в милю шириной, на которой вся трава была съедена или прибита к земле.

– Идти по этому следу мог бы слепой в безлунную ночь, – сказал Котс Кадему, ехавшему с ним рядом.

– Этот поросенок станет отличной наживкой для большого кабана, – с мрачной решимостью согласился Кадем. Они ожидали, что в любой миг настигнут фургоны и стада угнанного скота. Однако день проходил за днем, но, хотя ехали они быстро и Котс пользовался любой возможностью, чтобы в подзорную трубу осмотреть местность впереди, ни следа фургонов или скота они не видели.

Каждый день Ксиа заверял, что они быстро догоняют беглецов. По следу он мог сообщить Котсу, что в дороге Джим охотится на слонов, пока его караван неторопливо движется.

– Это его задерживает? – спросил Котс.

– Нет-нет, он уходит вперед, перед караваном.

– Тогда мы можем застать караван врасплох, когда Кортни не будет и он не сможет его защищать.

– Сначала нужно его догнать, – предупредил Кадем, а Ксиа сказал, что если они слишком приблизятся к каравану, прежде чем будут готовы на него напасть, Баккат сразу обнаружит их присутствие.

– Точно так же, как я обнаружил этих коричневых бабуинов, – он презрительно показал на Кадема и остальных арабов, – когда они подбирались к нам. И хотя Баккат не сравнится с Ксиа, могучим охотником, в наблюдательности и колдовстве, он не дурак. Я видел его следы. Каждый вечер, когда фургоны останавливаются, он уходит назад по следу.

– Откуда ты знаешь, что это был Баккат? – спросил Котс.

– Баккат мой враг, и я узнаю его следы среди следов всех людей, живущих на земле.

Потом Ксиа указал на другие обстоятельства, которые Котс до сих пор не принимал во внимание. Следы ясно показывают, что Джим Кортни, помимо скота, добавил к своему каравану еще кое-что: людей, множество людей. Ксиа считал, что их не меньше пятидесяти, хотя может быть и сто; с ними придется биться при нападении на фургоны. Ксиа использовал все свои заклинания и весь свой ум, чтобы определить, что это за люди.

– Это большие, гордые мужчины. Об этом я сужу по их походке, по величине ступней и длине шагов, – сказал он Котсу. – Они вооружены. Это свободные люди, а не рабы или пленники. Они идут с Сомойей добровольно и охраняют его стада. Мне кажется, это нгуни, которые будут сражаться, как воины.

Котс по опыту уже знал, что мнению маленького бушмена можно доверять. До сих пор он никогда не ошибался в таких делах.

С прибытием к верховым мушкетерам подкрепления, такого многочисленного и опытного, Джим Кортни обзавелся значительной силой, и Котс не должен ее недооценивать.

– Их во много раз больше, чем нас. Схватка будет нелегкой.

Котс обдумывал новость.

– Внезапность, – сказал Кадем. – На нашей стороне внезапность. Мы можем выбрать время и место нападения.

– Да, – согласился Котс. К этому времени он уже высоко ценил араба как воина. – И мы не должны профукать это преимущество.

Одиннадцать дней спустя они оказались на краю крутого откоса. На юге возвышались покрытые снегом горные вершины, но впереди местность резко понижалась, переходя в путаницу холмов, ущелий и лесов. Котс спешился и положил подзорную трубу на плечо Ксиа. И вскрикнул, увидев вдалеке синеву, голубой оттенок океана.

– Да! – воскликнул он. – Я был прав. Джим Кортни направляется в залив Рождества, чтобы сесть на корабли отца. Впереди в сотне лиг – берег.

Прежде чем он сумел порадоваться, что так долго и настойчиво преследовал беглецов, его внимание привлекло нечто еще более значительное и привлекательное.

На широком просторе равнин и лесов под собой он увидел на большом пространстве светлые облака пыли, а когда направил на них подзорную трубу, разглядел под этими облаками большие движущиеся стада скота, медленные и темные, как пролитое на ковер вельда масло.

– Мать сатаны! – воскликнул он. – Вот они! Наконец-то они мои!

Он с трудом сдержал воинственное стремление немедленно поскакать вниз. И заставил себя думать обо всех обстоятельствах и непредвиденных случайностях, которые они с Кадемом обсуждали накануне вечером.

– Они передвигаются медленно, как стада на пастбищах. Мы можем позволить себе дать людям и лошадям отдых и подготовиться к нападению. Тем временем я пошлю Ксиа вперед, разведать диспозицию Джима Кортни, определить направление его движения, выяснить, кто его новые люди и в каком порядке размещены всадники.

Кадем, разглядывая местность впереди, согласно кивнул.

– Мы можем опередить их и залечь в засаде. Может, в каком-нибудь узком месте горного перевала или у брода на реке. Прикажи Ксиа подыскать такое место.

– Что бы ни случилось, нельзя позволить им добраться до залива Рождества: там их уже могут ждать корабли, – сказал Котс. – Надо напасть раньше, иначе против нас будут не только сабли и мушкеты, но пушки и картечь.

Котс опустил подзорную трубу и схватил Ксиа за затылок, чтобы тот понял серьезность приказа. Ксиа выслушал и понял по меньшей мере каждое второе слово из приказа Котса.

– Я найду вас здесь, когда вернусь, – согласился Ксиа, когда Котс закончил свое наставление. И не оглядываясь начал спускаться по откосу. Готовиться к выполнению задания ему не нужно было: все свое имущество Ксиа носил на спине.

Он вышел незадолго до полудня и на исходе дня настолько приблизился к стадам, что слышал низкое мычание животных. Ксиа старательно скрывал свой след и близко не подбирался. Несмотря на свое бахвальство, он уважал способности Бакката. Он принялся обходить стада по кругу, чтобы установить точное расположение фургонов Сомойи. Стада затоптали след колес, даже Ксиа было трудно его отыскать и прочесть.

Он поравнялся с фургонами, но примерно в лиге к северу от их маршрута, когда неожиданно остановился. Сердце его забилось, как копыта бегущих зебр. Он смотрел на изящный маленький отпечаток в пыли.

– Баккат, – прошептал Ксиа. – Мой враг. Я узнаю твой след повсюду, ибо он отпечатан у меня в сердце.

Он тут же забыл все приказы и наставления Котса и целиком сосредоточил силы на следе.

– Он идет быстро и с какой-то целью. Идет прямо, не останавливается и не медлит. Не проявляет осторожности. Если я когда-нибудь могу застать его врасплох, то именно сегодня.

Забыв обо всем, он отказался от первоначальной цели и пошел по следу Бакката, которого ненавидел больше всего на свете.

Рано утром Баккат услышал медовую птицу. Она порхала над вершинами деревьев, издавая тот своеобразный гудящий звук, который может означать только одно. У Бакката потекли слюнки.

– Приветствую тебя, мой сладкий друг, – сказал он и остановился под деревом, у которого птица заманчиво выписывала круги. Она увидела, что привлекла внимание Бакката, и ее движения стали более проворными. Оставив ветку, у которой кружила, птица перелетела к соседнему дереву.

Баккат колебался. Он взглянул на квадрат фургонов, вставших лагерем на противоположном конце поляны, примерно в миле от него. Если он побежит рассказать Сомойе, куда идет, птица может разочароваться и до его возвращения улететь. Сомойя может запретить ему идти за птицей. Баккат облизнул губы: он почти чувствовал сладкий, густой и липкий вкус меда на языке. Ему ужасно захотелось меда. «Я буду отсутствовать недолго, – успокаивал он себя. – Сомойя даже не заметит, что я уходил. Они с Веландой, наверно, играют в маленьких деревянных кукол».

Так Баккат называл резные шахматы, которые так часто занимали пару, заставляя забывать обо всем вокруг. И Баккат побежал за птицей.

Медовая птица увидела, что он идет, и запела, перелетая к соседнему дереву, а потом к следующему. Баккат, идя за ней, тоже запел:

– Ты ведешь меня к сласти, и я люблю тебя за это. Ты прекрасней нектарницы, мудрей совы, больше орла. Ты повелитель всех птиц.

Конечно, это неправда, но медовой птице будет приятно такое услышать.

Весь остаток утра Баккат бежал по лесу, и в полдень, когда на лес обрушилась жара и все звери и птицы смолкли и погрузились в дремоту, птица наконец села на верхние ветви дерева тамбути и мелодия ее песни изменилась.

Баккат понял, что птица говорит ему:

– Мы пришли. Здесь улей, он полон золотого меда. Теперь мы с тобой наедимся до отвала.

Баккат встал под деревом тамбути, закинул голову и посмотрел наверх. Он видел пчел, освещенных лучами солнца, как пылинки; пчелы влетали в дупло. Баккат снял с плеча лук и колчан, топор и кожаный походный мешок. Все это он осторожно уложил у подножия ствола. Медовая птица поймет это как обещание непременно вернуться. Однако, чтобы быть уверенным, что обойдется без недоразумений, Баккат объяснил птице:

– Подожди меня здесь, мой маленький друг. Мне нужно найти лиану, чтобы приманить пчел.

Нужное ему растение он нашел на берегу ближайшего ручья. Лиана поднималась по стволу свинцового дерева, обвиваясь вокруг него, как змея. Листья у нее как капельки слез, а крошечные цветы – ярко-алые. Баккат осторожно срывал листья, стараясь не повредить растение больше необходимого, потому что оно очень ценно. Убить его – грех против природы и племени сан.

С охапкой листьев в поясной сумке он пошел дальше и дошел до рощи хинных деревьев. Выбрал дерево подходящей для его целей толщины и кольцом надрезал кору. Потом содрал часть коры, скатал в трубку и перевязал веревкой из коры. Потом бегом вернулся к дереву с медом. Увидев, что он возвращается, медовая птица с облегчением разразилась лихорадочным чириканьем.

Баккат присел у ствола дерева и развел маленький огонек в трубе из коры. Он подул в один конец трубы, создавая тягу, и уголья горячо засверкали. Баккат бросил на них несколько листьев и цветов лианы. Сгорая, они превращались в острый ароматный дым. Баккат заткнул трубку, надел на плечо топор и принялся карабкаться по стволу. Поднимался он быстро, как мартышка. Непосредственно под дуплом обнаружил удобную ветку и сел на нее. Вдохнул восковой запах улья и прислушался к глубокому, басистому голосу роя в глубине пустого ствола. Изучив вход в улей, он наметил первый надрез, потом поместил один конец трубки из коры в дупло и осторожно дунул в него дымом. Немного погодя гудение стихло, пчелы словно уснули.

Баккат отложил трубку и приготовился, легко балансируя на ветке. Взмахнул топором. Когда удар сотряс ствол, из улья вылетели несколько пчел и зажужжали над головой Бакката, но дым листьев лианы притупил их воинственные инстинкты. Одна или две ужалили Бакката, но он не обратил на это внимания. Быстрыми сильными ударами он прорубил в стволе квадратное отверстие, обнажив сомкнутые ряды сотов.

Потом он спустился на землю и отложил топор. На ветку под дуплом он вернулся с кожаным мешком через плечо. Бросил на уголья еще листьев и вдул в расширенное отверстие густой ароматный дым. Когда рой снова замолчал, он просунул руку глубоко в дыру. Пчелы сидели у него на руках и плечах, а он по одному доставал соты и осторожно укладывал в мешок. Когда улей опустел, он поблагодарил пчел за щедрость и извинился за грубость.

– Скоро вы очнетесь от дыма, которым я вас одурил, и сможете починить улей и снова заполнить его медом. Баккат всегда будет вашим другом, он испытывает к вам глубокое уважение и благодарность, – сказал он пчелам.

Потом он спустился на землю и срезал с дерева тамбути кусок коры в форме подноса, чтобы выложить на него богатый дар медовой птице. Выбрал самый аппетитный, полный желтых личинок кусочек для своего маленького друга и сообщника: он знал, что птица любит их почти так же, как он.

Собрав свое имущество, Баккат повесил кожаный мешок через плечо. В последний раз поблагодарил птицу и попрощался. Как только он отошел, птица слетела с вершины дерева, села на полные золотистого меда соты и принялась поедать сочных личинок. Баккат улыбнулся и некоторое время снисходительно смотрел на нее. Он знал: она съест все, даже воск, потому что она единственная способна переварить эту часть богатства.

Он напомнил маленькой птице легенду о жадном человеке из племени сан, который очистил улей и ничего не оставил птице. В следующий раз птица привела его к дуплу, в котором свернулась большая черная мамба. Змея ужалила обманщика, и он умер.

– Когда мы встретимся в следующий раз, не забудь, что я обошелся с тобой хорошо и справедливо, – сказал Баккат птице. – Я снова найду тебя. Да заботится о тебе Кулу-Кулу.

И он пошел в сторону фургонов. По дороге он засовывал руку в мешок, отламывал кусочки сотов, совал себе в рот и счастливо распевал.

Пройдя полмили, у перехода через ручей, он резко остановился и изумленно посмотрел на отпечатки человеческих ног на глине. Люди, оставившие совсем недавно эти следы, не пытались их скрыть. Это были люди племени сан.

Сердце Бакката дрогнуло, как у газели. Только увидев эти свежие следы, он понял, как тоскует по своему племени. Он жадно разглядывал след. Их пятеро, двое мужчин и три женщины. Один мужчина старик, второй намного моложе. Баккат определил это по длине и энергичности шага. Одна женщина старая. Она с трудом хромает на кривых ногах. Вторая в расцвете сил, с сильным, решительным шагом. Она возглавляет шествие своей семьи.

Тут взгляд Бакката упал на последний, пятый след, и он почувствовал, как сильное желание стиснуло его сердце. Отпечатки изящные, пленительные, как рисунки художников его племени. Баккат почувствовал, что от их красоты способен заплакать. Пришлось сесть и немного посидеть, чтобы опомниться. Мысленно он видел девушку, оставившую эти следы, чтобы он ее нашел. Чутье подсказывало ему, что она очень молода, но изящна, гибка и девственна. Баккат встал и пошел по следам в лес.

На противоположном берегу он дошел до места, где мужчины отделились от женщин и ушли между деревьями на охоту. Отсюда женщины начали собирать дикий урожай вельда. Баккат видел, где они срывали плоды, где выкапывали заостренными палками, которые несли с собой, съедобные коренья.

Он шел по следу девушки и видел, как быстро и уверенно она работает. Не ошибалась при выкапывании, не тратила зря сил, и Баккату было ясно, что она знает каждое растение, каждое дерево, какое встречает. Ядовитые и безвкусные растения она не трогала, но срывала питательные и вкусные.

Баккат восхищенно хихикнул.

– Умная малышка. Тем, что она собрала после переправы через ручей, можно накормить всю семью. Настоящая жена для мужчины.

Впереди в лесу он услышал голоса: женщины за работой перекликались. У одной голос мелодичный и сладкий, как призыв иволги, этой золотой певицы лесных вершин.

Эти голоса вели его так же безошибочно, как птица во время охоты за медом. Неслышный и невидимый, шел он за девушкой. Она работала у густого куста. Он слышал, как она втыкает заостренную палку в землю. Наконец он оказался достаточно близко, чтобы, заслоненный ветвями и листвой, разглядеть ее движения. Неожиданно она вышла на открытое место, прямо напротив Бакката. Все одиночество долгих лет исчезло, как мусор, в мощном потоке новых переживаний.

Девушка великолепна, крошечная и совершенная. Кожа ее блестит, как полуденное солнце. Лицо – золотой цветок. Губы полные, в форме лепестков. Она подняла изящную руку, большим пальцем стерла капли пота над изогнутыми бровями и стряхнула их. Они сверкнули в воздухе. Баккат был так близко, что одна капля упала на его пыльную икру. Девушка, не подозревая о его присутствии, начала уходить. Поблизости одна из женщин спросила:

– Пить хочешь, Лети? Может, вернемся к ручью?

Девушка остановилась и оглянулась. Спереди на ней был только маленький кожаный передник, украшенный раковинами каури и бусами, сделанными из кусочков скорлупы страусовых яиц. Рисунок из раковин и бус сообщал, что она девственница, с ней еще не был мужчина.

– Во рту у меня сухо, как в пустыне. Пойдем.

Лети рассмеялась, отвечая матери. Зубы у нее маленькие и очень белые.

В это мгновение вся жизнь Бакката изменилась. Девушка уходила, весело подрагивали ее маленькие груди, покачивались обнаженные полные ягодицы. Баккат не делал попытки остановить или задержать ее. Он знал, что сможет найти ее везде и всегда.

Когда она исчезла, он медленно вышел из убежища. Потом вдруг высоко подпрыгнул и побежал делать любовную стрелу. На краю ручья выбрал ровный стебель тростника и приложил к нему все свои способности художника. Раскрасил мистическими рисунками и узорами. Для рисунков он выбирал из своего рога желтый, белый, красный и черный цвета. Стебель он украсил перьями бананоеда-турако, а острие стрелы прикрыл клочком дубленой шкуры антилопы-прыгуна и перьями нектарницы, чтобы стрела не ранила Лети и не причинила ей боли.

– Она прекрасна, – восхитился своей работой Баккат, когда закончил. – Но Лети прекрасней.

Ночью он отыскал стоянку семьи Лети. Семья временно заняла пещеру на скалистом берегу ручья. Баккат в темноте подполз близко и слушал обычный незначащий разговор. Из него он узнал, что старик и старуха – дед и бабушка Лети, а другая пара – ее отец и мать. Старшая сестра Лети недавно нашла себе хорошего мужа и покинула семью. Остальные члены семьи посмеивались над Лети. Первая менструация у нее случилась уже три месяца назад, но она все еще девственница и не замужем. Лети повесила голову: она стыдилась своей неспособности найти мужа.

Баккат отошел от входа в пещеру и выше по течению ручья нашел место для сна. Но еще до рассвета он вернулся, а когда женщины вышли из пещеры и направились в лес, тайком пошел за ними. Собирая дары природы, они перекликались и пересвистывались, но спустя какое-то время Лети отделилась от остальных. Баккат подбирался к ней со всем своим мастерством охотника.

Она выкапывала толстый корень растения тиски, разновидности дикого маниока. Наклонилась, поставив ноги прямо, и раскачивалась в такт движениям палки для копания. Между ее бедрами виднелись выступающие половые губы, пухлый маленький зад был поднят к небу.

Баккат подполз ближе. Дрожащими руками поднял маленький церемониальный лук и нацелился любовной стрелой. Но рука ему, как всегда, не изменила, и Лети взвизгнула от удивления и высоко подпрыгнула, когда любовная стрела ударила ее в зад. Она повернулась, обхватив себя обеими руками, и на лице у нее было выражение удивления и гнева. Тут она увидела у своих ног стрелу и осмотрела молчаливый буш. Потерла ягодицы, и зуд от удара стрелы унялся. Тут ее медленно охватила стыдливость.

Баккат появился так близко и неожиданно, что она удивленно ахнула. Она смотрела на него. Широкая сильная грудь. Крепкие ноги и руки. Она сразу увидела – по его осанке и по тому, как он держит оружие, – что он могучий охотник и будет хорошо снабжать семью. На поясе у него рог с красками – принадлежность художника, а это означает, что он занимает высокое положение в обществе сан и человек уважаемый. Лети скромно опустила глаза и прошептала:

– Ты такой высокий. Я вижу тебя издалека.

– Я тоже вижу тебя издалека, – ответил Баккат, – потому что твоя красота освещает лес, как восходящее солнце.

– Я знала, что ты придешь, – сказала она, – потому что твое лицо нарисовано у меня в сердце с самого рождения.

Лети робко подошла к Баккату, взяла его за руку и отвела к своей матери. В другой руке она несла любовную стрелу.

– Это Баккат, – сказала она и протянула матери стрелу. Мать закричала, и на крик явилась бабушка, кашляющая, как квохчет цесарка. Старшие женщины с песнями и танцами пошли вперед, в пещеру. Лети и Баккат двигались за ними, по-прежнему держась за руки.

Баккат подарил деду Лети кожаный мешок, полный дикого меда. Он не мог бы принести более ценный подарок. И не только потому, что все они любили сласти: подарок доказывал, что Баккат способен прокормить жену и детей. Семья поедала мед, но Баккат к нему не притронулся, ведь он даритель. После каждого глотка Лети облизывала губы и улыбалась ему. Они говорили при свете костра до темноты. Баккат рассказал, кто он, каков тотем его племени, перечислил предков. Дед многих из них знал и хлопал в ладоши, узнавая знакомые имена. Лети сидела с женщинами, которые не участвовали в разговоре мужчин. Наконец Лети встала и подошла туда, где между двумя мужчинами сидел Баккат. Она взяла его за руку и отвела в глубину пещеры, где расстелила свой тюфяк для сна.

Они ушли на следующий день ранним утром. Все имущество Лети было завернуто в ее тюфяк, и она без усилий несла этот сверток на голове. Баккат шагал впереди. Они шли быстро – так они могут без перерывов идти с утра до вечера. На бегу Баккат пел охотничьи песни своего племени, и Лети вплела в них свой милый детский голос.

Ксиа сидел в густых зарослях напротив входа в пещеру. Он видел, как вышла на рассвете пара. Весь предыдущий день он наблюдал за ухаживаниями Бакката. Несмотря на свою ненависть к Баккату, Ксиа захватил древний брачный ритуал. Во власти похотливой дрожи он смотрел, как мужчина и женщина исполняют свои роли. Ему хотелось увидеть заключительный акт совокупления, прежде чем он вмешается и отомстит Баккату.

– Баккат опять сорвал прекрасный цветок. – Тот факт, что Лети женщина его врага, делал ее еще желаннее для Ксиа. – Но он недолго будет наслаждаться им.

Ксиа радостно усмехнулся и позволил паре уйти в лес. Он не будет приближаться, потому что, хоть Баккат сейчас увлечен своей новой спутницей, он тем не менее опасный соперник. Но Ксиа не торопится. Он охотник, а главное достоинство охотника – терпение. Настанет время, когда девушка и Баккат разделятся, пусть даже ненадолго. Вот тогда пробьет его час.

Незадолго до полудня Баккат наткнулся на небольшое стадо буйволов. Ксиа видел, как он оставил свой мешок и имущество под присмотром Лети, а сам пополз вперед. Он выбрал полувзрослую телку, у которой мясо сладкое и нежное, не такое жилистое и с душком, как у животных постарше. К тому же телка не такая крупная, и яд на нее подействует быстрее. Держась против ветра, Баккат искусно перемещался, пока не оказался непосредственно за телкой. Отсюда он мог послать стрелу в тонкую кожу возле ануса и гениталий. В других местах толстую шкуру не удалось бы пробить стрелой. Сеть кровеносных сосудов вокруг телесных отверстий телки быстро донесет яд до сердца. Выстрел оказался точным, и встревоженная телка убежала вместе со всем стадом. Древко стрелы сломалось, но заостренный отравленный наконечник засел глубоко. Телка успела пробежать совсем немного: яд начал действовать, и она перешла на шаг.

Баккат и Лети терпеливо шли за ней. Солнце передвинулось по небу всего на несколько пальцев, а телка уже остановилась и легла. Баккат и его маленькая женщина присели поблизости. Наконец животное застонало и повернулось на бок. Баккат и Лети запели. В песне они восхваляли телку и благодарили ее за то, что она отдала им мясо, чтобы они могли наесться. Потом они подошли, чтобы освежевать тушу.

Вечером они остановились на привал еще при свете и развели костер.

Хотя на солнце мясо скоро начнет разлагаться, они будут оставаться здесь, отгоняя стервятников и других падальщиков, пока не съедят всю телку. Лети развела костер и поджарила куски печени и полоски мяса со спины. После еды Баккат отвел ее к спальному тюфяку и они совокупились. Ксиа подобрался поближе, чтобы не пропустить завершение ухаживания. Когда Баккат и Лети, вцепившись друг в друга, в один голос закричали, Ксиа согнулся и с дрожью одновременно с Баккатом выпустил струю спермы. И прежде чем Баккат пришел в себя, исчез в кустах.

– Дело сделано, – прошептал Ксиа, – и Баккату пришла пора умереть. Он смягчен любовью, он успокоился. Лучшего времени не может быть.

На рассвете Ксиа наблюдал, как Лети встала с тюфяка, где лежала рядом с мужем, и склонилась к углям, раздувая огонь. Когда пламя ярко разгорелось, она вышла из лагеря и направилась к кустам, у которых ждал Ксиа. Она тщательно осмотрелась, потом развязала нить своего передника, отложила его в сторону и присела. Пока она была занята, Ксиа подобрался к ней сзади. И как только она встала, набросился на нее. Ксиа был силен и стремителен. У Лети не было даже возможности крикнуть, прежде чем он зажал ей рот и нос ее же передником. Он легко держал ее, пока вставлял в рот кляп и связывал полосками коры, заготовленными с утра. Потом он взвалил ее на плечо и унес. Ксиа не пытался скрывать свой след. Девушка – приманка. Баккат пойдет за ней, и Ксиа будет его ждать.

Накануне вечером Ксиа тщательно разведал местность и точно знал, куда относит девушку. Он выбрал одинокий холм недалеко от лагеря. У холма крутые каменистые склоны, поэтому с высоты можно наблюдать за подходами со всех сторон. Ксиа обнаружил только одну тропу, ведущую наверх, и эта тропа на всем протяжении была открыта для лучника на вершине.

Девушка была маленькая и легкая. Ксиа бежал быстро и легко. Вначале она брыкалась и извивалась, но он смеялся и говорил ей:

– Каждый раз как ты будешь это делать, я буду тебя наказывать.

Она не обратила внимания на его предупреждение и продолжала пинаться. И при этом стонала и что-то бормотала сквозь кляп.

– Ксиа велел тебе молчать, – сказал он и ногтями прищемил сосок. Ногти были острые, как кремневые ножи, и из нанесенной ими раны закапала кровь. Лети пыталась кричать, ее лицо исказилось от усилий. Она продолжала извиваться и бороться, пробуя ударить его головой по лицу. Он взял ее второй сосок и так сжал ногти, что они почти встретились в ее нежной плоти. От боли Лети замерла, а он двинулся по крутой тропе на холм. Сразу под вершиной была расселина между двумя камнями. Ксиа уложил ее туда, потом осмотрел путы. Он связывал Лети впопыхах и теперь заново связал по ногам и рукам. Убедившись, что она связана прочно, он вытащил кожаный передник у нее изо рта. Она отчаянно закричала.

– Да, – рассмеялся он. – Покричи. Твой крик приведет ко мне Бакката, как писк раненой газели приводит леопарда.

Она зашипела и плюнула в него.

– Мой муж могучий охотник. Он убьет тебя за это.

– Твой муж трус и хвастун. Еще до того как сегодня зайдет солнце, я сделаю тебя вдовой. Ночью ты разделишь со мной тюфяк. А завтра снова будешь замужем.

Он сделал несколько танцевальных па и приподнял свою набедренную повязку, чтобы показать, что уже готов.

Ксиа спрятал среди камней свой топор, лук и колчан и теперь отыскал их. Он проверил тетиву, натягивая лук до предела. Потом открыл кожаную крышку колчана и извлек стрелы. Все они были из тонкого тростника, украшены орлиными перьями. Каждый наконечник был тщательно обмотан куском ткани и перевязан шнурком. Ксиа перерезал шнурок и снял ткань, очень осторожно. Наконечники стрел выточены из кости, они острые, как иголка, и снабжены шипами. И потемнели от яда, изготовленного из личинок определенного вида насекомых, которых варят до тех пор, пока варево не станет густым и липким, как мед. Царапина, оставленная такой стрелой, причиняет смерть, неотвратимую и мучительную, и Ксиа держал острия обмотанными, чтобы случайно не поцарапаться самому.

Лети узнала это смертельное оружие. Она видела, как ее отец и дед с его помощью убивали самую крупную дичь. С детства ее научили, что она не должна прикасаться даже к колчану со стрелами. И теперь она с ужасом смотрела на них. Ксиа поднес одну стрелу к ее лицу.

– Вот эту я выбрал для Бакката.

Он сделал вид, что бьет ее по лицу, остановив острие всего в пальце от ее глаза. Лети в ужасе прижалась к камню и снова закричала изо всех сил:

– Баккат, муж мой! Опасность! Тебя поджидает враг!

Ксиа стоял, прижав лук к мускулистому плечу, открытый колчан с ядовитыми стрелами под рукой.

– Меня зовут Ксиа, – сказал он Лети. – Скажи ему мое имя, и он будет знать, что его ждет.

– Ксиа! – закричала она. – Это Ксиа!

И эхо вернуло ей это имя:

– Ксиа! Ксиа!

«Ксиа!» Баккат услышал этот крик, который лишь подтвердил то, что Баккат уже прочел по следу. Звук голоса Лети наполнил его сердце радостью и ужасом: радостью от того, что она жива, и ужасом, потому что она в руках страшного врага. Он посмотрел на холм, с которого доносился крик. Увидел только один путь на вершину, и стремление броситься по этой тропе было так сильно, что он едва удержался. Баккат впился ногтями правой руки в ладонь, чтобы боль привела его в чувство, и принялся изучать каменистые склоны холма.

– Ксиа хорошо выбрал место, – произнес он вслух. Он снова обдумал единственный путь на вершину и понял, что это смертельная ловушка. Ксиа будет сидеть наверху и стрелять в него на всем пути.

Баккат обошел холм и на противоположной стороне наметил иной маршрут. Кое-где склон такой крутой и опасный, что, может быть, там не подняться: ошибка приведет к падению на камни внизу. Однако этот маршрут почти на всем протяжении скрыт от наблюдателя наверху и становится виден только перед самой вершиной. Лишь на последней части подъема Баккат будет виден наблюдателю на вершине холма.

Баккат бегом вернулся в лагерь. Он отложил лук и стрелы. Поднявшись на вершину, он окажется слишком близко к Ксиа, чтобы ими воспользоваться. Взял только топор и нож, лучше приспособленные к схватке. Потом разложил влажную шкуру буйвола и быстро вырезал из нее плащ с капюшоном, который покроет его голову и плечи. Толстая шкура на солнце уже начала пахнуть, но она обеспечит надежную защиту от тростниковых стрел. Баккат свернул тяжелый плащ и привязал к спине. Потом побежал к холму, но, чтобы подойти к намеченному маршруту подъема, обогнул его на почтительном расстоянии. Украдкой пробрался через кусты у подножия холма и вышел к склону, который не был виден сверху под карнизом. Баккат был почти уверен, что Ксиа его не увидел. Но с Ксиа никогда ничего нельзя было знать наверняка.

Он отдыхал всего несколько мгновений, собираясь с силами для подъема, но не успел сделать и шагу, как снова услышал высоко над собой крик Лети. А Ксиа крикнул вниз:

– Посмотри на меня, Баккат! Посмотри, что я делаю с твоей женщиной! А, да! Вот так! Мои пальцы глубоко в ней. Как здесь упруго и скользко!

Баккат пытался не слышать оскорблений Ксиа, но не мог.

– Послушай свою женщину, Баккат. Это пока только мои пальцы, но потом она почувствует что-то гораздо большее. Как она будет вопить, когда почувствует это!

Лети всхлипывала и кричала, а Ксиа смеялся. Каменные склоны холма усиливали эти звуки и разносили их эхо. Баккат заставлял себя хранить молчание. Он знал: Ксиа ждет, что он ответит и тем самым выдаст, где он. Ведь Ксиа не знает точно, какой дорогой Баккат решит подниматься на вершину.

Баккат подошел к стене из красного камня и начал подниматься. Вначале он двигался быстро, цепляясь за камни, как ящерица-геккон. Потом добрался до места, где наклон менялся на противоположный, и повис, отыскивая любую возможность упереться пальцами ног и поднимаясь исключительно благодаря силе рук. Топор и плащ с капюшоном из сырой шкуры затрудняли его движения, и постепенно продвижение вверх замедлялось. Под потерявшими опору ногами ждала опасная пропасть.

Баккат добрался до новой опоры, но когда вцепился в нее пальцами, земля подалась. Сверху сорвался камень вдвое больше его головы. Камень задел голову Бакката, отскочил от стены, полетел вниз и с грохотом приземлился далеко внизу у основания холма. Эхо его падения громом разнеслось по долине; ударяясь о стены, камень каждый раз поднимал тучу пыли и обломков.

Несколько страшных мгновений Баккат висел на пальцах одной руки. Второй рукой он отчаянно искал опору и наконец нашел. Повисел еще немного, пытаясь собраться.

Ксиа перестал насмешничать. Теперь он точно знал, где Баккат, и поджидал его на вершине, наложив на тетиву отравленную стрелу. У Бакката не было выбора. Отколовшаяся каменная плита изменила поверхность стены, отрезав отступление. Теперь перед ним всего один путь – вверх, туда, где ждет Ксиа.

С болезненной медлительностью Баккат преодолевал последние метры подъема, карабкаясь на выступ. В любое мгновение он может оказаться под вершиной, где его увидит Ксиа. И тут Баккат с облегчением увидел под самой вершиной узкий карниз. На нем едва хватало места, чтобы встать. Он присел на этом карнизе и провел так, казалось, целую вечность; постепенно в его онемевшие, дрожащие руки возвращались силы. Баккат осторожно развернул плащ и надел капюшон на голову и плечи. Убедился, что топор и нож по-прежнему висят на поясе. Баккат осторожно выпрямился на узком карнизе и всем телом прижался к стене, чтобы сохранить равновесие. Он стоял на цыпочках, пятки нависали над пропастью. Подняв руки, он постарался найти опору как можно выше. И нашел щель, достаточно широкую, чтобы просунуть пальцы обеих рук и прочно ухватиться. Баккат подтянулся, и его ноги оторвались от карниза. Бесконечно долго они тыкались в стену, не находя опоры. Потом он подтянулся достаточно высоко, чтобы одна его рука ухватилась за край вершины.

Подняв голову, Баккат увидел своего врага. Ксиа улыбался, щурясь: он целился. Лук был натянут, стрела наставлена в лицо Баккату. Она так близко, что Баккат видел все колючки, острые, как шип глазного зуба полосатой рыбы-тигра; между колючками густой пастой застыл коричневый яд.

Ксиа выпустил стрелу. Она с легким шелестом полетела, как стремительная ласточка. Баккат не мог увернуться или пригнуться. Казалось, стрела найдет отверстие в капюшоне и ударит Бакката в горло, но в последнее мгновение она отклонилась и попала в плечо. Баккат почувствовал толчок: острие застряло в складках толстой шкуры буйвола. Древко сломалось и упало, но наконечник засел в плаще. Угроза страшной смерти заставила Бакката замереть. Потом он преодолел последние несколько футов, но когда, шатаясь, остановился на краю пропасти, Ксиа всего в нескольких шагах от него наложил на тетиву вторую стрелу.

Баккат бросился вперед, и Ксиа выпустил вторую стрелу. И вновь она застряла в толстых складках плаща. Застрял наконечник, а древко отломилось. Ксиа потянулся к колчану за другой стрелой, но Баккат толкнул его и отбросил назад. Ксиа выронил колчан и вцепился в Бакката, в его руки, так что он не мог достать с пояса нож. Они боролись грудь к груди, поворачиваясь кругом, когда пытались сбить друг друга с ног.

Лети лежала там, где Ксиа ее оставил, услыхав звук падения камня, выдавший Бакката. Она по-прежнему была связана по рукам и ногам, самая нежная плоть там, где ее поранил острыми ногтями Ксиа, кровоточила. Лети смотрела на борьбу мужчин, не в силах помочь мужу. Потом увидела топор Ксиа – поблизости, где тот его оставил. Дважды быстро перекатившись, она добралась до топора. Пальцами ног повернула головку топора, так что острая кромка оказалась вверху. И, зажав топор ногами, принялась яростно пилить веревки из коры, связывавшие ее запястья.

Каждые несколько секунд Лети поднимала голову. Она увидела, что Ксиа сумел завести ногу за ногу Бакката и опрокинуть его. Оба тяжело упали на камни, Бакката придавило гибкое мускулистое тело Ксиа. Он не мог сбросить противника, и, не в силах вмешаться, Лети видела, как Ксиа потянулся к ножу на поясе.

И вдруг ни с того ни сего закричал и ослабил хватку. Он откатился от Бакката и посмотрел на свою грудь.

Баккату понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что случилось. Наконечник стрелы, застрявший в шкуре, оказался между ними, когда они боролись, и тяжесть Ксиа глубоко вогнала наконечник в его собственное тело.

Ксиа вскочил и попытался обеими руками выдернуть наконечник стрелы из своей плоти, но шипы держались прочно. Каждый раз как Ксиа дергал их, по его груди текла струйка крови.

– Ты мертвец, Ксиа, – прохрипел Баккат, поднимаясь на колени.

Ксиа снова закричал, но не в ужасе, а в гневе:

– Я возьму тебя с собой в землю теней!

Он достал с пояса нож и бросился на Бакката, еще стоявшего на коленях. Он занес нож, и Баккат попытался увернуться, но его ноги запутались в складках плаща, и он тяжело упал.

– Ты умрешь со мной! – Ксиа ударил соперника в грудь. Баккат бросился в сторону; нож задел его плечо. Ксиа приготовился нанести новый удар, но тут за ним оказалась Лети. Ноги ее были связаны, но руки свободны, и в них она держала топор. Она скакнула вперед и занесла топор. Лезвие скользнуло по черепу Ксиа, отрезав толстый кусок кожи и ухо, потом глубоко вонзилось в тело между плечом и рукой, державшей нож. Нож выпал из парализованных пальцев, рука бессильно повисла. Ксиа повернулся лицом к крошечной девушке, одной рукой зажимая рану на голове, из-под его пальцев фонтанами била кровь.

– Беги! – закричал Баккат Лети, вставая. – Беги, Лети!

Лети не обратила на него внимания. Хотя ее ноги были связаны, она прыгнула прямо на Ксиа. Бесстрашная, как медоед, она снова взмахнула топором. Ксиа отпрянул и вскинул руку, пытаясь защититься. Топор ударил по ней чуть выше локтя. Хрустнула кость.

Ксиа пошатнулся. Обе его руки были повреждены и бесполезны. Лети быстро наклонилась и разрезала веревки, связывавшие ее лодыжки. Прежде чем Баккат смог вмешаться, она снова набросилась на Ксиа. Он видел, как она приближается – маленькая фурия, голая и рассвирепевшая. Тяжело раненный, он качался на краю пропасти. Пытаясь уйти от следующего удара, он потерял равновесие и упал навзничь. Лишенный возможности ухватиться, Ксиа покатился к краю, оставляя на камне кровавый след, а потом перевалился через край и исчез из виду. Баккат и Лети слышали, как затихает его крик. Потом его оборвал тупой удар. Наступила тишина.

Баккат подбежал к Лети. Та выронила топор и бросилась к нему в объятия. Долгое время они стояли в обнимку, пока Лети не перестала дрожать. Тогда Баккат спросил:

– Пойдем вниз, женщина?

Лети кивнула.

Он отвел ее к началу спуска. Они спустились к подножию холма и остановились у трупа Ксиа. Он лежал на спине, его глаза были широко раскрыты. Наконечник его собственной стрелы еще торчал из груди, полуотрубленная рука подвернулась под невозможным углом.

– Этот человек был из племени сан, как и мы. Почему он хотел нас убить? – спросила Лети.

– Когда-нибудь я расскажу тебе эту историю, – пообещал Баккат, – но теперь оставим Ксиа его тотему – гиенам.

Они повернулись и пошли быстрым шагом, глотая ветер. Ни один из них не оглядывался.

Баккат вел свою новую женщину на встречу с Сомойей и Велангой.

Джим Кортни медленно проснулся в предрассветной полутьме и привольно развалился на кровати в фургоне. Потом безотчетно поискал Луизу. Та еще спала, но повернулась и положила руку ему на грудь. И что-то пробормотала: может, ласковые слова, а может, протестовала против раннего пробуждения.

Джим улыбнулся и крепче прижал ее к себе, потом шире открыл глаза и вздрогнул.

– Где, во имя Господа, тебя носило? – взревел он. Луиза рядом с ним села, и оба посмотрели на две маленькие фигуры, устроившиеся в ногах их кровати, как ласточки на изгороди.

Баккат весело рассмеялся. Так приятно вернуться и услышать рев Сомойи!

– Я вижу тебя и Велангу издалека, – поздоровался он.

Лицо Джима смягчилось.

– Я думал, до тебя добрались львы. Я поехал за тобой, но в холмах потерял твой след.

– Я так и не научил тебя идти по следу. – Баккат печально покачал головой.

Теперь Джим и Луиза обратили внимание на его спутницу.

– Кто это? – спросил Джим.

– Это Лети, моя жена, – ответил Баккат.

Лети услышала свое имя и улыбнулась солнечной ясной улыбкой.

– Она очень красивая и очень высокая, – сказала Луиза.

После бегства из колонии она научилась бегло говорить на широко распространенном койне. И знала все выражения вежливости, принятые в племени сан.

– Нет, Веланга, – возразил Баккат. – На самом деле она очень маленькая. Ради меня лучше не позволять Лети думать, что она высокая. Куда это может нас завести?

– Но разве она не прекрасна? – настаивала Луиза.

Баккат посмотрел на свою женщину и с серьезным видом кивнул:

– Да, она прекрасна, как птица-нектарница. Я страшусь дня, когда она впервые посмотрит в зеркало и увидит свою красоту. Этот день может означать начало моих бед.

Лети сказала что-то высоким звонким голосом.

– Что она говорит? – спросила Луиза.

– Что никогда не видела такой кожи и таких волос, как у тебя. И спрашивает, не призрак ли ты. Но довольно женской болтовни. – Баккат повернулся к Джиму. – Сомойя, произошло нечто необычное и ужасное.

– Что случилось?

Джим мгновенно посерьезнел.

– Здесь наши враги. Они нашли нас.

– Говори, – сказал Джим. – У нас много врагов. Которые из них?

– Ксиа, – ответил Баккат. – Ксиа выследил Лети и меня. Он пытался убить нас.

– Ксиа. – Лицо Джима оставалось серьезным. – Охотничий пес Кайзера и Котса? Неужели это возможно? Мы прошли три тысячи лиг с тех пор, как в последний раз его видели. Неужели он все время шел за нами?

– Он шел за нами, и можно не сомневаться, что он вел Кайзера и Котса.

– Ты их видел, этих двух голландцев?

– Нет, Сомойя, но они не могут быть далеко. Один Ксиа никогда бы не зашел так далеко.

– А где он сейчас?

– Ксиа мертв, Сомойя. Я его убил.

Джим удивленно поморгал, потом сказал по-английски:

– Значит, он не сможет ответить на мои вопросы. – И снова перешел на койне: – Уведи свою прекрасную женушку и дай нам с Велангой одеться, чтобы вы на нас не смотрели. Я поговорю с тобой потом, как только надену штаны.

Когда несколько минут спустя Джим вышел из фургона, Баккат ждал его у костра. Джим позвал его, и они вдвоем пошли в лес, где никто не мог подслушать их.

– Расскажи обо всем, что случилось, – приказал Джим. – Где и когда Ксиа напал на вас?

Он внимательно слушал Бакката. И к тому времени как маленький человек закончил, от спокойного самодовольства Джима не осталось и следа.

– Баккат, если люди Кайзера идут за нами, ты должен их найти. Можешь пройти по следу Ксиа и узнать, откуда он пришел?

– Это я уже знаю. Вчера, когда мы с Лети возвращались, я нашел старый след Ксиа. Он шел за нами несколько дней. С тех пор как я увидел медовую птицу и пошел за ней.

– А еще раньше? – спросил Джим. – Откуда он пришел до того, как начал следить за тобой?

– Оттуда. – Баккат показал на откос, который слабой голубоватой линией виднелся на фоне неба. – Он шел по следам фургонов и мог так идти с самой реки Гариеп.

– Возвращайся! – приказал Джим. – Узнай, были ли с ним Кайзер и Котс. Если были, я хочу знать, где они сейчас.

* * *

– Восемь дней как ушел Ксиа, – с горечью сказал капитан Эрминиус Котс. – Я думаю, он сбежал от нас.

– Зачем ему это? – рассудительно спросил Удеман. – Почему именно сейчас, когда мы на пороге успеха, после стольких трудных месяцев? Ведь обещанная награда почти у него в руках. – В глазах Удемана промелькнуло хитрое выражение. Пора напомнить Котсу о награде. – Мы все заслужили долю добычи. Неужели Ксиа именно сейчас откажется от своей?

Котс нахмурился. Разговоры о награде ему не нравились. В последние месяцы он старался не давать никаких обещаний на этот счет. Он повернулся к Кадему.

– Мы не можем дольше ждать здесь. Беглецы уйдут от нас. Придется идти за ними без Ксиа. Ты согласен?

С первой встречи эти двое быстро научились понимать друг друга. Котс не забывал обещание Кадема открыть перед ним дорогу военной службы у калифа и тем самым – к власти и богатству.

Кадем понимал, что для него Котс – единственный шанс снова найти Дориана Кортни.

– Думаю, ты прав, капитан. Нам больше не нужен этот маленький варвар. Мы нашли врага. Пойдем и нападем на него.

– Значит, договорились, – сказал Котс. – Поспешим и опередим Джима Кортни. Устроим засаду в таком месте, где у нас будет преимущество.

Котсу было легко идти по следу каравана Джима, не приближаясь к нему и не обнаруживая собственного присутствия. Пыль, поднятая стадами, была видна за много лиг. Убедив себя, что он больше не нуждается в Ксиа, Котс повел свой отряд вниз по откосу, потом дал широкий осторожный крюк на юг, чтобы обогнать караван на десять лиг. Затем они двинулись на перехват, в лоб. Таким образом Котс рассчитывал не оставить следа, по которому бушмен Джима Кортни заподозрил бы их присутствие раньше, чем они устроят засаду.

Местность им благоприятствовала. Было очевидно, что Джим Кортни идет по долине реки, текущей к океану. Здесь на всем пути попадались хорошие пастбища и много воды для скота. Однако в одном месте река проходила через узкое ущелье, прорезанное в неровных холмах. Котс и Кадем с высоты соседнего холма осмотрели узкий вход в ущелье.

– Им придется провести здесь фургоны, – сказал довольный Котс. – Другой путь через эти холмы означает четырехдневный крюк на юг.

– Им потребуется больше дня, чтобы пройти через ущелье, а значит, им хотя бы раз придется в нем заночевать, – согласился Кадем. – Мы сможем напасть на них ночью. Застанем врасплох. Воины нгуни, которые идут с ними, в темноте не воюют. Мы будем как лисы в курятнике. И еще до рассвета все будет кончено.

Они ждали наверху, наблюдая, как вереница фургонов неторопливо входит в ущелье под ними и по берегу реки углубляется в него. Котс узнал Джима Кортни и его женщину. Они сидели в первом фургоне. Улыбка Котса стала свирепой. Он видел, как они разбили лагерь и выпрягли быков. Котс обрадовался, заметив, что беглецы не пытаются выстроить фургоны защитным прямоугольником, просто оставляют их под деревьями на берегу реки далеко один от другого. За фургонами в ущелье начали вливаться стада. Они пили из реки, а пастухи-нгуни начали разгружать бивни, привязанные к спинам животных.

Котс впервые оказался так близко к каравану, что мог оценить размеры добычи. Он пытался пересчитать головы скота, но из-за пыли и толчеи это оказалось невозможным – все равно что пытаться пересчитать сардин в косяке. Тогда он повернул подзорную трубу к грудам слоновой кости, лежащим на берегу. Он и представить не мог, что сокровище так велико.

Он следил, как под присмотром пастухов-нгуни скот устраивается на ночлег. Потом, когда на закате свет стал убывать, Котс и Кадем покинули свое укрытие на холме и, пригибаясь, чтобы их не увидели на фоне неба, пошли туда, где сержант Удеман держал лошадей.

– Хорошо, Удеман, – сказал Котс, садясь верхом. – Превосходная позиция для нападения. Едем обратно, на соединение с остальными.

Они пересекли следующий хребет и по крутой звериной тропе спустились к реке.

* * *

Баккат смотрел, как они уходят. Он дождался, пока нижний край солнца коснется горизонта, и только тогда шевельнулся в своем укрытии на высоком холме по другую сторону ущелья. Он не хотел рисковать: вдруг Котс решит вернуться? В темноте он быстро и неслышно спустился в ущелье и пришел к Джиму.

Джим выслушал его рассказ до самого конца.

– Отлично, – довольно сказал он. – Они нападут сегодня ночью. Теперь, когда он видел скот и слоновую кость, ему не сдержать своей алчности. Иди за ними, Баккат. Следи за каждым их движением. Я буду прислушиваться к твоим сигналам.

Как только окончательно стемнело и наблюдатель ничего не мог увидеть с холмов, Джим приказал снова впрячь быков в фургоны и отвел их на участок, расположенный углом у подножия холмов, с трех сторон окруженный крутыми склонами. Работали молча, без криков и хлопанья кнутами. Эту позицию было легко защищать, и они поставили фургоны рядом и связали их колесо к колесу. Запасных лошадей загнали в центр этой площадки. Лошадей, которых предстояло использовать ночью, привязали снаружи фургонов; все они были оседланы, на всех мушкеты в чехлах и сабли в ножнах; все готовы к немедленному выступлению.

Потом Джим пошел туда, где ждали Инкунзи, главный пастух, и остальные нгуни. По приказу Джима они подняли скот и незаметно отвели его по ущелью на три кабельтовых вверх от того места, где под взглядом Котса животные на закате устраивались на ночлег. Джим поговорил с пастухами и точно объяснил, что ему от них нужно. Некоторые пастухи возражали: они смотрели на животных как на своих детей и очень пеклись об их благополучии, но Джим прикрикнул на них, и они смолкли.

Животные почувствовали настроение пастухов, они тревожились и раздражались. Инкунзи ходил между ними, наигрывая колыбельную на тростниковой флейте. Скот начал успокаиваться и ложиться на ночь. Однако держался вместе: в такие нервные моменты каждому животному требовалась поддержка всего стада.

Джим вернулся к фургонам и убедился, что люди поужинали, что они одеты и вооружены, готовы к выступлению. Потом они с Луизой поднялись на невысокий утес над лагерем. Здесь им будут слышны сигналы Бакката. Они сели рядом, укрывшись от ночной прохлады одной шерстяной накидкой, и негромко разговаривали.

– Они дождутся восхода луны, – предсказывал Джим.

– А когда это? – спросила Луиза. Немного погодя они вместе заглянули в альманах, но она спросила, просто чтобы услышать его голос.

– За несколько минут до десяти часов. Полнолуние через семь дней. Как раз достаточно света.

Наконец восточный горизонт посветлел от восходящей луны. Джим замер и отбросил накидку: на холме на противоположной стороне ущелья дважды крикнула орлиная сова. Орлиная сова никогда не кричит два раза подряд.

– Это Баккат, – тихо сказал Джим. – Они идут.

– По какому берегу реки? – спросила Луиза, вставая.

– По тому, где они видели фургоны на закате, вот по этому.

Орлиная сова снова крикнула, на этот раз гораздо ближе.

– Котс быстро приближается. – Джим свернул на тропу, ведущую к лагерю. – Пора подниматься.

Возле лошадей ждали люди, темные молчаливые фигуры. Джим негромко поговорил с каждым. Некоторые подпаски настолько выросли, что могли ездить верхом и стрелять из мушкета. Самые маленькие под предводительством Изезе, Мухи, поведут вьючных лошадей с запасным порохом, пулями и бутылками с водой на случай серьезного боя. Тегване во главе двадцати воинов нгуни остается сторожить фургоны.

Интепе, внучка Тегване, стояла рядом с Замой, помогая ему укрепить снаряжение на спине Вороны. В последнее время они часто бывали вместе. Джим подошел к ним и негромко заговорил:

– Зама, ты моя правая рука. Один из нас всегда должен находиться рядом с Велангой. Не отъезжай от нее.

– Пусть Веланга остается в лагере с остальными женщинами, – ответил Зама.

– Ты прав, старый друг, – улыбнулся Джим. – Она должна делать то, что я говорю, но пока мне не удалось найти слова, чтобы убедить ее в этом.

Орлиная сова крикнула снова – три раза.

– Они близко.

Джим взглянул на горб луны, плывущий над холмами.

– По коням! – приказал он.

Каждый знал, что делать. Все неслышно сели верхом. Джим и Луиза на Драмфайре и Трухарт повели их туда, где Инкунзи со своими воинами караулил спящих животных.

– Ты готов? – спросил Джим, подъезжая. Инкунзи держал щит на плече, в лунном свете блеснул его ассегай. Его люди плотной группой стояли за ним.

– Сегодня я приготовил пир для ваших клинков. Пусть едят и пьют вволю, – сказал им Джим. – Вы знаете, что делать. Начинаем.

Быстро и неслышно, привычными уверенными движениями воины растянулись длинным двойным рядом поперек всего ущелья, от берега реки до крутого склона. За ними расположились всадники.

– Мы готовы, великий господин! – тихо пропел Инкунзи.

Джим достал из кобуры на седле пистолет и выстрелил в воздух. И мгновенно ночь взорвалась шумом и криками. Нгуни ассегаями колотили по щитам и выкрикивали свои воинские кличи. Всадники стреляли из мушкетов и орали, как банши. Они устремились вперед по ущелью, и животные начали вставать. Тревожно заревели быки: они очень чувствительны к настроению своих пастухов. Жалобно замычали коровы, но когда цепь кричащих, барабанящих воинов надвинулась на них, они запаниковали и начали убегать.

Все это были крупные животные с большими горбами и свисающими подгрудками. Расстояние между их рогами вдвое больше длины раскинутых рук человека. Столетиями нгуни отбирали их именно по этому признаку, чтобы скот мог защищаться от львов и других хищников. Бегают они как дикие антилопы, а если им угрожают, защищаются этими огромными рогами. В темноте животные сплошной массой помчались по долине. Бегущие воины и всадники подгоняли их.

Котс был доволен тем, что удалось подобраться неслышно и пикеты Джима Кортни их не обнаружили. Луна светила достаточно ярко, и, если не считать обычных ночных криков птиц и мелких зверьков, повсюду царила тишина и неподвижность.

Котс и Кадем ехали шпора к шпоре. Они знали, что им предстоит проехать еще с милю, прежде чем они увидят место, где накануне вечером быков выпрягли из фургонов. Все готтентоты и трое арабов точно знали, что им делать. Еще до начала тревоги они должны рассеяться среди фургонов и расстреливать людей Джима Кортни, когда те начнут выбегать. Потом они смогут заняться нгуни. Хотя тех больше, но вооружены они только копьями и представляют меньшую угрозу.

– Никакой пощады, – приказал Котс. – Убейте их всех.

– А как быть с женщинами? – спросил Удеман. – Я с самой колонии не пробовал меда. Ты пообещал, что отдашь нам блондинку.

– Если успеешь немного насладиться, я не буду возражать. Но прежде чем спускать штаны, убедись, что все мужчины мертвы. Иначе получишь саблей в зад, пока передом взбиваешь масло.

Все рассмеялись. Иногда Котс умел разговаривать на понятном им языке.

Солдаты охотно шли вперед. Днем с высоты холмов некоторые видели скот, слоновую кость и женщин. Они рассказали об этом товарищам, и всех раззадорили обещания добычи и насилия.

Неожиданно впереди в темноте прогремел выстрел, и всадники, не дожидаясь приказа, натянули поводья. Все тревожно смотрели вперед.

– Сукин сын! – выругался Котс. – Кто стрелял?

Ответа ему пришлось ждать недолго. Неожиданно ночь наполнилась ревом и шумом. Никто из солдат раньше не слышал ударов ассегаем о щит, и это делало звук еще более страшным. Спустя мгновение грянул мушкетный залп, дикие крики и стоны, рев и мычание сотен животных, и в ночи на них понесся нарастающий грохот копыт.

В ненадежном лунном свете могло показаться, что двинулась сама земля: текучая масса, подобная черной лаве, катила на них по всей ширине ущелья, от стены до стены. Грохот копыт оглушал, горбатые спины в неверном свете были все ближе и ближе, луна блестела на рогах животных.

– Стадо понесло! – в ужасе закричал Удеман, и все подхватили его крик: – Стадо бежит!

Плотная группа развернулась, разъединилась, и всадники поскакали в разные стороны от сплошной стены рогатых голов и стучащих копыт. Через несколько шагов лошадь Гоффеля угодила передней ногой в нору. Нога сломалась, лошадь упала. Гоффеля бросило вперед, и он плечом ударился о землю. В ужасе он вскочил – сломанная рука повисла на осколках кости, – и в этот миг его настиг первый ряд несущихся животных. Один из быков ударил его рогами. Рог пробил тело между ребрами и вышел с противоположной стороны в области почек. Бык махнул головой, и Гоффеля высоко подбросило в воздух, он упал под копыта и превратился в нечто бескостное. Еще троих солдат прижало к утесам. Они попытались отвернуть, но стадо поглотило их, и их лошадей пробили рога быков.

Лошади в ужасе вставали на дыбы. Они сбросили всадников и вместе с ними оказались под множеством копыт.

Хаббан и Рашид скакали рядом, но когда лошадь Хаббана ступила в нору и упала со сломанной ногой, Рашид повернул назад и прямо перед рогами несущегося стада подхватил Хаббана и усадил за собой на седло. Они помчались дальше, но лошадь с двумя всадниками не могла бежать быстрее стада и была поглощена волной качающихся рогов и ревущих голов. Хаббан получил удар рогом в бедро, и его стащило с седла товарища.

– Скачи! – крикнул он Рашиду, падая на землю. – Со мной покончено! Спасайся!

Но Рашид попробовал повернуть, и его лошадь получила множество ударов рогами и тоже упала, путаясь в упряжи. Рашид на четвереньках пополз навстречу пыли и летящим копытам. Хотя его несколько раз ударили копытами, на его спине и груди рвались мышцы, трещали ребра, он добрался до упавшего товарища и затащил его за ствол большого дерева. Здесь они прижались, кашляя и задыхаясь от пыли, а стадо продолжало нестись мимо.

Даже после того как животные убежали, они не могли выйти, потому что за стадом неслась волна воющих нгуни. Когда казалось, что они вот-вот увидят двух прячущихся арабов, из укрытия выскочил пеший солдат-готтентот и попытался убежать. Нгуни устремились за ним, как собаки за лисой, и стали удаляться от Рашида и Хаббана. Воины били солдата копьями, омывая их кровью.

Котс и Кадем пустили лошадей галопом по ущелью, чтобы уйти от несущегося стада. Удеман держался за ними. Он знал, что у Котса звериный инстинкт выживания, и верил, что тот сумеет найти выход из бедственного положения. Неожиданно лошади наткнулись на густые заросли колючих растений и вынуждены были замедлить бег. Передовые животные без усилий прорывались сквозь эту поросль и быстро нагоняли их.

– В реку! – крикнул Котс. – Они не пойдут туда за нами.

Он повернул лошадь и направил ее за край обрыва. Они пролетели двенадцать футов и с громким всплеском погрузились в воду. Кадем и Удеман последовали за ним. Они вынырнули одновременно и увидели, что Котс уже на полпути через реку. Плывя рядом с лошадьми, они вслед за Котсом добрались до южного берега.

Выбрались на него и стояли промокшей усталой группой, глядя на бегущее по противоположному берегу стадо. Потом в лунном свете они увидели всадников Джима Кортни, скачущих за стадом, услышали грохот и увидели блеск мушкетных выстрелов. Там догоняли убегающих солдат Котса и снимали их выстрелами.

– Наш порох промок, – выдохнул Котс. – Мы не можем остаться и сражаться с ними.

– Я потерял мушкет, – сказал Удеман.

– Все конечно, – согласился Кадем, – но будет другой день и другое место, и мы закончим это дело.

Они снова сели верхом и быстро поехали на восток, подальше от реки, бегущего стада и мушкетеров врага.

– Куда мы едем? – спросил Удеман, но ему никто не ответил.

Пастухам нгуни потребовалось много дней, чтобы собрать разбежавшееся стадо. Тридцать два больших горбатых животных умерли или были безнадежно искалечены во время этого бегства. Одни упали в пропасть, другие попали ногой в нору, утонули в реке или были убиты львами, когда отделились от стада. Нгуни оплакивали их. Они с любовью собрали всех уцелевших после той ужасной ночи. Ходили между животными, успокаивали их и ласкали. Лечили их раны, оставленные рогами товарищей, сломанные ребра и ушибы о деревья и твердые предметы, на которые натыкались бегущие.

Инкунзи, старший пастух, выражал свой гнев в самых крепких выражениях, какие осмелился употребить.

– Я потребую, чтобы он остановился и оставался на месте, пока мы не соберем весь скот, – заверил он своих пастухов, и все решительно его поддержали. Несмотря на эти угрозы, просьба достигла ушей Джима в гораздо более мягкой форме, и он без споров согласился.

Как только рассвело, Джим и его люди поехали по полю битвы. Они нашли четырех мертвых лошадей Котса, проткнутых рогами, и еще двух так страшно искалеченных, что их пришлось прикончить. Но еще одиннадцать получили легкие раны или даже остались совсем невредимыми; их всех можно было вылечить и прибавить к лошадям Джима.

Нашли также тела пятерых людей Котса. Лица троих были так повреждены, что узнать их не представлялось возможным, но по одежде и снаряжению, по платежным книжкам, которые Джим нашел в карманах двоих, он заключил, что это кавалеристы ВОК, хотя и не в мундирах, а в гражданском. Все это были люди Кайзера.

– Он сам не пошел за нами, но послал своих людей, – сказал Джим Луизе.

Смоллбой и Мунту узнали кое-кого из погибших. Колония на мысе – маленькая община, и там все знают друг друга.

– Гоффель! Вот уж поистине плохой человек! – сказал Смоллбой, тыча ногой в изуродованный труп. Лицо у него было строгое, он покачал головой. Сам Смоллбой не был ангелом чистоты, и если уж он не одобряет Гоффеля, подумал Джим, тот должен быть воплощением греха.

– Не хватает пятерых, – сказал Баккат. – Ни следа Котса, лысого сержанта и троих арабов, которых мы видели с ними вчера. Я должен посмотреть на том берегу.

Баккат вброд перешел реку, и Джим видел, как он бегает по берегу и всматривается в землю. Неожиданно он остановился, как пойнтер, учуявший запах дичи.

– Баккат! Что ты там нашел? – крикнул через реку Джим.

– Три лошади, скакали быстро, – ответил Баккат.

Джим, Луиза и Зама переправились через реку, присоединились к Баккату и стали изучать следы лошадей.

– Можешь определить, кто эти всадники, Баккат? – спросил Джим.

Это казалось невозможным, но Баккат как ни в чем не бывало ответил. Он присел у следа.

– Две лошади – те самые, на которых вчера ехали Котс и лысый. Третья – араба в зеленом тюрбане, – уверенно сказал он.

– Откуда он знает? – удивленно спросила Луиза. – У всех лошадей стальные подковы. И следы у них одинаковые.

– Не для Бакката, – заверил Джим. – Он может судить по неровной посадке подковы и по углублениям и неровностям в металле. На его взгляд, у каждой лошади своя походка, и он отличает их одну от другой.

– Значит, Котс и Удеман ушли. Что ты собираешься делать, Джим? Пойдешь за ними?

Джим ответил не сразу. Чтобы оттянуть решение, он приказал Баккату пройти по следу и уточнить, куда тот ведет. Милей дальше след решительно повернул на север. Джим приказал остановиться и спросил мнение Бакката и Замы. Последовал долгий спор.

– Они едут быстро, – сказал Баккат. – Они опередили нас на полночи и на целый день. Потребуется много дней, чтобы догнать их. Если вообще удастся. Пусть уходят, Сомойя.

– Думаю, они побиты, – сказал Зама. – Котс не вернется. Но если ты догонишь его, он будет сражаться, как леопард в западне. И ты потеряешь людей.

Луиза задумалась. Среди убитых и раненых может оказаться и Джим. Она хотела вмешаться, но была уверена, что это только укрепит решимость Джима. Она уже знала, насколько он упрям.

Она не стала просить его остаться, но тихо сказала:

– Если ты поедешь за ним, я поеду с тобой.

Джим взглянул на нее. Воинственный блеск в его взгляде померк, и он улыбнулся, признавая свое поражение. Но это было поражение на определенных условиях.

– У меня такое чувство, что Баккат, как всегда, прав. Котс оставил свои враждебные намерения относительно нас. По крайней мере на время. Большинство его людей погибли. Но с ним еще значительные силы. Нет пятерых: Котса, Удемана и троих арабов. Если мы загоним их в угол, они будут отчаянно сражаться. Зама тоже прав. Мы не можем надеяться повторно уйти без потерь. Если мы их догоним, кого-нибудь из наших людей могут убить или ранить. С другой стороны, то, что кажется бегством, может быть уловкой, чтобы увести нас подальше от фургонов. Мы знаем, что Котс – коварный зверь. Если мы пойдем за ним, он может сделать круг и напасть на фургоны, когда мы не сможем вмешаться. – Он перевел дух и заключил: – Пойдем к берегу и посмотрим, что можно найти в заливе Рождества.

Они переправились через реку и двинулись назад по дороге, протоптанной стадом.

Теперь, зная, что Джим не уедет, Луиза была счастлива; она весело болтала, держась с ним рядом. Заме не терпелось вернуться к фургонам, и он поехал вперед и почти скрылся за деревьями.

– Торопится вернуться к прекрасной лилии, – рассмеялась Луиза.

– К кому? – удивился Джим.

– К Интепе.

– К внучке Тегване? Неужели Зама…

– Да, – подтвердила Луиза. – Какими слепыми бывают мужчины! Как ты мог не заметить?

– Я вижу только тебя, Ежик. Никого, кроме тебя, не вижу.

– Как прекрасно сказано, любимый. – Луиза наклонилась в седле и вытянула к нему губы. – В награду тебе полагается поцелуй.

Но получить награду Джим не успел: впереди послышался дикий крик и треск мушкетного выстрела. Лошадь под Замой встала на дыбы, а он сам лежал в седле.

– Зама в беде! – закричал Джим и поскакал вперед. Подъезжая, он увидел, что Зама ранен. Он свисал с седла, и сквозь его одежду проступила кровь. Прежде чем Джим добрался до него, Зама сполз с седла и упал на землю.

– Зама! – закричал Джим и заторопился к нему, но в это мгновение краем глаза заметил какое-то движение. Опасность – и Джим повернул Драмфайра ей навстречу. За стволом хинного дерева присел араб в рваной одежде, испятнанной грязью и кровью. Он лихорадочно перезаряжал длинноствольный мушкет, заталкивая пулю в ствол. Араб поднял голову и посмотрел на лошадь и всадника, несущихся к нему. И Джим узнал его.

– Рашид! – крикнул он. Один из моряков с семейной шхуны «Дар Аллаха»! Джим не раз с ним плавал, хорошо знал, однако теперь он вместе с врагами нападает на фургоны Кортни и стреляет в Заму.

В то же мгновение Рашид узнал Джима. Он бросил мушкет и побежал. Джим вытащил из ножен саблю и погнал Драмфайра за ним. Поняв, что ему не уйти, Рашид упал на колени и протянул руки в знак покорности.

Джим приподнялся над ним в стременах.

– Трус и предатель!

Он так рассердился, что готов был разбить Рашиду голову, но в последнее мгновение справился с собой, повернул саблю и ее плоской стороной ударил Рашида по виску. Сталь с такой силой ударилась о кость, что Джим испугался, что все же убил араба. Рашид лицом вниз упал на землю.

– Не смей умирать, – пригрозил Джим, спешиваясь, – по крайней мере пока не ответишь на мои вопросы. Тогда я устрою тебе достойные проводы.

Подъехала Луиза, и Джим крикнул:

– Позаботься о Заме! Думаю, он тяжело ранен. Я приду, как только обезврежу эту свинью.

Луиза послала Бакката в лагерь за помощью, и Заму унесли на носилках. Он получил рану в грудь, опасную, под острым углом, и Луиза опасалась за его жизнь. Как только добрались до лагеря, ей на помощь прибежала Интепе.

– Он ранен, но будет жить, – сказала Луиза плачущей девушке, когда они уложили Заму на кровать в свободном фургоне. Сара Кортни отдала Луизе книги по медицине и ящик с медикаментами, и благодаря большой практике Луиза за несколько месяцев, прошедших после отъезда от реки Гариеп, стала опытным врачом. Она тщательно осмотрела рану и с облегчением воскликнула:

– Пуля прошла через ткани и вышла с другой стороны. Это очень хорошо. Не нужно ее вырезать, и намного сокращается опасность гангрены и омертвения.

Джим предоставил Заму вниманию и заботе женщин, а сам сосредоточился на Рашиде. Его привязали к колесу фургона, широко расставив руки и ноги, так что он напоминал морскую звезду, и подняли колесо над землей. Джим ждал, пока он придет в себя.

Тем временем Смоллбой принес тело другого араба, найденное близ того места, где захватили Рашида. Этот араб умер от потери крови: рваная рана в паху, рассеченная артерия. Когда его повернули лицом вверх, Джим узнал еще одного матроса с «Дара».

– Это Хаббан, – сказал он.

– Действительно Хаббан, – подтвердил Смоллбой.

– Здесь произошло что-то такое, от чего несет, как от гнилой рыбы, – сказал Джим. – Не знаю, что именно, но вот он может дать нам ответы. – И он посмотрел на Рашида, который по-прежнему без сознания висел на колесе фургона. – Вылейте на него ведро воды.

Потребовалось не одно, а целых три ведра, чтобы привести его в чувство.

– Салам, Рашид, – приветствовал его Джим, когда тот открыл глаза. – Красота твоего лица радует мое сердце. Ты слуга моей семьи. Почему ты напал на фургоны и пытался убить Заму? Ты хорошо знаешь, что он мой друг.

Рашид стряхнул воду с бороды и длинных прямых волос.

Он молча смотрел на Джима, и выражение его глаз было достаточно красноречивым.

– Мы должны развязать тебе язык, любимец пророка. – Джим отступил и сделал знак Смоллбою. – Сто поворотов колеса.

Смоллбой и Мунту поплевали на руки и взялись за обод. Вдвоем они начали вращать колесо. Смоллбой считал обороты. Скорость быстро нарастала, и вращающееся тело Рашида начало расплываться перед глазами. После пятидесяти Смоллбой сбился со счета и должен был начать сначала. Когда он наконец насчитал сто оборотов и они остановили вращение, Рашид слабо дергался, его грязная одежда промокла от пота. Взгляд его плавал, и Рашида выворачивало от рвоты.

– Рашид, почему вы были с Котсом? Когда вы присоединились к его шайке? Кто тот незнакомый араб, что был с вами, человек в зеленом тюрбане?

Несмотря на свое отчаянное положение, Рашид постарался сфокусировать взгляд на Джиме.

– Неверный! – выпалил он. – Кафир! Я действую по священной фатве калифа Маската Заяна аль-Дина и по приказу его паши генерала Кадема ибн-Абубакера. Паша великий и святой человек, могучий воин и любимец Бога и Пророка.

– Значит, человек в зеленом тюрбане – паша? А каковы требования фатвы? – спрашивал Джим.

– Они слишком священны, чтобы рассказывать о них неверным.

– Рашид стал набожным, – печально покачал головой Джим. – Раньше я никогда не слышал, чтобы он нес такую фанатичную и злобную чепуху. – Он повернулся к Смоллбою. – Еще сто поворотов колеса, чтобы охладить его пыл.

Колесо снова завертелось, но Смоллбой не досчитал до ста: Рашид выпустил длинную струю зеленой рвоты. Смоллбой сказал Мунту:

– Не останавливайся!

Внутренности Рашида не выдержали, и их содержимое начало выходить с обоих концов тела, как из палубной помпы.

При счете «сто» колесо остановили, но сбитые с толку чувства Рашида не уловили разницы. Впечатление стремительного движения, казалось, стало сильнее; он стонал, и его продолжало рвать, пока не опустел желудок. Тогда его начало болезненно рвать всухую.

– Каковы требования фатвы? – настаивал Джим.

– Смерть кровосмесителям. – Голос Рашида был еле слышен, желтая желчь бежала по его подбородку в бороду. – Смерть аль-Салилу и принцессе Ясмини.

Джим вздрогнул, услышав эти два любимых имени.

– Моя дядя и тетя? Они умерли? Скажи, что они живы, иначе я буду вертеть тебя до тех пор, пока не выйдет твоя черная душа!

Рашид пришел в себя и опять попытался не отвечать на вопросы Джима, но постепенно колесо сломило его сопротивление, и он стал отвечать охотнее.

– Паша казнил принцессу Ясмини. Она умерла с пробитым сердцем, кровосмесительница. – Даже в своем теперешнем состоянии Рашид произнес эти слова с радостью. – И аль-Салил ранен и на краю смерти.

Гнев и печаль охватили Джима, и в этот день ему уже не хотелось допрашивать. Рашида сняли с колеса, но приковали и оставили на ночь под охраной.

– Я снова допрошу его утром, – сказал Джим и отправился к Луизе со страшной вестью.

– Моя тетя Ясмини была самим воплощением доброты. Хотел бы я, чтобы ты познакомилась с ней, – сказал он ночью, когда они лежали в объятиях друг друга. Ее ночная сорочка промокла от его слез. – Слава Богу, мой дядя Дориан, кажется, уцелел вопреки стараниям этого фанатика Кадема ибн-Абубакера.

Утром Джим приказал оттащить фургон подальше от лагеря, чтобы Луиза не слышала криков Рашида. Его привязали к спицам, но Рашид сломался после первого же поворота.

– Сжалься, эфенди! Хватит, Сомойя! Я расскажу все, что ты хочешь знать, только сними меня с этого проклятого колеса.

– Ты останешься на колесе, пока прямо и откровенно не ответишь на все вопросы. Если будешь вилять или лгать, колесо снова начнет вращаться. Когда эта тварь Кадем убил принцессу? Где это произошло? Как мой дядя? Он поправляется? Где сейчас моя семья?

Рашид отвечал на каждый вопрос так, словно от этого зависела его жизнь. Впрочем, так оно и было.

Когда Джим услышал весь рассказ о том, как его семья бежала с Доброй Надежды на двух шхунах и как поплыла на север, покинув Слоновью лагуну, его печаль, вызванная гибелью Ясмини, смягчили облегчение и предвкушение скорой встречи с семьей.

– Теперь я знаю, мои родители в заливе Рождества, и с ними Дориан и Мансур. В глубине души я считаю дни до встречи с ними. Завтра на рассвете мы возобновим движение.

Джима обуяло стремление побыстрее добраться до залива Рождества, и его желания и надежды неслись впереди медленной процессии фургонов и скота. Он хотел оставить караван и ехать к берегу. Просил Луизу сопровождать его, но рана Замы заживала небыстро. Луиза считала, что он нуждается в ее заботе, и не соглашалась оставить его.

– Поезжай вперед, – сказала она Джиму. Хотя Джим понимал, что на самом деле она не хочет остаться одна и ждет, что он откажется, он испытывал сильное искушение поймать ее на слове. Но потом вспомнил, что Котс, Удеман и араб-убийца Кадем могут быть поблизости и попробуют напасть. Оставлять Луизу одну нельзя. Каждое утро они с Баккатом уезжали далеко вперед, проверяя горную тропу, и Джим был уверен, что, вернувшись на закате, застанет в лагере Луизу.

Они выехали из горного ущелья в местность с просторными травянистыми равнинами, пологими холмами и редкими лесами; Баккат отыскал следы слонов, но недостаточно свежие, чтобы идти по ним. Так было пять дней после выхода из ущелья. Как обычно, Баккат намного опережал Джима, пролагая маршрут и выискивая следы животных. Неожиданно он повернул свою лошадь и остановил ее. Джим подъехал к нему.

– В чем дело?

Баккат молча показал на влажную землю с глубоко отпечатанными на ней следами. Джим почувствовал, как сердце у него забилось быстрее.

– Слоны!

– Три больших самца, – подтвердил Баккат, – и след совсем свежий. Они прошли здесь сегодня утром, совсем недавно.

Джиму очень хотелось продолжать путь к заливу Рождества.

– Большие, – сказал он, глядя на след.

– Один – царь всех слонов, – подтвердил Баккат. – Может, такой же большой, как первый, которого ты убил.

– Они не могут быть далеко от нас, – с надеждой предположил Джим.

Со времени битвы с воинами Манатаси на речном берегу он много раз удачно охотился. И каждый раз, сталкиваясь с огромными животными, Джим больше узнавал об их повадках и набирался опыта. Теперь он стал искусным охотником и наслаждался опасностями и захватывающими приключениями, которые связаны с охотой на эту благородную добычу.

– Сколько времени нам потребуется, чтобы догнать их? – спросил он у Бакката.

– Они по пути едят, поэтому идут медленно. – Баккат показал на сорванные ветви деревьев. – И идут они к берегу, нашей дорогой. Нам не понадобится уходить в сторону. – Баккат задумчиво плюнул и посмотрел на небо. Поднял правую руку и пальцами измерил высоту солнца. – Если боги охоты милостивы, мы догоним слонов еще до полудня и до захода солнца вернемся к фургонам.

В последние дни Баккат, как и Джим, не любил проводить ночи вдали от фургонов и золотого очарования Лети.

Джим разрывался между противоположными стремлениями. Любовь к Луизе и забота о ней пересиливали страсть к охоте. Он знал, что капризы охоты непредсказуемы. Преследование слонов может затянуть поход к океану на день или даже больше. Они могут не вернуться к фургонам до темноты. С другой стороны, после ночного нападения не было ни следа Котса и его арабского союзника. Баккат на многие лиги проверял обратный след. Он был чист. Казалось, в той стороне опасности нет. Но все равно – можно ли надолго оставлять Луизу?

Ему отчаянно хотелось пойти по следу. За месяцы охоты он научился хорошо читать след и представлял себе добычу. Он знал, что эти слоны великолепны. Какое-то время он колебался. Баккат терпеливо сидел на корточках возле большого овального отпечатка ноги и ждал, когда Джим примет решение.

Потом Джим вспомнил о небольшой армии, которая осталась с фургонами, чтобы защитить Луизу. Силы Котса разбиты и уничтожены. Он не может вернуться так скоро. Джим убедил себя, что Котс направился к территории португальцев или в Оман и не повернет назад ради нового нападения.

«Каждую минуту, пока я тут медлю, слоны уходят от меня».

Джим принял решение.

– Баккат, бери след и глотай ветер.

Они ехали быстро, и расстояние до слонов все сокращалось. След через низкие холмы и леса уверенно вел к берегу. Кое-где блестели, как зеркало, на расстоянии в кабельтов от них голые стволы, с которых слоны содрали кору, и тогда они с Баккатом пускали лошадей галопом. Незадолго до полудня они увидели большую груду губчатого желтого навоза, в основном из полупереваренной коры. Навоз лежал в луже мочи, которая еще не успела впитаться в землю. На навозе сидело множество бабочек с великолепными желтыми, белыми и оранжевыми крылышками.

Баккат спешился и сунул большой палец босой ноги во влажную груду, чтобы определить ее температуру. Бабочки облаком поднялись вокруг него.

– Навоз все еще теплый, – улыбнулся Баккат Джиму. – Если громко позвать этого самца по имени, он услышит твой голос.

Не успел он это сказать, как оба застыли и повернули головы.

– Ха! – хмыкнул Джим. – Он тебя услышал.

Недалеко впереди снова затрубил слон, высоко и чисто, как трубит горн. Баккат, проворный, как сверчок, прыгнул в седло.

– Что их встревожило? – спросил Джим, доставая из кобуры под коленом большое четырехфунтовое немецкое ружье. – Почему он трубит? Поймал наш запах?

– Ветер нам в лицо, – ответил Баккат. – Слоны почуяли не нас, но кого-то другого.

– Милосердная Мария! – удивленно воскликнул Джим. – Выстрелы из мушкета!

Впереди послышались гулкие раскаты, и эхо отразило их от окружающих холмов.

– Котс? – спросил Джим и сам себе ответил: – Не может быть. Котс, зная, что мы близко, ни за что не выдал бы себя. Кто-то чужой, и он нападает на наше стадо.

Джим почувствовал гнев: это его слоны, и у чужаков нет права мешать его охоте. Ему захотелось поскакать вперед, но он сдержал это опасное стремление. Он ведь не знает, кто эти другие охотники. Судя по выстрелам, их там несколько. А любой незнакомец в этой глуши может представлять смертельную опасность.

Неожиданно послышался другой звук – треск ломающихся ветвей и шум большого тела, несущегося к ним сквозь густой подлесок.

– Готовься, Сомойя! – настойчиво сказал Баккат. – Они погнали одного самца прямо на нас. Он может быть ранен и опасен.

Джим успел только повернуть Драмфайра на звук, и зеленая лесная стена перед ним раскололась, выпустив бегущего во весь опор рослого слона-самца. В миг неожиданной опасности время замедлилось, словно Джим запутался в паутине кошмара. Он видел высоко над собой кривые бивни, которые показались ему массивными, как толстые балки крыши собора, и уши, распущенные, как грот-парус военного корабля, рваный после участия в бою. По боку слона текла свежая кровь, его маленькие глаза, устремленные на Джима, были полны ярости.

Догадка Бакката была верной – гигантское животное ранено и сердито. Джим понял, что убегать смертельно опасно: в густом подлеске, который слон раздвигает без труда, Драмфайр не сможет проявить свою резвость. С седла Джим стрелять не мог: конь под ним ходил кругом и мотал головой. Эти движения не дадут Джиму прицелиться. Держа тяжелое ружье высоко над головой, чтобы оно не ударило его в лицо, когда он приземлится, Джим перекинул ногу через луку седла и спрыгнул, приземлившись, как кошка, лицом к слону.

В миг, когда его ноги коснулись земли, он взвел курок. В это мгновение он ничего не боялся, страх сменился необычным ощущением отчужденности: он словно со стороны смотрел, как стреляет ружье.

Не сознавая этого, он в то же время откуда-то знал, что даже если пуля пробьет сердце зверя, тот не замедлит бег. Он все равно разорвет Джима на части, легко, как мясник разрывает цыпленка, и пробежит еще милю, прежде чем упадет.

После первого опыта выстрела в голову, едва не приведшего его к гибели, Джим много часов и дней провел, вскрывая черепа убитых слонов и тщательно изучая их. И теперь мог четко представить себе, где именно в массивном черепе прячется мозг, – представить так, словно этот череп стеклянный. Когда приклад ружья прижимался к плечу, Джим видел словно не железный прицел, а ту крошечную точку на голове, в которую должна попасть пуля.

Прогремел выстрел. Джима на мгновение ослепило густое облако порохового дыма, он пошатнулся от отдачи. И тут из облака тумана на него навалилась серая лавина. Он упал под чудовищной тяжестью.

Тяжелое ружье вылетело у Джима из рук, самого его отбросило назад. Джим дважды перевернулся и ударился о низкий куст, который остановил его. Джим попытался встать; тут легкий ветерок разогнал дым, и Джим увидел у своих ног гигантские бивни, опущенные почти до земли; их концы были направлены в небо. Казалось, слон покорно склонился перед ним, будто прирученный, ожидающий, когда на него сядет погонщик. Он был неподвижен, как гранитный утес. Меж его глаз темнела круглая дыра. Она была так близко, что Джим протянул руку и коснулся ее пальцем. Закаленная свинцовая пуля весом в четверть фунта пробила массивную лобную кость и прошла через мозг. Палец Джима оказался измазан горчично-желтым мозгом.

Джим встал и тяжело оперся на один из бивней. Теперь, когда опасность миновала, он дышал тяжело и неровно и ноги у него дрожали так, что он с трудом стоял. Он стоял, держась за бивень, и покачивался. Подъехавший Баккат успел перехватить Драмфайра, который едва не убежал. Он подвел лошадь к Джиму и протянул повод.

– Мое учение начинает приносить плоды, – засмеялся Баккат. – Теперь ты должен поблагодарить добычу и проявить к ней уважение.

Прошло несколько минут, прежде чем Джим собрался с силами и мог завершить древний охотничий ритуал. Под одобрительным взглядом Бакката он сорвал ветку с сочными листьями и просунул ее между губами слона.

– Поешь в последний раз, чтобы подкрепиться перед путешествием в страну теней. Прими это с моим уважением, – сказал он. Потом отрезал слону хвост, как делал его отец.

Джим не забыл о мушкетных выстрелах. Наклонившись, чтобы поднять упавший мушкет, он снова заметил густую кровь на боку слона и увидел в его правом плече пулевую рану.

– Баккат, это животное было ранено до моего выстрела, – сказал он.

Не успел Баккат ответить, как послышался другой голос: в выкрике был вызов или вопрос. Голос прозвучал неожиданно, но был так знаком, что Джим молча стоял с пустым ружьем в руке и смотрел на высокую подтянутую фигуру, приближающуюся через подлесок. Белый, в штанах и куртке европейского кроя, в сапогах и широкополой шляпе.

– Эй, приятель! Какого дьявола ты так поступаешь? Я первый пустил кровь. Добыча моя.

Этот молодой веселый голос колоколом прозвенел в ушах Джима. Под полями шляпы незнакомца вихрилась борода, рыжая и дикая, как лесной пожар.

Джим пришел в себя и вызывающе ответил:

– Клянусь Богом, дерзкий нахал! – Ему требовались огромные усилия, чтобы не рассмеяться. – Тебе придется драться за добычу, и я пробью тебе башку, как делал пятьдесят раз раньше.

Дерзкий нахал застыл и уставился на Джима, потом с диким воплем бросился к нему. Джим отбросил мушкет и побежал ему навстречу. Они столкнулись с такой силой, что лязгнули зубы.

– Джим! Какая радость! Я думал, что больше никогда тебя не увижу.

– Мансур! Я едва узнаю тебя с этой роскошной рыжей бородой. Откуда, во имя дьявола, ты взялся?

Обнимаясь и колотя друг друга по плечам и спине, они нечленораздельно орали и пытались вырывать друг у друга клочья волос с головы и лица. Баккат смотрел на них, удивленно хлопал себя по бокам и качал головой.

– Ах ты, маленький озорник!

Мансур схватил Бакката, поднял и взял под мышку, потом снова обнял Джима. Прошло немало времени, пока они смогли нормально говорить, но вот они успокоились. Мансур поставил Бакката на ноги, а Джим освободил Мансура от захвата, в котором его держал.

Они сели рядом, в тени массивной туши, прислонившись к ней, и начали говорить, перебивая друг друга, не успевая дождаться ответа на один вопрос и тут же задавая другой. Время от времени Мансур тянул Джима за бороду, а Джим любовно колотил его по груди или хлопал по волосатой щеке. И хоть они об этом не говорили, оба были изумлены переменами, произошедшими за то короткое время, что они не виделись. Оба стали мужчинами.

Тут в поисках Мансура появились его сопровождающие. Все это были слуги из Хай-Уэлда или моряки со шхун. Они удивились, застав с хозяином Джима. Сердечно поздоровавшись с ними, Джим поручил им под руководством Бакката вырубать бивни. Они с Мансуром смогли продолжить обмен новостями, стремясь за минуты изложить и узнать все, что произошло с ними и семьей почти за два года после их последней встречи.

– А где Луиза, девушка, из-за которой ты убежал? Ты спровадил ее? – спросил Мансур.

– Ради Бога, брат. Это не девушка, а жемчужина. Скоро я отведу тебя к фургонам и познакомлю с ней. Ты не поверишь своим глазам, когда увидишь, как она расцвела. – Тут Джим смолк, и выражение его лица изменилось. – Не знаю, как лучше сказать тебе об этом, брат, но несколько недель назад мы встретили дезертира с «Дара Аллаха». Ты должен помнить этого негодяя. Его зовут Рашид. И когда я сумел заставить его говорить, он рассказал страшную и невероятную историю.

Мансур побледнел и с минуту молчал. Потом выпалил:

– Он должен был быть с двумя другими нашими матросами, тоже дезертирами, и с ними незнакомый араб.

– По имени Кадем ибн-Абубакер аль-Джури.

Мансур вскочил.

– Где он? Он убил мою мать и едва не убил отца.

– Знаю. Я вытянул это из Рашида. – Джим старался успокоить брата. – Мое сердце тоже разрывается. Я любил тетю Ясси почти так же, как ты. Но убийца сбежал.

– Расскажи мне все, – попросил Мансур. – Не упускай ни одной подробности.

Рассказывать нужно было так много, что они просидели почти до заката. Наконец Джим встал.

– Надо до ночи вернуться к фургонам. Луиза будет вне себя.

Луиза развесила на деревьях фонари, чтобы помочь Джиму отыскать лагерь, и, как только услышала лошадей, выбежала из фургона, в котором они с Интепе ухаживали за Замой. Она вырвалась из объятий Джима, заметив наконец незнакомца, который с нескрываемой любовью смотрел на них обоих.

– С тобой кто-то есть?

Она убрала пряди шелковых волос под шляпку и поправила смятую Джимом одежду.

– Не обращай внимания, – сказал Джим. – Это всего лишь мой двоюродный брат Мансур, о котором я тебе рассказывал и которого ты однажды видела. Мансур, это Луиза Левен. Мы с ней обручены.

– Я думал, ты преувеличиваешь ее достоинства, – Мансур поклонился Луизе и посмотрел на ее освещенное фонарем лицо, – но она еще прекраснее, чем ты уверял.

– Джим мне много о вас рассказывал, – застенчиво сказала Луиза. – Он любит вас больше чем брата. Когда мы виделись в прошлый раз, на борту «Золотой чайки», у меня не было возможности лучше узнать вас. Надеюсь, в будущем мы это исправим.

Луиза накормила мужчин, но как только они поели, она оставила их, и они без помех проговорили далеко за полночь. Уже после полуночи Джим присоединился к Луизе на постели в фургоне.

– Прости, Ежик, что я сегодня не уделял тебе достаточно внимания.

– Я бы и не хотела другого: я знаю, как вы были близки, – прошептала она, протягивая к нему руки. – Но теперь мое время быть к тебе ближе.

Все встали еще до восхода. Пока Луиза присматривала за приготовлением праздничного завтрака, чтобы отметить появление Мансура в лагере, Мансур сидел у постели Замы. К нему присоединился Джим, и они втроем болтали и вспоминали. Заму так приободрило появление Мансура, что он объявил, что готов подняться с постели.

Смоллбой и Мунту запрягли быков, и караван двинулся. Луиза перепоручила Заму заботам Интепе и впервые с тех пор, как был ранен Зама, оседлала Трухарт и поехала рядом с Джимом и Мансуром. Они проехали мимо стад, и Мансур поразился числу животных и количеству бивней, которые они несли на спинах.

– Хотя дядя Том и мой отец сумели прихватить с собой большую часть семейного богатства, ты во много раз увеличил его тем, что захватил. Расскажи, как это произошло. Расскажи о битве с королевой нгуни Манатаси и ее полчищами.

– Я рассказывал тебе вчера вечером, – возразил Том.

– Такую чудесную историю жалко услышать только раз, – настаивал Мансур. – Расскажи снова.

Несмотря на протесты Луизы, на этот раз Джим приукрасил ее роль в битве.

– Предупреждаю тебя, брат: сердить эту женщину опасно. Рассердившись, она становится настоящей валькирией. Не зря все ее боятся и называют Страшным Ежом.

Они поднялись на следующий гребень и посмотрели на океан. Он был так близко, что можно было различить, как ветер гонит с горизонта лошадей с белыми гривами.

– Далеко до залива Рождества? – спросил Джим.

– Я шел пешком трое суток, – ответил Мансур. – Теперь, когда подо мной добрая лошадь, я мог бы попасть туда до темноты.

Джим с тоской взглянул на Луизу, и она улыбнулась.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Джеймс Арчибальд, – сказала она.

– И что ты думаешь о том, о чем я думаю, Ежик?

– Думаю, мы можем оставить Заму, фургоны и скот идти, как они могут, а сами будем глотать ветер.

Джим, счастливый, закричал:

– За мной, любовь моя! К заливу Рождества!

Потребовалось даже меньше времени, чем предсказывал Мансур, и солнце еще высоко стояло на небе, когда они натянули поводья лошадей на холме над заливом. В устье реки Умбило стояли на якоре две шхуны, и Джим шляпой заслонил глаза, чтобы уберечься от отражения солнца в воде.

– Форт Предзнаменования, – сказал Мансур и показал на недавно возведенные здания на берегу реки. – Название выбрала твоя мать. Она хотела назвать «Доброе Предзнаменование», но дядя Том сказал: «Достаточно одного слова; все мы знаем, что дурных предзнаменований не бывает». На том и порешили. Форт Предзнаменования.

Подъехав ближе, они увидели ограду из заостренных стволов, окружавшую возвышение, на котором стоял форт. Земля вокруг орудийных укреплений, которые занимали все подходы к порту, еще не слежалась.

– Наши отцы приняли все меры предосторожности против нападения Кайзера и других врагов. Большую часть пушек мы свезли с кораблей на берег, – объяснил Мансур.

Над оградой виднелись крыши зданий форта.

– Это казармы для слуг, и у каждой нашей семьи свой дом. – Они спускались с холма, и Мансур продолжал показывать. – Вот конюшни. Это склад, а здесь контора.

Крыши, покрытые свежим тростником, еще не высушились.

– У отца честолюбие Нерона, – усмехнулся Джим. – Он построил не торговую факторию, а настоящий город.

– Тетя Сара его не разубеждала, – усмехнулся Мансур. – В сущности, можно сказать, что она активная соучастница. – Он сорвал шляпу с головы и помахал ею. – А вот и она сама.

В воротах форта появилась женская фигура. Женщина смотрела на подъезжающих всадников. Как только Джим помахал ей, она, позабыв всякое достоинство, побежала к нему, как школьница после уроков.

– Джим! О, Джим, мой мальчик!

Ее крики эхом отражались от окружающих холмов. Джим галопом послал Драмфайра ей навстречу. На ходу спрыгнул с жеребца и обнял мать.

Услышав стук копыт Драмфайра, Дориан и Том Кортни тоже выбежали из ворот форта. Мансур и Луиза поотстали, чтобы не мешать семейной встрече.

Фургонам и скоту потребовалось еще пять дней, чтобы добраться до форта Предзнаменования. Вся семья стояла на платформе для стрельбы. Вначале прошел табун запасных лошадей, и Том с Дорианом радостно приветствовали их.

– Приятно снова сесть на лошадь! – восторженно сказал Том. – Без доброго коня у меня словно не хватает половины. Теперь мы сможем поездить по этой земле и сделать ее по-настоящему своей.

Потом они в пораженном молчании смотрели на темную массу скота, спускающегося к ним с холмов. Когда Инкунзи и пастухи начали сгружать перед воротами склада слоновьи бивни, Том по лестнице спустился с платформы и пошел между грудами бивней, поражаясь их количеству и размеру. Вернувшись, он сердито спросил у Джима:

– Ради любви ко всему святому, парень! Неужели у тебя нет ни капли скромности? Ты подумал, где нам хранить все это? Придется строить еще один склад, а виновник ты. – Он перестал хмуриться и рассмеялся собственной шутке, потом стиснул сына в медвежьем объятии. – После такой добычи у меня нет другого выбора, кроме как объявить тебя полноправным партнером компании.

Всем нашлась работа на многие месяцы вперед. К тому же нужно было планировать будущее и многое организовывать. Главные работы в форте были закончены, в том числе новый склад для размещения слоновой кости. Сара смогла перевезти на берег свою мебель. Она поставила клавесин в зале, который служил столовой и гостиной для обеих семей. Вечером она играла любимые мелодии, и все подпевали. Том, начисто лишенный слуха, возмещал этот недостаток громкостью пения, пока Сара тактично не отвлекла его, попросив переворачивать страницы ее нот.

Из-за недостатка пастбищ такое количество скота невозможно было держать в непосредственной близости к форту. Джим разделил скот на семь небольших стад и приказал Инкунзи переместиться на двадцать лиг от форта туда, где есть вода и хорошие пастбища. Пастухи нгуни построили свои деревни вблизи пасущихся стад.

– Они образуют буфер вокруг форта, – говорил Джим Тому и Дориану, – и предупредят нас о появлении врага задолго до того, как тот подойдет на двадцать лиг. – И добавил, словно это только что пришло ему в голову: – Конечно, мне придется время от времени бывать у них.

– Что даст тебе возможность охотиться на слонов, – мудро заметил Том. – Твоя преданность делам компании трогательна, парень.

Однако через несколько таких экспедиций слоны оценили внимание Джима и ушли из окрестностей форта дальше в глубь местности.

Через месяц после прибытия в форт Предзнаменования Джим и Луиза подстерегли Сару на кухне. После долгого живого обсуждения, в ходе которого обе женщины плакали от радости, Сара немедленно пошла к Тому.

– Клянусь, Сара Кортни, не знаю, что и сказать, – сказал Том. Сара знала, что это его самое сильное выражение удивления. – Ошибки быть не может?

– Луиза уверена. Женщины в таких делах редко ошибаются, – ответила Сара.

– Что ж, кто-то должен разрубить узел и сделать все правильно и по закону.

Том выглядел встревоженным.

– Ты капитан корабля, – язвительно ответила Сара, – и за тобой власть.

Чем больше Том думал об этом, тем больше ему нравилась мысль о внуке.

– Что ж, похоже, Луиза выдержала испытательный срок, – заключил он беззаботно.

Сара подбоченилась – штормовое предупреждение.

– Если это была шутка, Том Кортни, то она совершенно неуместна. Насколько дело касается меня, тебя и всех остальных в мире, Луиза – невеста-девственница, – сказала она.

Том быстро отступил.

– Я в этом убежден и буду драться с любым, кто возьмется утверждать иное. Как ты хорошо знаешь, в нашей семье обычны ранние браки. Луиза красивая и добрая девушка. Думаю, Джиму долго пришлось бы искать, чтобы найти лучше.

– Означает ли это, что ты согласен? – спросила Сара.

– Подозреваю, что у меня нет выбора.

– На этот раз ты подозреваешь верно, – сказала она, и Том поднял ее и расцеловал в обе щеки.

Том поженил их на юте «Духа». Места на палубе для всех не нашлось, поэтому непоместившиеся наблюдали за церемонией с борта «Мести» и с ограды форта. Джим и Луиза дали клятву и расписались в корабельном журнале. Когда Джим перевозил новобрачную на берег, Мансур и его люди дали салют из двадцати одного орудия форта, отчего воины нгуни в страхе разбежались, а с маленькой Лети приключилась истерика, и Баккат с трудом убедил ее, что небо на нее не падает.

– Что ж, – сказал довольный Том. – Это сойдет на какое-то время, пока не найдется священник, который проделает все более верно.

Он снял капитанскую шляпу и сменил роль священника на роль бармена, выбив пробку из бочонка доброго капского бренди.

Смоллбой забил быка, и его целиком поджарили на берегу под фортом. Праздник продолжался, пока бык не был съеден, а бочонок с бренди не опустел.

Джим и Луиза начали строить в пределах форта собственный дом. Множество желающих им помогало, и через неделю они покинули фургон, который так долго давал им кров, и переселились под тростниковую крышу дома с прочными стенами из просушенного на солнце кирпича.

Пришлось заниматься и менее приятными делами. Из подвала, который задумывался как погреб, привели закованного Рашида. Дориан и Мансур, которые по закону ислама были судьями и палачами, увели его в лес, так что из крепости нельзя было увидеть и услышать выстрел. Уходили они всего на несколько часов, но вернулись мрачные, и Рашида с ними не было.

* * *

На следующий день Том созвал семейный совет. Впервые на нем присутствовала Луиза Кортни, новый член клана. Как старейший в семье, Том объяснил, какое решение предстоит принять.

– Благодаря Джиму и Луизе у нас очень много слоновой кости. Лучший рынок сбыта кости – по-прежнему Занзибар, фактории на Коромандельском побережье или Бомбей в царстве Великих Моголов. Занзибар в руках калифа Заяна аль-Дина, так что этот порт для нас закрыт. Я останусь здесь, в форте Предзнаменования, чтобы вести дела компании, и мне потребуется помощь Джима. Дориан поведет корабли на север, взяв столько кости, сколько они выдержат, хотя сомневаюсь, чтобы они увезли хотя бы четверть общего количества. Когда кость будет продана, Дориан займется еще более важным делом, в Маскате. – Он посмотрел на младшего брата. – Попрошу объяснить Дориана.

Дориан, куривший кальян, вынул изо рта мундштук слоновой кости; зубы его все еще оставались белыми и ровными. Он осмотрел круг любимых лиц.

– Мы знаем, что Заян аль-Дин был изгнан бунтовщиками из Маската. Батула и Кумра получили тому подтверждения во время последнего плавания в Оман. Кадем ибн-Абубакер, – при упоминании имени убийцы Ясмини лицо Дориана потемнело, – принес мне предложение присоединиться к совету мятежников, свергнуть Заяна аль-Дина со Слонового трона и начать с ним войну. Мы не знаем, действительно ли совет пытается найти меня, или это была очередная ложь, чтобы заманить меня в когти Заяна. Во всяком случае, я отказался ради Ясмини, но эта попытка защитить ее привела к смерти.

Голос Дориана дрогнул, и Том грубовато вмешался:

– Ты слишком строг к себе, брат. Ни один живой человек не мог предвидеть последствий.

– Тем не менее Ясмини убита по приказу Заяна, и ее кровь на руках Кадема. И у меня нет более верного способа отомстить за ее смерть, как плыть в Оман и присоединиться к мятежникам в Маскате.

Мансур встал со своего места в конце стола и подошел к отцу.

– Если позволишь, я поплыву с тобой, отец, и займу место у твоей правой руки.

– Я не только позволю, я всем сердцем приветствую твое решение.

– Значит, решено, – решительно сказал Том. – Джим и его жена останутся здесь и будут помогать Саре и мне, поэтому мы можем отпустить Мансура. Когда собираешься отплывать, брат?

– Через шесть недель пассат сменится муссоном. К концу следующего месяца будет попутный ветер, – ответил Дориан. – У нас еще есть время подготовиться.

– Мы снимем с кораблей все оставшиеся пушки, чтобы было больше места для кости, – сказал Том. – Эти пушки укрепят нашу оборону. Никогда нельзя быть уверенным, что Кайзер не учуял нас. К тому же могут появиться разбойники-нгуни. Джим разогнал племя, которым правила Манатаси, но по рассказам беженцев, которые приходят к нам, мы знаем, что есть и другие такие же свирепые племена. Продав кость, вы сможете купить в Индии пушки. В Пенджабе есть отличные оружейники. Я видел их работу: они производят хорошие девятифунтовые пушки. Как раз нужного веса и длины ствола для наших кораблей.

Пушки сняли с кораблей вместе с запасами пороха и снарядами, переправили в шлюпках на берег, и упряжки быков установили их в земляных укреплениях вокруг форта.

– Хорошо получилось. – Том довольно разглядывал новые укрепления. – Чтобы покорить нас, потребуется целая армия с осадными машинами. Думаю, разбойничьи племена нам не страшны; и даже если о нас узнает Кайзер, он ничего не сможет с нами сделать.

Избавившись от веса пушек, шхуны поднялись в воде, демонстрируя медную обшивку днищ.

– Надо подыскать балласт, чтобы восстановить осадку, – сказал Дориан и приказал начать погрузку слоновой кости и заполнение бочек водой.

После смерти Ясмини у Дориана часто случались приступы глубокой меланхолии. Горе словно преждевременно состарило его. В его рыжей шевелюре и бороде появились новые серебряные пряди, глубокие морщины пересекли лоб. Но теперь, когда у него появилась определенная цель, а Мансур все время был рядом, Дориан будто помолодел и снова был полон энергии и решимости.

Начали грузить на шхуны слоновую кость, припасы и бочки с водой. Бочки для солонины заполнили мясом скота, и корпуса кораблей осели глубже. Дориан и оба капитана: Батула и Кумра – непрерывно следили за осадкой, добиваясь лучшего распределения груза, лучших скорости и управляемости.

– До тех пор, пока не установим новые пушки, придется рассчитывать на скорость, чтобы можно было уйти от врагов. Несмотря на усилия нашего отца и брата Тома двадцать лет назад, в Индийском океане все еще есть пираты.

– Держитесь подальше от африканского побережья, – советовал Том. – Муссон наполнит ваши паруса, и вы сможете перегнать любого пирата.

Все были очень заняты, женщины налаживали хозяйство в новых домах, Том и Джим занимались скотом и лошадьми, Дориан и Мансур готовили к выходу корабли, и дни летели стремительно.

– Не похоже на шесть недель, – сказал Джим Мансуру, когда они вдвоем стояли на берегу и смотрели на шхуны. Реи установлены, экипажи на бортах. Все готово к отплытию во время завтрашнего прилива.

– Только мы успели увидеться, как снова приходится расставаться, – согласился Мансур.

– У меня такое чувство, что на этот раз мы расстаемся надолго, – печально сказал Джим. – Я верю, что за голубым горизонтом тебя ждут приключения и новая жизнь.

– Тебя тоже, Джим. У тебя есть женщина, скоро будет сын, и ты сделал эту землю своей. А я одинок и все еще ищу страну своего сердца.

– Сколько бы лиг моря и суши ни пролегло между нами, душой я всегда буду рядом с тобой, – сказал Джим.

Мансур знал, каких усилий стоило Джиму произнести такие сентиментальные слова. Он крепко обнял брата. Джим так же крепко обнял его в ответ.

Шхуны вышли на рассвете, с приливом. Вся семья собралась на борту «Мести», когда корабли выходили из залива. В миле от берега Дориан положил корабль в дрейф, и Том и Сара, Джим и Луиза спустились в шлюпку и смотрели, как корабли отходят, уменьшаясь на удалении. Наконец они исчезли за горизонтом, и Джим повернул шлюпку к заливу.

Форт без Дориана и Мансура казался опустевшим, и в этот вечер, когда на семейном ужине Сара играла на клавесине, всем очень не хватало замечательных голосов уплывших.

Плавание по Индийскому океану прошло быстро и почти без происшествий. Мансур командовал «Духом», а Дориан «Местью», корабли не разлучались, и муссон щадил их. Помня об угрозах Кайзера донести голландскому губернатору Тринкомали об их преступлениях на мысе Доброй Надежды, они стороной обошли Цейлон и направились к Коромандельскому побережью на юго-востоке Индии, чтобы добраться туда до смены времен года. Не выдавая своей истинной принадлежности, они заходили в соперничающие фактории Англии, Франции и Португалии. Дориан и Мансур одевались как арабы и на публике говорили только по-арабски. В каждом порту Дориан старательно определял спрос на слоновую кость, чтобы не столкнуться с перенасыщением рынка. Торговля шла гораздо лучше, чем они с Томом предполагали. Набив сундуки корабельной казны серебряными рупиями и золотыми мохурами и сохранив при этом четверть запасов слоновой кости, они повернули на юг, обогнули южную оконечность Индии, прошли проливом между Цейлоном и материком, снова повернули вдоль побережья на север и наконец достигли территории Великих Моголов. Здесь, в Бомбее, где помещалась штаб-квартира Английской Ост-Индской компании, и в других западных портах рушащейся империи Великих Моголов они продали остатки слоновой кости.

Некогда могущественная империя, богатейшая и славнейшая из всех, какие знал этот огромный континент, пришла в упадок, пока менее значительные, чем Бабур и Акбар, императоры боролись друг с другом за господство. Несмотря на политические волнения, новое персидское влияние при дворе Дели создавало благоприятный торговый климат. Персы были купцами до мозга костей, и цена на слоновую кость превзошла ту, что была получена в Карнатике.

Теперь у Дориана была возможность перевооружить свои шхуны, заполнить пустые трюмы порохом и снарядами и превратить их из торговых в боевые корабли. Они проплыли еще дальше на север и встали на якорь у дороги на Хайдарабад, где великая индийская река течет в Аравийское море. Дориан и Мансур в сопровождении вооруженного отряда под командованием Батулы сошли на берег. На главном соуке они наняли экипаж и переводчика и отправились в предместья раскинувшегося на большом пространстве, полного людей города. На плоской, лишенной каких-либо примет равнине располагалась металлургическая фабрика одного из самых прославленных во всем Пенджабе и во всей Индии оружейников. Фабрикой владел сикх знатного рода по имени Пандит Сингх.

В течение нескольких следующих недель Дориан и Мансур выбрали из его запасов орудия – по двенадцати на каждый корабль. Все пушки были длинноствольные, калибра четыре дюйма и с длиной ствола одиннадцать футов; они стреляли девятифунтовыми ядрами. При такой длине ствола и относительно малом калибре они стреляли точно и на большое расстояние.

Дориан измерил длину и ширину ствола каждой пушки, чтобы убедиться – одни и те же снаряды подходят ко всем пушкам и в отливке нет никаких погрешностей. Затем, к большому недовольству Пандита Сингха, который отнес это на счет сомнений в его мастерстве, Дориан настоял, чтобы из всех отобранных им пушек выстрелили. Он хотел проверить качество металла. При первом же выстреле два ствола разорвало. Пандит Сингх объяснил, что это никак не связано с его работой и, несомненно, объясняется злым воздействием гоппы, самой вредной разновидности шайтанов.

Дориан заказал местным плотникам оружейные лафеты по собственным чертежам. Затем упряжки буйволов перетащили пушки на этих лафетах к гавани, и наконец орудия переправили в лихтерах на корабли. Пандит Сингх отлил несколько сотен круглых железных ядер, подходящих к новым пушкам, а также большой запас крупной картечи. Он также предоставил порох, поручившись за его качество. Дориан тем не менее открывал и проверял каждый бочонок и отверг половину, прежде чем перевезти остальное на шхуны.

Затем он обратил внимание на внешний вид кораблей – в этих морях он считался почти таким же важным, как вооружение. Он отправил Мансура на берег, и тот закупил на соуках Хайдарабада тюки зеленой и красной ткани лучшего качества. Парусные мастера изготовили из нее великолепные паруса, чтобы заменить поблекшее и рваное парусное вооружение шхун. Портные на соуках получили заказ на пошив соответствующих новым парусам костюмов для экипажей. Результат получился поразительный.

Близкий к Оману Хайдарабад был полон политических и военных слухов. Дориан и Мансур торговались с купцами, пили кофе и слушали сплетни. Дориан узнал, что совет мятежников все еще владеет Маскатом, но калиф Заян аль-Дин укрепил свое положение на Ламу, Занзибаре и в остальных портах Оманской империи. Все говорили, что Заян собирается напасть на Маскат, изгнать бунтовщиков и вернуть себе трон. В этом ему помогают Английская Ост-Индская компания и Блистательная Порта с центром Оттоманской Турецкой империи в Константинополе.

Дориан смог также узнать имена новых правителей Маската. Городом правил совет из десяти человек, большинство которых Дориан знал. С этими людьми он преломлял хлеб, с ними он много лет отправлялся на битвы. И его настроение улучшилось, когда корабли были готовы к выходу в море.

Но даже после отплытия Дориан не стал немедленно прокладывать курс на Маскат, который находился менее чем в семистах милях к западу вдоль тропика Рака, в Оманском заливе. Отплыв в море, чтобы их не видели с суши, Дориан начал обучать экипажи обоих кораблей стрельбе из новых пушек. Дориан не жалел ни пороха, ни ядер и добился того, что его моряки действовали почти так же быстро и надежно, как лучшие пушечные расчеты фрегата английского королевского флота.

Когда наконец флотилия вошла в гавань Маската, чистые паруса на бом-брам-стеньге и новые мундиры матросов произвели неизгладимое впечатление. Шхуны подняли на мачтах золотые и синие цвета царской династии Омана. Дориан приказал убрать паруса, и новые пушки дали приветственный салют дворцу и крепости. Расчетам нравился гром выстрелов. Они с энтузиазмом продолжали палить, пока энергичным использованием линьков их не убедили не тратить больше порох и ядра.

Все это вызвало на берегу большое волнение. В подзорную трубу Дориан наблюдал, как мечутся посыльные, а пушкари на парапете крепости готовят свои орудия к бою. Он знал, что пройдет немало времени, прежде чем совет решит, как откликнуться на приход незнакомой флотилии военных кораблей, и приготовился ждать.

Мансур спустился в катер и перебрался на корабль отца. Они вдвоем остановились у борта и разглядывали другие корабли, стоящие на якоре в гавани. В особенности их внимание привлек красивый, хорошо оборудованный трехмачтовый корабль под английским флагом, рядом с которым на грот-мачте развевался вымпел генерального консула его величества. Вначале Дориан решил, что корабль принадлежит Английской Ост-Индской компании, но уродливый символ показывал, что это частный, как и его, Дориана, корабль.

– Богатый владелец. Эта игрушка стоит не меньше пяти тысяч фунтов. – Он прочел название на корме: – «Арктур». Конечно, в этой гавани не найти корабля «Джон компани»: Английская Ост-Индская компания открыто поддерживает Заяна аль-Дина, – сказал Дориан сыну.

Офицеры в синих мундирах на палубе «Арктура» с не меньшим интересом разглядывали их в подзорные трубы. Они по большей части казались индийцами или арабами: бородатые, смуглые. По остроконечной шляпе и золотым нашивкам на рукавах Дориан выделил капитана. Он представлял собой исключение – краснолицый, гладко выбритый европеец. Мансур перевел трубу с носа на корму и удивленно воскликнул:

– У них на борту белые женщины!

По палубе прогуливались две женщины в сопровождении джентльмена в сюртуке и белых чулках. На голове у него была высокая черная шляпа, в руке трость с золотой рукоятью; джентльмен этой тростью что-то показывал женщинам.

– Вот и твой богатый владелец, – заметил Мансур, – одет как денди и очень собой доволен.

– Ты можешь определить с такого расстояния? – с улыбкой спросил Дориан, но сам внимательно разглядывал этого человека. Конечно, едва ли он видел его раньше, но что-то в нем кажется навязчиво знакомым.

Мансур рассмеялся.

– Посмотри, как он важно расхаживает, точно пингвин с зажженной свечкой в заднице. А сливовый пудинг в оборках и мишуре рядом с ним – его жена. Замечательная пара…

Мансур вдруг замолчал. Дориан опустил подзорную трубу и взглянул на сына. Глаза Мансура сузились, а загорелые щеки вдруг еще больше потемнели, стали цвета темной бронзы. Дориан редко видел, чтобы его сын краснел, но именно это сейчас с ним и происходило. Дориан снова поднял подзорную трубу и принялся разглядывать вторую женщину, которая, очевидно, стала причиной смущения его сына. Скорее девочка, чем женщина, подумал он, хотя и высокая. Талия как у песочных часов, но, вероятно, она может позволить себе дорогой французский корсет. Изящные манеры, упругая походка. Дориан спросил:

– А что скажешь о второй?

– Которой именно?

Мансур изобразил равнодушие.

– Тощей, в платье цвета капусты.

– Она не тощая, а цвет изумрудный, – яростно возразил Мансур и смутился, поняв, что его подловили. – Ну, мне все равно.

Человека в высокой шляпе, по-видимому, оскорбило столь откровенное разглядывание; он сердито посмотрел на отца с сыном, взял под руку пухлую спутницу и повел к трапу; девушка в зеленом платье немного помедлила и пошла за ними.

Мансур жадно смотрел ей вслед. Соломенная шляпа с широкими полями, должно быть, защищала ее лицо от тропического солнца. Хотя он был чересчур далеко, чтобы разглядеть подробности, он видел, что черты у нее правильные и пропорциональные. Светло-каштановые волосы, густые и блестящие, забраны на плечах в сетку. Лоб широкий, лицо серьезное и умное. Мансуру почему-то стало трудно дышать, и он пожалел, что не видит цвета ее глаз. Девушка нетерпеливо мотнула головой и подобрала зеленое платье. Вслед за старшей парой она спустилась по трапу и исчезла из поля зрения Мансура.

Мансур опустил подзорную трубу, чувствуя себя ограбленным.

– Ну, представление окончено, – сказал Дориан. – Я спущусь вниз. Позови меня, если будут перемены.

Прошел час, потом другой, прежде чем Мансур через окно в потолке кормовой каюты крикнул:

– От дворцового причала идет шлюпка.

Это была маленькая фелука с косым парусом и с экипажем из шести человек, на корме пассажир: в белоснежном одеянии и в тюрбане, на поясе – ятаган в золотых ножнах. Дориан разглядел на его тюрбане блеск крупного рубина. Важный человек.

Фелука подошла к борту «Мести», и один из матросов привязал ее к якорной цепи корабля. Вскоре гость поднялся на борт. Вероятно, он был чуть старше Дориана. У него резкие жесткие черты лица человека из пустынного племени и открытый прямой взгляд того, кто привык смотреть на дальний горизонт. Он пошел по палубе к Дориану пружинистыми широкими шагами.

– Мир тебе, бин-Шибам, – обратился к нему Дориан с дружеским приветствием: так здороваются товарищи по битвам. – Много лет прошло с тех пор, как ты стоял плечом к плечу со мной в проходе Пестрой Газели и не позволил врагу пройти.

Высокий воин застыл на полушаге и изумленно посмотрел на Дориана.

– Вижу, Бог благоприятствовал тебе. Ты так же силен, как когда мы были молоды. Ты по-прежнему обнажаешь копье против тирана и отцеубийцы? – продолжал Дориан.

Воин вскрикнул и бросился к ногам Дориана.

– Аль-Салил! Подлинный принц королевского дома калифа абд Мухаммада аль-Малика! Бог услышал наши молитвы. Пророчество муллы аль-Алламы осуществилось. Ты вернулся к своему народу в годину великих бед, когда мы так в тебе нуждаемся!

Дориан поднял бин-Шибама и обнял.

– Что делает старый пустынный ястреб в клоаке этого города? – Он отвел его на расстояние вытянутой руки. – Ты одет как паша. А ведь ты был боевым шейхом племени саар, самого свирепого из всех племен Омана.

– Мое сердце рвется в пустыню, аль-Салил, мне хочется почувствовать под собой бегового верблюда, – признался бин-Шибам. – А я провожу время здесь, в бесконечных спорах, когда должен был бы скакать на воле, потрясая копьем.

– Пойдем, старый друг. – Дориан повел его в каюту. – Пойдем туда, где сможем свободно поговорить.

В каюте они сели на ковры, и слуга принес им чашечки с кофе на патоке.

– К моей печали и неудовольствию, я сейчас член военного совета заговорщиков. Нас десять человек, по одному от каждого из десяти племен Омана. С тех пор как мы согнали этого убийцу, это чудовище Заяна аль-Дина со Слонового трона, я сижу здесь, в Маскате, и у меня болят челюсти и выворачивает кишки.

– Расскажи, о чем вы говорите, – попросил Дориан, и в течение следующих часов бин-Шибам подтвердил почти все, что уже было известно Дориану.

Он рассказал, как Заян аль-Дин перебил всех наследников и потомков приемного отца Дориана калифа аль-Малика. Он перечислил множество других жестокостей и несчастий, которые принес своему народу Заян.

– Во имя Бога, племена восстали против тирании. Мы сошлись с его приспешниками в бою и разбили их. Заян аль-Дин бежал из города и укрылся на Берегу Лихорадок. Нам следовало бы довести кампанию против него до конца, но мы увязли в спорах о том, кто нас возглавит. Ведь живых наследников калифа не осталось. – Тут бин-Шибам поклонился Дориану. – Да простит нас Господь, аль-Салил, но мы не знали, где ты. Только недавно мы услышали, что ты жив. И разослали вестников во все порты Индийского океана, чтобы найти тебя.

– Я услышал ваши мольбы, хотя далекие и слабые, и пришел поддержать ваше дело.

– Да благословит тебя Бог, ибо мы в тяжелом положении. Каждое из десяти племен хочет, чтобы именно его шейх возглавил халифат. Заян сбежал с большей частью флота, поэтому мы не могли последовать за ним на Занзибар. Пока мы бесконечно спорим, мы слабеем, а Заян аль-Дин становится сильней. Видя, что мы медлим, его разбежавшиеся сторонники возвращаются к нему. Он захватил все порты на побережье Африки и перебил в них тех, кто нас поддерживал.

– Первое правило войны – не давать врагу возможности собраться с силами, – напомнил Дориан.

– Ты верно говоришь, аль-Салил. Заян аль-Дин привлек на свою сторону могущественных союзников. – Бин-Шибам встал и подошел к иллюминатору. Отвел занавес. – Вот один из них, явился к нам, источая высокомерие; делает вид, что предлагает мир, а на самом деле предъявил ультиматум и грозил смертью.

И он показал на стоящий в гавани «Арктур».

– Расскажи, кто на его борту. Я видел флаг генерального консула.

– Это представитель английского короля, его генеральный консул на Востоке, один из самых могущественных людей в этих морях. Он явился посредничать между нами и Заяном аль-Дином, но мы наслышаны о нем. Как купцы торгуют коврами, так этот человек торгует государствами, армиями и оружием. Он тайно перемещается от конторы Английской Ост-Индской компании в Бомбее ко двору Великого Могола в Дели, от центра Блистательной Порты в кабинет императора в Пекине. В богатстве он не уступает никому из них. Он приобрел это богатство, торгуя властью, войнами и жизнями людей. – Бин-Шибам выразительно развел руками. – Как дети песков могут справиться с таким человеком?

– Вы слышали его условия? Какое сообщение он принес?

– Мы еще не встречались с ним. Обещали сделать это в первый день Рамадана. Но мы опасаемся. Мы знаем, что условия будут тяжелыми. – Он снова опустился на колени перед Дорианом. – Может, в глубине души мы ждали, чтобы ты вернулся к нам и повел на битву, как много раз прежде. Позволь мне вернуться к совету и сообщить, что ты прибыл и зачем.

– Иди, старый друг. Передай, что аль-Салил хочет обратиться к совету.

Бин-Шибам вернулся за полночь. Войдя в каюту, он простерся перед Дорианом.

– Я пришел бы раньше, но совет не хотел, чтобы английский консул увидел, как ты сходишь на берег. Меня просили передать тебе глубочайшее уважение, ибо ради твоего отца совет провозглашает верность твоей семье. Тебя ждут в тронном зале дворца. Прошу, идем со мной, я отведу тебя на совет. Там ты узнаешь то, что может принести большую выгоду и тебе, и всем нам.

Дориан передал Мансуру командование флотилией. Сам набросил на голову и плечи плащ из верблюжьей шкуры и вслед за бин-Шибамом спустился в фелуку. По дороге к дворцовому причалу они миновали «Арктур». Капитан был на палубе. Дориан увидел его лицо, освещенное фонарем над нактоузом. Капитан отдавал приказы вахтенному офицеру. Говорил он с сочным акцентом западных графств, который Дориану показался чуждым.

«Я начинаю возвращаться к привязанностям и вере детства, – подумал он, и его мысли приняли другое направление. – Если бы Ясмини могла вернуться на родину вместе со мной!»

Когда фелука причалила к каменной пристани, ее ждали стражники. Они провели Дориана через тяжелые железные ворота и по спиральной лестнице вверх, а потом по лабиринту коридоров. Стены из каменных глыб освещали факелы, торчавшие в держателях, расположенных через равные промежутки. Пахло плесенью и грызунами. Наконец подошли к прочной запертой двери. Эскорт ударил в пол древками копий, двери распахнулись, и Дориан в сопровождении стражи оказался в другом коридоре, более широком и высоком и хорошо освещенном. Здесь пол был покрыт коврами, на стенах, забранных панелями из ценной древесины, висели шелковые гобелены. Подошли к новой двери, возле которой стояли вооруженные стражники, скрестившие копья, чтобы не дать вновь прибывшим войти.

– Кто идет на военный совет Омана?

– Принц аль-Салил ибн-Малик.

Стражники отвели копья и низко поклонились.

– Проходите, о великий. Совет ждет вашего прибытия.

Дверь раскрылась – медленно, скрипя петлями, Дориан вошел в зал, освещенный сотнями маленьких керамических ламп с фитилями в ароматном масле. Но света было недостаточно, чтобы разогнать тени, скрывавшие далекие углы; высокий потолок тонул в полумгле.

На подушках за круглым столом сидели люди в длинных одеяниях. Столешницу из чистого серебра украшали геометрические узоры, дозволенные Кораном. Когда показался Дориан, все встали. Один, явно старейшина и по годам, и по влиянию, вышел вперед. Борода у него светилась белизной, и шел он как глубокий старец. Он посмотрел в лицо Дориана.

– Да благословит тебя Бог, Мустафа Зиндара, – приветствовал его Дориан, – верный советник моего отца.

– Это он. Именем Бога, это действительно он! – воскликнул старик. Он пал ниц и поцеловал полу одеяния Дориана. Дориан поднял его и обнял.

Один за другим члены совета выходили вперед, и Дориан здоровался с ними, называл по именам, спрашивал о здоровье семей и напоминал, как они вместе пересекали пустыни и сражались, братья по оружию.

Потом каждый взял в руки лампу. Члены совета окружили Дориана и провели по длинному залу. А когда подходили к дальнему концу, в свете ламп жемчужным блеском загорелось что-то темное и массивное. Дориан знал, что это: когда он в последний раз его видел, на троне сидел его отец.

Дориана провели вверх по ступенькам и усадили на груду тигровых шкур и вышитых серебром шелковых подушек, которые покрывали сиденье высокого сооружения. Оно было вырезано триста лет назад из ста пятидесяти массивных слоновьих бивней – Слоновый трон халифата Оман.

Все последующие дни и недели с утра до вечера Дориан заседал со своими советниками и министрами. Ему докладывали обо всех делах королевства – от настроения населения и пустынных племен до содержимого сокровищницы, от состояния флота до силы армии. Рассказывали о буквальном прекращении торговли и объясняли возникавшие политические и дипломатические дилеммы.

Дориан быстро понял, что положение отчаянное. Остатки флота, который делал Оман великой мореходной державой, ушли с Заяном аль-Дином на Берег Лихорадок. Многие племена были разочарованы медлительностью совета, и большая часть их отрядов исчезла, как туман, в пустынных крепостях. Сокровищница почти пуста, ибо Заян опустошил ее перед бегством.

Дориан выслушивал и отдавал приказы, краткие и прямые. Все казалось таким естественным и знакомым, будто он и не переставал командовать. Его слава политического и военного гения, приумноженная стократ, разнеслась по всем улицам и соукам большого города. Внешность у него была красивая и благородная. Он обладал прирожденной способностью властвовать. Его манеры и уверенность в себе подкупали. Все, что оставалось в казне, он запретил расходовать и издал своей властью указы об отсрочке платежей. Он взял в свои руки склады продовольствия, урезал нормы выдачи и стал готовить город к осаде.

Он разослал посыльных на быстрых верблюдах к шейхам всех пустынных племен и сам выезжал в пустыню, чтобы встретиться с ними и принять их клятву верности. И отправить назад в пустыню с приказом собирать армии.

Вдохновленные его примером, военачальники его армии с новыми силами принялись планировать оборону города. Бестолковых и бездарных он заменял теми, кого знал и кому мог доверять.

Когда он обходил укрепления, приказывая восстановить и усилить их, население радостно окружало его. Люди поднимали детей, чтобы те увидели легендарного аль-Салила, и старались притронуться к краю его одежды.

Трижды Дориан посылал сообщения на «Арктур». Он объяснял, что стал калифом совсем недавно, что не смог еще ознакомиться с государственными делами. Неизбежную встречу он оттягивал как можно дольше. И каждый день промедления укреплял его позицию.

Наконец с «Арктура» к дворцовому причалу подошла шлюпка с письмом от английского генерального консула. Оно было написано прекрасной арабской вязью, и Мансур подумал, что узнает руку женщины и знает, кто писал это письмо. Адресовано оно было не калифу, а президенту временного совета мятежников Омана и в нем сознательно не упоминалось ни о самом Дориане, ни его титул калифа аль-Салила ибн-Малика, хотя благодаря своим шпионам консул несомненно знал, что происходит во дворце.

Письмо было написано резко, без всяких потуг на дипломатичность. Генеральный консул его величества короля Англии на Востоке выражал сожаление, что совет до сих пор не смог его принять. Более срочные дела заставляют консула в скором будущем отплыть из Маската на Занзибар, и неизвестно, когда он сможет вернуться в Маскат.

Замаскированная угроза, содержавшаяся в письме, не встревожила Дориана, но его ошеломила подпись под ним. Он молча протянул письмо Мансуру и показал на имя и подпись на английском языке.

– У него та же фамилия, что у нас, – удивился Мансур. – Сэр Гай Кортни.

– Да, та же фамилия, – лицо Дориана оставалось бледным от неожиданности, – и та же кровь. Как только я его увидел, он показался мне знакомым. Это брат-близнец твоего дяди Тома и мой сводный брат. У тебя появился еще один дядя.

– Но я до сего дня ни разу не слышал его имени, – возразил Мансур, – и совсем ничего не понимаю.

– Ты никогда не слышал имени Гая Кортни по очень основательным причинам. Темные дела. Давняя история.

– Но сейчас я могу знать? – спросил Мансур.

Дориан помолчал, потом вздохнул.

– Это печальная история, история предательства и обмана, ревности и ненависти.

– Расскажи, отец, – негромко настаивал Мансур.

Дориан кивнул.

– Да, придется рассказать, хотя эти мрачные воспоминания не доставляют мне никакой радости.

Он в поисках утешения потянулся к кальяну и молчал, пока в чашечке не разгорелся огонь и голубой дым не забулькал в ароматной воде стеклянного резервуара.

– Больше тридцати лет назад Том, Гай и я, трое братьев, отплыли из Плимута к мысу Доброй Надежды. Мы шли с твоим дедом Хэлом на старом «Серафиме». Я был еще ребенком десяти лет, а Том и Гай – почти взрослыми. На борту была еще одна семья. Мы везли ее в Бомбей, где мистер Битти должен был занять высокую должность в «Джон компани». С ним плыли его дочери. Старшая – Каролина – очень красивая девушка шестнадцати лет.

– Ты, конечно, говоришь не о кадушке, которую мы видели на борту «Арктура» в гавани?! – воскликнул Мансур.

– Похоже, что о ней, – кивнул Дориан. – Уверяю тебя, когда-то она была очень хороша. Время все меняет.

– Прости, отец. Мне не следовало перебивать. Ты собирался рассказать об остальных дочерях.

– Младшую звали Сара, и она была очень мила и дружелюбна.

– Сара?

Мансур искоса взглянул на него.

– Я знаю, о чем ты думаешь, и ты прав в своем предположении. Да, теперь это твоя тетя Сара, но подожди, я дойду до этого… если ты дашь мне возможность закончить. – Мансур посмотрел с раскаянием, а Дориан продолжил: – Не успел «Серафим» выйти из Плимута, как Гай безнадежно влюбился в Каролину. Она же, в свою очередь, влюбленно поглядывала на Тома. И твой дядя Том, будучи Томом, пошел ей навстречу. Он зарядил ее изящную пушку, прочистил ее очаг, переворошил там все поленья и в конце концов поставил в ее печку большой фруктовый пирог, где он и начал печься.

Мансур улыбнулся, несмотря на серьезность разговора.

– Я в ужасе оттого, что мой отец знаком с такими вульгарными выражениями!

– Прости, если оскорбил твою стыдливость… но продолжим. Гай пришел в ярость от того, что Том так обошелся с предметом его любви и преклонения, и вызвал Тома на дуэль. Даже в те ранние дни Том был отличным фехтовальщиком, а Гай – нисколько. Том не хотел убивать брата, но, с другой стороны, не хотел больше ничего знать о фруктовом пироге, который пекла Каролина. Ведь для Тома это было всего лишь развлечение. Я был тогда совсем мал и до сих пор не вполне понимаю, что произошло, но помню, какая буря разделила нашу семью. К счастью для Гая, отец запретил дуэль.

Мансур видел, что эти воспоминания неприятны Дориану, хотя он и пытался скрыть это за небрежностью. Уважая чувства отца, Мансур молчал.

Наконец Дориан продолжил:

– В конце концов Гай ушел от нас. Когда мы достигли Доброй Надежды, он женился на Каролине и принял незаконнорожденного сына Тома как родного. И отправился вместе с семейством Битти в Индию. С тех пор я ни разу не встречал его, пока мы с тобой не увидели их с Каролиной на палубе «Арктура».

И он снова замолчал, выдыхая облака голубого дыма.

– Но это еще не конец. В Бомбее под покровительством своего тестя Гай быстро сделал карьеру и стал консулом. Когда в двенадцать лет меня похитили и продали в рабство, Том явился к Гаю и попросил помощи, чтобы найти и освободить меня. Гай отказал и пытался арестовать Тома за убийство и иные преступления, которые тот не совершал. Том сбежал, прихватив с собой Сару. Это лишь разожгло ненависть Гая. Сэр Гай Кортни, генеральный консул его величества короля Англии на Востоке, умеет ненавидеть. Если он мне и брат, то только по имени. На самом деле он мой злейший враг и союзник Заяна аль-Дина. А теперь мне нужна твоя помощь, чтобы ответить ему.

Письмо далось им с огромным трудом. Оно было написано в арабском стиле и переполнено цветистыми комплиментами и выражениями доброй воли. В нем приносились глубочайшие извинения за любое возможное ненамеренное оскорбление. Письмо выражало глубокое уважение к влиятельности и важности поста генерального консула. И наконец, в нем содержалась просьба к генеральному консулу испросить аудиенцию у калифа в любое удобное для него, консула, время, но предпочтительно как можно быстрее.

– Я бы, конечно, сам отправился на «Арктур», но с точки зрения дипломатии это неправильно. Послание должен доставить ты. Что бы ты ни делал, не дай ему заподозрить, что мы кровные родственники, и не говори по-английски. Я хочу оценить его настроение и намерения. Спроси, можем ли мы пополнить на его корабле запасы пресной воды, мяса и свежих фруктов. Предложи ему и всему его экипажу гостеприимство города и свободный доступ в него. Если моряки спустятся на берег, наши шпионы смогут многое у них узнать. Мы должны как можно дольше держать его здесь, пока не будем готовы противостоять Заяну аль-Дину.

Для предстоящего визита Мансур тщательно оделся в стиле, который подобал старшему сыну калифа. На нем был зеленый тюрбан совершившего хадж с булавкой, украшенной большим изумрудом. Это был один из самых крупных драгоценных камней, оставшихся в сокровищнице после грабежа Заяна аль-Дина. Сандалии Мансура, пояс и ножны кинжала были покрыты тончайшей филигранью работы искусных ремесленников города.

Когда Мансур поднялся по лестнице на палубу «Арктура», он со своей сверкающей на солнце рыжей бородой представлял такую величественную фигуру, что капитан и офицеры уставились на него и целую минуту не могли прийти в себя.

– Мои комплименты, сэр, я Уильям Корниш, капитан этого корабля. – По-арабски капитан говорил плохо, с сильным акцентом. – Могу ли я спросить, к кому имею честь обращаться?

Его багровое лицо, из-за которого во флоте Английской Ост-Индской компании его прозвали Рубиновый Корниш, блестело на солнце.

– Я принц Мансур ибн аль-Салил аль-Малик, – ответил на беглом арабском Мансур, приветственно коснувшись сердца и губ. – Я прибыл как посол моего отца, калифа аль-Салила ибн аль-Малика. Имею честь доставить послание его превосходительству генеральному консулу его британского величества.

Рубиновый Корниш выглядел неуверенно. Он с трудом понимал слова Мансура, и ему строго-настрого приказали не признавать никакие царские титулы, которые могли присвоить себе оманские мятежники.

– Прошу ваших приближенных оставаться в лодке, – сказал он. Мансур жестом отпустил их, а Корниш продолжил: – Прошу сюда, сэр.

И он провел Мансура к парусу, натянутому посреди палубы корабля как навес от солнца.

Сэр Гай Кортни сидел в удобном кресле, накрытом шкурой леопарда. На столе перед ним лежала его треуголка, шпагу он зажал между коленями. При приближении Мансура он и не подумал встать. На нем был красный камзол из тонкой дорогой ткани с золотыми пуговицами и широкий галстук. На ногах – туфли с квадратными носами и серебряными пуговицами, а белые шелковые чулки, доходившие до колен, поддерживали подвязки точно такого же цвета, что и камзол. Плотно облегающие панталоны – тоже белые, с гульфиком, подчеркивающим мужские достоинства. Камзол консула украшали ленты и звезды ордена Подвязки и какие-то восточные награды.

Мансур вежливо поздоровался:

– Ваша снисходительность оказывает мне честь, ваше превосходительство.

Гай Кортни раздраженно покачал головой. Мансур знал, что он близнец Тома и ему должно быть лет сорок, но выглядел он гораздо моложе. Хотя его волосы редели, фигура оставалась стройной, живот плоским. Однако под глазами темнели мешки, а один из передних зубов почернел. Смотрел он кисло и недружелюбно.

– Моя дочь будет переводить, – сказал он по-английски и показал на девушку, стоявшую за его креслом. Мансур сделал вид, что не понял. С той минуты, как он ступил на палубу яхты, молодой человек остро ощущал ее присутствие, но сейчас впервые посмотрел на нее прямо.

Сохранить бесстрастное выражение ему удалось с огромным трудом. Первое, что он заметил, были ее глаза, большие и зеленые, живые и внимательные. Белки чистые, ресницы длинные и изогнутые.

Мансур оторвал от нее взгляд и снова обратился к сэру Гаю:

– Прошу простить мое невежество, но я не говорю по-английски, – извинился он. – И не понимаю, что вы сказали, ваше превосходительство.

И тут на прекрасном арабском заговорила девушка, ее речь полилась музыкой:

– Мой отец не говорит по-арабски. С вашего разрешения, я буду переводить для него.

Мансур снова поклонился.

– Поздравляю вас, миледи. Вы превосходно владеете языком. Я принц Мансур ибн аль-Салил аль-Малик и явился посланником своего отца калифа.

– А я Верити Кортни, дочь генерального консула. Мой отец приветствует вас на борту «Арктура».

– Нам выпала большая честь принимать посла такого могучего монарха и такого великого народа.

Какое-то время они обменивались комплиментами и изъявлениями уважения, но Верити Кортни так и не употребила ни титула Мансура, ни царского титула его отца. Она оценивала его так же внимательно, как он ее. Она оказалась гораздо красивее, чем через стекла подзорной трубы. Кожа ее чуть загорела, но в остальном оставалась верхом английского совершенства; черты лица строгие, определенные и не тяжелые или грубые. Шея длинная и грациозная, превосходно посаженная голова. Когда Верити вежливо улыбалась, видно было, что у нее большой рот и великолепные полные губы. Два верхних передних зуба чуть выступают, но это несовершенство казалось привлекательным и приятным.

Мансур спросил, не нуждаются ли в чем-нибудь на корабле. Сэр Гай сказал Верити:

– Нам нужна вода, но не говори ему об этом.

Она изложила просьбу так:

– Корабль всегда нуждается в воде, эфенди. Это не настоятельная потребность, но отец благодарит вас за щедрость.

Потом перевела отцу ответ Мансура:

– Принц говорит, что отправит судно с водой немедленно.

– Не называй его принцем. Он грязный ничтожный мятежник, и Заян скормит его акулам. А вода, которую он пошлет, наверно, наполовину верблюжья моча.

Верити даже не моргнула от отцовского выбора слов. Очевидно, она к этому привыкла. Она повернулась к Мансуру.

– Конечно, эфенди, вода будет свежей и пресной? Вы ведь не пошлете нам верблюжью мочу? – спросила она, но не по-арабски, а по-английски. Проделала она это артистично: тон был таким ровным, а зеленые глаза глядели так откровенно, что Мансур выдал бы себя, если бы не был готов. Однако его так ошеломил выбор слов, совершенно не подходящих женщине, что он с трудом сохранил вежливое нейтральное выражение лица. И лишь вопросительно склонил голову.

– Отец благодарит вас за щедрость, – перешла она на арабский, проведя это испытание его лингвистических возможностей.

– Вы почетные гости, – ответил Мансур.

– Он не говорит по-английски, – повернулась Верити к отцу.

– Узнай, что нужно этому парню. Эти дэвэдэ – скользкие угри.

Министр иностранных дел недавно изобрел это сокращение от выражения «достойный восточный джентльмен», и новый слегка оскорбительный термин был сразу принят в компании.

– Мой отец спрашивает о здоровье вашего отца.

Верити искусно уклонялась от использования запретного слова «калиф».

– Калиф благословен здоровьем и силой десяти обычных людей, – подчеркнул Мансур титул отца. Он наслаждался этим соревнованием умов. – Он истинное воплощение королевской крови Омана.

– Что он говорит? – спросил сэр Гай.

– Пробует заставить меня признать его отца новым правителем.

Верити улыбнулась и кивнула.

– Дай ему верный ответ.

– Мой отец надеется, что ваш отец насладится еще сотней лет доброго здравия, в сиянии Божьего благословения, и что его совесть всегда будет вести его по тропе верности и чести.

– Калиф, мой отец, желает вашему отцу сто сильных и благородных сыновей и чтобы все его дочери были так же прекрасны и умны, как та, что стоит передо мною.

Это было грубо и граничило с оскорблением, хотя, конечно, как принц, Мансур имел право на такие вольности. Он увидел, что в зеленых глазах промелькнула тень раздражения.

«Ага! – подумал он без торжествующей улыбки. – Я первым пустил кровь».

Но ее ответ оказался быстрым и точным:

– Пусть все сыновья вашего отца будут благословлены таким же уважением к женщинам и учтивостью к ним, – ответила она, – даже если от природы им это чуждо.

– В чем дело? – спросил сэр Гай.

– Он выражает заботу о твоем здоровье.

– Узнай, когда отец этого мошенника меня примет. И предупреди, что я не потерплю больше отговорок.

– Мой отец спрашивает, когда он сможет лично приветствовать вашего великого отца.

– Калиф приветствует такое намерение. У него также появится возможность спросить, как дочь генерального консула научилась столь сладкозвучно изъясняться на языке пророка.

Верити едва сдержала улыбку. Такой красавчик! Даже его оскорбления возбуждают, а его манеры так обаятельны, что на него невозможно сердиться. Простой ответ на вопрос Мансура заключался в том, что с самого раннего детства, когда ее отец был консулом на Занзибаре, Верити зачаровывало все связанное с Востоком. Она научилась любить арабский язык с его поэтичным, выразительным словарем. Однако впервые она испытывала тягу к восточному мужчине.

– Если ваш почтенный отец примет меня и моего отца, я с удовольствием отвечу на его вопрос, заданный лично, а не через одного из его детей.

Мансур поклонился, чтобы скрыть чувства, которые пробудил в нем этот ответный удар. Он не улыбнулся, но глаза его сверкнули, когда он достал из рукава и протянул письмо.

– Прочти! – приказал Гай, и Верити перевела письмо отцу, выслушала его ответ и снова повернулась к Мансуру. Оставив женскую скромность, она посмотрела прямо ему в глаза.

– Генеральный консул желает, чтобы на встрече присутствовали члены совета.

– Калиф с радостью удовлетворит эту просьбу. Он высоко ценит своих советников.

– Сколько времени потребуется, чтобы организовать встречу? – спросила Верити.

Мансур на мгновение задумался.

– Три дня. Калиф почтет за честь, если вы присоединитесь к его поездке в пустыню для соколиной охоты на дроф.

Верити повернулась к сэру Гаю.

– Предводитель мятежников хочет, чтобы ты бродил с ним по пустыне. Я не уверена, что ты будешь в безопасности.

– Для этого нового молодчика будет безумием пытаться применить ко мне насилие. – Сэр Гай покачал головой. – На самом деле он ищет возможности поговорить со мной наедине и заручиться моей поддержкой. Можно не сомневаться, что его дворец – шпионское гнездо и клубок интриг. А в пустыне я смогу узнать у него что-нибудь полезное для меня. Скажи, что я поеду.

Мансур выслушал ее вежливый перевод, как будто не понял ни слова из сказанного сэром Гаем. Потом коснулся губ.

– Я лично устрою все так, чтобы это соответствовало важности случая. Утром я пришлю лодку за вашими вещами. Все это будет отправлено в пустыню и там будет ждать вашего приезда.

– Это приемлемо, – перевела Верити ответ сэра Гая.

– Вы оказываете нам честь. Жду с нетерпением дня, когда снова увижу ваше лицо, – сказал Мансур, – как долго бежавший кабан жаждет холодной воды.

И он попятился, сделав грациозный жест прощания.

– Ты раскраснелась. – Сэр Гай проявил некоторую заботу о дочери. – У тебя жар. Твоя мать тоже изнурена.

– Я совершенно здорова. Благодарю за заботу, отец, – спокойно ответила Верити Кортни. Она, гордившаяся своим хладнокровием даже в самых трудных обстоятельствах, находила свои нынешние чувства весьма смущающими.

Когда принц спускался в лодку, она не хотела смотреть ему вслед. Но и оставить отца одного у борта не могла.

Мансур посмотрел вверх, на нее, так неожиданно, что она не могла бы отвести взгляд без того, чтобы не выглядеть виноватой. Она вызывающе посмотрела ему в глаза, но тут парус фелуки поймал ветер, он развернулся и отрезал их друг от друга.

У Верити от гнева захватило дух, но одновременно она почувствовала радостное волнение. «Я не безмозглая жеманница. И не восточная гурия, не игрушка, с которой он мог бы позабавиться. Я англичанка и буду требовать, чтобы со мной так и обращались», – решила она молча, потом повернулась к отцу и перевела дух, прежде чем сказать:

– Я, наверно, останусь с мамой, пока ты будешь вести переговоры с мятежниками. Она действительно плохо себя чувствует. Переводчиком у тебя может быть капитан Корниш.

Она не позволит, чтобы над ней насмехались эти танцующие зеленые глаза и загадочная улыбка.

– Не говори глупости, девочка. Корниш не знает, как спросить, который час. Ты мне нужна. Едем вместе, и никаких споров.

Его настойчивость одновременно раздражала и радовала Верити. «По крайней мере будет возможность еще раз схватиться с этим красивым принцем. Посмотрим, у кого язык острее», – подумала она.

На третье утро еще до рассвета баржа калифа перевезла гостей к дворцовому причалу, где их ждал Мансур с охраной – множеством вооруженных всадников. После очередного длительного обмена комплиментами он отвел сэра Гая к арабскому жеребцу под блестящей черной попоной. Для Верити конюхи подвели гнедую кобылу. Кобыла казалась послушной, хотя ее ноги и широкая грудь говорили о резвости и выносливости. Верити села на нее с легкостью и изяществом опытной наездницы. Когда они проезжали городские ворота, было еще темно, и сопровождающие зажгли факелы. Мансур держался рядом с сэром Гаем в элегантном английском охотничьем костюме; Верити ехала слева от отца.

На ней было интригующее сочетание английского и восточного охотничьих костюмов. Шелковый цилиндр удерживал на месте длинный синий шарф, свободные концы которого были переброшены через плечо. Голубое верхнее платье спускалось ниже колен; подол его был подобран, давая девушке свободу движений и в то же время оберегая скромность. Под ним – свободные хлопчатобумажные штаны и мягкие сапоги по колено. Мансур подобрал для нее украшенное самоцветами седло с высокими передней и задней луками. На причале она холодно поздоровалась с ним и едва взглянула, продолжая оживленно разговаривать с отцом. Не участвуя в их разговоре, Мансур смог открыто ее разглядывать. Она принадлежала к числу тех редких англичанок, которые расцветают в тропиках. Она не падает духом, не подвержена потнице, остается хладнокровной и уравновешенной. Даже костюм, который на другой мог бы показаться нелепым или безвкусным, на ней казался элегантным и изящным.

Вначале проехали через рощи финиковых пальм и возделанные поля за пределами городских стен, где при первых лучах рассвета женщины в чадрах доставали из глубоких колодцев воду и легко несли ее в кувшинах на голове. Из оросительных каналов пили стада верблюдов и прекрасных лошадей. На краю пустыни увидели лагерь кочевников, которые по призыву калифа явились ему на помощь. Люди выходили из шатров, приветствовали принца и стреляли в воздух.

Но вскоре они оказались в настоящей пустыне. Когда над дюнами занялся день, все были поражены величием открывшейся картины. Облака взвешенной в воздухе тончайшей пыли отражали лучи солнца и зажгли огнем небо на востоке. Верити отвернулась, глядя на это небесное великолепие, но остро чувствовала, что принц наблюдает за ней. Однако его назойливость больше ее не раздражала. Сама того не желая, она находила его внимание забавным, хотя решила никак не подбадривать его.

С барханов навстречу им двигался большой отряд всадников во главе с охотниками. Их лошади были ярко разукрашены золотым и синим – цветами халифата, на запястьях всадников сидели соколы в колпачках. За ними двигались музыканты с лютнями, рогами и большими барабанами, подвешенными с обеих сторон к седлам, еще дальше конюхи, ведущие запасных лошадей, подносчики воды и другие служители. Криками и выстрелами, ревом труб и рогов приветствовали они генерального консула и выстроились за отрядом принца.

Через несколько часов быстрой езды Мансур привел их на широкую сухую равнину, которая круто уходила вниз, к далекому руслу пересохшей речки. Но на утесах виднелись нагромождения массивных каменных глыб. Когда подъехали ближе, Верити поняла, что это остатки древнего города, который стоял над долиной, охраняя давно забытые торговые пути.

– Что это за развалины? – спросила Верити у Мансура, впервые за все утро обратившись непосредственно к нему.

– Мы называем их Искандерабад, город Александра. Три тысячи лет назад македонец проходил здесь. Его армия построила эту крепость.

Они ехали среди рухнувших стен и памятников, где некогда могучие армии праздновали свои победы. Теперь здесь обитали только скорпионы и ящерицы.

Однако в предыдущие дни сюда явилась толпа слуг, и во дворе, где, вероятно, когда-то восседал завоеватель мира, разбили охотничий лагерь, установили сотню разноцветных шатров, снабдив их всей роскошью и удобствами царского дворца. Слуги тоже встречали гостей и лили из золотых кувшинов ароматную воду, чтобы прибывшие могли смыть пыль долгой поездки и освежиться.

Потом Мансур повел их в самый большой и величественный шатер. Войдя, Верити увидела, что стены увешаны вышитыми золотыми и синими шелками, а пол покрыт коврами и грудами подушек.

Калиф и его советники встали им навстречу. Переводческое мастерство Верити подверг испытанию обмен комплиментами и пожеланиями добра. Тем не менее она воспользовалась возможностью рассмотреть калифа аль-Салила.

Как и сын, он рыжеволос и красив, но на его лице оставили глубокие отметины заботы и горести, а серебряные пряди в бороде он не закрашивал хной. И было в нем что-то еще, такое, чего Верити не могла понять. Глядя ему в глаза, она испытывала странное ощущение. Может, потому, что на него так сильно похож принц Мансур? Она решила: нет. Тут нечто большее. Это тревожащее впечатление усиливало чувство, будто что-то странное происходит между ее отцом и аль-Салилом. Они смотрели друг на друга не так, как впервые встретившиеся незнакомцы. Между ними возникло хрупкое напряжение. Словно в воздухе, насыщенном влагой, собирались грозовые тучи, и в любое мгновение могла сверкнуть молния.

Аль-Салил провел ее отца в центр шатра и усадил на груду подушек. Сам сел рядом. Слуги принесли приправленный анисовым семенем щербет на золотых подносах; все угостились также засахаренными финиками и гранатами.

Шелковые занавеси не пропускали в шатер зной пустыни. Началась вежливая беседа. Царские повара подали полуденную еду. Дориан предлагал сэру Гаю лучшие кусочки с серебряных блюд, на которых были горой навалены рис с шафраном, нежная телятина, жареная рыба; потом взмахом руки приказал подать оставшееся свите, рядами сидевшей за пределами шатра.

После этого начался серьезный разговор. Сэр Гай кивком подозвал Верити и велел ей сесть между собой и аль-Салилом. Когда солнце поднялось в зенит и весь окружающий мир погрузился в жару, они продолжали негромко разговаривать. Сэр Гай предупредил аль-Салила, что создаваемый им союз племен пустыни очень непрочен.

– Заян аль-Дин обеспечил себе поддержку Блистательной Порты в Константинополе. На Занзибаре уже стоят двадцать тысяч турецких солдат, и как только муссон переменится, корабли доставят их сюда.

– А как Английская компания? Окажет поддержку Заяну? – спросил аль-Салил.

– Компания еще не приняла окончательного решения, – ответил сэр Гай. – Как вы, вероятно, знаете, губернатор Бомбея ждет моих рекомендаций.

Он мог бы использовать слово «приказ», а не «рекомендации»: аль-Салил и все его советники не сомневались, в чьих руках власть.

Верити была так занята своими обязанностями переводчицы, что Мансур снова получил возможность внимательно ее разглядывать. Он впервые почувствовал какие-то непонятные глубины и подводные течения между девушкой и ее отцом. «Неужели она его боится?» – подумал Мансур. Он подозревал здесь что-то темное, леденящее душу.

Они проговорили всю жару. Дориан слушал, кивал и делал вид, что на него действует логика сэра Гая. На самом деле он вдумывался в подтекст цветистых фраз, которые переводила Верити. И постепенно начал понимать, как его сводному брату удалось добиться такой власти и влияния.

«Он подобен змее, он постоянно извивается и изворачивается, и ты всегда чувствуешь в нем яд», – думал Дориан.

В конце разговора он мудро кивнул и сказал:

– Все, что вы говорите, – правда. Я могу только молить Бога, чтобы ваша мудрость и милосердный интерес к тяжелому положению Омана привели всех нас к справедливому и длительному согласию. Прежде чем мы пойдем дальше, хочу выразить вашему превосходительству глубокую благодарность от себя лично и от всего моего народа. И надеюсь продемонстрировать эту благодарность более существенным образом, нежели просто на словах.

Он увидел в глазах брата алчный блеск.

– Я здесь не ради материального вознаграждения, – ответил сэр Гай, – но в нашей стране говорят, что всякий труд должен вознаграждаться.

– Мы здесь, в нашей стране, хорошо понимаем это выражение, – ответил Дориан. – Но жара спала. У нас будет возможность еще поговорить завтра. Сейчас можно начинать соколиную охоту.

Отряд охотников с соколами, сто всадников на сильных лошадях, покинул Искандерабад и двинулся по краю утеса, который выходил на пересохшее русло реки в сотнях футов внизу. Закатное солнце отбрасывало таинственные голубые тени в великолепном хаосе рухнувших стен, утесов и извилистых вади.

– Почему Александр выбрал для постройки города такое дикое, пустынное место? – вслух удивилась Верити.

– Три тысячи лет назад здесь протекала могучая река, и вся ее долина была зеленым садом, – ответил Мансур.

– Печально думать, что так мало осталось от великого дела. Александр столько строил, и все это за время жизни одного поколения разрушили недостойные, унаследовавшие это от него.

– Даже могила Искандера потеряна.

Постепенно Мансур вовлек ее в разговор, и девушка ослабила защиту и с готовностью отвечала ему. Он обрадовался, поняв, что она разделяет его интерес к истории, но в ходе разговора обнаружил, что она хорошо образована и знает больше, чем он. И предпочел слушать, не высказывая своего мнения. Он наслаждался ее голосом и мастерским владением арабским языком.

На протяжении предшествующих дней охотники прочесали пустыню и теперь смогли привести принца туда, где встреча с добычей была наиболее вероятна. Это была широкая ровная равнина, покрытая редкими зарослями соляных кустов. Она тянулась на сколько хватает глаз. Жара спала, и воздух был чист и прозрачен, как горный ручей. Верити чувствовала себя живой и полной жизни. Но в то же время она испытывала беспокойство, как будто ждала чего-то необычного, чего-то такого, что изменит всю ее жизнь.

Неожиданно аль-Салил приказал пустить лошадей галопом. Протрубили рога. Все двинулись вперед, как кавалерийский эскадрон. Копыта застучали по пропеченному солнцем песку, и ветер запел в ушах Верити. Ее кобыла бежала легко, словно летела, и девушка рассмеялась. Она взглянула на ехавшего рядом Мансура, и они засмеялись оба просто потому, что были молоды и радовались жизни.

Неожиданно рога снова протрубили. Всадники возбужденно закричали. Грохот копыт поднял впереди из зарослей соляных кустов пару дроф. Птицы бежали, вытянув шеи, низко наклонив к земле головы – крупные, крупнее дикого гуся. И хотя оперение у них было горчично-коричневое, синее и красное, оно сливалось с расцветкой местности и потому птицы казались нереальными и нематериальными, как призраки.

При звуках рога всадники остановились. Лошади под ними гарцевали, кружили и грызли удила, им не терпелось продолжить бег, но они сохраняли строй, а аль-Салил тем временем выехал вперед с соколом на запястье. Это был пустынный сокол, самый красивый и свирепый из всех соколов.

В свое недолгое пребывание в Омане Дориан полюбил эту птицу. Это был самец, прекрасный представитель своего вида. Его звали Хамсин – злой ветер пустыни.

Всадники остановились, и потому дрофы не взлетели. Они снова скрылись в зарослях. Должно быть, прижались к земле, вытянув шеи, неподвижные, как камень; защитная пустынная окраска делала их невидимыми для всадников.

Аль-Салил медленно повел лошадь к тому островку растительности, где птиц видели в последний раз. Зрителей охватывало все более сильное возбуждение. Хотя Верити не разделяла страсти подлинных соколятников, она обнаружила, что у нее перехватывает дыхание, а рука, которой она держит узду, слегка дрожит. Она искоса взглянула на Мансура: на его лице читался восторг. И впервые девушка почувствовала себя его единомышленницей.

Неожиданно послышался резкий хриплый крик, и из-под копыт лошади аль-Салила в воздух взмыла большая птица. Верити поразилась тому, как стремительно и сильно дрофа поднималась. В тишине был отчетливо слышен свист ее крыльев. Они, размахом в разведенные руки человека, притупленные на концах, мощно несли птицу в воздухе.

Когда калиф снял колпачок с великолепной свирепой головы пустынного сокола, зрители негромко запели. Сокол мигнул желтыми глазами и посмотрел в небо. Барабанщики начали медленно бить, звук пролетел над равниной, возбуждая зрителей и сокола.

– Хамсин! Хамсин! – напевали они. Сокол увидел четкие очертания дрофы на голубом небе и забился в путах, удерживавших его лапки. На мгновение он повис головой вниз, забил крыльями, пытаясь освободиться. Калиф высоко поднял его, снял путы и подбросил в воздух.

На быстрых острых крыльях сокол поднимался в небо все выше, кружа в воздухе. Его голова чуть поворачивалась из стороны в сторону: он следил за большой птицей, хлопавшей крыльями на равнине под ним. Барабанщик ускорил ритм, и зрители громче закричали:

– Хамсин! Хамсин!

Сокол достиг высшей точки подъема, превратившись в черную соринку на фоне стальной голубизны; он поднялся гораздо выше своей массивной добычи. Неожиданно он сложил крылья и, как стрела, полетел к земле. Барабанщик забил лихорадочно, и потом резко оборвал дробь.

В тишине все услышали ветер, свистящий в крыльях; движения сокола были такими быстрыми, что глаз не успевал за ними. Он ударил дрофу со звуком, с каким сталкиваются рога дерущихся самцов-оленей. Дрофа словно взорвалась облаком перьев, которые унес ветер.

Торжествующий крик вырвался у ста человек. Верити поняла, что тяжело дышит, как будто только что поднялась на поверхность после нырка в глубины моря.

Аль-Салил подобрал сокола, начал кормить печенью дрофы и гладил его по голове, пока тот глотал. Потом попросил принести другую птицу. Посадив сокола на запястье, он с сэром Гаем поехал впереди своих советников. Из-за охотничьей страсти, которая охватила всех, было не до переговоров. Верити больше не была нужна как переводчица и задержалась с Мансуром. Он незаметно замедлил шаг своей лошади, и девушка поехала рядом с ним. Разговор так увлек их, что они не заметили, что все больше отстают от свиты калифа.

За время разговора вражда между ними исчезла, и обоих приятно волновала близость друг друга. Когда Верити смеялась, ее пленительный смех радовал Мансура, а ее приятные, но строгие черты оживлялись и становились прекрасными.

Постепенно они забыли о многочисленной свите и оказались один на один среди этого множества. Их вернул к реальности далекий крик и грохот боевых барабанов. Мансур приподнялся в стременах и удивленно воскликнул:

– Смотрите! Вы видели?

Вокруг кричали люди, гремели рога, лихорадочно били барабаны.

– В чем дело? Что случилось?

Перемена его настроения оказалась заразительной, и Верити еще ближе подъехала к Мансуру. И тут увидела, что вызвало этот переполох. На далеком противоположном склоне долины бешеным галопом скакал отряд всадников во главе с аль-Салилом. Охотясь на дроф, они подняли гораздо более опасную дичь.

– Львы! – воскликнул Мансур. – Не менее десяти, а то и больше! Поедем, держитесь за мной. Нельзя пропустить эту потеху.

Верити пришпорила кобылу, чтобы держаться с ним рядом, и они поскакали по своей стороне долины.

Прайд, который гнали перед собой аль-Салил и охотники, казался стремительными коричневыми тенями; они метались в зарослях, то выскакивая из перерезавших пустыню вади с крутыми стенами, то снова в них исчезая.

Калиф передал своего сокола одному из охотников, после чего он и вся его свита взяли копья у копьеносцев. Они гнались за прайдом, их далекие крики звучали еле слышно. Аль-Салил наклонился в седле и ударил копьем одну из теней. Раздался рев, полный боли и ярости. Верити видела, как лев от удара копья перевернулся и с ревом покатился в облаке пыли. Аль-Салил привычным движением опытного воина высвободил оружие и поскакал за следующей жертвой, оставив рычащего раненого льва. Из пасти зверя текла легочная кровь. Ехавшие сзади всадники снова и снова били льва копьями.

Потом охотники добрались до другого льва, третьего, и все превратилось в путаницу летящих лошадей и убегающих желтых кошек. Попадая в цель, охотники каждый раз кричали. Лошади под ними ржали, доведенные до безумия запахом львиной крови и ревом раненых зверей. Гремели рога, били барабаны, всю картину окутывали тучи пыли.

Мансур выхватил у ехавшего за ним оруженосца копье и поскакал вслед за отцом. Верити погнала лошадь за ним, но охота переместилась за гребень, прежде чем они их догнали.

Они миновали две израненные львиные туши, лежавшие в зарослях соляных кустов. Лошади сторонились наводящего ужас запаха. К тому времени как молодые люди добрались до вершины и посмотрели вниз, охота далеко рассредоточилась по равнине. Почти в миле от себя они отчетливо различали фигуру аль-Салила в развевающемся белом одеянии. Он возглавлял охоту, но львиного прайда больше не было видно. Львы, как дым, растаяли в коричневых просторах пустыни.

– Поздно, – пожаловался Мансур и натянул повод. – Они убежали от нас. Если постараемся их догнать, только зря утомим лошадей.

– О великий! – Взволнованная Верити даже не заметила, что использовала его титул. – Я видела, как один из львов повернул в сторону на вершине. – Она показала влево. – Он как будто побежал назад к реке.

– В таком случае едем, миледи. – Мансур повернул жеребца обратно. – Покажите, где вы его видели.

Она повела его вдоль вершины гребня, потом двинулась под углом к горизонту. Спустя четверть мили они потеряли из виду остальную свиту и скакали по дикой местности одни. Оба по-прежнему были взбудоражены и смеялись без всякой причины. Шляпа слетела с головы Верити, а когда Мансур хотел повернуть за ней, девушка сказала:

– Оставьте. Найдем на обратном пути. – Она подбросила в воздух голубой шарф. – Он укажет место, когда будем возвращаться.

На скаку она распустила волосы. До сих пор они были забраны в шелковую сетку с широкими ячейками. Волосы упали на плечи густыми прядями цвета меда, и Мансур поразился их длине; они блестели, как вечернее солнце. При этом облик девушки совершенно изменился. Верити, казалось, стала дикой, свободной от условностей и ограничений общества.

Мансур держался за ней; так ему удобнее было наблюдать. В глубине души он чувствовал страстное желание. «Это моя женщина. Ее я так долго ждал». Думая об этом, он уловил перед бегущей лошадью легкое движение. Это мог быть взмах крыльев перелетающей в кустах птицы, но Мансур сразу понял, что это не так.

Он сосредоточил внимание, и перед ним открылась вся картина. Лев – внимание юноши привлекло движение хвоста. Лев лежал в мелкой расщелине прямо на пути Верити. Он прижался к земле, которая была того же светло-коричневого цвета, что и его шкура. Уши плотно прижались к черепу, и лев походил на чудовищную змею, свернувшуюся перед броском. Глаза его неумолимо блестели золотом. На тонких черных губах выступила кровавая пена, высоко в плече торчало копье, пробившее легкое.

– Верити! – закричал Мансур. – Он прямо перед тобой! Ради Бога, поверни назад!

Она оглянулась, в ее зеленых глазах было удивление. Мансур не сознавал, что кричит по-английски. Возможно, эта смена языков так поразила девушку, что она не вдумалась в смысл слов. Верити не сделала попытки остановить лошадь и продолжала скакать к присевшему льву.

Мансур послал лошадь вперед во весь опор, но он слишком отстал, чтобы догнать Верити вовремя. В последнее мгновение кобыла почувствовала присутствие льва и резко свернула в сторону. Верити едва не выбросило из седла, но она ухватилась за луку и не упала. Однако с седла сползла, и одна ее нога выскочила из стремени. Упав на шею лошади, девушка обеими руками уцепилась за нее. Кобыла, чуя запах льва, резко мотнула головой и вырвала узду из рук Верити. Она больше не подчинялась всаднице.

Лев прыгнул на кобылу сбоку. Он глухо рычал, и с его губ слетала кровавая пена. Кобыла повернула назад, Верити отбросило в сторону, ее нога застряла в стремени и она повисла. Лев прыгнул, вытянув передние лапы, выпустив когти – большие желтые крюки, способные распороть кожу и плоть до самой кости.

Он ударил кобылу с такой силой, что она присела на задних ногах, но лев уже вонзил в нее клыки. Кобыла пронзительно заржала от страха и боли и начала отбиваться задними ногами. Верити зажало между двумя телами, и ее отчаянные крики терзали Мансуру нервы. Девушка кричала как смертельно раненная.

Жеребец Мансура несся галопом. Мансур держал копье наперевес и коленями управлял лошадью, меняя угол нападения; блестящий наконечник копья дрожал перед ним, как серебряное насекомое. Лев навалился на спину кобылы, он держал ее мощными передними лапами, а она пыталась вырваться и лягалась. Лев ревел, кобыла ржала, и их голоса сливались в непрерывный шум. На боках льва проступало переплетение мышц, под кожей отчетливо виднелись очертания ребер. Мансур нацелил копье в место сразу под напряженным плечом. И попал. Сталь вошла в плоть под нажимом всей тяжести бегущего жеребца. Погрузилась почти без усилий, копье только дрогнуло, наткнувшись на кость. Зверь в агонии выгнул спину, и древко копья сломалось, как тростинка. Кобыла вырвалась из когтей и ускакала в сторону; по ее боку текла кровь. Лев, дергаясь, покатился в кусты.

Верити свисала с кобылы, цепляясь за ее шею, по-прежнему застряв одной ногой в стремени. Если бы она сорвалась, ее сбросило бы на землю и кобыла потащила бы ее за собой. Голова девушки ударялась бы о камни, пока череп не лопнул бы, как яичная скорлупа. Она больше не могла тратить дыхание на крики. Изо всех сил цеплялась она за понесшую кобылу.

Несмотря на кровавые раны на крупе, кобыла бежала быстро. Она обезумела от ужаса, глаза закатились так, что стало видно красное основание глазных яблок, серебряные нити слюны свисали из открытой пасти. Верити пыталась сесть в седло, но ее усилия привели лишь к тому, что кобыла побежала быстрее. В своем ужасе она словно обрела новые силы.

Мансур отбросил сломанное древко и закричал на жеребца, забил ногами по вздымающимся бокам, по шее – свободным концом узды, но не мог догнать кобылу. Они скакали вниз по склону, и кобыла повернула к древнему руслу реки. Мансур гнал жеребца за ней.

Они проскакали полмили, но расстояние между лошадьми не менялось, пока не начали сказываться ужасные раны кобылы. Ее шаг едва заметно сократился, и задние копыта ступали не прямо.

– Держись крепче, Верити! – подбадривал девушку Мансур. – Я догоняю. Не сдавайся!

Тут он увидел прямо перед кобылой край пропасти и заглянул вперед: там, на двести метров ниже, – каменное дно ущелья. Мрачное отчаяние охватило Мансура: он представил себе, как кобыла и девушка падают в пропасть и разбиваются внизу о камни.

С яростной решительностью в сердце он загонял жеребца. Кобыла заметно слабела, и расстояние между ними сокращалось, но медленно. В последнее мгновение кобыла увидела открывшуюся перед ней пропасть и хотела повернуть, но ее передние ноги ударились о мягкую землю, и почва под ней поползла. Она встала на дыбы, дрожа в дикой панике, и начала падать.

В этот миг Мансур соскочил с жеребца и на самом краю пропасти ухватил Верити за лодыжку. Он едва сам не упал в бездну, но тут кожаный ремень, удерживавший ногу Верити, лопнул, и нога освободилась. Вес девушки продолжал тащить Мансура вперед, но он держался изо всех сил. Кобыла упала из-под Верити, пролетела пятьдесят футов, прежде чем удариться о стену утеса, и с испуганным ржанием отскочила в пустоту.

Верити раскачивалась, как маятник, вися на одной ноге, которую Мансур сжимал правой рукой. Подол платья упал ей на голову, но девушка не решалась шевельнуться, понимая, что может вырваться из непрочной хватки молодого человека. Она слышала над собой его хриплое дыхание, но не смела поднять голову. Потом она услышала его голос:

– Спокойно. Я тебя вытащу.

Голос звучал напряженно от усилий.

Даже в своем ужасном положении она обратила внимание, что он по-прежнему говорит по-английски. Этот голос без всякого акцента, голос родины, сладко прозвучал в ее ушах. «Если я умру, пусть это будет последний услышанный мною звук», – подумала она, но, не доверяя собственному голосу, ничего не ответила. Верити посмотрела в головокружительную пропасть, на дно долины далеко под собой. Голова у нее закружилась, но она висела неподвижно и чувствовала, как его жесткие пальцы впиваются в ее ногу сквозь мягкую кожу ботинок. Мансур наверху хрипел от усилий, он подтянул девушку на несколько дюймов, и грубый камень стены оцарапал ей лодыжку.

Не оглядываясь, Мансур одной ногой пытался нащупать опору и нашел узкую расселину в камне. Глубоко просунув колено и бедро в эту щель, Мансур смог высвободить левую руку, которой цеплялся за ненадежный край пропасти. Опустив левую руку, он сомкнул обе руки на лодыжке Верити.

– Я держу тебя обеими руками. – Голос его от усилий звучал хрипло. – Смелей, девушка!

И добавил старинный морской призыв, чтобы поддержать и ее и себя.

Ей хотелось крикнуть, чтобы он перестал нести этот детский вздор и вложил все силы в попытку поднять ее. Она понимала, что самое трудное впереди – когда ее придется поднимать из-за края пропасти. Мансур снова потянул, и она опять немного поднялась. Наступила пауза. Она чувствовала, что он пытается закрепить свое положение, виляя бедрами, отползает назад, пытается втиснуть в щель и вторую ногу. Из нового положения он снова потянул, и она снова поднялась.

– Бог воздаст тебе за это, – прошептала она тихо, так, чтобы только он мог услышать, и он снова потянул с такой силой, что ей показалось – нога вырвется из сустава в бедре.

– Почти все, Верити, – сказал он и снова потянул, но на этот раз она не подвинулась. В щели крутой скалы укоренился небольшой куст. И теперь его ветви вцепились в ее штаны. Мансур потянул снова, но не смог сдвинуть ее с места. Крепкие ветви держали прочно.

– Не могу тебя сдвинуть, – прохрипел Мансур. – Что-то держит.

– Это куст, в нем застряла нога, – прошептала она.

– Попробуй дотянуться, – приказал он.

– Держи, – ответила она и изогнулась в талии, вытянув одну руку вниз. Она почувствовала под пальцами ветки и попробовала схватить их.

– Поймала? – спросил он.

– Да! – Но ее хватка была непрочной, и держалась она только одной рукой. Тут Верити похолодела: она почувствовала, как соскальзывает с ноги ботинок, за который Мансур ее держит.

– Ботинок соскальзывает! – всхлипнула она.

– Дай вторую руку, – тяжело выдохнул он. Прежде чем Верити сумела отказаться, она почувствовала, что Мансур разжал одну руку и та скользнула по ее боку. Нога еще дальше выскользнула из мягкой кожи ботинка.

– Руку! – молил он. Пальцы его двигались по бедру девушки к тому месту, где ее держал куст. Она чувствовала, как нога все больше выходит из ботинка.

– Ботинки слезают! Я упаду!

– Руку! Ради любви Господа, дай мне руку!

Верити подняла руку, и их пальцы встретились. Второй рукой она по-прежнему держала куст. Мансур левой рукой продолжал сжимать ее лодыжку, но правая рука держала ее руку. Верити изогнулась, вися на двух руках и одной ноге, и увидела над собой багровое, набрякшее лицо Мансура. Борода его потемнела, промокнув от пота. Пот капал на ее поднятое лицо. Оба не смели пошевелиться.

– Что мне делать? – спросила она, но прежде чем он смог ответить, вопрос был решен за них. Ботинок соскользнул с ноги. Нижняя часть тела девушки опустилась и повернулась. Теперь она висела руками вверх, ногами вниз. Хотя рывок высвободил ее бедро, она продолжала правой рукой цепляться за куст.

Молодые люди были мокры от пота. Пальцы Верити начали выскальзывать из руки Мансура.

– Не могу, – выдохнула она.

– Куст, – сказал он. – Не выпускай куст.

Хотя он так сильно сжимал ее пальцы, что они могли сломаться, руки их все-таки разъединились и Верити начала сползать вниз, пока ее падение не остановил куст. Он затрещал и согнулся под ее тяжестью.

– Он меня не удержит! – закричала она.

– Я не могу до тебя дотянуться.

Мансур шарил обеими руками, а она протянула вверх свободную руку, но он все равно до нее не доставал.

– Подтянись! Ты должна подтянуться, чтобы я достал до тебя, – хрипел он. От отчаяния в ее сердце начали слабеть мышцы. Верити знала: все кончено. Он увидел отчаяние в ее глазах, заметил, как она разжимает пальцы, держащиеся за куст. Она сдавалась.

Он зарычал на нее, пытаясь встряхнуть, чтобы она предприняла последнее усилие.

– Подтягивайся, неженка! Будь проклята твоя лиловая печень!

Оскорбления подействовали на Верити, и гнев придал сил для новой попытки. Но она знала, что это бесполезно. Если даже она дотянется до Мансура, их скользкие от пота руки не удержатся вместе. Верити потянулась к ветке и ухватилась за нее, но куст под ее тяжестью начинал трещать у основания.

– Я падаю! – всхлипнула она.

– Нет, черт побери, нет!

Но куст не выдержал. Верити начала падать, но неожиданно что-то ухватило ее за обе руки и удержало. Ее падение прервалось с такой силой, что ей показалось, будто руки вышли из плечевых суставов.

Последнее усилие сделал Мансур. Высвободив ноги из трещины, которая его держала, он бросился вперед, через край утеса. Вытянув во всю длину тело и руки, он достал до девушки.

Теперь он висел головой вниз и удерживался в трещине только концами пальцев ног. Нужно было поднять Верити до того, как она снова выскользнет у него из пальцев. Упираясь локтями в каменную стену, он начал медленно вытягивать ее, пока они не оказались лицом к лицу. Его лицо было напряжено и перекошено от усилий, к тому же кровь прилила к свешенной голове.

– Я не могу поднять тебя выше, – выдохнул он. Их губы почти соприкасались. – Поднимайся по моему телу. Используй меня как лестницу.

Она пропустила одну руку через его руки, согнула локоть и оперлась на его локоть. У Мансура освободилась одна рука. Он опустил ее, ухватил Верити за кожаный пояс и немного подтянул вверх. Она схватилась за пряжку его пояса, и они стали тянуть вместе. Он опустился еще ниже и захватил рукой ее штаны сзади. Она закинула руку между его ног, и они снова потянули. Теперь ее лицо оказалось на уровне его талии, и она могла заглянуть за край утеса. Он опять опустил руки, соединил их и сделал стремя для ее босой ноги. С этой поддержкой Верити смогла подтянуться и перебраться через край.

Мгновение Верити лежала, вытянувшись, на краю, но тут же повернулась назад.

– Можешь подняться? – отдуваясь, спросила она.

Он висел, вытянувшись, не в силах подтянуться и подняться наверх.

Мансур так устал, что с трудом мог говорить.

– Приведи лошадь, – прохрипел он. – Привяжи веревку к седлу. Лошадь меня вытащит.

Она оглянулась и увидела жеребца в четверти мили, он бежал – уходил обратно по долине.

– Твоя лошадь убежала.

Мансур откинулся и попытался найти лучшую опору в стене, но та была гладкой. Пальцы его ног с легким шорохом заскользили по поверхности камня. Он на дюйм соскользнул по стене вниз. Потом его нога снова нашла опору. Верити застыла от ужаса. Мансур держался только на кончиках пальцев ног. Она обеими руками ухватила его за лодыжку, понимая, что это бесполезно. Ей ни за что не выдержать вес такого крупного мужчины. Пытаясь взяться покрепче, она видела, как его нога снова скользнула, потом потеряла опору. Он беспрепятственно заскользил вниз, и ее рука, державшая Мансура за лодыжку, разжалась.

Он закричал, переваливаясь через край, и Верити вытянулась на камне плашмя и заглянула вниз, ожидая, что увидит, как он в развевающемся одеянии падает в пропасть. И не поверила своим глазам. Край его белого одеяния уцепился за гранитный выступ наверху. Это остановило падение, и теперь Мансур, как маятник, раскачивался прямо под ней, вися над головокружительной бездной. Верити протянула руку вниз, пытаясь достать до него.

– Дай руку! – крикнула она. Она страшно ослабла от собственных попыток спастись, и ее руки дрожали.

– Ты меня не удержишь.

Он смотрел на нее снизу, и в его глазах не было страха.

Это глубоко тронуло ее.

– Позволь мне попробовать, – взмолилась она.

– Нет, – ответил он. – Упадет один из нас, а не оба.

– Пожалуйста, – прошептала она. Край одеяния Мансура с резким треском начал рваться. – Я не перенесу, если ты умрешь из-за меня!

– Оно того стоило, – негромко ответил он, и Верити почувствовала, что у нее разрывается сердце. Она всхлипнула и оглянулась. И тут в ней вновь ожила надежда. Отодвинувшись от края, девушка прочно втиснулась в расселину в камне. Схватила в охапку свои густые длинные волосы, проползла вперед и свила волосы в толстый жгут, который свесился до пояса. Потом легла, плотно прижавшись к камню. Она как раз могла заглянуть за край. Волосяная веревка упала вниз.

– Хватайся за волосы, – крикнула Верити. Мансур повернул голову и посмотрел на нее снизу вверх; ее волосы легко коснулись его лица.

– У тебя есть опора? Сможешь удержать меня?

– Да, я закрепилась в расселине.

Она пыталась говорить уверенно, но подумала: «Если сорвусь, мы упадем вместе».

Мансур обернул ее волосы вокруг запястья, и в это мгновение край его одеяния с треском разорвался окончательно. Ей едва хватило времени упереться, прежде чем вся тяжесть его тела, рванув за косу, едва не оглушила ее. Голову Верити дернуло вперед, и она ударилась щекой о камень с такой силой, что лязгнули зубы. Верити чувствовала, как трещат шейные позвонки, словно ее подвесили на виселице.

Мансур провисел на ее волосах лишь несколько мгновений, которые позволили ему сориентироваться. Потом, перебирая руками, быстро, как матрос по снастям на мачту, начал подниматься на вершину. Верити невольно закричала: ей показалось, что с нее вместе с волосами срывают скальп. Но тут Мансур протиснулся мимо нее, нашел опору в камне и выбрался из пропасти.

Он мгновенно повернулся, схватил Верити на руки и оттащил от края пропасти. Прижал ее лицо к своей груди, а сам лицом прижался к ее голове, понимая, как девушке больно. Она лежала у него в объятиях и горько плакала. Он баюкал ее, как ребенка, и что-то неразборчиво бормотал – утешал и благодарил. Немного погодя Верити пошевелилась, и он подумал, что она хочет уйти из его объятий, и разжал руки, выпуская ее, но она обхватила его за шею. Прижалась к его груди, и их тела в пропитанной потом одежде словно растаяли, слились, как воск. Всхлипывания стихли, и она, не отодвигаясь, подняла лицо и посмотрела Мансуру в глаза.

– Ты спас мне жизнь, – прошептала Верити.

– А ты мне, – ответил он.

Слезы все еще текли по ее лицу, губы дрожали. Мансур поцеловал ее, и губы Верити раскрылись без сопротивления. Слезы ее оказались солеными, а у рта был вкус ароматных трав. Ее волосы рассыпались, окружив их, словно шатром. Поцелуй вышел долгий и кончился, только когда им пришлось оторваться друг от друга, чтобы перевести дух.

– Ты не араб, – прошептала она. – Ты англичанин.

– Ты меня раскусила, – ответил он, и они опять поцеловались.

Когда они оторвались друг от друга, Верити сказала:

– Но я не понимаю. Кто ты?

– Расскажу, – пообещал он, – но позже.

Он снова поискал ее губы, и она с готовностью откликнулась на его поцелуй.

Немного погодя она положила руки ему на плечи и мягко оттолкнула.

– Пожалуйста, Мансур, мы должны это прекратить. Иначе случится что-нибудь такое, что все испортит еще до начала.

– Да, но все уже началось, Верити.

– Знаю, – сказала она.

– Началось, когда я впервые увидел тебя на палубе «Арктура».

– Знаю, – снова сказала она и быстро встала. Обеими руками отвела густые волосы с лица и отбросила за плечи.

– Они идут.

Она показала на долину, по которой к ним галопом скакали всадники.

Возвращаясь в Искандерабад, аль-Салил и сэр Гай слушали рассказ Верити о едва не случившейся трагедии. Когда аль-Салил попросил у Мансура изложить его версию происшедшего, тот, естественно, ответил по-арабски, и Верити не сказала, что он владеет английским. Она переводила отцу его слова о ее смелости и изобретательности и не могла пропустить никаких преувеличений, потому что теперь знала: Мансур понимает каждое слово.

В конце ее рассказа сэр Гай сдержанно улыбнулся и кивнул Мансуру.

– Пожалуйста, скажи ему, что мы у него в долгу. – Но тут же его лицо стало мрачным. – Это ты виновата. Тебе не следовало оставаться одной в его обществе, девочка. Больше этого не случится.

И Мансур снова увидел страх в ее глазах.

Солнце село и было почти темно, когда они добрались до лагеря. Верити обнаружила, что ее шатер освещен лампами, фитили которых плавали в ароматном масле; ее одежду, доставленную с корабля, распаковали. Ей прислуживали три девушки. Когда она приготовилась к купанию, они стали из кувшинов поливать ее теплой ароматной водой, хихикая и восхищаясь белизной и красотой ее обнаженного тела.

Ужин подавали при свете звезд, и пустынный воздух стал прохладным. Все сидели на подушках скрестив ноги; негромко играли музыканты. После еды слуги подали калифу и сэру Гаю кальяны. Калиф взял кальян, а сэр Гай отказался. Он закурил длинную черную сигару, которую взял из золотой коробочки, поданной Верити. Она вежливо предложила сигару Мансуру.

– Спасибо, миледи, но мне никогда не нравился табак.

– Я с вами согласна. Мне этот запах всегда кажется крайне неприятным.

Она невольно понизила голос, хотя ее отец не понимал по-арабски.

Теперь Мансур был уверен, что она боится отца. И не только потому, что сэр Гай человек суровый и непреклонный, способный испугать кого угодно. Мансур понял, что ему придется быть очень осторожным, чтобы вызнать, что у него на уме. И когда он снова заговорил, то тоже тихо:

– В конце этой улицы – древний храм Афродиты. Луна восходит незадолго до полуночи. Хотя храм посвящен языческой богине, в лунном свете он прекрасен.

Верити никак не отозвалась на его слова: можно было подумать, что она их не расслышала. Она повернулась, чтобы перевести аль-Салилу слова сэра Гая: их отцы продолжали оживленно беседовать. Они обсуждали размеры благодарности калифа сэру Гаю за вмешательство компании и британского правительства.

– Как калиф может выказать свою благодарность? – спросил аль-Салил.

Сэр Гай деликатно намекнул, что его вполне устроят пять лакхов золотых рупий единовременно и еще один лакх ежегодно.

Калиф начинал понимать, как его брат сумел нажить такое состояние. Чтобы перевезти столько золота, потребуются два запряженных быками фургона. В сокровищнице Маската нет и десятой части такого количества, но он не сообщил сэру Гаю об этом. Напротив, сменил тему.

– Мы сможем поговорить об этом позже, ведь я надеюсь наслаждаться вашим обществом много дней. Но если завтра мы снова хотим встать до восхода солнца, следует отправиться в постель. Да посетят вас приятные сны.

Сэр Гай взял Верити за руку и в сопровождении факельщиков отвел к ее палатке. Мансур в смятении смотрел ей вслед: он не знал, приняла ли она его приглашение на свидание.

Позже, закутавшись в темный плащ, он ждал в храме Афродиты. Лунный свет через дыру в крыше падал на статую богини. Жемчужный мрамор словно светился внутренней жизнью. У Афродиты не было обеих рук: прошедшие века взяли свою дань, но фигура была изящна, а побитая голова продолжала блаженно улыбаться.

Мансур разместил своего верного боцмана с «Духа», по имени Истаф, на крыше и приказал караулить. Истаф негромко свистнул. Мансур затаил дыхание, сердце его забилось сильнее. Он встал с упавшей каменной глыбы и перешел в центр храма, чтобы она сразу увидела его и не испугалась, когда он неожиданно появится из темноты. Он увидел тусклый свет лампы, которую она несла по узкому переулку, переступая через обломки возрастом в три тысячи лет.

У входа Верити остановилась и посмотрела на него, потом поставила лампу в нишу в стене и откинула капюшон. Волосы она заплела в одну толстую косу, переброшенную через плечо, и ее лицо в лунном свете было таким же бледным, как у богини. Он сбросил с плеч плащ и пошел ей навстречу. И увидел, что лицо у нее серьезное и отчужденное.

Когда он подошел на расстояние вытянутой руки, Верити остановила его.

– Если ты меня коснешься, я сразу уйду, – сказала она. – Ты слышал выговор отца. Я больше никогда не останусь с тобой наедине.

– Да, слышал. Я понимаю сложность твоего положения, – ответил он. – И благодарен тебе за то, что ты пришла.

– То, что произошло сегодня, неправильно.

– Это я виноват, – сказал он.

– Никто не виноват. Мы были близки к смерти. Выразить свое облегчение и благодарность друг другу в таких обстоятельствах естественно. Однако я наговорила глупостей. Ты должен забыть мои слова. Мы в последний раз так встречаемся.

– Я выполню твои желания.

– Спасибо, о великий.

Мансур перешел на английский.

– Нельзя ли по крайней мере считать меня другом и называть Мансуром, а не тем титулом, который тебе так неловко произносить?

Она улыбнулась и ответила на том же языке:

– Если это твое настоящее имя. Мне кажется, что в тебе гораздо больше того, что видно снаружи, Мансур.

– Я обещал объяснить это тебе, Верити.

– Да, обещал. Поэтому я и пришла. – И добавила, словно убеждая себя: – И ни по каким другим причинам.

Она отвернулась и села на камень, такой, чтобы поместилась она одна. Жестом показала на другой камень, достаточно далеко от нее.

– Садись и устройся поудобней. Мне кажется, твой рассказ займет немало времени.

Он сел лицом к ней. Она наклонилась вперед, упираясь локтем в колено и положив подбородок на ладонь.

– Я тебя слушаю.

Мансур рассмеялся и покачал головой.

– С чего же начать? Как заставить тебя мне поверить? – Он помолчал, собираясь с мыслями. – Начну с самого неправдоподобного. Если сумею убедить тебя в этом, остальное лекарство принять будет не так трудно.

Она приглашающе наклонила голову, и он глубоко вздохнул:

– Моя английская фамилия Кортни, как и у тебя. Я твой двоюродный брат.

Верити расхохоталась.

– Ты честно меня предупредил. Но проглотить такое лекарство мне трудно. – Она сделала вид, что встает. – Вижу, что это розыгрыш и ты принимаешь меня за дурочку.

– Подожди! – взмолился он. – Выслушай меня. – Она снова села. – Ты слышала имена Томаса и Дориана Кортни?

Улыбка исчезла с ее губ, Верити молча кивнула.

– Что ты слышала?

Она ненадолго задумалась – с встревоженным лицом.

– Том Кортни был ужасным негодяем. Он брат-близнец моего отца. Он убил еще другого брата, Уильяма, и вынужден был бежать из Англии. И сгинул где-то в африканской глуши. Его могила неизвестна, и его смерть никто не оплакал.

– Это все, что ты о нем знаешь?

– Нет, есть еще кое-что, – призналась Верити. – Он виновен и в более страшных преступлениях.

– Что может быть страшнее убийства родного брата?

Верити покачала головой.

– Подробностей я не знаю. Знаю только, что эти его поступки так ужасны, что его имя и память о нем навсегда стали черными. Не знаю пределов его злодеяний, но нам с детства запрещали упоминать его имя.

– Ты говоришь «нам». Кому еще?

– Моему старшему брату Кристоферу.

– Мне больно это говорить, но то, что ты сказала о Томе Кортни, чрезвычайно далеко от истины, – сказал Мансур. – Однако я погожу рассказывать дальше. Скажи, а что ты знаешь о Дориане Кортни?

Верити пожала плечами.

– Очень мало, потому что и знать нечего. Это младший брат моего отца. Точнее, он его сводный брат. При трагических обстоятельствах он еще ребенком, в возрасте десяти – двенадцати лет, попал в руки арабских пиратов. В этом похищении был повинен отъявленный негодяй Том Кортни. Он ничего не сделал, чтобы помешать похищению или спасти брата. Дориан умер от лихорадки, заброшенный и одинокий, в логове пиратов.

– Откуда ты знаешь?

– Мне рассказал отец, и я своими глазами видела могилу Дориана на старом кладбище острова Ламу. Я положила на нее цветы и помолилась за несчастную маленькую душу. Меня утешили слова Христа: «Страдающие малые дети придут ко мне». Я знаю, что сейчас он с Иисусом.

В лунном свете Мансур увидел на ее ресницах дрожащую слезу.

– Не плачь о маленьком Дориане, – тихо сказал он. – Ты сегодня в его обществе охотилась с соколом, а вечером ужинала за его столом.

Она вздрогнула так сильно, что слеза сорвалась с ресниц и упала ей на щеку. Верити уставилась на Мансура.

– Не понимаю.

– Дориан – это калиф.

– Если это правда – хотя этого не может быть, – мы с тобой брат и сестра.

– Браво, сестренка! Ты пришла к тому, с чего мы начали разговор.

Она покачала головой.

– Не может быть… Но в тебе есть что-то такое… – Она помолчала и начала снова: – С самой первой нашей встречи я что-то почувствовала, какое-то родство, какую-то связь, которую не могла себе объяснить. – Она выглядела смятенной. – Если это шутка, то очень жестокая.

– Это не шутка. Клянусь тебе.

– Чтобы поверить, мне нужно больше.

– Есть больше, гораздо больше. Получишь столько, сколько сама пожелаешь. Рассказать тебе сначала, как пираты продали Дориана калифу аль-Малику, который так полюбил его, что усыновил? Рассказать, как Дориан влюбился в свою названную сестру принцессу Ясмини и они сбежали вместе? Как она родила ему сына, которого назвали Мансуром? Как сводный брат Ясмини Заян аль-Дин стал калифом после смерти аль-Малика? Как в прошлом году Заян аль-Дин подослал убийцу к моей матери Ясмини?

– Мансур! – Лицо Верити стало бледным, как у мраморной Афродиты. – Твою мать? Заян аль-Дин убил ее?

– Это главная причина, по которой мы с отцом вернулись в Оман. Чтобы отомстить за смерть матери и избавить наш народ от тирана. А теперь я должен рассказать тебе правду о моем дяде Томе. Он совсем не то чудовище, каким ты его изобразила.

– Отец рассказывал нам…

– Последний раз я видел дядю Тома меньше года назад. Он здоров и процветает в Африке. Он добрый человек, смелый и правдивый. Он женился на твоей тете Саре, младшей сестре твоей матери Каролины.

– Сара умерла! – воскликнула Верити.

– Она живехонька. И если бы ты ее узнала, полюбила бы, как я. Она похожа на тебя, сильная и гордая. Она даже внешне на тебя похожа. Высокая и очень красивая. – Он улыбнулся и негромко добавил: – У нее твой нос.

Верити коснулась носа и слегка улыбнулась.

– Такой нос, как у меня, не может быть прекрасным. – Легкая улыбка исчезла. – Мне говорили, отец и мать, что все они мертвы: Дориан, Том, Сара…

Верити прикрыла глаза рукой и постаралась осмыслить услышанное.

– Том Кортни допустил в своей жизни две ошибки. Он убил своего брата Уильяма в честном бою, защищаясь, когда Черный Билли попытался убить его…

– Я слышала, что Том ударил Уильяма.

Она опустила руку и посмотрела на Мансура.

– Вторая ошибка Тома – он стал отцом твоего брата Кристофера. Вот почему твои отец и мать так его ненавидят.

– Нет! – Она вскочила на ноги. – Мой брат не выродок! Моя мать не шлюха!

– Твоя мать зачала в любви. Это не торговля собой, – сказал Мансур, и Верити снова опустилась на камень. Протянула руку через разделяющее их расстояние и положила ему на руку.

– О, Мансур, это чересчур для меня. Твои слова разрывают мой мир на части.

– Я говорю это не для того, чтобы мучить тебя, Верити, но ради нас обоих.

– Не понимаю.

– Я влюбился в тебя, – сказал Мансур. – Ты спросила, кто я такой. И я должен сказать правду, потому что люблю тебя.

– Ты обманываешь себя и меня, – прошептала она. – Любовь не падает, как манна с неба, полностью созревшая, готовая. Она растет между двумя людьми…

– Ты ничего не чувствуешь, Верити?

Она ничего не ответила, но вскочила и, словно в поисках спасения, посмотрела на небо.

– Рассвет. Отец не должен узнать, что я была с тобой. Мне надо немедленно вернуться в свой шатер.

– Ответь на мой вопрос, прежде чем уйдешь, – настаивал он. – Скажи, что ты ничего не чувствуешь, и я больше тебя не потревожу.

– Да если я сама не знаю, что чувствую? Я обязана тебе жизнью, но помимо этого ничего не могу сказать.

– Верити! Дай мне хоть крупицу надежды…

– Нет, Мансур! Я должна идти. Больше ни слова.

– Придешь сюда снова завтра вечером?

– Ты не знаешь моего отца… – Она запнулась. – Я ничего не могу обещать.

– Я еще многое должен рассказать тебе.

Она коротко рассмеялась, потом остановилась.

– Неужели ты сказал еще недостаточно на всю мою жизнь?

– Ты придешь?

– Постараюсь. Но только чтобы услышать окончание твоей истории.

Она схватила лампу, закрыла голову капюшоном и выбежала из храма.

На рассвете калиф в сопровождении свиты снова отправился с гостями на соколиную охоту. До наступления жары они добыли трех дроф, но потом пришлось вернуться в шатры.

В полуденную жару сэр Гай объяснял советникам калифа, как они могут спасти Оман от тирана и вырвать его из когтей Турецкой империи и Моголов.

– Вы должны принять покровительство короля Англии и Английской компании.

Шейхи пустыни слушали его и спорили друг с другом. Они были свободными и гордыми людьми. Наконец Мустафа Зиндара спросил всех:

– Мы изгнали из нашей овчарни шакала. Неужели позволим занять его место леопарду? Если английский король хочет, чтобы мы стали его подданными, явится ли он к нам, чтобы мы видели, как он ездит верхом и владеет копьем? Поведет ли он нас в бой, как вел аль-Салил?

– Король Англии закроет вас своим щитом и защитит от врагов.

Сэр Гай избежал прямого ответа.

– И что стоит в золоте его защита? – спросил Мустафа Зиндара.

Аль-Салил видел, что гнев Мустафы растет, как жара в шатре. Он посмотрел на Верити и мягко сказал:

– Прошу вашего отца о снисходительности. Мы должны обсудить его слова, и я должен объяснить своим людям, что он имел в виду, и рассеять их страхи. – Он повернулся к советникам. – Жара миновала, и охотники нашли много дичи выше по реке. Поговорим завтра.

Мансур видел, что Верити старательно его избегает. Она даже не смотрела в его сторону. Когда он оказывался рядом, она все внимание уделяла отцу и калифу. Он видел, что теперь она по-новому смотрит на Дориана, зная, что он ее дядя. Она смотрела на его лицо и наблюдала за глазами, когда он с ней разговаривал. Она внимательно следила за каждым его жестом, но даже не смотрела в сторону Мансура. На протяжении всей послеполуденной охоты она ехала рядом с сэром Гаем и не позволила Мансуру уединиться с ней. Мансуру приходилось сдерживаться и ждать ужина. Он не был голоден, и ужин тянулся бесконечно. Только раз ему удалось поймать взгляд Верити, и он наклоном головы выразил вопрос. Верити загадочно изогнула брови и ничего не ответила.

Когда наконец калиф отпустил всех, Мансур с облегчением ушел в свой шатер. Он подождал, пока все не стихло, потому что знал: даже если она решила прийти на свидание, раньше этого она ничего не сделает. Вечером в лагере царила суета, люди ходили взад-вперед, слышались громкие голоса и музыка. Далеко за полночь Мансур смог оставить свой шатер и двинуться к храму. У каменного входа ждал Истаф.

– Все в порядке? – спросил Мансур.

Истаф подошел ближе и прошептал:

– Есть и другие, кто не спит ночью.

– Кто они?

– Пока калиф ужинал с гостями, из пустыни пришли два человека. Они скрывались там, где стоят лошади. Когда английский эфенди и его дочь оставили общество, девушка не пошла в свой шатер, как делает каждый вечер. Напротив, она пошла с отцом в его шатер. И туда тайно прошли два незнакомца.

– Они задумали недоброе? – с ужасом спросил Мансур. Неужели Верити, как и его мать, погибнет от кинжала убийц?

– Нет, – быстро заверил Истаф. – Я слышал, как эфенди поздоровался с ними, и они все еще там.

– Ты уверен, что никогда не видел этих людей?

– Они чужаки. Я их не знаю.

– Как они одеты?

– На них арабская одежда, но только один из них оманец.

– Как выглядит второй?

Истаф пожал плечами.

– Я его видел одно мгновение. Трудно судить только по лицу, но он ференги.

– Европеец? – удивленно воскликнул Мансур. – Ты уверен?

Истаф снова пожал плечами:

– Так мне показалось.

– Они все еще в шатре? И женщина с ними? – спросил Мансур.

– Были там, когда я пошел сюда.

– Иди со мной, но нас не должны увидеть, – решительно сказал Мансур.

– Часовые стоят только по границам лагеря, – ответил Истаф.

– Мы знаем, где они. И сумеем их обойти.

Мансур повернулся и пошел по узкому переулку туда, откуда пришел. Он сделал вид, что возвращается в свой шатер, потом пригнулся за грудой древних развалин, пока не удостоверился, что их не видели и за ними не следят. Затем они с Истафом неслышно подобрались к шатру сэра Гая. Внутри горел свет, и Мансур слышал голоса.

Он узнал голос Верити. Она говорила с отцом и явно переводила:

– Он говорит, что остальные прибудут в течение недели.

– Недели! – Сэр Гай заговорил громче. – Они должны были быть готовы в начале месяца.

– Отец, говори тише. Тебя слышно по всему лагерю.

На время они перешли на шепот, и в их голосах звучала сдержанная тревога. Потом заговорил по-арабски другой голос. И хотя человек говорил приглушенно, Мансур сразу понял, что где-то уже слышал этот голос, но когда и где, вспомнить не мог.

Верити еле слышным шепотом что-то перевела отцу, и сэр Гай снова заговорил громче и резче:

– Пусть даже не думает! Скажи ему, что это разрушит все наши планы. Его личные дела должны ждать. Ему придется сдерживать свою драчливость, пока не будет решен главный вопрос.

Мансур напрягал слух, но сумел уловить только обрывки дальнейшего разговора. В одном случае сэр Гай сказал:

– Мы должны одной сетью захватить весь косяк. Ни одна рыба не должна ускользнуть.

Неожиданно Мансур услышал, что незнакомцы прощаются. И снова знакомый голос араба что-то пробудил в его памяти. На этот раз голос произносил формулу прощания.

«Я его знаю», – подумал Мансур. Теперь он был совершенно уверен в этом, но все равно не мог вспомнить, кто это. Истаф оказался прав. Второй незнакомец говорил по-арабски с голландским акцентом. Этот голос Мансур не помнил. Он отмахнулся от него и постарался сосредоточиться на обмене репликами между сэром Гаем и арабом. Наступила тишина, и он понял, что незнакомцы вышли из шатра сэра Гая так же неслышно, как вошли. Он вскочил с места, где сидел скорчившись, и побежал к углу шатра. Но тут ему пришлось отпрянуть, потому что в десяти шагах от него стояли сэр Гай и Верити. Они негромко разговаривали и смотрели в ту сторону, куда ушли незнакомцы. Если Мансур и Истаф попытаются пойти за ними, сэр Гай их увидит. Отец и дочь несколько минут оставались у входа, прежде чем вошли в шатер. К этому времени незнакомцы исчезли среди тесно расставленных шатров лагеря.

Мансур повернулся к стоявшему за ним Истафу.

– Нельзя дать им уйти. Обыщи дальнюю часть лагеря, со стороны реки, и проверь, не пошли ли они туда. Я возьму северную границу.

И он побежал. Что-то в голосе незнакомца наполняло его зловещими ожиданиями. «Я должен узнать, кто этот араб», – думал он.

Добежав наконец до древних развалин, он увидел в тени стены двух ночных часовых. Они опирались на длинные ружья и негромко разговаривали. Мансур окликнул их.

– Здесь кто-нибудь проходил?

Они узнали его по голосу и подбежали.

– Нет, о великий, здесь никто не проходил.

Они не спали и казались бодрыми, и Мансуру пришлось им поверить.

– Поднять тревогу? – спросил один из них.

– Нет, – ответил Мансур. – Все в порядке. Возвращайтесь на пост.

Должно быть, чужаки ушли к реке. Он побежал назад по темному лагерю и увидел в лунном свете бегущего навстречу Истафа. Мансур побежал быстрее и еще на бегу спросил:

– Ты их нашел?

– Сюда, о великий!

Голос Истафа звучал возбужденно. Они пробежали по склону, затем Истаф свернул с тропы и провел Мансура к рощице.

– У них верблюды!

При этих словах из-за деревьев показались два всадника. Мансур остановился и, тяжело дыша, смотрел, как они наискось проезжают мимо него по склону. Они проехали не более чем в пистолетном выстреле от того места, где он стоял. Ехали они на великолепных беговых верблюдах с объемистыми седельными сумками и мехами с водой для поездок по пустыне. В серебряном лунном свете они казались призраками и в сверхъестественной тишине удалялись в сторону открытой пустыни.

В отчаянии Мансур крикнул им вслед:

– Стойте! Именем калифа приказываю вам остановиться!

Услышав его слова, оба всадника резко обернулись в высоких седлах. Они смотрели на него. Мансур узнал обоих. Человека с чертами европейца, которого Истаф назвал ференги, он не видел несколько лет. Но все его внимание привлек второй всадник – араб. Капюшон его плаща был отброшен на плечи, и на мгновение косой луч луны упал ему на лицо. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, затем араб наклонился к шее верблюда и гибким хлыстом заставил его двинуться длинным элегантным шагом – такая походка позволяет с поразительной быстротой покрывать мили. За спиной у него развевался плащ. Он повернул вниз по долине, его спутник-ференги с трудом поспевал за ним.

Мансур испытал сильнейшее потрясение, узнав этого человека, и не поверил своим глазам. Ноги отказывались повиноваться ему. Он стоял и смотрел вслед всадникам. Черные мысли заполнили его голову, как хлопающие крылья стервятников, и, казалось, притупили чувства. Мансур с трудом взял себя в руки. «Я должен пойти к отцу и предупредить о том, что происходит», – подумал он. Но продолжал ждать, пока верблюды не превратились в крошечных мошек, ползущих по освещенной луной местности, а потом и совсем исчезли.

Всю дорогу Мансур бежал. В тени стен он вынужден был остановиться, чтобы перевести дух. Потом быстро, но неслышно, чтобы не поднимать тревоги, пошел между шатрами. У входа в шатер калифа стояли двое часовых, но, услышав негромкие слова Мансура, они отвели скрещенные копья и позволили ему войти. Мансур прошел во внутреннее помещение шатра. Единственная лампа на металлическом треножнике давала рассеянный свет.

– Отец! – окликнул Мансур.

Дориан сел на тюфяке. На нем была только набедренная повязка, его обнаженное тело было стройным и мускулистым, как у спортсмена.

– Кто здесь? – спросил он.

– Мансур.

– Что тебя тревожит в такой час?

Дориан услышал в голосе сына тревогу.

– В лагере этой ночью побывали два чужака. Они приезжали к сэру Гаю.

– Кто они?

– Я узнал обоих. Один – капитан Котс из гарнизона на мысе Доброй Надежды, тот самый, что преследовал по всей Африке Джима.

– Здесь, в Омане? – Дориан полностью проснулся. – Это кажется невозможным. Ты уверен?

– Еще более уверен я во втором. Лицо его будет храниться в моей памяти до дня смерти.

– Говори! – приказал Дориан.

– Это убийца Кадем ибн-Абубакер, свинья, убивший мою мать.

– Где они сейчас? – хрипло спросил Дориан.

– Убежали в пустыню, прежде чем я смог остановить их.

– Надо их догнать. Нельзя позволить Кадему снова спастись.

Дориан потянулся за одеждой, и в свете лампы на его груди блеснул шрам от удара кинжалом.

– Они на беговых верблюдах, – ответил Мансур. – У нас нет верблюдов, а они направились в пустыню. Мы не догоним их в песках.

– Тем не менее надо постараться.

Дориан позвал стражу.

Небо на востоке уже расцветило лимонное и оранжевое сияние, когда бин-Шибам собрал небольшую группу воинов пустыни; все были верхом и готовы к выступлению. Они проехали от лагеря до того места, где Мансур в последний раз видел двух всадников. Земля пропечена солнцем и тверда как камень; верблюды не оставили на ней никаких следов, но у преследователей не было времени дожидаться опытных следопытов, которые осмотрели бы каждый дюйм местности.

Под предводительством Мансура они двинулись в пустыню, в ту же сторону, что и Кадем. Через два часа быстрой езды увидели впереди фантастические очертания барханов. Склоны, по которым скользил песок, казались в призрачном свете синими, пурпурными и аметистовыми. Вершины – острые и дугообразные, словно спина гигантской игуаны.

Здесь, в глубокой впадине подвижного песка, они обнаружили следы двух верблюдов; следы вели на вершину бархана и там исчезали. Всадники пытались идти по ним, но лошади на каждом шагу вязли в песке, и в конце концов даже Дориан вынужден был признать поражение.

– Хватит, бин-Шибам! – сказал он седому старому воину. – Мы не можем ехать дальше. Подождите меня здесь.

Дориан даже Мансуру не позволил сопровождать его к вершине следующего бархана. Его усталая лошадь с каждым шагом сползала назад и лишь ценой огромных усилий добралась до вершины. Здесь Дориан спешился. Мансур снизу, из песчаной долины между барханами, наблюдал за отцом. Высокий и одинокий, отец смотрел в пустыню, утренний ветер раздувал его одеяние. Так он простоял долго, потом опустился в молитве на колени. Мансур знал, что он молится о Ясмини, и горе потери едва не захлестнуло его.

Наконец Дориан снова сел верхом и спустился с бархана: его жеребец скользил по склону, напряженно выпрямляя передние ноги.

Дориан не сказал ни слова, когда проезжал мимо всадников; опустив голову, он поехал назад к лагерю. Все последовали за ним, и Дориан всех привел к Искандерабаду.

В лагере он спешился и передал лошадь конюху. А сам пошел к палатке сэра Гая. Мансур за ним. Дориан собирался открыть сводному брату правду о себе, воскресить древние воспоминания об отношениях между ними и Сарой в детстве и потребовать объяснений, чем вызван тайный ночной визит Кадема ибн-Абубакера.

Однако, еще не дойдя до цели, он понял, что положение изменилось. У входа в шатер собралась группа незнакомцев. Все они были в одежде моряков и вооружены. Их возглавлял капитан «Арктура» Вильям Корниш. Дориан был так сердит, что едва не окликнул его по-английски. Огромным усилием воли он подавил свой гнев, но тот продолжал кипеть опасно близко к поверхности.

Он ворвался в шатер, Мансур за ним. Сэр Гай и Верити стояли посреди помещения. Они были в походной одежде и о чем-то беседовали с серьезным видом. Оба подняли головы, увидев вошедших с мрачными лицами.

– Спроси, что им нужно, – велел сэр Гай дочери. – Дай им понять, что их поведение оскорбительно.

– Мой отец приветствует вас. Он надеется, ничего серьезного не произошло.

Верити была очень бледна и казалась расстроенной.

Дориан сделал небрежный приветственный жест и осмотрел шатер. Служанки упаковывали последние вещи сэра Гая.

– Вы уезжаете?

– Мой отец получил очень важные известия. Он должен вернуться на «Арктур» и немедленно отплыть. Он просит меня передать вам самые искренние извинения. Он пытался сообщить вам об изменении своих планов, но ему сказали, что вы с сыном покинули Искандерабад.

– Мы преследовали разбойников, – объяснил Дориан. – Однако очень жаль, что ваш почтенный отец уезжает раньше, чем мы достигли соглашения.

– Мой отец тоже расстроен. Он просит передать вам благодарность за проявленную вами щедрость и гостеприимство.

– Прежде чем он уедет, я хотел бы просить его о помощи. Мы узнали, что прошлой ночью в лагере побывали два опасных преступника. Два человека, один араб, второй европеец, предположительно голландец. Ваш отец говорил с этими людьми? Мне сообщили, что видели, как они покидали ночью этот шатер.

В ответ сэр Гай улыбнулся, но улыбка была у него только на губах, глаза оставались холодными. Верити сказала:

– Мой отец желает заверить вас, что два человека, приходившие ночью в лагерь, – не преступники. Это вестники, которые принесли новости, заставившие отца изменить его планы. Они пробыли с ним очень недолго.

– Ваш отец хорошо знает этих людей? – настаивал Дориан.

Ответ сэра Гая был явной ложью.

– Мой отец раньше никогда их не видел.

– Как их звали?

– Они не назвали своих имен, а отец не спрашивал. Их имена ему не интересны и не важны. Это простые посыльные.

Мансур внимательно наблюдал за лицом Верити, когда она отвечала на вопросы. Лицо оставалось спокойным, но голос звучал напряженно, а темные тени под глазами словно соответствовали мрачным мыслям. Она не хотела смотреть на Мансура. Он чувствовал, что она лжет: может, ради отца, а может, и ради себя.

– Могу я спросить его превосходительство, какие именно вести принесли посыльные?

Сэр Гай с сожалением покачал головой. Потом достал из внутреннего кармана пергаментный пакет с королевским гербом и надписью «Honi soit qui mal y pense» и двумя красными восковыми печатями.

– Его превосходительство сожалеет, но это официальный секретный документ. Любое иностранное государство, которое попытается его перехватить, развяжет войну.

– Пожалуйста, заверьте его превосходительство, что мы не собираемся начинать войну.

Дориан не решился настаивать дальше.

– Я должен выразить сожаление по поводу неожиданного отъезда его превосходительства. Желаю ему благополучного путешествия и быстрого возвращения в Оман. Надеюсь, он разрешит проехать с ним первую милю пути.

– Вы окажете моему отцу большую честь.

– Сейчас я вас оставлю, чтобы закончили приготовления. Буду с почетным караулом ждать на границе лагеря.

Мужчины поклонились друг другу, и калиф вышел. Когда Мансур выходил, Верити бросила на него быстрый, полный боли взгляд. И он понял, что ей очень нужно с ним поговорить.

Сэр Гай и Верити в сопровождении капитана Корниша и вооруженных моряков подъехали к тому месту, где у начала восточной дороги их ждали Дориан и Мансур. Дориан полностью справился со своим гневом. Они тронулись в путь вместе. Хотя Мансур старался держаться поближе к Верити, та ехала рядом с отцом, переводя вежливый, но незначительный разговор между ним и Дорианом. Но когда поднялись на первую гряду, в лицо ударил ветер с моря, холодный и освежающий. И словно прикрываясь от него, Верити поправила шарф, который удерживал на ее голове шляпу. Девушка на мгновение как будто перестала ее держать, и ветер сорвал ее с головы. Шляпа покатилась вниз по склону холма, как колесо на жестких широких полях.

Мансур повернул лошадь и поскакал за ней. Наклонился в седле и, не замедляя бега лошади, поднял шляпу с земли. Потом повернул назад. Верити выехала ему навстречу. Она благодарно кивнула и водрузила шляпу на место, на мгновение прикрыв лицо шелковым шарфом. В этот момент от остального отряда их отделяло не меньше ста шагов.

– У нас всего мгновение, прежде чем отец что-то заподозрит. Ты не пришел вчера вечером, – сказала она. – Я ждала.

– Не мог, – ответил он и хотел объяснить, но она перебила.

– Я оставила письмо под пьедесталом богини.

– Верити! – резко позвал сэр Гай. – Иди сюда, дитя! Ты мне нужна для перевода.

Поправив шляпу и кокетливо наклонив ее, Верити ногами сжала бока кобылы и подъехала к отцу. Она больше не смотрела на Мансура, даже когда после обмена комплиментами две группы всадников расстались. Сэр Гай поехал в сторону Маската, а калиф и его охрана повернули назад к Искандерабаду.

В безжалостном свете полудня лицо богини было грустным, и стало особенно заметно, что ее красота пострадала от прошедших тысячелетий. Оглядевшись в последний раз, чтобы убедиться, что за ним не следят, Мансур прошел в храм и склонился перед статуей. У пьедестала ветер намел груду песка. Кто-то положил здесь пять белых камешков в форме стрелы. Острие стрелы было нацелено туда, где песок недавно потревожили, потом снова старательно разровняли.

Мансур разгреб песок. Между мраморным основанием статуи и каменными плитами пола была небольшая щель. Прижавшись щекой к полу, Мансур увидел, что глубоко в щель засунут листок пергамента. Чтобы достать его, пришлось воспользоваться кинжалом. Мансур развернул листок и увидел, что он с обеих сторон исписан изящным женским почерком. Он снова свернул листок, спрятал его в рукав одеяния, торопливо прошел к своему шатру и вошел во внутреннее помещение. Здесь он разложил письмо на тюфяке и принялся читать. Никакого приветствия не было.

«Надеюсь, ты сегодня придешь. Если нет, оставлю тебе это. Я недавно слышала сигнал тревоги и видела уезжающих всадников; придется верить, что ты поехал с ними. Подозреваю, что вы преследуете двух незнакомцев, которые вечером приходили к моему отцу. Это военачальники Заяна аль-Дина. Одного из них зовут Кадем ибн-Абубакер. Второй – изменник-голландец, чьего имени я не знаю. Они командуют турецкой пехотой, которая начнет нападение на Маскат. Они сообщили моему отцу, что флот и транспортные корабли с армией Заяна аль-Дина больше не стоят у Занзибара. Они вышли две недели назад и уже встали на якорь за островом Буми. Мы с отцом должны немедленно вернуться на «Арктур», чтобы не застрять в городе, когда его окружат турки. Отец собирается присоединиться к флоту Заяна, чтобы присутствовать при вхождении Заяна в город».

Мансур похолодел от ужаса. Остров Буми всего в десяти милях от входа в гавань Маската. Враг подобрался тайно, и городу угрожает страшная опасность. Он продолжил читать.

«Сам Заян – на борту флагманского корабля. С ним пятьдесят больших дау и семьдесят тысяч турецких солдат на борту. Они планируют высадиться на полуострове и подойти к городу со стороны суши, чтобы захватить защитников врасплох и не попасть под огонь батарей на стенах, обращенных к морю. К тому времени как ты будешь это читать, они уже могут начать нападение. У Заяна еще пятьдесят дау, набитых войсками и вооружением. Они будут у Маската через неделю».

Мансур был так поражен, что с трудом сумел дочитать письмо, прежде чем броситься к отцу.

«С глубокой печалью и чувством вины должна сказать тебе, что предложение моего отца помочь совету мятежников было всего лишь хитростью, уловкой, чтобы задержать шейхов пустыни в Маскате, пока не подойдет Заян и не захватит их всех сразу. И им нельзя ждать от него милосердия. Тебе и твоему отцу тоже. Я узнала обо всем этом всего час назад. Я искренне верила, что предложение защиты от имени английского правительства было искренним. Я стыжусь того, что за эти годы мой отец причинил своим братьям Тому и Дориану. Я ничего не знала об этом, пока ты не рассказал. Я всегда знала, что мой отец честолюбив, но не представляла себе истинных размеров его жестокости. Я бы хотела найти возможность загладить все это».

– Такая возможность есть, Верити, да, есть, – прошептал Мансур и продолжил читать.

«Мне больно продолжать. Сегодня я узнала, что Кадем ибн-Абубакер и есть тот злодей, что убил твою мать – принцессу Ясмини. Он хвастал этим коварным убийством. И хотел сегодня убить твоего отца и тебя. Мой отец запретил, но не из сочувствия, а чтобы не помешать Заяну аль-Дину захватить город. Если бы мой отец не остановил его, клянусь своей надеждой на спасение, я бы смогла как-нибудь предупредить тебя. Ты не знаешь, как велико мое отвращение к делам отца. За один краткий час я его возненавидела. И еще больше я его боюсь. Пожалуйста, Мансур, прости меня за боль, которую мы причинили тебе».

– Ты не виновата, – прошептал Мансур, перевернул листок и прочел последние строки.

«Если мы больше никогда не встретимся, поверь, я не хотела причинить тебе боль. Твоя любящая двоюродная сестра Верити Кортни».

Возвращаясь в Маскат, они безжалостно гнали лошадей. И все равно опоздали. Увидев стены и минареты города, они услышали артиллерийский огонь и увидели дым битвы над гаванью.

Дориан во главе отряда скакал на измученной лошади через пальмовые рощи, когда услышал мушкетные выстрелы и крики под стенами города. Дорога перед ними была запружена бегущими из города женщинами, детьми и стариками. Всадники повернули лошадей и поскакали прямо через рощу – шум боя становился все слышнее. Наконец они увидели блеск копий, ятаганов и бронзовых шлемов: это турецкие солдаты двигались к городским воротам.

Загоняя лошадей, отряд несся к воротам. Турки опережали их. Ворота начали закрываться.

– Ворота закроются раньше, чем мы подъедем! – крикнул Мансур отцу. Дориан сорвал с головы тюрбан.

– Покажем им, кто мы! – крикнул он. Мансур тоже снял тюрбан; яркие рыжие волосы развевались за ними на ветру, как вымпелы.

Сверху ворот закричали:

– Аль-Салил! Это калиф!

Ворота снова начали медленно раскрываться.

Турки поняли, что пешком не опередят всадников. Их кавалерия еще не подошла: ее вез второй флот. Солдаты остановились и приготовили короткие изогнутые луки. Первая волна стрел темным облаком показалась на голубом небе; стрелы шипели, как рассерженные змеи, и падали среди бегущих лошадей. Одна лошадь упала, словно наткнулась на преграду. Мансур повернул назад, подхватил Истафа с седла падающей лошади, посадил на холку своему жеребцу и поскакал дальше. Едва калиф ворвался в ворота, они снова начали закрываться. Мансур, мчась сквозь дождь турецких стрел, окликнул работавших у лебедки, но они его как будто не услышали. Ворота перед ним продолжали закрываться.

Дориан внезапно повернул лошадь и остановил ее прямо в воротах. Створки заскрипели и остановились. Мансур проскочил, ворота тотчас закрылись прямо перед турецкими солдатами. Защитники города принялись с парапета обстреливать их из мушкетов и луков. Солдаты отступили к пальмовой роще.

Дориан проскакал по узким переулкам к мечети и по витой башне поднялся на самый высокий минарет. С одной стороны перед ним открывался вид на гавань и полуостров, с другой – на возделанные поля и рощи. Он заранее разработал систему сигналов, чтобы связываться с пушкарями на парапетах и двумя своими кораблями в гавани и согласовывать действия.

С такой высоты он видел в подзорную трубу лес мачт – флот Заяна аль-Дина за возвышенностью полуострова. Опустив трубу, он повернулся к Мансуру.

– Наши корабли пока в безопасности, – он показал на стоявшие на якоре «Дух» и «Месть», – но как только флот Заяна выйдет из-за полуострова и войдет в гавань, они станут уязвимы и беспомощны. Надо подвести их ближе, под защиту батарей на стенах крепости.

– Сколько мы сможем продержаться?

Мансур понизил голос и говорил по-английски, чтобы бин-Шибам и Мустафа Зиндара, последовавшие за ними, не поняли.

– Нам не хватило времени закончить работы на южной стене, – ответил Дориан. – Они скоро обнаружат наши слабые места.

– Заян почти несомненно уже их знает. Город кишит его шпионами. Посмотри! – Мансур показал на трупы, висящие на внешней стене, как белье. – Хотя Мустафа Зиндара о многих позаботился, кое-кого он несомненно упустил.

Дориан осмотрел бреши в стенах, наскоро перегороженные деревянными балками и мешками с песком. Заплаты временные и не выдержат натиска хорошо обученных войск. Потом он поднял трубу и повел ею вдоль рощ на южном краю города. Неожиданно напрягся и протянул трубу Мансуру.

– Готовится первая атака. – Им был виден блеск солнца на шлемах и копьях турецких солдат, собиравшихся под защитой рощи. – Мансур, я хочу, чтобы ты отправился на «Дух» и взял под свою команду оба корабля. Твои пушки будут прикрывать подходы к южной стене.

Позже Дориан наблюдал, как Мансур в шлюпке отправился на «Дух». Как только он ступил на борт, якоря подняли и корабли начали поворачивать. Под топселями они направились в глубину залива: Мансур впереди на «Духе», за ним Батула на «Мести».

Они медленно шли под легким ветерком по сверкающей воде, и свет, отраженный от белого песка на дне лагуны, окрасил их корпуса бирюзой. Дориан поглядел на юг и увидел первую волну турецких солдат, катящуюся по открытым полям к городским стенам. Он приказал поднять над минаретом красный флаг – условный сигнал близкого нападения. Дориан видел, как Мансур посмотрел на этот флаг. Отец помахал сыну рукой и показал на юг. Мансур в ответ тоже помахал. Его корабль продолжал движение.

Затем непосредственно под стенами корабли один за другим развернулись. Дориан видел, как раскрылись орудийные порты и высунулись стволы орудий, точно клыки оскалившегося чудовища. Высокая фигура Мансура перемещалась по орудийной палубе. Расчеты собрались у пушек, и Мансур по очереди разговаривал с ними.

Подходы к южной стене по-прежнему скрывал угол высокого каменного крепостного укрепления, но вот «Дух» немного повернул и продвинулся чуть ближе к берегу, и Мансур увидел картину нападения.

Турки собрались группами, каждая несла осадную лестницу. Турецкие солдаты смотрели на два небольших корабля, неожиданно показавшихся из-за городской стены. Турецкая пехота никогда раньше не сталкивалась с действием девятифунтовых корабельных орудий. Кое-кто из турок даже махал руками, и Мансур приказал морякам махать в ответ, чтобы развеять опасения солдат.

Все происходило неторопливо, как во сне. У Мансура было время пройти вдоль палубы и собственной рукой нацелить каждую пушку, поворачивая винты вертикальной наводки. Трудно было убедить моряков, что при максимальном угле возвышения порох не разорвет стволы. Корабль все ближе подходил к берегу, и Мансур краем уха слышал выкрики лотового:

– Глубина пять.

– Достаточно, – сказал Мансур и повернулся к Кумре. – Право руля!

«Дух» лег на новый курс, параллельный берегу.

– Вот сейчас мы проверим вкус господина Пандита Сингха, – прошептал Мансур, не опуская подзорную трубу. Пушки «Духа» были наведены на цель. Но Мансур ждал. Он знал, что самый тяжелый ущерб наносит первый залп. После него враг бросится в укрытия.

Они были так близко, что через стекла трубы Мансур видел отдельные звенья на кольчугах ближайших турков и черты лиц под офицерскими шлемами с плюмажами.

Он опустил трубу и снова прошел вдоль орудий. Все орудия нацелены, расчеты в ожидании приказа смотрят на него. Мансур высоко поднял в правой руке алый шарф.

– Огонь! – крикнул он и выронил шарф.

Кадем ибн-Абубакер и Эрминиус Котс, эта невероятная пара, стояли на скальном выступе и смотрели на южные укрепления города. Вокруг собралась их свита. Хотя в ее числе были и турецкие офицеры, Заян аль-Дин, возвысив этих двоих, отдал им руководство.

Они смотрели, как три колонны нападающих по двести человек в каждой приближаются к стенам. Солдаты несли осадные лестницы, а на плечах у них были бронзовые щиты, которые уберегут их от метательных снарядов и пуль: все это обрушится на них, когда они окажутся в пределах досягаемости. Сразу за ними в тесном строю двигались батальоны, которые должны были, использовав любую возможность, ворваться в город.

– Стоит потерять несколько сотен человек, если можно одним махом захватить город, – сказал Котс.

– Да, такие потери мы можем себе позволить, – согласился Кадем. – Через несколько дней придет еще одна часть флота, десять тысяч человек. Если сегодня потерпим неудачу, завтра начнем осаду.

– Ты должен добиться, чтобы твой почтенный дядя калиф привел из-за поворота корабли для блокады всей гавани.

– Он отдаст приказ, как только узнает об исходе первого приступа, – заверил голландца Кадем. – Не теряй веры, генерал. Мой дядя – опытный военачальник. С самого дня восшествия на Слоновый трон он ведет войны со своими недругами. Предательский мятеж пожирателей свинины, которых мы видим перед собой, – он показал на защитников городских стен, – единственное поражение, и потерпел он его из-за измены и интриг при собственном дворе. Больше такого не случится.

– Калиф – великий человек. Я никогда не утверждал иного, – торопливо заверил его Котс. – Мы повесим этих предателей на городских стенах, на их собственных кишках.

– С Божьей помощью, хвала Господу, – произнес Кадем.

В последние два года первая непрочная связь между ними превратилась в закаленную сталь. Джим Кортни своим ночным нападением вынудил их совершить ужасное путешествие, которое было бы не под силу слабым. Они прошли тысячи лиг по дикой местности, победили болезни и голод. Их лошади пали от голода и усталости или были убиты враждебными туземцами. Последний отрезок пути сквозь болота и мангровые леса, прежде чем снова выйти на берег, они проделали пешком. Там им попалась рыбацкая деревня. Ночью они напали на деревню и перебили всех мужчин и детей, а пятерых женщин и трех маленьких девочек убили только после того, как Котс и Удеман удовлетворили свою похоть. Кадем ибн-Абубакер держался в стороне от этой оргии. Женщины кричали и плакали, потом отчаянно крикнули в последний раз, когда Котс и Удеман перерезали им горло, а Кадем все это время молился на берегу.

Они сели в захваченные рыбацкие лодки – старые поношенные каноэ с выносными уключинами – и после трудного плавания пришли в гавань Ламу. И пали ниц перед Заяном в тронном зале его дворца.

Заян аль-Дин тепло встретил племянника. Он считал его мертвым и обрадовался вести о казни Ясмини. Как и обещал Кадем, калиф благосклонно отнесся к новому товарищу Кадема и внимательно выслушал рассказ о его безжалостности и воинских способностях.

Чтобы испытать Котса, он послал его с небольшим отрядом покорять последние крепости мятежников на африканском побережье. Калиф ожидал, что Котс, как и все предшествующие отряды, потерпит поражение. Однако Котс не посрамил своей славы и спустя два месяца привел на Ламу в цепях всех предводителей восставших. И лично в присутствии калифа вспорол им живым животы. В награду калиф пожаловал ему половину лакха золотых рупий из добычи и позволил выбрать лучших рабынь из числа захваченных. Потом он присвоил Котсу звание генерала и поручил командование четырьмя батальонами своей армии, которые собрал для нападения на Маскат.

– Калиф идет к нам. Как только он прибудет, можно начинать приступ.

Кадем повернулся и пошел навстречу паланкину, который несли вверх по холму восемь рабов. Паланкин, золотой с лазурью, защищал от солнца; когда рабы опустили его, из него вышел Заян аль-Дин.

Это больше не был неуклюжий мальчик, которого Дориан колотил в гареме на острове Ламу и кому он повредил ногу, защищая от его приставаний Ясмини. Заян по-прежнему хромал, но детская пухлость давно сошла. Жизнь, полная интриг и постоянной борьбы, отточила его ум и сделала жесткими черты. Взгляд у него был быстрый и внимательный, манеры властные. Если бы не жестокие линии рта и коварство во взгляде, его можно было бы назвать красивым. Кадем и Котс простерлись перед ним. Вначале Котс находил эту форму преклонения отвратительной. Однако, как и арабский наряд, она стала теперь неотъемлемой частью его существования. Заян жестом приказал своим генералам встать. Вслед за ним они прошли к краю холма и посмотрели на открытую местность, по которой двигались нападающие солдаты. Заян опытным взглядом изучал диспозицию. Потом кивнул:

– Продолжайте!

Голос у него высокий, почти девичий. Впервые услышав его, Котс запрезирал Заяна, но оказалось, голос – единственное, что в нем есть женственного. Заян был отцом ста двадцати трех детей, среди которых только шестнадцать – девочки. Заян перебил тысячи врагов, и многих – собственными руками.

– Одну красную ракету, – кивнул Котс своему адъютанту. Приказ быстро передали вниз по склону стоявшим там сигнальщикам. Ракета, как сверкающий рубин, поднялась в безоблачное небо на серебряном хвосте дыма. С холма слышны были приветственные крики: войска тесными рядами устремились к стенам. Перед Заяном стоял раб: калиф положил ему на плечо длинную медную подзорную трубу, используя его как живой треножник.

Передовые ряды турок достигли рва под стенами, когда из-за каменного укрепления показался «Дух». Сразу за ним последовала «Месть». Заян и офицеры перевели подзорные трубы на корабли.

– Это корабли, на которых в Маскат прибыл предатель аль-Салил, – сказал Кадем. – Наши шпионы предупреждали об их появлении.

Заян ничего не сказал, но при упоминании этого имени его лицо исказилось. Он почувствовал боль в искалеченной ноге, и в его горле поднялся острый вкус ненависти.

– Их пушки наготове. – Котс смотрел на корабли в трубу. – Они накроют наши войска продольным огнем. Пошлите всадника предупредить, – приказал он своему адъютанту.

– У нас нет лошадей, – напомнил адъютант.

– Тогда отправляйся сам. – Котс схватил его за плечо и толчком послал вниз по склону. – Беги, бесполезный пес, или я привяжу тебя к стволу пушки и выстрелю.

Его арабский совершенствовался с каждым днем. Адъютант, размахивая руками, с криком побежал по склону в сторону кораблей. Однако турки были заняты нападением, никто из них не оглядывался.

– Дать сигнал к отступлению? – предложил Кадем, но оба знали: уже поздно. Все смотрели молча. Передовой корабль вдруг окутало облако белого порохового дыма. Корабль слегка наклонился под тяжестью отдачи, потом снова выпрямился, но его корпус был закрыт кипящими клубами дыма. Из облака торчали только мачты. Через несколько секунд до наблюдателей долетел громовой звук залпа, он покатился дальше, рождая эхо в окрестных холмах.

Наблюдатели на холме направили подзорные трубы на тесные скопления людей внизу на равнине. Паника охватила даже опытных солдат, привыкших к бойне на поле битвы. Картечь с каждым выстрелом выкашивала в толпах полосу шириной в двадцать шагов. И, как серп жнеца на поле спелой пшеницы, никого не оставляла стоять на своем пути. Кольчуги и бронзовые доспехи офицеров оказывали ей не больше сопротивления, чем листок хрупкого пергамента. В воздух взлетали оторванные головы, бородатые, в шлемах, похожих на суповые миски. Торсы с оторванными руками и ногами грудами валились друг на друга. Люди на холме отчетливо слышали крики раненых и умирающих.

«Дух» повернул руль и отошел в свободные воды залива. Его место спокойно заняла «Месть». На берегу уцелевшие стояли в ошеломленном молчании, не в силах оценить размеры обрушившейся на них катастрофы. Когда «Месть» нацелила на них свои пушки, вопли отчаяния заглушили даже крики раненых. Мало кому хватило присутствия духа, чтобы броситься на землю. Солдаты побросали штурмовые лестницы, повернулись и побежали.

«Месть» дала по ним залп, опустошивший поле. Корабль повернул руль и последовал за первым.

Тем временем «Дух» завершил поворот по ветру и вернулся на прежний курс, нацелив теперь батареи левого борта в бегущих турок. А в это время на противоположном борту пушкари закладывали мешочки с картечью и готовились стрелять при следующем повороте.

Подобно танцорам в менуэте, корабли выполнили несколько последовательных маневров в виде восьмерки. И каждый раз их пушки выбрасывали над узкой полоской открытой воды новые клубы дыма, пламени и картечи.

После второго полного поворота «Духа» Мансур захлопнул подзорную трубу и сказал Кумре:

– Больше не по чему стрелять. Убрать орудия и отвести корабль дальше в залив.

Корабли вернулись на прежнюю стоянку, под защиту крепостных батарей.

Заян и два генерала осматривали поле. Трупы покрывали землю, как листья осенью.

– Сколько? – спросил Заян высоким женским голосом.

– Не больше трех сотен, – предположил Кадем.

– Нет, нет! Меньше, – покачал головой Котс. – Сто пятьдесят, максимум двести.

– Это всего лишь турки, и через неделю придет сотня полных дау, – бесстрастно кивнул Заян. – Надо вести траншеи и поставить стену из мешков с песком, чтобы защититься от залпов с кораблей.

– Не прикажет ли ваше величество флоту блокировать залив? – почтительно спросил Кадем. – Надо преградить выход двум кораблям аль-Салила и в то же время помешать доставлять продовольствие в город морем.

– Я уже отдал приказ, – высокомерно сказал Заян. – Во главе флота английский консул поставит свой корабль. Он единственный способен соперничать с вражескими в скорости. Сэр Гай не даст им прорвать блокаду и уйти в океан.

– Аль-Салилу и его ублюдку нельзя позволить уйти.

Глаза Кадема загорелись темным гипнотическим блеском при упоминании этого имени.

– Моя ненависть к нему больше твоей. Абубакер был мне братом, а аль-Салил убил его. Есть и другие старые счеты, не менее серьезные, которые мне еще предстоит с ним свести, – напомнил Заян. – Несмотря на сегодняшнюю неудачу, его горло в нашей петле. Теперь затянем петлю потуже.

В течение следующих нескольких недель со своего командного поста на минарете Дориан следил за тем, как развертывается осада. Вражеский флот вышел из-за полуострова и растянулся у входа в гавань за пределами досягаемости батарей на стенах и более дальнобойных девятифунтовых пушек со шхун. Некоторые из более крупных и менее маневренных дау дугой растянулись над глубиной в двадцать три сажени, где морское дно начинает подниматься. Более подвижные мелкие дау патрулировали в глубоких водах, готовые перехватить любой корабль с припасами или помешать шхунам выйти из гавани.

На удалении видны были грациозный корпус и элегантные мачты «Арктура»; иногда корабль скрывался за утесами или уходил за горизонт. Временами Мансур слышал гром его пушек, когда какое-нибудь несчастное суденышко пыталось доставить в Маскат продукты. Потом «Арктур» снова показывался с нового направления. Мансур и Дориан говорили об этом, наблюдая за «Арктуром» в подзорные трубы.

– В отличие от дау он легко ловит ветер, если им правильно управлять. И площадь парусов у него почти вдвое больше, чем у каждого из наших кораблей. У него восемнадцать пушек на наших двенадцать, – говорил Дориан. – Прекрасный корабль.

Мансур гадал, на борту ли Верити. Потом подумал: «Если сэр Гай там, она, конечно, с ним. Она – его голос. Он не может обойтись без нее. Что, если, когда придется направить на «Арктур» пушки, Верити по-прежнему будет на его борту? Буду тревожиться об этом, когда придет время», – подумал Мансур и ответил отцу:

– «Дух» и «Месть» способны нацеливать пушки выше. Вместе у них двадцать четыре пушки против восемнадцати на «Арктуре». Батула и Кумра знают эти воды, как верные любовники. Рубиновый Корниш младенец по сравнению с ними. – Мансур улыбнулся с безрассудной беззаботностью молодости. – К тому же мы не собираемся уходить. Мы обратим Заяна и его турок в бегство, они станут улепетывать, как щенки, которым под хвост засунули горячие уголья.

– Хотел бы я быть так же уверен. – Дориан повернул подзорную трубу в сторону суши, и они стали смотреть на осаждающую армию, которая неумолимо приближалась к стенам. – Заян много раз в прошлом проделывал это. Видишь, как он подкапывается к стенам? Эти траншеи и валы из мешков с песком защитят нападающих, пока они не окажутся непосредственно под стенами. – Каждый день он учил Мансура древнему искусству осады. – Видишь, они устанавливают большие пушки в заранее подготовленных земляных укреплениях. Как только эти пушки начнут стрелять, они пробьют слабые места в наших укреплениях и будут разрушать стены быстрей, чем мы сможем их чинить. А когда пробьют бреши, турки ворвутся в них из ближайших траншей.

Они наблюдали, как упряжки волов подтягивают пушки. Несколько недель назад с Ламу прибыл остаток флота Заяна и высадил лошадей, вьючных животных и остальных солдат по другую сторону полуострова. Теперь его кавалерия патрулировала пальмовые рощи и подножия ближайших холмов. В воздухе всегда висела поднятая ею пыль.

– Что же мы можем?

Мансур был менее уверен в неизбежном конце.

– Очень мало, – ответил Дориан. – Делать вылазки и мешать земляным работам. Но они ожидают от нас этого. Мы понесем тяжелые потери. Можем разбивать их баррикады, но они за несколько часов ликвидируют нанесенный ущерб.

– Ты настроен мрачно, – обвиняюще сказал Мансур. – Я к такому не привык, отец.

– Мрачно? – переспросил Дориан. – Вовсе нет. Но я напрасно позволил Заяну запереть нас в городе. Наши люди плохо сражаются за стенами. Они любят нападать. Они теряют бодрость духа. Мустафа Зиндара и бин-Шибам с трудом удерживают их в городе. Они хотят уйти в пустыню и сражаться так, как привыкли и умеют.

Той же ночью сто человек бин-Шибама раскрыли городские ворота, плотным отрядом проскакали через турецкие ряды и исчезли в пустыне. Охрана едва успела закрыть ворота, прежде чем турки попытались проникнуть за них.

– Ты не мог их остановить? – наутро спросил Мансур.

Бин-Шибам только пожал плечами, удивляясь его непониманию, а ответил Дориан:

– Воины-саары не подчиняются приказам, Мансур. Они следуют за шейхом до тех пор, пока согласны с тем, что он делает. А если не согласны, отправляются домой.

– Теперь уйдут еще многие, начало положено. Волнуются также воины племен дам и авамир, – предупредил Мустафа Зиндара.

На следующее утро, на рассвете, батареи, установленные глубоко в земляных укреплениях, начали обстрел южной стены. Считая вспышки и облака дыма, Дориан и Мансур определили, что стреляют одиннадцать пушек крепостного калибра. Они стреляли каменными ядрами весом свыше ста фунтов каждое. Полет этих массивных снарядов был виден невооруженным глазом. Мансур определил скорострельность. Требовалось не менее двадцати минут, чтобы после выстрела ствол протерли банником, опустили ядро, заправили порохом, выкатили пушку, прицелились и выстрелили. Когда вражеские пушкари приспособились к дистанции, ядра стали разить с тревожной точностью: каждое попадание – всего в нескольких футах от предыдущего. Первое ядро ударяло в стену, а второе, попадая в ту же стену, обрушивало ее. Если оно попадало в деревянные балки, которыми защитники укрепляли свои сооружения, балки разлетались на множество осколков. К ночи первого дня в стене образовались две бреши. Едва стемнело, рабочие под руководством Мансура принялись заделывать проломы.

На рассвете бомбардировка возобновилась. К полудню все следы ремонта исчезли, и каменные ядра продолжали расширять проломы. Пушкари Дориана половину пушек повернули от гавани, чтобы укрепить оборону южной стены, и вели ответный огонь. Однако пушки Заяна помещались глубоко в укреплениях, их окружали баррикады из мешков с песком. Видно было только зияющее бронзовое жерло, а на таком расстоянии это слишком маленькая мишень. Когда ядра защитников попадали в баррикады, мешки, полные песка, поглощали удар, так что попадания почти не производили впечатления.

Однако в середине дня удалось впервые точно попасть в цель. Одно из двадцатифунтовых ядер угодило прямо в жерло крайней левой пушки. Бронза зазвенела, как церковный колокол, ствол сбросило с креплений, и он раздавил весь расчет. Сам ствол торчал вертикально. Пушкари на городских стенах хрипло закричали и удвоили усилия. Но стало смеркаться, а второго такого удачного выстрела не было, зато бреши в стенах заметно расширились.

Как только зашла луна, бин-Шибам и Мансур повели отряд защитников на разведку. Каждый взял с собой по двадцать человек, и они постарались незаметно добраться до вражеских укреплений. Хотя турки и ожидали подобной вылазки, отряд Мансура почти добрался до укрепления, прежде чем один из турок увидел их и выстрелил из мушкета. Пуля пролетела мимо головы Мансура, и он крикнул своим людям:

– За мной!

Он пробрался в амбразуру, прыгнул на ствол пушки и пробежал по нему, одновременно ударив в горло того, кто в него стрелял. Тот выронил мушкет, который пытался перезарядить, и обеими руками схватился за обнаженный клинок. И когда Мансур потянул оружие назад, оно до кости прорезало плоть и сухожилия на пальцах обеих рук. Мансур перепрыгнул через дергающееся тело и побежал мимо турецких пушкарей, которые еще не проснулись до конца и выпрастывались из одеял. Мансур убил еще одного, ранил третьего, и турки с криками убежали в ночь. Его люди преследовали их, а сам Мансур загнал в запальное отверстие пушки острие – одно из нескольких висевших у него на поясе; один из его людей десятком сильных ударов молотом глубоко вбил его.

Они побежали по соединительной траншее к соседнему укреплению. Здесь пушкари не спали и ждали их с пиками и топорами. Через несколько секунд образовалась кричащая, борющаяся масса людей, и Мансур понял, что до второй пушки им не добраться. С тыла по соединительной траншее подбегали все новые враги.

– Назад! – закричал Мансур, и они перебрались через стены укрепления как раз в тот момент, когда подскакали с лошадьми Истаф и еще несколько человек. Они проскочили через городские ворота, а сразу за ними вернулся отряд бин-Шибама.

Здесь они установили, что потеряли пятерых убитыми, еще десять были ранены. На рассвете они увидели, что турки раздели этих пятерых и развесили их перед укреплениями. Оба отряда сумели вывести из строя всего две пушки, а оставшиеся восемь продолжили стрельбу. За несколько часов каменные ядра свели на нет все ремонтные работы, проделанные за ночь. В середине дня удачный выстрел обрушил и превратил в обломки целых двадцать футов стены. Оглядывая ущерб с высоты минарета, Дориан предрек:

– Еще неделя, и Заян будет готов к приступу.

Этой ночью двести воинов племен авамир и дам оседлали лошадей и покинули город. На следующий день, как обычно, муэдзин с минарета главной мечети города пронзительно призвал правоверных к молитве. Отозвались обе стороны: большие пушки прекратили стрельбу, турки сняли свои круглые шлемы и склонились под пальмами, защитники на парапетах сделали то же самое. Прежде чем присоединиться к молитве, Дориан иронически улыбнулся тому, что обе стороны молят о победе одного и того же Бога.

Но на сей раз ритуал изменился. После молитвы стены крепости объехали глашатаи Заяна аль-Дина и прокричали защитникам на парапетах:

– Слушайте слова подлинного калифа! Тех из вас, кто покинет обреченный город, пропустят беспрепятственно. Можете взять свою лошадь и оружие и вернуться к своим шатрам и женам. Того, кто принесет мне голову кровосмесителя и узурпатора аль-Салила, получит в награду лакх золотых рупий.

Защитники насмехались над глашатаями. Тем не менее ночью еще тысяча воинов выехала через ворота. Прежде чем уехать, к Дориану явились два шейха.

– Мы не трусы и не предатели, – сказали они, – но это не бой для мужчины. В пустыне мы поедем с тобой на смерть. Мы любим тебя, как любили твоего отца, но не хотим умирать здесь, как собаки в клетке.

– Идите с моим благословением, – ответил им Дориан, – и пусть Бог всегда будет к вам милостив. Я знаю, что вы снова пойдете со мной.

– Мы будем ждать тебя, аль-Салил.

На следующий день во время молитв, когда замолчали пушки, глашатаи снова объехали стены города.

– Истинный калиф Заян аль-Дин отдает город на поток и разорение. Когда калиф войдет в город, все мужчины и женщины, найденные в его стенах, будут подвергнуты пыткам и казнены.

На этот раз им ответило лишь несколько голосов. На следующую ночь город покинула почти половина защитников. Турки выстроились, пропуская уезжающих, и не делали попыток их остановить.

– Ты рассеяна, моя дорогая. – Каролина Кортни вопросительно смотрела в лицо дочери. – Что тебя так тревожит?

Помимо краткого приветствия, Верити не сказала матери ни слова с тех пор, как поднялась на палубу «Арктура» из большой каюты отца. Почти все утро заняла встреча с военным командиром калифа Кадемом ибн-Абубакером. Теперь Верити стояла у борта и смотрела, как быстрая фелука отвозит генерала на берег. Девушка переводила отцу отчет Кадема и приказ калифа усилить блокаду залива, чтобы помешать какому бы то ни было кораблю покинуть город, когда он будет захвачен.

Верити вздохнула и повернулась к матери.

– Осада входит в заключительную стадию, – послушно сказала она.

Они с матерью никогда не были близки. Каролина – нервная, истеричная женщина. Муж полностью подавил ее, и у нее не оставалось ни времени, ни сил для роли матери. Как ребенок, она не способна была на чем-то долго сосредоточиваться, и ее мысли порхали с предмета на предмет, как бабочка в весеннем саду.

– Я буду так рада, когда этот ужас закончится и твой отец воздаст по заслугам негодяю аль-Салилу. Тогда мы забудем об этой страшной истории и вернемся домой.

Для Каролины домом было консульство в Дели. За каменными стенами, в ухоженном саду и в прохладных дворах с журчащими фонтанами она была в безопасности, отъединена от жестокого, чуждого мира Востока. Она почесала шею и негромко застонала. Белую кожу покрывала алая сыпь. Влажный тропический воздух и постоянное пребывание в закрытой каюте усиливали ее обычную потницу.

– Принести тебе охлаждающей мази? – спросила Верити. Она всегда удивлялась тому, как легко мать заставляла ее чувствовать себя виноватой. Она прошла туда, где в углу юта в широком гамаке, подвешенном капитаном Корнишем, лежала Каролина. Парусиновый навес бросал на нее тень, но позволял прохладному пассату обвевать ее полное влажное тело.

Верити склонилась к ней и принялась втирать в воспаленную зудящую сыпь белую мазь. Каролина лениво помахала рукой. Ее кольца с бриллиантами глубоко впились в отечную белую кожу. Стройная коричневая девушка-индианка в красивом шелковом наряде протянула с другой стороны блюдо со сластями. Каролина выбрала розовый кубик рахат-лукума. Когда девушка начала подниматься, Каролина остановила ее повелительным щелчком пальцев, взяла еще два кусочка ароматного желе и положила в рот. Она жевала с детским удовольствием, сахарная пудра белым налетом покрыла ее губы.

– Как по-твоему, что будет с аль-Салилом и его сыном Мансуром, когда их схватит Кадем ибн-Абубакер? – мягко спросила Верити.

– Не сомневаюсь, нечто весьма неприятное, – без особого интереса ответила Каролина. – Калиф жестоко расправляется со своими врагами, их топчут слоны, расстреливают из пушек. – Она содрогнулась и потянулась за стаканом медового шербета, который протянула девушка. – Я не хочу говорить об этом. – Она отпила из стакана, и ее лицо прояснилось. – Если к концу месяца все это закончится, мы успеем в Дели к твоему дню рождения. Я собираюсь дать бал. Будут присутствовать все подходящие холостяки из служащих компании. Пора найти тебе хорошего мужа, моя дорогая. В твоем возрасте я уже четыре года была замужем и родила двоих детей.

Неожиданно Верити страшно, как никогда раньше, рассердилась на эту вялую тщеславную женщину. Она всегда обращалась с матерью почтительно, находила оправдания ее обжорству и другим слабостям. До встречи с Мансуром она не понимала, насколько ее мать находится во власти отца, как сознание вины поработило ее. Но теперь безмозглое, высокомерное самодовольство матери возмутило ее.

– Да, мама, – с горечью сказала она, – и первым из этих детей был незаконный сын Тома Кортни.

Не успела она произнести эти слова, как тут же об этом пожалела.

Каролина смотрела на нее большими блестящими глазами.

– Ах ты гадкая, злая девчонка! Ты меня никогда не любила, – заскулила она, и пережеванный рахат-лукум, смешанный с шербетом, закапал ей на платье.

Вся почтительность Верити испарилась.

– Ты помнишь Тома Кортни, мама? – спросила она. – И чем вы с ним занимались на борту дедушкиного «Серафима» во время плавания в Индию?

– Ты никогда… Кто тебе сказал? Что ты слышала? Это неправда! – истерически закричала Каролина.

– А Дориан Кортни? Ты помнишь, как вы с отцом оставили его гнить в рабстве, когда он был еще ребенком? Как вы с отцом лгали Тому Кортни? Как вы сказали ему, что Дориан умер от лихорадки? Мне вы рассказывали ту же ложь. Даже показали могилу на острове Ламу, где он будто бы похоронен.

– Прекрати! – Каролина руками зажала уши. – Я не стану слушать эту грязь.

– Это грязь, мама? – холодно спросила Верити. – Тогда кто, по-твоему, аль-Салил, которому ты желаешь смерти под ногами слона или от выстрела из пушки? Разве ты не знаешь, что он и есть Дориан Кортни?

Каролина смотрела на нее, лицо ее стало белым, как молоко, и на нем еще резче выделялась алая сыпь.

– Ложь! – прошептала она. – Все это злобная ложь.

– А сын аль-Салила, мама, это мой двоюродный брат Мансур Кортни. Ты ищешь для меня мужа? Больше не ищи. Если Мансур окажет мне честь и попросит выйти за него, я не буду раздумывать. Я полечу к нему.

Каролина издала сдавленный крик и выпала из гамака на палубу. Девушка и два корабельных офицера подбежали к ней, чтобы помочь встать. Встав, она вырвалась из их рук – жир дрожал под ее кружевами и испачканным платьем – и с трудом поднялась по трапу в большую каюту.

Сэр Гай услышал ее крик и выбежал из каюты без сюртука. Он схватил жену за руку и втащил в каюту.

Верити одиноко стояла у борта в ожидании наказания. Она знала, что оно неизбежно. Взгляд ее был устремлен за флотилию дау ко входу в залив, за которым виднелись отдаленные шпили и минареты Маската.

Мысленно она перебирала ужасные новости, которые принес ее отцу Кадем ибн-Абубакер и которые она переводила. Еще до конца месяца Маскат будет в руках Заяна аль-Дина. Мансуру грозит страшная опасность, и она ничем не может ему помочь. Ужас и смятение привели к тому, что она все рассказала матери.

«Прошу тебя, Господи, – молилась она. – Не дай ничему плохому случиться с Мансуром».

Через час слуга отца пригласил Верити к нему.

В каюте в кресле у окна, выходящего на корму, сидела ее мать. Она вытирала смятым влажным платком глаза и шумно сморкалась.

Отец стоял в центре каюты. Он по-прежнему был без сюртука. Лицо у него было жесткое и строгое.

– Что за лживые гадости ты наговорила своей матери? – спросил он.

– Это не ложь, отец, – вызывающе ответила она. Верити знала, каковы могут быть последствия, если она вызовет гнев отца, но ее охватило безрассудное безразличие.

– Повтори все, – приказал сэр Гай.

Спокойным, размеренным тоном она повторила все, что рассказал ей Мансур. Когда она закончила, он ничего не сказал. Подошел к кормовому окну и долго смотрел на невысокие лазурные волны. На жену он даже не взглянул. Молчание затянулось. Верити знала, что так он пытается устрашить ее, ослабить сопротивление.

– Ты утаила это от меня, – сказал он наконец. – Почему ты сразу не сообщила мне все, что узнала? Это был твой долг, девочка.

– Значит, ты ничего не отрицаешь, отец? – спросила Верити.

– Я ничего не должен отрицать или утверждать. Я не на суде. Это тебя мы судим.

Снова наступила тишина. В каюте было жарко и душно, корабль медленно покачивался на волнах. Верити задыхалась, ее тошнило, но она старалась не показывать этого.

Сэр Гай снова заговорил:

– Эти дикие истории вызвали у твоей матери сильное потрясение. – Каролина драматично всхлипнула и снова шумно высморкалась. – Сегодня утром из Бомбея пришел быстрый почтовый корабль. Я отправляю твою мать в консульство.

– Я с ней не поеду, – упрямо сказала Верити.

– Не поедешь, – согласился сэр Гай. – Я оставлю тебя здесь. Для тебя будет полезным уроком присутствовать при казни мятежников, к которым ты выказала такой нездоровый интерес. – Он снова помолчал, думая о том, много ли узнала Верити о его делах. Эти ее знания так ценны, что могут грозить гибелью, если она использует их против него. Он не может выпустить ее из-под своего непосредственного контроля.

– Отец, среди этих мятежников твой родной брат и его сын, – нарушила молчание Верити.

Сэр Гай никак на это не отреагировал. Он спокойно продолжил:

– Судя по словам твоей матери, ты стала шлюхой молодого араба. Неужели ты забыла, что ты англичанка?

– Ты унижаешь себя этим обвинением.

– Это ты унижаешь и себя и всю семью своим бесстыдством. За одно это ты должна быть наказана.

Он подошел к столу и взял лежавший на нем хлыст для верховой езды с рукоятью из кости кита. Потом повернулся к дочери.

– Раздевайся! – приказал он.

Она стояла неподвижно, с бесстрастным лицом.

– Делай, что говорит отец, непослушная девчонка, – сказала Каролина. Она перестала плакать и говорила мстительно и насмешливо.

Верити подняла руки и развязала ленту у горла, державшую блузку. Оставшись наконец обнаженной, она вызывающе подняла подбородок, тряхнула волосами, так что они повисли впереди, закрывая ее гордые молодые груди, и прикрыла срам руками.

– Ложись на диван лицом вниз, – приказал отец.

Верити твердым шагом подошла к дивану и легла на зеленую кожаную обивку, покрытую пуговицами. Линии ее обнаженного тела были чисты и прекрасны, как у мраморной статуи Микеланджело. «Я не закричу», – сказала она себе, но ее мышцы непроизвольно сжались, когда хлыст свистнул и обрушился на ее ягодицы. «Я не доставлю ему удовольствия», – пообещала она себе и закрыла глаза, когда следующий удар пришелся на бедра. Хлыст впился, как жало скорпиона. Верити сильно прикусила губу, и ее рот заполнил солоноватый металлический вкус крови.

Наконец сэр Гай отошел, тяжело дыша от усилий.

– Можешь одеваться, бесстыдная шлюха, – сказал он.

Верити медленно села, стараясь не обращать внимания на боль и жжение в спине и ногах. Отцовские штаны оказались на уровне ее глаз, и она презрительно улыбнулась, заметив несомненные признаки эрекции.

Он торопливо отвернулся и бросил хлыст на стол.

– Ты была непослушна и неверна. Я больше не могу доверять тебе. Отныне ты будешь находиться в этой каюте, пока я не подберу тебе новое соответствующее наказание, – предупредил он.

Дориан и Мансур вместе с шейхами стояли на балконе минарета и смотрели, как плюмажи и бронзовые «супные миски» шлемов турецких передовых отрядов показываются над парапетами. Солдаты собирались у выходов из траншей. В то же время тяжелые батареи Заяна аль-Дина усилили огонь. Они сменили боеприпасы. Теперь они поливали парапеты и бреши в стенах вместо каменных ядер камнями размером в кулак и железными литыми пулями. Но вот пушки смолкли, и турецкие трубачи затрубили сигнал нападения; в быстром ритме забили барабаны.

Из траншей показались полчища орущих турок. Пока они пробегали последние ярды перед стенами, защитники сверху стреляли в них; лучники выпустили тучу стрел.

Передовые нападающие преодолели открытое пространство, прежде чем защитники успели перезарядить оружие. Мертвые и раненые усеяли изрытую снарядами землю, но волна за волной занимала место павших.

Они карабкались через груды обломков и разбитые каменные глыбы и врывались в бреши. А за стеной оказывались в лабиринте узких переулков и тупиковых аллей. Дориан приказал все их перегородить баррикадами. Туркам приходилось штурмом брать каждую баррикаду, попадая под перекрестный огонь из мушкетов. Как только они преодолевали препятствие, защитники перебегали к следующему, и турки были вынуждены снова атаковать. Работа была кровавая и тяжелая, но постепенно поредевшие силы Мансура и бин-Шибама отступили на главный соук, и турки смогли обойти их с флангов и добраться до главных городских ворот. Они перебили защитников ворот и широко распахнули их. Снаружи во главе двух тысяч солдат ждали Кадем и Котс; как только ворота открылись, они ворвались в город.

С минарета Дориан видел, как враг растекается по узким улицам, точно вода в наводнение. Он радовался, что за прошедшие месяцы сумел удалить из города в пустыню большинство женщин и детей, иначе они оказались бы ягнятами перед этими волками. Как только ворота открылись, он приказал поднять заранее оговоренный с капитанами «Духа» и «Мести» сигнал. Потом повернулся к своим советникам и военачальникам.

– Все кончено, – сказал он им. – Благодарю вас за храбрость и верность. Берите своих людей и уходите, если сможете. Мы снова сразимся в другой день.

Они по одному подходили к Дориану и обнимали его.

Бин-Шибам был черен от пыли и дыма: его одежда пропиталась кровью от пяти или шести ран. Она смешивалась с кровью убитых им турок.

– Мы будем ждать твоего возвращения, – сказал он.

– Вы знаете, где меня найти. Пришлите вестника, когда все будет готово, и я немедленно вернусь, – говорил им Дориан, – если Бог позволит. Хвала Господу.

– Аллах велик, – отвечали они.

У небольших северных ворот в узком переулке ждали лошади. Когда ворота открыли, Мустафа Зиндара, бин-Шибам и остальные члены совета выехали во главе своих отрядов. Они пробились через нападающих, которые попытались преградить им путь, и ускакали в сторону пальмовых рощ и орошаемых полей. Дориан с минарета смотрел им вслед. Он услышал шаги на мраморной лестнице и повернулся с саблей в руке. И в первое мгновение не узнал сына под маской грязи и сажи.

– Пойдем, отец, – сказал Мансур, – надо спешить.

Они сбежали по лестнице вниз, туда, где в мечети их ждали Истаф и еще десять человек.

– Сюда. – Из тени появился имам и жестом показал направление. Они пошли за ним, и имам провел их через лабиринт переходов. Они оказались перед железной калиткой. Имам ключом открыл калитку, и Мансур распахнул ее.

– Оставайся с Божьим благословением, – сказал Дориан имаму.

– Иди с Божьим благословением, – ответил тот, – и пусть Он снова приведет тебя в Оман.

Они выбежали за калитку и оказались в мрачном переулке, таком узком, что балконы домов на противоположных его сторонах едва не касались друг друга.

– Сюда, ваше величество!

Истаф родился в городе, и эти переулки были полем его игр в детстве. Все побежали за ним и снова выбежали на солнце. Перед ними лежали открытые воды за пристанью, и там их ждала шлюпка с «Духа». Гребцы налегли на весла, и шлюпка устремилась к ним.

В этот момент сзади послышался громкий шум. Толпа турецких и оманских атакующих через одну из улиц выбежала к пристани. Они бежали вперед, их передний ряд ощетинился длинными пиками и яркими саблями. Дориан оглянулся и увидел, что шлюпка на зеленой воде еще на расстоянии пистолетного выстрела от них.

– Держаться вместе! – приказал он, и они образовали плотный круг на верху лестницы, ведущей к причалу; стояли плечом к плечу лицом наружу.

– Аль-Салил! – закричал араб, возглавлявший нападающих. Он был высок и строен и двигался как леопард. Длинные черные волосы относило назад, борода курчавилась на груди.

– Аль-Салил! – снова крикнул он. – Я пришел за тобой.

Дориан узнал этот яростный фанатичный взгляд.

– Кадем, – в то же мгновение узнал его и Мансур, и его голос зазвенел от ненависти.

– Я пришел и за тобой, ублюдок пса и кровосмесительницы суки в течке! – опять крикнул Кадем.

– Сначала возьми меня.

Дориан сделал шаг вперед, и Кадем набросился на него. Их клинки скрестились, Дориан отразил удар в голову и в ответ попытался ударить Кадема в горло. Сталь зазвенела о сталь. Они впервые скрестили оружие, но Дориан сразу понял, что Кадем – опасный противник. Правая рука у него была быстрая и сильная, а в левой он держал кривой кинжал и был готов воспользоваться любой брешью в защите.

– Ты убил мою жену! – рявкнул Дориан, снова нанося удар.

– Благодарю небо за то, что смог выполнить этот долг. Я должен был бы убить и тебя, – ответил Кадем, – за моего отца.

Справа от Дориана сражался Мансур, слева – Истаф; охраняя его с флангов, они старались не мешать ему. Шаг за шагом они отступали к лестнице, и атакующие продолжали их теснить.

Дориан услышал, как нос шлюпки внизу ударился о камень причала, и Кумра крикнул:

– Сюда, аль-Салил!

Ступени были скользкими от водорослей, и Кадем, видя, что Дориан повторно уходит от его мести, бросился вперед. Дориан на верхней площадке отступил еще на шаг, и его правая нога скользнула по влажной поверхности. Он опустился на одно колено и, чтобы сохранить равновесие, вынужден был на мгновение опустить острие сабли. Кадем воспользовался этим. Перенеся весь свой вес на правую ногу, он ударил, целясь в сердце.

В миг, когда отец опустился, Мансур угадал действия Кадема. Он повернулся и приготовился. Кадем всем телом бросился вперед, и на мгновение его левый бок открылся. Мансур нанес удар под поднятую правую руку противника. В этот удар он вложил всю свою ненависть и всю тоску о матери. Он ожидал, что почувствует, как острие глубоко погружается в тело, как плоть сопротивляется и уступает стали. Но лезвие ударилось о ребро, от удара запястье Мансура чуть повернулось, и оружие ушло в сторону. Тем не менее клинок скользнул вдоль грудной клетки Кадема и вышел под лопаткой. Он не задел ни одного важного органа, но от удара Кадем пошатнулся, и его собственный удар, нацеленный в Дориана, ушел в сторону. Кадем отпрянул, а Мансур высвободил лезвие и ударил снова. Ценой огромных усилий Кадем отразил этот удар, и Дориан успел встать.

Отец и сын вдвоем накинулись на Кадема, стремясь убить. Кровь из-под руки Кадема потоком текла по его боку. Шок от удара и сознание того, что ему грозит смертельная опасность со стороны двух опытных фехтовальщиков, окрасили его лицо в цвет грязной патоки.

– Эфенди! – крикнул Кумра из шлюпки. – Уходите. Нас захватят. Бегут новые турки.

Из переулков к ним бежали солдаты.

Осознав опасность, Дориан мгновение пребывал в нерешительности, и этого Кадему оказалось достаточно, чтобы выйти из игры. Он отскочил, его место заняли два сильных турка в бронзовых доспехах и напали на Дориана. Когда он ударил, его клинок отразила кольчуга.

– Хватит! – выдохнул Дориан. – Назад к шлюпке!

Мансур сделал ложный выпад в бородатое лицо одного из турок и, когда тот уклонился, выступил вперед, загородив отца.

– Беги! – крикнул он, и Дориан побежал вниз по ступенькам. Истаф и остальные уже были на борту, и Мансур остался один на верхней лестничной площадке. Его теснила линия пик и ятаганов. Он увидел за спинами нападающих Кадема ибн-Абубакера: рана не затуманила его ненависть.

– Убейте его! – кричал он. – Не позволяйте этой свинье уйти!

– Мансур!

Он услышал крик отца с носа шлюпки, однако понимал, что если попытается сбежать по лестнице, один из солдат пикой пробьет ему спину. Он повернулся и прыгнул через каменный край причала. Пролетев десять футов, он приземлился на одной из банок шлюпки. Тяжелая доска заскрипела под его тяжестью, и он упал вперед. Шлюпка сильно качнулась, и Мансур едва не вывалился за борт, но Дориан перехватил его и удержал.

Гребцы налегли на весла, и шлюпка полетела. Дориан оглянулся через корму и увидел на краю причала Кадема. Тот выронил саблю и зажимал руками рану на груди. Кровь текла между его пальцами.

– Ты не уйдешь от моей мести! – кричал он им вслед. – Кровь моего отца на твоих руках и на твоей совести! Перед лицом Аллаха я поклялся убить тебя. И последую за тобой до самых врат ада.

– Он не понимает, что такое настоящая ненависть, – прошептал Дориан. – Когда-нибудь я надеюсь его научить.

– Я присоединяюсь к твоей клятве, – сказал Мансур, – но сейчас нужно вывести корабли из залива в открытое море. А перед нами – весь флот Заяна.

Дориан встряхнулся, отбрасывая горе и ненависть. Повернувшись, он посмотрел на выход из залива. На виду стояли на якоре четыре больших военных дау и еще две шли под парусами.

– «Арктура» не видно? – спросил он Мансура.

– Не видно уже три дня, – ответил Мансур, – но можно не сомневаться, что он недалеко, ждет где-нибудь сразу за горизонтом.

Дориан поднялся на палубу «Мести» и крикнул вниз Мансуру, оставшемуся в шлюпке:

– Мы не должны упускать друг друга из виду. Но будет бой. Если разойдемся, ты знаешь место встречи.

Мансур помахал ему рукой.

– Остров Сауда, северный конец. Буду ждать тебя там.

Он замолчал, услышав грохот пушечного выстрела, и оглянулся на стены города. Над парапетом поднялось облако дыма, которое быстро разнесло ветром. Мгновение спустя в море недалеко от «Духа» поднялся фонтан брызг.

– Враг захватил наши батареи! – крикнул Дориан. – Нужно быстрей уходить.

Еще один выстрел прогремел раньше, чем Мансур добрался до «Духа». Хотя это ядро не долетело, Мансур знал, что пушкари скоро пристреляются.

– Гребите! – крикнул он матросам. – Сильней, или придется добираться вплавь!

Экипаж «Духа», который понукали падающие вокруг ядра, уже поднимал якорь, канаты подъемных блоков свисали с шлюпбалок, готовые поднять шлюпку. Поднявшись на палубу, Мансур приказал поднять кливер, чтобы развернуть корабль носом к выходу из залива. Когда корабль повернул по ветру, Кумра поднял все паруса на бом-брам-стеньге.

Подул устойчивый вечерний ветер с запада, и на этом попутном ветре они полетели к выходу из залива. Когда поравнялись с «Местью», на ней приспустили грот: сигнал «Духу» выйти вперед. Выход из залива перекрывали коварные мели, но Кумра знал эти воды лучше, чем Батута на «Мести». Он и выведет их из залива.

До сих пор Мансур не сознавал, как быстро промелькнул день. Солнце уже опускалось за горные вершины, и свет был сочный и золотистый. Батареи на парапетах Маската продолжали стрельбу, один удачный выстрел пробил дыру в стакселе на бизань-мачте, но корабль постепенно уходил за пределы дальности стрельбы, зато приближались корабли, перекрывавшие выход из пролива. Две большие боевые дау подняли якоря, поставили большие косые паруса и двинулись к ним. Двигались они гораздо медленнее небольших шхун и заметно отставали, хотя не шли против вечернего ветра. Шхуны подняли все паруса и неслись вдоль залива.

Мансур взглянул на палубу и увидел, что все пушкари – на боевых позициях, хотя еще не выдвинули пушки, заряженные круглой дробью. В ящиках с песком дымились зарядные фитили, матросы смеялись и возбужденно переговаривались. Дни постоянных упражнений в стрельбе и успешные атаки против турок придали им уверенности. Их раздражали последние бездеятельные недели, когда они вынуждены были стоять на якоре, но теперь Мансур и аль-Салил снова командовали флотилией, и матросы рвались в бой.

Кумра слегка изменил курс. Хотя Мансур доверял его суждениям, он почувствовал прилив тревоги. На этом галсе Кумра приведет корабль прямо в кипящий прибой у утесов, охраняющих вход в залив.

Как только стало очевидно это изменение курса, ближайшая военная дау тоже изменила курс, и два корабля начали быстро сближаться. Мансур поднял подзорную трубу и стал разглядывать дау. Та была забита людьми. Они выстроились у наветренного борта и размахивали оружием. На дау уже выкатили большие пушки.

– Она вооружена короткоствольными острами, – сказал Кумра Мансуру.

– Я таких не знаю.

– Неудивительно. Они старше твоего деда, – рассмеялся Кумра. – И у них гораздо меньше мощи.

– Похоже, нам скорее грозит опасность от столкновения с утесами, чем от этого древнего оружия, – намеренно сказал Мансур.

Они по-прежнему шли прямо на утесы.

– О великий, вы должны верить в Аллаха.

– В Аллаха я верю. Меня беспокоит капитан моего корабля.

Кумра улыбнулся и не изменил курс. Дау дала первый залп из всех своих пятнадцати орудий. Снаряды не пролетели половины дистанции. Мансур заметил место падения лишь одного снаряда, но и до него было с половину мушкетного выстрела. Однако до них отчетливо доносились торжествующие крики с дау.

Большая дау и две маленькие шхуны продолжали сближаться. Постепенно, по мере приближения к кипящей белой воде, крики на дау стихли, сменившись ссорами.

– Врага ты напугал не меньше, чем меня, – сказал Мансур. – Ты действительно собираешься посадить нас на риф, Кумра?

– Я мальчишкой рыбачил в этих водах, как раньше мой отец и мой дед, – заверил его Кумра.

Риф по-прежнему находился прямо перед ними, и корабль быстро приближался к нему. Дау дала еще один бортовой залп, но было очевидно, что угроза кораллов отвлекла пушкарей. Всего одно ядро пролетело над «Духом», пробив дыру в парусе бизань-мачты. Кумра тут же отправил двух матросов заменить парус.

Затем, не убирая парусов, Кумра ввел корабль в узкий пролив, который Мансур совершенно не замечал. Пролив был такой узкий, что едва вмещал корабль по ширине. Они плыли, и Мансур смотрел за борт и не мог отвести взгляд от гигантских грибообразных колоний кораллов, которые торчали под водой всего в сажени от кипящей поверхности. Любой такой риф способен разорвать корабль пополам.

Для капитана дау это было слишком. Мансур видел, как он что-то кричит и бурно жестикулирует на корме дау. Экипаж оставил посты у орудий и бросился убирать надутый косой парус и разворачивать корабль. Убрав парус, матросам пришлась повернуть центральный брус по кругу, потом вернуть в прежнее положение. Это была тяжелая работа, а дау тем временем беспомощно качалась на волнах.

– Приготовиться к повороту! – приказал Кумра, и матросы разбежались по вантам. Капитан всматривался вперед, заслоняя глаза одной рукой, дожидаясь нужного мгновения. – Поднять руль! – крикнул он рулевому, и тот так завертел рулевое колесо, что спицы слились в сплошную полосу. «Дух» изящно повернул и прошел через поворот канала. Затем вышел на открытую воду, а беспомощная дау с беспорядочно спутанными снастями и с пушками без расчетов оказалась прямо перед ним.

– Выдвинуть пушки правого борта! – приказал Мансур, и крышки пушечных портов с грохотом откинулись. Дау находилась так близко, что Мансур мог бы перебросить на ее палубу свою шляпу.

– Огонь по мере готовности!

Одна за другой взревели пушки, и все ядра попали в корму дау. Мансур видел, как бревна борта разлетаются множеством щепок. Одна из таких щепок, длиной в руку, пролетела над его головой, как стрела, и вонзилась в мачту. На таком удалении ни один снаряд не пролетел мимо, железные ядра прошивали дау от кормы до носа. «Дух» прошел в открытое море мимо дау, с которой доносились крики ужаса и отчаяния.

«Месть» шла по проходу в кораллах сразу за «Духом». Проходя мимо дау, она тоже дала залп, и единственная мачта дау переломилась и упала за борт.

Мансур посмотрел вперед. Дорога свободна. Ни одна другая дау не может им помешать. Казавшийся самоубийством маневр Кумры застал арабских моряков врасплох.

– Убрать пушки! – приказал Мансур. – Закрыть орудийные порты и закрепить пушечные лафеты.

Оглянувшись, он увидел всего в полукабельтове «Месть». Далеко позади лишившаяся мачты дау беспомощно двигалась к рифу, подгоняемая ветром. Ударившись о риф, она резко наклонилась. В подзорную трубу Мансур видел, что экипаж покинул корабль. Матросы прыгали за борт, с маленькими белыми всплесками входили в воду и плыли к берегу. Мансур подумал: многие ли из них переживут опасные течения у основания рифов и острые клыки кораллов?

Он обстенил марсель и позволил «Мести» подойти так близко, что отец через рупор окликнул его:

– Скажи Кумре, чтобы больше никогда не проделывал таких трюков. Он провел нас через врата ада.

Кумра низко поклонился, а Дориан опустил рупор и поблагодарил капитана за хладнокровие и выдержку. Потом снова поднял рупор.

– Через час стемнеет. Я подниму на корме один фонарь, чтобы ты мог держаться за мной. Если ночью разойдемся, встреча, как обычно, у острова Сауда.

«Месть» прошла вперед, и «Дух» двинулся за ней. Еще несколько недель назад Дориан выбрал для них порт назначения. Теперь во всем Индийском океане для них открыт только один порт. Все гавани на африканском побережье и в Омане под властью Заяна. Цейлон и Батавия принадлежат голландцам. Английская Ост-Индская компания контролирует все индийское побережье. Сэр Гай позаботится, чтобы и здесь порты для них закрылись. Остается одна безопасная гавань – форт Предзнаменования в заливе Рождества. Здесь они могут собраться с силами и продумать планы на будущее. Дориан пометил этот порт на карте вместе с навигационными указаниями и передал карту Мустафе Зиндару и бин-Шибаму: как только они объединят племена пустыни и подготовят его возвращение, они пошлют за ним корабль. Им понадобятся золотые рупии и сильные союзники. Дориан еще не знал, где найдет людей и деньги, но позже у него будет достаточно времени подумать об этом.

Он обратился к более насущным делам. Корабль пойдет из Оманского залива на юго-восток. Как только они окажутся в открытом океане, смогут направиться непосредственно на Мадагаскар, войти в Мозамбикское течение, которое понесет их на юг. Мансур держался рядом с «Местью», они плыли в великолепном закате. Под звуки далеких громовых раскатов по западному горизонту плыли грозовые тучи, и заходящее солнце окрашивало их одежды в розовый, золотой и кобальтово-синий цвета.

Однако вся эта красота не могла развеять охватившей Мансура грусти. Он покидал землю и людей, которых научился любить. У него отняли возможность воссесть на Слоновом троне и править царством. Но все это мало для него значило, когда он думал о женщине, которую потерял, не успев завоевать. Он достал из внутреннего кармана письмо, которое хранил близко к сердцу, и снова перечел ее слова: «Прошлой ночью ты спросил, чувствую ли я что-нибудь к тебе. Тогда я не ответила, но сейчас отвечаю. Да, чувствую».

Ему казалось, что это самые прекрасные слова, когда-либо написанные по-английски.

Темнота навалилась с такой театральной внезапностью, как бывает только в тропиках, и сквозь просветы в грозовых тучах показались звезды. Очень скоро и их закрыли надвинувшиеся тучи, темнота стала полной, если не считать одинокого огонька на мачте «Мести».

Мансур склонился у нактоуза и погрузился в романтические фантазии; он не ложился спать полночи. Неожиданно его привела в себя раздвоенная молния, вылетевшая из тучи и ударившая в море; сразу за ней последовал оглушительный раскат грома. На мгновение впереди из темноты показалась «Месть», освещенная ярким голубым сиянием: стали видны все детали ее оснастки и снаряжения. Потом опустилась тьма, еще более густая, чем раньше.

Мансур распрямился, оттолкнулся от нактоуза и побежал к правому борту. Ему показалось, что при вспышке молнии он увидел еще что-то – мимолетную вспышку отраженного света далеко на горизонте.

– Ты это видел? – крикнул он Кумре, который стоял рядом у поручня.

– «Месть», – ответил Кумра из темноты удивленно. – Да, о великий. Она всего в кабельтове перед нами. Можно легко увидеть фонарь на ее корме.

– Да нет! – крикнул Мансур. – Не на носу. За нашей кормой. Что-то еще.

– Нет, хозяин. Я ничего не видел.

Оба всматривались в ночь, и снова над головой гигантским хлыстом щелкнула молния, оглушил гром, и вся поверхность моря словно задрожала от этого чудовищного разряда. И Мансур на мгновение с абсолютной ясностью снова это увидел.

– Вон там! – Он схватил Кумру за плечо и яростно затряс. – Я видел отчетливо.

– Далеко?

– Две морские мили, не дальше. Большой корабль. С квадратными парусами. Это не дау.

– Это «Арктур». Ждет в засаде.

Мансур в отчаянии взглянул на корабль отца и увидел, что фонарь по-прежнему горит на его корме.

– На «Мести» не увидели опасность.

– Надо догнать ее и предупредить! – воскликнул Кумра.

– Даже если поднимем все паруса, мы не перегоним «Месть» и будем на расстоянии окрика через час. Тогда будет уже поздно.

Мансур еще мгновение поколебался, потом принял решение:

– Поворот на четверть румба! Сигнал тревоги, чтобы предупредить «Месть». Потом пройти справа от нее и двинуться на перехват врага. Не зажигать боевые фонари, пока я не отдам приказ. Надеюсь, мы застигнем врага врасплох.

В темноте загремели боевые барабаны, прозвучал один предупредительный выстрел из пушки, и экипаж бросился по местам. Когда показалась «Месть», Мансур всмотрелся во второй корабль, надеясь увидеть, как гасят фонарь или еще как-нибудь показывают, что услышали сигнал тревоги, но в это мгновение пошел проливной дождь. Теплый удушающий каскад воды скрыл все от глаз и заглушил все звуки, кроме тяжелых ударов капель о парусину над головой и о доски палубы.

Мансур подбежал к нактоузу, чтобы поспешно взглянуть на компас, но он знал, что показания неточны и что вражеский корабль тоже мог заметить «Дух» и изменить свой курс. Шансы натолкнуться на него в таком потопе минимальны. Они могут разминуться в половине пистолетного выстрела и даже не заподозрить этого.

– Перевернуть песочные часы и сделать отметку на траверзной доске, – приказал он рулевому. Может, удастся перехватить врага, полагаясь только на расчеты. Потом сказал Кумре: – Поставь за руль двух хороших человек.

Он побежал на нос и сквозь потоки дождя попытался разглядеть кормовой фонарь «Мести». Но то, что он ничего не увидел и не услышал, его не утешило.

– Бог даст, отец знает об опасности и погасил фонарь. Иначе он может привести сэра Гая прямо к себе и его захватят врасплох.

Он подумал, не выстрелить ли повторно, чтобы подчеркнуть серьезность опасности, но почти сразу отказался от этой мысли. Второй выстрел только помешает воспринять предупреждение. Отец может подумать, что «Дух» уже схватился с врагом. Этот выстрел может насторожить «Арктур» и привлечь его сюда. И Мансур продолжал всматриваться в темноту и потоки тропического теплого, как кровь, дождя.

– Пошли наверх лучших впередсмотрящих, – мрачно велел он Кумре, – и пусть пушкари будут готовы к стрельбе. Если столкнемся с врагом, предупреждения у нас не будет.

Песочные часы перевернули дважды, а «Дух» продолжал плыть в темноте. Все на борту отчаянно старались увидеть или услышать врага. Дождь не прекращался.

«Враг мог проплыть мимо, не заметив нас», – подумал Мансур. Он размышлял над своими возможностями. А может, «Арктур» повернул, чтобы перехватить нас, и прошел совсем рядом. И сейчас подкрадывается к ничего не подозревающей «Мести».

Приняв решение, он приказал Кумре:

– Лечь в дрейф и предупредить: всем смотреть в оба и держать ухо востро.

Корабль неподвижно и неслышно лежал в темноте. Прошел еще час, измеренный по мягкому скольжению песчинок в часах. Дождь притих, свежий ветер повернул и принес острый запах пустыни, все еще близкой. Дождь совсем прекратился. Мансур уже собирался приказать поднять паруса, когда небо за кормой озарил мерцающий свет. Словно свеча на мгновение осветила нижний слой туч. Мансур затаил дыхание и стал медленно считать до пяти. Затем послышался грохот орудий, который ни с чем нельзя было спутать.

– «Арктур» прошел мимо нас и нашел «Месть». Они сцепились! – крикнул он. – Повернуть корабль, левый борт!

Подгоняемый ночным ветром «Дух» полетел сквозь тьму; Мансур и Кумра старались выжать из корабля последний узел скорости. Впереди рокот пушек и зарево становились все отчетливее.

– Дай Бог, чтобы мы пришли вовремя, – молился Мансур. Он смотрел вперед, и его глаза слезились от ветра. А может, слезы были вызваны другим чувством. Водоворот выстрелов и пламени захватил двоих, кого он любит больше всех на свете, а он не в силах вмешаться. И хотя «Дух» мчался вперед, как кабан, преследуемый собаками, для Мансура он двигался слишком медленно.

Но расстояние неуклонно сокращалось, и наконец, стоя на носу и легко удерживая равновесие в качку, Мансур разглядел очертания двух судов. Они сражались, освещенные выстрелами из своих пушек.

Мансур увидел, что они идут противоположным курсом под острым углом друг к другу, и крикнул Кумре, чтобы тот тоже чуть повернул и пошел курсом перехвата. Расстояние стало сокращаться быстрее, и Мансур смог рассмотреть подробности боя.

Дориану на «Мести» каким-то образом удалось вырвать у капитана Корниша преимущество расположения по ветру, и «Арктур» никак не мог подойти, чтобы взять «Месть» на абордаж. Одновременно Корниш свел на нет все усилия Дориана обстенить корабль, чтобы в полной мере использовать ветер и уйти от превосходящего по силам противника. Быстроходность кораблей была почти равна, и долго уходить от большего корабля «Месть» не могла. В борьбе на истощение в конечном счете скажется перевес в орудиях.

Однако «Дух» быстро подходит и скоро изменит соотношение сил в этом неравном бою. Перевес будет на их стороне, если Мансур сумеет подойти раньше, чем «Арктур» возьмет шхуну на абордаж и захватит ее.

Мансур подводил «Дух» к двум кораблям все ближе. Хотя ему хотелось безрассудно устремиться вперед и наброситься на «Арктур», он сдерживал свои воинственные порывы и маневрировал против ветра.

Он знал, что по-прежнему погружен во мрак и невидим для капитанов обоих кораблей. И должен как можно лучше воспользоваться преимуществом внезапности. Еще остается много минут до тех пор, когда он выйдет из темноты, пройдет мимо кормы «Арктура» и с левого борта возьмет его на абордаж. Мансур в подзорную трубу наблюдал за тем, как развивается бой.

Хотя пушки палили непрерывно, дальность еще была слишком велика, чтобы корабли могли нанести друг другу существенный ущерб. Мансур видел, что выстрелы «Мести» пробили несколько отверстий в корпусе «Арктура» выше ватерлинии. Проломленные бревна блестели свежими щепками. Паруса тоже были порваны и в дырах, несколько реев провисли, но все пушки «Мести» продолжали стрелять.

«Месть» была не в лучшем положении. В блеске пушечных выстрелов Мансур видел фигуру отца в приметном зеленом одеянии. Дориан руководил пушкарями. Батула стоял у руля, стараясь выжать из корабля последний дюйм скорости.

Мансур снова направил трубу на палубу «Арктура». Со страхом искал он стройную фигуру Верити. И почувствовал облегчение, не найдя ее, хотя предполагал, что сэр Гай закрыл ее на нижней палубе, где есть хоть какая-то защита от выстрелов.

Затем он разглядел лицо капитана Корниша, красное и сердитое в блеске выстрелов. Капитан с тяжким достоинством расхаживал по палубе, изредка бросая взгляд на противника, потом снова хватал рупор и начинал подгонять своих пушкарей. На глазах у Мансура удачный выстрел с «Мести» разнес рангоутное бревно на «Арктуре», и грот-парус обрушился на ют, накрыв офицеров и рулевого тяжелыми складками.

На несколько мгновений на корабле воцарился ад: матросы бросились убирать упавший парус, а ослепший рулевой, пока барахтался под парусом, позволил кораблю на один галс увалиться от ветра. Мансур увидел, как с дальней стороны юта подбежал сэр Гай Кортни и принял на себя командование. Мансур слышал его крики и видел, что порядок быстро восстанавливался. Следовало действовать немедленно, чтобы воспользоваться этим моментом. Мансур крикнул Кумрану, который только и ждал приказа. «Дух» повернулся, как пони во время игры в поло, и вылетел из темноты. Корабль прошел за самой кормой «Мести», Мансур взобрался на снасти и через узкую полоску воды крикнул Дориану:

– Отец! – Дориан удивленно оглянулся: из темноты чудесным образом показался «Дух». – Я пройду у него перед носом и отвлеку. Потом возьму на абордаж с левого борта. Подходи с другого борта, чтобы он был занят с обеих сторон.

Черты лица Дориана озарило прежнее боевое безумие, он улыбнулся Мансуру и помахал, показывая, что понял.

Мансур приказал выставить пушки и повел корабль мимо носа «Арктура». Почти пять минут, показавшиеся ему целой вечностью, он находился непосредственно на линии огня, но пушкари «Арктура» все еще были в смятении, и в верхнюю палубу «Духа» ударили только три ядра. И хотя они разорвали толстые доски и щепки жужжали, как осиный рой, ни один человек на «Духе» не был ранен. Затем «Дух» оказался непосредственно перед носом «Арктура», защищенный от огня его бортом.

Мансур прошел вдоль линии разворачивающихся орудий, убеждаясь, прежде чем открыть огонь, что все пушки нацелены верно. Одно за другим большие бронзовые орудия выбрасывали пламя и ядра и отскакивали назад на лафетах. Каждое ядро попадало в цель.

Мансур подвел свой корабль чересчур близко, и, когда «Дух» проходил перед носом «Арктура», бушприт корабля Корниша ударил в бизань-мачту и сломался; корабли прошли на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и «Дух» миновал опасное место.

Как только это произошло, Мансур развернул корабль и поместил его рядом с бортом «Арктура». Орудийные порты с его левого борта были еще закрыты: «Арктур» не ожидал нападения с той стороны. Абордажные крюки полетели через фальшборт, и корабли оказались сцеплены друг с другом. Мансур дал еще один залп с правого борта и повел моряков в атаку. Пушкари «Арктура» повернулись к ним, началась рукопашная. Но тут «Месть», использовав свое преимущество – ветер, подошла с другого борта и тоже выбросила абордажные крючья. Батареи «Арктура» с этого борта не были перезаряжены после последнего залпа, их расчеты отражали нападение людей Мансура, и «Арктур» зажало в челюстях барракуды.

Бой перемещался по палубе «Арктура» взад-вперед, но экипажи шхун вместе превосходили противника числом, и постепенно победа начала склоняться на их сторону. Мансур отыскал Корниша, и они сцепились. Мансур пытался оттеснить капитана и прижать к снастям, но Рубиновый Корниш был старый морской волк. В бою он действовал быстро и решительно, и они кружили по палубе.

Дориан быстрым ударом убил своего противника и поискал Гая. Он не знал, что будет делать, когда найдет его. Возможно, в глубине души ему хотелось примирения на поле битвы. Среди сражающихся он сэра Гая не видел, но понимал, что ход боя меняется в их пользу. Экипаж «Арктура» бросал сопротивление. На глазах у Дориана два матроса бросили оружие и быстро, как кролики, исчезли в ближайшем люке. Когда экипаж начинает спасаться внизу, он побежден.

– Во имя Господа, мы побеждаем, – подбадривал он своих людей. – Вперед, на них!

Его голос придал морякам новые силы, и они набросились на врага. Дориан поискал Мансура и увидел его на противоположном конце палубы. Мансур вел нелегкую схватку с Корнишем. На его одежде была кровь, но Дориан надеялся, что чужая. Затем он увидел, что Рубиновый Корниш отступил и побежал собирать своих людей. Мансур слишком устал, чтобы преследовать его; он отдыхал, опираясь на саблю. На его лице в свете боевых фонарей блестел пот, грудь тяжело вздымалась. Дориан через палубу крикнул ему:

– Что с Гаем? Где мой брат? Ты его видел?

– Нет, отец, – хрипло ответил Мансур. – Должно быть, убежал вниз с остальными.

– Мы их побили! – воскликнул Дориан. – Еще один удар, и «Арктур» наш. Вперед!

Моряки радостно закричали и двинулись вперед, но остановились, услышав высокий голос Гая Кортни. Он стоял у поручня на полуюте. В одной руке он держал горящий фитиль, другой удерживал на плече бочонок с порохом. Затычка из бочонка была выбита, и по палубе от ног Гая тянулся пороховой след.

– Этот пороховой след ведет к главному пороховому погребу корабля! – крикнул Гай. Хотя говорил он по-английски, смысл его слов поняли все арабские матросы. Бой прекратился, все в ужасе смотрели на него. На палубе «Арктура» воцарилась мертвая тишина.

– Я взорву этот корабль и всех вас вместе с ним! – крикнул Гай и поднял дымящийся, брызжущий искрами фитиль. – Бог свидетель, я это сделаю.

– Гай! – закричал Дориан. – Я твой брат, Дориан Кортни!

– Я хорошо это знаю, – ответил Гай, и в его голосе звучала горечь. – Верити созналась в своем предательстве. Это тебя не спасет.

– Нет, Гай! – крикнул Дориан. – Так нельзя.

– Тебе меня не отговорить! – крикнул в ответ Гай и бросил бочонок на палубу к своим ногам. Бочонок разбился. Порох рассыпался по палубе. Гай стал медленно опускать горящий фитиль, и вопль ужаса пронесся по заполненной людьми главной палубе. Один из матросов с «Мести» повернулся и бросился к борту. Он перепрыгнул узкую щель, оказавшись в иллюзорной безопасности на своем корабле.

Его пример оказался заразительным. Все кинулись обратно на шхуны. Оказавшись на борту, они брались за топоры и рубили тросы абордажных крючьев, тянущиеся к обреченному «Арктуру».

Только Кумра, Батула и несколько самых стойких моряков остались рядом с Дорианом и Мансуром.

– Это хитрость! Он этого не сделает, – сказал им Дориан. – За мной!

Он побежал к трапу, ведущему на ют, но в этот момент Гай Кортни бросил фитиль в пороховую дорожку. В облаке густого шипящего дыма порох занялся, огонь быстро пробежал по палубе и через люк спустился вниз.

Отвага покинула даже мужественных капитанов и офицеров, все обратились в бегство. Лопнули последние тросы, разорвались, как хлопчатобумажные нитки. Еще мгновение, и шхуны освободятся и отплывут в ночь.

– Хитрость или нет, мы здесь застрянем! – крикнул Мансур отцу. Теперь их окружали только вражеские моряки. Задержка оказалась роковой.

– Нельзя терять ни мгновения! – крикнул в ответ Дориан. – Беги, Мансур!

Оба повернулись и прыгнули на палубы своих кораблей как раз в тот миг, когда последние тросы разорвались и корабли начали расходиться. Гай Кортни один стоял на юте. Вокруг него горел порох, клубы дыма придавали сэру Гаю сходство с сатаной. Искры пороха и горящие обломки воспламенили снасти, и огонь побежал по ним вверх.

Первый артиллерийский залп раздробил бревна корпуса и разбудил Верити. «Арктур» занял боевую позицию так тихо, что Верити в своей запертой каюте до последнего мгновения не понимала, что происходит на палубе. Она выбралась из койки и вывернула фитиль лампы, висевшей на крюке над головой. Потом потянулась к одежде, надела штаны и блузку, которые предпочитала нижним юбкам, когда требовалась свобода движений.

Она натягивала ботинки, когда корпус вздрогнул от нового бортового залпа. Верити подбежала к двери каюты и кулаком заколотила в нее.

– Выпустите меня! – кричала она. – Откройте дверь!

Но ее никто не слышал.

Она взяла со стола тяжелый серебряный канделябр и попыталась пробить планки двери, чтобы просунуть руку и открыть засов снаружи, но прочный тик сопротивлялся ее усилиям. Верити вынуждена была сдаться и отойти в противоположный конец каюты. Открыв иллюминатор, она выглянула. Она знала, что этим путем ей не сбежать. Много раз за время плена она думала об этом. Поверхность моря волновалась очень близко под ней, а до палубы от иллюминатора еще шесть футов. Верити смотрела в ночь и пыталась по звукам и вспышкам выстрелов определить, как идет бой. Она увидела очертания другого корабля, ведущего с ними сражение, и сразу узнала «Месть». Корабля Мансура не было видно.

Она вздрагивала каждый раз, как над ее головой на палубе стреляли пушки или вражеское ядро попадало в их корпус. Бой как будто шел с переменным успехом, и шум постепенно притуплял ее чувства.

Запах горящего пороха наполнил каюту, как ужасный фимиам, воскуряемый в честь бога Марса, и Верити закашлялась от едкого дыма.

Неожиданно она увидела, как из темноты неслышно выползает привидение – другой корабль.

– «Дух»! – прошептала она, и сердце ее забилось. Корабль Мансура! Она думала, что больше никогда его не увидит. Корабль начал стрелять по ним, но Верити была так возбуждена, что не испугалась. Одно за другим железные ядра обрушивались на «Арктур», и каждый раз корабль вздрагивал от удара.

Вдруг ядро пробило переборку рядом с каютой, Верити упала на палубу, каюту заполнили дым и древесная пыль. Когда облако развеялось, девушка увидела, что дверь сорвало с петель. Она вскочила, перебралась через обломки и выбежала в проход. Наверху шла рукопашная: экипаж «Духа» взял «Арктур» на абордаж с правого борта. Крики и вопли смешивались со звоном стали и пистолетными выстрелами. Верити огляделась в поисках оружия, но ничего не нашла. Тут она увидела открытую дверь каюты отца. Она знала, что он держит пистолеты в ящике стола, и побежала за ними.

Теперь она оказалась непосредственно под окном в потолке каюты, и через это отверстие до нее отчетливо донесся голос отца:

– Этот пороховой след ведет к главному пороховому погребу корабля! – крикнул он, и мертвая тишина опустилась на палубу «Арктура», а Верити замерла. – Я взорву этот корабль и всех вас вместе с ним! – снова крикнул ее отец. – Бог свидетель, я это сделаю.

– Гай! – Верити узнала ответивший голос. – Я твой брат, Дориан Кортни!

– Я хорошо это знаю! – крикнул в ответ Гай. – Верити созналась в своем предательстве. Это тебя не спасет.

– Нет, Гай! – крикнул Дориан. – Так нельзя.

– Тебе меня не отговорить! – крикнул в ответ Гай.

Верити больше не слушала. Она бросилась по коридору и сразу увидела толстую дорожку черного пороха, бегущую с трапа на нижнюю палубу к пороховому погребу.

– Он говорит правду! – громко закричала она. – Он на самом деле хочет взорвать корабль.

Она без колебаний схватила одно из пожарных ведер, стоявшее у основания трапа. Деревянному корпусу корабля постоянно угрожает опасность пожара, и, когда корабль вступает в бой, во всех удобных местах размещают ведра с морской водой. Верити плеснула воду на дорожку и промыла в ней широкую брешь.

Она едва успела. Огонь с шипением пронесся по проходу и остановился в клубах голубого дыма там, где Верити проделала промежуток. Она прыгнула на огонь и стала затаптывать горящие зерна пороха. Потом схватила другое ведро с водой и вылила на них. И убедилась, что погасли все искры, прежде чем побежала к лестнице, ведущей на ют.

– Отец! Это безумие! – кричала она, выходя за ним из дыма.

– Я приказал тебе оставаться в каюте! – напустился он на нее. – Ты меня ослушалась!

– Если бы не ослушалась, ты взорвал бы меня и себя! – кричала она в ужасе от такого близкого прикосновения смерти.

Он увидел, что ее одежда обожжена, почернела и промокла.

– Коварная злобная дрянь! – заорал он. – Ты перешла на сторону врага!

Он изо всех сил ударил ее кулаком по лицу. Верити отшатнулась и стукнулась о переборку. С гневом и ужасом она смотрела на отца. Она с детства привыкла к ударам хлыстом по ногам и ягодицам, когда чем-то не угодит ему, но он бил ее кулаком всего два раза. В то же мгновение она поняла, что больше никогда этого не позволит. Этот третий раз был последним. Тыльной стороной ладони Верити вытерла рот и посмотрела на густое кровавое пятно, стертое с губ. Потом повернула голову и посмотрела на палубу «Духа» под собой.

Два последних абордажных троса порвались, и паруса «Духа» наполнил свежий ночной ветер. Корабль начал отходить. Его палуба была завалена обломками, часть моряков ранена, остальные бежали к пушкам, еще больше прыгало с палубы «Арктура» через расширяющуюся щель.

Потом она увидела на палубе «Духа» Мансура, и, несмотря на рану и злость на отца, ее сердце бешено заколотилось о ребра. Все время после расставания она пыталась подавить свое чувство к нему. Она не думала, что когда-нибудь снова его увидит, и ей казалось, что она изгнала его из мыслей. Но теперь, глядя на то, как он стоит, освещенный горящими снастями, высокий и красивый, она вспомнила все тайны, которые он ей раскрыл, вспомнила, что он говорил ей о своих чувствах, и больше не могла себя обманывать.

В то же мгновение он поднял голову и узнал ее. Верити увидела, как изумление на его лице мгновенно сменилось угрюмой решительностью. Он бросился к рулю «Духа» и оттолкнул рулевого. Схватил штурвал и быстро завертел в противоположную сторону. Борта кораблей снова соприкоснулись, но не разошлись, потому что Мансур продолжал удерживать рулевое колесо. «Дух» заскользил вдоль борта более крупного корабля.

Мансур закричал:

– Прыгай, Верити! Иди ко мне!

Она несколько долгих мгновений стояла на месте. Вот-вот будет поздно.

– Верити, во имя Господа, ты не можешь мне отказать! Я люблю тебя. Прыгай!

Она больше не колебалась. Быстро, как кошка, встала, вскочила на фальшборт, остановилась на мгновение с распростертыми руками. Гай понял, что она собирается сделать, и побежал к ней по полуюту.

– Я запрещаю! – закричал он и схватил ее за ногу, но она пнула его. Он схватил дочь за одежду; Верити попыталась высвободиться, но он упрямо держал ее. Они продолжали бороться; Мансур оставил руль и побежал к девушке. Он находился прямо под ней и приглашающе протягивал руки.

– Прыгай! – крикнул он. – Я тебя поймаю.

И она бросилась за борт. Отец не разжал руку, и блузка Верити порвалась, оставив в его руке кусок ткани. Верити упала на руки Мансуру, и ее тяжесть заставила его опуститься на колени, но он сразу выпрямился и крепко прижал ее к груди. Потом поставил на ноги и потащил в безопасное место. У фальшборта в надежде создать защиту от щепок и осколков были нагромождены корабельные гамаки, и Мансур заставил Верити присесть за этой баррикадой. Потом вернулся к рулю и завертел колесо в противоположную сторону.

Корабли начали быстро расходиться. «Месть» тоже освободилась и шла под парусами. «Арктур» был охвачен огнем, но Мансур видел, что Рубиновый Корниш уже организует экипаж. Его моряки возвращались на палубу через люки. Через несколько минут струями воды из помп они погасили горящий парус.

Перезарядив пушки, «Арктур» попытался преследовать «Дух», но его оснастка была сильно повреждена, а у Корниша не было времени принести из сундуков новые паруса и поднять их на черные, обожженные реи. «Арктур» двигался медленно, и «Дух» и «Месть» уходили от него.

И тут, так же неожиданно, как поднялся, ночной ветер стих. Словно в предвидении рассвета, облака разошлись и позволили звездам осветить море. Тишина опустилась на океан, его волнующаяся поверхность застыла, словно сделанная из полированного льда. Все три поврежденных корабля замедлили движение и постепенно совсем остановились. Даже в слабом свете звезд они были видны друг другу, медленно, бесцельно покачивались в штиле на неслышных течениях под сверкающей поверхностью. Однако «Дух» и «Месть» были слишком далеко друг от друга, чтобы переговариваться, и Дориан с Мансуром не могли посовещаться и выработать дальнейший план действий.

– Пусть люди позавтракают и сразу примутся за ремонт. Это затишье продлится недолго, – распорядился Мансур и отправился на поиски Верити. Она в одиночестве стояла у борта и смотрела на неясные очертания «Арктура», но сразу повернулась к молодому человеку.

– Ты пришла, – сказал он.

– Потому что ты позвал, – негромко ответила Верити и протянула руку. Он взял ее и удивился тому, какая у нее прохладная и гладкая кожа, какая узкая и изящная ладонь.

– Мне так много нужно тебе сказать.

– У нас для этого вся жизнь впереди, – ответила она, – но позволь мне полностью насладиться этим мгновением.

Они посмотрели в глаза друг другу.

– Ты прекрасна, – сказал он.

– Нет. Но мое сердце поет, когда я слышу, как ты говоришь это.

– Я тебя поцелую.

– Нельзя, – ответила она. – Не на глазах у всего экипажа. Твое поведение не одобрят.

– К счастью, и для этого у нас целая жизнь.

– Я буду наслаждаться каждой ее минутой.

Забрезжил рассвет, первые солнечные лучи пробились сквозь бреши в грозовых тучах и окрасили океан в цвета сверкающего аметиста. Солнце осветило все три корабля. Они лежали неподвижно, как игрушки в деревенском пруду. Море было зеркально гладким, его поверхность заставляли рябить только стаи летучих рыб и крупные серебристо-золотые тунцы, преследовавшие этих рыб.

Свисали разорванные и простреленные паруса. С каждого корабля доносились стук молотков и визг пил: плотники наскоро чинили, что можно. Парусные мастера разложили на палубе поврежденные паруса и склонились над ними; мелькали длинные иглы, зашивавшие разрывы. Все знали, что передышка будет недолгой; поднимется утренний ветер, и бой может возобновиться.

В подзорную трубу Мансур наблюдал, как экипаж «Арктура» гасит последние языки пламени, меняет сломанные реи и сгоревшие паруса.

– Твоя мать на борту «Арктура»? – спросил он Верити.

– Шесть недель назад отец отправил ее в безопасное место, в бомбейское консульство, – ответила Верити. Она не хотела говорить о Каролине и о тех обстоятельствах, в которых видела ее в последний раз. Чтобы сменить тему, она спросила: – Вы опять будете сражаться?

– Ты боишься? – спросил он.

Она повернулась к нему. Глаза у нее были зеленые, взгляд прямой.

– Это глупый вопрос.

– Прости меня, – сразу сказал Мансур. – Я не сомневаюсь в твоей храбрости: прошлой ночью ты ее доказала. Я хотел только узнать, что ты чувствуешь.

– За себя я не боюсь. Но на том корабле мой отец, а на этом ты.

– Я видел, как он ударил тебя.

– Он и раньше много раз бил меня, но он все равно мой отец. – Верити опустила глаза. – Но теперь гораздо важнее, что ты мой мужчина. Я боюсь за вас обоих. Но я не дрогну.

Он коснулся ее руки и заверил:

– Я сделаю все, что смогу, чтобы избежать возобновления боя. Я сделал бы это и раньше, но в опасности был мой отец. У меня не было выбора: я должен был прийти ему на помощь. Однако я сомневаюсь, чтобы сэр Гай дал нам с тобой уйти, не сделав все, что в его силах, чтобы помешать этому.

Он мрачно указал кивком на отдаленный «Арктур».

– Поднимается утренний ветер, – сказала Верити. – Сейчас станут ясны намерения моего отца.

Ветер кошачьими лапами царапнул глянцевую лазурную поверхность. Паруса «Арктура» наполнились, и корабль двинулся вперед. Все его реи были восстановлены, новые яркие паруса сменили сожженные и почерневшие. Ветер стих, «Арктур» пошел медленнее и снова остановился. Его грот-парус хлопнул и обвис. Порыв ветра подхватил два меньших судна, немного пронес и оставил.

Снова все три корабля погрузились в тишину и неподвижность. Все их паруса были поставлены, и матросы на мачтах готовы были подстраиваться под ветер, как только он снова поднимется.

На этот раз ветер подул с востока, сильный и устойчивый. Первым он подхватил и понес «Арктур». Как только корабль стронулся с места, рулевой изменил курс, и корабль направился прямо к двум меньшим судам. Его пушки были выставлены, и намерения совершенно очевидны.

– Боюсь, твой отец настроен на бой.

– Ты тоже! – обвиняюще сказала она.

– Ты неверно обо мне судишь. – Мансур покачал головой. – Я уже получил приз. У сэра Гая больше нет ничего такого, что мне было бы нужно.

– Тогда будем надеяться, что ветер доберется до нас раньше его. – И не успела Верити это сказать, как ветер коснулся ее щеки и бросил на глаза прядь длинных волос. Она опять убрала их под шелковую сетку. – А вот и он.

Ветер подхватил «Дух», и корабль накренился. Загремели блоки, паруса наполнились и надулись. Мансур и Верити почувствовали нетерпеливую дрожь палубы под ногами, и, несмотря на напряжение, Верити возбужденно рассмеялась.

– Уходим! – воскликнула она и на мгновение схватила Мансура за руку. Но потом увидела неодобрительное выражение лица Кумры и отступила. – Мне не понадобится дуэнья – их здесь целая сотня.

«Дух» полетел к «Мести», которая продолжала стоять неподвижно, но тут ветер добрался и до нее. Корабли поплыли, причем «Месть» шла на два кабельтовых впереди. Мансур оглянулся на корму в поисках преследователя.

– При таком ветре твоему отцу нас никогда не догнать, – взволнованно сказал он Верити. – Еще до наступления ночи мы уйдем от него за горизонт. – Он взял ее за руку и повел к трапу. – Теперь я могу оставить палубу Кумре, и мы поищем для тебя удобное место внизу.

– Да, здесь слишком много глаз, – ответила она и охотно пошла за ним.

У подножия лестницы он повернул девушку лицом к себе. Она была всего на несколько дюймов ниже, и густые сверкающие волосы делали эту разницу еще менее заметной.

– Здесь глаз нет, – сказал он.

– Боюсь, я была слишком доверчива. – Ее щеки раскраснелись, как лепестки роз. – Но вы ведь не воспользуетесь моей невинностью, о великий?

– Боюсь, вы переоцениваете мою рыцарственность, мисс Кортни. Я намерен сделать именно это.

– Наверно, мне не поможет, если я закричу?

– Очень боюсь, что не поможет.

Она качнулась к нему.

– Тогда не стану тратить силы, – прошептала она, – потому что позже они могут мне понадобиться.

– У тебя распухли губы. – Он осторожно прикоснулся к ним. – Я не сделал тебе больно?

– Мы, Кортни, выносливы, – сказала она.

Он поцеловал ее, но осторожно.

Но Верити крепче прижала его к себе и разлепила распухшие губы.

– Мне нисколько не больно, – сказала она, и Мансур поднял ее и отнес в свою каюту.

Кумра трижды топнул ногой по палубе над койкой Мансура. Тот быстро сел.

– Я нужен на палубе, – сказал он.

– Не так сильно, как ты нужен здесь, – ответила Верити с сонным удовлетворением, – но я знаю: когда мужчину призывает долг, нужно его отпустить.

Мансур встал, а Верити смотрела на него с интересом, и ее глаза становились все круглее.

– Я никогда раньше не видела мужчину, у которого ничего не скрыто, – сказала она. – И только сейчас понимаю, сколького лишилась: мне очень нравится это зрелище.

– Могу придумать кое-что, чтоб тебе понравилось еще больше, – проговорил он и поцеловал ее в живот. Живот гладкий, как масло, в плотных мышцах – темное углубление пупка. Мансур всунул в него язык.

Верити вздохнула и сладострастно содрогнулась.

– Прекрати немедленно, или я не смогу тебя отпустить.

Он выпрямился, и в его глазах тут же вспыхнула тревога.

– На простыне кровь. Я тебя поранил?

Приподнявшись на одном локте, она взглянула на яркое пятно и довольно улыбнулась.

– Это цветок моей девственности, который я подарила тебе в доказательство того, что всегда буду твоей.

– О моя дорогая!

Он сел на койку и осыпал лицо Верити поцелуями.

Она оттолкнула его.

– Иди исполняй свой долг. Но возвращайся, как только освободишься.

Мансур взлетел по трапу, словно к его ногам приделали крылья, но, выйдя на палубу, в тревоге остановился. Он ожидал увидеть «Месть» далеко перед собой, потому что она была резвее «Духа», но корабль оказался почти рядом. Мансур выхватил из ведра у нактоуза подзорную трубу и подошел к борту. Он сразу увидел, что «Месть» глубоко осела и все ее помпы работают. Из шлангов били белые струи морской воды. Мансур в ужасе смотрел на них, и в это время из люка главного трюма показался Дориан. Мансур схватил рупор и окликнул его. Отец посмотрел на «Дух» и тоже подошел к борту.

– Что случилось? – спросил Мансур.

– У нас пробоина под ватерлинией, и мы набираем воду быстрее, чем удается откачивать ее.

Ответ отца едва был слышен за шумом ветра.

Разница в скорости была так велика, что за то короткое время, что Мансур находился на палубе, «Дух» еще на несколько ярдов приблизился к «Мести». И голос отца доносился яснее. Мансур оглянулся и увидел: за те несколько часов, что они с Верити провели внизу, «Арктур» почти не отстал. Он идет гораздо быстрее поврежденной «Мести».

– Чем я могу помочь? – спросил Мансур у отца.

Наступила долгая пауза.

– Я каждый час измеряю угол, под которым видна грот-мачта «Арктура»! – крикнул в ответ Дориан. – При такой скорости «Арктур» еще до наступления ночи подойдет на расстояние пушечного выстрела. Даже в темноте мы не уйдем от него.

– Можно устранить повреждение?

– Пробоина в неудобном месте, – покачал головой Дориан. – Если ляжем в дрейф, «Арктур» окажется рядом раньше, чем мы устраним неисправность.

– Так что же делать?

– Если не случится ничего непредвиденного, снова придется сражаться.

Мансур подумал о Верити в каюте внизу, мысленно представил себе, как ее нежное тело рвет картечь. Он заставил себя забыть эту картину.

– Подожди! – попросил он Дориана и обратился к Кумре: – Что нам делать, старый друг?

Они заговорили быстро и с серьезным видом, но пока они разговаривали, «Месть» начала отставать, и Мансур вынужден был спустить грот-парус и замедлить движение «Духа», чтобы не опережать вторую шхуну. Потом он крикнул отцу:

– У Кумры есть план. Приспосабливайся к нашему ходу, но я еще больше уменьшу скорость, если вы будете сильно отставать.

Кумра повернул нос «Духа» еще на три румба к западу, направившись точно на Рас-эль-Хад – мыс, за которым залив открывался непосредственно в океан.

Весь остаток утра экипаж под наблюдением Мансура занимался устранением последствий боя, чисткой пушек, подъемом из трюма дополнительных зарядов, заполнением «похудевших» мешков с порохом. Затем с помощью лебедки и блоков одну пушку подняли на ют, и плотники соорудили здесь для нее временный лафет. Пушку развернули в сторону кормы: она сможет обстреливать «Арктур», когда тот окажется в пределах досягаемости.

Почти на глазах «Месть» все больше оседала, ее скорость падала, матросы у помп выбивались из сил, сражаясь с водой, прибывающей сквозь пробитый корпус. Мансур подвел «Дух» к самому борту «Мести», перебросили трос, и двадцать свежих матросов смогли сменить утомленных непрерывной работой у помп. Вместе с ними Мансур отправил Бариса, одного из младших офицеров Кумры, молодого оманца, который был родом из этих мест и знал каждую скалу и каждый риф не хуже Кумры. Пока оба корабля плыли рядом, Мансур объяснил отцу их с Кумрой замысел.

Дориан сразу понял, что это, вероятно, лучший возможный выход, и согласился без колебаний.

– Действуй по плану, парень, – сказал он через рупор.

В течение следующего часа Мансур вынужден был убрать еще один парус, чтобы за ночь не удалиться от «Мести». В сгущающейся темноте он смотрел на «Арктур» и видел, что расстояние между ними сократилось почти до двух морских миль.

Почти в полночь он смог спуститься в каюту, но ни он, ни Верити не могли спать. Они любили друг друга так, словно в последний раз, потом лежали нагие в объятиях друг друга, мокрые от пота в теплой тропической ночи, и негромко разговаривали. Наконец даже новая любовь не могла заставить их бодрствовать, и они уснули, сплетясь руками и ногами.

За час до рассвета Мансур снова поднялся на палубу, но спустя несколько минут появилась и Верити и встала в углу между ютом и полуютом, где она была недалеко от Мансура, но в то же время не мешала ему.

Мансур приказал раздать завтрак и, пока матросы ели, спустился вниз и поговорил с ними, подбодрил, заставляя одних рассмеяться, других улыбнуться, хотя все знали, что в темноте «Арктур» совсем близко и скоро снова придется сражаться.

Как только рассвело, Мансур и Кумра поднялись на ют, к пушке. Фонарь на грот-мачте «Духа» освещал небольшой участок за кормой; когда поле обзора начало расширяться, все уставились в море в поисках «Арктура». И не напрасно. На фоне еще темного горизонта показался «Арктур», и Мансур едва сдержал возглас разочарования. Расстояние сократилось до одной мили, и «Дух» теперь оказался в пределах дальнего выстрела. Мансур, смотревший на корабль в подзорную трубу, увидел вспышку на его носу и столб белого дыма.

– Твой отец стреляет из носового орудия, – сказал он Верити. – Но на таком расстоянии вряд ли может причинить нам ущерб.

В это время с мачты послышался крик:

– Земля!

Мансур и Верити оставили корму и перешли на нос, чтобы посмотреть в подзорную трубу вперед.

– Ты превзошел себя, капитан, – сказал Мансур Кумре. – Если не ошибаюсь, прямо перед нами Рас-эль-Хад.

Они развернули на столике карту и всмотрелись в нее. Этот шедевр картографического искусства начертил сам Кумра, карта стала плодом целой жизни, проведенной на море.

– Где этот Кос-эль-Хеем? – спросил Мансур. Название на диалекте оманского побережья означало «обманщик».

– Я не обозначил его на карте. – Кумра ткнул циркулем в вощеную кожаную карту. – Кое-что лучше скрывать от мира. Но он здесь.

– Сколько до него хода? – спросил Мансур.

– Если ветер продержится, будем в час пополудни.

– К тому времени «Арктур» догонит «Месть».

Мансур посмотрел на вторую шхуну.

– Если Аллах пожелает, – покорно сказал Кумра, – ибо Аллах велик.

– Надо постараться заслонять «Месть» от огня «Арктура», пока не достигнем Обманщика.

Мансур отдал Кумре приказ, а сам прошел на корму, где возле девятифунтового орудия собрался расчет.

Кумра еще больше укоротил парус и замедлил ход, так что «Дух» оказался между «Арктуром» и «Местью». В это время носовая пушка «Арктура» дважды выстрелила. Оба ядра не долетели. Однако следующее ядро с плеском ушло в воду совсем рядом с «Местью».

– Отлично, – сказал Мансур. – Теперь можно попробовать ответить.

Он выбрал из ящика круглое ядро и покатал его ногой, проверяя симметричность. Потом старательно отмерил порох, а расчет тем временем тщательно протер ствол банником, чтобы удалить остатки пороха.

Как только пушка была заряжена, Мансур встал рядом с ней и следил за тем, как поднимается и опускается на волнах нос «Духа». Он рассчитывал необходимые поправки, чтобы компенсировать эти движения. Затем, держа в руке зажженный фитиль, встав подальше от казенника, стал ждать очередной волны. Когда «Дух» приподнял корму, как флиртующая девушка приподнимает юбку, Мансур поднес фитиль к горстке пороха. Приподнятый ствол добавит выстрелу дальности.

Пушка взревела и откинулась назад. Верити и Кумра следили за полетом ядра.

Несколько секунд спустя они увидели крошечный белый всплеск на поверхности темного моря.

– Недолет сто ярдов и на три градуса левее цели, – крикнула Верити.

Мансур хмыкнул и до предела подвернул винт возвышения. Снова выстрелили.

– Снова недолет, но на линии.

Пушка продолжала стрелять.

«Месть» присоединилась к бомбардировке. «Арктур» быстро приближался, паля из носовой пушки. Однако до середины утра ни один снаряд не попал в цель, хотя некоторые легли совсем близко. На усиливающейся жаре Мансур и расчет разделись по пояс, их тела блестели от пота, а лица почернели от порохового дыма. К стволу пушки невозможно было прикоснуться. Когда влажный банник опускали в ствол, поднимался пар. В двадцать третий раз за утро приготовились к выстрелу, и Мансур с особой тщательностью нацелил орудие. «Арктур» все увеличивался в размерах. Мансур подождал, пока нос корабля приподнимется на волне, и выстрелил.

Пушка отскочила и ударилась о крепления. На этот раз, как все ни напрягали глаза, всплеска не увидели. Но Верити увидела, как от носа «Арктура» разлетелись щепки, а одна из пушек упала с лафета и лежала, задрав ствол.

– Попали! Точно попали!

– Спасибо, мисс Верити! – рассмеялся Мансур и глотнул воды перед следующим выстрелом.

Как будто в отместку следующее ядро с «Арктура» упало за кормой так близко, что поднявшийся в воздух фонтан воды обрушился на них и промочил до нитки.

И все это время скалистый мыс Рас-эль-Хад выше поднимался из моря, а «Арктур» медленно нагонял их с кормы.

– Где этот Кос-эль-Хеем? – нетерпеливо спросил Мансур.

– Его не увидишь, пока он не станет уже опасным. Поэтому его так и назвали. Но вот его приметы. Белая полоса у подножия утеса, вон там. Скала с вершиной яйцеобразной формы слева от него, вон.

– Возьми руль, Кумра. Приведи корабль под ветер и немного потеряй ветер. Я хочу, чтобы «Арктур» еще больше приблизился, но так, чтобы это не выглядело сознательным шагом с нашей стороны.

Артиллерийская дуэль продолжалась. Мансур надеялся отвлечь Корниша от опасности впереди и позволить «Мести» уйти чуть дальше. «Арктур» продолжал приближаться, и спустя час Мансур разглядел в подзорную трубу фигуру и черты лица капитана, Рубинового Корниша.

– А вот и Гай.

Мансур собирался сказать «твой отец», но в последнее мгновение изменил выбор слов. Он не хотел подчеркивать близость любимой к врагу.

По сравнению с Рубиновым Корнишем Гай Кортни казался стройным и элегантным. Он переоделся в синий камзол с алыми отворотами, плотно облегающие белые штаны и черные сапоги, и даже в такую жару на голове у него была треуголка с поднятыми полями. Он стоял и смотрел на Верити. Лицо у него было суровое, и его смертоносная целеустремленность пугала Верити до мозга костей: она хорошо знала это настроение отца и боялась его как холеры.

– Кумра! – крикнул Мансур. – Где же твой Обманщик? Где Кос-эль-Хеем? Может, он тебе привиделся после трубки с гашишем?

Кумра взглянул на «Месть», которая медленно двигалась впереди. Она опережала их на четверть морской мили.

– Калиф, твой почтенный отец, уже почти на Обманщике.

– Не вижу никаких признаков.

Мансур внимательно разглядывал воду перед передовым кораблем, но волны шли ровной чередой, без всяких перерывов или изменений: Мансур не видел ни водоворотов, ни полосок белой воды.

– Потому он и называется Обманщик, – напомнил Кумра. – Он хорошо хранит свою тайну. Он погубил сотню кораблей или больше, даже галеру Птолемея, полководца и любимца могучего Искандера. И только по Божьей милости Птолемей спасся во время крушения.

– Бог велик! – машинально произнес Мансур.

– Слава Богу, – согласился Кумра, и при этих его словах на «Мести» неожиданно резко повернули руль, поставив нос корабля по ветру. Все паруса «Мести» резко обстенились и задрожали.

– Ага! – воскликнул Кумра. – Барис увидел Обманщика и указал нам его положение.

– Выставить пушки левого борта и приготовиться к повороту направо, – приказал Мансур. Экипаж разбежался по боевым позициям, а Мансур продолжал смотреть на приближающийся «Арктур».

Корабль торжествующе несся к ним на всех парусах. Мансур увидел, как открылись крышки орудийных портов и с обеих сторон «Арктура» угрожающе показались стволы пушек. Повернувшись, Мансур прошел вперед, чтобы лучше видеть «Месть»: шхуна лежала в дрейфе прямо по курсу, ее пушки тоже были выставлены, шхуна готовилась к бою.

Мансур вернулся к рулю. Он остро сознавал, что с юта за ним внимательно наблюдает Верити. Девушка была спокойна, на лице никаких признаков страха.

– Я хотел бы, чтобы ты спустилась вниз, любовь моя, – негромко сказал он. – Очень скоро мы окажемся под огнем.

Она отрицательно покачала головой.

– Корпус корабля не защищает от девятифунтовых железных ядер. Я узнала это на собственном опыте, – ответила она с озорным блеском в глазах, – когда ты стрелял по мне.

– Я так и не извинился за свои дурные манеры, – улыбнулся он в ответ. – Это непростительно. Но клянусь, я искуплю свою вину.

– И, кроме всего прочего, отныне мое место рядом с тобой, а не под койкой.

– Я всегда буду ценить твое присутствие, – сказал он и снова повернулся к «Арктуру». Наконец корабль оказался на расстоянии уверенного выстрела. Теперь все внимание следовало уделить тому, чтобы «Арктур» не снижал скорости. Кумра ждал приказа.

– Поднять руль! – рявкнул Мансур, и «Дух» развернулся, как танцор. Неожиданно он встал бортом к «Арктуру».

– Так держать, пушкари! – крикнул Мансур в рупор. – Хорошо прицельтесь!

Один за другим командиры расчетов поднимали руку, докладывая, что готовы к стрельбе.

– Огонь! – крикнул Мансур, и бортовой залп прозвучал как раскат грома. Пороховой дым затянул палубу густым серым облаком, но его почти сразу унесло ветром, и моряки увидели один-единственный столб воды прямо перед носом «Арктура». Все остальные ядра попали в борт, пробив в нем дыры. Корабль словно задрожал от этих ужасных ударов, но продолжал идти вперед, не сбавляя скорости.

– Вернуть корабль на прежний курс, – приказал Мансур, и «Дух» легко послушался. Шхуна понеслась к поджидавшей ее «Мести». Находясь к ним носом, «Арктур» не мог отвечать бортовым залпом, но маневрирование стоило «Духу» почти всего преимущества, и враг теперь был всего в кабельтове за ним. Прогремело носовое орудие «Арктура», и «Дух» содрогнулся: ядро ударило в корму и пробило борт.

Кумра, прищурив глаза, смотрел вперед, но Мансур не видел никаких признаков Обманщика. Кумра приказал рулевому сделать поправку, и корабль повернулся чуть влево. Это расчистило линию огня для «Мести»: теперь она могла стрелять, не опасаясь задеть «Дух». «Месть» располагалась бортом к врагу и выстрелила из всех пушек, на мгновение исчезнув за облаками дыма.

Расстояние было большое, но некоторые снаряды все же попали в цель. Теперь «Арктур» был так близко, что Мансур слышал, как железные ядра словно тяжелым молотом разрывают бревна корпуса.

– Это полностью займет внимание Корниша, – сказала Верити; в наступившей после залпа тишине ее голос прозвучал звонко. Мансур ничего не ответил. Он с тревогой смотрел вперед.

– Где этот трижды проклятый Обман… – Он не закончил, увидев глубоко в воде прямо перед носом корабля яркие пятна, похожие на летящие снежинки. Это было так неожиданно, что на мгновение он растерялся. И почти сразу понял.

– Фузилеры! – воскликнул он. Это косяки мелких рыбок, которые здесь, на границе континентального шельфа, постоянно висят над подводными рифами. Стайки разлетелись от носа «Духа», и Мансур увидел в глубине, прямо на пути корабля, страшные темные тени, похожие на зачерненные челюсти. Кумра сделал шаг вперед, оттолкнул рулевого и взял руль в собственные заботливые руки, чтобы без вреда провести корабль.

Тени внизу приобрели более четкие очертания. Это были три гранитных рога, поднимающиеся снизу и на сажень не доходящие до поверхности, рога со столь острыми краями, что почти не создавали преграды течению и волнам. Этим и объяснялось отсутствие волнения на поверхности.

Кумра направил корабль прямо в середину зловещей каменной короны, и Мансур невольно затаил дыхание. Он почувствовал, как Верити, ища уверенности, взяла его за руку; ее пальцы болезненно впились в его мышцы.

«Дух» коснулся скалы. Ощущение у Мансура было такое, словно он галопом скачет по лесу и его рукава коснулась ветка. Палуба слегка содрогнулась под ногами, и он услышал, как гранитный рог разрывает бревна обшивки дна. Но «Дух» сразу высвободился и проскочил вперед. Мансур облегченно выдохнул, а Верити сказала:

– Еле проскочил! Не хотела бы я еще раз испытать такое.

Мансур схватил ее за руку, и они побежали на корму. И смотрели, как «Арктур» на полном ходу влетел в ловушку. Несмотря на ущерб, причиненный пушками, и почерневшие снасти, корабль был прекрасен: все его паруса наполнял ветер, а за форштевнем сверкала высокая, крутая белая носовая волна.

Ударившись о подводные камни, «Арктур» резко остановился, в одно мгновение превратившись из прекрасного грациозного существа в груду обломков. Его форштевень лопнул на уровне палубы, половина реев обрушилась вниз. Бревна под водой трещали и стонали, разбиваясь о камни. «Арктур» повис в воде, как продолжение рифа. Гранитные рога Обманщика глубоко вонзились ему в брюхо. Матросов со снастей выбросило, как камни из пращи, они посыпались в воду в половине пистолетного выстрела от корабля. Те, что стояли на палубе, покатились, ударяясь о мачты и фальшборт. Собственные пушки обратились против них, сорвавшись с креплений. Руки, ноги и ребра ломались, как травинки, черепа раскалывались, как яйца, упавшие на каменный пол. Экипажи шхун выстроились у бортов и с ужасом смотрели на это, чересчур подавленные, чтобы выражать свое торжество криками.

Мансур крикнул на корабль отца:

– Что теперь, отец?

– Мы не можем оставить Гая в таком состоянии! – крикнул в ответ Дориан. – Нужно ему помочь. Я иду туда на шлюпке.

– Нет, отец! – ответил Мансур. – Ты больше не можешь здесь оставаться. Твой корабль тоже поврежден. Отыщи безопасную гавань на острове Сауда, чтобы мы смогли отремонтировать подводную часть, прежде чем «Месть» затонет.

– Но как же Гай и его люди? – колебался Дориан. – Что будет с ними?

– Я об этом позабочусь, – пообещал Мансур. – Можешь быть уверен, что я не позволю твоему брату и отцу Верити погибнуть здесь.

Дориан и Батула быстро посовещались, и Дориан вернулся к борту «Мести».

– Хорошо! Батула согласен, что мы должны найти безопасную гавань до очередного шторма. В таком состоянии бурю мы не выдержим.

– Я приму на борт уцелевших с «Арктура» и последую за тобой.

Дориан на «Мести» снова поймал ветер и направился к материку. Мансур передал команду Кумре и спустился в шлюпку. Он встал на корме, и матросы принялись грести к застрявшему и сильно наклонившемуся «Арктуру». Едва оказались на расстоянии окрика, он приказал сушить весла.

– На «Арктуре»! Со мной врач. В чем вы нуждаетесь?

Над наклонившимся фальшбортом показалось красное лицо Корниша.

– У нас много сломанных рук и ног. Надо отвезти раненых в госпиталь на острове Бомбей, или они умрут.

– Я поднимаюсь на борт! – крикнул Мансур.

Но тут гневно прозвучал другой голос:

– Держись подальше, грязный мятежник!

Одной рукой сэр Гай держался за снасти грот-мачты. Другую сунул за пройму жилета, как в импровизированную перевязь. Шляпу он потерял, волосы были вымазаны кровью, и с одной стороны лица алели глубокие царапины.

– Если поднимешься на борт, я тебя застрелю!

– Дядя Гай! – крикнул Мансур. – Я сын вашего брата Дориана. Позвольте же мне помочь вам и вашим людям.

– Святым именем Бога, ты мне не родственник! Ты язычник, выродок, похититель и насильник невинных англичанок!

– Вашим людям нужна помощь. Вы сами ранены. Позвольте мне перевезти вас в порт на острове Бомбей.

Гай ничего не ответил, но по наклонной палубе направился к ближайшей пушке. Выхватил из ящика с песком дымящийся фитиль. Ствол тяжелой пушки по-прежнему грозно высовывался в отверстие порта, но Мансур не встревожился. Орудие безвредно. Наклон палубы привел к тому, что ствол смотрел под углом в воду.

– Будьте разумны, дядя. Мы с отцом не желаем вам вреда. Мы одной крови. Посмотрите. Я безоружен.

Он протянул открытые ладони, чтобы доказать это, и тут с ужасом понял, что сэр Гай не собирается стрелять из большой пушки. Его дядя схватился за рукоять «убийцы» – приземистого уродливого орудия, укрепленного на шарнире; эта ручная пушка предназначена для борьбы с нападающими во время абордажа и заряжена картечью. И на коротком расстоянии вполне оправдывает свое прозвище.

Шлюпка стояла под самым бортом «Арктура». Гай развернул пушку и в прицел увидел Мансура. Жерло «убийцы» словно непристойно улыбалось.

– Я тебя предупредил, лживая свинья!

И он прикоснулся горящим фитилем к казеннику.

– Ложись! – крикнул Мансур и бросился на палубу. Экипаж не успел последовать за ним, и картечь прошила матросов. Под крики раненых Мансур приподнялся. Его рубашка была запачкана мозгами старшины шлюпки, еще три мертвых моряка лежали у борта. Два человека, зажимая раны, сидели в лужах собственной крови. Через пробоины в бортах в шлюпку лилась морская вода.

Мансур собрал уцелевших.

– Назад к «Духу»! – приказал он, и все схватились за весла. С кормы шлюпки Мансур крикнул Гаю, который продолжал сжимать рукояти дымящейся пушки: – Да сгниет твоя черная душа, Гай Кортни! Проклятый мясник! Ты стрелял по невооруженным людям, которые хотели проявить милосердие!

Мансур в ярости поднялся на палубу «Духа». Лицо его было белой маской гнева.

– Кумра! – гневно рявкнул он. – Поднять на борт мертвых и раненых, потом зарядить все орудия картечью. Я собираюсь дать ощутить этой предательской свинье вкус его собственного дерьма.

Кумра развернул «Дух» и повел его так, чтобы пройти в ста шагах от застрявшего «Арктура» – оптимальное расстояние, на котором картечь причиняет максимальный ущерб.

– Приготовиться к стрельбе! – крикнул Мансур пушкарям. – Расчистите его палубу. Убейте всех. А когда вы закончите, мы подожжем корабль, чтобы он сгорел до самой ватерлинии.

Он все еще дрожал от гнева.

Экипаж «Арктура» видел приближающуюся смерть и разбежался. Одни спасались внизу, другие прыгали за борт и неловко барахтались в воде. Только капитан Корниш и владелец корабля сэр Гай Кортни остались у борта и смотрели на нацеленные орудия «Духа».

Мансур почувствовал легкое прикосновение к руке и обернулся. Рядом с ним стояла Верити. Лицо ее было бледно, но спокойно.

– Это убийство, – сказала она.

– Твой отец убийца.

– Да. Но это мой отец. Если ты это сделаешь, ты никогда не смоешь кровь с твоей совести – и моей… даже если мы проживем сто лет. И это единственное, что может уничтожить нашу любовь.

Ее слова ранили его, как кинжалом. Он огляделся и увидел, что пушкари готовы пустить в ход горящие фитили.

– Не стрелять! – крикнул Мансур, и матросы отвели руки. Все командиры расчетов повернули головы и посмотрели на Мансура. Он взял Верити за руку и подвел к борту. Поднес к губам рупор.

– Гай Кортни! Вас спасло только вмешательство вашей дочери! – крикнул он.

– Эта коварная дрянь больше мне не дочь. Она уличная шлюха. – Лицо Гая побледнело, и свернувшаяся кровь казалась очень яркой. – Грязь и порок нашли друг друга в выгребной яме. Забирай ее, и чума на вас обоих!

С усилием подавляя свои порывы, Мансур сохранял спокойствие.

– Благодарю вас, сэр, за руку вашей дочери. Этот дар я буду беречь всю свою жизнь. – Он посмотрел на Кумру. – Оставим их здесь гнить. Курс на остров Сауда.

Когда корабли расходились, Рубиновый Корниш приветственно коснулся лба, молча признавая свое поражение и благодаря Мансура за милосердие.

«Месть» стояла на якоре в крошечном заливе, окруженном скалами острова Сауда. На самом краю континентального шельфа, в шести милях от берега Аравийского полуострова, из глубокой воды на триста футов вверх уходил крутой, мрачный черный утес. Кумра выбрал его не без причины. Остров необитаем и изолирован от материка, враг не обнаружит корабль даже случайно. Залив защищен от восточного ветра. Вода здесь спокойная, а узкий пляж, покрытый черным вулканическим песком, представляет собой хорошую платформу для того, чтобы накренить корабль. У подножия утеса есть даже небольшой источник пресной воды.

Как только бросили якорь, Мансур и Верити переправились на «Месть». Дориан встречал их у трапа.

– Отец, мне нет необходимости представлять тебе твою племянницу Верити. Вы уже хорошо знакомы.

– Приветствую вас с глубоким почтением, ваше величество.

Верити присела в глубоком реверансе, склонив голову.

– Ну, сейчас мы можем говорить по-английски, и я могу встретить тебя как дядя. – Он обнял девушку. – Добро пожаловать в семью, Верити. Я знаю, у нас теперь будет возможность лучше узнать друг друга.

– Надеюсь, дядя. Но я понимаю, что сейчас у вас с Мансуром много дел.

Стоя на открытой палубе, они быстро разработали план действий и тут же начали его осуществлять. Мансур поставил «Дух» рядом с кораблем отца, и они связали корпуса. Теперь помпы обоих кораблей могли освобождать трюм «Мести» от воды. В то же самое время под корпусом «Мести» натянули самый прочный парус. Давление воды прочно держало его на месте, заткнув подводную пробоину. Приток воды сократился, и за несколько часов удалось осушить корпус.

Затем вытащили пушки, порох, снаряды, запасные паруса, мачты и реи и перегрузили все это на «Дух». Избавившись от груза, «Месть» стала легкой, как пробка, и поднялась высоко. Шлюпками ее перетащили на берег и, используя прилив, наклонили так, что отверстие в корпусе стало доступно. Плотники и их помощники принялись за работу.

Чтобы завершить ремонт, потребовались два дня и две ночи работы при свете фонарей. Одновременно воспользовались возможностью соскрести с днища водоросли, просмолить соединения и обновить медную обшивку, не позволявшую червям проедать древесину. Когда корабль снова спустили в воду, течи как не бывало. «Месть» вывели в залив, снова погрузили на нее имущество и заново закрепили пушки. К вечеру бочки с обоих кораблей заполнили пресной водой и были готовы к отплытию. Однако Дориан дал экипажам обоих кораблей двухдневный отпуск, чтобы отпраздновать исламский праздник Ид, радостное событие в конце месяца Рамадан, когда приносят в жертву животное и едят его свежее мясо.

Вечером все собрались на берегу, и Дориан забил одного из козлов, что содержались в клетке на борту «Мести». Мяса хватило лишь по одному укусу на каждого, но на углях нажарили много свежей рыбы, а моряки из обоих экипажей пели, плясали и благодарили Бога за спасение из Маската и победу над «Арктуром». Верити сидела между Дорианом и Мансуром на шелковом молитвенном коврике, расстеленном на песке.

Как и все, кто был знаком с Дорианом, Верити не могла устоять перед теплом его души и спокойным чувством юмора. Она сочувствовала его трагической утрате жены и видела, как это его печалит.

А Дориана захватил ее живой ум, смелость, которую она неоднократно проявляла, и приятные манеры без жеманства. Теперь, разглядывая ее в свете костра, он думал: «Она унаследовала достоинства родителей: красоту Каролины до эпохи обжорства и ясный ум Гая. Но ей чужды слабость Каролины и алчность Гая, его недостаток человечности». Дориан отбросил эти мысли и проникся общим настроением. Все смеялись и пели, хлопая в ладоши и раскачиваясь в такт музыке.

Когда музыканты наконец устали, Дориан отпустил их, поблагодарив каждого за труды золотой монетой. Но трое Кортни были слишком возбуждены, чтобы ложиться спать. Завтра они отплывают в форт Предзнаменования. Мансур начал описывать Верити жизнь, которую они ведут в Африке, и родственников, которых ей предстоит встретить впервые.

– Тебе понравятся тетя Сара и дядя Том.

– Том лучший из нас, троих братьев, – согласился Дориан. – Он всегда был главным, в то время как Гай и я…

Он замолчал, поняв, что имя Гая бросит тень на их настроение. Неловкая тишина тянулась, и никто не знал, как ее нарушить.

Потом заговорила Верити:

– Да, дядя Дориан, мой отец плохой человек, и я знаю, что он безжалостен. Не могу простить предательское убийство, когда он стрелял в шлюпку. Но может, я смогу объяснить, почему это произошло.

Мужчины неловко молчали. Они смотрели на угли костра, но не на девушку. Немного погодя она продолжила:

– Он очень боялся, что будет обнаружен груз, который лежит в главном трюме «Арктура».

– Что за груз, моя дорогая? – поднял голову Дориан.

– Прежде чем ответить, я должна объяснить, как мой отец нажил богатство, превосходящее сокровища любого восточного правителя, кроме, может быть, Великого Могола и Блистательной Порты в Константинополе. Мой отец дает власть и отнимает ее. Он использует свое положение генерального консула, чтобы сажать королей на троны и свергать их. Используя силу Британской монархии и Английской Ост-Индской компании, он обращается с народами и армиями, как другие со скотом или овцами.

– Но власть, о которой ты говоришь, власть монархии и компании, ему не принадлежит, – заметил Дориан.

– Мой отец фокусник, мастер иллюзий. Он заставляет других поверить в то, во что ему угодно. Хотя сам даже не говорит на языках своих клиентов – королей и императоров.

– Для этого он использовал тебя, – вмешался Мансур.

Она наклонила голову.

– Да, я была его языком, но он обладает даром политической проницательности. – Она повернулась к Дориану. – Ты, дядя, слышал его и должен понять, каким убедительным он может быть и как он хитер и коварен.

Дориан молча кивнул, а Верити продолжила:

– Если бы не предупреждение, ты тоже захотел бы попробовать его товар, и цена оказалась бы непомерная. Что ж, Заян аль-Дин заплатил ему гораздо больше. Мой гениальный отец сумел убедить не только его, но и Блистательную Порту и компанию, и те заплатили ему не меньше, чтобы он был их посредником. За работу, которой он занимался в Аравии последние три года, мой отец получил пятнадцать лакхов в золотых монетах.

Мансур свистнул, а Дориан посерьезнел.

– Это почти четверть миллиона гиней, – негромко сказал он, – императорский выкуп.

– Да. – Верити перешла на шепот. – И все это золото – в главном трюме «Арктура». Поэтому мой отец скорее умер бы, чем допустил вас на борт судна. Вот почему он готов был взорвать пороховой погреб, когда опасность угрожала его грузу.

– Небесные ангелы, – прошептал Мансур, – отчего ты не сказала об этом раньше?

Она посмотрела прямо ему в глаза.

– Только по одной причине. Я всю взрослую жизнь прожила с человеком, душа которого поглощена алчностью. И хорошо знаю, как заразительна эта страсть. Я не хотела, чтобы мужчина, которого я люблю, заразился той же болезнью.

– Этого никогда не случится! – горячо воскликнул Мансур. – Ты судишь обо мне несправедливо.

– Дорогой, – ответила она, – если бы ты видел сейчас свое лицо…

Мансур пристыженно опустил глаза. Он знал, как близко к цели попала стрела, потому что чувствовал, как в нем кипят чувства, о которых она предупреждала.

– Верити, моя дорогая, – вмешался Дориан, – разве не справедливо было бы пустить кровавые деньги Заяна аль-Дина на то, чтобы свергнуть его со Слонового трона и освободить его народ?

– Об этом я и думаю все время с тех пор, как приняла вашу с Мансуром сторону. Я рассказала вам о золоте на «Арктуре» потому, что пришла к такому же выводу. Боже, если мы захватим эти кровавые деньги, то используем их в благородных целях.

Издали они увидели, что большая часть поврежденной оснастки «Арктура» заменена или починена, но когда подошли ближе, стало ясно, что корабль по-прежнему наколот на рога Обманщика, как жертва на алтарь мамоны. Подойдя еще ближе, они заметили небольшую группу, сиротливо стоящую у грот-мачты на сильно наклоненной палубе. В подзорную трубу Дориан разглядел коренастую фигуру и багровое лицо Рубинового Корниша.

Было очевидно, что «Арктур» не представляет угрозы. Он не мог двигаться, а сильный крен делал батареи бесполезными. Пушки с левого борта смотрели в воду, а с правого – в небо. Но Дориан не стал рисковать: он приказал подготовить к бою «Месть» и «Дух» и выставить орудия. Он приблизились к «Арктуру» и с обеих сторон угрожали ему бортовыми залпами.

Оказавшись в пределах слышимости, Дориан обратился к Корнишу:

– Сдадите ли вы свой корабль, сэр?

Рубиновый Корниш был поражен тем, что мятежный калиф обратился к нему на чистом английском языке, да еще с девонским выговором. Но быстро пришел в себя, снял шляпу и подошел к планширю, удерживая равновесие на наклонной палубе.

– Вы не оставляете мне выбора, ваше величество. Хотите взять мою шпагу?

– Нет, капитан. Вы храбро сражались и заслужили достойное обращение. Оставьте шпагу себе.

Дориан рассчитывал на сотрудничество Корниша.

– Вы великодушны, ваше величество. – Комплименты смягчили Корниша. Он надел шляпу на голову и плотнее затянул оружейный пояс. – Я жду ваших приказаний.

– Где сэр Гай Кортни? Он на нижних палубах?

– Девять дней назад сэр Гай взял корабельные шлюпки и моих лучших людей. Он отправился в Маскат, где рассчитывал получить помощь. И обещал как можно быстрее вернуться, выручить «Арктур». Тем временем он поручил мне охранять корабль и груз.

Долгое сообщение для того, чтобы громко его кричать, и когда Корниш умолк, лицо его стало еще краснее.

– Я посылаю к вам на борт абордажную группу. Я намерен спасти ваш корабль и снять его с рифа. Будете ли вы сотрудничать с моими офицерами?

Корниш немного подумал, потом, по-видимому, принял решение.

– Ваше величество, я вам сдался. И буду выполнять ваши приказания.

«Дух» и «Месть» поставили вдоль бортов «Арктура» и разгрузили засевший корабль, избавив его от пушек, зарядов и воды. Потом пропустили под его бортом петли из самых прочных тросов. Лебедками с «Духа» и «Мести» затянули петли так, что тросы стали жесткими, как из железа. «Арктур» начал медленно подниматься; послышался треск: это бревна освобождались от хватки подводных рогов. До самого высокого прилива оставалось всего двое суток, а в этих местах разница в высоте приливов составляет почти три сажени. Прежде чем сделать последнее усилие, Дориан дождался полного отлива. Потом приставил всех свободных матросов к помпам. По его сигналу они взялись за ручки насосов. С обеих сторон ударили струи трюмной воды – гораздо быстрее, чем вода заполняла пробоину в корпусе. Облегченный «Арктур» начал освобождаться от скалы. Плавучесть корпуса увеличил начавшийся прилив, и наконец под сильный подводный треск «Арктур» распрямился и поплыл свободно.

Все три корабля немедленно подняли паруса и, по-прежнему связанные друг с другом, увели «Арктур» от когтей Обманщика. Когда под килем было пятьдесят саженей, Дориан медленно развернул связанные корабли и повел их к острову Сауда. Он приставил к люкам главного трюма «Арктура» вооруженную охрану со строгим приказом никого не пропускать в трюм.

Движение было неуверенным, со множеством отклонений, три корабля напоминали пьяниц, возвращающихся домой с ночной пирушки. На рассвете они увидели на горизонте черный массив острова Сауда и еще до полудня бросили якоря в заливе.

Прежде всего потребовалось протянуть под корпусом «Арктура» плотный брезентовый парус и закрыть ужасные пробоины в днище; только тогда с помощью помп удалось осушить корабль. Прежде чем вытащить «Арктур» на берег и накренить для ремонта, Дориан, Мансур и Верити поднялись на его борт.

Верити сразу прошла в свою каюту. Она пришла в ужас, увидев, какой ущерб причинил бой. Ее одежда была в беспорядке, порванная о щепки, в пятнах морской воды. Флакончики с духами разбились, коробочки с пудрой треснули, и их содержимое рассыпалось по ее нижним юбкам и чулкам. Но все это можно было заменить. Главной заботой Верити были ее книги и рукописи. И прежде всего комплект редчайших, прекрасно иллюстрированных старинных томов «Рамаяны». Это был личный подарок Великого Могола Мухаммада Шаха в благодарность за ее работу переводчицы во время переговоров с сэром Гаем. Верити уже перевела на английский язык пять первых томов великого индийского эпоса.

Среди других ее сокровищ был экземпляр Корана, подаренный султаном Обеида, когда они с отцом в последний раз навещали султана в его дворце Топкапи Сарай в Константинополе. Подарок был сделан с условием, что она переведет Коран на английский язык. Утверждалось, что это одна из первоначальных копий авторизованного текста, сделанная по поручению калифа Утмана в период с 644 по 656 годы, через двенадцать лет после смерти пророка Мухаммада, известная под названием «Текст Утмана». Верная слову, данному султану, Верити почти закончила перевод этого древнего текста. Ее рукописи были результатом двухлетней кропотливой работы. Чувствуя, что сердце готово выпрыгнуть из груди, Верити отыскала под грудой обломков сундучок, в котором хранила их. И вскрикнула от облегчения, когда открыла его: рукописи были невредимы.

Тем временем Дориан и Гай обыскивали соседнюю каюту – каюту самого сэра Гая. Ключ от этой каюты им передал Рубиновый Корниш.

– Я там ничего не трогал, – сказал он.

Они увидели, что он говорил правду. Дориан взял бортовой журнал «Арктура» и другие документы. В закрытом ящике стола он обнаружил личные бумаги и дневники сэра Гая.

– Это даст мне очень ценные сведения о деятельности брата, – с мрачным удовлетворением сказал Дориан, – и о его делах с Заяном аль-Дином и Ост-Индской компанией.

Потом они снова поднялись на палубу и сломали печати на люках главного трюма. Подняли одну крышку и спустились. Внизу они обнаружили огромное количество мушкетов, сабель, наконечников копий, все новое, еще не использованное, в смазке. Было также несколько тонн пороха и снарядов, двадцать легких пушек и другие военные припасы.

– Достаточно, чтобы начать войну или мятеж, – сухо заметил Дориан.

– Что и было целью дяди Гая, – согласился Мансур.

Часть припасов пострадала от морской воды. Очистка трюма заняла очень много времени, но наконец они добрались до самого дна, однако там не оказалось ни следа обещанного Верити золота.

Мансур выбрался из жаркого зловонного трюма и пошел искать Верити. Та была в своей каюте. Он остановился у входа. За короткое время она восстановила в каюте порядок и чистоту. Сама Верити сидела за столом под окном в потолке каюты. Она больше не была одета, как сирота, в его слишком большую для нее одежду. На ней было свежее голубое платье из органзы, с широкими вверху и суживающимися книзу рукавами. Шею украшало великолепное жемчужное ожерелье. Верити читала книгу в драгоценном переплете с отделкой серебром и делала заметки в другом толстом томе, переплетенным в кожу. Мансур видел, что страницы этого тома исписаны ее мелким, четким, изящным почерком. Верити посмотрела на него и улыбнулась:

– Ах, о великий, вы смогли уделить мне немного внимания? Какая огромная честь!

Несмотря на разочарование, вызванное пустотой трюма, Мансур смотрел на нее с восторгом.

– У меня нет ни тени сомнения, что ты самая прекрасная женщина, какую мне приходилось видеть, – сказал он благоговейно. В такой оправе она казалась подлинной драгоценностью.

– В то время как вы, сэр, ужасно потны и грязны. – Она рассмеялась. – Но я уверена, вы пришли не для того, чтобы это услышать.

– В трюме нет ни одной монеты, – запинаясь ответил он.

– А вы пробовали заглянуть под половицы? Или следует говорить «под палубу»? Я немного плаваю в этих морских терминах, если вы простите мне каламбур.

– Дорогая, с каждым часом я люблю тебя все больше, – ответил он и побежал в трюм, по дороге скликая плотников.

Верити ждала. Стук в трюме неожиданно прекратился, и она услышала скрип высвобождаемых бревен. Тогда она отложила «Рамаяну» и поднялась на палубу. Прошла к открытому люку. Она успела как раз вовремя, чтобы увидеть, как почтительно извлекают из тайника под палубой первые ящики. Ящики были такие тяжелые, что поднимать их пришлось Мансуру и пяти крепким морякам. Когда один из плотников приоткрыл крышку, из щелей полилась морская вода, потому что ящик затопило, когда корабль попал на рога Обманщика.

Мансур приподнял крышку. Послышались удивленные и восторженные восклицания. Прежде чем все столпились вокруг и закрыли ей обзор, Верити сверху разглядела блеск чистого золота. Но она смотрела на обнаженную спину Мансура. Мышцы его лоснились от пота, и, когда он наклонился и взял в руки золотой брусок, она увидела медные волосы у него под мышками.

Вид золота нисколько ее не волновал, а вот его тело волновало. Она почувствовала незнакомое тепло в паху, чувство, словно там все растворяется, тает, и, чтобы спастись от этого ощущения, ей пришлось вернуться к книгам. Но это нисколько не помогло. Приятное тепло становилось только сильней.

– Ты стала похотливой бесстыдницей, Верити Кортни, – строго прошептала она, но этому строгому тону противоречила легкая довольная улыбка.

Из трюма «Арктура» Мансур и Дориан извлекли пятнадцать ящиков золота. А когда взвесили, обнаружили, что, как и говорила Верити, в каждом был лакх рупий.

– Мой отец очень педантичный и аккуратный человек, – объяснила Верити. – Первоначально золото ему доставляли из сокровищниц Омана и Константинополя в золотых монетах самых разных дат, империй и номиналов, а также в стержнях, брусах и в виде золотой проволоки. Отец все это расплавил и отлил в стандартные слитки весом в десять фунтов, поставив на каждом слитке свой герб и пробу чистоты металла.

– Огромное состояние, – сказал Дориан, когда ящики были перенесены в трюм «Мести», где им предстояло находиться под его личным присмотром. – Мой брат был богатым человеком.

– Не печалься на его счет, – ответила Верити. – Он по-прежнему богат. Это лишь малая часть его богатства. В несгораемом шкафу консульства в Бомбее хранится гораздо больше. Его ревностно охраняет мой брат Кристофер, который ценит богатство даже больше отца.

– Даю тебе слово, Верити: то, что мы не истратим на борьбу для освобождения Маската из зловещих когтей Заяна аль-Дина, вернется в сокровищницу Маската, откуда было украдено. И пойдет на благо моего народа.

– Я верю твоему слову, дядя, но на самом деле меня от этого богатства тошнит: ведь я помогала его приобрести человеку, который ставит золото выше человечности.

* * *

Освободив «Арктур» от золота, корабль вытащили на берег и накренили. Работа пошла быстро, потому что экипажи набрались опыта во время ремонта «Мести». К тому же на этот раз можно было пользоваться знаниями капитана Корниша. Он обращался с кораблем как с прекрасной возлюбленной и щедро помогал советами и предложениями. Дориан все больше и больше полагался на него, хотя по правилам капитан считался военнопленным.

В своей добродушной деревенской манере Рубиновый Корниш искренне ухаживал за Верити. Он воспользовался первой же возможностью остаться с ней наедине. Это произошло, когда она сидела на черном песке пляжа и рисовала сцену ремонта: корпус «Арктура» был усеян работниками. Веревки и тросы, натянутые над грациозным корпусом, напомнили Верити паутину, и ее заинтересовал контраст белых оструганных бревен с рваными черными скалами.

– Могу я отнять несколько минут вашего времени, мисс Кортни?

Стоя перед ней, Корниш прижимал шляпу к груди. Верити оторвалась от мольберта, улыбнулась и отложила карандаши.

– Капитан Корниш! Какой приятный сюрприз! Я думала, вы меня совсем забыли.

Корниш приобрел совершенно невероятный оттенок алого цвета.

– Я пришел просить вас об одолжении.

– Только скажите, капитан, и ради вас я сделаю все.

– Госпожа, сию минуту я безработный, так как мой корабль захватил калиф аль-Салил, который, как я понял, оказался англичанином и вашим родственником.

– Я согласна, это очень запутано, но аль-Салил действительно мой дядя.

– Он выразил намерение отправить меня в Бомбей или в Маскат. Я потерял корабль вашего отца, который был на моей ответственности, – упрямо продолжал Корниш, – и, прошу прощения, ваш отец не такой человек, который способен легко меня простить. Он сочтет меня виновным.

– Да, вероятно, так и будет.

– Я не хотел бы оправдываться перед ним в связи с потерей корабля.

– Для вашего здоровья это было бы действительно пагубно.

– Мисс Верити, вы знаете меня с детства. Не порекомендуете ли меня вашему дяде-калифу, чтобы он дал мне постоянную работу в качестве капитана «Арктура»? Думаю, вы понимаете, что в таких обстоятельствах я буду верен своему новому нанимателю. Вдобавок мне доставляет огромное удовольствие мысль о том, что наше давнее знакомство не прервется.

Действительно, они знали друг друга несколько лет. Корниш был прекрасным моряком и верным слугой. Верити особенно ценила то, что во многих случаях он оказывался ее верным, хотя и тайным союзником. И, когда это было возможно, защищал от извращенной злобы отца.

– Я посмотрю, что можно сделать, капитан Корниш.

– Вы очень добры, – неловко ответил он, снова надел шляпу и козырнул. Повернулся и пошел по черному песку.

Дориану не пришлось долгого размышлять над просьбой капитана. Как только «Арктур» отремонтировали и сняли с берега, Корниш снова стал им командовать. Только десять моряков из его экипажа отказались присоединиться к нему. Когда маленькая флотилия отплыла от острова Сауда, она направилась на юго-запад к теплым мягким водам Мозамбикского течения, которое благодаря муссону быстро понесло корабли к Берегу Лихорадок.

Несколько недель спустя они встретили большую торговую дау, направлявшуюся на восток. Дориан обменялся с капитаном дау новостями, и тот объяснил, что плывет в далекий порт Катая. Он обрадовался возможности увеличить свой экипаж на десяток опытных моряков. Дориан был доволен тем, что рассказы этих людей дойдут до Маската или до английского консульства в Бомбее только через несколько лет.

Подняли все паруса, какие позволял муссон, и двинулись на юг через пролив между островом Мадагаскар и африканским континентом. Справа медленно разворачивалась дикая, неисследованная береговая линия, пока наконец корабли не добрались до похожих на спины китов высоких утесов, которые охраняли вход в залив Рождества, и через узкий пролив вошли в бухту.

Была середина дня. Но в форте не видно было следов жизни: не дымились камины, не сохло на веревках выстиранное белье, не играли на пляже дети. Дориана встревожила судьба семьи. Они отплыли отсюда почти три года назад, и за это время могло случиться многое. Врагов у них немало; к тому же на форт могли обрушиться голод или эпидемия. Корабль плавно приближался к берегу, и Дориан выстрелил из мушкета. И почувствовал облегчение при виде неожиданного появления признаков жизни в форте. Из-за парапета высунулось множество голов, ворота распахнулись, и из них выбежала пестрая толпа слуг и детей. Дориан поднял подзорную трубу и направил на ворота. Сердце его дрогнуло от радости, когда он увидел большую медвежью фигуру брата. Том шел через толпу к берегу, махая над головой шляпой. Не успел он добраться до берега, как из ворот выбежала Сара. Догнав мужа, она взяла его за руку. Через полоску воды до корабля долетели ее радостные приветственные возгласы.

– Ты снова оказался прав, – сказала Верити Мансуру. – Если это моя тетя Сара, мне она уже нравится.

– Можем ли мы доверять этому человеку? – спросил Заян аль-Дин своим высоким женским голосом.

– Ваше величество, он один из моих лучших капитанов. Я ручаюсь за него жизнью, – ответил мюрид Кадем ибн-Абубакер. После взятия Маската Заян наградил его званием мюрида – верховного адмирала.

– Может, и придется.

Заян аль-Дин погладил бороду, разглядывая человека, о котором они говорили. Тот простерся перед троном, прижав лоб к каменному полу. Заян пошевелил костлявым пальцем.

Кадем сразу перевел этот жест.

– Подними голову. Калиф хочет увидеть твое лицо, – сказал он своему капитану, и тот поднялся на четвереньки. Однако глаза его были потуплены: он не смел прямо посмотреть в глаза Заяна аль-Дина.

Заян внимательно разглядывал его лицо. Человек достаточно молод, чтобы сохранить силу и энергию юности, но достаточно стар, чтобы обладать опытом и рассудительностью.

– Как тебя зовут?

– Лалех, ваше величество.

– Хорошо, Лалех, – кивнул Заян, – послушаем твой доклад.

– Говори, – приказал Кадем.

– Ваше величество, по приказу мюрида Кадема шесть месяцев назад я отплыл на юг вдоль берега африканского материка и достиг залива, который португальцы называют заливом Рождества. Мюрид приказал мне проверить донесения наших шпионов, которые утверждали, что там убежище аль-Салила, предателя и врага народа Омана. Я всегда очень старался, чтобы мою дау не заметили с берега. Днем я оставался за горизонтом. Только после наступления ночи я подошел ко входу в залив. Да будет доволен великий калиф.

Лалех снова распростерся перед троном, прижавшись лбом к полу.

Люди, сидевшие перед троном на шелковых подушках, внимательно слушали. Ближе всех к калифу сидел сэр Гай Кортни. Несмотря на потерю корабля и огромной суммы в золоте, его влияние и возможности нисколько не уменьшились. Он оставался единственным полномочным представителем и британской монархии, и Английской Ост-Индской компании.

Сэр Гай нашел на место Верити нового переводчика, писца, который много лет проработал в консульстве в Бомбее. Это был долговязый, лысеющий, рябой мужчина. Звали его Питер Питерс. И хотя он превосходно владел полудюжиной языков, сэр Гай не мог доверять ему, как доверял дочери.

Ниже сэра Гая сидел паша Эрминиус Котс. После захвата города он также получил повышение. Котс принял ислам, потому что хорошо понимал: без Аллаха и его пророка он никогда не будет пользоваться доверием калифа. Теперь он был верховным главнокомандующим всей армией калифа. У всех троих: Кадема, сэра Гая и Котса – было достаточно политических и личных причин присутствовать на военном совете.

Заян аль-Дин сделал нетерпеливый жест, и мюрид Кадем большим пальцем ноги подтолкнул Лалеха.

– Продолжай, во имя калифа.

– Да улыбнется ему Аллах и осыплет милостями. – Лалех снова сел. – Ночью я подошел к берегу и спрятался за утесом выше залива. Потом отправил свой корабль в море, чтобы его не увидели последователи аль-Салила. С утеса я наблюдал за крепостью врага, если будет угодно его величеству.

– Продолжай!

На этот раз Кадем не стал дожидаться приказа калифа, просто пнул Лалеха в ребра.

Тот ахнул и торопливо продолжил:

– Я видел на якоре у берега три корабля. Один из них – высокий корабль, отнятый у английского эфенди. – Лалех повернул голову, показывая на консула, и сэр Гай мрачно нахмурился при напоминании о своей потере. – Остальные два корабля – те самые, на которых аль-Салил бежал после поражения, нанесенного великим калифом аль-Дином, любимцем пророка.

Лалех снова простерся перед троном, и на этот раз Кадем изо всей силы пнул его в бок подкованной сандалией.

Лалех подскочил, и от боли его голос стал визгливым:

– К вечеру я увидел маленькую рыбацкую лодку, которая вышла из залива и встала на якорь перед ним. В ней было три человека. Они начали рыбачить при свете фонарей. Вернувшись на борт дау, я послал своих людей захватить их. Одного, сопротивлявшегося, они убили, остальных двоих взяли в плен. Я отвел лодку на много миль от берега, потом наполнил каменным балластом и затопил. Я сделал так, чтобы аль-Салил поверил, будто ночью лодка перевернулась и люди в ней потонули.

– Где эти пленники? – спросил Заян. – Приведите их.

Мюрид Кадем хлопнул в ладоши, и стражники ввели двух человек, одетых в грязные набедренные повязки. На их исхудалых телах виднелись следы избиений. Один потерял глаз. Незажившая черная рана, покрытая струпьями, ничем не была закрыта, и в ней копошились металлически-синие мухи. Оба были в тяжелых ножных кандалах.

Стражники швырнули их на пол.

– Унизьтесь перед любимцем пророка правителем Омана и всех островов Индийского океана калифом Заяном аль-Дином.

Пленники корчились на полу и кричали о своей верности и покорности.

– Ваше величество, вот люди, которых я захватил, – сказал Лалех. – К несчастью, одноглазый спятил, но второй, по имени Омар, более стоек и ответит на любые твои вопросы.

Лалех снял с пояса хлыст из шкуры гиппопотама и развернул его. Едва он взмахнул хлыстом, сумасшедший пленник задрожал от ужаса и что-то забормотал, пуская слюну.

– Я узнал, что оба они были матросами на корабле, которым командовал аль-Салил. Они много лет служили ему и хорошо знают дела предателя.

– Где аль-Салил? – спросил Заян аль-Дин. Лалех щелкнул хлыстом, и одноглазый безумец от ужаса испражнился себе на ноги. Заян с отвращением отвернулся и приказал стражникам:

– Выведите его и убейте.

Кричащего пленника выволокли из тронного зала, а Заян все внимание обратил на Омара и повторил вопрос:

– Где аль-Салил?

– Ваше величество, когда я видел его последний раз, аль-Салил был в заливе Рождества, в форте, который они называют фортом Предзнаменования. С ним его сын, старший брат и их женщины.

– Каковы его планы? Долго ли намерен он оставаться в этом месте?

– Ваше величество, я всего лишь скромный моряк. Аль-Салил не обсуждает со мной свои дела.

– Ты был с аль-Салилом, когда он захватил корабль «Арктур»? Ты видел ящики с золотом, которые были частью груза этого корабля?

– Ваше величество, я был с аль-Салилом, когда он заманил «Арктур» на камни под названием Обманщик. Я был среди тех, кто поднимал ящики с золотом из трюма и переносил на борт «Мести».

– Что за «Месть»? – спросил Заян.

Омар торопливо объяснил:

– Так называется флагманский корабль аль-Салила.

– Где эти ящики с золотом сейчас?

– Ваше величество, их перенесли на берег, как только корабли стали на якорь в заливе Рождества. Я помогал их переносить. Мы сложили их в укрепленном помещении под фундаментом форта.

– Сколько человек у аль-Салила? Сколько из них обучены пользоваться саблей и мушкетом? Сколько пушек у аль-Салила? Есть ли у предателя еще корабли, кроме этих трех?

Заян писклявым женским голосом терпеливо допрашивал пленника, часто повторяя вопросы. Когда Омар колебался или отвечал не сразу, Лалех бил его хлыстом по ребрам. К тому времени как Заян откинулся и довольно кивнул, из открытых ран на спине моряка капала кровь.

Заян отвернулся от пленника и посмотрел на троих, сидевших ниже его трона на шелковых подушках. Он смотрел на их лица, и на его губах появилась понимающая улыбка. Они подобны кольцу голодных гиен, глядящих, как кормится большой лев с черной гривой, и ждущих, когда он насытится, чтобы можно было подбирать остатки.

– Возможно, я не задал этому негодяю вопросы, ответы на которые важны для наших размышлений?

Он произнес это вопросительным тоном и посмотрел на сэра Гая.

Питерс перевел, и Гай слегка поклонился, прежде чем ответить:

– Вопросы вашего величества свидетельствуют о проницательности и понимании. Есть кое-какие личные дела, о которых эта тварь может что-нибудь знать. С вашего великодушного разрешения?

И он опять поклонился.

Заян знаком разрешил ему продолжать. Питерс повернулся к Омару и задал ему первый вопрос. Допрос шел нелегко, но постепенно сэр Гай вытянул из пленника все подробности относительно сокровища и помещения, в котором оно хранится. Наконец он убедился, что все его золото сложено в одном месте, а не спрятано по частям в других тайных хранилищах. Теперь его заботило только одно: как вернуть это золото, ничего не отдавая союзникам, которые вместе с ним сидят перед троном Заяна аль-Дина. Но решение этой задачи он поищет позже. На время он отложил ее и принялся подробно расспрашивать Омара обо всех ференги в стенах форта Предзнаменования. Имена в произношении Омара были почти неузнаваемы, но сэр Гай услышал достаточно, чтобы увериться – в крепости находятся Том и Сара Кортни вместе с Дорианом и Мансуром.

Годы нисколько не ослабили ненависть Гая к его брату-близнецу. Гай хорошо помнил свое романтическое юношеское восхищение Каролиной и то отчаяние, которое ощутил, когда ночью увидел, как Каролина и Том совокупляются в пороховом погребе «Серафима». Конечно, он в конце концов женился на Каролине, но она досталась ему после того как Том ею обладал и с его ублюдком в чреве. Гай пытался утолить ненависть к Тому утонченной пыткой, которой подвергал Каролину все годы их брака. Хотя время пригасило пожар, ненависть осталась жесткой и холодной, как лава из потухшего вулкана.

Затем Гай начал расспрашивать о Мансуре Кортни и Верити. Верити была второй большой любовью в его жизни, но любовь эта была темная, извращенная. Он хотел обладать дочерью во всех смыслах, даже вступая в противоречие с законом и природой. Ее голос и красота утоляли какой-то глубокий голод в его душе. Однако никогда его чувства не достигали такой силы и глубины, как в те минуты, когда он хлестал кнутом ее белую сладкую плоть и видел, как на совершенной коже появляются кровавые рубцы. Тогда его любовь становилась яростной и всепоглощающей. Мансур Кортни похитил у сэра Гая предмет его страстных желаний.

– Что ты знаешь о женщине-ференги, которую аль-Салил захватил в бою с моим кораблем?

Голос сэра Гая дрожал от боли, которую причинил ему этот вопрос.

– Эфенди имеет в виду свою дочь? – с детской наивностью спросил Омар.

Сэр Гай не смог ответить, лишь резко кивнул.

– Она стала женщиной сына аль-Салила, Мансура, – ответил Омар. – Они спят на одной постели и много времени проводят наедине, смеясь и разговаривая. – Омар поколебался, прежде чем говорить на такую интимную тему. – Он обращается с ней как с равной, хоть она и женщина. Позволяет ей идти перед собой и перебивать, когда он говорит, и он обнимает и ласкает ее на виду у всех. Хотя он мусульманин, с ней он ведет себя как неверный.

Внутренности сэра Гая жгло как кислотой. Он вспоминал тело Верити, белое и совершенное. Воображение отказывалось ему подчиняться. Оно рисовало ему грязные, непристойные картины с участием Верити и Мансура, и он не мог закрыть для них свое сознание. Он содрогался от отвращения и противоестественного возбуждения, от эрекции, тисками сжавшей его пах. «Когда я схвачу ее, буду бить, пока белая кожа не начнет клочьями свисать с тела, – пообещал он себе. – А что до свиньи, которая развратила ее, его я заставлю молить о смерти».

Воображение у него было такое живое, что он побоялся, как бы окружающие не увидели то, что он себе представил. Больше он выдержать не мог.

Заян аль-Дин взглянул на пашу Котса.

– Вы хотите что-нибудь спросить у пленника?

– Если ваше величество великодушно разрешит.

Котс поклонился. Первые вопросы, которые он задал Омару, были вопросами военного. Он спросил, сколько моряков на борту всех трех кораблей, сколько человек в форте, верны ли они и насколько готовы к бою. Он расспрашивал о вооружении, о размещении крепостных орудий и полевых пушек, захваченных на «Арктуре». Сколько пороха в погребах аль-Салила? Сколько у него мушкетов?

Потом характер его вопросов изменился.

– Человек, которого называют Клиб, Сокол, а у ференги его имя Том – ты его знаешь?

– Да, я хорошо его знаю, – ответил Омар.

– У него есть сын.

– Его я тоже знаю. Мы зовем его Сомойя, потому что он подобен урагану, – сказал Омар.

– Где он? – спросил Котс с каменным лицом, хотя под этой маской ярко пылал гнев.

– Я слышал в форте, что он отправился в путешествие внутрь страны.

– Он отправился на охоту за слоновой костью? – спросил Котс.

– Говорят, Сомойя могучий охотник. У него в форте большой запас слоновой кости.

– Ты видел эту кость собственными глазами?

– Я видел пять просторных складов, до самой крыши заполненных этим изобилием.

Котс довольно кивнул.

– Это все, что я хотел узнать сейчас, но потом у меня будут еще вопросы.

Кадем взглянул на дядю:

– Ваше величество, прошу разрешения взять этого пленника под свою ответственность и охрану.

– Забирай его. Позаботься, чтобы он не умер – по крайней мере пока.

Стражники поставили Омара на ноги и выволокли за большие бронзовые двери. Заян аль-Дин посмотрел на Лалеха. Тот отполз, пытаясь спрятаться в тени в тылу тронного зала.

– Ты хорошо поработал. Теперь иди, готовь свой корабль к выходу в море. Мне понадобятся твои услуги разведчика, когда ты поведешь мой флот к заливу Рождества.

Лалех пятясь направился к выходу, кланяясь через каждые несколько шагов.

Когда стражники вышли, в совете наступила тишина. Все трое ждали слов Заяна. А тот погрузился в глубокое раздумье, словно курильщик гашиша. Но вот он пришел в себя и взглянул на Кадема ибн-Абубакера:

– Ты на крови поклялся отомстить аль-Салилу за смерть твоего отца.

Кадем низко поклонился.

– Эта клятва мне дороже жизни.

– Брат аль-Салила Том Кортни осквернил твою душу. Он завернул тебя в шкуру свиньи и угрожал похоронить в одной могиле с этим нечистым животным.

При этом воспоминании Кадем стиснул зубы. Он не мог заставить себя признать, как он был осквернен и унижен, но опустился на колени.

– Умоляю тебя, мой калиф и брат моего отца, позволь мне воздать за то, как ужасно поступили со мной братья-шайтаны.

Заян задумчиво кивнул и повернулся к сэру Гаю:

– Генеральный консул, вашу дочь похитил сын аль-Салила. Ваш великолепный корабль был захвачен, а ваше богатство украдено.

– Все это верно, ваше величество.

Наконец Заян повернулся к паше Эрминиусу Котсу:

– Ты страдал от унижения, твоя честь была поругана членами той же самой семьи.

– Все это правда.

– Что касается меня, список моих претензий к аль-Салилу восходит к детству, – сказал Заян аль-Дин. – Он слишком длинен и болезнен, чтобы я огласил его здесь. У нас общая цель – уничтожить это гнездо ядовитых змей, пожирателей свинины. Мы знаем, что в их распоряжении много золота и слоновой кости. Пусть это послужит перечным соусом, который обострит наш аппетит к мести.

Он снова помолчал и одного за другим обвел взглядом своих помощников.

– Сколько времени вам потребуется для разработки плана действий? – спросил он.

– Великий калиф, перед которым все враги обращаются в пыль и пепел, паша Котс и я не будем ни спать, ни есть, пока не предъявим тебе для одобрения план, – пообещал Кадем.

Заян улыбнулся.

– Меньшего я от вас и не ожидал. Завтра после вечерней молитвы мы снова встретимся и обсудим ваш план.

Военный совет продолжался при свете пятисот ламп с фитилями, плавающими в ароматном масле, которое отгоняло тучи москитов, поднявшихся, как только солнце ушло за горизонт, из болот и выгребных ям за границами города.

Питер Питерс занял привычное место за сэром Гаем, когда они шли по лабиринту переходов к гарему калифа, расположенному в глубине обширного дворца. Стены пахли сыростью, плесенью и двумя сотнями лет заброшенности. Перед факелоносцами, сопровождавшими калифа на пути к его спальне, разбегались крысы, а шаги стражников гулко отзывались в куполах и пещерообразных нишах стен.

Калиф продолжал говорить своим высоким голосом, а Питерс переводил его слова почти сразу, как они срывались с уст Заяна. Когда калиф замолкал, Питерс так же быстро переводил ответы сэра Гая. Наконец они достигли дверей гарема, где ждал отряд вооруженных евнухов, чтобы принять на себя охрану халифа – ни одному мужчине, кроме калифа, не разрешалось проходить дальше этого места.

Из-за ширм слоновой кости доносился аромат благовоний, он смешивался с запахами здоровых молодых женщин. Питеру, внимательно прислушивавшемуся, показалось, что он слышит шелест маленьких босых ног на каменных плитах и девичий смех, подобный звону золотых колокольчиков. Кошачьи коготки похоти царапнули его пах, и вся усталость сразу исчезла. Калиф мог обратиться к своим наслаждениям, Питер ему нисколько не завидовал: сегодня вечерний гость пообещал ему нечто особенное.

– Она из племени саар, самого свирепого из всех племен Омана. Хотя она встретила только пятнадцать весен, она необычайно одарена. Создание пустыни, газель с маленькими упругими грудями и длинными стройными ногами. У нее лицо ребенка и нрав шлюхи. Ее радуют пороки и чудеса любви. Она откроет перед тобой все известные ей пути к наслаждению. – Гость засмеялся. Его обязанностью было знать личные вкусы всех обитателей дворца, и он хорошо знал вкусы Питера Питерса. – Она будет приветствовать твое вторжение даже в запретные задние пути. Будет обращаться с тобой как с великим повелителем, ведь ты и есть великий повелитель, эфенди.

Он знал, как этот ничтожный мелкий чиновник наслаждается подобными титулами.

Когда сэр Гай его отпустил, Питер торопливо удалился в свою комнату. В Бомбее его поселили в трех крошечных, кишевших тараканами комнатах на задах поселка компании. И на свое жалкое жалованье он мог позволить себе только ночных женщин в дешевых пестрых сари, в медных браслетах, с ярко-алыми губами и деснами, как кровавые сабельные раны, от орехов бетеля; от этих женщин пахло кардамоном, чесноком, карри и немытыми гениталиями.

Здесь, во дворце Маската, он был почетным гостем. Люди называли его эфенди. У него было два раба, удовлетворявших все его прихоти. Ему отвели просторное помещение, и девушки, которых присылал к нему визирь, были молоды, сладки и послушны. Как только одна девушка ему надоедала, к нему тотчас присылали другую.

Войдя в спальню, Питер ощутил холодок разочарования: комната была пуста. И тут он уловил запах, подобный аромату цветущего цитрусового сада. Он остановился посреди комнаты и обвел ее глазами, ожидая, когда девушка себя выдаст. Какое-то время все оставалось неподвижным; ни звука, кроме шелеста листьев тамаринда на террасе под балконом.

Питер медленно процитировал персидского поэта:

– Ее грудь сияет, как снежные поля на горе Табора, ее ягодицы ярки и круглы, как восходящие луны. Темный глаз между ними неумолимо смотрит в глубину моей души.

Шевельнулись занавеси балкона, и девушка засмеялась. Голос был детский, и, еще не видя девушку, Питер понял, что визирь не приуменьшил ее возраст. Когда она вышла из-за занавесей, лунный луч упал на ее прозрачное одеяние. Очертания ее тела были как у ребенка. Она подошла к Питеру и потерлась о него, как кошка. А когда он сквозь ткань погладил ее маленький круглый зад, она замурлыкала.

– Как тебя зовут, мое дорогое дитя?

– Меня зовут Назин, эфенди.

Визирь тщательно известил ее о вкусах Питера, а ее мастерство намного превосходило возраст. Много раз за ночь она заставляла Питера кричать и блеять, как теленка.

На рассвете она свернулась на коленях у Питера, который сидел на тюфяке, набитом гусиным пухом. Девушка выбрала на серебряном блюде, стоявшем у кровати, спелую локву и раскусила ее маленькими белыми зубами. Выплюнула гладкую коричневую косточку, а сочный плод положила Питеру в рот.

– Вечером ты заставил меня долго ждать. Я думала, у меня разобьется сердце.

И она надула губки.

– Я до полуночи был с калифом и его военачальниками.

Питер не мог удержаться, чтобы не произвести на нее впечатление.

– С самим калифом? – Она с благоговением смотрела на него. Глаза у нее были огромные и темные. – И он разговаривал с тобой?

– Конечно.

– Должно быть, в своей стране ты большой человек. Что от тебя нужно было калифу?

– Он хотел знать мое мнение и получить совет в очень важных и тайных делах.

Она возбужденно поерзала на его голых коленях и захихикала, почувствовав, как он напрягся и отвердел под ней. Встав на колени, она завела руки назад и взялась за свои ягодицы. Развела их пошире и опустилась на него.

– Я люблю тайны, – прошептала она и сунула розовый язычок глубоко ему в ухо.

Назин провела с Питером еще пять ночей, и когда они не были заняты, то разговаривали, вернее, Питер говорил, а Назин слушала.

На пятое утро, придя за девушкой еще в темноте, визирь пообещал Питеру:

– Она снова придет вечером.

Потом отвел ее к боковому выходу из дворца, где старик из племени саар терпеливо ждал возле столь же древнего верблюда. Визирь закутал Назин в темный плащ из верблюжьей шерсти и усадил в старое седло.

Городские ворота с восходом солнца открылись, и сквозь них хлынули жители пустыни: одни приходили в город продавать свои товары, другие возвращались в обширную дикую пустыню. Это были пилигримы и мелкие чиновники, купцы и путники. Среди уходящих были и два всадника на старом верблюде. Ничто в них не способно было привлечь внимание или вызвать зависть. Назин казалась внучкой старика. Под мешковатым плащом, скрывавшим все тело и голову, трудно было определить ее пол. Они направились к пальмовым рощам, и никто из стражников у ворот даже не взглянул на них.

Незадолго до полудня путники заметили на голом утесе козопаса. Под ним среди камней разбредалось стадо из десятка пестрых коз; они жевали высохший соляной куст. Сам он наигрывал на тростниковой флейте печальную мелодию. Старик остановил верблюда и стал тыкать его в шею бодилом, пока верблюд протестующе не вздохнул и не опустился на колени. Назин соскользнула с его спины и легко побежала по камням, отбросив капюшон плаща.

Подбежав к козопасу, она простерлась перед ним и поцеловала край его одеяния.

– Великий шейх бин-Шибам, отец всего моего племени, пусть Аллах усладит каждый день твоей жизни ароматом цветов жасмина.

– Назин! Сядь, дитя. Даже в этой пустыне за нами могут наблюдать.

– Господин, мне нужно многое рассказать, – выпалила Назин. Глаза ее возбужденно сверкали. – Заян отправляет не меньше пятнадцати боевых дау!

– Назин, переведи дух и рассказывай медленно, но ничего не упускай, ни слова из того, что сказал тебе ференги Питерс.

Она говорила, а лицо бин-Шибама становилось все более озабоченным. Маленькая Назин обладала прекрасной памятью и сумела вытянуть из Питерса даже самые несущественные подробности. И теперь без всяких усилий называла количество людей и имена капитанов, чьи корабли понесут этих людей на юг. Она назвала точную дату отплытия и какова будет в это время высота прилива; назвала дату, в которую Заян рассчитывал прибыть в залив Рождества. Когда она умолкла, солнце уже начало клониться к закату. Но у бин-Шибама нашелся еще по меньшей мере один вопрос:

– Скажи, Назин, Заян аль-Дин назвал имя командира экспедиции? Это будет Кадем ибн-Абубакер или его друг ференги Котс?

– Великий шейх, Кадем ибн-Абубакер командует всеми кораблями, а ференги Котс – солдатами, которые сойдут на берег. Но Заян аль-Дин сам отплывет с флотом и примет на себя верховное командование.

– Ты уверена, дитя? – спросил бин-Шибам. Это казалось слишком большой удачей.

– Уверена. Он объявил об этом на военном совете, и вот его точные слова, как их мне передал Питерс: «Пока жив аль-Салил, мой трон никогда не будет в безопасности. Я хочу быть там в день его смерти и омыть руки в крови его сердца. Только тогда я поверю, что он мертв».

– Как сказала мне твоя мать, Назин, в борьбе с тираном ты стоишь пятнадцати воинов.

Назин застенчиво опустила голову.

– Что моя мать, о великий шейх?

– Как я обещал, о ней хорошо заботятся. Она просила передать тебе, как сильно она тебя любит и гордится тем, что ты делаешь.

Темные глаза Назин блеснули от удовольствия.

– Скажи моей матери, что я каждый день молюсь о ней.

Мать Назин ослепла: мухи отложили яйца под ее веками, и черви выели ей глазные яблоки. Без Назин ее давно бы бросили, потому что жизнь в пустыне безжалостна. Но теперь она жила под личной защитой шейха бин-Шибама.

Бин-Шибам смотрел, как девушка спускается по холму и садится на верблюда позади всадника. Он не чувствовал угрызений совести из-за того, что просил ее делать. Когда все будет кончено, когда аль-Салил снова воссядет на Слоновый трон, он найдет ей хорошего мужа. Если она захочет.

Бин-Шибам улыбнулся и покачал головой. Он чувствовал, что она одна из тех женщин, что обладают природной склонностью и способностями к такому занятию. В глубине души он знал, что она никогда не откажется от треволнений города ради строгой, аскетической жизни племени. Такая женщина не будет покорно подчиняться мужу.

– Малышка сама в состоянии позаботиться о сотне мужчин. Может, мне просто и дальше заботиться о ее матери, а ее предоставить судьбе? Иди с миром, маленькая Назин, и будь счастлива, – прошептал он вслед исчезающему в лиловой дымке уходящего дня верблюду с двумя всадниками. Потом свистнул, и немного погодя из укрытия в скалах появился настоящий козопас. Он склонился перед бин-Шибамом и поцеловал его ноги в сандалиях. Бин-Шибам сбросил потрепанную накидку и вернул ее пастуху.

– Ты ничего не слышал. Ты ничего не видел, – сказал он.

– Я глух, слеп и нем, – согласился козопас. Бин-Шибам дал ему монету, и тот заплакал от благодарности.

Бин-Шибам пересек гребень и спустился туда, где оставил своего верблюда. Он сел верхом, повернул верблюда на юг и без остановки ехал всю ночь и весь следующий день. В пути он ел сухие финики и пил густое свернувшееся верблюжье молоко из меха, прикрепленного к седлу. Он даже молился в пути.

Вечером он почувствовал соленый запах моря. По-прежнему не останавливаясь, он ехал всю ночь. На рассвете перед ним бесконечным серебряным ковром простерся океан. С холмов бин-Шибам увидел стоящую у берега фелуку. Ее капитан – Тасуз – много раз доказывал свою верность. Он послал к берегу за бин-Шибамом маленькую шлюпку.

Бин-Шибам принес с собой все необходимое для письма. Он, скрестив ноги, сел на палубе и записал все, что рассказала Назин. Закончил он так: «Ваше величество, да дарует тебе Аллах победу и славу. Я со всеми племенами буду ждать твоего славного возвращения».

К тому времени как он дописал, день почти кончился. Бин-Шибам передал свиток Тасузу.

– Вручишь его только самому калифу аль-Салилу. Отдай жизнь, но не отдавай свиток никому другому, – приказал он.

Тасуз не умеет ни читать, ни писать: у него свиток в безопасности. Он уже получил подробные указания, как доплыть к заливу Рождества. Как у многих неграмотных, у него была безупречная память. Он не забудет ни одной подробности.

– Иди с Богом, и да наполнит Он твои паруса своим священным дыханием, – отпустил его бин-Шибам.

– Оставайся с Богом, и пусть ангелы раскроют над тобой свои крылья, великий шейх, – ответил Тасуз.

Сто три дня спустя Тасуз увидел белые, похожие на спины китов утесы, описанные в его навигационных указаниях, повернул в залив и узнал три корабля, которые раньше видел в гавани Маската.

В столовой собралась вся семья Кортни. Это было самое большое помещение в главном здании форта, и большинство проводило здесь свободное время. Саре потребовалось четыре года, чтобы создать впечатление домашнего уюта. Пол и всю мебель плотники с любовью изготовили из местной древесины разных пород, отполированной и натертой пчелиным воском до мягкого блеска. Женщины вышили подушки и набили их диким капоком. Пол покрыли выделанными звериными шкурами. Стены украсили картинами в рамах; большинство картин нарисовали Сара и Луиза, хотя Верити за короткое время значительно обогатила галерею. На видном месте у стены стоял клавесин Сары, и теперь, когда вернулись Дориан и Мансур, семейный хор снова набрал силу.

Но сегодня было не до пения. Всех заботили гораздо более серьезные дела. Все молчали и напряженно слушали, как Верити переводит на английский язык длинный подробный доклад, привезенный Тасузом от бин-Шибама с севера. Только одного члена семьи не заинтересовало это сообщение.

Джорджу Кортни было почти три года, он был чрезвычайно подвижен и разговорчив, отлично сознавал свои потребности и желания и не стеснялся о них заявлять. Он бегал вокруг стола, показывая из-под нижней сорочки, которая была его единственной одеждой, пухлые ягодицы. Впереди, как маленький белый червь, свисал необрезанный пенис. Джордж привык к тому, что все, начиная от последнего черного слуги и до богоподобного существа, дедушки Тома, уделяют ему самое полное внимание.

– Верити! – повелительно потянул он Верити за юбку. Ему все еще было трудно произносить ее имя. – Говори со мной тоже!

Верити запнулась. Джорджа нелегко умиротворить. Она перестала читать перечень людей, кораблей и пушек и посмотрела на мальчика. У него золотые волосы матери и зеленые глаза отца. Он так похож на ангела, что у нее сжимается сердце и пробуждаются инстинкты, о существовании которых она начала подозревать только недавно.

– Потом расскажу тебе сказку, – пообещала она.

– Нет! Сейчас! – сказал Джордж.

– Не приставай! – сказал Джим.

– Джордж, малыш, иди к маме, – позвала Луиза.

Джордж не обратил внимания на родителей.

– Сейчас, Верити, сейчас! – произнес он еще громче.

Сара сунула руку в карман передника и достала печенье. Показала мальчику под столом. На какое-то время Джордж потерял интерес к Верити, опустился на четвереньки и между ногами под столом метнулся к руке бабушки за взяткой.

– У тебя замечательный способ воспитания детей, – улыбнулся ей Том. – Просто надо избаловать их до невозможности.

– Научилась, обращаясь с тобой, – едко ответила Сара. – Потому что ты – большой ребенок.

– Нельзя ли хоть ненадолго прекратить перебранку? – спросил Дориан. – Вы хуже детей. Речь идет об империи, опасность грозит нам всем, а вы играете в преданных деда и бабку.

Верити продолжила читать с того места, на котором остановилась, и все снова посерьезнели. Наконец она дошла до заключительного приветствия бин-Шибама: «Да дарует тебе Аллах победу и славу. Я со всеми племенами буду ждать твоего славного возвращения».

Первым молчание нарушил Том.

– Можно ли доверять этому парню? Откуда он узнал так много?

– Да, брат, ему можно доверять, – ответил Дориан. – Не знаю, как он все это разведал, но если бин-Шибам говорит, что это так, значит, это правда.

– В таком случае мы не можем оставаться здесь и дожидаться нападения превосходящего флота военных дау, набитых закаленными в боях оманскими воинами. Придется уходить.

– Даже не думай об этом, Том Кортни, – сказала Сара. – Я всю замужнюю жизнь провела в переездах. Здесь мой дом. И даже эта тварь Заян аль-Дин не выгонит меня отсюда. Я остаюсь.

– Женщина, ты хоть раз в жизни можешь прислушаться к голосу рассудка?

– Терпеть не могу принимать чью-либо сторону в семейных спорах, – Дориан вынул трубку изо рта и ласково всем улыбнулся, – но Сара права. Мы никогда не сможем убежать так далеко, чтобы уйти от гнева Заяна и его людей. Их вражда преодолеет все океаны и континенты.

Том мрачно нахмурился и потянул себя за ухо. Потом вздохнул:

– Может, ты и прав, Дорри. Их ненависть к нашей семье заходит очень далеко. Рано или поздно нам придется столкнуться с ними.

– Но такой возможности, как сейчас, у нас никогда не будет, – продолжал Дориан. – Бин-Шибам сообщил нам весь боевой план Заяна аль-Дина. Заяну придется сражаться с нами на нашей территории. Когда его солдаты высадятся, это будет конец пути в две тысячи лиг. У него останутся только те лошади, которые вынесут тяготы путешествия. С другой стороны, мы будем готовы, наши люди отдохнут, будут хорошо вооружены и снабжены лошадьми. – Дориан положил руку на плечо Тому. – Поверь, брат, это наш лучший и, вероятно, вообще единственный шанс.

– Ты рассуждаешь как воин, – признал Том, – а я как купец. Передаю тебе командование. Все остальные: Джим и Луиза, Мансур и Верити – будут исполнять твои приказы. Хотел бы то же самое сказать о своей дорогой жене, но следование приказам никогда не было одной из ее сильных сторон.

– Хорошо, Том, я принимаю на себя эту обязанность. У нас мало времени для подготовки, – сказал Дориан, – нужно использовать каждую минуту. Первая моя задача – осмотреть поле боя, определить места, где мы сильней и где слабей.

Том одобрительно кивнул. Ему понравилось, как быстро Дориан взял в свои руки бразды правления.

– Давай, брат. Мы все тебя слушаем.

Дориан заговорил, пуская клубы дыма.

– От бин-Шибама мы знаем, что когда Заян приведет свои корабли в лагуну и начнет обстрел форта, это будет отвлекающий маневр. Главные силы под командованием Котса высадятся на побережье и попробуют окружить нас и помешать уйти в глубину материка. Прежде всего нужно определить наиболее вероятное место, где высадится Котс, и понять, по какому маршруту он двинется к крепости.

На следующий день Дориан и Том поднялись на борт «Мести» и направились на север вдоль берега Африки. Они стояли у столика с картами, глядя на уходящий назад берег и вспоминая все, что знали об отдельных местах.

– Котс должен высадиться как можно ближе к форту. Каждая лишняя миля, которую ему предстоит преодолеть, десятикратно осложняет его положение, – говорил Дориан.

Берег опасный и коварный: крутые склоны и скалистые площадки захлестывает прилив, они открыты для неожиданных ураганов. Залив Рождества – почти единственная безопасная гавань на сотни миль. Другое возможное место – устье большой реки, впадающей в океан всего несколькими милями севернее залива Рождества. Местные племена называют эту реку Умгени. Большие военные дау не смогут преодолеть отмели у входа в устье, но более мелкие суда – легко.

– Вот где высадится Котс, – уверенно сказал Дориан. – Он за несколько часов сможет переправить на берег в шлюпках пятьсот человек.

Том кивнул.

– Однако когда они окажутся на берегу, им, чтобы добраться до форта, придется преодолеть еще много миль по пересеченной местности.

– Нам следует самим определить, насколько пересечена эта местность, – сказал Дориан и приказал повернуть «Месть». Они поплыли на юг, держась к берегу так близко, как позволяли ветер и течения, и разглядывали местность в подзорные трубы.

Вдоль всего берега тянулся сплошной пляж – коричневые пески, избиваемые постоянным прибоем.

– Если они вздумают пойти по пляжу и нести с собой оружие, снаряжение и припасы, им будет трудно передвигаться по глубокому песку, – заметил Том. – Больше того, здесь они будут уязвимы для огня наших корабельных пушек.

– Вдобавок, если Котс намерен застать нас врасплох, он никогда не пошлет солдат по открытому берегу. Он знает, что мы сразу заметим такой большой отряд. Он пойдет в глубине местности, – решил Дориан. – Скажи-ка, брат! Лес над берегом кажется непроходимым. Это действительно так?

– Он густой, но пройти можно, – ответил Том. – К тому же здесь много болот и болотистых мест. Буш населен буйволами и носорогами, а болота кишат крокодилами. Однако чуть выше на гребне хребта, идущего параллельно берегу, есть звериные тропы – примерно в двух кабельтовых от берега. Там во все времена года сухо, и прилив туда не доходит.

– Тогда мы должны побывать там и отметить эти тропы, – сказал Дориан, и они вернулись в залив. На следующее утро в сопровождении Джима и Мансура они верхом отправились по пляжу к устью реки Умгени.

– Путь легкий. – Мансур достал из кармана часы. – Мы прошли его меньше чем за три часа.

– Может и так. Но неприятель будет передвигаться пешком, а не верхом, – заметил Джим, – и останется в пределах досягаемости пушек с наших кораблей.

– Да, – согласился Дориан. – Мы с Томом уже решили, что они пойдут дальше от берега. Теперь нужно осмотреть этот маршрут.

По южному берегу реки Умгени они с милю проехали вверх по течению; здесь начинались холмы, берега становились крутыми и высокими, так что даже небольшому отряду двигаться было трудно.

– Нет, так далеко вглубь они не уйдут. Им нужно будет как можно быстрее добраться до форта. И придется идти прибрежными болотами, – решил Дориан.

Всадники повернули обратно, и Джим показал начало невысокого прохода через болота. Деревья вдоль прохода были выше окружающего леса. Всадники поехали от реки к ним. Почти сразу лошади погрузились в черную грязь мангровых болот. Пришлось спешиться и вести их, пока не добрались до более твердой поверхности. Но даже здесь под невинной зеленой ряской таились опасные грязевые ямы. Заросли были такие густые, что лошади не могли пройти. Кривые стволы старых молочных деревьев росли неровными рядами, их ветви свисали и переплетались с кустами аматимгулы, чьи шипы прокалывали подошву обуви и причиняли глубокие болезненные раны.

Пришлось идти по звериной тропе, которая зигзагами пересекала джунгли; впрочем, эта тропа была всего-навсего узким туннелем в растительности, протоптанным буйволами и носорогами. Колючая крыша туннеля нависала так низко, что всадникам опять пришлось спешиться и вести лошадей. Но все равно приходилось нагибаться, и шипы царапали седла, прокалывая кожу. С болота черным облаком поднимались москиты и комары-дергуны, они облепляли потные лица, заползали в уши и ноздри.

– Когда Кадем и Котс разрабатывали свой план действий, они не пробовали здесь пройти.

Том снял шляпу и вытер лицо и блестящую лысину.

– Мы заставим их дорого платить за каждый пройденный ярд, – сказал Джим. С тех пор как они покинули берег, Джим молчал. – Здесь возможно только тесное взаимодействие, бок о бок. И у луков и копий преимущество перед мушкетами и пушками.

– Луки и копья? – с неожиданным интересом переспросил Дориан. – Кто же пустит их в ход?

– Мой добрый друг и брат по крови и войне король Бешвайо и его кровожадные дикари, – гордо ответил Джим.

– Расскажи мне о нем, – приказал Дориан.

– Это долгая история, дядя. Подождет, пока мы не вернемся в форт. Если, конечно, найдем дорогу через эти адские заросли.

Вечером, после ужина, семья осталась в столовой. Сара стояла за креслом Тома, обняв его за плечи. Время от времени она массировала ему лысину, искусанную комарами. Когда она это делала, Том от удовольствия закрывал глаза. На другом конце стола сидел Дориан, между Мансуром и кальяном.

Верити никогда не представляла себя в домашней обстановке, но с приезда в форт Предзнаменования находила глубокое удовлетворение в домашних делах и заботах о Мансуре. Они с Луизой, во всех отношениях абсолютно разные, с первой же встречи подружились. Теперь они неслышно ходили по большой комнате, убирали посуду, подавали мужчинам бесконечные чашки кофе, время от времени присаживались, слушали их разговор и иногда высказывали свое мнение. Это время дня нравилось им больше всего.

– Расскажи мне о Бешвайо, – настойчиво повторил Дориан. Джим рассмеялся.

– Ага! Ты не забыл. – Он подхватил с пола сына и усадил к себе на колени. – Хватит на сегодня шума, мальчик. Сейчас я буду рассказывать историю.

– Историю! – повторил Джордж и мгновенно затих. Он положил голову на плечо отца и сунул палец в рот.

– После того как вы с Мансуром уплыли на «Мести» и «Духе», мы с Луизой нагрузили свои фургоны и отправились в глушь – в поисках слонов и племен, с которыми можно было бы торговать.

– По словам Джима получается, что я отправилась добровольно, – возразила Луиза.

– Послушай, Ежик, будь честна. Ты не меньше меня полюбила странствия. – Джим улыбнулся. – Но позволь мне продолжить. Я знал, что с севера идет много больше военных отрядов нгуни в сопровождении скота.

– Как ты узнал? – спросил Дориан.

– Мне рассказал Инкунзи, и я послал Бакката на север читать следы.

– Бакката я, конечно, хорошо знаю. Но кто такой Инкунзи? Я лишь смутно припоминаю это имя.

– Тогда позволь напомнить тебе, дядя. Инкунзи был главным пастухом королевы Манатаси. Когда я захватил ее скот, он перешел ко мне, чтобы не расставаться с любимыми животными.

– Конечно. Как я мог забыть! Замечательная история, Джим, мой мальчик!

– Инкунзи и Баккат провели нас в глубь местности, чтобы мы могли найти племена нгуни. Некоторые оказались враждебными и опасными, как ядовитая кобра или лев-людоед. Должен сознаться, у нас было с ними несколько столкновений. Потом мы встретились с Бешвайо.

– Где ты его нашел?

– Примерно в двухстах лигах к северо-западу отсюда, – объяснил Джим. – Он вел свое племя и скот вниз по откосу. Наша встреча прошла при самых благоприятных обстоятельствах. Я как раз отыскал трех больших самцов слонов. Но я не знал, что за этими же слонами следит с вершины холма Бешвайо. Раньше он никогда не видел ни всадников, ни мушкеты. Для меня охота была очень удачной. Я смог выгнать слонов из густых зарослей на открытую травянистую равнину. И застрелил их одного за другим, а Баккат перезаряжал ружья и подавал их мне. Проскакав две мили галопом на Драмфайре, я смог убить всех трех. Бешвайо из своего укрытия наблюдал за этим. Позже он сказал мне, что собирался напасть на наши фургоны и всех перебить, но, увидев, как я скачу верхом и стреляю, передумал. Откровенный мошенник этот король Бешвайо.

– На самом деле он настоящее чудовище, – поправила Джима Луиза. – Поэтому они с Джимом так легко поладили.

– Неправда, – усмехнулся Джим. – Не я его очаровал, а Луиза. Он никогда не видел таких волос или такого щенка, как тот, что она родила. Бешвайо любит скот и сыновей.

Оба ласково посмотрели на мальчика, сидевшего на коленях у отца. Джордж не выдержал испытания. Тепло отцовского тела и его голос оказались мощным снотворным, и мальчик крепко уснул.

– К этому времени я достаточно научился от Инкунзи языку нгуни и мог беседовать с Бешвайо. Отказавшись от своих воинственных намерений и запретив своим воинам нападать на фургоны, король разбил поблизости от нас свой крааль, и мы несколько недель прожили рядом. Я показал ему ткани, стеклянный бисер, зеркала и все наши обычные товары. Все это ему понравилось, но он побаивался лошадей. Я как ни старался, не смог уговорить его сесть верхом. Бешвайо не знает страха, но к лошадям это не относится. Однако его чрезвычайно заинтересовало огнестрельное оружие, и он всякий раз просил продемонстрировать его возможности, как будто после охоты на слонов в этом была нужда.

Луиза хотела взять Джорджа с отцовских колен и отнести в кровать, но стоило ей к нему прикоснуться, как он проснулся и возмущенно заорал. Потребовалось несколько минут и усилия всей семьи, чтобы успокоить его настолько, чтобы Джим смог продолжать.

– Когда мы узнали друг друга лучше, Бешвайо признался, что у него нелады с другим племенем нгуни, которое называется амахин. Эти амахины, коварные бессовестные негодяи, совершили непростительный грех, похитив у Бешвайо несколько сотен голов скота. Грех усугубился тем, что при похищении они убили десяток пастухов Бешвайо, среди которых были два его сына. Бешвайо еще не сумел отомстить за смерть сыновей и вернуть скот, потому что враги укрылись в неприступной природной крепости, образовавшейся за века в результате выветривания на каменистом склоне большого континентального откоса. Бешвайо предложил мне двести голов отборного скота, если я помогу ему захватить эту крепость. Я ответил, что считаю его своим другом и рад буду сражаться с ним рядом без оплаты.

– Никакой платы, кроме исключительного права на торговлю с его племенем, – улыбнулась Луиза, – и права охотиться на слонов на территории племени, и договора о вечной дружбе.

– Возможно, мне следовало упомянуть, что небольшую плату я рассчитывал получить, – согласился Джим, – но не будем придираться. Я взял Смоллбоя, Мунту и прочих, и мы вместе с Бешвайо отправились к логову амахинов. Крепость представляла собой скальный массив, отделенный от основного откоса крутыми утесами. Единственный доступ туда давала узкая каменная перемычка такой ширины, что пройти по ней в ряд могли всего четыре человека. На дальнем конце этой перемычки амахины с высоты могли забросать нападающих камнями и отравленными стрелами. Там уже погибло больше ста лучших воинов Бешвайо, от стрел или с разбитым камнями черепом. Я нашел на откосе место, откуда мы могли бы стрелять по защитникам. Амахины оказались доблестными воинами. Пули из наших мушкетов, конечно, умерили их задор; тем не менее они сметали нападающих, едва те показывались на перемычке.

– Я уверен, что такой великий военный гений, как ты, к тому времени уже нашел решение, – рассмеялся Мансур.

– Вовсе нет, брат. Я оказался в тупике и сделал то, что мы всегда делаем в таких случаях. Я послал за женой.

Все три женщины встретили его шутку аплодисментами и громким смехом; Джордж проснулся и добавил свой голос к общему шуму. Луиза взяла его на руки, помогла найти палец, и он снова погрузился в забвение.

– Я никогда не слышал о римской «черепахе», пока Луиза мне не рассказала. Хотя у многих людей Бешвайо были с собой щиты из сыромятной кожи, сам король считал их использование трусостью. Каждый воин сражался отдельно, а не как часть общего формирования, и в миг величайшей опасности отбрасывал щит и кидался на врага, полагаясь на силу своего натиска и устрашающую внешность. Вначале Бешвайо возмутила трусливая тактика, которую мы предложили. По его мнению, только женщины прячутся за щитами. Однако он отчаянно хотел отомстить за сыновей и вернуть украденный скот. Его люди быстро научились смыкать щиты и держать их над головами, образуя защиту – оборонительный «черепаший» щит. Мои люди продолжали поливать амахинов огнем, а воины Бешвайо под защитой «черепахи» вступили на мост. Как только они закрепились на противоположной стороне, мы проскакали верхом, стреляя на ходу. Амахины никогда раньше не видели лошадей и не сталкивались с кавалерией, но силу огнестрельного оружия уже знали. Тем амахинским воинам, которые не хотели прыгать со скалы, помогали воины Бешвайо.

– Вам будет приятно узнать, что женщины амахинов не последовали примеру мужчин. Они оставались с детьми и вскоре после окончания битвы почти все нашли мужей среди людей Бешвайо, – сказала Луиза Саре и Верити.

– Разумные женщины, – сказала Сара, погладив Тома по голове. – Я бы поступила так же.

Том подмигнул Джиму.

– Не слушай мать. У нее доброе сердце. Жаль только, что язык не такой. Продолжай свой рассказ, парень. Я его уже слышал, но приятно послушать еще раз.

– Это был очень благоприятный день для всех участников битвы, кроме амахинов, – продолжил Джим. – Если не считать животных, которых амахины успели убить и съесть, мы вернули весь украденный скот, и король был в восторге. Мы с ним разделили кружку пива из одного горшка, после того как разбавили пиво своей смешанной кровью. Теперь мы братья по воинской крови. Мои враги – его враги.

– Теперь, выслушав твой рассказ, я не сомневаюсь, что оборону болот между рекой и фортом следует поручить тебе и твоему кровному брату Бешвайо, – сказал Дориан. – И да поможет Господь Эрминиусу Котсу, когда он попытается там пройти.

– Как только фургоны будут готовы, я отправлюсь на поиски Бешвайо, чтобы заручиться поддержкой его и его воинов, – сказал Джим.

– Надеюсь, муж мой, ты не собираешься держать меня здесь, пока сам будешь бродить в голубой дали? – ласково спросила Луиза.

– Как ты могла так плохо обо мне подумать! К тому же в краале Бешвайо меня ждет холодный прием, если со мной не будет тебя и Джорджа.

Баккат отправился в холмы за Инкунзи. Главный пастух со своим помощником и стадами бродил повсюду. И никто, кроме маленького бушмена, не мог бы его отыскать. Тем временем Смоллбой смазал втулки колес фургонов и привел быков. Через пять дней в форт явился Инкунзи с пятью десятками воинов, и все было готово к выступлению.

Остальные члены семьи стояли на ограждающей стене и смотрели, как караван фургонов уходит в холмы. Луиза и Джим ехали впереди на Драмфайре и Трухарт. Джордж сидел на спине отца в кожаной петле. Он махал маленькими пухлыми ручками и кричал:

– До свидания, дедушка! До свидания, бабушка! До свидания, дядя Доуи! До свидания, Маник и Верити! – Его светлые кудри вздрагивали в такт шагу жеребца. – Не плачь, бабушка! Джорджи скоро вернется.

– Ты слышала своего внука? – сказал Том. – Перестань нюнить, женщина!

– Вот еще придумал! – ответила Сара. – Просто мошка в глаз попала.

Бин-Шибам в своем сообщении предупредил Дориана, что Заян намерен отплыть из Маската, как только юго-восточный ветер куси повернет и станет каскази, северо-восточным; этот ветер и понесет флот по океану. До смены ветров оставалось всего несколько недель. Но тревожные признаки уже появились. В свои гнездовья у подножия утесов прилетели огромные стаи чернокрылых чаек. Они предвещали раннюю смену сезонов. И, насколько понимал Дориан, Заян уже мог быть в море.

Дориан и Мансур послали за капитанами кораблей. Они вместе принялись изучать карту. Тасуз, хоть и неграмотный, хорошо понимал очертания островов, материкового побережья и стрелки, показывающие направление ветров и течений: все это давно определяло его жизнь.

– Вначале, когда враг покинет Оман, он будет держаться подальше от берега, чтобы использовать ветер каскази и Мозамбикское течение, – уверенно говорил Дориан. – Потребовался бы очень большой флот, чтобы отыскать эти дау на таком огромном водном пространстве. – Он провел рукой по карте. – Единственное место, где их можно подстеречь, – вот здесь. – Он показал на южную оконечность рыбообразного острова Мадагаскар. – Флоту Заяна придется пройти через узкий пролив между островом и материком, как песок проходит «шейку» в песочных часах. Будете караулить узкие места. Ваши три корабля могут покрыть весь пролив: такое большое количество военных кораблей растянется на много миль. Вы также сможете воспользоваться помощью местных рыбаков для наблюдения за врагом.

– Обнаружив флот, мы должны на него напасть? – спросил Батула, и Дориан рассмеялся.

– Я знаю, тебе бы это понравилось, старый шайтан, но вы будете держаться за горизонтом и постараетесь, чтобы враг вас не заметил. Заян не должен знать, что нам известно о его приближении. Увидев флот, вы бросаете все и возвращаетесь сюда так быстро, как вас принесет ветер.

– А что будет делать «Арктур»? – раздраженно спросил Рубиновый Корниш. – Я тоже должен играть роль сторожевого пса?

– Я не забыл о вас, капитан Корниш. Ваш корабль самый сильный, но не такой быстрый, как «Месть», «Дух» и даже маленькая фелука Тасуза. Вы останетесь здесь, в заливе, но будьте уверены: когда придет время, у вас будет много работы. – Корниш успокоился, а Дориан продолжил: – Теперь я хочу обсудить, что делать, когда враг покажется здесь.

Остаток дня и почти всю ночь они совещались, перебирая все мыслимые возможности.

– Наш флот так мал, а враг так многочислен, что успех будет целиком зависеть от согласованности действий наших кораблей. Ночью я буду пользоваться сигнальными фонарями, а днем дымом и китайскими ракетами. Я составил перечень сигналов, которыми мы будем пользоваться; список на арабском языке для Батулы и Кумры приготовила мисс Верити.

На рассвете три маленьких корабля: «Месть», «Дух» и фелука Тасуза, воспользовавшись отливом и ветром с суши, вышли из залива, и на якоре под защитой пушек форта остался только «Арктур».

Бешвайо переместил свой крааль на пятьдесят миль ниже по течению, но Баккат без труда привел караван прямо к нему, потому что от крааля во все стороны расходились следы людей и скота, а сам король Бешвайо, как паук, сидел в центре этой паутины. Волнистые равнины, поросшие сочной травой, по которым проезжали фургоны, пестрели многочисленными стадами.

Их охраняли отряды королевских воинов. Многие вместе с Джимом сражались против амахинов. Все знали, что Бешвайо сделал Джима своим кровным братом, и потому приветствовали его с воодушевлением. От каждого отряда отделялись по пятьдесят человек и присоединялись к сопровождению каравана, движущегося к королевскому краалю. Лучшие бегуны отправились вперед известить короля.

Поэтому, когда фургоны перевалили через последний хребет и их обитатели увидели долину, в которой расположился крааль короля, Джима сопровождало больше пятисот человек. Крааль представлял собой огромный круг, разделенный внутренними кольцами, как мишень лучника. Джим решил, что даже Драмфайру понадобится не менее получаса, чтобы обежать весь этот поселок.

Крааль окружала высокая ограда, а в его центре располагался большой загон, который мог вместить все королевские стада. Бешвайо любил жить рядом со своим скотом; к тому же он объяснил Джиму, что внутренний загон служит еще и ловушкой для насекомых. Мухи откладывают яйца в свежий навоз, но животные топчут этот навоз, и потому личинки погибают.

Внешние кольца крааля были уставлены множеством просторных хижин, в которых жили придворные. Телохранители короля располагались в хижинах меньшего размера. Хижины многочисленных королевских жен были окружены дополнительной колючей изгородью. На отдельной площадке стояли пятьдесят сложных сооружений индун, советников Бешвайо, его военачальников и членов их семей.

Все эти хижины казались карлицами по сравнению с королевским дворцом. Назвать его хижиной язык не поворачивался. Дворец был высотой с английскую сельскую церковь, и казалось невероятным, что такую постройку могли возвести из веток и тростника так, что она не завалилась. Каждая отдельная тростинка была специально подобрана мастерами-строителями. По форме дворец представлял собой правильное полушарие.

– Похоже на яйцо птицы Рух! – воскликнула Луиза. – Посмотрите, как оно блестит на солнце.

– А что такое Рух, мама? – спросил Джордж из-за спины отца. – Разве это не то же самое, что плюх?

Такую форму вопросов в виде отрицания он усвоил у деда и придерживался ее, несмотря на все запреты.

– Рух – это огромная знаменитая птица, – ответила Луиза.

– А можно мне такую?

– Спроси отца.

Луиза ласково улыбнулась Джиму.

Джим состроил строгую мину.

– Спасибо, Ежик. Теперь мне не знать покоя целый месяц.

Чтобы отвлечь Джорджа, он коснулся пятками Драмфайра, и они вскачь пустились с последнего холма. Сопровождающие воины запели гимн, прославляя короля. Их глубокие низкие голоса звучали мелодично, поражая своим величием.

Длинная колонна людей, лошадей и фургонов двинулась по золотой траве. Воины держали строгое равнение. Их головные уборы дружно раскачивались; у каждого отряда был собственный тотем: цапля, стервятник, орел, сова, и они носили перья своего клана. На предплечьях почетный знак – коровьи хвосты, которыми Бешвайо награждал воина, убившего в битве врага. У воинов каждого отряда одинаковые щиты: черные, красные, пятнистые; были и отряды с чисто белыми щитами. Приближаясь к краалю по просторной площади, воины били в щиты ассегаями. В конце площади на резном стуле черного дерева восседала внушительная фигура Бешвайо. Король, совершенно голый, демонстрировал всему миру размер своего мужского достоинства, который значительно превосходил тот же орган подданных. Кожа короля, смазанная жиром, блестела на солнце, как маяк. За ним стояли командиры отрядов, индуны с кольцами волос на бритых головах – свидетельствами их власти, – колдуны и жены короля.

Джим натянул поводья и выстрелил в воздух. Бешвайо нравился такой салют, и он громогласно захохотал.

– Я тебя вижу, Сомойя, брат мой! – крикнул он, и его голос преодолел триста ярдов площади.

– Я тебя вижу, большой черный бык! – крикнул в ответ Джим и пустил Драмфайра галопом. Луиза поскакала рядом. Бешвайо радостно захлопал, глядя на бег лошадей. Джордж за спиной отца брыкался и пытался вырваться на свободу.

– Беши! – кричал он. – Мой Беши!

– Лучше отпусти его, – крикнула Луиза, – пока он не поранился.

Джим резко осадил жеребца, так что тот присел на задних ногах, одной рукой достал из петли ребенка и, наклонившись в седле, опустил его на землю. Джордж понесся к Большому Черному Быку Земли и Черной Туче Неба.

Король Бешвайо встретил его на полпути, подхватил и бросил высоко в воздух. Луиза ахнула и в ужасе закрыла глаза, но Джордж радостно засмеялся: король подхватил его, прежде чем он упал на землю, и прочно усадил на блестящее черное плечо.

Этим вечером король Бешвайо забил пятьдесят жирных быков, и все пировали и пили пенящееся пиво из больших глиняных горшков. Джим и Бешвайо смеялись, хвастали и рассказывали друг другу о своих подвигах и достижениях.

– Расскажи о Манатаси! – попросил Бешвайо Джима. – Расскажи, как ты ее убил. Как ее голова полетела в воздухе, как птица.

И он продемонстрировал это взмахом рук.

Это была любимая история Бешвайо, и Луиза слышала ее много раз, поэтому она попросила извинить ее: ей надо исполнять свои материнские обязанности. И понесла слабо протестующего Джорджа в кроватку спать.

Бешвайо слушал рассказ Джима о битве с еще большим удовольствием, чем в первый раз.

– Хотел бы я встретиться с этой могучей черной коровой, – сказал он, когда рассказ закончился, – и поместить бы ей в живот сына. Представляешь, какой получился бы воин – с такими родителями?

– Но тогда тебе пришлось бы жить с Манатаси, с этой бешеной львицей.

– Нет, Сомойя. После того как она дала бы мне сына, я заставил бы ее голову лететь еще выше, чем ты.

Он расхохотался и сунул в руки Джиму новый горшок с пивом.

Когда наконец Джим вернулся в свой фургон, Луизе пришлось помогать ему забраться через клапан. Он упал на тюфяк, и она разула его. На следующее утро потребовались две чашки крепкого кофе, прежде чем Джим с сомнением сказал, что, если она будет хорошо о нем заботиться, он переживет этот день.

– Надеюсь, мой дорогой супруг, потому что я уверена: ты помнишь, что король пригласил тебя сегодня посетить праздник первых цветов, – сказала Луиза, и Джим застонал.

– Бешвайо выпил вдвое больше этого дьявольского варева. Как ты думаешь, может, он отменит праздник?

– Нет, – с ангельской улыбкой ответила Луиза. – Едва ли: иначе он не прислал бы за нами своих индун.

Джима и Луизу отвели на площадь. Та была заполнена рядами молодых воинов в ярких перьях и юбочках из звериных шкур. Воины сидели на своих щитах молча и неподвижно, как статуи из антрацита. У входа в крааль рядом с пустым стулом короля поставили резные стулья для Джима и Луизы. За ними двойным рядом сидели жены короля. Большинство – красивые молодые женщины, почти все на разных стадиях беременности: от легкого вздутия живота до полного расцвета, с выпяченными пупками и разбухшими от изобилия молока грудями. Женщины обменивались с Луизой понимающими улыбками, глядя на проделки золотоволосого Джорджа; глаза их наполнялись слезами от силы материнского чувства.

Луиза вздохнула и прислонилась к Джиму.

– Разве беременная женщина не становится особенно прекрасной? – простодушно спросила она.

Джим застонал.

– Ты выбрала не самое подходящее время соблазнять меня, – прошептал он. – По-твоему, одного Джорджа не достаточно и мир выдержит второго?

– Может, это будет девочка, – сказала Луиза.

– Похожая на тебя?

Несмотря на резь от яркого света, он шире раскрыл глаза.

– Очень возможно.

– Что ж, об этом стоит подумать, – признал Джим, и в это время со стороны крааля заревели рога – рога куду – и застучали барабаны. Воины мгновенно вскочили, и их голоса слились в громовом приветствии:

– Байете! Байете!

Из ворот ряд за рядом выходили королевские музыканты, приплясывая и раскачиваясь, качая своими сложными головными уборами, как танцующие журавли, топая так, что пыль до колен облепила их ноги. Но вот на полушаге они застыли, шевелились только перья их головных уборов.

Из ворот вышел король Бешвайо. На нем была простая набедренная повязка из коровьих хвостов, на руках и ногах – боевые погремушки. Голова выбрита, голый череп смазан смесью жира и красной охры. Шел он величественно и сверкал, как спустившийся на землю бог.

Дойдя до своего места, он так свирепо взглянул на подданных, что те в страхе отступили. Неожиданно король бросил копье, которое держал в руке, в воздух. Посланное мощными мышцами, копье взлетело на немыслимую высоту. Достигло зенита и по изящной параболе вернулось и вонзилось острием в пропеченную солнцем и утоптанную глину площади.

По-прежнему не слышалось ни звука, ни один мужчина, ни одна женщина не шевелились. Потом тишину нарушил один-единственный голос: сладкий и звонкий, он доносился от реки, протекавшей в конце площади. Вздох пронесся по рядам воинов, и все они повернули головы на этот звук.

На речном берегу показалась вереница юных девушек. Каждая держалась руками за бедра идущей впереди и точно повторяла ее движения. На девушках были только коротенькие юбочки из плетеной травы и венки из диких цветов на головах. Груди их были обнажены и смазаны маслом. Девушки продолжали подниматься со стороны реки, так что вскоре начало казаться, что это не отдельные молодые женщины, а одно большое гибкое извивающееся существо.

– Вот первые цветы племени, – негромко сказала Луиза. – Каждая из них впервые в жизни увидела свою луну, и теперь они созрели для брака.

Первая девушка допела куплет, и остальные хором подхватили припев. Голоса их вздымались и опускались, чистые до боли, разрывающие сердца слушателей. Цепочка танцующих девственниц приблизилась к рядам воинов и остановилась. Девушки повернулись лицом к воинам, и их песня изменилась. Ритм ускорился, как при любовном акте, а слова стали похотливыми и полными намеков.

– Остры ли ваши копья? – спрашивали девушки воинов. – Длинные ли у них древки? Можете ли вы вонзить их до самого нашего сердца? Польется ли кровь, когда вы извлечете свое копье из раны?

Потом девушки снова начали танцевать. Вначале они раскачивались, как высокая трава на ветру, запрокидывая головы, смеясь, блестя белыми зубами и сверкая глазами. Руками они сжимали свои груди, предлагая их воинам. Потом отступили и повернулись так резко, что юбочки из травы взвились и поднялись до самого пояса. Под юбочками ничего не было; девушки выщипали лобковые волосы, и стала отчетливо видна щель. Девушки, по-прежнему стоя спиной к воинам, низко наклонились, так что лбом коснулись коленей, и завертели бедрами.

К этому времени воины приплясывали, охваченные желанием. Они топали с такой силой, что земля под ногами у них тряслась. Они качали плечами, закатывали глаза, и пена выступила на их искривленных губах. Как спаривающиеся собаки, они высоко поднимали бедра, и их разбухшие половые члены торчали из прорезей в юбочках.

Неожиданно Бешвайо вскочил со стула, высоко подпрыгнул и приземлился на ноги, прямые и мощные, как древесные стволы.

– Довольно! – взревел он.

Воины, девушки, все, кто присутствовал на площади, упали на землю и лежали неподвижно, как мертвые; ни звука, ни движения, только ветер шевелил перья головных уборов и травяные юбочки, да слышалось тяжелое дыхание.

Бешвайо подошел к ряду девушек.

– Это мои лучшие телки, – взревел он. – Это богатство Бешвайо.

И посмотрел на девушек свирепым взглядом собственника.

– Они прекрасны и сильны. Они взрослые женщины. Они мои дочери. Из их горячих лон выйдут новые поколения воинов, которые завоюют весь мир, их сыновья пронесут мое имя до самого неба. Благодаря им мое имя будет жить вечно.

Он откинул голову и извлек из мощной бочкообразной груди звук, который эхом отразился от окрестных холмов:

– Бешвайо!

Никто не пошевелился, и после крика короля воцарилась тишина. Бешвайо повернулся и прошел вдоль рядов простершихся воинов.

– А это кто такие? – Его голос был полон презрения. – Мужчины ли те, кто пресмыкается передо мной в пыли? – взревел он и насмешливо рассмеялся. – Нет! – сам ответил он себе. Потом гордо выпрямился и вытянулся. – Это малые дети. Неужели это воины? – спросил он у неба и рассмеялся нелепости своего вопроса. – Это не воины. Воины напоили свои копья кровью врагов короля. А это сопливые дети.

Он прошел вдоль линии, пиная лежащих.

– Вставайте, малыши! – кричал король.

Воины вскакивали с проворством акробатов, их молодые тела были доведены до совершенства постоянными тренировками. Бешвайо презрительно покачал головой. Он отошел. Потом вдруг высоко подпрыгнул и приземлился с элегантностью пантеры.

– Встаньте, дочери мои! – крикнул король, и девушки встали и закачались перед ним, как поле темных лилий.

– Видите, как их красота затмевает солнце? Разве может король позволить этим еще не отнятым от груди бычкам покрыть своих прекрасных телок? Нет, потому что у них между ног нет ничего стоящего. Этим прекрасным коровам нужны сильные быки. Их чрева жаждут семени великих воинов.

Он снова прошел между рядами.

– Вид этих молодых бычков мне так не нравится, что я отсылаю их прочь. Они не увидят моих телок, пока не станут быками. Идите! – взревел он. – Идите! И не возвращайтесь, пока не напоите свои копья кровью врагов короля. Уходите! И возвращайтесь, только когда убьете человека и на правой руке у вас будет коровий хвост. – Он замолчал и с высокомерным презрением посмотрел на воинов. – Мне тошно смотреть на вас. Убирайтесь!

– Байете! – в один голос закричали воины. – Байете! Мы слышали голос Черной Тучи с Неба! Мы повинуемся!

И они пошли тесными рядами, строго держа равнение и распевая похвалы Бешвайо. Как темная змея, вилась их колонна по склону холма, поднялась на вершину и исчезла за ней. Бешвайо вернулся и сел на свой стул. Он продолжал свирепо хмуриться, но, не меняя выражения лица, шепотом сказал Джиму:

– Видел их, Сомойя? Это молодые львы, и они рвутся к крови. Лучшие плоды любого года моего правления. Ни один враг не устоит против них. – Он повернулся к Луизе. – Видела их, Веланга? Может ли какая-нибудь девушка в моем королевстве устоять перед ними?

– Прекрасные молодые люди, – согласилась она.

– Теперь мне не хватает только врага, против которого можно было бы их послать. – Лицо Бешвайо стало еще страшнее. – Я обыскал землю во всех направлениях на двадцать дней перехода и не нашел пищи для своего копья.

– Я твой брат, – сказал Джим. – Я не могу позволить тебе страдать из-за такой нехватки. У меня есть враг. Ты мой брат, и потому я поделюсь с тобой врагом.

Бешвайо долго смотрел на него. Потом громогласно расхохотался, и все индуны и беременные жены по-рабски подхватили его смех.

– Покажи мне своего врага, Сомойя. Мы с тобой сожрем его, как пара черногривых львов – газель.

Три дня спустя, когда фургоны двинулись назад к побережью, их сопровождал Бешвайо во главе своих новых отрядов. Он и все его закаленные в битвах индуны распевали боевые гимны.

Выполняя приказ Дориана, «Дух» и «Месть», войдя в Мозамбикский пролив, разъединились. Кумра поплыл вдоль западного берега острова Мадагаскар, а Батула вдоль восточного побережья материка. Они заходили во все рыбачьи деревни на берегах. У старосты каждой деревни за бисер, мотки медной проволоки, а также лески, веревки, бронзовые гвозди они нанимали пеструю флотилию фелук и рыбацких аутригерных лодок. К тому времени как они снова встретились у северной оконечности длинного острова, их, как уток, сопровождала большая стая утят. Большинство суденышек были древними, полуразвалившимися, и многие держались на плаву только при постоянном вычерпывании воды.

Батула и Кумра тонкой сетью растянули их от острова до материка, потом отвели свои корабли на юг, так чтобы только оставаться в виду лодок. Они надеялись таким образом помешать лодкам дезертировать, рассчитывая увидеть их сигналы о появлении конвоя военных дау Заяна, не выдав собственного присутствия. Заметив одну-две таких маленьких лодки, наблюдатели с кораблей Заяна примут их за невинных рыбаков, обычных в этих водах.

В такой бесплодной деятельности медленно тянулись недели. Разведочные лодки были источником постоянных стычек. Их экипажи не привыкли к столь длительному пребыванию в море. Они жаловались на опасности, неудобства и скуку, или их лодки начинали разваливаться, или плохая погода загоняла их в порт. Сеть так поредела, что в ненастье или ночью даже такой большой флот, как у Заяна, мог незаметно пройти в прорехи.

Батула разместил фелуку Тасуза в самой вероятной позиции, в виду низкой голубой береговой полосы Африки. Он полагал, что Заян будет держаться поближе к торговым поселениям Омана, за долгие столетия появившимся во всех удобных речных устьях и заливах вдоль всего побережья. Эти базы помогут Заяну снабжать корабли свежей водой и припасами.

Все эти долгие скучные дни Батула нервничал. На рассвете он поднимался на грот-мачту «Мести» и смотрел в рассеивающуюся тьму, чтобы первым увидеть фелуку Тасуза. И ни разу не был разочарован. Даже в самую плохую погоду, когда остальные суденышки искали убежища у берега, Тасуз упрямо оставался на своей позиции. И хотя иногда казалось, что его корабль погребен под серыми волнами Мозамбикского течения, грязный косой парус рано или поздно показывался из полумглы.

Этим утром ветер стих, сменившись мягким зефиром. Море на горизонте волновалось, длинные волны Мозамбикского течения двигались с севера. Батула с тревогой искал фелуку, но не был готов к тому, что призрачные очертания ее косого паруса покажутся из тумана менее чем в миле прямо впереди.

– На ней синий флаг! – возбужденно воскликнул Батула. На мачте фелуки, как летающий змей, развевался на ветру длинный синий вымпел. Это был цвет аль-Салила.

– Сигнал. Тасуз обнаружил вражеский флот.

Батула сразу понял опасность. Морской туман с восходом солнца рассеется, и видимость будет отличная до самого горизонта. Невозможно сказать, насколько фелука опередила вражеский флот.

Батула так быстро спустился по вантам, что разорвал кожу на ладонях; не успел он коснуться палубы, как приказал поворачивать корабль на юг. Тасуз последовал за ним, и скоро быстрая фелука сократила расстояние. Через час корабли оказались так близко, что Тасуз смог прокричать Батуле:

– Вниз по проливу идут не меньше пяти больших кораблей. За ними могут быть другие. Я не вполне уверен, но мне показалось, что на горизонте я видел и другие паруса.

– Когда ты их видел в последний раз? – крикнул Батула.

– Вчера в последнем свете дня.

– Они окликнули тебя или попытались перехватить?

– Они не обратили на меня внимания. Думаю, приняли за прибрежного купца или рыбака. Я не менял курс, пока меня не скрыла темнота.

Тасуз отличный моряк. Не вызывая подозрений, он сумел ускользнуть от флота и предупредить два больших корабля.

– Туман начинает рассеиваться, эфенди! – крикнул с мачты впередсмотрящий, и Батула увидел, что дымка действительно стала реже. Он схватил подзорную трубу и снова взобрался на мачту. И едва успел устроиться, туман точно раздвинулся, как прозрачный занавес, и сквозь него засияло утреннее солнце.

Батула быстро провел подзорной трубой вдоль северного горизонта. Пролив за фелукой казался пустым – широким голубым водным пространством. Мадагаскара на востоке не видно. Африка виднелась неопределенной дымкой на западе, и на фоне этой дымки Батула увидел паруса «Духа». Кроме этих двух кораблей, никаких других не видно.

– За ночь мы оторвались от врага.

Батула испытал большое облегчение. Потом снова направил трубу на север и принялся разглядывать горизонт.

– Ага! – сказал он. Потом еще раз: – Ага!

В трубу он увидел, как на горизонте, словно крылья чайки, вспыхивают и сразу исчезают крошечные белые точки. Там находятся передовые корабли флота Заяна, их корпуса остаются ниже горизонта, видны только верхушки парусов.

Батула снова окликнул фелуку.

– Тасуз, побыстрей плыви к «Духу» и окликни его. Выстрели из пушки, чтобы привлечь их внимание… – Он замолчал и посмотрел на далекий горизонт. – Нет, не надо. Кумра уже увидел, что у нас что-то случилось. Он идет к нам.

Возможно, Кумра тоже заметил на севере врага, или его насторожило необычное поведение «Мести». Какова бы ни была причина, он шел на юг, подняв все паруса.

Весь день ветер каскази постепенно усиливался, и корабли как на крыльях летели к заливу Рождества. К полудню на горизонте невозможно было разглядеть паруса кораблей Заяна. Вскоре после полудня Кумра приблизился к «Мести» по сходящемуся курсу, и обе шхуны оказались рядом, но фелука Тасуза почти исчезла из виду впереди.

Батула смотрел, как ее косой парус уменьшается и исчезает в темноте. Склонившись к карте, он произвел расчеты.

– При таком ветре Тасуз достигнет залива Рождества за семь дней. Нам потребуется десять дней, а Заян отстанет от нас на три-четыре дня. Мы успеем предупредить аль-Салила.

Заян аль-Дин по-турецки сидел на постели из подушек и шелковых молитвенных ковриков, набросанных грудой в наветренном углу палубы его флагманского корабля под брезентовым навесом, защищающим от солнца, ветра и брызг, которые обрушивались всякий раз, как «Суфий» подставлял плечо зеленым волнам. Название корабля соответствовало центральному мистическому понятию ислама. Это был самый сильный корабль во всем оманском флоте. Капитан Рахмад, командовавший им, был выбран для этого плавания лично Заяном.

Рахмад распростерся перед калифом.

– Ваше величество, показалась спина кита, охраняющая вход в залив.

Заян довольно кивнул, отпустил капитана и повернулся к сидящему напротив сэру Гаю Кортни.

– Если Рахмад вел нас к месту назначения, двадцать дней не видя суши, и привел, он хорошо поработал. Посмотрим, действительно ли это так.

Они вдвоем встали и подошли к наветренному борту. Рахмад и Лалех при их приближении почтительно поклонились.

– Что скажешь? – спросил Заян у Лалеха. – Это тот залив, в котором ты обнаружил корабли аль-Салила?

– Тот самый, великий повелитель. Это истинное логово аль-Салила. С вершины вот этого холма я смотрел на залив, где он построил свою крепость и где стояли его корабли.

Рахмад с глубоким поклоном протянул Заяну медную подзорную трубу. Заян аль-Дин легко удерживал равновесие на раскачивающейся палубе. За несколько месяцев он привык к морю. Он изучил отдаленный берег в подзорную трубу. Потом со щелчком закрыл ее и улыбнулся.

– Можно быть уверенным, что наше прибытие вселило страх в предательское сердце брата – твоего и моего. Нам не пришлось болтаться у берега, чтобы определить свое местонахождение. Мы никак не предупреждали его и появились неожиданно во всех своих множестве и силе. И теперь он должен понимать, что последняя месть нашла его.

– Да, у него не было времени перепрятать добычу, – согласился довольный сэр Гай. – Его корабли по-прежнему будут стоять на якоре в заливе, и этот ветер помешает им выйти, когда мы нападем.

– Английский эфенди прав. Ветер устойчивый, с востока, великий калиф. – Рахмад взглянул на большой парус. – Он понесет нас единым галсом. Еще до полудня мы сможем войти в залив.

– А где река Умгени, на берег которой высадится с основными силами паша Котс?

– Ваше величество, ее с такого удаления нельзя увидеть. Вон там, чуть к северу от входа в залив. – Неожиданно Рахмад смолк, и выражение его лица изменилось. – Там корабль!

Он показал. Заяну потребовалось несколько секунд, чтобы разглядеть на фоне суши маленький парус.

– Что за корабль?

– Не могу сказать точно. Может, фелука. Корабль маленький, но очень быстрый. Смотрите! Он уходит в море!

– Можно послать корабль, чтобы захватить его? – спросил Заян.

Рахмад смотрел неуверенно.

– Ваше величество, у нас во флоте нет такого быстрого корабля, который смог бы догнать его при преследовании с кормы. Фелука опережает нас на много миль. Через час она скроется за горизонтом.

Заян подумал, потом покачал головой.

– Вреда она нам не причинит. Наблюдатели на холмах, должно быть, уже предупредили врага, а фелука не представляет угрозы даже для самых маленьких наших кораблей. Пусть уходит.

Заян отвернулся и снова посмотрел на свой корабль.

– Пошлите сигнал мюриду Кадему ибн-Абубакеру, – приказал он.

Заян разделил свой флот на две части. Командование первой он взял лично на себя. В эту часть входили пять тяжелых боевых дау, вооруженных мощными пушками.

С самого выхода из Омана Кадем ибн-Абубакер и Котс при любой возможности являлись на борт «Суфия» и присутствовали на военных советах. Заян менял планы в соответствии со сведениями, которые получал в портах по пути следования. Теперь, перед самой битвой, Заяну не было необходимости вызывать на совет командиров. Все хорошо знали, чего требует от них Заян. Как и большинство хороших планов, этот был прост.

Первая часть флота Заяна заходит непосредственно в залив Рождества и нападает на корабли, стоящие там на якоре. Учитывая численное превосходство и неожиданность, корабли Заяна вступят в бой и быстро подавят сопротивление. А затем повернут все орудия против форта. Тем временем Кадем высадит пехоту в устье реки, и Котс быстро поведет ее кружным маршрутом, чтобы напасть на форт с тыла. Как только Котс начнет нападение, сэр Гай во главе второй группы высадится с кораблей в заливе и поддержит его. Сэр Гай сам вызвался сделать это: он хотел быть на месте, когда атакующие доберутся до сокровищницы, где хранятся его пятнадцать ящиков с золотом. Хотел защитить свою собственность от разграбления.

У плана был один возможный недостаток. Что, если кораблей аль-Салила не окажется в заливе? Заян не торопился с выводами. Он собирал сведения от своих шпионов во всех портах Индийского океана, включая Цейлон и Красное море. Много месяцев после захвата «Арктура» никто нигде не видел кораблей аль-Салила. Казалось, они бесследно исчезли.

Но они не могли уйти от такого количества глаз, рассуждал Заян.

– Они скрываются, и есть только одно место, где они могут скрываться. – Он хотел верить в это, но уколы сомнений продолжали мучить его, как блоха в нижнем белье. Заяну нужно было последнее подтверждение.

– Пошлите за святым муллой. Мы попросим его молиться о нас. Потом я попрошу Кадема ибн-Абубакера о пророчестве.

Мулла Халид – святой и обладает большим могуществом. Его молитвы многие годы защищали Заяна, его вера освещала путь к победе в самые тяжелые и темные часы.

А Кадем ибн-Абубакер обладал пророческим даром, и это было одной из причин, по которым Заян так высоко его ценил. Он верил в его откровения.

В большой каюте на «Суфии» они втроем: калиф, мулла и адмирал – молились всю ночь. Лицо Халида было восторженным, единственный глаз блестел, когда он нараспев гнусаво повторял священные тексты.

Слушая и привычно подхватывая, Кадем ибн-Абубакер почувствовал, что впадает в привычное похожее на сон состояние. Он знал, что ангел Господень близко. Перед самым рассветом он заснул тяжелым крепким сном, и ангел пришел к нему. Джабраил извлек его душу из тела и на своих могучих крыльях перенес на холм, напоминающий спину кита.

Ангел показал вниз, и его голос гулко прозвучал в голове Кадема:

– Зри: корабли в заливе!

Они плыли кругом по яркой воде, и на палубе самого большого корабля виднелась знакомая высокая фигура. Узнав аль-Салила, Кадем почувствовал, что ненависть вскипает в его жилах, как яд. Аль-Салил поднял непокрытую голову и посмотрел прямо на него; его волосы и борода были цвета красного золота.

– Я уничтожу тебя! – крикнул Кадем, и не успел он произнести это, как голова аль-Салила вспыхнула ярким пламенем и стала гореть, как факел. Пламя перекинулось на снасти и быстро распространилось, пожирая людей и корабли. Воды залива вскипели, огромным столбом поднялся пар и закрыл обзор.

Кадем очнулся с ощущением сильнейшего религиозного восторга и снова оказался в большой каюте, где Заян аль-Дин и Халид ждали от него знака.

– Дядя, я видел корабли, – сказал Кадем калифу. – Мне их показал ангел. Они в заливе и будут уничтожены пламенем.

После этого Заян отринул колебания. Ангел отдаст ему врага. И он посмотрел через покрытое белыми гребнями море на далекую скалу.

– Аль-Салил там. Ветер приносит его запах, и я чувствую во рту его вкус, – сказал он. – Я всю жизнь ждал этого мгновения.

Питер Питерс перевел его слова, и сэр Гай сразу согласился:

– Я тоже убежден в этом. Еще до конца дня я снова буду стоять на палубе своего любимого «Арктура».

И пока Питер переводил его слова, у сэра Гая появилась новая мысль, почти такая же будоражащая. Он вернет не только свой корабль, но и дочь. Верити вернется к нему. Не важно, что она уже не девственница, что она запачкана и опорочена. Дыхание хрипло вырывалось из его груди, когда он представил себе, как она будет наказана и каким сладким будет последующее примирение. Прежние счастливые дни вернутся. Она снова его полюбит, как он любит ее.

– Ваше величество, корабли мюрида Кадема легли в дрейф, – доложил Рахмад.

Заян опомнился и вернулся в каюту. Именно так он и мыслил. Под командованием Кадема были пять меньших военных дау, пятнадцать транспортов с войсками и корабли с припасами. Транспорты не вооружены; это все торговые корабли, конфискованные Заяном для участия в экспедиции. Они битком набиты солдатами.

Кадем будет стоять у берега, пока корабли первой части флота не войдут в залив и не атакуют мятежный форт. Гром их орудий станет для него сигналом. Услышав его, он подойдет к берегу и высадит в устье реки Умгени солдат во главе с Котсом. Когда Котс обеспечит защиту причала, подойдут корабли с лошадьми и высадят их в полосу прибоя. Кавалерия последует за пехотой и перехватит всех, кто попробует бежать из обреченного форта.

Но долгое плавание в беспокойном море тяжело сказалось на лошадях. Погибли каждые две лошади из пяти, а уцелевшие ослабели и исхудали. Их все же можно было использовать для преследования убегающих, но прошло бы много недель, прежде чем они полностью оправились бы.

Не лучше обстояло дело с пехотинцами. Корабли были переполнены, солдат измучила морская болезнь, кормили их полугнилой пищей, а питьевая вода покрылась зеленой слизью. Но как только они окажутся на берегу, Котс приведет их в форму. Котс и труп заставит встать и сражаться, пока его не убьют повторно. Заян хищно улыбнулся.

Вторая часть флота осталась в дрейфе, а первая двинулась вперед, прямо ко входу в залив. Когда корабли проходили под нависшими утесами, Заян увидел спокойные воды залива. По обе стороны от него на берега обрушивался страшный прибой.

– Они от нас не уйдут, – радовался Заян. – Даже если нас уже заметили, уходить поздно.

– Не терпится увидеть мой «Арктур», – с готовностью подхватил сэр Гай. Верити еще может быть на борту. Он представил ее лежащей в прекрасно убранной большой каюте – волосы раскинуты по спине и нежным белым ягодицам.

– Приказать свистать всех наверх, мой калиф? – почтительно спросил Рахмад.

– Давай! – кивнул Заян. – Выставить пушки. Теперь враг нас увидел. И будет ждать на своих кораблях и на парапетах крепости.

Зарядив все пушки, с расчетами, застывшими в готовности у орудий, «Суфий» первым прошел в центр залива. Лоцманом был Лалех: он один достаточно хорошо знал пролив. Он стоял рядом с рулевым и прислушивался к выкрикам лотовых, сообщавших глубину. Слева возвышался утес, справа расстилались прибрежные мангровые джунгли. Лалех рассчитал место поворота и отдал приказ рулевому.

Паруса «Суфия» захлопали, затем с приглушенным рокотом снова наполнились, и корабль свернул за выступ утеса. Но скорость его движения заметно упала. Заян нетерпеливо смотрел вперед: он словно принюхивался, как охотничий пес, учуявший добычу. Перед ним открывались широкие воды закрытого залива. Воинственное выражение медленно сошло с лица Заяна и сменилось выражением недоверчивости. Видение, показанное ангелом Кадему, не могло быть ложным.

– Они ушли! – прошептал сэр Гай.

Залив был пуст. На всем его обширном пространстве не было ни единой рыбачьей лодки. Стояла зловещая тишина. Но ряд кораблей продолжал двигаться к крепости, со стен которой на них немо смотрели орудия. Заян пытался подавить зловещие предчувствия. Ангел показал Кадему видение, но корабли ушли. Заян закрыл глаза и вслух стал молиться:

– Услышь меня, о святейший. Молю тебя, великий Джабраил, ответь. – Сэр Гай и Рахмад удивленно посмотрели на него. – Где корабли?

– В заливе! – Услышал он голос, раскатившийся в голове, но звучал этот голос насмешливо. – Корабли, которым суждено сгореть, в заливе.

Заян оглянулся и увидел, что пятая и последняя из его больших военных дау входит через глубоководный пролив в залив.

– Ты не Джабраил! – выкрикнул Заян. – Ты шайтан Иблис, падший. Ты солгал нам. – Рахмад изумленно смотрел на него. – Ты показал нам наш собственный флот! – кричал Заян. – Ты завел нас в ловушку. Ты не Джабраил. Ты черный ангел!

– Нет, великий калиф, – возразил Рахмад. – Я самый верный из твоих слуг. Я никогда не решился бы завести тебя в ловушку.

Заян уставился на него. Ужас на лице Рахмада казался таким смешным, что Заян рассмеялся. Но смех его прозвучал горько.

– Не ты, дурак. Меня перехитрил кое-кто гораздо более коварный.

Над водами залива прогремел единственный пушечный выстрел, и Заян вынужден был вернуться к настоящему. Пороховой дым затянул парапеты крепости; ядро ударилось о воду и рикошетом отскочило от нее. Оно попало в корпус «Суфия»; с нижней палубы послышался болезненный крик.

– Поставить корабли линией на якорь и открыть огонь, – приказал Заян. Он испытывал облегчение: битва наконец началась.

Все боевые дау отдали якоря и убрали паруса, повернув по ветру, левым бортом к форту. Одна за другой они открывали огонь, и тяжелые каменные ядра поднимали с гласиса – переднего откоса крепости – тучи пыли и земли или вонзались в бревна крепостных стен. Сразу стало ясно, что укрепления форта такую бомбардировку долго не выдержат. От каждого тяжелого удара бревна разлетались, в стенах образовывались бреши.

– Меня убеждали, что крепость неприступна, – сэр Гай с мрачным удовлетворением наблюдал за результатами бомбардировки, – но эти стены падут еще до темноты. Питерс, скажите калифу, что мне нужно приготовить штурмовой отряд и высадиться, как только стены крепости будут пробиты.

– Оборона предателя удивительно жалка. – Заяну приходилось перекрикивать грохот орудий. – Я вижу ответный огонь только двух пушек.

– Вон там! – крикнул в ответ сэр Гай. – Попали в одну пушку! – Оба направили подзорные трубы на зияющее отверстие, образовавшееся в бревенчатой стене. Они видели перевернутый лафет и тело одного пушкаря, свисающее с расколотого бревна, как с крюка мясника.

– Святым именем Аллаха! – закричал Рахмад. – Они покидают крепость. Они сдаются. Бегут, спасая свои жизни.

Ворота форта распахнулись, и в них устремилась охваченная паникой толпа. Люди бежали в джунгли, оставив ворота распахнутыми настежь, а парапет покинутым. Последние пушкари бежали, и пушки с крепости прекратили огонь.

– Немедленно! – Заян повернулся к сэру Гаю. – Берите свой отряд и отправляйтесь на берег.

Вражеская капитуляция всех застала врасплох. Заян ожидал встретить ожесточенное сопротивление. На спуск шлюпок и посадку в них солдат тратилось бесценное время.

Гай нетерпеливо стоял у трапа и выкрикивал приказания людям, которых сам отобрал. Все это были закаленные солдаты, сэр Гай видел их в деле: стая охотничьих псов. Вдобавок многие понимали и даже немного говорили по-английски.

– Не тратьте времени. Враг от нас уходит. С каждой минутой ваша добыча уменьшается.

Его поняли, а для тех, кто не понял, Питерс перевел на арабский. Сам Питерс где-то отыскал саблю и пистолет и привесил их к поясу; сабля царапала палубу, а камзол потерял всякую форму. Питерс выглядел нелепо.

Бомбардировка продолжалась без перерывов, каменные ядра безжалостно били по разрушенным стенам крепости. Последние защитники скрылись в лесу, покинув здания. Но вот все шлюпки были загружены, и Гай с Питерсом сели в самую большую из них.

– Гребите! – крикнул сэр Гай. – Прямо к берегу.

Ему не терпелось добраться до сокровищницы, до своих ящиков с золотом. Когда шлюпки были на полпути к берегу, корабли прекратили стрельбу, опасаясь попасть в них. Тяжелая тишина опустилась на залив. Шлюпки двигались к берегу. Первым его достигла шлюпка сэра Гая. Как только ее нос коснулся песка, сэр Гай выскочил и вброд добрался до суши.

– Вперед! – крикнул он. – За мной!

Омар, пленник Лалеха, дал достаточно сведений, чтобы сэр Гай смог начертить подробный план крепости. Он точно знал, куда направляется.

Как только они добрались до берега, он послал людей захватить парапеты крепости, а остальным приказал обыскать здания: не спрятался ли там враг. С ним пошли четверо; они несли тяжелые ломы и легко сняли дверь с петель. Пороховой погреб был пуст. Это должно было бы послужить предупреждением сэру Гаю, но он мог думать только о своем золоте. И побежал к главному зданию. Лестница, ведущая в сокровищницу, пряталась за главным очагом на кухне. Построена она была хитро, и, хотя сэр Гай точно знал, что она существует, ему потребовалось немало времени, чтобы отыскать ее. Распахнув дверь, он начал спускаться по винтовой лестнице. Железная решетка в сводчатом потолке пропускала немного света, и у подножия лестницы сэр Гай удивленно остановился. Длинную комнату перед ним заполняли ряды аккуратно уложенных слоновьих бивней.

– Дьявол меня забери, Котс был прав! Здесь тонны слоновой кости. Если они бросили такое богатство, куда делось мое золото?

Омар объяснил сэру Гаю, что Том прятал за грудами бивней внутреннюю дверь в сокровищницу. Но сэр Гай не стал слепо бросаться вперед: прежде чем идти дальше, он дождался одного из своих офицеров. Тот спустился по лестнице, тяжело дыша от усталости и возбуждения, но на его одежде и на лезвии сабли не было крови.

– Спроси его, захватили ли они форт, – приказал сэр Гай, но офицер достаточно знал английский, чтобы понять его.

– Все бежали, эфенди. Никого. За стенами ни человека, ни собаки.

– Отлично! – кивнул Гай. – Теперь пришли двадцать человек, чтобы они оттащили бивни от правой стены этой комнаты.

Самые массивные бивни использовались для того, чтобы закрыть доступ в сокровищницу. Потребовалось почти два часа тяжелой работы, чтобы обнаружить маленькую железную дверь, и еще час, чтобы эту дверь открыть.

Как только дверь сорвали с петель и она в облаке пыли упала на каменный пол, Гай прошел вперед и всмотрелся. Пыль осела, и стала видна внутренность комнаты. Гай с гневным разочарованием увидел: комната пуста.

Нет, не совсем. К дальней стене гвоздем был прибит листок пергамента. Даже спустя двадцать лет Гай узнал этот решительный четкий почерк. Он сорвал листок и быстро его проглядел. Лицо его потемнело и исказилось от ярости.

РАСПИСКА ЗА ТОВАРЫ

Я, нижеподписавшийся, с благодарностью принимаю от сэра Гая Кортни следующие товары:

15 ящиков слитков чистого золота.

От имени Торговой компании братьев Кортни в заливе Рождества 15 ноября 1738 года подписал

Томас Кортни, эсквайр.

Гай скомкал листок и швырнул его в стену.

– Бог сгноил твою воровскую душу, Том Кортни, – сказал он, давясь от ярости. – Ты смеешь насмехаться надо мной? Проценты, которые я возьму с тебя, не покажутся тебе такими забавными.

Он выбежал из помещения и поднялся на парапет над заливом.

Флотилия дау по-прежнему стояла на якоре. Сэр Гай увидел, что выгружают лошадей. Их поднимали из трюма, переносили за борт и опускали в воду, предоставляя самим плыть к берегу. На берегу уже был большой табун, и конюхи занимались лошадьми.

На борту «Суфия» стоял Заян аль-Дин. Гай знал, что должен отправиться к нему и доложить, но вначале он хотел справиться со своим гневом и раздражением. «Ни «Арктура», ни Верити, а самое главное – золота. Куда ты дел мое золото, Том Кортни, сын шлюхи и развратник? Тебе не достаточно было распечатать мою жену и оставить в ее животе своего ублюдка? Теперь ты лишил меня того, что по праву принадлежит мне».

Он взглянул с парапета и увидел следы фургонов, выходящие из ворот крепости и немедленно раздваивающиеся. Одна колея вела к берегу, другая уходила в глубину материка. Она проходила через рощи и болота, извиваясь, как змея, поднималась на далекие холмы и исчезала за их вершинами.

– Фургоны! – прошептал Гай. – Чтобы увезти пятнадцать лакхов золота, нужны фургоны. – Он повернулся к Питерсу. – Прикажи этим людям идти за мной.

Он бегом провел их через ворота форта к причалу, где стояли лошади. Конюхи выгружали из шлюпок упряжь.

– Скажи им, что мне нужно двадцать лошадей, – велел он Питерсу, – и я выберу тех, кто пойдет со мной. – Он прошел вдоль ряда солдат, хлопая по плечу каждого из отобранных. Все они были вооружены и снабжены запасными фляжками с порохом. – Прикажи им взять седла из шлюпок.

Когда главный конюх понял, что сэр Гай вознамерился забрать двадцать его лучших лошадей, он запротестовал. Гай попытался оттолкнуть его, кричал на него по-английски, но тот схватил его за руку и затряс, по-прежнему протестуя.

– Мне некогда спорить, – сказал Гай, достал пистолет и взвел курок. Потом сунул ствол в лицо конюху и выстрелил в открытый рот. Тот упал. Гай переступил через дергающееся тело и подбежал к лошади, которую уже заседлал для него один из его солдат.

– По коням! – крикнул он, и Питерс с двадцатью арабами последовали его примеру. Он повел их по следу фургонов, идущему в холмы.

– Слушай меня, Том Кортни, – крикнул он, – слушай внимательно! Я иду за своим золотом. Ни ты, ни кто другой меня не остановят.

С юта «Суфия» Заян аль-Дин наблюдал за тем, как сэр Гай повел своих людей в форт. Звуков боя не было слышно, и из покинутой крепости больше не выбегали ее защитники. Заян с нетерпением ждал доклада Гая о том, что происходит за крепостными стенами. Через час он отправил на берег человека. Тот вернулся с сообщением:

– Могучий калиф, английский эфенди обнаружил, что в порту не осталось ни мебели, ни припасов, только слоновая кость. В погребе под зданием есть потайная дверь. Его люди открыли ее, но там оказалось только очень много слоновой кости.

Прошел час с тех пор, как Заян приказал переправлять на берег лошадей. Неожиданно на парапете форта показался сэр Гай. По его поведению Заян сразу понял, что поиски были безуспешными. Неожиданно Гай пришел в большое возбуждение. Он выбежал из крепости в сопровождении большей части своего отряда. Заян ожидал, что Гай явится на борт с докладом, и удивился, что этого не произошло. Напротив, люди Гая начали седлать лошадей. На берегу возникла сумятица, грянул пистолетный выстрел. Заян увидел лежащее на песке тело. К его удивлению, сэр Гай и большинство его людей сели верхом и двинулись по следам фургонов.

– Остановить их! – рявкнул он Рахмаду. – Послать немедленно на берег вестника с приказом этим людям вернуться.

Рахмад прокричал приказ боцману. Но прежде чем смог отдать указания, дезертирство сэра Гая потеряло значение.

Все вздрогнули, услышав пушечный выстрел. Эхо многократно отразилось от утесов. Заян повернулся и посмотрел через воды залива туда, где в воздухе повис дым. Из густых джунглей, покрывающих склон утеса, по ним выстрелила спрятанная пушка. Заян не видел ее, хотя осмотрел весь склон в подзорную трубу. Пушка старательно укрыта – вероятно, в нарочно выкопанном укрытии на склоне.

Неожиданно картину, видную в подзорную трубу, закрыл высокий столб воды, поднявшийся прямо перед ними. Заян опустил трубу и увидел, что ядро вошло в воду совсем рядом со стоящим на якоре «Суфием». И тут у него на глазах начало происходить нечто странное. В центре расходящихся от ядра кругов вода закипела, как в котле, и с поверхности поднялось облако густого пара. Заян не мог этого понять. И вдруг ему стало ясно.

– Раскаленные ядра! Пожиратели свинины стреляют раскаленными ядрами!

Он снова повернул трубу к склону, над которым плыл дым. Теперь, когда он сознательно искал, он увидел поднимающийся в небо столб разогретого воздуха, похожий на пустынный мираж. От него дыма не было. Заян знал, что это значит.

– Угольные печи! – воскликнул он. – Рахмад, надо немедленно вывести наши корабли в море. Мы в страшной ловушке. Если не выйдем из залива немедленно, через час вся флотилия будет в огне.

Для деревянного корабля нет угрозы страшнее огня. Рахмад начал выкрикивать приказы, но не успели поднять якорь, как с холмов к кораблю устремилось еще одно раскаленное докрасна ядро. Оставляя за собой длинный шлейф горящих искр, оно ударило в последнюю дау из ряда стоящих на якоре кораблей. Ядро пробило главную палубу и погрузилось вглубь, разбрасывая капли раскаленного железа, которые тоже углублялись в сухие доски. Почти сразу эти доски задымились. Потом до них добрался воздух. С чудесной внезапностью по всему корпусу вспыхнул и начал быстро распространяться огонь.

На борту «Суфия» воцарился ад: матросы бросились к помпам и к якорной лебедке, другие карабкались наверх, чтобы поднять паруса. Якорь подняли с песчаного дна. Рахмад поставил косой парус, дау медленно развернулась и направилась к выходу из залива. И тут с грот-мачты закричал впередсмотрящий:

– На палубе! Во имя Аллаха! Берегись проклятия шайтана!

Заян поднял голову и гневно закричал:

– Что ты увидел? Докладывай немедленно, недоумок!

Но тот продолжал что-то бормотать, указывая на выход из пролива.

Все на палубе посмотрели туда, куда он показывал. Послышались крики, полные сверхъестественного ужаса.

– Морское чудовище! Змей из глубин пожрет корабли и людей! – закричал кто-то. Матросы падали на колени и начинали молиться или просто в тупом ужасе смотрели на змееобразное чудовище, развертывавшее свое тело с одной стороны пролива. Массивное, оно, казалось, разворачивает бесконечные завитки и устремляется к противоположному берегу.

– Оно нападет на нас! – в ужасе закричал Рахмад. – Убейте его! Открыть огонь! Стреляйте!

Из града выстрелов многие попали в цель. Все ясно слышали звуки ударов. Однако чудовище продолжало плыть, ничем не показывая, что ранено. Голова достигла противоположного берега, но длинное змееподобное тело вытянулось поперек пролива и перегородило течение. На него градом сыпались пушечные ядра. Некоторые отскакивали от его поверхности и исчезали в море.

Заян первым пришел в себя. Он подбежал к борту и посмотрел на тварь в подзорную трубу. Потом высоким пронзительным голосом закричал:

– Прекратить огонь. Остановите это безумие!

Обстрел утих.

Рахмад подбежал к калифу.

– Что это, ваше величество?

– Враг протянул через пролив буны. Мы закрыты в заливе, как рыба в бочке.

В это время со склона утеса опять прилетело раскаленное ядро, оставлявшее в воздухе след из горящих искр. Оно упало в воду в нескольких футах за кормой. Заян осмотрелся. Первый корабль, в который попало ядро, горел. На глазах у Заяна огонь подобрался к большому косому парусу и сразу охватил его. Тяжелый горящий парус обрушился на палубу, накрыв кричащих людей, и поджег их, как насекомых в языке пламени масляной лампы. Лишившись паруса, корабль начал бесцельно рыскать по заливу, уткнулся в берег и резко наклонился. Выжившие моряки прыгали за борт и вплавь добирались до берега.

А к «Суфию» по дымящейся параболе устремилось еще одно раскаленное ядро. Оно пролетело в нескольких футах над грот-мачтой и ударило в плывшую рядом дау. Почти сразу палуба дау раскололась, и из щелей показалось пламя. Экипаж уже работал у помп, но нацеленные на огонь струи воды не возымели никакого действия. Пламя поднималось все выше.

– Подойдите ближе к этому кораблю, – приказал Заян Рахмаду. – Я хочу поговорить с его капитаном.

«Суфий» повернулся, и, когда оказался рядом с горящей дау, Заян крикнул капитану:

– Твой корабль обречен. Используй его, чтобы пробить выход для других кораблей флота. Тарань вражеское ограждение. Разорви его.

– Как прикажете, ваше величество!

Капитан подбежал к рулю и оттолкнул рулевого. Остальные три дау приспустили паруса и позволили горящему кораблю опередить их, а он направился прямо к массивным бревнам, перевязанным тросами и перегородившим пролив. С горящего корпуса поднимались дым и пламя.

Когда дау ударила по ограждению, офицеры на палубе «Суфия» радостно закричали: тяжелые бревна ушли под воду. Дау накренилась. Мачта ее сломалась, и горящий парус полетел на палубу. Дау резко остановилась и, хотя ее паруса и снасти были уничтожены, постепенно выпрямилась. Тут на поверхности снова показались тяжелые бревна ограждения. Невредимые. Устояли под ударом. А корабль бесцельно поворачивался. Он больше не повиновался рулю.

– Он смертельно ранен ниже ватерлинии, – негромко сказал Рахмад. – Видите? Нос уже погружается. Ограждение вырвало ему кишки. А пламя пожрет корпус над ватерлинией.

Экипаж обреченного корабля сумел спустить две шлюпки. Моряки перебрались в них и стали грести к берегу. Заян осмотрел оставшиеся корабли флота. Горел еще один из них. Он выбросился на берег, и его паруса и реи пылали, как погребальный костер. Потом ядро попало еще в одну дау, и над ней столбом поднялся черный дым. Огонь оттеснил экипаж на нос. Некоторые матросы наглотались дыма, упали на палубу, и огонь поглотил их. Остальные попрыгали за борт. Кто мог, поплыли к берегу, но большинство утонуло.

Офицеры на борту «Суфия» закричали, Заян и все остальные посмотрели на утес. Пылающей аркой к ним оттуда устремилось очередное ядро. Оно не могло их миновать.

Грохот пушек эхом отразился от утеса и прокатился по воде туда, где в миле от устья реки Умгени стоял флот Кадема ибн-Абубакера.

– Калиф начал нападение на форт. Отлично! Теперь нам надо высадить свои армии, – сказал Кадем Котсу, потом повернулся и крикнул на руль: – Привести к ветру!

Дау послушно повернулась, большой парус наполнился, и они двинулись к берегу. Остальной конвой последовал за ними.

Транспорты тащили на буксире шлюпки, плотно набитые людьми. Другие солдаты ждали на палубе своей очереди, когда опустевшие шлюпки вернутся с берега. Шлюпки плыли по желто-коричневой воде, выливавшейся из устья реки и окрашивавшей синее море на многие мили от берега. Приближаясь к берегу, Кадем и Котс разглядывали его в подзорные трубы.

– Пусто! – сказал Котс.

– Нет причин, чтобы было по-иному, – ответил Кадем. – Ты не встретишь сопротивления, пока не доберешься до форта. По словам Лалеха, все вражеские пушки нацелены в сторону океана, чтобы перекрыть вход в пролив. Они не могут стрелять по нападающим с суши.

– Один быстрый приступ, пока враг занят стрельбой по дау, и мы переберемся через стены и будем в крепости.

– Иншалла! – согласился Кадем. – Но ты должен двигаться быстро. Мой дядя-калиф уже ведет бой. Ты должен побыстрей окружить форт, чтобы никто из защитников не ушел с добычей.

Экипаж убрал парус, якорь полетел за борт. В кабельтове от первой линии прибоя дау остановилась, покачиваясь на идущих к берегу волнах.

– А теперь, старый товарищ по оружию, пришло время расставаться, – сказал Кадем. – Но не забывай данного мне обещания, если тебе повезет и ты захватишь аль-Салила или его щенка.

– Да, я хорошо его помню. – Котс улыбнулся, как кобра. – Они нужны тебе. Клянусь, если это будет в моих силах, я тебе их доставлю. А мне нужны только Джим Кортни и его красивая сучка.

– Иди с Богом, – сказал Кадем и стал смотреть, как Котс спускается в шлюпку и плывет к берегу. За ним последовало множество мелких лодок. Когда они приблизились к устью, волны перенесли их через песчаные отмели, перегораживающие вход. В защищенных водах лодки повернули к берегу. Из каждой в воду выпрыгивало по двадцать человек; солдаты вброд шли на сушу, высоко поднимая оружие и мешки с припасами.

Они собрались выше линии прилива, разделились на отряды и сидели, терпеливо поджидая остальных. Пустые шлюпки вернулись к стоящим на якоре судам, гребцы выводили их из устья. Как только они подошли к транспортам, с палуб в них спустилась вторая волна вооруженных людей. Лодки сновали туда и обратно, на берегу собиралось все больше людей, но никто не заходил в густые джунгли.

Кадем, наблюдая за ними в подзорную трубу, начинал нервничать. «Что Котс тянет? – думал он. – С каждой минутой враг крепнет. Он упускает возможность». Но вот Кадем повернул голову и прислушался. Звуки далекой бомбардировки прекратились, со стороны залива не слышалось ни звука. «Чем закончилось нападение калифа? Он не мог победить так быстро…» Кадем снова посмотрел на людей на берегу. Котсу пора выступать. Больше тянуть он не может.

Высадившись, Котс смог лучше оценить местность, которую ему предстояло преодолеть, и был неприятно удивлен. Он отправил в джунгли поисковые группы, чтобы подобрать самый легкий маршрут, но они еще не возвращались. И теперь он тревожно ждал на краю джунглей и раздраженно бил кулаком о ладонь. Он, как и Кадем, хорошо понимал, что нельзя оттягивать нападение, но, с другой стороны, не решался с головой окунаться в неизвестное.

«Может, лучше повести солдат по пляжу?» – подумал он и посмотрел на коричневый песок. Потом посмотрел на свои ноги. Он стоял по щиколотку в песке, и даже несколько шагов потребовали очень больших усилий. Марш с тяжелым грузом утомит даже самых сильных.

«Час до низшей точки прилива, – определил он. – Вскоре песок зальет водой. И тогда придется пробиваться через буш».

Пока он колебался, один из разведывательных отрядов выбрался из густой растительности на открытое место.

– Где вы были?! – закричал Котс командиру. – Вы нашли дорогу?

– Первые триста ярдов очень тяжелые. Прямо впереди – глубокое болото. Одного из моих людей схватил крокодил. Мы пытались его спасти.

– Дурак! – закричал Котс и ударил солдата ножнами по голове. Тот осел на песок. – Тратил время, спасая еще одного бесполезного ублюдка! Надо было оставить его крокодилу. Дорогу нашел?

Тот встал, слегка покачиваясь и держась за голову.

– Не бойся, эфенди-паша, – сказал он. – Сразу за болотом на юг уходит участок сухой земли. Вдоль него есть тропа, но узкая. В ряд пройдут всего три человека.

– Есть следы врага?

– Никаких, великий паша, но много диких зверей.

– Немедленно веди нас к этой тропе, или я и тебя скормлю крокодилам.

– Если нападем сейчас, одним ударом сметем их в море, откуда они пришли, – свирепо сказал Бешвайо.

– Нет, великий король, наша цель не в этом. Многие из них еще не сошли на берег. Нам нужны они все, – рассудительно ответил Джим. – Зачем убивать нескольких, если можно подождать и убить всех?

Бешвайо улыбнулся и повернул голову, так что зазвенели серьги, подаренные ему Луизой.

– Ты прав, Сомойя. Многие мои молодые воины имеют право жениться, и я не хочу лишать их этой чести.

Джим и Бешвайо лежали на холме над берегом, откуда ничто не мешало видеть море. Они видели, как, разделившись на две части, проплыл флот Заяна. Пять самых крупных кораблей вошли в залив; когда они начали обстреливать форт, поднялся столб дыма. Казалось, это послужило сигналом для второй, большей части флота, потому что корабли немедленно направились к устью реки Умгени. Джим ждал. Они встали на якорь у берега. Он наблюдал, как там спускают шлюпки, усаживают в них солдат и переправляют на берег.

– Вот мясо, которое я пообещал тебе, большой черный лев, – сказал Джим Бешвайо.

– Тогда спустимся на пир, Сомойя, потому что у меня в животе урчит от голода.

Молодые воины спускались на плоскую прибрежную полосу. Неслышно, как семейство пантер, они заняли позиции. Джим и Бешвайо опередили их и заняли наблюдательный пост. Они поднялись высоко на ветви фигового дерева, выбранного несколько дней назад. Изогнутые воздушные корни и ветки этого дерева образовали природную лестницу, а гроздья желтых плодов и густая листва совершенно скрывали наблюдателей. Сверху, с одной из главных ветвей, открывался вид на весь берег южнее речного устья.

Джим поднес к глазу подзорную трубу. И удивленно воскликнул:

– Милосердная мать Мария, да это сам Котс, одетый как мусульманский вельможа! Как бы он ни оделся, я его всюду узнаю!

Он говорил по-английски, и Бешвайо нахмурился.

– Сомойя, я не понимаю твоих речей, – выговорил он Джиму. – Ведь я научил тебя языку неба, зачем же ты болтаешь по-обезьяньи на этом своем странном языке?

– Видишь на берегу вон того человека с яркими лентами на голове, того, кто к нам ближе всех? Он говорит с двумя другими. Вот! Он ударил одного из них.

– Я его вижу, – ответил Бешвайо. – Не очень хороший удар: тот, кого он ударил, снова встал. А кто это?

– Его зовут Котс, – мрачно ответил Джим, – и он мой смертельный враг.

– Тогда я оставлю его тебе, – пообещал Бешвайо.

– Кажется, они наконец перевезли на берег все войска, и Котс решил выступать.

Даже сквозь грохот прибоя, обрушивающегося на песчаные отмели, им были слышны крики арабских офицеров, отдающих приказы. Сидящие солдаты вставали, поднимали оружие и ранцы. Быстро построились колоннами и двинулись в сторону болота и буша. Джим попытался их пересчитать, но не смог.

– Свыше двухсот, – решил он.

Бешвайо свистнул, и к нему на дерево поднялись два индуны. У них были головные уборы высшего ранга, короткие бороды поседели, а на груди и руках виднелись шрамы, полученные в многочисленных битвах. Бешвайо быстро отдал им несколько приказов. Они в один голос ответили:

– Йехбо, Нкози нкулу! Да, великий король!

– Вы меня слышали, – сказал Бешвайо. – Повинуйтесь.

Бешвайо отпустил их, они быстро соскользнули по стволу и исчезли в подлеске. Несколько минут спустя Джим заметил легкое шевеление кустов: отряды воинов Бешвайо двинулись вперед. Они растянулись широко, но даже сверху можно было лишь изредка заметить на мгновение черную намасленную кожу или блеск ассегая: воины вытянулись с обеих сторон вокруг колонны Омана.

Непосредственно под фиговым деревом, на котором сидели Джим и Бешвайо, прошел отряд турок в бронзовых чашеобразных шлемах, но солдаты были так заняты попытками найти проход в густом кустарнике, что никто из них не смотрел вверх. Неожиданно послышалось фырканье, треск веток и плеск. Небольшое стадо буйволов, потревоженное в грязевой яме, вырвалось из болота и понеслось сплошной лавиной черных, вымазанных грязью тел и кривых блестящих рогов, протаптывая дорогу в лесу. Послышался крик, и Джим увидел, как взлетело в воздух тело одного араба: его подбросила рогами старая самка, которая вела стадо. Потом буйволы исчезли.

Несколько солдат собрались вокруг раздавленного тела, но офицеры гневно на них прикрикнули. Они оставили жертву и пошли дальше. К этому времени первый отряд уже исчез из виду, а последние еще только покидали берег, углубляясь в болото.

В буше солдаты способны были видеть только спину идущего впереди и слепо шли за передними. Они уже не раз погружались в ямы с грязью и потеряли всякое представление о направлении, потому что постоянно приходилось огибать густо заросшие участки. От покрытых зеленой тиной ям, над которыми на солнце словно курился пар, тучами поднимались насекомые. Турки потели в своих стальных кольчугах. Бронзовые шлемы пускали зайчики. Офицерам приходилось кричать, чтобы поддерживать связь со своими отрядами, и все попытки передвигаться скрытно были забыты.

С другой стороны, именно в такой местности лучше всего охотились и сражались воины Бешвайо. Они оставались невидимыми для солдат Котса. И шли с ними – по обе стороны. Индуны не отдавали ни одной словесной команды. Сигналом воинам к убийству служило кваканье древесных лягушек, которое звучало так естественно, что трудно было поверить, что его издает горло человека.

Бешвайо внимательно вслушивался в эти звуки. Наклоняя большую бритую голову то в одну, то в другую сторону, он понимал услышанное, словно с ним говорили обычными словами.

– Пора, Сомойя, – сказал он наконец. Он запрокинул голову и набрал в легкие воздуха; грудь его раздулась, потом с силой сократилась: Бешвайо испустил высокий крик коршуна-рыболова. Почти сразу в десятке мест вдали и поблизости в густых джунглях внизу крик повторился. Индуны приняли королевский приказ о нападении.

– Пойдем, Сомойя, – негромко сказал Бешвайо. – Если не поторопимся, пропустим забаву.

Спустившись, Джим увидел у ствола фигового дерева Бакката.

Бушмен встретил Джима сверкающей улыбкой.

– Я услышал крик коршуна. Пора приниматься за работу, Сомойя.

И он протянул Джиму его оружейный пояс. Джим застегнул его на талии и сунул в кожаные петли два двуствольных пистолета. Бешвайо, подобно темной тени, уже исчез в густых зарослях тростника. Джим повернулся к Баккату.

– Здесь Котс. Он ведет вражье войско, – сказал он. – Найди его для меня.

– Он будет во главе войск, – ответил Баккат. – Мы должны обойти главную схватку, чтобы не увязнуть в ней, как слон в зыбучем песке.

Неожиданно джунгли наполнились звуками боя: выстрелами из мушкетов и пистолетов, грохотом ассегаев и дубинок о щиты из сыромятной кожи, треском веток. На военную песню воинов Бешвайо ответили выкрики на арабском и турецком языках.

Баккат метнулся в сторону от шума битвы, к реке, чтобы опередить оманскую бригаду. Джим с трудом успевал за ним. Раз или два он терял Бакката в густых джунглях, но тот негромким свистом показывал, куда двигаться. Они добрались до полоски сухой земли по другую сторону болота. Баккат отыскал узкую звериную тропу и побежал по ней. Через несколько сотен шагов он снова остановился, и оба они постояли, прислушиваясь. Джим тяжело дышал, как собака, его рубашка промокла от пота и липла к телу, подобно второй коже. Теперь битва кипела так близко, что сквозь общий гул они различали отдельные звуки смерти: треск черепа под ударом дубинки, выдох ударившего, когда копье попадало в цель, свист ятагана в воздухе, плеск льющейся на землю крови и тяжелое дыхание раненых и умирающих.

Баккат посмотрел на Джима и сделал знак вступить в бой, но Джим поднял руку, останавливая его, и склонил голову. Дыхание быстро восстанавливалось. Он высвободил пистолеты в петлях и извлек саблю.

Неожиданно из густых зарослей поблизости послышался бычий рев:

– Вперед, мои сыновья! Вперед, сыны неба! Пожрем их!

Джим улыбнулся: это мог быть только Бешвайо. На этот крик ответил другой голос. Человек кричал по-арабски, но с сильным акцентом:

– Спокойно! Не стрелять! Надо подпустить их поближе!

– Это он! – кивнул Джим Баккату. – Котс!

Они оставили звериную тропу и углубились в подлесок. Джим пробивался сквозь колючие ветки; впереди показался участок зеленой болотной травы. В центре болота маленький островок, не больше двадцати шагов в поперечнике. Здесь выбрал защитную позицию Котс с десятком солдат: арабов в пропитанных грязью одеяниях, турок в грязных доспехах. Они образовали неровную линию, первый ряд опустился на колени, второй высоко держал мушкеты. За вторым рядом расхаживал Котс с мушкетом на ремне. Лоб его был обвязан окровавленной тряпкой, но он скалился, как череп, – страшная гримаса обнажала его стиснутые зубы.

За полоской болота им противостояли воины Бешвайо во главе с самим Великим Быком. Бешвайо откинул голову и издал последний рев:

– Вперед, дети мои! Так начинается дорога к славе!

И бросился вперед в болото, разбрасывая грязь и зловонную тину. Воины побежали за ним, и все болото под ними словно взорвалось.

– Спокойно! – кричал Котс. – Пусть приблизятся на расстояние выстрела.

Бешвайо не дрогнул, он бежал вперед, как нападающий буйвол, прямо на стволы мушкетов.

– Безумный глупец! – воскликнул Джим. – Он ведь знает, что такое огнестрельное оружие.

– Ждите! – спокойно и негромко говорил Котс. – Ждите этого!

Джим видел, что он выбрал короля и целится ему в грудь. Он выхватил из петли пистолет и выстрелил сразу, не целясь. Напрасная попытка. Котс даже не моргнул, когда пуля пролетела у него над головой. Послышался его хриплый крик:

– Огонь!

Грянул залп, и сквозь дым Джим увидел, что четверо бегущих воинов упали: двое были убиты наповал, еще двое дергались в грязи. Товарищи бежали по ним. Джим отчаянно искал Бешвайо. Дым рассеялся. Джим увидел короля: тот, невредимый и не устрашенный, бежал перед воинами и кричал:

– Я Черная Смерть! Посмотрите на меня и познайте страх!

Он набросился на первый ряд арабов и ударами щита сбил двоих на землю. Потом распрямился и прикончил обоих такими быстрыми ударами копья, что лезвие словно расплывалось в воздухе. И каждый раз как он его вытаскивал, вздымался красный фонтан.

Котс отбросил пустой мушкет и повернулся. Длинными шагами пересек островок и погрузился в болото, направляясь прямо туда, где стоял Джим. Джим выступил из зарослей. Он извлек саблю и ждал на краю болотистой почвы. Котс узнал его и остановился по щиколотку в грязи.

– Щенок Кортни! – Он улыбался. – Долго я ждал этой минуты! Кайзер заплатит за твою голову славными золотыми гульденами.

– Голову сначала нужно снять.

– А где твоя светловолосая шлюха? У меня и для нее есть кое-что.

Котс взял в горсть свою промежность и похотливо затряс.

– Я его отрублю и отнесу ей, – мрачно пообещал Джим.

Котс оглянулся. Все его люди были мертвы. Взмахами ассегаев воины Бешвайо вскрывали им животы, позволяя уйти душе: последняя дань тем, кто смело сражался. Но многие уже приближались к Котсу, разбрасывая болотную грязь.

Котс больше не колебался. Он двинулся прямо на Джима, высоко поднимая ноги в грязи, по-прежнему улыбаясь и не отрывая взгляда от лица Джима, чтобы угадать его намерения. Первый удар он нанес без предупреждения, целясь в горло. Джим коснулся его клинка лишь настолько, чтобы отвести в сторону, так что он прошел над плечом. И в миг, когда Котс полностью вытянул руку, Джим выбросил вперед саблю, сталь зазвенела о сталь, и сама сабля Котса направила оружие Джима в цель. Джим почувствовал, как сабля разрезает одежду, кожу и плоть и останавливается, наткнувшись на кость. Котс отскочил.

– Leif de tot God!

Улыбка на его лице сменилась удивлением. Кровь брызнула на грязную одежду.

– Щенок стал псом.

На смену удивлению пришел гнев, и Котс снова набросился на Джима. Он пытался теснить Джима, чтобы тот потерял опору под ногами. Их клинки скрестились. Но Джим стоял прочно и не выпускал Котса из грязи. Грязь липла к сапогам Котса и замедляла его движения.

– Я иду, Сомойя! – крикнул Бешвайо, направляясь к нему по узкому перешейку в болоте.

– Я не вынимаю еду из твоего рта! – крикнул в ответ Джим. – Оставь мне мой кусок.

Бешвайо остановился и расставил руки, сдерживая своих воинов.

– Сомойя голоден, – сказал он. – Пусть поест спокойно.

И громко рассмеялся.

Котс отступил на шаг, пытаясь заманить Джима в грязь. Джим улыбнулся прямо ему в бледные глаза и качнул головой, отказываясь от приглашения. Котс повернул влево, и, как только Джим тоже повернулся, чтобы отразить его удар, метнулся в противоположную сторону. Но грязь замедлила его движения. Джим снова достал его, ранив в бок. Воины Бешвайо одобрительно закричали.

– Крови у тебя много, как у свиньи. Да ты и есть свинья, – насмехался Джим.

Кровь стекала по ноге Котса и капала в грязь. Он взглянул вниз и помрачнел. Обе раны неглубокие и легкие, но вместе они приводят к большой потере крови. Джим сделал выпад.

Отпрыгнув, Котс почувствовал, что его ноги слабеют. И понял, что должен найти быстрое решение. Он посмотрел на противника и, как с ним бывало в жизни очень редко, почувствовал страх. Это больше не мальчишка, за которым он гонялся по всей Африке. Это мужчина, высокий, широкоплечий, закаленный в огне жизни, как сталь.

Котс собрал все свое мужество и последние силы и набросился на Джима, пытаясь только тяжестью и силой оттеснить его. Джим не сдвинулся с места. Теперь, казалось, их разделял только эфемерный барьер из мелькающего металла. В страшном крещендо поднялся скрежет и визг стали. Воины Бешвайо были очарованы этим новым видом боя. Они видели мастерство и силу противников, одобрительно кричали, били ассегаями в щиты и возбужденно пританцовывали.

Долго так продолжаться не могло. В светлых глазах Котса появилось отчаяние. Пот смешался с кровью, текущей по его боку. Он чувствовал слабость запястья; мышцы не слушались, когда он хотел сильнее нажать на Джима. Джим блокировал очередной отчаянный выпад, и их клинки скрестились перед глазами. Они смотрели друг на друга через крест, образованный дрожащей сталью. Образовалась скульптурная группа, словно вырезанная из мрамора. Воины почувствовали приближение кульминации драмы и затихли.

Котс и Джим знали: тот, кто уступит, будет открыт для смертельного удара. Потом Джим почувствовал, что Котс подается. Он переместил ноги и, напрягая плечи, попытался отбросить Джима и разорвать хватку. Джим был готов к этому и, как только Котс ослабил давление, метнулся вперед со скоростью гадюки. Глаза Котса широко раскрылись, но они были бесцветны и слепы. Пальцы его разжались, и он выронил саблю в грязь.

Джим стоял, глубоко вонзив саблю в грудь Котса. Он чувствовал, как рукоять слабо дергается в руке, и на мгновение подумал, что это его собственный пульс. Потом понял, что клинок пробил сердце Котса, и толчки уходящей крови передаются его руке через саблю.

На лице Котса появилось изумление. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но снова закрыл. Его колени медленно подогнулись, и он осел. Джим позволил ему самому соскользнуть с клинка. Котс упал лицом в грязь, и воины Бешвайо заревели, как львиный прайд после охоты.

Несколькими неделями раньше три корабля: «Месть», «Дух» и «Арктур» – вышли с утренним приливом из залива Рождества. Тасуза с его маленькой фелукой оставили в виду утеса наблюдать за прибытием флота Заяна, а сами устроили засаду на востоке, невидные с земли. Последующие бесконечные дни были однообразны и насыщены неуверенностью; корабли патрулировали край континентального шельфа, ожидая появления Тасуза и призыва к бою.

Рубиновый Корниш на «Арктуре» каждый полдень отмечал положение солнца, но чутье Батулы на «Мести» и Кумры на «Духе» было почти так же точно и позволяло без инструментов удерживать нужное положение.

Почти все дневные часы Мансур проводил в корзине на грот-мачте «Арктура», наблюдая в подзорную трубу за горизонтом, пока от напряжения и блеска солнца на воде его правый глаз не наливался кровью. Каждый вечер после раннего ужина с Корнишем он отправлялся в каюту Верити. И допоздна засиживался за ее бюро. Когда они расставались на берегу залива Рождества, она отдала ему ключи от ящиков стола.

– Никто никогда не читал мои дневники. Я писала по-арабски, чтобы не могли прочесть отец и мать. Понимаешь, дорогой, я никогда не доверяла никому из них. – Она рассмеялась. – Я хочу, чтобы ты первый их прочел. Через них ты разделишь со мной мою жизнь, узнаешь мои самые сокровенные мысли и тайны.

– Ты оказываешь мне великую честь.

Он едва не поперхнулся, говоря это.

– Дело не в чести, а в любви, – ответила она. – Отныне я никогда ничего не буду от тебя утаивать.

Мансур обнаружил, что дневники охватывают девять лет жизни, с того времени, когда Верити исполнилось девять лет. Это было подробное описание чувств девушки, ощупью находящей свой путь к женственности. Каждый вечер Мансур сидел допоздна и при свете масляной лампы узнавал о ее желаниях и удивлении, девичьих катастрофах и победах. Здесь были и радостные страницы, и страницы, настолько полные чувств, что начинало болеть за нее сердце. Он чувствовал мурашки по коже, когда она писала об отце и намекала на то, чего не могла выразить словами. Не опуская никаких подробностей, она описывала, каким наказаниям он ее подвергает, и руки Мансура дрожали от ярости, когда он переворачивал надушенные страницы. Были места, которые удивляли его своими яркими открытиями. И его неизменно поражало ее свежее, вдохновенное использование слова. Иногда она заставляла его смеяться вслух, иногда на глазах выступали слезы.

Последние страницы предпоследней тетради охватывали период от их первой встречи на палубе «Арктура» до расставания на дороге из Искандерабада. В одном месте она написала о нем: «Хотя он еще не знает этого, он уже часть меня. Отныне наши шаги всегда будут отпечатываться рядом на песке времени».

Когда она закончила излагать свои чувства в словах, Мансур задул лампу и, слабый от переживаний, лег на ее койку. Подушка еще пахла волосами Верити, простыни хранили аромат ее кожи. Ночью Мансур проснулся и потянулся к ней, а когда понял, что ее нет рядом, застонал от боли. И почувствовал ненависть к отцу, который не разрешил ей остаться с ним и отослал в фургонах вместе с Сарой, Луизой и маленьким Джорджем в дикие холмы материка.

Как бы мало Мансур ни спал, он, когда били восемь склянок второй вахты, поднимался на палубу и еще до первых лучей рассвета был на мачте. Он наблюдал и ждал.

Самый мощный, но и самый медленный корабль эскадры, «Арктур» держался с наветренной стороны, а у Мансура было самое острое зрение на борту. Именно он первым увидел крошечный парус фелуки на горизонте. Как только они убедились, кто это, Рубиновый Корниш повернул «Арктур» и повел наперехват. На оклик отозвался Тасуз:

– Заян аль-Дин здесь, с двадцатью пятью большими дау.

Он повернул и повел эскадру к африканскому побережью, которое голубой тенью лежало на горизонте, точно грозное подводное чудовище. И опять Мансур первым разглядел корабли вражеской флотилии, стоящей в устье реки Умгени. Паруса дау были спущены, темные корпуса сливались с фоном из леса и холмов.

– Они именно там, где ожидал ваш отец. – Корниш внимательно разглядывал дау. – И уже отослали шлюпки на берег. Нападение началось.

Они быстро сокращали расстояние, но враг был так занят высадкой, что не следил за открытым морем.

– Вон пять боевых дау эскорта, – показал Мансур. – Остальные транспорты.

– На нашей стороне преимущество ветра. – Корниш довольно улыбнулся и просиял. – Тот самый ветер, который несет нас к ним, их прижимает к берегу. Стоит им поднять якорь, как их начнет разворачивать. Кадем ибн-Абубакер в наших руках. Как будем продолжать, о великий?

Корниш взглянул на Мансура. Общее командование эскадрой Дориан поручил сыну: этого требовал его титул принца. Если бы его заменил кто-то другой, арабские капитаны этого не поняли бы.

– Чутье велит мне напасть на военные дау, пока они в наших руках. Если мы сумеем их уничтожить, транспорты сами упадут к нам в руки, как перезрелые плоды. Вы согласны, капитан Корниш?

– От всего сердца, о великий.

Корниш показал, что оценил такт Мансура, коснувшись рукой края широкополой шляпы.

– Тогда, пожалуйста, подойдите поближе к остальным кораблям, чтобы я мог отдать приказ. Я сам назначу каждому цель. Мы на «Арктуре» нападем на самую большую дау, – Мансур показал на большую дау в центре линии, – потому что почти несомненно ею командует Кадем ибн-Абубакер. Я возьму ее на абордаж, перейду на борт и захвачу, а вы нападете на следующий в линии корабль.

«Дух» и «Месть» шли чуть впереди, слегка обстеняя паруса, чтобы ненамного опережать «Арктур». Мансур окликнул их и показал определенные цели. Как только там уяснили приказ, двинулись вперед, сближаясь со стоящими на якоре кораблями.

Наконец враг увидел их приближение, и весь флот пришел в смятение. Три транспорта в это время выгружали лошадей. Животных поднимали из трюмов, продев под брюхом петли, и опускали в воду за бортом. Потом их освобождали, и лошади сами плыли к берегу. Матросы поджидали в шлюпках и, как могли, помогали коням пробиться через прибой и выйти на сушу. В воде было уже свыше ста слабых, больных животных, старавшихся держаться на плаву.

Увидев надвигающиеся на них большие корабли с выставленными пушками, капитаны транспортов запаниковали. Несколькими ударами топора они разрубали якорные канаты и пытались уйти. Два транспорта столкнулись, и их понесло прямо на линию прибоя. Они не смогли расцепиться, через них перекатывались волны. Один перевернулся и потянул за собой второй. Поверхность воды покрылась обломками, плывущими людьми и лошадьми. Один или два транспорта сумели поднять якорь и поставить паруса. Это удалось им с огромным трудом, но они все же отошли от берега и отходили в море.

– Они не вооружены и не представляют для нас опасности, – сказал Мансур Корнишу. – Пусть уходят. Догоним их позже. Сначала нужно разделаться с боевыми дау.

Он оставил Корниша и прошел вперед, чтобы принять командование абордажной группой. Пять боевых дау оставались на якоре. Они были слишком велики и тяжелы, чтобы в рискованном маневре пытаться уйти против ветра от сильного врага. У них не оставалось выбора – только принять бой.

«Арктур» приближался к самой большой дау. Мансур стоял на носу и разглядывал палубу противника. Расстояние между ними уменьшалось.

– Вот он! – неожиданно закричал он и показал саблей. – Я знал, что он должен быть здесь!

Корабли сошлись уже так близко, что Кадем услышал и посмотрел. Волна ненависти, прокатившаяся между молодыми людьми, была почти осязаемой.

– Один бортовой залп, капитан Корниш, – Мансур оглянулся на ют, – и в дыму мы пойдем на абордаж через нос.

Корниш махнул рукой, показывая, что понял, и развернул корабль.

Ветер удерживал дау Кадема носом к морю, кормой к берегу. Хотя экипаж дау выставил пушки, стрелять они не могли. Корниш вел «Арктур» так, что мог открыть настильный огонь. «Арктур» гораздо выше дау, его пушки могли стрелять вниз. Корниш зарядил их картечью, прогремел бортовой залп. От горящих пыжей поднялось и затянуло всю палубу дау густое облако серого дыма. Но вот ветер отнес дым, и открылась картина страшного опустошения. Доски палубы дау были разорваны словно когтями чудовищной кошки. Пушкари кровавыми грудами лежали у перевернутых орудий. Расколотые шпигаты заполнились кровью.

Мансур поискал в этой бойне Кадема. И, не веря своим глазам, увидел, что тот невредим, на ногах и пытается поднять уцелевших пушкарей, ошеломленных страшным залпом. Корниш искусно подвел свой корабль, коснулся корпуса другого корабля и удерживал «Арктур» на месте, мастерски работая рулем. Мансур перевел своих бойцов, и Корниш мгновенно отошел. Предоставив захват дау Мансуру и его людям, он направился к следующей дау, чтобы напасть на нее и не дать уйти в море. У капитана Корниша нашлось несколько минут, чтобы осмотреться и увидеть, что происходит с двумя другими кораблями.

Дав с близкого расстояния по бортовому залпу, «Дух» и «Месть» взяли своих противников на абордаж. Еще три транспорта отнесло к линии прибоя, и там они перевернулись. Несколько других еще стояли на якоре. Корниш насчитал шесть кораблей, которые избежали нападения и улепетывали в море. Тогда он посмотрел за корму и увидел, что на дау Кадема разворачивается бой. Ему показалось, что в первом ряду сражающихся он видит Мансура, но все происходило так стремительно и неопределенно, что он сомневался. «Принц поступил бы разумней, если бы позволил дать еще несколько залпов картечью, прежде чем ввязываться в бой, – подумал Корниш, потом продолжил: – Но ведь Кадем ибн-Абубакер убил его мать. Честь не дает ему другого выбора – только за ним, только один на один».

«Арктур» быстро приближался к следующей дау в ряду, и Корниш обратил все внимание на нее.

– Пропишем то же самое лекарство, парни! – крикнул он пушкарям. – Хорошую дозу картечи, потом на абордаж!

Хотя картечь убила или ранила половину людей на палубе корабля Кадема ибн-Абубакера, он, как только абордажная группа Мансура оказалась на палубе, отдал приказ, и из люков с нижних палуб повалили остальные члены экипажа и вступили в бой.

Число нападающих и защитников было примерно равным. Они сплелись так тесно, что невозможно было махнуть саблей или ударить копьем. Сражающиеся перекатывались взад-вперед, скользили по окровавленной палубе, кричали и кололи друг друга.

Мансур поискал в этой сумятице Кадема, но почти сразу на него напали трое. Они набросились на него одновременно. Мансур попал одному в нижнюю часть груди, загнав острие под ребра. Он услышал, как из пробитых легких со свистом вырывается воздух. Противник упал. У Мансура едва хватило времени высвободить окровавленный клинок, чтобы защититься от двоих других.

Одним из нападающих был жилистый человек с длинными мускулистыми руками. На его обнаженной груди была вытатуирована сура Корана. Мансур узнал его: они вместе сражались на укреплениях Маската. Противник сделал ложный выпад и попытался нанести удар сверху в голову. Мансур отразил удар и удержал клинок. И развернул противника, используя его как щит от нападения второго, пытавшегося вмешаться.

– Вот как, Зуфар! Не мог дождаться возвращения аль-Салила, своего истинного калифа! – крикнул ему в лицо Мансур. – Когда мы виделись в последний раз, я спас тебе жизнь. На этот раз я отберу ее у тебя.

Зуфар в ужасе отпрянул.

– Принц Мансур, это ты?

В ответ Мансур стащил тюрбан и тряхнул медно-золотыми волосами.

– Это принц! – закричал Зуфар.

Его товарищи остановились и отступили. Все смотрели на Мансура.

– Это сын аль-Салила! – крикнул кто-то. – Сдавайтесь ему!

– Он отродье предателя! Убейте его! – взревел какой-то толстый негодяй, пробиваясь вперед. Зуфар повернулся и пробил саблей его торчащий живот. Враги мгновенно разделились на две противостоящие группы. Люди Мансура бросились вперед, стараясь воспользоваться благоприятной ситуацией.

– Аль-Салил! – кричали они. Кое-кто из экипажа дау подхватил этот крик. Но другие вызывающе кричали:

– Заян аль-Дин!

Многие перешли на сторону нападавших; те, что остались верны Заяну, оказались в меньшинстве, и их теснили по всей палубе. Мансур возглавил нападение, его лицо и одежда были забрызганы кровью его жертв, глаза яростно сверкали. Он повсюду искал Кадема. Враги узнавали его. Они бросали оружие и падали на палубу.

– Милосердие именем аль-Салила! – кричали они.

И вот Кадем ибн-Абубакер один остался на корме дау. Через палубу он смотрел на Мансура.

– Месть наконец пришла! – крикнул ему Мансур. – Я пришел очистить твою душу сталью. – Он двинулся вперед; моряки перед ним расступались. – Давай, Кадем ибн-Абубакер, сразись со мной!

Кадем откинулся, потом качнулся вперед и бросил свой ятаган в голову Мансуру. Кривое лезвие, покрытое кровью жертв, с громким свистом вращалось в воздухе. Мансур увернулся, и ятаган со стуком вонзился в палубу у мачты.

– Не сейчас, щенок. Сначала мне нужно убить твоего отца-пса, только тогда у меня найдется время на тебя.

И прежде чем Мансур понял, что тот собирается делать, Кадем через голову стащил одеяние и бросил его на палубу. На нем осталась только набедренная повязка. Тело у Кадема было жесткое и худое. Под мышкой розовел шрам на месте раны, нанесенной Мансуром в гавани Маската. Кадем повернулся и прыгнул за борт. Ударился о воду, ушел под нее, потом вынырнул и сильными гребками поплыл к берегу.

Мансур, на ходу раздеваясь, побежал на корму. Он бросил саблю, но сунул за набедренную повязку, где он не будет мешать плыть, кривой кинжал в позолоченных ножнах. И крепко привязал его. Потом не глядя прыгнул головой вперед с борта. Мансур и Джим учились плавать в бурных водах Бенгуэльского течения, которое омывает мыс Доброй Надежды. Еще мальчишками они снабжали все хозяйство в Хай-Уэлде морскими ушками и гигантскими крабами. И ловили их не на удочку или сетью, а ныряли в глубокие воды у рифов. После многих часов, проведенных в ледяной воде, они наперегонки плыли к берегу, таща за собой мешки с добычей.

Мансур вынырнул и, мотнув головой, отбросил с глаз промокшие волосы. Впереди в пятидесяти ярдах от себя он увидел Кадема. По опыту он знал, что арабы, хотя и опытные моряки, редко умеют плавать, и поэтому его поразило, как мощно гребет Кадем. Мансур поплыл за ним, выбрасывая руки над головой.

Он слышал подбадривающие крики своих людей на дау, но не обращал на них внимания: все силы души и тела, напряжение всех мышц и сухожилий он вложил в гребки. Каждые десять гребков он бросал взгляд вперед и видел, что медленно догоняет Кадема.

Ближе к берегу им начали мешать волны. Кадем первым достиг линии прибоя. Бурная вода подхватила его, потащила обратно, потом снова выбросила на берег, кашляющего и потерявшего ориентацию. Теперь, вместо того чтобы плыть по течению, Кадем боролся с ним.

Мансур оглянулся и увидел очередное скопление волн, горбящихся на фоне голубого неба. Он замер, повис в воде, легко шевеля руками. Он проследил за первой волной и позволил ей подхватить себя. Волна высоко подняла его, и он отчетливо увидел Кадема всего в тридцати ярдах впереди. Волна прошла, и Мансур опустился в желоб между валами. Надвигалась следующая волна, еще выше и мощнее.

«Первая лужа, вторая фонтан, третья поднимет тебя к небесам».

Мансур почти услышал, как напевает эту песенку Джим, как бывало много раз, когда они барахтались в прибое. «Жди третьей волны».

Мансур позволил второй волне поднять себя выше первой. Сверху он видел, как Кадем переворачивается в кипящей воде: сначала мелькнули его ноги, потом руки. Волна прошла, он барахтался в ее следе. Мансур оглянулся и увидел, как на него начинает рушиться третья волна. Она изогнулась, образовав портал в небо, ее вершина дрожала прозрачной зеленью. Волна подхватила его, и он оказался на вершине передней стены, его торс и голова торчали в воздухе.

Кадем по-прежнему барахтался в прибое, и Мансур, разрезая руками и ногами вершину волны, стремительно полетел к нему. В этот миг Кадем его увидел, и его глаза удивленно расширились. Мансур набрал полную грудь воздуха и налетел на противника. Он обхватил тело Кадема руками и ногами, оба ушли в волну и глубоко погрузились в нее.

Мансур почувствовал, как от давления трещат барабанные перепонки; голова болела так, словно череп проткнули винтом. Но он не отпускал Кадема. Он усиленно сглатывал, в ушах щелкало: это спадало давление. Их утаскивало все глубже, и Мансур коснулся ногой дна. И все время руками, как питон кольцами, все сильнее стискивал грудь Кадема.

Они опустились на песчаное дно и перевернулись.

Мансур открыл глаза и посмотрел вверх. Картина расплывалась, поверхность казалась далекой, как звезды. Мансур собрался с силами и снова сдавил Кадема. Он слышал, как ребра Кадема сгибаются в кольце его рук и трещат. Неожиданно Кадем широко раскрыл рот от боли, и из его груди потоком вырвался воздух.

«Вниз, тварь!» – подумал Мансур, глядя, как серебряные пузырьки выдохнутого воздуха поднимаются к поверхности. Но ему следовало помнить, что умирающее животное находит в себе последние силы. Кадему удалось обеими ступнями упереться в песчаное дно и оттолкнуться всей силой ног. По-прежнему сцепившись, они устремились вверх, и по мере приближения к поверхности скорость подъема увеличивалась.

Они вырвались на поверхность, и Кадем принялся глотать воздух. Это придало ему новые силы, и он развернулся в руках Мансура и согнутыми пальцами вцепился ему в лицо. Его острые ногти расцарапали Мансуру лоб и щеки, искали глаза.

Мансур почувствовал, как чужой палец отодвигает его плотно закрытое веко и лезет в глазницу. Ноготь коснулся глаза. Боль была невообразимая. Кадем пытался выцарапать глаз. Мансур разжал руки и рывком высвободил голову за мгновение до того, как его глаз мог лопнуть. Кровь из раны почти ослепила его. В крике боли он опустошил легкие. Кадем навалился на Мансура с новыми силами. Одной рукой он обхватил его за горло и погрузил под воду. Он пинался, бил Мансура коленями по животу, осыпал ударами и продолжал удерживать голову противника под поверхностью. Легкие Мансура были пусты, стремление вдохнуть – таким же сильным, как воля к жизни. Рука Кадема стальной лентой сжимала его горло. И Мансур знал, что погибнет, если потратит последние силы на борьбу с этой рукой.

Одной рукой он пошарил за спиной и достал из ножен кинжал. Левой рукой нащупал на теле Кадема уязвимое место. И из последних сил всадил кинжал в углубление под грудиной. Кинжал предназначался как раз для таких вспарывающих живот ударов, и кромки его были так остры, что напряженные мышцы живота Кадема не могли им сопротивляться. Сталь прошла по всей длине, и Мансур почувствовал, как кинжал ударился о нижние ребра. Тогда Мансур повернул кинжал и обратным рывком вспорол Кадему живот от ребер до тазовой кости.

Сотрясаемый страшной судорогой, Кадем разжал руки и перевернулся на спину. Он плыл, обеими руками пытаясь засунуть кишки обратно в зияющую рану. Но голубые скользкие веревки кишок продолжали разматываться и зацепились за его ноги, которыми он продолжал дрыгать, чтобы остаться на плаву. Лицо его было обращено к небу, и изо рта рвался неслышный крик гнева и отчаяния.

Мансур осмотрелся, но раненый глаз не давал видеть ясно, лицо Кадема расплывалось, как многочисленные отражения в треснувшем зеркале. Боль заполнила череп Мансура; ему казалось, что голова вот-вот лопнет. Боясь того, что обнаружит, он коснулся лица. И с огромным облегчением понял, что глаз по-прежнему в глазнице, а не свисает на щеку.

На Мансура обрушилась еще одна волна, он погрузился в воду и потерял из виду Кадема. Но увидел что-то гораздо более страшное. Африканские реки выносят в море огромное количество осадков и отбросов, и их устья становятся природной охотничьей территорией замбезийских акул. Мансур сразу узнал характерный спинной плавник, который приближался к нему. Акулу привлек вкус крови и выпущенных внутренностей. Следующая волна высоко подняла ее, и Мансур на мгновение отчетливо увидел ее очертания в чистой зеленой воде. Акула, казалось, смотрит на него непроницаемым темным глазом. В жестких скульптурных линиях ее тела, в гладкой медной шкуре была какая-то непристойная красота. Хвост и плавники в форме гигантских лезвий, пасть раскрыта в жестокой расчетливой улыбке.

Акула, шевельнув хвостом, проплыла мимо Мансура, слегка задев его ноги. И исчезла. Ее исчезновение было еще ужаснее появления. Мансур знал, что она кружит под ним. Это ее начало атаки. Он встречал не много уцелевших после встреч с этим страшилищем, и у всех не хватало конечностей, или они были страшно изуродованы еще как-нибудь, и все твердили одно и то же: «Сначала она касается тебя, потом хватает».

Мансур перевернулся на спину, не обращая внимания на боль в глазнице. Случайная следующая волна подкатилась под него, подняла, и ему показалось, что ее руки быстро несут его, как младенца, к берегу. Он ощутил под ногами песок и, спотыкаясь, начал подниматься по склону, а позади волны одна за другой били в берег.

Одной рукой он зажимал глаз, хрипя от боли, но вскоре оказался выше уровня воды и опустился на колени. Оторвав полоску от набедренной повязки, Мансур обвязал голову, плотно прижав ткань к глазу, чтобы облегчить боль.

И всмотрелся в пенный прибой. В пятидесяти ярдах он увидел что-то светлое, торчащее из воды, и понял, что это рука. В глубине началось какое-то волнение, тяжелое мощное движение в потемневшей воде. Рука исчезла, словно ее утащили под поверхность.

Мансур неуверенно встал и увидел, что две акулы пожирают труп Кадема. Они дрались, как пара собак из-за кости. Разрывая тело, они били хвостами и вывели себя на мелководье. Наконец более крупная акула выбросила комок рваной плоти – все, что осталось от Кадема ибн-Абубакера – высоко на берег и там оставила. Акулы еще недолго плавали вдоль линии прибоя, потом нырнули и исчезли.

Мансур подошел и посмотрел на то, что осталось от его врага. Из тела были вырваны большие неровные полумесяцы плоти. Морская вода смыла кровь, и полость живота превратилась в чистую розовую яму, из которой свисали бледные кишки. Глаза даже в смерти смотрели злобно, а рот кривился от ненависти.

– Я исполнил свой долг, – прошептал Мансур. – Может, теперь тень моей матери найдет покой. – Он ногой потрогал изувеченный труп.

– А что касается тебя, Кадем ибн-Абубакер, твоя плоть в брюхе чудовища. Ты никогда не обретешь покоя. Желаю тебе страдать целую вечность.

Он отвернулся и посмотрел на море. Бой почти закончился. Три боевых дау были захвачены, и на их мачтах развевались синие флаги аль-Салила. Обломки еще одной дау смешивались с остатками транспортов, их нещадно бил прибой. «Арктур» преследовал в море последнюю дау. Он догнал ее, загремели пушки. «Месть» шла за убегающими транспортами, но те уже рассеялись по простору океана.

Потом Мансур увидел в устье реки «Дух» и помахал. Он знал, что верный Кумра ищет его и даже издалека узнает по цвету волос. И почти сразу понял, что не ошибся. С «Духа» спустили шлюпку, и она пошла к берегу. Перед глазами Мансура все по-прежнему расплывалось, но ему показалось, что на носу шлюпки он увидел самого Кумру.

Мансур перевел взгляд с приближающейся шлюпки снова на берег. По всему пляжу на протяжении мили у кромки воды видны были тела утонувших и туши лошадей с погибших дау. Кое-кто из солдат выжил. Люди бродили в одиночку или стояли небольшими растерянными кучками, но было очевидно, что им не до боя. По краю джунглей ходили отбившиеся лошади.

В прибое Мансур потерял кинжал. Он полностью уязвим, полуслеп, без одежды и оружия. Стараясь не обращать внимания на боль в глазу, Мансур подбежал к ближайшему трупу. Тот был в одежде, и на поясе у него висел клинок. Мансур стащил с погибшего его жалкое одеяние и натянул через голову. Потом достал из ножен ятаган и осмотрел его. Клинок из отличной дамасской стали. Чтобы проверить остроту лезвия, Мансур сбрил несколько волосков на предплечье, потом опять сунул ятаган в ножны. Впервые он услышал гул множества голосов. Голоса доносились из зарослей над пляжем.

«Еще не конец!» – понял он. Из джунглей выбегали люди. До них было не меньше фарлонга, но Мансур видел, что это арабы и турки. Их гнали к воде воины Бешвайо. Сверкали копья, погружались в человеческую плоть, и с отчаянными воплями жертв смешивались торжествующие крики воинов:

– Нги дхла! Я поел!

Мансур сразу понял, в какой он опасности. Воины Бешвайо охвачены безумием убийства. Они не узнают в нем друга: просто еще одно светлое бородатое лицо. Они убьют его с такой же радостью, с какой убивают остальных оманцев.

Влажный песок на краю воды был плотным и жестким. Мансур побежал по нему к устью реки. Уцелевшие арабы поняли, что их загоняют в море, повернулись и начали сопротивляться. Они были готовы сцепиться с людьми Бешвайо в последней схватке. Между ними оставалась лишь узкая полоска, но Мансур пробежал по ней, хотя на каждом шагу охал от боли в глазу. Он почти добежал, а шлюпка уже миновала прибой и вошла в спокойную воду. Она будет на берегу раньше, чем он до нее добежит.

Сзади послышался крик, и Мансур оглянулся. Его заметили три черных воина. Они оставили окруженных арабов товарищам и побежали к нему, крича от возбуждения, – псы, учуявшие дичь.

Со шлюпки кричали:

– Мы здесь, о великий! Бегите, во имя Аллаха!

Мансур узнал голос и увидел на носу шлюпки Кумру. Он продолжал бежать, но схватка в прибое и боль в глазу ослабили его, и он слышал близко за собой топот босых ног по песку. Он почти чувствовал, как лезвие ассегая вонзается ему в спину между лопаток. До Кумры и лодки тридцать шагов, но это все равно что тридцать лиг. Он слышал за плечом тяжелое дыхание погони. Надо повернуться к ним лицом и защищаться. Мансур извлек из ножен ятаган и обернулся.

Передовой воин был так близко, что успел уже занести ассегай для смертоносного удара. Видя, что Мансур повернулся, он замедлил бег и негромко сказал товарищам: «Рога быка!» Это была их излюбленная тактика. Воины разбежались по сторонам и мгновенно окружили Мансура. Куда бы он ни повернулся, его спина оставалась открытой для удара. Он знал, что пропал, но бросился на того, кто стоял перед ним. Однако скрестить с ним оружие не успел: позади послышался крик Кумры:

– Ложись!

Мансур не колеблясь бросился на песок.

Противник стоял над ним, высоко подняв ассегай.

– Нги дхла! – кричал он.

Воины Бешвайо еще не вполне усвоили, что такое стрельба на близком расстоянии. Прежде чем воин успел ударить, над лежащим Мансуром пронесся залп. Пуля ударила воина в локоть и сломала ему руку, как зеленую ветку. Выронив ассегай, воин опрокинулся, потому что вторая пуля попала ему в грудь. Мансур быстро повернулся лицом к двум другим воинам, но один из них опустился на колени, зажимая рану на животе; второй лежал на спине, судорожно дергаясь; ему снесло половину головы.

– Пойдем, принц Мансур! – позвал Кумра из облака дыма, окутавшего шлюпку. Дым отнесло, и Мансур увидел, что залп, который его спас, произвели моряки в шлюпке. Он с трудом встал и побрел к ним. Теперь, когда смертельная опасность миновала, сил перевалиться через планширь не было, но его подхватило множество сильных рук.

Том и Дориан лежали рядом в земляном укреплении, положив на его бруствер подзорные трубы. Они изучали корабли Заяна, которые встали на якорь под стенами крепости и бомбардировали эти стены.

Дориан разместил девятифунтовые пушки с большой тщательностью. С этой высоты они могли держать под огнем любую часть залива. Как только какой-нибудь корабль миновал пролив и вошел в сам залив, он оказывался под обстрелом. Поднять пушки на такую высоту был геркулесов подвиг. Стены утеса слишком высоки и круты, а пушки слишком тяжелы, чтобы поднимать их прямо с берега.

Тому пришлось прорубить кружной путь через джунгли, а потом, используя эту дорогу как скат, он упряжками быков втягивал пушки наверх, пока они не оказывались прямо над нужным местом. Оттуда пушки на прочных тросах опускали в укрепление. Когда пушки оказались на месте, их пристреляли по разным целям в заливе. Первый снаряд пролетел высоко над заливом и ушел в лес.

Установив пушки, в пятидесяти ярдах от порохового погреба, чтобы уменьшить риск пожара от случайной искры, выкопали угольную печь. Печь вымазали речной глиной. Из сырых шкур пятидесяти быков изготовили огромные мехи, залепив щели смолой. Толпа рабочих, поваров и бродяг подавала воздух в печь. Когда огонь разгорелся, смотреть в топку невооруженным глазом стало невозможно, и Дориану пришлось сажей от масляной лампы закоптить кусок стекла; глядя через это стекло, они определяли, когда ядро достаточно раскалилось. Потом щипцами с длинными рукоятями вытаскивали ядро из печи. Те, кто это делал, надевали толстые кожаные рукавицы и кожаные передники, защищаясь от жара. Каждое ядро укладывали в специально подготовленную корзину с длинными ручками. Эту корзину два человека относили к пушке, которая ждала с высоко поднятым стволом.

Как только ядро оказывалось в стволе, оно почти сразу прожигало влажный пыж и добиралось до порохового заряда. Если бы пушка оставалась нацеленной в небо, преждевременный выстрел сорвал бы ее с креплений, разрушил бы земляное укрепление и убил бы или искалечил расчет. Чтобы опустить ствол и прицелиться, оставался крошечный промежуток времени. А потом нужно было повторить всю эту медленную, трудную и опасную операцию. После нескольких выстрелов ствол так раскалялся, что готов был разорваться, и отдача становилась чудовищной. Ствол протирали мокрыми губками, на него выливали ведра морской воды; ствол окутывался паром, и проходило какое-то время, прежде чем в него можно было снова подавать ядро.

Много недель, пока ожидали прибытия флота Заяна аль-Дина, Дориан обучал пушкарей в стрельбе горячими ядрами. Они преодолевали всевозможные препятствия и учились на собственном тяжелом опыте, куда входил и взрыв одной из пушек. Летящие осколки бронзового ствола убили двух человек. Все моряки с глубоким почтением относились к раскаленным ядрам, и никто не торопился пустить в ход оставшиеся три орудия.

От печи прибежал десятник и со страхом и почтительностью доложил Дориану:

– У нас готово двенадцать ядер, могучий калиф.

– Отличная работа, Фармат, но я еще не готов открыть огонь. Держите печь горячей.

И они с Томом снова стали рассматривать происходящее внизу, под ними. От непрерывных выстрелов с кораблей Заяна весь залив и край леса затянуло дымом, но сквозь него братья видели, что защитники покинули форт и убегают через ворота.

– Хорошо, – сказал довольный Дориан. – Они не забыли приказ.

Он распорядился оказывать видимое сопротивление лишь для того, чтобы заманить корабли Заяна в залив.

– Надеюсь, они не забыли заклинить пушки на парапете, прежде чем убежать, – проворчал Том. – Не хотелось бы, чтобы эти пушки повернули против нас.

Бомбардировка прекратилась, и они увидели, как шлюпки с абордажными отрядами отошли от дау и направились к покинутому форту. В первой шлюпке Том и Дориан узнали Гая Кортни.

– Генеральный консул его британского величества во плоти! – воскликнул Дориан. – Запах золота оказался чересчур силен, чтобы он остался в стороне. Он лично явился за золотом.

– Мой любимый брат-близнец! – согласился Том. – Мое сердце радуется, когда я вижу его после стольких лет разлуки. Когда мы встретились в прошлый раз, он пытался меня убить. Кажется, с тех пор ничего не изменилось.

– Очень скоро он обнаружит, что кладовая пуста, – сказал Дориан, – так что пора закрыть за ними дверь. – Он подозвал гонца, который нетерпеливо ждал у подножия укрепления. Это был один из сирот Сары. Широко улыбаясь, он ждал приказа. – Спустись к Смоллбою и скажи ему, что пора закрывать ворота. – Дориан не успел договорить, а мальчишка уже соскочил со стены и побежал по крутой тропе. Дориан крикнул ему вслед: – Не попадайся им на глаза!

Смоллбой и Мунту ждали с упряжками сильных быков, готовые впрячь их в трос. Трос протянулся через залив, прикрепленный к тяжелым бревнам на противоположном берегу. Провисший трос, пока его не натянут туго, лежал на дне пролива. Боевые дау проплыли над ним, даже не подозревая о его присутствии под килями.

Заграждение было изготовлено из семидесяти больших, тяжелых бревен. Многие из этих деревьев погибли в прошлом году и грудой лежали во дворе лесопилки позади форта, готовые превратиться в доски. Тем не менее не хватило двадцати стволов.

Джим и Мансур увели всех способных к работе людей в лес, свалили еще несколько гигантских деревьев, и упряжки быков Смоллбоя оттащили их на берег. Здесь стволы обвязали якорным канатом, взятым из трюма «Арктура». Канат был двадцать дюймов толщиной и на испытании выдержал тяжесть в тридцать тонн. Стволы – некоторые три фута в поперечнике и сорок футов длиной – нанизали на прочный канат, как жемчужины ожерелья. Бревна должны были создать ограждение, и Том с Дорианом подсчитали, что это ограждение не уступит удару даже самой тяжелой дау Заяна. Тяжелые стволы разорвут днище корабля, прежде чем он пройдет.

Как только с утесов стали видны корабли Заяна, Смоллбой и Мунту впрягли быков и отвели упряжки вокруг залива к южному берегу пролива. Упряжки они прятали в густом лесу. Пять больших дау проплыли мимо того места, где они лежали, на расстоянии пистолетного выстрела.

Когда от укрепления прибежал вестник с сообщением от Дориана, он задыхался от усталости и возбуждения, и понять его было невозможно. Смоллбою пришлось схватить его за плечи и встряхнуть.

– Хозяин Клиб приказал закрыть ворота! – пропищал мальчишка.

Смоллбой хлопнул длинным хлыстом, быки натянули трос и пошли. Когда трос натянулся, он поднялся на поверхность, и быкам пришлось налечь на упряжь. Шеренга стволов ответила на рывок. Стволы скользили с противоположного берега, где были сложены, и ползли к проливу. Край ограждения достиг северного берега, и Смоллбой прочно привязал трос к стволу огромного дерева. Вход в залив был перегорожен.

* * *

Том и Дориан наблюдали, как Гай провел своих людей через ворота захваченного форта и исчез внутри. Тогда они направили подзорные трубы на вход в пролив и увидели, как поднимается на поверхность толстый трос, натянутый быками.

– Можно делать первый выстрел, – сказал Дориан пушкарям, которые откликнулись с нескрываемым энтузиазмом. Командир расчета передал приказ десятнику у печи. Довольно долго из печи выуживали первое ядро, а тем временем Том продолжал наблюдать за неприятелем.

Неожиданно он окликнул Дориана.

– Гай на валу форта. Должно быть, обнаружил в сокровищнице адресованное ему послание. – Он громко рассмеялся. – Даже отсюда я вижу, что он лопается от гнева. – Но тут его лицо изменилось. – Что делает эта коварная свинья? Возвращается на берег! Седлает лошадей, успевших выйти на сушу. Гай застрелил одного из собственных людей!

Звук далекого пистолетного выстрела долетел до их высоты, и Дориан оставил пушку и присоединился к Тому.

– Он сел верхом.

– Берет с собой не меньше двадцати всадников.

– Куда, черт дери, он направляется?

Они наблюдали, как отряд всадников во главе с Гаем двинулся по фургонной дороге. Том и Дориан догадались одновременно.

– Он увидел следы фургонов.

– Он идет за фургонами с золотом.

– Женщины и маленький Джордж! Они в фургонах! Если Гай их догонит…

Том замолчал. Мысль была слишком страшной, чтобы закончить. Он торопливо продолжил:

– Это я виноват. Надо было предвидеть такую возможность. Гай нелегко сдается.

– Фургоны вышли несколько дней назад. Они ушли на много лиг.

– Всего на двадцать миль, – с горечью ответил Том. – Я велел им отойти на двадцать миль и разбить лагерь в речном ущелье.

– Я виноват больше тебя, – сказал Дориан. – Безопасность женщин должна была стать моей первой заботой. Какой я глупец!

– Я должен идти за ними! – Том вскочил. – Нельзя, чтобы Гай захватил их.

– Я с тобой.

Дориан тоже встал.

– Нет-нет! – оттолкнул его Том. – В твоих руках битва. Без тебя она будет проиграна. Ты не можешь отказаться от командования. Это относится также к Джиму и Мансуру. Они не должны скакать за мной. Я позабочусь о братце Гае без их помощи. Ты должен оставить парней здесь, пока работа не будет сделана. Дай слово, Дориан.

– Хорошо. Но возьми с собой Смоллбоя и мушкетеров. К тому времени как ты до них доберешься, их работа с ограждением закончится. – Он хлопнул Тома по плечу. – Поезжай быстрее, и пусть Господь будет с тобой на каждом шагу.

Том перепрыгнул через край укрепления и побежал туда, где стояли стреноженные лошади.

Когда он поскакал по дороге, два человека прошли мимо него от печи. На длинных ручках они вдвоем несли люльку, в которой лежало ядро, раскаленное до цвета красного яблока. Дориан успел бросить лишь один последний взгляд вслед старшему брату, и ему пришлось руководить пушкарями, которые выполняли опасное задание – опускали ядро в ствол пушки. Когда ядро вошло в гладкий ствол, пушкари стали заталкивать его влажными банниками. Ядро зашипело, поднялся пар. Ствол опустили, из него продолжали валить облака пара.

Дориан сам поворачивал винт возвышения, никому не доверяя точную наводку. Два человека, вооруженные ломами, по знакам Дориана чуть поворачивали ствол направо или налево:

– Налево! Еще на волос налево!

Убедившись, что пушка нацелена на самую большую дау, Дориан крикнул:

– Всем отойти! – и схватил вытяжной шнур.

Расчет охотно выполнил его приказ. Дориан потянул за шнур, и большое ядро вылетело, как дикий зверь из клетки.

Все могли следить за полетом светящегося ядра, которое неслось над водами залива. Моряки решили, что ядро попадет в цель, и радостно закричали, но этот крик тут же сменился разочарованным стоном: возле борта дау поднялся высокий фонтан.

– Хорошо смочите пушку, – приказал Дориан. – Все видели, что может случиться, если этого не сделать.

Он выбрался из укрепления и побежал ко второй пушке. Второе ядро уже принесли от печи, и расчет ждал только его. Прежде чем они зарядили пушку, пять кораблей подняли якоря и направились к выходу из залива. Дориан всмотрелся в прицел. Он заранее отметил белой краской углы возвышения, люди с ломами поворачивали ствол. Дориан выстрелил.

На этот раз все торжествующе закричали: ядро, подняв столб брызг, ударило в корпус одной из дау и пробило его.

Дориан побежал к третьей пушке, предоставив расчету второй охлаждать орудие после выстрела. К тому времени как ее зарядили, дау, в которую попало ядро, горела, как костер в ночь Гая Фокса.

– Они пытаются прорвать заграждение! – закричал кто-то, и все увидели, что горящий корабль направляется в пролив и полным ходом идет на бревна заграждения. Все снова радостно закричали: дау уткнулась в заграждение, ее мачта переломилась и загорелась. Матросы прыгали за борт.

Дориан работал у пушек, заряжал и наводил, обливаясь потом. Хотя расчеты поливали пушки морской водой, раскаленные стволы трещали, как сковороды для жарения, и с каждым следующим выстрелом пушки все сильнее подпрыгивали на лафетах. Тем не менее в следующий час удалось выпустить еще двадцать раскаленных ядер, и теперь горели четыре дау. Корабль, застрявший в ограждении, сгорел до ватерлинии, другой бесцельно плыл по заливу, покинутый экипажем, который устремился в шлюпках к берегу. Еще два корабля выбросило на берег, экипажи оставили их догорать, а сами убежали в лес, помня, что пороховые погреба кораблей забиты бочонками с порохом. До сих пор только самая большая дау избежала огня, хотя Дориан продолжал стрелять по ней. Но она заперта в заливе и может только ходить по его поверхности туда-сюда.

– Ты не сможешь уходить от меня вечно, – бормотал Дориан. На следующее ядро, принесенное от печи, он плюнул, на счастье. Шарик слюны, коснувшись раскаленного металла, исчез в облачке пара, и одновременно по склону пронеслась волна горячего воздуха. Она больно ударила по барабанным перепонкам, и все в страхе посмотрели на залив.

Огонь добрался до порохового погреба дрейфующей дау, и она взорвалась. В небо выше вершин холмов поднялся высокий гриб дыма. Затем, словно по цепочке, с еще большим грохотом взорвалась одна из дау на берегу. Ударная волна пронеслась над заливом, поднимая волнение. Она долетела до леса над берегом, вырывая молодые деревья и пригибая их к земле, срывая с больших деревьев ветки, поднимая столб пыли, листьев и веток. Людей, видевших это, потрясли масштабы вызванной ими катастрофы. Они уже не кричали, просто стояли и смотрели.

– Осталась одна, – нарушил молчание Дориан. – Вот она, красивая, как невеста в день свадьбы.

И он показал на большую дау, которая повернула и направилась к берегу у форта.

Принесли очередное ядро, дымящееся и потрескивающее, чтобы затолкать в ствол. Но не успели – все закричали:

– Она удирает! Хвала Богу и всем его ангелам, с них довольно!

Капитан оставшейся дау видел, какая судьба постигла весь флот. Он не сделал попытки повернуть, но продолжал идти прямо на наклонный берег. В последнее мгновение дау убрала парус, но продолжала нестись так быстро, что все услышали, как лопаются бревна ее обшивки. Корабль тяжело наклонился и застыл, в одно мгновение превратившись из грациозного существа в разбитый остов. Экипаж покидал дау, оставив ее лежать на берегу.

– Хватит! – сказал Дориан своим людям. – Нам это больше не нужно.

С явным облегчением горячие ядра бросили на землю. Дориан набрал ковш питьевой воды и вылил себе на голову, потом рукой обтер мокрое лицо.

– Смотрите! – закричал десятник у печи и показал вниз. Все моряки загомонили, узнав высокую фигуру в белом одеянии. Человек выбрался из застрявшей на берегу дау и, хромая, пошел во главе своих людей по берегу к форту.

– Заян аль-Дин! – закричали матросы.

– Смерть и проклятие тирану!

– Трон и слава аль-Салилу!

– Бог дал нам победу! Бог велик!

– Нет! – Дориан вскочил на стену укрепления, где все могли его видеть. – Мы еще не победили. Как раненый шакал в норе, Заян аль-Дин укрылся в форте.

Моряки с других кораблей, убежавшие в лес, тоже потянулись в крепость и, осмелев, двинулись за Заяном. Вслед за ним они вошли в покинутый форт.

– Надо его выкурить, – сказал Дориан и спрыгнул со стены. Он подозвал к себе командиров расчетов и отдал им быстрые приказы.

– Нагретые ядра больше не нужны. Используйте только холодные, но ведите непрерывный огонь по стенам форта. Не давайте им передышки. Я пойду вниз собирать людей и организовывать осаду. У них нет ни воды, ни пищи. Мы не оставили в погребе пороха, а пушки на парапетах заклинены. Заян продержится не больше одного-двух дней.

Конюх уже оседлал лошадь, и Дориан поехал вниз. Все, кто не нужен был у пушек, двинулись за ним. Те, кто делал вид, будто защищает форт, вышли из леса и присоединились к Дориану. Он послал их осматривать здания и проверять, не укрылся ли где враг.

Потом увидел Мунту, идущего со стороны входа в пролив, и поехал ему навстречу.

– Где Смоллбой?

– Взял десять человек и поехал вместе с Клибом за фургонами.

– Ты убрал заграждение, чтобы наши корабли могли войти в залив?

– Да, хозяин. Пролив свободен.

Дориан поднял подзорную трубу и осмотрел пролив. Он увидел, что Мунту перерезал трос, и течение отнесло заграждение в сторону.

– Молодец, Мунту. Теперь бери быков. – Он показал на берег, где лежала дау Заяна. – Сними с этого корабля пушки и оттащи их в такое место, чтобы они были нацелены на форт. Мы будем стрелять по врагу со всех сторон. Надо пробить брешь в стене, чтобы, когда придет Джим, воины Бешвайо могли ворваться и закончить дело.

К полудню пушки с дау были установлены на позиции и первые ядра начали разбивать бревна в стенах форта. Бомбардировка продолжалась всю ночь, чтобы враг не знал отдыха.

На рассвете в залив вошел «Дух». За ним следовали «Арктур» и «Месть», гнавшие перед собой все захваченные оманские дау и транспорты. Корабли бросили якорь и сразу направили пушки на форт. Три длинные девятифунтовые пушки с холма и захваченные коронады с дау уже стреляли. Все вместе они вели опустошающую бомбардировку форта.

Не успела «Месть» бросить якорь, как Мансур сошел на берег. Дориан ждал его и побежал вперед, когда увидел, что голова сына перевязана. Он обнял его и с тревогой спросил:

– Ты ранен? Как тяжело?

– Царапина на глазу. – Мансур высвободился. – Уже почти зажило. Но Кадем, который нанес эту рану, мертв.

– Как он умер? – спросил Дориан, отстраняя сына на длину вытянутой руки и глядя ему в глаза.

– От ножа. Точно так же, как он убил мою мать.

– Ты убил его?

– Да, отец. Я убил его, и он умер нелегкой смертью. Моя мать отомщена.

– Нет, сын мой. Есть еще один виновник. Заян аль-Дин засел в форте.

– Он точно там? Ты видел его своими глазами?

Оба смотрели вдоль берега на побитые стены здания. За парапетами виднелись головы отдельных самых смелых защитников. Однако у Заяна нет артиллерии, и большинство его людей прячутся за стенами. Их выстрелы из мушкетов в сравнении с артиллерийскими залпами казались слабыми.

– Да, Мансур. Видел. И не оставлю это место, пока он не заплатит сполна и не присоединится к своему приспешнику Кадему ибн-Абубакеру в аду.

Оба одновременно уловили новый звук, вначале слабый, но постепенно нарастающий. В полумиле ниже по берегу из леса показалась плотная колонна воинов. Они бежали точным военным строем. Головные уборы плясали в такт их шагам, как пена на волнах. Лучи заходящего солнца блестели на ассегаях и намасленных торсах. Во главе колонны ехал одинокий всадник. Он сидел на темном жеребце, длинную гриву и хвост которого относил назад ветер.

– Джим на Драмфайре, – рассмеялся Мансур. – Слава Богу, он цел.

По одну сторону от Джима бежал карлик, по другую – великан.

– Баккат и Бешвайо, – сказал Дориан.

Мансур побежал навстречу Джиму, который нагнулся с седла и заключил его в медвежьи объятия.

– Что за тряпка на тебе, брат? Какая-то новая мода? Тебе совсем не идет, поверь мне на слово.

Все еще обнимая Мансура за плечи, он повернулся к Дориану.

– Дядя Дорри, где мой отец? – На его лице проступил страх. – Он не ранен? Не убит? Скажите, умоляю вас.

– Нет, Джим, мальчик. Успокойся. Наш Том неуязвим для стали и выстрелов. Как только работа была сделана, он отправился присмотреть за женщинами и малышом Джорджем.

Дориан знал, что, если расскажет о вмешательстве Гая, не сумеет выполнить данное Тому обещание и удержать мальчиков при себе. Они сразу бросятся защищать женщин. И он постарался увести разговор в сторону.

– А как твоя часть боя?

– Все кончено, дядя Дорри. Эрминиус Котс, который командовал врагом, мертв. Я сам об этом позаботился. Люди Бешвайо очистили лес от неприятеля. Преследование заняло весь вчерашний день и большую часть ночи. Некоторых турок гнали по лесу и холмам целую лигу, прежде чем покончить с ними.

– А где пленники? – спросил Дориан.

– Бешвайо не понимает смысл этого слова, а я не смог его научить, – рассмеялся Джим. Но Дориан не смеялся с ним: он представлял себе, какая бойня была учинена в лесу, и это растревожило его совесть. Ведь оманцы, погибшие от ассегаев, были его подданными. И он не мог радоваться их смерти. Его злость на Заяна аль-Дина стала еще сильнее. Вот опять кровь, за которую он должен заплатить.

Джим не заметил выражения лица дяди. Его все еще не отпускало дикое возбуждение битвы и опьянение победой.

– Только посмотрите на него, – показал он на Бешвайо, который уже выстроил своих воинов перед стенами форта.

Пушки пробили в стенах широкие бреши, и Бешвайо расхаживал вдоль рядов, показывая ассегаем в сторону этих проломов и взывая к воинам:

– Дети мои, еще не все из вас заслужили жениться. Разве я дал вам недостаточно возможностей? Или вы были нерасторопны? Или вам не везло? – Он помолчал и свирепо посмотрел на воинов. – Или вы боитесь? Мочитесь на ноги при виде пира, который я вам приготовил?

Воины гневно закричали:

– Мы еще голодны! Мы еще жаждем!

– Мы твои верные охотничьи псы! Спусти нас с привязи, великий король! Разреши бежать вперед! – умоляли они.

– Прежде чем Бешвайо пустит своих псов в пробоины, – сказал Джим Дориану, – ты прикажи прекратить обстрел из пушек, иначе в опасности окажутся его люди.

Дориан отправил к командирам расчетов вестников с этим приказом. Дольше всего они добирались до трех пушек на утесе, но наконец замолчали и эти, и над заливом нависло тяжелая тишина. Только колыхались головные уборы воинов. Арабы на парапете увидели эту армию, угрожающе расположившуюся у ворот, и их редкий мушкетный огонь тоже стих. Они мрачно смотрели на неминуемую смерть.

Неожиданно со стены форта донесся звук рога. Ряды черных воинов тревожно зашевелились. Дориан направил туда подзорную трубу и увидел над стеной флаг.

– Сдаются? – улыбнулся Джим. – Бешвайо и этого слова не понимает. Белый флаг не спасет ни одного человека за стеной.

– Это не сдача. – Дориан закрыл подзорную трубу. – Я знаю того, кто машет флагом. Его зовут Рахмад. Он один из оманских адмиралов, отличный моряк и смелый человек. Он не может выбирать того, кому служит. И не станет трусливо сдаваться. Он просит о переговорах.

Джим нетерпеливо покачал головой.

– Я не могу дольше сдерживать Бешвайо. О чем с ним говорить?

– Я намерен это выяснить, – ответил Дориан.

– Клянусь Господом, дядя! Мы не можем доверять Заяну аль-Дину. Вдруг это ловушка?

– Джим прав, отец! – воскликнул Мансур. – Не попади в руки Заяна!

– Я должен поговорить с Рахмадом. Если есть хоть малейшая возможность, я остановлю кровопролитие и спасу этих несчастных за стеной.

– Тогда я с тобой! – заявил Джим.

– Я тоже.

Мансур сделал шаг вперед.

Выражение лица Дориана смягчилось, и он положил руки им на плечи.

– Оставайтесь здесь, оба. Если что-то пойдет не так, кто-то должен будет отомстить за меня.

Опустив руки, он расстегнул оружейный пояс. Передал оружие Мансуру.

– Сбереги для меня.

Потом посмотрел на Джима:

– Можешь еще немного продержать своего друга Бешвайо и его охотничьих псов на сворке?

– Быстрей, дядя. Бешвайо не славится терпением. Не знаю, долго ли я смогу его удерживать.

Джим вместе с Дорианом направился туда, где во главе воинов стоял Бешвайо, и поговорил с ним. Наконец Бешвайо неохотно кивнул, и Джим сказал Дориану:

– Бешвайо согласен ждать твоего возвращения.

Дориан прошел через ряды воинов. Они расступались перед ним: воины распознали в нем благородство. Спокойной и уверенной походкой Дориан направился к стенам и остановился на расстоянии пистолетного выстрела. Он посмотрел на человека на парапете.

– Говори, Рахмад! – приказал он.

– Ты меня помнишь?

В голосе Рахмада звучало удивление.

– Я тебя хорошо знаю. Иначе не поверил бы. Ты человек чести.

– Ваше величество. – Рахмад низко поклонился. – Великий калиф…

– Если ты так обращаешься ко мне, почему сражаешься со мной?

На мгновение Рахмада как будто охватил стыд. Но вот он снова поднял голову.

– Я говорю не только от себя, но от всех за этими стенами.

Дориан поднял руку, останавливая его.

– Это очень странно, Рахмад. Ты говоришь от всех людей. Но не от лица Заяна аль-Дина? Объясни мне это.

– Могучий аль-Салил, Заян аль-Дин… – Рахмад словно с трудом подыскивал слова. – Мы попросили Заяна аль-Дина показать нам и всему миру, что он, а не ты истинный калиф Омара.

– Как он может это доказать?

– Традиционным способом, когда у двух человек равные права на трон. Перед лицом Аллаха и перед всеми присутствующими мы попросили Заяна аль-Дина в схватке не на жизнь, а на смерть доказать свои права.

– Ты предлагаешь нам поединок?

– Мы дали Заяну аль-Дину клятву верности. Мы не можем сдать его тебе. Мы обязаны защищать его своими жизнями. Однако если он потерпит поражение в традиционном поединке, это освободит нас от клятвы. И тогда мы с радостью станем твоими верными подданными.

Дориан понял. Они держат Заяна в плену, но не могут казнить его или выдать. Он должен сам убить Заяна в поединке. Альтернативой будет позволить Бешвайо убить Рахмада и всех оманцев.

– Зачем мне подвергать себя такой опасности? И ты, и Заян аль-Дин в моей власти. – Дориан показал на ряды воинов Бешвайо. – Почему бы не разрешить им перебить вас всех до одного?

– Меньший человек так бы и сделал. Но я знаю, что ты так не поступишь, потому что ты сын султана абд Мухаммада аль-Малика. Ты не опозоришь ни его честь, ни свою.

– Ты говоришь правду, Рахмад. Моя судьба объединить Оман, а не разрывать его на части. И я должен с честью принять эту судьбу. Я сражусь с Заяном аль-Дином за халифат.

Старейшины и командиры оманцев отметили белым пеплом на плотно утрамбованной земле под стенами форта ристалище. Оно представляло собой окружность двадцать шагов в поперечнике.

Все арабы, воевавшие с Заяном аль-Дином и захваченные в крепости, выстроились на парапетах. Силы Дориана, включая экипажи захваченных дау, которые присягнули ему на верность, расположились по другую сторону круга лицом к форту.

Джим объяснил Бешвайо правила и цель поединка, и тот чрезвычайно заинтересовался. Он перестал негодовать из-за того, что ему не дают штурмовать форт и уничтожить его защитников. Для него это гладиаторское состязание стало еще большим развлечением.

– Отличный способ решать споры, Сомойя. Воинский. В будущем я сделаю это своим обычаем.

Вся армия Бешвайо рядами уселась за людьми Дориана. Высокий парапет и склон холма позволяли каждому из присутствующих видеть все беспрепятственно.

Дориан в сопровождении Джима и Мансура стоял перед собравшимися лицом к закрытым воротам форта. На нем было простое белое одеяние, ноги тоже босые. В соответствии с правилами поединка он не был вооружен.

Снова загремели рога, и ворота крепости раскрылись. Из них вышли и спустились по склону холма четверо в доспехах, в бронзовых шлемах, кольчугах поверх рубашек и в наголенниках. Все это были рослые мужчины с холодным взглядом и жесткими лицами – палачи оманского двора. Их призвание – пытки и смерть. Они заняли места с четырех сторон окружности, достали сабли и оперлись на их рукояти.

Наступила пауза, затем вновь запели рога. По склону спустилась вторая процессия. Ее возглавлял мулла Халид. За ним шли Рахмад и еще четверо вождей племен. Дальше под охраной пяти вооруженных бойцов шел, прихрамывая, высокий Заян аль-Дин. Процессия остановилась по другую сторону ристалища лицами к Дориану.

Рахмад прошел в центр круга.

– Во имя Единого Бога и его истинного пророка собрались мы здесь, чтобы решить судьбу нашего государства. Аль-Салил! – Он поклонился Дориану. – И Заян аль-Дин! – Поклон в другую сторону. – Сегодня один из вас умрет, второй взойдет на Слоновый трон Омана.

Он поднял руки, и два вождя, стоявшие рядом, передали ему два ятагана. Рахмад вонзил один ятаган сразу за чертой из пепла и так оставил. Потом пересек круг и вонзил второй ятаган точно против первого.

– Только одному из вас будет позволено покинуть этот круг живым. Четверым судьям, – он показал на четверых палачей, – строго приказано убить того, кто выйдет или будет вытеснен за пределы круга. – Концом сандалии он коснулся линии из пепла. – Теперь мулла Халид испросит руководства Аллаха в этом деле.

Голос святого звучал в тишине, предавая соперников Богу и судьбе. Дориан и Заян через круг смотрели друг на друга. Лица у них оставались бесстрастными, но в глазах горели гнев и ненависть. Мулла закончил молитву словами:

– Именем Господа, начнем!

– Именем Господа, подготовьтесь! – велел Рахмад.

Джим и Мансур через голову сняли с Дориана одеяние. Под ним оказалась только белая набедренная повязка. Его кожа там, где ее не коснулось солнце, была гладкой и белой, как масло в кувшине. Охрана помогла раздеться Заяну. Он тоже остался в набедренной повязке, и его кожа была цвета старой слоновой кости. Дориан знал, что Заян старше его только на два года. Обоим чуть за сорок, и возраст начинает сказываться на их телах. У обоих в волосах и в бороде полоски седины, и вокруг талии намечается мясистость. Но руки и ноги стройные и сильные, а движения, когда бойцы вступили в круг, – гибкие и проворные. Даже хромота Заяна казалась не столько недостатком, сколько устрашающим преимуществом. Они одного роста, но Заян тяжелее, у него крупнее кости, и он шире в плечах. С детства оба учились быть воинами, но друг с другом до этого дня сражались всего раз. Но тогда они были детьми, а теперь и они, и весь мир вокруг них переменились.

Теперь они стояли на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Оба молчали, но внимательно оценивали друг друга. Рахмад остановился между ними. У него был с собой шелковый шнурок, легкий, как паутина, и прочный, как сталь. Он отмерил нужную длину и отрезал, ровно на пять шагов меньше поперечника круга.

Сперва Рахмад обратился к Заяну. Хотя он прекрасно знал, что Заян левша, по обычаю он спросил:

– Какая рука?

Не снисходя до ответа, Заян протянул правую руку. Рахмад обвязал его запястье концом шнурка. Моряк, он умел так завязать узел, чтобы тот не ослаб, не соскользнул, но держал, как стальные наручники. Со вторым концом шнура Рахмад подошел к Дориану. Тот протянул левую руку, и Рахмад точно так же завязал на ней шнур. Теперь оба бойца были привязаны друг к другу: только смерть могла их разъединить.

– Отметьте свое оружие! – приказал Рахмад, и они оглянулись на ятаганы, торчавшие за каждым из них на границе круга. Шнур был слишком короток, чтобы они могли подойти к оружию одновременно.

– Звук рога означает начало поединка, но только смерть будет означать его конец, – протянул Рахмад. Он и четверо вождей покинули круг. Стало так тихо, что казалось, даже ветер стих и чайки прекратили свои бесконечные крики. Рахмад взглянул на трубача на парапете и поднял руку. Трубач поднес к губам кривой рог. Рахмад опустил руку, и звук рога эхом отразился от утесов. Волна звука пронеслась над ареной: все одновременно закричали.

Никто из бойцов не двинулся. Они продолжали смотреть в лицо друг другу, натягивая шнурок, оценивая вес и силу противника, как рыбак определяет тяжесть рыбы, прежде чем нанести удар. Ни один не мог добраться до ятагана, если не заставит второго поддаться. И они молча напрягались. Неожиданно Дориан устремился вперед, и Заян отшатнулся, когда натяжение шнура ослабло. Потом Заян извернулся и бросился к своему оружию. Дориан отметил, что повернулся противник чуть неловко, в сторону хромой ноги. Дориан бежал за ним, забирая в руки провисающий шнур. Добравшись до середины круга, он вдвое сократил длину шнура между ними. В такой позиции он господствовал в круге, но за это уступил драгоценное пространство. Заян потянулся к рукояти ятагана.

Дориан плотнее обернул шнур вокруг запястья и уперся ступнями. Он дернул шнур, и Заян затормозил с такой силой, что шнур заставил его обернуться. На мгновение он потерял равновесие, Дориан толкнул его и забрал еще часть шнура.

Неожиданно Дориан изменил направление тяги. Он сделал себя центром вращения, вокруг которого крутился Заян. Как с камнем из пращи, Дориан использовал инерцию, чтобы оттолкнуть Заяна к белой линии пепла, туда, где его ждали палачи с обнаженным оружием. Но когда уже казалось, что он вот-вот вылетит за пределы круга, Заян своей здоровой ногой нашел опору и справился с эффектом пращи. Раскачиваясь на самом краю, он поднял облако пыли, но сумел не выйти за пределы круга. Палач стоял рядом, готовый к удару. Шнур слегка провис, и Дориан утратил возможность использовать его. Он бросился вперед, чтобы толкнуть Заяна плечом и вытеснить за пределы круга. Заян увидел это, уперся ногами и выставил плечо.

Столкнувшись так мощно, что кости в их телах задрожали, они замерли, словно вырезанные из мрамора, напрягаясь и глухо крякая. Рука Дориана оказалась под подбородком Заяна, и он начал отгибать ее назад. Спина Заяна медленно нависла над линией, и палач сделал шаг, чтобы ударить, как только он переступит черту. Заян хрипло дышал, собираясь с силами. Лицо его потемнело и словно разбухло от усилий, но спина медленно распрямилась. Он на шаг оттолкнул Дориана.

Шум оглушал. Кричали тысячи голосов, воины Бешвайо колотили ассегаями в щиты. Ураган звуков проносился над ристалищем. Используя свой больший вес, Заян постепенно просунул плечо под мышку Дориану, потом неожиданно надавил вверх. Дориан пошатнулся, и его босые ступни скользнули по пыли. Он отступил на ярд, потом еще. Он изо всех сил сопротивлялся давлению Заяна. А Заян неожиданно отпрыгнул назад. Дориан пошатнулся, потеряв равновесие. Быстрый, как ящерица, Заян метнулся туда, где из земли торчал его ятаган.

Дориан пытался остановить его, натянув шнур, но не успел: Заян добрался до оружия и сжал его рукоять. Дориан потянул его назад, и Заян с готовностью подчинился, нацелив клинок в горло противника. Дориан нырнул под него, и они опять начали кружить, по-прежнему связанные пуповиной шнура.

Заян молча смеялся, и в его смехе не было веселья. Он насмехался над Дорианом, заставляя его уклоняться. Как только шнур достаточно высвободился, Заян устремился туда, где был воткнут ятаган Дориана. Прежде чем Дориан сумел натянуть шнур, Заян подхватил с земли и второе оружие. Теперь он стоял лицом к Дориану, держа по ятагану в каждой руке.

Воцарилась мертвая тишина. Все наблюдали, как Заян теснит Дориана, а палачи идут за ним по пятам, ожидая, когда Дориан сделает шаг за пределы круга. Внимательно наблюдая за противником, Дориан понял, что, хоть Заян предпочитает левую руку, правая у него почти такая же проворная и ловкая. Как бы демонстрируя это, Заян сделал выпад правой, целясь в голову Дориану. Когда Дориан увернулся от этого удара, Заян ударил левой, и уйти от этого удара Дориан уже не мог. Хотя он уклонился, острие скользнуло по его ребрам, и толпа заревела, увидев хлынувшую кровь.

Мансур с такой силой стиснул руку Джима, что ногтями рассек кожу.

– Он ранен. Надо остановить это!

– Нет, брат, – негромко ответил Джим. – Мы не можем вмешаться.

Пара в круге продолжала поворачиваться, словно соединявший их шнур превратился в спицу колеса. Дориан по-прежнему держал в руках слабину шнура.

Заян дрожал от нетерпеливого желания нанести смертельный удар, его губы кривились, глаза горели.

– Проливай кровь, свинья, и когда прольешь последнюю каплю, я разрублю твое тело на пятьдесят кусков и разошлю по всем углам моей империи, чтобы все видели, чем карается предательство.

Дориан ничего не ответил. Он легко держал свой конец шнура в пальцах правой руки и с полной сосредоточенностью следил за взглядом Заяна, ожидая признаков начала нового натиска. Заян сделал ложное движение хромой ногой и прыгнул вперед здоровой. Именно этого и ждал Дориан. Он сложил шнур петлей и резким движением запястья бросил эту петлю вперед. Шелковый шнур ударил Заяна по правому глазу с такой силой, что лопнули кровеносные сосуды и разлетелась роговица. В одно мгновение глаз превратился в розовое желе.

Заян закричал – резко и визгливо, как женщина. Выронив ятаганы, он обеими руками схватился за раненый глаз. Ослепнув, он стоял в центре круга и кричал. Дориан наклонился и подобрал один ятаган. Распрямившись, грациозно, как танцор, он ударил ятаганом противника в живот.

Крик Заяна оборвался. Одной рукой он продолжал сжимать глаз, а второй слепо шарил внизу и нашел рану, из которой шла кровь и с бульканьем выходили внутренние газы. Потом опустился на колени и поник головой. Его шея вытянулась вперед. Дориан высоко поднял ятаган и резко опустил. Сталь негромко свистнула в воздухе, лезвие нашло сочленение позвонков и разрубило его. Голова Заяна скатилась с плеч на жесткую землю. Торс еще несколько мгновений стоял, из разрезанных артерий била кровь, но вот Заян упал вперед.

Дориан наклонился, взял в руку испачканные песком волосы и высоко поднял отрубленную голову. Глаза ее были широко раскрыты и непостижимым образом смотрели в разные стороны.

– Так я отомстил за принцессу Ясмини! Так я доказал справедливость притязаний на Слоновый трон Омана! – торжествующе крикнул Дориан.

Тысяча голосов подхватила:

– Слава аль-Салилу! Слава калифу!

Воины вскочили и во главе с самим Бешвайо прокричали королевское приветствие:

– Байете! Инкози байете!

Дориан выронил голову и покачнулся. Кровь по-прежнему текла по его боку, и он упал бы, если бы Мансур и Джим не бросились в круг и не подхватили его с обеих сторон. Они почти понесли его в крепость. В комнатах не было мебели, но Дориана отнесли в его спальню и уложили на пол. Мансур приказал Рахмаду позвать личного врача Заяна аль-Дина: тот ждал этого вызова у двери. Он сразу вошел.

Пока он промывал рану и зашивал ее кишками, Дориан сказал Мансуру и Джиму:

– Том заставил меня дать слово, что я ничего не расскажу вам, пока не окончится бой. Теперь я свободен от этого обещания. Как только защитники покинули форт, наш брат Гай с отрядом вооруженных людей высадился на берег. Они ворвались в форт. Когда Гай обнаружил, что мы опустошили сокровищницу, он вышел на парапет и увидел следы фургонов. И, должно быть, понял, что мы увезли золото. К тому времени Заян уже переправил на берег лошадей. И Гай во главе двадцати всадников поехал по дороге. Несомненно, желая захватить фургоны.

Молодые люди в ужасе смотрели на него.

Первым обрел дар речи Джим:

– Женщины! Малыш Джордж!

– Как только мы поняли, что произошло, Том взял Смоллбоя и его мушкетеров. Они бросились за Гаем.

– О Боже! – застонал Мансур. – Это было вчера. Невозможно сказать, что случилось с тех пор. Почему ты не сказал раньше?

– Ты знаешь почему. Но сейчас я свободен от данного Тому обещания.

Голос Джима дрожал от тревоги за близких, за Сару, Луизу и Джорджа.

– Ты со мной, брат?

– Отпустишь, отец?

– Конечно, мой сын, и все мои благословения с тобой, – ответил Дориан.

Мансур вскочил.

– Я с тобой, брат!

Они побежали к выходу. На бегу Джим кричал Баккату:

– Седлай Драмфайра! Мы выезжаем немедленно!

Ущелье не просто расположилось на безопасном удалении от берега. Это было прекрасное место. Именно поэтому Сара выбрала его для лагеря. С гор несколькими порогами и водопадами спускалась реки. Под каждым порогом образовался чистый спокойный водоем, где во множестве обитала желтая рыба. Лагерь со всех сторон окружали высокие деревья. Фрукты в пологе листвы привлекали птиц и мартышек.

Хотя Том уговаривал Сару спрятать большую часть мебели и другое имущество в нескольких милях от форта, в том же укрытии, что и часть слоновой кости, Сара настояла на том, чтобы погрузить подлинные ее сокровища в фургон. Она не думала о золотых слитках, которым Том придавал особое значение, и когда разбивали лагерь, даже не потрудилась выгрузить золото из фургонов. Когда Луиза и Верити вежливо усомнились, разумно ли это, Сара рассмеялась:

– Напрасная трата сил. Придется снова все это грузить, когда будем возвращаться домой, и только.

С другой стороны, она не жалея сил обеспечивала лагерь всеми удобствами домашней жизни. Главной ее заботой стала кухня с глиняными стенами и столовая. Крыша представляла собой произведение искусства из плетеного тростника. Пол слепили из глины с коровьим навозом. В центре комнаты Сара гордо водрузила свой клавесин, и каждый вечер все собирались вокруг него и пели, а Сара играла.

Днем они устраивали пикники у пруда, смотрели, как плавает Джордж – словно голая маленькая рыба, – и аплодировали, когда он с громким всплеском прыгал в воду с берега. Они рисовали и вышивали. Луиза учила Джорджа ездить верхом, посадив его, как муху, на спину Трухарт. Верити работала над переводами Корана и Рамаяны. Сара брала Джорджа с собой собирать цветы. Вернувшись в лагерь, она зарисовывала растения и давала их краткие описания, расширяя свое собрание. Верити принесла из своей каюты на «Арктуре» ящик своих любимых книг и читала их вслух остальным женщинам.

Они дивились «Временам года» Джеймса Томсона и хохотали над «Гневом во гневе».

Иногда по утрам Луиза оставляла Джорджа под присмотром Сары и Интепе, Лилии, и они с Верити отправлялись кататься верхом. Это очень устраивало Джорджа. Бабушка Сара была неиссякающим источником печенья, конфет и других радостей. Она же была замечательной рассказчицей. Мягкая Интепе преклонялась перед Джорджем и без колебаний исполняла его повеления. Теперь она была женой Замы и уже родила ему здоровых сыновей. Младшего она еще кормила грудью, а старший стал оруженосцем Джорджа. Зама сделал им обоим по маленькому луку и дал вместо копий заостренные палки. И большую часть времени мальчуганы проводили, охотясь у границ лагеря. До сих пор они добыли только одно животное: полевую мышь, которая, допустив ошибку, бросилась под ноги Джорджу – уступая ей дорогу, он наступил ей на голову. Маленькую тушку они зажарили на большом костре, который нарочно развели для этого, и с наслаждением съели обожженное почерневшее мясо.

Дни казались идиллическими, но лишь казались. Темная тень нависла над лагерем. Даже смеясь, женщины вдруг замолкали и смотрели на след фургонов, который вел назад, к океану. И когда упоминали имена любимых мужчин – а они делали это часто, – глаза их становились печальными. По ночам они просыпались от ржания лошадей или от топота копыт в темноте. И перекликались из фургонов:

– Вы слышали, мама?

– Это одна из наших лошадей, Луиза. Спи. Джим скоро приедет.

– А ты здорова, Верити?

– Как и ты, но скучаю по Мансуру не меньше, чем ты по Джиму.

– Не расстраивайтесь, девочки, – успокаивала их Сара. – Они Кортни, и они крепкие мужчины. Скоро вернутся.

Каждые четыре или пять дней из форта Предзнаменования приезжал всадник с кожаной сумкой через плечо. В сумке были письма. Приезд гонца становился главным событием. Каждая женщина хватала адресованное ей письмо и бежала в свой фургон, чтобы прочесть его в одиночестве. Потом они выходили из фургонов, раскрасневшиеся и улыбающиеся, в отличном настроении, и принимались обсуждать полученные новости. Потом начиналось долгое ожидание следующего гонца.

Дед Интепе, Тегване, стал ночным сторожем. В свои годы он спал мало и относился к своим обязанностям серьезно. Бесконечно обходил фургоны на тощих журавлиных ногах, положив копье на плечо. Под его началом было восемь человек, включая возчиков и молодого Изезе, Муху, который стал крепким парнем и отлично стрелял из мушкета. Он был сержантом стражи.

По приказу Джима Инкунзи перегнал весь скот в холмы, где ему не смогут угрожать экспедиционные силы Заяна аль-Дина. На всякий случай он и его пастухи оставались неподалеку.

После двадцати восьми спокойных дней в лагере на реке женщины должны были бы чувствовать себя в безопасности, но не чувствовали. Они должны были бы спокойно спать, но не могли. Над всеми нависло предчувствие зла.

* * *

В эту ночь Луиза не могла уснуть. Она завесила кроватку Джорджа одеялом, чтобы защитить от света, а сама лежала в постели и при свете масляной лампы читала Генри Филдинга. Неожиданно она отложила книгу и бросилась к клапану у выхода из фургона. Отодвинула занавес, прислушалась и, когда убедилась, крикнула:

– Приближается всадник. Может, это почта.

В фургонах загорелся свет: женщины подкручивали фитили ламп. Потом они вышли и втроем встали у кухни. Они возбужденно разговаривали, а Зама и Тегване тем временем подбрасывали в костер дров, и над ним вздымались столбы искр.

Первой встревожилась Сара.

– Лошадь не одна.

Она наклонила голову, прислушиваясь.

– Может, это мужчины? – радостно спросила Луиза.

– Не знаю.

– Вероятно, стоит принять меры предосторожности, – предложила Луиза. – Нельзя предполагать, что это друзья, только потому, что они не скрываются.

– Верити права. Луиза, возьми Джорджа. Все остальные на кухню. Закроемся в ней, пока не узнаем, кто они.

Луиза подобрала подол ночной сорочки и побежала к фургону, длинные светлые волосы летели за ней. Прибежала Интепе со своими детьми, и Сара и Верити загнали их на кухню. Сара сняла с крюка мушкет и встала в дверях.

– Быстрее, Луиза! – тревожно закричала она.

Топот копыт звучал все громче, и вот из темноты показался большой отряд всадников. Подскакав к лагерю, они натянули поводья; лошади толпились, переворачивая бочонки и стулья, поднимая пыль.

– Кто вы такие? – резко спросила Сара, по-прежнему стоя в дверях кухни. – Что вам от нас нужно?

Предводитель отряда проехал вперед и сдвинул шляпу назад, чтобы она увидела, что он белый.

– Опусти ружье, женщина. Выведи всех на открытое место. Теперь главный здесь я.

Верити сделала шаг к Саре.

– Это мой отец, – негромко сказала она. – Гай Кортни.

– Верити, предательница. Выходи. Тебе предстоит за многое ответить.

– Оставь ее в покое, Гай Кортни. Верити под моей защитой.

Гай горько рассмеялся, узнав ее.

– Сара Битти, моя любимая невестка. Много лет прошло с тех пор, как мы расстались.

– На мой вкус, недостаточно много, – мрачно ответила Сара. – Ты должен знать, что я больше не Битти. Я миссис Том Кортни. А теперь убирайся и оставь нас в покое.

– Не стоит хвастаться браком с таким негодяем и развратником, Сара. А уехать так скоро я не могу. В вашем распоряжении кое-что украденное у меня. Мое золото и моя дочь. Я пришел за ними.

– Тебе придется убить меня, прежде чем дотянешься до них.

– Уверяю тебя, это не составит мне труда. – Он снова рассмеялся и посмотрел на Питерса. – Прикажи людям обыскать фургоны.

– Стойте!

Сара подняла мушкет.

– Стреляй! – любезно предложил Гай. – Но клянусь, это будет последнее, что ты сделаешь в жизни.

Пока Сара колебалась, люди Гая соскочили с лошадей и направились к фургонам. Послышался крик, и Питерс сказал Гаю:

– Они нашли ящики с золотом.

Крики продолжались, и два араба вытащили из фургона Луизу. Она держала на руках Джорджа и отчаянно сопротивлялась.

– Оставьте меня! Оставьте моего ребенка!

– Что это за отродье? – Гай наклонился, схватил Джорджа за руку и вырвал у Луизы. Он взглянул через костер на Сару. – Ты что-нибудь знаешь об этом маленьком ублюдке?

Верити незаметно потянула Сару за ночную сорочку и настойчиво прошептала:

– Не показывай ему, что значит для тебя Джордж. Он безжалостно использует его.

– Итак, моя дорогая дочь потворствует врагам своего отца. Стыдись, дитя. – Его взгляд снова переместился на лицо Сары. Гай увидел, что она смертельно побледнела, и холодно улыбнулся. – Случайно не твой родственник, Сара? Не претендуешь на него? Тогда мы от него избавимся.

Наклонившись в седле, он держал Джорджа над костром. Ребенок босыми пятками почувствовал жар и закричал от боли. Луиза громко закричала, а Верити крикнула:

– Нет, папа, отпусти его!

– Нет, Гай, нет. – Сара откликнулась энергичнее всех. Она бросилась вперед. – Это мой внук. Пожалуйста, не причиняй ему вреда. Мы сделаем все, что ты скажешь, только отпусти Джорджа.

– Вот это гораздо разумней.

Гай убрал Джорджа от костра.

– Дай его мне, Гай. – Сара протянула обе руки. – Пожалуйста, Гай!

– Пожалуйста, Гай! – передразнил он. – Так гораздо вежливее. Но, боюсь, мне придется оставить юного Джорджа при себе, чтобы точно знать, что ты не передумаешь. Пусть все ваши слуги бросят оружие и выйдут из укрытий, заложив руки за голову. Прикажи им!

– Зама! Тегване! Изезе! Вы все! Делайте как он говорит, – приказала Сара. Люди стали неохотно выходить из-за фургонов и из-под деревьев. Люди Гая собирали их мушкеты, связывали им руки за спиной и уводили.

– Теперь, Сара, ты, Верити, и эта девка, – он показал на Луизу, – ступайте в хижину. Помните, этот красавчик остается со мной.

Он ущипнул Джорджа за щеку, так что порвал ногтями нежную кожу, и ребенок закричал от боли. Женщины вырывались из рук державших их мужчин, но их силой втащили в кухню. Дверь захлопнули, и два человека остались стеречь ее снаружи.

Гай спрыгнул с седла и бросил узду одному из своих людей. Он потащил за собой Джорджа, а когда ребенок начал упираться, остановился и так затряс его, что у Джорджа застучали зубы. Он даже кричать больше не мог.

– Заткни пасть, свиненок, или я сам заткну ее тебе! – Он выпрямился и сказал Питерсу: – Вели им выгрузить ящики с золотом. Я хочу сам проверить содержимое.

Потребовалось гораздо больше времени, чем ожидал Гай, чтобы вытащить из фургонов тяжелые ящики и открыть крышки, но наконец он смог увидеть золотые слитки. Гай смотрел на них с глубокой набожностью.

– Все здесь, – прошептал он, – все до последней унции. – Тут он опомнился. – Остается только доставить его на корабль. Нам понадобятся по меньшей мере два из этих фургонов. – Он взял Джорджа под мышку и пошел туда, где под охраной солдат сидели слуги. – Кто из вас погонщики фургонов? – Он отобрал их. – Идите с моими людьми и приведите быков. Впрягите их в два фургона. Да поживей. Если попытаетесь бежать, мы будем стрелять.

Как только кухонная дверь захлопнулась, Сара повернулась к девушкам. Верити была бледна, но спокойна. Луиза дрожала и молча плакала.

– Верити, стой у двери и предупреди нас, если кто-то захочет ее открыть. – Одной рукой она обняла Луизу. – Пойдем, дорогая, будь храброй. Слезы не помогут Джорджу.

Луиза расправила плечи и прогнала слезы.

– Что я должна сделать?

– Помоги мне. – Сара прошла к военному сундуку, стоявшему у дальней стены. Она порылась на его дне и достала пару серебряных дуэльных пистолетов в бархатных футлярах. – Том научил меня стрелять из них. – Она протянула один пистолет Луизе. – Помоги зарядить.

Теперь, получив задание, Луиза взяла себя в руки и быстрыми уверенными движениями зарядила оружие. Сара наблюдала за ней; она знала, что Джим сделал из Луизы отличного стрелка.

– Спрячь под корсет, – приказала она Луизе и сама спрятала пистолет в ночной рубашке. Потом подошла к двери и прислушалась. – Что-нибудь слышно?

– Арабы-стражники разговаривают, – прошептала в ответ Верити.

– Что они говорят?

– В заливе был бой. Они встревожены. В дороге они слышали за собой звуки боя. Стреляли тяжелые пушки, и было несколько сильных взрывов. Они считают, что это взорвались корабли Заяна аль-Дина. Они говорят, что хотят бросить моего отца и вернуться на берег. Не хотят оставаться здесь, если Заян потерпел поражение.

– Значит, еще не все потеряно. Том и Дориан продолжают борьбу.

– Да, кажется, так и есть, – согласилась Верити.

– Продолжай слушать, Верити. Попробую выглянуть в окно.

Сара отошла от двери и поставила стул под единственным окном. Луиза поддержала ее и она встала на стул. Отодвинула занавеску из шкуры куду и выглянула.

– Ты видишь Джорджа?

Голос Луизы дрожал.

– Да. Он у Гая. Выглядит испуганным, но не ранен.

– Бедный малыш, – всхлипнула Луиза.

– Не начинай! – рявкнула Сара. Чтобы занять мысли девушек, она начала комментировать все, что происходило снаружи.

– Они вытаскивают ящики с золотом из фургонов и открывают крышки. Гай проверяет содержимое.

Сара рассказала, что, как только ящики снова закрыли и погрузили в два фургона, возчики привели упряжки быков и под присмотром людей Гая впрягли их.

– Они готовы уехать, – с облегчением сказала Сара. – Гай получил все, за чем приходил. Конечно, он сейчас отдаст нам Джорджа и оставит нас в покое.

– Не думаю, тетя. – В голосе Верити звучало отчаяние. – Думаю, мы для него пропуск на берег. Судя по словам стражников, наши люди продолжают бой. Отец знает, что, пока в его руках женщины и ребенок, на него не посмеют напасть.

Через несколько минут стало ясно, что она права. Снаружи послышался топот, дверь распахнули. Вошли пять арабов, и один из них резко заговорил с Верити. Она перевела остальным:

– Он говорит, что нам надо быстро одеться в теплую одежду и быть готовыми немедленно выступить.

Их отвели к фургонам, и стражники стояли рядом, пока они одевались теплее и торопливо собирали необходимые вещи. Потом их отвели туда, где для них заседлали трех лошадей. Два фургона с золотом должны были двигаться по дороге назад к берегу. Гай со своими людьми ехал во главе.

– Позволь мне взять у тебя Джорджа, – просила Сара.

– Когда-то давным-давно ты меня одурачила, Сара Битти. Больше этому не бывать. Твой внук останется у меня в руках. – Он достал из ножен кинжал и прижал его к горлу Джорджа. Ребенок был так испуган, что не мог даже плакать. – Ни минуты не сомневайся: я без всякого сожаления перережу ему горло, если ты дашь мне повод. И если в пути мы встретим Тома, Дориана или любого другого из их подлого рода, ты скажешь им об этом. А теперь попридержи язык.

Женщины сели на лошадей, которые держали для них Заза, Изезе и Тегване. Садясь, Луиза наклонилась и прошептала на ухо Заме:

– Где Интепе и ваши дети?

– Я отослал их в лес, – еле слышно ответил он. – Никто не пытался их остановить.

– Слава Богу, хоть так.

Гай отдал приказ о порядке следования, и Питерс громким голосом перевел его. Щелкнули хлысты, фургоны покатились. Гай ехал во главе каравана, на коленях у него неловко сидел Джордж. Эскорт арабов вынуждал женщин следовать за ними. Их так зажали, что они коленями касались друг друга. Грохот колес, скрип упряжи и звон оружия заглушил голос Сары, когда она прошептала девушкам:

– У тебя пистолет наготове, Луиза?

– Да, мама. Я держусь за него рукой.

– Хорошо. Тогда вот что мы должны сделать. – Она продолжала негромко говорить, а девушки подтверждали, что поняли. – Ждите моего слова, – предупредила Сара. – Наш шанс – захватить их врасплох. И действовать надо согласованно, иначе успеха не ждите.

Кавалькада двигалась по холмам к побережью. Лошадей сдерживал медлительный ход быков. Все молчали. Похитители и пленники ехали в сонной тишине, медленно превращавшейся в апатию. Джордж давно заснул, утомившись. Голову он положил Гаю на плечо. И каждый раз как Сара смотрела на него, сердце ее сжималось от ужаса.

Время от времени она протягивала руку и трогала девушек, чтобы они не уснули и сохраняли бдительность. Сама Сара разглядывала лошадей, на которых ехали арабы. Лошади худые, неухоженные; она предположила, что они выдержали долгое трудное плавание на маленьких кораблях. Эти лошади не чета тем, на которых едут она и девушки. Из трех их лошадей самая быстрая Трухарт. Луиза весила немного и даже если у нее на руках будет Джордж, могла легко уйти от преследователей.

У араба, ехавшего рядом с Сарой, голова упала на грудь. Он начал соскальзывать в сторону. Сара поняла, что он уснул. Но прежде чем упасть на холку лошади, он вздернул голову и проснулся.

«Они все устали, – говорила себе Сара. – Не отдыхали с самого берега. Их лошади не в лучшей форме. Пора попробовать убежать».

При свете луны она узнала эту часть дороги. Они приближались к броду через один из притоков главной реки. Уходя из форта Предзнаменования, Зама и его люди несколько дней подкапывали берега. Проход узкий и крутой, фургоны преодолевают его с большим трудом. Сара знала, что лучшего места для бегства не будет. Оставался еще час темноты, которая позволит им скрыться, а к тому времени она надеялась далеко уйти от ослабевших, утомленных лошадей преследователей.

Она украдкой тронула одну девушку, потом другую. Пожимала им руки и слегка встряхивала, чтобы насторожить. Они чуть ускорили ход лошадей и ехали вместе, пока почти не нагнали лошадь Гая.

Сара сунула руку под плащ и достала из-за корсета пистолет. Прикрыла его складками кожаного плаща, чтобы заглушить щелчок взведенного механизма. Курок у пистолета слушался очень легко, и полностью взводить его Сара не решилась. Только перед самым выстрелом. Она увидела, как из темноты в пятидесяти ярдах впереди показался речной берег, дорога уходила в него. Сара подождала. Гай остановил лошадь и начал всматриваться в уходящую вниз просеку.

Прежде чем Гай смог ее остановить, Сара сознательно натолкнулась на его лошадь. Обе девушки двинулись вперед, и на мгновение воцарилась сумятица, лошади сталкивались друг с другом и топтались на месте.

– Держите своих проклятых лошадей в узде! – раздраженно воскликнул Гай.

И тут прямо с просеки впереди прогремел другой голос:

– Стойте на месте. На вас нацелены пятьдесят мушкетов, заряженных крупной дробью.

– Том! – воскликнула Сара. – Это Том!

Конечно, он за милю услышал приближение фургонов и выбрал брод для засады.

– Том Кортни! – крикнул в ответ Гай. – У меня твой внук, и мой кинжал у его горла. У моих людей твоя жена Сара и остальные женщины из твоей семьи. Если хочешь увидеть их живыми, посторонись и дай нам пройти.

И, чтобы подкрепить угрозу, снял Джорджа со своего плеча и обеими руками высоко поднял в воздух.

– Это твой дедушка, малыш. Поговори с ним. Скажи, что ты в безопасности.

Он кинжалом уколол руку Джорджа. Из-за плеча Гая Сара увидела, как по белой коже потекла темная кровь, черная и блестящая в лунном свете.

– Дедушка! – изо всех сил завопил Джордж. – Страшный дядька делает мне больно!

– Клянусь Богом, Гай! Коснешься хоть волоска на голове ребенка, и я убью тебя голыми руками.

Голос Тома прозвучал гневно и отчаянно.

– Послушай, как пищит поросенок, – сказал Гай и снова уколол Джорджа. – Бросай оружие и покажись, или я подам тебе кишки твоего внука на серебряном подносе.

Сара достала пистолет из-под плаща и взвела курок. Вытянув руку, она прижала ствол к спине Гая на уровне почек. Выстрелила; одежда и плоть Гая приглушили выстрел. Пуля разнесла позвоночник Гаю, и его спина изогнулась в предсмертной судороге. Он выпустил узду, и Джордж начал выпадать из его ослабевших рук.

– Пора, Луиза! – закричала Сара.

Но Луиза не нуждалась в приказе. Она наклонилась в седле и поймала падавшего Джорджа. Прижала его к груди и коленями сжала бока кобылы.

– Ха! Ха! – закричала она. – Вперед, Трухарт!

Трухарт прыгнула вперед. Один из арабов попытался перехватить ее, но Луиза выстрелила из второго пистолета в его бородатое лицо, и он упал с седла. Верити повернула свою лошадь, заслоняя Джорджа и его мать от пуль, которые мог выпустить эскорт. Один из арабов, более остальных внимательный, поднял свой длинный джезейл, и из ствола вырвался столб пламени. Сара услышала, как пуля ударилась в плоть. Лошадь Верити упала и сбросила всадницу вперед через голову.

Сара поскакала вперед, но в это время Гай повалился на бок и упал плашмя прямо у нее на пути. Лошадь Сары попыталась перепрыгнуть через него, но подкованное сталью копыто ударило Гая в висок, и Сара услышала, как хрустнули хрупкие кости: точно ледяные пластинки. Лошадь восстановила равновесие, и Сара направила ее туда, где пыталась встать на ноги Верити.

– Я иду, Верити! – крикнула ей Сара и протянула руку. Верити схватилась за нее, когда лошадь проносилась мимо. У них не было сил посадить Верити верхом, но Верити сумела ухватиться за холку лошади и отчаянно вцепилась в нее. И вслед за Трухарт они поскакали к броду через реку.

– Том! – кричала Сара. – Это мы! Не стреляй!

Остальные арабы опомнились и тесной группой помчались за Сарой. Неожиданно с края берега, где залегли Смоллбой и остальные люди Тома, раздался мушкетный залп. Три лошади упали, а остальные арабы натянули поводья и повернули назад. Они бросились к фургонам и спрятались за ними.

Том выскочил из-под берега и, когда Сара остановила лошадь, схватил ее и Верити и стащил вниз. Они оказались в безопасности под берегом.

– Там Луиза! – выдохнула Сара. – Догони Луизу и Джорджа!

– Никому не догнать Трухарт, когда она закусит удила. Но они в безопасности, пока мы удерживаем арабов здесь. – Том обнял Сару. – Клянусь Богом, я ужасно рад видеть тебя, женщина!

Сара оттолкнула его.

– Для этого вздора будет достаточно времени позже, Том Кортни. У тебя еще есть здесь работа.

– Ты права!

Том бегом поднялся на берег и крикнул в сторону фургонов:

– Гай! Ты меня слышишь?

– Он мертв, Том, – прервала его Сара. – Я его застрелила.

– Значит, ты меня опередила, – мрачно сказал Том. – Я сам хотел это сделать. – Он вдруг понял, что рядом стоит Верити, и сказал: – Прости, дорогая. Он был твоим отцом.

– Будь у меня в руке пистолет, я бы сделала то же самое, – спокойно ответила Верити. – То, как он обращался со мной все эти годы, не так важно, но когда он начал мучить Джорджа… Нет, дядя Том, он это заслужил.

– Ты смелая девушка, Верити.

И Том порывисто обнял ее.

– Мы, Кортни, сделаны из недубленой кожи, – сказала она и обняла его в ответ. Том усмехнулся и отпустил ее.

– Теперь, если ты позовешь этих мерзавцев за фургонами, буду тебе очень признателен. Можешь сказать им, что мы их не тронем и позволим свободно пройти к берегу, если они отдадут фургоны. Скажи, что со мной сто человек… Это, конечно, неправда. Если они не сдадутся, мы нападем на них и всех уничтожим.

Верити передала это сообщение по-арабски. Какое-то время арабы обсуждали ее слова. Она слышала их голоса и даже разбирала отдельные фразы. Некоторые говорили, что теперь, когда эфенди мертв, у них нет причин здесь оставаться. Другие говорили о золоте и о том, что сделает с ними Заян аль-Дин, когда узнает, что они отдали золото. Кто-то громко напомнил им о звуках битвы, которые доносились с залива.

– Может, Заян аль-Дин тоже мертв, – сказал говоривший.

Наступал рассвет, тело Гая Кортни по-прежнему лежало там, где упало, и Верити видела мертвое лицо своего отца. Несмотря на храбрые слова, она отвернулась.

Наконец один из арабов крикнул:

– Позволь нам уйти с миром, и мы отдадим фургоны и оружие.

Джим и Мансур всю ночь жестоко гнали лошадей. Они взяли с собой запасных, и когда те кони, на которых они ехали, уставали, они быстро меняли седла и продолжали скакать. Ехали они молча, погрузившись в собственные мысли, которые были темней ночи. Говорили обычно односложно или короткими предложениями, продолжая смотреть вперед.

– До лагеря в ущелье меньше шести миль, – сказал Джим, когда они поднялись по крутому откосу. В первом свете утра он узнал дерево на фоне неба. – Будем там через час.

– Слава Богу, – сказал Мансур. Они поднялись на вершину и огляделись. Под ними вилась река, затем первые лучи солнца коснулись облаков и с драматической неожиданностью осветили всю долину.

– Скачет всадник галопом! – воскликнул Джим.

– Так скачет только гонец, – негромко сказал Мансур. – Будем надеяться на благоприятные новости.

Они оба взялись за подзорные трубы и на мгновение утратили дар речи, узнав лошадь и всадника.

– Трухарт! – закричал Джим.

– Во имя Бога! У нее на спине Луиза. Смотри, как блестят на солнце ее волосы, – согласился Мансур. – Она кого-то несет на руках. Это Джордж.

Джим не стал больше ждать. Отпустив запасную лошадь, он крикнул Драмфайру:

– Беги, мой любимый! Беги изо всех сил!

Они поскакали вперед, но Мансур не мог держаться рядом с Джимом.

Джордж увидел их и стал извиваться, как рыба, вырываясь из рук Луизы.

– Папа! – кричал он. – Папа!

Как только Драмфайр остановился, Джим спрыгнул, снял Луизу и Джорджа с седла Трухарт и прижал обоих к груди. Подъехал Мансур.

– Где Верити? Она в безопасности?

– С фургонами у брода через реку. С ней Том и Сара.

– Благослови тебя Бог, Луиза.

Мансур поскакал вперед, оставив Джима и Луизу. А они плакали от счастья в объятиях друг друга, и Джордж обеими руками тянул Джима за бороду.

Рядом с дорогой выкопали могилу и завернули тело Гая Кортни в одеяло, прежде чем опустить его в землю.

– Он был негодяем, – прошептал Том на ухо Саре. – Следовало бы оставить его гиенам, но он мой брат.

– И мой зять, дважды, а я его убила. Это до конца жизни будет на моей совести.

– Пусть это не гнетет тебя: ты не виновата, – сказал Том, и оба посмотрели туда, где на другом краю могилы, взявшись за руки, стояли Верити и Мансур.

– Мы поступили правильно, Томас, – сказала Сара.

– Не уверен, – ответил он. – Давай покончим с этим и отправимся в форт Предзнаменования. Дориан ранен, и, хоть он теперь и калиф, мы должны быть рядом.

Они оставили Заму и Мунту закапывать могилу и заваливать камнями, чтобы ее не раскопали гиены, а Мансур и Верити последовали за ними вниз по холму, туда, где стояли фургоны с золотом и две упряжки быков под началом Смоллбоя. Мансур и Верити шли держась за руки, и хоть лицо у нее было бледно, глаза Верити оставались сухими.

Джим и Луиза ждали их у фургонов. Оба отказались присутствовать на похоронах.

– Нет – после того, что он сделал с Луизой и Джорджем, – мрачно сказал Джим, когда Том предложил пойти. Сейчас Джим вопросительно взглянул на отца, и тот кивнул:

– Дело сделано.

Они сели верхом и повернули лошадей в сторону берега и форта Предзнаменования.

Несколько недель занял ремонт выброшенной на берег дау, «Суфия», и ее спуск на воду. Рахмад с экипажем принял судно, отвел на середину залива и бросил якорь. Захваченные транспорты уже были готовы к долгому плаванию обратно в Маскат. Их трюмы были забиты слоновой костью.

Дориан, идя по берегу, тяжело опирался на плечо Тома. Рана, нанесенная Заяном аль-Дином, еще не зажила, и Сара не отходила от своего царственного пациента. Когда все уселись в шлюпку, Джим и Мансур взялись за весла и принялись грести к «Арктуру». На борту их ждали Верити и Луиза с Джорджем на руках. Верити накрыла на юте складной столик для прощального пиршества. Все смеялись, ели и пили в последний раз вместе, но Рубиновый Корниш все время следил за приливом. Наконец он с сожалением встал и сказал:

– Простите меня, ваше величество, но прилив и ветер благоприятны.

– Скажи последний тост, брат Том, – попросил Дориан.

Том чуть неуверенно встал.

– За быстрое и благополучное плавание. И чтобы мы поскорее встретились.

Они выпили в последний раз, обнялись, а потом те, что оставались в форте Предзнаменования, спустились в шлюпку. С берега они наблюдали, как «Арктур» поднял якорь. Дориан стоял у борта, опираясь на Мансура и Верити. Неожиданно он запел, и его голос звучал, как всегда, сильно и прекрасно:

– «Прощайте, прекрасные испанки, прощайте, женщины Испании. Мы получили приказ плыть в старую Англию. Но надеемся скоро снова вас увидеть».

«Арктур» провел флот дау через пролив. Когда материк превратился в голубую линию на горизонте, капитан Корниш подошел туда, где с наветренного борта стоял Дориан.

– Ваше величество, мы благополучно отошли от берега.

– Спасибо, капитан Корниш. Будьте добры проложить курс на Маскат. У нас там остались кое-какие незавершенные дела.

Фургоны снова загрузили, Смоллбой и Мунту привели с пастбища и впрягли быков.

– Куда же вы? – спросила Сара.

Луиза покачала головой.

– Мама, спросите об этом Джима, потому что я не знаю ответа.

Они обе обратили взгляды на Джима, и тот рассмеялся.

– В голубую даль, – ответил он, поднимая Джорджа и усаживая себе на плечо. – Но не бойтесь: мы скоро вернемся, и наши фургоны будут ломиться от слоновой кости и алмазов.

Том и Сара стояли на валу форта Предзнаменования и смотрели, как фургоны поднимаются на холмы, направляясь в глубину материка. Джим и Луиза ехали впереди, за ними на небольшом расстоянии двигались Баккат и Зама. Интепе и Лети шли рядом с первым фургоном, вокруг них суетились дети.

На вершине холма Джим повернулся в седле и помахал рукой. Сара сорвала с головы шляпу и махала ею до тех пор, пока фургоны не скрылись на противоположном склоне.

– Что ж, Томас Кортни, – негромко сказала она. – Вот мы с тобой опять одни.

– Мне это нравится, – ответил он и обхватил ее руками за талию.

Джим смотрел вперед, в его глазах горела страсть к путешествиям. Джордж, сидя у него на плече, подгонял отца и кричал:

– Вперед, лошадка! Вперед!

– Ежик, ты родила чудовище, – сказал Джим. Луиза наклонилась и сжала его руку, загадочно улыбаясь.

– Надеюсь, следующая попытка удастся лучше.

Джим замер и уставился на нее.

– Не может быть! Неужели?

– Да, – ответила она.

– Почему ты не сказала мне раньше?

– Потому что ты не взял бы меня с собой.

– Ну уж нет! – с чувством ответил он.

Уилбур Смит

Стервятники

Эту книгу я посвящаю своей жене Мохинисо. Прекрасная, любящая, верная и преданная, ты единственная в мире.

От автора

Хотя действие романа происходит в середине семнадцатого века, галеоны и каравеллы, на которых плавают мои герои, больше ассоциируются с шестнадцатым веком. Эти корабли очень похожи, но так как названия семнадцатого столетия незнакомы широкому читателю, я использовал более известные, хотя и анахроничные, чтобы передать устоявшееся впечатление. К тому же для ясности я упростил терминологию, применяемую при описании огнестрельного оружия, и, раз уж существует такое понятие, изредка использую слова «артиллерия» или «пушки» в общем смысле.

* * *

В шестидесяти футах над палубой корабля юноша ухватился за край парусного гнезда, в котором сидел. Мачта резко кренилась, подставляя верхушку ветру. Корабль, каравелла «Леди Эдвина», именовался в честь матери юноши, которую сам он едва помнил.

Далеко внизу в предрассветной полумгле большие бронзовые кулеврины с грохотом натягивают тали. Корпус вздрагивает и резонирует, подчиняясь силе, приложенной в новом направлении, — корабль поворачивает на запад. Теперь, когда юго-восточный ветер подул в корму, каравелла преобразилась, стала легче, проворнее, хотя паруса убраны, а в трюме на три фута воды.

Все это хорошо известно Хэлу Кортни. Вот уже пять или шесть рассветов он встречает на марсе. Он здесь потому, что у него самое острое зрение и он способен первым увидеть далекий парус.

Холод набивался юноше в друзья. Хэл плотнее натянул на уши вязаную монмутскую шапку. Ветер проникал сквозь кожаную куртку, но к таким мелким неудобствам Хэл привык. Не обращая на это внимания, он напряженно всматривался в даль.

— Сегодня голландец придет, — сказал он и почувствовал в груди одновременно волнение и страх.

Высоко над ним тускнели и мало-помалу гасли яркие звезды, и небо заполнялось жемчужным предвестием нового дня. Теперь Хэл сумел разглядеть далеко внизу под собой фигуры на палубе. Он узнал Неда Тайлера, рулевого (тот стоял у штурвала, сохраняя направление движения судна), и своего отца, который склонился к нактоузу, проверяя новый курс; фонарь освещал его худое смуглое лицо, длинные локоны развевались на ветру.

Хэл виновато посмотрел в темноту: в эти решающие мгновения нельзя глазеть на палубу, ведь в любой момент из ночной темноты может появиться враг.

Теперь света было достаточно, чтобы увидеть морскую гладь. Она блестела, как только что вырубленный уголь.

Теперь Хэл хорошо знал южное море — этот широкий океанский путь, идущий вниз вдоль восточного побережья Африки, голубой, теплый, кишащий жизнью. Юноша изучил его под руководством отца и теперь знал вкус и цвет моря, его просторы, знал каждый прилив и каждый отлив.

Однажды и он обретет славное звание Рыцаря-Навигатора Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля. Он, как и его отец, станет навигатором ордена. Отец хотел этого не меньше Хэла, и тому в семнадцать лет эта цель не казалась далекой мечтой.

Этот путь — течение, которым должны воспользоваться голландцы, чтобы продвинуться на запад и высадиться на загадочном берегу, неразличимом сейчас в полумгле ночи. Это врата, через которые должны пройти все, кто стремится обогнуть дикий мыс, разделяющий Индийский океан и Южную Атлантику.

Потому-то сэр Фрэнсис Кортни, отец Хэла, навигатор, и выбрал это место — 34 градуса 25 минут южной широты, — чтобы ждать голландца. Их ожидание длится уже шестьдесят пять скучных дней, корабль монотонно перемещается взад и вперед, но сегодня голландец может появиться, и Хэл вглядывался в разгорающийся день, приоткрыв рот и напрягая зеленые глаза.

В кабельтове от корабля он заметил в небе блеск крыльев, ловящих первые лучи восходящего солнца: с берега летела стая бакланов — белоснежные грудки, черные с желтым головы. Первая птица снизилась и взяла чуть в сторону, нарушив общий строй; повернув голову, она всматривалась в темную воду. Хэл увидел на поверхности волнение, блеск чешуи и кипение: к свету поднимался косяк рыб. Птица сложила крылья и устремилась вниз, а следом за ней и все остальные начали нырять, от чего темная вода покрылась пеной.

Вскоре море побелело от роящихся птиц и серебристых анчоусов, которых те глотали. Хэл отвел взгляд и осмотрел горизонт.

Сердце его дрогнуло: всего лигой восточнее он увидел высокие мачты корабля с квадратными парусами. Он уже набрал в грудь воздуху и открыл рот, чтобы оповестить ют, но вдруг узнал корабль. Это была «Морейская чайка»[68], а не голландец из Вест-Индии. Корабль находился далеко от своей позиции, и Хэл удивился.

«Морейская чайка» — второе главное судно заградительной группы. Канюку (таково прозвище ее капитана) положено ждать вне пределов видимости, за восточным горизонтом. Хэл перегнулся через край своего гнезда и посмотрел вниз, на палубу. Отец, подбоченясь, глядел наверх, на него.

Хэл крикнул на ют:

— «Чайка» с наветренной стороны, — и отец тотчас повернулся на восток. Сэр Фрэнсис едва разобрал очертания корабля Канюка, черные на фоне темного неба, и поднес к глазам длинную тонкую подзорную трубу. Хэл увидел, как отец гневно расправил плечи, сложил трубу и откинул назад волосы.

Прежде чем рассветет, капитаны кораблей смогут поговорить. Хэл улыбнулся сам себе. Сэр Фрэнсис с его железной волей и острым языком, со своими кулаками и оружием вселял ужас во всех, на кого обрушивался, и даже другие рыцари ордена, братья-навигаторы, косились на него с опаской и уважением. Хэл радовался, что сегодня гнев отца обращен не на него, а на другого.

Юноша посмотрел за «Морейскую чайку», на горизонт, быстро расширявшийся с наступлением утра. Острому глазу не нужна была подзорная труба, к тому же на борту всего один такой дорогостоящий инструмент. Хэл разглядел и другие паруса — в точности там, где им следовало находиться. Они казались светлыми пятнами на фоне более темного моря. Два полубаркаса были такой же частью флотилии, как две бусины — частью ожерелья, раскинувшегося на пятнадцать лиг по обе стороны от «Леди Эдвины». Это элементы сети, которую отец поставил на голландца.

Полубаркасы — открытые суденышки, на палубе каждого — дюжина вооруженных людей. Когда в этих кораблях нет необходимости, их можно разобрать и спрятать в трюм «Леди Эдвины». Сэр Фрэнсис регулярно меняет на них людей, потому что ни выносливые жители западного графства, ни даже бывшие рабы, из которых состоит большая часть экипажа, не способны подолгу оставаться на борту в боевой готовности.

Наконец день полностью вступил в свои права, с восточной стороны над океаном поднялось солнце. Хэл взглянул на огненную дорожку, бегущую по воде, и мигом приуныл: океан по-прежнему пуст, никаких чужих парусов. Как и все предыдущие шестьдесят пять рассветов. Голландца не видно.

Тогда юноша посмотрел на север, на землю, похожую на гигантского каменного сфинкса, темного и непостижимого, затаившегося на горизонте. Мыс Игольный, самая южная точка африканского материка.

— Африка!

Звучание этого загадочного слова, вырвавшегося из уст Хэла, вызвало мурашки и заставило густые волосы встать на затылке дыбом.

— Африка!

Неведомая, не нанесенная на карты земля драконов и иных чудовищ — пожирателей человеческой плоти, земля темнокожих дикарей, которые тоже едят людей, а кости несчастных носят как украшение.

— Африка!

Земля золота и слоновой кости, рабов и всяких сокровищ, ждущих человека, которому достанет смелости взять их, несмотря на опасности. Хэл чувствовал, что его одновременно пугает и притягивает это название, таящее угрозу и вызов.

Долгие часы проводил юноша в каюте отца над картами, хотя должен был в это время изучать таблицы движения небесных светил или спряжение латинских глаголов. Он разглядывал изображение обширных внутренних областей, заполненных рисунками слонов, львов и чудовищ, очертания Лунных гор, озер и могучих рек, обозначенных как «Койкой», «Гамдебу», «Софала» и «Царство Пресвитера Иоанна». Но от отца Хэл знал, что ни один цивилизованный человек не пересекал эти загадочные пространства, и в который уже раз подумал, как здорово было бы первым побывать там. Особенно его интересовал Пресвитер Иоанн. Уже не одну сотню лет легенды и мифы Европы повествуют о легендарном правителе громадной и могущественной христианской империи в глубинах африканского континента. Хэлу было интересно, это один человек или целая династия императоров, сменявших друг друга?

Размышлениям Хэла помешали крики — приказы с юта, заглушаемые ветром, — и ощущение, что корабль меняет курс. Посмотрев вниз, юноша увидел, что отец собрался перехватить «Морейскую чайку». Развернув верхние паруса и убрав остальные, корабли медленно сближались, направляясь на запад, к мысу Доброй Надежды и Атлантическому океану. Передвигались они неторопливо: от чересчур долгого пребывания в теплых южных водах деревянные корпуса были заражены вредителями. Здесь долго не продержится ни одно судно. Страшные корабельные черви (некоторые толщиной в палец и длиной в руку) буравят доски так близко друг к другу, что те превращаются в решетку. Даже со своего места на верху мачты Хэл улавливал, как непрерывно работают помпы, стараясь уменьшить количество воды в трюме. Этот звук никогда не стихает: он все равно что биение сердца, поддерживающего каравеллу на плаву. Еще одна причина, по которой все ждут голландца: нужно сменить корабль. Черви дожирают «Леди Эдвину» прямо у моряков под ногами.

Когда суда оказались в пределах слышимости, экипажи выстроились вдоль фальшборта и забрались на такелаж, обмениваясь через разделяющее их водное пространство солеными шутками.

Хэл, глядя в подобных случаях на это скопище людей, не уставал поражаться тому, сколько человек может вместить корабль. «Леди Эдвина» — судно водоизмещением 170 тонн и общей длиной чуть больше 70 футов, а ее экипаж, включая и тех, кто на полубаркасах, насчитывает сто тридцать человек. «Чайка» — чуть больше, но на ее борту вдвое меньше людей.

И все они понадобятся, раз уж отец вознамерился захватить один из огромных галеонов Голландской Вест-Индской компании. Сэр Фрэнсис собирал сведения во всех уголках южных морей, расспрашивал других рыцарей ордена и знал, что пять этих больших кораблей по-прежнему в море. В этом сезоне уже двадцать один галеон Компании проходил здесь, и каждый останавливался у снабжающего моряков продовольствием небольшого порта, притулившегося у подножия Тафельберга — так голландцы называют Столовую гору, — на самой окраине южного континента, там, где суда поворачивают на север, чтобы по Атлантическому океану направиться в Амстердам.

Пять крупных медлительных кораблей, все еще идущих по океану из Вест-Индии, должны обогнуть мыс, прежде чем стихнут дующие на юг пассаты и ветер повернет на северо-запад. И скоро.

Когда «Морейская чайка» не шла военным курсом (фигура речи для обозначения каперства), Энгус Кокран, граф Камбре, пополнял кошелек, торгуя рабами на рынках Занзибара.

После того как рабов приковывали к кольцам в длинном, узком трюме, их не освобождали, пока в конце пути корабль не причаливал в каком-нибудь восточном порту. Это означало, что несчастные, не уцелевшие во время ужасного тропического плавания по Индийскому океану, гнили в тесном промежутке между палубами. Смрад от разлагающихся трупов, смешиваясь с вонью испражнений оставшихся в живых, придавал кораблям работорговцев отчетливый запах, который выдавал их за много миль. Даже самый крепкий щелок не мог избавить от этого характерного зловония.

«Чайка» приближалась по ветру, и на борту «Леди Эдвины» послышались возгласы отвращения:

— Клянусь Господом, от нее несет, как от навозной кучи!

— Вы когда-нибудь вытираете задницы, сифилитики? Ваша вонь слышна и у нас! — крикнул кто-то экипажу фрегата. Ответ с палубы «Чайки» заставил Хэла улыбнуться. Конечно, устройство человеческого тела не было для него тайной, но он никогда не видел те части женского тела, которые обе стороны описывали в самых красочных подробностях, и не знал, что с ними делать. Он развеселился еще пуще, представив себе ярость отца, который все это слышит.

Сэр Фрэнсис был порядочным и уравновешенным человеком и считал, что пристойное поведение на борту способно положительно сказаться на ходе военных действий.

Он запрещал азартные игры, божбу и крепкие напитки.

Дважды в день он молился и призывал моряков вести себя в порту достойно и степенно, хотя Хэл знал, что к этому его совету прислушивались редко. Сейчас сэр Фрэнсис мрачно хмурился, внимая обмену любезностями своих людей с людьми Канюка, но, поскольку невозможно выпороть половину экипажа, чтобы выразить свое недовольство, держал рот на замке, пока фрегат не оказался на таком расстоянии, чтобы можно было спокойно объясниться.

Тем временем капитан послал слугу в каюту за своим плащом. То, что он собирался сказать Канюку, было официальным заявлением, и следовало быть при всех регалиях. Когда слуга вернулся, сэр Фрэнсис набросил великолепный бархатный плащ на плечи и лишь потом поднес к губам переговорную трубу.

— Доброе утро, милорд!

Канюк подошел к лееру и приветственно поднял руку. Поверх шотландского пледа на нем в свете народившегося утра блестели полудоспехи, пряди рыжих волос из густой, словно стог сена, копны на непокрытой голове плясали на ветру, от чего голова казалась охваченной пламенем.

— Иисус любит тебя, Фрэнки! — крикнул он в ответ, и ветер легко донес его голос.

— Твое место на восточном фланге! — Ветер и гнев вынудили сэра Фрэнсиса быть кратким. — Почему ты оставил свою позицию?

Канюк виновато развел руками.

— У меня мало воды, а терпения не осталось вовсе. Для меня и моих храбрых спутников шестидесяти пяти дней вполне довольно. На побережье Софалы нас ждут рабы и золото.

Его акцент напоминал торопливо скомканный шотландский.

— Твое свидетельство не позволяет тебе нападать на португальские корабли.

— Голландские, португальские, испанские! — усмехнулся Камбре. — Их золото ничуть не хуже. Ты хорошо знаешь, что нет мира за Линией.

— Тебя правильно прозвали Канюком, — раздраженно заметил сэр Фрэнсис, — у тебя аппетит, как у стервятника!

Но Камбре говорил правду. Нет мира за Линией.

Полтора столетия назад, 25 сентября 1493 года, папа Александр VI издал буллу «Inter Caetero», согласно которой по Атлантическому океану с севера на юг проводилась Линия, делившая мир на португальский и испанский. Разве можно было надеяться, что это решение будут уважать другие христианские государства, негодующие и завидующие испанцам и португальцам? Одновременно родилась другая доктрина: «Нет мира за Линией». Она стала паролем каперов и корсаров, и в их сознании ее действие охватывало все неисследованные области океана.

Насилие и убийства, за которые в северных водах объединенные флоты христианских держав преследовали пиратов и вешали на реях их собственных кораблей, совершенные за Линией, встречались с молчаливым одобрением и даже приветствовались. Все воюющие монархи подписывали свидетельства, которые в одно мгновение превращали купцов в каперов, а торговые корабли в военные, отправляющиеся в пока еще неизведанные районы океанов на все расширяющихся просторах земного шара.

Собственное свидетельство сэра Фрэнсиса было подписано Эдвардом Хайдом, графом Кларендоном, лордом-канцлером Англии, от имени его величества короля Карла Второго. Оно позволяло нападать на корабли Голландской республики, с которой Англия вела войну.

— Покидая позицию, ты теряешь право на свою долю добычи! — крикнул сэр Фрэнсис через узкую полоску воды, разделявшую корабли, но Канюк отвернулся, отдавая приказ рулевому.

Он приказал своему волынщику-сигнальщику, стоявшему в полной готовности:

— Сыграй сэру Фрэнсису, чтобы он помнил нас.

До «Леди Эдвины» донеслась мелодия «Прощайте, острова!»; люди Канюка, как обезьяны, карабкались по стеньгам, распуская паруса. Загремел такелаж «Чайки». С гулом, напоминающим орудийный залп, наполнился главный парус, фрегат поймал юго-восточный ветер и вспорол голубую волну.

Корабль Канюка уходил, а он сам прошел на корму, и его голос перекрыл звуки волынки и шум ветра:

— Да защитит тебя доброта нашего Господа Иисуса Христа, достопочтенный уважаемый брат рыцарь.

В устах Канюка это пожелание прозвучало святотатством.

В украшенном орденским крестом плаще, развевающемся на широких плечах, сэр Фрэнсис смотрел на удаляющийся корабль.

Постепенно язвительные шутки и прочая болтовня стихли. Людей охватило мрачное настроение: все поняли, что их силы, и без того малые, теперь одним махом уменьшились вдвое. Теперь им одним предстоит встретить голландцев, в каком бы составе те ни пришли. Моряки на палубе «Леди Эдвины» и на реях молчали и прятали глаза.

Сэр Фрэнсис откинул голову и рассмеялся.

— Нам больше достанется! — воскликнул он, и все рассмеялись вместе с ним. В свою каюту под полуютом он шел под приветственные крики.

Хэл еще час провел в своем гнезде на марсе. Он думал, долго ли будут бодриться моряки: ведь они лишь дважды в день получают по кружке воды. Хотя земля с ее реками всего в полудне плавания, теперь сэр Фрэнсис не решится направить за водой даже один полубаркас. Голландец может появиться в любой час, и тогда понадобится каждый.

Наконец появился сменщик Хэла.

— На что тут можно поглядеть, парень? — спросил он, усаживаясь рядом.

— Да почти не на что, — ответил Хэл, показывая на крошечные паруса полубаркасов на далеком горизонте. — Ни на одном нет сигнала. Следи за красным флагом: он означает, что они заметили добычу.

Моряк хмыкнул.

— Ты еще поучи меня пердеть.

Но добродушно улыбнулся Хэлу, когда тот начал спускаться.

Юноша улыбнулся ему в ответ.

— Видит Бог, этому тебя учить не надо, мастер Саймон. Я слышал тебя над ведром в нужнике. Не слабее залпа голландца. От грохота в трюме едва не раскололись бревна.

Саймон громко рассмеялся и ухватил Хэла за плечо.

— Проваливай, парень, не то я научу тебя летать на манер альбатроса.

Хэл полез вниз по стеньгам. Вначале он двигался неуклюже — мышцы затекли и занемели после долгой вахты, но вскоре разогрелся и начал передвигаться проворнее. Некоторые моряки на палубе прекратили откачивать воду или штопать паруса и смотрели на него: мальчишка силен и широкоплеч, как парень на три года старше, и ростом уже почти с отца, но еще сохранил свежую гладкую кожу — лицо без единой морщины — и солнечное ощущение молодости. Волосы, перевязанные сзади, выбиваются из-под шапки и блестят в ранних лучах солнца. В подобном возрасте его красота была все еще почти девичьей, и проведшие четыре месяца в море, не видевшие ни одной женщины моряки похотливо уставились на юношу.

Хэл добрался до грот-реи и покинул надежную мачту. Он пробежал по рее, с легкостью акробата балансируя на высоте в сорок футов над разрезаемой носом волной и досками палубы.

Теперь на него глазели все: мало кто на борту решился бы повторить такой подвиг.

— Для этого нужно быть молодым и глупым, — проворчал Нед Тайлер, но, держась за штурвал, добродушно покачал головой. — Отцу лучше не видеть, что делает этот молодой балбес.

Хэл добрался до конца реи, не останавливаясь ухватился за брас и скользнул по нему вниз, пока не оказался в десяти футах над палубой. Оттуда он легко спрыгнул, приземлившись на босые ноги, согнув колени, чтобы смягчить удар о выскобленные доски. Он подскочил, повернулся к корме и застыл, услышав нечеловеческий крик. Это был первобытный рев, грозный вызов какого-то большого хищника.

Хэл еще мгновение оставался на месте, затем, когда высокая фигура устремилась к нему, отпрянул в сторону. Свист рассекаемого воздуха он услышал раньше, чем увидел лезвие, и нырнул под него. Серебристая сталь пронеслась над головой, и нападавший вновь яростно взвыл.

Хэл на мгновение увидел лицо противника, черное и потное, в пещере рта блестели большие квадратные белые зубы, розовый язык шевелился, как у рычащего леопарда.

Хэл прыгал и извивался, ускользая от сверкающего лезвия. Он почувствовал, что острие задело рукав его камзола и рассекло кожу, но успел отскочить.

— Нед, оружие! — отчаянно крикнул он стоявшему где-то сзади рулевому, не сводя взгляда с нападавшего. Зрачки у того были черные и глянцевые, как обсидиан, полные гнева, белки глаз налились кровью.

Хэл уклонился от еще одного неистового выпада и почувствовал щекой поток воздуха от просвистевшего клинка. Юноша услышал за спиной скрежет абордажной сабли, которую доставал из ножен боцман; уловил, как оружие проскользило к нему по палубе. Он проворно наклонился и ловко поднял саблю, рукоять легла в руку как влитая. Хэл занял оборонительную позицию и направил острие в глаза противнику.

Угрожающий клинок Хэла заставил верзилу сдержать свой следующий выпад, а когда юноша левой рукой выхватил из-за пояса десятидюймовый кортик, взгляд нападавшего стал холодным и оценивающим. Противники кружили на палубе у грот-мачты, размахивая клинками, слегка касаясь ими друг друга, пытаясь найти брешь в обороне.

Даже те моряки на палубе, что работали у помп, бросили свое занятие и собрались кружком возле фехтовальщиков, словно на петушином бое; лица горели в предвкушении кровопролития. При каждом выпаде они кричали и улюлюкали и подбадривали своих фаворитов.

— Отруби ему большие черные яйца, юный Хэл!

— Аболи, вырви у петушка шикарные перья из хвоста!

Аболи на пять дюймов выше Хэла, в его стройном поджаром теле нет ни капли жира. Он с восточного побережья Африки, из воинственного племени, рабы из которого высоко ценились. Все до единого волоски с его макушки аккуратно вырваны, и голова блестит, словно сделана из черного полированного мрамора. Щеки украшает ритуальная татуировка; ряды шрамов придают лицу устрашающее выражение. Аболи двигался на длинных мускулистых ногах с удивительным изяществом, его тело выше пояса покачивалось, точно огромная черная кобра. На нем была только юбочка из рваной парусины, грудь обнажена. Каждая мышца на торсе и руках словно жила собственной жизнью, под лоснящейся кожей как будто извивались змеи.

Неожиданно он сделал выпад, который Хэл отразил ценой отчаянного усилия, но в следующее мгновение Аболи изменил направление удара и снова нацелился в голову. Хэл вовремя сообразил: в этом ударе такая сила, что сабля не поможет. Юноша вскинул скрещенные руки и перехватил оружие негра высоко над своей головой. Сталь зазвенела о сталь, и толпа взревела при виде сложного и изящно выполненного приема.

Но яростная атака соперника заставила Хэла сделать шаг назад, потом еще и еще, а Аболи продолжал теснить его, не давая передышки, используя свой рост и силу, чтобы противостоять природному проворству юноши.

На лице Хэла появилась неуверенность. Теперь он отступал все быстрее, движения его утратили точность: он устал, и страх притупил его реакцию. Жестокие зрители обратились против него, требуя крови, подбадривая неумолимого нападавшего.

— Пометь его красивое личико, Аболи!

— Покажи нам его кишки!

На потном лице Хэла явственно читалось отчаяние: Аболи прижал его к мачте. Теперь юноша казался гораздо моложе, он едва не плакал, губы его кривились от ужаса и изнеможения. Он больше не контратаковал. Только защищался. Сражался за свою жизнь.

Аболи решительно сделал новый выпад, направив удар в туловище Хэла, но в последний момент передумав и нацелившись ему в ноги. Хэл на пределе своих сил едва успел отразить нападение.

Тут Аболи вновь сменил манеру боя: он заставил Хэла отбить удар в левое бедро, но внезапно сместил центр тяжести и сделал выпад длинной правой рукой. Сверкающее лезвие пробило защиту, и зрители завопили, увидев наконец кровь.

Хэл отскочил от мачты и стоял на солнце, тяжело дыша, ослепленный собственным потом. Кровь капала на его камзол, хотя всего лишь из легкого надреза, проделанного с мастерством хирурга.

— Новый шрам — и так всякий раз, когда будешь драться как баба! — скалился Аболи.

С выражением усталого недоверия Хэл поднял руку, в которой по-прежнему держал кортик, и кулаком вытер кровь с подбородка. Кончик мочки был аккуратно разрезан, и количество крови не соответствовало характеру раны.

Зрители зубоскалили и оживленно галдели.

— Клянусь зубами сатаны! — ухмыльнулся один из боцманов. — У мальчишки больше крови, чем мужества!

От такой насмешки Хэл мгновенно преобразился. Он опустил кортик, выставив его острие вперед в защитной позиции, не обращая внимания на капающую с подбородка кровь. Его лицо застыло, губы побелели. Юноша глухо зарычал и обрушил атаку на негра.

Боль и гнев придали силы ногам. Глаза стали безжалостными, а стиснутые челюсти превратили лицо в маску, не оставив ни следа мальчишества. Но ярость не лишила Хэла хитрости и коварства. Все крупицы мастерства, накопленные за сотни часов и дней тренировок, вдруг слились воедино.

Зрители взвыли при виде чуда, случившегося у них на глазах. Казалось, в это мгновение мальчик стал мужчиной, даже подрос и стоял теперь подбородок к подбородку и глаза в глаза со своим черным соперником.

«Это не может тянуться долго, — сказал себе Аболи, встречая нападение. — У него кончится кураж». Но теперь ему противостоял другой человек, которого Аболи не узнавал.

Неожиданно он обнаружил, что отступает: силы были на исходе, а два клинка мелькали перед глазами и казались неуязвимыми, как страшные духи темного леса, который когда-то был его домом.

Негр смотрел на бледное лицо и горящие глаза и недоумевал. Его охватил суеверный страх, замедливший движения правой руки. Перед ним был демон с невероятной магической силой. Аболи понял, что находится в смертельной опасности.

Следующий выпад был нацелен ему в грудь; клинок, словно солнечный луч, пробил его защиту. Аболи отклонил верхнюю часть тела, но удар прошел под поднятой левой рукой. Негр не почувствовал боли, только прикосновение острия к ребрам и поток теплой крови на боку. Но он потерял из вида кортик в левой руке Хэла, а парень с одинаковой легкостью пользовался обеими руками.

Краем глаза Аболи заметил короткое лезвие, направленное ему в сердце, отпрянул, чтобы избежать удара, споткнулся о край лежащей на палубе реи и упал. Правым локтем ударился о планширь, пальцы онемели, и сабля выпала из руки.

Лежа на спине, Аболи беспомощно смотрел вверх и над собой, в этих ужасных зеленых глазах, видел смерть. Это не лицо ребенка, о котором он заботился последние годы, мальчика, которого он любил и учил долгое десятилетие. Здесь стоял мужчина, готовый убить его. Блестящее острие сабли блеснуло у горла, а за ним вся сила молодого тела.

— Генри! — На палубе, перекрыв крики кровожадных зрителей, прозвучал строгий властный голос.

Хэл вздрогнул и замер, по-прежнему целясь в горло Аболи. На его лице появилось изумленное выражение, как у только что проснувшегося человека, и он посмотрел на отца, стоявшего на полуюте.

— Хватит глупостей. Немедленно в мою каюту.

Хэл оглядел палубу, раскрасневшиеся, возбужденные лица окружающих. Удивленно покачал головой и покосился на саблю в своей руке. Разжал пальцы и выронил ее на палубу. У него подкосились ноги, он упал на негра и вцепился в него, как ребенок в отца.

— Аболи! — прошептал он на языке леса, которому научил его черный человек и которым не владел больше никто на корабле. — Я тебя ранил. Кровь! Клянусь жизнью, я мог убить тебя.

Аболи усмехнулся и ответил на том же языке:

— Как раз вовремя. Ты наконец зачерпнул из источника воинской крови. Я думал, ты его никогда не найдешь. Пришлось подгонять тебя. — Он сел и оттолкнул от себя Хэла. Теперь он по-новому взглянул на мальчика, который перестал быть таковым. — Иди выполняй приказ отца!

Хэл потрясенно встал и всмотрелся в лица моряков; он увидел незнакомое выражение: уважение, смешанное с легким страхом.

— На что глазеете? — взревел Нед Тайлер. — Развлечение закончилось. У вас нет работы? За помпы! Брам-стеньга провисла. А все, кто без дела, сейчас займутся топ-реями!

Послышался топот босых ног: все разбежались по местам.

Хэл наклонился, поднял саблю и протянул ее боцману рукоятью вперед.

— Спасибо, Нед. Она пригодилась.

— И ты хорошо ею воспользовался. Не помню, чтобы кому-то, кроме твоего отца, удалось побить этого нехристя.

Хэл оторвал край своих оборванных парусиновых штанов, прижал к уху, чтобы остановить кровь, и пошел в каюту на корме.

Сэр Фрэнсис оторвался от судового журнала, держа в руке гусиное перо.

— Не будь таким довольным, щенок, — сказал он. — Аболи, как всегда, играл с тобой. Он мог десяток раз проткнуть тебя до этой твоей удачной финальной атаки.

Когда сэр Фрэнсис встал, в крошечной каюте почти не осталось места. Переборки от палубы до палубы были уставлены фолиантами, стопки книг стояли на полу, и еще несколько переплетенных в кожу томов лежали в нише, которая служила отцу кроватью. Хэл гадал, где же отец находит место для сна.

Отец обратился к сыну на латыни. Он настаивал на том, чтобы, когда они оставались вдвоем, разговор шел на языке образованных, цивилизованных людей.

— Ты умрешь раньше, чем станешь настоящим фехтовальщиком, если не научишься управлять сталью не только рукой, но и сердцем. Какой-нибудь случайный голландец при первой же стычке разрубит тебе челюсти. — Сэр Фрэнсис строго посмотрел на сына. — Повтори закон шпаги.

— Глаз за его глазами, — ответил Хэл тоже на латыни.

— Громче, мальчик!

Слух сэра Фрэнсиса за долгие годы сильно ухудшился от тысяч залпов из кулеврин. В конце каждой схватки из ушей пушкарей шла кровь, и даже офицеры на полуюте начинали слышать звон небесных колоколов над головой.

— Глаз за его глазами, — торопливо повторил Хэл, и отец кивнул.

— Его глаза — окно рассудка. Научись читать в них его намерения до того, как он начнет действовать. Узри удар до того, как он будет нанесен. Что еще?

— Второй глаз за его ногами, — процитировал Хэл.

— Хорошо, — кивнул сэр Фрэнсис. — Ноги приходят в движение раньше, чем рука. Что еще?

— Держи острие высоко.

— Главное правило. Никогда не опускай острие. Всегда целься в глаза. — Сэр Фрэнсис провел сына через этот катехизис, как делал тысячи раз прежде. Наконец он сказал: — Вот тебе еще одно правило. Сражайся с первого удара, а не тогда, когда тебя разозлят или ранят, иначе не переживешь первую рану. — Он взглянул на песочные часы, висевшие над головой. — У тебя еще есть время для чтения до корабельной молитвы. — Он по-прежнему говорил по-латыни. — Возьми Ливия и переводи с двадцать шестой страницы.

Целый час Хэл вслух читал историю Рима в оригинале и переводил каждую строку на английский. Наконец сэр Фрэнсис захлопнул его книгу.

— Есть улучшения. Теперь проспрягай глагол dur.

Так отец выражал свое одобрение.

Хэл торопливо начал спрягать, сбавив прыть, когда добрался до будущего изъявительного:

— Durabo. Я вынесу.

Это слово было девизом на гербе Кортни, и сэр Фрэнсис холодно улыбнулся, когда Хэл повторил его.

— Пусть Господь дарует тебе эту милость, — сказал он. — Можешь идти, но не опаздывай на молитву.

Радуясь свободе, Хэл вылетел из каюты и сбежал по сходням.

Аболи сидел у наветренного борта под бронзовой кулевриной. Хэл пристроился с ним рядом.

— Я тебя ранил.

Аболи сделал красноречивый жест, выражающий пренебрежение.

— Цыпленок, барахтающийся на земле, наносит ей раны посерьезней.

Хэл отвел с плеча Аболи парусиновый плащ, схватил за локоть и приподнял мускулистую руку, чтобы взглянуть на глубокий разрез около ребер.

— Тем не менее цыпленок неплохо тебя клюнул, — сухо заметил он и улыбнулся, когда Аболи разжал руку и показал иглу, в которую уже была продета нить для штопки парусов. Он потянулся к игле, но Аболи его остановил.

— Сначала промой рану, как я учил тебя.

— Своим длинным черным питоном ты и сам можешь дотянуться, — предложил Хэл, и Аболи расхохотался, тихо и басисто, словно отдаленный гром.

— Сделай это маленьким белым червячком.

Хэл встал и развязал шнурок, державший его штаны. Они упали, и Хэл правой рукой отвел крайнюю плоть.

— Крещу тебя, Аболи, повелителем цыплят!

Он точно воспроизвел проповеднический тон отца и направил на открытую рану струю желтой мочи.

Хотя Хэл знал, как это больно — Аболи много раз проделывал с ним то же самое, — черты черного лица оставались спокойными. Хэл вылил на рану все до последней капли и завязал шнурок. Он знал, как действенно это средство племени Аболи. Когда тот использовал его в первый раз, Хэл испытал отвращение, но за все последующие годы он ни разу не видел, чтобы после такого средства рана загноилась.

Он взял иглу и нить и, пока Аболи левой рукой стягивал края раны, зашил ее аккуратными стежками мастера по починке парусов, протыкая иглой эластичную кожу и плотно стягивая ее. Закончив, он взял заранее приготовленный Аболи горшок с горячей смолой, густо смазал зашитую рану и удовлетворенно кивнул.

Аболи встал и приподнял свою парусиновую юбочку.

— Теперь займемся твоим ухом, — сказал он, и его плоский пенис наполовину высунулся из кулака.

Хэл отскочил.

— Это же просто царапина, — возразил он, но Аболи безжалостно схватил его за волосы и повернул лицом кверху.

* * *

Под звуки колокола экипаж собрался на палубе. Все стояли молча, обнажив головы, даже чернокожие африканцы, которые не поклонялись распятому Господу, а помнили богов, живущих в темных лесах их родины.

Когда сэр Фрэнсис, держа в руках большую Библию в кожаном переплете, произносил:

— Молим тебя, всемогущий Боже, передай нам в руки врага Христа и не дай ему торжествовать… — только его взгляд был устремлен к небу. Все остальные смотрели туда, откуда должен прийти враг, нагруженный пряностями и серебром.

На середине долгой речи ветер принес с востока темные тучи, которые обрушили на палубу потоки дождя. Но непогода не могла прервать общение сэра Фрэнсиса со Всемогущим, и поэтому экипаж ежился в просмоленных парусиновых куртках и шляпах из того же материала, завязанных под подбородком; вода струилась по спинам моряков, словно по бокам выбравшихся на берег моржей, но сэр Фрэнсис не опустил ни одного слова из своей молитвы.

— Господь бури и ветра, — молился он, — помоги нам. Господь битв, будь нашим щитом…

Шквал быстро пронесся, снова вышло солнце, засверкало на голубых волнах; от палубы поднимался пар.

Сэр Фрэнсис надел свою благородную широкополую шляпу, и белые перья, украшавшие ее, одобрительно закивали.

— Мастер Нед, выкатить пушки.

Хэл понял, что это совершенно правильный ход. Дождь вымочил запалы, да и порох, которым заряжены орудия, отсырел. Вместо того чтобы очень долго разряжать и снова заряжать пушки, отец даст артиллеристам возможность поупражняться.

— Сигнал готовности, пожалуйста!

Раскатилась барабанная дробь, и экипаж с улыбками и шутками разбежался по местам. Хэл сунул огнепроводный шнур в жаровню у основания мачты. Когда конец шнура ровно загорелся, юноша ухватился за снасти и, зажав в зубах горящий шнур, вскарабкался к своей боевой позиции на топе мачты.

Он видел, как внизу, на палубе, четыре человека вынули из трюма пустую бочку и подтащили ее к борту. По приказу с юта они бросили бочку в воду, и она закачалась за кораблем в кильватерном следе. Тем временем расчеты выбили клинья и, ухватившись за такелаж, выкатили кулеврины. По обе стороны нижней палубы располагалось по восемь кулеврин, каждая заряжена ведром пороха и ядром. На верхней палубе стояли, по пять с каждого борта, десять полукулеврин, их длинные стволы были набиты картечью.

После двухлетнего плавания на «Леди Эдвине» осталось мало железных снарядов, и некоторые орудия были заряжены обкатанными водой кремневыми голышами, собранными на берегах речных устий, где на берег сходили отряды, пополнявшие запасы воды. Корабль тяжело повернулся и лег на новый курс, против ветра. Плывущая бочка все еще находилась в двух кабельтовых, но расстояние медленно сокращалось. Пушкари переходили от орудия к орудию, поправляя клинья возвышения и приказывая подтянуть тали. Сложная задача: всего пять человек на судне умели заряжать и нацеливать пушки.

В своем «вороньем гнезде» Хэл развернул на вертлюге длинноствольный фальконет и нацелил его на длинную полоску бурых водорослей, плывущую по течению. Затем кончиком кортика выскреб с полки оружия влажный слежавшийся порох и заменил свежим из своей фляжки. После десяти лет обучения у отца юноша владел этим загадочным мастерством не хуже, чем главный оружейник корабля Нед Тайлер. Его боевая позиция по праву должна была быть на батарейной палубе, и он неоднократно просил отца перевести его туда, но всегда получал один и тот же строгий ответ:

— Пойдешь туда, куда я тебя пошлю.

И вот Хэл вынужден сидеть здесь, в стороне от общей суеты, в которой рвется участвовать всем юным сердцем.

Он вздрогнул от неожиданного грохота внизу. Взвился высокий столб густого дыма, и корабль слегка качнулся от отдачи. Через мгновение в пятидесяти ярдах справа и в двадцати ярдах за плывущей бочкой выразительно взвился высокий фонтан брызг. Для такого расстоянии выстрел неплохой, но палуба взорвалась улюлюканьем и насмешками.

Нед Тайлер бросился ко второй кулеврине и быстро проверил ее прицел. Жестом приказал людям, находившимся у талей, повернуть ствол на румб влево и поднес горящий фитиль к запальному отверстию. Дым окутал стоявших за пушкой, а из зияющего жерла вылетел поток искр, полусгоревшего пороха и запекшейся смазки. Бронзовый ствол выплюнул ядро, и оно упало в море на полпути к цели. Экипаж разразился ехидными воплями.

Два следующих орудия дали осечку. Яростно бранясь и бегая вдоль пушек, Нед приказал расчетам длинными металлическими штопорами вытащить заряды.

«Большая трата пороха и ядер!» — вспомнил Хэл слова великого сэра Фрэнсиса Дрейка, в честь которого был крещен отец, после первого дня эпической битвы против Армады Филиппа II, возглавляемой герцогом Сидонией. Весь тот долгий день окутанные серо-коричневым пороховым дымом два огромных флота обменивались мощными бортовыми залпами, но эта перестрелка не потопила ни один корабль.

— Сражайся с противником пушками, — учил Хэла отец, — но очищай его палубу саблями.

К шумному, но бестолковому огню корабельной артиллерии он относился с презрением. Невозможно точно направить ядро с качающейся палубы судна в определенное место корпуса другого судна. Здесь исход в руках всемогущего Господа, а не главного пушкаря.

Словно в подтверждение этой мысли, по результатам произведенных Недом выстрелов из всех орудий на борту шесть дали осечку, а самый близкий всплеск пришелся на двадцать ярдов в сторону от бочки. Хэл огорченно покачал головой, понимая, что каждый выстрел был сделан после тщательной подготовки и прицеливания. В разгар битвы, когда обзор закрыт дымом, порох и ядра заталкивают в жерла впопыхах, стволы нагреваются неравномерно, а запальные шнуры поджигают испуганные и взволнованные оружейники, результаты будут еще менее удовлетворительными.

Наконец отец посмотрел на Хэла.

— Топ мачты! — крикнул он.

Хэл боялся, что о нем забыли. Теперь, одновременно с радостью и облегчением, он принялся раздувать тлеющий конец шнура. Тот ярко засветился.

Сэр Фрэнсис наблюдал за ним с палубы, и его лицо было строгим и сердитым. Нельзя, ни за что нельзя показывать, как он любит этого мальчика. Нужно всегда быть строгим и придирчивым, непрестанно подгонять его. Ради сына, ради его жизни он должен заставлять его учиться, выживать, терпеть, выносить тяготы, должен что есть сил идти на шаг впереди него, любя всем сердцем. Да, а еще, не показывая этого, помогать ему, подбадривать. Терпеливо и мудро вести мальчика навстречу его судьбе. Сэр Фрэнсис сознательно откладывал команду Хэлу до того мгновения, пока бочка не окажется ближе к борту.

Если мальчик сумеет разнести ее из своего малого орудия, после того как Нед с его большими пушками потерпел неудачу, репутация Хэла укрепится. Члены экипажа — неграмотные головорезы, но однажды Хэлу придется возглавить их или таких же, как они. Сегодня он сделал большой шаг в этом направлении, на глазах у всех одолев Аболи. Вот возможность еще ближе подобраться к цели. «Направь его руку и полет снаряда, о Бог войны!» — молча молился сэр Фрэнсис, и все на корабле задрали головы, глядя на парня в вышине.

Хэл, негромко напевая, сосредоточился на своем деле, чувствуя направленные на него с палубы взоры. Но он не сознавал важность этого выстрела и не подозревал о молитве отца. Для него это была игра, очередная возможность превзойти других. Хэлу нравится побеждать, и с каждым разом все больше. Молодой орел начинал наслаждаться мощью своих крыльев.

Ухватившись за длинный медный штырь, юноша направил фальконет вниз, глядя поверх длинного ствола, так чтобы выемка над пороховой полкой совпала с выступом у самого жерла.

Хэл уже знал, что нельзя наводить ствол прямо на цель. Между моментом, когда он поднесет горящий фитиль, и самим выстрелом пройдет несколько секунд, а тем временем корабль и бочка будут двигаться противоположными курсами. Какое-то время займет и перемещение ядра, пока оно не упадет в море. Надо определить, где бочка будет в миг, когда ядро долетит, а не целиться в то место, где она находится изначально.

Хэл слегка передвинул прицел вперед, прикоснулся тлеющим концом шнура к запальной полке и, стараясь не отшатнуться от вспышки пороха, не дернуться в преддверии отдачи, продолжал медленно поворачивать ствол в нужном направлении.

С ревом, ударившим в барабанные перепонки, фальконет тяжело отпрыгнул на вертлюге, и все оказалось закрыто облаком серого дыма. Хэл отчаянно вертел головой, пытаясь что-нибудь разглядеть, а затем от ликующих криков с палубы у него дрогнуло сердце; он услышал эти крики даже сквозь звон в ушах. Когда ветер унес дым, юноша увидел за кормой обломки бочки. Он завопил от радости и замахал шапкой тем, кто стоял далеко внизу на палубе: Аболи, боцману. Командир орудий первой вахты находился на своем месте на носу. Он улыбнулся Хэлу и ударил себя кулаком в грудь, другой рукой он потрясал саблей над лысой головой.

Барабан пророкотал сигнал к окончанию учебной стрельбы, экипаж покидал боевые позиции. Прежде чем спуститься, Хэл старательно перезарядил фальконет и замотал зарядную полку полосой просмоленной парусины, чтобы предохранить от сырости, дождя и брызг.

Когда его ноги коснулись палубы, он покосился на полуют, стараясь поймать взгляд отца и уловить в нем одобрение. Но сэр Фрэнсис был занят разговором с одним из младших офицеров. Несколько мгновений спустя он холодно посмотрел через плечо на Хэла.

— На что уставился? Надо перезарядить пушки.

Отец отвернулся. Хэл огорчился, но грубоватые поздравления экипажа, крепкие хлопки по спине и плечам, пока он шагал к батарейной палубе, вернули на его лицо улыбку.

Когда Нед Тайлер увидел его, то отошел от казенника кулеврины, которую обслуживал, и протянул шомпол Хэлу.

— Любой осел способен выстрелить, но чтобы зарядить, нужен мастер, — проворчал он и отошел, критически наблюдая, как Хэл отмеривает порох из кожаного ведра. — Каков вес заряда? — спросил он, и Хэл ответил так же, как сто раз до этого:

— Такой же, как у ядра.

Черный порох состоял из крупных гранул. Иногда три составляющих пороха — сера, древесный уголь и селитра — из-за движения корабля или по другим причинам разъединяются, и порох становится бесполезным. Поэтому был разработан метод «соединения»: мелкий порох пропитывается мочой или алкоголем, ссыхается и затем в шаровой мельнице превращается в гранулы необходимого размера. Но процесс этот несовершенен, и пушкарь всегда должен следить за состоянием пороха. Влага или время могут испортить его. Хэл пощупал гранулы пальцами, слегка прикасаясь к ним. Нед Тайлер научил его так отличать хороший порох от плохого. Потом юноша высыпал содержимое ведра в ствол и заткнул набивкой из пакли, затем утрамбовал длинным банником с деревянной ручкой. Еще один критический момент: если утрамбовать слишком плотно — пламя не пройдет через заряд, и тогда неизбежна осечка, но если утрамбовать недостаточно — порох сгорит, не выбросив тяжелое ядро из ствола. Правильная трамбовка — это искусство, которое постигается только путем длительной практики, но Нед, следя за действиями Хэла, одобрительно кивнул.

Много времени спустя Хэл снова вышел на свет. Все кулеврины были заряжены и закреплены в своих портах, а обнаженный торс парня блестел от пота: на тесной батарейной палубе было жарко, да работа тяжелая. Когда он остановился, чтобы вытереть мокрое лицо, перевести дух и распрямить долго согнутую спину, отец иронически спросил:

— Тебя не интересует положение корабля, мастер Генри?

Хэл, вздрогнув, взглянул на солнце. Оно стояло высоко: утро промелькнуло быстро. Хэл бросился к трапу, взлетел по лестнице, ворвался в каюту отца и схватил с переборки тяжелый бэкстафф[69]. Потом повернулся и побежал на палубу полуюта.

— Господи, только бы не опоздать, — прошептал он и посмотрел на позицию светила. Над правой нок-реей. Хэл повернулся спиной к солнцу таким образом, чтобы его не закрывала тень главного паруса, но так, чтобы хорошо видеть южный горизонт.

Теперь он сосредоточил все внимание на квадранте бэкстаффа. Нужно было держать тяжелый инструмент неподвижно, несмотря на движение корабля. Затем следовало измерить угол, под которым солнечный луч падает за его плечом на противолежащий квадрант, и тем самым установить высоту солнца над горизонтом. Это действие требовало силы и проворства.

Так он смог определить наступление полудня и зафиксировать положение солнца относительно горизонта точно в тот момент, когда оно достигло зенита. Хэл снял тяжелый прибор с онемевшего плеча и торопливо записал на грифельной доске данные.

Затем он вернулся в каюту на корме, но таблицы небесных углов на месте не было. В отчаянии он увидел, что отец прошел за ним и внимательно наблюдает за его действиями. Ни слова не было сказано, но Хэл понял, что ему брошен вызов и он должен действовать исключительно по памяти. Юноша сел на отцовский матросский сундук, служивший также письменным столом, закрыл глаза и принялся мысленно восстанавливать таблицу в памяти. Необходимо вспомнить вчерашние результаты и исходить из них. Хэл потер распухшую мочку уха, его губы беззвучно шевелились.

Вдруг его лицо просветлело, он открыл глаза и записал на доске новое число. Поработал еще с минуту, переводя угол полуденного солнца в градусы широты. Потом с торжеством поднял голову.

— Тридцать четыре градуса сорок две минуты южной широты.

Отец взял у него из рук грифельную доску, проверил вычисления, потом вернул ее ему. Едва заметно склонил голову, выражая согласие.

— Достаточно точно, если верно установлено положение солнца. А какова долгота?

Определение точной долготы было головоломкой, которую не решил еще ни один человек. Не существует песочных или иных часов, которые при перевозке на корабле продолжали бы точно следить за величественными оборотами Земли. Только доска галсов[70], висящая рядом с нактоузом компаса, может помочь Хэлу в расчетах. Он изучил колышки, которые рулевой вставлял в отверстия всякий раз, когда в течение прошлой вахты менялся курс корабля. Хэл добавил эти данные, сведя их к средним величинам, затем записал на доске в каюте отца. Решение очень приблизительное, и, как и следовало ожидать, отец проворчал:

— Я бы взял еще чуть восточнее, потому что из-за ракушек на днище и воды в трюме надо делать поправку в подветренную сторону, но можешь поместить свои результаты в журнал.

Хэл удивленно посмотрел на него. Поистине памятный день. До сих пор никто, кроме отца, не делал записи в переплетенном в кожу корабельном журнале, который лежит на сундуке рядом с Библией.

Под взглядом отца юноша раскрыл журнал и минуту любовался элегантным летящим почерком и прекрасными рисунками людей, кораблей и берегов, украшавшими поля. Отец — одаренный художник. Хэл с трепетом обмакнул гусиное перо в золотую чернильницу, когда-то принадлежавшую капитану «Хеерлике Нахт», одного из галеонов Голландской Вест-Индской компании, захваченного отцом. Стряхнув с заостренного кончика пера лишние чернила, чтобы они не испачкали священную страницу, и прикусив кончик языка, юноша с бесконечной тщательностью написал: «Одна склянка полуденной вахты, третий день сентября года 1667 нашего Господа Иисуса Христа. Положение 34 градуса 42 минуты юга и 20 градусов 5 минут востока. С топа мачты точно на севере видно африканское побережье». Не смея ничего добавить, испытывая облегчение от того, что не испортил страницу кляксами или помарками, он отложил перо и с гордостью посыпал свою запись песком. Хэл знал, что у него хороший почерк. «Хотя, может, и похуже, чем у отца», — подумал он, сравнивая.

Сэр Фрэнсис взял перо, которое использовал Хэл, и, наклонившись через плечо сына, добавил: «Незадолго до полудня юнга Генри Кортни ранен в недостойной драке». Потом рядом быстро нарисовал карикатуру на Хэла с раздувшимся ухом, которое торчит под углом, и с повязкой, похожей на женский бантик.

Хэл с трудом подавил неподобающий смех, но, когда посмотрел на отца, увидел в его зеленых глазах усмешку. Сэр Фрэнсис положил руку сыну на плечо — самый близкий к объятиям жест, какой он себе позволял, — сжал его и сказал:

— Нед Тайлер готов провести с тобой занятие по отделке и починке парусов. Не заставляй его ждать.

Было уже поздно, когда Хэл шел по верхней палубе, хотя еще и достаточно светло, чтобы легко пробираться между телами спящих моряков, свободных от вахты. В ночном небе было полно звезд, их изобилие поражало глаз северянина. Но сегодня Хэл не обращал на них внимания. Он так устал, что едва держался на ногах.

Аболи занял для него место на носу, под прикрытием передовой пушки, где не было ветра. Он уже расстелил набитый соломой тюфяк, и Хэл благодарно упал на него. Специальных кают для экипажа не было, и люди спали везде, где могли найти место. В теплые южные ночи все предпочитали верхнюю палубу тесной и душной нижней. Они лежали рядами, плечом к плечу, но близость такого количества дурно пахнущих людей была привычна Хэлу, и даже храп и фырканье не могли помешать ему уснуть. Он придвинулся к Аболи. Так он проводил все ночи на протяжении последних десяти лет; крупная фигура рядом внушала ему спокойствие и уверенность.

— Твой отец — великий вождь среди малых вождей, — прошептал Аболи. — Он воин и знает тайны неба и моря. Звезды — его дети.

— Я знаю: это все правда, — ответил Хэл на языке леса.

— Это он попросил меня сразиться с тобой сегодня, — признался Аболи.

Хэл приподнялся на локте и посмотрел на темную фигуру рядом с собой.

— Отец просил ранить меня? — недоверчиво переспросил он.

— Ты не такой, как другие парни. Если твоя жизнь сейчас трудна, то потом будет еще трудней. Ты избранный. Однажды ты примешь с плеч отца большой плащ с красным крестом. И должен быть достоин носить его.

Хэл снова опустился на тюфяк и взглянул на звезды.

— А если я не хочу этого?

— Он твой. И у тебя нет выбора. Один рыцарь-навигатор выбирает другого рыцаря себе в наследники. Так происходит уже четыреста лет. Единственный выход — смерть.

Хэл молчал так долго, что Аболи подумал, будто он уснул. Но потом Хэл прошептал:

— Откуда ты все это знаешь?

— От твоего отца.

— Ты тоже рыцарь ордена?

Аболи негромко рассмеялся.

— Моя кожа слишком темна, и мои боги чужие. Меня не могут избрать.

— Аболи, я боюсь.

— Все боятся. Но те из нас, в ком кровь воина, подавляют страх.

— Ты ведь никогда не оставишь меня, Аболи?

— Я буду с тобой столько, сколько буду тебе нужен.

— Теперь мне не так страшно.

Несколько часов спустя Аболи положил руку Хэлу на плечо и вырвал из глубокого сна без сновидений.

— Восемь склянок средней вахты, Гандвейн.

Он воспользовался прозвищем Хэла: на языке Аболи оно означает «кустарниковая крыса». Это не оскорбление: так Аболи с любовью прозвал четырехлетнего мальчика, которого поручили его заботам больше десяти лет назад.

Четыре часа утра. Рассветет через час. Хэл встал и, протирая глаза, направился к вонючему ведру в нужнике; здесь он облегчился. Потом, окончательно проснувшись, торопливо прошел по качающейся палубе, обходя спящих.

Кок уже развел огонь в выложенном кирпичом камбузе и дал Хэлу оловянную чашку супа и сухарь. Хэл был ужасно голоден; он проглотил жидкость, хотя она обжигала язык. Жуя сухарь, юноша ощущал, как на зубах хрустят долгоносики.

Пробираясь к грот-мачте, он увидел на полуюте огонек отцовской трубки и почувствовал запах табака, острый в сладком воздухе ночи. Хэл, не задерживаясь, начал подниматься по вантам, отмечая изменения в такелаже и новое положение парусов — все это произошло во время его сна.

Добравшись до «вороньего гнезда» и сменив там впередсмотрящего, он устроился и осмотрелся. Луны не было, и, если бы не звезды, тьма стояла бы кромешная. Хэл знал названия всех звезд, от могучего Сириуса до крошечной Минтаки в сверкающем Поясе Ориона. Указательные знаки в небе — азбука навигатора, и он заучил их названия вместе с алфавитом. Взгляд его невольно устремился к Регулу в созвездии Льва. Не самая яркая звезда зодиака, но это его личная звезда, и он испытывал удовольствие от того, что сегодня ночью она светит ему одному. Наступил самый счастливый час длинного дня — единственное время, когда Хэл может побыть в одиночестве на переполненном корабле, позволить своей душе устремиться к звездам и дать волю воображению.

Все его чувства обострились. Даже сквозь шум ветра и скрип такелажа он слышал голос отца и различал если не слова, то тон: внизу, на далекой палубе, рыцарь-навигатор негромко разговаривал с рулевым. Когда отец втягивал дым и трубка разгоралась красным светом, юноша видел орлиный нос сэра Фрэнсиса и его густые брови. Хэлу казалось, что отец никогда не спит.

Парень чувствовал йодистый запах моря, свежий аромат водорослей и соли. Обоняние у него настолько обострилось за месяцы, проведенные на чистом морском воздухе, что он ловил даже слабые запахи далекой земли, теплый дух пропеченной африканской почвы, похожий на аромат горячего сухаря на печи.

И тут появился другой запах, такой слабый, что Хэл решил, будто нос его подводит. Минуту спустя он снова уловил его — легкий душистый след на ветру. Хэл не узнал этот запах и поворачивал голову взад и вперед в поисках новых потоков.

Неожиданно запах возник снова, такой ароматный и пьянящий, что Хэл пошатнулся, как пропойца над кувшином бренди, и едва сдержал возбужденный крик. С усилием сжимая челюсти, одурманенный благоуханием, он перебрался через край «вороньего гнезда» и начал спускаться по вантам на палубу. Он бежал босиком так неслышно, что отец вздрогнул, когда Хэл коснулся его руки.

— Почему ты оставил пост?

— Я не мог окликнуть тебя сверху: они слишком близко. Могли тоже меня услышать.

— О чем ты болтаешь, парень? — Отец гневно вскочил. — Говори ясно.

— Отец, разве ты не чувствуешь?

Он настойчиво потряс руку отца.

— Что чувствую? — Отец достал трубку изо рта. — Что ты почуял?

— Пряности! — ответил Хэл. — Воздух пропах пряностями.

Нед Тайлер, Аболи и Хэл быстро двигались по палубе, будили моряков, предупреждали о необходимости тишины и направляли на боевые позиции. Никаких сигналов барабаном. Их возбуждение оказалось заразительным. Ожидание закончилось. Голландец где-то поблизости, с подветренной стороны в темноте. Теперь все ощущали запах сказочного груза.

Сэр Фрэнсис погасил свечу на нактоузе, так что на корабле не осталось огней, и передал боцманам ключи от оружейных ящиков. Их держат запертыми, пока не покажется добыча, из страха мятежа, который всегда таится в сознании каждого капитана. В обычное время только младшие офицеры вооружены абордажными саблями.

Поспешно раскрыли ящики и раздали оружие. Абордажные сабли из доброй шеффилдской стали, с простыми деревянными рукоятями и гардами в виде корзинок. Пики с древком в шесть футов из английского дуба, с тяжелыми восьмигранными железными наконечниками. Те люди из экипажа, которые не очень умели фехтовать, брали прочные копья или топоры, способные одним ударом разрубить человеку голову до плеч.

Мушкеты были в стойках в пороховой камере. Их вынесли наверх, и Хэл помогал пушкарям заряжать их горстями свинцовых пуль поверх пригоршни пороха. Неуклюжее, неточное оружие, эффективное при дальности не более двадцать-тридцать ярдов. После того как взведен курок и приложен горящий шнур, оружие выпускает облако дыма, а потом его нужно снова заряжать. На это уходит две-три жизненно важные минуты, и в это время мушкетер находится во власти врага.

Хэл предпочитал лук — знаменитый английский длинный лук, который косил французских рыцарей при Азенкуре. За то время, что требуется на перезарядку мушкета, он успеет выпустить дюжину стрел. Длинный лук способен на расстоянии в пятьдесят шагов точно послать стрелу в грудь противника и даже через нагрудник кирасы пронзить его до позвоночника. По обе стороны «вороньего гнезда» висели два колчана со стрелами, всегда готовые к употреблению.

Сэр Фрэнсис и офицеры надели полудоспехи, легкие кавалерийские кирасы и стальные шлемы. Доспехи, погнутые и побитые во многих схватках, заржавели от морской соли.

Вскоре корабль был готов к бою, экипаж вооружен. Однако орудийные порты были закрыты, и полукулеврины не выкачены. Большинство людей Нед и другие боцманы загнали вниз, остальным приказали лежать на палубе, укрываясь за шпангоутом. Ни один шнур не зажигали, чтобы огонь и дым не могли предупредить добычу об опасности. Однако у основания каждой мачты горели жаровни с углем, а из орудийных портов деревянными молотками, закутанными в тряпье, чтобы звуки ударов не были слышны, выбили клинья.

Аболи тихо пробрался в темноте к тому месту у подножия мачты, где стоял Хэл. Свою лысую голову чернокожий обернул алой тканью, конец которой свешивался ему на спину, за пояс засунул саблю. В руке он держал сверток разноцветного шелка.

— От твоего отца. — Он сунул сверток в руки Хэлу. — Ты знаешь, что с этим делать! — Он дернул Хэла за волосы. — Отец велел тебе оставаться на мачте, что бы ни случилось. Понял? — Он повернулся и торопливо вернулся на нос.

Хэл скорчил ему в спину недовольную гримасу, но послушно поднялся по вантам. Добравшись до топ-реи, он всмотрелся в темноту, но по-прежнему ничего не увидел. Даже аромат пряностей исчез. Хэл почувствовал тревогу: а что, если ему только показалось? «Нет, просто добыча ушла с ветра, — успокаивал он себя. — Сейчас она, вероятно, на траверзе».

Юноша прикрепил флаг, который дал ему Аболи, к сигнальному фалу, готовый развернуть его по приказу отца. Потом снял парусину с пороховой полки фальконета. Проверил натяжение тетивы, прежде чем поставить лук в стойку рядом со связками стрел длиной в ярд каждая. Теперь оставалось только ждать. Корабль под ним неестественно затих, даже склянки не отбивали время, только ветер негромко пел в парусах и скрипел такелаж.

День наступил с той внезапностью, к какой Хэл уже привык в этих африканских морях. Из умирающей ночи поднялась высокая яркая башня, сверкающая, как покрытая льдом горная вершина, — большой корабль под массой блестящих парусов, с такими высокими мачтами, что они словно срывали с неба последние бледные звезды.

— Вижу парус! — крикнул Хэл на палубу, так, чтобы его не услышали на незнакомом судне, которое от них отделяла лига темной воды. — Прямо по левому борту!

И тут же раздался голос отца:

— Топ-мачта! Поднять флаг!

Хэл потянул за сигнальный трос, и серебристый сверток взвился на вершину мачты. Там он развернулся, и юго-восточный ветер подхватил трехцветный флаг Голландской республики, оранжево-бело-голубой. Через мгновение на бизани и фок-мачте развернулись флаги и вымпелы, украшенные гербами Объединенной Вест-Индской компании. Флаги подлинные, всего лишь четыре месяца назад захваченные на «Хеерлике Нахт». Даже штандарт Совета Семнадцати настоящий. Вряд ли у капитана галеона было время узнать о захвате такого корабля и усомниться в верности незнакомой каравеллы.

Корабли сходились: даже в темноте сэр Фрэнсис правильно рассчитал курс перехвата. Не было необходимости его менять и тем самым встревожить голландского капитана. Но спустя несколько минут стало ясно, что «Леди Эдвина», несмотря на обросший корпус, движется быстрее, чем галеон. Вскоре она начнет перегонять голландца, а этого следовало избежать.

Сэр Фрэнсис разглядывал галеон в подзорную трубу; он сразу понял, почему этот корабль так медлителен и неловок: грот-мачта у него временная, да и на других мачтах и такелаже много повреждений. Должно быть, в восточном океане корабль попал в страшную бурю, и это объясняет его запоздалый приход к мысу Игольный. Сэр Фрэнсис понимал, что не может маневрировать, чтобы не обеспокоить голландца, но ему необходимо было оказаться за его кормой. К этому он подготовился: сделал знак плотнику, стоявшему у поручня, и тот вместе с помощником поднял большой парусный плавучий якорь и бросил его за корму. Якорь погрузился в воду и, как узда сильного жеребца, резко затормозил ход «Леди Эдвины». Сэр Фрэнсис снова оценил соотношение скоростей двух кораблей и удовлетворенно кивнул, потом осмотрелся: большинство людей прячутся на нижней палубе или лежат за шпангоутами, их невозможно разглядеть даже с топ-мачты галеона. Оружия не заметно, пушки притаились за закрытыми портами. Когда сэр Фрэнсис захватил эту каравеллу, она была голландским торговым судном, подвизавшимся на западном побережье Африки. Превращая его в каперский корабль, он старательно сохранял невинную наружность и обыденный вид. На палубе и на вантах видны только человек десять, и это нормально для медлительного купца.

Посмотрев на галеон, навигатор отметил, что на нем тоже подняли флаги республики и компании. С некоторым опозданием голландец ответил на приветствие.

— Он нас принял, — хмыкнул Нед, держа «Леди Эдвину» на курсе. — Ему понравился наш наряд.

— Возможно! — ответил сэр Фрэнсис. — Тем не менее он поднимает новые паруса.

У них на глазах на фоне утреннего неба развернулись брам-стеньга и бом-брам-стеньга галеона.

— Вот как! — воскликнул навигатор мгновение спустя. — Голландец меняет курс, уходя от нас. Осторожный парень.

— Зубы Сатаны! — себе под нос прошептал Нед, снова почувствовав запах пряностей. — Сладка, как девственница, и вдвойне прекрасна.

— Такого дорогого запаха ты еще не знал. — Сэр Фрэнсис говорил достаточно громко, чтобы его слышали все на палубе. — Пятьдесят гиней премии каждому, если вы готовы за них сразиться.

Пятьдесят гиней английский рабочий зарабатывал за десять лет труда, и все моряки зашевелились и заворчали, как охотничьи собаки на сворке.

Сэр Фрэнсис подошел к поручню полуюта и, подняв голову, обратился к матросам на вантах:

— Сделайте так, чтобы эти сырные головы поверили, что вы их братья. Приветствуйте их потеплей.

Люди завопили, имитируя радость, и стали размахивать шляпами, а «Леди Эдвина» тем временем заходила в корму галеону.

Катинка Ван де Вельде села и сердито зыркнула на Зельду, свою старую служанку.

— Зачем ты разбудила меня так рано? — капризно спросила она и отбросила назад золотистые пряди волос. Ее лицо, даже спросонок, было розовым и ангельски прекрасным. Глаза поразительного фиалкового цвета, как роскошные крылья тропической бабочки.

— Рядом с нами другой корабль. Еще один принадлежащий Компании. Первый после этой ужасной недели штормов. Я уж думала, что во всем мире не осталось ни одной христианской души, — оправдывалась Зельда. — Вы всегда жаловались на скуку. Это может вас немного развлечь.

Зельда была бледная и вялая. Щеки, некогда полные от хорошей жизни, гладкие и словно смазанные жиром, ввалились. Большой живот исчез и свисает пустыми складками почти до колен. Катинка видела это сквозь тонкую ткань ночной рубашки.

«Она выблевала весь жир и половину плоти», — подумала Катинка с отвращением. Зельда пролежала все время после ухода корабля от побережья Тринкомали, пока циклоны обрушивались на «Стандвастигейд» и безжалостно трепали его.

Катинка отбросила атласное покрывало и спустила длинные ноги с позолоченной койки. Каюта была специально украшена и меблирована, так, чтобы ей, дочери одного из всемогущих Зевентин — семнадцати директоров Компании, — было удобно. Все было в позолоте и бархате, повсюду шелковые подушки и серебряные сосуды. Напротив кровати висел портрет Катинки работы модного амстердамского художника Питера де Хоога — свадебный подарок ее любящего отца. Художник уловил сладострастный поворот ее головы и, должно быть, до дна исчерпал свои горшочки с красками, чтобы передать удивительный цвет ее глаз и их выражение, одновременно невинное и порочное.

— Не буди моего мужа, — предупредила девушка служанку, набрасывая на плечи шитый золотом плащ и затягивая на осиной талии драгоценный пояс. Зельда с видом заговорщицы опустила глаза. По настоянию Катинки губернатор спал в другой, гораздо менее роскошной, каюте, за дверью, которую Катинка всегда закрывала со своей стороны. Она объясняла это громким храпом мужа и тем, что страдает морской болезнью. На самом же деле, запертая на столько недель в четырех стенах, она скучала и не находила себе места, в ней бурлили молодая энергия и желания, которые этот жирный старик не мог удовлетворить.

Катинка взяла Зельду за руку и направилась в узкую галерею кормы. Это был закрытый балкон, украшенный тщательно вырезанными херувимами и ангелами; он выходил на кильватерный след корабля и был скрыт от сальных взглядов экипажа.

Утро было пронизано магией солнца, и, вдохнув полной грудью соленый морской воздух, Катинка почувствовала, как каждый нерв, каждая клеточка ее тела вибрируют от полноты жизни. Ветер срывал кремовые «перья» с гребней длинных голубых валов, играл ее золотыми локонами. Он шевелил шелк на ее груди и животе с нежностью пальцев любовника. Катинка потянулась и чувственно изогнула спину, как холеная золотистая кошка.

Она увидела другой корабль, гораздо меньше галеона, но изящных очертаний. Красивые флаги и вымпелы, развевающиеся на его мачтах, резко выделялись на фоне горы белых парусов. Корабль был так близко, что Катинка разглядела на реях несколько человеческих фигур. Люди приветственно махали руками, и она заметила, что среди них есть молодые, одетые только в короткие юбочки.

Она перегнулась через поручень и смотрела на каравеллу. Ее муж приказал экипажу, пока она находится на корабле, соблюдать строгие правила в одежде, поэтому фигуры на незнакомом корабле привлекли ее. Она сложила руки на груди, чувствуя, как набухли и затвердели соски. Ей нужен был мужчина. Она сгорает от желания заполучить его, любого, лишь бы он был молод, силен и желал ее. Мужчина вроде тех, кого она знавала в Амстердаме, пока отец не обнаружил ее пристрастие к подобным играм и не отправил в Голландскую Индию с мужем, который занимает высокое положение в Компании и перед которым открыты большие перспективы. Выбор отца пал на Петруса Якобуса Ван де Вельде, которого после женитьбы на Катинке заверили, что, как только в совете директоров Компании появится вакансия, он присоединится к пантеону Зевентин.

— Идемте внутрь, ливелинг, — потянула ее за рукав Зельда. — Эти нахалы глазеют на вас.

Катинка вырвалась от Зельды, но служанка была права. На корабле обнаружили женщину. Даже на таком расстоянии возбуждение моряков было почти ощутимым. Их движения стали лихорадочными, а один на самом носу ухватил себя за промежность обеими руками и принялся делать ритмичные непристойные жесты.

— Отвратительно! Идемте внутрь! — настаивала Зельда. — Губернатор взбесится от поведения этого скота.

— Пусть бесится от того, что не может действовать так же ловко, — с ангельским выражением ответила Катинка. Она плотнее сжала бедра, чтобы насладиться внезапным ощущением влажности между ног. Каравелла теперь была гораздо ближе, и Катинка видела — то, что предлагает ей моряк, не вмещается в его ладони и выходит далеко наружу. Кончиком розового языка она облизнула губы.

— Пожалуйста, хозяйка.

— Немного погодя, — сказала Катинка. — Ты была права, Зельда: это меня развлекает.

Она подняла белую руку и помахала другому кораблю. Мужчины мгновенно удвоили свои усилия, привлекая ее внимание.

— Это так неприлично, — стонала Зельда.

— Зато забавно. Мы ведь никогда больше не встретим этих тварей, а быть всегда приличной ужасно скучно.

Она сильней наклонилась над поручнем, позволив платью открыть грудь.

В это мгновение в дверь со стороны каюты мужа громко постучали. Без дальнейших уговоров Катинка вернулась к себе, подбежала к кровати и бросилась на нее. До подбородка натянула атласное покрывало и лишь тогда кивнула Зельде, которая отодвинула запор и сделала неловкий реверанс ворвавшемуся губернатору.

— Дорогая, ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы встать? Капитан прислал сообщение. Он хочет, чтобы мы оделись и вышли. В море незнакомый корабль, и он ведет себя подозрительно.

Катинка едва сдержала улыбку, вспоминая подозрительное поведение незнакомого моряка. Она придала лицу мужественное, но жалкое выражение.

— Голова раскалывается, и живот болит.

— Бедняжка.

Петрус Ван де Вельде, только что назначенный губернатором мыса Доброй Надежды, склонился к ней. Даже в такое прохладное утро его отвислые щеки были потными, и от него несло вчерашним ужином — яванской рыбой под соусом карри с чесноком и ромом.

На этот раз у Катинки действительно забурлило в животе, но она послушно подставила щеку.

— Если капитан приказывает, — прошептала она, — я найду силы встать.

Зельда кинулась к кровати и помогла хозяйке сесть, потом подняла ее на ноги и, обняв за талию, отвела к маленькой китайской ширме в углу каюты. Сидевший на скамье напротив ширмы муж различал только смутные проблески белой кожи из-под розовых панталон, хотя и изогнул шею, пытаясь увидеть больше.

— Сколько еще продлится это ужасное плавание? — жалобно спросила Катинка.

— Капитан заверяет, что, если попутный ветер продержится, через десять дней мы бросим якорь в Столовом заливе.

— Боже, дай мне силы дожить до этого!

— Капитан приглашает нас сегодня пообедать с ним и его офицерами, — сказал губернатор. — Жаль, но я извещу его, что ты больна.

Из-за ширмы показались голова и плечи Катинки.

— Ничего такого ты не сделаешь! — выпалила она. Ее груди, круглые, белые и гладкие, дрожали от возбуждения.

Один из офицеров очень интересовал ее. Полковник Корнелиус Шредер, который, как и ее муж, плыл, чтобы принять назначение на мысе Доброй Надежды. Он будет военным командиром поселения, где губернатором станет Петрус Ван де Вельде. У полковника были заостренные усы и модная вандейковская бородка, и всякий раз, как Катинка выходила на палубу, он изящно кланялся ей. Ноги у него были сильными, а темные глаза — яркими, как у орла, и от его взора у нее мурашки бежали по спине. Она видела в этих глазах нечто большее, чем уважение к ее положению, и Корнелиус всякий раз благодарно отвечал ей, когда она бросала на него взгляды из-под длинных ресниц.

Когда они доберутся до мыса, полковник станет подчиненным ее мужа.

И ее подчиненным… она не сомневалась, что он сумеет скрасить ей однообразное существование в заброшенном уголке на краю света, который на следующие три года должен стать ее домом.

— Я хочу сказать, — сразу сменила Катинка тон, — невежливо отвергать приглашение капитана, верно?

— Но твое здоровье важнее, — возразил губернатор.

— Я найду силы.

Зельда одну за другой надела на девушку через голову пять нижних юбок, украшенных лентами.

Катинка вышла из-за ширмы и подняла руки, и Зельда надела на нее поверх юбок голубое шелковое платье. Потом наклонилась и старательно подобрала платье с одной стороны, выставив из-под подола нижние юбки и стройные лодыжки, затянутые в белые шелковые чулки. Это была самая последняя мода. Губернатор зачарованно наблюдал за ней. «Если бы другие части твоего тела были бы такими же большими и торчащими, как глаза», — насмешливо подумала Катинка, поворачиваясь к зеркалу и разглядывая себя в нем.

Неожиданно она громко вскрикнула и схватилась за грудь: прямо под ними с палубы донесся оглушительный грохот. Губернатор закричал так же громко и бросился со скамьи на восточные ковры, покрывавшие пол в каюте.

Сэр Фрэнсис прочел через подзорную трубу название корабля на позолоченном транце.

— «Стандвастигейд». «Решительный». — Он опустил трубу и хмыкнул. — Что ж, скоро мы проверим, как он соответствует этому имени.

При этих его словах с верхней палубы галеона вырвался длинный клуб дыма, а несколько секунд спустя ветер донес звук орудийного выстрела. В полукабельтове перед носом каравеллы тяжелое ядро ушло в воду, подняв высокий белый фонтан. Послышался настойчивый рокот барабанов; открылись порты, и из них высунулись длинные стволы.

— Странно, что он так долго ждал, прежде чем дать предупредительный выстрел, — протянул сэр Фрэнсис. Он сложил трубу и посмотрел на паруса. — Надевайте шлем, мастер Нед, и проведите нас ему за корму.

Чужие флаги позволили выиграть достаточно времени, чтобы укрыться от сокрушительного бортового залпа галеона.

Сэр Фрэнсис повернулся к плотнику, стоявшему у кормового поручня с абордажным топором наготове.

— Освободить корабль! — приказал он.

Плотник поднял топор над головой и опустил. Лезвие с треском врезалось в древесину поручня, трос плавучего якоря лопнул с громким хлопком бича. «Леди Эдвина» рванулась вперед, но когда Нед взялся за руль, тут же выпрямила ход.

Подбежал слуга сэра Фрэнсиса Оливер с красным плащом и шляпой с перьями. Сэр Фрэнсис быстро набросил их и крикнул на топ-рею:

— Спустить флаги республики и вывесить английские!

При виде английского флага, развернувшегося на ветру, экипаж приветственно взревел.

Моряки, как муравьи из разрушенного муравейника, высыпали на верхнюю палубу и выстроились вдоль шпангоута, вызывающими фразами угрожая большому кораблю. На палубах голландца поднялась лихорадочная суматоха.

Пушки в портах галеона поворачивались, но не могли стрелять в каравеллу из-за высокого кормового подзора голландца.

Рваный залп накрыл сужающуюся щель между кораблями, но большая часть ядер пролетела в ста ярдах от корпуса каравеллы или просвистела над мачтами. Хэл присел: порыв ветра сорвал шапку с его головы и унес куда-то. В парусе в шести футах над юношей чудесным образом появилась аккуратная круглая дыра. Он смахнул с лица длинные волосы и посмотрел вниз, на галеон.

Небольшая группа голландских офицеров на юте находилась в смятении. Некоторые были в одних рубашках, один торопливо заправлял в панталоны ночную сорочку, спускаясь по трапу.

Внимание Хэла привлек высокий мужчина в стальном шлеме с вандейковской бородкой, собравший на полуюте группу мушкетеров. На плече у него был вышитый золотом плащ полковника, и судя по тому, как уверенно он отдавал приказы и как охотно ему подчинялись, этот человек мог оказаться опасным врагом.

По его приказу солдаты побежали на корму, таща «убийцу» — маленькую пушку, специально предназначенную для борьбы с теми, кто идет на абордаж. В кормовом шпангоуте голландца были особые щели, куда можно выставить ствол такого «убийцы», что позволяло переносить смертоносное орудие и целиться в палубы вражеского корабля, идущего рядом. При захвате «Хеерлике Нахт» Хэл видел, какое опустошение может произвести такой «убийца» на близком расстоянии. Он представлял собой более серьезную угрозу, чем вся артиллерия галеона.

Хэл повернул свой фальконет и подул на запальный шнур в руке.

Чтобы попасть на корму, мушкетерам придется по лестнице добраться с юта на полуют. Пространство между кораблями быстро сокращалось, и Хэл прицелился в верх лестницы. Голландский полковник с саблей в руке бежал первым, его позолоченный шлем блестел на солнце. Хэл позволил ему подняться и ждал, когда начнут взбираться его люди.

Первый мушкетер одолел лестницу и, споткнувшись, растянулся на палубе, выронив при этом мушкет. Остальные толпились за ним, не в состоянии продвигаться, пока первый не придет в себя и не встанет. Хэл через грубый прицел фальконета смотрел на эту кучку людей. Он поднес горящий шнур к пороховой полке и, пока порох горел, старательно прицелился. Фальконет взревел и подпрыгнул, и, когда дым рассеялся, Хэл увидел, что пять или шесть мушкетеров упали, трое разорваны выстрелом на куски, остальные корчатся, покрывая палубу кровью.

При виде этой картины у Хэла от потрясения перехватило дыхание. Он еще никогда не убивал человека, и его затошнило. Это совсем не то, что разнести бочку для воды. Хэлу показалось, что сейчас его вырвет.

Голландский полковник на корме уставился на него. Он поднял шпагу и указал на Хэла. Что-то крикнул, но ветер и пушечная пальба заглушили его голос. Однако Хэл понял, что нажил смертельного врага.

Это привело его в чувство. Времени перезарядить фальконет не было, он свою работу сделал. Хэл знал, что единственным выстрелом спас жизни многим товарищам. Он остановил голландских мушкетеров, прежде чем те смогли уничтожить идущих на абордаж. Он понимал, что должен гордиться собой, но не испытывал ничего подобного. И боялся голландского полковника.

Теперь Хэл взялся за лук. Чтобы поднять его, пришлось встать. Первую стрелу он нацелил в полковника, изо всех сил натянув тетиву. Голландец больше не смотрел на него: он посылал уцелевших солдат из своего отряда на корму. Стоя спиной к Хэлу.

Юноша чуть задержал стрелу, делая поправку на ветер и движение корабля, выпустил — и наблюдал, как та летит, вращаясь, когда порыв подхватил ее. На мгновение Хэлу показалось, что стрела попадет в широкую спину полковника, но ветер все же отнес ее в сторону. Она просвистела на расстоянии ладони, воткнулась в древесину и задрожала. Голландец взглянул на Хэла, презрительно скривив губы под усами. Не пытаясь укрыться, он снова повернулся к своим людям.

Юноша лихорадочно потянулся за второй стрелой, но в это мгновение корабли столкнулись, и его едва не выбросило через край «вороньего гнезда».

Послышался резкий скрежещущий звук, бревна раскалывались, от удара разлетелись окна в кормовой галерее галеона. Посмотрев вниз, Хэл увидел на носу Аболи: черный гигант раскрутил над головой абордажный крюк, бросил его вперед, следом, разматываясь, потянулся трос.

Железный крюк заскользил по палубе юта, но Аболи дернул его назад, и он прочно зацепился за ахтерштевень. Один из голландских моряков подбежал и поднял топор, собираясь перерубить трос. Хэл натянул тетиву так, что оперение коснулось его губ, и выпустил вторую стрелу. На этот раз он точно оценил направление и силу ветра, и стрела вонзилась в горло моряка. Тот выронил топор, вцепился в древко и упал.

Аболи схватил другой крюк и швырнул на корму галеона. Остальные боцманы набросили еще с десяток крюков. Через несколько мгновений корабли связала прочная паутина манильских канатов; их было слишком много, чтобы защитники галеона могли их перерубить, хотя они и толпились у борта с топорами и саблями.

«Леди Эдвина» еще не использовала свои кулеврины. Сэр Фрэнсис приберегал залп на случай крайней необходимости. Ядра не смогут причинить большой ущерб прочному корпусу корабля, да и серьезное повреждение приза не входило в интересы сэра Фрэнсиса. Но теперь, когда корабли сцепились, момент настал.

— Пушкари! — Сэр Фрэнсис взмахнул саблей над головой, привлекая внимание.

Все стояли на местах, держа в руках дымящиеся шнуры, и смотрели на него.

— Огонь! — крикнул он и резко опустил саблю.

Линия кулеврин загремела единым адским хором. Жерла пушек почти прижимались к корме галеона, и позолоченная резьба разлетелась в облаке белых щепок и осколков стекла из разбитых окон.

Это был сигнал: приказ нельзя было расслышать в этом реве, жест разглядеть в густом дыму, окутавшем скрепленные корабли. Раздались воинственные крики, и экипаж «Леди Эдвины» устремился на галеон.

Моряки ворвались на кормовую галерею, как ласки в гнездо кроликов. Вскарабкались на корму с проворством обезьян и перебирались через ахтерштевень, закрытые от пушкарей голландца клубами дыма. Другие пробегали по реям «Леди Эдвины» и прыгали на палубу галеона. «Фрэнки и святой Георгий!» — доносились до Хэла на верх мачты их возгласы. Он отметил, что обороняющимся удалось сделать всего три или четыре выстрела, и голландские мушкетеры были сметены. Англичане без сопротивления поднимались на полуют галеона. Хэл видел, как его отец, двигаясь с ловкостью и проворством молодого человека, перебрался на голландский корабль.

Аболи наклонился, помогая ему, и они пошли рядом: высокий негр в алом тюрбане и рыцарь в шляпе с перьями, в развевающемся плаще и побитой кирасе.

— Фрэнки и святой Георгий! — взревели моряки, заметив своего капитана в гуще схватки, и двинулись за ним, угощая всех на юте звенящей сталью.

Голландский полковник попытался собрать своих отступающих людей, но те, обескураженные, торопливо спускались по лестницам на полуют. Аболи и сэр Фрэнсис бросились за ними, а сзади, как стая голодных псов, учуявших лису, бежали их моряки.

Но здесь они встретили отчаянное сопротивление. Капитан галеона построил своих людей на палубе у грот-мачты, и теперь голландские мушкетеры дали залп с близкого расстояния и с обнаженными саблями накинулись на людей с «Леди Эдвины». Палуба галеона была заполнена сражающимися.

Хотя Хэл перезарядил фальконет, стрелять он не мог. Друзья и враги так перемешались, что ему оставалось только беспомощно смотреть, как схватка перемещается взад и вперед по палубе.

Через несколько минут стало очевидно, что экипаж «Леди Эдвины» — в меньшинстве. На каравелле у сэра Фрэнсиса не оставалось резервов, кроме Хэла. Капитан задействовал всех своих людей, рассчитывая на внезапность и успех первого натиска. Двадцать четыре бойца находились в нескольких лигах отсюда на двух полубаркасах и не могли принять участие в бою. Они сейчас были очень нужны, но Хэл, оглядывая море в поисках маленьких разведывательных кораблей, видел, что те еще далеко. Оба полубаркаса поставили главные паруса, но против юго-восточного ветра и мощного течения двигались очень медленно. Сражение кончится раньше, чем они подойдут и смогут вмешаться.

Хэл взглянул на палубу галеона и с ужасом понял, что битва развивается не в их пользу. Отец и Аболи были прижаты к мачте. Контратаку возглавил голландский полковник, он ревел, как раненый бык, и вдохновлял своим примером матросов.

От задних рядов абордажного отряда отделилась небольшая группа; эти моряки с «Леди Эдвины» вообще старались держаться подальше от боя. Их возглавлял Сэм Боуэлз, проныра и доносчик, главный талант которого заключался в хорошо подвешенном языке и умении постоянно побуждать моряков проявлять недовольство и жаловаться.

Сэм Боуэлз побежал на корму галеона, перебрался на палубу «Леди Эдвины», и еще четверо последовали его примеру.

Сцепленные суда тяжело покачивались на ветру, соединявшие их абордажные тросы были натянуты. В панике и ужасе пятеро дезертиров топорами и саблями принялись рубить их. Громкие хлопки разрывавшихся тросов донеслись к Хэлу на верх мачты.

— Прекратите! — потребовал он, но ни один человек не поднял голову и не прекратил своих предательских действий. — Отец! — закричал Хэл на палубу второго корабля. — Ты застрянешь! Возвращайся! Возвращайся!

Но его голос не был слышен сквозь ветер и шум битвы.

Отец сражался с тремя голландцами, и это поглощало все его внимание. Хэл видел, как он парировал удар и нанес ответный сверкающим клинком. Один из его противников отшатнулся, зажав раненую руку; его рукав сразу покраснел.

В этот момент лопнул последний абордажный трос, и «Леди Эдвина» освободилась. Ее нос повернулся, паруса наполнились, и она начала отходить от галеона, который с провисшими парусами неловко двинулся задним ходом.

Хэл принялся спускаться по вантам так быстро, что у него обожгло ладони. Он ударился о доски с такой силой, что лязгнули зубы, и покатился по палубе, но мгновенно вскочил и в отчаянии огляделся. Галеон был уже на расстоянии в кабельтов, и ветер относил звуки битвы. Хэл посмотрел на свою корму и увидел, как Сэм Боуэлз устремился к штурвалу.

На шпигате лежал моряк, сраженный выстрелом из голландского «убийцы». Рядом с ним — заряженный мушкет, горящий фитиль трещит. Хэл схватил его и побежал вперед, перегоняя Боуэлза.

Штурвала он достиг на десять шагов раньше дезертира и повернулся, прижав ствол к животу Боуэлза.

— Назад, трусливая свинья! Или я выплесну на палубу твои кишки, предатель!

Сэм попятился, как и остальные четверо; их бледные лица по-прежнему выражали страх перед битвой.

— Вы не можете бросить товарищей! Мы возвращаемся! — заявил Хэл. Глаза его горели диким гневом, он боялся за отца и Аболи. Юноша махнул мушкетом, и дым от горящего фитиля окутал его голову. Указательный палец лежал на спусковом крючке. Поглядев Хэлу в глаза, дезертиры не усомнились в его намерениях и отступили еще дальше.

Хэл схватил штурвал и повернул его. Корабль дрогнул под его ногами, начиная подчиняться. Парень посмотрел на галеон, и у него екнуло сердце. Он понял, что не сможет вести «Леди Эдвину» против ветра с таким набором парусов: каравелла продолжала уходить от того места, где отец и Аболи сражались за свою жизнь. Боуэлз и его банда поняли затруднение Хэла.

— Никто не возвращается, и с этим ты ничего не сможешь сделать, молодой Генри, — торжествующе прохрипел Сэм. — Чтобы вернуться к папочке, тебе нужны другие паруса, а никто из нас не станет ради тебя тянуть канаты. Верно, парни? Ты в ловушке!

Хэл беспомощно огляделся. Неожиданно он решительно стиснул челюсти. Сэм заметил это и проследил за его взглядом. На его лице появился ужас: всего в полулиге впереди находился полубаркас, на котором толпились вооруженные моряки.

— Хватайте его, парни! — крикнул он товарищам. — У него только один выстрел в мушкете, и тогда он наш!

— Один выстрел и клинок! — ответил Хэл и схватился за рукоять абордажной сабли у себя на поясе. — Клянусь зубами Господа, я прихвачу с собой половину вас!

— А ну дружно! — науськивал дезертиров Сэм. — Он не успеет достать саблю из ножен.

— Да! Да! — откликнулся Хэл. — Идите. Прошу вас, дайте мне возможность взглянуть на вашу трусливую требуху!

Все знали, как дерется этот дикий кот, видели его схватку с Аболи, и никому не хотелось оказаться его противником. Предатели ворчали, переступали с ноги на ногу, хватались за оружие и отводили взгляд.

— Иди ко мне, Сэм Боуэлз! — призывал Хэл. — На палубе голландца ты был очень резвым. Посмотрим, насколько резвым ты будешь сейчас.

Сэм собрался с решимостью и мрачно и целеустремленно двинулся вперед, но Хэл чуть повел стволом мушкета, целясь ему в живот, и Боуэлз торопливо отпрянул и начал толкать вперед других.

— Хватайте его, парни! — хрипел он. Хэл повернул ствол ко второму, тот вырвался из рук Сэма и спрятался за спиной товарища.

Теперь полубаркас был так близко, что с него стали слышны крики моряков. На лице Сэма появилось отчаяние. Неожиданно он повернулся и побежал. Как испуганный кролик, бросился по лестнице на нижнюю палубу, и через мгновение остальные в панике устремились за ним.

Хэл бросил мушкет и обеими руками ухватился за штурвал. Он смотрел вперед, на ныряющий нос, старательно ловя момент, потом всей своей тяжестью навалился на рычаг и развернул корабль носом к ветру.

«Леди Эдвина» легла в дрейф. Полубаркас был совсем рядом, и Хэл разглядел на его носу Большого Дэниела Фишера, одного из лучших боцманов отца. Большой Дэниел воспользовался возможностью и подвел свое маленькое судно к борту большого. Моряки ухватились за абордажные тросы, перерубленные Сэмом и его приятелями, и поднялись на палубу каравеллы.

— Дэниел! — крикнул ему Хэл. — Я изменю. Будьте готовы на реях! Мы возвращаемся в бой!

Дэниел улыбнулся, показав неровные, обломанные, как у акулы, зубы, и повел своих людей к брасам рей. Готовя опасный маневр, Хэл возбужденно думал: «Двенадцать человек, свежих и рвущихся в бой». Ему предстояло развернуть по ветру не нос, а корму корабля. Если он ошибется, судно лишится мачт. Но если все получится, он сбережет несколько критически важных минут, раньше добравшись до галеона.

Хэл резко крутанул штурвал в подветренную сторону, но корабль отчаянно сопротивлялся, ловя ветер, и грозил пройти фордевиндом. Дэниел уваливал реи под ветер, чтобы они приняли удар на себя. Паруса с грохотом наполнились, и корабль неожиданно пошел другим галсом, разрезая ветер и возвращаясь в битву.

Дэниел торжествующе закричал и подбросил шапку, и все подхватили его крик: смелый маневр был проделан храбро и искусно. Хэл едва бросил взгляд на остальных: он сосредоточился на том, чтобы держать «Леди Эдвину» круто к ветру, стремясь к лежащему в дрейфе голландцу. На борту галеона все еще, должно быть, шел бой, потому что юноша слышал возгласы и изредка выстрелы из мушкетов. И тут с подветренной стороны мелькнуло что-то белое, и Хэл увидел главный парус второго полубаркаса, экипаж которого дико размахивал руками, привлекая его внимание. «Еще дюжина бойцов присоединится к капитану, — подумал он. — Стоит ли задерживаться, чтобы подобрать их? Еще двенадцать острых сабель? Он заставил „Леди Эдвину“ дать задний ход и направил ее прямо к маленькому кораблю.

Дэниел уже держал наготове трос. Через несколько мгновений полубаркас выгрузил экипаж и двигался на буксире за каравеллой.

— Дэниел! — попросил Хэл. — Пусть все молчат. Не нужно предупреждать сырные головы о том, что мы идем!

— Верно, мастер Хэл! Мы преподнесем им небольшой сюрприз. Закрыть люки нижней палубы! У нас в трюме груз трэсов и предателей. Держать их взаперти, пока сэр Фрэнсис ими не займется.

«Леди Эдвина» неслышно приближалась к галеону. Вероятно, голландцы были слишком заняты, чтобы заметить ее появление: ни одна голова не показалась из-за фальшборта, когда корабли со скрежетом соприкоснулись. Дэниел и его команда перебросили крюки через поручни галеона и сразу по тросам на руках начали перебираться на палубу вражеского корабля.

Хэл в один миг жестко закрепил штурвал, потом пробежал по палубе и ухватился за натянутый трос. Он следовал за Большим Дэниелом и остановился, добравшись до поручня галеона. Держась одной рукой за трос, обеими ногами упираясь в борт корабля, он извлек саблю, зажал ее в зубах. И всего на несколько секунд позже Дэниела перебрался через поручень.

Он оказался в переднем ряду новой абордажной группы. Стоя рядом с Дэниелом и держа в правой руке саблю, Хэл потратил несколько мгновений, чтобы осмотреть палубу. Схватка почти закончилась. Они прибыли к самому ее концу: моряки с «Леди Эдвины» были со всех сторон окружены небольшими группами и сражались за свою жизнь. Половина их лежала на палубе, некоторые определенно были мертвы. С желоба-шпигата Хэлу улыбалась отрубленная голова; она покачивалась в желобе взад и вперед в луже собственной крови. Хэл с ужасом узнал кока с «Леди Эдвины».

Раненые бились и катались по палубе, скользкой от их крови. Некоторые сидели усталые, обезоруженные, упав духом; бросив оружие, они поднимали руки и просили о пощаде.

Сражались еще немногие. Сэр Фрэнсис и Аболи у грот-мачты были окружены и отражали удары вопящих голландцев. Если не считать пореза на левой руке, отец казался невредимым: вероятно, от серьезных ран его спасла стальная кираса, и сражался он с обычным мужеством. Рядом с ним бился огромный, страшный Аболи. Увидев на палубе Хэла, он издал воинственный крик на языке своего племени.

С единственной мыслью помочь им Хэл бросился вперед.

— За Фрэнки и святого Георгия! — отчаянно закричал он, и Большой Дэниел подхватил его крик и побежал слева от него. За ними ринулись люди с полубаркасов, они кричали как стая безумцев, вырвавшихся из сумасшедшего дома.

Голландцы тоже очень устали, два десятка их лежали, а те, что продолжали сражаться, почти все были ранены. Они увидели за собой новый отряд кровожадных англичан, устремившихся на них. Неожиданность была полной. Потрясение и отчаяние отразились на всех усталых потных лицах. Большинство отбросили оружие и, как всякий побежденный экипаж, устремились на нижнюю палубу.

Лишь несколько самых смелых попытались отразить новое нападение; это были те, кто окружал голландского полковника. Но крики абордажной группы Хэла воодушевили их усталых окровавленных товарищей, и они с новыми силами бросились в бой. Голландцев окружили.

Даже в смятении и суматохе боя полковник Шредер узнал Хэла и повернулся к нему, нацелившись тыльной стороной сабли нанести удар по голове. Усы его встопорщились, как у льва, оружие пело в руке. Удивительно, но он был совершенно невредим и так же свеж и силен, как те, кого привел Хэл. Хэл отбил удар поворотом запястья и попытался нанести контрудар.

Чтобы отразить атаку Хэла, полковник повернулся спиной к Аболи, и это было очень неосмотрительно. Он отбил удар Хэла и переместил вес тела, собираясь нанести ответный, и в это мгновение на него сзади напал Аболи. Хэлу на мгновение показалось, что Аболи проткнет противника насквозь, но он недооценил своего друга: Аболи, как и любой человек на борту, знал, что такое выкуп: мертвый офицер врага — всего лишь гниющая плоть, которую бросят за борт акулам, неотступно следующим за кораблем, а вот пленник стоит собственного веса в золотых гульденах.

Аболи изменил хватку и стальной гардой сабли ударил полковника по голове. Глаза голландца распахнулись от неожиданности, ноги подогнулись, и он рухнул на палубу.

С падением полковника прекратилось и последнее сопротивление на галеоне. Голландцы бросали оружие, а те из экипажа «Леди Эдвины», кто сдался, вскочили, забыв о ранах и усталости. Они хватали брошенное оружие и, обратив его против побежденных голландцев, погнали их вперед со сложенными за головой руками, растрепанных и жалких.

Аболи схватил Хэла в медвежьи объятия.

— Когда вы с Сэмом Боуэлзом начали отходить, я решил, что больше тебя не увижу, — тяжело дыша, сказал он.

Сэр Фрэнсис пробрался к сыну сквозь толпу приветствовавших его моряков.

— Ты оставил свой пост на топ-мачте!

Он сердито посмотрел на Хэла, перевязывая разрез на руке куском ткани и стискивая от боли зубы.

— Отец, — запинаясь, начал Хэл. — Я подумал…

— На этот раз ты подумал правильно!

Мрачное выражение исчезло с лица сэра Фрэнсиса, глаза его сверкнули.

— Мы еще сделаем из тебя настоящего воина, если будешь помнить о том, что нужно высоко держать острие при ответном ударе. Эта большая сырная голова, — он носком сапога ткнул лежащего полковника, — уже готов был разрубить тебя, когда Аболи ударил его по башке. — Сэр Фрэнсис сунул саблю в ножны. — Корабль еще не захвачен. На нижних палубах и в трюме полно голландцев. Нужно их выгнать оттуда. Держись возле меня и Аболи!

— Отец, ты ранен! — возразил Хэл.

— И был бы ранен гораздо серьезнее, если бы ты явился минутой позже.

— Позволь заняться твоей раной.

— Я знаю, чему научил тебя Аболи. Неужели ты станешь мочиться на родного отца? — Он рассмеялся и хлопнул Хэла по плечу. — Может, чуть позже я доставлю тебе такое удовольствие. — Он повернулся и крикнул через палубу: — Большой Дэниел, возьми своих людей и выгони сырные головы, что прячутся внизу. Мастер Джон, приставь караул к трюмам. Позаботься, чтобы ничего не разграбили. Справедливая доля всем! Мастер Нед, встань к штурвалу и держи корабль по ветру, пока он не изорвал все паруса.

Потом крикнул остальным:

— Я горжусь вами, мошенники! Молодцы! Каждый вернется домой с пятьюдесятью золотыми в кармане. Но плимутские шлюхи никогда не будут любить вас так, как я!

Моряки восторженно закричали, почти в истерике после спада напряжения, когда ушла боязнь поражения и смерти.

— Пошли!

Сэр Фрэнсис кивнул Аболи и направился вниз по лестнице на корму, к каютам офицеров и пассажиров.

Хэл побежал следом, и Аболи через плечо бросил ему:

— Будь осторожен. Внизу есть те, кто с радостью вонзит тебе кортик в спину.

Хэл знал, куда идет отец и что станет его первой заботой. Сэр Фрэнсис хотел захватить карты голландского капитана, судовой журнал и путевые лоции. Для него они ценнее ароматного груза, драгоценных металлов и камней, которые могут быть на борту. С документами в руках у него будет ключ ко всем голландским владениям и портам в Индийском океане. Он прочтет маршрутные указания конвоев с пряностями и описи грузов. Для него они ценнее десяти тысяч фунтов золотом.

Сэр Фрэнсис слетел по лестнице и попробовал первую дверь внизу. Она была заперта изнутри. Он отошел и надавил с размаху. Дверь распахнулась и повисла на петлях.

За столом сидел капитан галеона, без парика и в пропотевшей одежде. Он в отчаянии поднял голову, из пореза на подбородке на шелковую рубашку с модными широкими зелеными рукавами капала кровь.

При виде сэра Фрэнсиса он прервал свое занятие — он заталкивал книги в мешок с привязанным к нему грузом, — схватил мешок и бросился к кормовому окну. Оконный переплет и стекла вылетели после залпа кулеврин «Леди Эдвины», проем зиял, и под ним бились волны. Голландский капитан поднял мешок, чтобы бросить его в окно, но сэр Фрэнсис перехватил его правую руку и отшвырнул капитана на койку. Аболи схватил мешок, и сэр Фрэнсис вежливо поклонился.

— Вы говорите по-английски? — спросил он.

— Никакого английского, — рявкнул капитан, и сэр Фрэнсис спокойно перешел на голландский. Рыцарь-навигатор ордена, он говорил на языках большинства мореходных наций — французском, испанском, португальском — так же свободно, как на голландском.

— Вы мой пленник, минхеер. Как ваше имя?

— Тимбергер, капитан первого класса на службе Объединенной Вест-Индской компании, а вы, минхеер, пират, — ответил капитан.

— Вы ошибаетесь, сэр! У меня каперское свидетельство его величества короля Карла Второго. Ваш корабль — военный трофей.

— Вы вывесили ложные цвета, — выдвинул обвинение капитан.

Сэр Фрэнсис мрачно улыбнулся.

— Законная военная хитрость. — Он пренебрежительно махнул рукой и продолжал: — Вы храбрый человек, минхеер, но борьба окончена. Как только поручитесь за свое поведение, с вами будут обращаться как с почетным гостем. А как только за вас выплатят выкуп, вы получите свободу.

Капитан шелковым рукавом вытер кровь и пот с лица, на котором читались усталость и покорность судьбе. Он встал и протянул сэру Фрэнсису свою шпагу рукоятью вперед.

— Даю слово. Я не буду пытаться сбежать.

— И не будете подбивать своих людей к восстанию? — подсказал сэр Фрэнсис.

Капитан мрачно кивнул.

— Согласен.

— Мне понадобится ваша каюта, минхеер, но я подберу вам удобную квартиру в другом месте.

И сэр Фрэнсис занялся мешком, вывалив его содержимое на стол.

Хэл знал, что отныне отец будет занят только чтением. Аболи станет охранять вход в каюту. Негр кивнул — валяйте! — и Хэл выскользнул из каюты. Отец даже не заметил.

С саблей в руке Хэл осторожно двинулся по узкому коридору. С палуб доносились крики: это моряки с «Леди Эдвины» разыскивали побежденных голландцев и гнали их на открытую палубу. Здесь, внизу, было тихо и пусто. Первая дверь, которую он попробовал открыть, оказалась заперта. Он поколебался, затем последовал примеру отца. Дверь устояла перед первым натиском, но он попятился и ударил снова. На сей раз она распахнулась, и он влетел в каюту, потерял равновесие и заскользил по роскошному восточному ковру, застилавшему пол. И растянулся на огромной кровати, которая занимала словно половину каюты.

Сев и разглядывая окружающее великолепие, он почувствовал аромат более головокружительный, чем запах пряностей. Запах изнеженной женщины: не просто драгоценных масел и цветов, материалов искусных парфюмеров, но и более тонкие запахи кожи, волос и здорового молодого женского тела. Запах такой утонченный, такой волнующий, что, когда Хэл встал, то почувствовал, что ноги у него подкашиваются. Он с восторгом впивал этот запах. Никогда еще он не встречал такого великолепия.

С саблей в руке он осмотрел каюту, лишь краем глаза замечая роскошные гобелены, серебряные вазы со сластями и сушеными фруктами и флаконы с сухими духами. Туалетный столик у кормового форштевня был уставлен бутылочками граненого стекла и флакончиками с серебряными притертыми пробками. Он подошел к столику. Рядом с бутылочками лежали серебряные броши и черепаховый гребень. В его зубцах застряла прядь светлых волос длиной с его руку и тонких, как шелковая нить.

Хэл поднес гребень к лицу, как священную реликвию. Опять этот запах, головокружительный аромат женщины. Намотав волосы на палец, Хэл снял их с гребня и почтительно положил в карман своей грязной, пропотевшей рубашки.

И в этот миг за пестрой китайской ширмой в конце каюты послышалось негромкое всхлипывание.

— Кто здесь? — спросил Хэл, подняв саблю. — Выходи, или я проткну тебя.

Еще одно всхлипывание, более жалобное.

— Клянусь всеми святыми, я не шучу!

Хэл подошел к ширме.

И пропорол многоцветную панель. От сильного удара ширма покачнулась и упала. Послышался крик ужаса, и изумленный Хэл увидел чудесное создание, забившееся в угол каюты.

Она закрывала лицо руками, но водопад блестящих волос, ниспадавших до палубы, сверкал, как только что отчеканенные золотые эскудо, а разметавшиеся юбки были цвета голубого крыла ласточки.

— Прошу вас, мадам, — прошептал Хэл. — Я не причиню вам зла. Пожалуйста, не плачьте. — Его слова не подействовали. Очевидно, она его не поняла, и Хэл перешел на латынь: — Не бойтесь. Вы в безопасности. Я не причиню вам зла.

Золотистая головка поднялась. Она поняла. Он посмотрел ей в лицо и словно получил в грудь заряд шрапнели. Боль была такой сильной, что он ахнул.

Он и думать не мог, что существует такая красота.

— Милосердия! — жалобно прошептала она по-латыни. — Пожалуйста, не обижайте меня.

Глаза ее были полны слез, но это лишь подчеркивало их величину и необычный фиалковый цвет. Щеки побледнели и напоминали прозрачный алебастр, и капли слез на них сверкали, как жемчужины.

— Вы прекрасны, — сказал Хэл по-прежнему на латыни. Он говорил задыхаясь, словно висел на дыбе. Его разрывали чувства, каких он никогда раньше не испытывал. Ему хотелось защищать эту женщину, заботиться о ней, сохранить ее только для себя, любить ее и обожествлять. Все рыцарские слова, которые Хэл до сих пор читал, но не понимал по-настоящему, рвались на язык, требуя произнесения, но он мог только стоять и смотреть.

И тут его внимание привлек другой слабый звук позади. Из-под атласного покрывала, свисавшего с края огромной кровати, выбралась свиноподобная фигура. Спина и живот были покрыты такими толстыми слоями жира, что те колебались при каждом движении этого человека. Толстые складки жира свисали с шеи и мясистых щек.

— Защищайся! — крикнул Хэл и кольнул острием шпаги.

Губернатор с воплем упал на пол. Он корчился, как щенок.

— Пожалуйста, не убивай меня. Я богатый человек, — всхлипывая, произнес он тоже по-латыни. — Я выплачу любой выкуп.

— Вставай!

Хэл снова кольнул его, но Петрусу Ван де Вельде хватило сил и храбрости только встать на колени. Так он и стоял, хныча.

— Кто ты?

— Я губернатор мыса Доброй Надежды, а эта женщина моя жена.

Хэл никогда не слышал более ужасных слов. Он в отчаянии смотрел на этого человека. Прекрасная женщина, которую он уже любит всем сердцем, замужем за этой пародией на мужчину, стоящей перед ним на коленях.

— Мой тесть — директор Компании, один из самых богатых и влиятельных купцов Амстердама. Он заплатит любой выкуп. Пожалуйста, не убивайте нас.

Слова его были для Хэла пустым звуком. Сердце его разбилось. В несколько мгновений он перешел от высшего восторга и экзальтации от любви к отчаянию.

Зато для сэра Фрэнсиса Кортни, который теперь стоял у входа в каюту вместе с Аболи, слова губернатора значили очень много.

— Пожалуйста, успокойтесь, губернатор. Вы и ваша жена в полной безопасности. Я распоряжусь о доставке вашего выкупа. — Он взмахнул шляпой с перьями и преклонил колено перед Катинкой. Даже он не мог устоять перед ее красотой. — Позвольте представиться, мадам. Капитан Фрэнсис Кортни к вашим услугам. Прошу вас, успокойтесь и соберитесь с духом. Я буду признателен, если в четыре склянки, то есть через час, вы присоединитесь ко мне на полуюте. Я намерен провести собрание экипажа.

Корабли шли под парусами: каравелла под лиселем и верхними парусами, большой галеон — под гротом. Они шли близко друг от друга на северо-восток, удаляясь от мыса, приближаясь к восточному побережью Африки. Сэр Фрэнсис отеческим взглядом смотрел на свой экипаж, собравшийся на палубе галеона.

— Я пообещал вам по пятьдесят гиней в качестве вашей доли, — сказал он, и все радостно закричали. Некоторые были ранены. Пятерых, слишком ослабевших от потери крови, чтобы стоять, уложили вдоль форштевня; но никто не хотел пропустить ни слова из церемонии. Мертвых уже завернули в парусиновые саваны, каждому привязали к ногам голландское ядро и уложили на носу. Шестнадцать англичан и сорок два голландца, примиренные смертью. Никто из живых о них не думал.

Сэр Фрэнсис поднял руку. Все замолчали и подались вперед, чтобы не пропустить ни слова.

— Я солгал вам, — сказал сэр Фрэнсис. Наступило мгновение смятения; не веря своим ушам, моряки застонали и что-то мрачно забормотали. — Среди вас нет никого… — он помолчал, чтобы усилить эффект, — кто после сегодняшнего дела не стал богаче на двести фунтов!

Все молча глядели на него; потом словно сошли с ума от радости. Они прыгали и орали, вертели друг друга в безумной пляске. Даже раненые сели и принялись радостно кричать.

Сэр Фрэнсис благожелательно улыбался, давая экипажу время выразить свою радость. Потом помахал над головой рукописными страницами, и все снова смолкли.

— Вот сделанное мной извлечение из описи груза!

— Читайте! — взмолились моряки.

Чтение продолжалось около получаса: капитан зачитывал очередной пункт, переводил с голландского, и моряки поднимали радостный крик. Кошениль и перец, ваниль и шафран, гвоздика и кардамон общим весом сорок две тонны. Моряки знали: вес за вес и фунт за фунт — эти пряности стоят столько же, сколько слитки серебра такого веса. Они охрипли от радостных криков, и сэр Фрэнсис снова поднял руку.

— Может, я утомил вас этим бесконечным перечнем? Достаточно ли с вас?

— Нет! — закричали все. — Читайте дальше!

— Что ж, в таком случае в трюме есть древесина. Балу, тик и другие необычные деревья, которых по ту сторону экватора никто не видел. Свыше трехсот тонн. — Они с горящими глазами выслушивали его слова. — Есть еще многое, но я вижу, что утомил вас. Довольно?

— Читайте все! — взмолились они.

— Тончайшая фарфоровая белая и синяя керамическая посуда и шелк в штуках. Это очень понравится дамам!

При упоминании женщин все взревели, как стадо слонов в период гона. Оказавшись в порту с двумя сотнями фунтов в кармане, можно получить сколько угодно женщин, каких угодно красивых и умелых.

— Есть также золото и серебро, но оно в запаянных стальных ящиках на дне главного трюма, под тремя сотнями тонн древесины. До них мы не доберемся, пока в порту не извлечем главный груз.

— Сколько золота? — умоляли моряки. — Скажите нам, сколько серебра?

— Серебро в монетах на пятьдесят тысяч гульденов. Это свыше десяти тысяч добрых английских фунтов. Триста золотых слитков из шахт Коллура на реке Кришна в Канди, и один только Господь знает, сколько мы выручим за них, продав в Лондоне.

Хэл сидел на грот-мачте в своем «вороньем гнезде»; с этого наблюдательного пункта ему был хорошо виден отец на полуюте. Вряд ли хоть слово из сказанного отцом имело для него смысл, хотя он смутно сознавал, что этот приз — крупнейший из всех захваченных англичанами в эту войну с Голландией. Он был ошеломлен, у него кружилась голова, он не мог ни на чем сосредоточиться, кроме сокровища, захваченного им с помощью собственной сабли и теперь скромно сидящего позади отца под присмотром служанки. Сэр Фрэнсис вежливо поставил для жены губернатора на палубе полуюта одно из резных мягких кресел из капитанской каюты. За Катинкой стоял Петрус Ван де Вельде, великолепно одетый, в высоких рейнских наколенниках из мягкой испанской кожи, доходящих до бедер, в парике с лентами; его полное тело покрывали медальоны и серебряные шарфы, соответствующие высокому посту.

К своему удивлению, Хэл обнаружил, что всей душой ненавидит этого человека и жалеет, что не проткнул его саблей, когда тот вылезал из-под кровати; тогда этот ангел, его жена, стала бы горестной вдовой.

Он представлял себе, что всю жизнь посвятит ей, как Ланселот своей Гиневре. Видел, как скромно и покорно исполняет малейший ее каприз и чистая любовь вдохновляет его на величайшие подвиги. Ради нее он может даже предпринять рыцарский поиск Священного Грааля и передать в ее прекрасные белые руки эту драгоценную реликвию. При этой мысли он содрогнулся от наслаждения и страстно посмотрел на Катинку.

Пока Хэл на топ-рее предавался романтическим мечтам, церемония на палубе подошла к завершению. За губернатором стояли голландский капитан и его офицеры. Только полковник Шредер был без шляпы, потому что его голова была перевязана. Несмотря на удар Аболи, взгляд полковника оставался острым и проницательным, Шредер со свирепым выражением слушал, как сэр Фрэнсис перечисляет добычу.

— Но и это не все, парни! — заверил сэр Фрэнсис свой экипаж. — Нам повезло принять на борт в качестве почетного гостя нового губернатора голландского поселения на мысе Доброй Надежды.

Он иронически поклонился Ван де Вельде, и тот сердито на него посмотрел: теперь, когда похитители поняли его ценность, он чувствовал себя более уверенно.

Англичане торжествующе закричали, но все взгляды были устремлены на Катинку, и сэр Фрэнсис пошел навстречу экипажу.

— Нам также повезло принимать на борту прекрасную супругу губернатора…

Он смолк: восторженные крики моряков заглушили его слова.

— Грубый мужлан, — проворчал Ван де Вельде и покровительственно положил руку на плечо Катинки. Она посмотрела на моряков своими широко раскрытыми фиалковыми глазами, и ее красота и невинность пристыдили их и заставили замолчать.

— Мефрау Ван де Вельде — единственная дочь бюргера Хендрика Гетце, губернатора города Амстердам и председателя Совета директоров Голландской Вест-Индской компании.

Экипаж смотрел на нее с благоговением. Мало кто понимал всю важность такого положения, но на моряков произвело впечатление то, как сэр Фрэнсис перечислял титулы отца Катинки.

— Губернатор и его супруга будут находиться на борту, пока за них не выплатят выкуп. Один из плененных голландских офицеров отправится к мысу Доброй Надежды, чтобы требование выкупа с ближайшим кораблем Компании было доставлено в Совет в Амстердам.

Усваивая сказанное, экипаж глазел на эту пару, потом Большой Дэниел спросил:

— Сколько, сэр Фрэнсис? Каков будет выкуп?

— Я определил выкуп за губернатора двести тысяч гульденов золотой монетой.

Все были потрясены: такая сумма превосходила воображение моряков.

Тут Большой Дэниел снова закричал:

— Ура капитану, парни!

И все кричали до тех пор, пока не охрипли.

Сэр Фрэнсис медленно прошел вдоль ряда пленных голландцев. Всего сорок семь, восемнадцать из них ранены. Проходя, он каждому смотрел в лицо: это были грубые люди с суровыми чертами, никакого интеллекта во взгляде. Очевидно, что ни один из них не стоит выкупа. Скорее это помеха: ведь их придется кормить и охранять, и всегда существует опасность, что к ним вернется мужество и они попытаются восстать.

— Чем скорей мы от них избавимся, тем лучше, — сказал он самому себе и обратился к ним на их языке: — Вы хорошо выполнили свой долг. Мы освободим вас и отправим на мыс. Можете взять личные вещи, а я прослежу, чтобы вам выплатили перед уходом жалованье.

Лица пленных просветлели. Такого они не ожидали. Теперь они будут тихи и покорны, подумал он, поворачиваясь к лестнице. В каюте его ждал более значительный улов.

— Господа, — обратился он к ним, входя в каюту и садясь за стол красного дерева. — Не хотите ли выпить по стакану канарского вина?

Губернатор Ван де Вельде жадно кивнул. У него пересохло в горле, и, хоть полчаса назад он поел, живот его урчал, как голодный пес. Оливер, слуга сэра Фрэнсиса, налил желтое вино в бокалы с высокими ножками и подал засахаренные фрукты, найденные в кладовой голландского капитана. Капитан поморщился, узнав свои продукты, но сделал большой глоток канарского.

Сэр Фрэнсис сверился с листами описи, на которых производил заметки, потом взглянул на письмо, найденное в капитанском столе. Оно было из известной банкирской фирмы в Голландии. Он посмотрел на капитана и строго обратился к нему:

— Удивительно, как офицер в таком чине и с таким опытом службы в Объединенной Вест-Индской компании занялся торговлей в собственный карман. Мы оба знаем, что это строго запрещено Семнадцатью.

Капитан как будто хотел возразить, но, когда сэр Фрэнсис постучал по письму, смирился и виновато взглянул на стоявшего за ним губернатора.

— Похоже, вы богаты, минхеер. Вас вряд ли затруднит выкуп в двести тысяч гульденов.

Капитан что-то пробормотал и мрачно нахмурился, но сэр Фрэнсис спокойно добавил:

— Если вы напишете своим банкирам, мы решим это дело по-джентльменски, как только я получу золото. — Сэр Фрэнсис продолжил: — Теперь относительно офицеров корабля. Я просмотрел вашу книгу записи членов экипажа. — Он придвинул к себе книгу и раскрыл ее. — Похоже, все это люди, не обладающие связями и большим состоянием. — Он посмотрел на капитана. — Это верно?

— Верно, минхеер.

— Я отправлю их на мыс с простыми моряками. Остается решить, кому мы поручим доставить Совету Семнадцати требование выкупа за губернатора Ван де Вельде и его добрую супругу, а также, конечно, ваше письмо банкирам.

Сэр Фрэнсис взглянул на губернатора. Ван де Вельде откусил еще от засахаренных фруктов и с набитым ртом ответил:

— Пошлите Шредера.

— Шредера? — Сэр Фрэнсис порылся в бумагах и отыскал документы полковника. — Полковник Корнелиус Шредер, вновь назначенный военный комендант крепости Доброй Надежды?

— Ja, он самый, — сказал Ван де Вельде, потянувшись за новым куском. — Его ранг придаст ему вес, когда он представит требование выкупа моему тестю, — заметил он.

Сэр Фрэнсис внимательно посмотрел на жующего губернатора. Любопытно, почему губернатор старается избавиться от полковника? Тот как будто опытный солдат и изобретательный человек: такого стоило бы держать при себе. Но сказанное Ван де Вельде о его статусе правда. Вдобавок сэр Фрэнсис чувствовал, что полковник Шредер может оказаться опасен, если будет долго находиться в плену на борту галеона. Он способен гораздо больше причинить неприятностей, чем может возместить его выкуп. И поэтому вслух он сказал:

— Хорошо, я пошлю его.

Выпачканные сахаром губы губернатора довольно скривились. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что жена интересуется удалым полковником. Он женат всего несколько лет, но точно знает, что у жены за это время перебывало по меньшей мере восемнадцать любовников — некоторые только на час или на вечер.

Он платил служанке жены Зельде, и та докладывала ему обо всех приключениях супруги, с извращенным удовольствием пересказывая самые непристойные подробности.

Впервые узнав о плотских пристрастиях жены, Ван де Вельде пришел в ярость. Однако его гневные протесты не произвели на нее никакого впечатления, и скоро он понял, что управы на нее нет. Что нельзя ни публично протестовать, ни отослать ее, ведь, с одной стороны, она одурманивала его, кружила голову, а с другой — чересчур богат и влиятелен был ее отец. Его собственное будущее и статус целиком зависели от нее. И поэтому оставался единственный путь — по возможности удерживать ее подальше от искушений и случаев поддаться им. На протяжении плавания ему удалось держать ее буквально пленницей в ее каюте, и он не сомневался, что, если бы не это, жена уже опробовала бы достоинства полковника, которые он хвастливо демонстрировал. Если удалить его с корабля, ее выбор будет ограничен, и после продолжительного воздержания она, возможно, более покорно отнесется к его потным притязаниям.

— Хорошо, — согласился сэр Фрэнсис, — я отправлю вашим послом полковника Шредера. — Он перевернул страницу лежащего на столе атласа. — При благоприятных ветрах и милости всемогущего Господа плавание от мыса до Голландии и обратно займет не больше восьми месяцев. К Рождеству вы будете свободны и приступите к своим обязанностям на мысе.

— А где вы будете держать нас до получения выкупа? Моя жена женщина благородного происхождения и болезненная.

— В безопасном месте с удобствами. Заверяю вас в этом, сэр.

— Где вы встретите корабль, который привезет выкуп?

— На тридцать третьем градусе южной широты и на четырех градусах тридцати минутах восточной долготы.

— А где это?

— Ну как же, губернатор Ван де Вельде, это то самое место в океане, где мы сейчас находимся.

Сэра Фрэнсиса не так легко заставить выдать местоположение его базы.

Туманным ранним утром на рассвете галеон бросил якорь в спокойных водах под прикрытием скалистого африканского побережья. Ветер ослаб и стал поворачивать. Близился конец лета, не за горами осеннее равноденствие. «Леди Эдвина» с непрерывно работающими помпами встала рядом, и с помощью причальных брусов, проложенных паклей, ее прочно прикрепили к большему кораблю.

Сразу же началась разгрузка. На галеоне уже подготовили лебедки и такелаж. Сначала убрали пушки. Большие бронзовые стволы, раскачиваясь на цепях, поднимались вверх. Тридцать моряков постепенно отступали, держа тали, и осторожно опускали стволы на палубу галеона. Когда орудия будут расставлены по местам, галеон обретет огневую силу, какой нет ни у одного корабля на Линии, и сможет успешнее нападать на корабли Компании.

Наблюдая за установкой орудий на борту, сэр Фрэнсис начинал понимать, что теперь у него достаточно сил, чтобы напасть на одну из торговых голландских гаваней в Вест-Индии. Захват «Стандвастигейд» был только началом. Теперь он собирался стать в Индийском океане ужасом голландцев, каким в прошлом веке был для испанцев сэр Фрэнсис Дрейк.

Из пороховой камеры каравеллы уже поднимали бочонки с порохом. После долгого плавания и постоянных сражений не многие из бочонков были еще наполнены. Однако на галеоне почти две тонны превосходного пороха; этого хватит на дюжину морских боев или для захвата богатых голландских складов на побережьях Тринкомали или Явы.

Переместили мебель и припасы, бочки с водой и оружейные ящики, бочки с солониной, мешки с хлебом и бочонки с мукой, и все это уложили в трюм галеона поверх стволов драгоценной древесины. Всего этого оказалось очень много, да и галеон был полон собственных грузов, поэтому комингсы грузовых трюмов пришлось держать открытыми, пока захваченный корабль не придет к тайному логову сэра Фрэнсиса.

Со снятым оборудованием, обнаженная до досок корпуса «Леди Эдвина» высоко поднималась в воде, когда полковник Шредер и освобожденный экипаж голландца наконец готовы были подняться на ее борт. Сэр Фрэнсис пригласил полковника к себе на полуют и протянул ему саблю и письмо, адресованное Совету Голландской Вест-Индской компании в Амстердаме. Письмо было завернуто в парусину, запечатано красным воском и перевязано лентой. Получился внушительный сверток, который полковник решительно сунул себе под обшлаг рукава.

— Надеюсь, мы еще встретимся, минхеер, — многозначительно сказал он сэру Фрэнсису.

— Через восемь месяцев я буду на месте встречи, — ответил сэр Фрэнсис. — И если у вас будет с собой двести тысяч гульденов золотом, я с радостью увижусь с вами.

— Вы меня не поняли, — мрачно сказал Шредер.

— Уверяю вас, понял, и хорошо понял, — спокойно ответил сэр Фрэнсис.

Полковник посмотрел туда, где рядом с мужем стояла Катинка. Его глубокий поклон и тоска в глазах были адресованы не губернатору.

— Я постараюсь как можно быстрей вернуться и прекратить ваши страдания, — сказал он этой паре.

— Господь да будет с вами, — сказал губернатор. — Наша судьба в ваших руках.

— Я буду глубоко благодарна вам, когда вы вернетесь, дорогой полковник, — прошептала Катинка голосом маленькой девочки, и Шредер вздрогнул, словно его окатили ледяной водой. Он распрямился, отдал честь, повернулся и пошел к борту галеона.

У поручня стояли Хэл с Аболи и Большим Дэниелом. Глаза полковника сузились, он остановился перед Хэлом и дернул себя за усы. Ветер развевал ленты на его камзоле, шарф, обозначавший его звание, блестел; Шредер поднес руку к рукояти сабли.

— Нам помешали, парень, — негромко сказал он на правильном, без акцента, английском. — Однако я найду время и место, чтобы закончить урок.

— Буду надеяться на это, сэр. — Рядом с Аболи Хэл чувствовал себя храбрым. — Я всегда благодарен за учение.

Мгновение они смотрели друг другу в глаза, затем Шредер перепрыгнул через поручень на борт каравеллы. Корабли немедленно расцепились, и голландцы подняли паруса. «Леди Эдвина» подбросила зад, как озорной жеребенок, паруса ее наполнились. Она легко повернула по ветру и отчалила.

— Мы тоже отправляемся, мастер Нед! — сказал сэр Фрэнсис. — Поднять якорь.

Галеон отходил от африканского побережья, двигаясь на юг. Со стеньги, где сидел Хэл, еще была видна «Леди Эдвина». Меньший корабль огибал предательские отмели мыса Игольного, чтобы затем двинуться по ветру к голландской крепости у большой горы с плоской вершиной, охраняющей юго-западную оконечность африканского континента.

На глазах у Хэла силуэт парусов каравеллы решительно изменился. Хэл перегнулся через край корзины и крикнул:

— «Леди Эдвина» меняет курс.

— На какой? — спросил отец.

— Она идет на попутном ветре, — ответил Хэл. — Ее новый курс как будто строго на запад.

Каравелла делает точно то, чего они от нее ожидали. Теперь, когда юго-восточный ветер позади траверза, она направляется прямо к Доброй Надежде.

— Не спускай с нее глаз.

Под взглядом Хэла каравелла начала уменьшаться, и вскоре ее белые паруса затерялись среди белых пятен пены: на горизонте ветер гнал белых барашков.

— Она исчезла! — крикнул Хэл на полуют. — Больше ее не видно!

Сэр Фрэнсис ждал этого, чтобы повести галеон нужным курсом. Он отдал приказ рулевому, и корабль повернул на восток и пошел назад, параллельно африканскому побережью.

— Кажется, это самый благоприятный курс, — сказал сэр Фрэнсис сыну, когда тот спустился с мачты после вахты. — Даже с временной мачтой он набирает хорошую скорость. Надо знать капризы и причуды нашей новой любовницы. Бросить лот!

Глядя в подзорную трубу, Хэл засек, когда деревянный лот на тросе спустили с носа и когда он дошел до кормы. Быстро подсчитав на грифельной доске, он взглянул на отца.

— Шесть узлов.

— С новой грот-мачтой он будет давать десять. Нед Тайлер нашел в трюме добрую норвежскую сосну. Мы поставим ее, как только придем в порт. — Сэр Фрэнсис был доволен: Бог им улыбается. — Собрать экипаж. Попросим благословения Господа и переименуем корабль.

Все стояли на ветру с непокрытыми головами, прижимая шапки к груди, и — опасаясь вызвать неудовольствие сэра Фрэнсиса — с самым набожным выражением, какое могли продемонстрировать.

— Благодарим Тебя, всемогущий Господь, за победу, которую Ты даровал нам над еретиками и отступниками, темными последователями сына сатаны Мартина Лютера!

— Аминь! — громко произнесли все. Все здесь добрые англикане, кроме черных, конечно, но и негры кричали «Аминь!» вместе с остальными. Это слово они узнали в первый же день пребывания на корабле сэра Фрэнсиса.

— Благодарим Тебя за то, что Ты своевременно и милостиво вмешался в разгар битвы и спас нас от поражения.

Хэл несогласно хмыкнул, но головы не поднял. Отчасти он виновник этого своевременного вмешательства, но отец никак не признал этого.

— Мы благодарим Тебя и славим Твое имя за то, что дал нам прекрасный корабль. Клянемся использовать его для наказания и унижения Твоих недругов. Благослови наш корабль! Воззри на него благосклонно и прими его новое имя. Отныне этот корабль называется «Решительный».

Отец просто перевел голландское название галеона, и Хэлу стало грустно оттого, что теперь корабль не носит имя его матери. Может, отец наконец стал забывать ее или у него есть какая-то иная причина больше не увековечивать ее память. Однако Хэл знал, что никогда не наберется мужества спросить об этом, и просто принял отцовское решение.

— Мы просим Тебя и дальше помогать нам и вмешиваться в бесконечную борьбу с безбожниками. Покорно благодарим Тебя за то, что Ты щедро вознаградил нас. И верим, что, если окажемся достойны Тебя, Ты вознаградишь нашу службу и наши жертвы новыми доказательствами Твоей любви к нам.

Целиком и полностью разумное желание, с которым согласны все на борту: и христиане, и язычники. Каждый, кто выполняет на земле божье дело, имеет право на вознаграждение, и не только в будущей жизни. Сокровища, которыми заполнены трюмы «Решительного», — доказательство и ощутимое свидетельство божьего одобрения и заботы.

— А теперь поприветствуем «Решительный» и всех, кто плывет на его борту.

Все радостно закричали и кричали до тех пор, пока сэр Фрэнсис не призвал к тишине. Он надел широкополую шляпу и знаком разрешил всем сделать то же. Лицо его стало строгим и грозным.

— У нас есть еще одно дело, — сказал он и взглянул на Большого Дэниела. — Приведите пленных на палубу, мастер Дэниел.

Первым во главе жалкой цепочки из трюма показался Сэм Боуэлз. Пленники моргали на ярком свету. Всех их поставили перед экипажем и заставили опуститься на колени. Сэр Фрэнсис поднял листок бумаги и прочел по нему их имена.

— Сэмюэл Боуэлз. Эдвард Брум. Питер Ло. Питер Миллер. Джон Тэйт. Вы стоите на коленях перед товарищами и обвиняетесь в трусости, предательстве перед лицом врага и неисполнении своих обязанностей.

Все заворчали, глядя на пленных.

— Что вы ответите на эти обвинения? Действительно ли вы трусы и предатели, в чем мы вас обвиняем?

— Умоляем о милосердии, — сказал Сэм Боуэлз от лица всех обвиняемых. — Простите нас. Мы просим ради наших жен и малых деток, которых мы оставили дома.

— У тебя нет жен, кроме шлюх из публичных домов на Док-стрит, — насмешливо сказал Большой Дэниел, и экипаж рассмеялся.

— Посмотрите на них!

— Вздернуть их на рее!

— Пусть станцуют во славу дьявола!

— Стыдитесь! — остановил их сэр Фрэнсис. — Разве таков английский справедливый суд? Каждый человек, какие бы низкие поступки он ни совершил, имеет право на справедливое судебное разбирательство. — Все посерьезнели, а сэр Фрэнсис продолжил: — Мы решим это дело должным образом. Кто выдвигает против них обвинения?

— Мы! — закричали все в один голос.

— Кто свидетели?

— Мы! — в один голос ответил экипаж.

— Вы были свидетелями трусости и предательства? Видели, как эти подлые твари бежали из схватки и бросили своих товарищей?

— Видели.

— Вы слышали обвинения. Что вы можете сказать в свое оправдание?

— Милосердия! — взвыл Сэм Боуэлз. Остальные тупо молчали.

Сэр Фрэнсис повернулся к экипажу.

— Что вы решили?

— Виновны!

— Виновны, будь я проклят! — добавил Большой Дэниел, чтобы устранить всякие сомнения.

— И каков приговор? — спросил сэр Фрэнсис. Ответом ему был громовой рев:

— Повесить!

— Повешение слишком хорошо для этих свиней! Протащить их под килем!

— Нет! Нет! Четвертовать. Пусть жрут собственные яйца!

— Поджарить немного свинины. Пусть ублюдки горят на колу!

Сэр Фрэнсис снова призвал к молчанию.

— Я вижу, мы разошлись во мнениях. — Он сделал знак Большому Дэниелу. — Отведите их вниз и заприте. Пусть день-два потомятся в собственном вонючем соку. Мы займемся ими, когда придем в порт. А пока у нас есть более важные дела.

Впервые в жизни у Хэла на борту корабля была своя каюта. Теперь не нужно все время сна и бодрствования проводить в тесной близости с остальными членами экипажа.

По сравнению с маленькой каравеллой галеон просторен, и отец нашел Хэлу место рядом со своей роскошной каютой — бывший чулан слуги голландского капитана.

— Тебе нужно светлое место, чтобы продолжать занятия, — оправдывал сэр Фрэнсис свою снисходительность. — Ночью ты слишком много часов тратишь на сон, а мог бы в это время работать.

Он приказал корабельному плотнику сколотить койку и полку, куда Хэл мог бы класть книги и тетради.

Над его головой висела масляная лампа (потолок почернел от копоти, но она давала довольно света, чтобы Хэл мог выполнять задания, данные отцом). Глаза у него горели от усталости, он с трудом сдерживал зевки, окуная гусиное перо в чернила и глядя на лист пергамента: он списывал данные маршрута голландского капитана, захваченные отцом. У каждого штурмана — собственная лоция, бесценный журнал, куда записываются особенности океанов и морей, течений и побережий, гаваней и удобных мест для высадки; а также таблицы загадочных отклонений компаса, когда корабль углубляется в чуждые воды, и карты ночного неба, которое меняется с широтой. Эти знания каждый штурман с огромным трудом накапливает всю жизнь — и по собственным наблюдениям, и по чужим рассказам. Отец ожидает, что он закончит работу до своей вахты, которая начинается в четыре утра.

Хэла отвлек слабый звук за переборкой, и он поднял голову, по-прежнему держа перо в руке. Шаги такие мягкие, что едва слышны, и исходят они из роскошных помещений губернатора и его жены. Хэл жадно слушал, пытаясь истолковать эти звуки. Сердце говорило ему, что это прекрасная Катинка, но он сомневался. Возможно, это ее уродливая старая служанка или даже нелепый супруг. При этой мысли Хэл почувствовал себя обманутым и обездоленным.

Он убедил себя, что это Катинка, и ее близость возбудила его, хотя их и разделяла переборка. Он так стремился к ней, что не мог сосредоточиться на задании и даже сидеть.

Хэл встал, поневоле пригнулся из-за низкого потолка и неслышно прошел к переборке. Он слушал и слушал. Легкий скрип, шум чего-то, что протащили по палубе, шорох одежды, другие звуки, которые он не смог истолковать, потом плеск наливаемой в чашку или ванну жидкости. Прижав ухо к стене, он представлял себе каждое движение за ней. Вот она набирает воду в горсти и плещет на лицо, вот негромко ахнула от холодной воды, потом снова заплескалась в ванне.

Посмотрев вниз, Хэл увидел: сквозь щель в стене пробивается слабый свет, узкая желто-серебристая полоска, которая меняется в такт движениям корабля. Не думая о последствиях, Хэл опустился на колени и прижал глаз к щели. Он мало что увидел, потому что щель была очень узкой, а мягкий свет свечи бил ему прямо в глаза.

Потом что-то прошло между ним и свечой — облачко шелков и кружев. Он посмотрел и ахнул, уловив жемчужный блеск безупречной белой кожи. Это длилось всего мгновение, и ему едва хватило времени рассмотреть очертания обнаженной спины, отливающей в желтом свете перламутром.

Он прижался лицом к панели, стремясь еще раз увидеть эту красоту. Ему показалось, что сквозь обычный плеск волн о борта судна он слышит мягкие вдохи и выдохи, легкие, как шепот тропического зефира. Он затаил дыхание, вслушиваясь, и не дышал, пока не начали гореть легкие; у него закружилась голова от благоговения.

В этот момент свечу за стеной передвинули, луч света, проникавший через щель, промелькнул перед его глазами и исчез. Он услышал, как удаляются мягкие шаги, за стеной стало темно и тихо.

Хэл еще долго стоял на коленях, как верующий в святилище, потом медленно поднялся и снова сел за рабочий стол. Он попробовал заставить усталый мозг заняться задачей, которую поставил перед ним отец, но мысли его все время уходили, как норовистый жеребец из узды конюха. Буквы рукописи превращались в алебастровую кожу и золотые волосы. В ноздрях чувствовался тот мучительный аромат, который он ощутил, когда впервые ворвался в ее каюту. Хэл прикрыл глаза рукой, чтобы помешать видениям вторгаться в мозг.

Напрасно: он утратил власть над своими мыслями. Он потянулся к Библии, лежавшей рядом с журналом, и раскрыл кожаный переплет. Между страницами лежала красивая золотая филигрань с тонкой золотой прядью, которую он украл с ее гребня. Хэл поднес ее к губам и негромко застонал: ему показалось, что и от волос исходит тот же аромат, и он крепко зажмурился.

Прошло некоторое время, прежде чем он осознал предательские действия своей правой руки. Как вор, она прокралась под свободную парусиновую юбочку — его единственную одежду в этой жаркой и тесной каморке. К тому времени как он понял, что делает, останавливаться было уже поздно. Он капитулировал и продолжал сильно давить и тереть пальцами. Пот тек из каждой поры, твердые молодые мышцы взмокли. Стержень, который он держал в пальцах, стал твердым, как кость, и зажил собственной жизнью.

Ее запах кружил Хэлу голову. Рука его двигалась быстро, но не так быстро, как билось сердце. Он знал, что это грех и глупость. Отец предупреждал его, но он не мог остановиться. Он корчился на стуле. Океан любви все сильнее давил на дамбу его сопротивления, словно высокий неудержимый прилив. Хэл негромко вскрикнул, и океан прорвал дамбу. Хэл почувствовал, как теплая жидкость стекает по напряженным мышцам его ног; потом ее тяжелый запах изгнал из его ноздрей священный аромат волос женщины.

Хэл сел, тяжело дыша, весь в поту, и позволил себе погрузиться в море вины и отвращения. Он предал доверие отца, нарушил данное ему обещание, своей низкой похотью осквернил чистый, любимый святой образ.

Не в силах больше ни мгновения оставаться в своей каюте, он набросил парусиновую куртку и побежал по лестнице на палубу. Немного постоял у форштевня, тяжело дыша. Свежий соленый воздух прогнал чувство вины и отвращения. Хэл почувствовал себя увереннее и осмотрелся, желая понять, что происходит.

Корабль по-прежнему шел под парусами, попутный ветер дул в корму. Его мачты раскачивались на фоне великолепного звездного ковра. Слева можно было с трудом рассмотреть темную массу материка. В ладони над темной полоской суши стояла Большая Медведица, ностальгическое воспоминание о земле, в которой он родился, и о прошедшем там детстве.

На юге ослепительно горело созвездие Кентавра, стоявшее над его правым плечом, а посередине — могучий Южный Крест. Это символ нового мира за Линией.

Хэл посмотрел на руль и увидел в защищенном от ветра углу полуюта огонек трубки отца. Он не хотел сейчас встречаться с отцом, поскольку был уверен: вина и порок будут так ясно начертаны на его лице, что отец увидит это даже в полутьме. Однако Хэл знал, что отец его видел и сочтет странным, если сын не продемонстрирует свое уважение. Поэтому Хэл быстро подошел к отцу.

— Прошу снисхождения, отец. Я вышел глотнуть воздуха, чтобы прочистить голову, — пробормотал он, не глядя в глаза сэру Фрэнсису.

— Не болтайся здесь слишком долго, — предупредил его отец. — Я хочу, чтобы ты закончил задание до начала твоей вахты.

Хэл торопливо пошел вперед. Просторная палуба все еще была ему незнакома. Многие товары и груз с каравеллы не вошли в забитые трюмы галеона и теперь лежали на палубе. Хэл пробирался между бочками, ящиками и бронзовыми кулевринами.

Он так погрузился в свою вину и раскаяние, что почти ничего вокруг не замечал, пока не услышал где-то поблизости тихий заговорщицкий шепот. Он мгновенно пришел в себя и всмотрелся.

Несколько фигур прятались в тени грузов у самой носовой надстройки. Их вкрадчивые движения показались Хэлу подозрительными.

После суда экипажа Сэма Боуэлза и его товарищей отвели на нижнюю палубу галеона и закрыли в небольшом помещении, которое служило, должно быть, кладовой плотника. Здесь не было света и почти не было воздуха. Запах перца и трюмной воды душил, и было так тесно, что все пятеро не могли лечь на полу одновременно. Пленники устроились как могли в этом узком пространстве и долго молчали в отчаянии.

— Где мы? Ниже ватерлинии, как вы думаете? — жалобно спросил Эд Брум.

— Никто из нас не знает этот голландский корпус, — сказал Сэм Боуэлз.

— Думаете, они нас убьют? — спросил Питер Ло.

— Да уж не обнимут и не поцелуют, не сомневайся, — хмыкнул Сэм.

— Протащат под килем, — прошептал Эд. — Я однажды видел такое. Когда беднягу протащили под кораблем и вытянули с другой стороны, он был мертв, как крыса в пивном бочонке. И мяса на его костях почти не осталось: все соскребли раковины на днище. Из него торчали белые кости.

Они немного подумали над этим. Потом Питер Ло сказал:

— Я видел, как в Тайберне в пятьдесят девятом вешали судей, приговоривших к смерти короля. Они казнили короля Карла, отца Черного Парня. Этим судьям вспороли животы, как рыбе, подвесили на железные крюки и вертели, пока не выпали все внутренности; кишки вытягивали из них, как веревки. Потом отрубили им члены и яйца…

— Заткни пасть! — рявкнул Сэм, и все снова погрузились в мрачное молчание.

Час спустя Эд Брум пробормотал:

— Откуда-то идет воздух. Вроде дует в шею.

Немного погодя Питер Ло сказал:

— Эй, и верно. Я тоже это чувствую.

— Что за этой переборкой?

— Никто не знает. Может, главный грузовой трюм.

Послышалось царапанье, и Сэм спросил:

— Что ты делаешь?

— Тут щель между досками. Из нее идет воздух.

— Дай-ка посмотреть. — Сэм подполз и через несколько мгновений согласился: — Ты прав. Я могу просунуть в нее пальцы.

— Если б расширить ее…

— Если Большой Дэниел поймает тебя за этим, ты пропал.

— А что он сделает? Утопит нас или четвертует? Он и так собирается это сделать.

Сэм какое-то время трудился в темноте, потом сказал:

— Если бы чем разжать доски.

— Я сижу на куске дерева.

— Дай-ка его сюда.

Теперь работали все и в конце концов сумели просунуть в щель в переборке конец прочной деревянной распорки. Используя ее в качестве рычага, они надавили всем своим весом. Дерево с треском подалось, и Сэм просунул руку в отверстие.

— Там свободное пространство. Возможно, сумеем выбраться.

Все по очереди принялись расширять отверстие, в спешке ломая ногти и загоняя щепки в ладони.

— Назад! Отойдите! — сказал Сэм и первым протиснулся в отверстие. Как только они услышали, что он с той стороны отползает, все по очереди последовали за ним.

Пробираясь на ощупь вперед, Сэм задыхался: острый запах перца жег горло. Они очутились в трюме, где лежали бочонки с пряностями. Света почти не было; его слабые лучи пробивались только сверху, где не были закреплены люки.

Они едва протискивались между рядами бочек (каждая выше человеческого роста), а проползти над ними было нельзя: слишком низкая палуба. И хотя протиснуться в конечном счете удавалось, это было трудно и опасно.

От движения корабля тяжелые бочки слегка смещались. Они ударялись друг о друга и натягивали удерживавшие их канаты. Если человек застрянет между ними, его раздавит, как таракана.

Сэм Боуэлз был самый малорослый. Он полз впереди, остальные следом. Вдруг в трюме прозвучал резкий, полный боли крик. Все застыли.

— Тише, тупой ублюдок! — в ярости обернулся Сэм. — Ты всех нас выдашь.

— Рука! — кричал Питер Ло. — Вытащите меня!

Большая бочка качнулась в сторону, потом вернулась на место и прижала руку к палубе. Она продолжала двигаться, терзая конечность; все слышали треск костей, словно сухую пшеницу размалывали жернова. Питер Ло истошно кричал, и его невозможно было успокоить: боль лишила его разума.

Сэм повернул назад и подполз к нему.

— Закрой пасть!

Он схватил Питера за плечо и попытался высвободить его руку. Но та прочно застряла, а Питер закричал еще громче.

— Ничего не поделаешь, — проворчал Сэм, развязывая веревку, которая служила ему поясом. Он набросил на голову Ло петлю и затянул. Откинулся, упираясь обеими ногами в спину жертвы, и потянул изо всех сил. Дикий крик Питера резко оборвался. Сэм еще какое-то время держал веревку, пока тело не перестало дергаться, потом снял и снова обернул вокруг талии.

— Что поделаешь, пришлось, — сказал он остальным. — Лучше пусть умрет один из нас, чем все.

Все молчали, но последовали за Сэмом; он пополз вперед, оставив тело, которое продолжали терзать движущиеся бочки.

— Подсадите меня, — сказал Сэм, и ему помогли взобраться на одну из бочек сразу под люком.

— Между нами и палубой только кусок парусины, — торжествующе прошептал он немного погодя, поднял руку и коснулся плотно привязанной ткани.

— Давайте выбираться отсюда, — прошептал Эд Брум.

— Там наверху день. — Сэм поддерживал Брума, который распутывал узлы веревок, удерживавших ткань. — Надо подождать темноты. Уже скоро.

Свет, просачивавшийся в зазоры между парусиной и краями люка, постепенно тускнел. Слышны были корабельные склянки.

— Конец последней полувахты, — сказал Эд. — Пошли.

— Подождем еще немного, — ответил Сэм.

Спустя час он кивнул.

— Снимайте полотнище.

— А что мы будем делать? — Теперь, когда пришла пора двигаться, пленники почувствовали страх. — Ты ведь не собираешься захватить корабль?

— Нет, ослы. С меня довольно проклятого капитана Фрэнки. Найду что-нибудь плавучее — и за борт. Земля близко.

— А акулы?

— Капитан Фрэнки кусает больнее любой акулы.

Никто не стал с этим спорить.

Они освободили угол парусины, Сэм приподнял ее и выглянул.

— Все чисто. Здесь у фок-мачты несколько пустых бочек из-под воды. Они нам как раз пригодятся.

Он выскользнул из-под парусины и побежал по палубе. Остальные по одному последовали за ним и помогли ему разорвать крепления, удерживавшие бочки на месте. Через несколько секунд они освободили две бочки.

— А ну дружно, парни, — прошептал Сэм, и они покатили первую бочку по палубе. Все вместе подняли бочку, бросили ее за борт и побежали за второй.

— Эй! Вы, там! Что вы делаете?

Крик прозвучал так близко, что они пораженно остановились и оглянулись. И сразу узнали Хэла.

— Это щенок Фрэнки! — крикнул один из них, и, бросив бочку, они устремились к борту. Первым в море прыгнул Эд Брум. Он нырнул головой вперед, Питер Миллер и Джон Тейт сразу за ним.

Хэлу потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что они делают, и он бросился вперед наперерез Сэму Боуэлзу. Это предводитель предателей, самый виновный из них, и Хэл схватил его, когда тот уже вцепился в борт.

— Отец! — закричал Хэл так громко, что его голос разнесся по всем палубам корабля. — Отец, помоги!

Они боролись грудь к груди. Хэл прочно держал Сэма руками, но тот откинул голову и ударил ею, надеясь разбить Хэлу нос. Однако Хэл учился мастерству драки у Большого Дэниела и был готов к такому приему. Он прижал подбородок к груди, и их черепа столкнулись. Удар отчасти ошеломил обоих, и они отпустили друг друга.

Сэм мгновенно бросился к поручню, но Хэл, стоя на коленях, схватил его за ноги.

— Отец! — снова крикнул он. Сэм пинал его, но Хэл упрямо не выпускал противника. Сэм оглянулся и увидел, что с полуюта к ним бежит сэр Фрэнсис. Он уже извлек саблю, и ее клинок блестел в звездном свете.

— Держись, Хэл! Я иду!

У Сэма не было времени снимать веревку с пояса, чтобы набросить на Хэла петлю. Он наклонился и обеими руками сжал Хэлу горло. Роста Сэм небольшого, но пальцы у него сильные от работы и крепкие, как железные свайки. Он безжалостно передавил дыхательное горло Хэла.

Боль пронзила Хэла, он выпустил ноги Сэма и схватил предателя за запястья, пытаясь разорвать его хватку, но Сэм одной ногой нажал ему на грудь, отбросил назад и кинулся к борту. Сэр Фрэнсис на бегу замахнулся саблей, но Сэм нырнул под удар и прыгнул с поручня.

— Предатель уходит! — закричал сэр Фрэнсис. — Боцман, свистать всех наверх! Надо подобрать их.

Ударившись с силой о воду, Сэм Боуэлз ушел в глубину, а от потрясения при соприкосновении с холодной водой воздух вырвался из легких. Он почувствовал, что тонет, и принялся отчаянно бороться, поднимаясь. Наконец его голова оказалась над поверхностью воды, он набрал полную грудь воздуха и почувствовал, как проходят головокружение и слабость.

Подняв голову, он увидел величественно плывущий рядом корпус корабля и почти сразу попал в корабельный след, масляно блестевший в звездном свете. Эта дорога приведет его к бочке. Он должен двигаться по ней, пока след не рассеется и у него в темноте не останется ориентиров. Ноги у него босые, из одежды — только рваная хлопчатобумажная рубашка и парусиновая юбочка, не стесняющие движений. Сэм поплыл, выбрасывая вперед руки, потому что в отличие от большинства других членов экипажа хорошо плавал.

После десятка гребков из темноты поблизости донесся голос:

— Помоги мне, Сэм Боуэлз. — Он узнал по дикому выкрику Эда Брума. — Дай руку, товарищ, или я погибну.

Сэм перестал грести и при свете звезд увидел всплески движений Эда. А за ним на вершине волны и еще кое-что, круглое и черное.

Бочка!

Но между ним и возможностью спасения — Эд. Сэм снова поплыл, но на сей раз от Эда. Опасно приближаться к тонущему: он всегда хватает тебя и держит мертвой хваткой, пока не утянет с собой.

— Сэм, не бросай меня!

Голос Эда звучал все слабее.

Сэм подплыл к бочке и ухватился за торчащую затычку. Он немного отдохнул, но снова насторожился, когда рядом появилась еще одна голова.

— Кто это?

— Я, Джон Тейт, — ответил пловец, выплевывая морскую воду и стараясь ухватиться за бочку.

Сэм опустил руку и развязал веревку на поясе.

Он обернул ее вокруг затычки и просунул руку в петлю. Джон Тейт тоже ухватился за петлю.

Сэм попытался оттолкнуть его.

— Отцепись! Она моя.

Но паника удвоила силы Джона, и через минуту Сэм оставил его в покое. Он не мог тратить силы на борьбу с другим человеком, сильнее его.

Они держались за веревку во враждебном перемирии.

— Что случилось с Питером Миллером? — спросил Джон Тейт.

— К дьяволу Питера Миллера! — рявкнул Сэм.

Вода была холодной и темной, и оба рисовали себе, что может таиться у них под ногами. Стая чудовищных тигровых акул в этих широтах всегда следует за кораблем в надежде на отбросы и содержимое ведер с экскрементами, которое выплескивают за борт. Сэму приходилось видеть страшилище размером с полубаркас «Леди Эдвины», и сейчас он вспомнил об этом. Почувствовал, как тело дрожит и съеживается от холода и ужаса, представил себе ряды острых клыков, способные раскусить его надвое, как он раскусывает яблоко.

— Смотри!

Джон Тейт подавился: вода ударила его в открытый рот и заглушила слова. Сэм поднял голову и увидел вблизи в воде темный страшный бугор.

— Чертов Фрэнки вернулся, чтобы найти нас, — проворчал он, стуча зубами. Они в ужасе смотрели, как галеон движется на них, становясь с каждой секундой все больше. Наконец он закрыл все звезды, и они услышали голоса на палубе.

— Видите что-нибудь, мастер Дэниел?

Оклик капитана.

— Ничего, капитан, — прогудел с носа голос Большого Дэниела. С палубы почти невозможно разглядеть в темной воде бочку и две головы возле нее.

Галеон прошел, их ударило кормовой волной, и они закачались в кипящей воде, глядя, как удаляется кормовой огонь.

Дважды за ночь видели они этот огонь, но каждый раз корабль проходил все дальше от них. Много часов спустя, когда рассвело, они с ужасом ожидали, что увидят «Решительный», но корабля не было в поле зрения. Должно быть, на корабле посчитали их утонувшими и вернулись на первоначальный курс. Оцепенев от холода и усталости, они с трудом держались за неустойчивую опору.

— Земля там, — прошептал Сэм, когда волна подняла их и они смогли увидеть темные очертания побережья. — Близко, легко доплыть.

Джон Тейт ничего не ответил, он молча смотрел на Сэма покрасневшими опухшими глазами.

— Это твой лучший шанс. Ты силен и молод. А обо мне не беспокойся. — Голос Сэма от соли звучал хрипло.

— Ты не избавишься от меня так легко, Сэм Боуэлз, — прохрипел в ответ Джон Тейт, и Сэм замолчал. Он берег силы, потому что почти совсем оцепенел от холода.

Солнце поднялось выше, и они почувствовали головами его тепло, вначале мягкое, придававшее силы, но потом, как открытое пламя печи, обжигавшее кожу и ослеплявшее отражениями в воде.

Солнце продолжало подъем, но земля не приближалась, течение неумолимо несло их параллельно скалистому берегу и белым пляжам. Сэм тупо заметил, что совсем близко по поверхности воды проплыла тень облака. Но вот тень повернула и вернулась; теперь она двигалась против ветра, и Сэм шевельнулся и поднял голову.

— Господи Иисусе! — прохрипел он потрескавшимися, обожженными солью губами. Вода чистая, как стакан джина, и сквозь нее виден большой пятнистый силуэт с темными полосками, как у зебры, на спине. Он закричал.

Джон Тейт поднял голову.

— Что с тобой? Солнце тебя доконало, Сэм Боуэлз?

Он посмотрел в безумные глаза Сэма, потом медленно повернул голову и проследил за его взглядом. Оба увидели массивный раздвоенный хвост, который неуклюже поворачивался из стороны в сторону, толкая вперед гибкое тело. Акула поднималась, ее спинной плавник разорвал поверхность всего на толщину человеческого пальца, остальное оставалось под водой.

— Акула! — просипел Джон Тейт. — Тигровая!

Он принялся отчаянно дрыгать ногами, пытаясь повернуть бочку так, чтобы она и Сэм оказались между ним и акулой.

— Не дергайся! — рявкнул Сэм. — Она как кошка. Если шевельнешься, она набросится.

Они видели глаза акулы, маленькие для такого огромного туловища. Эти глаза смотрели на них непроницаемым взглядом, акула начала новый круг. Она все кружила и кружила, и каждый круг становился все уже, а центром его оставалась бочка.

— Эта гадина охотится на нас, как горностай на куропатку.

— Заткни пасть. Не шевелись, — простонал Сэм, но и он не мог больше сдерживать ужас. Его сфинктер разжался, мочевой пузырь непроизвольно начал опустошаться, и Сэм почувствовал, как вокруг стало тепло. Движения акулы мгновенно ускорились, она ощутила вкус экскрементов, и ее хвост задвигался быстрее. Спинной плавник поднялся над поверхностью на всю высоту, длинный и изогнутый, как лезвие серпа, каким жнут.

Хвост акулы взбил на воде белую пену, акула продолжала приближаться, пока мордой не задела бочку. Сэм с ужасом наблюдал за невероятным превращением гладкой головы. Верхняя губа выпятилась вперед и вверх, и стали видны широкие челюсти. Они раскрылись, ряды острых зубов выдвинулись вперед и вцепились в край деревянной бочки.

Оба моряка в панике старались вскарабкаться на бочку, чтобы не оставаться в воде. Они нечленораздельно кричали, цепляясь за бочку и отпихивая друг друга.

Акула отплыла назад и начала еще один ужасный круг. Под устремленными на моряков глазами огромным полумесяцем улыбалась разинутая пасть. Теперь ее целью стали бьющиеся в воде ноги людей, и она устремилась вперед, разрезая спиной воду.

Крик Джека Тейта резко оборвался, хотя рот его все еще был широко раскрыт, и Сэм видел его розовое горло. Оттуда шел только свист выходящего воздуха. Потом Тейт рывком исчез под поверхностью. Левой рукой он продолжал цепляться за край бочки, поэтому она наклонилась и закачалась, как поплавок.

— Отпусти! — крикнул Сэм. Его самого отбросило в сторону, и веревка врезалась ему в руку. Неожиданно бочка поднялась выше, рука Тейта, цеплявшаяся за веревку, продолжала дергаться. Вокруг нее расплылось розовое облачко.

Снова показалась голова Джона Тейта. Он хрипел, его кровавая слюна брызнула Сэму в глаза. Лицо Тейта было смертельно бледным, жизнь покидала его. Акула рвала под водой тело Тейта, дергала его, так что бочка снова закачалась. Когда она снова поднялась на поверхность, Сэм принялся отрывать руку Тейта.

— Прочь! — кричал он и человеку, и акуле. — Прочь от меня! — С безумной силой он вырвал веревочную петлю и толкнул тело Тейта в грудь, продолжая кричать: — Прочь от меня!

Джон Тейт не сопротивлялся. Глаза его оставались широко раскрытыми, и хотя губы шевелились, с них не срывалось ни звука. Тело его под поверхностью было перекушено пополам в поясе, кровь окрасила воду в темно-красный цвет. Акула снова схватила его и отплыла, глотая куски плоти.

Поврежденная бочка набрала воды и погрузилась глубже, но приобрела устойчивость, которой не хватало ей пустой. С третьей попытки Сэм забрался на нее. Держась руками, упираясь ногами, он оседлал бочку. Равновесие было неустойчивое, и он не решался даже поднять голову, опасаясь перевернуться и упасть назад в море. Немного погодя перед его глазами снова проплыл спинной плавник: акула вернулась к бочке. Сэм не решался смотреть на ее сужающиеся круги и старался забыть о присутствии чудовища.

Неожиданно бочка под ним дернулась, и вся его решимость исчезла.

Глаза широко раскрылись, он закричал. Но, впившись в бочку, акула снова подалась назад. Она возвращалась еще дважды и оба раза толкала бочку своим тупоносым рылом. Однако каждая следующая попытка была менее решительной, возможно, потому что акула утолила голод телом Джона Тейта, а вкус деревянной бочки ей не нравился. Наконец Сэм увидел, как акула повернула и поплыла прочь против течения, покачивая спинным плавником.

Неподвижно лежа на бочке, он плыл по соленому брюху океана, поднимаясь и опускаясь в такт его дыханию, как утомленный любовник. Настала ночь, и теперь он не мог бы пошевелиться, даже если бы захотел. Сэм начал бредить и временами терял сознание.

Ему мерещилось, что снова наступило утро, что он пережил ночь. Чудились человеческие голоса. Казалось, что, открыв глаза, он увидел совсем рядом высокий корабль. Он знал, что это фантазия: за год мимо этого далекого побережья проходит не больше двенадцати кораблей. Однако у него на глазах с корабля спустили шлюпку, моряки гребли к нему. Он почувствовал, как грубые руки хватают его за ноги, и с трудом понял, что это не сон.

«Решительный» под немногими парусами осторожно двигался к суше; команда стояла, готовая сбросить и эти последние паруса и свернуть их на мачтах.

Сэр Фрэнсис переводил взгляд с парусов на близкую землю. Он внимательно слушал выкрики лотового, который то и дело бросал лот с носа корабля. Когда корабль проходил мимо лота и трос натягивался, лотовой читал показатели:

— Глубина двадцать!

— Верхняя точка прилива через час. — Хэл оторвался от грифельной доски. — А через три дня полнолуние. Корабль сможет пройти.

— Спасибо, лоцман, — с саркастической ноткой отозвался сэр Фрэнсис. Хэл лишь выполняет свой долг, но он единственный на борту, кто часами изучал карты и таблицы. Тут сэр Фрэнсис смягчился. — Отправляйся на топ-мачту, парень. И не своди глаз с суши.

Он посмотрел, как Хэл взбирается по вантам, потом взглянул на штурвал и негромко сказал:

— Один румб к левому борту, мастер Нед.

— Один румб к левому борту, капитан!

Нед одними зубами передвинул пустую глиняную трубку из одного угла рта в другой. Он тоже видел белую пену у рифов и входа в пролив.

Земля теперь была так близко, что они различали отдельные ветви деревьев на скалистом берегу, охраняющем вход в лагуну.

— Так держать! — сказал сэр Фрэнсис, и «Решительный» медленно прошел между высокими скалами. Он не видел этот проход ни на одной карте, которые покупал или захватывал. Этот берег всегда изображали как опасный и грозный, на тысячу миль, отделяющих их от Столового залива у мыса Доброй Надежды, на нем всего несколько безопасных стоянок. Но по мере того как «Решительный» углублялся в зеленые воды пролива, перед ним открывалась красивая широкая лагуна, со всех сторон окруженная заросшими лесом высокими холмами.

— Слоновья лагуна! — крикнул Хэл с мачты. Прошло два месяца с тех пор, как они вышли из этого тайного порта. И словно оправдывая название, данное сэром Фрэнсисом этой гавани, из леса донесся громкий крик слона.

Хэл рассмеялся от радости, увидев на берегу четыре массивные серые фигуры. Они стояли сплошной цепью плечом к плечу, глядя на корабль и широко расправив уши. Хоботы были высоко подняты и выпрямлены, ноздри на их конце процеживали воздух в поисках запаха странного видения, которое приближалось к берегу. Большой самец поднял длинные желтые бивни и замотал головой; уши захлопали, как рваные паруса на мачте. Он снова затрубил.

С носа на это приветствие ответил Аболи; он приветственно поднял руку и произнес на языке, который мог понять только Хэл:

— Я вижу тебя, мудрый старик. Иди с миром, ибо я одного с тобой тотема и не причиню тебе вреда.

При звуках его голоса слоны попятились от воды, затем, как один повернулись и направились в лес. Хэл снова рассмеялся — словам Аболи и виду этих огромных животных, от чьей мощи дрожал лес.

Потом он снова сосредоточился на отмелях и песчаных банках, выкрикивая отцу на ют указания. «Решительный» прошел длинным извилистым проливом и наконец оказался посреди широкой зеленой лагуны. Спустили и свернули последние паруса с рей, и якорь с плеском ушел в глубину. Корабль мягко покачивался на якорной цепи.

Он стоял всего в пятидесяти ярдах от берега, прячась за небольшим островком в лагуне, так что его невозможно было увидеть со случайно проходящего мимо судна. Не успел корабль остановиться, как сэр Фрэнсис приказал:

— Плотник! Собрать и спустить полубаркасы!

Еще до полудня первый полубаркас был спущен с палубы на воду, и десять человек сошли в него со своими личными вещами. Большой Дэниел возглавил гребцов, которые провели полубаркас по лагуне к берегу у подножия скал. В подзорную трубу сэр Фрэнсис наблюдал, как моряки по крутой слоновьей тропе поднимались на вершину. Отсюда они будут наблюдать за морем и смогут предупредить его о появлении любого судна.

— Утром мы перетащим кулеврины к входу в лагуну и поставим на огневые позиции на камнях, чтобы они прикрывали вход в пролив, — сказал сэр Фрэнсис Хэлу. — Прибытие отметим свежей рыбой за ужином. Тащи удочки и крючки. Возьми с собой Аболи и еще четверых. Отправляйтесь на втором полубаркасе. Наловите на камнях крабов и принесите достаточно рыбы для камбуза.

Стоя на носу полубаркаса, идущего через пролив, Хэл всматривался в воду, такую чистую, что он видел песчаное дно. Лагуна кишела рыбой, косяк за косяком расплывались от лодки. Многие рыбины длиной в руку, а некоторые — в размах расставленных рук.

Когда встали на якорь в самом глубоком месте пролива, Хэл перебросил через борт леску с наживкой из краба; множество таких крабов они вытащили из нор на каменистом берегу. Не успела наживка коснуться дна, как ее схватили и дернули с такой силой, что леска обожгла Хэлу пальцы. Откинувшись и перехватывая леску руками, он вытащил бьющееся блестящее тело цвета чистого серебра и перебросил его через планширь.

Рыба еще билась на палубе и Хэл пытался извлечь крючок из ее жестких губ, когда Аболи возбужденно закричал и вытащил вторую. Он перебросил свою добычу через борт, и все остальные моряки со смехом, напрягаясь, принялись таскать на борт тяжелых рыбин.

Через час палуба по колено покрылась снулыми рыбами, и все до бровей вымазались в слизи и чешуе. Даже жесткие мозолистые ладони моряков кровоточили от ожогов лески и уколов острых рыбьих плавников. Это была уже не забава, а тяжелая работа — и дальше направлять обратный водопад серебра на борт.

Незадолго до заката Хэл приказал прекратить, и они направились обратно, к стоявшему на якоре галеону. Полубаркасу оставалось пройти еще сто ярдов, но Хэл, повинуясь внезапному порыву, встал на корму и сбросил провонявшую рыбой, покрытую слизью одежду. Оставшись в чем мать родила, он влез на гребную банку и сказал Аболи:

— Подведи к борту и выгрузи рыбу. Я отсюда доплыву.

Он не мылся два месяца, с тех пор как они покинули эту лагуну, и ему ужасно хотелось ощутить прикосновение к телу прохладной чистой воды. Пригнувшись, он прыгнул за борт. Моряки у поручней галеона выкрикивали непристойные шутки, подбадривая его, и даже сэр Фрэнсис снисходительно понаблюдал за сыном.

— Оставьте его, капитан. Он еще беззаботный мальчишка, — сказал Нед Тайлер. — Просто он такой крупный и рослый, что об этом забываешь.

Нед столько лет плавает с сэром Фрэнсисом, что может позволить себе подобную фамильярность.

— На войне нет места беззаботным мальчишкам. Это мужская работа, и даже на юношеских плечах нужна трезвая голова, иначе голова, не умеющая думать, окажется в голландской петле.

Но, глядя на скользящее в воде обнаженное тело, гибкое и проворное, как у дельфина, сэр Фрэнсис не стал выговаривать сыну.

Катинка услышала шум на палубе и оторвалась от книги, которую читала. Это был экземпляр «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле, напечатанный в Париже, с замечательными эротическими иллюстрациями, раскрашенными от руки и очень правдоподобными. Книгу прислал ей из Амстердама молодой человек, которого она знала до своего поспешного брака. Вследствие близкого интимного знакомства он хорошо представлял себе ее вкусы. Катинка небрежно взглянула в окно и тут же почувствовала острый интерес. Опустив книгу, она встала, чтобы лучше видеть.

— Мефрау, ваш муж, — предупредила Зельда.

— К дьяволу моего мужа, — ответила Катинка, выходя на кормовой балкон и заслоняя глаза от лучей заходящего солнца. На спокойной воде лагуны совсем недалеко на корме маленькой лодки стоял молодой англичанин, взявший ее в плен. У нее на глазах он сбросил рваную, грязную одежду и стоял нагишом, не смущаясь, легко удерживая равновесие на поручне.

Совсем юной девушкой Катинка сопровождала отца в поездке в Италию.

Там она подкупила Зельду, и они пошли смотреть собрание скульптур Микеланджело, пока отец вел переговоры с торговыми партнерами из Италии. В солнечный жаркий полдень Катинка целый час провела перед статуей Давида. Красота статуи вызвала у нее бурю эмоций. Она впервые увидела изображение мужской наготы, и это перевернуло ее жизнь.

Теперь она снова увидела Давида, но на этот раз изваянного не из холодного мрамора. Конечно, после той первой встречи в ее каюте она часто видела мальчишку. Он, словно преданный щенок, следовал за ней по пятам. Стоило ей выйти из каюты, как он каким-то чудом оказывался здесь же и глазел на нее издалека. Его откровенное восхищение лишь слегка забавляло ее, потому что она привыкла к такому отношению мужчин всех возрастов, от четырнадцати до восьмидесяти лет. Да он и не заслуживал ничего больше взгляда, этот смазливый мальчишка в мешковатой, грязной, рваной одежде. После их первой бурной встречи его вонь осталась в каюте и, как ни приказывала Катинка Зельде прыскать духами, не исчезала. Впрочем, к тому времени Катинка по опыту уже знала, что так пахнут все моряки на корабле, где вода есть только для питья и больше ни для чего.

Теперь, сбросив одежду, парень оказался поразительно красив. Лицо и руки загорели, но торс и ноги словно вырезаны из безупречного белого мрамора. Низкое солнце золотит изгибы и впадины его тела, темные волосы падают на спину. Зубы сверкают на смуглом лице, а смех у него такой мелодичный и жизнерадостный, что Катинка тоже невольно улыбнулась.

Она смотрела на его тело, приоткрыв рот. Фиалковые глаза сузились, и в них появилось расчетливое выражение. Наивные черты лица обманчивы. Он больше не мальчик. Живот у него плоский, красивые молодые мышцы напоминают песчаные дюны. А в низу живота — клубок темных вьющихся волос, свисают большие розовые гениталии, полные силы и жизни, которой так не хватало Давиду Микеланджело.

Когда он нырнул, она видела каждое его движение в чистой воде. Мальчишка со смехом вынырнул и, мотнув головой, отбросил с лица мокрые волосы. Брызги, словно ангельский нимб, окружили его голову.

Он поплыл туда, где стояла на корме она, двигаясь с поразительным изяществом, которое не заметишь, когда он в своих холщовых тряпках. Парень проплыл прямо под ней, но не посмотрел наверх, не подозревая о том, что она наблюдает за ним. Катинка видела бугорки позвоночника, окруженные сильными мышцами, уходившими к темной впадине между стройными, круглыми ягодицами, которые с каждым движением ног эротично напрягались, словно под водой, прямо перед ней, он занимался любовью.

Она наклонилась, чтобы не упустить его из виду, но негодник заплыл за корму и исчез. Катинка раздраженно надула губы и снова взяла книгу. Однако иллюстрации утратили для нее всякую привлекательность по сравнению с живым телом и блестящей юношеской кожей.

Она сидела, раздвинув ноги, и представляла это жесткое молодое тело, белое и блестящее, над собой, чувствовала, как меняют форму эти ягодицы, когда она впивается в них ногтями.

Чутье подсказывало ей, что он девственник, и она почти чувствовала исходящий от него сладкий запах чистоты; этот запах привлекал ее, как осу влечет перезрелый плод. Она впервые будет с не знавшим до нее плотской любви мужчиной. И эта мысль усиливала его естественную красоту.

Ее эротические мечты были особенно буйными ввиду долгого вынужденного воздержания. Катинка откинулась, плотно сжала ноги и начала раскачиваться в кресле, улыбаясь украдкой.

* * *

Следующие три дня Хэл провел в лагере на берегу у входа в пролив. Отец поручил ему командовать группой, которая перетаскивала орудия на берег и устраивала для них каменные укрепления, откуда открывался вид на узкий вход в лагуну.

Естественно, сэр Фрэнсис сам приплыл на баркасе, чтобы оценить выбранные сыном места, но даже он не нашел никаких изъянов в позиции, определенной Хэлом: оттуда можно было поразить любой вражеский корабль, какой попытается войти в лагуну.

На четвертый день, возвращаясь после работы, Хэл увидел, что ремонт галеона идет полным ходом. Плотник и его подмастерья соорудили вокруг кормы леса, и с их платформ меняли поврежденные выстрелами доски — к большому неудобству гостей в каютах на корме. Неуклюжую временную мачту, поставленную голландским капитаном вместо унесенной бурей, убрали, и галеон без одной мачты казался некрасивым и негармоничным.

Однако, поднявшись на борт, Хэл увидел, что Нед Тайлер и его рабочая команда поднимают из трюма массивные стволы экзотических деревьев, которые составляют самую тяжелую часть груза, и опускают их в лагуну, чтобы потом доставить на берег.

Запасная мачта лежала на дне трюма, рядом с запечатанными отделениями с монетами и слитками. Чтобы добраться до всего этого, требовалось вытащить груз.

— Отец послал за тобой, — такими словами приветствовал Хэла Аболи, и Хэл заторопился на корму.

— Ты пропустил три дня занятий, — без всякого предисловия сказал сэр Фрэнсис.

— Да, отец. — Хэл знал: не стоит оправдываться и говорить, что он не занимался не по своей воле. «Но я не буду за это извиняться», — молча подумал он и без колебаний встретил взгляд отца.

— Сегодня вечером после ужина я повторю с тобой катехизис Ордена. Приходи в мою каюту в восемь склянок второй полувахты.

Катехизис вступления в Орден Святого Георгия и Священного Грааля никогда не записывался, и на протяжении без малого четырех столетий двести таинственных вопросов и ответов передавались из уст в уста мастером, наставляющим неофита при вступлении в Орден.

Сидя рядом с Аболи на палубе, Хэл проглотил горячий сухарь, разогретый на рыбьем жире, и только что испеченную рыбу. Теперь, когда на корабле неограниченный запас дров и свежих продуктов, обеды стали сытными. Но Хэл за едой молчал. Он мысленно повторял катехизис: проверка будет очень строгой. Корабельный колокол ударил слишком быстро, но с последним ударом Хэл постучал в дверь отцовской каюты.

Отец сидел за столом, а Хэл присел на голые доски пола. На плечах у сэра Фрэнсиса был его форменный плащ, на груди сверкала золотом великолепная печать — знак навигатора, прошедшего все три ступени Ордена. На печати изображался английский лев, который стоя держит орденский крест, а над ним звезды и полумесяц матери-богини. Глаза у льва рубиновые, звезды — из бриллиантов. На безымянном пальце правой руки у отца узкое золотое кольцо с изображениями компаса и алидады — инструментов навигатора, а над ними лев в короне. Кольцо маленькое и не так бросается в глаза, как печать.

Отец читал катехизис по-латыни. Этот язык делал невозможным приход в орден неграмотных, необразованных людей.

— Кто ты? — задал первый вопрос сэр Фрэнсис.

— Генри Кортни, сын Фрэнсиса и Эдвины.

— Зачем ты сюда явился?

— Я пришел как неофит Ордена Святого Георгия и Священного Грааля.

— Откуда ты пришел?

— Из океана, ибо в нем мое начало и он же будет моим саваном.

Этим ответом Хэл признает морские корни Ордена. Следующие пятьдесят вопросов проверяют, насколько неофит знаком с историей ордена.

— Кто был до тебя?

— Бедные рыцари Христа и храма Соломона.

Рыцари Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля были наследниками исчезнувшего ордена рыцарей-храмовников.

После этого сэр Фрэнсис заставил Хэла кратко пересказать историю ордена. В 1312 году тамплиеры подверглись нападению со стороны французского короля Филиппа Красивого и при потворстве марионетки короля, папы Клемента V из Бордо, были уничтожены. Король конфисковал их огромное богатство — золото и земли, — а большинство членов ордена пытали и сожгли на кострах. Однако предупрежденные союзниками моряки-тамплиеры сумели уйти из гаваней в проливе Ла-Манш и выйти в море. Они направились в Англию и попросили покровительства у короля Эдуарда II. Впоследствии под новыми именами они открыли свои ложи в Шотландии и Англии, но сохранили в неприкосновенности заветы ордена тамплиеров.

Далее сэр Фрэнсис заставил сына повторить тайные слова пароля и жесты взаимного узнавания, по которым один рыцарь узнает другого.

— In Arcadia habito. Я живу в Аркадии, — произнес сэр Фрэнсис, крепко взяв сына за правую руку.

— Flumen sacrum bene cognosco! Я хорошо знаю эту священную реку, — почтительно повторил Хэл, переплетая свои пальцы с пальцами отца.

— Объясни значение этих слов, — потребовал отец.

— Это наш завет Господу и друг другу. Храм — Аркадия, а мы — река.

Склянки пробили еще дважды, прежде чем все двести вопросов были заданы и на все получены ответы. Наконец Хэлу разрешили встать с колен.

До своей крошечной каюты он добрался такой усталый, что, не зажигая масляную лампу, лег одетый и погрузился в оцепенение. В его утомленном мозгу бесконечно повторялись вопросы и ответы катехизиса, и наконец смысл и реальность как будто удалились, пропали.

Вдруг он услышал за переборкой слабые звуки, и, словно по волшебству, вся его усталость исчезла. Он сел, прислушиваясь к звукам в соседней каюте. Лампу зажигать не стал: щелчки кремня, высекающего огонь, за стеной легко услышать. Спустив ноги с койки, Хэл босиком неслышно подошел к переборке. Наклонился и легко провел пальцами по шву, пока не нашел затычку, которую сам оставил. Осторожно извлек ее и прижался глазом к отверстию.

Отец каждый день разрешал Катинке Ван де Вельде в сопровождении служанки и под охраной Аболи в течение часа гулять по берегу. Сегодня днем, когда женщин на корабле не было, Хэл сумел украдкой спуститься в свою каюту. Острием кортика он расширил щель в стене и вырезал из такой же древесины пробку, чтобы закрыть и скрыть отверстие.

Теперь, переполненный чувством вины, он не мог удержаться и приложил глаз к расширенному отверстию. Ему была почти полностью видна соседняя каюта. Прямо напротив Хэла на стене висело венецианское зеркало, и в нем он отчетливо видел отражение тех частей каюты, которых не видел в щель. Очевидно, эта небольшая каюта примыкала к другой, большей и более роскошной. И как будто бы служила гардеробной и местом отдыха, где жена губернатора может принимать ванну и заниматься своим интимным туалетом. В центре каюты стояла тяжелая керамическая ванна в восточном стиле, ее бока украшали изображения горных ландшафтов и бамбукового леса.

В каюте на низкой скамеечке сидела Катинка, а служанка серебряным гребнем расчесывала ей волосы. Волосы падали до талии, и каждое прикосновение заставляло их блестеть в свете лампы. На Катинке парчовое платье с золотой вышивкой, но Хэл решил, что ее волосы ярче нитей драгоценного металла.

Он зачарованно смотрел на нее, пытаясь запомнить каждый жест белых рук, каждое деликатное движение прекрасной головы. Звук ее голоса, ее тихий смех были бальзамом для его усталых мозга и тела. Служанка закончила работу и отошла. Катинка встала со скамеечки, и Хэл пал духом: он решил, что она возьмет лампу и выйдет. Но она направилась к нему, и, хотя вышла из поля его зрения, он по-прежнему видел ее отражение в зеркале. Теперь их разделяла лишь тонкая панель, и Хэл испугался, что Катинка услышит его хриплое дыхание.

Он видел в зеркале, как она подошла к ночной тумбочке, прикрепленной к стене, к которой прижимался Хэл, с другой стороны. Неожиданно, прежде чем он сообразил, что она делает, Катинка подняла платье до пояса и тем же движением села, как птица, на сиденье шкафчика. Она продолжала смеяться и болтать со служанкой, а ее воды полились в горшок, стоявший в шкафчике. Когда она встала, Хэл снова на мгновение увидел длинные белые ноги, но тут Катинка опустила платье и вышла из каюты.

Хэл в темноте лег на свою жесткую койку, прижал руки к груди и попытался уснуть. Но его терзали видения ее красоты.

Все его тело горело, он метался из стороны в сторону.

— Я буду сильным! — вслух произнес он и так сжал кулаки, что побелели костяшки. Он попытался изгнать видения из сознания, но те продолжали гудеть в мозгу, как рой рассерженных пчел. Он снова в воображении услышал ее смех, смешанный с веселым журчанием в горшке, и больше не мог сопротивляться. Со стоном вины Хэл сдался и опустил обе руки к разбухшему, поднявшемуся члену.

Когда древесину извлекли из люка, появилась возможность поднять запасную мачту. Для этого потребовалась половина экипажа. Мачта была почти с галеон длиной, и ее нужно было осторожно достать из трюма. Потом ее переправили через пролив и вытащили на берег. Здесь, на поляне, под лесистым склоном плотники установили свои козлы и принялись подрезать мачту, придавая ей нужную форму, чтобы ее можно было поставить на палубе взамен сорванной в бурю.

Только когда трюм опустел, сэр Фрэнсис созвал весь экипаж, чтобы все стали свидетелями вскрытия отделений, которые голландские власти сознательно покрыли самым тяжелым грузом.

Для Голландской Вест-Индской компании это была обычная практика. Несколько сотен тонн древесины прикрывали вход в сейф, так что даже самый изобретательный и целеустремленный вор не смог бы добраться до его содержимого.

Экипаж столпился у открытого люка, а сэр Фрэнсис и боцманы спустились вниз. Каждый нес зажженную лампу и при ее свете осмотрел печати, наложенные голландским губернатором Тринкомали на сейф.

— Печати нетронуты! — крикнул сэр Фрэнсис, чтобы успокоить зрителей, и те ответили одобрительными криками.

— Ломай петли! — приказал он Большому Дэниелу, и боцман охотно принялся за работу.

Трещало дерево, скрипели медные заклепки, когда их выдирали из гнезд. Изнутри сейф был выложен листами меди, но железный лом Большого Дэниела прорвал листовой металл, и зрители довольно зашумели, когда им сообщили о содержимом.

Монеты были зашиты в толстую парусину. Таких свертков оказалось пятнадцать. Дэниел вытащил их и положил в грузовую сеть, которую теперь можно было поднять на палубу. Далее подняли слитки золота. Они были по десять штук уложены в деревянные ящики, и на каждом ящике раскаленным железом был выжжен номер и общий вес слитков.

Поднявшись из трюма, сэр Фрэнсис приказал все свертки с монетами, кроме двух, и все ящики с золотом отнести в свою каюту.

— Сейчас мы разделим только эти два свертка с монетами, — сказал он. — Остальную часть своей доли получите, когда мы вернемся в добрую старую Англию.

Он с кинжалом в руке наклонился к двум оставшимся сверткам и разрезал обшивку. На палубу полился поток серебряных монет в десять гульденов каждая, и моряки завыли, как стая голодных волков.

— Считать нет необходимости, — сказал сэр Фрэнсис. — За нас это сделали сырные головы. — И он показал на числа на ящиках. — Пусть каждый выйдет, когда назовут его имя.

С хохотом и непристойными шутками моряки выстроились в очередь. Каждый, услышав свое имя, выходил с шапкой в руках и получал свою долю серебряных гульденов.

Единственным человеком на борту, не получившим своей доли добычи, оказался Хэл. Хотя он имел право на свою двухсотую часть — почти двести гульденов, — о них позаботится его отец.

— Мальчишка с двумя сотнями гульденов в кармане, — объяснил он Хэлу. — Когда-нибудь ты поблагодаришь меня за то, что я сберег для тебя эти деньги.

Потом с деланной яростью повернулся к экипажу.

— То, что вы разбогатели, не значит, что у меня нет для вас работы! — взревел он. — Надо перенести остальной груз на берег, чтобы мы могли вытащить корабль, накренить его, очистить днище, поставить новую мачту и вернуть на место кулеврины. Работы хватит для всех на пару месяцев.

На кораблях сэра Фрэнсиса никому не позволяли бездельничать. Скука — самый опасный враг из всех, с кем он сталкивался. Пока одна вахта занималась разгрузкой, капитан находил занятие и для свободных от вахты моряков. Никто ни на минуту не должен забывать, что это боевой корабль и экипаж в любое мгновение должен быть готов сразиться с врагом.

Из-за раскрытых люков и расставленных на палубе больших бочек с пряностями на корабле не оставалось места для упражнений с оружием, поэтому Большой Дэниел увел свободных от вахты людей на берег. Они построились рядами и выполняли приемы. Взмах саблей влево, удар, отход, удар направо, отход — все это повторялось, пока пот не полился ручьями, а моряки не начали хватать ртом воздух.

— Достаточно! — сказал наконец Дэниел, но людей не освободил. — Одна-две схватки, чтобы разогреть кровь! — крикнул он и принялся расставлять людей парами, а потом, хватая борцов за загривок, швырял их друг на друга, как бойцовых петухов на арене.

Вскоре весь берег покрылся парами дерущихся кричащих людей, голых по пояс, они толкались, сбивали друг друга с ног и катались по песку.

Стоя за первым рядом лесных деревьев, Катинка и ее служанка с интересом наблюдали за происходящим. В нескольких шагах за ними к стволу одного из лесных гигантов прислонился Аболи.

Хэл оказался в паре с моряком на двадцать лет старше его. Они одного роста, но его противник более крепкого сложения. Оба пытались ухватить друг друга за шею и плечи, приплясывая на месте, стараясь лишить противника равновесия или зацепить для броска через бедро.

— Бедро. Бросай его через бедро! — шептала Катинка, глядя на Хэла. Зрелище так увлекло ее, что она, сама того не сознавая, стиснула кулаки и возбужденно колотила себя по бедрам. Щеки ее раскраснелись — и не от румян или жары.

Катинка любила смотреть, как стравливают животных и людей. При любой возможности мужу приходилось сопровождать ее на бой быков, на петушиные бои или соревнования терьеров.

— Когда проливается красное вино, моя дорогая малышка счастлива.

Ван де Вельде гордился необычным пристрастием жены к кровавым забавам. Она не пропускала ни одного турнира борцов или английского кулачного боя. Но самым любимым ее зрелищем была борьба, и она знала все приемы и броски.

Грациозные движения и техника юноши произвели на нее впечатление. Она видела, что он хорошо обучен: хотя противник был тяжелее, Хэл оказался быстрее и сильнее. Он использовал вес противника против него самого, и старшему борцу пришлось отступить, раскачиваясь, когда Хэл лишил его равновесия. При его следующей атаке Хэл не стал сопротивляться, но поддался броску соперника и упал на спину, продолжая держать его. Падая, он изогнул спину, уперся ногами в живот противника и перебросил его через себя. Пока старший боец лежал, еще, опомнившись, Хэл, перевернувшись, сел ему на спину и прижал лицом к земле. Схватив противника за волосы, он вдавил его голову в песок, и моряк обеими руками забил по земле, признавая свое поражение.

Хэл отпустил его и с проворством кошки вскочил.

Моряк, тяжело дыша и выплевывая песок, поднялся на колени. И вдруг бросился к Хэлу в то мгновение, когда тот начал поворачиваться. Краем глаза Хэл успел заметить нацеленный ему в голову сжатый кулак и отпрянул от удара, но промедлил. Удар пришелся ему в лицо, из носа потекла кровь. Когда кулак замер, Хэл перехватил запястье противника и завел его руку за спину. Моряк закричал, вынужденный встать на цыпочки.

— Клянусь молоком святой Марии, тебе нравится вкус песка, мастер Джон.

Хэл босой ногой уперся противнику в спину и снова бросил его ничком на песок.

— Ты стал слишком умным и нахальным, мастер Хэл! — Большой Дэниел, хмурясь, подошел к нему; он говорил ворчливо, стараясь скрыть, что доволен выступлением ученика. — В следующий раз получишь противника посильнее. И не давай капитану услышать твое богохульство насчет молока Богоматери, иначе попробуешь кое-что похуже песка.

Все еще смеясь, довольный плохо скрываемым одобрением Большого Дэниела и восторженными криками зрителей Хэл прошел к берегу лагуны, набрал в пригоршни воды и стал смывать кровь с лица.

— Клянусь Иосифом и Марией, этому парню нравится побеждать, — улыбался за его спиной Дэниел. — Капитан Фрэнки, даже если очень постарается, его не сломает. Старый пес вырастил достойного щенка своей крови.

— Как по-твоему, сколько ему лет? — задумчиво спросила Катинка у служанки.

— Не знаю, — ответила Зельда. — Он еще ребенок.

Катинка, улыбаясь, покачала головой: она вспомнила, как он нагой стоял на полубаркасе.

— Спроси нашу черную сторожевую собаку.

Зельда послушно повернулась к Аболи и спросила по-английски:

— Сколько лет мальчику?

— Достаточно для того, что ей от него нужно, — на своем родном языке ответил Аболи, одновременно изображая на лице непонимание.

Последние два дня, охраняя эту женщину с волосами цвета солнца, он внимательно изучал ее. И заметил в глубине ее фиалковых глаз яркий, хищный блеск. Она смотрит на мужчину, как мангуст на жирного цыпленка, и невинная посадка головы противоречит распутному покачиванию бедер под слоями ярких шелков и тонких кружев.

— Шлюха всегда шлюха, какого бы цвета ни были ее волосы и где бы она ни жила — в деревенской хижине или в губернаторском дворце.

Глубину его голоса подчеркивали прищелкивания племенного языка.

Зельда резко отвернулась от него.

— Тупое животное. Ничего не понимает.

Хэл отошел от края воды и направился к деревьям. Протянул руку к ветке, на которой висела его рубашка. Волосы его были мокры, а грудь и плечи раскраснелись от борьбы. Струйка крови все еще стекала по щеке.

Протянув руку к рубашке, он поднял голову. И встретился взглядом с фиалковыми глазами Катинки. До этого мгновения он не подозревал о ее присутствии. Его высокомерная хвастливость мгновенно исчезла, он сделал шаг назад, будто женщина неожиданно его ударила. Лицо Хэла пошло темно-багровыми пятнами, под которыми исчезли следы ударов противника.

Катинка холодно посмотрела на его обнаженный торс. Хэл сложил руки на груди, словно стыдясь наготы.

— Ты права, Зельда, — сказала Катинка, пренебрежительно качнув головой. — Просто грязный мальчишка, — добавила она по-латыни, чтобы он понял наверняка. Хэл с несчастным видом смотрел, как она подбирает юбки и в сопровождении Зельды и Аболи величественно плывет к ожидающему полубаркасу.

Этой ночью, лежа на узкой койке на комковатом соломенном тюфяке, Хэл услышал негромкие голоса и смех в соседней каюте. Он приподнялся на локте. Потом вспомнил, как она презрительно бросила ему оскорбление. «Больше не буду о ней думать», — пообещал он себе, снова ложась на тюфяк и закрывая уши руками, чтобы заглушить ее голос. Пытаясь изгнать ее из сознания, он негромко повторял: «In Arcadia habito». Но прошло очень много времени, прежде чем усталость победила и он погрузился в глубокий сон без сновидений.

В конце лагуны, почти в двух милях от того места, где стоял на якоре «Решительный», чистый пресный поток сливался через узкое устье с солоноватой морской водой. Две шлюпки прошли в устье ручья, вспугнув стаи водяных птиц.

Птицы — двадцать разновидностей уток и гусей, не похожих на тех, что живут на севере, — с криками поднялись в воздух. Были и другие породы, с клювами необычной формы и непропорционально длинными ногами, а также цапли, белые цапли, и кроншнепы, более крупные и яркие, чем их европейские родственники. Небо потемнело, и люди на минуту прекратили грести, изумленно глядя на такое их множество.

— Это земля чудес, — сказал сэр Фрэнсис, глядя на окружающую дикую местность. — Мы видели только малую ее часть. Какие еще чудеса, которых не видел еще ни один человек, таятся за этим порогом, в глубине материка?

Слова отца разожгли воображение Хэла, и ему представились драконы и чудовища, нарисованные на картах, которые он изучал.

— Поднять якорь! — приказал отец, и все снова взялись за весла. Они с сыном были одни в передней лодке. Сэр Фрэнсис мощно работал правым веслом, ни в чем не уступая Хэлу. Между ними стояли пустые бочки; для всех целью их плавания в глубину лагуны было возобновление запасов пресной воды. Но истинная причина, однако, лежала на дне лодки у ног сэра Фрэнсиса. Ночью Большой Дэниел и Аболи перенесли свертки с монетами и ящики с золотыми слитками из капитанской каюты и спрятали их под брезентом в шлюпке. На носу стояли также пять бочонков с порохом и оружие, захваченное на галеоне вместе с сокровищами: сабли, пистоли, мушкеты и кожаные мешки со свинцовыми пулями.

Следом во второй лодке двигались Нед Тайлер, Большой Дэниел, Аболи и еще три человека, которым сэр Фрэнсис доверял больше других. В их лодке тоже было множество пустых бочек.

Когда вошли достаточно глубоко в устье ручья, сэр Фрэнсис перестал грести, наклонился через борт, зачерпнул воду и попробовал.

— Чистая и пресная.

Он крикнул Неду Тайлеру:

— Начинайте заполнять здесь. Мы с Хэлом проплывем выше по течению.

Нед направил лодку к берегу, и в это мгновение тишину нарушил дикий гулкий лай, эхом отразившийся от стен ущелья. Все подняли головы.

— Что это за твари? — спросил Нед. — Люди? Или какие-то волосатые гномы?

Он смотрел на ряды человекоподобных фигур на краю ущелья над ними, и в голосе его звучал суеверный страх.

— Обезьяны! — крикнул сэр Фрэнсис, прекращая грести. — Как те, что на Варварском берегу.

Аболи рассмеялся, потом, закинув голову, очень точно повторил вызов огромного самца, который вел стаю. Большинство более молодых животных при этом крике подпрыгнули и кинулись врассыпную.

Но огромный самец принял вызов. Он стоял на четвереньках на краю пропасти, раскрыв пасть и демонстрируя ряды крепких зубов. Приободренные этим зрелищем, некоторые животные помоложе вернулись и начали бросать вниз мелкие камни и ветки. Людям приходилось нагибаться и уворачиваться от этих снарядов.

— Отгоните их выстрелом, — приказал сэр Фрэнсис. — Иначе это долгая история.

Дэниел достал свой мушкет и раздул горящий конец фитиля, поднеся ложе к плечу. По ущелью пронесся грохот, и все рассмеялись, видя, как стая бабуинов в панике бросилась наутек. Пуля отбила кусок камня от края ущелья, и молодые обезьяны от неожиданности прыгали назад. Матери хватали детенышей, подвешивали под животом и карабкались по крутым склонам, и даже храбрый самец-вожак забыл о достоинстве и присоединился к бегущим. Через несколько секунд вершина утеса опустела, и галдеж пришедших в ужас обезьян постепенно стих.

Аболи прыгнул за борт, погрузившись в воду по пояс, и вытащил лодку на берег, а Нед и Дэниел тем временем вытаскивали из бочек затычки. В первой лодке сэр Фрэнсис и Хэл взялись за весла и гребли вверх по течению. Через полмили река резко сузилась, а утесы по обе стороны стали круче. Сэр Фрэнсис остановился, осматриваясь, потом подвел лодку под нависший утес и привязал к сухому стволу, торчавшему из расселины в скале. Оставив Хэла в лодке, он перепрыгнул на узкий карниз у основания утеса и начал подниматься по нему вверх. Хэл следил за ним с гордостью: в его глазах отец был уже стариком, он давно перевалил за почтенный возраст сорока лет, однако взбирался на кручу проворно и ловко. В пятидесяти футах над рекой он добрался до невидимой снизу площадки и сделал по ней несколько шагов. Потом наклонился, осматривая узкое ущелье в крутой стене утеса, вход в которое был заложен плотно спрессованными камнями. Он довольно улыбнулся, видя, что камни расположены точно так же, как он оставил их много месяцев назад. Он осторожно извлек их и отложил в сторону, сделав настолько широкое отверстие, чтобы проползти через него внутрь.

В пещере было темно, но сэр Фрэнсис распрямился, протянул вверх руку и нащупал на полке над головой, где и оставил их, кремень и огниво. Зажег свечу, которую принес с собой, и осмотрел пещеру.

С его последнего посещения ничего не изменилось. У задней стены пять ящиков. Это добыча с «Хеерлике Нахт», в основном плитки серебра и сто тысяч гульденов в монетах, предназначавшиеся для выплаты жалованья голландскому гарнизону в Батавии. У входа груда снаряжения, и сэр Фрэнсис немедля принялся за него. Ему потребовалось почти полчаса, чтобы установить тяжелую деревянную балку как опору у входа в пещеру, и спустить с нее вниз, к привязанной внизу лодке, тали.

— Крепко привяжи первый ящик! — крикнул он Хэлу.

Хэл привязал, и отец втащил ящик наверх; лебедки при этом напряженно скрипели. Ящик исчез; несколько минут спустя снова свесилась веревка, и Хэл сумел поймать ее. Он привязал следующий ящик.

Больше часа понадобилось, чтобы поднять все слитки и свертки с монетами и сложить их в глубине пещеры. Потом они занялись бочонками с порохом и связками оружия. Последним подняли маленький ящик, в который сэр Фрэнсис уложил компас и алидаду, свиток карт, захваченных на «Стандвастигейд», кремень и огниво, набор хирургических инструментов в парусиновом мешке и другое оборудование, которое для человека, оказавшегося в дикой, неисследованной местности, может означать разницу между жизнью и смертью.

— Поднимайся, Хэл, — крикнул наконец вниз сэр Фрэнсис, и Хэл с проворством и легкостью молодого бабуина взлетел наверх.

Когда Хэл поднялся, отец уютно сидел на карнизе, свесив ноги; во рту у него была глиняная трубка, в руке кисет с табаком.

— Помоги мне, парень. — Концом трубки он указал на вертикальную щель в стене утеса. — Заложи ее снова.

Хэл полчаса укладывал камни, закрывая вход в пещеру, чтобы ее никто не мог заметить. Конечно, маловероятно, чтобы кто-нибудь обнаружил это хранилище в пустынном ущелье, но они с отцом знали, что бабуины вернутся. Они такие же любопытные и проказливые, как люди.

Когда Хэл закончил и приготовился спускаться, отец положил руку ему на плечо.

— Торопиться некуда. Они еще не заполнили бочки.

Они молча сидели на карнизе, и сэр Фрэнсис курил трубку. Потом спросил сквозь облако голубого дыма:

— Что я здесь сделал?

— Спрятал нашу долю сокровищ.

— Не только нашу, но и Короны, и всех людей на борту, — поправил сэр Фрэнсис. — Но почему я это сделал?

— Золото и серебро — искушение даже для честного человека, — ответил Хэл. Отец вбил ему это в голову многократными повторениями.

— Неужели я не могу доверять собственному экипажу?

— Если никому не доверяться, никто тебя не разочарует, — повторил урок Хэл.

— Ты веришь в это? — Сэр Фрэнсис повернулся и посмотрел сыну в лицо, и Хэл заколебался. — Ты веришь Аболи?

— Да, ему верю, — признался Хэл неохотно, словно в грехе.

— Аболи хороший человек, лучше просто не бывает. Но ты видел, что я даже его не привел сюда. — Отец помолчал, потом спросил: — А мне ты веришь, парень?

— Конечно.

— Почему? Ведь я всего лишь человек, а тебе велено никому не доверять.

— Потому что ты мой отец и я люблю тебя.

Глаза сэра Фрэнсиса затуманились, и он сделал такое движение, будто хотел погладить Хэла по щеке. Но вместо этого вздохнул, опустил руку и посмотрел на реку внизу. Хэл ожидал, что отец осудит его ответ, но тот молчал. Немного погодя сэр Фрэнсис задал новый вопрос:

— А остальное добро, которое я спрятал здесь? Порох, оружие, карты и все прочее. Зачем я поместил его сюда?

— Чтобы обезопасить себя от неожиданностей в будущем, — уверенно ответил Хэл: он уже много раз слышал этот ответ. — У хитрой лисы много выходов из норы.

Сэр Фрэнсис кивнул.

— Все мы, участники войны, постоянно рискуем. Однажды эти ящики могут спасти нам жизнь.

Отец снова замолчал и набил трубку последней щепотью табака. Потом негромко сказал:

— Если бог милосерден, наступит время — возможно, уже очень скоро, — когда война с Голландией закончится. Тогда мы вернемся сюда, заберем добычу и поплывем в Плимут. Моя давняя мечта — купить поместье Гейнсбери, которое тянется вдоль Хай-Уэлда… — Он замолчал, словно опасаясь искушать судьбу мечтаниями. — Если со мной что-то случится, ты должен знать и помнить, где я спрятал нашу добычу. Это мое наследство тебе.

— С тобой ничего не случится! — взволнованно воскликнул Хэл. Это была скорее мольба, а не убеждение. Он не мог представить себе существование без этого могучего центра.

— Бессмертных людей не бывает, — негромко сказал сэр Фрэнсис. — Бог всем нам посылает смерть. — На этот раз он позволил себе на мгновение прикоснуться рукой к плечу Хэла. — Пошли, парень. Нам еще нужно до темноты наполнить водой бочки.

Шлюпки неслышно плыли вдоль края темнеющей лагуны. Аболи занял место сэра Фрэнсиса на банке, и теперь отец Хэла сидел на корме, закутавшись от вечерней прохлады в шерстяной плащ. Лицо у него было серьезное и отчужденное. Сидя лицом к корме и работая длинными веслами, Хэл мог незаметно разглядывать отца.

Разговор у входа в пещеру вызвал у него смутные опасения за будущее.

Он вспомнил, что после прихода в лагуну отец начертил свой гороскоп. Он видел в его каюте карту зодиака, заполненную непонятными знаками и записями. Возможно, этим объясняются его отчужденность и задумчивость. Как сказал Аболи, звезды его дети, и он знает их тайны.

Неожиданно отец поднял голову и понюхал прохладный вечерний воздух. Выражение его лица изменилось, он внимательно разглядывал край леса. Никаким мрачным мыслям не поглотить его настолько, чтобы он перестал следить за окружением.

— Аболи, подведи нас к берегу.

Они повернули свою лодку к узкому пляжу, вторая последовала за ними. После того как все выпрыгнули на песок и привязали лодки, сэр Фрэнсис негромко распорядился:

— Приготовьте оружие. Идите за мной, но тихо.

Он повел их в лес, уверенно пробрался через подлесок и неожиданно оказался на хорошо протоптанной тропе. Оглянувшись, чтобы убедиться, что они идут следом, он торопливо зашагал по тропе.

Непонятное поведение отца удивляло Хэла, пока он не почувствовал запах древесного дыма и не заметил впервые голубоватую дымку над вершинами густого леса. Должно быть, она и насторожила отца.

Неожиданно сэр Фрэнсис вышел на небольшую поляну в лесу и остановился. Четверо находившихся здесь его пока не заметили. Двое лежали как трупы на поле битвы: один еще сжимал в онемевших пальцах прямоугольную коричневую бутылку ручного дутья, второй храпел, пуская слюну из угла рта.

Вторая пара была целиком поглощена грудой серебряных монет и кубиками из слоновой кости. Один из сидящих схватил кости и загремел ими, прежде чем выбросить на плотную землю.

— Мать моя хавронья! — проворчал он. — Сегодня мне не везет!

— Не следует так неучтиво говорить о той, что дала тебе жизнь, — негромко сказал сэр Фрэнсис. — Но остальное сказанное тобой правда. Сегодня тебе не везет.

С ужасом, не веря своим глазам, они смотрели на капитана, но не пытались сопротивляться или бежать, когда Дэниел и Аболи поставили их на ноги и привязали веревкой за шею, как это делают работорговцы.

Сэр Фрэнсис прошел на край поляны и осмотрел перегонный куб. В черном железном котле варилась мешанина из старых сухарей и различной шелухи, самогон тек по изогнутой медной трубке, украденной из корабельных запасов. Сэр Фрэнсис перевернул котел, и спирт вспыхнул бесцветным пламенем на жаровне, на которой стоял куб. Под деревом с желтой корой лежал ряд заполненных бутылок, заткнутых листьями. Он брал их одну за другой и разбивал о ствол. Жидкость из разбитых бутылок испарялась, и от ядовитых испарений начинали слезиться глаза. Тем временем Дэниел и Нед пинками разбудили спящих и поволокли через поляну, чтобы связать, как и первых.

— Дадим им день проспаться, мастер Нед. Завтра в начале полуденной вахты пусть экипаж соберется, чтобы быть свидетелем наказания. — Сэр Фрэнсис взглянул на Большого Дэниела. — Надеюсь, вы умеете заставить свою плеть свистеть, мастер Дэниел.

— Капитан, сжальтесь, мы не хотели навредить — только малость развлечься.

Они пытались подползти к капитану, но Аболи потащил их назад, как собак на привязи.

— Я не буду упрекать вас за ваше развлечение, если вы не будете упрекать меня за мое, — сказал сэр Фрэнсис.

Плотник сколотил на полуюте четыре треножника, и пьяниц и игроков привязали к ним за руки и за ноги. Большой Дэниел прошел вдоль ряда и сорвал рубашки от шеи до пояса, так что обнажились спины. Провинившиеся беспомощно висели на своих узах, как связанные свиньи в базарной повозке.

— Весь экипаж знает, что я не потерплю пьянства и азартных игр, которые прокляты в глазах Господа, — обратился сэр Фрэнсис к экипажу, стоявшему рядами на палубе. — Каждый на борту знает, каково наказание. Пятьдесят прикосновений языка «кошки». — Он посмотрел в лица морякам. Пятьдесят ударов плетью могут на всю жизнь искалечить человека. Сто ударов — смертный приговор, и смерть эта ужасна. — Они заслужили эти пятьдесят ударов, все до единого. Но я помню, что эти глупцы храбро сражались на этой самой палубе, когда мы захватывали судно. Нам еще предстоят нелегкие схватки, а от увечных нет пользы, когда дымятся кулеврины и сверкают сабли.

Он продолжал наблюдать за лицами, видя, как ужас на них смешивается с облегчением от сознания, что не они привязаны к треножникам. В отличие от многих капитанов каперов, среди которых были и рыцари Ордена, сэр Фрэнсис без радости подвергал моряков наказаниям. Но и не уклонялся от необходимого. Он командует экипажем из суровых и непокорных людей, которых сам отобрал за свирепость; любое проявление мягкости эти люди примут за слабость.

— Я человек милосердный, — сказал он, и кто-то из собравшихся хихикнул. Сэр Фрэнсис замолчал и посмотрел на нарушителя. Когда тот повесил голову и заерзал, капитан спокойно продолжил: — Но эти мошенники испытывают мое милосердие, а оно не беспредельно.

Он повернулся к Большому Дэниелу, стоявшему у первого треножника. Дэниел был гол по пояс, на его руках и плечах бугрились мышцы. Длинные седеющие волосы он перевязал полоской ткани, а из мозолистого кулака на палубу, как волосы Медузы, свисали концы плети.

— Пятнадцать каждому, мастер Дэниел, — приказал сэр Фрэнсис, — да хорошенько оглаживайте свою «кошку» между ударами.

Если Дэниел после каждого удара не будет пальцами разделять концы плети, те склеятся, и плеть превратится в тяжелое орудие, способное рассекать плоть, как сабля. Даже пятнадцать ударов такой плетью срывают со спины человека мясо до самого позвоночника.

— Есть пятнадцать, капитан, — ответил Дэниел и, расправляя плеть, чтобы разделить концы, подошел к первой жертве. Человек повернул голову, глядя на него; на его лице был написан ужас.

Дэниел высоко занес руку, так что плеть свесилась ему на плечо, и с поразительным для столь мощного человека изяществом взмахнул ею. Плеть свистнула, как ветер в ветвях высокого дерева, и с громким хлопком опустилась на обнаженную кожу.

— Один! — хором выкрикнули моряки, а жертва испустила пронзительный, полный боли крик. Плеть оставила на спине причудливый узор; вдоль каждой красной линии шли алые точки: в этих местах узлы плети разорвали кожу. Словно прикосновение ядовитой португальской медузы.

Дэниел развел концы плети, и пальцы его левой руки покраснели от крови.

— Два! — продолжали считать зрители, и человек снова закричал и забился в своих путах; пальцы его ног плясали от боли на досках палубы.

— Остановить наказание! — приказал сэр Фрэнсис, услышав негромкий шум у трапа, ведущего к каютам на корме. Дэниел послушно опустил плеть и ждал, а сэр Фрэнсис направился к трапу.

Сначала появилась шляпа губернатора Ван де Вельде, за ней последовало его жирное раскрасневшееся лицо. Он стоял, щурясь на солнце, вытирая щеки шелковым платком, и осматривался. Лицо его выразило живейший интерес, когда он увидел висящих на треножниках людей.

— Ja! Goed! Значит, мы не опоздали, — довольно сказал он. За ним показалась Катинка, она шла легким изящным шагом, высоко поднимая юбки, так что видны были атласные туфельки, вышитые жемчугом.

— Доброе утро, минхеер! — с легким поклоном поздоровался сэр Фрэнсис. — Мы наказываем провинившихся. Зрелище слишком грубое для деликатных чувств вашей супруги.

— Послушайте, капитан, — со смехом ответила Катинка, — я не ребенок. Сами подумайте, на вашем корабле не хватает развлечений, и если я умру от скуки, вы не получите выкуп.

Она легко дотронулась веером до руки сэра Фрэнсиса, но тот отшатнулся от этого прикосновения и снова обратился к ее мужу.

— Минхеер, я считаю, что вам нужно проводить жену в ее каюту.

Катинка встала между ними, словно не слыша, и подозвала Зельду.

— Поставь мой стул здесь в тени. — Она аккуратно расправила юбки, села и кокетливо сказала сэру Фрэнсису: — Я буду сидеть так тихо, что вы забудете обо мне.

Сэр Фрэнсис сердито посмотрел на губернатора, но тот в знак беспомощности театрально развел руками.

— Вы знаете, каково это, минхеер, когда красивая женщина чего-то хочет.

Он встал за Катинкой и покровительственно и снисходительно положил руки ей на плечи.

— Я не несу ответственности, если это зрелище оскорбит чувствительность вашей супруги, — мрачно предупредил сэр Фрэнсис, испытывая облегчение по крайней мере от того, что его люди не поняли сказанного: разговор шел на голландском, и они не знают, что капитан вынужден был уступить пленникам.

— Думаю, вам не о чем беспокоиться. У моей жены крепкий желудок, — сказал Ван де Вельде. Во время деловой поездки по Канди и Тринкомали его жена ни разу не пропустила казней, которые регулярно совершались на плацу в крепости. В зависимости от тяжести преступления жертв сжигали на костре, душили гарротой или обезглавливали. Даже в те дни, когда она страдала от тропической лихорадки и в соответствии с распоряжениями врача должна была оставаться в постели, Катинка всегда заставляла принести себя в носилках на излюбленное место и наблюдала за казнью.

— В таком случае под вашу ответственность, минхеер. — Сэр Фрэнсис коротко кивнул и снова повернулся к Дэниелу. — Продолжайте наказание, мастер Дэниел, — приказал он.

Дэниел отвел плеть далеко за плечо, и многоцветные татуировки, украшавшие его мощные бицепсы, зажили своей жизнью.

Плеть запела и опустилась.

— Три! — крикнул экипаж.

Катинка напряглась и слегка наклонилась вперед на своем стуле.

— Четыре!

Она вздрогнула от хлопка плети и последовавшего полного боли крика. Лицо ее медленно побледнело, став цвета воска.

— Пять!

Тонкие алые змеи извивались на спине жертвы, кровь испятнала низ платья. Катинка прикрыла глаза длинными ресницами, чтобы скрыть их блеск.

— Шесть!

Катинка почувствовала, как на нее, словно капля теплого тропического дождя, упала капелька алой жидкости. Она оторвала взгляд от дергающегося, стонущего тела и посмотрела на свою руку.

На ее указательный палец, сорвавшись с плети, упала капля крови. На белой коже она сверкала, как рубин в оправе. Катинка прикрыла каплю рукой и огляделась, не видел ли кто. Но никто не мог оторваться от страшного зрелища. Никто не видел, как на нее капнула кровь. И никто сейчас не смотрел на нее.

Она, словно в невольном жесте отчаяния, поднесла руку к губам. Мелькнул розовый кончик языка, слизывая каплю с пальца.

Катинка наслаждалась металлическим соленым вкусом крови. Этот вкус напомнил ей сперму любовника, и она ощутила сладострастную влагу меж ног, так что, когда сжала их, они склеились, скользкие, как совокупляющиеся угри.

Пока «Решительный» будет лежать на боку, его днище — очищаться от наростов, а древесина осматриваться в поисках вредителей, понадобится временное жилье на берегу.

Сэр Фрэнсис поручил Хэлу руководить строительством поселка, где было бы удобно заложникам. Особенно внимательно Хэл отнесся к хижине, где будет жить жена губернатора; он сделал эту хижину просторной и удобной, предусмотрев возможность побыть в одиночестве и не опасаться нападения диких зверей. Под его присмотром весь поселок окружили изгородью из колючих кустарников.

Когда в первый день пришлось из-за темноты прекратить работу, Хэл спустился на пляж и погрузился в теплую солоноватую воду. Потом принялся натирать тело влажным песком, пока не начала гореть кожа. Но избыть впечатление от утреннего наказания никак не мог. И только когда над водой поплыли из корабельного камбуза запахи разогретых сухарей, настроение Хэла изменилось, он оделся и побежал, чтобы успеть на полубаркас, отваливающий от берега.

Пока он был на берегу, отец записал для него на грифельной доске несколько навигационных задач. Хэл сунул доску под мышку, прихватил кружку слабого пива, миску рыбной похлебки, взял в зубы горячий сухарь и побежал в свою каюту — единственное место на корабле, где он мог сосредоточиться над задачами.

Неожиданно он поднял голову: в соседней каюте лилась вода. В камбузе он заметил на печи ведро со свежей речной водой и рассмеялся, когда кок пожаловался, что такую хорошую воду нагревают и тратят на мытье. Теперь Хэл понял, для кого грели воду. Он слышал гортанный голос Зельды, бранившей Оливера, слугу его отца. Оливер язвительно ответил:

— Я ни слова не понял, грязная старая сука. Но если ты недовольна, наполняй эту проклятую ванну сама.

Хэл улыбнулся про себя — забавляясь и предвкушая, задул лампу и наклонился убрать деревянную затычку из своего глазка. Он увидел, что каюту наполняют облака пара, который туманил зеркало, так что обзор у Хэла был ограничен. Когда Хэл прижался глазом к отверстию, Зельда выталкивала Оливера из каюты.

— Ладно, ладно, старая шлюха, — говорил Оливер, вытаскивая пустые ведра. — У тебя нет ничего такого, что заставило бы меня хоть на минуту задержаться.

Когда Оливер ушел, Зельда прошла в главную каюту и заговорила с хозяйкой. Минутой позже она пропустила в дверь Катинку. Катинка остановилась у ванны, над которой курился пар, и коснулась пальцем воды. Резко вскрикнула и отдернула руку. Зельда с извинениями подбежала и добавила холодной воды из ведра, стоявшего рядом с ванной. Катинка снова проверила температуру. На этот раз она довольно кивнула и села на стул. Зельда встала за ней, обеими руками приподняла великолепный каскад сверкающих волос, закрепила его на голове и заколола, как сноп спелой пшеницы.

Катинка наклонилась вперед и кончиками пальцев протерла на затуманенной поверхности зеркала небольшое окошко. И принялась рассматривать свое отражение в этом кружке. Высунула язык, проверяя, нет ли на нем белой пленки. Язык походил на розовый лепесток. Затем она широко раскрыла глаза и всмотрелась в их глубину, касаясь кончиками пальцев кожи под ними.

— Смотри, какие ужасные морщины! — воскликнула она.

Зельда категорически отвергла эти слова:

— Нет ни единой!

— Не хочу стареть и становиться уродливой.

На лице Катинки появилось трагическое выражение.

— Тогда вам лучше умереть прямо сейчас! — ответила Зельда. — Это единственный способ избежать старости.

— Какие ужасные вещи ты говоришь. Ты так жестока со мной, — пожаловалась Катинка.

Хэл не понимал, о чем они говорят, но ее голос тронул его до глубины души.

— Послушайте, — уговаривала Зельда. — Вы сами знаете, что раскрасавица.

— Правда, Зельда? Ты на самом деле так считаешь?

— Да. И вы тоже. — Зельда подняла ее на ноги. — Но если сейчас не выкупаетесь, будете вонючая раскрасавица.

Она расстегнула платье хозяйки, встала за ней, сняла платье через голову, и Катинка осталась перед зеркалом нагая. Невольный возглас Хэла заглушила переборка и легкие поскрипывания корабельного корпуса.

От стройной шеи до тонких лодыжек тело Катинки образовало поразительно красивую чистую линию. Ягодицы выступали двумя симметричными полушариями, как два страусиных яйца, которые Хэл видел на рынке в Занзибаре. Под коленями были детские, уязвимые ямочки.

Отражение Катинки в зеркале было неотчетливым, и она на нем не задержалась. Отвернулась от зеркала и встала лицом к Хэлу. Он увидел ее груди. Большие для таких узких хрупких плеч. Каждая заполнила бы его горсть, но они не абсолютно круглые, как он думал.

Он смотрел на них, пока у него не начали слезиться глаза и не пришлось моргнуть. Тогда он опустил взгляд, скользнул по очаровательному животу к завиткам волос между бедрами. В свете лампы они блестели чистым золотом.

Катинка долго, дольше, чем он смел надеяться, стояла так, глядя в ванну, пока Зельда из бутылочки наливала туда и размешивала рукой ароматное масло. Катинка продолжала стоять, перенеся тяжесть тела на одну ногу, так что ее стан соблазнительно изогнулся; на ее лице появилась легкая улыбка; Катинка медленно сжала один сосок большим и указательным пальцами. На мгновение Хэлу показалось, что она смотрит прямо на него, и он начал виновато отодвигаться от глазка.

Но потом понял, что это иллюзия: Катинка перевела взгляд на толстую маленькую розовую ягоду, что торчала из ее пальцев.

Она медленно разминала сосок, и на глазах у изумленного Хэла тот начал менять цвет и форму. Сосок разбух, затвердел и потемнел. Хэл ничего подобного и представить себе не мог: это маленькое чудо должно было вызвать у него преклонение, но вместо этого словно когтями терзало его промежность.

Зельда подняла голову от ванны и, увидев, что делает хозяйка, резко ей выговорила. Катинка рассмеялась и показала язык, но отняла руку и ступила в ванну. Со вздохом наслаждения она опустилась в горячую ароматную воду, так что над краем виднелись только ее золотые волосы.

Зельда хлопотала над ней, натирала мылом фланелевую тряпочку, потом принялась мыть хозяйку, бормоча похвалы и хихикая в ответ на реплики Катинки. Неожиданно она откинулась и сказала что-то Катинке; та встала, и мыльная вода каскадом полилась с ее тела. Теперь она стояла спиной к Хэлу, ее ягодицы порозовели от горячей воды. Она послушно поворачивалась, позволяя Зельде по очереди натирать мылом ее длинные ноги.

Наконец Зельда распрямилась и вышла из каюты. Как только она исчезла, Катинка, по-прежнему стоя в ванне, посмотрела в зеркало. И Хэлу снова показалось, что она смотрит прямо ему в глаза. Но это длилось всего мгновение; Катинка медленно и сладострастно наклонилась. Ее ягодицы при этом изменили форму. Катинка заложила руки за спину.

Она взяла ягодицы этими маленькими белыми руками и медленно развела их в стороны. На этот раз, увидев открывшуюся его взгляду глубокую щель, Хэл не смог сдержать возглас.

В каюту вернулась Зельда с грудой полотенец. Катинка распрямилась, и зачарованное ущелье исчезло, его тайны вновь скрылись от глаз Хэла. Катинка вышла из ванны, и Зельда набросила ей на плечи полотенце, свисавшее до лодыжек. Распустила волосы хозяйки и расчесала их, потом сплела в длинный толстый золотой канат. Встала за Катинкой и подняла платье, чтобы надеть через голову хозяйки, но Катинка покачала головой и отдала какой-то категорический приказ. Зельда возразила, но Катинка настаивала, и служанка повесила платье на спинку стула и с явным недовольством вышла из каюты.

Как только она вышла, Катинка уронила полотенце на пол и, снова нагая, подошла к двери и закрыла ее на засов. Потом повернулась и исчезла из поля зрения Хэла.

Он видел в зеркале неясные движения, но не мог понять, что она делает, но вдруг к его испугу и изумлению ее розовые губы по ту сторону оказались в дюйме от отверстия, и она злобно прошипела:

— Грязный маленький пират!

Она говорила по-латыни, и он отшатнулся, словно на него выплеснули котелок кипятка.

Даже в смятении он почувствовал себя оскорбленным и, не задумываясь, ответил:

— Я не пират. У моего отца каперское свидетельство.

— Не смей возражать.

Она то и дело переходила с латыни на датский или английский. Но ее голос звучал резко, как бич.

И снова он стесненно ответил:

— Я не хотел вас оскорбить.

— Когда мой благородный муж узнает, что ты подглядывал за мной, он пойдет к твоему отцу-пирату, и тебя высекут на треножнике, как секли сегодня утром.

— Я не подглядывал…

— Лжец! — Она не дала ему закончить. — Грязный лживый пират.

На миг у него перехватило дыхание от потока оскорблений.

— Я только хотел…

Ее ярость вспыхнула снова.

— Я знаю, что ты хотел. Ты хотел посмотреть на мою катти … — он знал, что по-голландски это кошечка, — а потом взять свой кук в руки и ласкать его.

— Нет! — почти закричал Хэл. Откуда она знает его позорную тайну? Он был в ужасе.

— Тише! Зельда услышит, — снова зашептала она. — Если тебя поймают, тебя ждет плеть.

— Пожалуйста, — шептал он в ответ. — Я не хотел ничего плохого. Простите меня. Я не хотел.

— Тогда покажи мне. Докажи свою невиновность. Покажи мне твой кок.

— Не могу.

Его голос дрожал от стыда.

— Встань. Прижми его к отверстию, чтобы я увидела, лжешь ли ты.

— Нет. Не заставляйте меня это делать.

— Быстрей… или я закричу и позову мужа.

Он медленно встал. Глазок был точно на уровне его измученных болью гениталий.

— Теперь покажи. Раскрой брюки, — приказывал ее голос.

Медленно, стыдясь и робея, он поднял парусину; не успел он это сделать, как его пенис выпрыгнул наружу, словно распрямившаяся упругая ветвь. Он знал, что Катинка потеряла дар речи от отвращения, увидев такое. Через минуту напряженного молчания, самую долгую минуту в жизни, он начал опускать парусину.

Она немедленно остановила его дрожащим (он решил, что от отвращения) голосом, так что он с трудом понимал ее ломаную английскую речь.

— Нет. Не прикрывай срам. Эта твоя штука выдает тебя. Ты по-прежнему утверждаешь, что невиновен?

— Нет, — жалобно признался он.

— Тогда тебя следует наказать, — сказала она. — Придется рассказать твоему отцу.

— Пожалуйста, не надо, — взмолился он. — Отец убьет меня собственными руками.

— Хорошо. Я накажу тебя сама. Приблизь твой кок.

Он послушно придвинулся.

— Ближе, чтобы я могла дотянуться. Еще ближе.

Он почувствовал, как пенис коснулся грубой древесины, окружавшей глазок, а потом к кончику пениса притронулись поразительно прохладные пальцы. Он попытался отшатнуться, но она сжала сильней и резко приказала:

— Не двигайся!

Катинка наклонилась к переборке и протащила его член сквозь отверстие, к свету лампы. Он так разбух, что едва входил в отверстие.

— Нет, не убирай, — сказала она по-прежнему строго и сердито, плотнее беря член в руку. Хэл послушно расслабился и поддался настойчивым прикосновениям ее пальцев, позволяя ей полностью протянуть член сквозь отверстие.

Катинка зачарованно смотрела на него. Она не думала, что у мальчика таких лет он будет таким огромным. Разбухшая головка стала пурпурной, как зрелая слива. Катинка отвернула крайнюю плоть, нависавшую, как монашеский капюшон, и отодвинула ее как можно дальше. Головка еще больше выросла; казалось, она вот-вот разорвется; Катинка чувствовала, как стержень дергается в ее руках.

Она повторила движение — вначале медленно вперед, потом назад — и услышала за стеной его стон. Странно, но она почти забыла о мальчишке. То, что она держала в руках, обладало собственной жизнью, собственным существованием.

— Вот твое наказание, грязный бесстыдный мальчишка.

Она слышала, как он ногтями скребет дерево, а сама продолжала двигаться по всей длине члена, как будто работала челноком на ткацком станке.

Это произошло раньше, чем она ожидала. Горячая липкая жидкость ударила ей в чувствительные груди; напор был мощный и поразил ее, но она не отодвинулась.

Немного погодя она сказала:

— Не думай, что я забыла, как ты поступил со мной. Твое наказание только началось. Ты понял?

— Да.

Голос его звучал хрипло и неровно.

— Ты должен проделать тайное отверстие в этой стене. — Она мягко постучала по стене костяшками пальцев. — Ты должен отодвигать панель, чтобы приходить ко мне, тогда я накажу тебя еще строже. Ты понял?

— Да, — выдохнул он.

— Отверстие нужно будет скрыть. Никто не должен о нем знать.

— По моим наблюдениям, — говорил сэр Фрэнсис Хэлу, — грязь и болезни проявляют странное тяготение друг к другу. Не знаю почему, но это так.

Он отвечал на осторожный вопрос сына, почему необходимо проводить трудное и тягостное окуривание корабля. Теперь, когда груз был снят и почти весь экипаж очутился на берегу, сэр Фрэнсис вознамерился избавить корпус корабля от вредителей. Казалось, каждая щель в нем кишела вшами, а в трюмах было полно крыс. Повсюду валялись их испражнения, а Нед Тайлер докладывал, что в нескольких бочках с водой нашли разбухшие крысиные тушки.

С первого дня прихода в лагуну особая команда пережигала дерево, выщелачивала пепел, чтобы добыть щелок, а сэр Фрэнсис отправил Аболи в лес с заданием найти травы, с помощью которых племя Аболи избавлялось от паразитов в хижинах. И теперь группа моряков ждала на палубе, вооруженная ведрами с едким веществом.

— Нужно выскрести каждую щель и каждое соединение в корпусе, но будьте осторожны, — предупреждал моряков сэр Фрэнсис. — Щелок может сжечь кожу на руках…

Он неожиданно замолчал. Все на борту повернули головы к входу в лагуну, на берегу все прервали свои занятия и замерли, прислушиваясь.

— Это сигнал тревоги от наблюдателей на утесах, капитан, — крикнул Нед Тайлер и показал туда: над укреплениями, охранявшими вход в лагуну, повис белый дымок. У всех на глазах на вершину импровизированного флагштока взлетел черный шар и развернулся в вымпел с раздвоенным хвостом. Это был сигнал общей тревоги, и означать он мог только одно: появился незнакомый корабль.

— Все наверх, мастер Дэниел! — резко приказал сэр Фрэнсис. — Отрыть ящики с оружием и раздать его экипажу. Я отправляюсь ко входу. Четыре гребца в лодку, остальным занять боевые позиции на берегу.

Хотя лицо его оставалось бесстрастным, сэр Фрэнсис был в ярости оттого, что позволил застать себя врасплох, когда мачта снята и все орудия на берегу. Он повернулся к Неду Тайлеру:

— Перевезите пленных на берег и поместите под строжайшую охрану, подальше от пляжа. Узнав, что появился чужой корабль, они могут попытаться привлечь внимание.

Подбежал Оливер с плащом сэра Фрэнсиса на руке. Пока он расправлял плащ на плечах хозяина, капитан отдавал приказы. Потом повернулся и направился к трапу, у которого его ждала шлюпка. Хэл поджидал отца там, где тот не сможет его не заметить и не взять с собой.

— Хорошо! — выпалил сэр Фрэнсис. — Пойдешь со мной. Мне могут понадобиться твои глаза.

Хэл раньше отца спустился по тросу и отчалил в то мгновение, когда отец ступил на борт.

— Гребите что есть мочи! — велел сэр Фрэнсис гребцам, и лодка полетела по лагуне. Сэр Фрэнсис спрыгнул за борт и побрел к берегу вброд; вода заливалась за отвороты его высоких сапог. Хэлу пришлось бежать по слоновьей тропе, чтобы догнать отца.

Он оказался на выходящей на океан вершине в трехстах футах над лагуной. Хотя на высоте ударил ветер и поверхность океана покрылась волнами, острое зрение Хэла позволило ему увидеть точки, держащиеся поверх волн, прежде чем их указал наблюдатель.

Сэр Фрэнсис посмотрел в подзорную трубу.

— Что скажешь о нем? — спросил он у Хэла.

— Я вижу два корабля, — ответил Хэл.

— А я — только один. Нет, подожди! Ты прав. Есть еще один, чуть восточнее. Это фрегат, как ты думаешь?

— Три мачты. — Хэл заслонил глаза. — И все оснащены парусами. Да, я бы сказал, что это фрегат. Второй корабль слишком далеко. Не могу определить, что это за судно. — Хэлу не хотелось признаваться в этом, и он напрягал зрение, пытаясь разглядеть хоть какие-нибудь детали. — Оба корабля прямо против нас.

— Если они направляются к мысу Доброй Надежды, то очень скоро должны миновать нас, — задумчиво произнес сэр Фрэнсис, не опуская подзорную трубу. Все тревожно ждали.

— Возможно, это корабли Голландской Вест-Индской компании, идущие на запад, — выразил свою надежду Хэл.

— Тогда почему они так близко подошли к наветренному берегу? — спросил сэр Фрэнсис. — Нет, похоже, они направляются прямо к входу. — Он захлопнул трубу. — Пошли. — Они бегом спустились к берегу, где их ждала шлюпка. — Мастер Дэниел, гребите к батарее на противоположном берегу. Примете команду над ней. Не открывайте огонь, пока не начну я.

Они посмотрели, как шлюпка пересекла пролив и люди Дэниела втащили ее в узкую бухточку, так что ее не стало видно. Потом сэр Фрэнсис прошел вдоль ряда орудий на утесе и отдал несколько коротких приказов. Моряки стояли у кулеврин с горящими фитилями в руках.

— По моей команде стрелять по первому кораблю. Один залп из всех орудий. Цельтесь в ватерлинию. Потом зарядите шрапнелью и спустите их паруса. Они не захотят маневрировать в узком проливе с половиной парусов.

Он вскочил на бруствер укрепления и посмотрел на море через узкий вход в пролив, но приближающиеся корабли еще были скрыты утесами.

Внезапно из-за западного края скалы показался корабль, идущий на всех парусах. Он находился всего в двух милях от берега и на глазах у оцепеневших от ужаса моряков изменил курс, убрал часть парусов и направился прямо в пролив.

— Их пушечные порты открыты, значит, они настроены драться, — мрачно сказал сэр Фрэнсис, спрыгивая с бруствера. — И мы дадим им бой, парни.

— Нет, отец! — воскликнул Хэл. — Я знаю этот корабль.

— Кто…

Сэр Фрэнсис не успел задать вопрос. На грот-мачте корабля развернулся длинный вымпел. Алый и снежно-белый, он извивался и хлопал на ветру.

— Крест Ордена, — сказал Хэл. — «Морейская чайка». Это лорд Камбре, отец.

— Клянусь Господом, это так. Как рыжебородый мясник узнал, что мы здесь?

За кормой «Морейской чайки» появился и второй корабль. Он тоже убрал часть парусов и изменил курс, следуя за Канюком, который уже входил в пролив.

— Я знаю и этот корабль, — крикнул Хэл; его голос относил ветер. — Смотрите! Я даже узнаю фигуру у него на бушприте. Это «Богиня». Не знаю в этом океане другого корабля с обнаженной Венерой на бушприте.

— Да, это капитан Ричард Лестер, — согласился сэр Фрэнсис. — Теперь я испытываю облегчение. Он хороший человек, хотя, видит Бог, я никому из них не стал бы доверять.

Проплывая мимо утесов, на которых стояли орудия, Канюк, должно быть, заметил яркий плащ сэра Фрэнсиса на фоне замшелых скал, потому что приветственно приспустил флаг.

Сэр Фрэнсис в ответ приподнял шляпу, но сквозь зубы сказал:

— Я бы с радостью приветствовал тебя залпом шрапнели, шотландский ублюдок. Почуял запах добычи? Пришел просить или красть? Но как ты узнал?

— Отец! — снова крикнул Хэл. — Посмотри возле снасти у шпангоута. Я узнал этого улыбающегося мерзавца. Вот откуда они узнали. Он привел их.

Сэр Фрэнсис повернул трубу.

— Сэм Боуэлз. Кажется, даже акулы не способны переварить такую падаль. Зря мы не позволили экипажу расправиться с ним, пока была такая возможность.

«Чайка» прошла мимо них, постепенно убирая паруса по мере углубления в лагуну. «Богиня» следовала за ней на благоразумном удалении. На ее мачте тоже был крест Ордена вместе с крестом Святого Георгия и британским флагом. Ричард Лестер тоже рыцарь Ордена. Они видели его маленькую фигурку на полуюте; он подошел к поручню и что-то крикнул, но голос заглушил ветер.

— У тебя странное общество, Ричард.

Хотя валлиец не мог его услышать, сэр Фрэнсис в ответ помахал шляпой. Лестер был с ним, когда они захватили «Хеерлике Нахт», и они по-дружески разделили добычу. Сэр Фрэнсис считал капитана Лестера своим другом. Все эти месяцы скучной блокады мыса Игольный он должен был быть с ними, с сэром Фрэнсисом и Канюком. Однако он не явился к месту встречи, в Порт-Луис на острове Маврикий. Подождав с месяц его прибытия, сэр Фрэнсис вынужден был уступить требованиям Канюка, и они отплыли вдвоем.

— Что ж, придется состроить приятную мину лица и встречать незваных гостей, — сказал сэр Фрэнсис Хэлу и пошел вниз, туда, где уже ждала шлюпка, приведенная Дэниелом с противоположного берега пролива.

Когда они вернулись в лагуну, два новых корабля уже стояли на якоре, «Морейская чайка» всего в полукабельтове за кормой «Решительного». Сэр Фрэнсис приказал Дэниелу грести прямо к «Богине». Когда они с Хэлом поднялись на борт, у трапа их встретил Ричард Лестер.

— Клянусь адским пламенем, Фрэнки! Я слышал, что ты взял у голландцев большой приз. И теперь сам вижу его на якоре. — Ричард пожал ему руку. Он не так высок и широк в плечах, как сэр Фрэнсис, но пожатие у него крепкое. Он принюхался большим красным носом и продолжал с певучим кельтским акцентом: — Это пахнет пряностями, верно? Проклинаю себя за то, что не нашел вас в Порт-Луисе.

— Но где ты был, Ричард? Я тридцать два дня ждал твоего прихода.

— Как ни печально, попал в ураган южнее Мартиники. У меня снесло мачты, а корабль отогнало к побережью острова Святого Лаврентия.

— Это, должно быть, тот же шторм, что повредил голландца. — Сэр Фрэнсис показал на галеон. — Когда мы его захватили, он шел с временной мачтой. А как ты встретился с Канюком?

— Как только «Богиня» была готова к плаванию, я решил поискать тебя у мыса Игольный на случай, если ты еще там. И встретил его. А он привел меня сюда.

— Что ж, рад видеть тебя, старый друг. Но скажи, нет ли вестей из дома?

Это всегда первый вопрос, который задают, встречаясь здесь, за Линией. Они могут ходить к далеким берегам не нанесенных на карты морей, но сердце их всегда стремится домой. Уже почти год сэр Фрэнсис не получал никаких известий из Англии.

На лице Ричарда Лестера появилось серьезное выражение.

— Через пять дней после выхода из Порт-Луиса я встретился с «Песней ветра», одним из фрегатов ее величества. Он шестьдесят дней назад вышел из Плимута и направлялся к Коромандельскому берегу.

— Так каковы же новости? — нетерпеливо переспросил сэр Фрэнсис.

— Бог свидетель, хороших нет. Говорят, всю Англию поразила чума; мужчины, женщины и дети умирали тысячами и десятками тысяч, так что их не успевали хоронить, и разлагающиеся трупы лежали на улицах городов.

— Чума! — Сэр Фрэнсис в ужасе перекрестился. — Кара Господня.

— Потом, пока чума еще свирепствовала в городах и деревнях, Лондон был уничтожен большим пожаром. Говорят, не уцелел ни один дом.

Сэр Фрэнсис в отчаянии смотрел на него.

— Лондон сгорел? Не может быть! А король? Он в безопасности? Может, голландцы подожгли Лондон? Расскажи еще!

— Да, Черный Парень невредим. И в пожаре на этот раз виноваты не голландцы. Пожар начался в пекарне на Пэддинг-лейн и продолжался без перерывов три дня. Дотла сгорел собор Святого Павла, и ратуша, и Королевская биржа, сто церквей и бог весть сколько еще домов. Говорят, ущерб больше десяти миллионов фунтов.

— Десять миллионов! — Сэр Фрэнсис смотрел на него в ужасе. — Богатейший монарх мира не может собрать столько. Да весь годовой доход Короны, Ричард, меньше одного миллиона! Король и нация могут стать нищими.

Ричард Лестер мрачно покачал головой.

— Есть и другие дурные новости. Голландцы сильно побили нас. Этот дьявол де Рюйтер прошел прямо в Медуэй и Темзу. Мы потеряли шестнадцать кораблей, и он захватил «Короля Карла» на якоре в Гринвиче и увел в Амстердам.

— Флагманский корабль, гордость нашего флота! Разве может Англия пережить такое поражение сразу за чумой и пожаром?

Лестер снова покачал головой.

— Говорят, король просит мира у голландцев. Может быть, в эту минуту война уже кончена. Она могла кончиться несколько месяцев назад.

— Будем молиться, чтобы это было не так. — Сэр Фрэнсис посмотрел через лагуну на «Решительный». — Я захватил этот приз всего три недели назад. Если война закончилась, мое свидетельство потеряло силу. И этот захват могут счесть пиратством.

— Таковы причуды войны, Фрэнки. Ты не знал о заключении мира. И никто, кроме голландцев, не обвинит тебя в этом. — Ричард Лестер своим пламенеющим носом указал на «Морейскую чайку». — Похоже, милорд Камбре недоволен тем, что не участвует в нашей встрече. Смотри, он идет к нам.

Канюк как раз спустил шлюпку. Она двинулась по проливу к ним, и сам Камбре стоял на ее корме. Шлюпка ударилась о борт «Богини», и Канюк быстро поднялся по веревочной лестнице.

— Фрэнки! — приветствовал он сэра Фрэнсиса. — С самого нашего расставания я ежедневно молился о тебе. — Он широким шагом шел по палубе, и плед его развевался. — И мои молитвы были услышаны. Отличный галеон, и как я слышал, с полным грузом пряностей и серебра.

— Тебе следовало подождать день-два, прежде чем покинуть свою позицию. Тогда у тебя была бы доля в добыче.

Канюк в изумлении развел руками:

— Мой дорогой Фрэнки, о чем ты? Я не покидал свою позицию. Сделал короткий крюк на восток, чтобы убедиться, что голландец не пытается проскользнуть, отойдя дальше в море. И как можно скорее вернулся. Но тебя уже не было.

— Позволь напомнить твои собственные слова: «У меня мало воды и начисто иссякло терпение. С меня и моих храбрых спутников шестидесяти пяти дней вполне довольно».

— Мои слова, Фрэнки? — Канюк покачал головой. — Должно быть, тебя подвел слух. Или ветер. Ты ослышался.

Сэр Фрэнсис рассмеялся.

— Тратишь свой талант величайшего шотландского лгуна впустую. Никого ты не удивишь. Мы с Ричардом оба хорошо тебя знаем.

— Фрэнки, надеюсь, это не значит, что ты хочешь лишить меня справедливой доли добычи? — Всем своим видом Канюк давал понять, что не верит собственным ушам и опечален. — Я согласен, я не участвовал в захвате и потому не рассчитываю на половину. Дай мне треть, и я не стану спорить.

— Придержите коней, сэр. — Сэр Фрэнсис небрежно положил руку на рукоять сабли. — Ты получишь от меня только запах специй.

Канюк, к его великому изумлению, развеселился и гулко рассмеялся.

— Фрэнки, мой добрый старый боевой друг! Приходи сегодня вечером ко мне на корабль поужинать, и за добрым хайлендским виски мы обсудим посвящение твоего парня в рыцари Ордена.

— Значит, тебя привело ко мне посвящение Хэла? А не серебро и пряности?

— Я знаю, как много этот парень значит для тебя, Фрэнки, да и для всех нас. Ты можешь им гордиться. Мы все хотим, чтобы он стал рыцарем Ордена. Ты сам часто говорил об этом. Разве не так?

Сэр Фрэнсис взглянул на сына и еле заметно кивнул.

— А коли так, вот тебе возможность, которой может не быть еще долгие годы. Здесь нас трое рыцарей-навигаторов. Самое малое число, какое требуется для посвящения в неофиты первой ступени. Где еще за Линией ты найдешь трех рыцарей, чтобы образовать ложу?

— Как вы предусмотрительны и заботливы, сэр. И, конечно, это не имеет никакого отношения к моей добыче и твоим требованиям минуту назад? — иронично спросил сэр Фрэнсис.

— Довольно об этом. Ты честный человек, Фрэнки. Суровый, но честный. Ты ведь не стал бы обманывать брата-рыцаря?

* * *

Задолго до полуночных склянок сэр Фрэнсис вернулся с «Морейской чайки», где ужинал с Камбре. Придя к себе в каюту, он послал Оливера за Хэлом.

— В ближайшее воскресенье. Через три дня. В лесу, — сказал он сыну. — Обо всем договорились. На восходе луны, сразу после двух склянок второй полувахты, мы образуем ложу.

— Но как же Канюк? — возразил Хэл. — Ты его не любишь и не веришь ему. Он предаст нас.

— И все же Камбре прав. Возможно, до возвращения в Англию мы так и не сможем собрать трех рыцарей. Я должен воспользоваться возможностью ввести тебя в Орден. Господь свидетель: второго такого шанса может не быть.

— Но на берегу мы окажемся в его руках, — предостерег Хэл. — И он может этим воспользоваться.

Сэр Фрэнсис отрицательно покачал головой.

— Не бойся, мы никогда не окажемся в руках Канюка.

Он встал и подошел к своему матросскому сундуку.

— Я готовился к дню твоего посвящения. — Он поднял крышку. — Вот твой костюм. — Со свертком в руках сэр Фрэнсис пересек каюту и положил его на койку. — Надень. Надо убедиться, что он тебе впору. — И чуть громче позвал: — Оливер!

Вошел слуга с игольником в руке.

Хэл сбросил старую поношенную парусиновую куртку и парусиновую же юбочку и с помощью Оливера принялся облачаться в церемониальный костюм Ордена. Он никогда и не мечтал о столь великолепном наряде.

Чулки из белого шелка, брюки и камзол из синего атласа, рукава расшиты золотом. Туфли из черной лакированной кожи, такой же, как на поясе, с тяжелыми серебряными пряжками. Оливер расчесал его густые волосы и надел ему на голову офицерскую рыцарскую шляпу. Ее украшали лучшие страусовые перья, которые он купил на рынке в Занзибаре.

Когда Хэл оделся, Оливер критически осмотрел его, склонив голову набок.

— Тесновато в груди, сэр Фрэнсис. Мастер Хэл с каждым днем раздается в плечах. Но это можно быстро поправить.

Сэр Фрэнсис кивнул и снова порылся в сундуке. Сердце Хэла дрогнуло, когда он увидел в руках отца сложенный плащ, символ рыцарства, к которому он так стремился. Сэр Фрэнсис подошел к нему и набросил плащ на плечи, затем застегнул на горле серебряный зажим. Белые полы плаща свисали до колен, плечи украсил алый крест.

Сэр Фрэнсис отступил и внимательно осмотрел Хэла.

— Не хватает одного, — сказал он и вернулся к сундуку. Он достал оттуда шпагу, но не обычную. Хэл хорошо ее знал. Это было семейное наследие Кортни, его величие вызывало у Хэла благоговение. Отец подошел к нему со шпагой в руках, повторяя историю и происхождение оружия.

— Эта шпага принадлежала Чарльзу Кортни, твоему прадеду. Восемьдесят лет назад сам сэр Фрэнсис Дрейк наградил его этой шпагой за участие в захвате и разграблении порта Ранчерия на испанском побережье Карибского моря. Эту шпагу отдал Дрейку испанский губернатор дон Франсиско Мансо.

Он показал Хэлу ножны, выложенные золотом и серебром. На ножнах были изображены короны; многочисленные дельфины и морские духи собрались вокруг сидящего на троне Нептуна. Сэр Фрэнсис повернул оружие и протянул его Хэлу вперед рукоятью. Ее украшала большая сапфировая звезда. Хэл вытащил клинок и сразу понял, что это не просто украшение какого-нибудь испанского щеголя. Тончайшая толедская сталь с инкрустацией золотом. Он согнул его пальцами и восхитился упругостью и закалкой.

— Осторожней, — предупредил отец. — Этим клинком можно бриться.

Хэл вернул шпагу в ножны, и отец вдел ее в петлю кожаного пояса, потом отошел и критически взглянул на сына.

— Как ты думаешь? — спросил он Оливера.

— Только плечи. — Оливер провел пальцами по атласу камзола. — Вся эта борьба и фехтование изменили его фигуру. Придется распороть швы.

— Тогда отправляйся к нему в каюту и займись этим.

Сэр Фрэнсис отпустил их обоих, сел за стол и раскрыл книгу в кожаном переплете.

Хэл задержался у выхода.

— Спасибо, отец. Эта шпага…

Он коснулся украшенной сапфиром рукояти, но не смог найти слов. Сэр Фрэнсис, не поднимая головы, хмыкнул, окунул перо и принялся писать на пергаментной странице. Хэл еще немного задержался, но отец раздраженно взглянул на него. Хэл попятился и неслышно закрыл дверь. Когда он зашагал по коридору, открылась противоположная дверь, и оттуда вышла жена губернатора. Она шла так быстро в развевающихся шелках, что едва не налетела на юношу.

Хэл отскочил и сорвал головы шляпу с плюмажем.

— Прошу прощения, мадам.

Катинка остановилась и посмотрела на него. Она медленно разглядывала его от сверкающих новых пряжек на обуви вверх. А когда дошла до глаз, заглянула в них и холодно, негромко сказала:

— Пиратский щенок, одетый, как благородный джентльмен. — Потом наклонилась к нему, так что едва не коснулась губами лица, и прошептала: — Я проверила стену. Прохода нет. Ты не выполнил мое задание.

— Обязанности удерживали меня на берегу. У меня не было возможности.

Он с трудом подыскивал латинские слова.

— Позаботься об этом нынче же вечером, — приказала она и прошла мимо. Аромат ее остался, бархатный камзол показался слишком жарким и тесным. Хэл чувствовал, как по его груди течет пот.

Хэлу казалось, что Оливер полвечера возится с его камзолом. Он дважды распарывал швы на плечах и сшивал снова, прежде чем остался доволен, и Хэл сгорал от нетерпения.

Когда он вышел, прихватив с собой новый костюм, Хэл, едва дождавшись этого, тотчас закрыл дверь на засов и склонился к переборке. Он обнаружил, что панель крепится к дубовой раме деревянными шпунтами, утопленными заподлицо с рамой.

Острием кортика он принялся по одному извлекать шпунты из гнезд. Работа шла медленно, и он не смел шуметь. Удар или скрежет разнесется по всему кораблю.

Уже почти рассвело, когда он вынул последний шпунт и, пользуясь кортиком как рычагом, смог отодвинуть панель. Она подалась внезапно, с резким скрежетом дерева о дубовую раму; этот скрежет разнесся по всему корпусу и, конечно, наверняка разбудил отца и губернатора.

Затаив дыхание, Хэл ждал, когда на его голову обрушится страшное наказание, но минуты шли, и вскоре он снова смог дышать спокойно.

Он осторожно просунул голову и плечи в треугольное отверстие. Туалетная каюта Катинки была погружена в темноту, но от запаха ее духов у него участилось дыхание. Он внимательно прислушался, но ничего не услышал из соседней большой каюты. Потом с палубы до него донесся слабый удар колокола, и он в отчаянии понял, что скоро рассвет и через полчаса начинается его вахта.

Вытащив голову из отверстия, он вернул панель на место и закрепил деревянными шпунтами, но так, чтобы их можно было вытащить в несколько секунд.

— Ты позволишь людям Канюка высадиться на берег? — почтительно спросил Хэл. — Прости, отец, но ты ему слишком доверяешь.

— Разве я в силах помешать ему спровоцировать столкновение? — вопросом на вопрос ответил сэр Фрэнсис. — Он говорит, что ему нужны вода и дрова, а эта земля и даже лагуна нам не принадлежат. Как я могу ему запретить?

Хэл мог бы спорить и дальше, но отец взглядом заставил его замолчать и повернулся, чтобы приветствовать лорда Камбре. Шлюпка врезалась в песок берега, и Канюк выскочил из нее на сушу. Его ноги, не прикрытые пледом, поросли курчавым рыжим волосом, густым, как у медведя.

— Все божьи благословения тебе в это прекрасное утро, Фрэнки, — крикнул он, идя к ним. Его глаза под нависшими густыми бровями непрерывно перемещались, как рыбешка в воде.

— Он все замечает, — прошептал Хэл. — Он пришел разузнать, где мы спрятали пряности.

— Мы не можем спрятать пряности. Их целая гора, — ответил сэр Фрэнсис. — Но можем затруднить для него воровство. — И он мрачно улыбнулся приближающемуся Камбре. — Надеюсь, вы в добром здравии и вчерашнее виски не беспокоило вас ночью, сэр.

— Это эликсир жизни, Фрэнки. Кровь в моих жилах. — Его глаза (он разглядывал лагерь на краю леса) налились кровью. — Мне нужно заполнить водой бочки. Здесь поблизости должна быть хорошая пресная вода.

— Милей выше по лагуне. Там с холмов течет ручей.

— Много рыбы. — Канюк показал на ряды стоек на столбах, вкопанных в песок; на стойках висели разрезанные пополам рыбины, коптясь на медленном огне из сырой древесины. — Велю своим парням тоже наловить. А как насчет мяса? Есть в лесу олени или дикий скот?

— Есть слоны и стадо диких быков. Но они свирепы, и даже мушкетная пуля в ребра не может их свалить. Однако как только корпус будет очищен, я намерен послать в глубину суши охотничью партию — на поиски более легкой добычи.

Было ясно, что Камбре спрашивал, желая выиграть время: он даже не слушал ответы. Когда его рыщущие глаза блеснули, Хэл проследил за его взглядом. Канюк обнаружил в ста ярдах под деревьями ряд крытых листвой навесов, под которыми стояли огромные бочки с пряностями.

— Значит, ты собирается вытащить корпус на берег и накренить. — Камбре отвернулся от бочек с пряностями и кивком указал на «Решительный». — Мудро. Если нужна помощь, у меня есть три первоклассных плотника.

— Ты очень любезен, — ответил сэр Фрэнсис. — Возможно, я обращусь к тебе.

— Все, что угодно, чтобы помочь брату-рыцарю. Я знаю, ты сделал бы то же самое для меня. — Канюк дружески похлопал его по плечу. — Ну, пока мои люди заполняют бочки, мы можем поискать подходящее место для ложи. Юный Хэл будет гордиться. Для него это очень важный день.

Сэр Фрэнсис взглянул на сына.

— Аболи ждет тебя.

Он кивнул туда, где чуть дальше по берегу терпеливо стоял рослый чернокожий.

Хэл посмотрел, как отец уходит с Камбре по лесной тропе. Потом подбежал к Аболи.

— Я наконец готов. Пошли.

Аболи сразу двинулся быстрым шагом к голове лагуны. Хэл побежал за ним.

— У тебя нет палок?

— Вырежем в лесу. — Аболи похлопал по рукояти топора, чье стальное лезвие лежало у него на плече, и отвернул от берега. Он увел Хэла примерно на милю в глубину леса, к самым густым зарослям. — Я отметил эти деревья. Мое племя называет их квети. Из них мы делаем метательные копья.

Едва они углубились в заросли, как раздался треск веток, взрывом взвились листья, и от них убежало какое-то крупное животное. Они мельком увидели мохнатую черную шкуру и большие рога.

— Ньяти, — сказал Аболи. — Дикий буйвол.

— Мы должны на него поохотиться. — Хэл снял с плеча мушкет и потянулся в сумку за кремнем и огнивом, чтобы зажечь фитиль. — Такое чудовище — мясо для всего экипажа.

Аболи улыбнулся и покачал головой.

— Он первый станет на тебя охотиться. В лесу нет более свирепого зверя, даже лев ему уступает. Он посмеется над пулями из твоего мушкета, распарывая тебе живот могучими копьями, которые носит на голове. — Он снял топор с плеча. — Оставь старого ньяти в покое, мы найдем для экипажа другое мясо.

Аболи подрубил основание одного из побегов квети и десятком ударов обнажил толстый корень. Еще несколько ударов — и он извлек его из земли вместе с частью стебля.

— Мое племя называет такую дубину ивиза, — сказал он Хэлу, работая, — и сегодня я покажу тебе, как ею пользоваться. — Он искусными ударами обрубил часть стебля и снял с него кору. Затем обработал корень, который превратился в твердый шар, похожий на голову булавы. Закончив, Аболи взвесил дубину в руке, проверяя ее уравновешенность и прочность. Потом отложил в сторону и принялся за поиски другой. — Нам нужно каждому по две.

Хэл присел на корточки и наблюдал, как летят из-под топора щепки.

— Сколько лет тебе было, когда тебя захватили работорговцы, Аболи? — спросил он, и ловкие черные руки замерли.

Тень пробежала по черному лицу, но, прежде чем ответить, Аболи снова взялся за работу:

— Не знаю. Я был очень маленький.

— Ты помнишь это, Аболи?

— Помню, что они пришли ночью, люди в белых одеждах с длинными мушкетами. Это было очень давно, но я помню огни в темноте, когда они окружили нашу деревню.

— А где жило твое племя?

— Далеко на севере. На берегу большой реки. Мой отец был вождем, но его вытащили из хижины и убили, как животное. Убили всех наших воинов, пощадили только маленьких детей и женщин. Нас связали цепями в длинные ряды, шея к шее, и заставили много дней идти на восход, к берегу моря. — Аболи неожиданно распрямился и подобрал готовые дубины. — Мы болтаем, как старухи, а должны охотиться.

И он пошел обратно той же дорогой. Дойдя до лагуны, Аболи оглянулся на Хэла.

— Оставь здесь мушкет и мешок с порохом. В воде они бесполезны.

Пока Хэл прятал оружие в подлеске, Аболи выбрал две самые длинные и крепкие ивизы. Когда Хэл вернулся, он протянул ему дубины.

— Следи за мной. Делай, как я, — приказал он, разделся и вошел в мелкую воду лагуны. Хэл, обнаженный, последовал за ним, и они прошли в самые густые заросли тростника.

Погрузившись по пояс, Аболи остановился и подтащил к голове стебли длинных растений и принялся сплетать их, чтобы укрыться под ними. Потом погрузился в воду, так что выступала только голова. Хэл остановился неподалеку от него и быстро сплел себе такую же тростниковую шапку. До него доносились голоса моряков с «Чайки», набиравших воду из ручья в бочки, а потом скрип весел, когда они возвращались в лагуну с полными бочками.

— Хорошо, — негромко сказал Аболи. — Теперь будь готов, Гандвейн! Они поднимут для нас птицу.

Неожиданно раздалось громкое хлопанье крыльев, и небо заполнила огромная стая птиц. Стая уток, очень похожих на английскую крякву, только с ярко-желтым клювом, полетела низким клином туда, где прятали Хэл и Аболи.

— Подлетают, — шепотом предупредил Аболи. Хэл напрягся, запрокинув лицо и следя за старым самцом, который вел стаю. Его крылья, словно лезвия ножей, резкими быстрыми ударами рассекали воздух.

— Пора! — крикнул Аболи, вставая во весь рост. Правую руку с зажатой в кулаке дубиной он уже занес над головой. Он бросил дубину; та, вращаясь, взвилась в воздух, и утки в панике разлетелись.

Аболи предвидел это, и его вращающаяся дубина угодила вожаку в грудь и мгновенно убила. Теряя перья, птица упала комком крыльев и лап, но не успела она коснуться воды, как Аболи метнул вторую дубину. Она попала в молодую птицу, переломив вытянутую шею; птица упала рядом с телом вожака.

Хэл в быстрой последовательности метнул свои дубины, но обе пролетели выше цели, и стая разлетелась над тростниками.

— Скоро научишься, оба раза чуть не попал, — подбодрил его Аболи, когда Хэл с плеском отправился вначале за убитыми птицами, потом за дубинами. Обе птицы плыли по воде перед ними и через несколько минут приманили новую стаю, которая снизилась почти до самых тростников, прежде чем Хэл метнул дубины.

— Хороший бросок, Гандвейн! — рассмеялся Аболи, а Хэл пошел за еще двумя мертвыми птицами. — Ты был еще ближе к цели. Скоро даже, пожалуй, и собьешь птичку.

Несмотря на это пророчество, Хэл добыл свою первую птицу лишь в середине утра. Но и ей он только сломал крыло, и ему пришлось проплыть чуть ли не пол-лагуны, прежде чем он смог свернуть ей шею. В середине дня птицы перестали прилетать; теперь они сидели на воде, где достать их было невозможно.

— Хватит! — закончил охоту Аболи и собрал добычу. С дерева на краю воды он срезал кору и ею связал птиц. Связки оказались такими тяжелыми, что, когда негр с мальчиком пошли назад по берегу, даже широкие плечи Аболи согнулись под этим грузом. А вот Хэл нес свою скромную добычу без труда.

Когда они повернули, так что стали видны все три корабля, Аболи уронил свою ношу на песок.

— Отдохнем здесь.

Хэл сел рядом с ним, и какое-то время они молчали, потом Аболи спросил:

— Зачем сюда пришел Канюк? Что говорит твой отец?

— Канюк говорит, что пришел, чтобы создать ложу для моего посвящения.

Аболи кивнул.

— В моем племени молодой воин должен пройти обряд обрезания, прежде чем станет мужчиной. — Он содрогнулся и потрогал руками промежность, словно проверяя, все ли на месте. — Я рад, что мне не пришлось ложиться под нож. Но не это истинная причина, по которой Канюк пошел за нами. Он пошел за твоим отцом, как гиена идет за львом. От него несет предательством.

— Мой отец тоже это чувствует, — негромко ответил Хэл. — Но мы в его руках, потому что на «Решительном» нет грот-мачты, а его орудия на берегу.

Оба молча смотрели на «Морейскую чайку». Наконец Хэл тревожно шевельнулся.

— Что это Канюк задумал?

Шлюпка с «Чайки» подошла к тому месту, где в воду уходил якорь корабля. Они молча смотрели, как экипаж шлюпки занялся работой.

— Их не видно с берега, и от отца скрыто, что они делают. — Хэл размышлял вслух. — Они действуют украдкой, и мне это совсем не нравится.

Между тем на лодке закончили работу и начали грести к корпусу «Чайки». Теперь Хэл видел, что они тянут за собой трос. И возбужденно вскочил.

— Они устанавливают на якорь пружину! — воскликнул он.

— Пружину? — Аболи посмотрел на него. — А зачем?

— Несколько поворотов кабестана, и Канюк сможет развернуть корабль в любую сторону.

Аболи стоял с серьезным выражением.

— Он сможет направить свои пушки на наш беспомощный корабль или обстрелять поселок на берегу шрапнелью, — сказал он. — Надо быстрей предупредить капитана.

— Нет, Аболи, торопиться не следует. Канюк не должен знать, что мы видели его хитрость.

Сэр Фрэнсис внимательно выслушал рассказ сына, а когда тот умолк, задумчиво погладил подбородок. Потом подошел к поручню и небрежно поднес к глазу подзорную трубу. Медленно поворачиваясь, он разглядывал лагуну, не задержавшись на корабле Канюка, так что никто не мог бы заподозрить его во внезапном интересе к «Чайке». Закрыв трубу, он пошел туда, где ждал Хэл. В его взгляде было уважение.

— Молодчина, мой мальчик. Канюк с его обычными подлостями. Ты прав. Я был на берегу и не мог видеть, как он устанавливает пружину. И никогда бы этого не заметил.

— Ты прикажешь ему убрать ее, отец?

Сэр Фрэнсис улыбнулся и покачал головой.

— Лучше пусть не знает, что мы догадались.

— Но что же делать?

— Я уже приказал нацелить кулеврины с берега на «Чайку». Дэниел и Нед предупредили всех…

— Но, отец, разве мы никак не можем застать Канюка врасплох?

Хэл в волнении решился прервать отца, но тот сразу нахмурился и резко спросил:

— Несомненно, у тебя есть предложение, мастер Генри?

Такое формальное обращение предупредило Хэла: отец начинает сердиться, и он сразу раскаялся.

— Прости мне мою самонадеянность, отец. Я не хотел дерзить.

— Приятно слышать, — ответил сэр Фрэнсис и начал поворачиваться к сыну спиной.

— Разве мой прадед Чарльз Кортни не участвовал с Дрейком в сражении у Грейвлайнз?

— Участвовал. — Сэр Фрэнсис оглянулся. — Но так как ответ ты знаешь и сам, вопрос кажется странным.

— Тогда, может, сам прадед предложил Дрейку использовать брандеры против испанской Армады у Кале?

Сэр Фрэнсис медленно повернул голову и посмотрел на сына. Он улыбнулся, потом рассмеялся и наконец громко захохотал.

— Боже, как в тебе говорит кровь Кортни! Пошли в мою каюту, покажешь, что ты задумал.

Сэр Фрэнсис через плечо сына смотрел, как тот рисует на грифельной доске.

— Они не должны быть прочными: ведь им плыть недалеко, и здесь нет волнения, — почтительно объяснял Хэл.

— Но когда выйдут, они должны быть способны идти по курсу и при этом нести достаточный запас топлива, — задумчиво сказал отец и взял у сына мел. Он провел на доске несколько линий. — Можно связать их по двое, тогда они не перевернутся и не сгорят раньше, чем достигнут цели.

— С тех пор как мы здесь, ветер постоянно дует с юго-востока, — сказал Хэл. — И никаких признаков, что он стихнет. Надо держать их против ветра. Если разместить их на небольшом островке за проливом, когда мы их спустим, ветер сделает нашу работу.

— Хорошо, — кивнул сэр Фрэнсис. — Сколько нам понадобится?

Теперь он видел, какое удовольствие доставляет сыну, советуясь с ним.

— Дрейк послал против испанцев восемь, но нам некогда готовить столько. Может, пять?

Хэл взглянул на отца, и сэр Фрэнсис снова кивнул.

— Да, пять — то, что нужно. Сколько людей тебе понадобится? Дэниел должен командовать кулевринами на берегу. Канюк может захлопнуть западню раньше, чем мы будем готовы. Но я пошлю тебе в помощь Неда Тайлера и плотника. И Аболи, конечно.

Хэл со страхом взглянул на отца.

— Ты доверишь мне строительство? — спросил он.

— План твой, и если он не удастся, я должен иметь возможность возложить всю вину на тебя, — ответил отец с легкой улыбкой. — Бери людей, и немедленно начинайте работу. Но будь осторожен. Не облегчай Канюку положение.

Люди Хэла топорами расчистили небольшое пространство на другой стороне заросшего густым лесом острова, на противоположной стороне пролива, где их не увидеть с «Морейской чайки». Сделав большой круг по лесу, Хэл смог незаметно для наблюдателей с корабля Канюка перевезти своих людей и материалы.

В первый вечер они работали далеко за полночь при свете смоляных факелов. Все понимали, что нужно спешить, и, обессилев, просто легли на мягкую листву под деревьями и спали, пока не стало достаточно светло для возобновления работы.

К полудню следующего дня все пять необычных суденышек были готовы к переправке в укрытие в роще на краю лагуны. В отлив сэр Фрэнсис прошел по тропе через лес, чтобы осмотреть работу.

Он с сомнением кивнул.

— Надеюсь, они плавучие, — сказал он задумчиво, медленно обходя неуклюжие сооружения. — Узнаем, когда в первый раз их отправим.

Хэл устал и готов был сорваться.

— Даже чтобы доставить тебе удовольствие, отец, я не могу устроить показ.

Отец посмотрел на него, скрывая удивление. Щенок стал молодым псом и научился огрызаться, подумал он с отцовской гордостью. Он требует уважения к себе, и, по правде говоря, заслуженно.

Вслух он сказал:

— Ты хорошо распорядился тем временем, что было в твоем распоряжении, — и это сразу смягчило гнев Хэла. — Я пришлю свежих людей, чтобы переместить их и спрятать в роще.

* * *

Хэл так устал, что с трудом поднялся по веревочной лестнице на борт «Решительного». Но хоть он и выполнил задание, отец не позволил ему уйти в каюту.

— Мы стоим на якоре сразу за «Чайкой». — Он показал на темные очертания другого корабля в освещенном луной проливе. — Ты подумал, что делать, если один из твоих дьявольских кораблей минует «Чайку» и поплывет к нам? Без мачты мы не можем маневрировать.

— Аболи уже вырезал в лесу длинные бамбуковые шесты. — Хэл не мог скрыть, что устал как собака. — С их помощью мы сможем оттолкнуть плывущий брандер и направить его к берегу. — Он повернулся и показал на берег, где среди деревьев горели огни лагеря. — А Канюка мы захватим врасплох, шестов у него не будет.

Наконец отец был удовлетворен.

— Теперь иди отдохни. Завтра вечером мы откроем заседание ложи — будь готов отвечать на вопросы катехизиса.

Хэл неохотно вынырнул из пропасти сна. Несколько мгновений он не мог понять, что его разбудило. Потом услышал царапанье за стеной.

Он мгновенно проснулся, забыв об усталости. Скатился с койки и пригнулся у панели. Царапанье стало настойчивым и требовательным. Он простучал короткий ответ и поискал в темноте затычку своего глазка. Едва он вытащил ее, в отверстие пробился луч желтого света, но тут же исчез — Катинка прижалась губами к отверстию и сердито прошептала:

— Где ты был прошлой ночью?

— Дела на берегу, — прошептал в ответ Хэл.

— Не верю, — сказала она. — Ты пытаешься уйти от наказания. Ты сознательно не слушаешься меня.

— Нет, нет, я…

— Немедленно открой панель!

Он ощупью нашел кортик, висевший на ремне в ногах койки, и с его помощью вытащил затычки. Легкий скрежет — и панель оказалась в его руках. Он отставил ее, и из отверстия в его каюту упал мягкий свет.

— Иди сюда! — приказал ее голос, и он принялся протискиваться в дыру. Пришлось нелегко, но немного погодя он уже стоял на четвереньках на полу ее каюты. Хэл хотел встать, но Катинка остановила его.

— Не поднимайся!

Он поднял взгляд: она стояла над ним. Катинка была одета в ночную сорочку из какого-то прозрачного материала. Ее великолепные волосы свободно свисали до талии. Лампа освещала ее тело сквозь тонкую ткань, шелк не скрывал блеска кожи.

— Бесстыдник, — сказала она. Хэл стоял перед ней, коленопреклоненный, словно перед священным изображением. — Ты пришел ко мне обнаженный. Не проявил уважения.

— Простите! — ахнул он. В спешке повинуясь ей, он забыл о своей наготе и теперь закрыл руками свой срам. — Я не хотел проявить неуважение.

— Нет! Не закрывайся!

Своей рукой она отвела руки Хэла. Оба смотрели на его промежность. Его член медленно разбухал, поднимался, протянулся к ней, и крайняя плоть сама по себе оттянулась.

— Смогу ли я прекратить эту мерзость?

Катинка схватила его за руку, подняла и потащила за собой в роскошную каюту, где он увидел ее впервые.

Она села на кровать и посмотрела на Хэла. Она расставила длинные стройные ноги, и шелк опустился по обе стороны. Катинка взяла в руку свои курчавые волосы и, неожиданно задохнувшись, сказала:

— Ты должен повиноваться мне во всем, дитя темной ямы.

Она развела бедра, притянула к себе его лицо и прижала к вершине невероятно мягкой и шелковистой горки, поросшей курчавыми волосами.

Он почуял запах моря, запах соленой воды и водорослей, запах плывущих в глубине серебристых живых существ, теплый мягкий аромат островов, соленого прибоя, бьющего в нагретый солнцем берег. Он пил этот запах распахнувшимися ноздрями, а потом губами поискал его источник.

Катинка заерзала по атласным покрывалам, подставляясь его рту, раздвинула бедра еще шире и наклонилась чуть вперед, раскрываясь перед ним. Схватив Хэла за волосы, она потянула его голову, направляя к крошечному тугому розовому бугорку плоти, таящемуся в глубине срамной щели. Когда он отыскал этот бугорок языком, она ахнула и задвигалась под его лицом, как будто скакала верхом на жеребце. И издавала негромкие противоречивые возгласы:

— Прекрати! Пожалуйста, остановись! Нет! Не останавливайся! Никогда не останавливайся!

Неожиданно Катинка оттолкнула его голову от своих напряженных бедер, откинулась на простыни и потащила Хэла за собой. Он почувствовал, как ее маленькие твердые пятки впиваются ему в спину: она обхватила его ногами, а ее ногти, как ножи, резали твердые мышцы его плеч. Но всякое ощущение боли пропало в скользком поглощающем тепле, когда он глубоко проник в нее и, чтобы заглушить крик, зажал в зубах клок ее золотых волос.

Три рыцаря открыли заседание ложи на склоне холма над лагуной у подножия небольшого водопада, который изливался в озерцо темной воды, окруженное высокими деревьями, покрытыми мхом и лианами.

Посреди круга из камней стоял алтарь, под ним горел огонь. Таким образом были представлены все четыре древние стихии. Луна была в первой четверти, символизируя возрождение.

Хэл в одиночестве ждал в лесу, пока три рыцаря Ордена открывали ложу первой ступени. Затем его отец, держа в руке обнаженную саблю, показался из темноты и повел по тропе.

Остальные два рыцаря ждали у огня в священном круге. Их сабли были обнажены, лезвия блестели в свете пламени. На каменном алтаре под бархатной тканью Хэл увидел очертания Нептуновой шпаги своего прадеда. Хэл и его отец остановились за пределами круга, и сэр Фрэнсис попросил разрешения войти в ложу.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа!

— Кто вступает в ложу Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля? — прогремел лорд Камбре, и голос его пронесся над холмами; в его волосатом кулаке блеснул обоюдоострый палаш.

— Неофит, просящий допустить его к таинствам Храма, — ответил Хэл.

— Входя, ты рискуешь своей вечной жизнью, — предупредил Камбре, и Хэл вступил в круг. Неожиданно воздух показался ему холодным, и он вздрогнул, хотя и склонился рядом с костром.

— Кто выдвигает неофита? — задал Канюк второй вопрос.

— Я.

Сэр Фрэнсис вышел вперед, и Камбре снова повернулся к Хэлу.

— Кто ты?

— Генри Кортни, сын Фрэнсиса и Эдвины.

Начался длинный ритуал вопрос-ответ; над головами медленно поворачивалось звездное колесо, огонь сторожевого костра постепенно угасал.

Только после полуночи сэр Фрэнсис наконец снял покров с Нептуновой шпаги. Сапфир рукояти бросил голубой луч лунного света прямо в глаза Хэлу, а отец вложил рукоять шпаги ему в руку.

— На этом клинке ты должен утвердить основы твоей веры.

— Я верю и буду защищать эту веру всей жизнью, — начал Хэл. — Верую в единого Бога Триединого, в вечного Отца, вечного Сына и вечный Святой Дух.

— Аминь! — хором произнесли три рыцаря-навигатора.

— Верую в Единую церковь Англии и в божественное право ее представителя на земле Карла, короля Англии, Шотландии, Франции и Ирландии, Защитника Веры.

— Аминь!

Когда Хэл перечислил все, во что верит, Камбре предложил ему дать рыцарскую клятву.

— Я буду поддерживать церковь Англии. Буду противостоять врагам моего суверенного господина Карла. — Голос Хэла дрожал от искренности и убежденности. — Я отвергаю Сатану и все его деяния. Отвергаю все ложные доктрины, ереси и схизмы. Отворачиваюсь от других богов и ложных пророков.

Я буду защищать слабых. Защищать пилигримов. Помогать беднякам и тем, кто ищет справедливости. Обнажу меч против тирана и угнетателя.

Буду защищать святые места. Буду искать и защищать драгоценные реликвии Иисуса Христа и святых. Я никогда не перестану искать Священный Грааль, в котором содержится святая кровь.

При этой клятве рыцари-навигаторы перекрестились, ибо Грааль стоял в центре их веры. Гранитный столп, на котором покоилась крыша их Храма.

— Я беру на себя строжайшее повиновение. Буду подчиняться кодексу моего рыцарства. Буду воздерживаться от обжорства, пьянства и разврата. — Здесь Хэл запнулся, но быстро оправился. — И почитать моих братьев-рыцарей. А превыше всего — хранить в тайне все, что касается моей ложи.

— И да смилуется над тобой Господь! — хором произнесли три рыцаря. Затем они выступили вперед и окружили коленопреклоненного новичка. Каждый возложил одну руку на голову Хэла, другую — на рукоять его шпаги. Их руки легли друг на друга.

— Генри Кортни, приветствуем тебя в кругу Грааля и принимаем тебя как брата-рыцаря Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля.

Первым заговорил со звучным валлийским акцентом Ричард Лестер; он почти пропел свое благословение:

— Приветствую тебя в Храме. Да следуешь ты всегда строжайшему повиновению.

Следующим говорил Камбре:

— Приветствую тебя в Храме. Пусть воды океанов расступаются перед носом твоего корабля, а ветер будет всегда попутным.

Потом заговорил сэр Фрэнсис, крепко держа руку на лбу Хэла:

— Приветствую тебя в Храме. Да будешь ты всегда верен своим клятвам перед Богом и самим собой.

Втроем рыцари-навигаторы подняли Хэла и по очереди обняли его. Усы лорда Камбре оказались жесткими и колючими, как шипы чертополоха.

* * *

— В моем трюме — наша доля пряностей, захваченных на «Хеерлике Нахт». Этого хватит, чтобы купить замок и пять тысяч акров лучшей земли в Уэльсе, — сказал Ричард Лестер, пожимая сэру Фрэнсису руку тайным пожатием, опознавательным знаком навигаторов. — У меня молодая жена и двое сыновей, которых я не видел уже три года. Небольшой отдых в зеленом приятном уголке с теми, кого я люблю, а потом, я знаю, ветер позовет снова. Может, мы еще встретимся в далеких водах, Фрэнсис.

— В таком случае следуй приливу своего сердца, Ричард. Благодарю тебя за дружбу и за то, что ты сделал для моего сына. — Сэр Фрэнсис ответил на рукопожатие. — Надеюсь когда-нибудь приветствовать обоих твоих мальчиков в Храме.

Ричард направился к ожидающей его шлюпке, но поколебался и вернулся. Он положил руку на плечо сэру Фрэнсису и серьезно, негромко сказал:

— Камбре обратился ко мне с предложением, касающимся тебя, но мне оно не понравилось, и я так и сказал ему в лицо. Осторожнее, Фрэнки, — и спи вполглаза, когда он рядом.

— Ты добрый друг, — ответил сэр Фрэнсис.

Он смотрел вслед Ричарду, пока тот шел к шлюпке, а потом плыл на ней к «Богине». Как только он взошел на борт, экипаж поднял якорь. Ветер наполнил паруса корабля, и он двинулся по проливу, в знак прощания приспустив вымпел. Корабль вышел из пролива и исчез в море.

— Теперь только Канюк составляет нам компанию…

Хэл посмотрел через пролив на «Морейскую чайку», окруженную шлюпками. Они доставляли бочки с водой, связки дров и сушеную рыбу. Все это поднимали на палубу и укладывали в трюм.

— Подготовьтесь вытягивать корабль на берег, мистер Кортни, — ответил сэр Фрэнсис, и Хэл распрямился. Он не привык к такому обращению со стороны отца. Странно, когда с тобой обращаются как с офицером и рыцарем, а не как с юнгой. С новым статусом изменилась даже его одежда. Отец дал ему камзол из отличной тонкой мадрасской шерсти и новые молескиновые брюки; после грубой парусины, которую он носил еще вчера, эти ткани словно ласкали кожу.

Он еще больше удивился, когда отец снизошел до объяснений.

— Мы должны заниматься своим делом, как будто не подозреваем о предательстве. Да и «Решительный» на берегу в большей безопасности, если дойдет до сражения.

— Понимаю, сэр. — Хэл взглянул на солнце, определяя время. — Прилив поможет, и нам удастся наклонить корабль в две склянки завтрашней утренней вахты. Мы будем готовы.

Все утро экипаж «Чайки» вел себя так, как любой экипаж, готовящийся к выходу в море, и, хотя Дэниел и его пушкари стояли в своих укреплениях, выкопанных в песчаной почве на краю леса, у готовых открыть огонь орудий с зажженными фитилями, «Чайка» не обнаруживала никаких признаков предательского поведения.

Незадолго до полудня лорд Камбре явился на берег и застал сэра Фрэнсиса у костра, над которым в котле кипела смола; все было готово к началу работу над корпусом «Решительного».

— Значит, это прощание. — Он обнял сэра Фрэнсиса, закинув толстую красную руку ему за плечи. — Ричард прав. Если будем сидеть на берегу и чесать задницы, никакого приза не возьмем.

— Значит, ты готов отплыть? — спросил сэр Фрэнсис спокойно, не выдавая своего удивления.

— Завтра с утренним приливом я уйду. Но как мне не хочется покидать тебя, Фрэнки! Не хочешь напоследок выпить на борту «Чайки»? Я хотел бы обсудить с тобой мою долю призовых денег с «Стандвастигейд».

— Милорд, у тебя нет доли. На этом наше обсуждение заканчивается, и я желаю тебе попутного ветра.

Камбре гулко расхохотался.

— Мне всегда нравилось твое чувство юмора, Фрэнки. Я знаю, ты просто хочешь облегчить мне тяжелую работу: тащить груз пряностей в Ферт-оф-Форт. — Он повернулся и курчавой головой показал на склад пряностей под лесными деревьями. — Поэтому я позволю тебе сделать это за меня. Но, надеюсь, ты справедливо подсчитаешь мою долю, сохранишь ее и отдашь, когда мы встретимся в следующий раз. Плюс обычные проценты, конечно.

— Я тоже верю тебе, милорд.

Сэр Фрэнсис взмахнул шляпой, проведя перьями по песку, и поклонился.

Камбре ответил на поклон и со смехом пошел к шлюпке, которая тут же направилась к «Чайке».

Утром заложников-голландцев перевезли на берег и разместили в новом жилище, которое построили для них Хэл со своей командой. Оно стояло далеко от берега лагуны и в стороне от лагеря экипажа.

Теперь корабль был пуст и готов к вытягиванию на берег. Когда через утесы у входа в пролив двинулись волны прилива, экипаж под руководством Неда Тайлера и Хэла потащил корабль к берегу. К самым толстым древесным стволам привязали самые прочные канаты и лебедки. К носу и корме корабля прикрепили толстые тросы, пятьдесят человек взялись за дело, и корабль двинулся вдоль берега.

Когда он коснулся дном белого песка, его закрепили в таком положении. С началом отлива и корабль, на котором еще стояли две мачты, принялись подтягивать к берегу. Корабль так наклонился, что мачты задели вершины деревьев. Весь правый борт обнажился вплоть до киля, и сэр Фрэнсис и Хэл вброд пошли его осматривать. И обрадовались, обнаружив, что он почти не заражен вредителями.

Потребовалось заменить несколько досок обшивки, и работу начали немедленно. Когда стемнело, зажгли факелы — работу следовало продолжать до тех пор, пока ей не положит конец новый прилив. Когда это произошло, сэр Фрэнсис отправился ужинать в свое новое жилище, а Хэл получил приказ закрепить корпус на ночь. Факелы погасили, и Нед повел людей к запоздалому ужину.

Хэл не был голоден. Его аппетит был совсем иного рода, но пройдет еще по меньшей мере час, прежде чем он сможет его удовлетворить. Оставшись на берегу, он принялся разглядывать «Чайку» через узкую полоску воды. Казалось, там все стихло на ночь. Шлюпки лежат на воде вдоль бортов, но ведь нужно совсем немного времени, чтобы поднять их и выйти в открытое море.

Хэл повернулся и пошел среди деревьев. Прошел к орудиям, негромко поговорил с теми, кто был на вахте у кулеврин. Снова проверил готовность каждой, убедившись, что все они нацелены на темный корпус «Чайки», видной в звездном свете на спокойной темной воде лагуны.

Некоторое время Хэл сидел рядом с Большим Дэниелом, свесив ноги в орудийный окоп.

— Не волнуйтесь, мистер Генри. — Даже Дэниел совершенно естественно перешел на новую и гораздо более уважительную форму обращения. — Мы с этого рыжебородого ублюдка глаз не спустим. Можете идти ужинать.

— Когда ты в последний раз спал, Дэниел? — спросил Хэл.

— Обо мне не беспокойтесь. Вахта скоро сменится. Я передам ее Тимоти.

У своей хижины Хэл застал Аболи; тот сидел у костра неслышно, как тень, и ждал его с миской жареной утки, кусками хлеба и кружкой слабого пива.

— Я не хочу есть, Аболи, — сказал Хэл.

— Ешь. — Аболи сунул ему в руки миску. — Тебе понадобятся силы для ночной работы.

Хэл взял миску и попытался понять выражение лица Аболи и по нему истолковать подлинный смысл его слов. Отсветы пламени прыгали по черным, загадочным, как у языческого идола, чертам, проявляя татуировку на щеках, но глаза оставались непроницаемыми.

Хэл кортиком разрезал тушку утки и предложил половину Аболи.

— А какая у меня работа ночью? — небрежно спросил он.

Аболи пожал плечами, оторвал кусок мяса и принялся жевать.

— Ты должен быть осторожен. Смотри не поцарапайся о колючую изгородь, где ты пролезаешь каждую ночь.

Челюсти Хэла застыли, он перестал ощущать вкус утки.

Должно быть, Аболи обнаружил за хижиной Катинки тайный лаз, который оставил для себя Хэл.

— Давно ты знаешь? — спросил он с набитым ртом.

— Разве я мог не знать? — ответил вопросом Аболи. — Когда ты смотришь в том направлении, у тебя глаза как полная луна, и я слышал ночью с кормы твои крики, как рев раненого буйвола.

Хэл был ошеломлен. Ведь он так старался быть осторожным и предусмотрительным.

— Как ты думаешь, отец знает? — со страхом спросил он.

— Ты все еще жив, — ответил Аболи. — Если бы знал, ты бы не был жив.

— Ты никому не скажешь? — прошептал Хэл. — Особенно ему?

— Особенно ему, — согласился Аболи. — Но смотри не выкопай себе могилу той лопатой, что у тебя меж ног.

— Я люблю ее, Аболи, — прошептал Хэл. — Не могу спать из-за мыслей о ней.

— Я слышал, как ты не спишь. Мне показалось, что ты разбудишь весь экипаж своей бессонницей.

— Не смейся надо мной, Аболи. Я умру без нее.

— Тогда мне придется спасти твою жизнь и отвести тебя к ней.

— Ты пойдешь со мной?

Это предложение ошеломило Хэла.

— Подожду у дыры в ограде. Буду караулить. Тебе может понадобиться помощь, если муж найдет тебя на том месте, где хотел бы быть сам.

— Жирное животное! — яростно сказал Хэл, ненавидя этого человека всем сердцем.

— Может, и жирное. Хитрое — почти наверняка. Могущественное — несомненно. Не надо его недооценивать, Гандвейн. — Аболи встал. — Пойду первым, чтобы убедиться, что путь свободен.

Вдвоем они неслышно зашагали в темноте и остановились у изгороди за хижинами.

— Не надо ждать меня, Аболи, — прошептал Хэл. — Возможно, пройдет немало времени.

— Будь иначе, ты разочаровал бы меня, — ответил Аболи на своем родном языке. — Запомни мой совет, Гандвейн, ибо он пригодится тебе во все дни твоей жизни. Страсть мужчины подобна огню в высокой сухой траве: она горяча и яростна, но быстро проходит. А женщина подобна котлу колдуна: котел должен долго стоять на огне, прежде чем можно будет произнести заклинание. Будь быстр во всех делах, только не в любви.

Хэл вздохнул в темноте.

— Почему женщины так отличаются от нас, Аболи?

— Поблагодари за это своих богов и моих тоже. — Зубы Аболи блеснули в улыбке. Он подтолкнул Хэла к отверстию. — Если позовешь, я буду здесь.

В ее хижине еще горела лампа. Сквозь щели пробивался желтый свет. Хэл прислушался у стены, но никаких голосов не услышал. Он подобрался к полуоткрытой двери. Заглянул, увидел большую, на четырех столбиках, кровать, которую его люди перетащили из каюты Катинки на «Решительном». Полог был задернут, чтобы защититься от насекомых, и Хэл не мог быть уверен, что за ними всего один человек.

Он беззвучно вошел и подступил к кровати, а когда прикоснулся к занавеске, в ее разрезе показалась маленькая белая рука и схватила его.

— Молчи, — прошептала Катинка. — Ни слова.

Ее пальцы ловко пробежали по его рубашке, расстегивая и стягивая ее, потом ее ногти впились ему в грудь.

Одновременно она прижалась губами к его рту. Раньше она никогда не целовала Хэла, и его поразили теплота и мягкость ее губ. Он хотел взять ее груди, но она перехватила его запястья и прижала к бокам, а тем временем ее язык проник к нему в рот и изогнулся там, как живой угорь, дразня его и неслыханно возбуждая.

Затем, по-прежнему не отпуская его рук, она уложила Хэла на спину. Быстрые пальцы расстегнули его молескиновые брюки, потом в облаке шелков и кружев она оседлала его и прижала к скользкому шелку простыни. Не прибегая к помощи рук, она поерзала, нашла то, что искала, и впустила в свое тайное тепло.

Много позже Хэл погрузился в глубокий сон, подобный смерти.

Его разбудила настойчивая рука на его обнаженной руке, и он тревожно вздрогнул.

— Что… — начал он, но рука зажала ему рот и заглушила следующие слова.

— Гандвейн! Не шуми. Возьми одежду и иди за мной. Быстрее!

Хэл скатился с кровати, стараясь не разбудить женщину, и нашел брюки там, куда она их бросила.

Оба молчали, пока не пробрались через отверстие в изгороди. Тут они остановились, и Хэл, посмотрев на небо, по положению Южного Креста над горизонтом определил, что до рассвета еще час. Пора, когда у человека меньше всего сил. Хэл оглянулся на темную фигуру Аболи.

— Что случилось, Аболи? — спросил он. — Зачем ты позвал меня?

— Слушай!

Аболи положил руку ему на плечо, и Хэл прислушался.

И услышал — слабый и далекий, заглушенный деревьями несдержанный смех.

— Где?…

Хэл удивился.

— На берегу.

— Господни раны! — выпалил Хэл. — Что это за дьявольщина?

Он побежал (и Аболи рядом с ним) к лагуне, спотыкаясь в темноте о неровности лесной почвы; низкие ветви царапали им лица.

Добежав до первых хижин лагеря, они услышали впереди смех и пьяное пение.

— Орудийные окопы! — сказал Хэл и в это мгновение увидел на фоне зарева человеческую фигуру.

Его окликнул голос отца:

— Кто здесь?

— Это Хэл, отец.

— Что случилось?

Было ясно, что сэр Фрэнсис только что проснулся: он был в рубашке и еще не совсем пришел в себя, но в руке держал саблю.

— Не знаю, — ответил Хэл. Впереди раздался новый взрыв пьяного смеха. — Это на берегу. Орудийные окопы.

Не сказав больше ни слова, они втроем побежали к первой кулеврине. Здесь, на краю лагуны, лиственный покров над головой был тоньше и пропускал последние лучи луны, давая достаточно света, чтобы увидеть одного из пушкарей, нагнувшегося у ствола. Когда сэр Фрэнсис нацелился гневно пнуть его, тот упал на песок.

И тут Хэл увидел на краю окопа небольшой бочонок. Другой пушкарь, не подозревая об их появлении, стоял перед ним на четвереньках и, как собака, лакал жидкость, капающую из отверстия. Хэл ощутил в ночном воздухе тяжелый сахарный запах, словно испарения ядовитого цветка. Он спрыгнул в яму и схватил пушкаря за волосы.

— Где ты достал ром? — рявкнул он.

Тот тупо смотрел на него. Хэл размахнулся и ударил его кулаком в челюсть, так что у пьяного лязгнули зубы.

— Проклятый пьяница! Где ты это взял? — Хэл кольнул его острием кортика. — Отвечай, или я перережу тебе горло.

Боль и угроза отрезвили пьяного.

— Прощальный подарок его светлости, — ответил он. — Он послал нам с «Чайки» бочонок, чтобы мы выпили за его здоровье и пожелали ему удачи.

Хэл оттолкнул пьяницу и вскочил на бруствер.

Остальные расчеты. Послал ли Канюк подарок им?

Они побежали вдоль укреплений и в каждом окопе находили дубовые бочонки, от которых несло спиртом, и неподвижные тела. Мало кто из моряков еще держался на ногах, но даже эти пьяно пошатывались и что-то бормотали. Какой английский моряк в состоянии устоять перед обжигающей сутью сахарного тростника?

В этот момент из лагеря прибежал Большой Дэниел.

— Я услышал шум, капитан. Что здесь происходит?

— Канюк угостил экипаж выпивкой. Все теперь не в себе. — Голос сэра Фрэнсиса дрожал от ярости. — Это может означать только одно… Нельзя терять ни мгновения. Поднять лагерь. Пусть все вооружатся, но без шума!

Когда Дэниел убежал, Хэл услышал со стороны темного судна на неподвижной воде лагуны слабый шум — далекий скрежет храповика и собачки, и почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Кабестан! — воскликнул он. — На «Чайке» натягивают пружину якоря.

Все посмотрели на пролив и в лунном свете увидели, как силуэт «Чайки» начинает меняться: трос, привязанный к кабестану, начал разворачивать судно, и теперь оно повернулось так, что оказалось боком к берегу.

— Пушки выставлены! — воскликнул сэр Фрэнсис.

Луна блестела на стволах. И за каждым стволом можно было разглядеть огонь фитиля в руках пушкарей.

— Клянусь дыханием сатаны, они собираются стрелять в нас! Ложись! — закричал сэр Фрэнсис. — Ложись!

Хэл перепрыгнул через бруствер орудийного окопа и прижался к песчаному дну.

Неожиданно ночь осветилась словно вспышкой молнии. Мгновение спустя в барабанные перепонки ударил гром, и порыв горячего воздуха пронесся над головами и ушел в лес. «Чайка» дала по лагерю опустошительный бортовой залп.

Шрапнель рвала кроны, и на людей посыпался дождь из листьев, ветвей и кусков коры. Воздух заполнился смертоносными щепками, оторванными от стволов.

Хилые хижины не могли защитить спавших в них. Залп рвал стены и рушил непрочные хижины, как надвигающаяся приливная волна. Слышались отчаянные крики людей, проснувшихся в кошмаре, всхлипывания и стоны тех, кого задела шрапнель или ранила острая щепка.

«Чайка» исчезла в облаке собственного пушечного дыма, но сэр Фрэнсис вскочил на ноги, выхватил из бесчувственной руки пушкаря фитиль, заглянул в прицел кулеврины и увидел, что она все еще нацелена на облако, в котором скрывается «Чайка». Он прижал фитиль к отверстию. Кулеврина с ревом выпустила струю дыма и отскочила на своем лафете. Сэр Фрэнсис не видел результатов своего выстрела, но крикнул тем пушкарям, кто еще способен был его услышать и действовать:

— Огонь! Открывайте огонь! Стреляйте как можно быстрей!

Раздались один-два выстрела, но большинство пушкарей, пьяно пошатываясь, побрели в лес.

Хэл вскочил на бруствер укрепления и крикнул Аболи и Дэниелу:

— Идите сюда! Каждый берите фитиль и идите за мной! Мы должны добраться до острова на противоположной стороне.

Дэниел уже помогал сэру Фрэнсису перезаряжать кулеврину, прочищая ствол банником и гася искры.

— Оставь, Дэниел. Это работа для других. Ты нужен мне.

Когда они побежали к берегу, дым, окутывавший «Чайку», рассеялся, и она дала новый залп. С первого залпа прошло две минуты. Ее пушкари действовали быстро: они были хорошо подготовлены, и на их стороне было преимущество внезапности. И опять гибельный залп обрушился на берег и ушел в лес.

Хэл видел, как свинцовое ядро попало в ствол одной кулеврины. Ее сбросило с лафета, ствол теперь торчал в небо.

Крики раненых и умирающих слились в адском отчаянии: люди бросали свои посты и бежали к деревьям. Беспорядочный ответный огонь из укреплений почти прекратился; лишь изредка слышался выстрел из пушки. Подавив батарею, Канюк перенес огонь на уцелевшие хижины и кусты, где пытался укрыться экипаж «Решительного».

Хэл слышал торжествующие крики на борту «Чайки».

— «Чайка» и Камбре! — кричали моряки. Залпы прекратились, но гром гремел: каждая пушка стреляла, как только была готова. В серном белом дыму виднелись вспышки, похожие на адское пламя.

На бегу Хэл услышал за собой голос отца, пытавшегося собрать деморализованный экипаж. Но этот голос звучал все слабее. Аболи бежал рядом с Хэлом, а Большой Дэниел — в нескольких шагах позади, постепенно отставая от двух быстрых бегунов.

— Нам нужно больше людей, чтобы спустить их, — отдуваясь, сказал Дэниел. — Они тяжелые.

— Сейчас никакой помощи не найти. Все пьяны, как свиньи, или улепетывают, спасая свою жизнь, — ответил Хэл, но тут же увидел бегущего к ним из леса Неда Тайлера во главе пяти моряков. Все они казались относительно трезвыми.

— Отлично, Нед! — крикнул Хэл. — Но нужно торопиться. Как только Канюк окончательно подавит наши батареи, он отправит на берег своих людей.

Они тесной кучкой переправились через мелкий пролив, отделявший их от острова. Был самый отлив, и вначале они брели по липкой грязи, в которой тонули ноги, потом погрузились в открытую воду. Шли вброд, плыли, снова брели под непрерывный гром орудийного огня с «Чайки».

— Ветер юго-западный и очень слабый, — с трудом сказал Дэниел, когда они, пошатываясь, выбрались на остров; со всех потоком стекала вода. — Его для нас недостаточно.

Хэл не ответил, он сломал сухую ветвь и зажег ее от своего фитиля. Поднял настолько, чтобы видеть тропу, и побежал в лес. Через минуту они пересекли остров и добрались до противоположного берега. Здесь Хэл остановился и посмотрел на «Чайку» в главном проливе.

Быстро светало, ночь уходила. Свет становился серебристо-серым, лагуна мягко блестела, как кусок полированного олова.

Канюк, пользуясь пружиной на якоре, разворачивал орудия то в одну сторону, то в другую; «Чайка» легко поворачивалась, и он легко мог выбрать на берегу любую цель.

Из орудийных окопов на берегу доносились редкие ответные выстрелы, и Канюк немедленно реагировал на них, поворачивая корабль и давая полный бортовой залп; от свистящей шрапнели разлетался песок и валились деревья.

Все люди Хэла запыхались от бега по грязному дну и плавания через канал.

— Некогда отдыхать, — сипло сказал Хэл.

Чертовы корабли были забросаны ветвями, и их высвободили. Потом окружили первый брандер, и все взялись за него.

— Разом! — крикнул Хэл, но общими усилиями им едва удалось вытащить киль из песка. Корабль был тяжелым от груза: дров, вымазанных смолой, которая делала их легковоспламеняющимися.

Корабль с трудом протащили по берегу и спустили на мелководье, где он закачался на мелких волнах; квадратный парус из тряпья на неуклюжей мачте поймал легкий ветер, дующий от входа в залив. Хэлу пришлось дважды обернуть фалинь вокруг руки, чтобы помешать кораблику уплыть.

— Ветра не хватает, — пожаловался Дэниел, глядя на небо. — Боже, ради твоей любви к нам, пошли нам ветер.

— Сбереги молитвы на потом.

Хэл привязал корабль и бегом повел всех назад в лес. Они пронесли, протащили, проволокли к воде еще два кораблика.

— Все равно ветер слабый.

Дэниел посмотрел на залив. Пока они перетаскивали корабли, утренний свет прибывал, и, остановившись перевести дух, они увидели, что люди Канюка, бросив пушки, с дикими криками, размахивая саблями и пиками, спускаются в шлюпки.

— Только посмотрите на этих свиней! Они считают, что бой окончен, — сказал Нед Тайлер. — И кинулись грабить.

Хэл колебался. В лесу лежат еще два чертова корабля, но тащить их к воде слишком долго.

— Тогда мы должны заставить их передумать, — мрачно сказал он и зажал в зубах горящий фитиль. Он ступил в воду, погрузившись до подмышек, прошел туда, где подпрыгивал на волнах первый брандер, и сунул фитиль в груду дров. Фитиль затрещал, от него поднялся голубой дым, легкий ветер раздул его, и пропитанные смолой дрова занялись.

Хэл схватил фалинь, привязанный к носу, и потащил корабль в пролив. Через десяток ярдов он потерял дно. Проплыв к корме, он ухватился за нее, отталкиваясь ногами, и кораблик поплыл.

Аболи увидел, что он делает, и прыгнул в лагуну. В несколько мощных гребков он догнал Хэла. Теперь, под их давлением, корабль поплыл быстрее.

Держась одной рукой за корму, Хэл поднял голову над водой, чтобы сориентироваться, и увидел флотилию шлюпок с «Чайки», направляющуюся к берегу. В шлюпках теснились дико вопящие моряки, их оружие блестело в утреннем свете. Канюк был так уверен в своей победе, что оставил на «Чайке» лишь несколько человек.

Хэл оглянулся через плечо и увидел, что Нед и Дэниел последовали его примеру. Они заставили всех остальных войти в воду и теперь цеплялись за корму еще двух брандеров; вода пенилась под ударами их ног, а кораблики плыли по каналу. Со всех трех поднимались столбы дыма: пламя постепенно охватывало пропитанные смолой груды.

Хэл снова опустился в воду и рядом с Аболи принялся упрямо работать обеими ногами, толкая корабль перед собой, туда, где на якоре стояла «Чайка». Наступающий прилив подхватил их и, как трех раненых уток, еще быстрее потащил вперед.

Брандер чуть повернулся, и Хэл яснее увидел происходящее на берегу. Он заметил в передней шлюпке, направляющейся к лагерю, пламенеющую рыжую голову и бороду Канюка, и ему показалось, что даже в этом шуме он слышит его хохот.

Но потом пришлось думать о другом: у него над головой пламя охватило дрова и неистово взвилось вверх. Огонь трещал и рвался к небу в черном дыме. Единственный парус наполнился горячим воздухом.

— Продолжай толкать! — сказал Хэл плывущему рядом Аболи. — Возьми на два румба вправо.

Порыв горячего воздуха пронесся над его головой, и у Хэла перехватило дыхание. Он нырнул под поверхность и вынырнул, отфыркиваясь, вода лилась с мокрых волос по лицу, но он продолжал изо всех сил отталкиваться от воды. «Чайка» была прямо впереди менее чем в кабельтове. Дэниел и Нед плыли за Хэлом, лодки обоих были окутаны черным дымом и ярко-оранжевым пламенем.

Воздух над ними дрожал и мерцал, как мираж в пустыне.

— Толкай! Толкай!

У него невыносимо заболели ноги, и он говорил скорее себе, чем Аболи. Фалинь, привязанный к носу дьявольского корабля, подплыл, угрожая опутать ноги, но Хэл оттолкнул его: времени отвязывать не было.

Хэл видел, как первая шлюпка с «Чайки» достигла берега; из нее выпрыгнул Камбре, крутя над головой саблей. Выпрыгнув на песок, он испустил кровожадный гаэльский воинский клич и ринулся на берег. Добежав до деревьев, он оглянулся, желая убедиться, что его люди следуют за ним. Он остановился, высоко подняв саблю, и смотрел на канал, по которому, испуская дым и пламя, прямо на его стоящую на якоре «Чайку» надвигалась эскадра брандеров.

— Почти на месте! — выдохнул Хэл; волны жара, казалось, вот-вот выжгут ему глаза. Он снова опустил голову под воду, чтобы охладить ее, а когда вынырнул, увидел корпус «Чайки» всего в пятидесяти ярдах впереди.

Даже сквозь треск пламени он услышал крик Канюка:

— Назад! Назад к «Чайке»! Эти выродки напустили на нее огненные корабли!

Фрегат набит добычей, плодами пиратского плавания, и экипаж испускал гневные крики, видя, что награде за три года опасностей грозит гибель. Назад к шлюпкам все бежали быстрее, чем по берегу вперед.

Канюк стоял на носу передовой шлюпки, так энергично подпрыгивая и жестикулируя, что рисковал потерять равновесие.

— Дайте мне добраться до этой больной дурной болезнью свиньи! Я порву им горло, расколю их вонючие… — В этот момент он узнал за кормой передового брандера голову Хэла, освещенную пламенем, и его голос загремел еще громче: — Клянусь богом, это отродье Фрэнки! Сейчас я его! Я поджарю его печень на его собственном огне! — закричал он, побагровел, потерял от злости дар речи и только рубил саблей воздух, заставляя экипаж увеличить скорость.

Теперь Хэла отделяло от корпуса «Чайки» всего десять ярдов, и в его усталых ногах появилась новая сила. Неутомимый Аболи плыл рядом, мощными лягушачьими толчками ног отбрасывая воду, бурлившую позади.

Шлюпка Канюка быстро приближалась, но они преодолели последние ярды, и Хэл почувствовал, как нос брандера тяжело ударился в корму «Чайки». Давление прилива прижало его к корпусу большого корабля, развернув вдоль борта, пламя, раздуваемое ветром, принялось лизать бок «Чайки», доски корпуса почернели и задымились.

— Цепляйте его! — ревел Канюк. — Привяжите трос и оттаскивайте!

Его гребцы направили шлюпку к брандеру, но, почувствовав жар огненного корабля, дрогнули. На носу Канюк закрыл лицо руками, его рыжую бороду опалило.

— Назад! — закричал он. — Не то поджаримся! — Он посмотрел на своего рулевого. — Подай якорь! Я зацеплю его, и мы оттащим.

Хэл уже собирался нырнуть и под водой отплыть подальше от жара, когда услышал приказ Камбре. Фалинь все еще обвивал его ногу, и он нащупал под водой его конец и зажал его между ног. Потом нырнул и проплыл под огненным кораблем, вынырнув в узкой щели между ним и «Чайкой».

Шток якоря торчал над поверхностью, и, выплевывая изо рта воду лагуны, Хэл обернул фалинь вокруг крюка. Лицо его словно поджаривалось на огне, жар молотом бил по голове, но он прочно привязал горящий кораблик к корпусу «Чайки».

Потом снова нырнул и вынырнул возле Аболи.

— На берег! — выдохнул он. — Прежде чем огонь доберется до порохового погреба «Чайки».

Оба поплыли обратно, и Хэл увидел рядом шлюпку. Она была очень близко, только руку протяни, но Канюк потерял к ним всякий интерес. Он раскручивал над головой маленький якорь и на глазах у Хэла забросил его на горящий брандер, прочно зацепив его.

— Гребите назад! — крикнул он своему экипажу. — Тащите его!

Гребцы изо всех сил налегли на весла, но огненный корабль был на привязи, и весла тщетно били по воде. Брандер не отходил, а корпус «Чайки» зловеще обуглился.

Пожар — ужас всех моряков. Корабль построен из легковоспламеняющихся материалов и набит взрывчаткой, древесиной, смолой, парусиной, коноплей, салом, бочонками с пряностями и порохом. Лица гребцов в шлюпке перекосило от ужаса. Даже Канюк смотрел диким взглядом на два других брандера, безжалостно приближавшихся к его кораблю.

— Остановите их! — ткнул он саблей. — Отверните их в сторону! — и снова перенес внимание на брандер, горящий у корпуса «Чайки».

Хэл и Аболи были уже в пятидесяти ярдах и плыли к берегу, но Хэл — на спине, чтобы наблюдать. Он сразу увидел, что Канюку не удалось оттащить горящий брандер от корабля.

Обогнув «Чайку» с носа, Канюк поднялся на ее борт. Экипаж последовал за ним, и Канюк крикнул морякам:

— Ведра! Поднимайте ведра на цепи. Помпы. Десять человек к помпам! Лейте воду на огонь!

Все торопливо повиновались, но огонь быстро распространялся, пожирая корму и пробегая по поручням, алчно подбираясь к свернутым на реях парусам.

Одна из шлюпок «Чайки» зацепила крюком огненный корабль Неда, гребцы отчаянно налегали на весла и оттаскивали брандер. Другая пыталась то же самое проделать с кораблем Большого Дэниела, но жар не позволял приблизиться. Всякий раз, как им удавалось набросить крюк, Большой Дэниел подплывал и ножом перерезал веревку. Из шлюпки беспорядочно стреляли по его ныряющей в воде голове, но, хотя пули вспенили воду вокруг него, он казался неуязвимым.

Аболи плыл впереди. Хэл перевернулся на живот и стал догонять его. Вместе они добрались до белого песка и потом углубились в изувеченный выстрелами лес. Сэр Фрэнсис все еще был в укреплении, где они его оставили, но ему удалось собрать вокруг себя уцелевшие остатки экипажа «Решительного». Они перезарядили большую пушку. Хэл подбежал к отцу и спросил:

— Что мне делать?

— Отыщи еще людей. Возьми с собой Аболи и перезарядите кулеврину. Стреляйте по «Чайке».

Сэр Фрэнсис не отрывал взгляда от пушки. Хэл побежал обратно среди деревьев. Отыскал с полдюжины моряков, вместе с Аболи вытащил их из ям и кустов, где они прятались, и повел к молчащей батарее.

За те несколько минут, что ему для этого понадобились, картина в лагуне разительно переменилась. Дэниел подвел свой корабль к «Чайке» и привязал. Огонь брандера добавил смятения и паники на борту фрегата.

Теперь Дэниел плыл к берегу. Он схватил двух своих людей, которые не умели плавать, и тащил их по воде.

Экипаж «Чайки» зацепил огненный корабль Неда и оттаскивал его. Нед и три его матроса оставили брандер и тоже плыли к берегу. На глазах у Хэла один из них ушел под воду.

Вид тонущего усилил гнев Хэла. Он насыпал в запальное отверстие кулеврины горсть пороха, а Аболи тем временем развернул ствол. Грянул выстрел, и люди Хэла радостно закричали: заряд шрапнели ударил в шлюпку, оттягивавшую брандер Неда. Шлюпка разлетелась, плотно сидевшие в ней люди попадали в лагуну. Они бились в воде, кричали, просили помощи и пытались забраться в соседнюю шлюпку, но та уже была переполнена, и моряки стали отталкивать плавающих веслами. Некоторые все же сумели ухватиться за борта; они кричали, дрались друг с другом и так сильно накренили шлюпку, что она перевернулась. Вода вокруг горящих корпусов покрылась обломками и головами моряков.

Хэл перезаряжал пушку; подняв голову, он увидел, что многие вплавь добрались до «Чайки» и карабкаются на нее по веревочным лестницам.

Канюк наконец привел в действие помпы. Двадцать человек сгибались и выпрямлялись, как монахи за молитвой, а из парусиновых шлангов вырывались белые потоки воды, нацеленные на огонь, охвативший корму «Чайки».

Следующим выстрелом Хэл разнес деревянный планширь с правого борта «Чайки», и шрапнель пронеслась по палубе, задев команду одного из насосов. Четверых моряков словно схватили невидимые когти, их кровь обрызгала всех остальных у рукоятей помп. Струи воды из шлангов иссякли.

— Больше людей к помпам! — прозвучал над лагуной голос Камбре: другие моряки занимали места погибших. Из шлангов снова полились струи, но они почти не возымели действия на пламя, охватившее корму «Чайки».

Большой Дэниел добрался до берега и опустил на песок двоих спасенных моряков. Он побежал к деревьям, и Хэл крикнул ему:

— Командуй одной из пушек. Заряжайте шрапнелью и цельтесь в палубу. Мешайте им гасить огонь.

Большой Дэниел улыбнулся, обнажив черные зубы, и поднес руку ко лбу.

— Мы сыграем его светлости хорошую мелодию, чтобы он смог потанцевать, — пообещал он.

Экипаж «Решительного», деморализованный коварным нападением «Чайки», при такой перемене судьбы приободрился. Один-два человека вышли из леса. А когда залпы береговых батарей обрушились на палубу «Чайки», остальные осмелели и бросились к пушкам.

Вскоре над водой потянулся дым, сверкали языки пламени. Огонь добрался до снастей «Чайки» и охватил свернутые паруса.

Хэл видел, как Канюк, освещенный огнем, с топором в руке прошел в дыму по палубе, остановился там, где на борт поднимался туго натянутый якорный трос, и одним сильным ударом перерубил его.

Корабль сразу двинулся по ветру. Канюк задрал голову и выкрикнул приказ морякам, которые принялись взбираться по снастям.

Они развернули главный парус, и корабль сразу отозвался, подхватил поднимающийся ветер. Пламя стало сбивать в сторону, и те, кто работал у насосов, смогли приблизиться и направить струи в основание огня.

«Чайка» недолго тащила за собой два горящих брандера, но вскоре привязывавшие их канаты перегорели, и «Чайка» двинулась по проливу в сторону океана, оставив горящие корабли позади.

С берега кулеврины продолжали посылать в нее залп за залпом, но она очень скоро ушла за пределы досягаемости, и батареи смолкли. По-прежнему волоча за собой шлейф пламени и дыма, «Чайка» направилась в открытое море. Когда она оказалась у входа в пролив, батареи, стоявшие на утесах, открыли огонь. Дым окутал серые скалы, ядра поднимали столбы пены у бортов «Чайки» и рвали ее паруса.

«Чайка» выдержала этот прогон сквозь строй и опять ушла за пределы досягаемости.

— Мистер Кортни! — крикнул сэр Фрэнсис. Даже в пылу битвы он обратился к Хэлу по-новому, официально. — Берите шлюпку и плывите к утесам. Следите оттуда за «Чайкой».

Хэл и Аболи добрались до дальнего берега пролива и поднялись на вершину утеса. «Чайка» была уже в миле от берега, она шла против ветра, и на всех ее мачтах были развернуты паруса. С кормы тянулся шлейф темного дыма, и Хэл видел, что паруса бизани и спенкер почернели и продолжали дымиться. Палубы кишели маленькими фигурками; экипаж гасил последние огни и старался снова взять корабль под контроль, чтобы он стал управляемым.

— Мы дали его светлости урок, который он запомнит надолго! — воскликнул Хэл. — Сомневаюсь, чтобы какое-то время у нас были с ним неприятности.

— Раненый лев самый опасный, — ответил Аболи. — Мы притупили его зубы, но у него остались когти.

Когда Хэл вышел из шлюпки на берег у лагеря, он увидел, что отец уже заставил группу моряков ликвидировать ущерб, причиненный огнем кулеврин «Чайки».

Восстанавливали брустверы и поднимали на станины кулеврины, сброшенные залпами «Чайки».

Досталось и «Решительному», лежавшему на боку на песке. Огонь «Чайки» стоил нескольких ран деревянному корпусу корабля. Шрапнель оставила следы, но прочные доски не пробила. Плотник с подмастерьями уже менял поврежденные участки и проверял основание под ними, готовясь заменить новыми дубовыми досками из корабельных запасов. На кострах стояли котлы, в них кипела смола, в лагере визжали пилы.

Отца Хэл нашел в глубине леса, где под наскоро сооруженным парусиновым навесом лежали раненые. Он насчитал семнадцать, и на первый взгляд по крайней мере трое из них не доживут до следующего утра. Над ними уже нависла тень смерти.

Нед Тайлер служил и корабельным хирургом; суровую школу практики он прошел на орудийной палубе и теперь действовал своими инструментами с той же грубой непринужденностью, что и плотники, чинившие поврежденный корпус «Решительного».

Хэл видел, что Нед проводит ампутацию. Одному из моряков шрапнель угодила в ногу, и теперь нога висела на полоске кожи, видны были натянутые белые сухожилия, среди них торчали осколки берцовой кости. Два помощника Неда пытались удержать метавшегося и вырывавшегося пациента на залитом кровью куске парусины. Его заставили зубами зажать сложенный вдвое кожаный пояс. Моряк прикусил кожу так сильно, что жилы у него на шее напоминали натянутые канаты. Его глаза смотрели с напряженного раскрасневшегося лица, а губы он растянул в страшной гримасе. Хэл видел, как от натуги один из черных гнилых зубов раскололся.

Хэл отвернулся и начал докладывать сэру Фрэнсису:

— Когда я в последний раз видел «Чайку», она шла на запад. Канюк как будто справился с огнем, хотя от корабля еще идет дым…

Ему помешал крик: Нед отложил нож и принялся пилой подравнивать кость. Раненый вдруг смолк и обвис на руках державших его. Нед отступил и покачал головой:

— Бедняга быстро успокоился. Несите другого.

Он вытер пот и дым с лица окровавленной рукой, оставив на щеке кровавый след.

Хотя Хэла выворачивало, он ровным голосом продолжал доклад:

— Камбре поднял все паруса, какие способна нести «Чайка».

Хэл не хотел демонстрировать слабость перед людьми и отцом, но голос его дрожал: Нед взялся вытаскивать большую щепку из спины другого моряка. Хэл не мог оторвать глаз от этого зрелища. Два сильных помощника Неда сели на пациента и прижали его, а сам Нед ухватился за выступающий конец щепки кузнецкими щипцами. Для упора он уперся ногой в спину пациента и откинулся, таща изо всех сил. Щепка толщиной в его большой палец, с острыми, как у наконечника стрелы, концами, с огромной неохотой покидала плоть жертвы. Крики бедняги огласили лес.

В этот миг между деревьями показался губернатор Ван де Вельде. На его руке висела жена, она горько плакала и едва держалась на ногах. За ней шла Зельда, пытаясь сунуть под нос госпоже бутылочку с нюхательной солью.

— Капитан Кортни! — сказал Ван де Вельде. — Я решительно протестую. Вы подвергли нас страшной опасности. Крышу моей хижины пробило ядро. Я мог погибнуть.

И он вытер потный лоб шейным платком.

В этот момент жертва манипуляций Неда исторгла страшный крик: один из помощников полил кровоточащую рану на спине горячей смолой.

— Заставьте этих невеж молчать! — Ван де Вельде пренебрежительно махнул рукой в сторону раненых. — Их мужланские крики пугают и оскорбляют мою жену.

Раздался последний вопль, и пациент смолк и обмяк в державших его руках, убитый нежностью Неда. Сэр Фрэнсис мрачно приподнял шляпу.

— Мефрау, не сомневайтесь в нашем внимании к вашей чувствительности. Этот парень предпочел умереть, лишь бы не оскорблять вас. — С жестким выражением лица он продолжал: — Вместо того чтобы вопить и жаловаться, может, вы помогли бы мастеру Неду ходить за ранеными?

Услышав такое предложение, Ван де Вельде выпрямился во весь рост и сердито посмотрел на капитана:

— Минхеер, вы оскорбляете мою жену. Как вы смете предлагать ей прислуживать этим сиволапым мужикам?

— Приношу извинения вашей даме, но если она не может служить иным целям, кроме украшения пейзажа, предлагаю вам отвести ее обратно и держать в доме. Здесь, несомненно, будут другие неприятные зрелища и звуки, которые заденут ее чувствительность.

Сэр Фрэнсис кивком подозвал Хэла и повернулся спиной к губернатору. Отец и сын рядом прошли по берегу, мимо парусных мастеров, зашивавших мертвецов в саваны, и команды, уже копавшей могилы. Из-за жары покойников следовало похоронить сегодня же. Хэл принялся считать фигуры в саванах.

— Всего двенадцать из них наши, — сказал отец. — Остальные семеро с «Чайки», их выбросило на берег. Мы также взяли восемь пленных. Я сейчас займусь ими.

Пленные под охраной сидели на берегу со связанными за спиной руками. Подойдя к ним, сэр Фрэнсис достаточно громко, чтобы они услышали, сказал:

— Мистер Кортни, пусть ваши люди приготовят на этом дереве восемь петель. — Он указал на раскидистые ветви большой дикой смоковницы. — Повесим на них новые плоды.

И усмехнулся так мрачно, что Хэл был поражен.

Восемь пленных взмолились:

— Не вешайте нас, сэр!

— Это был приказ его светлости! Мы делали то, что он приказал.

Сэр Фрэнсис словно не слышал.

— Подвесьте веревки, мистер Кортни.

Хэл еще мгновение колебался. Мысль о столь хладнокровной казни внушала ему отвращение, но, увидев выражение лица отца, он поторопился исполнить его распоряжение.

Вскоре веревки перебросили через ветки, а на концах завязали петли. Команда моряков с «Решительного» была готова повесить жертв.

Восьмерых пленников с «Чайки» по одному подтащили к веревкам и поставили со связанными руками. На шею им надели петли. По приказу отца Хэл прошел вдоль ряда и проверил узел за ухом каждого осужденного. Он поднес руку ко лбу.

— Готовы приступить к казни, сэр!

Сэр Фрэнсис отвернулся от осужденных и углом рта прошептал сыну:

— Проси помиловать их.

— Сэр? — удивился Хэл.

— Черт побери! — сердито сказал сэр Фрэнсис. — Умоляй меня пощадить их.

— Прошу прощения, сэр, — громко сказал Хэл, — но нельзя ли пощадить этих людей?

— Эти негодяи заслужили веревку, — рявкнул сэр Фрэнсис. — Я хочу видеть, как они спляшут дьявольскую джигу.

— Но они всего лишь выполняли приказы своего капитана, — вошел Хэл в роль защитника. — Не дадите ли им шанс?

Головы восьмерых в петлях поворачивались туда-сюда: они следили за разговором. На их лицах было жалобное выражение, но в глазах появилась надежда.

Сэр Фрэнсис взялся за подбородок.

— Не знаю, — все еще сердито ответил он. — А что нам с ними делать? Отпустить в дикий лес — значит пустить их на корм диким зверям. Повесить их — более милосердно.

— Но они могли бы дать клятву и восполнить наши потери в экипаже, — умолял Хэл.

Сэр Фрэнсис по-прежнему смотрел с сомнением.

— Но принесут ли они клятву верность?

Он посмотрел на осужденных, которые, если бы не петли, упали бы на колени.

— Мы будем верно служить вам, сэр. Молодой джентльмен прав. Вам не найти более опытных и верных людей.

— Принести Библию из моей хижины, — проворчал сэр Фрэнсис, восемь моряков, по-прежнему с петлями на шее, дали и на ней клятву верности.

Большой Дэниел освободил их и увел, а сэр Фрэнсис, довольный, смотрел им вслед.

— Восемь отличных моряков на замену наших потерь, — сказал он. — Чтобы подготовить «Решительный» к выходу в море к концу месяца, нам потребуются все руки. — Он посмотрел на выход из лагуны. — Только Господь знает, кто еще может нас навестить здесь, если мы задержимся.

Он повернулся к Хэлу.

— Остаются пьяницы, налакавшиеся рома Канюка. Не возражаешь против порки, Хэл?

— Разве сейчас время лишать половину экипажа трудоспособности, сэр? Если Канюк вернется до того, как мы будем готовы к выходу, они не будут драться лучше, если у них на спинах не будет хватать половины плоти.

— Ты предлагаешь оставить их без наказания? — холодно спросил сэр Фрэнсис.

— Почему бы не оштрафовать их на часть добычи со «Стандвастигейд» и поделить штраф между остальными, теми, кто сражался трезвый?

Сэр Фрэнсис какое-то время еще смотрел на сына, потом невесело улыбнулся.

— Соломоново решение! Потеря части добычи для них больнее порки, а остальные получат прибавку в несколько гульденов.

Энгус Кокран, граф Камбре, устроил привал в горном проходе в тысяче футов над берегом залива, откуда он только что поднялся. С ним были боцман и два моряка. Все были вооружены мушкетами и саблями. Один из моряков нес на плече бочонок с питьевой водой, потому что африканское солнце быстро вытягивает влагу из человеческого тела.

Потребовалось затратить большую часть утра на трудную ходьбу по звериным тропам вдоль крутых и узких карнизов, чтобы добраться до наблюдательного пункта, который Камбре хорошо знал. В прошлом он не раз пользовался им. Это место ему показал готтентот, которого они схватили на берегу. Теперь Камбре удобно устроился на камне, похожем на трон; белые кости готтентота лежали в зарослях у его ног. Жемчужно блестел череп: он пролежал здесь три года, и его очистили муравьи и другие насекомые. Со стороны Камбре было бы глупо дать этому дикарю рассказать о его появлении в голландском поселке на мысе Доброй Надежды.

Со своего каменного трона Камбре видел головокружительную панораму двух океанов и горной местности вокруг. Глядя назад, туда, откуда пришел, он видел «Морейскую чайку» на якоре близ узкой полоски берега под круто уходящими вверх утесами. В этом береговом хребте двенадцать вершин, обозначенных на захваченных им голландских картах как Двенадцать Апостолов.

Он посмотрел в подзорную трубу на «Чайку», но не увидел никаких следов пожара на ее корме. Он сумел заменить снасти и повесить на них новые паруса. С этой высоты, издалека, «Чайка», скрытая от любопытных глаз в зеленой воде бухты под Апостолами, выглядела, как всегда, прекрасной.

Шлюпка, доставившая Камбре, ждала на берегу, готовая быстро отплыть, если капитан столкнется с какими-нибудь трудностями. Однако он не ожидал никаких осложнений. Можно встретить в кустах готтентотов, но это безвредное полунагое племя, дикари с широкими скулами и раскосыми азиатскими глазами; их можно отогнать одним выстрелом из мушкета.

Гораздо опаснее дикие животные, которых полно в этой трудной неосвоенной местности. Прошлой ночью с палубы стоящей на якоре «Чайки» они слышали ужасающий кровожадный рев, то нараставший, то затихавший, он закончился рычанием и стонами, словно хор дьяволов вырвался из ада.

— Львы! — шептали друг другу более опытные моряки, знающие этот берег, и весь экипаж прислушивался в испуганном молчании. На рассвете они увидели одну страшную желтую кошку размером с пони, с густой темной гривой на голове; тварь с царским высокомерием прошлась по берегу. После этого потребовались угрозы, чтобы заставить гребцов отвезти Камбре с сопровождающими на берег.

Канюк сунул руку в кожаную сумку, висевшую спереди на его пледе, и достал оттуда оловянную фляжку. Он сделал два глотка, с удовольствием вздохнул и снова заткнул флягу пробкой. Боцман и двое матросов выжидательно смотрели на него, но он улыбнулся и покачал головой:

— Вам это на пользу не пойдет. Попомните мои слова, виски — это моча самого дьявола. Если у вас нет с ним договора, как у меня, вам не следует подносить это пойло к губам.

Он спрятал фляжку в сумку и посмотрел в подзорную трубу. Слева от него поднималась сфинксообразная горная вершина, которую первые мореходы назвали Львиной Головой — такой она видится с моря. Справа — крутой утес с плоской вершиной, могучая Столовая гора, господствующая на горизонте и давшая свое имя заливу под ней.

Далеко внизу открывался просторный залив Столовой горы, покачивавший в ладонях маленький остров. Голландцы прозвали его «остров Роббен» — этим словом они называют тюленей, тысячами обитающих на острове.

За островом бесконечные просторы южной Атлантики. Камбре осматривал их в поисках парусов незнакомых кораблей, но, ничего не увидев, снова перенес свое внимание вниз, на голландский поселок Доброй Надежды.

Мало что выделяло поселок из окружавшего его дикого скалистого пейзажа. Крыши немногочисленных зданий, крытых тростником, сливались с местностью. Самым заметным признаком человеческого вмешательства были огороды, на которых Компания выращивала продовольствие для своих кораблей, идущих на восток. Правильные прямоугольные поля были ярко-зелеными от свежих всходов или шоколадно-коричневыми после вспашки.

Сразу над прибрежным песком располагалась голландская крепость. Даже с такого расстояния Камбре видел: она не достроена. От других капитанов он слышал, что после начала англо-голландской войны голландцы пытались ускорить строительство, но в стенах все еще видны бреши, как на месте отсутствующих зубов.

Крепость в полузаконченном виде представляет для Камбре интерес только в той степени, в какой она может защитить корабли, стоящие в заливе под ее пушками. Сейчас таких кораблей три, и Канюк сосредоточил на них свое внимание.

Один похож на военный фрегат. На его грот-мачте знамя республики, оранжевое, белое и синее. Корпус выкрашен в черный цвет, но орудийные стволы белые. На обращенном в эту сторону борту Камбре насчитал их шестнадцать. Даже в стычке один на один этот корабль превзойдет «Чайку» артиллерийской мощью. Но стычка не входит в его намерения. Ему нужна добыча полегче, а значит, один из двух оставшихся кораблей. Оба судна торговые, и на обоих флаги Компании.

— Который же из них? — размышлял Камбре, внимательно разглядывая корабли.

Один казался знакомым. Он высоко сидел в воде, и Камбре заключил, что трюмы корабля пусты и он направляется на восток, в голландские владения за ценным грузом.

— Нет, клянусь богом, теперь я узнаю его кливер! — вслух воскликнул он. — Это «Леди Эдвина», прежний корабль Фрэнки. Он сболтнул, что послал ее к мысу с требованием выкупа. — Камбре еще некоторое время разглядывал корабль. — С нее все снято, даже пушки.

Потеряв всякий интерес к «Леди Эдвине» как к возможному призу, Камбре обратил подзорную трубу ко второму торговому кораблю. Он был чуть меньше «Леди Эдвины», но тяжело нагружен и так низко сидел в воде, что та едва не захлестывала в порты. Корабль явно откуда-то возвращается и набит сокровищами Востока. Еще более привлекательным его делает то, что от берега он стоит дальше, чем другой торговец, почти в двух кабельтовых от крепости. Даже при самых благоприятных условиях голландские пушкари на берегу его не достанут.

— Отличное зрелище. — Канюк про себя улыбнулся. — Гляжу, и аж слюнки текут.

Он еще полчаса изучал залив, отметив пену и полосы плавника на берегу, свидетельствующие о направлениях течения и ветра, идущего с высот. Камбре планировал свой заход в Столовый залив. Он знал, что у голландцев есть пост на склонах Львиной Головы, откуда наблюдатели выстрелом из пушки могут предупредить крепость о появлении незнакомого судна.

Луна нынче такая, что даже в полночь голландцы могут заметить в море его паруса. Придется уйти подальше, сделать большой круг за горизонтом, вернуться с запада, укрываясь за островом Роббен, как за маскировочным щитом, и подойти незаметно для самых внимательных наблюдателей.

Его экипаж хорошо обучен мастерству умыкания приза из-под самого носа береговых батарей. Это особый английский прием, который любили Хокинс и Дрейк. Камбре отработал и отточил его и считал, что превосходит этих великих пиратов времен Елизаветы. Удовольствие от того, что он забирал приз из-под носа врага, значило для него почти столько же, сколько сама добыча.

— Оседлать добрую жену, когда муж храпит рядом, гораздо приятней, чем задирать ей юбку, когда он далеко за морем и никакой опасности нет.

Он усмехнулся и обвел залив подзорной трубой, проверяя, не изменилось ли что-нибудь с его последнего посещения и нет ли каких неожиданных опасностей вроде новых пушек на берегу.

Хотя полдень уже миновал и предстоял долгий спуск к шлюпке, ждущей на песке у воды, он еще немного задержался, разглядывая приз в подзорную трубу. Как только они захватят корабль, его люди смогут быстро поднять паруса и увести судно от берега в темноту.

Уже за полночь Канюк, используя в качестве ориентира массив Столовой горы, заслонявший южную часть неба, привел «Чайку» в залив с запада. Он был уверен, что даже в звездную ночь, при половинке луны, его невозможно заметить с поста на Львиной Голове.

Впереди из темноты с пугающей внезапностью поднялась китовая спина острова Роббен. Канюк знал, что на этой голой скале нет постоянных поселений, поэтому смог подвести корабль к берегу и бросить якорь на глубине в семь морских саженей.

Шлюпка на палубе была готова к спуску. Не успел якорь уйти в глубину, как шлюпку спустили за борт на поверхность воды. Канюк уже осмотрел абордажный отряд. Все были вооружены пистолями, саблями и дубовыми дубинами, лица у всех вымазаны ламповой сажей, так что выглядели они свирепыми дикарями, сверкали только глаза и зубы. Все одеты в просмоленные морские куртки, а у двоих в руках топоры, чтобы перерубить якорный канат приза.

Канюк последним спустился по лестнице в шлюпку, и, едва он оказался в ней, шлюпка двинулась. Весла закутали, уключины тоже, так что единственный звук издавали лопасти, окунающиеся в воду, но и его заглушали шум волн и мягкий шорох ветра.

Как только вышли из-за острова, стали видны огни на суше, два или три огонька сторожевых костров на стенах крепости и свет ламп в окнах зданий за стенами, протянувшимися вдоль береговой линии.

Три корабля, которые Канюк видел с горы, все еще стояли на якорях на рейде. У каждого на грот-мачте горел подвесной фонарь, другой такой же — на корме. Камбре улыбнулся в темноте.

— Сырные головы любезно нас приветствуют. Разве они не знают, что идет война?

С такого расстояния он еще не мог отличить один корабль от другого, но экипаж, чувствуя запах добычи, греб энергично. Полчаса спустя, хотя они все еще не вошли в залив, Камбре разглядел очертания «Леди Эдвины». Он выбросил ее из своих расчетов и перенес весь интерес на другой корабль, который не изменил положения и по-прежнему стоял дальше по берегу от батарей крепости.

— Правь к кораблю с правого борта, — шепотом приказал Канюк боцману. Шлюпка повернула на румб, и весла заработали быстрее. Вторая шлюпка шла следом, как охотничий пес у ног охотника, и Камбре, вглядываясь за корму, одобрительно хмыкнул. Оружие у всех прикрыто, лунный луч не может отражением в лезвии сабли или на стволе пистоли предупредить вахтенных на борту приза об опасности. Никто не зажигает фитили, чтобы дым не оповестил об их прибытии.

Когда они подходили к стоящему на якоре кораблю, Камбре прочел на его транце название — «Де Сваэл», «Ласточка». Он с напряжением ждал признаков жизни от вахтенных: берег подветренный, а юго-западный ветер у горы непредсказуемо меняет направление, но либо капитан нерадив, либо вахта спит, потому что на темном борту корабля тишина.

Два матроса стояли наготове, чтобы смягчить швартовку, и, едва приблизившись к борту, борт шлюпки накрыли паклей, скрывая удар. Удар шлюпки об обшивку заставит корпус корабля резонировать и разбудит всех на борту.

Но прикосновение вышло немым, как поцелуй девственницы, и один из моряков, отобранный за обезьянью ловкость, взлетел на борт и немедленно провел трос через лебедку и спустил обратно в шлюпку.

Камбре задержался лишь настолько, чтобы приподнять заслонку фонаря и зажечь фитиль, схватил трос и поднялся на борт, упираясь босыми ногами с затвердевшими от охоты на кабанов подошвами. Матросы, тоже босиком, неслышно последовали за ним.

Камбре вытащил из-за пояса свайку и бросился на нос, боцман бежал рядом. Якорный вахтенный лежал на палубе, укрываясь от ветра, и спал, как пес перед очагом. Камбре одним ударом железной свайки расколол ему череп. Матрос вздохнул — и безжизненно вытянулся.

Люди Камбре уже были у двух люков, ведущих на нижние палубы, и Канюк направился на корму, где моряки неслышно опускали крышки люков, запирая голландский экипаж внизу.

— На борту не больше двадцати человек, — произнес про себя Камбре. — И скорее всего лучших моряков забрал в свой флот де Рюйтер. Здесь только мальчишки и старики. Сомневаюсь, чтобы они причинили много неприятностей.

Он взглянул вверх, на темные силуэты своих людей на фоне звезд; они карабкались на ванты и бежали по реям. Как только развернулся парус, спереди послышался негромкий удар: топор перерубил якорный трос. «Ласточка» немедленно ожила, освободившись, и повернулась, ловя ветер. А боцман Канюка уже был у штурвала.

— Веди прямо. Точно на запад! — рявкнул Камбре, и рулевой круто, как мог, развернул корабль.

Камбре сразу увидел, что тяжело груженный корабль удивительно послушен и они смогут по ветру миновать остров Роббен. Десять вооруженных моряков ждали его приказа. У двоих были в руках фонари, у всех — горящие фитили для пистолей. Камбре взял один фонарь и бегом повел своих людей к офицерским каютам на корме. Он тронул дверь каюты, ведущую в галерею, и она оказалась незапертой. Камбре быстро и молча прошел в нее. Посветил фонарем, и на койке сел человек в ночном колпаке.

— Wic is dit? — сонно спросил он. Камбре накинул ему на голову одеяло, чтобы заглушить крик, и позволил своим людям связать капитана и заткнуть ему кляпом рот, а сам выбежал в коридор и открыл дверь в соседнюю каюту. Здесь был другой голландский офицер. Он уже не спал. Полный седеющий мужчина средних лет, он еще не пришел в себя от сна и ощупью искал саблю, висящую на перевязи в ногах койки. Камбре посветил фонарем ему в глаза и прижал острие своей сабли к его горлу.

— Энгус Камбре, к вашим услугам, — сказал Канюк. — Сдавайтесь, или я по кусочку скормлю вас чайкам.

Голландец мог не понять его произнесенные с шотландским акцентом слова, но общий смысл уловил. Он поднял обе руки над головой, и моряки потащили его на палубу, обернув голову одеялом.

Камбре подбежал к последней каюте, но дверь распахнули изнутри с такой силой, что его отбросило к переборке. Из темного проема с кровожадным криком появился рослый человек. Он взмахнул оружием и нацелил удар в Канюка, но в узком коридоре сабля задела дверной косяк, дав Камбре время прийти в себя. С гневным ревом незнакомец нанес новый удар. На этот раз Канюк парировал, и клинок, пролетев над его плечом, рассек панель за ним. Два рослых человека сражались в узком коридоре, почти прижимаясь друг к другу. Голландец выкрикивал оскорбления на смеси родного и английского языков, Камбре отвечал по-шотландски.

— Чертова сырная башка, насильник монашек! Я заткну твои кишки тебе в глотку!

Люди Камбре с поднятыми дубинами плясали вокруг, ожидая возможности ударить голландца, но Камбре крикнул:

— Не убивайте его! Этот парнишка — щеголь, за него можно взять богатый выкуп!

Даже в слабом свете фонаря он сразу оценил своего противника. Только что проснувшийся голландец выскочил без парика на бритой голове, но остро закрученные усы свидетельствовали, что он не чуждается моды. Вышитая кружевная ночная рубашка и сабля, которой он владел с мастерством учителя фехтования, — все это свидетельствовало, что он джентльмен.

Более длинная сабля Камбре в узком пространстве была скорее недостатком, и Канюку приходилось пользоваться острием, а не обоюдоострым лезвием. Голландец сделал выпад, потом пригнулся и прошел под защиту Камбре. Канюк зашипел от гнева: сталь пролетела над его правой рукой, миновав всего на ширину пальца и отколов от стены за ним щепки.

Прежде чем соперник смог отступить, Канюк левой рукой схватил его за горло. Оба бросили сабли, которыми все равно не могли пользоваться, и сцепились в узком коридоре, рыча, как собаки, взвывая от боли и гнева, когда Камбре успел ударить противника кулаком по голове и локтем другой руки — в живот.

— Дайте ему по башке, — рявкнул шотландец своим людям. — Сбейте этого дикаря.

Он не привык к встречам с равным соперником, но на сей раз противник ему не уступал. Поднятым коленом он ударил Канюка в пах, и тот снова завопил:

— Помогите мне, трусливые сифилитики! Сбейте этого негодяя!

Он сумел высвободить руку и ухватить противника за пояс, потом, с налитым кровью лицом, приподнял его и развернул так, что тот оказался спиной к ждущему с поднятой дубиной моряку. Дубина с рассчитанной силой обрушилась точно на бритую макушку — недостаточно сильно, чтобы разбить кость, но так, что ноги голландца подогнулись, и тот обвис в руках Камбре.

Отдуваясь, Канюк опустил его на палубу, и четверо моряков прыгнули на него и прижали руки и ноги.

— Свяжите этого жеребца, — тяжело дыша, сказал Канюк, — пока он не пришел в себя и не разорвал нас на куски вместе с призом.

— Еще один грязный английский пират! — слабым голосом произнес голландец, тряся головой, чтобы лучше видеть, и извиваясь на палубе: он пытался сбросить державших его матросов.

— Я пропущу мимо ушей ваши грязные оскорбления, — вежливо сказал Камбре, приглаживая растрепанную рыжую бороду и подбирая саблю. — Если хотите, можете называть меня грязным пиратом, но я англичанин и благодарю вас за то, что вы об этом напомнили.

— Пираты. Весь ваш сброд — пираты!

— А кто вы такой, чтобы звать меня сбродом? Волосатая обезьяна? — В пылу борьбы ночная рубашка голландца разорвалась, и он был обнажен по пояс. — Не стану спорить с человеком в таком неприличном одеянии. Оденьтесь, сэр, и тогда мы продолжим обсуждение.

Камбре поднялся на палубу и обнаружил, что корабль уже далеко в море. Из закрытых люков доносились приглушенные крики, но люди Камбре хозяйничали на палубе.

— Отличная работа, вы, стая жадных морских крыс! Самые легкие пятьдесят гиней у каждого в кошельке. Приободритесь, и покажем дьяволам нос! — крикнул он так громко, что его услышали даже люди на реях.

Остров Роббен был всего в лиге прямо по курсу, и, когда открылся залив, на освещенной луной воде стала видна «Чайка».

— Привязать фонарь к грот-мачте, — приказал Камбре. — Пока сырные головы в крепости продирают глаза спросонья, мы уйдем далеко.

Взвился фонарь, и на «Чайке» повторили сигнал. Затем она снялась с якоря и вслед за призом пошла в море.

— На камбузе должен найтись добрый завтрак, — сказал Камбре своим людям. — Голландцы умеют ублажить свои животы. Как только все будут связаны, можете попробовать их еду. Боцман, так держать. Я отправляюсь вниз посмотреть опись, чтобы узнать, что стало нашей добычей.

Голландских офицеров, связанных по рукам и ногам, уложили в ряд на полу большой каюты. Над каждым из них стоял вооруженный моряк. Камбре осветил фонарем их лица и по очереди осмотрел каждого. Рослый воинственный офицер поднял голову и рявкнул:

— Молю Бога, чтобы я дожил до той минуты, когда ты будешь висеть на рее вместе с остальными проклятыми английскими пиратами, зачумившими океаны.

Было ясно, что он полностью оправился от удара по голове.

— Должен поздравить вас с отличным владением английским, — ответил ему Камбре. — У вас очень поэтический выбор слов. Как вас зовут, сэр?

— Я полковник Корнелиус Шредер на службе Голландской Вест-Индской компании.

— Очень приятно, сэр. А я Энгус Кокран, граф Камбре.

— Вы, сэр, грязный пират.

— Полковник, вы повторяетесь, и это несколько утомительно. Прошу вас не портить таким образом наше выдающееся знакомство. В конце концов, вам ведь какое-то время придется быть моим гостем, пока за вас не заплатят выкуп. Я капер и действую с разрешения его величества короля Карла Второго. А вы, джентльмены, военнопленные.

— Войны нет! — презрительно ответил Шредер. — Мы хорошо побили вас, англичан, и война кончилась. Два месяца назад подписан мир.

Камбре в ужасе смотрел на него. Но вот к нему вернулся дар речи.

— Я вам не верю, сэр.

Но он был потрясен и подавлен. Он дал такой ответ только чтобы обдумать возможные последствия. Известия о поражении англичан у Мидуэя и о битве на Темзе, когда их сообщил ему Ричард Лестер, были уже давностью в несколько месяцев. Он также сказал, что король ведет с Голландской республикой переговоры о мире. И за это время могло произойти все, что угодно.

— Прикажите вашим негодяям освободить меня, и я дам вам доказательство.

Полковник Шредер все еще был в гневе, и Камбре, колеблясь, не спешил кивнуть своим людям.

— Развяжите его, — наконец приказал он.

Шредер вскочил на ноги, пригладил растрепанные усы и бросился в свою каюту. Здесь он прежде всего взял с койки шелковый халат. Перевязавшись поясом, он подошел к своему бюро и открыл ящик. С ледяным достоинством он вернулся к Камбре и протянул ему толстую пачку бумаг.

Канюк увидел, что большая их часть — прокламации на голландском и английском языках, но среди них было и английское печатное письмо с новостями[71]. Он с ужасом развернул его и прочел, держа на расстоянии вытянутой руки. Письмо было датировано августом 1667 года. Заголовок, набранный крупным двухдюймовым шрифтом, гласил:

ПОДПИСАН МИР С ГОЛЛАНДСКОЙ РЕСПУБЛИКОЙ!

Он просматривал страницу, напряженно думая, как поступить в изменившихся обстоятельствах. Канюк знал: с подписанием мира все каперские свидетельства, выданные обеими сторонами конфликта, утрачивают силу. И даже если бы оставались сомнения, третий абзац страницы подтверждал это. Всем каперам с обеих сторон, получившим каперские свидетельства, приказывалось прекратить военные действия и возвращаться в порты приписки для оценки их действий в судебном разбирательстве Адмиралтейства.

Канюк смотрел на листок, уже не читая, и думал, что делать. «Ласточка» — богатый приз, один Господь знает, насколько богатый. Почесывая бороду, он тешил себя мыслью о возможности плюнуть на приказы Адмиралтейства и любой ценой сохранить добычу. Его прадед был известным разбойником, достаточно умным, чтобы выступить на стороне графа Мореи и других шотландских лордов против Марии, королевы Шотландии. После битвы при Карберри-Хилл они заставили Марию отречься и посадили на трон ее маленького сына Джеймса. За участие в этой кампании его предок и получил титул графа.

До него все Кокраны были овцекрадами и грабили на границе; они сколачивали состояние разбоями и убийством не только англичан, но и соотечественников из других шотландских кланов. В жилах Канюка текла их кровь, так что вопросы этики его не интересовали. Он просчитывал, каковы шансы благополучно уйти с призом.

Канюк гордился своими предками, но понимал, что богатства и титула те добились, искусно избегая виселицы и знакомства с палачом. В последнем столетии все морские государства объединились, чтобы уничтожить корсаров и пиратов — чуму, которая со времен фараонов препятствовала морской торговле.

Нет, тебе с этим не уйти, парень, подумал он, с сожалением покачал головой и поднес страницу с новостями к глазам моряков, никто из которых не умел читать.

— Как ни жаль, но война окончена. Нам придется освободить этих джентльменов.

— Капитан, значит ли это, что мы теряем свои деньги за приз? — жалобно спросил рулевой.

— Да, если не хотите, чтобы вас повесили за пиратство в Гринвиче.

Он повернулся к полковнику Шредеру и поклонился ему.

— Сэр, похоже, я должен извиниться перед вами. — Он обворожительно улыбнулся. — Я искренне заблуждался, и, надеюсь, вы меня простите. Я уже несколько месяцев не получал новостей из внешнего мира.

Полковник чопорно ответил на его поклон, а Камбре продолжал:

— С удовольствием возвращаю вам вашу саблю. Вы сражались, как настоящий воин и истинный джентльмен. — Полковник поклонился чуть более любезно. — Я отдам приказ немедленно освободить ваш экипаж. Вы, конечно, можете вернуться в Столовый залив и продолжить плавание оттуда. А куда вы направляетесь, сэр? — вежливо спросил он.

— Если бы не ваше вмешательство, мы бы отплыли в Амстердам. Я везу Совету Компании требование выкупа за вновь назначенного губернатора мыса Доброй Надежды, который вместе с его ангелом-женой был захвачен другим английским пиратом, вернее, — поправился он, — другим английским капером.

Камбре посмотрел на него.

— Не зовут ли вашего губернатора Петрус Ван де Вельде и не плыл ли он на борту «Стандвастигейд»? — спросил он. — А захватил вас англичанин сэр Фрэнсис Кортни?

Полковник Шредер удивился.

— Действительно, сэр. Но откуда вам это известно?

— В свое время я отвечу на этот вопрос, полковник, но вначале я кое-что должен узнать. Вы уверены, что «Стандвастигейд» был захвачен после того, как две державы подписали мир?

— Милорд, я был пассажиром на борту «Стандвастигейд», когда корабль захватили. Конечно, я уверен, что это был незаконный захват.

— Последний вопрос, полковник. Не будет ли способствовать значительному укреплению вашей репутации и профессионального положения то, что вы сумеете силой оружия освободить губернатора Ван де Вельде и его супругу и вернуть Вест-Индской компании ценный груз с «Стандвастигейд»?

Такое замечательное предположение лишило полковника дара речи. Фиалковые глаза и подобные солнечному сиянию волосы, которых он ни на миг не забывал с тех самых пор, как видел их в последний раз, вернулись во всех мельчайших подробностях. Обещание этих сладких алых губ для него значило даже больше всех сокровищ, пряностей и золотых слитков. Как благодарна будет ему Катинка за свое освобождение, как будет благодарен ее отец, президент правящего Совета Компании. Возможно, это самая большая удача, какая выпадала ему в жизни.

Он был так взволнован, что едва сумел заставить себя сдержанно кивнуть в ответ на вопрос Канюка.

— Тогда, сэр, я думаю, нам стоит обсудить положение к нашей взаимной выгоде, — с обаятельной улыбкой сказал Канюк.

На следующее утро «Чайка» и «Ласточка» вернулись в Столовый залив, и, как только они бросили якоря под прикрытием корабельных пушек, полковник и Камбре отправились на берег. Отряд рабов и заключенных, войдя в воду по плечи, подтащил их шлюпку к берегу, прежде чем волна смогла ее перевернуть, и они ступили на сушу, не замочив обуви. Идя бок о бок к крепости, они представляли собой поразительную, необычную пару. Шредер был в мундире, при полном параде, с шарфами и лентами; юго-восточный ветер развевал перья на его шляпе. Камбре был великолепен в своем пледе красного, рыжего, желтого и черного цветов. Население далекого поселка никогда не видело одетого так человека и высыпало на улицы поглазеть.

Внимание Камбре привлекли красивые молодые яванские рабыни, похожие на кукол: он много месяцев провел в море без женской ласки. Кожа девушек блестела, как полированная слоновая кость, и у них были темные глубокие глаза. Многие одеты по-европейски в модные платья, подаренные владельцами, маленькие аккуратные груди вырисовывались под кружевом лифов.

Камбре принимал восторженное внимание как шествующий монарх, приподнимая шляпу в лентах перед самыми молодыми и красивыми девушками; на его откровенный взгляд и яростно встопорщенные усы они отвечали смешками и краснели.

Часовые у ворот замка приветствовали Шредера, который был им хорошо знаком, и двое беспрепятственно вошли в крепость. Камбре внимательно рассматривал крепость, оценивая силу ее сопротивления. Пусть сейчас мир, но кто скажет, что будет через несколько лет? Когда-нибудь ему, возможно, придется осаждать эти стены.

Он видел, что крепостные стены построены в виде пятиконечной звезды. Образцом для них явно послужила новая крепость Амстердама, первой принявшая такое новаторское расположение оборонительных укреплений.

Каждый из пяти концов лучей увенчан был редутом, выступающие стены которого позволяли защитникам держать под огнем подножия крепостных стен; раньше это пространство попадало в мертвую зону и становилось беззащитным. Когда массивные каменные стены будут завершены, крепость станет практически неприступной для всего, кроме очень продолжительной осады. Подкоп под стены и их взрыв может занять много месяцев.

Однако работа далека от завершения. Сотни рабов и заключенных трудились во рву и на недостроенных стенах. Много пушек еще лежало во дворе; их пока не установили в редутах, выходящих на залив.

— Какая возможность упущена, — горевал про себя Канюк. Эти сведения пришли к нему слишком поздно. — С помощью нескольких рыцарей Ордена, с помощью Ричарда Лестера и даже Фрэнки до нашей ссоры мы могли бы захватить крепость и разграбить город. Если бы мы объединили силы, втроем мы бы владели отсюда всей южной Атлантикой и могли бы перехватить любой голландский галеон, пытающийся обогнуть мыс.

Осмотрев крепость, он заметил, что часть ее используется как тюрьма. Из темницы, расположенной под северной стеной, вели процессию заключенных и рабов в ножных кандалах. Над темницей, как на фундаменте, построили казармы для гарнизона.

Весь двор был занят камнем и лесами, и отряд мушкетеров упражнялся на единственном свободном участке, перед арсеналом.

Фургоны, запряженные быками и груженные бревнами и камнем, въезжали в ворота, выезжали из них или стояли во дворе, а у южного крыла здания в великолепном одиночестве ждала превосходная карета. Лошади, подобранные в цвет — серый, — были так вычищены, что их шкура блестела на солнце. Кучер и лакей — в зелено-золотых ливреях Компании.

— Его превосходительство сегодня рано явился в свой кабинет. Обычно мы не видим его до полудня, — заметил Шредер. — Должно быть, до его резиденции дошла новость о вашем прибытии.

Они поднялись по лестнице южного крыла и вошли через тиковые двери с вырезанным на них крестом Компании. В прихожей с полированным полом из желтого дерева адъютант взял их шляпы и провел в приемную.

— Я доложу его превосходительству о вас, — сказал он и, пятясь, вышел. Вернулся он через минуту. — Его превосходительство ждет вас.

Из узких окон зала для аудиенций открывался вид на залив. Зал был обставлен странной смесью тяжелой голландской мебели и восточных вещей. Натертый пол покрывал яркий китайский ковер, а в застекленных шкафах стояло собрание тонкой лакированной керамики в стиле династии Мин.

Губернатор Клейнханс оказался высоким, худым, немолодым уже человеком; его кожа пожелтела от жизни в тропиках, а лицо покрылось морщинами от должностных забот. Он был очень тощ, а его адамово яблоко выдавалось так сильно, что производило впечатление уродства; модный парик на голове губернатора не вязался со сморщенным лицом.

— Полковник Шредер. — Он сдержанно поздоровался с офицером, не сводя с Канюка взгляда выцветших глаз в мешках обвисшей кожи. — Утром, не увидев ваш корабль, я решил, что вы отплыли без моего разрешения.

— Прошу прощения, сэр. Я дам вам полное разъяснение, но вначале позвольте представить вам графа Камбре, английского дворянина.

— Шотландского, а не английского, — поправил Канюк.

На губернатора Клейнханса титул произвел впечатление; он тут же перешел на прекрасный правильный английский, лишь слегка страдающий от гортанного произношения.

— Рад приветствовать вас на мысе Доброй Надежды, милорд. Прошу садиться. Могу я предложить освежиться? Стакан мадеры?

Держа в руках бокалы на длинных ножках, полные янтарного вина, они сели кружком на стулья с высокими спинками, и полковник наклонился к Клейнхансу и сказал:

— Сэр, то, что я хочу вам рассказать, дело тайное.

Он взглянул на слуг и адъютанта. Губернатор хлопнул в ладоши, и все они испарились, как клуб дыма. Заинтересованный, он наклонил голову к Шредеру.

— Ну, полковник, какую тайну вы хотите мне сообщить?

Шредер заговорил, и лицо губернатора загорелось алчностью и предвкушением, но когда полковник высказал свое предложение, губернатор постарался изобразить нежелание и скептицизм.

— Откуда вы знаете, что этот пират, Кортни, все еще там, где вы его видели в последний раз? — спросил он Камбре.

— Двенадцать дней назад украденный галеон «Стандвастигейд» лежал на суше — на борту, со снятой мачтой и перенесенным на берег грузом. Я моряк и могу заверить вас, что Кортни сможет выйти в море лишь через тридцать дней. Это означает, что в нашем распоряжении еще две недели, чтобы подготовиться и напасть на него, — объяснил Канюк.

Клейнханс кивнул.

— Так где же укрытие этого негодяя?

Губернатор попытался задать этот вопрос небрежно, но его пожелтевшие от лихорадки глаза блеснули.

— Могу лишь заверить, что его стоянка хорошо укрыта, — уклончиво, с сухой усмешкой ответил Канюк. — Без моей помощи ваши люди его не найдут.

— Понятно. — Костлявым пальцем губернатор порылся в носу и осмотрел извлеченный оттуда кусок сухой слизи. Не поднимая головы, он по-прежнему небрежно продолжил: — Естественно, вы не потребуете награды за эту помощь; ведь, в конце концов, ваш нравственный долг — уничтожить пиратское гнездо.

— Я попрошу только скромное возмещение за свое время и расходы, — согласился Камбре.

— Сотая доля груза, который мы сумеем вернуть, — предложил Клейнханс.

— Ну, не настолько скромное, — ответил Камбре. — Я согласен на половину.

— Половину! — Губернатор распрямился, и лицо его стало цвета старого пергамента. — Вы, конечно, шутите, сэр.

— Уверяю вас, сэр, что, когда дело доходит до денег, я редко шучу, — сказал Канюк. — Вы не подумали о том, как будет благодарен генеральный директор вашей Компании, когда вы вернете ему невредимой дочь, не заплатив выкупа? Одно это намного увеличит вашу пенсию, даже не принимая во внимание стоимость пряностей и слитков.

Задумавшись, губернатор начал раскопки во второй ноздре и молчал.

А Камбре продолжал увещевать:

— Разумеется, как только Ван де Вельде будет освобожден из когтей негодяя и прибудет сюда, вы сможете передать ему свои обязанности и вернетесь домой, в Голландию, где вас ждет награда за долгую верную службу.

Полковник Шредер рассказал ему, с каким нетерпением, прослужив Компании тридцать лет, губернатор ждет отставки.

Такая великолепная перспектива взволновала Клейнханса, но голос его звучал резко:

— Десятая часть возвращенного груза, но никакой доли в продаже захваченных пиратов на рынке рабов. Десятая часть, и это мое окончательное предложение.

Камбре изобразил трагическую мину.

— Мне придется поделиться наградой с экипажем. Меньше чем за четверть я не могу согласиться.

— Пятая часть, — прохрипел Клейнханс.

— Согласен, — сказал вполне удовлетворенный Камбре. — И, конечно, мне понадобится помощь отличного военного фрегата, который стоит в заливе, и три отряда ваших мушкетеров под командованием полковника Шредера. А еще мой корабль нуждается в пополнении запасов пороха и снарядов, не говоря уже о воде и провизии.

От полковника Шредера потребовались невероятные усилия, но к середине следующего дня три отряда пехотинцев по 90 человек в каждом выстроились во дворе крепости, готовые к посадке на корабли. Все офицеры и унтер-офицеры были голландцами, но мушкетеры представляли собой смесь туземных войск: выходцы из Малайзии, готтентоты, набранные из племен у мыса, сингалезцы и тамилы из владений Компании на Цейлоне. Все они сгибались под тяжестью вооружения и заплечных ранцев, но все были босые.

Камбре, глядя, как они проходят ворота в своих плоских черных шапках, зеленых камзолах и белых перекрещивающихся перевязях, держа мушкеты за ствол, мрачно заметил:

— Надеюсь, они сражаются так же красиво, как маршируют, но, думаю, их ждет сюрприз, когда они столкнутся с морскими крысами Фрэнки.

Сам он смог взять на борт «Чайки» всего один отряд с багажом. Но и так на палубе будет тесно и неудобно, особенно если в дороге их застигнет ненастье.

Остальные два отряда пехоты отправились на военном фрегате. Их ждет более легкий переход, потому что «Де Зоннефогель» — «Солнечная птица» — корабль быстрый и удобный. Голландский адмирал де Рюйтер захватил этот корабль флота Кромвеля во время битвы у Кентиш-Нок, потом корабль участвовал в набеге де Рюйтера на Темзу и лишь несколько месяцев назад пришел на мыс. Прекрасный стройный корабль с черным корпусом и белоснежными парусами. Было заметно, что перед отплытием из Голландии на корабле сменили паруса, и все его снасти и реи сверкали новизной. Экипаж в основном состоял из ветеранов, прошедших две последние войны с Англией, закаленных и суровых воинов.

Вот и командир корабля капитан Райкер был закаленным, крепким, опытным моряком, широкоплечим и массивным. Он не скрывал своего неудовольствия, обнаружив, что придется руководствоваться указаниями человека, который совсем недавно был врагом, не входящим в регулярный флот, и которого можно считать настоящим пиратом. Он обращался с Камбре холодно и враждебно, едва скрывая презрение.

На борту «Де Зоннефогель» провели военный совет, и прошел он не гладко: Камбре отказался назвать место назначения, а Райкер возражал против любого предложения англичанина. И только вмешательство полковника Шредера спасло экспедицию от краха еще до того, как она покинула Столовый залив.

С огромным облегчением Канюк смотрел, как фрегат поднял якорь и с без малого двумя сотнями мушкетеров, выстроившихся вдоль поручней и махавших толпе крикливо одетых или полуголых женщин на берегу, вслед за маленькой «Чайкой» направился к выходу из залива.

Палуба самой «Чайки» тоже была забита пехотинцами, которые махали руками, болтали и показывали друг другу ориентиры на горе и на берегу, мешая морякам, уводившим «Чайку» от берега.

Когда корабль миновал точку под Львиной Головой и почувствовал мощное тяготение южной Атлантики, шумные пассажиры затихли, а когда он повернул и двинулся по океанским просторам, первый мушкетер бросился к поручню и отправил длинную струю желтой рвоты прямо навстречу ветру. Ветер швырнул все это обратно, в бледное лицо, забрызгав весь камзол смешанными с желчью остатками последней трапезы, и моряки рассмеялись.

В течение часа большинство солдат последовало примеру первого, и от этих приношений Нептуну палуба стала такой скользкой и опасной, что Канюк приказал встать к помпам и обдать водой обе палубы и пассажиров.

— Нас ждут несколько интересных дней, — сказал он полковнику Шредеру. — Надеюсь, этим красавцам хватит сил выйти на берег, когда мы достигнем цели.

Еще до середины пути стало очевидно, что его слова не шутка, а жестокая явь. Большинство пехотинцев страдали от морской болезни и лежали на палубе, как трупы, в животе у них было пусто. Сигнал капитана Райкера свидетельствовал, что на его корабле положение не лучше.

— Если мы прямо с палубы пошлем этих людей в бой, парни Фрэнки проглотят их и даже костей не выплюнут. Придется изменить план, — сказал Канюк Шредеру, который отправил сигнал на «Зоннефогель». Корабли легли в дрейф, и капитан Райкер с явным недовольством явился на шлюпке, чтобы обсудить план, представленный Канюком.

Камбре начертил схематическую карту лагуны и береговой линии по обе стороны от входа в пролив. Три офицера рассматривали ее в крошечной каюте на борту «Чайки». Настроение Райкера улучшилось: он наконец узнал место назначения, перед ним была перспектива действий и призовых денег, и, наконец, Камбре угостил его хорошим виски. Он согласился с планом, предложенным Канюком.

— Вот здесь, примерно в восьми милях к западу от входа в лагуну, есть еще одно возвышение. — Канюк показал на карте. — Здесь море защищено от ветра, и можно будет на шлюпках высадить Шредера и его мушкетеров. Отсюда они пойдут пешком. — Он тыкал в карту пальцем с торчащими рыжими волосами. — Переход по суше и физическое напряжение помогут его людям избавиться от морской болезни. Когда они доберутся до логова Кортни, в них возродится боевой дух.

— Есть ли у пиратов защита входа в пролив? — спросил Райкер.

— У них стоят батареи здесь и здесь, они накрывают пролив. — Канюк начертил крестики по обе стороны от пролива. — Они хорошо защищены и практически неуязвимы для огня с кораблей, входящих в залив или выходящих из него.

Он помолчал, вспомнив, какие проводы устроили эти батареи «Чайке», когда та уходила из лагуны после неудачного нападения на лагерь.

Райкер протрезвел от мысли, что подставит свой корабль под огонь береговых пушек.

— Я смогу захватить батарею на западе, — пообещал Шредер. — Пошлю небольшой отряд на утес. Нападения с тыла они не ожидают. Но пересечь канал и сделать то же самое с восточной батареей я не смогу.

— К этим пушкам я отправлю свой отряд, — сказал Райкер. — Надо только разработать систему сигналов, чтобы координировать действия в нападении.

Еще целый час они разрабатывали сигналы флажками и дымом для передачи сообщений с судна на судно и на берег. К этому времени кровь Райкера и Шредера кипела, и они оспаривали друг у друга возможность снискать боевую славу.

«Зачем мне рисковать своими людьми, когда эти герои готовы сделать работу за меня?» — довольно думал Канюк. А вслух сказал:

— Поздравляю вас, джентльмены. План превосходный. Я полагаю, вы отложите нападение на береговые батареи до тех пор, пока полковник Шредер не проведет через лес основные силы пехоты и не сможет напасть с тыла на лагерь пиратов.

— Совершенно верно, — с готовностью подтвердил Шредер. — Но как только батареи на утесах будут выведены из строя, ваш корабль отвлечет пиратов, войдя в лагуну и обстреляв их расположение. Для меня это будет сигналом к атаке на лагерь с тыла.

— Мы поддержим вас всеми своими силами, — кивнул довольный Камбре, размышляя: «Как он рвется к славе!»

Он сдержал желание покровительственно похлопать Шредера по плечу. «Этот болван получит свою долю моих ядер, как только я заберу приз». Затем он задумчиво посмотрел на капитана Райкера. Остается обставить дело так, чтобы «Зоннефогель» первым вошел в лагуну и отвлек на себя огонь кулеврин, стоящих на берегу вдоль края леса. Возможно, прежде чем Фрэнки удастся одолеть, первый корабль получит серьезные повреждения, и это только к лучшему. Если к концу битвы корабль, способный выйти в море, будет только в распоряжении Канюка, он сможет диктовать свои условия раздела добычи.

— Капитан Райкер, — с театральной напыщенностью заговорил он, — я претендую на честь первым ввести в лагуну мою маленькую храбрую «Чайку». Мои негодяи не простят мне, если я позволю кому-нибудь опередить их.

Райкер упрямо поджал губы.

— Сэр! — чопорно ответил он. — «Зоннефогель» мощнее вооружен и способен лучше перенести артиллерийскую атаку врага. Я вынужден настаивать на том, чтобы вы позволили мне первым войти в лагуну.

Вот и хорошо, подумал Канюк, с притворной неохотой наклоняя голову в знак согласия.

Три дня спустя моряки высадили полковника Шредера и три отряда пехоты на пустынный берег и смотрели вслед уходящей в глубь дикого африканского берега длинной неровной колонне.

Африканская ночь тиха, но никогда не бывает совершенно безмолвной. Когда Хэл остановился на узкой тропе, легкие шаги отца затихли впереди, и Хэл услышал звуки мириадов живых существ, которыми кишел лес вокруг: трель ночной птицы, прекраснее любой мелодии, извлеченной из арфы или скрипки, шорох грызунов и других мелких животных под палой листвой, неожиданные крики мелких хищников, охотящихся на грызунов, гудение насекомых и вечный шелест ветра. Все это сливалось в тайный хор в этом храме Пана.

Луч фонаря впереди исчез, и Хэл пошел быстрее, чтобы догнать отца. Когда они выходили из лагеря, отец не отвечал на вопросы, но у подножия лесного холма Хэл понял, куда они направляются. Камни, обозначавшие ложу, в которой он дал клятву, все еще стояли призрачным кругом в свете убывающей луны. У входа сэр Фрэнсис опустился на одно колено и склонил в молитве голову. Хэл склонился рядом.

— Боже, сделай меня достойным, — молился Хэл. — Дай мне сил сдержать клятву, данную во имя Твое.

Отец наконец поднял голову. Он встал, взял Хэла за руку и поднял его. Они бок о бок вошли в круг и приблизились к алтарному камню.

— In Arcadia habito, — произнес звучным голосом сэр Фрэнсис, и Хэл подхватил:

— Flumen sacrum bene cognosco!

Сэр Фрэнсис поставил фонарь на камень, и в его желтом свете они снова преклонили колени. Долго молились молча, наконец сэр Фрэнсис взглянул на небо.

— Звезды — тайнопись Господа. Они озаряют наш приход и уход. Они ведут нас по не нанесенным на карты океанам. От их поворотов зависят наши судьбы. Они отмеряют дни нашей жизни.

Хэл сразу посмотрел на свою звезду, Регул. Неизменная, не подвластная времени, сверкала она в созвездии Льва.

— Прошлой ночью я составил твой гороскоп, — сказал сэр Фрэнсис. — Многое не понял, но вот что я скажу: звезды указывают на исключительность твоей судьбы. Но ее природу я не смог разгадать.

Острая тоска слышалась в голосе отца, и Хэл взглянул на него. Лицо сэра Фрэнсиса осунулось, под глазами лежали глубокие темные тени.

— Если звезды так благоприятно настроены, отец, что тебя расстраивает?

— Я был строг с тобой. Слишком много с тебя спрашивал.

Хэл покачал головой.

— Отец…

Но сэр Фрэнсис положил руку ему на плечо и заставил замолчать.

— Ты всегда должен помнить, что я поступал так ради тебя. Если бы я меньше тебя любил, то был бы к тебе ласковей. — Он чувствовал, что Хэл собирается говорить, и крепче сжал его руку. — Я хотел подготовить тебя, дать тебе знания и силы, чтобы ты оказался достоин судьбы, которую сулят тебе звезды. Понимаешь?

— Да. Я всегда это знал. Аболи объяснил мне.

— Аболи мудр. Он останется с тобой, когда меня не будет.

— Нет, отец. Не говори так.

— Сын мой, посмотри на звезды, — ответил сэр Фрэнсис, и Хэл заколебался, не понимая смысла его слов. — Ты знаешь, какая звезда моя. Я сотни раз показывал ее тебе. Теперь отыщи ее в созвездии Девы.

Хэл поднял лицо к небу и повернулся на восток, где по-прежнему ярко и чисто горел Регул. Взгляд его переместился к созвездию Девы, которое расположено рядом со Львом, и он ахнул от суеверного страха.

Созвездие отца было от края до края разрезано словно огненным лезвием. Яркой линией, красной, как кровь.

— Падающая звезда, — прошептал он.

— Комета, — поправил отец. — Бог шлет мне предупреждение. Мое время подходит к концу. Даже греки и римляне знали, что небесный огонь предвещает катастрофы, войны, голод, мор и смерть царей.

— Когда? — со страхом спросил Хэл.

— Скоро, — ответил сэр Фрэнсис. — Должно быть, скоро. Несомненно, прежде чем комета уйдет из моего созвездия. Возможно, мы с тобой последний раз вот так наедине.

— Но разве ничего нельзя сделать, чтобы отвратить несчастье? Бежать от него?

— Мы не знаем, откуда оно придет, — серьезно ответил сэр Фрэнсис. — И от судьбы не убежишь. Если мы бежим, то определенно попадем в ее пасть.

— В таком случае останемся и будем сражаться, — решительно сказал Хэл.

— Да, будем, — согласился отец, — хотя исход и предопределен. Но я не поэтому привел тебя сюда. Хочу сегодня передать тебе твое наследие, наследие физическое и духовное, которое принадлежит тебе как единственному моему сыну.

Он взял лицо Хэла в ладони и повернул так, чтобы смотреть ему в глаза.

— После моей смерти титул и звание баронета, дарованное твоему прадеду Чарльзу Кортни доброй королевой Бесс после разгрома Испанской армады, перейдет к тебе. Ты станешь сэром Генри Кортни. Ты это понимаешь?

— Да, отец.

— Твое происхождение зарегистрировано в Геральдической палате Англии.

Сэр Фрэнсис замолчал: по долине разнесся свирепый рык леопарда, охотящегося в лесу в лунную ночь. Когда рычание смолкло, сэр Фрэнсис негромко продолжил:

— Я хочу, чтобы ты остался на службе Ордену и достиг звания рыцаря-навигатора.

— Я буду стремиться к этому, отец.

Сэр Фрэнсис поднял правую руку. В свете фонаря на его безымянном пальце блеснуло золотое кольцо. Он повернул его так, что кольцо отразило лунный свет.

— Это кольцо — один из знаков рыцаря-навигатора.

Он взял правую руку Хэла и попытался надеть кольцо на его безымянный палец. Но оно оказалось велико, и он надел его на указательный палец сына. Потом распахнул плащ и показал на груди большую печать — символ своего звания. В слабом свете блеснули рубины в глазах стоящего на задних лапах английского льва и алмазные звезды на его головой. Сэр Фрэнсис снял золотую цепь, на которой висела печать, и надел ее на Хэла.

— Эта печать — второй знак рыцаря-навигатора. Твой ключ к Храму.

— Я горд твоим доверием, но оно и пугает меня.

— И еще одну часть духовного наследия я оставляю тебе, — сказал сэр Фрэнсис, раздвигая полы своего плаща. — Это память о твоей матери.

Он раскрыл руку. На его ладони лежал медальон с миниатюрным портретом Эдвины Кортни.

Света было недостаточно, чтобы Хэл разглядел подробности, но лицо матери было запечатлено в его памяти и сердце. Он молча положил медальон в нагрудный карман камзола.

— Помолимся вместе о мире для ее души, — тихо сказал сэр Фрэнсис, и они оба склонили головы. Очень не скоро сэр Фрэнсис снова поднял голову. — Теперь остается обсудить только земное наследство, которое я тебе оставляю. Во-первых, Хай-Уэлд, наше семейное поместье в Девоне. Ты знаешь, что в мое отсутствие нашими землями и домом управляет твой дядя Томас. Документы о передаче титула у моего адвоката в Плимуте…

Сэр Фрэнсис говорил долго, подробно перечисляя и описывая свои владения в Англии.

— Я все записал для тебя в журнале, но книга может быть потеряна или захвачена раньше, чем ты сможешь изучить записи. Запомни все, что я говорил тебе.

— Я ничего не забуду, — заверил отца Хэл.

— Теперь о добыче, захваченной в этом походе. Ты был со мной, когда мы захватили и «Хеерлике Нахт», и «Стандвастигейд». Когда вернешься с добычей в Англию, позаботься, чтобы каждый из экипажа получил свою долю.

— Я сделаю это.

— Заплати все вплоть до пенни согласно закону королевской таможни. Только мошенник способен обманывать своего повелителя.

— Я буду верен своему королю.

— Мне не будет покоя за гробовой доской, если буду знать, что богатства, мои и моего короля, утрачены. Требую, чтобы ты дал клятву чести рыцаря Ордена, — сказал сэр Фрэнсис. — Поклянись, что никогда и никому не откроешь местонахождение добычи. В грядущие трудные дни, пока комета разрезает мое созвездие и определяет мою судьбу, враги могут попытаться заставить тебя нарушить эту клятву. Всегда помни девиз нашего рода. Durabo. Я выдержу.

— Клянусь честью и именем Бога: я выдержу, — пообещал Хэл.

Эти слова легко слетели с его языка. Он не знал, что, вернувшись к нему, они будут невыносимо тяжелы и ужасны.

На протяжении всей своей военной службы полковник Корнелиус Шредер командовал туземными войсками, а не солдатами со своей родины. Он предпочитал туземных солдат — они легко переносили трудности, и на них меньше влияли жара и солнце, холод и влага. Они не боялись болезней и лихорадки, которые косили белых людей, попадавших в тропический климат, и выдерживали голод. Они были способны жить и сражаться на том, что предоставляли дикари и эта ужасная земля, в то время как солдаты-европейцы в таких условиях болели бы и умирали.

У этого предпочтения была еще одна причина. Жизнь христиан ценится дорого, а язычников можно посылать на смерть без особых размышлений, как скот — ведь он ценится не так, как люди, и его можно спокойно отправлять на бойню. Конечно, все они воры и их нельзя подпускать к женщинам и выпивке, а когда приходится рассчитывать на их инициативу, они словно малые дети, однако под командованием славного голландского офицера их храбрость и воинственность перевешивают все недостатки.

Шредер стоял на возвышении и смотрел на длинную колонну пехотинцев, идущую мимо. Эти солдаты поразительно быстро оправились от последствий ужасной морской болезни: ведь еще накануне большинство даже встать не могло. Ночь на суше, несколько пригоршней сухой рыбы и лепешки из сорго, испеченные на углях, и утром они так же бодры и веселы, как в день отправления. Босые, они шли мимо вслед за белыми унтер-офицерами, легко несли тяжелые грузы и болтали на туземных языках.

Впервые со времени отплытия из Столового залива Шредер был в них уверен. Он снял шляпу и вытер лоб. Солнце едва поднялось над вершинами деревьев, а уже жарко, как в печи. Шредер посмотрел вперед, на ожидающие их холмы и леса. На карте, которую начертил рыжеволосый шотландец, была обозначена только береговая линия и ничего не говорилось о пересеченной местности, в которую они углубляются.

Вначале он двинулся по берегу, но там идти было очень трудно: под тяжестью ранцев люди при каждом шаге глубоко увязали в песке. К тому же пляжи перемежались утесами и скалистыми участками, которые еще больше задерживали продвижение. Поэтому Шредер повернул в сторону от берега и послал разведчиков на поиски прохода по лесам.

В этот момент впереди послышался крик. Вдоль колонны бежал вестник. Тяжело дыша, готтентот остановился и отдал честь:

— Полковник, впереди широкая река.

Как большинство этих солдат, он хорошо говорил по-голландски.

— Собачья земля! — выругался Шредер. — Мы еще больше отстанем, а ведь до соединения только два дня. Покажи мне дорогу.

Разведчик провел полковника на вершину холма.

На вершине у его ног открылся крутой спуск в речную долину. Склоны долины были почти в двести футов высотой и густо заросли лесом. Русло на дне — широкое, коричневое, поток вместе с отливом устремляется в море. Шредер достал из кожаной сумки подзорную трубу и внимательно осмотрел долину, глубоко разрезающую местность.

— Кажется, более легкого перехода поблизости нет, а искать дальше у меня нет времени. — Он посмотрел вниз. — Если привязать к стволам наверху веревки, у людей будет опора при спуске.

Спуск двухсот человек занял почти все утро. В одном случае веревка под тяжестью пятидесяти спускавшихся солдат лопнула. Однако хотя многие, покатившись по склону, исцарапались, получили синяки и растяжения, серьезно пострадавших не было. У молодого сингалезского пехотинца при падении нога застряла в дереве и раздробилась на несколько обломков, под коленом сквозь кожу торчали острые осколки кости.

— Ну, потеряли при спуске только одного человека, — довольно сказал Шредер своему лейтенанту. — Могло бы обойтись гораздо дороже. Пришлось бы несколько дней искать переход.

— Надо изготовить носилки для раненого, — предложил лейтенант Маацукер.

— Вы спятили? — рявкнул Шредер. — Он задержит наше продвижение. Оставьте этого неуклюжего придурка с заряженной пистолью. Когда к нему придут гиены, пусть сам решает: застрелить одну гиену или себя. Хватит болтать! Начнем переправу.

Шредер с берега смотрел на речной поток шириной в сто ярдов; его поверхность была покрыта мелкими водоворотами: это наступающий прилив теснил мутные воды в их стремлении к океану.

— Надо построить плоты… — предложил лейтенант Маацукер, но Шредер сердито ответил:

— У меня и на это нет времени. Надо перетащить веревку на тот берег. Мне нужно знать, можно ли здесь перейти вброд.

— Течение очень сильное, — тактично заметил Маацукер. — Видно даже простаку.

— Возможно, именно поэтому вы и сделали это наблюдение, Маацукер, — зловеще ответил Шредер. — Выберите самого сильного пловца!

Маацукер торопливо прошел вдоль рядов. Все догадались, что предстоит, и каждый нашел что-то интересное в небе или в лесу, лишь бы не смотреть в глаза Маацукеру.

— Ахмед! — окликнул он одного из капралов, схватил его за плечо и вытащил из строя, хотят тот усиленно старался остаться незамеченным.

Ахмед покорно протянул свой мушкет соседу и начал раздеваться. Его обнаженное тело было безволосым, желтым и покрыто плотными гибкими мышцами.

Маацукер обвязал его под мышками веревкой и отправил в воду. Ахмед шел до тех пор, пока вода постепенно не дошла ему до пояса. Глядя на это, Шредер понадеялся на быструю легкую переправу. Подавая веревку, товарищи Ахмеда подбадривали его криками.

И вот, почти на середине, Ахмед добрался до главного течения и сразу погрузился с головой.

— Тащите его обратно! — приказал Шредер, и солдаты вытащили Ахмеда на мелкое место, где он с трудом нашел опору, фыркая и откашливая проглоченную воду.

Неожиданно Шредер отчаянно закричал:

— Тащите его из воды! Быстрей!

В пятидесяти ярдах выше по течению он увидел в непрозрачной воде мощный вихрь. Быстрый V-образный след разрезал воду, направляясь туда, где на мели отплевывался капрал. Солдаты тоже увидели это и потащили веревку с такой силой, что Ахмед опрокинулся, бултыхая руками и ногами. Однако существо под водой двигалось быстрее и стрелой мчалось к беспомощному человеку.

Когда оно оказалось всего в нескольких ярдах, из воды высунулось черное рыло, бугорчатое и чешуйчатое, как ствол дерева, а в двадцати ярдах от рыла показался хвост. Страшное чудовище преодолело последние ярды и подняло голову над поверхностью, открыв пасть, полную желтых зубов.

Ахмед увидел это и дико закричал. Челюсти сомкнулись на его торсе с лязгом, как опускная решетка збмка. Человек и зверь в облаке розовой пены исчезли под водой. Солдат, тащивших веревку, сбило с ног, и они повалились друг на друга.

Шредер подскочил к ним и схватил конец веревки. Дважды обернул ее вокруг талии и потянул изо всех сил, налегая всем весом. Из коричневой воды снова поднялся столб розовой пены: огромный крокодил, вцепившийся зубами в живот Ахмеда, с поразительной быстротой повернулся. Солдаты пришли в себя и с мрачными лицами ухватились за веревку. Вода неожиданно стала алой, и тело Ахмеда разорвало пополам, как обжора разрывает индейку.

Быстрое течение унесло кровь, сопротивление на другом конце веревки прекратилось, и люди попадали. Верхнюю часть тела Ахмеда вытащили на берег. Его руки дергались, рот судорожно открывался и закрывался, как у умирающей рыбы.

Далеко на реке из воды снова высунулся крокодил, сжимая в челюстях ноги и нижнюю часть тела Ахмеда. Подняв голову к небу, он принялся глотать. Обезображенное тело исчезло в пасти, и все увидели мягкое, бледное чешуйчатое горло.

Шредер гневно ревел:

— Этот грязный зверь задержит нас на несколько дней, если мы позволим! — Он повернулся к мушкетером, которые тащили обезображенный труп Ахмеда. — Тащите этот кусок мяса сюда.

Они подтащили тело к ногам полковника и со страхом смотрели, как он раздевается и стоит перед ними обнаженный: жесткие мощные мускулы играют на животе, из темных волос, скрывающих его низ, торчит толстый пенис. По нетерпеливому приказу полковника его обвязали веревкой под мышками, потом протянули заряженный мушкет и горящий фитиль; мушкет Шредер надел на плечо. Одной рукой он схватил неподвижную мертвую руку Ахмеда. Солдаты недоверчиво зашумели, когда Шредер ступил в воду, волоча за собой останки Ахмеда.

— Давай, грязная тварь! — гневно закричал он, когда вода дошла ему до колен и продолжала подниматься. — Хочешь есть? Ну, у меня есть для тебя кое-что пожевать.

Солдаты закричали от страха: выше по течению от того места, где стоял Шредер, образовался мощный водоворот, и крокодил понесся к человеку, оставляя на коричневой поверхности длинный след.

Шредер уперся и, взмахнув рукой, бросил тело Ахмеда вперед, навстречу приближающемуся крокодилу.

— Ешь! — крикнул он, снял с плеча мушкет и нацелил в приманку, которая покачивалась на воде всего в двух шагах от него.

Чудовищная голова поднялась над водой, раскрылась пасть, способная целиком проглотить жалкие останки Ахмеда. Шредер через прицел мушкета смотрел в разинутую пасть чудовища. Он видел на острых зубах клочки человеческой плоти, а за ними желтую, как сливочное масло, кожу гортани. Когда пасть раскрылась, автоматически опустилась мембрана, закрыв горло, чтобы вода не хлынула в легкие.

Шредер прицелился в глубину этой глотки и щелкнул затвором. Горящий фитиль упал, последовала некоторая заминка, пока загорался порох на полке. Шредер, не дрогнув, держал мушкет. Послышался оглушительный грохот, и из ствола, устремившись прямо в пасть крокодила, вылетел длинный серебристо-голубой язык. Три унции закаленных в ртути свинцовых пуль пробили мембрану и, разорвав дыхательное горло, артерии и плоть, проникли глубоко в грудную полость, раздирая сердце и легкие рептилии.

Крокодил изогнулся в такой судороге, что его гротескная голова, поднявшись из воды, едва не задела хвост, прежде чем в потоке пены рухнуть обратно. Крокодил развернулся, нырнул и снова вынырнул, продолжая содрогаться.

Шредер не стал смотреть на его смертные муки; он отбросил мушкет и нырнул в самую глубокую часть течения. Рассчитывая на то, что яростное биение крокодила отпугнет других смертоносных рептилий, он быстро, мощными гребками поплыл к противоположному берегу.

— Тяните его веревку! — крикнул Маацукер солдатам, которых словно парализовало шоком, и они сразу опомнились. Высоко держа веревку, чтобы она не касалась воды, они подавали ее вслед за Шредером, плывшим по реке.

— Внимание! — крикнул Маацукер, когда на поверхности показались сперва один, потом другой крокодил. Глаза крокодилов сидят на роговых выступах, и поэтому чудовища могли следить за предсмертными судорогами своего умирающего товарища, не высовываясь из воды.

Легкие всплески, производимые Шредером, не привлекли их внимания; лишь когда он был в десяти шагах от берега, один из крокодилов почуял его присутствие. Он развернулся и поплыл к полковнику; по обе стороны от его тупого рыла расходилась рябь.

— Быстрей! — закричал Маацукер. — Он за вами!

Шредер удвоил усилия, но крокодил быстро догонял его. С берега Шредера подбадривали криками, но когда полковник почувствовал ногами дно, крокодила отделяла от него только длина тела. Шредер бросился вперед, крокодил преодолел последний ярд, и его челюсти щелкнули всего в нескольких дюймах от ног человека.

Волоча за собой веревку, как хвост, Шредер устремился к деревьям, но опасность еще не миновала: драконоподобное существо выбралось из воды и на кривых лапах двинулось следом со скоростью, в которую не могли поверить наблюдатели. Шредер всего на фут опередил его, добежав до первого дерева и забравшись на низко нависшую ветвь. Ему с трудом удалось подобрать ноги так, что до них не добирались щелкающие челюсти, и из последних сил он поднялся по ветвям повыше. Рассерженная рептилия обошла ствол. Потом с сердитым шипением медленно отступила по берегу. Хвост крокодила, увенчанный похожим на петушиный гребнем, был высоко поднят. Крокодил добрался до воды и исчез под поверхностью.

Но он еще был виден, а Шредер уже крикнул через реку:

— Закрепите веревку!

Сам он обернул ее вокруг дерева, на котором сидел, и завязал узлом. Потом крикнул:

— Маацукер! Пусть люди быстрей строят плот. Они смогут тащить его против течения, держась за веревку.

Корпус «Решительного» очистили от водорослей и ракушек, и экипаж взялся за тросы. Корабль медленно выпрямился, сопротивляясь напору наступающего прилива.

Пока корабль лежал на берегу, плотники закончили подготовку новой мачты, и она ждала установки. Потребовалось общее участие, чтобы протащить длинный ствол на берег и поднять его на поручень. Снасти привязали к двум стоящим мачтам и подготовились к подъему.

Несколько команд взялись за веревки, Большой Дэниел и Нед руководили ими; длинный блестящий ствол сосны установили вертикально. Сэр Фрэнсис никому не доверил важнейшее дело — установить основание мачты в отверстие главной палубы, постепенно опуская ее так, чтобы она встала на кильсон корабля. Эта тонкая операция потребовала усилий пятидесяти человек и заняла почти весь день.

— Отличная работа, парни! — сказал им сэр Фрэнсис, когда мачта преодолела последние несколько дюймов и ее основание гулко встало на место. — Трави помалу!

Больше не поддерживаемая тросами мачта прочно стояла сама по себе.

Большой Дэниел, стоя по пояс в воде лагуны, крикнул на палубу:

— Горе сырным головам. Попомните мои слова: через десять дней мы выйдем из пролива.

Сэр Фрэнсис улыбнулся ему сверху вниз, стоя у поручня.

— Только сначала поднимем на мачту снасти. А этого не произойдет, если ты будешь стоять разинув рот и вывалив язык.

Он собирался отвернуться, но вдруг остановился и посмотрел на берег. Из-за деревьев показалась жена губернатора в сопровождении служанки; она остановилась над берегом, вертя в длинных белых пальцах ручку зонта, так что ярко раскрашенный круг привлек общее внимание. Даже Хэл, распоряжавшийся группой моряков на носу, бросил работу и смотрел на нее, как дурачок. Она сегодня оделась в привлекательный новый костюм с таким низким вырезом, что он открывал грудь почти до сосков.

— Мистер Кортни, — громко, чтобы пристыдить сына в присутствии его людей, обратился к нему сэр Фрэнсис, — займитесь своей работой. Где клинья для закрепления мачты?

Хэл вздрогнул, сильно покраснел под темным загаром и схватил тяжелый деревянный молот.

— Вы слышали капитана! — рявкнул он, обращаясь к своей группе.

— Эта продажная девка — Ева в нашем раю. — Сэр Фрэнсис понизил голос и говорил краем губ, обращаясь к стоявшему рядом Аболи. — Я видел, как Хэл на нее смотрит, и, избави небо, она смотрит на него дерзко, как шлюха, выпячивая грудь. Он ведь еще мальчишка.

— Ты видишь его глазами отца. — Аболи улыбнулся и покачал головой. — Он больше не мальчик. Он мужчина. Ты однажды рассказывал мне, что в вашей святой книге говорится об орле в небе и о змее на камне, о мужчине и женщине.

Хотя у Хэла после выполнения обязанностей оставалось мало времени, на призывы Катинки он отвечал, как лосось, возвращающийся в родную реку метать икру. Когда она звала, остановить его не могло ничто. Он бежал по тропе, и сердце летело в такт ногам. Прошли почти сутки с их последнего свидания наедине, и для Хэла это было чересчур долго. Иногда ему удавалось, ускользнув из лагеря, встречаться с ней дважды и даже трижды в день. Часто они бывали вместе всего несколько минут, но этого им хватало. Они не тратили драгоценное время на церемонии или споры.

Им пришлось найти место для свиданий за стенами хижины. Ночные посещения обнесенного оградой поселка едва не привели к катастрофе. Губернатор Ван де Вельде спал вовсе не так крепко, как свидетельствовал его храп, а они в своих любовных играх потеряли осторожность и были буйны и шумливы.

Губернатора разбудили громкие стоны жены и несдержанность Хэла. Он схватил лампу и отправился в соседнюю хижину. Аболи, ждавший снаружи, вовремя заметил свет и предупредил Хэла, так что тот успел схватить одежду и укрыться в щели ограды: в это мгновение Ван де Вельде ворвался к жене с фонарем в одной руке и обнаженной саблей в другой.

На следующее утро он пожаловался сэру Фрэнсису.

— Один из ваших моряков — вор! — заявил он.

— Из хижины вашей жены пропало что-нибудь ценное?

Когда губернатор отрицательно покачал головой, сэр Фрэнсис язвительно ответил:

— Может, вашей жене не стоит так выставлять напоказ свои драгоценности и тем самым пробуждать алчные мысли? В будущем, сэр, внимательней следите за своим имуществом.

Сэр Фрэнсис допросил дежурную вахту, но, так как жена губернатора не смогла описать преступника, сказав, что крепко спала, расследование ничего не дало. Это ночное посещение хижины за изгородью стало для Хэла последним.

Но они нашли другое место для тайных свиданий. Оно было хорошо укрыто, но расположено так близко к лагерю, что Хэл мог ответить на вызов Катинки в несколько минут. Он на мгновение задержался на каменной площадке перед входом в пещеру, тяжело дыша от спешки и возбуждения. Они с Аболи открыли эту пещеру, возвращаясь после одной из своих охотничьих вылазок в холмы. На самом деле это была не совсем пещера, а нечто вроде глубокой веранды, выточенной ветром в мягком красном песчанике.

Они оказались не первыми побывавшими здесь людьми. У задней стены убежища на каменном очаге — старые угли, а низкая крыша выпачкана сажей. Пол усыпан костями рыб и мелких млекопитающих, остатками трапез, готовившихся на этом очаге. Кости сухие и начисто обгрызенные, а угли холодные и разбросанные. Очагом не пользовались очень давно.

Однако это были не единственные следы человеческого пребывания. Заднюю стену от пола до потолка покрывало множество разнообразных первобытных рисунков. По гладкому камню стены мчались стада рогатых антилоп и газелей, которых Хэл не узнавал, на них охотились человекообразные лучники с раздутыми ягодицами и огромными торчащими половыми органами. Рисунки цветные и похожи на детские, перспектива и относительные размеры людей и животных совершенно фантастические, неправильные. Некоторые человеческие фигуры казались великанами рядом со слонами, которых они преследовали, орлы были вдвое больше целого стада черных диких быков, изображенного под их распростертыми крыльями. Но Хэла очаровали эти рисунки. Часто в перерывах между бурными занятиями любовью он лежал, разглядывая этих необычных маленьких людей, которые охотились и сражались друг с другом. В такое время ему хотелось больше узнать о художниках и о героических маленьких охотниках, которых они нарисовали.

Когда он спросил о них Аболи, рослый чернокожий презрительно пожал плечами.

— Это племя сэн. Они не вполне люди, скорее маленькие желтые обезьяны. Если тебе не повезет и ты когда-нибудь с ними встретишься — да упасут тебя твои боги от такой встречи, — больше узнаешь об их ядовитых стрелах, чем о горшочках с краской.

Но сегодня рисунки лишь на мгновение привлекли внимание Хэла, потому что постель из травы, приготовленная им, пустовала. Неудивительно, ведь он пришел на свидание раньше времени. Но все же он гадал, придет ли она или ее вызов был лишь очередным капризом. Однако тут же услышал за собой, ниже по холму, треск ветки под ногой.

Хэл быстро оглянулся в поисках места, где можно было бы спрятаться. У входа с одной стороны заросли лиан, их темно-зеленая листва усеяна поразительно желтыми цветками, аромат которых проникает в пещеру. Хэл скользнул за лианы и прижался к скале.

Мгновение спустя Катинка легко ступила на террасу у входа и заглянула внутрь. Увидев, что там пусто, она гневно застыла. Потом произнесла одно слово на голландском: она часто его использовала, и Хэл знал его смысл. Неприличное слово, и его охватило возбуждение от сознания того, что оно предвещает.

Он неслышно выбрался из своего укрытия и встал за ней. Одной рукой закрыл ей глаза, другой обнял за талию, поднял и бегом понес к травяной постели.

Гораздо позже Хэл лежал на травяном тюфяке, его обнаженная грудь еще тяжело вздымалась, по ней лился пот. Катинка легко покусывала один его сосок, словно орешек. Потом принялась играть золотым медальоном, висевшим у него на шее.

— Красивый, — сказала она. — Мне нравятся рубиновые глаза льва. Что это?

Он не понял сложный вопрос на ее языке. Она повторила медленно и тщательно.

— Подарок отца. Он для меня очень ценен, — уклончиво ответил Хэл.

— Я его хочу, — сказала Катинка. — Отдашь его мне?

Он лениво улыбнулся.

— Никогда.

— Ты меня любишь? — надула она губы. — Очень?

— Да, безумно люблю, — ответил Хэл и тыльной стороной руки вытер пот с глаз.

— Тогда дай мне медальон.

Он молча покачал головой и, чтобы избежать продолжения спора, спросил:

— А ты любишь меня, как я тебя?

Она весело рассмеялась.

— Не будь глупым козлом! Конечно, нет. Я люблю только твоего господина Циклопа. — Так, именем одноглазого гиганта из легенды, она звала его половой член и, чтобы подтвердить свои слова, протянула руку к его паху. — Но и его я не люблю, когда он такой маленький и мягкий. — Она недолго поработала пальцами и рассмеялась снова, на этот раз чуть хрипло. — Вот так, теперь я его люблю сильней. А, да! Еще сильней! Чем больше он становится, тем сильней я его люблю. И сейчас поцелую, чтобы показать, как я его люблю.

Она провела языком по низу его живота, но когда прижалась лицом к густым кудрявым волосам, ее внимание привлек какой-то звук. Он донесся из лагуны снизу, гулкий, эхом отразившийся от холмов.

— Гром! — воскликнула Катинка и села. — Терпеть не могу гром. С детства не люблю.

— Это не гром! — сказал Хэл и оттолкнул ее так резко, что она закричала:

— О, свиненыш, ты сделал мне больно!

Но Хэл не обратил внимания на ее жалобу и вскочил. Обнаженный, он бросился к выходу из пещеры и выглянул. Пещера располагалась достаточно высоко, чтобы он мог поверх деревьев видеть лагуну. На фоне голубого полуденного неба виднелись голые мачты «Решительного». В воздухе метались тысячи птиц, потревоженных громовым звуком; солнечный свет блестел на их крыльях, и они казались созданными из льда и хрусталя.

Половину лагуны затянул катящийся вал тумана. Он закрыл утесы у входа в лагуну серебристо-голубыми клубами, в которых неожиданно мелькнули необычные огни. Но это был не туман.

Снова раскатился гром; Хэл услышал его много спустя после того, как увидел вспышки: звуку потребовалось время, чтобы достичь его ушей. Клубящиеся облака сгустились, они лились на воды лагуны, как масло. Над ними показались верхушки мачт двух больших кораблей, плывущих словно сами по себе. Хэл в ужасе смотрел, как они плавно движутся к берегу. Передний корабль дал новый бортовой залп. Хэл сразу увидел, что это фрегат, его черный корпус окаймлен белой полосой, порты раскрыты, в них зияют жерла орудий и от них поднимаются клубы дыма. Высоко над дымом ветер развевает триколор Голландской республики. За фрегатом следует «Морейская чайка», на ее мачтах и снастях цвета святого Георгия и святого Андрея и крест Ордена Храма, ее кулеврины ревут, как воинственный хор.

— Милосердный боже! — воскликнул Хэл. — Почему батареи на утесах не отвечают на огонь?

И тут невооруженным глазом он увидел у пушечных укреплений солдат в незнакомой зеленой форме, на солнце блестят их сабли и острия копий, они убивают пушкарей и бросают их тела через парапет в море далеко внизу.

— Они захватили батареи врасплох! Канюк привел к нам голландцев и показал, где стоят наши пушки. — Голос его дрожал от гнева. — Клянусь, он заплатит за этот день кровью!

Катинка вскочила с травяного тюфяка и побежала к выходу.

— Смотри! Это голландский корабль, он пришел вырвать меня из когтей грязного пирата — твоего отца! Слава Богу! Скоро я буду далеко от этого проклятого места, в безопасности на мысе Доброй Надежды. — Она приплясывала от возбуждения. — Когда тебя и твоего отца повесят перед крепостью, я пошлю тебе воздушный поцелуй и помашу на прощание.

Она издевательски рассмеялась.

Хэл словно не слышал. Он бегом вернулся в пещеру, торопливо оделся и опоясался Нептуновой шпагой.

— Предстоит борьба и большая опасность, но тебе ничего не грозит, если ты подождешь здесь. — И он вышел наружу.

— Ты не можешь оставить меня здесь одну! — завопила она ему вслед. — Вернись, я приказываю!

Хэл, не обращая внимания на ее крики, побежал по тропе между деревьями. «Я не должен был поддаваться искушению и оставлять отца, — каялся он на бегу. — Отец предупредил меня об опасности, о красной комете. Я заслуживаю самой жестокой участи, какая нас ждет».

Он был в таком отчаянии, что не замечал ничего, думая только о необходимости вернуться к своим обязанностям, и едва не налетел на цепочку солдат, шедших между деревьями перед ним. Он вовремя учуял запах горящих фитилей и увидел зеленые мундиры и белые скрещивающиеся перевязи идущих по лесу людей. Хэл бросился на землю и перекатился за ствол высокой дикой смоковницы. Выглядывая из укрытия, он понял, что незнакомые зеленые солдаты идут от него к лагерю, держа наготове пики и мушкеты и сохраняя порядок под командованием белого офицера.

Хэл слышал, как офицер негромко приказал по-голландски:

— Держите дистанцию. Не сбивайтесь в кучу.

Не было сомнений в том, чьи это войска.

Голландцы были обращены к нему спиной, и у Хэла появилось несколько мгновений, чтобы обдумать положение.

«Я должен добраться до лагеря и предупредить отца, но на обходной путь нет времени. Придется прорываться сквозь вражеские ряды».

Он извлек шпагу из ножен и приподнялся на колено, потом застыл: в голову ему пришла новая мысль.

«Мы в меньшинстве на суше и на воде. И на этот раз не используешь брандеры, чтобы отогнать Канюка. Бой может закончиться для нас печально».

Концом сабли он выкопал в мягкой лесной почве у подножия дикой смоковницы углубление. Снял и положил в него кольцо с пальца и медальон с шеи. Печатью навигатора накрыл свои сокровища. А потом забросал землей, утрамбовал и прикрыл опавшими листьями.

Это заняло всего минуту, но, когда он встал, голландский офицер уже исчез за деревьями. Хэл пополз вперед, прислушиваясь к шороху и треску в подлеске.

«Без офицера эти солдаты будут сражаться не так хорошо, — подумал он. — Если я смогу взять его, пыла у них поубавится».

Хэл замедлил движение, подобравшись к своей добыче. Он оказался за голландцем, и его приближение не было слышно в общем гуле.

Саржевый мундир голландца покрылся пятнами пота. По его эполетам Хэл видел, что это лейтенант на службе Компании. Худой и долговязый, с алыми прыщами на тощей шее. В правой руке у него обнаженная сабля. Он много дней не мылся, и от него несло, как от дикого кабана.

— Защищайтесь, минхеер! — произнес Хэл по-голландски: он не мог ударить противника в спину.

Лейтенант повернулся к нему лицом и поднял саблю.

Его светло-голубые глаза выражали удивление и страх оттого, что Хэл смог подобраться так близко. Он ненамного старше Хэла, и его лицо побледнело от ужаса; алые прыщи на подбородке только подчеркивают эту бледность.

Хэл сделал выпад; лезвия зазвенели, соприкоснувшись. Хэл отпрыгнул, оценив при этом первом соприкосновении противника.

Голландец медлителен, и его руке не хватает силы и ловкости опытного фехтовальщика. В ушах Хэла звучали слова отца: «Сражайся с первого удара, а не тогда, когда разозлишься или будешь ранен». И он полностью отдался холодному смертоносному гневу и стремлению убить.

— Ха! — выдохнул Хэл, сделал ложный выпад, угрожая голландцу острием, готовый к ответу. Лейтенант не из проворных, и Хэл понял, что может рискнуть и применить прием, которому научил его Дэниел, как раз против такого противника. Можно быстро закончить схватку.

Его запястье закалено долгими часами упражнений с Аболи на палубе корабля и твердо, как сталь; Хэл перехватил оружие голландца и отвел острие в сторону. Он пробил брешь в защите, но, чтобы воспользоваться ею, должен открыться сам: голландец нанесет ответный удар, который у искусного противника может стать смертельным.

Хэл рискнул: перенес вес тела на левую ногу и пробил защиту противника. Ответный удар запоздал, и сабля Хэла проткнула пропотевший мундир и наткнулась на ребро. Найдя щель между ребрами, острие проникло туда. Хотя Хэл много дней провел с оружием в руках, это было его первое убийство холодной сталью, и он не был готов ощутить, что лезвие пронзает плоть.

Ощущение было тяжелое, мертвящее, оно замедлило удар. Лейтенант Маацукер ахнул и выронил саблю: оружие Хэла уперлось в его позвоночник. Он голыми руками схватился за клинок. Тот до кости разрезал ему ладони, разорвал сухожилия и вызвал поток крови. Пальцы разжались, они больше не подчинялись нервам. Лейтенант опустился на колени и водянистыми голубыми глазами посмотрел Хэлу в лицо; казалось, он вот-вот расплачется.

Хэл потянул оружие, но толедская сталь застряла во влажной плоти. Маацукер охнул от боли и умоляюще поднял искалеченные руки.

— Прости, — в ужасе прошептал Хэл и сильней нажал на рукоять. На этот раз Маацукер широко раскрыл рот и застонал. Лезвие пронзило его правое легкое, и из бледных губ неожиданно хлынула кровь, полилась на камзол и забрызгала башмаки Хэла.

— Боже! — прошептал Хэл. Маацукер упал на спину; сабля по-прежнему торчала между его ребер. Хэл несколько мгновений стоял и беспомощно смотрел, как его противник захлебывается собственной кровью. Но вдруг позади, очень близко, в кустах послышался дикий крик.

Его увидел солдат в зеленом мундире. Загремели выстрелы из мушкетов, пули пробили листву над головой Хэла и ударили в ствол за ним. Хэл оцепенел. Он знал, что должен сделать, но до этого мгновения не мог себя заставить. Однако теперь твердо поставил ногу на вздымающуюся грудь Маацукера и с силой потянул сопротивляющееся лезвие. Потянул раз, другой, вкладывая в усилие весь свой вес. Лезвие выходило неохотно, но высвободилось так внезапно, что Хэл откачнулся назад.

Но он мгновенно восстановил равновесие и отпрыгнул как раз вовремя: мимо головы прошла пуля из мушкета. Выстреливший солдат возился с пороховницей, пытаясь перезарядить оружие, и Хэл бросился к нему. Мушкетер испуганно посмотрел на него, бросил незаряженный мушкет, повернулся и побежал.

Хэл не стал использовать острие, он с размаху рубанул солдата по шее за самым ухом. Острое, как бритва, лезвие разрезало тело до кости, и шея раскрылась, как улыбающийся красный рот. Солдат молча упал. Но теперь кусты вокруг кишели фигурами в зеленом. Хэл понял, что их, должно быть, сотни. Их лагерь атакует не банда грабителей, а настоящая маленькая армия.

Он слышал тревожные гневные крики, начался ответный мушкетный огонь, но беспорядочный и разбросанный; по сторонам в кустах слышался шум, и Хэл бросился бежать. Среди общего шума он узнал по силе и властности один громовой голос.

— Хватайте его! — кричал этот голос по-голландски. — Не дайте ему уйти! Он мне нужен.

Хэл взглянул туда, откуда доносился этот голос, и едва не споткнулся от неожиданности, увидев бегущего к нему полковника Шредера. Шляпа и парик слетели с его головы, но развевались золотые ленты и шарф его звания. Его бритая голова блестела, как яйцо. Усы перечеркивали лицо. Для такого рослого человека он передвигался очень быстро, но страх сделал Хэла еще проворнее.

— Ты мне нужен! — кричал Шредер. — На этот раз ты от меня не уйдешь!

Хэл побежал еще быстрее и через тридцать шагов увидел сквозь деревья ограду лагеря. Лагерь был пуст, и Хэл понял, что отец и все остальные под сильным огнем двух боевых кораблей отошли к берегу лагуны и теперь стреляют из всех кулеврин, какие были в лагере.

— К оружию! — кричал он на бегу, слыша в десяти шагах за собой топот Шредера. — Слушай меня, «Решительный». Враг в тылу!

Оказавшись в лагере, он с радостью увидел, что Большой Дэниел и десяток моряков откликнулись на призыв и бегут ему на помощь. Хэл сразу повернулся к голландцу.

— Ну, иди, — сказал он, вставая в позицию. Но Шредер увидел бегущих к Хэлу моряков с «Решительного» и остановился, поняв, что оторвался от своих войск, оставил их без командира и теперь оказался один против двенадцати.

— Тебе опять повезло, щенок! — рявкнул он. — Но еще до исхода этого дня мы с тобой снова поговорим.

В тридцати шагах от Хэла Большой Дэниел остановился и поднял мушкет. Он прицелился в Шредера, но, когда щелкнул затвор, полковник пригнулся, повернувшись, пуля пролетела мимо, и Шредер убежал назад в лес, собирая своих атакующих мушкетеров, которые начали показываться между деревьями.

— Мастер Дэниел, — тяжело дыша, сказал Хэл, — голландец ведет большой отряд. Лес полон его людей.

— Сколько их?

— Сто или больше. Вон там!

Он показал на первых нападающих, которые, пригибаясь, бежали к ним, останавливались, чтобы выстрелить и перезарядить мушкеты, и снова бежали.

— Что еще хуже, в заливе два военных корабля, — сказал Дэниел. — Один из них «Чайка», другой — голландский фрегат.

— Я видел их с холма, — ответил Хэл, восстанавливая дыхание.

— Мы в меньшинстве по фронту и в меньшинстве в тылу. Здесь нам не выстоять. Они будут здесь через минуту. Назад, на берег.

Зеленые мундиры завопили, когда Хэл повернулся и бегом повел своих людей назад. Вокруг них свистели пули, поднимая у ног столбы пыли и рыхлой земли и заставляя бежать еще быстрее.

Сквозь деревья Хэл видел земляные укрепления батареи и плывущие клубы дыма. Видел он и головы своих пушкарей, перезаряжавших орудия. Из лагуны на берег надвигался гордый голландский фрегат, окутанный собственным пороховым дымом. На глазах у Хэла фрегат развернулся бортом к берегу, и его пушки снова выплюнули длинные языки огня. Мгновение спустя над ним с воем пронеслась шрапнель.

Хэл поежился после грохота, в ушах у него гудело. Прямо перед ним одну из кулеврин сбросило со станины и отшвырнуло в сторону. В небо, вращаясь, поднялись тела двух моряков с «Решительного».

— Отец, где ты?

Хэл пытался дать о себе знать в этом аду, но услышал голос сэра Фрэнсиса.

— Оставайтесь у орудий, парни. Цельтесь в порты голландца. Приветствуйте по-английски эти сырные головы!

Хэл прыгнул в орудийный окоп, схватил отца за руку и настойчиво затряс.

— Где ты был, парень?

Сэр Фрэнсис бросил на него взгляд, но, увидев кровь на рукаве, не стал ждать ответа. Он сказал:

— Принимай команду над орудиями левого фланга. Направь огонь…

Хэл, задыхаясь, прервал его:

— Отец, вражеские корабли — только отвлечение. Главная опасность у нас в тылу. Лес полон голландских солдат, их сотни. — И он показал окровавленной саблей. — Они будут здесь через минуту.

Сэр Фрэнсис не колебался.

— Пройди вдоль линии орудий. Прикажи каждую вторую кулеврину развернуть и зарядить шрапнелью. Остальные пусть продолжают обстреливать корабли, но из пушек по тылу не стреляй, пока атакующие не будут на линии прямого выстрела. Я сам отдам приказ стрелять. Ступай!

Хэл выбрался из окопа, а сэр Фрэнсис повернулся к Большому Дэниелу:

— Возьми своих людей и всех бездельников, каких сможешь найти: вы должны замедлить продвижение неприятеля с тыла.

Хэл бежал вдоль линии огня, останавливаясь у каждого орудийного окопа, передавал приказ и бежал дальше. Грохот залпов с кораблей и ответный огонь с берега оглушали и приводили в смятение. Когда очередной залп с черного фрегата пронесся над ним, как дыхание сатанинского урагана, Хэл споткнулся и едва не упал; ядра рвали лес и землю вокруг. Покачав головой, чтобы в ней прояснилось, он перепрыгнул через упавшее дерево и побежал дальше.

Пушкари, к которым он подбегал, разворачивали орудия в сторону леса. Оттуда уже слышались мушкетные выстрелы и гневные крики: это Большой Дэниел со своими людьми напал на выходящих из леса солдат.

Хэл добежал до последнего орудийного окопа, спрыгнул вниз и оказался рядом с Аболи, который командовал здесь расчетом. Аболи сунул горящий фитиль в отверстие с порохом. Кулеврина подпрыгнула и загремела. Всех накрыл черный дым, и Аболи улыбнулся Хэлу; его лицо стало еще чернее от сажи, а глаза налились кровью от дыма.

— Ага! Я думал, ты не успеешь вытащить свой корень из сахарного поля, чтобы поучаствовать в бою. Я даже опасался, что мне придется пойти в пещеру и выгнать тебя оттуда железной палкой.

— Ты не будешь так весело улыбаться с мушкетной пулей в хвосте, — мрачно ответил Хэл. — Мы окружены. Лес за нами полон голландцев. Дэниел их сдерживает, но это ненадолго. Их сотни. Поворачивай орудие и заряжай шрапнелью. — Пока перезаряжали пушку, Хэл продолжал передавать приказы. — У нас есть время только на один выстрел, потом мы нападем на них под прикрытием дыма, — сказал он, загоняя заряд длинным банником. А когда вытащил банник, моряк поднял тяжелый парусиновый ранец, полный свинцовых пуль, и засыпал их в ствол с жерла. Хэл протолкнул пули, так что они оказались на пороховом заряде. Потом моряк и Хэл отскочили в стороны, стараясь не попасть под откат, и посмотрели на лес. Слышался звон стали и дикие крики: люди Дэниела вначале напали, потом стали отступать под напором зеленых мундиров. Люди Шредера непрерывно перезаряжали мушкеты, и мушкетный огонь не ослабевал.

Теперь среди деревьев показались свои, бегущие обратно. Дэниел возвышался над остальными, он нес на плече раненого, придерживая рукой, а в другой руке держал саблю и размахивал ею.

Зеленые мундиры преследовали их по пятам.

— Приготовиться! — крикнул Хэл морякам, и все присели у бруствера и взяли в руки сабли и пики. — Аболи, не стреляй, пока Дэниел не уйдет с линии огня.

Неожиданно Дэниел опустил ношу на землю, повернулся и набросился на преследователей, делая большие взмахи саблей. Потом вернулся к раненому, взвалил его на плечо и побежал туда, где сидели Хэл и пушкари.

Хэл взглянул на линию орудийных окопов. Хотя направленные вперед пушки продолжали стрелять по кораблям в лагуне, каждое второе орудие смотрело на лес, готовое выпустить шквал пуль в наступающую пехоту.

— На таком расстоянии пули не разлетятся, а они соблюдают дистанцию, — сказал Аболи.

— Шредер держит их в руках, — мрачно согласился Хэл. — Один залп немногих выведет из строя.

— Шредер? — Глаза Аболи сузились. — Ты не говорил, что он здесь.

— Вон он! — Хэл показал на высокого человека без парика, идущего к ним среди деревьев. Шарф его развевался, усы торчали; он подгонял мушкетеров.

Аболи хмыкнул.

— Настоящий дьявол. С ним хлопот не оберешься.

Он сунул под кулеврину железный лом и повернул ствол на несколько градусов, стараясь увидеть в прицел полковника.

— Постой немного, — попросил он, — чтобы я смог выстрелить.

Но Шредер расхаживал вдоль рядов своих людей, заставляя их идти вперед. Он был теперь так близко, что Хэл слышал его крик:

— Держите строй! Продолжайте идти! Прекратить стрельбу!

Уверенное, целеустремленное продвижение солдат свидетельствовало о том, что полковник держит их в руках. Солдаты, должно быть, знали об ожидавших их пушках, но шли вперед без колебаний и не стреляли, дожидаясь возможности сделать единственный верный выстрел из мушкета.

Теперь Хэл различал их черты. Он знал, что большинство солдат Компания набирает в своих восточных владениях, и у многих наступающих были лица азиатов. Глаза черные и миндалевидные, кожа янтарного цвета.

Неожиданно Хэл понял, что бортовые залпы с кораблей прекратились, и оглянулся. «Чайка» и черный фрегат стали на якорь в кабельтове от берега. Их пушки молчали, и Хэл подумал, что Камбре и капитан фрегата разработали сигнальный код для связи с Шредером. Они не стреляли, потому что опасались попасть в своих.

Мы получили передышку, подумал Хэл и снова посмотрел вперед.

Отряд Дэниела поредел, уменьшившись наполовину, а выжившие были утомлены своей вылазкой и борьбой. Шли они неуверенно, многие едва передвигались. Их одежда промокла от пота и крови. Один за другим они переваливались через бруствер и, тяжело дыша, оставались лежать на дне окопа.

Один Дэниел был неутомим. Он передал раненого пушкарям и готов был повернуть назад, так сильно он рвался в бой, но Хэл остановил его.

— Иди сюда, бугай! Мы немного смягчим их залпом шрапнели. Тогда и возьмешься за них снова.

Аболи все еще пытался направить ствол на мелькающего неуловимого Шредера.

— Этот стоит пятидесяти, — бормотал он про себя на своем языке.

Но Хэл его не слушал: он пытался разглядеть отца в дальнем окопе и получить его указания.

«Клянусь Господом, он подпускает их слишком близко, — с досадой думал он. — При дальнем выстреле шрапнель разлетается шире, но без приказа я не буду стрелять».

Тут он снова услышал голос Шредера:

— Первый ряд! Приготовиться к стрельбе!

Пятьдесят человек послушно опустились на колено перед бруствером и уперлись подставками своих мушкетов.

— Приготовиться! — негромко сказал Хэл окружившим его морякам. Он понял, почему отец так задержал залп: он хотел, чтобы нападающие разрядили мушкеты, а потом, когда они будут перезаряжать оружие, обороняющиеся получат некоторое преимущество.

— Приготовиться! — повторил Хэл. — Ждите залпа!

— Приготовить оружие! — в наступившей внезапно тишине приказал Шредер. — Целься!

Стоявшие на колене солдаты подняли мушкеты и прицелились в бруствер. Их головы окутывал голубой дым, поднимавшийся от фитилей, и они прищуривались, целясь.

— Головы вниз! — крикнул Хэл.

Моряки у орудий нырнули под бруствер, и в это мгновение Шредер взревел:

— Огонь!

Длинный ряд мушкетеров выстрелил; пули просвистели над головами моряков и впились в землю. Хэл вскочил и посмотрел на дальний край орудийных окопов. Он увидел, как отец вскочил на бруствер, размахивая шпагой, и хотя юноша был слишком далеко, чтобы разобрать слова, жесты не оставляли сомнений.

— Огонь! — отчаянно крикнул Хэл, и цепь пушек изрыгнула мощный столб дыма, пламени и жужжащей шрапнели. Орудия прямой наводкой ударили по линии зеленых мундиров.

Хэл видел, как прямо перед ним шрапнель попала в солдата, разнеся его на куски рваной зеленой саржи и розовой плоти. Голова высоко взлетела в воздух, потом упала и покатилась, как детский мяч. Затем все закрыло густое облако дыма, но, хотя в ушах у него звенело от громового залпа, Хэл слышал крики и стоны раненых.

Хэл повел людей в атаку. Слева от него был Аболи, справа — Дэниел. По молчаливому договору два этих рослых человека — один черный, другой белый — незаметно защищали Хэла, но им приходилось бежать изо всех сил, чтобы не отстать от него.

Хэл видел, что его дурные предчувствия сбываются. Залп шрапнели вопреки их ожиданиям не нанес существенного ущерба голландской пехоте. Слишком невелико было расстояние: пятьсот свинцовых пуль пронеслись сквозь строй, как одно ядро. Те, кто попал под этот залп, были уничтожены, но на каждого убитого оставалось пятеро невредимых.

Эти уцелевшие были ошеломлены и поражены, их лица ничего не выражали, глаза были пусты. Большинство трясли головами и моргали, не пытаясь перезарядить пустые мушкеты.

— Вперед на них, пока они не пришли в себя! — закричал Хэл, и бежавшие за ним моряки подхватили этот крик. Перед лицом нападения мушкетеры как будто начали приходить в себя. Некоторые вскочили, отбросили пустые ружья и выхватили сабли. У одного или двух унтер-офицеров за пояс были заткнуты пистоли, они выхватили их и принялись стрелять в набегающих моряков. Кое-кто повернул и попытался скрыться среди деревьев, но Шредер не дал им это сделать.

— Назад, псы, сучьи дети! Держитесь, как мужчины!

Они снова повернули и окружили его.

Все моряки с «Решительного», еще стоявшие на ногах, участвовали в атаке. Даже раненые ковыляли за остальными, громко подбадривая товарищей.

Две линии сошлись, и все пришло в смятение. Атакующие разбились на мелкие группки и смешались с зелеными мундирами голландцев. Вокруг Хэла кричали, бранились и рубили друг друга сражающиеся. Его бытие вдруг ограничилось кругом разгневанных или насмерть перепуганных лиц и звоном оружия, уже притупившегося от свежей крови.

Зеленый мундир нацелился длинной пикой в лицо Хэлу. Хэл нырнул под удар и левой рукой перехватил пику сразу за наконечником.

Когда мушкетер отпрянул, Хэл не сопротивлялся, но использовал инерцию его движения для контратаки, действуя Нептуновой шпагой, зажатой в правой руке. Он нацелился в напряженное желтое горло над воротником зеленого мундира, и острие мягко вошло в плоть. Солдат выпустил пику и упал на спину, а Хэл использовал это его движение, чтобы высвободить шпагу.

Потом он снова встал в оборонительную стойку и быстро огляделся в поисках следующего противника, но натиск моряков почти смел строй мушкетеров. На ногах оставались единицы, но и те были окружены нападающими.

Хэл приободрился. Впервые с тех пор, как он увидел два корабля в лагуне, у него появилась надежда на победу. За последние несколько минут они отразили главное нападение. Теперь остается только справиться с моряками с «Чайки» и фрегата, когда они попытаются высадиться на берег.

— Отличная работа, парни! У нас получится. Мы можем их отбросить, — закричал он, и услышавшие это моряки радостно подхватили его возглас.

Оглядываясь по сторонам, Хэл видел торжествующие лица моряков, рубивших последних солдат в зеленом. Аболи смеялся и пел одну из своих языческих боевых песен, его голос перекрывал гул битвы и вдохновлял каждого, кто слышал эту песню.

Все поздравляли Хэла и друг друга, радуясь победе.

Справа от Хэла возвышался Большой Дэниел. Его лицо и руки были в крови из ран, нанесенных противникам, он широко раскрыл рот и смеялся, показывая гнилые зубы.

— Где Шредер? — крикнул Хэл, и Дэниел мгновенно отрезвел. Он перестал смеяться, закрыл рот и осмотрел поле битвы.

И тут на вопрос Хэла красноречиво ответил сам Шредер.

— Вторая волна! Вперед! — громко крикнул он. Он стоял на краю леса всего в ста шагах от них. Хэл, Аболи и Дэниел ринулись к нему, но остановились, увидев, что из леса за Шредером выходит большая колонна солдат в зеленых мундирах.

— Боже! — в отчаянии воскликнул Хэл. — Мы и половины их еще не видели. Ублюдок основные силы держал в резерве.

— Этих свиней не меньше двух сотен.

Дэниел изумленно покачал головой.

— По трое в ряд! — выкрикнул Шредер, и наступающая пехота перестроилась. За Шредером выстроились ровные шеренги. Шредер бегом повел их вперед, с оружием на изготовку, и вдруг высоко поднял саблю:

— Первый ряд! Приготовиться к стрельбе!

Солдаты первого ряда опустились на колени, другие два ряда остались стоять.

— Огонь! — взревел Шредер.

Прогремел залп. Всего с пятидесяти шагов шквал свинца налетел на моряков, пронесся по их рядам; почти каждый второй выстрел поразил цель. От ударов тяжелых пуль люди падали. Линия англичан дрогнула. Послышались крики боли, гнева и страха.

— Вперед! — крикнул Хэл. — Не стойте на месте, не давайте им возможности расстрелять нас. — Он поднял Нептунову шпагу. — Давайте, парни! На них!

По обе стороны от него Аболи и Дэниел шагнули вперед, но большинство остальных не двинулись с места. Все поняли, что сражение проиграно, и многие поглядывали назад, на безопасные лагерные укрепления. Плохой признак. Как только моряки начинают оглядываться, все кончено.

— Второй ряд! — крикнул Шредер. — Приготовиться к стрельбе!

Еще пятьдесят мушкетеров с заряженными мушкетами и горящими фитилями выступили вперед. Они прошли в промежутки первого ряда, деловито сделали еще два шага и привычно опустились на колени.

— Приготовить мушкеты!

Даже Хэл и бесстрашная пара по бокам от него дрогнули, глядя в стволы нацеленных на них пятидесяти мушкетов; по рядам моряков пронесся стон страха. Они никогда раньше не сталкивались с такими дисциплинированными войсками.

— Огонь!

Шредер опустил саблю, и второй залп накрыл толпу дрогнувших моряков. Хэл вздрогнул: пуля пронеслась так близко от его головы, что от поднятого ею ветра волосы упали ему на глаза.

Рядом Дэниел выдохнул:

— Я ранен! — дернулся, как кукла, и тяжело повалился. Залп убил еще десяток моряков с «Решительного» и гораздо больше ранил. Хэл наклонился, чтобы помочь Дэниелу, но рослый боцман проворчал:

— Не задерживайся, дурак! Беги! Мы побиты, и скоро будет третий залп.

Как бы подтверждая его слова, совсем близко послышался приказ Шредера:

— Третий ряд, приготовить оружие!

Моряки с «Решительного», те, что еще стояли на ногах, дрогнули и разбежались перед нацеленными на них мушкетами; спотыкаясь, они бежали к орудийным окопам.

— На помощь, Аболи, — крикнул Хэл, и Аболи схватил Дэниела за другую руку. Вдвоем они подняли его на ноги и потащили к берегу.

— Огонь! — закричал Шредер, и в то же мгновение, не сговариваясь, Хэл и Аболи бросились на землю, увлекая за собой Дэниела. Над их головами пронеслись пули и пороховой дым третьего залпа. Они мигом вскочили и, таща Дэниела, побежали к окопам.

— Ты ранен? — спросил Аболи, но запыхавшийся Хэл только покачал головой. Мало кто из моряков оставался на ногах. Всего несколько человек добрались до окопов и спрыгнули в них.

Хэл и Аболи, волоча Дэниела, с трудом бежали, а за ними слышались торжествующие крики: солдаты в зеленом устремились вперед. Наконец беглецы достигли укреплений и затащили туда Дэниела.

Спрашивать о ране не было необходимости: весь левый бок боцмана был залит кровью. Аболи через голову сорвал свою рубашку, скатал ее в комок и затолкал под рубашку Дэниелу.

— Прижимай к ране, — сказал он. — Как можно крепче.

Потом уложил Дэниела на дно окопа и встал рядом с Хэлом.

— О святая Мария! — прошептал Хэл. Его залитое потом лицо побледнело от ужаса и ярости при виде того, что творилось за бруствером. — Посмотри на этих проклятых мясников!

Солдаты в зеленых мундирах двигались вперед, останавливаясь, только чтобы добить раненых. Некоторые моряки переворачивались на спину и голыми руками пытались отразить удар, другие молили о милосердии и силились отползти, но мушкетеры бежали за ними, кололи и рубили. Эта кровавая работа была проделана быстро: Шредер шел следом и не позволял задерживаться.

Во время этого затишья сэр Фрэнсис пробежал вдоль ряда окопов и спрыгнул к сыну.

— Мы побиты, отец! — угнетенно сказал Хэл, и они посмотрели на мертвых и раненых. — Мы уже потеряли половину людей.

— Хэл прав, — согласился Аболи. — Все кончено. Надо уходить.

— Куда? — с мрачной улыбкой спросил сэр Фрэнсис. — Туда?

Он показал на лагуну, где они увидели идущие к берегу шлюпки с вражескими моряками, стремящимися принять участие в бое.

Фрегат и «Чайка» спустили шлюпки, набитые матросами с саблями наголо, голубоватый дымок поднимался от горящих фитилей и плыл по поверхности воды. Люди в шлюпках кричали так же радостно, как солдаты.

Первая шлюпка коснулась берега. Вооруженные моряки выскочили из нее и побежали по узкой полоске песка. Свирепо крича, они добежали до ряда окопов, откуда немо торчали стволы кулеврин и где прятались люди с «Решительного».

— Надеяться на пощаду не приходится, парни, — крикнул сэр Фрэнсис. — Посмотрите, что делают эти кровожадные нехристи с теми, кто просит их о милосердии. — Он указал саблей на многочисленные трупы, усеивавшие землю перед пушками. — Еще раз за короля Карла, и умрем сражаясь!

Голоса кучки уцелевших звучали хрипло и слабо, когда моряки снова перебрались через бруствер и приготовились встретить натиск двухсот мушкетеров. Аболи был в десяти шагах впереди и уложил первого встреченного им солдата. Жертва упала, но сабля Аболи сломалась у рукояти. Он отбросил ее, наклонился и взял из руки мертвого английского моряка пику.

Хэл и сэр Фрэнсис бежали за ним. Аболи воткнул пику в живот следующему мушкетеру, бежавшему к нему с поднятой саблей. Пика прошла меж ребер и пронзила солдата насквозь, выйдя с противоположной стороны на длину руки. Солдат забился, как рыба на остроге, и древко пики сломалось в руках Аболи. Используя обломок как дубину, Аболи свалил третьего мушкетера. Потом огляделся, улыбаясь, как безумная горгулья; его большие глаза выкатились из орбит.

Сэр Фрэнсис схватился с белым голландским сержантом, они обменивались ударами в звоне и скрежете сабель.

Хэл ударом в горло убил капрала и посмотрел на Аболи.

— Через мгновение тут будут люди со шлюпок.

Они слышали в тылу дикие крики: моряки прыгнули в окопы и занялись теми, кто еще там оставался. Хэлу и Аболи не нужно было оглядываться, чтобы понять, что все кончено.

— Прощай, старый друг! — выдохнул Аболи. — Хорошие были времена. Жаль, что они так быстро кончились.

У Хэла не было возможности ответить — в это мгновение хриплый голос сказал по-английски:

— Хэл Кортни, проклятый щенок, удача отвернулась от тебя.

Полковник Шредер оттолкнул двух своих людей и шагнул к Хэлу.

— Один на один! — крикнул он и быстро двинулся вперед, выставляя правую ногу, как искусный фехтовальщик, быстрыми движениями шпаги тесня Хэла.

Хэл снова испытал силу этих ударов: требовалось все его умение, чтобы отразить их. Толедская сталь его шпаги звенела под мощными ударами, и он почувствовал отчаяние; Хэл ясно понял, что против такого противника ему не выстоять.

Голубые глаза Шредера смотрели холодно и безжалостно. Полковник предвидел каждое движение Хэла и на любую его попытку сделать выпад отвечал уверенным парированием, отбивая клинок противника и угрожая своим.

Сэр Фрэнсис, поглощенный собственной дуэлью, не видел тяжелого положения сына. У Аболи в руке был только обломок древка, а это не оружие против такого человека, как Корнелиус Шредер. Аболи видел, что Хэл выбился из сил и сдает перед превосходящими силами нападающего.

По выражению лица Шредера Аболи понял, что тот выбирает момент, нанести смертельный удар. Смерть Хэла неизбежна, он не выдержит удар такой силы.

И Аболи с быстротой нападающей черной кобры предвосхитил последний удар Шредера. Оказавшись позади Хэла, он занес дубину. И ударил Хэла по голове, по виску.

Шредер с изумлением увидел, что его жертва без чувств лежит на земле — как раз в тот миг, когда он собирался нанести смертельный удар. Пока он колебался, Аболи отбросил дубину и встал над телом Хэла.

— Вы не можете убить сбитого с ног человека, полковник. Иначе пострадает честь голландского офицера.

— Ах ты, черный дьявол! — раздраженно взревел Шредер. — Если я не могу убить щенка, то тебя уж точно могу!

Аболи показал ему пустые руки, держа раскрытые ладони перед глазами Шредера.

— Я безоружен, — негромко сказал он.

— Безоружного христианина я пощажу! — рявкнул Шредер. — Но ты безбожное животное!

Он отвел клинок и направил его в грудь Аболи, где на солнце блестели от пота мощные мышцы. Перед ним встал сэр Фрэнсис, не обращая внимания на клинок полковника.

— Однако, полковник Шредер, — спокойно сказал он, — я христианин и джентльмен. Я со всеми своими людьми сдаюсь на вашу милость.

Он повернул саблю и рукоятью протянул ее Шредеру.

Шредер сердито смотрел на него, от ярости и досады лишившись дара речи. Он не сделал попытки взять саблю сэра Фрэнсиса, но прижал острие к его горлу и слегка уколол.

— Стойте в стороне, или, клянусь Господом, я зарублю вас, будь вы хоть христианин, хоть язычник.

Костяшки пальцев правой руки, сжимавшей оружие, побелели: он готов был нанести удар.

Но тут окрик заставил его остановиться.

— Послушайте, полковник, мне не хочется вмешиваться в дела чести. Но если вы убьете моего брата во Христе Фрэнки Кортни, кто отведет нас к сокровищам вашего галеона «Стандвастигейд»?

Шредер повернулся и увидел Камбре, который шел к ним, размахивая большой окровавленной саблей.

— Груз с галеона? — спросил Шредер. — Мы захватили логово пиратов. И все сокровища найдем здесь.

— Не будьте так в этом уверены. — Канюк печально покачал рыжей бородой. — Я знаю моего любезного брата во Христе Фрэнки, он, по примеру белки, самое дорогое где-нибудь припрятал. — Его глаза алчно сверкнули из-под полей шляпы. — Нет, полковник, вам придется сохранить ему жизнь, по крайней мере пока мы не вознаградим себя горстью серебряных риксдалеров за Божью работу сегодня.

Очнувшись, Хэл увидел склонившегося над ним отца и прошептал:

— Что, отец? Мы победили?

Сэр Фрэнсис, не глядя ему в глаза, покачал головой и принялся вытирать пот и сажу с лица сына лоскутом, оторванным от своей рубашки.

— Нет, Хэл. Мы не победили.

Хэл посмотрел за него, и все встало на место. Он увидел жалкую горсть уцелевших членов экипажа «Решительного». Они стояли неподалеку под охраной солдат с заряженными мушкетами. Остальные лежали там, где их застала смерть: на земле, на брустверах окопов.

Он увидел Аболи, перевязывавшего красным головным платком рану Дэниела. Дэниел сидел и как будто немного оправился, хотя явно потерял много крови.

Его лицо под коркой грязи и крови было серым, как пепел последнего лагерного костра.

Хэл повернул голову и увидел полковника Шредера и Камбре, которые о чем-то серьезно беседовали. Наконец Канюк прервал разговор и крикнул одному из своих людей:

— Джордж, принеси с «Чайки» цепи для рабов! Мы не хотим, чтобы капитан Кортни снова покинул нас.

Моряк побежал к берегу, а Канюк и Шредер подошли туда, где под охраной мушкетеров стояли пленники.

— Капитан Кортни, — зловеще обратился Шредер к сэру Фрэнсису. — Я арестую вас и ваших людей за пиратство в открытом море. Вас отвезут на мыс Доброй Надежды и предадут суду за это преступление.

— Протестую, сэр. — Сэр Фрэнсис с достоинством встал. — Я требую, чтобы вы обращались с моими людьми как с военнопленными.

— Войны нет, капитан, — ледяным тоном ответил Шредер. — Между Голландской республикой и Англией несколько месяцев назад заключен мирный договор.

Сэр Фрэнсис в ужасе смотрел на него, с трудом приходя в себя от этой ужасной новости.

— Я не знал о заключении мира, — сказал он наконец, — но в любом случае у меня каперское свидетельство его величества.

— Вы и во время нашей прошлой встречи говорили об этом каперском свидетельстве. Не сочтете ли вы бесцеремонностью мою просьбу предъявить этот документ? — спросил Шредер.

— Свидетельство в матросском сундуке в моей хижине. — Сэр Фрэнсис указал на ограду, за которой многие хижины были снесены артиллерийским огнем. — Если позволите, я его принесу.

— Не беспокойтесь, мой добрый друг Фрэнки. — Канюк потрепал его по плечу. — Я принесу его для вас.

Он ушел и нырнул в низкую дверь хижины, указанной сэром Фрэнсисом.

Шредер снова обратился к сэру Фрэнсису:

— Где вы держите своих заложников, сэр? Губернатор Ван де Вельде и его бедная жена, где они?

— Губернатор должен быть за оградой вместе со своей женой и капитаном галеона. С начала боя я их не видел.

Хэл неуверенно встал, прижимая тряпку к голове.

— Жена губернатора укрылась от боя в пещере выше по склону.

— Откуда вы это знаете? — резко спросил Шредер.

— Я сам отвел ее туда ради безопасности, — смело ответил Хэл, стараясь не смотреть в проницательные глаза отца. — Я возвращался из пещеры, когда наткнулся в лесу на ваших солдат, полковник.

Шредер посмотрел вверх по холму, разрываясь между долгом и желанием бежать на помощь женщине, чье спасение — по крайней мере для него — было главной целью экспедиции. Но в этот миг из хижины вышел Канюк. Он нес пергаментный свиток, перевязанный красной лентой. С ленты свисала королевская печать красного воска.

Довольный сэр Фрэнсис с облегчением улыбнулся.

— Вот оно, полковник. Я требую, чтобы со мной и с экипажем обращались как с почтенными пленными, захваченными в честном бою.

Канюк, не приближаясь, остановился и развернул пергамент. Он держал документ на вытянутой руке и повернул его так, чтобы все видели причудливый, с завитушками почерк какого-то из клерков Адмиралтейства. Потом кивком подозвал одного из своих моряков. Взял у него из рук пистоль и подул на дымящийся фитиль, чтобы тот разгорелся. Потом улыбнулся сэру Фрэнсису и поднес огонь к листу.

Сэр Фрэнсис в ужасе смотрел, как пергамент загорается, сворачивается и чернеет; постепенно весь лист охватило желтое пламя.

— Клянусь Господом, Камбре, ты подлый предатель!

Он сделал шаг вперед, но его остановило острие сабли полковника.

— С огромным удовольствием проткнул бы вас, — сказал он. — Пожалейте себя, сэр, не испытывайте мое терпение.

— Эта свинья сжигает мое свидетельство.

— Я ничего не вижу, — ответил Шредер, нарочно повернувшись спиной к Канюку. — Ничего, кроме известного пирата, который стоит передо мной с залитыми кровью невинных людей руками.

Камбре с широкой улыбкой смотрел, как догорает пергамент. Он перебрасывал его из руки в руку, чтобы не обжечься, и поворачивал так, чтобы сгорело все до конца.

— Я слышал, вы болтали о своей чести, сэр, — бросил сэр Фрэнсис Шредеру. — Сдается мне, это всего лишь заблуждение.

— Честь? — Шредер холодно улыбнулся. — Я слышу от пирата разговоры о чести? Не может быть. Конечно, меня подводит слух.

Камбре позволил пламени подобраться к кончикам пальцев и лишь тогда бросил почерневшие остатки на землю и старательно растоптал в пыль. Потом подошел к Шредеру.

— Боюсь, это опять уловка Фрэнки. Я не нашел свидетельства, выданного от имени его величества.

— Я так и думал. — Шредер вложил саблю в ножны. — Поручаю вам этих пленников, лорд Камбре. Я должен позаботиться о благополучии заложников. — Он посмотрел на Хэла. — Ты немедленно отведешь меня туда, где оставил жену губернатора. — Оглянувшись, он увидел стоявшего поблизости голландского сержанта. — Связать ему руки за спиной и надеть веревку на шею. Поведешь его на поводке, как паршивого пса. Да он и есть паршивый пес.

Полковник Шредер отложил спасательную экспедицию ради поисков потерянного парика. Тщеславие не позволяло ему показываться на глаза Катинке в столь неприличном виде. Парик отыскался в лесу, где Шредер гнался за Хэлом. Он был испачкан влажной землей и сухими листьями, но Шредер отряхнул его о ногу и тщательно расправил локоны, прежде чем надеть на голову. Восстановив свои красоту и достоинство, он кивнул Хэлу.

— Показывай дорогу!

К тому времени как они достигли террасы перед пещерой, Хэл представлял собой жалкое зрелище. Обе его руки были связаны за спиной, а на шею ему сержант накинул веревку. Лицо Хэла почернело от грязи и пороха, одежда была порвана и пропиталась кровью и потом. Несмотря на утомление и отчаяние, он по-прежнему больше всего беспокоился о Катинке и почувствовал тревогу, заходя в пещеру.

Ее там не было. «Я не смогу жить, если с ней что-нибудь случится», — подумал он, а вслух сказал Шредеру:

— Я оставил мефрау Ван де Вельде здесь. С ней ничего не могло случиться.

— Моли Господа, чтобы так и было. — Угроза прозвучала еще страшнее оттого, что произнесена была негромко. Потом Шредер повысил голос: — Мефрау ван де Вельде! — позвал он. — Мадам, вы в безопасности. Я, полковник Шредер, пришел спасти вас!

Лианы, прикрывавшие террасу, зашуршали, и из-за них робко вышла Катинка. Ее огромные фиалковые глаза были полны слез, лицо бледно, его трагическое выражение усиливало впечатление.

— О! — Она задохнулась от переполнявших ее чувств. Затем картинно протянула обе руки к полковнику. — Вы пришли! Вы сдержали обещание! — Она подлетела к нему, приподнялась на цыпочки и обеими руками обняла за шею. — Я знала, что вы придете. Я знала, что вы не оставите меня среди чудовищных унижений и жестокостей этих преступников.

На мгновение Шредер замер от этого объятия, затем сам обнял ее, прижал к груди, и она оказалась под защитой его лент и шарфов.

— Если вы подверглись хоть малейшему оскорблению, клянусь, я отомщу стократ!

— Мои страдания были чересчур ужасны, чтобы я могла о них рассказать, — всхлипывала она.

— Этот? — Шредер взглянул на Хэла и спросил: — Он один из тех, кто плохо с вами обращался?

Катинка искоса взглянула на Хэла, щекой прижимаясь к груди Шредера. Глаза ее злобно сощурились, на роскошных губах появилась легкая садистская улыбка.

— Этот был хуже всех, — всхлипнула она. — Не могу рассказать, какие ужасные вещи он говорил мне, как мучил и унижал меня. — Ее голос дрогнул. — Я лишь благодарю Бога за то, что он дал мне силы выдержать назойливость этого человека.

Шредер словно раздулся от ярости. Мягко отстранив Катинку, он повернулся к Хэлу. Сжал кулак и со всей силы ударил Хэла по голове. Застигнутый врасплох Хэл отшатнулся. Шредер стремительно последовал за ним, и его следующий удар пришелся в живот. Воздух вырвался из легких, Хэл согнулся.

— Как ты смел оскорблять высокородную даму и плохо с ней обращаться?

Шредер дрожал от ярости. Он едва сдерживался.

Хэл лбом почти касался колен, с трудом глотая воздух. Шредер нацелил ему в лицо пинок, но Хэл увидел это и успел увернуться. Сапог задел его плечо и отбросил назад.

Шредер словно сошел с ума от гнева.

— Ты недостоин лизать подошвы туфель этой дамы!

Он снова занес ногу, но Хэл проявил недюжинное проворство. Хотя руки у него были связаны за спиной, он сделал шаг навстречу Шредеру и пнул его в пах; но путы лишили его удар силы.

Шредер не пострадал, скорее удивился.

— Клянусь Богом, щенок, ты заходишь слишком далеко!

Хэл еще не восстановил равновесие, и следующий удар Шредера сбил его с ног. Хэл упал, и Шредер сел на него, обеими ногами упершись в согнутое тело. Хэл перевернулся, отчаянно стараясь избежать града обрушившихся на него ударов.

— Да! О да! — возбужденно кричала Катинка. — Накажите его за то, что он сделал со мной! — Она подзадоривала Шредера, доводя его гнев до безумия. — Пусть страдает, как страдала я.

Хэл понимал, что перед лицом этого человека она вынуждена отказываться от него, и даже терпя муки прощал ее. Он согнулся вдвое, чтобы защитить самые уязвимые части тела, и принимал большую часть ударов на плечи и бедра, но совсем избежать их не мог. Один удар пришелся ему в лицо, и из разбитого рта потекла кровь.

Катинка завизжала и радостно захлопала в ладоши.

— Я его ненавижу. Да! Пусть ему будет больно! Разбейте его красивое, нахальное лицо!

Однако вид крови как будто привел Шредера в себя. Он с явным усилием сдержался и отступил, тяжело дыша и все еще дрожа от гнева.

— Это небольшое предупреждение о том, что его ожидает. Поверьте мне, мефрау, он за все заплатит, когда мы достигнем мыса Доброй Надежды. — Он повернулся к Катинке и поклонился. — Позвольте отвести вас в безопасное место, на корабль, который ждет в заливе.

Катинка жалобно вскрикнула, прижав пальцы к мягким розовым губам.

— О, полковник, я боюсь лишиться чувств. — Она покачнулась, и Шредер подскочил, чтобы поддержать ее. — Не думаю, что смогу дойти сама.

Он поднял ее и легко понес вниз по холму. А она цеплялась за него, как ребенок, поднятый с кровати.

— Пошли, висельник! — Сержант дернул за веревку, обвязанную вокруг шеи Хэла, поднял его на ноги и повел, окровавленного, к лагерю. — Лучше бы полковник с тобой покончил. Палач на мысе Доброй Надежды славится своим умением. Настоящий искусник, да. — Он сильнее потянул за веревку. — Ручаюсь, он с тобой позабавится.

На берег, туда, где под палящим солнцем сидели пленные, раненые и невредимые, принесли цепи.

Первым заковали сэра Фрэнсиса.

— Рад снова видеть вас, капитан, — сказал моряк с цепью в руках. — Я думал о вас каждый день с нашей последней встречи.

— А вот я ни разу о тебе не вспомнил, Сэм Боуэлз.

Сэр Фрэнсис едва бросил на него презрительный взгляд.

— Я теперь боцман Сэм Боуэлз. Его светлость повысили меня, — сказал Сэм с нахальной улыбкой.

— Желаю, чтобы новый боцман принес радость Канюку. Это брак, заключенный на небесах.

— Вытяните руки, капитан. Посмотрим, как вы величественны и сильны в железных браслетах, — насмехался Сэм Боуэлз. — Господь свидетель, никому не понять, сколько удовольствия мне это доставляет. — Он защелкнул кандалы на руках и ногах сэра Фрэнсиса и ключом затянул их так, что обручи врезались в тело. — Надеюсь, они сидят на вас не хуже, чем модный плащ. — Он отступил, неожиданно плюнул в лицо сэру Фрэнсису и рассмеялся. — Торжественно обещаю: когда вас вздернут на верхней рее, я буду на парадном плацу Доброй Надежды, чтобы пожелать удачи. Интересно, что с вами сделают? Сожгут живьем или подвесят? — Сэм снова засмеялся и повернулся к Хэлу. — Добрый день, молодой мастер Генри. Ваш скромный слуга боцман Сэм Боуэлз явился исполнить ваши пожелания.

— Я не видел твоей трусливой шкуры во время боя, — спокойно ответил Хэл. — Где ты прятался на этот раз?

Сэм покраснел и тяжелой цепью ударил Хэла по голове. Хэл холодно посмотрел ему в глаза. Сэм ударил бы снова, но огромная черная рука перехватила его запястье. Сэм посмотрел в гневные глаза Аболи, сидевшего рядом с Хэлом. Аболи не сказал ни слова, но Сэм сдержал удар. Не вынеся этого убийственного взгляда, он опустил глаза и, не глядя на пленных, торопливо заковал руки и ноги Хэла.

Потом встал и подошел к Аболи, который продолжал смотреть на него тем же взглядом. Сэм поспешно заковал его и направился туда, где лежал Большой Дэниел. Дэниел поморщился, но не издал ни звука, когда Сэм грубо сковывал его руки. Рана, которая перестала было кровоточить, от такого грубого обращения открылась снова; из-под красной тряпки, которой Аболи перевязал ее, показалась кровь. Она потекла по груди и закапала в песок.

Когда все были закованы и скованы друг с другом, пленным приказали встать. Их цепочкой повели к большому дереву. Хэл и Аболи почти несли Дэниела. Под деревом им снова велели сесть, обвязали конец цепи вокруг ствола и закрепили двумя тяжелыми замками.

Из всего экипажа «Решительного» уцелело только двадцать шесть человек, в том числе четверо чернокожих, бывшие рабы, один из них — Аболи. Почти все были легко ранены, но у четверых, включая Дэниела, раны были серьезные; их жизни грозила опасность.

Нед Тайлер получил глубокую резаную рану бедра. Несмотря на кандалы, Хэл и Аболи смогли перевязать ее полоской ткани, оторванной от рубашки мертвеца; множество трупов усеивало пляж, как принесенный ветром плавник. Под командованием голландского сержанта солдаты в зеленых мундирах собирали тела. Они тащили их на поляну среди деревьев, там раздевали и осматривали в поисках спрятанных ценностей — доли со «Стандвастигейд».

Два унтер-офицера тщательно просматривали сорванную одежду, разрывали швы и отрывали подошвы. Еще трое, закатав рукава и окунув пальцы в жир, прощупывали отверстия в телах, искали ценности, которые могли спрятать в этих традиционных укрытиях.

Найденные ценности бросали в пустой бочонок от воды, над которым с заряженной пистолью стоял белый сержант; бочонок медленно заполнялся богатой добычей. Когда троица заканчивала свою ужасную работу, другой отряд оттаскивал обнаженные трупы и швырял в высокие погребальные костры. Костры были сложены из сухих стволов, и пламя поднималось так высоко, что листья на деревьях, окружавших поляну, съежились. Потянуло сладким тошнотворным запахом жженой плоти, словно горела жирная свинина.

Тем временем Шредер и Камбре с помощью Лимбергера, капитана галеона, подсчитывали бочки с пряностями. Со своими списками и книгами они напоминали сборщиков налогов; они сверяли содержимое и вес каждой бочки с корабельной описью грузов и помечали проверенные бочки мелом.

Когда они закончили подсчеты, несколько моряков перекатили бочки на берег, погрузили в самый большой баркас и отвезли на галеон, стоявший с новой мачтой и новыми снастями в проливе на якоре. Работа продолжалась и ночью, при свете факелов и погребальных костров.

Шли часы, и Большой Дэниел начал бредить. Он горел как в огне и временами начинал метаться. Повязка по крайней мере остановила кровотечение, и под ней начала образовываться мягкая корочка. Но кожа вокруг раны взбухла и посинела.

— Пуля все еще в теле, — прошептал Хэл Аболи. — У него нет раны на спине, значит, она не вышла наружу.

Аболи ответил:

— Если мы попытаемся ее вырезать, мы его убьем. Судя по углу, под которым она вошла, пуля возле сердца и легких.

— Боюсь, начнется заражение, — покачал головой Хэл.

— Он силен как бык, — пожал плечами Аболи. — Может, ему хватит сил победить демонов.

Аболи верил, что все болезни вызывают демоны, проникшие в кровь.

Конечно, суеверие, но Хэл не разубеждал его.

— Надо прижечь у всех раны горячей смолой.

Это морское средство, и Хэл по-голландски попросил готтентотов-стражников принести из мастерской плотника за ограждением котел с расплавленной смолой, но те пропустили его просьбу мимо ушей.

Только после полуночи они снова увидели Шредера. Он появился из темноты и направился прямо туда, где вместе с остальными лежал закованный сэр Фрэнсис. Как и остальные, он был измучен и смог уснуть лишь ненадолго; спать мешали шум работающих и стоны и крики раненых.

— Сэр Фрэнсис. — Шредер наклонился и потряс его, чтобы привести в себя. — Пожалуйста, уделите мне несколько минут.

Судя по тону, на этот раз он хорошо держал себя в руках.

Сэр Фрэнсис сел.

— Во-первых, полковник, пожалуйста, проявите немного сочувствия. С полудня ни один из моих людей не пил ни капли. Как видите, четверо серьезно ранены.

Шредер нахмурился, и сэр Фрэнсис догадался, что полковник не давал приказа сознательно мучить пленных. Сам он никогда не считал Шредера жестоким человеком или садистом. Недавняя свирепость полковника, несомненно, была следствием природной вспыльчивости, а также напряжения и крайностей битвы. Шредер повернулся к стражникам и приказал принести пленным воды и еды, а также послал сержанта в разбитую хижину сэра Фрэнсиса за медицинской сумкой.

Пока ждали исполнения этих приказов, Шредер расхаживал по песку, опустив голову и сложив руки за спиной. Хэл неожиданно распрямился.

— Аболи, — прошептал он. — Шпага.

Аболи хмыкнул, поняв, что на поясе Шредера висит инкрустированная, с чеканкой Нептунова шпага, символ рыцарства Хэла, когда-то принадлежавшая его деду. Он положил руку на плечо молодого человека, чтобы помешать ему обвинить Шредера, и негромко сказал:

— Военная добыча, Гандвейн. Для тебя она потеряна, но по крайней мере ею владеет настоящий воин.

Хэл покорился, признав жестокую логику совета.

Наконец Шредер снова обратился к сэру Фрэнсису.

— Мы с капитаном Лимбергером проверили груз пряностей и древесины и нашли, что большая часть в сохранности. Недостаток, вероятно, объясняется проникновением воды во время захвата галеона. Мне доложили, что ядро одной из ваших кулеврин пробило борт главного трюма, и часть груза была затоплена.

— Я рад, — с усталой иронией кивнул сэр Фрэнсис, — что вы вернули большую часть груза Компании.

— Увы, сэр Фрэнсис, как вам отлично известно, это не так. Значительная часть груза галеона отсутствует. — Он увидел подошедшего сержанта и отдал ему приказ: — Снимите цепи с черного и мальчишки. Пусть напоят остальных.

Несколько человек поднесли бочку с водой и поставили под деревом. Хэл и Аболи немедленно начали поить раненых; все глотали драгоценную воду, закрыв глаза, кадыки судорожно ходили вверх-вниз.

Сержант доложил полковнику Шредеру:

— Я нашел инструменты врача. — Он показал парусиновую сумку. — Но, минхеер, в ней острые ножи, которые можно использовать как оружие, а содержимое котла со смолой можно обратить против моих людей.

Шредер взглянул на сэра Фрэнсиса: утомленный и растрепанный, тот сидел у ствола дерева.

— Дадите слово джентльмена не использовать эти медицинские средства против моих людей?

— Даю слово, — ответил сэр Фрэнсис.

— Передайте все это сэру Фрэнсису, — приказал Шредер, и сержант протянул ему сумку с хирургическими инструментами, котелок со смолой и свернутую чистую ткань для перевязки. — Ну-с, капитан, — продолжил Шредер прерванный разговор, — мы вернули себе награбленное: пряности и древесину, но не хватает более половины монет и всех золотых слитков, находившихся в трюме «Стандвастигейд».

— Добычу разделили между членами экипажа, — невесело улыбнулся сэр Фрэнсис. — Не знаю, что они сделали со своей долей добычи. Большинство моих людей мертвы и не смогут просветить нас.

— Мы вернули себе то, что можно считать почти всей долей вашего экипажа. — Шредер показал на бочонок с ценностями, собранными таким ужасным способом на поле битвы. Команда моряков под охраной голландских офицеров с обнаженными саблями несла его к ожидающему баркасу. — Мои офицеры обыскали хижины ваших людей, но не нашли ни следа остального.

— Как бы я ни хотел вам помочь, я ничего не могу сообщить об этой части, — негромко ответил сэр Фрэнсис. Хэл, занимавшийся ранеными, посмотрел на отца, но тот даже не взглянул на него.

— Лорд Камбре считает, что вы спрятали недостающие сокровища, — заметил Шредер. — И я с ним согласен.

— Лорд Камбре — известный лжец и мошенник, — ответил сэр Фрэнсис. — Вы, сэр, ошибаетесь в своем мнении.

— Лорд Камбре полагает, что, если бы ему позволили лично допросить вас, он смог бы вытащить из вас сведения об исчезнувших сокровищах. Он очень хочет убедить вас рассказать все, что вам известно. Мне с большим трудом удалось уговорить его не делать этого.

Сэр Фрэнсис пожал плечами.

— Поступайте, как считаете нужным, полковник, но, если не ошибаюсь, пытать пленников недостойно солдата. Благодарю за сочувствие, проявленное к моим раненым.

Ответ Шредера заглушил полный боли крик Неда Тайлера: Аболи залил расплавленной смолой его рану на бедре. Когда крик перешел во всхлипывания, Шредер спокойно продолжил:

— Трибунал, который в крепости на Доброй Надежде будет судить вас за пиратство, возглавит новый губернатор. Едва ли губернатор Петрус Якобус Ван де Вельде будет так же снисходителен, как я. — Шредер помолчал и продолжил. — Кстати, сэр Фрэнсис, мне сообщили, что палач на службе компании в крепости славится своим искусством.

— Я дам губернатору и его палачу тот же ответ, что и вам, полковник.

Шредер присел на корточки и негромко заговорил заговорщицким, почти дружеским тоном:

— Сэр Фрэнсис, за время нашего короткого знакомства я проникся уважением к вам как воину, моряку и джентльмену. Если я дам перед судом показания, что у вас было каперское свидетельство и что вы были законным капером, исход суда может оказаться иным.

— У меня нет веры в губернатора Ван де Вельде, которая, очевидно, есть у вас, — ответил сэр Фрэнсис. — Я бы хотел способствовать вашему продвижению по службе и помочь найти исчезнувшие слитки, но не могу, сэр. Я ничего не знаю об их местонахождении.

Шредер с застывшим лицом встал.

— Я старался помочь вам. Жаль, что вы отвергли мою помощь. Однако вы правы, сэр. Я не могу разрешить подвергнуть вас пыткам. Более того, я не позволю этого и лорду Камбре. Я просто выполню свой долг и доставлю вас в трибунал на мыс Доброй Надежды. Прошу вас, сэр, еще раз подумать.

Сэр Фрэнсис покачал головой.

— Увы, я не могу помочь вам, сэр.

Шредер вздохнул.

— Хорошо. Завтра утром вы и ваши люди отправитесь на борт «Морейской чайки», как только она будет готова к отплытию. У фрегата «Зоннефогель» есть дела в Индиях, и корабль в то же время отправится своим путем. «Стандвастигейд» останется здесь под командованием своего истинного командира, капитана Лимбергера; он возьмет груз пряностей и древесины и возобновит прерванное плавание в Амстердам.

Он повернулся и исчез в той стороне, где грузили пряности.

* * *

Когда на следующее утро пленников разбудили, четверо раненых, среди них Дэниел и Нед Тайлер, не могли идти, и товарищам пришлось нести их. Цепи сильно стесняли свободу движений, и вереница людей неуклюже спускалась на берег. Каждый шаг сопровождался звоном цепей; пленные не могли поднять ноги, чтобы переступить через борт шлюпки, и охранникам пришлось их подталкивать.

Шлюпка остановилась у борта. Подъем по веревочной лестнице казался опасным и пугающим. Наверху, над ними, стоял Сэм Боуэлз. Один из стражников крикнул ему снизу:

— Можно снять с пленников цепи, боцман?

— Зачем это? — спросил Сэм.

— Раненые не смогут подняться сами. А остальные не поднимут их. Иначе они и сами не поднимутся по лестнице.

— Не смогут — тем хуже для них, — ответил Сэм. — Приказ его светлости. Цепи должны остаться.

Первым поднимался сэр Фрэнсис; его движения сдерживала цепочка людей за ним. Четверо раненых стонали в забытьи, и их приходилось тащить за собой. Особенным испытанием сил пленных стал Большой Дэниел. Если бы его уронили, он увлек бы за собой всех двадцать шесть скованных человек, и они почти наверняка перевернули бы шлюпку. А в лагуне тяжесть цепей утянула бы всех на дно, на четыре морские сажени в глубину.

Если бы не бычья сила Аболи, они никогда не поднялись бы на палубу «Чайки». И даже он едва не падал от усталости, когда перевалил Дэниела через планширь и упал рядом с ним на выскобленную белую палубу. Все лежали, отдуваясь, но тут их внимание привлек веселый смех.

Хэл с трудом поднял голову. На юте «Чайки» под парусиновым навесом был накрыт стол. В ранних лучах солнца сверкали хрустальные бокалы и блестело столовое серебро. Хэл почувствовал головокружительный запах бекона, свежих яиц и разогретых сухарей; от серебряной кастрюли на жаровне поднимался пар.

Во главе стола сидел Канюк. Он поднял бокал, приветствуя лежащих на палубе людей.

— Добро пожаловать на борт, господа; поздравляю вас с поразительной выносливостью и здоровьем! — Он выпил виски и камчатным платком вытер рыжие усы. — На борту для вас подготовлены лучшие помещения. Желаю вам приятного плавания.

Катинка Ван де Вельде снова рассмеялась своим мелодичным смехом. Она сидела слева от Канюка. Голова ее была непокрыта, золотистые локоны высоко зачесаны, на безупречном овале напудренного лица выделялись невинные фиалковые глаза, а в углу красивого накрашенного рта была приклеена мушка.

Губернатор сидел напротив жены. Он не донес до рта вилку с беконом и сыром, но продолжал жевать. Желтая капля яичного желтка выкатилась из его пухлых губ и потекла по подбородку, когда он гулко засмеялся.

— Не отчаивайтесь, сэр Фрэнсис. Вспомните ваш семейный девиз. Я уверен, что вы выстоите. — Он переместил содержимое вилки в рот и продолжал говорить: — Отличные свежие продукты, прямо с Доброй Надежды. Какая жалость, что вы не можете присоединиться к нам.

— Ваша светлость так любезно предоставили нам замечательное развлечение! Будут ли эти трубадуры петь для нас или позабавят акробатикой? — спросила по-голландски Катинка, надула губки и похлопала Камбре по руке китайским веером.

В этот миг Большой Дэниел замотал головой, ударился о палубу и закричал в бреду. Канюк расхохотался.

— Как видите, мадам, они стараются изо всех сил, но их репертуар не всем по вкусу. — Он кивнул Сэму Боуэлзу. — Покажите им их квартиры, мастер Сэмюэл, и проследите, чтобы о них хорошо заботились.

Веревкой, завязанной узлом на конце, Сэм заставил пленников встать. Они подняли своих раненых и заковыляли к трапу. В глубине трюма, под главной палубой, помещалась нижняя палуба для рабов. Когда Сэм Боуэлз поднял ведущий туда люк, зловоние заставило отшатнуться даже его. Это была сама суть страданий сотен душ, томившихся здесь.

Высота этого помещения — по пояс человеку, и пленным пришлось ползти, таща за собой раненых. К мощной дубовой балке, проходившей вдоль всего помещения, были прикреплены железные кольца. Сэм и четверо его помощников вползли вслед за пленными и продели их цепь в эти кольца. Когда они закончили, пленные лежали, как сельди в бочке, бок о бок, связанные по рукам и ногам; они могли сесть, но не могли повернуться или передвинуть конечности больше чем на несколько дюймов — не позволяли цепи.

Хэл лежал между отцом и неподвижным Большим Дэниелом. По другую сторону от Дэниела лежал Аболи, а за ним — Нед Тейлор.

Когда все были привязаны, Сэм Боуэлз выбрался и с усмешкой сказал:

— Десять дней до Доброй Надежды при попутном ветре. По одной пинте воды в день на каждого и по три унции сухарей, если я не забуду принести их вам. Мочиться и испражняться можете на месте. Увидимся на Доброй Надежде, мои любимые!

Он захлопнул люк, и они услышали, как он загоняет на место запоры. Когда удары молота прекратились, неожиданно наступившая тишина испугала. Вначале тьма была полной, но потом глаза привыкли, и пленники сумели разглядеть темные фигуры товарищей.

Хэл поискал источник света и обнаружил прямо у себя над головой маленькое зарешеченное отверстие. Даже без решетки оно было слишком мало для головы взрослого, и он сразу отмел этот возможный путь к бегству. Но по крайней мере оно давало доступ небольшой толике свежего воздуха.

Тяжело было переносить вонь, все задыхались в этой удушающей атмосфере. Пахло как в медвежьей яме. Большой Дэниел застонал, и этот звук развязал языки. Все заговорили одновременно.

— Боже, вонь, как в выгребной яме в пору уборки абрикосов!

— Как вы думаете, капитан, есть шанс выбраться отсюда?

— Конечно, есть, громила, — ответил за сэра Фрэнсиса один из моряков. — Когда приплывем к Доброй Надежде.

— Я отдал бы половину своей добычи на всех морях за пять минут с Сэмом Боуэлзом!

— Всю добычу за еще пять минут с этим кровавым Камбре!

— Или с этим ублюдком, сырной головой Шредером.

Неожиданно Большой Дэниел пробормотал:

— О, мама, я вижу твое любимое лицо. Поцелуй своего маленького Дэнни.

Эти жалобные слова привели всех в уныние, и на темной зловонной рабской палубе воцарилось тяжелое молчание. Постепенно все погрузились в оцепенение, изредка прерываемое стонами и звоном цепей, когда кто-то пытался принять более удобное положение.

Постепенно ход времени утратил смысл, и никто не знал, день сейчас или ночь, когда по всему корпусу разнесся скрип якорного кабестана; еле слышные голоса боцманов передавали приказы на реи.

Хэл попытался определить направление движения корабля по инерции и наклону его корпуса, но вскоре отказался от этой мысли. И только когда «Чайка» неожиданно подпрыгнула и двинулась по ветру, эти игривые движения и хорошо знакомый запах открытого моря подсказали, что они вышли из лагуны и миновали утесы при входе в нее.

Час за часом «Чайка» боролась с юго-восточным ветром, чтобы отойти от берега. Пленные скользили по палубе, насколько позволяли цепи, затем цепи натягивались, и их гнало в обратном направлении. Все почувствовали облегчение, когда корабль наконец лег на курс.

— Вот так. Так гораздо лучше, — сказал за всех сэр Фрэнсис. — Канюк отошел от берега. Он повернул, и теперь мы идем под юго-западным ветром на запад, к Доброй Надежде.

Время шло, и Хэл пытался оценить его ход по смене освещения в решетке над головой. Долгими ночами на рабской палубе стояла кромешная тьма, как в угольной шахте. На рассвете туда проникал слабый свет, который разгорался, пока Хэл не начинал различать темную круглую голову Аболи за более светлым лицом Большого Дэниела.

Но даже в полдень более дальняя часть рабской палубы скрывалась в темноте, откуда доносились вздохи и стоны; изредка люди перешептывались. Потом свет снова тускнел, и полная темнота означала, что прошел еще один день.

На третье утро моряки шепотом передавали друг другу:

— Умер Тимоти О’Рейли.

Это был один из раненых: солдат ударил его саблей в грудь.

— Он был хороший человек, — произнес последнее слово сэр Фрэнсис. — Пусть Господь примет его душу. Я хотел бы похоронить его по-христиански.

На пятое утро к зловонию добавился запах гниющего тела Тимоти, и эта смесь при каждом вдохе заполняла легкие пленников.

Часто, когда Хэл лежал, оцепенев от отчаяния, по его телу пробегали корабельные крысы, крупные, как кролики. Их острые когти оставляли на коже болезненные царапины. В конце концов Хэл отказался от тщетных попыток отогнать их пинками и ударами и заставил себя терпеть. И только когда одна из тварей впилась зубами в тыльную сторону его ладони, он заорал, схватил крысу и задушил голыми руками.

Когда Дэниел рядом с ним закричал от боли, Хэл понял, что крысы добрались и до него, а он не может защищаться от их нападений. После этого они с Аболи по очереди сидели и старались отогнать прожорливых грызунов от лежавшего без чувств человека.

Цепи мешали присесть над канавкой, пробегавшей вдоль всей палубы и предназначенной для удаления отходов. Время от времени Хэл слышал плеск: это кто-нибудь опорожнял мочевой пузырь прямо на месте, где лежал, и сразу же это тесное вонючее помещение затопляла волна свежего зловония.

Когда свой мочевой пузырь опорожнял Дэниел, теплая жидкость подтекала под Хэла, отчего промокали его рубашка и брюки. Он ничего не мог с этим сделать, только поднимал голову от палубы.

Днем (примерно в полдень, по оценке Хэла) запоры люка обычно открывались под громовые удары молота. Когда крышку люка поднимали, слабый свет, проникавший в него, почти ослеплял пленников, и они руками в цепях заслоняли глаза.

— Сегодня у меня для вас особое лакомство, джентльмены, — звучал голос Сэма Боуэлза. — Чашка воды из нашего самого старого бочонка с приправой из нескольких дохлых крыс и моего плевка.

Он смачно плевал и разражался смехом, передавая вниз оловянный сосуд. Его нужно было передавать в тесном пространстве закованными в цепи руками, и, если вода проливалась, замены ей не было.

— По одной порции на каждого, джентльмены. Двадцать шесть чашек, и ни капли больше, — весело говорил Сэм Боуэлз.

Большой Дэниел был слишком слаб, чтобы пить самостоятельно, и Аболи приходилось поднимать ему голову, а Хэл вливал воду ему в рот. Остальных больных нужно было поить так же. Большая часть воды при этом терялась, вытекала из расслабленных ртов. Дело это было очень долгое. И Сэм Боуэлз терял терпение, когда не напилась еще половина пленников.

— Больше никто не хочет? Тогда все!

Он захлопывал люк, загонял запоры, и пленники тщетно просили треснувшими губами своей порции. Но Сэм оставался безжалостен, и им приходилось ждать следующего дня.

Аболи придумал набирать воды в рот, прижимать губы к губам лежавшего без сознания Дэниела и выливать ее изо рта в рот. То же стали делать и с другими ранеными. Так получалось гораздо быстрее, даже Сэм Боуэлз оставался доволен, да и драгоценной жидкости терялось меньше.

Боуэлз только рассмеялся, когда один из моряков сказал ему:

— Ради бога, боцман, здесь мертвец. Тимоти О’Рейли воняет до небес. Разве ты не чуешь?

Сэм ответил:

— Рад, что ты сказал. Значит, ему не нужна вода. Отныне вы будете получать двадцать пять чашек.

Дэниел умирал. Он больше не стонал и не метался в бреду. Лежал, как труп. Даже мочевой пузырь у него пересох и не опустошался самопроизвольно на вонючие доски, на которых они лежали. Хэл держал его голову и шепотом уговаривал пожить еще.

— Нельзя сдаваться. Продержись еще немного, и оглянуться не успеешь, как мы будем на Доброй Надежде. Свежей воды сколько захочешь, и красивые рабыни будут тебя нянчить, ты только подумай, Дэнни.

В полдень — Хэл считал, что это шестой день пути — он позвал Аболи:

— Хочу тебе кое-что показать. Дай руку.

Он взял руку Аболи и провел его пальцами по ребрам Дэниела. Кожа была такая горячая, что почти обжигала при прикосновении, а плоть так исхудала, что отчетливо выделялись ребра.

Хэл повернул Дэниела, насколько позволяли цепи, и направил пальцы Аболи к лопатке.

— Вот. Чувствуешь бугор?

Аболи хмыкнул.

— Чувствую, но не вижу.

Цепи так его ограничивали, что он не мог перегнуться через тело Дэниела.

— Не уверен, но, кажется, я знаю, что это. — Хэл нагнулся, напрягая глаза в тусклом свете. — Тут опухоль размером с каштан. Черная, как кровоподтек. — Он слегка коснулся ее, но даже легкое прикосновение заставило Дэниела застонать и забиться в цепях.

— Должно быть, очень болезненно. — Сэр Фрэнсис приподнялся и наклонился, насколько мог. — Никак не разгляжу. Где это?

— В середине лопатки, — ответил Хэл. — Я считаю, что это пуля из мушкета. Она прошла через грудь и лежит здесь под кожей.

— Это его убивает, — сказал сэр Фрэнсис. — Это источник заражения, отнимающего у него жизнь.

— Будь у меня нож, — прошептал Хэл, — я бы попробовал вырезать ее. Но Сэм Боуэлз отнял медицинскую сумку.

Аболи сказал:

— Один нож я успел спрятать. — Он порылся в поясе штанов и достал тонкий нож. Нож блеснул в слабом свете из зарешеченного отверстия. — Ждал возможности перерезать Сэму горло.

— Надо рискнуть, — сказал сэр Фрэнсис. — Если пуля останется в теле, она убьет его вернее скальпеля.

— Я со своего места не вижу, где нужно сделать надрез, — сказал Аболи. — Придется вам самому.

Послышался звон цепей, потом сэр Фрэнсис хмыкнул.

— Цепи слишком коротки. Не могу дотянуться.

Все немного помолчали, и сэр Фрэнсис сказал:

— Хэл.

— Отец, — возразил Хэл, — у меня нет ни знаний, ни опыта.

— Тогда Дэниел умрет, — равнодушно сказал Аболи. — Он спас тебе жизнь, Гандвейн, ты у него в долгу. Возьми нож.

Нож показался Хэлу тяжелым, как слиток свинца. Во рту у него пересохло от страха, он попробовал острие ножа подушечкой большого пальца и обнаружил, что оно притупилось от частого использования.

— Он тупой!

— Аболи прав, сын мой. — Сэр Фрэнсис положил руку на плечо Хэла и сжал. — Ты единственный шанс Дэниела.

Хэл медленно протянул левую руку и нащупал твердый выступ на горячей плоти Дэниела. Опухоль двинулась под его пальцами, и он почувствовал, как пуля при движении задевает кость.

Боль привела Дэниела в чувство, и он забился в цепях с криком:

— Помоги мне, Иисус! Я грешил против Бога и людей. Ко мне пришел дьявол. Он черный. Все вокруг черно.

— Держи его, Аболи, — прошептал Хэл. — Он должен лежать неподвижно.

Аболи руками, словно огромный черный питон — кольцами, охватил тело Дэниела.

— Давай, — сказал он. — Быстро.

Хэл наклонился к Дэниелу, насколько позволяли цепи; его лицо оказалось на расстоянии ладони от спины раненого. Теперь он лучше видел опухоль. Кожа над ней так натянулась, что стала глянцевитой и лиловой, как перезрелая слива. Пальцами левой руки он прижал опухоль с обеих сторон и еще сильнее натянул кожу.

Потом перевел дух и поднес скальпель к опухоли. Напрягся, посчитал про себя до трех и рукой опытного фехтовальщика нажал на лезвие. Почувствовал, как оно уходит в спину Дэниела, а потом наталкивается на что-то твердое и неуступчивое — металл на металл.

Дэниел закричал и обвис в сильных руках Аболи. Из разреза хлынул желто-пурпурный гной. Горячий и густой, как столярный клей, он ударил Хэлу в рот и расплескался по его подбородку. Запах был хуже зловония рабской палубы, и Хэла едва не вырвало. Он проглотил собственную рвоту и тыльной стороной ладони вытер с лица гной, потом осторожно заглянул в рану.

Оттуда по-прежнему тек черный гной, но Хэл углядел в разрезе чужеродный предмет. Он подцепил его острием скальпеля и извлек комок темного вещества, в котором обломки кости разбитой лопатки смешивались со свернувшейся кровью и гноем.

— Это обрывок куртки Дэниела, — ахнул Хэл. — Пуля, должно быть, затолкала его в рану.

— Пулю нашел? — спросил сэр Фрэнсис.

— Нет, она, должно быть, еще там.

Хэл поглубже поискал в ране.

— Да, вот она.

— Можешь ее извлечь?

Несколько минут Хэл молча работал: он был рад тому, что Дэниел снова потерял сознание и не страдал от этой жестокой операции. Поток гноя уменьшился, из темной раны показалась свежая чистая кровь.

— Не могу вытащить ее ножом, она соскальзывает, — прошептал Хэл.

Он отложил нож и просунул в горячую живую плоть палец. Тяжело дыша от ужаса, он просовывал палец глубже и глубже, пока не смог подвести его под пулю.

— Вот! — неожиданно воскликнул он, и мушкетная пуля выскочила из раны и со стуком упала на доски палубы. От сильного удара о кость она сплющилась, на мягком свинце блестела зеркальная полоса.

Хэл посмотрел на нее с огромным облегчением и вытащил палец из раны.

За ним последовало еще немного гноя и кусок чужеродной материи.

— Это мушкетный пыж. — Хэл подавил рвоту. — Думаю, теперь все.

Он посмотрел на свои грязные руки. Зловоние, шедшее от них, словно ударило его по лицу.

Некоторое время все молчали. Потом сэр Фрэнсис прошептал:

— Отличная работа, Хэл.

— Мне кажется, он умер, — негромко и слабо ответил Хэл. — Уж очень неподвижно лежит.

Аболи высвободил Дэниела и пощупал его обнаженную грудь.

— Нет, он жив. Я чувствую его сердце. Теперь, Гандвейн, надо промыть его рану.

Вдвоем они подтащили неподвижное тело Дэниела поближе, насколько позволяли цепи, и Хэл склонился к нему. Расстегнул грязные брюки и помочился, стараясь, чтобы моча — воды давали мало, и мочи совсем немного — попадала в рану. Но ее хватило, чтобы смыть остатки пыжа и гноя. Последние капли жидкости Хэл израсходовал на то, чтобы смыть с рук грязь, и, потеряв все силы, упал на спину.

— Сделано по-мужски, Гандвейн, — сказал Аболи и протянул красную головную повязку, покрытую свернувшейся кровью и засохшим гноем. — Перевяжи рану. Это все, что у нас есть.

Пока Хэл перевязывал рану, Дэниел лежал как мертвый. Он больше не стонал и не бился в цепях. Три дня спустя, когда Хэл наклонился к нему, чтобы напоить, Дэниел неожиданно оттолкнул его руку и взял чашку. Тремя большими глотками осушил ее. Громогласно рыгнул и слабым, четким голосом сказал:

— Клянусь Господом, как хорошо! Я бы еще попил.

Хэл так обрадовался, испытал такое облегчение, что отдал свою порцию и смотрел, как Дэниел пьет. На следующий день Дэниел смог сесть, насколько позволяли цепи.

— Твоя хирургия убила бы десять обычных смертных, — сказал сэр Фрэнсис, изумленно глядя на ожившего Дэниела, — но Дэниел от нее расцвел.

* * *

На девятый день пути Сэм Боуэлз открыл люк и весело прокричал:

— Хорошие новости, джентльмены. В последние три дня ветер отнес нас на пятьдесят лиг. Его светлость считает, что на дорогу до Мыса потребуется еще пять дней. Ваш приятный круиз затягивается.

Мало у кого нашлось достаточно сил или интереса, чтобы выбраниться, услышав это, но все лихорадочно протягивали руки за водой. Когда ежедневная церемония распределения воды закончилась, Сэм Боуэлз изменил обычный порядок.

— Капитан Кортни, сэр, его светлость передает вам привет, и, если у вас нет других дел, он был бы рад пообедать с вами.

Он с двумя помощниками спустился на рабскую палубу, снял с сэра Фрэнсиса кандалы и вытащил цепь из кольца.

Хотя сэр Фрэнсис был свободен, всем троим пришлось поднимать его на ноги. Он был так слаб, тело его так затекло, что он пошатывался, как пьяный, когда его вытаскивали из люка.

— Прошу прощения, капитан, — рассмеялся ему в лицо Сэм, — но вы совсем не клумба роз. Мне приходилось нюхать свинарники и выгребные ямы, от них пахло лучше, Фрэнки, парень.

Его поволокли по палубе и сорвали с худого тела вонючие тряпки. Потом четыре моряка встали за палубную помпу, а Сэм направил на сэра Фрэнсиса струю воды. «Чайка» вошла в последнюю часть холодного Бенгальского течения, которое проходит вдоль западного края континента. Поток ледяной морской воды едва не сбил сэра Фрэнсиса с ног, ему пришлось ухватиться за ванты, чтобы удержать равновесие. Дрожа от холода и задыхаясь, когда Сэм направлял струю прямо ему в лицо, он сумел соскрести с тела и волос большую часть грязи. И не обращал внимания на то, что Катинка Ван де Вельде, опираясь о планширь юта, без тени смущения разглядывает его наготу.

Только когда шланг убрали, а его оставили на холодном ветру, чтобы немного просох, сэр Фрэнсис получил возможность осмотреться и попытаться определить позицию и состояние «Чайки». Хотя он посинел от холода, купание освежило и оживило его. Зубы стучали, тело била крупная дрожь; чтобы хоть немного согреться, он сложил руки на груди. Африканский материк лежал в десяти лигах к северу, и сэр Фрэнсис узнал утесы мыса, охраняющего вход в залив Фалсбай. Им предстояло обогнуть этот мыс, прежде чем попасть в Столовый залив на южной оконечности материка.

Ветра почти не было, по поверхности моря, гладкой, как масло, катились длинные низкие волны, они поднимались и опадали, будто дышало спящее чудовище. Сэм Боуэлз сказал правду: если не поднимется ветер, может пройти много дней, прежде чем они обогнут мыс и бросят якорь в Столовом заливе. Он подумал, сколько еще его людей последуют за Тимоти О’Рейли, прежде чем их выведут с рабской палубы.

Сэм Боуэлз бросил на палубу поношенную, но чистую одежду.

— Его светлость ждет. Скорее.

— Фрэнки! — Канюк встал ему навстречу, когда сэр Фрэнсис, пригнувшись, вошел в каюту на корме. — Рад видеть, что тебе не повредило небольшое пребывание внизу. — Прежде чем сэр Фрэнсис смог уклониться, Камбре сжал его в медвежьем объятии. — Хочу извиниться за обращение с вами, но это сделано по настоянию губернатора и его жены. Я бы никогда не стал так грубо обращаться с братом-рыцарем.

Говоря это, Канюк быстро провел руками по телу сэра Фрэнсиса в поисках спрятанного ножа или другого оружия, потом усадил его в самое большое и удобное кресло.

— Стакан вина, любезный друг?

Он сам налил вина в бокал и знаком велел стюарду поставить перед сэром Фрэнсисом тарелку с горячим жарким. Хотя от запаха горячей пищи, которой сэр Фрэнсис не пробовал две недели, рот капитана заполнился слюной, он не притронулся ни к бокалу, ни к ложке рядом с тарелкой.

Камбре заметил это и, хоть вопросительно приподнял одну кустистую бровь, не стал настаивать, а схватил ложку и набил рот горячей едой. Он шумно, со вкусом пожевал, запил большим глотком вина из бокала и обратной стороной ладони вытер рыжие усы.

— Нет, Фрэнки, была бы моя воля, я никогда не стал бы обращаться с тобой так паршиво. У нас с тобой в прошлом были разногласия, но всегда в духе джентльменского и спортивного соперничества, разве не так?

— Вроде бортовых залпов по моему лагерю без предупреждения? — спросил сэр Фрэнсис.

— Не будем тратить времени на взаимные упреки. — Канюк отмахнулся от его слов. — В этом вообще не было бы необходимости, если бы ты согласился поделиться со мной добычей с галеона. Я хочу сказать, что мы с тобой всегда понимаем друг друга. В глубине души мы братья.

— Да, думаю, я вас понимаю, — согласился сэр Фрэнсис.

— Тогда ты должен знать: то, что причиняет страдания тебе, меня огорчает еще больше. Я переживал с тобой каждую минуту твоего заключения.

— Не хотелось бы, чтобы вы страдали, милорд; поэтому почему бы вам не отпустить меня и моих людей?

— Уверяю тебя, таково мое искреннее горячее желание. Однако осуществить мое намерение мешает одно небольшое препятствие. Мне нужно доказательство того, что на мои добрые чувства ты отвечаешь взаимностью. Меня по-прежнему обижает то, что ты не согласился поделиться со мной, дружище. Отдать то, что по нашему уговору принадлежит мне.

— Я уверен, что голландцы отдали вам вашу долю. Я видел, как вы грузили на этот самый корабль большое количество пряностей. Интересно, что скажет о таком договоре с врагами его светлость лорд-адмирал.

— Несколько бочек с пряностями не стоят упоминания, — улыбнулся Камбре. — Но ничто так не обостряет мои братские чувства, как золото и серебро. Послушай, Фрэнки, мы потратили довольно времени на любезности. Мы оба знаем, что золотые слитки с галеона спрятаны где-то близ Слоновьей лагуны. Я уверен, что найду их, если буду искать достаточно долго, но к тому времени ты будешь мертв, и твоя смерть от рук палача на Доброй Надежде будет нелегкой.

Сэр Фрэнсис улыбнулся и покачал головой.

— Я ничего не прятал. Ищите сколько хотите: вы ничего не найдете.

— Подумай, Фрэнки. Знаешь, что сделали голландцы с английскими купцами, захваченными на острове Бали? Распяли, а потом сожгли их руки и ноги в сере. Я хочу спасти тебя от такой участи.

— Если вам больше не о чем поговорить, я бы хотел вернуться к своему экипажу.

Сэр Фрэнсис встал. Теперь он увереннее держался на ногах.

— Сядь! — рявкнул Канюк. — Скажи, где ты спрятал сокровища, и я высажу тебя и твоих людей на берег, не причинив им никакого вреда. Клянусь честью!

Камбре еще целый час то увещевал сэра Фрэнсиса, то бушевал. Наконец он вздохнул.

— Ты выбрал нелегкую долю, Фрэнки. Вот что я для тебя сделаю. Не сделал бы ни для кого, но тебя я люблю, как брата. Если отведешь меня к своему сокровищу, я поделюсь с тобой. Пятьдесят на пятьдесят, точно пополам. Невозможно быть более щедрым и справедливым.

Но и это предложение сэр Фрэнсис встретил спокойной отчужденной улыбкой, и Камбре, не в силах дольше сдерживать ярость, свирепо позвал Сэма Боуэлза.

— Уведи этого высокомерного ублюдка и снова закуй его!

Когда сэр Фрэнсис выходил из каюты, Канюк крикнул ему вслед:

— Я найду, куда ты их спрятал, клянусь! Высажу тебя на плац на Доброй Надежде и сразу вернусь в лагуну и не покину ее, пока не найду.

Еще один моряк сэра Фрэнсиса умер в цепях, прежде чем корабль бросил якорь у берега Столового залива. Остальные были так слабы, что поднимались на верхнюю палубу ползком, как животные. Здесь они жались друг к другу, их одежда задубела от грязи; они озирались, мигали и пытались заслонить глаза от яркого утреннего солнца.

Хэл никогда не был так близко от берега Доброй Надежды. Уплыв из Англии в начале войны, они прошли вдалеке и видели залив с очень большого расстояния. Оттого для Хэла стал полной неожиданностью великолепный приморский пейзаж, где лазурь Атлантики, украшенная белой пеной, омывала такие ослепительно белые пляжи, что от этой белизны болели ослабленные глаза.

Половину африканского неба, казалось, занимает знаменитая гора с плоской вершиной — огромный утес желтого камня, прорезанный глубокими ущельями, которые густо заросли лесом. Вершина горы была такой геометрически ровной, ее пропорции такими правильными и приятными для глаза, что все это казалось творением небесного архитектора.

От этой громадной плоской вершины поднималось мерцающее облако — так молоко переливается через края кастрюли. Серебряные водопады устремлялись вниз по склонам, но на середине полета с волшебной быстротой испарялись, и нижние участки склонов продолжали сверкать под своим природным лесным плащом.

Здания, как сыпь, расползшиеся по берегу, казались ничтожными карликами перед этим великолепием; множество лодок устремились от берега к «Чайке», едва она бросила якорь.

Губернатор Ван де Вельде отказался сходить по трапу, и его спустили с палубы в кресле, а он непрерывно давал указания людям у канатов:

— Осторожней, неуклюжие деревенщины! Только уроните меня, и я прикажу спустить с вас шкуру!

С борта «Чайки» его опустили в шлюпку, где уже ждала жена. Ей помогал спускаться полковник Корнелиус Шредер, и этот спуск прошел гораздо более легко и грациозно.

Их перевезли к берегу, где пятеро сильных рабов подняли губернатора из лодки, плясавшей в береговом прибое. Они вброд дошли до берега и опустили губернатора на песок.

Когда губернатор ступил на африканскую почву, прогремел салют, четырнадцать пушечных выстрелов. Над южным редутом крепости поднялся длинный столб серебристого дыма. Грохот так поразил нового представителя Компании, что губернатор подпрыгнул на целый фут, а его шляпу с роскошным плюмажем едва не унес юго-восточный ветер.

Губернатор Клейнханс, довольный тем, что его преемник наконец прибыл, встречал их на берегу. Командир гарнизона, которому тоже не терпелось передать обязанности полковнику Шредеру и отряхнуть с ног африканскую пыль, ждал у крепостной стены, разглядывая приближающихся важных особ в подзорную трубу.

На берегу ждала роскошная карета, запряженная шестью серыми лошадьми. Губернатор Клейнханс вышел из нее, сжимая шляпу в руке, чтобы не унесло ветром. У кареты выстроился почетный караул. А дальше вдоль берега собралось несколько сотен человек, в основном женщины и дети. Каждый житель поселка, способный ходить, вышел приветствовать нового губернатора и посмотреть, как он пробирается по песку.

Добравшись до твердой почвы, Ван де Вельде собрался с силами и, вновь обретя достоинство, поздоровался с губернатором Клейнхансом. Под приветственные возгласы офицеров Компании, бюргеров и рабов, собравшихся по такому случаю, они пожали друг другу руки. Военный эскорт обнажил оружие, а оркестр заиграл бравурный марш. Музыка завершилась звоном цимбал и барабанной дробью. Губернаторы от полноты чувств обнялись: Клейнханс был счастлив, что может вернуться в Амстердам, а Ван де Вельде радовался спасению от смерти в бурях и из рук пиратов и тому, что под ногами у него снова твердая голландская почва.

Пока Сэм Боуэлз с помощниками освобождал от цепей трупы и швырял их за борт, Хэл вместе с остальными пленными присел на корточки и издали смотрел, как Катинку подсаживают в карету с одной стороны губернатор Клейнханс, с другой — полковник Шредер.

Сердце его разрывалось от любви к ней, и он прошептал Дэниелу и Аболи:

— Разве она не прекраснейшая в мире женщина? Она использует свое влияние, чтобы помочь нам. Теперь вся власть в руках ее мужа, и она убедит его обойтись с нами справедливо.

Двое рослых мужчин только переглянулись. Дэниел улыбнулся, показав гнилые зубы, а Аболи закатил глаза.

Когда Катинка уселась на кожаное сиденье, в карету втиснули ее мужа. Под его тяжестью экипаж покачнулся и осел. Как только новый губернатор водворился рядом с женой, оркестр заиграл веселый марш, солдаты эскорта взяли оружие на плечо и пошли. В перекрещивающихся белых перевязях и зеленых мундирах они представляли красивое зрелище. Процессия устремилась к крепости, а толпа зрителей побежала вперед и выстроилась по сторонам.

— Прощайте, господа. Было большим удовольствием и честью принимать вас на борту.

Канюк в издевательском приветствии прикоснулся к полям шляпы, когда сэр Фрэнсис, звеня цепями, пошел по палубе, ведя за собой вереницу людей из своего экипажа. Они по лестнице спустились в баркас, ждавший у борта. Такое количество людей в цепях оказалось слишком тяжелым грузом. Баркас осел; над водой оставалось лишь несколько дюймов борта, когда он отвалил от «Чайки».

Гребцы, приближаясь к берегу, с трудом вели баркас через прибой, но особенно большая волна подхватила лодку, развернула против ветра и опрокинула на глубине в четыре фута. Гребцов и пассажиров выбросило в белую воду, а перевернувшуюся лодку подхватил прибой.

Кашляя и отплевываясь, пленники сумели вытащить друг друга за цепи. Удивительно, но никто не утонул, однако все лишились сил. Когда охрана из крепости подняла их на ноги и с проклятиями и ударами погнала на берег, с них потоками лилась вода и они были облеплены белым песком.

Карета благополучно скрылась в воротах крепости, и толпа вернулась, чтобы позабавиться видом несчастных. Пленников разглядывали, как скот на рынке; слышались непрерывный смех и непристойные замечания.

— Похожи скорее на цыган и нищих, чем на английских пиратов.

— Поберегу гульдены. Не стану торговаться, когда их будут продавать в рабство.

— Пиратов не продают, их сжигают.

— Выглядят не очень, но можно будет позабавиться. С восстания рабов развлечься было нечем.

— Смотрите, на них пришел поглядеть Стадиг Ян. Уж он-то сумеет преподать этим корсарам урок-другой.

Хэл повернул голову туда, куда показывал говоривший: во главе толпы стоял высокий бюргер в темном костюме и пуританской шляпе. Он смотрел на Хэла светло-желтыми, лишенными выражения глазами.

— Что думаешь об этих красавцах, Стадиг Ян? Сможешь заставить их весело спеть для нас?

Хэл чувствовал, какой ужас и отвращение вызывает этот человек у окружающих. Никто не приближался к нему, а смотрели на него так, что Хэл догадался: это и есть тот палач, о котором их предупреждали.

— Как по-твоему, почему его зовут Неторопливый Джон? — краем рта спросил он у Аболи.

— Будем надеяться, что мы этого никогда не узнаем, — ответил Аболи, когда они проходили мимо высокой, похожей на труп фигуры.

Мальчишки, темнокожие и белые, бежали вдоль цепочки скованных людей и бросали в них камнями и грязью из открытых сточных канав, по которым отходы из крепости стекали в море. Подбодренные этим примером дворняжки хватали пленных за пятки. Взрослые, по такому случаю надевшие праздничные наряды, смеялись над проделками детей. Женщины подносили к носу мешочки с ароматными травами и смотрели на оборванных пленников как зачарованные.

— О, какие ужасные существа!

— Смотри, какие у них грубые, жестокие лица!

— Я слышала, они кормят своих негров человечиной.

Аболи скорчил рожу и закатил глаза. Татуировки на его лице резко выделялись, а ослепительно белые зубы были зловеще оскалены. Женщины завизжали в приятном ужасе, а девочки попрятали лица в юбки матерей.

За передними рядами, в стороне от бюргеров, стояли мужчины и женщины, которые, как решил Хэл, были домашними рабами. Они не принимали участия в издевательствах над пленными. Цвет их кожи различался — от антрацитно-черного африканского до янтарного и золотого у выходцев с Востока. Большинство были одеты в старую одежду хозяев, хотя несколько красивых женщин щеголяли нарядными платьями; это свидетельствовало о том, что они любимые игрушки хозяев.

Они молча смотрели на бредущих мимо моряков, никто не смеялся. За их бесстрастными лицами Хэл ощущал скорее сочувствие: в конце концов, они ведь тоже пленники. Перед тем как войти в ворота крепости, Хэл заметил в задних рядах толпы девушку. Она поднялась на камни, чтобы лучше видеть, и возвышалась над рядами зрителей. Но это была не единственная причина, по которой Хэл обратил на нее внимание.

Он не думал, что женщина может быть так прекрасна. Девушка-цветок, с густыми блестящими черными волосами и темными глазами, которые казались чересчур большими для ее нежного овального лица. На мгновение их взгляды встретились над толпой, и Хэлу показалось, что она передает ему какое-то сообщение, которое он не может понять. Он знал только, что она сочувствует ему, разделяет его страдания. Но вот они вошли в ворота и оказались во дворе крепости, и Хэл потерял девушку из виду.

Но ее образ сопровождал его все последующие дни. Постепенно он вытеснял воспоминания о Катинке, а ночами иногда возвращался, давая силы выдерживать испытания. Он чувствовал, что если за мрачными каменными стенами есть хоть один человек, такой нежный и прекрасный, и этот человек сочувствует ему, жалеет о его тяжелом положении, то бороться стоит.

Во дворе крепости оружейник снял с них кандалы. Группа моряков под командованием Сэма Боуэлза собирала цепи, чтобы отнести их на «Чайку».

— Мне будет не хватать вас, старые друзья, — улыбнулся Сэм. — Нижняя палуба доброй старой «Чайки» будет пуста без ваших улыбающихся лиц и добродушных шуток.

Уводя группу, у ворот он отсалютовал остающимся морякам.

— Надеюсь, о вас будут заботиться не хуже, чем это делал ваш друг Сэм Боуэлз. Но не волнуйтесь. Когда вы будете давать последнее представление здесь на площади, я приду посмотреть.

Когда Сэм ушел, Хэл оглядел двор. Он увидел, что крепость задумана как мощное укрепление. Отец среди прочего заставлял его изучать наземную фортификацию, поэтому он сразу узнал классический рисунок каменных стен и редутов. Когда строительство будет окончено, потребуется целая армия с осадными орудиями, чтобы взять крепость.

Однако строительство завершено менее чем наполовину, и обращенная к суше сторона крепости — или, как ее называли его новые тюремщики, «кастила», то есть замка, — отсутствовала, был только фундамент, на котором встанут массивные стены. Впрочем, было очевидно, что работа ведется ускоренными темпами. Это ускорение почти несомненно объясняется двумя последними англо-голландскими войнами. И Оливер Кромвель, лорд-протектор Англии, Шотландии и Ирландии, правивший в междуцарствие, и король Карл, сын человека, обезглавленного Кромвелем, могут считать себя причиной развернувшегося здесь лихорадочного строительства. Оба они основательно напомнили голландцам об уязвимости их далеких колоний. На незаконченных стенах копошились сотни рабочих, а во дворе, где сейчас стояли пленники, лежали груды бревен и каменные глыбы, вырубленные в нависшей над поселком горе.

Как опасных пленников, их держали отдельно от остальных заключенных. Их провели по двору, затем они по спиральной лестнице спустились под южную стену крепости. Каменные плиты пола, сводчатые потолки и стены блестели от влаги, которая просачивалась сквозь насыщенную водой почву. Даже в солнечный день при осенней температуре промозглый воздух заставлял дрожать.

У подножия первого лестничного пролета сэра Фрэнсиса отделили от остальных и втолкнули в маленькую камеру, едва вмещающую одного человека. Она находилась в ряду десяти или дюжины таких же камер, куда вели прочные деревянные двери, усаженные металлическими болтами; в каждой двери было закрытое и зарешеченное смотровое окошко. Других обитателей камер они не видели.

— Особая квартира для вас, сэр пират, — сказал дюжий голландский тюремщик, захлопывая за сэром Фрэнсисом дверь и запирая ее на ключ — один из многих висевших у него на поясе. — Вы будете жить в Логове Скелета вместе с другими убийцами, грабителями и мятежниками. Я уверен, здесь вы будете как дома.

Остальных пленников отвели ниже, на следующий этаж темницы. Сержант-тюремщик открыл решетчатую дверь в конце туннеля, и их втолкнули в длинное узкое помещение. Когда решетку опустили и закрыли на засов, места едва хватило, чтобы лечь на влажную солому, покрывавшую каменный пол. В углу стояло отхожее ведро, зато у стены все с удовольствием увидели большой чан с водой. По крайней мере отныне им не угрожал корабельный паек воды.

На верху одной из стен виднелись четыре маленьких окна, и, осмотревшись, Хэл сразу обратил на них внимание. Аболи подставил плечи, и Хэл смог дотянуться до одного узкого отверстия. Как и остальные, оно было забрано прочной решеткой, но Хэл голыми руками проверил решетку на прочность. Прутья глубоко уходили в камень, и об этой возможности бегства следовало забыть.

Держась за решетку, он подтянулся и выглянул в окошко. Его глаза оказались на уровне земли, и отсюда ему была видна часть крепостного двора, ворота и большой подъезд, за которым, очевидно, находились контора Компании и кабинет губернатора. Сбоку через брешь в недостроенной стене видны были утесы Столовой горы, а над ними небо. По безоблачной синеве протянулась стая белых чаек.

Хэл спустился и прошел сквозь толпу, переступая через раненых и больных. Дойдя до входной решетки, он увидел за ней часть лестницы, но камеру отца видно не было.

— Отец! — наудачу позвал он, ожидая брани тюремщиков; но никто его не остановил, и он крикнул снова, громче.

— Я слышу тебя, Хэл, — отозвался отец.

— У тебя есть для нас приказы, отец?

— Думаю, на день-два нас оставят в покое, пока не соберут трибунал. Придется подождать. Скажи, чтобы не отчаивались.

Тут послышался незнакомый голос. Человек говорил по-английски, но с акцентом:

— Вы английские пираты, о которых столько говорят?

— Мы оклеветанные честные моряки, — ответил сэр Фрэнсис. — А вы кто?

— Ваш сосед по Логову Скелета, в двух камерах от вас. Как и вы, я буду приговорен к смерти.

— Мы еще не приговорены, — возразил сэр Фрэнсис.

— Это только вопрос времени. От тюремщиков я слышал, что суд будет скоро.

— Как вас зовут? — присоединился к разговору Хэл. Незнакомец его не интересовал, но разговор позволял провести время и отвлекал от мыслей о тяжелом положении. — И в чем ваша вина?

— Меня зовут Альтуда, а вина моя в том, что я хотел быть свободным и освободить других.

— Значит, мы братья, Альтуда, вы, и я, и все мы здесь. Мы все хотим свободы.

Послышался хор хриплых одобрительных возгласов, а когда он стих, Альтуда продолжил:

— Я возглавил восстание рабов Компании. Некоторых захватили. Их Стадиг Ян сжег живьем. Но большинство ушли в горы. За нами много раз посылали солдат, но мы сражались и отгоняли их, и им не удалось захватить нас снова.

Голос его звучал звонко и молодо, гордо и сильно, и Хэл, даже не видя его лица, почувствовал, что его тянет к этому Альтуде.

— Но если ты бежал, отчего ты здесь, в Логове Скелета? — спросил один из английских моряков. Теперь слушали все. История Альтуды тронула даже самых черствых.

— Я вернулся освободить того, кто остался в рабстве, — ответил Альтуда. — Но в колонии меня узнали и предали.

Некоторое время все молчали.

— Женщина? — спросил кто-то. — Ты вернулся за женщиной?

— Да, — ответил Альтуда, — за женщиной.

— В любом раю всегда найдется Ева, чтобы искусить нас и заставить делать глупости, — сказал кто-то, и все рассмеялись.

Кто-то другой спросил:

— Это твоя милая?

— Нет, — ответил Альтуда. — Я вернулся за своей младшей сестрой.

* * *

На банкет, который губернатор Клейнханс давал в честь своего преемника, было приглашено тридцать гостей. За длинным столом сидели все самые важные чиновники из администрации колонии вместе с женами.

Со своего почетного места Петрус Ван де Вельде нетерпеливо поглядывал на стол розового дерева, над которыми висели массивные люстры; в каждой горело по пятьдесят ароматных свечей. В огромном зале было светло как днем; свет отражался в хрустальных бокалах и серебряной посуде.

Несколько месяцев, с самого отплытия из Тринкомали, Ван де Вельде вынужден был питаться помоями и отбросами, которые готовили на галеоне, и скромной простой пищей, какой кормили его английские пираты. Теперь глаза его блестели, рот заполняла слюна, когда он разглядывал развернутое перед ним изобилие. Протянув руку, он поднял высокий бокал и отпил редкого шампанского. Крошечные пузырьки щекотали язык, разжигая и без того уже волчий аппетит.

Ван де Вельде считал свое назначение в высшей степени благоприятным и выгодным, а благодарить за него следовало связи его жены в Совете Семнадцати. На юге Африки он получит доступ к грузам множества кораблей, везущих из Европы и с Востока предметы роскоши. Ему все это будут отдавать за бесценок.

Про себя он проклинал Клейнханса за затянутую приветственную речь, из которой не слышал ни слова. Все его внимание сосредоточилось на многочисленных расставленных перед ним серебряных блюдах.

Здесь были молочные поросята с хрустящей золотистой корочкой, толстый филей в собственном соку, обложенный рядами дымящегося жареного картофеля, груды нежных молодых цыплят, голуби, утки, жирные гуси, пять различных сортов свежей рыбы из Атлантики, приготовленные пятью разными способами и приправленные пряностями с Явы, Канди и из Голландской Индии, высокие пирамиды клешней алых омаров, в изобилии водящихся в южных морях, обширный выбор фруктов и сочных овощей из садов Компании, шербет, сладкий крем, яблоки с сахаром, запеченные в тесте, торты, печенье в вине со взбитыми сливками, конфитюры и всевозможные сласти, какие только могли изобрести на кухне рабы-повара. Все это подпирали прочные ряды голов сыра, привезенного из Голландии, кувшины с сельдью из Северного моря и копченые бока дикого вепря и лосося.

Составляющая редкий контраст с этим сверхизобилием обстановка была выдержана в пастельных бело-голубых тонах. За каждым креслом стоял раб в зеленой ливрее Компании, готовый проворными руками в белых перчатках вновь наполнить стакан или тарелку. Неужели этот человек никогда не замолчит? Дал бы наконец поесть, думал Ван де Вельде, улыбаясь и кивая в ответ на благоглупости Клейнханса.

Наконец, поклонившись новому губернатору и еще ниже — его жене, Клейнханс сел, и все выжидательно посмотрели на Ван де Вельде. Тот обвел взглядом тупые лица и со вздохом поднялся для ответной речи. Двух минут вполне достаточно, сказал он себе, и, выдав все, чего от него ожидали, оживленно закончив:

— В заключение я хочу пожелать губернатору Клейнхансу благополучного возвращения на родину и долгой, счастливой жизни в отставке.

Он проворно сел и потянулся за ложкой. Бюргеры впервые получили возможность видеть нового губернатора за столом, и все собравшиеся погрузились в удивленное и почтительное молчание, глядя, как уровень супа в его тарелке понижается, словно прилив на болотах Зюдерзее. Потом, припомнив, что, едва только почетный гость покончит с первым блюдом, тарелки немедленно уберут и подадут следующую перемену, все лихорадочно ринулись наверстывать. Здесь было много славных едоков, но никто не мог сравниться с губернатором, особенно когда у того была фора.

Как только супница опустела, тарелки мгновенно исчезли и были заменены блюдом с грудой нарезанных молочных поросят. Первые два кушанья поглощались в полной тишине, нарушавшейся только чавканьем и прихлебыванием.

Во время третьего блюда Клейнханс как хозяин собрался с силами и сделал героическую попытку оживить беседу. Он наклонился вперед, чтобы отвлечь внимание Ван де Вельде от тарелки.

— Я полагаю, вы захотите покончить с английскими пиратами до других дел? — спросил он, и Ван де Вельде энергично кивнул: рот его был набит сочным омаром, не позволяя дать ответ словами.

— Вы уже решили, как провести суд и исполнить приговор? — скорбно спросил Клейнханс. Ван де Вельде шумно глотнул, прежде чем ответить:

— Их, конечно, казнят, но не раньше, чем их капитан, знаменитый пират Фрэнсис Кортни, расскажет, где спрятан недостающий груз Компании. Из этих соображений я хотел бы провести трибунал немедленно.

Полковник Шредер вежливо кашлянул, и Ван де Вельде нетерпеливо посмотрел на него.

— Да? Вы хотите что-то сказать? Так говорите.

— Сегодня я имел возможность проследить за работами на фортификационных сооружениях в замке, минхеер. Один Господь знает, когда грянет следующая война с англичанами, но, возможно, очень скоро. Англичане воры по природе и пираты по призванию. По этой причине, сударь, Совет Семнадцати в Амстердаме считает завершение строительства крепости первоочередной задачей. Что чрезвычайно точно обозначено в моих приказах и письме о назначении меня военным комендантом замка.

При упоминании священных Семнадцати все за столом приняли самое серьезное и внимательное выражение, словно было произнесено имя божества. Шредер немного помолчал, чтобы смысл его слов дошел до каждого, потом сказал:

— Работа намного отстает от сроков, указанных их превосходительствами.

Заговорил майор Лотен, нынешний командир гарнизона:

— Действительно, работа немного отстает, но на то есть веские причины.

Он отвечал за строительство. Губернатор Ван де Вельде перевел взгляд на него и положил в рот еще порцию омара. Соус великолепен; он вздохнул от удовольствия, представляя себе целых пять лет такой еды. До отъезда бывшего губернатора обязательно нужно купить у Клейнханса его повара.

Он сделал серьезное лицо, слушая оправдания майора Лотена.

— Не хватает рабочих рук. Прискорбное восстание рабов лишило нас большинства работников, — жалобно сказал он, и Ван де Вельде нахмурился.

— Именно об этом я и говорю, — спокойно продолжил Шредер. — Если у нас не хватает людей, чтобы выполнить распоряжение Семнадцати, разумно ли казнить двадцать четыре сильных здоровых английских пирата? Не лучше ли заставить их работать?

Все выжидательно посмотрели на Ван де Вельде, желая понять, как вести себя. Новый губернатор вздохнул, пальцем извлек застрявший в зубах кусок омара и только тогда заговорил.

— Кортни пощадить нельзя, — сказал он наконец. — Даже ради строительства. По мнению лорда Камбре, которое я уважаю, — он не вставая поклонился Канюку, — англичанин знает, где спрятан груз, к тому же мы с женой, — он кивком указал на Катинку, сидевшую между Клейнхансом и Шредером, — претерпели от него много унижений.

— Полностью согласен, — сказал Шредер. — Его необходимо заставить сказать, где недостающие слитки. Но остальные? Их казнь — пустая трата живой силы, когда они нужны на строительстве стен, вам не кажется, сэр? В конце концов, это ведь тупой скот, они не сознают всей тяжести своих преступлений, но их крепкие спины позволят им расплатиться за грехи.

Ван де Вельде уклончиво хмыкнул.

— Я хотел бы выслушать мнение на этот счет губернатора Клейнханса, — сказал он, опять набивая рот, наклонив голову и глядя маленькими глазками на предшественника. Он благоразумно переложил принятие решения на него. Потом, в случае дурных последствий, всегда можно будет переложить на него и вину.

— Конечно, — губернатор Клейнханс неопределенно махнул рукой, — хорошие рабы сегодня идут по тысяче гульденов за голову. Их превосходительства высоко оценят такую значительную прибавку к казне Компании. Семнадцать настаивают на том, что колония должна сама содержать себя и не тянуть деньги из казначейства Компании.

Все присутствующие серьезно задумались. В наступившей тишине Катинка звонким певучим голосом сказала:

— Мне в хозяйстве понадобятся рабы. Я была бы рада купить их, даже по такой дорогой цене.

— Международные соглашения и протоколы запрещают продавать в рабство христиан, — напомнил Шредер, видя, что его перспектива получить строителей отдаляется. — Даже англичан.

— Не все захваченные пираты христиане, — не уступал Клейнханс. — Я видел среди них чернокожих. На рабов-негров в колонии большой спрос. Они хорошие работники и мастера. Чрезвычайно разумно будет продать их за гульдены, чтобы доставить удовольствие Семнадцати. А английских пиратов приговорить к пожизненным каторжным работам. Тем самым мы ускорим строительство и опять-таки потрафим Семнадцати.

Ван де Вельде снова хмыкнул и поскреб тарелку, давая понять, что готов отведать филей. Пока перед ним ставили тарелку с грудой еды, он обдумывал услышанные предложения. Было еще одно обстоятельство, которое следовало принять во внимание, но о котором никто не подозревал: губернатор возненавидел Шредера. Он не хотел облегчать его участь и, по правде говоря, был бы рад, если бы полковник не справился с возложенными на него обязанностями и он смог бы с позором отправить его домой — конечно, коль скоро это не повредит ему самому.

Губернатор жестко посмотрел на Шредера, думая о том, чтобы отказать ему. Он отлично понимал, что у того на уме, и перенес внимание с полковника на жену. Сегодня Катинка выглядела великолепно. Плавание окончилось и она поселилась во временной квартире в замке всего несколько дней назад, однако полностью оправилась от долгого путешествия и плена у сэра Фрэнсиса Кортни. Конечно, она молода и вынослива, ей всего двадцать четыре, но не только этим объясняются ее веселость и живость нынче вечером. Стоит этому наглому Шредеру начать говорить — а говорит он слишком часто, — и Катинка устремляет на него внимательный взгляд своих огромных фиалковых глаз. А когда обращается непосредственно к нему (тоже слишком часто), кладет тонкую белую руку ему на рукав, а один раз, к ужасу Ван де Вельде, вложила пальцы в костлявую ладонь Шредера и держала их там, чтобы все могли увидеть и про себя усмехнуться.

Это наглое ухаживание не только у него под носом, но на глазах всей колонии едва — впрочем, не совсем — не испортило ему аппетит. Достаточно скверно, что этот бравый полковник вскоре наедине будет рыться в ее нижних юбках. Но делить это знание с подчиненными вовсе нестерпимо. Как требовать уважения и льстивого повиновения, если жена публично наставляет ему рога? «Отправляя полковника Шредера в Амстердам за выкупом, я надеялся никогда больше не увидеть его, — мрачно думал губернатор. — Кажется, в будущем придется принять более решительные меры».

Продолжая пробиваться через все шестнадцать перемен, он обдумывал возможные альтернативы.

Ван де Вельде поглотил столько превосходной еды, что короткую прогулку от обеденного зала до комнаты совещаний мог совершить, лишь тяжело отдуваясь и время от времени останавливаясь — как будто восхищаясь картинами и другими произведениями искусства, украшавшими стены, но на самом деле чтобы восстановить силы.

В комнате он со вздохом облегчения опустился на подушки кресла с высокой спинкой и принял стакан коньяка и трубку.

— Я созову суд над этими пиратами на следующей неделе, то есть сразу после того как формально приму у минхеера Клейханса обязанности губернатора, — объявил он. — Незачем тратить время на этих подонков. Я назначаю полковника Шредера прокурором и предлагаю ему выступить в качестве обвинителя. На себя я приму обязанности судьи. — Он через стол взглянул на хозяина. — Попросите своих офицеров сделать все необходимые приготовления, минхеер Клейнханс.

— Конечно, минхеер Ван де Вельде. Вы думали о назначении защитника этим проклятым пиратам?

По выражению Ван де Вельде было ясно, что он об этом не подумал, но он махнул пухлой рукой и небрежно сказал:

— Позаботьтесь и об этом. Я уверен, что среди ваших чиновников найдется такой, который достаточно знает законы, чтобы выполнить эти обязанности. В конце концов, что здесь защищать? — Он гулко рассмеялся.

— Мне пришло в голову одно имя, — кивнул Клейнханс. — Назначу его и дам ему возможность повидаться с пленными и получить их разъяснения.

— Добрый Боже! — Ван де Вельде был шокирован. — Это еще зачем? Я не хочу, чтобы этот английский бандит Кортни забивал кому-то голову своими идеями. Я сам изложу факты. Ему нужно будет только повторить их на суде.

— Понимаю, — согласился Клейнханс. — Все будет представлено вам до того, как я на следующей неделе передам дела. — Он посмотрел на Катинку. — Сударыня, вы, конечно, хотите как можно скорее переселиться из временной квартиры сюда, в замок, в гораздо более удобную и просторную резиденцию губернатора. Я подумал, что можно показать вам ваш новый дом после церковной службы в воскресенье. Буду рад лично провести вас по всем помещениям.

— Вы очень добры, сэр. — Катинка улыбнулась ему, радуясь возможности снова оказаться в центре внимания.

Мгновение Клейханс наслаждался ее теплым одобрением, затем почтительно сказал:

— Как вы понимаете, за время моей службы в колонии у меня появилась многочисленная прислуга. Кстати, повара, готовившие скромный легкий ужин, который вы сегодня попробовали, из числа моих рабов. — Он взглянул на Ван де Вельде. — Надеюсь, их усилия встретили ваше одобрение. — Когда губернатор довольно кивнул, Клейнханс снова обратился к Катинке: — Как вы знаете, я скоро возвращаюсь на родину и буду жить на пенсии в своем маленьком поместье. Двадцать рабов — чересчур много для моего будущего хозяйства. Вы, мефрау, выразили интерес к покупке хороших рабов. Я хотел бы воспользоваться вашим визитом и показать тех, кого намерен продать. Все это отборные рабы, и я думаю, что будет удобнее и дешевле заключить частную сделку, а не выставлять их на аукцион. При покупке рабов бывает, что те, что на аукционе выглядят сильными и здоровыми, обладают большими скрытыми изъянами. Всегда приятно знать, что у продавца есть достаточно обычных оснований для продажи, не правда ли?

* * *

Хэл установил постоянное наблюдение за окном камеры. Один человек всегда стоял у другого на плечах, держась за прутья решетки, и наблюдал за двором замка. Наблюдатель докладывал Хэлу обо всем увиденном, а тот в свою очередь передавал это отцу.

За первые несколько дней они сумели определить режим гарнизона, отметить время обычного прихода и ухода чиновников Компании и вольных бюргеров, которые регулярно навещали замок.

Описание каждого из этих людей Хэл передавал невидимому предводителю восстания рабов, сидящему в камере Логова Скелета. Альтуда хорошо знал всех обитателей колонии и делился накопленными знаниями, так что за несколько дней Хэл хорошо усвоил не только внешность, но и характер и привычки каждого.

Он вел календарь, обозначая каждый день царапиной на стене из песчаника в углу камеры и записывая рядом самые важные события дня. Он не знал, какую пользу можно извлечь из этих записей, но по крайней мере это давало людям темы для разговоров и поддерживало иллюзию, что у него есть план освобождения или бегства.

— Карета губернатора у лестницы! — предупредил наблюдатель, и Хэл вскочил со своего места у дальней стены, где он сидел между Аболи и Дэниелом.

— Спускайся! — приказал он. — Поднимите меня.

У подножия лестницы, которая вела в помещения Компании и кабинет губернатора, он увидел сквозь решетку большую карету. Кучера зовут Фредрикус, это пожилой раб с Ямайки, принадлежащий Клейнхансу. По словам Альтуды, он не друг. Тридцать лет он верный пес Клейнханса, и доверять ему нельзя. Альтуда подозревал, что именно он выдал его и донес о его появлении с гор майору Лотену.

— Мы, вероятно, избавимся от него, когда Клейнханс покинет колонию. Он обязательно возьмет Фредрикуса с собой в Голландию, — говорил Хэлу Альтуда.

Отряд солдат прошел по двору от арсенала и построился у лестницы.

— Выходит Клейнханс, — сказал Хэл, узнав эти приготовления, и в это время большая двойная дверь раскрылась и на солнечный свет вышла небольшая группа людей и начала спускаться по лестнице.

Высокая сутулая фигура Клейнханса и его кислое лицо разительно отличались от красоты молодой женщины, шедшей с ним под руку. Сердце Хэла дрогнуло: он узнал Катинку, но чувство его уже не было таким сильным, как раньше. Его глаза сузились: он увидел Нептунову шпагу; это полковник Шредер провожал Катинку вниз по ступенькам. Каждый раз, как Хэл видел Шредера, гнев вспыхивал в нем с новой силой.

Фредрикус неловко слез с козел, опустил ступеньки кареты, открыл дверцу и посторонился, а двое джентльменов помогли Катинке войти и удобно устроиться.

— Что там? — спросил отец, и, виновато вздрогнув, Хэл понял, что не сказал ни слова с тех пор, как увидел любимую. Но она уже скрылась из глаз. Карета выкатилась из ворот крепости, часовые отдали честь, и Фредрикус рысью погнал коней через плац.

Был ясный солнечный день, и постоянный летний юго-восточный ветер стих. Катинка сидела рядом с губернатором Клейнхансом лицом по ходу кареты. Корнелиус Шредер сидел напротив. Супруга она оставила в замке за составлением отчета для Семнадцати и чувствовала азарт. Она взбила юбки, и шуршащий кринолин закрыл мягкие кожаные сапоги Шредера.

Продолжая оживленно болтать с Клейнхансом, Катинка протянула ногу в туфельке и под прикрытием кринолина нащупала пальцы ноги Шредера. Кокетливо пожала и почувствовала, как он вздрогнул. Пожала снова и почувствовала его ответ. Тогда она отвернулась от Клейнханса и обратилась непосредственно к Шредеру:

— Вы согласны, полковник, что дубовая аллея, ведущая к резиденции, будет выглядеть великолепно? Я представляю себе толстые узловатые стволы вдоль дороги. Как это будет прекрасно!

— Действительно, мефрау, — хриплым голосом многозначительно ответил Шредер. — Полностью согласен с вами. Вы так ярко нарисовали эту картину, что можно увидеть, как стволы вырастают — прямо у вас на глазах.

Она взглянула на его промежность и с удивлением увидела, какое действие произвели на полковника ее слова. «Из-за меня он превращает в палатку свои брюки!»

Резиденция губернатора располагалась почти в миле от грозной громады замка, у начала горы, за садами и огородами Компании. Красивое здание с темной крышей и белыми стенами окружала широкая тенистая веранда. Оно было построено в форме креста, и фронтоны каждого из четырех крыльев дома украшали фрески, изображающие времена года. Сады были прекрасны, длинная череда садовников Компании с любовью и вниманием заботилась о них.

Катинка уже издалека восхитилась своим новым домом. Она боялась, что придется жить в какой-нибудь уродливой буколической хижине, но действительность превзошла все ее ожидания. На широкой передней террасе выстроилась вся прислуга.

Карета, сделав полукруг, остановилась, и сопровождающие поспешили спустить Катинку на землю. По сигналу ожидающие слуги-мужчины сняли шляпы и поклонились так низко, что подметали полями землю перед нею, а женщины низко присели. Катинка ответила на приветствия холодным кивком, и Клейнханс по очереди представил ей челядь. Большинство слуг были темнокожими или желтолицыми и не произвели на Катинку никакого впечатления; проходя мимо, она бросала беглый взгляд, стараясь побыстрее покончить с этим скучным ритуалом.

Но один или два человека вызвали ее слабый интерес.

— Это наш главный садовник. — Клейнханс щелчком пальцев подозвал мужчину, который стоял, обнажив голову и прижимая к груди пуританскую широкополую шляпу с серебряной пряжкой. — В нашей колонии он важная птица, — говорил Клейнханс. — Он не только обеспечивает этот прекрасный вид, — он показал на широкие зеленые газоны и великолепные клумбы, — и снабжает каждый корабль Компании, заходящий в Столовый залив, свежими фруктами и овощами. Он еще наш палач.

Катинка готова была пройти мимо, но, услышав последние слова и ощутив легкую дрожь возбуждения, повернулась и принялась разглядывать это создание. Садовник возвышался над ней, а она смотрела в его необычные светлые глаза и воображала, какие ужасные картины они видели. Потом взглянула на его руки. Руки крестьянина, широкие, сильные и мозолистые, тыльная сторона покрыта жесткой щетиной. Она представила себе, как эти руки держат лопату или раскаленное железо для клеймения, вилы или шнур с узлами для удушения.

— Это ты — Стадиг Ян?

Она несколько раз слышала, как это имя произносили с ужасом и отвращением, точно говорят о смертельно опасной змее.

— Ja, мефрау. — Он кивнул. — Так меня прозвали.

— Необычное имя. Почему?

Немигающий взгляд желтых глаз почему-то тревожил ее: садовник словно смотрел на что-то далеко за нею.

— Потому что я говорю неторопливо. Потому что я никогда не спешу. Потому что я все делаю старательно. Потому что под этими руками растения растут медленно и приносят много плодов.

Он вытянул руку, чтобы она на нее посмотрела. Голос его был звучен и мелодичен. Катинка с трудом сглотнула и почувствовала странное, извращенное возбуждение.

— У нас скоро будет возможность познакомиться с твоей работой поближе, Стадиг Ян. — Он улыбнулась, чуть задыхаясь. — В подземелье замка много негодяев ждут твоего внимания.

Она неожиданно представила себе, как эти широкие сильные руки берутся за стройное тело Хэла Кортни, тело, которое она так хорошо знает, и постепенно ломают его, калечат. При этой мысли мышцы на ее бедрах и внизу живота напряглись. Вот замечательно было бы посмотреть, как эту великолепную игрушку, которая ей уже прискучила, ломают на части. Но медленно, очень медленно.

— Мы должны еще поговорить, Стадиг Ян, — хрипло сказала она. — Я уверена, тебе есть что рассказать мне — о капусте и о других вещах.

Он снова поклонился, надел шляпу на бритую голову и отступил к другим слугам. Катинка пошла дальше.

— Моя экономка, — сказал Клейнханс, но Катинка так задумалась, что как будто не слышала. Потом бросила ленивый взгляд на женщину, которую представлял Клейнханс, и неожиданно глаза ее округлились. Женщина ее заинтересовала.

— Ее зовут Сакина.

В голосе Клейнханса прозвучало что-то такое, чего Катинка сразу не могла понять.

— Она слишком молода для такого важного назначения, — сказала Катинка, желая выиграть время и позволить чутью повести ее верным путем. Совсем иначе, но она находила эту женщину не менее будоражащей, чем палач. Небольшого роста, миниатюрная и изящная, она казалась творением художника, а не существом из плоти и крови.

— Для ее расы характерно казаться моложе своих лет, — ответил Клейнханс. — У них обычно очень маленькие тела. Посмотрите — тонкая талия, руки и ноги, как у куклы.

Он резко замолчал, сообразив, что допускает промах, обсуждая тело другой женщины.

Катинке стало забавно, но выражение ее лица не изменилось. Старый козел жаждет ее, подумала она, разглядывая черты женщины, к которым Клейнханс привлек ее внимание. Кофточка у девушки — с высоким воротом, но из легкой, прозрачной как паутина материи. Как и все остальное, груди у нее маленькие, но совершенные. Катинка видела сквозь шелк форму и цвет ее сосков, похожих на оплетенные паутиной рубины. Платье, хотя и простое, классического восточного покроя, должно стоить не менее пятидесяти гульденов. Сандалии вышиты золотом. Слишком богатое одеяние для рабыни. На горле украшение из резного нефрита, достойное любовницы мандарина. Девчонка, несомненно, игрушка Клейнханса, подумала Катинка.

Впервые плотское удовлетворение Катинка испытала в тринадцать лет, на пороге созревания. В запертой детской нянька познакомила ее с запретными наслаждениями. И теперь изредка, когда ей того хотелось или выпадала возможность, она совершала путешествия на зачарованный остров Лесбос. И часто находила там такие удовольствия, какие не в силах был доставить ей ни один мужчина. Теперь, глядя на это детское тело и темные глаза, Катинка почувствовала, как дрожь желания пробежала по ее животу и паху.

Взгляд Сакины пылал, как лава вулканов ее родного острова Бали. Это были глаза не рабыни, а гордой непокорной женщины. Катинка чувствовала в них вызов. Покорить ее, обладать ею, а потом сломать. Сердце забилось чаще, дыхание вырывалось толчками.

— Иди за мной, Сакина, — приказала она. — Покажешь мне дом.

— Госпожа.

Сакина сложила руки и коснулась губ кончиками пальцев, кланяясь, но глаза ее смотрели в глаза Катинки с прежним непокорным, жестким выражением. «Или с ненавистью?» — подумала Катинка. Эта мысль усилила ее возбуждение.

«Сакина ее заинтересовала, — подумал Клейнханс. — Я так и думал. Она купит ее у меня. И я наконец избавлюсь от этой ведьмы».

Он понимал, какая игра страстей и чувств развернулась между женщинами. И хотя бывший губернатор не льстил себе мыслью, что способен понять ум восточной девушки, она больше пяти лет была его рабыней, и он умел распознавать ее настроения. Мысль о разлуке с ней наполняла его отчаянием, но он знал, что ради собственного покоя и здравого рассудка должен с нею расстаться. Она губила его. Он уже не мог вспомнить, что такое душевный покой, каково это — не терзаться чувствами, страстями и неосуществленными желаниями, не знать чар этой ведьмы. Из-за нее он потерял здоровье. Его живот разъедает острая боль несварения, и он не может вспомнить, когда в последний раз за эти пять лет спокойно спал всю ночь.

По крайней мере от ее брата, который причинял ему почти столько же неприятностей, он избавился. Теперь и она должна уйти. Он не может дольше сносить эту напасть.

Сакина вышла из строя рабов и покорно пошла за этими тремя: своим отвратительным хозяином, грубым гигантом-солдатом и прекрасной и жестокой женщиной, которая, чувствовала Сакина, уже держит ее судьбу в своих тонких белых руках.

«Я буду бороться, — поклялась Сакина. — Похотливый старик не смог овладеть мной, хотя все пять лет ни о чем другом не думал. Не будет мною владеть и эта золотая тигрица. Клянусь священной памятью отца».

Вместе они прошли по высоким, просторным комнатам резиденции. Сквозь зеленые ставни пробивался мягкий солнечный свет, бросая четкие, как у зебры, полоски тени на пол. В этой солнечной колонии Катинка хорошо себя чувствовала. Ее охватывало безрассудство, стремление к приключениям, к неведомым удовольствиям.

В каждой комнате она ощущала легкое, тонкое женское влияние. Дело было не только в аромате цветов и курений, нет — атмосферу в целом не мог создать этот печальный больной старик, шедший рядом с ней. Катинке не нужно было оглядываться, чтобы почувствовать присутствие девушки, создавшей эту атмосферу: легко шелестело ее шелковое платье, шуршали золотые сандалии на крошечных ногах, чувствовался запах жасмина от ее волос и сладкий мускусный аромат кожи.

Не в пример четко по плиткам стучали сапоги полковника, скрипела кожа, позвякивала шпага на боку. Запах его был сильнее аромата девушки. Острый мужской запах, запах пота и кожи, запах животного — лошади, которую гонишь вперед, сжимая ногами. В этой эмоциональной теплице, где оказалась Катинка, обострились и ее собственные чувства.

Наконец губернатор Клейнханс провел их по всему дому и по газонам, где в тени дубов стоял небольшой бельведер. Здесь под открытым небом был накрыт стол, и Сакина принялась взглядом или легкими изящными жестами руководить слугами.

Катинка заметила, что каждое блюдо вначале подавали Сакине. Та брала кусочек или делала глоток, изящно, как бабочка над распустившейся орхидеей. Она молчала, но трое сидящих за столом постоянно ощущали ее присутствие.

Корнелиус Шредер сидел так близко к Катинке, что, наклоняясь сказать ей что-нибудь, касался ногой ее ноги. Они смотрели вниз, на залив, где недалеко от «Морейской чайки» стоял на якоре «Стандвастигейд». Галеон пришел ночью, груженный полученными назад пряностями и древесиной. На нем уплывет Клейнханс, когда корабль отправится на север, в следующую часть своего плавания, поэтому губернатор спешил закончить свои дела на мысе. Катинка ласково улыбнулась старику поверх бокала с вином, понимая, что при торговле с ним у нее все преимущества.

— Я хочу продать пятнадцать рабов, — говорил он, — и подготовил их список с указанием особенностей нрава, умений и подготовки, а также возраста и состояния здоровья. Пять женщин беременны, так что покупатель может быть уверен в увеличении своего вклада.

Катинка взглянула на листок, который он протянул ей, и положила его на стол.

— Расскажите мне о Сакине, — сказала она. — Я ошибаюсь, или в ней есть северная кровь? Ее отец голландец?

Хотя Сакина стояла рядом, Катинка говорила о девушке, словно о неодушевленном предмете, лишенном слуха и чувств, что-то вроде украшения или красивой картины.

— Вы наблюдательны, мефрау. — Клейнханс наклонил голову. — Но нет, ее отец не голландец. Ее отец был английским купцом, а мать родом с Бали, но женщина высокого положения. Когда я ее увидел, она была средних лет. Однако в молодости была красавицей. И хотя была наложницей англичанина, он обращался с ней как с женой.

Все трое откровенно разглядывали Сакину.

— Да, в ней видна европейская кровь. Это заметно в оттенке ее кожи, в наклоне и форме глаз, — сказала Катинка.

Сакина не смотрела на говорящих, и выражение ее лица не изменилось. Она спокойно продолжала заниматься своими обязанностями.

— Что вы думаете о ее внешности, полковник? — Катинка повернулась к Шредеру и прижала его ногу. — Мне всегда интересно, что мужчина находит привлекательным. Она не кажется вам прелестным маленьким созданием?

Шредер слегка покраснел и повернулся так, чтобы не смотреть прямо на Сакину.

— Мефрау, мне никогда не нравились туземные девушки, даже полукровки.

Лицо Сакины оставалось бесстрастным, хотя, стоя всего в шести футах, она отлично слышала это пренебрежительное замечание.

— В моем вкусе наши красивые голландки. Не стал бы менять чистое золото на отбросы.

— О, полковник, вы очень галантны. Завидую голландским девушкам, которые привлекают ваше внимание.

Она рассмеялась, а он бросил на нее взгляд, более красноречивый, чем слова, которые рвались с его губ, но остались невысказанными.

Катинка снова повернулась к Клейнхансу.

— Ее отец был англичанином. Говорит ли она на этом языке? Это было бы очень полезно, верно?

— Действительно, она хорошо говорит по-английски, но это еще не все. Она умеет считать гульдены и ведет хозяйство очень рачительно и успешно. Остальные рабы уважают ее и слушаются. Она хорошо знает восточные лекарства и средства от всех болезней…

— Настоящее совершенство! — прервала это перечисление Катинка. — Но каков ее нрав? Послушна ли она?

— Она такая, какой вы ее видите, — уклончиво, но с показной откровенностью ответил Клейнханс. — Уверяю вас, мефрау, я владею ею пять лет, и она всегда была образцом послушания.

Лицо Сакины казалось высеченным из нефрита, красивым и отчужденным, но в ее душе все вскипело, когда она услышала эту ложь. Пять лет она сопротивлялась ему, и лишь несколько раз, избив ее до бесчувствия, он смог овладеть ее телом. Но Сакина знала, что он не считает это победой, и утешалась этим. Дважды она приходила в себя, когда он еще пыхтел и напрягался на ней, как животное, проникая в ее сухую неподатливую плоть. Она не считала это поражением, не говорила себе, что он овладел ею, — ведь стоило ей прийти в себя, и она снова начинала отчаянно, решительно сопротивляться, как раньше.

— Ты не женщина, — кричал он в отчаянии, когда она начинала биться и пинаться, выбираясь из-под него, — ты дьявол!

И в крови от укусов и царапин уходил, оставляя ее побитой, но торжествующей. В конце концов он отказался от попыток брать ее силой и попытался уговорить и подкупить.

Однажды, плача, как старуха, он даже предложил ей свободу и замужество. Документ о ее освобождении будет подписан в тот день, когда она выйдет за него замуж.

Сакина только зашипела на него, как кошка.

Дважды она пыталась убить его. Сперва кинжалом, потом — ядом. Клейнханс заставлял ее пробовать все блюда, какие она ему подавала, но ее поддерживала мысль, что однажды у нее получится и она насладится его смертными муками.

— Она и впрямь сущий ангел, — согласилась Катинка, инстинктивно чувствуя, что такое описание лишь усилит гнев описываемой. — Подойди сюда, Сакина, — приказала она, и девушка, гибкая, как тростник на ветру, подошла к ней.

— Наклонись! — сказала Катинка, и Сакина склонилась перед ней, скромно опустив глаза. — Смотри на меня!

Та подняла голову.

Катинка рассмотрела ее лицо и обратилась к Клейнхансу, не глядя на него:

— Вы говорите, она здорова?

— Молода и здорова, ни дня в жизни не болела.

— Она беременна? — спросила Катинка и легко провела рукой по животу девушки. Живот был плоский и твердый.

— Нет, нет! — воскликнул Клейнханс. — Она девственница.

— Никогда нет гарантии такого состояния. Дьявол берет даже самые мощные крепости, — улыбнулась Катинка. — Но поверю вам на слово. Хочу посмотреть ее зубы. Открой рот.

Мгновение казалось, что Сакина откажется, но вот ее губы разошлись, и на солнце сверкнули маленькие зубы, словно выточенные из слоновой кости.

Катинка положила кончик пальца на нижнюю губу девушки. Губа была мягкая, как лепесток розы, и Катинка задержала палец, продлевая свое удовольствие и унижение Сакины. Потом медленно и сладострастно вложила палец в рот девушке. Этот жест был невероятно сексуален — пародия на вторжение мужчины в женское тело. У Клейнханса так сильно задрожала рука, что сладкое вино пролилось на стол. Полковник Шредер нахмурился и неловко заерзал, скрестив ноги.

Во рту у Сакины было мягко и влажно. Две женщины смотрели друг на друга. Затем Катинка начала медленно двигать пальцем туда-сюда, спрашивая при этом Клейнханса:

— А что случилось с ее отцом-англичанином? Если он любил свою наложницу, как вы говорите, почему он позволил продать своих детей в рабство?

— Он был одним из тех английских бандитов, которых казнили, когда я был губернатором Батавии. Я уверен, что вам известен этот случай, мефрау.

— Да, я хорошо его помню. Палачи Компании пытали обвиняемых в соответствии с их преступлениями, — ответила Катинка, по-прежнему глядя в глаза Сакине. Глубина страдания, которое она увидела в этих глазах, заинтересовала и позабавила ее. — Но я не знала, что вы в то время были губернатором. Значит, отца девушки казнили по вашему приказу? — спросила Катинка, и губы Сакины дрогнули и сомкнулись вокруг длинного белого пальца. — Я слышала, их распяли, — хрипло продолжала Катинка. Глаза Сакины наполнились слезами, хотя лицо оставалось спокойным. — Говорят, к ногам им прикладывали горящую серу. — Катинка почувствовала, как язык девушки скользнул по ее пальцу: Сакина горестно глотнула. — А потом сожгли руки.

Острые зубы Сакины сомкнулись на пальце, не настолько, чтобы причинить боль и тем более прокусить белую кожу, но в глазах девушки, заполненных ненавистью, была угроза.

— Я сожалею об этой необходимости. Этот человек был чрезвычайно упрям. Должно быть, такова национальная черта англичан. Чтобы ужесточить наказание, я приказал наложнице англичанина — ее звали Ашрет — и двоим его детям быть свидетелями казни. Конечно, тогда я ничего не знал о Сакине и ее брате. Но это была не моя жестокость, а политика Компании. Эти люди не отзывчивы на доброту, они считают ее слабостью.

Клейнханс вздохнул, сожалея о подобном упрямстве и несговорчивости.

По щекам Сакины медленно текли слезы, а Клейнханс продолжил:

— Когда преступники наконец признали свою вину, их сожгли. В хворост, сложенный у их ног, бросили горящие фитили, и для всех нас это было милосердным избавлением.

С легким трепетом Катинка извлекла палец из дрожащих губ девушки. С нежностью удовлетворенного любовника она погладила ее безупречную щеку; палец, влажный от слюны Сакины, оставлял на янтарной коже девушки темные следы.

— А что стало с той женщиной, наложницей? Ее вместе с детьми продали в рабство? — спросила Катинка, не отрывая взгляда от полных страдания глаз.

— Нет, — ответил Клейнханс. — Это самое необычное в этой истории. Ашрет бросилась в огонь и погибла в том же костре, что и ее английский любовник. Разве можно понять туземцев?

Наступило долгое молчание, и — словно облако закрыло солнце — день неожиданно показался хмурым и холодным.

— Я беру ее, — сказала Катинка так негромко, что Клейнханс поднес руку к уху.

— Прошу прощения, мефрау, но я не расслышал.

— Я беру ее, — повторила Катинка. — Эту девушку, Сакину. Я куплю ее у вас.

— Но мы еще не договорились о цене.

Клейнханс удивился: он не ожидал, что все пройдет так легко.

— Я уверена, что вы назначите разумную цену, если хотите продать мне и остальных ваших рабов.

— Вы очень сострадательны. — Клейнханс восхищенно покачал головой. — Вижу, история Сакины тронула вас, и вы хотите о ней позаботиться. Благодарю. Я знаю: вы будете хорошо с нею обращаться.

Хэл держался за решетку окна и передавал все, что видит, Аболи, державшему его на плечах.

— Они вернулись в карете губернатора. Втроем: Клейханс, Шредер и жена губернатора Ван де Вельде. Поднимаются по лестнице. — Он прервал свой рассказ и воскликнул: — Подождите! В карете еще один человек. Женщина. Я ее не знаю.

Дэниел, стоя у решетчатой двери, передавал его слова в одиночные камеры наверху.

— Опиши незнакомую женщину! — крикнул сэр Фрэнсис.

В этот миг женщина что-то сказала конюху Фридрикусу, и Хэл неожиданно узнал в ней рабыню, которую видел в толпе, когда их вели по площади.

— Она маленькая и молодая, почти ребенок, с Бали или, может быть, с Молуккских островов, судя по внешности. — Он помолчал. — Вероятно, смешанной крови и почти несомненно служанка или рабыня. Клейнханс и Шредер идут перед ней.

Дэниел передал его слова, и неожиданно сверху послышался голос Альтуды:

— Красивая? Длинные черные волосы собраны на голове, и в них цветы? Есть ли у нее на горле украшение из зеленого нефрита?

— Все точно так! — крикнул в ответ Хэл. — Только она не просто красива, она так прекрасна, что невозможно описать. Ты ее знаешь? Кто она?

— Ее зовут Сакина. Это та женщина, за которой я пришел с гор. Моя младшая сестра.

Хэл видел, как Сакина поднимается по лестнице, двигаясь с легкостью и изяществом листа на осеннем ветру. Когда он смотрел на девушку, мысли о Катинке отступали. А когда она исчезла за дверью, свет, пробивавшийся в темницу, словно померк, а стены показались еще более холодными и сырыми.

Вначале всех удивляло обращение с пленниками в темнице замка. Им разрешали каждое утро вытаскивать ведро с испражнениями, и они тянули жребий, чтобы получить такую возможность. В конце первой недели один из рабов Компании, работавших на полях, привез на запряженном быками возу свежей соломы, и им разрешили выбросить кишевшую паразитами старую солому, устилавшую пол. По медной трубе в чан постоянно поступала свежая вода из ручья, стекавшего по склону горы, поэтому больше никто не страдал от жажды. Каждый вечер из кухни приносили буханку грубого черного хлеба размером с тележное колесо и большой железный котел. Котел был полон очистками и обрезками овощей, сваренных с мясом тюленей, которых ловили на острове Роббен. Это блюдо было вкуснее и питательнее, чем их обычная пища на борту корабля.

Услышав, как они говорят об этом, Альтуда рассмеялся.

— Они и быков своих хорошо кормят. Безмозглый скот лучше работает, когда сыт.

— Ну, мы здесь не перетрудились, — сказал Дэниел и довольно похлопал себя по животу.

Альтуда снова рассмеялся.

— Поглядите в окно, — посоветовал он. — Им надо достроить крепость. Вы недолго будете здесь сидеть. Поверьте.

— Эй, Альтуда! — крикнул Дэниел. — Твоя сестра не англичанка, значит, и ты не англичанин. А почему ты так хорошо говоришь по-нашему?

— Мой отец был родом из Плимута. Сам я там никогда не был. Вы знаете это место?

Ему ответил громкий хохот, хлопки и реплики. Ответил за всех Хэл:

— Клянусь Господом, кроме Аболи и остальных африканских разбойников, мы все из Девона. Ты один из нас, Альтуда.

— Ты меня никогда не видел. Должен предупредить, что я на вас не похож, — сказал Альтуда.

— Если ты хотя бы вполовину так хорош, как твоя младшая сестра, с нас этого довольно, — ответил Хэл, и все расхохотались.

В первую неделю плена они видели старшего тюремщика, сержанта Мансеера, только когда приносили котел с едой или меняли солому, но на восьмое утро дверь, ведущая в темницу, неожиданно с грохотом распахнулась, и Мансеер крикнул вниз:

— Эй вы, построиться по двое. Смоете немного своей грязи и вони, а то судья задохнется еще до того, как отправит вас к Стадиг Яну. Выходите, встряхнитесь.

Под охраной десятка стражников они парами прошли к конюшне, разделись и вымылись и выстирали одежду под струей из стоявшего там насоса.

На следующее утро на рассвете их снова вывели; на этот раз их ждал оружейник с наковальней и молотом; их заковали, но не цепочкой, как раньше, а парами.

Когда усеянные железными болтами двери камеры сэра Фрэнсиса распахнулись и показался его отец с падающими на плечи длинными волосами и седой щетиной, Хэл протиснулся вперед, чтобы их сковали парой.

— Как ты, отец? — с тревогой спросил он: Хэл никогда не видел отца таким больным.

Прежде чем сэр Фрэнсис смог ответить, на него напал кашель. Когда приступ прошел, он хрипло ответил:

— Предпочитаю добрый воздух Канала[72], но достаточно здоров для предстоящего.

— Я не мог тебе кричать, но мы с Аболи обдумывали побег, — прошептал Хэл. — Нам удалось приподнять каменную плиту в задней стене камеры, и мы хотим прокопать туннель под стеной.

— Голыми руками? — с улыбкой спросил сэр Фрэнсис.

— Да, нужно найти инструмент, — признал Хэл, — но когда мы его найдем…

Он кивнул с мрачной решимостью, и сэр Фрэнсис почувствовал, что сердце его разрывается от любви и гордости. «Я научил его быть бойцом и сражаться, даже когда битва проиграна. Боже, надеюсь, голландцы избавят его от участи, которая ждет меня».

В середине утра их провели по двору и по лестнице в главный зал замка, преобразованный в зал суда. Скованных по двое, их отвели к деревянным скамьям в центре зала и усадили. Сэр Фрэнсис и Хэл сидели в середине первого ряда. Вдоль стен по обе стороны выстроилась стража с обнаженными саблями.

Перед ними у стены была сооружена платформа, а на ней обращенный к пленникам стол и высокое кресло из темного тика, кресло судьи. В одном конце стола стул, на котором уже сидел секретарь суда и что-то писал в журнале. Ниже платформы два стола и два стула. За одним столом сидел человек, которого Хэл много раз видел через окно темницы. По словам Альтуды, это был мелкий чиновник в администрации Компании. Звали его Якобус Хоп, и, бросив боязливый взгляд на пленников, он больше на них не смотрел. Он просматривал груду лежавших перед ним документов и время от времени вытирал лицо большим белым шейным платком.

За вторым столом сидел полковник Корнелиус Шредер. Внешне он казался поэтическим олицетворением галантного и мужественного воина, в блеске медальонов и звезд, с широким шарфом, переброшенным через плечо. Парик его был недавно вымыт, его локоны свисали на плечи. Он вытянул перед собой ноги в сапогах с высокими голенищами и скрестил их. На столе перед ним были разбросаны книги и бумаги, а поверх небрежно брошены шляпа и Нептунова шпага. Он раскачивался на стуле и свирепо смотрел на Хэла, и хотя Хэл постарался ответить таким же взглядом, ему пришлось опустить глаза.

Неожиданно за главной дверью послышался шум, и, когда ее открыли, в зал ворвалась толпа горожан и расселась по скамьям в обеих половинах зала. Как только все места были заняты, перед теми, кто не успел войти, закрыли дверь. Зал огласили возбужденные восклицания и комментарии, счастливые зрители разглядывали пленников и обменивались мнениями на их счет.

У стены сбоку было огорожено пространство, его охраняли два солдата в зеленых мундирах, с обнаженными саблями. За перилами были подготовлены удобные мягкие кресла. Снова послышался шум, и внимание зрителей от пленных перешло к почетным посетителям, которые один за другим входили в зал суда. Впереди шел губернатор Клейнханс, ведя под руку Катинку, затем увлеченно беседующие Камбре и капитан Лимбергер. Вошедшие не обращали никакого внимания на то волнение, в какое пришел простой народ при их появлении.

Катинка села в самом центре ряда. Хэл не сводил с нее глаз, надеясь, что она посмотрит на него, покажет, что узнала, попытается внушить уверенность. Он цеплялся за веру, что она никогда не бросит его, что она уже использовала свое влияние и просила мужа о милосердии, но Катинка разговаривала с Клейнхансом и даже не взглянула на английских моряков. Она не хочет, чтобы другие заметили, как она тревожится за нас, утешал себя Хэл, но когда придет время давать показания, она за нас вступится.

Полковник Шредер тяжело подобрал ноги и встал. Он с отвращением смотрел на заполненный зал. Женщины вздыхали и повизгивали от восторга.

— Этот трибунал созван в соответствии с правами, которыми правительство республики Голландия и Нидерланды наделило Голландскую Вест-Индскую компанию. Прошу всех замолчать и встать, приветствуя председателя трибунала его превосходительство губернатора Петруса Ван де Вельде.

Зрители, приглушенно гомоня, встали и воззрились на дверь за платформой. Некоторые пленники, гремя цепями, тоже начали вставать, но, видя, что сэр Фрэнсис и Хэл не шелохнулись, снова опустились на скамьи.

В двери показался председатель суда. Он тяжело взошел на платформу и посмотрел вниз, на ряды пленников.

— Поднимите этих негодяев! — неожиданно взревел он, и толпа дрогнула, услышав этот грозный рев.

В наступившей тишине сэр Фрэнсис сказал по-голландски:

— Ни я, ни мои люди не признаем этот суд и отвергаем право самозваного председателя допрашивать и судить свободных англичан, подданных его величества короля Карла Второго.

Ван де Вельде, казалось, раздулся, как огромная жаба.

— Вы пират и убийца! Властью республики и Компании, по нравственному и международному закону я обладаю полным правом проводить этот суд. — Он замолчал, чтобы перевести дух, и еще громче продолжил: — Я обвиняю вас в возмутительном неуважении к суду и приговариваю к десяти ударам тростью. Приговор привести в исполнение немедленно. — Он взглянул на командира стражи. — Отведите пленника во двор и приведите приговор в исполнение.

Четверо солдат из глубины зала пробежали вперед и подняли сэра Фрэнсиса. Хэла, скованного с отцом, тоже потащили к выходу. Зрители повскакивали с мест и устремились к двери и окнам, а сэра Фрэнсиса и Хэла по лестнице стащили во двор.

Сэр Фрэнсис молчал, высоко держа голову и распрямившись. Его провели к брусу у конюшни, к которому привязывали лошадей. По приказу сержанта их с Хэлом поставили по разные стороны бруса лицом друг к другу и их кандалы продели в железные кольца.

Хэл ничего не мог сделать. Сержант просунул палец сзади за воротник сэра Фрэнсиса и разорвал рубашку. Потом отступил и взмахнул своей малаккской тростью.

— Ты дал рыцарскую клятву. Выполнишь ее? — шепотом спросил сэр Фрэнсис сына.

— Да, отец.

Трость свистнула и опустилась на обнаженную плоть, сэр Фрэнсис сморщился.

— Это избиение — детская игра по сравнению с тем, что будет дальше. Понимаешь?

— Да, отец.

Сержант снова ударил. Трость одну за другой оставляла на коже кровавые полосы, боль с каждым ударом усиливалась.

— Что бы ты ни сделал и что бы ни сказал, ничто не изменит путь красной кометы. Звезды определили мою судьбу, и не в твоих силах вмешаться.

Трость со свистом опускалась, тело сэра Фрэнсиса напрягалось и расслаблялось.

— Если ты силен и упорен, ты выдержишь. И это будет моей наградой.

Он негромко, хрипло простонал — трость вновь врезалась в напряженные мышцы спины.

— Ты моя плоть и кровь. И поэтому я все вынесу.

Трость снова и снова пела и опускалась.

— Поклянись в последний раз. Подкрепи свою клятву: в тщетных попытках спасти меня ты ничего не откроешь этим людям.

— Отец, я клянусь, — тоже шепотом ответил Хэл; его лицо побелело, как обветренная кость. Жестокие удары продолжались.

— В тебя вся моя вера, — сказал сэр Фрэнсис, и солдаты подняли его с бруса. Когда шли обратно, он легко опирался на руку Хэла. И, когда споткнулся, Хэл поддержал его, так что они вошли в зал и вместе прошли к своим местам с высоко поднятыми головами.

Губернатор Ван де Вельде сидел на помосте. Перед ним стоял серебряный поднос, уставленный фарфоровыми чашками с закусками и сластями. Он с довольным видом жевал что-то, запивая пивом из оловянной кружки, и разговаривал с полковником Шредером. Как только сэра Фрэнсиса и Хэла усадили на скамью, дружелюбное и довольное выражение лица губернатора резко изменилось. Он заговорил, и в зале тотчас воцарилась напряженная тишина.

— Я, кажется, ясно дал понять, что не потерплю никаких помех в процессе. — Он сердито посмотрел на сэра Фрэнсиса и обвел взглядом зал. — Это относится ко всем присутствующим. Всякий, кто так или иначе попробует смеяться над трибуналом, получит то же наказание, что этот пленник. — Он взглянул на Шредера. — Кто представляет обвинение?

Шредер встал.

— Полковник Корнелиус Шредер, к вашим услугам, ваше превосходительство.

— Кто представляет защиту?

Ван де Вельде мрачно посмотрел на Якобуса Хопа, и тот вскочил, сбросив на пол половину документов.

— Я, ваше превосходительство.

— Назовите ваше имя! — взревел Ван де Вельде, и Хоп задрожал, как провинившийся щенок.

Запинаясь, он сказал:

— Якобус Хоп, чиновник и писец достопочтенной Голландской Вест-Индской компании.

Ему потребовалось немало времени, чтобы произнести это.

— В дальнейшем говорите быстро и ясно, — предупредил Ван де Вельде и снова повернулся к Шредеру. — Можете предъявить обвинения, полковник.

— Дело о пиратстве в открытом море, а также об убийстве и похищении. Обвиняемых двадцать четыре человека. С вашего разрешения, я прочту список их имен. Каждый обвиняемый встанет, когда произнесут его имя, дабы суд мог его узнать. — Он достал из рукава пергаментный свиток и держал его в вытянутой руке. — Прежде всего обвиняется Фрэнсис Кортни, капитан пиратского судна «Леди Эдвина». Ваше превосходительство, он предводитель и вдохновитель всех пиратских действий, предпринятых этими морскими волками и корсарами. — Ван де Вельде кивнул в знак понимания, и Шредер продолжил. — Генри Кортни, офицер и помощник. Нед Тайлер, боцман. Дэниел Фишер, боцман… — Он прочел имена и звания всех сидевших на скамьях, и каждый названный вставал. Некоторые наклоняли головы или презрительно улыбались Ван де Вельде. Последними в списке Шредера шли имена четырех негров. — Матеси, раб-негр. Джири, раб-негр. Киматти, раб-негр. Аболи, раб-негр.

Обвинение докажет, что четвертого сентября в год Господа нашего тысяча шестьсот шестьдесят седьмой Фрэнсис Кортни, командовавший каравеллой «Леди Эдвина», экипаж которой составляли все прочие обвиняемые, напал на галеон «Стандвастигейд» под командованием капитана Лимбергера…

Шредер говорил, не заглядывая в бумагу, и Хэл невольно восхитился тем, как четко, ясно и подробно выдвигалось обвинение.

— А теперь, ваше превосходительство, если позволите, я хотел бы вызвать своего первого свидетеля.

Ван де Вельде кивнул, и Шредер повернулся и взглянул на зал.

— Вызовите капитана Лимбергера.

Капитан галеона покинул свое удобное кресло в огороженном пространстве, подошел к платформе и поднялся на нее. Кресло для свидетеля стояло у стола судьи, и Лимбергер сел в него.

— Понимаете ли вы серьезность обвинения и клянетесь ли именем всемогущего Господа говорить суду только правду? — спросил его Ван де Вельде.

— Да, ваше превосходительство.

— Хорошо, полковник, можете опрашивать вашего свидетеля.

Шредер быстро заставил Лимбергера назвать свое имя, звание и описать обязанности в Компании. Потом попросил описать «Стандвастигейд», его пассажиров и груз. Лимбергер читал ответы по заранее подготовленному листку. Когда он закончил, Шредер спросил:

— Кто владелец корабля и его груза?

— Достопочтенная Голландская Вест-Индская компания.

— Капитан Лимбергер, четвертого сентября этого года находился ли ваш корабль на тридцать четвертом градусе южной широты и четырех градусах восточной долготы примерно в пятидесяти лигах к югу от мыса Игольный?

— Находился.

Шредер взял со стола перед собой книгу в кожаном переплете и передал ее Лимбергеру.

— Это — журнал, который вы вели на корабле во время плавания?

Лимбергер быстро осмотрел книгу.

— Да, это мой журнал.

Шредер взглянул на Ван де Вельде.

— Ваше превосходительство, я думаю, что должен сообщить вам: этот журнал был найден в вещах пирата Кортни после того, как он был захвачен войсками Компании.

Ван де Вельде кивнул, и Шредер снова повернулся к Лимбергеру.

— Прочтите, пожалуйста, последнюю запись в вашем журнале.

Лимбергер перевернул несколько страниц и вслух прочел:

— Четвертое сентября тысяча шестьсот шестьдесят седьмого года. Две склянки утренней вахты. Позиция по точным расчетам — четыре градуса двадцать три минуты южной широты, тридцать четыре градуса сорок пять минут восточной долготы. На юго-юго-востоке паруса неизвестного корабля. На нем подняты дружественные флаги. — Лимбергер закрыл журнал и поднял голову. — На этом записи кончаются.

— Был ли этот неизвестный корабль каравеллой «Леди Эдвина» под флагом Голландской республики?

— Да.

— Расскажите, что произошло после того, как вы увидели «Леди Эдвину».

Лимбергер кратко описал захват своего корабля, причем Шредер заставил его подчеркнуть, что сэр Фрэнсис использовал чужой флаг, чтобы подойти на близкое расстояние. После этого Лимбергер рассказал об абордаже и о бое на палубах галеона. Шредер попросил точно назвать количество раненых и убитых голландских моряков. Лимбергер достал заранее приготовленный список и представил его суду.

— Спасибо, капитан. Опишите, что было с вами, экипажем и пассажирами после того, как пираты захватили ваш корабль.

Лимбергер рассказал, как они плыли на восток в обществе «Леди Эдвины», перенесли оружие и грузы с каравеллы на галеон и отправили каравеллу под командованием Шредера на мыс с требованием выкупа, как на борту галеона они приплыли в Слоновью лагуну и томились там в плену, пока экспедиционный отряд под руководством Шредера и Камбре не освободил их.

Когда Шредер закончил опрашивать капитана, Ван де Вельде посмотрел на Хопа.

— Есть ли у вас вопросы, минхеер?

Хоп с руками, полными бумаг, встал, густо покраснев, глубоко вдохнул и долго, запинаясь, пытался заговорить. Зал с глубоким интересом следил за его мучениями, пока снова не заговорил Ван де Вельде.

— Капитан Лимбергер намерен через две недели отплыть в Голландию. Вы считаете, что мы до тех пор так и будем вас слушать, Хоп?

Хоп покачал головой.

— Вопросов нет, — сказал он наконец и тяжело опустился на место.

— Кто ваш следующий свидетель, полковник? — спросил Ван де Вельде, едва Лимбергер встал с места свидетеля и вернулся в огороженное пространство.

— Я приглашаю супругу губернатора мефрау Катинку Ван де Вельде. Если, конечно, это не причинит ей неудобств.

Под одобрительный гул мужских голосов Катинка, шурша шелками и кружевами, прошла на свидетельское место. Сэр Фрэнсис почувствовал, как Хэл рядом с ним напрягся, но не повернулся к сыну и не посмотрел на него. За несколько дней до пленения, когда сын начал надолго исчезать из лагеря и пренебрегать своими обязанностями, он догадался, что Хэл попал в ловушку этой раззолоченной шлюхи. К тому времени вмешиваться было уже поздно, к тому же он помнил, каково быть молодым и влюбленным, пусть и в совершенно неподходящую женщину, и понял тщетность попыток предотвратить то, что уже произошло.

Он ждал удобного момента, возможности покончить с этой связью, когда Шредер и Канюк напали на лагерь.

Очень почтительно Шредер попросил Катинку назвать свое имя и общественное положение, описать плавание на борту «Стандвастигейда» и пребывание в плену.

Она ответила дрожащим от волнения чистым голосом, и Шредер продолжил.

— Пожалуйста, мадам, расскажите, как с вами обращались в плену.

— Я постаралась забыть об этом — воспоминания слишком болезненны. Но не смогла. Со мной обращались, как со зверем в клетке, меня поносили и оскорбляли, на меня плевали, держали взаперти в жалком шалаше.

Даже Ван де Вельде удивился, слушая эти показания, но быстро понял, что они произведут впечатление на Амстердам. Когда отец Катинки и другие члены Совета Семнадцати прочтут отчет о суде, им ничего другого не останется, кроме как одобрить самое жестокое наказание пленных.

Сэр Фрэнсис понимал, какую бурю чувств переживает его сын: женщина, в которую он так верил, беззастенчиво лжет. Он ощутил, что Хэл даже физически обмяк, теряя эту свою веру.

— Держись, мой мальчик, — негромко сказал он краем рта и почувствовал, как Хэл выпрямился, сидя на скамье.

— Любезная сударыня, мы знаем, что вы претерпели ужасные страдания от рук этих бесчеловечных чудовищ. — Шредер дрожал от гнева. Катинка кивнула и изящно вытерла глаза кружевным платком. — Как вы считаете, достойны ли эти животные милосердия или их следует подвергнуть всей суровости наказания по закону?

— Добрый Иисус видит, что я всего лишь бедная женщина с мягким и любящим сердцем, полным любви ко всем божьим созданиям.

Голос Катинки жалобно пресекся.

— Но я знаю, все собравшиеся здесь согласятся со мной: простое повешение чересчур хорошо для этих гнусных преступников.

Со зрительских скамей донесся одобрительный гул, перешедший в низкий рокот. Эти люди, словно медведи в клетке во время кормления, жаждали крови.

— Сжечь их! — крикнула какая-то женщина. — Они недостойны называться людьми.

Катинка подняла голову и впервые за все время полными слез глазами посмотрела прямо на Хэла.

Он поднял голову и ответил на ее взгляд, чувствуя, как его любовь и обожание исчезают, словно нежный росток, пожираемый черной плесенью. Сэр Фрэнсис тоже понял это, повернулся и посмотрел на сына. Увидел лед в его глазах и почувствовал пламя в его сердце.

— Она никогда не была достойна тебя, — негромко сказал сэр Фрэнсис. — Теперь, отказавшись от нее, ты сделал новый большой шаг к тому, чтобы стать мужчиной.

Неужели отец все понял, подумал Хэл. Он знал, что происходит? Знал о чувствах Хэла? Если бы так, он давно отверг бы сына. Хэл повернулся и посмотрел в глаза сэру Фрэнсису, страшась увидеть в них презрение и отвращение.

Но в глазах отца были доброта и понимание. Он все знал, подумал Хэл, и, вероятно, давно. И не отвергал его, а напротив, предлагал свои силу и помощь.

— Я опозорил звание рыцаря, — прошептал Хэл. — Я недостоин называться твоим сыном.

Звякнула цепь: сэр Фрэнсис положил руку на плечо сына.

— Эта шлюха соблазнила тебя и заставила ошибиться. Ты не виноват. Ты всегда будешь моим сыном, и я всегда буду гордиться тобой, — прошептал он.

Ван де Вельде угрожающе посмотрел на сэра Фрэнсиса.

— Тишина! Довольно болтовни! Или вы ищете новых прикосновений трости? — Он повернулся к жене. — Мефрау, вы проявили большую храбрость. Уверен, что минхеер Хоп не захочет вас беспокоить.

Он перенес взгляд на несчастного чиновника, вскочившего на ноги.

— Мефрау! — Это слово прозвучало резко и четко, как выстрел из пистоли, и Хоп сам удивился. — Мы благодарим вас за показания. У нас нет вопросов.

Он только раз заикнулся — на слове «показания» — и торжествующе сел.

— Отлично сказано, Хоп. — Ван де Вельде благожелательно улыбнулся ему и с той же улыбкой повернулся к жене. — Можете вернуться на свое место, мефрау.

Наступила тишина. Все мужчины смотрели на Катинку, которая приподняла юбки, продемонстрировав очаровательные лодыжки, затянутые в белый шелк, и сошла с возвышения.

Как только она села, Шредер сказал:

— Лорд Камбре, могу я побеспокоить вас?

Канюк при всех своих регалиях поднялся на возвышение и, давая присягу, положил руку на блестящий желтый дымчатый кварц в рукояти своего кинжала. Как только он назвался и сообщил свое звание и положение в обществе, Шредер спросил его:

— Вы знакомы с капитаном пиратов Кортни?

— Я знаю его, как брата, — улыбнулся сэру Фрэнсису Камбре. — Когда-то мы были очень близки.

— Но больше не близки? — резко спросил Шредер.

— Увы, мне больно об этом говорить, но мой старый друг изменился, и наши пути разошлись. Однако я до сих пор люблю его.

— Как он изменился?

— Ну, он всегда был храбрецом, наш Фрэнки. Мы вместе плавали много дней — и в бурю, и в штиль. Он был справедлив и честен, смел, щедр с друзьями, и не было человека, которого я любил бы сильней…

Камбре замолчал с выражением глубочайшего сожаления.

— Вы говорите в прошедшем времени, милорд. Что же изменилось?

— Изменился сам Фрэнки. Вначале это были мелочи: излишняя суровость с пленными и экипажем, жестокие наказания, когда в том не было нужды. Потом изменилось его отношение к старым друзьям, он стал лгать, обманывать их, лишать справедливой доли добычи. Он стал нехорошим, жестоким человеком.

— Благодарю вас за честность, — сказал Шредер. — Вижу, что эта правда не доставляет вам радости.

— Нисколько, — печально подтвердил Камбре. — Мне жаль видеть старого друга в цепях, хотя всемогущий Господь свидетель — он не заслуживает милосердия, так он обходился с честными голландскими моряками и с невинными женщинами.

— Когда вы в последний раз плавали вместе с Кортни?

— Не очень давно, в апреле этого года. Наши корабли патрулировали в районе Игольного, поджидая голландские галеоны, которые должны были пройти там к Столовому заливу.

Зрители гневно зашумели, но Ван де Вельде не обратил на это внимания.

— Значит, вы тоже пират? — посмотрел на свидетеля Шредер. — Вы тоже охотились на голландские корабли?

— Нет, полковник Шредер, я не пират и не корсар. Во время последней войны между нашими странами я действовал по каперскому свидетельству.

— Милорд, прошу вас объяснить разницу между пиратом и капером.

— Капер располагает свидетельством, выданным правительством его страны на время войны, и поэтому по закону является военнослужащим. Пират — грабитель и преступник, он грабит с разрешения одного Повелителя Тьмы Сатаны.

— Понятно. Значит, когда вы напали на голландские корабли, у вас было такое свидетельство?

— Да, полковник.

— И вы можете показать нам этот документ?

— Естественно.

Камбре порылся за рукавом и извлек пергаментный свиток. Наклонившись, он протянул его Шредеру.

— Благодарю вас. — Шредер развернул пергамент и поднял, чтобы все увидели алую ленту и тяжелые печати из воска. Потом начал читать: — Да будет ведомо всем, что наш возлюбленный Энгус Кокран, граф Камбре…

— Очень хорошо, полковник, — раздраженно прервал его Ван де Вельде. — Нет необходимости читать весь документ. Пожалуйста, передайте его сюда.

Шредер поклонился.

— Как угодно вашему превосходительству.

Он протянул документ. Ван де Вельде проглядел его и сказал:

— Пожалуйста, продолжайте опрос.

— Милорд, а было ли у пленника — Кортни — такое свидетельство?

— Ну, если и было, я об этом не знаю.

Канюк открыто улыбнулся сэру Фрэнсису.

— А вы бы знали о нем, если бы оно существовало?

— Мы были очень близки с сэром Фрэнсисом. Между нами не было тайн. Он бы сказал мне.

— Он никогда не говорил с вами о свидетельстве? — Шредер выглядел раздраженным, словно учитель, чей ученик забыл урок. — Никогда?

— О да. Сейчас я припоминаю один случай. Я спросил его, если ли у него королевский патент.

— И что он ответил?

— Он сказал: «Это всего лишь листок бумаги, меня такой вздор не тревожит!»

— Значит, плавая с ним, вы знали, что у него нет свидетельства?

Камбре пожал плечами.

— Время было военное, и это не мое дело.

— Итак, после заключения мира вы были у мыса Игольный и продолжали охоту на голландские суда. Как вы объясните нам это?

— Очень просто, полковник. Мы ничего не знали о мире, пока нам не встретилась португальская каравелла, шедшая из Лиссабона в Гоа. Капитан рассказал о том, что заключен мир.

— Как называется португальский корабль?

— «Эль Драго».

— Присутствовал ли при встрече с португальцем пленник Кортни?

— Нет, его патрульная позиция располагалась севернее. В то время он был за горизонтом, и я его не видел.

Шредер кивнул.

— А где теперь этот португальский корабль?

— У меня с собой экземпляр письма новостей из Лондона, всего трехмесячной давности. Его три дня назад привез корабль Компании, который сейчас стоит в заливе на якоре. — Жестом фокусника Канюк извлек из рукава и этот лист. — «Эль Драго» со всем экипажем затонул во время шторма в Бискайском заливе, возвращаясь домой.

— Похоже, у нас нет никаких доказательств вашей встречи с этим кораблем у Игольного.

— Вам придется поверить мне на слово, полковник.

И Камбре погладил свою большую рыжую бороду.

— Что вы сделали, узнав о заключении мира между Англией и Голландией?

— Как честный человек, я мог сделать только одно. Я прервал патрулирование и отправился на поиски «Леди Эдвины».

— Чтобы предупредить, что война окончена? — предположил Шредер.

— Конечно, и сообщить Фрэнки, что отныне мое каперское свидетельство недействительно и я возвращаюсь домой.

— Вы нашли Кортни? Передали ему это сообщение?

— Нашел через несколько часов плавания. Он находился точно к северу, примерно в двадцати лигах.

— И что он сделал, когда вы сказали ему, что война окончена?

— Он сказал: «Может, для тебя и окончена, а для меня нет. Дождь или солнце, ветер или штиль, война или мир — я захвачу сырные головы».

Громко загремели цепи, и Большой Дэниел вскочил на ноги, увлекая за собой невысокого, щуплого Неда Тайлера.

— В твоих словах нет ни слова правды, лживый шотландский ублюдок! — загремел он.

Ван де Вельде вскочил и погрозил пальцем Дэниелу:

— Сядь, английское животное, не то я велю тебя выпороть, и вовсе не легкой тростью.

Сэр Фрэнсис повернулся и схватил Дэниела за руку.

— Успокойтесь, мастер Дэниел, — негромко сказал он. — Не доставляйте Канюку радость наблюдать за нашей болью.

Большой Дэниел что-то свирепо забормотал про себя, но послушался капитана и сел.

— Я уверен, губернатор Ван де Вельде отметит беззаконное и жестокое поведение этих пиратов, — сказал Шредер и вновь обратился к Канюку: — Видели ли вы еще Кортни до сего дня?

— Да, видел. Услышав новость, я поторопился известить его и дать совет действовать законно. Попросить его освободить корабль и груз и отпустить заложников, которых он удерживал ради выкупа.

— Как он ответил на ваши уговоры?

— Обстрелял меня из пушек, убил двенадцать моих моряков и напал на мой корабль с брандерами. — Канюк печально покачал головой, вспоминая такое вероломство старого друга и товарища по плаваниям. — И тогда я приплыл сюда, в Столовый залив, чтобы сообщить губернатору Клейнхансу о местоположении галеона и предложить провести экспедицию, чтобы вернуть корабль и груз, отняв их у пиратов.

— Сам солдат, я могу лишь поблагодарить вас, милорд, за ваше примерное поведение. У меня нет больше вопросов, ваше превосходительство.

— Хоп, у вас есть вопросы? — спросил Ван де Вельде.

Хоп выглядел смущенным; он умоляюще взглянул на сэра Фрэнсиса.

— Ваше превосходительство, — запинаясь, произнес он, — могу я поговорить с сэром Фрэнсисом наедине, хотя бы минуту?

Вначале казалось, что Ван де Вельде откажет, но губернатор лишь устало наморщил лоб.

— Если вы все время будете настаивать на таких мелочах, Хоп, мы просидим здесь неделю. Хорошо, можете поговорить с пленным, но будьте кратки.

Хоп торопливо подошел к сэру Фрэнсису и наклонился. Задал вопрос и выслушал ответ, причем на его лице усиливалось ужаса. Кивнул и продолжал кивать, пока сэр Фрэнсис шептал ему на ухо, потом вернулся на место.

Он смотрел в свои бумаги и дышал, как ловец жемчуга, собирающийся нырнуть со своего каноэ на глубину двадцать морских саженей. Потом поднял голову и крикнул Камбре:

— Вы впервые узнали об окончании войны, когда попытались захватить «Ласточку», здесь, в Столовом заливе, прямо под крепостью; узнали от полковника Шредера.

Все это он произнес единым духом, без остановок и пауз, а закончив, откинулся, тяжело дыша от напряжения.

— Вы спятили, Хоп? — взревел Ван де Вельде. — Негодяй, вы обвиняете благородного человека во лжи?

Хоп снова сделал глубокий вдох, собрал все свое мужество и опять прокричал:

— Вы держали в руках свидетельство капитана Кортни и сожгли его прямо у него перед глазами.

И снова все это было произнесено в один присест, и силы оставили Хопа. Он стоял, глотая воздух.

Ван де Вельде вскочил.

— Если вы хотите получить повышение в Компании, Хоп, то добиваетесь этого странным способом. Вы бросаете безумные обвинения высокопоставленному человеку. Вы забыли свое место, ничтожный мальчишка! Как вы смеете так вести себя? Садитесь, пока я не приказал вывести вас и выпороть.

Хоп упал на свое место, словно получил мушкетную пулю в голову. Тяжело дыша, Ван де Вельде повернулся к Канюку.

— Должен извиниться, милорд. Все здесь знают, что вы помогли спасти заложников и вырвать «Стандвастигейд» из когтей этих злодеев. Прошу вас не обращать внимания на оскорбительные слова и вернуться на место. Мы благодарны вам за помощь в этом деле.

Камбре пошел на свое место, а Ван де Вельде вдруг обнаружил, что секретарь деловито записывает все происходящее.

— Не пишите это, глупец! Это не часть судебной процедуры. Покажите записи.

Он вырвал журнал из рук чиновника и начал читать; лицо его потемнело. Широкими мазками он вычеркнул из текста то, что ему не понравилось. Потом вернул книгу секретарю.

— Действуйте с умом. Бумага дорога. Не тратьте ее на передачу пустого вздора.

Потом он перенес внимание на обвинителя и защитника.

— Господа, я хотел бы закончить дело сегодня. Компании ни к чему нести дополнительные расходы, а ее работникам — терять время. Полковник Шредер, я считаю, что вы представили убедительные доводы по обвинению этих пиратов. Надеюсь, вы не собираетесь тратить зря время, вызывая новых свидетелей?

— Как прикажет его превосходительство. Я собирался вызвать еще десять…

— Милостивый боже! — Ван де Вельде пришел в ужас. — В этом нет никакой надобности.

Шредер низко поклонился и сел. Ван де Вельде опустил голову, как бык, готовящийся к нападению, и посмотрел на защитника.

— Хоп! — проворчал он. — Вы видели, как разумно поступил полковник Шредер. Он дал пример экономии времени и сил в суде. А каковы ваши намерения?

— Могу я вызвать в качестве свидетеля сэра Фрэнсиса Кортни? — запинаясь, спросил Хоп.

— Очень советую вам воздержаться, — зловеще сказал Ван де Вельде. — Ни к чему хорошему это не приведет.

— Я хочу доказать, что он не знал об окончании войны и действовал согласно свидетельству английского короля, — упрямо сказал Хоп, и Ван де Вельде покраснел от гнева.

— Черт побери, Хоп! Вы что, не слышали, что я сказал? Я знаю все доводы защиты и приму их во внимание, обдумывая приговор. Незачем все это вываливать на нас снова.

— Я хотел бы, чтобы пленник сам сказал это, только для протокола.

Хоп был близок к слезам и говорил с большим трудом.

— Вы испытываете мое терпение, Хоп. Продолжайте в том же духе — и на следующем корабле отправитесь в Амстердам. Я не допущу, чтобы служащий Компании сеял разногласия и подстрекал к бунту в колонии.

Хоп, услышав подобные слова в свой адрес, в тревоге огляделся и капитулировал.

— Прошу высокий суд извинить меня за задержку. Защита закончила.

— Отлично! Вы хорошо поработали, Хоп. В следующем отчете Семнадцати я это отмечу. — Лицо Ван де Вельде приобрело естественный цвет, и он жизнерадостно улыбнулся. — Мы удаляемся на обед и обдумывание приговора. Заседание возобновится сегодня в четыре часа дня. Отведите пленных в тюрьму.

Чтобы не возиться лишний раз с кандалами, тюремщик Мансеер отправил Хэла, прикованного к отцу, в маленькую камеру наверху, а остальные спустились вниз.

Хэл и сэр Фрэнсис сидели рядом на каменной полке, служившей кроватью. Как только они остались одни, Хэл выпалил:

— Отец, я хочу объяснить насчет Катинки… я хочу сказать, жены губернатора.

Сэр Фрэнсис неловко — мешали цепи — обнял его.

— Каким невероятным это ни покажется, я тоже когда-то был молод. Не нужно больше говорить об этой шлюхе. Она недостойна твоего внимания.

— Никогда в жизни не буду больше любить женщину, — горько сказал Хэл.

— То, что ты чувствовал к этой женщине, мой сын, совсем не любовь. — Сэр Фрэнсис покачал головой. — Любовь — драгоценная валюта. Трать ее только на том рынке, где тебя не обманут.

Из соседней камеры донесся стук по решетке, и Альтуда спросил:

— Как идет суд, капитан Кортни? Дали вам почувствовать вкус правосудия Компании?

Сэр Фрэнсис, повысив голос, ответил:

— Все идет, как ты говорил, Альтуда. Очевидно, ты это уже узнал на себе.

— Губернатор — единственный бог на этих небесах, которые называются Добрая Надежда. Здесь правосудие — это то, что выгодно Голландской Вест-Индской компании или ее слугам. Судья уже признал вас виновными?

— Еще нет. Губернатор Ван де Вельде отправился жрать из своего корыта.

— Молитесь, чтобы он счел строительство стен важнее своей мести. Так вы еще можете выскользнуть из рук Неторопливого Джона. Есть ли что-нибудь, что вы скрываете от них? Может, они хотят, чтобы вы предали товарища? — спросил Альтуда. — Если нет, то вы еще можете избегнуть маленькой комнаты под арсеналом, где выполняет свою работу Неторопливый Джон.

— Мы ничего не скрываем, — сказал сэр Фрэнсис.

— А ты, Хэл?

— Ничего, — подтвердил Хэл.

— Но Ван де Вельде считает, что скрываем, — продолжил сэр Фрэнсис.

— Тогда, мой друг, могу только сказать: да сжалится над вами всемогущий Аллах.

Последние часы перед разлукой прошли для Хэла слишком быстро. Они с отцом провели время за негромким разговором. Сэр Фрэнсис часто начинал кашлять. Глаза его в тусклом свете лихорадочно блестели, и когда Хэл дотронулся до его кожи, она оказалась горячей и влажной. Сэр Фрэнсис говорил о Хай-Уэлде как человек, который знает, что никогда не вернется домой. Он описывал реку и холмы, и Хэл смутно вспомнил их, и лососей, поднимающихся весной вверх по течению, и кабанов, ревущих в период гона. Когда отец говорил о своей жене, Хэл пытался вспомнить лицо матери, но видел только женщину на миниатюре, которую закопал в Слоновьей лагуне, а не реального человека.

— В последние годы я начал забывать ее, — признался сэр Фрэнсис. — Но теперь ее лицо вновь встает передо мной, молодое, свежее и красивое, как всегда. Может, это потому, что мы скоро будем вместе? Она меня ждет?

— Я знаю, она ждет, отец, — старался заверить отца Хэл. — Но мне ты нужен больше, и я знаю, что пройдет еще много лет, прежде чем ты уйдешь к моей матери.

Сэр Фрэнсис печально улыбнулся и посмотрел на крошечное зарешеченное окно высоко в каменной стене.

— Прошлой ночью я забрался вверх и посмотрел через прутья: красная комета по-прежнему в созвездии Девы. Она кажется ближе и свирепей, и ее хвост уже стер мою звезду.

Они услышали топот стражников и звук поворачивающегося ключа. Сэр Фрэнсис повернулся к Хэлу.

— Поцелуй меня в последний раз, сын мой.

Губы отца были сухими и горячими, его кровь сжигала лихорадка. Прикосновение было кратким: дверь распахнулась.

— Не заставляйте губернатора и Неторопливого Джона ждать вас, — весело сказал сержант Манхеер. — Выходите оба.

Атмосфера в зале суда напоминала ту, что воцаряется на арене петушиных боев, перед тем как птиц выпустят друг на друга и полетят перья. Сэр Фрэнсис и Хэл первыми в длинной цепи пленников прошли на свои места, и Хэл, не удержавшись, бросил быстрый взгляд на огражденное пространство в конце зала. Катинка сидела на своем месте в середине первого ряда, прямо за ней — Зельда. Служанка посмотрела на Хэла злобно, но на лице Катинки была легкая довольная улыбка; глаза ее сверкали фиалковым огнем и как будто освещали темный угол зала.

Хэл быстро отвел взгляд: его самого удивила жаркая ненависть, сменившая недавнее обожание. «Как это могло произойти так быстро?» — удивлялся он, сознавая, что, будь у него в руке шпага, он, не колеблясь, вонзил бы ее меж мягких белых грудей.

Опустившись на свое место, он почувствовал необходимость снова посмотреть на зрителей. И похолодел, увидев еще одну пару глаз, бесцветных и внимательных, как у готового к прыжку леопарда, сосредоточенных на лице его отца.

В переднем ряду галереи расположился Неторопливый Джон. В своем пуританском черном костюме и широкополой шляпе, прочно сидевшей на голове, он походил на проповедника.

— Не смотри на него, — негромко велел сэр Фрэнсис, и Хэл понял, что отец тоже остро ощущает взгляд этих необычных блеклых глаз.

Как только зрители уселись и затихли в ожидании, из дверей соседней комнаты показался Ван де Вельде. Садясь в кресло, он широко улыбался, и парик его был надет чуть набок. Он негромко рыгнул, показывая, что хорошо пообедал. Потом посмотрел на пленников с таким благожелательным выражением, что Хэл ощутил прилив надежды.

— Я обдумал свидетельства, представленные суду, — без всякого предисловия начал губернатор, — и хочу с самого начала сказать, что на меня произвело впечатление то, как обе стороны излагали свои доводы. Полковник Шредер был образцом лаконизма…

Он чуть споткнулся на двух последних словах и снова рыгнул. Хэлу показалось, что до него донесся запах тмина и чеснока.

Затем губернатор отечески взглянул на Якобуса Хопа.

— Защитник действовал восхитительно и искусно защищал безнадежное дело, и я отмечу этот факт в документах Компании.

Хоп наклонил голову и покраснел от удовольствия.

— Однако! — Губернатор посмотрел прямо на подсудимых. — Обдумывая доводы сторон, я принял во внимание слова минхеера Хопа о том, что пираты действовали по каперскому патенту, выданному королем Англии, и что когда они напали на галеон Компании «Стандвастигейд», они не знали о прекращении военных действий между воюющими странами. Но неоспоримые свидетельства противной стороны вынудили меня полностью отвергнуть эти заявления защиты. Соответственно я нахожу, что все двадцать четыре обвиняемых повинны в пиратстве в открытом море, грабеже, похищении и убийстве.

Моряки молча смотрели на него со своих скамей.

— Хотите ли вы что-нибудь сказать, прежде чем я произнесу приговор? — спросил Ван де Вельде, открывая серебряную табакерку с нюхательным табаком.

Заговорил сэр Фрэнсис, и его голос ясно прозвучал во всем зале:

— Мы военнопленные. Вы не имеете права заковывать нас, как рабов. А также судить нас и выносить приговор.

Ван де Вельде заложил по понюшке в каждую ноздрю и чихнул, забрызгав сидящего рядом секретаря суда. Тот закрыл ближайший к губернатору глаз, но его перо продолжало летать по странице.

— Кажется, мы с вами уже обсуждали это. — Ван де Вельде насмешливо кивнул сэру Фрэнсису. — Теперь я объявлю приговор пиратам. Сначала — четыре негра. Пусть вперед выйдут следующие обвиняемые. Аболи! Матеси! Джири! Киматти!

Эти четверо были скованы попарно. Стражники подняли их на ноги. Они прошли вперед и остановились перед помостом. Ван де Вельде строго посмотрел на них.

— Я принял во внимание, что они невежественные дикари и от них не следует ожидать поведения, достойного благонравных христиан. Хотя ваши преступления взывают к небу и требуют возмездия, я склонен проявить милосердие. Приговариваю вас к пожизненному рабству. Вы будете проданы аукционером Голландской Вест-Индской компании за самую высокую предложенную цену, и деньги, полученные от этой продажи, поступят в казну Компании. Уведите их, сержант!

Когда осужденных выводили из зала, Аболи взглянул на Хэла и сэра Фрэнсиса. Лицо его оставалось бесстрастным, но глаза посылали весть от сердца.

— Теперь займемся белыми пиратами! — провозгласил Ван де Вельде. — Пусть выйдут следующие обвиняемые. — Он прочел по списку, который держал в руке: — Генри Кортни, офицер, помощник. Нед Тайлер, боцман. Дэниел Фишер, боцман. Уильям Роджерс, матрос… — Он прочел все имена за исключением сэра Фрэнсиса Кортни. Когда сэр Фрэнсис встал вслед за сыном, Ван де Вельде остановил его. — Не вы! Вы капитан и предводитель банды разбойников. На вас у меня другие виды. Пусть оружейник отделит его от остальных пиратов.

Тот быстро вышел из глубины зала с кожаной сумкой, где лежали его инструменты, и снял кольца с цепи, которая связывала отца с Хэлом.

Сэр Фрэнсис один остался сидеть на скамье, а Хэл прошел вперед и присоединился к другим морякам, стоявшим под возвышением. Ван де Вельде разглядывал их лица, начиная с одного конца и медленно перемещая взгляд вдоль всего ряда.

— Никогда не видел такой шайки головорезов. Ни один честный мужчина или честная женщина не могут чувствовать себя в безопасности, пока вы на свободе. Вы годитесь только на виселицу.

Он взглянул на Хэла. В голову ему пришла неожиданная мысль, и он взглянул на Канюка, сидевшего рядом с прекрасной Катинкой.

— Милорд! — окликнул он. — Могу я поговорить с вами наедине?

Оставив пленников стоять, Ван де Вельде тяжело встал и вышел в соседнюю комнату. Канюк поклонился Катинке и последовал за губернатором.

Войдя, он увидел, что Ван де Вельде выбирает кусок с серебряного подноса на столе из полированного желтого дерева. Набив рот, губернатор повернулся к Канюку.

— Мне пришла в голову неожиданная мысль. Если я отправлю Фрэнсиса Кортни к палачу, чтобы тот добился от него, где находится пропавший груз, не следует ли так же поступить с его сыном? Конечно, Кортни все ему рассказал или даже взял с собой, когда прятал сокровище. Что вы думаете, милорд?

Канюк с серьезным видом потянул себя за бороду, притворяясь, что обдумывает вопрос. Он давно гадал, когда этот толстый боров придет к такой мысли, и заранее подготовил ответ. Он знал, что может твердо рассчитывать на то, что сэр Фрэнсис, как бы его ни пытали, никогда не расскажет, где спрятано богатство. Он слишком упрям для этого, и единственное, перед чем он может капитулировать, это спасение сына.

— Ваше превосходительство, думаю, вам не стоит беспокоиться, что кто-то из живых знает о тайнике, кроме самого пирата. Он слишком алчен и подозрителен, чтобы поверить другому человеку.

Ван де Вельде смотрел с сомнением; он задумчиво выбрал на подносе еще один пирожок. Пока он жевал, Канюк обдумывал самые убедительные доводы на случай, если губернатор решит еще поспорить.

Сам Канюк не сомневался в том, что Хэлу известно, где сокровища с «Стандвастигейд». Больше того, он был почти убежден, что большая добыча с «Хеерлике Нахт» спрятана там же. В отличие от отца младший Кортни не выдержит допроса Неторопливого Джона, и даже если он окажется крепче, чем считал Канюк, отец сломается, увидев сына на дыбе. Так или иначе это приведет голландцев к сокровищу, а этого Канюк хотел в самую последнюю очередь.

Его серьезное лицо едва не расплылось в улыбке, когда он понял всю иронию происходящего: он вынужден спасать Генри Кортни от внимания Неторопливого Джона. Но если он хочет сам завладеть сокровищем, то должен быть уверен, что ни отец, ни сын не приведут к нему эти сырные головы. Лучшее место для сэра Фрэнсиса — виселица, а для его отродья — подземелье замка.

На этот раз он не смог сдержать улыбку при мысли о том, что пока Неторопливый Джон будет остужать раскаленное железо в крови сэра Фрэнсиса, «Чайка» полетит в Слоновью лагуну и разыщет там мешки с гульденами и ящики с золотыми слитками, куда бы сэр Фрэнсис их ни спрятал.

Он обратил эту улыбку к Ван де Вельде.

— Нет, ваше превосходительство, уверяю вас, только Фрэнсис Кортни знает, где оно. Он может выглядеть твердым и говорить храбро, но, как только за него примется Неторопливый Джон, Фрэнки все выложит, как шлюха, которой посулили золотую гинею. Советую вам отправить Генри Кортни на строительство стен и рассчитывать на то, что к сокровищу вас приведет его отец.

Губернатор Ван де Вельде кивнул.

— Я и сам так думал. Просто хотел, чтобы подтвердили то, что я знаю. — Он разжевал последний пирожок и заговорил с набитым ртом: — В таком случае давайте вернемся и покончим с этим делом.

Пленники в цепях все еще ждали у помоста, как быки в ярме. Ван де Вельде снова сел в кресло.

— Виселица — ваш дом родной, но она слишком хороша для вас. Я приговариваю каждого из вас к пожизненным работам на службе Голландской Вест-Индской компании, которую вы пытались обмануть и ограбить и чьих служащих вы похищали и убивали. Не считайте это с моей стороны проявлением доброты или слабости.

Настанет время, когда вы будете молить Всемогущего о смерти, в которой я отказал вам сегодня. Уведите их и немедленно заставьте работать. Их вид оскорбляет мое зрение и зрение всех честных людей.

Когда их выводили из зала, Катинка злобно фыркнула и в досаде взмахнула рукой. Камбре наклонился к ней и спросил:

— Что вас беспокоит, мадам?

— Боюсь, муж допустил ошибку. Ему следовало приговорить их к сожжению на площади.

Теперь ей не суждено испытать восхитительную дрожь возбуждения, наблюдая, как Неторопливый Джон работает над этим красивым ублюдком, и слушать его крики. А ведь это было бы замечательным завершением связи! Муж обещал ей это и обманул, лишил удовольствия. И она решила, что в отместку заставит его страдать.

— Ах, мадам, местью лучше всего наслаждаться, как трубкой доброго виргинского табака. Никогда не следует торопиться. В будущем, стоит вам только захотеть, вы посмотрите на стены замка, и там будут они — работать до самой смерти.

Хэл прошел рядом с тем местом, где на длинной скамье сидел сэр Фрэнсис. Отец выглядел больным и одиноким, волосы и борода встрепаны, под глазами темные тени — в страшном контрасте с бледной кожей. Хэл не мог этого вынести, он закричал «Отец!» и побежал бы к нему, но сержант Мансеер предвидел это и встал перед ним с длинной тростью в руке. Хэл попятился. Отец не взглянул на него, и Хэл понял, что тот уже попрощался с ним и ушел туда, где до него сможет добраться только Неторопливый Джон.

Когда цепочка осужденных вышла из зала и двери за ними закрылись, наступила тишина. Все смотрели на одинокую фигуру на скамье.

— Фрэнсис Кортни, — громко сказал ван де Вельде. — Встаньте!

Сэр Фрэнсис откинул голову, убрав седеющие волосы с глаз. Он высвободился из рук стражников и встал без посторонней помощи. С высоко поднятой головой прошел он к возвышению, разорванная рубашка хлопала у него на спине. Следы от ударов трости начали подсыхать, образуя черные струпья.

— Фрэнсис Кортни, я уверен, вы не случайно носите имя знаменитейшего пирата, разбойника Фрэнсиса Дрейка.

— Я имею честь зваться именем знаменитого мореплавателя, — негромко сказал сэр Фрэнсис.

— Тогда я имею еще большую честь произнести ваш приговор. Я приговариваю вас к смерти.

Ван де Вельде ждал проявления каких-нибудь чувств со стороны сэра Фрэнсиса, но тот бесстрастно и молча смотрел на него. Наконец губернатор вынужден был продолжить.

— Повторяю, я приговариваю вас к смерти, но вы сами можете выбрать казнь. — Внезапно и неожиданно он громко расхохотался. — Не много негодяев вашего калибра пользовались столь благожелательным и снисходительным отношением.

— С вашего разрешения, я воздержусь от выражения благодарности, пока не выслушаю ваше предложение до конца, — ответил сэр Фрэнсис, и Ван де Вельде перестал смеяться.

— До сих пор возвращен не весь груз с «Стандвастигейд». Не хватает самой ценной его части, и я не сомневаюсь, что вы сумели его спрятать до того, как были захвачены войсками достопочтенной Компании. Готовы ли вы открыть офицерам Компании, где спрятаны сокровища? В таком случае вас обезглавят.

— Мне нечего рассказать вам, — равнодушно сказал сэр Фрэнсис.

— Тогда, боюсь, те же вопросы вам задаст в особых условиях наш палач. — Ван де Вельде звучно почмокал губами, как будто последние слова показались ему очень вкусными. — Если ответите полно и без утайки, топор палача положит конец вашим страданиям. Заупрямитесь — допрос продолжат. Но все время выбор будет оставаться за вами.

— Ваше превосходительство — образец милосердия, — сэр Фрэнсис поклонился, — но я не могу ответить на ваш вопрос, потому что ничего не знаю о грузе, о котором вы говорите.

— Тогда да смилостивится над вашей душой всемогущий Господь, — сказал Ван де Вельде и повернулся к сержанту Мансееру. — Уведите осужденного и передайте в руки государственного палача.

Хэл балансировал на высоких лесах у неоконченной западной стены замка. Шел только второй день каторжных работ, которым предстояло продолжаться всю его оставшуюся жизнь, а он уже натер ладони и плечи веревками и грубым необработанным камнем. Хэл раздавил кончик одного пальца, и ноготь приобрел цвет зрелого винограда. Каждый каменный блок весом в тонну или больше приходилось поднимать на леса из бамбуковых стволов вручную.

В команде осужденных работали также Большой Дэниел и Нед Тайлер, хотя оба еще не вполне оправились от ран. Они были одеты только в парусиновые юбочки, и их раны всем были видны.

В груди Дэниела оставила глубокое темное углубление мушкетная пуля, а на спине, где ее разрезал Хэл, словно лев оставил след своих когтей. От усилий корка на ранах лопнула, и из них сочилась окрашенная кровью лимфа.

Бедро Неда красной лианой обвивала сабельная рана, и, поднимаясь на леса, он тяжело хромал. После плавания на рабской палубе «Чайки» ни у одного пленного не оставалось и унции жира. Они были поджары, как охотничьи псы, и под загоревшей на солнце кожей ясно проступали упругие мышцы и кости.

Хотя солнце по-прежнему светило ярко, зимний северо-западный ветер как будто натирал кожу пленников наждаком. Они дружно тянули за концы манильских тросов, леса под их ногами скрипели и шатались, скрипели шкивы, и тяжелые каменные блоки приподнимались с телег далеко внизу и начинали опасный подъем вверх.

Накануне леса у южного бастиона рухнули под тяжестью камней, и трое осужденных упали вниз и разбились насмерть. Хьюго Барнард, надсмотрщик, стоя над раздавленными трупами, пробормотал:

— Три пташки одним камнем. Следующего неосторожного ублюдка, который убьет себя, я перед смертью изобью до смерти, — и расхохотался собственной мрачной шутке.

Дэниел обернул тросом здоровое плечо и уперся, а остальные схватили раскачивающийся камень и втащили его наверх. Следуя указаниям голландского каменщика в кожаном переднике, все вместе они уложили камень в брешь в стене.

Камень лег на место, и все остановились, чтобы перевести дух; каждая клеточка их тел болела и дрожала от усилий, но отдыхать было некогда. Снизу, со двора, Хьюго Барнард уже кричал:

— Спускайте тележку. Быстрей, или я поднимусь и познакомлю вас со своим убеждалой.

И он щелкнул кожаной плеткой с узлами.

Дэниел посмотрел с лесов вниз. Неожиданно он застыл и через плечо оглянулся на Хэла.

— Там Аболи и другие парни.

Хэл подошел к нему и посмотрел вниз. Из дверей темницы выходила небольшая процессия. На зимнее солнце вывели четверых чернокожих моряков. На них были легкие цепи. Нед Тайлер сказал:

— Только посмотрите на этих везучих ублюдков.

Чернокожих не отправили на работу, они оставались в темнице, отдыхали; им давали больше еды, чтобы к аукциону они поправились. Этим утром Мансеер приказал им раздеться донага. Потом в камеру зашел доктор Соар, врач Компании, и осмотрел их. Он заглядывал им в нос и уши, щупал зубы, определяя состояние их здоровья. Когда хирург ушел, Мансеер приказал им растереться маслом из каменного кувшина. И теперь на солнце их кожа блестела, как полированная слоновая кость. Хотя после пребывания на борту «Чайки» они были еще худы, лоснящаяся кожа делала их отличными образчиками человека. Их вывели за ворота, на площадь, где уже собралась толпа.

Проходя в ворота, Аболи поднял большую круглую голову и посмотрел прямо на Хэла, стоявшего вверху на лесах. На мгновение их взгляды встретились. Кричать друг другу, рискуя получить удар тростью, не стоило, и Аболи вышел не оглядываясь.

Аукционный помост был временным сооружением, которое использовалось как эшафот, где на всеобщее обозрение выставлялись трупы казненных преступников. Четверых моряков построили на платформе, затем на нее поднялся доктор Соар и обратился к толпе.

— Я осмотрел четырех рабов, предлагаемых сегодня на продажу, — сказал он, опуская голову и глядя на толпу поверх проволочной оправы своих очков. — Могу удостоверить, что все они в добром здравии. Глаза и зубы у них здоровые, и они крепки телом и членами.

Толпа была настроена празднично. Доктору поаплодировали и приветствовали его насмешливыми возгласами, когда он спустился с платформы и удалился к воротам замка. Вперед выступил Якобус Хоп и поднял руку, призывая к тишине.

— По приказу его превосходительства губернатора этой колонии достопочтенной Голландской Вест-Индской компании я предлагаю для покупки тому, кто предложит самую высокую цену, этих четырех негритянских рабов.

Он замолчал и почтительно снял шляпу: от губернаторской резиденции приближалась открытая карета, запряженная шестеркой гладких серых лошадей. На кожаных сиденьях лицом по движению сидели лорд Камбре и жена губернатора, а напротив них — полковник Шредер.

Толпа расступилась, пропуская карету. Та остановилась у самой платформы; Фредрикус, темнокожий кучер, остановил упряжку и нажал на ручной тормоз. Никто из пассажиров не вышел.

Катинка изящно откинулась на спинку, играя зонтиком и оживленно болтая с мужчинами.

Прибытие столь важных лиц привело Хопа в смущение. Он побагровел и запинался, пока Шредер не сказал нетерпеливо:

— Начинайте, приятель. Мы приехали сюда не для того, чтобы смотреть, как вы таращите глаза.

Хоп надел шляпу и поклонился сначала Шредеру, потом Катинке.

Он заговорил громче:

— Первый лот — раб Аболи. Ему примерно тридцать лет; полагают, что он из племени кванда; дикари из этого племени высоко ценятся как полевые работники и скотоводы. Он также хорошо обучен как кучер. — Хоп замолчал, чтобы вытереть вспотевший лоб и собраться с силами, потом продолжил: — Говорят, Аболи также опытный охотник и рыбак. Эти занятия смогут давать его владельцу хороший доход.

— Минхеер Хоп, не скрываете ли вы от нас что-нибудь? — спросила Катинка, и вопрос снова привел Хопа в замешательство. Он начал заикаться так сильно, что едва мог произнести слово.

— Высокочтимая госпожа, достопочтенная сударыня… — Он беспомощно развел руки. — Уверяю вас…

— Вы что, стали бы продавать быка в одежде? — спросила Катинка. — Думаете, мы станем покупать то, чего не видим?

Когда Хоп понял, чего она хочет, лицо его прояснилось, и он повернулся к Аболи.

— Разденься! — громко приказал он, чтобы набраться храбрости перед лицом этого огромного свирепого дикаря. Мгновение Аболи презрительно смотрел на него, потом развязал узел своей парусиновой юбочки, и она упала на доски платформы.

Обнаженный и величественный Аболи через головы толпы смотрел на Столовую гору. В толпе послышались аханья. Одна женщина взвизгнула, другая нервно рассмеялась, но никто не отвел взгляда.

— Тьфу! — нарушил напряженную тишину Камбре. — Покупатель получит все полной мерой. В этой кровяной колбасе нет ни фунта лишнего веса. Начинаю с пятисот гульденов.

— Даю на сто больше! — сказала Катинка.

Канюк посмотрел на нее и углом губ негромко сказал:

— Я не знал, что вы заинтересованы в покупке, мадам.

— Этого я получу по своей цене, сударь, — любезно предупредила она. — Он меня забавляет.

— Никогда не встал бы на пути прекрасной дамы. — Канюк поклонился. — Но ведь за остальных трех вы не станете торговаться?

— Договорились, милорд, — улыбнулась Катинка. — Этот мой, остальных можете забирать.

Камбре сложил руки на груди и отрицательно покачал головой, когда Хоп вопросительно посмотрел на него.

— Для моего пищеварения это чрезмерно, — сказал он, и Хоп принялся тщетно искать в толпе другого покупателя. Никто не был настолько глуп, чтобы идти против жены губернатора.

Совсем недавно все видели в суде нрав его превосходительства.

— Раб Аболи продан мефрау Ван де Вельде за шестьсот гульденов! — пропел Хоп и поклонился в сторону кареты. — Желаете, чтобы с него сняли цепи, мефрау?

Катинка рассмеялась.

— И чтобы он убежал в горы. Нет, минхеер, солдаты отведут его в помещение для рабов в резиденции.

Она взглянула на Шредера, и тот отдал приказ солдатам и капралу, которые ждали на краю толпы. Они протиснулись вперед, стащили Аболи с помоста и повели его по аллее к резиденции.

Катинка смотрела ему вслед. Потом пальцем похлопала Канюка по плечу.

— Благодарю вас, милорд.

— Следующий лот — раб Джири, — объявил Хоп, читая по бумаге. — Как видите, это тоже отличный сильный образчик…

— Пятьсот гульденов! — проворчал Канюк и посмотрел на покупателей, словно ждал, кто посмеет бросить ему вызов. Но теперь, когда не нужно было соперничать с женой губернатора, бюргеры колонии осмелели.

— И еще сто! — выкрикнул купец из города.

— Еще на сто больше, — сказал возчик в куртке из шкуры леопарда.

Предложение дошло до полутора тысяч гульденов, и остались только возчик и Канюк.

— Будь проклят этот болван! — пробормотал Канюк и, повернув голову, поймал взгляд боцмана, который с тремя моряками стоял у задних колес кареты. Сэм Боуэлз кивнул, и его глаза сверкнули. Он начал пробираться через толпу, причем его люди защищали его от посторонних взглядов, пока он не подошел к возчику.

— Шестнадцать сотен гульденов, и будьте вы прокляты! — взревел Канюк.

Возчик открыл рот, собираясь предложить больше, но тут что-то острое кольнуло его в ребра. Он посмотрел вниз, увидел в узловатом кулаке Сэма Боуэлза нож, закрыл рот и стал белым, как китовый ус.

— Ваше предложение перекрыли, минхеер Тромп! — напомнил ему Хоп, но возчик торопливо пошел с площади в город.

Киматти и Матеси Канюк купил меньше чем за тысячу гульденов. Остальные возможные покупатели были свидетелями небольшой драмы, разыгравшейся между Сэмом и возчиком, и никто больше не хотел перекрывать предложения Канюка.

Всех трех купленных рабов матросы увели на берег. Когда Матеси попытался сбежать, удар марлинем по голове успокоил его, и вместе с товарищами его посадили в шлюпку и отвезли туда, где на якоре стояла «Чайка».

— Успешное завершение для нас обоих, милорд. — Катинка улыбнулась Канюку. — Я надеюсь, вы сумеете отобедать с нами в резиденции сегодня вечером, чтобы отпраздновать покупку.

— Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, но увы, мадам, я задержался только для того, чтобы прикупить несколько матросов. Мой корабль готов к отплытию, а ветер и прилив зовут меня в море.

— Нам будет не хватать вас, милорд. Ваше общество было весьма занимательно. Надеюсь, в следующий раз оказавшись у мыса Доброй Надежды, вы проведете с нами больше времени.

— Ничто в мире — ни шторм, ни встречный ветер, ни враг — не помешают мне сделать это, — ответил Камбре и поцеловал ей руку.

Корнелиус Шредер кипел от гнева. Он не мог вынести, что другой мужчина прикасается к женщине, которая теперь правит его жизнью.

Ступив на палубу «Чайки», Канюк крикнул рулевому:

— Джорди, приготовься поднять якорь и отплыть!

Потом сделал знак Сэму Боуэлзу.

— Привести троих негров на ют, и побыстрей!

Когда они выстроились перед ним, Канюк внимательно осмотрел их.

— Говорит ли кто-нибудь из вас, язычники, языком самого Господа? — спросил он.

Они молча смотрели на него.

— Значит, только на вашем дикарском языке?

Он печально покачал головой.

— Это осложнит мою жизнь.

— Прошу прощения. — Сэм Боуэлз поднес руку к своей монмутской шапке. — Я хорошо знаю всех троих. Мы плавали вместе. Они считают вас простофилей. Все хорошо говорят по-английски.

Канюк улыбнулся троим, но в глазах его была смерть.

— Теперь вы принадлежите мне, мои милые, от курчавых волос на темечке до розовых подошв ваших больших плоских ступней. Если хотите, чтобы ваша черная шкура была цела, больше не хитрите со мной, слышали? — И ударом большого волосатого кулака бросил Джири на палубу. — Когда я задаю вопрос, вы отвечаете громко, славными английскими словами. Мы возвращаемся в Слоновью лагуну, и вы, если цените свое здоровье, покажете, где капитан Фрэнки спрятал сокровища. Все меня слышали?

Джири встал.

— Да, капитан, ларди (милорд), сэр! Мы вас слышали. Вы наш отец.

— Я скорее отрубил бы свою затычку тупой лопатой, чем стал отцом таких, как вы! — Канюк улыбнулся им. — А теперь марш на грот-мачту и поднимайте паруса.

И ударом в спину послал Джири в нужную сторону.

Катинка сидела на солнце в защищенном от ветра углу террасы. С ней был Корнелиус Шредер. Сакина собственноручно наполнила вином бокалы на малом столике и отнесла их на накрытый к завтраку стол, украшенный цветами и фруктами из садов Неторопливого Джона. Она поставила перед Катинкой высокий бокал со спиральной ножкой; Катинка погладила ее по руке.

— Послала за новым рабом? — ласково спросила она.

— Аболи вымылся и переоделся в ливрею, как вы приказали, — ответила Сакина негромко, будто не замечая прикосновения Катинки. Но Шредер его заметил, и Катинку позабавило то, как он ревниво нахмурился.

Она подняла бокал и через его край улыбнулась Шредеру.

— Выпьем за благополучное плавание лорда Камбре?

— Конечно. — Он поднял свой бокал. — За короткое быстрое плавание на дно океана его и всех его соотечественников.

— Мой дорогой полковник, — улыбнулась Катинка, — это очень смешно. Но вот идет моя новая игрушка.

Два солдата из замка привели Аболи.

Он был одет в тесные облегающие черные панталоны и белую хлопчатобумажную рубашку, обтягивающую его широкую грудь и плечи. Аболи молча остановился перед хозяйкой.

Катинка перешла на английский.

— В будущем, приближаясь ко мне, кланяйся и называй меня госпожой, а если забудешь, я попрошу Неторопливого Джона напомнить. Знаешь, кто такой Неторопливый Джон?

— Да, госпожа, — ответил Аболи, не глядя на нее.

— Отлично! Я думала, ты станешь упрямиться, и придется тебя приручать. Но так лучше для нас обоих. — Она отпила вина и медленно осмотрела Аболи с ног до головы. — Я купила тебя, повинуясь капризу, и еще не решила, что с тобой делать. Но губернатор Клейнханс, возвращаясь домой, забирает своего кучера. Мне нужен новый кучер. — Она повернулась к полковнику Шредеру. — Я слыхала, эти негры умеют обращаться с животными. Вы тоже об этом слышали, полковник?

— Да, мефрау. Сами животные, они легко умеют договориться с дикими и домашними тварями. — Шредер кивнул и принялся неторопливо разглядывать Аболи. — Отличный физический образец, но, конечно, ума у них искать не приходится. Поздравляю с удачной покупкой.

— Позже я могу спарить его с Сакиной, — размышляла Катинка. Рабыня застыла, но она стояла спиной к хозяевам, и они не видели ее лица. — Любопытно будет посмотреть, как черное смешивается с золотым.

— Интересная смесь, — кивнул Шредер. — Но вас не тревожит, что он может сбежать? Я видел, как он дрался на палубе «Стандвастигейд»; это свирепый дикарь. Может, стоит держать его в кандалах, пока он не сломается?

— Не думаю, что это нужно, — ответила Катинка. — Я наблюдала за ним во время своего плена. Как верный пес, он предан пирату Кортни и еще больше его отродью. Думаю, он не попытается бежать, пока они живы и сидят в подземелье замка. Конечно, на ночь его будут запирать в помещении для рабов вместе с остальными, но в рабочее время ему будет позволено свободно выполнять свои обязанности.

— Уверен, вы знаете, что делаете, мефрау. Но я бы никогда не доверился такой твари, — предупредил Шредер.

Катинка повернулась к Сакине.

— Я договорилась с губернатором Клейнхансом, что Фредрикус обучит Аболи обязанностям конюха и кучера. «Стандвастигейд» уплывет еще только через десять дней. Времени хватит. Займись этим немедленно.

Сакина изящно, по-восточному поклонилась.

— Как прикажет госпожа, — сказала она и поманила за собой Аболи.

Она прошла перед ним к конюшне, где стояла карета, и Аболи вспомнил осанку и походку девственниц своего племени. Их, еще маленьких, матери учили носить на голове кувшины с водой. Спины у них становились прямыми, и они словно плыли над землей, как и эта девушка.

— Твой брат, Альтуда, шлет тебе свое сердце. Он говорит, что ты по-прежнему его тигровая орхидея.

Сакина остановилась так внезапно, что Аболи едва не наткнулся на нее. Она казалась испуганной колибри, застывшей над сладким цветком. А когда пошевелилась, Аболи увидел, что она дрожит.

— Ты видел моего брата? — спросила она, не поворачиваясь и не глядя на него.

— Я никогда не видел его лица, но мы разговаривали через дверь его камеры. Он рассказал, что твою мать звали Ашрет и что нефритовую брошь, которую ты носишь, твой отец подарил твоей матери в день твоего рождения. Он сказал, что, если я скажу тебе все это, ты поймешь, что я друг.

— Если он верил тебе, я тоже верю. Я тоже буду твоим другом, Аболи, — прошептала она.

— А я твоим, — негромко ответил Аболи.

— Расскажи мне, как Альтуда? Здоров ли он? — взмолилась она. — Как с ним обращаются? Его отдавали Неторопливому Джону?

— Альтуда удивлен. Его еще не приговорили. Он четыре долгих месяца провел в темнице, и ему не причиняли боли.

— Благодарю Аллаха! — Сакина повернулась и улыбнулась ему, ее лицо было прекрасно, как тигровая орхидея, с которой сравнил ее брат. — Я имею некоторое влияние на губернатора Клейнханса. И уговорила его отложить суд над братом. Но теперь он уходит, и я не знаю, что решит новый губернатор. Мой бедный Альтуда, такой молодой и смелый. Если его отдадут Неторопливому Джону, мое сердце умрет вместе с ним, так же медленно и в муках.

— Там человек, которого я люблю, как ты любишь брата, — негромко сказал Аболи. — Они в одной темнице.

— Я думаю, что знаю, о ком ты говоришь. Не его ли я видела в тот день, когда вас высадили на берег и в цепях провели по площади? Он прям и строен, как молодой принц?

— Да, это он. Как и твой брат, он заслужил свободу.

Сакина снова остановилась, но потом поплыла дальше.

— О чем ты говоришь, Аболи, друг мой?

— Мы с тобой заодно. Мы сможем их освободить.

— Возможно ли это? — прошептала она.

— Альтуда один раз уже освободился. Разорвал оковы и улетел, как сокол. — Аболи взглянул на голубое африканское небо. — С нашей помощью он снова получит свободу, и с ним Гандвейн.

Они пришли в конюшню, и Фредрикус встал с сиденья кареты. Он посмотрел на Аболи и презрительно скривил губы, демонстрируя желтые от табака зубы.

— Как можно доверить черной обезьяне мою карету и шесть моих голубушек? — произнес он в пустоту.

— Фредрикус — враг. Не верь ему. — Это предупреждение Сакина произнесла, едва шевеля губами. — Не верь никому в этом доме, пока мы не поговорим снова.

Катинка купила у Клейнханса домашних рабов, мебель, всех лошадей и содержимое всех кладовых. Она выписала ему чек на своих банкиров в Амстердаме. Сумма большая, но она знала, что отец добавит, если ей не хватит.

Самой красивой из лошадей оказалась гнедая кобыла, великолепное животное с сильными грациозными ногами и прекрасной формы головой. Катинка была опытной наездницей, но она не испытывала любви или добрых чувств к животному под собой, и ее тонкие бледные руки были сильны и жестоки. Она пользовалась испанской уздой, которая ранит рот лошади, и постоянно прибегала к хлысту. Она знала, что, если загонит лошадь, всегда сможет купить себе другую.

Несмотря на это, наездницей она была бесстрашной и лихой. Кобыла плясала под ней и мотала головой, стремясь избавиться от боли во рту и хлыста, а Катинка сидела ловко и легко и выглядела элегантно. Она загоняла кобылу до пределов выносливости, летя по крутой тропе, и хлестала ее, когда та пыталась остановиться или не решалась перепрыгнуть через упавшее дерево, которое преграждало путь.

Лошадь была в пене, она взмокла от пота, словно только что переплыла реку. Пена, капавшая из ее рта, была розовой из-за порезов, нанесенных острыми краями узды. Кровь капала на ботинки и платье Катинки, и та звонко смеялась от возбуждения, продолжая скакать в гору. Время от времени она оглядывалась через плечо. Шредер отстал на пятьдесят или больше корпусов. Он приехал другой дорогой, чтобы тайно встретиться с ней. Черный жеребец с трудом двигался под его тяжестью и, хотя Шредер непрерывно настегивал его, не мог догнать кобылу.

Катинка не остановилась на вершине, но хлыстом и острыми, как иглы, шпорами послала свою лошадь по противоположному склону. Падать здесь было очень опасно — земля неровная, а лошадь запыхалась. Опасность возбуждала Катинку. Она наслаждалась, ощущая под собой мощное тело и прикосновения кожаного седла к потным бедрам и ягодицам.

Они спустились по крутой осыпи и оказались на открытом лугу у ручья. С полмили Катинка ехала вдоль ручья, но, добравшись до рощи деревьев с серебряной листвой, за десять шагов заставила лошадь остановиться после стремительного галопа.

Она перенесла ногу через луку седла и в облаке юбок и кружев легко спрыгнула на землю. Приземлилась она как кошка, и пока кобыла пыхтела, как мехи в кузнице, сама Катинка стояла подбоченясь и ждала Шредера.

Он спустился на луг и подъехал к ней. И тут же спрыгнул со спины жеребца. Лицо его потемнело от гнева.

— Это безумие, мефрау! — крикнул он. — Если бы вы упали!..

— Я никогда не падаю! — Она рассмеялась ему в лицо. — Если, конечно, вы меня не уроните.

Она неожиданно обхватила его руками за шею и, как минога, прилипла к его губам, так сильно втягивая в себя, что забрала в рот его язык. Когда Шредер обнял ее и сжал, Катинка сильно укусила его в нижнюю губу, ощутив металлический вкус крови. Он взревел от боли, а она вырвалась из его объятий, приподняла юбки своей амазонки и легко побежала вдоль ручья.

— Святая Мария, вы дорого за это заплатите, маленькая дьяволица!

Он вытер рот и, увидев на ладони кровь, бросился за ней.

Последние дни Катинка играла с ним, доводя до безумия, обещая и отказываясь, дразня и прогоняя, то холодная, как северный ветер, то горячая, как тропическое солнце в полдень. У него кружилась голова, его сводили с ума похоть и желание, но его страсть заразила и ее. Мучая его, она и себя доводила до крайности. Она хотела его почти так же, как он хотел ее. Хотела ощутить его в глубине своего тела, заставить его погасить пламя, горевшее в ее утробе. И наступил миг, когда она больше не смогла сдерживаться.

Полковник догнал ее, и она обернулась, загнанная в угол. Прижавшись спиной к стволу дерева с серебристыми листьями, она смотрела на него, как олениха, загнанная собаками. От гнева его глаза стали непрозрачны, как мрамор. Лицо побагровело. Приоткрытые губы демонстрировали стиснутые зубы.

С дрожью ужаса Катинка поняла, что гнев, до которого она его довела, заставил его впасть в безумие — и Шредер себе не хозяин. Она поняла: ее жизнь в опасности, и это знание разорвало последние преграды, и ее похоть хлынула, как мощная река, прорвавшая плотину.

Она бросилась к Шредеру и обеими руками стала рвать завязки его панталон.

— Ты ведь хочешь меня убить?

— Сука! — прохрипел он и потянулся к ее горлу. — Уличная девка. Я больше не выдержу. Я заставлю тебя…

Она вытащила его член из отверстия в панталонах — твердый, толстый, яростно красный и такой горячий, что ей обожгло руки.

— Тогда убей меня этим. Вонзи его в меня так глубоко, чтобы он дошел до самого сердца.

Катинка откинулась, опираясь о ствол, и широко расставила ноги. Полковник высоко задрал ее юбки, и она обеими руками направила его в себя. Он стал яростно пронзать ее, и дерево, о которое она опиралась, задрожало, словно под ветром. Серебристые листья посыпались на них, как вновь отчеканенные монеты, они вились в воздухе и блестели на солнце. Достигнув оргазма, Катинка закричала так, что эхо отразилось от желтых утесов над ними.

Катинка примчалась с гор, точно фурия, несущаяся на крыльях северо-западного ветра, неожиданно поднявшегося под солнечным зимним небом. Ее волосы выбились из-под шляпы и растрепались, они летели за ней, как серебряный вымпел, хлопая на ветру. Кобыла бежала так, словно за ней гнались львы. Добравшись до садов, Катинка направила лошадь к высокой каменной стене, и та перелетела через нее, как сокол.

Катинка через сады проскакала к конюшне. Неторопливый Джон повернулся, глядя ей вслед. Растения, о которых он заботится, лежали вырванные с корнем и разбросанные копытами ее лошади. Когда губернаторша проехала, Неторопливый Джон наклонился и поднял раздавленный стебель. Поднес ко рту и откусил, ощутив сладкий вкус сока. Он не чувствовал негодования. Растения, которые он выращивает, должны быть срезаны и уничтожены, как человек рождается для смерти. Для Неторопливого Джона важен был только способ смерти.

Он смотрел вслед кобыле и всаднице и испытывал то же благоговение, какое всегда охватывало его в те мгновения, когда он выпускал на волю одну из своих маленьких ласточек, освобождал ее от смертного существования. Впервые увидев Катинку Ван де Вельде, он мгновенно подпал под ее чары. Он чувствовал, что всю жизнь ждал эту женщину. Он узнал в ней те же таинственные свойства, которые руководили его существованием, но по сравнению с нею — он знал это — он всего лишь тварь, ползающая в первичной слизи.

Она жестокая и недоступная богиня, и он преклонялся перед ней. Изуродованные растения, которые он держал в руке, — его жертвоприношение богине. Как будто он возложил их на алтарь, и она приняла его дар. Такая снисходительность тронула его почти до слез. Он поморгал своими необычными светлыми глазами, и на этот раз в них отразилось чувство.

— Приказывай, — прошептал он. — В мире нет ничего, чего я не сделал бы для тебя.

Катинка на полном галопе резко остановила лошадь перед входом в резиденцию и спрыгнула с нее, прежде чем кобыла полностью остановилась. И даже не посмотрела на Аболи, который подбежал с террасы, подобрал узду и отвел кобылу в конюшню.

Он негромко говорил с лошадью на лесном языке.

— Она пролила твою кровь, малышка, но Аболи вылечит тебя.

Он снял подпругу и, медленными кругами проводя тряпкой по ее телу, вытер с взмыленной лошади пот, потом напоил, прежде чем вести в стойло.

— Ее хлыст и шпоры ранили тебя. Она ведьма, — шептал он, смазывая бальзамом разорванный рот лошади. — Но Аболи здесь, чтобы защищать тебя и заботиться о тебе.

Катинка шла по комнатам резиденции, негромко напевая; ее лицо светилось после любовного экстаза. Придя в спальню, она позвала Зельду и, не дожидаясь прихода служанки, стала раздеваться, бросая одежду грудой на пол. Зимний воздух, проходивший сквозь ставни, холодил ее тело, влажное от пота и жидкости ее страсти. Светло-розовые соски напряглись от холода, и она снова крикнула:

— Зельда, где ты?

Когда служанка вбежала в комнату, Катинка набросилась на нее:

— Милостивый боже, где ты была, ленивая старая шлюха? Закрой плотней окна. Готова ли моя ванна, или ты опять дрыхла у огня?

Но ее словам недоставало обычной свирепости, и, когда она легла в полную ароматной горячей воды ванну, перенесенную из ее каюты на корме галеона, она улыбалась.

Зельда суетилась у ванны, поднимая густые локоны госпожи и закалывая их на макушке, протирая плечи Катинки намыленной тканью.

— Перестань возиться! Оставь меня ненадолго! — властно приказала Катинка.

Зельда выронила ткань и попятилась из ванной.

Катинка немного полежала, напевая про себя, по очереди поднимая ноги из воды и осматривая изящные лодыжки и розовые пальчики. Потом ее внимание привлекло движение в затуманенном паром зеркале, и она села, недоверчиво всматриваясь. Потом быстро встала, вышла из ванной, завернулась в полотенце, чтобы оно впитало сбегающую по телу воду, и подкралась к дверям своей спальни.

Она увидела в зеркале, как Зельда собирает ее испачканное платье, брошенное на пол. Старуха держала в руках ее нижнее белье и внимательно разглядывала пятна. На глазах у Катинки она поднесла пятна к носу и принюхалась, как старая сука у норы кролика.

— Тебе нравится запах жидкости мужского насилия? — холодно спросила Катинка.

При звуках ее голоса Зельда обернулась. Одежду она спрятала за спину, щеки ее побледнели, и она что-то сказала, запинаясь.

— Ты, высохшая старая корова, когда ты в последний раз нюхала такое?

Она выпустила полотенце и скользнула по полу, стройная и прямая, как возбужденная самка кобры; взгляд ее был таким же холодным и смертельно ядовитым. Хлыст для верховой езды тоже лежал на полу, и, проходя мимо, она подобрала его.

Зельда попятилась.

— Хозяйка, — заскулила она, — я только беспокоилась, как бы красивые вещи не испачкались.

— Ты вынюхивала, как старая свинья трюфели, — ответила Катинка, взмахнув хлыстом. Удар пришелся Зельде по губам. Служанка закричала и упала на кровать.

Катинка, нагая, стояла над ней и хлестала по спине, по рукам и ногам, била изо всей силы, так что плоть тряслась, когда хлыст впивался в нее.

— Я долго себе отказывала в этом удовольствии! — кричала Катинка. Вопли старухи усиливали ее гнев. — Я устала от твоего воровства и прожорливости. Теперь ты похотливо заглядываешь в мою частную жизнь, ноющая старая распутница!

— Хозяйка, вы меня убиваете!

— Вот и хорошо! Если не сдохнешь, будешь на борту «Стандвастигейд», когда корабль на следующей неделе уплывет в Голландию. Я больше не потерплю тебя рядом. Отправлю тебя назад в самой маленькой каюте и без всякой пенсии. Проведешь остаток жизни в богадельне!

Катинка, тяжело дыша, осыпала ударами плечи и голову служанки.

— Хозяйка, вы не будете так жестоки к старой Зельде, которая выкормила вас в младенчестве.

— Меня тошнит от мысли о том, что я сосала эти жирные толстые груди. — Катинка стала бить по ним хлыстом, и Зельда завизжала, прикрывая грудь руками. — Когда будешь уезжать, я прикажу обыскать твой багаж, чтоб ты ничего у меня не украла. В твоем кошельке не будет ни гульдена, я об этом позабочусь. Лживая старая воровка!

Эта угроза преобразила Зельду: из жалкого страдающего существа она превратилась в одержимую. Протянув руку, она перехватила запястье Катинки и сжала его в кулаке, когда та собиралась ударить снова. Зельда держала ее с силой, поразившей хозяйку, и с ужасающей ненавистью смотрела в лицо Катинке.

— Нет! — сказала она. — Ничего вы у меня не отберете. Вы не сделаете меня нищей. Я прослужила вам двадцать четыре года, и вы меня не вышвырнете. Да, я уплыву на галеоне, и ничто не доставит мне такой радости, как последний взгляд на вашу пагубную красоту. Но, уходя, я заберу с собой все свое плюс тысячу гульденов золотом, которые вы дадите мне как мою пенсию.

Катинка гневно застыла и недоверчиво смотрела на нее.

— Ты бредишь. Ты сумасшедшая. Тысячу гульденов? Скорее тысячу ударов хлыстом.

Она попробовала высвободить руку, но Зельда держала ее с безумной силой.

— Сумасшедшая, говорите? Но что скажет его превосходительство, если я докажу, что вы спали с полковником?

При этой угрозе Катинка обмерла, потом медленно опустила руку с хлыстом. Глядя в глаза Зельды, она напряженно думала, и в ее сознании начали разгадываться тысячи загадок. Она доверяла этой старой суке, не сомневаясь в ее верности, даже не думая об этом. Теперь она поняла, почему муж знает все самые интимные подробности о ее любовниках и ее поведении, знает то, что должно было оставаться тайной.

Теперь она быстро соображала, скрывая за бесстрастным выражением лица гнев, который почувствовала. Дело не в том, что муж узнает о ее связи с полковником Шредером. Это небольшая помеха, хотя Катинка еще не устала от полковника. А вот для ее нового любовника последствия будут, конечно, гораздо серьезней.

Оглядываясь назад, она вдруг увидела, как мстителен Петрус Ван де Вельде: со всеми ее любовниками, едва муж узнавал о них, происходили серьезные несчастья. Как он о них узнавал, до той минуты было для Катинки загадкой. Вероятно, она была наивна, но ей никогда и в голову не приходило, что Зельда стала змеей на ее груди.

— Зельда, я тебя обидела, — заговорила Катинка мягко. — Мне не следовало так жестоко с тобой обращаться. — Она протянула руку и погладила красную полоску на дряблой щеке старухи. — Все эти годы ты была добра ко мне и верна, и теперь тебе пора на отдых. Я говорила в гневе. Мне никогда бы не пришло в голову отказывать тебе в том, что ты заслужила. Когда ты уплывешь на галеоне, то увезешь в кошельке не тысячу, а две тысячи гульденов, а с ними мои любовь и благодарность.

Зельда облизнула разбитые губы и злобно, но торжествующе улыбнулась.

— Вы так добры ко мне, милая госпожа.

— Конечно, ты ничего не скажешь моему мужу о небольшой нескромности с полковником Шредером, верно?

— Я вас так люблю, что никогда не смогу навредить вам, и сердце мое разорвется от боли при расставании.

* * *

Неторопливый Джон склонился к клумбе в конце террасы, держа в сильных руках нож для обрезки ветвей. Когда на него упала тень, он поднял голову и сразу распрямился. Снял шляпу и уважительно прижал к груди.

— Доброе утро, хозяйка, — сказал он низким певучим голосом.

— Продолжайте работу. Мне нравится смотреть, как вы работаете.

Он снова опустился на колени, и в его руках заблестело лезвие. Катинка села на скамью поблизости и какое-то время молча наблюдала за ним.

— Восхищаюсь вашим мастерством, — сказала она наконец, и хотя он не поднял голову, но понял, что она имеет в виду не только его мастерство садовника. — Мне очень нужно это ваше мастерство, Неторопливый Джон. В награду вы получите кошелек с сотней гульденов. Сделаете для меня кое-что?

— Мефрау, нет ничего, чего бы я для вас не сделал. — Он наконец поднял голову и посмотрел на нее своими необычными светло-желтыми глазами. Я не дрогнув отдам жизнь, если вы об этом попросите. И мне не нужна плата. Знание, что я делаю то, что нужно вам, для меня высшая награда.

Зимние ночи стали холодными, ветер с гор бил в окна и шакалом выл в балках крыши.

Зельда плотнее обтянула ночной рубашкой свое тучное тело. Вес, который она потеряла во время плавания, вернулся, и у нее снова были мощный живот и бедра. После переселения в резиденцию Зельда кормилась на славу в своем углу на кухне, пожирая остатки роскошных блюд, которые приносили с главного стола, запивая вином, оставшимся в бокалах. Вино, красное и рейнское, она смешивала с джином и шнапсом.

Набив живот хорошей едой и питьем, она приготовилась ложиться в постель.

Вначале она проверила, насколько тщательно окно ее комнаты закрыто от ночных сквозняков. Она набила в щели обрывки ткани и снова опустила занавеси. Положила под одеяло на простыни медную грелку и держала, пока не почувствовала запах горелой ткани. Потом задула свечу и забралась под толстое шерстяное оделяло.

Кашляя и чихая, она устроилась в тепле и удобстве, и последняя ее мысль была о кошельке с золотыми монетами, лежащем под тюфяком. Уснула она с улыбкой.

Через час после полуночи, когда в доме было тихо и все спали, Неторопливый Джон прислушался у двери комнаты Зельды. Услышав храп, перекрывающий шум ветра, он беззвучно открыл дверь и просунул в комнату жаровню с тлеющими углями. Еще с минуту прислушивался, но дыхание старухи оставалось ровным. Он тихо закрыл дверь и прошел по коридору к выходу.

На рассвете Сакина разбудила Катинку за час до назначенного времени. Она помогла хозяйке надеть теплое платье и провела ее в помещения для слуг, где у дверей Зельды собрались молчаливые испуганные люди. Они расступились, пропуская Катинку, и Сакина прошептала:

— Я знаю, как много она для вас значила, госпожа. Мое сердце разрывается от сочувствия.

— Спасибо, Сакина, — печально ответила Катинка и быстро осмотрела маленькую комнату. Жаровни не было. Неторопливый Джон действует надежно и тщательно.

— Она выглядит такой мирной, и у нее прекрасный цвет лица. — Сакина стояла у кровати. — Как будто она еще жива.

Катинка подошла к мертвой. Щеки старухи разрумянились от ядовитых паров жаровни. В смерти она красивее, чем была при жизни.

— Пожалуйста, Сакина, оставь меня с ней ненадолго наедине, — негромко сказала Катинка. — Хочу помолиться за нее. Она была мне очень дорога.

Она склонилась к кровати, и Сакина неслышно прикрыла дверь. Катинка сунула руку под тюфяк и достала кошелек. По весу она поняла — все на месте. Сунув кошелек в карман платья, она сложила руки на груди и так плотно закрыла глаза, что длинные золотые ресницы перепутались.

— Ступай в ад, старая сука! — прошептала она.

* * *

Наконец пришел Неторопливый Джон. Много долгих дней и мучительных ночей они ждали его, ждали так долго, что сэру Фрэнсису начинало казаться, что он никогда не придет.

Каждый вечер, когда темнота не позволяла больше работать на строительстве стен замка, пленников загоняли на ночь. Зима крепче стиснула мыс, и пленники часто бывали мокры от дождя и замерзали до костей.

Каждый вечер, проходя мимо усеянной стальными болтами двери отцовской камеры, Хэл спрашивал:

— Как дела, отец?

Ответ, хриплый и приглушенный мокротой в горле, был всегда одинаков:

— Сегодня гораздо лучше. А у тебя?

— Работа легкая. Мы все здоровы.

Затем из соседней камеры слышался голос Альтуды:

— Сегодня приходил врач. Он сказал, что сэр Фрэнсис достаточно здоров, чтобы подвергнуться допросу у Неторопливого Джона.

В другом случае:

— Ему хуже. Сэр Фрэнсис кашлял весь день.

Как только их запирали в камере, пленники проглатывали единственную за день порцию еды, вытирали дно чашек пальцами и, как мертвые, падали на сырую солому.

В предрассветной тишине Мансеер начинал бить по прутьям решетки.

— Вставайте! Вставайте, ленивые ублюдки, прежде чем Барнард пошлет своих псов поднимать вас.

Они вставали и вереницей выходили на ветер и дождь. Здесь их ждал Барнард; у его ног на привязи рычали два огромных, с кабана, черных пса. Некоторым удавалось отыскать мешок или кусок парусины, чтобы прикрыть босые ноги или голову, но и эти тряпки не успевали просохнуть за ночь. Однако большинство оставались на зимнем ветру босыми и полунагими.

А потом пришел Неторопливый Джон. Он пришел в полдень. Люди на лесах смолкли и прекратили работу. Даже Хьюго Барнард отступил в сторону, когда Неторопливый Джон прошел в ворота замка. В своей темной одежде и широкополой шляпе, надвинутой на глаза, он казался проповедником на пути к кафедре.

Неторопливый Джон остановился у входа в темницу, и к нему, звеня ключами, подбежал тюремщик Мансеер. Он открыл низкую дверь, пропустил в нее Неторопливого Джона и прошел следом. Дверь за этой парой закрылась, и зрители пришли в себя, словно очнувшись от кошмара, и возобновили работу. Но пока Неторопливый Джон был здесь, над стенами нависла мрачная устрашающая тишина. Никто не разговаривал, не бранился, и даже Хьюго Барнард был подавлен. При каждой возможности все невольно поглядывали на низкую дверь.

Неторопливый Джон спустился по лестнице — Мансеер освещал ему путь — и остановился у двери камеры сэра Фрэнсиса. Мансеер открыл смотровое окошко, и Неторопливый Джон приблизил к нему лицо. Сэр Фрэнсис сидел на каменной скамье, служившей койкой; он поднял голову и посмотрел в необычные желтые глаза.

Лицо сэра Фрэнсиса походило на опаленный солнцем череп; оно было таким бледным, что в свете лампы казалось прозрачным, его обрамляли длинные волосы, вокруг глаз — темные провалы.

— Я ждал тебя, — сказал он и закашлялся. Рот его заполнился слизью, и он выплюнул ее на солому, покрывавшую пол.

Неторопливый Джон ничего не ответил. Глаза его, блестящие в свете лампы, были устремлены на лицо сэра Фрэнсиса. Проходили минуты. Сэру Фрэнсису хотелось закричать: «Делай то, что должен! Говори то, что должен сказать. Я готов». Но он заставил себя молчать и продолжал смотреть на Неторопливого Джона.

Наконец Неторопливый Джон отошел от двери и кивнул Мансееру. Тот захлопнул окошко и торопливо поднялся по лестнице, чтобы открыть дверь перед палачом. Неторопливый Джон под взглядами всех медленно пересек двор. Когда он исчез за воротами, все вздохнули свободнее, и снова послышались приказы и ответные проклятия и жалобы со стен.

— Это был Неторопливый Джон? — негромко спросил из соседней камеры Альтуда.

— Он ничего не сказал. И ничего не сделал, — хрипло прошептал сэр Фрэнсис.

— Он всегда так, — ответил Альтуда. — Я здесь давно и много раз видел эту его игру. Он хочет измучить тебя, чтобы ты сказал все, что ему нужно, еще до того, как он к тебе прикоснется. Поэтому его и зовут Неторопливым Джоном.

— Боже, он едва не лишил меня мужества. А он приходил смотреть на тебя, Альтуда?

— Еще нет.

— Почему тебе так везет?

— Не знаю. Знаю только, что однажды он придет и ко мне. Как и ты, я знаю, каково это — ждать.

За три дня до отплытия «Стандвастигейд» в Голландию Сакина в конической шляпе от солнца, сплетенной из травы, с сумкой в руке вышла из кухни резиденции. Остальные слуги не удивились ее уходу: обычно она по несколько раз в неделю ходила на горные склоны, собирая травы и коренья. Ее знания целебных растений и умение их применять были известны всей колонии.

Клейнханс с веранды смотрел, как она уходит, и в животе у него словно поворачивали нож. Он чувствовал, что внутри у него кровоточит открытая рана, и его испражнения часто бывали черными от свернувшейся крови. Но не только несварение пожирало его изнутри. Он знал, что, оказавшись на борту «Стандвастигейд», никогда больше не увидит красоту Сакины. Теперь, когда расставание было близко, он не мог уснуть по ночам и даже молоко и простой вареный рис в его желудке превращались в разъедающую кислоту.

Мефрау Ван де Вельде, его хозяйка с тех пор, как поселилась в резиденции, была добра к нему. Наверное, она даже специально отправила сегодня Сакину собирать для него травы. Настой на этих травах, приготовленный рабыней, единственное средство, способное хоть ненадолго смягчить боль и дать ему несколько часов сна. По приказу Катинки Сакина должна приготовить достаточно средства, чтобы ему хватило на все долгое плавание. И он молился, чтобы в Голландии врачи излечили его от ужасной болезни.

Сакина неслышно шла кустарниками, покрывающими склоны горы. Раз или два она оглянулась, но никто не следил за ней. Она шла, остановившись только чтобы срезать с цветущего куста ветку. На ходу она оборвала с ветки листья и ножом разрезала ее на конце, превратив в вилку.

Вокруг росло множество великолепных цветов; даже сейчас, зимой, цвели сотни растений. Некоторые размером со зрелый плод артишока, другие — с ноготь мизинца, но все прекраснее, чем способен изобразить художник. И Сакина знала их все.

Идя как будто без направления, на самом деле она кружным путем неуклонно поднималась к глубокой расселине, расколовшей склон Столовой горы.

Бросив последний осторожный взгляд по сторонам, она начала быстро спускаться по заросшему кустами склону. На дне расселины тек ручей с многочисленными водопадами и глубокими омутами. Приближаясь к одному такому сонному омуту, Сакина стала двигаться медленнее и осторожнее. В трещину в камне у темной воды была вставлена глиняная чашка. Сакина сама поставила ее здесь при последнем посещении. Она посмотрела с карниза вверх и увидела, что молочно-белая жидкость, наполнявшая чашку, выпита. На дне оставалось лишь несколько капель.

Сакина ловко, но осторожно спустилась так, что могла глубже заглянуть в трещину в скале. У нее перехватило дыхание, когда она увидела в тени мягкий блеск змеиной чешуи. Открыв крышку корзины, она достала оттуда раздвоенную ветку и придвинулась ближе. Змея свернулась у самой чашки. Небольшая, толщиной с указательный палец. Цвета блестящей бронзы, и каждая чешуйка — чудо. Змея на дюйм подняла голову и черными глазами-бусинками следила за приближающейся девушкой. Но не делала попыток скрыться в глубине трещины, как в первый раз, когда Сакина ее нашла.

Змея ленивая и сонная, она сыта молоком, которым ее кормила Сакина. Немного погодя она снова опустила голову и как будто уснула. Сакина не торопилась и не делала резких движений. Она хорошо знала, что острые зубы в верхней челюсти змеи могут вызвать смерть, страшную и мучительную. Девушка осторожно протянула палку, и змея снова подняла голову. Сакина застыла, держа вилку в нескольких дюймах от тонкой шеи. Змея постепенно снова опустилась на землю, и когда ее голова коснулась камня, Сакина зажала ее вилкой. Змея зашипела, тело ее сворачивалось и разворачивалось вокруг ветки.

Сакина рукой схватила змею за головой, двумя пальцами зажав череп.

Длинное извилистое тело обернулось вокруг ее запястья. Сакина за хвост развернула его, потом бросила змею в корзину. Тем же движением она закрыла крышку.

Губернатор Клейнханс переселился на галеон вечером накануне отплытия. Прежде чем карета увезла его к берегу, вся прислуга собралась на передней террасе резиденции, чтобы попрощаться с бывшим хозяином. Он медленно прошел вдоль ряда, обмениваясь с каждым несколькими словами. Когда подошел к Сакине, она грациозно поднесла кончики пальцев к губам, и сердце Клейнханса заболело от любви и стремления к ней.

— Аболи отнес ваш багаж на корабль, в каюту, — негромко сказала она. — Сумка с лекарствами на дне большого сундука, но в вашей небольшой сумке для путешествий бутылочка, которой хватит на несколько дней.

— Я никогда не забуду тебя, Сакина, — сказал он.

— И я никогда вас не забуду, хозяин, — ответила она. На мгновение он едва не потерял власть над собой из-за нахлынувших чувств. Он уже собирался обнять рабыню, но та посмотрела на него, и он отшатнулся, увидев неутолимую ненависть в ее взгляде.

Когда на следующее утро галеон отплыл с утренним приливом, Фредрикус разбудил Клейнханса и помог встать с койки. Он набросил на плечи хозяина теплое шерстяное пальто, и Клейнханс вышел на палубу и стоял у поручня на корме, когда корабль поймал северо-западный ветер и вышел в Атлантику. Клейнханс ждал, пока большая Столовая гора не скрылась за горизонтом, и в глазах его стояли слезы.

В последующие четыре дня боль в животе была сильной как никогда. На пятую ночь он проснулся за полночь, кислота сжигала его внутренности. Он зажег лампу и потянулся за бутылочкой, приносившей облегчение. Но когда потряс ее, она была пуста.

Согнувшись от боли, он прошел с лампой по каюте и склонился к самому большому своему сундуку. Открыл крышку и нашел медицинскую сумку там, где и сказала Сакина. Отнес сумку на стол к дальней переборке, поставил лампу, чтобы видеть замочную скважину и вставить в нее ключ.

Он поднял деревянную крышку и вздрогнул. Поверх содержимого сумки лежал аккуратно сложенный листок бумаги. Клейнханс увидел печатный текст и с удивлением понял, что это старый номер газеты Компании.

Он прочитал страницу, узнавая содержание, и его начало тошнить. В газете был напечатан подписанный им самим смертный приговор. Некто Роберт Дэвид Реншоу приговаривался к допросу под пытками и казни. Англичанин, отец Сакины.

— Что за дьявольщина? — вслух спросил Клейнханс. — Маленькая ведьма подложила это сюда, чтобы напомнить мне о давнем поступке. Неужели она никогда не смягчится? Я думал, что она навсегда ушла из моей жизни, но она все еще заставляет меня страдать.

Он протянул руку к газете, чтобы схватить ее и разорвать в клочья, и услышал под ней легкий шорох, а глаз уловил стремительное движение.

Что-то легко ударило его по руке, и гибкое извилистое тело вывалилось из сундука и упало на палубу. Он в тревоге отскочил, но тварь исчезла в полутьме, и он недоумевающе смотрел ей вслед. Постепенно Клейнханс ощутил жжение на запястье и поднес руку к лампе.

Вены на руке выступили под старой кожей, усеянной веснушками, как синие веревки. Губернатор внимательнее присмотрелся к источнику жжения и увидел две маленькие рубиновые капли, выходящие из крошечных отверстий в коже и блестевшие в свете лампы, точно драгоценные камни. Клейнханс попятился к койке, сел на нее, схватившись за запястье, и смотрел на эти капли.

Перед его глазами медленно встала картина далекого прошлого. Он увидел двух сирот, стоявших взявшись за руки у дымящихся углей погребального костра. И тут боль охватила его и заполнила мозг и тело.

Теперь оставалась только боль. Она, как жидкий огонь, текла по его жилам, глубоко впивалась в кости, рвала все связки, сухожилия и нервы тела. Он закричал и не переставал кричать до самого конца.

Иногда Неторопливый Джон дважды за день приходил в темницу и останавливался у двери камеры сэра Фрэнсиса. Он никогда ничего не говорил. Стоял молча, неподвижный, как рептилия, иногда несколько минут, иногда целый час. В конце концов сэр Фрэнсис не мог на него смотреть. Он отворачивался к каменной стене, но все равно чувствовал на спине взгляд этих желтых глаз.

Было воскресенье, Господень день, когда Мансеер с четырьмя солдатами в зеленых мундирах пришел за сэром Фрэнсисом. Все молчали, но по их лицам сэр Фрэнсис понимал, куда его ведут. Они не могли смотреть ему в глаза, и лица у них были такие, с какими несут гроб.

Когда сэр Фрэнсис вышел во двор, он увидел, что день холодный и ветреный. Хотя дождя не было, облака на склоне горы висели низко и были зловещего серо-синего цвета старого кровоподтека. Булыжники под ногами влажные, потому что только что прошел дождь. Сэр Фрэнсис пытался не дрожать на резком ветру, чтобы стражники не подумали, будто он дрожит от страха.

— Да хранит тебя Господь!

Ветер донес до него молодой чистый голос, и сэр Фрэнсис остановился и посмотрел вверх. Хэл стоял высоко на лесах, ветер ерошил его темные волосы, а голая грудь блестела от дождя.

Сэр Фрэнсис поднял перед собой скованные руки и крикнул в ответ:

— In Arcadia habito! Помни клятву.

Даже на таком расстоянии он видел, как исказилось лицо сына. Потом стражники толкнули его к низкой двери, ведущей в подвал под арсеналом. Мансеер провел его за порог и дальше вниз по лестнице. Внизу он остановился и почтительно постучал в окованную железом дверь. Не дожидаясь ответа, раскрыл ее и завел сэра Фрэнсиса внутрь.

Комната за дверью была ярко освещена, пламя дюжины восковых свечей плясало на сквозняке из открытой двери. С одной стороны за письменным столом сидел Якобус Хоп. Перед ним был расстелен пергамент, стояла чернильница, в правой руке он держал гусиное перо. Бледный, с выражением ужаса на лице, он посмотрел на сэра Фрэнсиса.

У дальней стены стояла дыба. Ее рама, сделанная из массивного тика, была достаточно длинной, чтобы растянуть на ней самого высокого человека. С обоих концов располагались прочные колеса с зубчатыми передачами и прорезями, куда вставляют рычаг. У стены напротив стола секретаря дымилась жаровня. На стене над ней на крюках висело множество странных и жутких инструментов. Огонь излучал успокаивающее приятное тепло.

Неторопливый Джон стоял у дыбы. За ним на крючке висели его пальто и шляпа. На нем был кожаный передник кузнеца.

К потолку было прикреплено колесо лебедки, и с него свешивалась веревка с железным крюком на конце. Неторопливый Джон молча смотрел, как стражники провели сэра Фрэнсиса в центр комнаты и продели крюк сквозь кандалы на его руках. Мансеер натянул веревку, и руки сэра Фрэнсиса высоко задрались над головой. Хотя обеими ногами он плотно упирался в пол, но был совершенно беспомощен. Мансеер отсалютовал Неторопливому Джону, после чего он и его люди, пятясь, вышли из комнаты и закрыли за собой дверь, очень толстую — такая не пропустит изнутри ни звука.

В тишине Хоп шумно откашлялся и прочел по листу пергамента приговор суда Компании. Он сильно заикался, а в конце положил документ и очень отчетливо произнес:

— Господь свидетель, капитан Кортни, я хотел бы оказаться в ста лигах от этого места. Мне эта обязанность не доставляет наслаждения. Умоляю вас побыстрей ответить на все вопросы.

Сэр Фрэнсис ничего не сказал, только спокойно посмотрел в желтые глаза Неторопливого Джона. Хоп снова взял пергамент и дрожащим голосом прочел:

— Вопрос первый. Знает ли пленник Фрэнсис Кортни, где находится груз, недостающий по описи грузов корабля Компании «Стандвастигейд»?

— Нет, — ответил сэр Фрэнсис, по-прежнему глядя в желтые глаза перед собой. — Пленник ничего не знает о грузе, о котором вы говорите.

— Прошу вас передумать, сэр, — хрипло прошептал Хоп. — Я слишком чувствителен. Меня начинает выворачивать.

Для людей на продуваемых ветром лесах часы тянулись мучительно медленно. Пленники то и дело невольно поглядывали на маленькую непримечательную дверь под арсеналом. Там не было никакого движения, пока в середине холодного дождливого утра она вдруг не распахнулась. Во двор вылетел Якобус Хоп. Он ухватился за брус, к которому офицеры привязывали лошадей, и повис на железном кольце, как будто ноги его не держали. Он стоял, тяжело дыша, как только что утопавший, и не замечал ничего вокруг.

Все работы на стенах прекратились. Даже Хьюго Барнард и другие надсмотрщики стояли молча, подавленные, глядя на жалкого маленького чиновника. У всех на глазах Хоп неожиданно согнулся, и его вырвало на булыжники двора. Он вытер рот тыльной стороной ладони и дико осмотрелся, как будто искал пути к бегству.

Оттолкнувшись от бруса, он пробежал через двор и поднялся в помещения губернатора. Часовой на верху лестницы попытался его остановить, но Хоп крикнул:

— Я должен поговорить с его превосходительством, — и пробежал мимо него.

Он без доклада ворвался в кабинет губернатора. Ван де Вельде сидел во главе длинного полированного стола. За столом сидели четыре бюргера из города, и губернатор смеялся чему-то ими сказанному.

Хоп дрожа остановился на пороге; его лицо было смертельно бледным, в глазах стояли слезы. Обувь была испачкана рвотой. Смех замер на жирных губах губернатора.

— Как вы смеете, Хоп? — загремел губернатор, вытаскивая свое массивное тело из кресла. — Как вы смеете так врываться ко мне?

— Ваше превосходительство, — запинался Хоп, — я этого не вынесу. Я не вернусь в ту комнату. Пожалуйста, не заставляйте меня. Пошлите кого-нибудь другого.

— Немедленно возвращайтесь! — приказал Ван де Вельде. — Это ваш последний шанс, Хоп. Предупреждаю: исполните свой долг как мужчина или будете наказаны.

— Вы не понимаете. — Теперь Хоп плакал не таясь. — Я не могу. Вы не представляете себе, что там происходит. Не могу…

— Идите! Ступайте немедленно, или вас ждет такое же обращение.

Хоп медленно пятился, а Ван де Вельде кричал ему вслед:

— Закройте за собой дверь, ничтожный червяк!

Хоп вышел во двор, спотыкаясь, как слепой; глаза его были полны слез. У маленькой двери он остановился и собрался с силами. Потом бросился в дверь и исчез из глаз молчаливых свидетелей происходящего.

В середине дня дверь снова открылась, и во двор вышел Неторопливый Джон. Как всегда, он был одет в темный костюм и черную шляпу. Лицо его было серьезно; неторопливым и размеренным шагом он миновал ворота замка и пошел по садам к резиденции.

Через несколько минут из той же двери выскочил Хоп и побежал к главному зданию. Вскоре он вернулся с врачом Компании, который нес сумку с инструментами. Оба они исчезли за дверью. Много времени спустя врач вышел и что-то сказал Мансееру и его людям, ждавшим у входа.

Сержант отдал честь и вместе со своими людьми спустился вниз. Вернулись они с сэром Фрэнсисом. Он не мог идти без посторонней помощи, а его руки и ноги были в повязках. На ткани уже проступили красные пятна.

— Боже, они его убили, — прошептал Хэл, глядя, как его отца с повисшей головой тащат по двору.

Словно услышав эти слова, сэр Фрэнсис поднял голову и посмотрел на сына. И чистым, звонким голосом произнес:

— Хэл, помни клятву!

— Я люблю тебя, отец! — крикнул в ответ Хэл. Слова его были полны горя, и Барнард стегнул его по спине.

— Возвращайся к работе, ублюдок!

Когда вечером цепочка осужденных спускалась по лестнице мимо камеры отца, Хэл остановился и негромко сказал:

— Молю Бога и всех его святых, чтобы они защитили тебя, отец.

Он услышал, как отец шевельнулся на соломенном тюфяке, потом, спустя долгое время, его голос:

— Спасибо, сын. Пусть Бог даст нам силы выдержать то, что еще предстоит.

Сквозь ставни своей спальни Катинка смотрела, как от замка приближается высокая фигура Неторопливого Джона. У каменной стены у самого начала газонов он исчез из виду, и она поняла, что он отправился прямо к себе домой. Она полдня ждала его возвращения и теперь потеряла терпение. Надев шляпку, она осмотрела свое отражение в зеркале и осталась недовольна. Высвободила локон, тщательно уложила его на плечо, потом улыбнулась своему отражению и вышла через маленькую дверь в задней веранде. И пошла по мощеной тропе под нагими голыми лозами, с которых зимний ветер сорвал последние ржавые листья.

Дом Неторопливого Джона стоял на отшибе, на краю леса. Ни один человек в колонии, каким бы низким ни было его положение, не соглашался жить с ним по соседству. Дойдя до дома, Катинка обнаружила, что дверь открыта, и без всяких колебаний вошла не постучавшись. Единственная комната дома была голой, как жилище отшельника. Пол усеян коровьим навозом, в воздухе застоявшийся запах дыма и холодной золы в открытом очаге. Из мебели были только кровать, один стол и один стул.

Остановившись посреди комнаты, Катинка услышала с заднего двора плеск и пошла на звук.

Неторопливый Джон стоял у желоба с водой. Голый по пояс, он набирал воду из желоба в кожаное ведро и выливал на голову.

Он посмотрел на нее; по его груди и подмышкам текла вода. «У него жесткие плоские мышцы, как у профессионального борца, — подумала она, — или как у римского гладиатора».

— Ты не удивился, увидев меня здесь, — заметила Катинка.

Это не был вопрос: ответ она читала в его взгляде.

— Я ждал вас. Ждал богиню Кали. Никто другой не посмел бы прийти сюда, — ответил он, и Катинка заморгала, услышав необычное обращение.

Она села на низкую каменную стену за насосом и помолчала. Потом спросила:

— Почему ты так назвал меня?

Смерть Зельды каким-то необычным, загадочным образом связала их.

— На Тринкомали, на прекрасном острове Цейлон, близ Слоновьего пруда стоит храм Кали. Когда я жил в этой колонии, я ежедневно ходил в храм. Кали — индуистская богиня смерти и уничтожения. Я поклоняюсь ей.

Она поняла, что он безумен. Это заинтересовало ее и заставило тонкие бесцветные волоски на руках встать дыбом.

Она долго сидела молча и наблюдала, как он завершает туалет. Он обеими руками отжал волосы, потом растер тело куском ткани. Надел рубашку, затем черное пальто, висевшее на вбитом в стену гвозде, и застегнул его до самого горла.

Наконец он взглянул на нее.

— Вы пришли послушать о моей маленькой ласточке.

Она подумала, что с таким сильным мелодичным голосом он должен был стать проповедником или оперным певцом.

— Да, — ответила она. — За этим я и пришла.

Он словно читал ее мысли. Прекрасно зная, чего она хочет, он сразу, без всяких колебаний заговорил. Он рассказал, что делалось сегодня в комнате под арсеналом. Не пропустил ни одной подробности. Он почти пел, и в его устах ужасные действия, которые он описывал, становились благородными и неизбежными, как в греческой трагедии. Он так увлек ее, что она обхватила себя руками и начала медленно раскачиваться, продолжая слушать.

Когда он умолк, она долго сидела с восторженным выражением на милом личике. Наконец чуть вздрогнула и сказала:

— Можешь и дальше называть меня Кали. Но только когда мы наедине. Никто не должен слышать, как ты произносишь это имя.

— Спасибо, богиня.

В его желтых глазах блестело почти набожное рвение, когда он смотрел ей вслед.

У ворот она остановилась и, не оглядываясь, спросила:

— Почему ты называешь его своей маленькой ласточкой?

Неторопливый Джон пожал плечами.

— Потому что с этого дня он навсегда принадлежит мне. Они все принадлежат мне и богине Кали, принадлежат навеки.

При этих словах Катинка почувствовала, как по ее телу прошла медленная дрожь экстаза. Она садами пошла к резиденции. И все время чувствовала на себе его взгляд.

Когда она вернулась в резиденцию, ее ждала Сакина.

— Вы посылали за мной, госпожа.

— Идем со мной, Сакина.

Она отвела девушку в свою туалетную комнату, села на диван перед забранным ставнями окном и жестом приказала Сакине встать перед собой.

— Губернатор Клейнханс часто хвалил твое мастерство целительницы, — сказала Катинка. — Кто тебя научил?

— Моя мать была опытной целительницей. Совсем маленькой я ходила с ней собирать травы и коренья. После ее смерти меня учил дядя.

— А местные растения ты знаешь? Они отличаются от тех, что растут там, где ты родилась?

— Есть те же самые, а другие я изучила здесь сама.

Все это Катинка уже знала от Клейнханса, но ей нравилось слушать напевный голос девушки.

— Сакина, вчера моя кобыла споткнулась и едва не сбросила меня. Я задела ногой за луку седла, и у меня вскочил синяк. Моя кожа очень чувствительна. У тебя есть средство, чтобы излечить меня?

— Да, госпожа.

— Вот здесь. — Катинка откинулась и задрала юбки выше колена. Она медленно и чувственно спустила один белый чулок. — Смотри! — приказала она, и Сакина грациозно опустилась перед ней на шелковый ковер. Ее прикосновения к коже были мягки, словно бабочка садилась на цветок, и Катинка сладострастно вздохнула. — Теперь я чувствую, что у тебя действительно исцеляющие руки.

Сакина не ответила, темные волосы упали ей на глаза и скрыли их выражение.

— Сколько тебе лет? — спросила Катинка.

Пальцы Сакины на мгновение застыли, потом продолжили ощупывать синяк и колено хозяйки.

— Я родилась в год Тигра, — сказала она, — так что в следующий день рождения мне исполнится восемнадцать.

— Ты очень красива, Сакина. Но ты ведь и сама это знаешь, верно?

— Я не чувствую себя красивой, госпожа. Разве раб может чувствовать себя красивым?

— Что за нелепая мысль. — Катинка не скрывала досады, вызванной таким поворотом в разговоре. — Скажи, твой брат так же красив, как ты?

Пальцы Сакины снова дрогнули и застыли. Ага! Это ее задело. Катинка молча улыбнулась и спросила:

— Ты слышала мой вопрос, Сакина?

— Для меня Альтуда самый красивый из всех мужчин на земле, — негромко ответила Сакина и тут же пожалела о своих словах.

Она инстинктивно чувствовала, что опасно открывать этой женщине свои уязвимые места, но слово не воробей.

— Сколько лет Альтуде?

— Он старше меня на три года. — Сакина не поднимала глаз. — Мне необходимо принести лекарства, госпожа.

— Буду ждать, — ответила Катинка. — Возвращайся быстрей.

Катинка легла на подушки и лежала, улыбаясь или хмурясь яркой последовательности образов и слов, возникавших в ее сознании. Ожидание будоражило ее, в то же время принося беспокойство и неудовлетворенность. Слова Неторопливого Джона звучали в ее голове, как звон соборного колокола. Они тревожили. И она не могла дольше оставаться без движения. Вскочив, Катинка начала прохаживаться по комнате, как охотящийся леопард.

— Где эта девчонка? — спросила она, увидела собственное отражение в высоком зеркале и повернулась, вглядываясь в него. — Кали, — прошептала она и улыбнулась. — Какое необычное имя. Какое тайное и великолепное имя!

Она увидела в зеркале Сакину, но повернулась не сразу. Красота темноволосой девушки прекрасно оттеняла ее собственную красоту. Катинка вглядывалась в два лица и чувствовала, как возбуждение прокатывается по ее жилам, щекочет их.

— Я принесла мазь для вашей ноги, госпожа.

Сакина стояла за ней. Взгляд ее был непроницаем.

— Спасибо, моя маленькая ласточка, — прошептала Катинка.

«Хочу, чтобы ты всегда принадлежала мне, — подумала она. — Ты должна принадлежать Кали».

Она вернулась на диван, и Сакина снова склонилась перед ней. Вначале мазь была холодна, потом от нее начало растекаться тепло. Пальцы Сакины действовали проворно и искусно.

— Не люблю, когда что-нибудь красивое уничтожают без необходимости, — прошептала Катинка. — Ты говоришь, твой брат красив. Ты очень его любишь, Сакина?

Не услышав ответа, она взяла Сакину за подбородок. И подняла лицо девушки, чтобы видеть ее глаза. От увиденной в этих глазах боли ее сердце забилось сильнее.

— Моя милая маленькая ласточка.

«Я затронула самые глубины ее души», — возбужденно подумала она. И, убирая руку, провела пальцами по щеке Сакины.

— Я только что пришла от Неторопливого Джона, — сказала она, — но ты ведь видела, как я возвращалась? Ты следила за мной, верно?

— Да, госпожа.

— Повторить то, что рассказал мне Неторопливый Джон? Рассказать о его комнате в замке и о том, что там происходит? — Катинка не стала ждать ответа, но продолжала негромко говорить. Когда пальцы Сакины застыли, Катинка прервала рассказ и приказала: — Не останавливайся, Сакина. У тебя волшебные прикосновения.

Когда она наконец умолкла, Сакина беззвучно плакала. Ее слезы были медленны и тягучи, как капли масла, вытекающие из пресса для оливок. Они блестели на красном золоте ее щек. Немного погодя Катинка спросила:

— Давно ли твой брат в замке? Я слышала, прошло четыре месяца с тех пор, как он вернулся с гор за тобой. Так много времени, а его все еще не судили и не приговорили.

Катинка ждала; мгновения текли бесконечно медленно, как слезы девушки.

— Губернатор Клейнханс допустил оплошность — или его кто-то уговорил, я думаю. Но мой муж человек энергичный и преданный делу. Он не допустит, чтобы правосудие не совершалось так долго. Ни один предатель не спасется от него.

Теперь Сакина не таясь смотрела на Катинку полными боли глазами, а та продолжала:

— Он пошлет Альтуду в тайную комнату Неторопливого Джона. И Альтуда перестанет быть красивым. Какая жалость! Как же нам помешать этому?

— Хозяйка, — прошептала Сакина, — ваш муж. У него власть. Все в его руках.

— Мой муж — слуга Компании, верный и неподкупный слуга. Он не станет уклоняться от исполнения своего долга.

— Хозяйка, вы так прекрасны. Ни один мужчина не может отказать вам. Вы можете убедить его. — Сакина медленно опустила голову и прижалась лицом к обнаженному колену Катинки. — Всем сердцем, всей душой умоляю, госпожа.

— А на что ты готова ради спасения брата? — спросила Катинка. — Какую цену ты заплатила бы, моя маленькая ласточка?

— Нет слишком высокой цены, нет такой жертвы, на которую я бы не пошла. Просите чего угодно, госпожа.

— Но надежды освободить его нет, Сакина. Ты ведь это понимаешь? — мягко спросила Катинка.

«Да я бы никогда и не захотела этого, — подумала она. — Пока брат в замке, эта маленькая ласточка останется в моей клетке».

— Я не рассчитываю на это.

Сакина подняла голову; Катинка снова взяла ее за подбородок, на этот раз обеими руками, и наклонилась вперед.

— Альтуда не умрет. Мы с тобой спасем его от Неторопливого Джона, — пообещала она и поцеловала Сакину в губы, влажные от слез, горячих, соленых, почти как кровь. Сакина медленно раскрыла губы, словно лепестки орхидеи перед колибри, ищущим нектара.

Альтуда. Сакина собралась, заставляя себя думать только о брате. Катинка между тем, не переставая целовать ее, взяла ее руку и провела к себе под платье, остановив на гладком белом животе. Альтуда, это ради тебя, только ради тебя, молча говорила себе Сакина, закрывая глаза и проводя пальцами по шелковому животу, добираясь до тонких густых золотистых волос у его основания.

Утро следующего дня выдалось безоблачное. Воздух холодный, но солнце ослепительно яркое, и ветер утих. С лесов Хэл видел закрытую дверь темницы. Дэниел все время держался с ним рядом: принимая на свои широкие плечи часть работы Хэла, он защищал его от хлыста Барнарда.

Когда из ворот показался Неторопливый Джон и неторопливо и размеренно двинулся по двору, Хэл устремил на него безумный взгляд. Неожиданно, когда палач проходил под лесами, Хэл схватил тяжелый молоток каменщика, лежавший у его ног, и размахнулся, чтобы запустить его в голову Неторопливому Джону.

Огромный кулак Большого Дэниела сомкнулся вокруг его запястья. Дэниел отобрал у Хэла молоток, как игрушку у ребенка, и положил на стену так, чтобы Хэл не мог его достать.

— Зачем ты это сделал? — спросил Хэл. — Я убил бы эту свинью.

— Без толку, — сочувственно ответил Дэниел. — Убив слугу, ты не спасешь сэра Фрэнсиса. Ты пожертвуешь собственной жизнью и ничего этим не добьешься. К твоему отцу просто пошлют другого палача.

Мансеер вывел из темницы сэра Фрэнсиса. Тот не мог сам идти на перевязанных переломанных ногах, но когда его тащили по двору, голову держал высоко.

— Отец! — страдая, крикнул Хэл. — Я не выдержу этого.

Сэр Фрэнсис посмотрел на него и достаточно громко, так что слышно было на верху стены, ответил:

— Будь сильным, мой сын. Ради меня будь сильным.

Мансеер сволок его вниз, под арсенал.

День тянулся долго — в жизни Хэла еще не бывало такого длинного дня, — и северную сторону двора накрыла глубокая тень, когда из-под арсенала появился Неторопливый Джон.

— На этот раз я убью эту проклятую свинью! — выпалил Хэл, но Дэниел опять обхватил его так, что Хэл не сумел вырваться, и палач медленно прошел под лесами и исчез в воротах.

С перекошенным бледным лицом во двор вышел Хоп. Он позвал врача Компании, и они вдвоем спустились по лестнице. На этот раз солдаты вынесли сэра Фрэнсиса на носилках.

— Отец! — крикнул Хэл, но ответа не было, как не было и признаков жизни.

— Сколько тебя предупреждать! — взревел Хьюго Барнард. Он поднялся на леса и десять раз хлестнул Хэла по спине. Хэл не пытался увернуться, и Барнард отступил, удивляясь, что Хэл не показывает, как ему больно.

— Будешь болтать, как дурачок, спущу на тебя собак, — пригрозил он, отходя.

Тем временем во дворе врач Компании серьезно следил, как солдаты несут бесчувственного сэра Фрэнсиса в темницу. Потом в сопровождении Хопа направился к помещениям губернатора.

Ван де Вельде раздраженно поднял голову от усеивавших его стол бумаг.

— Да? В чем дело, доктор Соар? Я занятой человек. Надеюсь, вы пришли не для того, чтобы зря тратить мое время.

Врач выглядел одновременно рассерженным и виноватым.

— Я насчет пленника, ваше превосходительство…

Ван де Вельде не дал ему продолжить, но повернулся к Хопу, который боязливо топтался за врачом, держа в руках шляпу.

— Ну, Хоп, разговорился пират? Сказал то, что нам нужно? — закричал он, и Хоп в страхе отступил.

— Он необычайно упрям. Я бы никогда не поверил, что человек может… — Он прервал свой запинающийся рассказ. Наступило мучительное молчание.

— Я считаю виновником этого вас, Хоп. — Ван де Вельде угрожающе встал из-за стола, готовый оставить от этого жалкого чиновника мокрое место, но помешал врач.

— Ваше превосходительство, я опасаюсь за жизнь пленника. Еще один допрос он не выдержит.

Ван де Вельде напустился и на него:

— Это, доктор, и есть конечная цель всего дела. Кортни приговорен к смерти. Он умрет, даю слово. — Он снова прошел за стол и опустился в мягкое кресло. — Не ходите ко мне рассказывать о его неминуемой смерти. Я хочу знать одно: способен ли он еще чувствовать боль, способен ли говорить или по крайней мере понимать вопросы. Так что, доктор?

И он сердито уставился на врача.

— Ваше превосходительство. — Врач снял очки и принялся протирать стекла, подбирая слова для ответа. Он знал, что хочет услышать Ван де Вельде, и знал, что неразумно перечить губернатору. — В данный момент у пленника помутнение рассудка.

Ван де Вельде сердито оборвал его.

— А где же хваленое искусство палача? Мне казалось, он никогда не упускал пленника, по крайней мере умышленно.

— Сэр, я не оспариваю мастерство государственного палача. Я уверен, что к завтрашнему утру сознание к пленнику вернется.

— Вы хотите сказать, что завтра утром он будет достаточно здоров, чтобы можно было продолжить допрос?

— Да, ваше превосходительство. Таково мое мнение.

— Что ж, минхеер, доверюсь вам. Если пират умрет до официальной казни, вы ответите за это. Население должно видеть, как совершается правосудие. Нехорошо, если этот человек мирно умрет в подземной камере. Мы хотим, чтобы он умер на площади, на глазах у всех. Я хочу преподать всем урок, понятно?

— Да, ваше превосходительство.

Врач попятился к выходу.

— Вы тоже, Хоп. Вы меня поняли, тупица? Я хочу поговорить с Неторопливым Джоном. Пришлите его ко мне до того, как он завтра утром начнет работу. Хочу убедиться, что он понимает свою ответственность.

— Я сам приведу палача, — пообещал Хоп.

Было уже темно, когда Хьюго Барнард остановил работу на стенах и приказал утомленным пленникам спускаться во двор. Проходя мимо камеры отца, Хэл отчаянно крикнул:

— Отец, ты меня слышишь?

Не услышав ответа, он забарабанил по двери кулаками.

— Отец, поговори со мной. Во имя Господа, отзовись!

На этот раз Мансеер был снисходителен. Он не пытался силой заставить Хэла спускаться, и поэтому Хэл снова взмолился:

— Прошу тебя, отец. Это Хэл, твой сын. Ты меня не узнаешь?

— Хэл, — прохрипел неузнаваемый голос. — Это ты, мой мальчик?

— О Боже! — Хэл опустился на колени и прижался лбом к двери. — Да, отец, это я.

— Будь сильным, сын мой. Осталось недолго, но, если ты меня любишь, заклинаю тебя: исполни клятву.

— Я не могу позволить тебе страдать. Не могу допустить, чтобы это продолжалось.

— Хэл! — Голос отца неожиданно снова окреп. — Страдания позади. Я миновал эту точку. Они теперь могут причинить мне страдания только через тебя.

— Как я могу облегчить твое положение? Скажи, что мне делать? — умолял Хэл.

— Сейчас ты можешь сделать для меня только одно. Позволь мне унести с собой уверенность в твоих силе и мужестве. Если ты подведешь меня теперь, все было напрасно.

Хэл до крови прикусил костяшки стиснутых кулаков, пытаясь с помощью боли подавить всхлипы. Снова послышался голос отца:

— Дэниел, ты здесь?

— Да, капитан.

— Помоги ему. Помоги моему сыну быть мужчиной.

— Обещаю, капитан.

Хэл поднял голову, и голос его прозвучал с большей силой:

— Мне не нужны помощники. Я верю в тебя, отец. Я не предам твоей веры.

— Прощай, Хэл. — Голос сэра Фрэнсиса начал затухать, как будто его обладатель падал в бесконечную пропасть. — Ты моя кровь и моя надежда на вечную жизнь. Прощай, жизнь.

Когда на следующее утро сэра Фрэнсиса вынесли из темницы, Хоп и доктор Соар шли по обе стороны носилок. Оба очень беспокоились, ведь в искалеченном теле, лежавшем между ними, не было признаков жизни. Даже когда Хэл, не обращая внимания на хлыст Барнарда, позвал отца со стены, сэр Фрэнсис не поднял головы. Его снесли вниз, где уже ждал Неторопливый Джон, но через несколько минут все трое: Соар, Хоп и Неторопливый Джон — снова вышли на солнечный свет и несколько минут о чем-то говорили. Потом вместе направились к помещениям губернатора и поднялись по лестнице.

Ван де Вельде стоял у окна, глядя на корабли в заливе. Накануне вечером в Столовый залив пришел еще один галеон Компании, и губернатор ожидал, что капитан вот-вот явится засвидетельствовать свое почтение и передать заказ на продовольствие и другие запасы. Нетерпеливо отвернувшись от окна, Ван де Вельде посмотрел на троих вошедших в кабинет.

— Ja, Хоп? — Он взглянул на свою излюбленную жертву. — Вы наконец-то вспомнили мои приказы? Привели ко мне палача для разговора. — Он повернулся к Неторопливому Джону. — Итак, сказал ли вам пират, где он спрятал сокровища? Давайте, приятель, говорите.

Выражение лица Неторопливого Джона не изменилось, он негромко ответил:

— Я тщательно старался не умалить полезности допрашиваемого. Но я приблизился к концу. Вскоре он не услышит моего голоса, и никакие дальнейшие убеждения на него не подействуют.

— Вы потерпели неудачу?

Голос Ван де Вельде дрожал от гнева.

— Нет, пока еще нет, — ответил Неторопливый Джон. — Он крепок. Я никогда не поверил бы, что человек может быть так силен. Остается дыба. Но едва ли он переживет дыбу. Никому не пережить дыбу.

— Вы еще не применяли ее? — спросил Ван де Вельде. — Почему?

— Для меня это последнее средство. После него от человека ничего не остается. Это конец.

— А на этого она подействует? — захотел узнать Ван де Вельде. — Что будет, если он и тогда не сдастся?

— Останется только эшафот и виселица, — сказал Неторопливый Джон.

Ван де Вельде медленно повернулся к доктору Соару.

— Каково ваше мнение, доктор?

— Ваше превосходительство, если вы хотите казнить этого человека, сделать это нужно будет сразу после допроса на дыбе.

— Насколько быстро?

— Сегодня. До наступления ночи. Ночь после дыбы он не переживет.

Ван де Вельде повернулся к Неторопливому Джону.

— Вы меня разочаровали. Я недоволен.

Неторопливый Джон словно не услышал этого выговора. Глаза его даже не блеснули, когда он посмотрел на губернатора. А тот продолжал:

— Однако мы должны извлечь из этой неудачи все возможное. Я прикажу провести казнь сегодня в три часа дня. А тем временем возвращайтесь и поместите пирата на дыбу.

— Понимаю, ваше превосходительство, — ответил Неторопливый Джон.

— Вы уже подвели меня один раз. Больше так не делайте. На эшафот он должен подняться живым.

Ван де Вельде повернулся к чиновнику.

— Хоп, разошлите вестников по городу. Я объявляю сегодняшний день в колонии праздничным, кроме, конечно, работы на стенах. Фрэнсис Кортни будет казнен сегодня в три часа. Должны присутствовать все бюргеры колонии. Пусть все видят, как мы поступаем с пиратами. Да, кстати, позаботьтесь, чтобы сообщили мефрау Ван де Вельде. Она очень рассердится, если пропустит это развлечение.

В два часа сэра Фрэнсиса на носилках вынесли из камеры под арсеналом. Прикрыть его обнаженное тело никто не позаботился. Даже с высоты стен глазами, которые туманили слезы, Хэл видел, как изуродовано тело отца на дыбе. Все суставы рук и ног, плеч и таза потемнели и сместились.

Во дворе построилась команда солдат в зеленых мундирах. Солдаты подняли носилки на плечи и понесли их, впереди шел офицер с обнаженной саблей. Двадцать человек шли впереди, двадцать — с мушкетами наготове — позади. Шли они под рокот барабана. Процессия через ворота вышла на площадь.

Дэниел обнял Хэла за плечи; тот с бледным лицом, дрожа на ветру, смотрел на происходящее. Он не сделал попытки высвободиться. Те моряки, у кого головы были покрыты, сняли уборы, размотав грязные тряпки, и молча угрюмо смотрели на носилки, которые проносили под ними.

— Да благословит вас Господь, капитан! — крикнул Нед Тайлер. — Лучший человек не поднимал паруса!

Все хрипло подхватили этот крик, и одна из огромных черных собак Барнарда завыла.

На площади вокруг эшафота в напряженном молчании ждала толпа. Казалось, на призыв ответили все жители колонии. Над их головами, на помосте, стоял в ожидании Неторопливый Джон. На нем был кожаный передник, а на голове соответствующая должности маска — маска смерти. Сквозь прорези в черной материи видны были только глаза и рот.

Процессия под барабанный бой медленно и размеренно приближалась к нему, а Неторопливый Джон ждал, сложив руки на груди. Но даже он повернул голову, когда от губернаторской резиденции подъехала карета и пересекла площадь. Аболи подвел шестерку к основанию эшафота и остановил карету, и Неторопливый Джон поклонился губернатору и его жене.

Глаза Неторопливого Джона в прорезях черной маски не отрывались от Катинки. Он снова поклонился, на этот раз только ей. И она без слов поняла, что он посвящает эту жертву ей, богине Кали.

— Ему вовсе не нужно действовать так церемонно. До сих пор этот осел только портил дело, — сердито сказал Ван де Вельде. — Убил человека, не добившись от него ни слова. Не знаю, что скажет твой отец, да и другие члены Совета, узнав об исчезновении груза. Конечно, обвинят меня. Как всегда.

— И как всегда, я защищу вас, дражайший супруг, — сказала Катинка и встала в карете, чтобы лучше видеть. Эскорт остановился у подножия виселицы, и носилки с неподвижной фигурой подняли на эшафот и положили к ногам Неторопливого Джона. Наблюдатели зашумели, когда палач наклонился и начал свою страшную работу.

Немного позже толпа заревела от возбуждения, ужаса и непристойного торжества, серые лошади заржали и нервно забились от этого звука и запаха свежей человеческой крови. Аболи с бесстрастным лицом, взяв в руки поводья, успокоил их. Он медленно отвернулся от ужасного зрелища и посмотрел на недостроенные стены замка.

Он узнал среди заключенных Хэла. Хэл был ростом почти с Дэниела, и у него теперь была фигура зрелого, взрослого мужчины. Но сердце по-прежнему было мальчишеское. Ему не следовало на это смотреть. Ни один мужчина или мальчик не должен смотреть на смерть своего отца. Сердце самого Аболи едва не разрывалось в грудной клетке, но лицо под сложной татуировкой оставалось бесстрастным. Он снова посмотрел на эшафот: тело сэра Фрэнсиса Кортни медленно поднималось в воздух, и толпа снова заревела. Палач, поднимая тело веревкой за шею, действовал осторожно и уверенно. Требовалось мастерство, чтобы не сломать шею преждевременно и не закончить все слишком быстро. Предметом гордости палача было умение погасить самую последнюю искру жизни лишь после того, как будут извлечены внутренности.

Аболи решительно отвел взгляд и снова посмотрел на трагическую фигуру Хэла Кортни на стене замка. Не оплакивай его, Гандвейн. Он был мужчина и прожил жизнь как мужчина. Он плавал по всем океанам и сражался, как должен сражаться воин. Он знал звезды и обычаи людей. Никого не называл своим хозяином и не показывал спину никакому врагу. Нет, Гандвейн, мы не должны оплакивать его, ты и я. Он никогда не умрет, пока живет в наших сердцах.

В течение четырех дней изувеченное тело сэра Фрэнсиса Кортни было выставлено на всеобщее обозрение. Каждое утро на рассвете Хэл смотрел на площадь и видел, что оно по-прежнему висит там. С берега прилетали кричащие стаи чаек на черных и белых крыльях и шумно дрались из-за угощения. Насытившись, они покрывали виселицу и эшафот жидкими испражнениями.

Теперь Хэл ненавидел свое острое зрение, которое не позволяло ему пропустить ни одной подробности из ужасного превращения, происходившего у него на глазах. На третий день птицы полностью склевали мясо с головы отца, и теперь череп пустыми глазницами улыбался в небо. Бюргеры по пути в замок далеко обходили эшафот, на котором висело тело, а женщины, проходя, прижимали к носу подушечку с ароматными травами.

Однако на рассвете пятого дня, посмотрев на виселицу, Хэл обнаружил, что она пуста. Жалкие останки отца больше не висели там, а чайки вернулись на берег.

— Слава милосердному Господу, — шепотом сказал Нед Тайлер Дэниелу. — Теперь молодой Хэл начнет выздоравливать.

— Однако странно, что труп убрали так скоро. — Дэниел был удивлен. — Никогда не подумал бы, что Ван де Вельде способен на сочувствие.

Сакина показала ему, как отодвигать решетку на маленьком заднем окне в помещениях для рабов и протискиваться в него. За долгие годы охрана резиденции стала беспечной, и Аболи без труда укрылся от охранников. Три ночи подряд уходил он из резиденции. Сакина предупредила, что он должен возвращаться не позже чем за два часа до рассвета — в это время охрана просыпается и делает вид, будто проявляет бдительность, чтобы произвести впечатление на просыпающихся слуг.

Выбравшись наружу, Аболи меньше чем за час добрался до границы колонии, обозначенной живой изгородью из кустов горького миндаля, посаженных по приказу губернатора. Хотя изгородь не густая и в ней немало брешей, ни один бюргер не имеет права проходить через нее без разрешения губернатора. Никому из обитавших с противоположной стороны рассеянных племен готтентотов, населявших дикие пустыни, горы и леса, не разрешалось преодолевать изгородь и проникать в колонию. По приказу Компании всех, кто пересекал границу, расстреливали или вешали. Компания решила больше не терпеть вероломство дикарей и их воровство, когда к ним в руки попадала выпивка. Развратное поведение их женщин, которые задирали кожаную юбочку за горсть бус или какой-нибудь пустяк, угрожало нравственности богобоязненных жителей колонии. Отдельным дикарям, которые могли быть полезны как солдаты или слуги, разрешалось оставаться в колонии, но остальных безжалостно прогоняли в дикую местность, где им место.

Каждую ночь Аболи пересекал эту границу и, как большой черный призрак, рыскал по равнине, отделявшей Столовую гору и окружавшие ее холмы от главных хребтов африканского материка. Дикие звери не покинули эти места, потому что мало кому из белых разрешалось покидать границы и охотиться на них. Здесь Аболи слышал хор охотящегося львиного прайда, который хорошо помнил с детства; от этого хора кровь стыла в жилах. Леопарды рычали в зарослях. Часто Аболи вспугивал невидимое стало антилоп, которое с топотом убегало в ночь.

Аболи нужен был черный бык. Дважды он был так близко, что ощущал запах стада в зарослях. Этот запах напомнил ему отцовское стадо скота, за которым он присматривал в детстве, еще до своего обрезания. Он слышал мычание огромных самцов и телят, шел по глубоким следам копыт и видел груды помета, от которого еще поднимался пар. Но всякий раз, когда он подбирался к стаду, ветер подводил его. Животные, почуяв его присутствие, убегали в заросли, и топот копыт стихал в удалении. Аболи не мог дальше преследовать их, потому что уже миновала полночь, а ему еще предстояло несколько часов идти до изгороди из миндаля и своей каморки в помещениях для рабов.

На третью ночь он рискнул и выбрался в окно на час раньше, чем считала разумным Сакина. Одна из собак побежала за ним, но прежде чем она смогла поднять охрану, Аболи негромким свистом успокоил ее. Собака узнала его и принюхалась к его руке. Он погладил ее по голове и негромко зашептал на языке леса; когда он, как тень, перебрался через стену, собака повизгивала и махала хвостом.

В прошлые охоты Аболи узнал, что каждую ночь стадо покидает густые лесные заросли и идет на водопой к источнику в миле от живой изгороди. Он знал, что, если пересечет изгородь до полуночи, сможет застать животных еще в воде. Так лучше всего заметить быка и подобраться к нему.

Из дупла дерева на краю леса он достал лук, который сам изготовил из ветви дикой оливы. Сакина украла один железный наконечник из коллекции оружия, которую собрал губернатор Клейнханс за время службы в Вест-Индии и которая теперь висела на стене резиденции. Маловероятно, чтобы кто-нибудь заметил отсутствие наконечника среди десятков сабель, щитов и ножей, составлявших экспозицию.

— Я верну его тебе, — пообещал Аболи Сакине. — Не хочу, чтобы ты пострадала из-за его исчезновения.

— Твоя нужда сильней моего риска, — ответила она и спрятала наконечник, завернутый в кусок ткани, под обивку сиденья кареты. — У меня тоже был отец, которого не дали похоронить достойно.

Аболи шпагатом привязал наконечник к древку и скрепил смолой. Стрелу он украсил перьями охотничьего сокола, которого держали под крышей за конюшней; птица как раз линяла. Однако у него не было времени на поиск трав для изготовления яда, чтобы отравить острые края наконечника, поэтому он должен единственным выстрелом точно попасть в цель.

Теперь, двигаясь в тени и сам подобный беззвучной скользящей тени, Аболи обнаруживал, что прежнее мастерство возвращается к нему; он вспоминал то, чему в молодости его учили старейшины племени. Он чувствовал, как ночной ветер гладит ему грудь и бока; обходя источник, он все время осознавал направление ветра и двигался до тех пор, пока ветер не стал дуть ему прямо в лицо. Ветер принес запах быков — запах нужной добычи.

Ветер достаточно силен, чтобы колебать тростник и скрывать звуки приближения, поэтому последние несколько сотен ярдов Аболи преодолел быстро. Сквозь шум ветра и шелест тростника он услышал рык и мычание. И застыл, подготовив стрелу.

Не опередили ли его львы, гадал он, чуя львиный запах. Он смотрел вперед и слышал, как большие копыта хлюпают по грязи. Над колышущимся тростником стала видна движущаяся темная тень, похожая в лунном свете на гору.

— Бык! — прошептал Аболи. — Бык из быков!

Бык уже напился. Опытный старый самец шел впереди коров и телят. Его спину покрывала сверкающая влажная грязь от купания, и он шел туда, где затаился Аболи, скользя копытами по грязи.

Опустившись ниже, Аболи за тростником перестал видеть добычу, позволяя ей подойти ближе. Но по звукам тяжелого дыхания и шелесту тростника о бычьи бока он мог судить о его приближении. Бык очень близко, но Аболи его по-прежнему не видит. Бык замотал головой, освобождая рога от зацепившихся тростников, и его уши захлопали. «Если протяну руку, смогу коснуться его морды», — подумал Аболи. Все нервы в его теле были натянуты, как тетива лука в пальцах.

Тростники перед Аболи разошлись, и показалась массивная голова, лунный свет блестел на изогнутых рогах. Неожиданно бык понял: что-то неладно, опасность близко; он остановился и поднял большую черную голову, принюхиваясь; нос блестел, вода капала изо рта. Он раздул ноздри — они превратились в темные ямы — и втянул воздух. Аболи чувствовал на груди и лице его горячее дыхание.

Бык повернул голову в поисках опасности — человека или кошки. Аболи оставался неподвижен, как пень. Тяжелый лук был натянут. Ветвь оливы и тетива из кишки были так туги, что массивные руки и плечи Аболи дрожали от усилий. Повернув голову, бык открыл место за ухом, где кончается массивный череп и кость рогов и начинается шея. Аболи выждал еще мгновение и выпустил стрелу. Он мелькнула в лунном свете, вырвавшись из его рук, и наполовину углубилась в мощную черную шею.

Бык отпрянул. Если бы стрела нашла щель между позвонками, как надеялся Аболи, бык упал бы на месте, но она попала в хребет, и кость отклонила ее. Однако, отклонившись, стрела перерезала крупную артерию за челюстной костью. И когда бык начал бить ногами от боли, артерия неожиданно лопнула, и в воздух ударил фонтан крови, черный, как страусовое перо в свете луны.

Бык пронесся мимо Аболи, неистово размахивая длинными изогнутыми рогами. Если бы Аболи не выронил лук и не бросился в сторону, конец рога, пронесшийся в дюйме от его живота, вспорол бы его и вырвал внутренности.

Бык продолжал бежать и достиг сухого места дальше от воды. Стоя на коленях, Аболи старался понять, куда бежит животное через кусты. Неожиданно звуки бегства прекратились. Последовала долгая напряженная пауза, и Аболи услышал тяжелое дыхание животного и звук падения капель крови с ветвей кустов вокруг. Потом стало слышно, как бык пошатнулся и откинулся назад, пытаясь удержаться на ногах, но вместе с темным потоком крови из огромного тела уходила сила. Бык упал так тяжело, что земля под Аболи задрожала.

Мгновение спустя послышался предсмертный рев, и наступила гулкая тишина. Даже ночные птицы и лягушки в болоте замолкли, услышав крик умирающего быка. Лес словно затаил дыхание во время ухода такого могучего существа. Потом постепенно, медленно ночь снова ожила, в тростниках заскрипели и закричали лягушки, где-то крикнул козодой, а сверху донеслось траурное уханье филина.

Аболи освежевал быка ножом, который для него украла на кухне Сакина. Свежую шкуру он сложил и перевязал веревкой из коры. Она была такой тяжелой, что ему пришлось напрячь все силы. Пошатываясь, он подлез под сверток и наконец смог поднять его на голове и восстановить равновесие. Тушу он оставил стае гиен и стервятникам: хищным аистам, коршунам и воронам, которые найдут ее при первом свете дня, а сам пустился к колонии и Столовой горе, силуэт которой был хорошо виден при луне. Даже с таким грузом он двигался быстрым шагом воинов своего племени, который вновь стал для него естественным после двух десятилетий, проведенных на тесных палубах маленьких кораблей. Он вспоминал забытую мудрость своего народа, восстанавливал старые умения, снова становился истинным сыном пропеченной солнцем африканской земли.

Он поднялся по нижним склонам горы и оставил шкуру в узкой щели утеса. Завалил щель большими камнями, потому что гиены рыскали и здесь, привлеченные отбросами и мусором из колонии.

Уложив последний камень, он посмотрел на небо и увидел, что свернувшийся скорпион быстро опускается за темный горизонт. Только тут он понял, как быстро прошла ночь, и побежал вниз по склону. И добрался до садов Компании, когда в темноте крикнул первый петух.

Утром, когда он с другими рабами дожидался на кухне миски каши из зерна и чашки густой простокваши, мимо по делам хозяйства прошла Сакина.

— Я слышала, как ты вернулся. Ты задержался, — прошептала она, не поворачивая головы. — Если тебя обнаружат, ты всем нам принесешь несчастье и погубишь все наши планы.

— Я почти закончил свое дело, — негромко ответил он. — Сегодня мне понадобится выйти в последний раз.

— Будь осторожен, Аболи. Ты очень рискуешь, — сказала она и ускользнула. Несмотря на предостережения, она помогала ему всем, чем могла, и, не глядя ей вслед, Аболи прошептал:

— У этой малышки сердце львицы.

На следующую ночь, когда все в доме уснули, Аболи вылез из окна. Снова негромким свистом успокоил собак, к тому же у него для каждой собаки было по куску сухой колбасы. Добравшись до стены сада, он посмотрел на звезды и увидел на востоке первые отблески восходящей луны. Перемахнув через стену и держась в стороне от дороги, он пошел, определяя, в какой части поселка, по прикосновениям к стене снаружи.

В домах поселка горели два-три тусклых огня. На мачтах четырех кораблей, стоявших в заливе, светили фонари. Замок мрачной темной массой возвышался на фоне звезд.

Аболи ждал на краю площади, прислушиваясь к звукам ночи. Однажды, уже решив идти по открытому месту, он услышал пьяный смех и обрывки песни: солдаты из замка возвращались с гульбы в одной из лачуг на берегу; эта лачуга служила далекой колонии таверной; здесь продавали самогон, который готтентоты называли «доп».

Один из пьяниц нес факел, с которого капала смола.

Пламя заколебалось, когда этот человек остановился посреди площади перед виселицей и стал выкрикивать оскорбления висящему на ней трупу. Товарищи поддержали его пьяным смехом и, покачиваясь и поддерживая друг друга, направились к замку.

Когда они исчезли за воротами и на площадь вновь опустились тишина и тьма, Аболи быстро пересек ее. Он мог видеть только на несколько шагов перед собой, но гнилостное зловоние подсказывало ему, куда идти: только дохлый лев источает такой сильный запах, как гниющее человеческое тело.

Тело сэра Фрэнсиса было обезглавлено и аккуратно четвертовано. Неторопливый Джон мясницким топором разрубил самые крупные кости. Аболи снял голову с кола, на который она была насажена. Он завернул ее в чистую белую ткань и положил в седельную сумку, принесенную с собой. Потом снял остальные части трупа. Собаки из поселка растащили некоторые мелкие кости, но даже работая в темноте, Аболи смог собрать все, что осталось. Он закрыл и завязал кожаный верх сумки, повесил ее через плечо и снова побежал в горы.

Сакина хорошо знала горы, знала каждое ущелье и каждый утес. Она объяснила, как найти скрытый узкий вход в пещеру, где накануне ночью он оставил сырую бычью шкуру. В свете восходящей луны Аболи безошибочно вернулся к этому месту. Добравшись до входа, он быстро убрал камни, закрывавшие шкуру. Потом глубже заполз в трещину и отвел ветви куста, скрывавшие темный вход в пещеру.

Он работал быстро и искусно, с помощью огнива и кремня зажег свечу, которую дала ему Сакина. Заслонив огонь свечи ладонью, чтобы случайный взгляд со склона горы его не обнаружил, он на четвереньках прополз по естественному туннелю, таща за собой сумку.

Как и говорила Сакина, туннель неожиданно перешел в пещеру, достаточно высокую, чтобы Аболи смог распрямиться. Подняв свечу, он осмотрел пещеру и счел ее подходящим местом для погребения великого вождя. В дальнем конце была даже естественная каменная полка. Оставив на ней сумку, Аболи пополз назад за бычьей шкурой. Прежде чем снова углубиться в туннель, он оглянулся через плечо и сориентировался по свету луны.

— Я поверну его лицом, чтобы он встретил десять тысяч лун и все восходы вечности! — негромко сказал он, потащил тяжелую шкуру в пещеру и расстелил на каменном полу.

Поставив свечу на каменную полку, он принялся распаковывать сумку. Вначале достал и отложил в сторону небольшие приношения и церемониальные предметы, которые принес с собой. Потом взял закутанную голову сэра Фрэнсиса и поместил в центре шкуры. Почтительно развернул ее, не проявляя никакого отвращения к запаху гниения, сразу заполнившему пещеру. Собрал все остальные части тела и разложил в природном порядке, привязывая тонкой веревкой из коры, пока не оказалось, что сэр Фрэнсис лежит на боку, поджав ноги к подбородку и обхватив их руками, в позе зародыша в чреве матери. Затем Аболи плотно обернул тело сырой бычьей шкурой, так что виднелось только изуродованное лицо. Шкуру он сложил таким образом, чтобы, высохнув, она превратилась в прочный, словно из железа, саркофаг. Работа была долгой и нелегкой, и, когда фитиль догорел и упал в расплавленный воск, Аболи зажег другую свечу.

Закончив, он достал гребень из черепашьего панциря, еще один подарок Сакины, и расчесал спутанные пряди, все еще державшиеся на черепе. Наконец поднял тело и положил на каменную полку. Повернул лицом к востоку, чтобы покойник смотрел на восход луны и на рассвет.

Долго сидел он под полкой, смотрел на изуродованную голову и мысленно видел ее снова целой. Видел лицо доблестного молодого моряка, который двадцать лет назад спас его от работорговцев.

Наконец он встал и начал собирать принесенные с собой погребальные дары. По одному укладывал их на полку рядом с телом. Крошечная модель корабля, вырезанная его собственными руками. У него не было времени на тонкости, и модель получилась грубой и детской. Однако все три мачты с парусами были на месте, и на корме вырезано название «Леди Эдвина».

— Пусть этот корабль перенесет тебя через темные океаны к земле, где тебя ждет женщина, чье имя он носит, — прошептал Аболи.

Затем рядом с кораблем он положил нож и лук из ветви оливы.

— У меня нет сабли, чтобы вооружить тебя, но пусть это оружие защитит тебя в темных местах.

Далее он поставил чашку с едой и бутылку с водой.

— Пусть никогда не знаешь ты голода и жажды.

Последним на полку лег деревянный крест, который Аболи изготовил сам и украсил зелеными раковинами «морского ушка», белыми резными костями и яркими камешками с речного дна.

— Пусть крест твоего Бога, который вел тебя по жизни, поведет и после смерти, — сказал Аболи и положил крест на пустые глазницы сэра Фрэнсиса.

Он сложил на полу пещеры небольшой костер и зажег его от свечи.

— Пусть этот огонь согревает тебя в темноте твоей долгой ночи.

Потом на своем языке спел похоронную песню и песню путника, отправляющегося в долгое путешествие, негромко хлопая в ладоши, чтобы поддержать ритм и проявить уважение. Когда костер догорел, Аболи встал и направился к выходу из пещеры.

— Прощай, друг мой, — сказал он. — Прощай, мой отец.

Губернатор Ван де Вельде был очень осторожен. Вначале он не разрешал Аболи править своей каретой.

— Это твой каприз, дорогая, — сказал он жене, — и я не стал тебе отказывать. Но ведь это черный дикарь. Что он знает о лошадях?

— На самом деле он очень хорошо правит, гораздо лучше старого Фредрикуса, — рассмеялась Катинка. — И великолепно выглядит в новой ливрее, которую я для него придумала.

— Роскошный темно-бордовый камзол и панталоны будут мне неинтересны, когда он сломает мне шею, — ответил Ван де Вельде, но, несмотря на опасения, наблюдал за тем, как Аболи запрягает шестерку серых.

В первое утро, когда Аболи провез губернатора от резиденции к его кабинету в замке, при виде кареты, проезжающей по площади и приближающейся к воротам замка, среди заключенных поднялся шум. Пленники узнали Аболи, который сидел на высоких козлах и держал рукой в белой перчатке длинный хлыст.

Хэл уже собирался окликнуть его, но вовремя спохватился. Его остановил не удар хлыста Барнарда — Хэл понял: неразумно напоминать тюремщиком, что Аболи — один из них. Голландцы ожидают отношения к Аболи как к черному дикарю, а не к товарищу.

— Никому не окликать Аболи, — прошептал он Дэниелу, работавшему рядом. — Не обращать на него внимания. Передай дальше.

Приказ быстро прошел по рядам работавших на лесах и достиг тех, кто оставался внизу, во дворе. Когда карета въехала во двор и под приветствия солдат и офицеров подкатила к лестнице, никто из заключенных и бровью не повел. Все продолжали возиться с тяжелыми каменными глыбами.

Аболи сидел неподвижно, как статуя, и смотрел прямо перед собой. Его темные глаза даже не глянули на Хэла. Он остановил упряжку у подножия лестницы и спрыгнул, чтобы опустить подножку и помочь губернатору выйти. Как только губернатор поднялся по ступенькам и исчез в своем кабинете, Аболи вернулся на место и снова замер, глядя вперед. Вскоре тюремщики и охранники совсем забыли о нем, занялись своими делами, и в замке все пошло как обычно.

Прошел час. Одна из лошадей подняла голову и заржала. Краем глаза Хэл заметил, что Аболи слегка дергает поводья. Но вот он неторопливо слез и подошел к голове лошади. Взялся за уздечку, погладил лошадь по голове и сказал ей что-то одобрительное. Серая под его прикосновением мгновенно успокоилась, и Аболи опустился на колено и поднял вначале одну ее ногу, потом другую, осматривая копыта в поисках раны.

По-прежнему стоя на одном колене, защищенный телом лошади от взгляда надсмотрщиков, он впервые посмотрел на Хэла. Их взгляды на мгновение встретились. Аболи едва заметно кивнул и разжал кулак, показывая Хэлу в ладони сложенный листок бумаги, потом снова сжал кулак и встал. Прошел вдоль лошадей, осматривая каждую и что-то поправляя в упряжи. Потом отошел к стене, прислонился к ней и наклонился, стряхивая пыль с сапог. Хэл видел, как он сунул листок в щель между камнями. Распрямившись, Аболи вернулся на козлы и стал ждать губернатора. Ван де Вельде никогда не проявлял снисхождения к слугам: ни к людям, ни к животным. Все утро шестерка серых терпеливо стояла у входа, и Аболи время от времени успокаивал лошадей. Незадолго до полудня губернатор вышел из кабинета и позволил отвезти себя в резиденцию на обед.

Когда стемнело и заключенные устало спустились во двор, Хэл споткнулся и, чтобы удержаться на ногах, схватился за стену. Аккуратно сложенный листок лежал в щели, где его оставил Аболи.

В темнице света от факела, укрепленного в скобе на верху лестницы, было достаточно, чтобы Хэл прочел записку, написанную аккуратным почерком, который он не узнал. Несмотря на все усилия отца и уроки самого Хэла, Аболи по-прежнему писал полупонятными каракулями. Эти слова написал кто-то другой. В бумагу был завернут кусочек угля, чтобы Хэл мог написать на обороте листка ответ.

«Капитан достойно похоронен».

Сердце Хэла дрогнуло. «Итак, это Аболи снял изуродованное тело отца с виселицы. Я мог бы знать, что он сделает это для моего отца».

В записке было еще только одно слово. «Альтуда?» Хэл подумал и решил, что Аболи или тот, кто написал это, спрашивает, как дела у этого пленника.

— Альтуда! — негромко позвал он. — Ты не спишь?

— Здравствуй, Хэл. В чем дело?

— Кто-то с воли интересуется тобой.

Наступило долгое молчание: Альтуда обдумывал услышанное.

— Кто?

— Не знаю.

Хэл не мог объяснять: он опасался, что тюремщики могут подслушать разговоры пленников.

Снова долгое молчание.

— Я догадываюсь, — сказал наконец Альтуда. — Ты тоже можешь догадаться. Мы говорили о ней. Можешь послать ответ? Передай, что я жив.

Хэл потер уголек о стену, чтобы заострить, и написал: «Альтуда в порядке». И хотя он старался писать мелко, места на бумаге больше не осталось.

На следующее утро по дороге на леса Дэниел на мгновение заслонил Хэла, чтобы тот мог сунуть записку в ту же щель. После того как Ван де Вельде исчез в своем святилище, Аболи еще долго оставался на сиденье кучера. Наконец он небрежно взглянул на стаю краснокрылых скворцов. Прилетев с гор, они сели на стену восточного бастиона и принялись низко, траурно свистеть. С птиц он перевел взгляд на Хэла; тот кивнул. Аболи снова спустился с козел и занялся лошадьми, остановился у стены, поправляя завязки обуви, и с ловкостью фокусника извлек листок из щели. Хэл вздохнул с облегчением: теперь у них есть почтовый ящик.

Они не допустили ошибки и не обменивались письмами ежедневно. Иногда проходила неделя или больше, прежде чем Аболи незаметно кивал Хэлу и клал записку в щель. Если Хэлу нужно было что-нибудь сообщить, он давал такой же знак, и Аболи оставлял для него бумагу и уголь.

Второе послание, полученное Хэлом, было написано тем же красивым мелким почерком.

«А. в безопасности. Орхидея шлет свою любовь».

— Мы с тобой говорили об этой орхидее? — сказал вечером Хэл Альтуде. — Она шлет тебе свою любовь и говорит, что ты в безопасности.

— Не знаю, как она этого добивается, но за это и за многое другое я должен быть ей благодарен.

В голосе Альтуды звучало облегчение. Хэл поднес листок к носу, и ему показалось, что он ощущает тончайший аромат. Он свернулся в углу на влажной соломе и думал о Сакине, пока не уснул. Воспоминание о ее красоте стало для него в зимней темноте подземелья ярким огнем свечи.

Губернатор Ван де Вельде постепенно пьянел. Суп он запил рейнским, а рыбу и омара — мадерой. Красное бургундское сопровождало жаркое из баранины и пирог с голубями. С говядиной он залпом выпил кларета, а каждую перемену приветствовал глотком доброго голландского джина. Когда он наконец встал из-за стола и направился к креслу у огня, ему пришлось опираться на руку жены. Она далеко не всегда была так внимательна, но сегодня весь вечер пребывала в хорошем, веселом расположении духа, смеялась его шуткам, на которые в других случаях не обращала внимания, и наполняла стакан мужа своей изящной рукой, не успевал он его опустошить. Если подумать, губернатор вообще не мог вспомнить, когда они в последний раз обедали вместе наедине, вдвоем, как любовники.

Но сегодня он избавлен от общества неотесанных мужланов из поселка, или льстивых и подобострастных честолюбивых служащих Компании, или, что лучше всего, от присутствия этого позера и хвастуна, этого похотливого болвана Шредера.

Губернатор погрузился в глубокое кожаное кресло у огня, и Сакина принесла ему коробку добрых голландских сигар, чтобы он сам выбрал. Когда она подносила ему горящую свечу, он похотливо заглянул ей за вырез платья. Мягкое колыхание девичьих грудей, между которыми свисало экзотическое нефритовое украшение, так на него подействовало, что он почувствовал приятное набухание в паху.

Катинка склонилась к открытому огню и так нежно поглядела на мужа, что он даже забеспокоился: не заметила ли она, как он украдкой разглядывал грудь девушки. Но она только улыбнулась и опустила раскаленный конец кочерги, которой мешала угли, в каменный кувшин с ароматным вином. Вино закипело, от него пошел пар, Катинка налила его в бокал и принесла ему, пока не остыло.

— Моя прекрасная жена! — Он говорил, чуть запинаясь. — Моя дорогая малышка.

Губернатор приветственно приподнял бокал. Он еще не настолько опьянел, чтобы не понимать, что ему придется чем-то заплатить за такую необычную нежность и доброту. Всегда приходится платить.

Склонившись к мужу, Катинка взглянула на Сакину.

— На сегодня все, Сакина. Можешь идти.

Она заговорщицки улыбнулась рабыне.

— Желаю вам сладких райских снов, господин и госпожа.

Сакина грациозно поклонилась и вышла. Она закрыла за собой резную восточную дверь-ширму и прижалась к ней, прислушиваясь. Таков был приказ хозяйки. Катинка хотела, чтобы Сакина стала свидетельницей того, что произойдет между ней и мужем. Она знала, что это укрепит зависимость рабыни от нее.

Теперь Катинка встала за креслом мужа.

— У тебя была такая трудная неделя, — негромко сказала она. — Сначала кто-то похитил тело пирата с виселицы, потом эти новые распоряжения Семнадцати о налогах. Мой бедный милый муж, давай я помассирую тебе плечи.

Она сняла с Ван де Вельде парик и поцеловала в макушку. Щетина уколола губы, и она отстранилась и надавила большими пальцами на его тяжелые плечи. Ван де Вельде вздохнул от удовольствия — не только потому, что приятно расслаблялись мышцы, но и потому, что он знал: это прелюдия к редко достающимся ему плотским наслаждениям.

— Как сильно ты меня любишь? — спросила Катинка, наклонившись и покусывая его за ухо.

— Я восхищаюсь тобой, — выпалил он. — Я обожествляю тебя.

— Ты всегда так добр ко мне. — От ее хрипловатого голоса у него пошли мурашки. — Я хочу платить добром за добро. Я написала отцу. Рассказала об обстоятельствах смерти пирата и объяснила, что это не твоя вина. Письмо я отдам капитану галеона, отплывающего домой, чтобы он лично передал его папе.

— Можно мне прочесть письмо, прежде чем ты его отправишь? — настороженно спросил Ван де Вельде. — Оно может усилить значение моего отчета Семнадцати, который я отправляю с тем же кораблем.

— Конечно, можно. Я принесу его тебе завтра утром, перед тем как ты поедешь в замок.

Катинка снова провела по его голове губами, и ее пальцы скользнули с плеч губернатора на грудь. Расстегнув камзол, она просунула под него руки, взяла его мощные обвисшие груди и принялась мять их, как комки мягкого сдобного теста.

— Ты славная маленькая женушка, — сказал он. — Я хотел бы показать, как я тебя люблю. Чего тебе не хватает? Драгоценностей? Домашнего любимца? Нового раба? Скажи своему старому Петрусу.

— У меня есть небольшой каприз, — застенчиво и скромно ответила она. — В темнице сидит один человек…

— Один из пиратов? — попробовал он догадаться.

— Нет, раб по имени Альтуда.

— А, да. Я о нем знаю. Мятежник и беглец! На следующей неделе я им займусь. У меня в столе уже лежит смертный приговор, его надо только подписать. Передать его Неторопливому Джону? Хочешь посмотреть? Да? Хочешь позабавиться? Ну как я могу тебе отказать?

Она опустила руки ниже и начала развязывать панталоны. Он расставил ноги и удобно откинулся, чтобы облегчить ей задачу.

— Я хочу, чтобы ты помиловал Альтуду, — прошептала она ему на ухо.

Губернатор распрямился.

— Ты с ума сошла!

— Фу, грубиян!

Катинка надула губы.

— Но он беглец. Он и его банда убили двадцать наших солдат, которые пытались их схватить. Я не могу его освободить.

— Это я понимаю. Но я хочу, чтобы ты сохранил ему жизнь. Можешь поставить его на работу на стенах замка.

— Не могу! — Он покачал головой. — Даже для тебя.

Катинка вышла из-за кресла и склонилась перед ним. Пальцы ее снова заработали над завязками панталон. Он попытался сесть, но она толкнула его на спинку и просунула руки.

«Да будут свидетелями все святые, как мне трудно справиться с этим старым содомитом. Да у него мягкий и белый, как невзошедшее тесто», — думала она, гладя его член.

— Даже ради твоей любящей жены? — прошептала она, глядя полными слез фиалковыми глазами и думая при этом: «Вот так-то лучше. Увядшая лилия начинает подниматься».

— Я хочу сказать, это будет очень трудно.

Губернатор оказался в затруднительном положении.

— Я понимаю, — прошептала она. — Но мне так же трудно было написать письмо отцу. Мне не хотелось бы сжигать его.

Она встала и подняла юбки, как будто собиралась перелезть через изгородь. Ниже пояса она была обнажена, и у губернатора глаза выпучились, как у трески, которую вытащили из воды. Он попытался сесть и схватить ее.

«Нет, больше ты на мне лежать не будешь, кусок жирной свинины, — думала Катинка, нежно ему улыбаясь. — В последний раз ты едва не задавил меня насмерть».

Она оседлала его, как садилась верхом на кобылу.

— О Боже, как ты силен! — воскликнула она, вводя его в себя. Единственное удовольствие, какое она при этом получала, давала ей мысль о Сакине, прислушивающейся за дверью. Катинка закрыла глаза и представила себе стройные ноги Сакины и сокровище, которое лежит между ними. Эта мысль воспламенила ее; она знала, что муж почувствует ее возбуждение и решит, что он — его причина.

— Катинка! — Он булькал, словно тонул. — Я люблю тебя.

— А помилование? — спросила она.

— Не могу.

— Тогда и я не могу, — сказала она и приподнялась у него на коленях.

Она с трудом удерживалась от смеха, глядя, как раздуваются его щеки и еще больше выпучиваются глаза. Он дергался и извивался под ней, тщетно пронзая воздух.

— Пожалуйста! — взмолился он. — Пожалуйста!

— Помилование?

Она дразняще нависала над ним.

— Да, — всхлипнул он. — Все, что хочешь. Я сделаю все, что ты хочешь.

— Я люблю тебя, муж мой, — прошептала она ему на ухо и опустилась, как птица на гнездо.

Она помнила, что в последний раз он продержался, пока она считала до ста. «Попробую заставить его кончить к пятидесяти».

И она принялась раскачиваться, чтобы улучшить свое прежнее достижение.

Мансеер открыл дверь камеры Альтуды и проревел:

— Выходи, собака! По приказу губернатора будешь работать на стенах.

Альтуда вышел, и Мансеер сердито посмотрел на него.

— Похоже, ты не будешь плясать на виселице кадриль с Неторопливым Джоном. Но не радуйся: на стенах ты доставишь нам не меньше развлечений. Об этом позаботится Барнард со своими псами. Ставлю сто гульденов, что зиму ты не продержишься.

Хэл первым в цепочке выходил из подземелья и остановился возле Альтуды. Они долго и пристально смотрели друг на друга. Обоим увиденное понравилось.

— Если подумать, внешность твоей сестры нравится мне больше, — улыбнулся Хэл.

Альтуда был миниатюрнее, чем Хэл мог предположить по голосу, и в его внешности ясно сказывались долгие месяцы заключения. Кожа бледная, а волосы спутанные.

Но тело, видное сквозь дыры в одежде, аккуратное, сильное и гибкое. Взгляд откровенный, лицо красивое и открытое. Хотя глаза у него миндалевидные, а волосы прямые и черные, в его наружности видна и английская кровь. Голова сидит гордо, челюсть упрямая.

— А ты из какой колыбели выпал? — с улыбкой спросил он Хэла. Было видно, что он очень рад возможности выйти из тени виселицы. — Я ждал мужчину, а вижу мальчишку.

— Выходи, жалкий убийца и предатель! — закричал Барнард, когда тюремщик передал ему заключенных. — Может, ты до поры избежал виселицы, но у меня приготовлено для тебя несколько радостей. Это ты перерезал в горах горло моим приятелям.

Он явно был очень недоволен помилованием Альтуды. Затем Барнард повернулся к Хэлу.

— А что касается тебя, вонючий пират, ты слишком распустил язык. Еще одно слово, и я сброшу тебя со стены и скормлю собакам.

Барнард разделил их. Хэла он отправил на леса, а Альтуда с группой заключенных работал во дворе, разгружая каменные блоки, которые на телегах, запряженных быками, привозили из каменоломни.

Однако вечером Альтуду загнали в общую камеру. Дэниел и все остальные в темноте обступили его, чтобы выслушать его подробный рассказ и задать множество вопросов, которые не могли задать раньше. Он был чем-то новым, оживившим однообразие плена и изнурительной работы. И только когда из кухни принесли котел с похлебкой и все занялись скудным ужином, у Хэла появилась возможность поговорить с Альтудой.

— Если ты сбежал один раз, Альтуда, мы сможем сбежать снова.

— Я тогда был в лучшей форме. И у меня была рыбачья лодка. Хозяин доверял мне и разрешал выходить из колонии. А как сбежать из-за этих стен? Боюсь, это невозможно.

— Ты говоришь «боюсь» и «невозможно». Я такого языка не понимаю. Мне казалось, ты мужчина, а не малодушный трус.

— Сбереги такие слова для врагов. — Альтуда ответил ему жестким взглядом. — Чем хвастать, какой ты герой, расскажи, как ты получаешь сообщения извне.

Хэл улыбнулся. Ему понравился дух этого человека, его умение отвечать залпом на залп. Придвинувшись ближе и понизив голос, он объяснил, как это делается. Потом протянул ему последнее полученное письмо. Альтуда поднес его к решетке и стал разглядывать в свете факела, который горел на верху лестницу.

— Да, — сказал он, — это почерк моей сестры. Не знаю никого другого, кто мог бы написать так мелко.

В этот вечер они написали записку, которую должен был забрать Аболи. В ней сообщалось, что Альтуду выпустили из камеры Логова Скелета.

Однако, похоже, Сакина об этом уже знала, потому что на следующий день она сопровождала госпожу, явившуюся в замок. Девушка сидела рядом с Аболи на козлах кареты. У лестницы она помогла хозяйке выйти. Странно, но к этому времени Хэл так привык к посещениям Катинки, что без гнева и горечи глядел на ее ангельское лицо. На сей раз он едва заметил ее, все внимание уделив рабыне. Стоя у начала лестницы, Сакина бросала по сторонам быстрые взгляды, пытаясь увидеть брата среди заключенных.

Альтуда работал во дворе, обкалывал и обтесывал большие каменные глыбы, прежде чем их поднимали наверх. Его лицо и волосы были от каменной пыли белыми, как у мельника от муки, а руки кровоточили, изрезанные инструментами и грубым камнем. Наконец Сакина увидела его, и несколько долгих напряженных мгновений брат с сестрой смотрели друг на друга.

Радость на лице Сакины была прекраснее всего, что когда-либо видел Хэл. Но это длилось лишь мгновения: Сакина вслед за хозяйкой поднялась по ступеням.

Вскоре они вновь показались на верху лестницы, а с ними — губернатор Ван де Вельде. Он вел жену под руку, Сакина скромно следовала за ними. Казалось, теперь рабыня ищет взглядом не брата, а кого-то другого. Садясь на козлы, она что-то сказала Аболи. Тот в ответ только повел глазами, и Сакина, проследив за его взглядом, посмотрела на верх стены, где на лесах Хэл закреплял веревку, на которой поднимали камень.

Сердце у Хэла забилось быстрее, когда он понял, что девушка искала именно его. Они серьезно смотрели друг на друга; им казалось, что они совсем близко — впоследствии Хэл мог вспомнить каждую черточку ее лица, каждый грациозный изгиб шеи. Наконец она улыбнулась — обмен взглядами длился очень недолго — и потупилась. Вечером в камере, лежа на волглой соломе, Хэл заново переживал эти мгновения.

Может, она придет завтра, подумал он, когда сон черной волной накрыл его. Но она не приходила еще много недель.

Альтуде отвели на соломе место рядом с Хэлом и Дэниелом, так что теперь по вечерам они могли разговаривать.

— Сколько твоих людей в горах? — спросил Хэл.

— С самого начала нас было девятнадцать, но троих убили голландцы, и еще пятеро погибли после побега. Горы суровы, и там много свирепых хищников.

— Какое у них оружие?

— Есть мушкеты и сабли, захваченные у голландцев, но пороха было мало, а сейчас он, должно быть, весь истратился. Моим товарищам приходится охотиться, чтобы выжить.

— Но у них, наверно, есть и другое оружие?

— Да, мы изготовили луки со стрелами и пики, но для них нет наконечников.

— Насколько безопасны ваши убежища в этой дикой местности? — настаивал Хэл.

— Горы бесконечны. Ущелья — настоящий запутанный лабиринт. На крутых утесах нет других троп, кроме тех, которыми пользуются бабуины.

— А голландские солдаты заходят в горы?

— Никогда. Они не заходят даже за первое ущелье.

Такие разговоры заполняли все вечера, когда зимние ветры, спускаясь с гор, ревели у стен замка, как львиный прайд. Заключенные в темнице дрожали на соломенных тюфяках. Иногда только разговоры и надежда не давали им сдаться холоду. Пожилые и слабые заключенные болели, их горло и грудь забивала густая желтая слизь, тела сжигала лихорадка, и они умирали, кашляя и задыхаясь.

Да и плоть тех, кто оставался в живых, сгорала. Но, хоть и исхудавшие, они были закалены холодом и работой. В эти ужасные месяцы Хэл достиг роста и силы зрелого мужчины и теперь, поднимая тяжелые блоки, был не хуже Дэниела. У него отросла густая черная борода, а на спину свисал толстый жгут волос. Спину и бока Хэла изрезали шрамы от хлыста, а взгляд, когда он смотрел на горы, голубые на расстоянии, становился жестким и безжалостным.

— Далеко ли горы? — спрашивал он у Альтуды в темноте камеры.

— Десять лиг.

— Как далеко! — прошептал Хэл. — Как вы до них добрались? Ведь вас преследовали голландцы.

— Я говорил, что был рыбаком, — сказал Альтуда. — Каждый день я отправлялся за тюленями, чтобы кормить рабов. Лодка у меня была маленькая, а нас было много. Нам едва удалось переправиться через Столовый залив к основанию гор. Моя сестра Сакина не умеет плавать. Поэтому я не взял ее с собой.

— А где сейчас эта лодка?

— Голландцы, преследовавшие нас, нашли, где мы ее спрятали. И сожгли.

Каждый вечер продолжались эти совещания, потому что силы и выносливость у всех были на исходе. И постепенно Хэл сумел узнать у Альтуды все необходимые подробности.

— А что за люди ушли с тобой в горы?

— Храбрые мужчины и женщины: в нашем отряде три женщины. Если бы эти люди не были храбрыми, то не решились бы покинуть безопасность своего рабства. Но они не воины, за одним исключением.

— Кто же это?

— Его зовут Саба. Он был солдатом, пока его не захватили голландцы. Теперь он снова солдат.

— Нельзя ли послать ему весточку?

Альтуда горько рассмеялся.

— Можно кричать со стен и звенеть цепями. Может, он нас и услышит с вершины горы.

— Если бы мне нужен был шут, я бы позвал Дэниела и он бы нас повеселил. От его шуток тошнит даже собак, но они забавней твоих. Отвечай, Альтуда. Можно ли связаться с Сабой?

Хотя он говорил легким тоном, в его голосе звучала сталь, и Альтуда, немного подумав, ответил:

— Перед побегом я договорился с Сакиной об условном тайнике за пределами живой изгороди из миндаля, чтобы оставлять сообщения друг для друга. Саба знает это место: я показал ему его в тот день, когда возвращался за сестрой. Предположение рискованное, но, может, Саба все еще туда заглядывает в ожидании моих сообщений.

— Я подумаю над тем, что ты сказал, — решил Хэл, и Дэниел, лежавший рядом с ним в темной холодной камере, услышав в его голосе силу и властность, покачал головой.

«У него теперь голос и манеры капитана Фрэнки. — Дэниел удивленно покрутил головой. — То, что делают с ним голландцы, могло бы сломить более слабого человека. Но его парус они наполнили сильным попутным ветром».

Хэл принял на себя роль отца, и все выжившие члены экипажа признали это. Все чаще и чаще они смотрели на него как на вожака, обращались к нему за советами, он внушал им храбрость, решал споры, которые в таких трудных условиях возникали почти ежедневно, и поддерживал искры надежды в их сердцах.

На следующий вечер Хэл возобновил военный совет, прерванный накануне из-за усталости.

— Значит, Сакина знает, где оставить сообщение для Сабы?

— Конечно. Это дуплистое дерево на берегу Эсте, первой реки за изгородью колонии, — ответил Альтуда.

— Аболи должен связаться с Сабой. Есть ли что-нибудь такое, что знаете только вы с ним? Он должен поверить, что сообщение от тебя, а не от голландцев, и что это не ловушка.

Альтуда немного подумал.

— Надо передать «Это от отца маленького Бобби», — сказал он наконец. Хэл молча ждал объяснения, и после паузы Альтуда продолжил: — Роберт — мой сын. Он родился на воле после нашего бегства из колонии. В этом августе ему исполнится год. Его мать — одна из женщин, о которых я говорил. Во всем, кроме формального именования, она мне жена. По эту сторону горько-миндальной изгороди никто, кроме меня, не может знать имя мальчика.

— Значит, у тебя есть веская причина желать, чтобы мы перелетели через эти стены, — заметил Хэл.

Содержание записок, передаваемых Аболи, ограничивалось размером листка, который можно было оставить, не привлекая внимания тюремщиков или Хьюго Барнарда. Хэл и Альтуда часами напрягали ум и зрение при тусклом свете, чтобы сочинить как можно более краткое послание, которое все же оставалось бы понятным. Ответы, приходившие к ним, звучали голосом Сакины, это были вспышки смелости, перемежавшиеся бриллиантами мысли и остроумия.

Хэл обнаружил, что все больше думает о Сакине, и когда она снова, следуя за госпожой, появилась в замке, ее взгляд сначала устремился на леса, где он работал, прежде чем искать брата. Иногда, если на листочке оставалось место, Сакина делала краткие личные замечания касательно его густой черной бороды или минувшего дня рождения. Это удивило Хэла и глубоко его тронуло. Какое-то время он гадал, откуда она могла все это узнать, пока не догадался, что ей рассказал Аболи. По вечерам он постоянно побуждал Альтуду говорить о сестре. Узнавал подробности ее детства, о чем она мечтает, чего не любит.

Теперь, когда Хэл смотрел на горы, он видел, что они покрыты снежной мантией, которая сверкает на зимнем солнце. Ветер с гор бил, как копьем, и пробирал до сердца.

— Аболи ничего не получал от Сабы. — Через четыре месяца ожидания Хэл наконец признал поражение. — Придется не рассчитывать на него в наших планах.

— Он мой друг, но, наверно, давно потерял надежду, — согласился Альтуда. — Думаю, что и жена оплакивает мою смерть.

— Пойдем дальше: нам не помогает стремление к тому, чего нельзя получить, — решительно сказал Хэл. — Легче было бы уйти из каменоломни в горах, чем из самого замка. Кажется, Сакина сумела добиться твоего помилования. Может, она переведет нас в каменоломню.

Они послали записку и через неделю получили ответ.

Сакина не может помочь им сменить место работы; она предупредила, что любая попытка это сделать сразу вызовет подозрения. «Будь терпелив, Гандвейн, — говорилось в письме, самом длинном из всех, — те, кто тебя любит, действуют ради твоего спасения».

Хэл прочитал это письмо сто раз и потом постоянно повторял его про себя. Его тронуло, что девушка использовала его прозвище, Гандвейн. Конечно, и его ей сказал Аболи.

«Те, кто тебя любит»? Означает ли это одного Аболи, или она использовала множественное число намеренно. Значит, кто-то еще любит меня? Имела ли она в виду только меня или и своего брата тоже? Хэл метался между отчаянием и надеждой. Отчего она так занимает мои мысли, если я ни разу не слышал ее голоса? Как может испытывать ко мне что-нибудь, если видела только бородатое пугало в лохмотьях? Но, может, Аболи выступил в роли моего защитника и рассказал ей, что я не всегда был таким.

Сколько они ни строили планы, проходили дни, и надежда угасала. На протяжении августа и сентября умерли еще шестеро моряков Хэла. Двое упали с лесов, одного раздавил упавший каменный блок, еще двое пали жертвой холода и сырости. Шестым оказался Оливер, слуга сэра Фрэнсиса. В самом начале заключения его правая нога попала под окованное железом колесо запряженной быками повозки, на которой доставляли из каменоломни тяжелые камни. И хотя доктор Соар закрепил разбитую кость, нога не заживала. Она распухла и источала желтый гной, от которого исходило зловоние, как от разложившегося трупа. Хьюго Барнард выгнал его на работу, хотя Оливеру приходилось ходить по двору, опираясь на грубый костыль.

Хэл и Дэниел старались защитить Оливера, но, если они вмешивались слишком часто, Барнард становился еще мстительнее. Им оставалось только брать на себя как можно больше работы и держать Оливера подальше от хлыста надсмотрщика. Когда Оливер ослабел настолько, что не мог подниматься на леса, Барнард послал его на подмогу каменщикам, которые обтесывали блоки. Во дворе он постоянно был на глазах у Барнарда, и за одно утро надсмотрщик дважды ударил Оливера хлыстом.

Последний удар был небрежным и не таким сильным и злым, как предыдущие. Оливер, портной, был нрава робкого и мягкого, но, как щенок, загнанный в угол, откуда нет выхода, повернулся и щелкнул зубами. Взмахнул тяжелым молотом, который держал в правой руке, и, хотя Барнард отскочил, но недостаточно быстро, удар пришелся ему по ноге. Удар получился скользящим, он не сломал кость, но разорвал кожу, и кровь окрасила чулок Барнарда и полилась на башмак. Даже со своего места высоко на лесах Хэл видел, что Оливер сам пришел в ужас от своего поступка.

— Сэр! — воскликнул он, падая на колени. — Я не хотел. Сэр, простите меня.

Он выронил молот и умоляюще протянул обе руки.

Хьюго Барнард отшатнулся, потом наклонился и осмотрел рану. Не обращая внимания на лихорадочные мольбы Оливера, он спустил чулок, чтобы рассмотреть длинную царапину. Потом, по-прежнему не глядя на Оливера, направился туда, где в дальнем углу двора были привязаны два его черных пса. Держа их за поводки, он показал туда, где стоял на коленях Оливер.

— Взять!

Собаки натянули поводки, с диким лаем оскаливая зубы.

— Взять! — повторил Барнард, отвязывая собак. Ярость в его голосе подействовала на псов, и они так натянули поводки, что едва не сбили его с ног.

— Умоляю! — закричал Оливер. Он попробовал встать, упал и пополз туда, где к стене был прислонен его костыль.

Барнард спустил собак, и Оливер успел только поднять руки, защищая лицо, прежде чем псы набросились на него.

Они покатили его по булыжникам, потом пустили в ход клыки. Одна собака хотела вцепиться в лицо, но Оливер защитился руками, и она глубоко впилась в его локоть. Оливер был без рубашки, и вторая собака вцепилась ему в живот. И обе не отпускали.

Хэл на лесах не мог вмешаться. Крики Оливера постепенно слабели, он перестал бороться. Но еще долго после того, как жизнь покинула его, Барнард не отзывал собак. Потом пнул изуродованное тело и отступил. Он тяжело дышал, пот лился по его лицу и капал на рубашку, но он поднял голову и улыбнулся Хэлу. Тело Оливера до вечера лежало на булыжниках, а когда работа кончилась, Барнард окликнул Хэла и Дэниела.

— Выбросьте эту падаль на кучу дерьма за замком. Чайкам и воронам он будет полезней, чем мне.

И засмеялся, увидев выражение глаз Хэла.

Когда снова пришла весна, оставалось только восемь моряков. Но эти восемь были закалены трудностями. Под загорелой обветренной кожей груди и рук Хэла видны были все мышцы и сухожилия. Ладони его задубели, а пальцы силой не уступали клещам кузнеца. Когда он разнимал дерущихся, один удар его кулака в шрамах укладывал человека на землю.

Первые шаги весны прогнали тучи, а солнечные лучи снова потеплели. Мрачность и уныние, владевшие пленниками зимой, сменились беспокойством и неусидчивостью. Нервы у всех были натянуты, часто случались жестокие драки, и каждый поглядывал на далекие горы, снег с которых стаял и бурными потоками ушел в Атлантику.

Пришло написанное Сакиной сообщение от Аболи. «Саба шлет привет А. Бобби и его мать скучают по нему».

Эта записка наполнила всех безумной и радостной надеждой, которая, по правде говоря, ни на чем не основывалась: Саба и его отряд могли помочь лишь тогда, когда пленники минуют изгородь из миндаля.

Прошел еще месяц, и пламя надежды начало угасать. Пришла роскошная весна, и горы, покрывшись дикими цветами, чьи краски ослепляли, а аромат доходил даже до рабочих высоко на лесах, превратились в дивное видение. Подул юго-восточный ветер, невесть откуда появились нектарницы и пестрыми яркими искрами сновали в воздухе.

Вдруг от Сакины и Аболи пришла короткая записка:

«Пора уходить. Сколько вас?»

Вечером, дрожа от возбуждения, шепотом они обсудили записку.

— Аболи что-то задумал. Но разве он сможет вытащить нас всех?

— Для меня он единственная лошадь в гонках, — проворчал Дэниел. — Ставлю на него все до пенни.

— Если бы у тебя был хоть пенни, — усмехнулся Нед. Хэл впервые с тех пор, как Оливера разорвали псы, услышал его смех.

— Кто пойдет? — спросил Хэл. — Обдумайте ответ, парни. — В слабом свете он осмотрел ставшие угрюмыми лица собравшихся. — Если останетесь, еще немного поживете и никто не скажет о вас дурного слова. Если мы пойдем, но не доберемся до гор… вы все видели смерть моего отца и Оливера. Такая смерть недостойна не только человека, но и животного.

Первым заговорил Альтуда:

— Даже если бы не Бобби и моя жена, я бы все равно пошел.

— Да! — сказал Дэниел.

— Да! — подхватил Нед.

— Итак, трое, — сказал Хэл. — Как насчет тебя, Уильям Роджерс?

— Я с вами, сэр Генри.

— Не испытывай мое терпение, Билли. Я запретил тебе называть меня так.

Хэл нахмурился. Когда его называли сэром Генри, он чувствовал себя самозванцем, недостойным чести, завоеванной его дедом в сражениях рядом с Дрейком.

— Прощаю в последний раз, мастер Билли. Если с твоего языка еще раз сорвется такое, я вложу в другой твой конец толику здравого смысла. Ты меня слышишь?

— Слышу хорошо и ясно, сэр Генри.

Билли улыбнулся ему, и все захохотали, а Хэл схватил его за шиворот. Все дрожали от возбуждения — все, кроме Дика Мосса и Пола Хейла.

— Я уже слишком стар для таких проказ, сэр Хэл. Кости у меня не сгибаются, и я не смог бы забраться на красивого парня, даже если бы его привязали к бочке, что уж говорить о горах. — Старый гомосексуалист Дик Мосс улыбнулся. — Простите, капитан, но мы с Полом переговорили и решили остаться. Здесь у нас по крайней мере каждый день есть похлебка, а ночью солома для сна.

— Может, вы умней всех остальных.

Хэл кивнул. Услышанное его не опечалило. Давно миновали дни, когда Дик был в расцвете сил и мог взлететь на мачту в самую сильную бурю. Минувшая зима лишила его суставы гибкости, а волосы выбелила. Его пришлось бы тащить за собой. А Пол — корабельная «жена» Дика. Они уже двадцать лет вместе, и хотя Пол еще может орудовать саблей, он останется со своим стареющим любовником.

— Удачи вам обоим. Вы лучшая пара, с какой мне приходилось плавать, — сказал Хэл и взглянул на Уолли Финча и Стэна Спарроу. — А как вы, птички[73]? Полетите с нами, парни?

— Так далеко и высоко, как вы, — ответил за обоих Уолли, и Хэл сжал его плечо.

— Значит, нас шестеро, с Аболи и Сакиной — восемь. А лететь придется так высоко и далеко, что вы не пожалеете.

Последовал обмен записками, в которых Аболи и Сакина объяснили свой план. Хэл внес поправки и составил список вещей, которые нужно попробовать украсть, чтобы надежнее обеспечить выживание в дикой местности; главным среди них были карты, компас и, если получится, алидада.

Аболи и Сакина готовились, скрывая свою тревогу и возбуждение от других обитателей резиденции. За всем, что происходило в помещениях для рабов, постоянно следили подозрительные глаза, и теперь, когда назначенный день был близок, заговорщики не доверяли никому. Сакина мало-помалу собрала все, о чем просил Хэл, и добавила кое-что по своему выбору: она знала, что все это пригодится.

За день до намеченного побега Сакина позвала Аболи в жилые помещения резиденции, куда раньше ему не разрешалось заходить.

— Мне нужна твоя сила, чтобы передвинуть резной шкаф в банкетном зале, — сказала она в присутствии повара и еще двух кухонных работников. Аболи покорно, как обученная собака на поводке, пошел за ней. Но едва они оказались наедине, Аболи перестал притворяться послушным рабом.

— Быстрей! — предупредила Сакина. — Хозяйка скоро вернется. Она в саду с Неторопливым Джоном.

Она быстро прошла к окну, выходящему в сад, и увидела, что эта необычная пара все еще о чем-то разговаривает под дубом.

— Нет предела ее порочности, — про себя прошептала Сакина, глядя, как Катинка возбужденно смеется словам палача. — Если бы ей захотелось, она занялась бы любовью со свиньей или ядовитой змеей.

Сакина вздрогнула, вспомнив, как змеиный язык обследовал самые укромные уголки ее тела. «Этого больше никогда не будет, — пообещала она себе. — Надо выдержать еще четыре дня, и Альтуда будет свободен. А если она до того позовет меня в свое логово, я скажу, что у меня пришли крови».

Она услышала, как в воздухе что-то свистнуло, словно взмахнула крыльями большая птица, и, оглянувшись через плечо, увидела, что Аболи снял со стены одну из сабель. Он проверял ее балансировку и упругость, размахивая широкими кругами над головой, так что на белых стенах танцевали блики.

Он отложил саблю и взял другую, но эта ему совсем не понравилась, и он, нахмурившись, вернул ее на место.

— Быстрей! — негромко поторопила Сакина.

В несколько минут он выбрал три сабли — не за драгоценные камни, украшавшие их рукояти, а за легкость и упругость лезвий. Все три оказались ятаганами, изготовленными оружейниками Шаджахана в Агре, в Индии.

— Они изготовлены для принца династии Моголов и не подходят для грубого моряка, но сойдут, пока я не сыщу им замену из доброй шеффилдской стали.

Потом он взял короткий нож, каким пользуются жители гор Вест-Индии, и сбрил пучок волос на руке.

— Примерно это я и имел в виду, — довольно сказал он.

— Я пометила то, что ты выбрал, — сказала Сакина. — Теперь верни их на стойку, или другие рабы заметят пустые ножны. Я передам их тебе вечером накануне нашего дня.

Пополудни того же дня Сакина взяла корзинку, надела на голову коническую шляпу и пошла в горы. Хотя никакой наблюдатель не заподозрил бы ее истинных намерений, она убедилась, что ее никто не видит в лесу, которым заросло большое ущелье под горой. Здесь стояло мертвое дерево — она приметила его во время предыдущих посещений. На гниющей сердцевине ствола росло множество маленьких пурпурных грибов. Прежде чем сорвать их, Сакина надела перчатки. Чешуйки под грибовидными шляпками были красивого желтого цвета. Грибы ядовиты, но смертельны, только если съесть их много. Именно из-за этого качества она их и выбрала: Сакина не хотела, чтобы на ее совести была смерть невинных людей и их семейств. Грибы она положила на дно корзинки, прикрыв их кореньями и травами, и только потом начала спускаться и спокойно прошла через сады к резиденции.

Тем вечером губернатор Ван де Вельде давал большой обед в банкетном зале и пригласил всех знатных людей поселения и всех чиновников Компании. Обед затянулся, и после ухода гостей вся челядь чувствовала сильную усталость. Сакина одна совершила обычный обход дома и закрыла кухню на ночь.

Оставшись в одиночестве, она сварила грибы, доведя их до консистенции свежего меда. Полученную жидкость она налила в пустую винную бутылку, оставшуюся после пира. Жидкость была бесцветной, и Сакине не нужно было ее пробовать, чтобы убедиться, что в ней чувствуется лишь очень слабый грибной вкус. Одна из женщин, работавших на замковой кухне, была у нее в долгу. Настой Сакины спас ее старшего сына, когда тот заболел оспой. На следующее утро Сакина оставила бутылку с жидкостью в карете, чтобы Аболи передал ее этой женщине.

Когда Аболи вез губернатора в замок, Ван де Вельде то и дело раздражался; лицо его посерело от вчерашнего обжорства. Аболи оставил в щели записку: «Не ешьте ничего с гарнизонной кухни».

Этим вечером Хэл вылил котелок с похлебкой в ведро, чтобы никто не поддался искушению. Вкусный запах заполнил камеру: для голодных моряков это был аромат блаженства. Они со стонами стиснули зубы и проклинали Хэла, себя и свою судьбу.

На следующее утро в обычный час камера зашевелилась. Задолго до того как в зарешеченных окошках показался свет, люди со стонами просыпались, вставали и плелись к ведру, чтобы облегчиться. Но вдруг вспомнили, какой сегодня день, и в камере воцарилась суровая, напряженная тишина.

Сквозь окна начал медленно пробиваться свет, и моряки принялись искоса поглядывать друг на друга. Так поздно они еще никогда не выходили. В обычное утро они бы уже час работали на стенах.

Когда наконец ключи Мансеера загремели в замке, тюремщик выглядел бледным и больным.

— Что с вами случилось, Мансеер? — спросил Хэл. — Я думал, вы изменили своим привязанностям и мы вас больше не увидим.

Тюремщик был простак, незлой человек, и за месяцы у них с Хэлом возникли поверхностно дружеские отношения.

— Всю ночь просидел в уборной, — простонал Мансеер. — И не я один: все в гарнизоне захотели посидеть там со мной. Даже сейчас половина еще на койках… — Он замолчал: в животе у него раздался гулкий звук, как далекий гром, а на лице появилось отчаяние. — Вот опять! Клянусь, я убью негодяя-повара!

Он убежал вверх по лестнице, оставив пленников ждать еще полчаса, прежде чем вернулся, открыл решетку и вывел их во двор.

Здесь их ждал Хьюго Барнард. Он был в дурном настроении.

— Пропало пол рабочих дня! — рявкнул он на Мансеера. — Полковник Шредер обвинит в этом меня, а уж тогда я возьмусь за тебя, Мансеер! — Он повернулся к заключенным. — Не смейте стоять и ухмыляться! Клянусь богом, вы выполните дневную работу, даже если мне придется продержать вас на лесах до полуночи. Полезайте наверх, и побыстрей!

Барнард пришел в отличное расположение духа, лицо у него красное, и он уже завел себя до кипения. Колики и понос, одолевшие гарнизон, его не коснулись. Хэл вспомнил слова Мансеера о том, что Барнард живет с готтентотской женщиной в поселке на берегу и не питается в гарнизонной столовой.

По дороге к лестнице Хэл незаметно огляделся. Солнце уже высоко, и его лучи осветили западный редут замка. Больше половины обычного числа тюремщиков и стражников отсутствовало, у ворот вместо четырех часовых только один, и никого у входа в арсенал. Еще один часовой стоял на лестнице, ведущей в помещения губернатора и администрации Компании.

Поднявшись на стену, Хэл через площадь посмотрел на аллею и смог за деревьями разглядеть крышу резиденции губернатора.

— Удачи, Аболи, — прошептал он. — Мы готовы.

Аболи подвел карету к парадному входу в резиденцию на несколько минут раньше, чем приказала жена губернатора, и остановил лошадей перед портиком. Почти сразу в дверях показалась Сакина и окликнула его:

— Аболи! Госпожа хочет взять с собой несколько свертков. — Говорила она легко и спокойно, без тени напряжения. — Пойдем принесешь их.

Это для тех, кто, как она знала, сейчас слушает.

Аболи послушно опустил тормоз колес и, что-то негромко сказав лошадям, спрыгнул с кучерского сиденья. Неторопливо, со спокойным лицом он вслед за Сакиной вошел в дом. Минуту спустя он вынес свернутый шелковый ковер и несколько седельных сумок. Обойдя карету сзади, он положил багаж в короб и закрыл крышку. В его движениях не было ни поспешности, ни таинственности — ничего, что могло бы насторожить других рабов. Две служанки, подметавшие переднюю террасу, даже не взглянули на него. Аболи вернулся на свое место, взял в руки поводья и принялся ждать с бесконечным терпением раба.

Катинка опаздывала, но в этом не было ничего необычного. Наконец она появилась в облаке французских духов и шелестящих шелков, спустилась по лестнице и отругала Сакину за какой-то мнимый недосмотр. Сакина, спокойная и улыбающаяся, неслышно плыла рядом с ней на своих маленьких, обутых в туфельки ногах.

Катинка села в карету, как королева, направляющаяся на коронацию, и сразу приказала Сакине:

— Садись рядом со мной!

Сакина поклонилась, поднеся руки к губам. Она надеялась, что Катинка прикажет ей это. Когда Катинка хотела физической близости, она сажала Сакину рядом с собой, чтобы гладить ее рукой. Иногда она была холодна и отчужденна, но всегда непредсказуема.

«Это хороший знак, что она делает, как я хочу», — подбадривала себя Сакина, садясь напротив хозяйки и с любовью улыбаясь ей.

— Поехали, Аболи! — крикнула Катинка и, когда карета двинулась, перенесла внимание на Сакину. — Как мне этот цвет на солнце? Я не кажусь бледной и вялой?

— Он великолепно подходит к вашей коже, госпожа. — Сакина сказала то, что хотела услышать Катинка. — Даже лучше, чем в помещении. К тому же он подчеркивает фиалковый цвет ваших глаз.

— Как ты думаешь, не стоит ли добавить на воротник немного кружев? — спросила Катинка, изящно наклоняя голову.

Сакина обдумала ответ.

— Ваша красота не зависит даже от лучших брюссельских кружев, — ответила она. — Она сама по себе великолепна.

— Ты так думаешь, Сакина? Ты мне льстишь, но должна сказать, что и ты сегодня выглядишь особенно мило. — Она задумчиво разглядывала девушку. Карета катила по аллее, серые изгибали шеи и красиво выплясывали. — У тебя раскраснелись щеки и блестят глаза. Можно подумать, что ты влюблена.

Сакина посмотрела на нее так, что у Катинки закололо кожу.

— Да, я влюблена в очень особенного человека, — прошептала Сакина.

— Ах, малышка, — сказала Катинка.

Карета въехала на площадь и повернула к замку. Катинка была так занята, что некоторое время не замечала, куда они направляются. Потом по ее лицу пробежала тень раздражения, и она резко сказала:

— Аболи! Что ты делаешь, дурак? Не в замок. Мы едем к мефрау де Вул.

Аболи словно не слышал. Серые бежали прямо к воротам замка.

— Сакина, вели этому болвану повернуть.

Сакина быстро встала в раскачивающейся карете и, сев рядом с Катинкой, схватила хозяйку за руку и крепко держала.

— Что ты делаешь, дитя? Не здесь. Ты что, совсем одурела? Перед всей колонией!

Она попыталась высвободить руку, но Сакина держала ее с силой, которая поразила госпожу.

— Мы едем в замок, — негромко сказала Сакина. — И вы будете делать то, что я скажу.

— Аболи! Останови карету! — Катинка попыталась встать. Но Сакина снова усадила ее.

— Не сопротивляйтесь, — сказала она, — или я вас порежу. Сначала изрежу вам лицо, и тогда — прощай навеки, красота. А если вы и тогда не будете слушаться, разрежу ваше мерзкое злое сердце.

Катинка опустила взгляд и впервые увидела нож, который Сакина прижимала к ее боку. Это был кинжал, подарок одного из любовников Катинки, и она знала, какое острое у него лезвие. Сакина украла его из стола Катинки.

— Ты с ума сошла?

Катинка побледнела от ужаса и попробовала отодвинуться от кинжала.

— Да. Сошла с ума настолько, что убью вас и буду наслаждаться этим. — Сакина прижала кинжал к боку женщины, и та закричала. Лошади насторожили уши. — Если крикнете еще раз, я пущу вам кровь, — предупредила Сакина. — А теперь придержите язык и слушайте, что вам нужно будет сделать.

— Я отдам тебя Неторопливому Джону и буду смеяться, когда он выпустит тебе кишки, — пригрозила Катинка, но ее голос дрожал, а в глазах был ужас.

— Если не будете слушаться, вам больше никогда не смеяться. Об этом позаботится кинжал.

И Сакина снова кольнула Катинку, кольнула сильно, так, что острие пробило слои ткани и на корсете появилось пятнышко крови.

— Не нужно, — взмолилась Катинка. — Я сделаю все, что ты скажешь. Пожалуйста, больше не причиняй мне боль. Ты ведь говорила, что любишь меня.

— Я лгала! — прошипела Сакина. — Лгала ради брата. Я вас ненавижу. Вам никогда не понять силы моей ненависти. Меня тошнит от ваших прикосновений. Все гнусное, что вы заставляли меня делать, отвратительно мне. Поэтому не рассчитывайте на мою любовь. Я раздавлю вас, испытывая не больше жалости, чем давя вошь в волосах.

Катинка увидела смерть в ее взоре и испугалась так, как никогда в жизни.

— Я сделаю все, что ты скажешь, — прошептала она, и Сакина жестко и спокойно объяснила; ее тон был страшнее любого крика и ругани.

Аболи провел карету через ворота замка, и при его появлении поднялась обычная суета. Единственный часовой вытянулся и взял мушкет на изготовку. Аболи развернул упряжку и остановил ее перед входом в помещения Компании. Из арсенала бежал командир стражи, торопливо цепляя к поясу саблю. Это был молодой младший офицер, только что из Голландии, и неожиданный приезд жены губернатора захватил его врасплох.

— Дьявольские рога! — бормотал он про себя. — Почему эта сука приезжает именно сегодня, когда половина моих людей еле живы?

Он тревожно посмотрел на единственного часового у входа в помещения губернатора и увидел, что лицо у того зеленовато-бледное. И тут понял, что жена губернатора манит его со своего сиденья в карете. Он кинулся через двор, поправляя шляпу и затягивая воротничок под подбородком. Добежав до кареты, он поздоровался:

— Доброе утро, мефрау. Позвольте помочь вам выйти.

У жены губернатора было напряженное, нервное лицо, и говорила она чуть задыхаясь. Офицер мгновенно насторожился.

— Что-нибудь случилось, мефрау?

— Да, случилось! Позовите моего мужа!

— Вы зайдете в его кабинет?

— Нет. Я останусь в карете. Идите к нему и скажите, что он должен немедленно выйти ко мне. Дело большой важности. Жизнь или смерть. Торопитесь!

Офицер удивленно посмотрел на нее, быстро отсалютовал, побежал вверх, перепрыгивая через ступеньки, и исчез за двойной дверью. Пока его не было, Аболи спешился, прошел к коробу за каретой и открыл крышку. Потом осмотрел двор.

Один часовой у ворот, еще один у дверей губернатора, но, как обычно, фитили мушкетов не зажжены. У дверей арсенала часовых вообще нет, но со своего места Аболи видел троих солдат в караульном помещении. У каждого из пяти надсмотрщиков во дворе сабля и хлыст или трость. Хьюго Барнард в дальнем углу двора, и оба его пса на привязи. Он бранил обычных преступников, укладывавших плиты у основания восточной стены. Эти другие заключенные, не из экипажа «Решительного», могут представлять опасность, если тоже попытаются бежать. На постройке стен работали почти двести человек, отбросы общества. Они легко могут помешать бегству, преградив путь или даже присоединившись к морякам и осадив карету, когда поймут, что происходит.

Этим займемся, когда оно случится, мрачно подумал Аболи и все свое внимание обратил на надсмотрщиков и охранников, которые представляли главную угрозу. Вместе с Барнардом и его людьми во дворе — десять вооруженных на виду, а любой крик вызовет появление из казарм еще двух или трех десятков. И ситуация может быстро выйти из-под контроля.

Аболи взглянул наверх и увидел, что Хэл и Дэниел смотрят на него. У Хэла веревка уже в руке, конец ее обмотан вокруг пояса. Нед Тайлер и Билли Роджерс — ярусом ниже, а две птички, Финч и Спарроу, работают вместе с Альтудой во дворе. Все делают вид, что заняты работой, но незаметно поглядывают на Аболи.

Аболи порылся в коробе и развязал бечевку, которой был обвязан ковер. Развернул ковер и, не поднимая, открыл три могольских ятагана и нож, который выбрал для себя. Он знал, что со своего наблюдательного пункта Хэл и Дэниел видят содержимое короба. Аболи, неподвижный и бесстрастный, остался стоять у заднего колеса кареты.

Неожиданно из двери выбежал губернатор, без шляпы, в рубашке с короткими рукавами, и, покачиваясь, побежал по лестнице к карете.

— Что случилось, мефрау? — крикнул он с середины лестницы. — Говорят, вы послали за мной и это вопрос жизни и смерти.

— Быстрей! — крикнула Катинка отчаянно. — Я в ужасной опасности.

Ван де Вельде, тяжело дыша, добежал до дверцы кареты.

— Скажите, что случилось, мефрау?

Он тяжело отдувался.

Аболи встал за ним и обнял большой рукой за шею, сделав его совершенно беспомощным. Ван де Вельде начал барахтаться. Несмотря на тучность, это был сильный мужчина, и даже Аболи удерживал его с трудом.

— Какого дьявола ты делаешь? — гневно кричал губернатор.

Аболи прижал лезвие ножа к его горлу. Почувствовав прикосновение холодной стали, Ван де Вельде перестал сопротивляться.

— Я разрежу тебе горло, как большой свинье — да ты и есть свинья, — прошептал ему на ухо Аболи, — а Сакина держит кинжал у сердца твоей жены. Прикажи своим солдатам не приближаться и бросить оружие.

Услышав крик Ван де Вельде, офицер двинулся вперед, вытаскивая саблю из ножен.

— Остановитесь! — в ужасе крикнул ему Ван де Вельде. — Не двигайтесь, дурак! Вы меня погубите.

Офицер в сомнении остановился.

Аболи сильнее сжал горло губернатора.

— Прикажи ему бросить саблю.

— Бросьте саблю! — взвыл Ван де Вельде. — Делайте, что он говорит. Разве вы не видите, что он держит нож у моего горла?

Офицер бросил саблю, и та со звоном покатилась вниз по лестнице.

В пятидесяти футах над двором Хэл спрыгнул с лесов, а Дэниел удержал второй конец веревки, тормозя его спуск. Лебедка заскрипела, и Хэл, стремительно пролетев расстояние до земли, приземлился на булыжник. Подскочив к карете, он схватил один из ятаганов. Следующим прыжком он оказался на лестнице и поднял саблю офицера. Прижав ее острие к горлу офицера, он сказал:

— Прикажите вашим людям бросить оружие!

— Бросайте оружие, все вы! — закричал офицер. — Тот, из-за кого будет причинен вред губернатору или его супруге, заплатит за это жизнью!

Часовые охотно послушались, бросив оружие на землю.

— Вы тоже! — крикнул Ван де Вельде надсмотрщикам, и те подчинились, хоть и неохотно. Но Хьюго Барнард в этот миг оказался заслоненным грудой камней. Он незаметно зашел в раскрытую дверь кухни, введя за собой собак, и пригнулся в ожидании. Он ждал возможности вмешаться.

С лесов спускались остальные моряки. Спарроу и Финч первыми достигли двора, но Большой Дэниел, Нед и Билли Роджерс отстали от них лишь на несколько секунд.

— Альтуда, давай! — крикнул Хэл, и Альтуда бросил молот и долото и побежал к нему. — Лови! — Хэл бросил ятаган с украшенной драгоценными камнями рукоятью, и Альтуда, подпрыгнув, легко поймал его в воздухе. Хэл подумал, владеет ли таким оружием Альтуда: он рыбак и вряд ли учился фехтованию.

«Если дойдет до схватки, мне придется защищать его», — подумал Хэл и быстро огляделся. Дэниел достал из короба остальные ятаганы. Оружие в его больших руках выглядело игрушкой. Один он бросил Неду, второй оставил себе и побежал к Хэлу.

Хэл подобрал саблю, которую выронил часовой, и бросил ее Большому Дэниелу.

— Это тебе больше подойдет, мастер Дэниел! — крикнул он, и Дэниел улыбнулся, показывая сломанные черные зубы; поймав тяжелую пехотную саблю, он принялся со свистом рубить ею воздух.

— Боже, как хорошо снова почувствовать в руке настоящее оружие! — воскликнул он и бросил легкий ятаган Уолли Финчу. — Мужчине оружие, мальчику — игрушка.

— Аболи, крепче держи этого большого борова. Если попробует хитрить, отрежь ему уши, — крикнул Хэл. — Остальные — за мной!

Он побежал к арсеналу, Большой Дэниел и остальные за ним. Альтуда тоже хотел последовать за ними, но Хэл его остановил.

— Не ты. Ты позаботься о Сакине!

Альтуда побежал обратно, а Хэл на бегу спросил у Дэниела:

— Где Барнард?

— Ублюдок только что был здесь, но сейчас я его не вижу.

— Следи за его парусами. Эта свинья еще доставит хлопот.

Хэл ворвался в арсенал. В караульной на скамье лежали три человека; двое спали, третий изумленно вскочил. Прежде чем он пришел в себя. Хэл прижал острие сабли к его груди:

— Скажешь что-нибудь, и я увижу, какого цвета твоя печень. — Тот снова опустился на скамью. — Сюда, Нед! Поиграй в няньку с этими младенцами.

Он оставил солдат на Неда и побежал за Дэниелом и другими моряками.

Дэниел нажал на тяжелую тиковую дверь в конце коридора, и она распахнулась. Они никогда не бывали в арсенале, но с первого взгляда Хэл понял, что все здесь разложено аккуратно и упорядоченно. Оружие стояло в стойках вдоль стен, а в дальнем конце к самому потолку вздымалась груда бочонков с порохом.

— Выбирайте себе оружие и прихватите по бочонку каждый, — приказал он, и все бросились к стойкам с пехотными саблями, полированными, блестящими и остро заточенными. Дальше были ряды мушкетов и пистолей. Хэл засунул за веревку, служившую ему поясом, пару пистолей. — Помните, все, что вы возьмете, придется нести в горы, так что не жадничайте, — предупредил он и взвалил на плечо пятидесятифунтовый бочонок с порохом. Потом повернулся к выходу. — Хватит, парни! Выходите. Дэниел, оставь за собой пороховой след.

Дэниел ложем мушкета выбил пробки из двух пороховых бочонков. У основания пирамиды бочек он насыпал груду черного пороха.

— Хороший будет взрыв, — улыбнулся он, пятясь к двери и оставляя за собой полоску пороха из другого бочонка.

Нагруженные, все вышли на солнце. Хэл — последним.

— Убирайся отсюда, Нед! — приказал он и передал ему свое оружие. Нед побежал к двери, а Хэл повернулся к трем голландским солдатам, которые жались на скамье. Нед отобрал у них оружие и бросил в угол.

— Сейчас все здесь отправится в ад, — сказал Хэл по-голландски. — Бегите к воротам, и лучше — не оглядываясь. Идите!

Они вскочили и, торопясь выбраться, застряли в дверях. Там они пихались, пока им не удалось выскочить во двор. Они побежали к воротам.

— Бегите! — кричали они. — Они взорвут пороховой склад!

Тюремщики и обычные преступники, которые до сих пор изумленно смотрели на карету и на губернатора в руках Аболи, повернули головы к арсеналу и смотрели на него в недоумении.

Хэл появился в дверях арсенала с обнаженной саблей в одной руке и факелом, вырванным из скобы на стене, в другой.

— Досчитаю до десяти, — крикнул он, — и зажгу пороховой след!

В своих лохмотьях, с большой черной бородой и диким взглядом он был похож на сумасшедшего.

Все во дворе в ужасе закричали. Один из заключенных бросил лопату и вслед за бегущими солдатами устремился к воротам. И сразу всех охватила паника. Двести заключенных и солдаты бежали к воротам в стремлении спастись.

Ван де Вельде бился в руках Аболи и кричал:

— Пусти! Этот болван всех нас взорвет! Пусти меня! Беги! Беги!

Его крики усилили панику, и в одно мгновение двор опустел, остались только моряки, карета и Хэл. Катинка истерически кричала и всхлипывала, но Сакина ударила ее по лицу.

— Тише, жеманная дура, или я дам тебе причины вопить!

Катинка подавилась и замолчала.

— Аболи, втащи Ван де Вельде в карету. Он и его жена отправляются с нами, — приказал Хэл, и Аболи приподнял грузное тело губернатора и швырнул в дверцу. Тот приземлился на полу и дергался, как насекомое на булавке. — Альтуда, приставь острие к его сердцу и будь готов пронзить его по моему слову.

— Жду этого с нетерпением! — крикнул в ответ Альтуда, поднял Ван де Вельде и посадил напротив жены. — Куда нанести удар? — спросил у него Альтуда. — Думаю, в жирное брюхо.

Ван де Вельде в суматохе потерял парик, лицо его было жалким, массивное тело дрожало от страха.

— Не убивай меня. Я могу тебя защитить, — взмолился он, а Катинка снова принялась плакать и причитать. На этот раз Сакина только крепче прижала ее, поднесла кинжал к ее горлу и прошептала:

— У нас есть губернатор, и ты нам не нужна. Я могу тебя убить.

Катинка подавилась очередным всхлипом.

— Дэниел, грузи порох и лишнее оружие, — приказал Хэл, и все это грудой навалили в карету. Элегантный экипаж — не фургон и низко осел на пружинных подвесках.

— Хватит! Больше она не потянет, — остановил Аболи последние бочонки с порохом.

— По одному человеку на каждую лошадь! — приказал Хэл. — Парни, вы не наездники: не пытайтесь брать лошадь на абордаж. Вы упадете и сломаете шею, что, конечно, не важно, но ваша тяжесть сломает спину бедным животным, когда мы и мили не проедем, а вот это важно. Хватайтесь за узду, и пусть лошадь тащит вас за собой.

Все разбежались по сторонам упряжки и схватились за упряжь.

— Оставьте мне место по правому борту, парни! — крикнул Хэл, и Сакина даже в возбуждении и спешке рассмеялась, услышав морское словцо. Но моряки поняли Хэла и оставили ему одну лошадь.

Аболи сел на свое место. В карете Альтуда грозил Ван де Вельде, а Сакина держала кинжал у белого горла Катинки.

Аболи развернул упряжку и крикнул:

— Давай, Гандвейн! Пора уходить. Гарнизон в любой момент очнется.

Не успел он это сказать, как послышался выстрел, из дверей казармы выбежал офицер, размахивая дымящейся пистолью. Он кричал:

— К оружию! Ко мне, первый взвод!

Хэл задержался только для того, чтобы зажечь фитиль своей пистоли от факела, бросить факел на дорожку из пороха и убедиться, что порох загорелся. Дымное пламя побежало назад, к двери арсенала, в коридор, ведущий к пороховому погребу. Хэл сбежал по ступенькам во двор и бросился к перегруженной карете, которую Аболи вел по кругу, направляясь к воротам.

Он уже почти добежал и уже тянулся к упряжи передовой серой, когда Аболи вдруг крикнул:

— Гандвейн, сзади! Осторожней!

Из двери, где он спрятался со своими псами при первых же звуках тревоги, показался Хьюго Барнард. Он спустил обеих собак и науськивал их на Хэла:

— Взять, взять, ату!

Собаки молча, бок о бок, понеслись вперед, огромными прыжками покрывая расстояние, как гончие, преследующие зайца.

Предупреждение Аболи дало Хэлу время повернуться к собакам лицом. Те действовали как команда: одна попробовала вцепиться в лицо, вторая в это время нацелилась на ноги. Хэл ударил первую собаку, когда та была еще в воздухе, и пробил шею в том месте, где она переходит в плечи. Под тяжестью летящей псины лезвие пробило легкие, сердце и застряло в кишках. Даже мертвая, собака ударила Хэла в грудь, и он пошатнулся.

Вторая псина, прижавшаяся к земле, пока Хэл не восстановил равновесие, впилась зубами ему в ногу сразу под коленом и опрокинул его. Хэл плечами ударился о камень, но когда он попытался встать, собака уперлась всеми четырьмя лапами и снова опрокинула его. Хэл почувствовал, как ее зубы скользнули по кости его ноги.

— Мои собаки! — закричал Барнард. — Ты убиваешь моих дорогих подружек!

С обнаженной саблей в руке он бросился на выручку псам. Хэл снова попробовал встать, и снова собака стащила его вниз. Барнард добежал до них и поднял саблю над незащищенной головой Хэла. Хэл заметил это и откатился в сторону. Лезвие ударило о камень и высекло облако искр.

— Ублюдок! — взревел Барнард и снова поднял саблю. Аболи повернул упряжку и погнал ее прямо на Барнарда. Надсмотрщик стоял спиной к карете и был так поглощен схваткой с Хэлом, что не видел ее приближения. Он уже приготовился ударить Хэла, когда заднее колесо задело его бедро и отбросило Барнарда в сторону.

С огромным усилием Хэл сел и, прежде чем собаке снова удалось уронить его на землю, нанес удар по основанию шеи, проведя лезвие под углом, как тореадор, находящий шпагой сердце быка. Животное издало болезненный вой, выпустило ногу Хэла, закружилось и упало на камни, слабо дергая лапами.

Хэл едва успел встать, как на него накинулся Барнард.

— Ты убил моих красавиц!

Горе свело его с ума, он, не владея собой, нанес безумный рубящий удар, который Хэл без усилий отвел, так что сабля пролетела в дюйме над его головой.

— Грязный пират, я изрублю тебя на куски!

Барнард наносил удар за ударом. Хэл, все с той же очевидной легкостью отражая их, негромко сказал:

— Помнишь, что ты и твои собаки сделали с Оливером?

Он сделал ложный выпад слева, заставив Барнарда открыться в центре, и нанес быстрый как молния удар.

Лезвие вошло в тело под грудиной и на половину своей длины вышло из спины. Надсмотрщик выронил саблю и опустился на колени.

— Я расплатился за Оливера! — сказал Хэл, нажал ногой на грудь Барнарда и вытащил саблю. Барнард упал и лежал рядом со своими умирающими собаками.

— Давай, Гандвейн! — Аболи с трудом сдерживал шестерку: крики и запах крови испугали лошадей. — Склад!

Прошло всего несколько секунд с тех пор, как он запалил пороховую дорожку, но, когда Хэл посмотрел в ту сторону, он увидел вырывающиеся из дверей арсенала облака едкого голубого дыма.

— Быстрей, Гандвейн! — негромко позвала Сакина. — Быстрей!

В ее голосе звучали такие беспокойство и озабоченность, что Хэл почувствовал вдохновение. Даже в таких страшных обстоятельствах он подумал, что впервые слышит, как она произносит его прозвище. Он побежал. Собака глубоко прокусила ему ногу, но ее клыки не разорвали ни крупных сосудов, ни сухожилий, потому что Хэл обнаружил, что, если не обращать внимания на боль, бежать вполне можно. Промчавшись через двор, он ухватился за упряжь первой лошади. Лошадь замотала головой и закатила глаза, так что стала видна розовая подкладка, но Хэл держался крепко, и Аболи дал лошадям волю.

Карета, раскачиваясь и гремя, пролетела в ворота, миновала мост над рвом и выкатилась на площадь. Неожиданно позади раздался громовой взрыв, и оттуда, как тропический шквал, ударила волна горячего воздуха. Лошади в ужасе заржали и понесли; Хэла приподняло в воздух. Отчаянно вцепившись в упряжь, он оглянулся. Над двором возвышался столб дыма, он вращался, прорезанный языками пламени, и в нем мелькали какие-то обломки. В середине этого водоворота разрушения на высоте в сто футов по воздуху плыло человеческое тело.

— За сэра Хэла и короля Карла! — взревел Большой Дэниел, и остальные моряки подхватили этот крик, вне себя от возбуждения.

Однако, оглянувшись, Хэл увидел, что массивные внешние стены замка не пострадали от взрыва. Казармы, построенные из такого же прочного камня, почти несомненно выстояли. В них размещаются двести человек, три отряда зеленых мундиров, и уже сейчас они приходят в себя. Вскоре начнется преследование. А где, подумал он, полковник Корнелиус Шредер?

Лошади галопом несли карету по площади. Впереди бежала толпа заключенных. Они разбегались во все стороны: одни перебирались через каменную стену садов Компании и направлялись к горам, другие бежали на берег в надежде найти лодку и скрыться. На краю площади виднелись несколько ошеломленных бюргеров и домашних рабов, которые в этот утренний час оказались вне дома. Они изумленно смотрели на поток беглецов, на столб дыма над замком и на удивительнейшее зрелище — карету губернатора, облепленную оборванцами-пиратами, которые кричали, как сумасшедшие, и размахивали оружием. При приближении кареты колонисты в панике разбегались.

— Пираты сбежали из замка! Бегите! Бегите!

Они распространяли тревогу. Их крик подхватили, и он пошел гулять среди домов поселка. Хэл видел, как бюргеры и их рабы стараются уйти от толпы кровожадных пиратов. Один или два посмелее вооружились и из некоторых окон вели разрозненный мушкетный огонь, но цель была очень далекой, а прицеливаться по-настоящему никто не умел. Хэл даже не слышал свист пуль, и никто из его людей или лошадей не был ранен. Карета миновала первые здания, направляясь по единственной дороге, которая огибала Столовый залив и вела в неизвестное.

Хэл оглянулся на Аболи.

— Помедленней, черт побери! Загонишь лошадей раньше, чем мы выедем из города.

Аболи встал и начал осаживать лошадей:

— Тпру, Королева! Помедленней, Облачко!

Но лошади продолжали нестись, и только на окраинах поселка Аболи сумел перевести их на рысь. Они вспотели, фыркали после галопа, но силы у них еще оставались.

Как только они стали управляемы, Хэл отпустил упряжь и побежал рядом с коляской.

— Альтуда! — крикнул он. — Вместо того чтобы сидеть, как джентльмен на воскресном пикнике, проверь, все ли мушкеты заряжены. Вот! — Он передал пистоль с зажженным фитилем. — Этим подожги все фитили. Скоро за нами будет погоня.

Он перевел взгляд на сестру Альтуды.

— Нас не представили друг другу. Генри Кортни, к вашим услугам.

Он улыбнулся, а она рассмеялась его чопорным манерам.

— Доброе утро, Гандвейн. Я хорошо тебя знаю. Аболи предупредил меня, что ты свирепый пират. — Она тут же посерьезнела. — Ты ранен. Я должна осмотреть твою ногу.

— С этим можно подождать, — ответил он.

— Собачий укус, если им сразу не заняться, быстро приводит к заражению, — предупредила девушка.

— Позже, — повторил он и повернулся к Аболи.

— Аболи, ты знаешь дорогу к границам колонии?

— Дорога всего одна, Гандвейн. Мы должны проехать через весь поселок, обогнуть топь и по песчаной равнине отправиться к горам. — Он показал. — Изгородь из миндаля — в пяти милях за болотом.

Глядя за поселок, Хэл видел и болото, и лагуну впереди, заросли тростника и открытую воду; над лагуной кружили тысячи птиц. Он слышал, что в водах лагуны живут крокодилы и гиппопотамы.

— Альтуда, у нас будут на пути солдаты? — спросил он.

— Обычно у первого моста есть пост, а у изгороди постоянный патруль, который расстреливает готтентотов, пытающихся пройти за изгородь, — ответил Альтуда, не отрывая взгляда от мушкетов, которые он заряжал.

Вмешалась Сакина.

— Сегодня не будет ни поста, ни патруля. Я с утра следила за перекрестком. Ни один солдат не пришел на пост. Все заняты своими больными животами. — Она весело рассмеялась, и всех охватило веселое возбуждение. Сакина вдруг встала и в карете и звонким голосом крикнула: — Свободна! Впервые в жизни я свободна!

Коса ее упала и распустилась. Волосы летели за головой. Глаза сверкали. Она была прекрасна, как воплощение мечты всех моряков.

И хотя все ответили ей криком:

— Да, ты свободна, и мы все тоже! — она смеющимися глазами смотрела на Хэла.

Они миновали дома поселка, а впереди слышались крики:

— Берегитесь! Пираты сбежали. Бунт!

Мирные граждане Доброй Надежды, завидев их, бросались наутек. Матери выбегали на улицу, хватали детей и утаскивали в дома, запирали двери и ставни.

— Вы теперь в безопасности. Вам удалось уйти. Пожалуйста, освободите меня, сэр Генри. — Катинка опомнилась настолько, чтобы умолять о пощаде. — Клянусь, я никогда не хотела вам зла. Я спасла вас от виселицы. Я спасла и Альтуду. Я сделаю все, что вы скажете, сэр Генри, только отпустите, — голосила она, держась за край кареты.

— Можешь называть меня сэром и заявлять о своей доброй воле, но все это больше помогло бы моему отцу, когда он шел на эшафот.

Лицо Хэла было холодным и безжалостным, и Катинка отпрянула, снова села рядом с Сакиной и заплакала, словно он разбил ей сердце.

Моряки, бежавшие рядом с Хэлом, выкрикивали ей оскорбления и слова ненависти.

— Ты хотела видеть нас в петле, раскрашенная шлюха, а мы скормим тебя диким львам, — насмехался Билли Роджерс.

Катинка заплакала еще пуще и закрыла лицо руками.

— Я никогда не желала вам зла. Пожалуйста, отпустите меня.

Карета быстро катила по пустой дороге, впереди оставалось лишь несколько последних домов поселка, как вдруг Альтуда приподнялся на сиденье и показал на удаляющуюся площадь.

— Всадник скачет галопом! — крикнул он.

— Так быстро? — удивился Большой Дэниел, заслоняя глаза. — Я пока не ожидал преследования. Они что, послали за нами кавалерию?

— Этого не бойтесь, парни, — успокоил всех Аболи. — Во всей колонии не больше двадцати лошадей, и шесть из них у нас.

— Аболи прав! Всадник один! — крикнул Уолли Финч.

За всадником в воздухе оставалась бледная лента пыли, он наклонился к шее лошади и гнал животное во весь опор, безжалостно пользуясь хлыстом.

Он был еще далеко, но по шарфу, вьющемуся позади всадника, Хэл узнал его.

— Боже, да это Шредер! Я знал, что он очень скоро присоединится к нам. — Хэл яростно стиснул зубы. — Этот болван один явился драться с нами. Мозгов ему не хватает, а вот храбрости полный трюм.

Даже со своего места Аболи увидел, как сузились глаза Хэла, как он взял в руки саблю, и угадал его намерение.

— И не думай возвращаться к нему, Гандвейн! — строго сказал Аболи. — Эта задержка опасна для всех нас.

— Я знаю: ты считаешь, что я не ровня Шредеру, но времена изменились, Аболи. Я могу побить его. Я уверен.

Аболи подумал: возможно, Хэл прав. Он больше не мальчик. За месяцы, проведенные на стенах, он окреп, Аболи сам видел, как он соперничает в силе с Большим Дэниелом.

— Оставьте меня здесь, я поговорю с ним как мужчина с мужчиной и найду вас позже! — крикнул Хэл.

— Нет, сэр Хэл! — закричал Большой Дэниел. — Может, ты и сможешь его побить, да только нога у тебя прокушена до кости. Отложи вражду с голландцем на потом. Сейчас ты нужен нам. За ним придет сотня зеленых мундиров.

— Да! — подхватили Уолли и Стэн. — Останьтесь с нами, капитан.

— Мы тебе верим, — сказал Нед Тейлор. — Без штурмана мы не найдем путь в дикой местности. Ты не можешь сейчас нас покинуть.

Хэл колебался, сердито оглядываясь на быстро приближавшегося всадника. Потом он взглянул на девушку в карете. Сакина умоляюще смотрела на него.

— Ты серьезно ранен. Посмотри на свою ногу. — Она высунулась из дверцы кареты, оказавшись совсем близко, и сказала негромко, так, что только он мог услышать ее в грохоте колес и копыт: — Останься, Гандвейн.

Он посмотрел на кровь и лимфу, которые сочились из глубокого укуса. Пока он колебался, Большой Дэниел пробежал назад и вспрыгнул на ступеньки кареты.

— Я позабочусь о нем, — сказал он и взял у Альтуды заряженный мушкет. Спрыгнул на дорогу и стоял, проверяя фитиль и целясь. Он подождал, пока карета отъехала, а полковник Шредер приблизился.

Несмотря на все просьбы и уговоры, Хэл побежал назад, чтобы присоединиться к Дэниелу.

— Дэниел, не убивай этого олуха.

Он хотел объяснить, что у них со Шредером счеты, за которые в ответе только судьба. Никто не может встать между ними, тут дело рыцарской чести, но времени на подобные романтические объяснения не было.

Шредер подскакал на расстояние выстрела и встал в стременах.

— Катинка! — кричал он. — Не бойся, я спасу тебя, дорогая! Я не позволю этим негодяям увезти тебя.

Он достал из-за пояса заряженную пистоль и держал ее на ветру, чтобы разгорелся фитиль. Потом лег на шею лошади и вытянул руку с пистолью.

— Прочь с дороги, мужлан! — крикнул он Дэниелу и выстрелил. Его правую руку высоко отбросило отдачей, голову окутал синий дым, но пуля пролетела мимо, ударила в землю у правой ноги Дэниела и забросала его камешками.

Шредер бросил пистоль и достал из ножен Нептунову шпагу. Блеснула золотая отделка рукояти.

— Я разрублю тебе башку до зубов! — крикнул он, высоко занося клинок. Дэниел опустился на одно колено и позволил лошади Шредера подскакать еще на несколько шагов.

Близко, подумал Хэл. Слишком близко. Но Дэниел недрогнувшей рукой держал мушкет и взвел затвор. На мгновение Хэлу показалось, что сбываются худшие его опасения, но затем, изрыгнув столб пламени и серебристого дыма, мушкет выстрелил.

Возможно, Дэниел услышал крик Хэла, или лошадь была более крупной и верной мишенью, чем всадник на ее спине, но боцман прицелился в широкую покрытую потом грудь, и тяжелая пуля попала в цель. На полном скаку лошадь Шредера под ним рухнула. Он перелетел через ее голову, грянувшись оземь лицом и плечом.

Лошадь била ногами, лежа на спине, мотая головой из стороны в сторону, из раны у нее на груди потоком била кровь. Затем ее голова со стуком ударилась о землю, и, испустив последний фыркающий вздох, лошадь застыла.

Шредер неподвижно лежал на пропеченной солнцем дороге, и Хэлу показалось, что у него сломана шея. Он едва не кинулся на помощь, но Шредер сделал несколько судорожных движений, и Хэл остановился. Карета быстро уходила вперед под общий крик:

— Вернись, Гандвейн!

— Оставьте этого выродка, сэр Генри!

Дэниел подскочил, схватил Хэла за руку.

— Он не мертв, а мы скоро будем, если еще задержимся!

И потащил Хэла за собой.

Несколько первых шагов Хэл сопротивлялся и пытался вырваться из рук Дэниела.

— Так не может кончиться! Разве ты не понимаешь, Дэниел?

— Хорошо понимаю, — ответил Дэниел.

В этот момент Шредер сел посреди дороги. Камни порвали ему кожу на щеке, но он силился встать, падая и вновь поднимаясь.

— С ним все в порядке, — сказал Хэл с облегчением, удивившим его самого, и позволил Дэниелу увести себя.

— Да, — согласился Дэниел, когда они догнали карету. — Настолько в порядке, что при следующей встрече он отрубит твои желуди. Мы от него так легко не избавимся.

Аболи сбавил ход, давая им возможность догнать карету; Хэл ухватился за упряжь передней лошади и позволил поднять себя. Оглянувшись, он увидел, что Шредер весь в крови и в пыли стоит посреди дороги. Пошатываясь, как пьяный, он двинулся за каретой, размахивая шпагой.

Карета быстро удалялась, и Шредер отказался от попыток догнать ее. Он закричал:

— Клянусь Богом, Генри Кортни, я приду за тобой, даже если идти придется до самих врат ада. Ты у меня в глазах, сэр, ты у меня в сердце!

— Когда придешь, прихвати шпагу, которую украл у меня, — крикнул в ответ Хэл. — Я разрублю тебя ею, как молочного поросенка, чтобы дьявол мог тебя поджарить.

Моряки захохотали и начали делать непристойные прощальные жесты.

— Катинка! Моя дорогая! — Шредер сменил тон. — Не отчаивайся! Я тебя спасу. Клянусь могилой отца. Я люблю тебя больше жизни!

Все время пока раздавались крики и звучали мушкетные выстрелы, Ван де Вельде съеживался на полу кареты, но теперь он сел на сиденье и посмотрел на поверженную фигуру на дороге.

— Он что, спятил? Как он смеет так обращаться к моей жене? — Побагровевшее лицо с вислыми щеками повернулось к Катинке. — Мефрау, надеюсь, вы не давали этому мужлану оснований так к вам обращаться?

— Уверяю, минхеер, его развязность для меня еще большее потрясение, чем для вас. Он оскорбил меня, и я умоляю вас при первой же возможности наказать его, — ответила Катинка, одной рукой держась за дверцу кареты, другой придерживая шляпу.

— Я сделаю лучше, мефрау. На следующем же корабле он вернется в Амстердам. Я не потерплю здесь подобную дерзость. Более того, именно он виноват в том, что мы оказались в столь тяжелом положении. Он командир гарнизона и замка, и пленные — на его ответственности. Их побег — следствие его пренебрежения своими обязанностями и непригодности к подобной службе. Ублюдок не имеет права так к вам обращаться.

— О нет, имеет, — вмешалась Сакина. — Полковник Шредер завоевал ее милость. Ваша жена так часто лежала под ним, задрав ноги, что он имеет право называть ее милой; а если захочет быть более честным — то шлюхой и развратной девкой.

— Замолчи, Сакина! — завизжала Катинка. — Ты спятила? Помни свое место. Ты рабыня!

— Нет, мефрау. Я больше не рабыня. Я свободная женщина. Более того, сейчас вы в моей власти, — ответила Сакина, — и я могу говорить вам все, что хочу, особенно если это правда. — Она повернулась к Ван де Вельде. — Ваша жена и бравый полковник так откровенно играли в зверя с двумя спинами, что об этом болтала вся колония. Они посадили вам на голову пару рогов, которые чересчур велики даже для вашего жирного тела.

— Я прикажу забить тебя до смерти! — апоплексически забулькал Ван де Вельде. — Сука, рабыня!

— Ничего подобного, — сказал Альтуда, прижав конец ятагана к обширному животу губернатора. — Немедленно извинитесь перед моей сестрой за оскорбление.

— Извиниться перед рабыней? Никогда! — взревел Ван де Вельде, но Альтуда чуть нажал, и рев перешел в визг, словно из надутого свиного пузыря вырывался воздух.

— Извинитесь — и не перед рабыней, а перед свободнорожденной балийской принцессой, — поправил его Альтуда. — Да побыстрей.

— Прошу прощения, мадам, — процедил губернатор сквозь стиснутые зубы.

— Вы очень галантны, сэр, — улыбнулась ему Сакина.

Ван де Вельде откинулся на спинку сиденья и больше ничего не сказал, но бросил на жену полный ненависти взгляд.

Едва выехали за пределы поселка, дорога стала хуже. Фургоны Компании, привозившие дрова, оставили глубокие колеи, и карета опасно раскачивалась. Вдоль берега лагуны море во многих местах нанесло грязь и ил, и морякам приходилось на плечах вытаскивать из вязкой жижи большие задние колеса, помогая лошадям. Утро было уже на исходе, когда впереди показался деревянный мост через реку.

— Солдаты! — крикнул Аболи. Со своего высокого сиденья он увидел впереди блеск штыка и очертания высокого шлема.

— Всего четверо, — сказал Хэл. У него было самое острое зрение. — Они не ждут неприятностей отсюда.

Они не ошиблись. Капрал вышел им навстречу, удивленный, но не встревоженный; сабля его была в ножнах, а фитиль пистоли не горел. Хэл и его люди быстро разоружили капрала и солдат, раздели и, выстрелив над их головами из мушкетов, бегом отправили в колонию.

Пока Аболи переводил карету через мост и выезжал на едва заметную тропу, Хэл и Нед Тайлер забрались под мост и привязали к средней стойке бочонок с порохом. Когда бочонок был надежно закреплен, Хэл рукоятью пистоли выбил затычку, вставил в отверстие короткий фитиль и зажег его. Они поднялись на дорогу и побежали за каретой.

Теперь у Хэла сильно болела нога. Она распухла и потемнела, но он, по щиколотку увязая в песке, смотрел через плечо назад. Середина моста неожиданно взлетела в столбе грязи, воды и деревяшек. Обломки падали назад в реку.

— Это не задержит храброго полковника надолго, но по крайней мере ему придется замочить брюки, — заметил Хэл, когда они догнали карету.

Альтуда спрыгнул и крикнул Хэлу:

— Садись на мое место. Тебе нужно беречь ногу.

— С моей ногой все в порядке, — возразил Хэл.

— Только ты едва выдерживаешь свою тяжесть, — строго сказала Сакина, наклоняясь из дверцы. — Немедленно иди сюда, Гандвейн, или нога надолго выйдет из строя.

Хэл покорно сел в карету напротив Сакины. Не глядя на эту пару, Аболи про себя усмехнулся. Она уже приказывает, а он повинуется. Похоже, в спину этой паре дует попутный ветер.

— Дай-ка я посмотрю твою ногу, — приказала Сакина, и Хэл положил ногу на сиденье между ней и Катинкой.

— Осторожней, деревенщина! — воскликнула Катинка и подобрала юбки. — Ты испачкаешь кровью мое платье.

— Если не придержишь язык, платье не единственное, что я окровавлю, — мрачно заверил ее Хэл. Она вжалась в угол кареты.

Сакина быстро и уверенно работала над его ногой.

— Нужно наложить на укусы горячую мазь: они глубокие и обязательно воспалятся. Но мне нужна горячая вода.

Она посмотрела на Хэла.

— Придется подождать, пока не доберемся до гор, — ответил он.

На какое-то время разговор прервался, и они ошеломленно смотрели друг другу в глаза. Так близко они оказались впервые, и оба находили в другом то, что их удивляло и радовало.

Но вот Сакина опомнилась.

— У меня в седельной сумке лекарства, — решительно сказала она и перелезла через сиденья, чтобы добраться до корзины на запятках кареты. И повисла, роясь в мешках. Карета неслась по неровной дороге, а Хэл с восторгом смотрел на маленький аккуратный зад, устремленный к небу. Несмотря на кружева и нижние юбки, скрывавшие его, этот зад показался Хэлу почти таким же привлекательным, как лицо девушки.

Сакина вернулась с куском ткани и черной бутылкой.

— Я смажу рану настойкой, потом перевяжу ее, — объяснила она, не глядя в его зеленые глаза, чтобы больше не отвлекаться.

— Перестань! — При первом прикосновении настойки Хэл ахнул и дернулся. — Жжет, как дыхание дьявола!

Сакина выбранила его:

— Ты выносил хлыст, выстрелы, сабли и укусы животных. Но первое прикосновение лекарства — и ты кричишь, как младенец. Сиди спокойно.

Лицо Аболи, покрытое татуировкой, сморщилось от смеха, но, хотя плечи его тряслись, он не оборачивался, продолжая править лошадьми.

Хэл понял, что Аболи смешно, и спросил:

— Сколько еще до изгороди из миндаля?

— Еще лига.

— Саба встретит нас там?

— Надеюсь, если зеленые мундиры не догонят нас раньше.

— Думаю, мы получим небольшую передышку. Шредер допустил ошибку, бросившись преследовать нас в одиночку. Ему следовало собрать солдат и идти за нами в боевом порядке. Думаю, большинство солдат гоняются за другими заключенными, которых мы освободили. Они соберутся только по приказу Шредера.

— А у него нет лошади, — добавила Сакина. — Думаю, мы успеем уйти далеко, а когда доберемся до гор…

Она замолчала и подняла взгляд от ноги Хэла. Они с Хэлом одновременно посмотрели на голубые вершины, заполнявшие небо впереди.

Ван де Вельде напряженно прислушивался к этому разговору и теперь вмешался.

— Рабыня права. Как ни жаль, но ваш тайный план удался. Однако я разумный человек, Генри Кортни. Верните нам карету и позвольте уехать в колонию. Взамен я торжественно обещаю вам отменить преследование. Отпустите меня и мою жену, и я прикажу полковнику Шредеру вернуть солдат в казармы. — Он посмотрел на Хэла, как ему казалось, искренне и невинно. — Слово благородного человека.

Но Хэл увидел в глазах губернатора коварство и злобу.

— Ваше превосходительство, не уверен, что у вас есть право называть себя благородным человеком, к тому же мне очень не хочется так быстро лишиться вашего очаровательного общества.

В этот миг колесо кареты провалилось в яму на дороге.

— Эти ямы роют трубкозубы, — объяснил Альтуда, когда Хэл выбрался из перекосившегося экипажа.

— А кто это, люди или животные?

— Земляные свиньи, животные с длинным рылом и толстым хвостом, они раскапывают муравейники и пожирают насекомых с помощью своего гибкого липкого языка, — объяснил Альтуда.

Хэл откинул голову и рассмеялся.

— Конечно, я в это верю. А еще в то, что твои земляные свиньи летают, танцуют матросский танец и гадают по картам.

— Тебе еще многое предстоит узнать об этой земле, друг мой, — посулил Альтуда.

По-прежнему смеясь, Хэл отвернулся.

— Давайте, парни! — обратился он к морякам. — Снимем этот корабль с рифов и снова пустим на воду.

Он заставил Ван де Вельде и Катинку выйти из экипажа, и все моряки вместе с лошадьми дружными усилиями вытащили карету. Однако с этого места дорога стала почти непроезжей, а кусты по обочинам росли все гуще и выше. За следующую милю они еще дважды застревали в ямах.

— Пожалуй, пора избавиться от кареты. На своих двоих будет быстрее, — негромко сказал Хэл Аболи. — Сколько еще до изгороди?

— Я считал, что мы уже должны дойти до нее, — ответил Аболи. — Она близко.

Они подошли к границе. Знаменитая миндальная изгородь завяла, она была едва ли по плечо высотой, но сразу перед ней дорога кончилась. Здесь стояла грубая хижина, служившая караульным постом, и надпись на голландском языке.

«ВНИМАНИЕ», — яркими алыми буквами начиналась надпись; запрещался проход или проезд за этот пункт; наказание — тюремное заключение, или штраф в тысячу гульденов, или и то, и другое. Объявление было подписано губернатором от Голландской Вест-Индской компании.

Хэл пинком растворил дверь единственной комнаты поста и обнаружил, что там никого нет. Огонь в открытом очаге не горит, угли давно остыли. На деревянных колышках на стене несколько частей голландского мундира, на холодных углях черный котелок, на грубом деревянном столе и деревянных полках вдоль стен — разнообразная посуда, бутылки.

Большой Дэниел уже вознамерился поднести к тростниковой крыше фитиль, но Хэл его остановил:

— Незачем давать Шредеру дымный бакен, — сказал он, — да здесь и нет ничего ценного. Оставь как есть. — И он захромал туда, где моряки разгружали карету.

Аболи распрягал лошадей, а Нед Тайлер с помощью упряжи и кожаной обивки экипажа делал временные седельные сумки.

Катинка потерянно стояла рядом с мужем.

— А что будет со мной, сэр Генри? — жалобно прошептала она, когда он подошел.

— Кое-кто из моих людей хочет забрать вас в горы и скормить диким хищникам, — ответил он. Катинка побледнела и поднесла руку к губам. — Другие готовы перерезать вам горло прямо здесь за то, что вы и эта толстая жаба, ваш муж, с нами делали.

— Вы не позволите, — сказал Ван де Вельде. — Я только выполнял свой долг.

— Вы правы, — согласился Хэл. — Думаю, перерезанное горло для вас — это слишком хорошо. Я предпочел бы повесить и четвертовать вас, как вы моего отца. — Он холодно посмотрел на губернатора, и Ван де Вельде дрогнул. — Однако я нахожу, что вы оба надоели мне до смерти. Не хочу иметь с вами больше ничего общего и потому оставляю вас и вашу очаровательную супругу на милость Господа, дьявола и любвеобильного полковника Шредера.

Он повернулся и пошел туда, где Аболи и Нед навьючивали лошадей.

— Все в полном порядке, капитан. — Нед поднес кулак ко лбу. — Можем поднять якорь и отправляться в путь под вашей командой.

— Здесь нас больше ничего не задерживает. Принцесса Сакина поедет на первой лошади. — Он огляделся. — Где она?

— Я здесь, Гандвейн. — Сакина вышла из-за хижины. — И не нужно меня баловать. Я пойду, как все остальные.

Хэл увидел, что она сбросила длинное платье и переоделась в мешковатые балийские брюки из хлопка, доходившие ей до колен. Волосы она подвязала тканью, а на ноги надела прочные кожаные сандалии, в которых удобно ходить. Мужчины поглядывали на ее икры под брюками, но она, не обращая внимания на эти взгляды, взяла повод первой лошади и повела ее к разрыву в живой изгороди.

— Сакина!

Он хотел остановить ее, но она, услышав его строгий голос, не остановилась. Он понял, что настаивать глупо, и мудро изменил свой следующий приказ.

— Альтуда, ты единственный, кто знает дорогу. Иди впереди с сестрой.

Альтуда бегом догнал сестру, и они первыми углубились в неведомые земли за изгородью.

Колонна извилистым маршрутом двигалась в густом кустарнике, Аболи и Хэл замыкали ее. Люди давно не ходили по этой тропе. Ее проделали дикие животные. На мягкой почве отчетливо виднелись их следы, а их помет усеивал тропу.

Аболи узнавал по этим следам всех животных и, идя быстрым шагом, показывал их Хэлу.

— Это леопард, а вот помет антилопы с извилистыми рогами, мы называем ее куду. По крайней мере с голоду не умрем, — пообещал он. — Эта земля изобильна.

Это была первая после побега возможность поговорить, и Хэл негромко спросил:

— Что ты знаешь об этом Сабе, друге Альтуды?

— Я читал сообщения, которые он оставлял, и только.

— Разве он не должен был встретить нас у изгороди?

— Он написал, что отведет нас в горы, ничего больше. Я думал, он будет ждать здесь. — Аболи пожал плечами. — Но нас поведет Альтуда, и в Сабе мы не нуждаемся.

Они продвигались быстро, иногда бежали рядом с лошадью, держась за упряжь. Когда рядом было дерево, способное выдержать вес Аболи, он карабкался на него и смотрел назад в поисках преследователей. Всякий раз, спустившись, он отрицательно качал головой.

— Шредер придет, — говорил ему Хэл. — Говорят, эти зеленые мундиры способны перегнать всадника. Они придут.

Они шли по равнине, останавливаясь только у болотистых водоемов. Хэл держался за упряжь, чтобы легче было раненой ноге, а Аболи рассказывал ему, что произошло за месяцы их разлуки. Хэл молча выслушал рассказ Аболи на родном языке о том, как он забрал и похоронил тело сэра Фрэнсиса.

— Это были похороны великого вождя. Я завернул его в шкуру черного быка и положил рядом его корабль и оружие. Оставил еду и питье для путешествия, а на глаза ему положил крест его Бога.

У Хэла слишком перехватило горло, и он не мог поблагодарить Аболи.

День все тянулся, продвижение замедлилось: люди и лошади устали от ходьбы по мягкому песку. У следующего заросшего тростником источника, где они на несколько минут остановились, Хэл отвел Сакину в сторону.

— Ты сильна и смела, но ноги у тебя не такие длинные, как у нас, и я видел, что ты спотыкаешься от усталости. Отныне ты должна ехать верхом. — Когда она принялась возражать, он решительно остановил ее. — Во всем, что касается раны, я подчиняюсь тебе, но в прочем я капитан, и ты должна делать, как я говорю. Дальше ты поедешь верхом.

Ее глаза сверкнули. Она сделала легкий жест, выражающий покорность: сложила кончики пальцев и поднесла к губам.

— Как прикажешь, господин, — и позволила ему посадить себя на серую лошадь, на сумку.

Они обогнули болото и пошли чуть быстрее. Еще два раза Аболи поднимался на деревья и не видел преследователей. Хэл вопреки естественному чутью начал надеяться, что они ушли от преследования и беспрепятственно доберутся до гор, которые все ближе и выше.

В середине дня они пересекли широкую открытую заливную низину — луг, поросший короткой зеленой травой, где паслись стада диких антилоп с кривыми, как ятаган, рогами. Животные удивленно смотрели на приближающихся людей и лошадей. Их шкуры на солнце отливали сине-серым металлом.

— Даже я никогда таких не видел, — признался Аболи.

Поднимая пыль, стада разбегались перед ними. Альтуда, оглянувшись, крикнул:

— Голландцы называют этих животных «блаубок», синий бык. Я видел за горами огромные стада этих тварей.

За низиной земля начала подниматься: ряды все более высоких холмов уходили к горам. Колонна поднялась на первую гряду, Хэл с трудом поспевал за остальными. Теперь он двигался тяжело, явно преодолевая боль. Аболи видел, что лицо Хэла покраснело от жара; сквозь повязку, сделанную Сакиной, проступали кровь и лимфа.

На верху холма Аболи остановил колонну. Все посмотрели назад; на западном горизонте господствовала Столовая гора. Слева открывалась широкая голубая дуга залива Фалсбай. Однако все слишком устали, чтобы восхищаться видами. Лошади стояли, понурив головы, люди попадали на землю. Сакина слезла с коня и подошла к Хэлу: тот с трудом сел, прислонясь к древесному стволу. Она наклонилась, размотала повязку и с трудом сдержала возглас, видя, как воспалилась, разбухла и потемнела рана. Наклонившись ближе, Сакина вдохнула воздух. И когда заговорила, голос ее звучал строго.

— Идти дальше ты не можешь. Ты должен ехать, как заставил меня. — Потом она взглянула на Аболи. — Разожги огонь и вскипяти воду, — приказала она.

— У нас нет времени на такие глупости, — возражал Хэл, но от него отмахнулись. Аболи фитилем разжег небольшой костер и подвесил над ним оловянный котелок с водой. Как только вода вскипела, Сакина приготовила мазь из трав, привезенных в своей седельной сумке, и намазала ею чистую ткань. И еще курящуюся паром, приложила к ране. Хэл застонал и сказал:

— Клянусь, лучше бы Аболи помочился на мою ногу: твой дьявольский настой сожжет ее.

Сакина не обратила внимания на его грубоватую речь и продолжила свое занятие. Обмотав смазанное место чистой тканью, она достала из сумки ломоть хлеба и сушеную колбасу. Разрезала на куски, сложила хлеб и колбаски и раздала мужчинам.

— Да благословит вас Бог, принцесса.

Большой Дэниел прижал кулак ко лбу, прежде чем взять свою порцию.

— Бог любит вас, принцесса, — сказал Нед, и все остальные сразу приняли это имя. Отныне она стала их принцессой, и грубые моряки смотрели на нее со все возрастающим уважением и привязанностью.

— Есть можно на ходу, парни, — сказал Хэл, с трудом поднимаясь. — Нам слишком долго везло. Скоро и дьявол захочет своей очереди.

Со стонами и недовольным бормотанием отряд последовали его примеру.

Когда Хэл помогал Сакине сесть верхом, послышался предупреждающий окрик Дэниела:

— Ублюдок наконец объявился.

Он показал назад, на открытую низину у подножия холмов. Хэл усадил Сакину между сумок, а сам захромал в тыл колонны. Посмотрев вниз, он увидел длинную цепь бегущих людей, которые появились из зарослей и пересекали открытое место. Их вел единственный всадник, двигавшийся рысью.

— Опять Шредер. Нашел себе другую лошадь.

Даже с такого расстояния невозможно было не узнать полковника. Он сидел в седле, высокий, гордый, и в развороте его плеч, в том, как он поднимал голову и смотрел вперед, видна была смертоносная целеустремленность. Было ясно, что он еще не заметил их, скрытых зарослями.

— Сколько с ним? — спросил Нед Тайлер, и все взглянули на Хэла, считавшего преследователей. Тот, прищурившись, смотрел, как они выходят из кустов. Чуть раскачиваясь на бегу, солдаты легко держались наравне с лошадью Шредера.

— Двадцать, — насчитал Хэл.

— Почему так мало? — спросил Дэниел.

— Шредер наверняка отобрал самых резвых бегунов, чтобы не отстать от нас. Остальные идут следом как могут быстро. — Хэл заслонил глаза. — Да, клянусь Господом, вот они, в лиге за первым взводом, но движутся быстро. Я вижу пыль и их шлемы над скрэбом. В этой второй команде человек сто, а то и больше.

— С двадцатью мы справимся, — сказал Дэниел, — но сто с лишним проклятых зеленых мундиров — столько мне за завтраком не съесть, сблюю. Какие будут приказы, капитан?

Все смотрели на Хэла.

Тот помолчал, внимательно разглядывая местность, наконец сказал:

— Мастер Дэниел, поведешь отряд. Альтуда будет показывать дорогу. Мы с Аболи и одной лошадью останемся здесь, чтобы задержать их продвижение.

— Нам не убежать от них, — возразил Дэниел. — Они уже это доказали. Разве не лучше сразиться с ними здесь?

— Ты слышал приказ?

Хэл бросил на него холодный, стальной взгляд.

Дэниел приложил кулак ко лбу.

— Есть, капитан. — Он повернулся к остальным. — Вы слышали приказ, парни.

Хэл захромал туда, где сидела на лошади Сакина; рядом стоял Альтуда, держа узду.

— Что бы ни случилось, уходите. Ни по какой причине не поворачивай назад, — сказал Хэл Альтуде, потом улыбнулся Сакине. — Даже если прикажет ее королевское высочество.

Она не ответила на его улыбку, только наклонилась и прошептала:

— Я буду ждать тебя в горах. Не заставляй меня ждать слишком долго.

Альтуда снова повел колонну вперед, и когда фигуры стали видны на фоне неба, сзади послышался далекий крик.

— Нас наконец обнаружили, — сказал Аболи.

Хэл подошел к единственной оставшейся лошади и снял с нее пятидесятифунтовый бочонок с порохом. Опустил его на землю и сказал Аболи:

— Бери лошадь. Иди за остальными. Пусть Шредер видит, как ты уходишь. Стреножь ее за вершиной, чтобы не было видно, и возвращайся ко мне.

Он подкатил бочонок к ближайшему выступу скалы и пригнулся. Теперь, когда над вершиной высовывалась только его голова, он еще раз оглядел местность и перенес все внимание на Шредера и его солдат в зеленых мундирах. Они были уже гораздо ближе, и Хэл видел, что перед ними и перед лошадью Шредера бегут два готтентота. На бегу они вглядывались в землю и двигались по тому самому маршруту, по которому прошли люди Хэла.

«Читают следы, как собаки за кабаном, — подумал Хэл. — Они пройдут по той же тропе, что и мы».

В этот миг рядом с ним присел Аболи.

— Лошадь стреножена, остальные идут быстрым шагом. Что ты задумал, Гандвейн?

— Нечто слишком простое, чтобы объяснять тебе, — ответил Хэл, острием сабли вытаскивая затычку из бочонка. Потом снял с пояса запальный шнур. — Этот шнур — настоящий дьявол. Он горит или слишком быстро, или слишком медленно. Но я рискну выбрать длину в три пальца, — говорил он, отмеряя и отрезая остальное. Размял в ладонях, чтобы шнур горел равномернее. Вставил один конец в бочонок и закрепил, вернув затычку на место.

— Поторопись, Гандвейн. Твоему старому сопернику в фехтовании Шредеру не терпится снова с тобой встретиться.

Хэл поднял голову и увидел, что преследователи уже пересекли луг и начали подниматься к ним по склону.

— Не показывайся, — сказал он. — Хочу подпустить их как можно ближе.

Лежа на животе, они прижимались к земле и смотрели вперед. Сидящий высоко в седле Шредер был хорошо виден, но двух следопытов, которые вели отряд, от пояса скрывали кусты. Хэл уже видел расцарапанное лицо Шредера, его рваный грязный мундир. На голове ни шляпы, ни парика, вероятно, он потерял их в пути или во время падения. Как он ни был тщеславен, но тратить время на поиски новых не стал, слишком торопился.

Солнце уже позолотило его бритую макушку, а лошадь была вся в мыле. Возможно, он даже не поил ее во все время долгой погони. Полковник приближался. Глаза его были устремлены на вершину, где заметили беглецов, лицо напоминало каменную маску, и Хэл видел, что этого человека подгоняет его взрывной нрав. Шредер готов на любой риск и опасность.

На крутых склонах даже его лучшие бегуны начали выбиваться из сил. Хэл видел пот, струившийся по их плоским, желтым азиатским лицам, и слышал их тяжелое дыхание.

— Бегите, негодяи! — подгонял их Шредер. — Вы дадите им ускользнуть! Быстрей! Быстрей!

Солдаты, оступаясь, карабкались по склону.

— Отлично! — прошептал Хэл. — Как я надеялся, они идут точно по нашему следу.

Он прошептал Аболи последние указания.

— Но жди, пока я не скажу, — предупредил он.

Солдаты приближались. Хэл слышал, как шлепают по земле босые ступни готтентотов, как звенит упряжь лошади. Шредер был так близко, что Хэл различал отдельные капли пота, свисающие с его усов, видел голубые жилки его выпученных глаз, взгляд которых, яростный, одержимый, был устремлен вперед, на вершину, не замечая врага, затаившегося гораздо ближе.

— Готовься! — прошептал Хэл и поднес к запальному шнуру горящий фитиль. Шнур вспыхнул, рассыпая искры, потом стал гореть ровно. Пламя быстро пробежало короткое расстояние до бочонка.

— Давай, Аболи! — рявкнул Хэл. Аболи схватил бочонок и вскочил — почти под копытами лошади Шредера. Готтентоты закричали от неожиданности и бросились с тропы в стороны, а лошадь заржала и встала на дыбы, бросив Шредера вперед, себе на холку.

Мгновение Аболи стоял, обеими руками высоко подняв бочонок над головой. Шнур шипел и свистел, как разъяренная гадюка, пороховой дым окутал татуированную голову словно голубым нимбом. Потом Аболи бросил бочонок вниз по склону. Лениво повернувшись в воздухе, бочонок ударился о каменистую поверхность и покатился, подпрыгивая и набирая скорость. Он ударился в морду лошади Шредера, которая отскочила в тот миг, когда всадник восстановил равновесие. Шредера снова бросило на холку лошади, он потерял стремена и неуклюже висел у нее на боку.

Лошадь стремительно поскакала назад по склону и едва не налетела на пехотинцев, которые бежали сразу за ней. Когда обезумевшая лошадь и летящий бочонок полетели на солдат, те завопили от ужаса. Все знали, что означает горящий фитиль: страшный взрыв через несколько мгновений, поэтому солдаты нарушили строй и бросились врассыпную. Большинство инстинктивно повернули обратно по склону холма, и бочонок догнал их и запрыгал среди них. Шредер упал, откатившись от копыт лошади, и, когда ударился о землю, бочонок взорвался. Падение спасло ему жизнь — он оказался за выступом скалы, и взрывная волна пронеслась над ним.

Однако солдат она разметала. Тех, что были ближе, подбросило, как горящие листья над садовым костром. Одежду с их изувеченных тел сорвало, и у ног Хэла приземлилась оторванная рука. Аболи и Хэла тоже отбросило силой взрыва. Ничего не слыша от гула в ушах, Хэл встал и в ужасе смотрел на причиненные ими разрушения.

Никто из солдат не остался на ногах.

— Клянусь Господом, ты всех их убил! — воскликнул Хэл, но тут же услышал в переломанных кустах крики. Один за другим, пошатываясь, ошеломленные солдаты вставали.

— Пошли!

Аболи схватил Хэла за руку и потащил наверх. Прежде чем они перевалили через вершину, Хэл оглянулся и увидел, что Шредер поднялся. Пьяно покачиваясь, стоял он над изувеченным телом лошади. На глазах у Хэла ноги у полковника подкосились, он тяжело сел среди оборванных ветвей и листьев и закрыл лицо руками.

Аболи выпустил руку Хэла и схватил саблю.

— Могу сбегать прикончить его, — сказал он, и это предложение привело Хэла в себя.

— Оставь его! Недостойно убивать человека, не способного защищаться.

— Тогда пошли, да побыстрей! — проворчал Аболи. — Этот отряд Шредера мы посадили на риф, но посмотри! Остальные зеленые мундиры недалеко.

Хэл вытер с лица пыль и пот и заморгал, чтобы видеть яснее. Он понял, что Аболи прав. Облако пыли, поднятое вторым отрядом, пока виднелось у дальнего края равнины, но быстро приближалось.

— Если пойдем быстро, сможем уходить от них до ночи, а к тому времени мы уже окажемся в горах, — оценил положение Аболи.

Но через несколько шагов Хэл споткнулся и едва не упал: раненая нога не выдержала. Ни слова не говоря, Аболи помог ему пробраться через неровный участок туда, где стреножил лошадь. Когда он посадил Хэла на лошадь и взял в руки узду, Хэл не стал возражать.

— Куда? — спросил он.

Глядя вперед, он видел, что горы представляют собой лабиринт ущелий и вершин, утесов и пропастей, в которых рос густой лес или кустарник. И никакой тропы, которая вела бы через эту путаницу.

— Альтуда знает дорогу и оставил для нас знаки.

Следы пяти лошадей и отряда беглецов были хорошо заметны на земле, но для пущей уверенности Альтуда оставлял отметки на стволах деревьев. Они шли по этим следам как могли быстро и с вершины следующего холма увидели пять крошечных серых лошадей, пересекавших открытый участок в двух-трех милях впереди. Хэл даже разглядел миниатюрную фигуру Сакины на первой лошади. Серебристая масть лошадей делала их подобным зеркалам среди темных кустов, и он сказал:

— Прекрасные животные, но они будут заметны врагам.

— Для кареты джентльмена лучших не найти, — согласился Аболи, — но в горах они ни к чему. Когда доберемся до самого неудобья, придется их оставить, не то они переломают свои дивные ноги.

— Оставить их голландцам? — переспросил Хэл. — Почему не покончить с их страданиями пулей из мушкета?

— Потому что они прекрасны и потому что я люблю их, как своих детей, — негромко ответил Аболи и потрепал лошадь по шее. Серая кобыла закатила глаза и негромко заржала, отвечая на ласку.

Хэл рассмеялся.

— И она тебя любит, Аболи. Ради тебя мы их пощадим.

Они спустились со следующего холма и начали очередной подъем. С каждым шагом подъем становился круче, и горные пики словно нависали над головами. На вершине остановились, чтобы дать кобыле перевести дух, и оглянулись.

— Похоже, Альтуда нацелился на то темное ущелье прямо впереди. — Хэл заслонил глаза. — Ты их видишь?

— Нет, — ответил Аболи. — Их скрывают складки местности и деревья. — Тут он снова оглянулся. — Но оглянись, Гандвейн!

Хэл повернулся, посмотрел, куда указывал Аболи, и вскрикнул, словно от боли:

— Как они могли подойти так быстро? Они нас догоняют, а мы ведь не стоим на месте.

Колонна солдат в зеленых мундирах переваливала через соседний хребет, напоминая муравьев из потревоженного муравейника. Хэл легко мог сосчитать их и разглядеть белых офицеров. Полуденное солнце блестело на их штыках, и Хэл расслышал торжествующие крики: солдаты увидели, что добыча близко.

— Там Шредер! — с горечью воскликнул Хэл. — Клянусь Господом, это не человек, а чудовище! Неужели его невозможно остановить?

Лишившийся лошади полковник шел в конце колонны, но на глазах у Хэла оттолкнул шедшего впереди солдата и обогнал его.

— Он идет быстрей готтентотов. Если мы задержимся здесь еще на минуту, он нас догонит раньше, чем мы доберемся до того темного ущелья.

Склон впереди оказался таким крутым, что лошадь не могла его одолеть, и тропа начала петлять. Снизу вновь послышался радостный крик, как при охоте на лису, и беглецы увидели солдат в миле за собой. Самые передовые были гораздо ближе.

— Будут стрелять, — предположил Хэл, и не успел он это сказать, как один из солдат опустился за камнем на колено, тщательно прицелился и выстрелил. Пуля отбила осколок камня в пятидесяти футах ниже того места, где они стояли.

— Пока еще слишком далеко. Пусть тратят порох.

Серая лошадь поднималась по крутому склону гораздо увереннее, чем мог надеяться Хэл. Беглецы достигли внешнего поворота широкой каменной лестницы и начали спуск по склону. Они приближались к преследователям под углом, и расстояние между ними сокращалось еще быстрее.

Люди внизу приветствовали это радостными криками. Они падали на землю, чтобы передохнуть, успокоить колотящееся сердце и дрожащие руки. Хэл видел, как они проверяли прицелы мушкетов и зажигали фитили, готовясь выстрелить, когда серая кобыла и ее всадник окажутся ближе.

— Дыхание сатаны! — пробормотал Хэл. — Все равно как идешь прямо на бортовой залп.

Но спрятаться было негде, повернуть некуда, и они продолжали свой трудный путь.

Теперь Хэл видел Шредера. Полковник постепенно добрался до головы колонны и смотрел на них. Даже с такого расстояния Хэл видел, что тот выложился за пределы своих возможностей, лицо его побледнело и исказилось, грязный, рваный мундир промок от пота, из десятка царапин и порезов сочится кровь. Он тяжело дышит, но в его запавших глазах горит злоба. У него не было сил кричать или махать саблей, но он неумолимо смотрел на Хэла.

Один из солдат выстрелил, и пуля просвистела у них над самой головой. Аболи гнал кобылу по неровной крутой тропе, но еще много минут им предстояло оставаться в пределах досягаемости выстрелов. Солдаты на тропе внизу открыли огонь. Вокруг беглецов стучали о камни пули; некоторые, ударяясь, расплющивались в блестящие диски. Другие откалывали кусочки камня или рикошетом уходили назад, в долину.

Серая кобыла невредимой завершила поворот и двинулась по тропе назад. Теперь дальность выстрела выросла, и большинство солдат-готтентотов вскочили и продолжили преследование. Один или два попробовали подняться прямо по склону, чтобы срезать угол, но склон оказался чересчур крутым даже для их проворных ног. Они сдались, соскользнули назад, на извилистую тропу, и побежали за другими по этой не столь крутой, но более длинной дороге.

Несколько солдат, не поднимаясь с колена, перезаряжали мушкеты, торопливо вталкивая шомполы в стволы оружия и насыпая порох на полку. Шредер, тяжело опираясь на камень, смотрел наверх, ожидая, пока выровняется дыхание и уймется сердцебиение. Но вот он выпрямился, оттолкнувшись от камня, выхватил мушкет у одного из солдат и толкнул других в стороны.

— Мы за пределами дальности выстрела! — сказал Хэл. — Чего ему надо?

— Ненависть к тебе свела его с ума, — ответил Аболи. — Дьявол дает ему силы продолжать.

Шредер быстро сбросил камзол, скомкал его и положил на камень, создавая подушку для ствола мушкета. Он посмотрел вдоль ствола и поправил прицел. В прицеле видна была подпрыгивающая голова Хэла; Шредер застыл, потом чуть передвинул ствол, так что стал виден кусочек голубого неба под головой — он компенсировал падение тяжелой пули, когда та достигнет конца траектории. Тем же движением он перевел прицел на голову серой лошади.

— Он не попадет оттуда! — выдохнул Хэл и в то же мгновение увидел, как над стволом мушкета ядовитым цветком распустился серебряный дым. И почувствовал, как пуля ударила в ребра серой чуть ниже его колена. Воздух с шумом вырвался из пробитого легкого лошади. Храброе животное попятилось и осело на задние ноги. Оно пыталось восстановить равновесие, отскакивая еще дальше назад, но вместо этого сорвалось за край узкой тропы. Аболи едва успел ухватить Хэла за раненую ногу и стащить с седла.

Лежа на камнях, Хэл и Аболи посмотрели вниз. Лошадь катилась, пока не застряла на повороте дороги в груде мелких камней, земли и пыли. Она лежала, дергая в воздухе всеми четырьмя ногами. Преследователи торжествующе закричали, их крики эхом отдавались в утесах и темных глубинах ущелий.

Хэл потрясенно встал и быстро оценил обстановку. У них с Аболи мушкеты по-прежнему висят через плечо, сабли в ножнах. Вдобавок у каждого пара пистолей, небольшой рог с порохом и мешочек с мушкетными пулями на поясе. Но всего остального они лишились.

Внизу преследователи, подбодренные нежданной удачей, бежали, как стая голодных псов на запах добычи. Они одолевали склон.

— Брось пистоли и мушкет, — сказал Аболи. — Рог с порохом и саблю тоже оставь, их вес задержит тебя.

Хэл покачал головой.

— Они нам скоро понадобятся. Иди первым.

Аболи не стал спорить и послушался. Шел он быстро. Хэл старался не отставать, заставляя работать раненую ногу и преодолевая боль и дрожь слабости, которые медленно ползли вверх по бедру.

Аболи помогал ему перебраться через самые трудные препятствия, но чем выше, тем круче становился склон: теперь беглецы огибали крутой утес, образовавший одну половину входа в темное ущелье. С каждым шагом вперед им приходилось подниматься на новый уровень, словно они взбирались по лестнице вдоль крутой стены, уходящей далеко вниз, в долину. Преследователи, хотя и были близко, из-за скалы оставались невидимыми.

— Ты уверен, что это верная дорога? — с трудом спросил Хэл, когда они на несколько секунд остановились передохнуть на более широком уступе.

— Альтуда по-прежнему оставляет для нас знаки, — заверил Аболи и пнул небольшую пирамидку из трех камней, оставленную прямо посреди тропы. — Мои серые тоже. — Он улыбнулся и показал на влажные шарики конского помета чуть дальше. Потом наклонил голову. — Слушай!

Хэл услышал голоса людей Шредера. Они были ближе, чем во время последней остановки. Казалось, они сразу за выступом скалы. Хэл с отчаянием посмотрел на Аболи и попытался устоять на здоровой ноге, чтобы скрыть слабость больной. Они слышали звон сабель и грохот катящихся вниз камней. Голоса солдат звучали так отчетливо и ясно, что Хэл различал отдельные слова; он слышал, как Шредер безжалостно гонит своих людей вперед.

— А теперь слушай меня, Гандвейн! — Аболи сорвал мушкет с плеча Хэла. — Ты как можно быстрей пойдешь вперед, а я ненадолго задержу их здесь. — Хэл хотел возразить, но Аболи сурово посмотрел ему в глаза. — Чем больше будешь спорить, тем в большей опасности я окажусь.

Хэл кивнул.

— Увидимся у входа в ущелье.

Он крепко сжал руку Аболи и пошел дальше один. Перед тем как свернуть в главное ущелье, Хэл оглянулся и увидел, что Аболи укрылся на повороте тропы и положил перед собой оба мушкета.

Пройдя за поворот, Хэл посмотрел вверх и увидел ущелье, раскрывшееся над ним, как огромный дымоход. Стенки ущелья сплошь из камня, но на них растут деревья с тонкими длинными стволами, устремленными вверх, к свету. Стволы густо заросли лишайником. Сверху последовательностью водопадов и водоемов спускался небольшой ручей, и дальше тропа шла по его руслу, по источенным водой камням. Хэл упал на колени, погрузил голову в воду и принялся пить, кашляя и задыхаясь. Вода заполняла живот, и он почувствовал, как в распухшую больную ногу возвращаются силы.

Сзади, от каменной стены, послышался звук мушкетного выстрела, пуля ударила в плоть, и человек с криком полетел в пропасть. Крик постепенно затихал. Оборвался он неожиданно, когда падавший ударился о камни. Аболи постарался, чтобы первый выстрел был точным, и преследователи в беспорядке отступили. Им потребуется время, чтобы перегруппироваться и двигаться вперед осторожнее. Тем самым Аболи выиграл для Хэла несколько драгоценных минут.

Хэл встал и пошел вверх по течению.

Каждый очередной камень становился для него испытанием возможностей раненой ноги.

Он стонал, скрипел зубами и тащился наверх, одновременно прислушиваясь к звукам боя позади. Однако ничего больше не услышал, пока не добрался до следующего водоема. Здесь он удивленно остановился.

На краю воды к сухому стволу были привязаны пять серых лошадей. Посмотрев вверх, на следующую гигантскую ступеньку ручья, Хэл сразу понял, почему Альтуда оставил лошадей здесь. По этой головокружительной тропе пройти дальше они не могут. Высоко над его головой ущелье сужалось в узкий проход, и Хэл дрогнул, увидев, каким путем ему предстоит идти. Но другого выхода нет: ущелье превратилось в ловушку, из которой нет спасения. Пока Хэл колебался, далеко внизу послышался еще один выстрел и гул гневных голосов.

— Аболи снял еще одного, — вслух сказал Хэл, и его голос причудливо отразился от стен. — Теперь оба его мушкета пусты, и ему придется бежать.

Аболи обеспечил ему передышку, и он не имеет права растрачивать это время зря. Хэл двинулся наверх, перетаскивая раненую ногу через гладкие, отполированные водой камни, скользкие и предательские, покрытые зеленой слизью водорослей.

Сердце его отчаянно колотилось, он содрал ногти до мяса, но все же преодолел последние несколько футов вверх и оказался на карнизе в горле ущелья. Здесь он упал на живот и оглянулся. Аболи поднимался, без колебаний перепрыгивая с камня на камень, он даже не смотрел под ноги, оценивая положение камней; в обеих руках он нес по мушкету.

Посмотрев вверх, в узкое отверстие горла ущелья, Хэл понял, что день подходит к концу. Скоро стемнеет; верхушки деревьев окрасило золотом заходящее солнце.

— Сюда! — крикнул он Аболи.

— Иди вперед, Гандвейн! — крикнул в ответ Аболи. — Не жди меня. Они близко!

Хэл повернулся и посмотрел на крутой подъем за собой, хорошо видный на протяжении двухсот футов. Если они с Аболи попытаются продолжить подъем, то, когда Шредер и его люди достигнут этого места, беглецы еще будут идти спиной к ним. И не успеют добраться до следующего убежища: их срежет мушкетный огонь с близкого расстояния.

«Придется принимать бой здесь, — решил Хэл. — Мы должны задержать их до ночи, а потом попытаться уйти в темноте».

Он стал быстро собирать в ручье камни и раскладывать вдоль края карниза. Посмотрев вниз, он увидел, что Аболи добрался до подножия каменной стены и быстро поднимается.

Теперь дно ущелья кишело людьми, непрерывно гремели выстрелы, отражаясь от стен. Хэл разглядел внизу в полумгле Шредера, его белое лицо выделялось на фоне окружающих темных.

Аболи добрался до верха каменной стены, и Хэл, протянув руку, помог ему подняться на карниз.

— Почему ты не ушел, Гандвейн? — тяжело дыша, спросил Аболи.

— Некогда разговаривать, — ответил Хэл, хватая мушкет и начиная перезаряжать его. — Нам придется удерживать их здесь до темноты. Перезаряжай другой.

— Порох почти кончился, — ответил Аболи. — Хватит лишь на несколько выстрелов.

При этом он прочищал ствол мушкета шомполом.

— Значит, каждый выстрел должен попасть в цель. А потом будем забрасывать их камнями. — Хэл приготовил запал на полке. — А когда кончатся камни, останется сталь.

По камням вокруг их голов застучали мушкетные пули: снизу непрерывно стреляли залпами. Хэлу и Аболи пришлось лечь и каждые несколько секунд осторожно выглядывать, чтобы посмотреть вниз. Шредер приказал большинству своих людей продолжать обстрел, так чтобы одни перезаряжали оружие, а другие в это время стреляли. Его стрелки не давали Хэлу и Аболи защищаться, а тем временем самые сильные солдаты поднимались вверх.

Первая волна из десятка карабкающихся, вооруженных только саблями, оказалась у стены и продолжала подъем. Но стоило Хэлу и Аболи показаться над краем карниза, как грянул громовой мушкетный залп, и вспышки фитилей осветили темноту внизу.

Хэл, не обращая внимания на пули, прополз к самому краю и свесился за него. Он прицелился в самого ближнего из поднимающихся солдат. Это оказался один из голландских капралов, а расстояние позволяло выстрелить без промаха. Пуля Хэла ударила капрала в рот, выбила зубы и разнесла челюсть. Капрал потерял опору и сорвался. В падении он сбил троих карабкавшихся следом, и все четверо полетели навстречу верной смерти на скалах.

Выстрел Аболи отправил вниз еще двоих солдат в зеленых мундирах. Они с Хэлом оба схватили пистоли, выстрелили раз, другой и очистили стену; осталось всего двое солдат, беспомощно висевших на полпути вверх по каменной стене.

Хэл отбросил пустые пистоли и схватил один из приготовленных камней, размером с кулак. Хэл запустил им в одного из солдат. Тот увидел камень, но увернуться от него не смог.

— Отличный бросок, Гандвейн! — похвалил Аболи. — Ты становишься все более метким.

Он тоже бросил камень в последнего человека, оставшегося на стене, и попал ему в подбородок. Тот повисел еще несколько мгновений, потом хватка его ослабла, и он полетел вниз.

— Перезаряжай! — рявкнул Хэл. Насыпая порох на полку, он бросил взгляд на небо. — Неужели никогда не наступит ночь? — пожаловался он и увидел, как Шредер посылает на стену новую волну солдат. Темнота их не спасет: прежде чем они перезарядят оружие, солдаты одолеют половину пути.

Они прижались к краю карниза и снова выстрелили, но на этот раз сумели сбить лишь одного нападающего. Прочие упорно продолжали подъем. Шредер выслал новую волну, и теперь вся стена была покрыта людьми.

— Так мы их не остановим, — сказал Хэл с черным отчаянием в сердце. — Надо уходить дальше по ущелью.

Но когда он посмотрел на крутой подъем, его стойкость поколебалась.

Тем не менее он бросил мушкет вниз и рядом с Аболи стал подниматься по предательскому склону. Первые солдаты уже забрались на карниз и с криками бросились за ними.

В сгущающейся темноте они карабкались вверх, поворачиваясь, когда преследователи приближались, и отбиваясь саблями, и потом продолжали подъем. Но теперь все больше солдат достигало верха стены, и в считанные минуты беглецов должны были догнать и окружить. Прямо впереди Хэл заметил в стене темную щель и подумал, что их с Аболи укроет тьма.

Но тут же отказался от этой мысли, увидев, какое мелкое это углубление. Шредер выкурит их отсюда, как хорек кроликов из норы.

— Хэл Кортни! — окликнули из темноты. Хэл всмотрелся и разглядел в глубине расселины двух человек. Альтуду, который его окликнул, и второго, незнакомого — бородатого пожилого мужчину, одетого в звериные шкуры. Было слишком темно, чтобы разглядеть лица, но, когда Альтуда и этот мужчина настойчиво поманили, Хэл и Аболи не колебались. Они бросились к щели и втиснулись в узкое отверстие рядом с этими двумя.

— Ложись! — крикнул незнакомец над ухом Хэла и поднялся, держа в руках топор с короткой рукоятью. У входа в расселину показался солдат и взмахнул саблей, но Альтуда поднял пистолет, который держал в руке, и выстрелил ему прямо в грудь.

Одновременно бородатый незнакомец высоко поднял топор и силой опустил его. Хэл не понимал, что он делает, пока не увидел, что тот перерубает веревку из плетеной коры, толстую, как рука. Топор рассек туго натянутую веревку, и обрубленный ее конец полетел вверх, словно его тянули с огромной силой. Другой конец был прочно обвязан вокруг массивного ствола, вбитого в трещину в стене. Веревка уходила вверх и там терялась в темноте.

Долгие мгновения ничего не происходило, и Хэл и Аболи изумленно смотрели на остальных двоих. Но тут в вышине послышался скрип, громыхание, треск, будто проснулся великан.

— Саба спустил камнепад! — объяснил Аболи, и Хэл сразу все понял. Сквозь узкий вход в трещину он смотрел вверх. Рокот набирал силу, превратился в рев, а поверх этого рева слышались дикие, полные ужаса крики солдат, застигнутых лавиной. Для них не было ни убежища, ни спасения. Ущелье оказалось западней, в которую заманили их Саба и Альтуда.

Рев и скрежет стали оглушительными. Казалось, гора дрожит под ногами. Крики солдат были заглушены, и неожиданно мимо трещины пронеслась могучая каменная река. Стало совершенно темно, воздух переполнился пылью и мелкими осколками камня; четверо кашляли и ловили ртом воздух. Ослепший и задыхающийся Хэл закрыл рот и нос концом своей рваной рубашки, пытаясь отцеживать воздух, чтобы им можно было дышать в этой удушающей пыльной буре, поднятой летящими мимо камнями.

Лавина сходила долго, но постепенно вал сменился беспорядочным падением отдельных камней и треском немногих осколков.

Наконец спустилась тишина, полная и гнетущая; пыль осела, и стал виден выход из убежища.

Аболи прополз вперед и осторожно выглянул, балансируя на камнях. Хэл подполз к нему, и оба стали вглядываться в мрачную тьму ущелья. От стены до стены лавина оставила свой глубокий след. Ни звука, ни следа преследователей, ни даже криков или стонов умирающих, ни обрывка одежды, ни оружия. Словно этих людей никогда не было.

Раненая нога Хэла вдруг отказалась выдерживать его вес. Он пошатнулся и упал у выхода из расселины. От загноившейся раны его лихорадило, в голове помутилось. Он почувствовал, что его подхватывают сильные руки, и потерял сознание.

Полковник Корнелиус Шредер целый час ждал в приемной, чтобы губернатор Ван де Вельде соизволил принять его.

Когда наконец адъютант пригласил его, полковник вошел в зал для приемов, но Ван де Вельде по-прежнему его не замечал. Он продолжал подписывать документы, которые один за другим выкладывал перед ним Якобус Хоп.

Шредер явился в мундире при всех регалиях. Парик его был заново завит и расчесан, а усы, нафабренные пчелиным воском, торчали, как острия копий. Одну сторону лица украшали свежие царапины и кровоподтеки.

Ван де Вельде подписал последний документ и взмахом руки отпустил Хопа. Когда чиновник вышел и закрыл за собой дверь, губернатор взял со стола письменный отчет Шредера так, словно нечто мерзкое, отвратительное и нечистое.

— Итак, вы потеряли почти сорок человек, Шредер? — тяжело спросил он. — Не говоря уже о восьми лучших лошадях Компании.

— Тридцать пять человек, — поправил Шредер, стоя навытяжку.

— Почти сорок! — мрачно повторил Ван де Вельде. — И восемь лошадей. Заключенные и рабы, которых вы преследовали, ушли. Вряд ли это можно назвать славной победой. Согласны, полковник?

Шредер угрюмо смотрел на карниз над головой губернатора, украшенный купидонами.

— Безопасность замка на вашей ответственности, Шредер. Охрана заключенных — ваша задача. Безопасность моей персоны, а также моей жены — тоже ваша задача. Согласны, Шредер?

— Да, ваше превосходительство.

Под глазом полковника задергалась жилка.

— Вы позволили пленникам сбежать. Вы позволили им расхитить собственность Компании. Вы допустили взрыв и тем самым позволили им причинить серьезный ущерб этому зданию. Посмотрите на мои окна.

Ван де Вельде показал на пустые рамы: все стекла были выбиты.

— С помощью инспектора Компании я оценил ущерб в сто тысяч гульденов! — Губернатор все более взвинчивал себя. — Сто тысяч гульденов! А главное, вы позволили бунтарям похитить мою жену и меня и подвергли нашу жизнь смертельной опасности…

Он замолчал, чтобы справиться со своим гневом.

— Затем вы позволили убить почти сорок солдат Компании, включая пять белых офицеров! Как вы думаете, какова будет реакция Совета Семнадцати, когда там получат мой отчет с описанием ваших прегрешений и небрежения? Что, по-вашему, скажут члены Совета? Отвечайте, надутый щеголь! Что, по-вашему, они скажут?

— Они могут выразить некоторое недовольство, — сдержанно ответил Шредер.

— Недовольство?! Некоторое недовольство?! — закричал Ван де Вельде, падая в кресло и хватая ртом воздух, как вытащенная на берег рыба. Немного придя в себя, он продолжил: — Вы первым узнаете, Шредер, каково это недовольство. Я с величайшим осуждением отсылаю вас в Амстердам. Вы отплывете через три дня на борту «Вельтевреден», который сейчас стоит на якоре в заливе.

Через пустые окна он показал на корабли, стоявшие на якоре у линии прибоя.

— На том же корабле в Амстердам отправится мой отчет, где я осуждаю вас в самых сильных выражениях. Вы лично ответите перед Семнадцатью. — Он издевательски посмотрел на полковника. — Ваша военная карьера кончена, Шредер. Советую вам открыть публичный дом — вы продемонстрировали значительную склонность к подобным занятиям. Прощайте, полковник Шредер. Сомневаюсь, что мне когда-нибудь еще выпадет удовольствие наслаждаться вашим обществом.

Страдая от оскорблений губернатора так, словно получил двадцать ударов плетью, Шредер сошел по лестнице. Чтобы дать себе возможность успокоиться, он остановился, разглядывая повреждения, нанесенные зданию взрывом. Арсенал был уничтожен, превращен в груду камней. В северном крыле балки крыши разбиты и обуглены в пожаре, начавшемся после взрыва, но внешние стены сохранились, а остальным зданиям причинен лишь поверхностный ущерб.

Часовые, которые еще вчера, завидев полковника, вытягивались в струнку, сейчас не торопились приветствовать его, а когда наконец вяло отсалютовали, один при этом нахально улыбнулся. В небольшой общине колонии новости распространялись быстро, и, очевидно, весь гарнизон уже знал о его отстранении от службы. Якобус Хоп, должно быть, с удовольствием распространил эту новость, решил Шредер и обрушился на часового:

— Убери эту ухмылку с лица, парень, или, клянусь Господом, я сотру ее своей саблей!

Тот мгновенно стал серьезным и вытянулся, устремив вперед застывший взгляд. Но когда Шредер пересекал двор, Мансеер и другие надсмотрщики перешептывались и обменивались ухмылками. Даже некоторые из вновь пойманных заключенных, которые теперь в цепях устраняли причиненный взрывом ущерб, бросали работу и искоса посматривали на него.

Человеку такого гордого нрава трудно было перенести подобное унижение, и полковник подумал, что гораздо хуже будет, когда он вернется в Голландию и предстанет перед Советом Семнадцати. О его позоре будут шуметь во всех тавернах и портах, во всех гарнизонах и частях, в гостиных богатых домов и поместий Амстердама. Ван де Вельде прав. Он станет изгоем.

Он широким шагом миновал ворота и прошел по мосту через ров.

Шредер не знал, куда идет, но направился к берегу и постоял немного, глядя на море. С трудом совладав с бурей чувств, он принялся искать выход: как уйти от презрения и насмешек, которые он не в силах вынести.

«Покончу с собой, — решил он. — Это единственный возможный выход». Но тотчас все в нем восстало против подобной трусости. Он вспомнил, какое презрение внушал ему офицер, который из-за женщины вложил ствол пистоли себе в рот и снес выстрелом половину черепа.

— Это для труса! — вслух сказал Шредер. — Не для меня.

Однако он понимал, что не сможет нарушить приказ Ван де Вельде о возвращении в Голландию. Не мог он и оставаться на мысе Доброй Надежды или уплыть в любую другую голландскую колонию. Он изгнанник и должен искать прибежище там, где никто не знает о его позоре.

Он принялся разглядывать корабли в заливе. Вот «Вельтевреден», на котором Ван де Вельде хочет отправить его назад, на суд Семнадцати. Взгляд Шредера перекочевал к трем другим голландским кораблям, стоявшим поблизости. На голландском он плыть не может. Но иностранных кораблей всего два. Один — португальский работорговец, идущий на рынки Занзибара. Сама мысль о плавании на таком корабле внушает отвращение, тем более что исходящее от него зловоние ощущалось даже не берегу. Второй корабль — английский фрегат, и, судя по виду, корабль спущен на воду недавно и оснащен на славу. Все снасти новые, атлантические штормы лишь слегка ободрали краску с бортов. Фрегат похож на военный корабль, но Шредер слышал, что это вооруженное купеческое судно, принадлежащее частному лицу. Полковник отчетливо видел на транце корабля его название — «Золотой куст». Вдоль борта пятнадцать орудийных портов; фрегат демонстрирует свое вооружение, легко покачиваясь на волнах, но Шредер понятия не имел, откуда он пришел или куда направляется. Однако он точно знал, где все это можно выяснить, и, покрепче посадив шляпу на парик, пошел вдоль берега к ближайшему скоплению жалких хижин, где располагались бордели и пивные для моряков.

Даже в такой час утра остерия была полна народу, и в помещении без окон было темно и душно, все пропахло табаком и испарениями дешевого алкоголя и давно немытого человеческого тела. Девки в основном туземные, но есть и две-три белые женщины, которые слишком состарились и подурнели, чтобы работать даже в портах Роттердама или Сен-Пола. Они каким-то образом находили корабли, которые доставляли их на юг, и, как крысы, выбирались на берег, чтобы провести последние дни в этом жалком окружении, пока французская болезнь не добьет их окончательно.

Положив руку на рукоять сабли, Шредер резкими словами и высокомерным видом очистил для себя маленький столик. Сев, он подозвал одну из потасканных шлюх, служивших одновременно подавальщицами, и велел принести кружку пива.

— Где сидят моряки с «Золотого куста»? — спросил он, бросив на грязный стол серебряный риксдалер.

Шлюха схватила щедрую подачку и спрятала под лифом грубого платья, а потом кивком показала на стол в углу комнаты, за которым сидели трое моряков.

— Отнеси этим господам горшок с той мочой, что вы здесь подаете как пиво, и скажи, я за него заплатил.

Выходя из остерии полчаса спустя, Шредер знал, куда направляется «Золотой куст», а также как зовут капитана и каков его нрав. Спустившись к воде, он нанял шлюпку и приказал везти себя на фрегат.

Якорная вахта на борту «Золотого куста» заметила его, едва шлюпка отошла от берега; по одежде и манерам моряки заключили, что он занимает важное положение. Когда Шредер окликнул матросов на палубе и попросил разрешения подняться на борт, плотный краснолицый старшина-валлиец встретил его и провел на корму в каюту, где ему навстречу поднялся капитан Кристофер Левеллин. Усадив гостя, он предложил Шредеру оловянную кружку с портером. Капитан испытал явное облегчение, обнаружив, что гость хорошо владеет английским. Левеллин признал в Шредере джентльмена и равного себе и заговорил с ним открыто и откровенно.

Вначале они побеседовали о недавней войне между двумя странами и оба признали, что довольны заключенным миром, потом перешли к морской торговле в восточных морях, к государствам, которые владеют областями Вест-Индии и более дальними территориями, а также к политике этих государств. Все это осложнялось соперничеством европейских держав, чьи купцы и корабли во всевозрастающем количестве появлялись в тех краях.

— Положение в восточных странах еще больше запутывают религиозные конфликты, — заметил Левеллин. — Мое нынешнее плавание предпринято по просьбе христианского короля Эфиопии Пресвитера Иоанна, он просил о военной помощи в войне с мусульманами.

Упоминание о войне на Востоке заставило Шредера выпрямиться в кресле. Он был солдатом, сейчас не у дел, а война — его профессия.

— Я не слышал об этом. Пожалуйста, расскажите подробнее.

— Великий Могол отправил флот и армию под командованием своего младшего брата Садик Хан Джахана, чтобы отнять земли на Африканском Роге у короля-христианина. — Левеллин прервал объяснения, чтобы спросить: — Скажите, полковник, разбираетесь ли вы в исламе?

Шредер кивнул.

— Да, конечно. Многие люди, которыми мне довелось командовать за тридцать лет, были мусульманами. Я говорю по-арабски и изучал ислам.

— В таком случае вам известно, что одна из основ этой религии — хадж, паломничество к месту рождения пророка, в Мекку, которая находится на восточном берегу Красного моря.

— Ага! — сказал Шредер. — Я понимаю, к чему вы клоните. Любой паломник из царства Великого Могола в Индии по пути в Мекку должен обогнуть по Красному морю Африканский Рог. И это приводит к столкновению там двух религий. Я правильно предположил?

— Полковник, поздравляю вас с глубоким проникновением в религиозные и политические особенности положения дел. Именно под этим предлогом Великий Могол напал на Пресвитера Иоанна. Конечно, арабы торговали с Африкой еще до рождения нашего Спасителя Иисуса Христа и пророка Мухаммеда. С острова Занзибар они постепенно начали распространять свое господство на материк. И теперь пытаются захватить и подчинить самое сердце христианской Эфиопии.

— А какова, если позволено будет спросить, ваша роль в этом столкновении интересов? — задумчиво спросил Шредер.

— Я принадлежу к морскому рыцарскому ордену — рыцарям Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля, который призван защищать христианскую веру и святые места христианства. Мы наследники рыцарей-тамплиеров.

— Я слышал о вашем Ордене, — сказал Шредер, — и знаком с несколькими вашими братьями-рыцарями. Например, с графом Камбре.

— А! — Левеллин фыркнул. — Не лучший представитель нашего братства.

— Я также был знаком с сэром Фрэнсисом Кортни, — продолжал Шредер.

Левеллин искренне оживился.

— Я хорошо его знаю! — воскликнул он. — Прекрасный моряк и истинный джентльмен. Кстати, не знаете, где можно сейчас найти Фрэнки? Эта религиозная война близ Великого Рога должна притягивать его, как пчелу мед. Если бы его корабль присоединился к моему, получилась бы грозная сила.

— Боюсь, сэр Фрэнсис стал случайной жертвой недавней войны между нашими странами, — дипломатично выразился Шредер, и Левеллин явно расстроился.

— Какая печальная новость. — Он помолчал, потом поднялся. — Отвечу на ваш вопрос, полковник Шредер. Я направляюсь к Великому Рогу в ответ на просьбу Пресвитера о помощи отражать нападения ислама. И намерен отплыть с приливом сегодня же вечером.

— Несомненно, Пресвитер будет рад помощи не только на море, но и на суше? — быстро спросил Шредер. Он старался скрыть волнение. Вот прямой ответ на его молитвы. — Не позволите ли мне отправиться на вашем корабле к театру военных действий? Я тоже намерен предложить свои услуги.

Левеллин удивился.

— Неожиданное решение, сэр. У вас на берегу нет обязанностей? Вы сможете отправиться так быстро?

— Поистине, капитан, ваше появление в Столовом заливе — перст судьбы. Только сегодня я освободился от обязанностей, о которых вы говорите. Словно божественное провидение призвало меня к исполнению другого долга. И я готов ответить на этот призыв. Я с удовольствием заплачу за свой проезд и за проезд женщины, которая станет моей женой, и заплачу золотом.

Левеллин колебался. Он чесал бороду и проницательно смотрел на Шредера.

— У меня свободна только одна небольшая каюта, вряд ли пригодная для значительных особ.

— Я заплачу десять английских гиней за проезд на вашем корабле, — сказал Шредер, и лицо капитана прояснилось.

— Почту за честь общество вас и вашей супруги. Однако я не могу откладывать отплытие ни на час. Я должен отплыть с приливом. На берегу вас и вашу супругу будет ждать шлюпка.

На берег Шредер возвращался взбудораженный до крайности. Служба восточному монарху в религиозной войне дает прекрасные возможности снискать воинскую славу и обогатиться — куда значительнее, чем на службе Голландской Вест-Индской компании. Она дает выход из позора и бесчестия. После войны он сможет вернуться в Голландию, овеянный славой и отягощенный золотом. Всю жизнь он ждал такого поворота судьбы и теперь, с женщиной, которую любит больше всего на свете, воспользуется этим подарком.

Едва шлюпка причалила, он выпрыгнул на песок, бросил боцману мелкую серебряную монету, приказал:

— Ждите меня! — и пошел к замку. Слуга ждал на квартире. Шредер велел ему упаковать вещи, перенести на берег и уложить в шлюпку с «Золотого куста». Похоже, весь гарнизон уже знает о его смещении. Даже слуга не удивился и не нашел странным столь внезапный отъезд.

Шредер позвал конюха и приказал седлать единственную оставшуюся лошадь. Ожидая, пока лошадь приведут из конюшни, полковник стоял у зеркала в своей туалетной комнате и приводил в порядок мундир, расправлял парик, расчесывал усы. Он испытывал одновременно возбуждение и ощущение свободы. К тому времени как губернатор поймет, что они с Катинкой исчезли, «Золотой куст» будет в море, спеша на Восток.

Он сбежал по лестнице во двор, где ждал конюх, и сел в седло. Спеша побыстрее со всем покончить, Шредер галопом погнал лошадь к резиденции губернатора. Однако он торопился не настолько, чтобы начисто забыть об осторожности. Он не поскакал по лужайкам к парадному входу в резиденцию, но воспользовался боковой дорогой вдоль дубовой рощи; этой дорогой пользовались рабы, по ней подвозили припасы из деревни. Пустив лошадь шагом (заблаговременно, чтобы в доме не услышали топот копыт), он тайком проехал в конюшню за кухней. Здесь Шредер спешился. Испуганный конюх поспешил принять лошадь, а сам полковник, обойдя стену кухни, через маленькую боковую калитку вошел в сад.

Он внимательно пригляделся в поисках садовников, которые часто работали в этой части поместья, но никого не увидел. Не торопясь, но и не медля полковник прошел через лужайки и вошел в резиденцию через двойную дверь, ведущую в библиотеку. Длинная уставленная книгами комната была пуста.

Шредер хорошо знал расположение комнат в резиденции. Он часто навещал Катинку, когда ее муж был занят делами в замке. Вначале он прошел в комнату Катинки для чтения, выходящую на лужайки. Из окон открывался вид на залив и голубые воды Атлантики. Любимое место Катинки, но сегодня ее здесь не было. На коленях перед книжной полкой стояла рабыня, она снимала по очереди каждый том и мягкой тряпкой протирала кожаные переплеты. Когда вошел Шредер, она удивленно посмотрела на него.

— Где твоя хозяйка? — спросил он, но она продолжала молча глазеть на него, и он повторил: — Где мефрау Ван де Вельде?

Рабыня в смятении встала.

— Госпожа в спальне. Но ее нельзя тревожить. Она больна. Она оставила строгие указания.

Шредер развернулся и направился в коридор. Осторожно потянул за ручку двери в конце коридора, но дверь была заперта изнутри. Шредер издал нетерпеливое восклицание. Время уходит. Он знал, что Левеллин не станет колебаться и с началом прилива уплывет без него. Он прошел назад по коридору и через стеклянную дверь вышел на длинную веранду. По ней он дошел до окна хозяйской спальни. Окно в туалетную комнату Катинки тоже было закрыто, и Шредер поднял руку, чтобы постучать, но сдержался. Он не хотел привлекать внимание прислуги. Вместо этого он извлек саблю, просунул лезвие в щель и приподнял засов изнутри. Поднял ставни и через подоконник перелез внутрь.

Его сразу окружил аромат Катинки, и на мгновение от любви и желания у него закружилась голова. Охваченный радостью, он вспомнил, что скоро она будет принадлежать только ему, он уплывут вдвоем и рука об руку будут строить свою новую жизнь и счастье. Он прошел по деревянному полу, ступая легко, неслышно, чтобы не испугать ее, и осторожно отвел занавес, закрывающий вход в спальню. Здесь были закрыты и окна, и ставни. Шредер остановился, давая глазам возможность привыкнуть, и увидел, что постель смята.

И тут в полумгле разглядел жемчужный блеск безупречной белой кожи на смятых простынях. Катинка, нагая, сидела к нему спиной, ее серебристо-золотые волосы водопадом ниспадали по спине до совершенных ягодиц. Он почувствовал прилив желания, в паху у него взбухло. Стремление к обладанию было столь сильным, что он не мог ни пошевелиться, ни даже вздохнуть.

Тут она повернула голову и посмотрела прямо на него. Глаза ее распахнулись, и краска сбежала с лица.

— Презренная свинья! — негромко сказала она. — Как ты смеешь шпионить за мной?

Голос ее звучал тихо, но был полон презрения и ярости. Шредер в изумлении отшатнулся. Он не понимал, почему его возлюбленная так с ним разговаривает, почему смотрит с таким презрением и яростью. Потом он увидел, что ее обнаженные груди блестят от пота и что она сидит верхом на мужчине. Мужчина лежал на спине, и она в акте страсти принимала его в себя, скакала на нем, как на жеребце.

Тело мужчины нагое, мускулистое, жесткое, тело гладиатора. Одним гибким движением Катинка спрыгнула с него и повернулась лицом к Шредеру. Она стояла у кровати, дрожа от гнева, и внутренняя поверхность ее бедер блестела от выделений ее похоти.

— Что ты делаешь в моей спальне? — прошипела она.

Он оцепенело ответил:

— Я пришел забрать тебя с собой.

Но теперь его взгляд переместился на мужское тело. Влажные и спутанные лобковые волосы, член, толстый, разбухший и блестящий, устремлен в потолок и покрыт блестящей вязкой жидкостью. Мужчина сел и посмотрел прямо на Шредера тусклым желтым взглядом.

Шредера окатила волна невыразимого ужаса и отвращения. Катинка, его любовь, спит с Неторопливым Джоном, палачом.

Катинка что-то говорила, но ее слова утратили для него смысл.

— Ты пришел забрать меня? Кто дал тебе основания считать, что я уйду с тобой? Ты шут Компании, предмет насмешек всей колонии! Убирайся, дурак! Отправляйся в нищету и безвестность, где тебе место!

Неторопливый Джон встал с кровати.

— Ты слышал? Уходи, или я вышвырну тебя.

Но не эти слова, а то, что пенис Неторопливого Джона оставался разбухшим и возбужденным, свело Шредера с ума. До этой минуты ему еще удавалось держать себя в руках, но теперь это стало невозможным. К унижениям, оскорблениям и отвержению, которые он испытал в этот день, добавилась еще всепоглощающая ревность.

Неторопливый Джон наклонился к груде сброшенной у кровати на пол одежды и снова выпрямился, держа в правой руке нож для обрезки ветвей.

— Я тебя предупредил, — сказал он низким, певучим голосом. — Уходи немедленно.

Нептунова шпага одним легким движением, как живая, оказалась в руке полковника. Неторопливый Джон не был воином. Жертв всегда доставляли к нему связанными и избитыми. Он никогда не сталкивался в равной борьбе с таким человеком, как Шредер. Он прыгнул вперед, низко держа нож, но Шредер легко провел лезвием сабли по внутренней стороне запястья Неторопливого Джона, перерезав сухожилие; пальцы у того непроизвольно разжались, и нож упал на плитки пола.

Затем Шредер сделал выпад в сердце. У Неторопливого Джона не было ни времени, ни возможности увернуться от удара. Острие пришлось в самую середину его широкой безволосой груди, сабля вошла в тело до украшенной камнями рукояти. Мужчины стояли, связанные оружием. Пенис Неторопливого Джона постепенно расслабился и повис, вялый и безжизненный. Глаза потеряли прозрачность, затуманились и стали похожи на желтые камни. Он опустился на колени, и Катинка закричала.

Шредер вырвал лезвие из груди палача. Оно было темным от крови. Катинка снова закричала. Из раны на груди Неторопливого Джона ударил фонтан крови, и палач упал на плитки пола.

— Не кричи! — рявкнул охваченный яростным гневом Шредер, подступая к женщине со шпагой в руке. — Ты изменила мне с этой тварью. Ты знала, что я тебя люблю. Я пришел за тобой. Хотел, чтобы ты ушла со мной.

Она пятилась от него, прижимая кулаки к щекам, и истерически кричала высоким голосом.

— Не кричи! — заорал он. — Тише. Я не выношу, когда ты вопишь.

Ужасный звук эхом, а потом и болью отдавался у него в голове, но Катинка продолжала пятиться и кричала еще громче. Нужно было оборвать этот ужасный звук.

— Перестань!

Он попытался схватить ее за руку, но Катинка оказалась чересчур проворной и вырвалась. Ее крики становились все громче, и его гнев, словно ужасное черное животное, вырвался на свободу. Без приказа, без участия мозга шпага взвилась и пронзила нежный белый живот сразу над золотистым гнездом бугра Венеры.

Крик перешел в полный боли вопль, Катинка ухватилась за клинок, но Шредер вырвал его у нее. Шпага до кости разрезала ее ладонь, и, чтобы прекратить этот крик, он снова дважды ударил женщину в живот.

— Замолчи! — ревел он.

Она повернулась и побежала к двери, но Шредер ударил ее в спину над самыми почками, выдернул клинок и снова ударил — между лопатками. Катинка упала навзничь, а он стоял над ней и бил, и рубил, и кромсал. Всякий раз сталь пронзала тело и ударялась о плитки, на которых корчилась женщина.

— Молчи! — орал он и бил до тех пор, пока ее крики и стоны не стихли. Но и после этого полковник продолжал колоть, стоя в луже ее крови, в окровавленном мундире, с лицом и руками, покрытыми красными пятнами, как сыпью.

Но вот черный гнев медленно отхлынул, и Шредер прислонился к стене, оставляя на ее белой поверхности красные полосы.

— Катинка! — прошептал он. — Я не хотел причинять тебе боль. Я так люблю тебя.

Она лежала в глубокой луже собственной крови. Раны на ее белой коже походили на множество красных ртов. Из них все еще текла кровь. Он не думал, что в стройном женском теле ее может быть столько. Голова убитой лежала в алом водоеме, волосы покраснели от крови. Лицо было густо ею измазано. Черты искажены гримасой ужаса и боли, и лицо перестало казаться красивым.

— Катинка, дорогая. Прости меня.

Он пошел к ней, переступая через реки крови на плитках пола, но из зеркала на него взглянуло окровавленное привидение.

— Святая Мария, что я наделал!

Он оторвал взгляд от твари в зеркале и склонился к телу любимой. Хотел поднять ее, но тело было вялым и словно лишенным костей. Она выскользнула из его объятий и снова упала в лужу крови.

Он распрямился и попятился от нее.

— Я не желал тебе смерти. Ты меня рассердила. Я любил тебя, а ты была мне неверна.

И снова он увидел свое отражение в зеркале.

— О Боже, кровь! Как много крови!

Шредер липкими руками прикоснулся к крови на камзоле, потом притронулся к лицу, размазывая кровь и превращая его в алую карнавальную маску.

Впервые он вспомнил о бегстве, о шлюпке, которая ждет на берегу, о стоящем на якоре фрегате.

— Я не могу в таком виде пройти через всю колонию! И подняться на борт!

Он, шатаясь, направился к двери гардеробной губернатора. Сбросил промокший камзол. У раковины умывальника стоял кувшин с водой; Шредер налил воды, опустил в нее окровавленные руки и протер лицо. Сорвал с крюка полотенце, окунул в порозовевшую воду, протер руки и стер кровь с брюк.

— Сколько крови! — повторял он, протирая лицо и руки, снова смачивая ткань и снова вытирая. На полке он нашел груду чистых рубашек и натянул одну на влажную грудь. Ван де Вельде был рослым мужчиной, и рубашка неплохо подошла Шредеру. Посмотрев вниз, он понял, что на темных брюках пятна крови не так заметны. Парик запачкался, поэтому он снял его и отбросил к дальней стене. Выбрал себе другой из ряда париков, аккуратно выстроившихся на болванках у стены.

Потом отыскал шерстяной плащ, который укрывал его от плеч до икр. Еще минуту потратил на то, чтобы оттереть кровь с лезвия и рукояти Нептуновой шпаги, и сунул ее в ножны. Посмотрев в зеркало, полковник убедился, что его вид больше не вызывает тревоги или удивления. Потом ему пришла в голову новая мысль. Он подобрал свой грязный камзол и сорвал с него все знаки различия и награды. Завернул все это в кусок чистой ткани, найденный на одной из полок, и сунул во внутренний карман плаща.

На пороге гардеробной губернатора он остановился и в последний раз посмотрел на тело женщины, которую любил. Ее кровь еще медленно ползла по плиткам пола, как толстая ленивая гадюка. У него на глазах она добралась до меньшей лужи, в которой лежал Неторопливый Джон. Кровь их смешалась, и Шредер подумал, что это святотатство: чистое смешивается с таким мерзким.

— Я этого не хотел, — уныло сказал он. — Прости, дорогая. Я хотел, чтобы ты пошла со мной.

Он осторожно переступил через кровь, подошел к окну и выбрался через него на веранду. Плотнее закутавшись в плащ, прошел к дверям конюшни. Кликнул конюха, и тот привел лошадь.

Шредер проехал по аллее и по площади, глядя прямо перед собой. Шлюпка ждала, и, когда он подъехал, боцман его окликнул:

— Мы уже собирались уходить, полковник. «Золотой куст» поднимает якорь и паруса.

Когда Шредер поднимался на палубу фрегата, капитан Левеллин и экипаж были так заняты приготовлениями к отплытию, что не обратили на него внимания. Гардемарин показал ему каюту и торопливо ушел, оставив Шредера в одиночестве. Сундук с вещами привезли с берега и сунули под койку. Шредер снял с себя всю испачканную одежду и отыскал в сундуке новый мундир. Прежде чем надеть его, он прикрепил к нему награды и знаки различия. Окровавленную одежду свернул в клубок и осмотрелся в поисках какой-нибудь тяжелой вещи. Очевидно, когда фрегат готовится к бою, переборку его каюты убирают и она превращается в часть орудийной палубы. Большую часть каюты занимала кулеврина. Рядом с ней лежала пирамида железных ядер. Шредер завернул одно такое ядро в покрытую кровью одежду и стал ждать. Наконец он почувствовал, что корабль поймал ветер и уходит в глубь залива.

Тогда он приоткрыл орудийный порт и бросил сверток в зеленую воду. А когда поднялся на палубу, они были уже в лиге от суши и быстро шли под юго-восточным ветром, выходя из залива.

Шредер оглянулся на берег и разглядел среди деревьев у подножия большой горы крышу губернаторской резиденции. Он задумался, обнаружили ли уже тело Катинки или она все еще лежит на ложе смерти со своим мертвым любовником. Шредер стоял у поручня, пока массив Столовой горы не превратился в далекий силуэт на фоне вечернего неба.

— Прощай, моя дорогая, — прошептал он.

И только когда далеко за полночь он без сна лежал в своей койке, он начал понимать, в каком положении оказался. Его вина очевидна. Любой корабль, уходящий из Столового залива, разнесет эту новость по всем портам во всех концах цивилизованного мира. Отныне он беглец и преступник.

Хэл проснулся от ощущения мира и покоя — такое ему редко приходилось испытывать. Он лежал с закрытыми глазами, и ему лень было открывать их. Он чувствовал, что ему тепло и сухо и что он лежит на удобном, мягком тюфяке. Он ожидал, что вот-вот почувствует зловоние темницы, запах сырой заплесневелой соломы и людей, которые не мылись уже двенадцать месяцев; эти люди жмутся друг к другу в тесной зловонной яме. Но вместо этого он ощутил свежий древесный дым, ароматный и душистый, запах горящих кедровых ветвей.

Неожиданно на него нахлынули воспоминания; с огромным душевным подъемом он вспомнил бегство, вспомнил, что больше не пленник.

Он лежал, наслаждаясь этим знанием. Были и другие запахи и звуки. Пахло свежесрезанной травой — от тюфяка, на котором он лежал, пахло меховым одеялом, которым его укрыли; доносился аппетитный запах мяса, которое жарят на угольях, и еще какой-то дразнящий аромат, который он не смог сразу распознать. Смесь диких цветов и теплого кошачьего мускуса; этот запах странно возбудил его и усилил ощущение благополучия.

Он медленно и осторожно раскрыл глаза, и его ослепил луч горного солнца, пробившийся в отверстие убежища, где он лежал. Хэл осмотрелся и решил, что убежище построено на склоне горы, потому что половина стен представляет собой гладкий камень, а те, что ближе к выходу, сделаны из переплетенных веток, скрепленных красной глиной. Крыша тростниковая. У внутренней стены глиняные горшки и грубо изготовленные инструменты и приспособления. На колышке у двери висят лук и колчан. Рядом — его сабля и пистоль.

Он лежал и слушал журчание горного ручья, а потом услышал женский смех, веселый и более прекрасный, чем это журчание. Он медленно приподнялся на локте, поразившись тому, каких усилий это потребовало, и попытался выглянуть в отверстие. К смеху женщины примешивался детский смех. За все долгое время плена он ничего подобного не слышал и не мог сдержать собственного довольного смешка.

Женский смех смолк, за хижиной раздались звуки быстрого движения. В отверстии показалась гибкая мальчишеская фигура. Освещенная солнцем сзади, она казалась прекрасным силуэтом. И хотя Хэл не видел лица, он сразу понял, кто это.

— Доброе утро, Гандвейн. Ты спал долго, но хорошо ли ты спал? — застенчиво спросила Сакина. На руках у нее был ребенок, распущенные темные волосы свисали до талии. — Это мой племянник Бобби.

Она подкинула ребенка на руках, и тот радостно рассмеялся.

— Долго я спал? — спросил Хэл, пробуя встать, но Сакина передала ребенка кому-то снаружи и быстро присела рядом с его тюфяком. Положила мягкую теплую руку на его голую грудь и удержала на месте.

— Осторожней, Гандвейн. Ты много дней пролежал в жару.

— Теперь я здоров, — ответил он и неожиданно узнал озадачивший его аромат. Это был ее женский запах — запах цветов в волосах и теплой кожи.

— Еще нет, — возразила она, и он позволил ей уложить себя на тюфяк. Хэл смотрел на нее, а она улыбалась ему без смущения.

— Никогда не видел никого красивее тебя, — сказал он, поднял руку и коснулся щеки. — Где моя борода?

— Исчезла. — Сакина рассмеялась и села, подобрав под себя ноги. — Я нарочно украла у толстого губернатора бритву. — Она наклонила голову набок и принялась разглядывать его. — Без бороды ты тоже красив, Гандвейн.

Она слегка зарумянилась, осознав смысл своих слов, и Хэл радостно увидел, что на ее щеках появилась краска. Теперь все внимание Сакина уделила его раненой ноге, отодвинув меховое одеяло, чтобы осмотреть рану и сменить повязку.

— Ага, — сказала она, слегка прикасаясь к ране. — Заживает прекрасно с небольшой помощью моих снадобий. Тебе повезло. Собачий укус обычно приводит к заражению, а то, какому напряжению ты подверг ногу во время бегства, могло убить тебя или на всю жизнь сделать калекой.

Удобно лежа на спине и позволяя ей осмотреть себя, Хэл улыбался ее строгости.

— Ты голоден? — спросила она, перевязав рану.

Услышав этот вопрос, Хэл понял, что умирает с голоду. Сакина принесла ему кусок дикой куропатки, поджаренной на углях, и села напротив, с видом собственницы глядя, как он ест и дочиста обсасывает кости.

— Скоро силы вернуться к тебе, — улыбнулась она. — Ты ешь, как лев. — Она собрала остатки еды и встала. — Аболи и другие твои моряки просили у меня разрешения увидеться с тобой. Сейчас позову их.

— Подожди, — остановил он.

Ему хотелось еще побыть наедине с ней. Сакина снова села рядом и вопросительно посмотрела на него.

— Я еще не поблагодарил тебя, — сказал он. — Если бы не ты, я бы, вероятно, умер.

Она улыбнулась уголками губ и ответила:

— Я тоже еще не поблагодарила тебя. Если бы не ты, я бы оставалась рабыней.

Они долго молча смотрели друг на друга, откровенно разглядывая.

Наконец Хэл спросил:

— Где мы, Сакина? — Он повел рукой вокруг. — Эта хижина?

— Сабы. Он разрешил нам тут пожить. Тебе и мне, а сам с остальными.

— Значит, мы в горах?

— Глубоко в горах, — кивнула она. — В безымянном месте. Там, где голландцы никогда нас не найдут.

— Я хочу его увидеть, — сказал он.

Мгновение она с сомнением смотрела на Хэла, потом кивнула. Помогла встать и поддержала, когда он, хромая, двинулся к выходу из хижины.

У выхода он сел и прислонился спиной к дверному столбу из необработанного кедра. Сакина села рядом. Они долго молчали. Хэл глубоко вдыхал чистый разреженный воздух, напоенный запахом диких цветов, которые в изобилии росли вокруг.

— Райская картина, — сказал он наконец.

Их окружали великолепные дикие вершины. Утесы и ущелья поросли лишайниками всех цветов радуги.

Лучи заходящего солнца падали на горы за глубоким ущельем и окутывали их золотистым сиянием. Вершины отбрасывали длинные лиловые тени. Вода в ручье чистая, как воздух, которым они дышат, и Хэл видел, что у берега, чуть шевеля плавниками, чтобы удерживаться против течения, стоит рыба.

— Странно, я никогда не видел этого места, но кажется, хорошо его знаю. Я словно вернулся домой, словно ждал возможности сюда вернуться.

— Ничего странного, Генри Кортни. Я тоже ждала. — Сакина повернула голову и посмотрела ему в глаза. — Ждала тебя. Я знала, что ты придешь. Мне сказали звезды. В тот первый день, когда я увидела тебя на площади перед замком, я поняла: вот он.

В этом простом утверждении была такая сила, что Хэл долго молчал, глядя в лицо девушке.

— Мой отец тоже был посвященным. Он умел читать по звездам, — сказал он наконец.

— Аболи рассказал мне.

— Значит, ты тоже умеешь читать будущее по звездам, Сакина?

Она не отрицала.

— Мама научила меня многому. Я смогла издалека узнать тебя.

Он без вопросов принял это утверждение.

— Значит, ты знаешь, что ждет нас впереди, тебя и меня?

Она улыбнулась, и в глазах ее мелькнул озорной огонек. Потом взяла его за руку.

— Не нужно быть большим мудрецом, Гандвейн, чтобы знать это. Но я еще многое могу рассказать тебе о том, что ждет впереди.

— Так расскажи, — попросил он, но Сакина улыбнулась и покачала головой.

— Для этого еще найдется время. Пока будут заживать твои раны и возвращаться силы, мы успеем наговориться. — Она встала. — А теперь пойду приведу других, больше удерживать их нельзя.

Они пришли сразу, и первым вошел Аболи. Он приветствовал Хэла на языке лесов:

— Я хорошо тебя вижу, Гандвейн. А думал, ты будешь спать вечно.

— Без твоей помощи так и было бы.

Большой Дэниел, Нед Тейлор и остальные входили, прижимали кулаки ко лбу, бормотали приветствия и рассаживались перед Хэлом полукругом. Они не привыкли выражать свои чувства словами, но то, что он читал в их взглядах, согрело его и придало сил.

— Это Саба, с которым ты уже знаком.

Альтуда провел его вперед.

— Рад встрече, Саба! — Хэл пожал ему руку. — Никогда так не радовался встрече с человеком, как в тот вечер в ущелье.

— Я рад был бы прийти на помощь раньше, — ответил на голландском языке Саба, — но нас мало, а враги многочисленны, как клещи весной на брюхе антилопы. — Саба подсел к полукругу моряков и начал виновато объяснять: — Судьба не была добра к нам в горах. У нас не было такого лекаря, как Сакина. Сначала нас было девятнадцать, а сейчас осталось только восемь, и среди них женщина и ребенок. Я понимал, в открытом бою мы не сможем вам помочь, потому что истратили на охоте весь порох. Но мы знали, что Альтуда поведет вас Темным ущельем. И подготовили камнепад, не сомневаясь, что голландцы пойдут за вами.

— Это было храброе и разумное решение, — сказал Хэл.

Альтуда привел из надвинувшейся темноты свою женщину. Красивую, миниатюрную и более смуглую, чем он, но невозможно было усомниться в том, что отец мальчика, примостившегося на руках, — Альтуда.

— Это Зваанти, моя жена, а это мой сын Бобби.

Хэл протянул руки, и Зваанти передала ему ребенка. Он посадил Бобби себе на колени. Мальчик разглядывал его большими серьезными темными глазами.

— Красивый парень и сильный, — сказал Хэл, и отец и мать гордо улыбнулись.

Зваанти взяла младенца и привязала к спине. Потом они с Сакиной разожгли костер и начали готовить ужин из дичи и даров горных лесов, а мужчины тем временем негромко и серьезно разговаривали.

Вначале Саба объяснил положение отряда, обращаясь непосредственно к Хэлу и расширив краткий отчет, который дал раньше. Хэл вскоре понял, что, несмотря на красоту местности и кажущееся изобилие еды, которую готовили сейчас женщины, горы не всегда так приветливы. Зимой снег густо покрывает даже долину, а дичь встречается редко. А перейти в низины они не решаются — там их увидят племена готтентотов и донесут голландцам на Доброй Надежде, где искать мятежников.

— Зимы здесь суровые, — подытожил Саба. — Если и следующая застанет нас здесь, мало кто доживет до лета.

За время плена моряки немного усвоили голландский язык и могли следить за рассказом Сабы, и, когда он закончил, все молча, мрачно глядели на огонь, жевали приготовленную женщинами пищу.

Затем постепенно, одна за другой, головы повернулись к Хэлу. И Большой Дэниел от имени всех спросил:

— Что нам теперь делать, сэр Генри?

— Вы моряки или горцы? — ответил вопросом на вопрос Хэл, и слушатели усмехнулись.

— Мы родились в океане, и у всех нас вместо крови соленая вода, — ответил Нед Тейлор.

— Тогда я должен отвести вас к морю и найти корабль, верно? — сказал Хэл.

Все смущенно переглядывались, но кое-кто опять усмехнулся, хотя и не очень уверенно.

— Мастер Дэниел, мне нужен отчет об оружии, порохе и всех прочих припасах, какие мы смогли принести с собой, — решительно сказал Хэл.

— Всего этого немного, капитан. Лошадей мы бросили, а нам сил хватило лишь на то, чтобы самим подняться в горы.

— Как порох?

— Только то, что у нас с собой в фляжках.

— Когда вы уходили, у вас на лошадях было два бочонка с порохом.

— Они весили по пятьдесят фунтов каждый. — Дэниел смутился. — Слишком тяжелый груз.

— Я видел, как ты нес вдвое больше.

Хэл был рассержен и разочарован. Без запасов пороха они беззащитны перед этой дикой природой, хищниками и племенами, населяющими горы.

— Дэниел нес мои седельные сумки, — негромко вмешалась Сакина. — Больше никто не мог это сделать.

— Простите, капитан, — сказал Дэниел.

Но Сакина яростно вступилась за него.

— В моих сумках нет ни одного предмета, без которого мы могли бы обойтись. Среди прочего — лекарства. Они спасли твою ногу и спасут еще многих от ран и болезней, с которыми мы здесь столкнемся.

— Спасибо, принцесса, — Дэниел посмотрел на нее, как преданный пес. Хэл подумал, что, будь у боцмана хвост, он бы завилял им.

Он улыбнулся и потрепал Дэниела по плечу.

— Не вижу твоей вины в том, что ты сделал, Большой Дэнни. Ни один живой человек не смог бы сделать больше.

Все успокоились и заулыбались. Затем Нед спросил:

— Вы говорили серьезно, обещая нам корабль, капитан?

Сакина встала.

— На сегодня довольно. Он должен набраться сил, прежде чем вы снова приметесь изнурять его. Уходите. Завтра придете снова.

Все по очереди подходили к Хэлу, пожимали ему руку и бормотали что-нибудь нечленораздельное и уходили в темноту, к другим хижинам на дне долины. Когда вышел последний, Сакина подбросила в огонь свежее кедровое полено, потом подошла и села рядом с Хэлом.

Естественно, Хэл собственнически обнял ее за плечи. Она прижалась к нему гибким телом и положила голову на плечо. Удовлетворенно вздохнула, и некоторое время оба молчали.

— Я хотела бы провести так рядом с тобой всю жизнь, но звезды могут этого не позволить, — прошептала она. — Время нашей любви может оказаться коротким, как зимний день.

— Не говори так, — приказал Хэл. — Никогда.

Оба посмотрели на звезды; здесь, высоко в горах, те были такими яркими, что освещали небо жемчужным светом, как в раковине, только что добытой из моря. Хэл смотрел на звезды и думал над словами Сакины. Его охватили безнадежность и печаль. Он вздрогнул.

Она сразу выпрямилась и негромко сказала:

— Ты замерз. Иди сюда, Гандвейн.

Она помогла ему встать и провела в глубину хижины, к тюфяку у дальней стены. Уложила, зажгла маленькую глиняную масляную лампу и поставила ее на полку в скальной стене. Потом прошла к огню и сняла с углей глиняный котелок с водой. Налила горячей воды в пустую миску и разбавляла холодной из горшка у двери, пока температура ее не удовлетворила.

Двигалась Сакина спокойно и неторопливо. Хэл, опираясь на локоть, наблюдал за ней. Она поставила миску с теплой водой на пол в центре, потом налила несколько капель вина из фляжки и размешала рукой. Хэл ощутил в паре легкий аромат.

Сакина встала, подошла к двери, завесила ее львиной шкурой, потом вернулась и встала над чашей с ароматной водой. Извлекла дикие цветы из волос и бросила на одеяло к ногам Хэла. Не глядя на него, распустила длинные волосы и расчесывала их, пока они не засверкали, как обсидиан. Расчесываясь, она запела на своем языке — была это колыбельная или любовная песня, Хэл не знал. Пела она мелодичным голосом, который успокаивал и восхищал Хэла.

Сакина отложила гребень и спустила платье с плеч. Ее кожа блестела в желтом свете лампы, груди были свежи, как маленькие золотые груши. Когда она повернулась к нему, Хэл пожалел, что эти груди были скрыты от него раньше. Песня изменилась, в ней зазвучали нотки радости и возбуждения.

— О чем ты поешь? — спросил Хэл.

Сакина улыбнулась ему через голое плечо.

— Это свадебная песня народа моей матери, — ответила она. — Новобрачная говорит, что счастлива и любит мужа с вечной силой океана и терпением сверкающих звезд.

— Никогда не слышал ничего приятней, — прошептал Хэл.

Медленным чувственным движением она развернула саронг на талии и отбросила его в сторону. Ягодицы ее оказались маленькими и аккуратными, глубокая щель между ними превращала их в два совершенных овала. Сакина присела рядом с чашей и небольшой тряпочкой начала обмываться. Начала с плеч, потом вымыла руки до самых длинных заостренных пальцев.

Хэл понимал, что она совершает ритуальное омовение, что это часть церемонии, которая сейчас развертывается. Он восторженно следил за каждым движением Сакины, а она время от времени поглядывала на него и застенчиво улыбалась.

Мягкие волосы у нее за ушами стали влажными, капли воды стекали по щекам и верхней губе.

Наконец Сакина встала и медленно повернулась лицом к Хэлу. Когда-то он считал ее тело мальчишеским, но теперь увидел, что оно женское, и его охватило желание. Живот у нее плоский и гладкий, как масло, у его основания треугольник темных волос, мягких, как спящий котенок.

Она отошла от чаши и вытерлась. Потом подошла к лампе, взялась рукой за фитиль и наклонилась, чтобы задуть пламя.

— Нет, — сказал Хэл. — Оставь огонь. Я хочу смотреть на тебя.

Наконец она подошла к нему, скользя по каменному полу маленькими босыми ступнями, легла на тюфяк, в его объятия, и прижалась к нему всем телом. Прижала губы к его рту. Они были мягкими, влажными и теплыми, и пахла она дикими цветами, которые носила в волосах.

— Я ждала тебя всю жизнь, — прошептала она.

Он шепотом ответил:

— Ждать пришлось долго, но вот я наконец здесь.

Утром Сакина гордо показала сокровища, которые привезла в своих седельных сумках. Каким-то образом ей удалось раздобыть все, что он просил достать в своих записках, которые оставлял в стене для Аболи.

Он схватил карты.

— Где ты их взяла, Сакина?

Она радостно увидела, насколько они для него ценны.

— У меня много друзей в колонии, — объяснила она. — Даже шлюхи ходят ко мне лечить свои болезни. Доктор Соар убивает больше пациентов, чем спасает. Некоторые дамочки из таверн отправляются по своим делам на корабли, стоящие в заливе, а возвращаются с ворованными вещами. Далеко не все, что они приносят, подарки моряков. — Сакина весело рассмеялась. — Если что-то не прибито к палубе галеона, они считают это своим. И когда я спросила у них про карты, они принесли мне эти. Это тебе нужно, Гандвейн?

— Это больше, чем я мог надеяться. Особенно ценна вот эта и еще эта.

Карты явно были сокровищем кого-то из мореплавателей, очень подробные, испещренные надписями и наблюдениями; все это написано разборчивым почерком образованного человека. Карты в удивительных подробностях изображали берега Южной Африки, и по собственным знаниям Хэл видел, насколько они точны. К его удивлению, на одной из карт была обозначена и Слоновья лагуна: он впервые видел ее на чужой, не отцовской карте. Положение было указано с точностью до нескольких минут, а на полях нарисована береговая линия и указана высота утесов на входе в лагуну; все это он сразу узнал, так как сам видел воочию.

Хотя берег и прибрежные воды изображались очень точно, внутренние территории, как обычно, были пусты или заполнены предполагаемыми озерами и горами, которых никто не видел.

Горы, где они находились сейчас, на карте были показаны так, словно картограф наблюдал их из колонии на мысе Доброй Надежды или из залива Фалсбай, очертания гор и их размеры указаны предположительно. Каким-то образом Сакине наряду с картами удалось достать и голландский морской альманах. Он был напечатан в Амстердаме и содержал сведения о движении небесных тел до конца десятилетия.

Хэл отложил драгоценные документы и взял бэкстафф, найденный Сакиной. Это был складной прибор, отдельные части которого укладывались в обитый кожей ящичек, выложенный изнутри синим бархатом. Сам инструмент был образцом тонкой работы. Бронзовый квадрант, украшенный олицетворениями четырех ветров, иглы и винты — все гравированное, с изображениями классических фигур. Внутри ящика маленькая бронзовая табличка с надписью «Челлини. Венеция».

Компас, который принесла Сакина, помещался в прочном бронзовом футляре, корпус у него медный, и магнитная игла с кончиком из золота и слоновой кости так точно уравновешена, что безошибочно указывает на север, когда прибор медленно поворачиваешь в руке.

— Все это стоит не меньше двадцати фунтов! — удивлялся Хэл. — Ты просто волшебница, что сумела их раздобыть.

Он взял девушку за руку и вывел наружу, хромая не так сильно, как накануне. Они сели на горном склоне, и он показал ей, как в полдень наблюдать прохождение солнца, чтобы точно определить свое положение по карте. Она радовалась удовольствию, которое доставила ему, и поразила его, легко усваивая сложную, тайную науку навигации. Потом он вспомнил, что Сакина астролог и привыкла наблюдать небо.

С этими инструментами он может уверенно идти по дикой местности, и мечта о новом корабле начинала казаться более осуществимой, чем накануне. Хэл прижал Сакину к груди, поцеловал ее, и она нежно ответила ему.

— Этот поцелуй — большая награда, чем двадцать фунтов, о которых ты говорил, мой капитан.

— Если один поцелуй — двадцать фунтов, — ответил он, — у меня для тебя не менее пятисот.

Он уложил ее на траву, и они занялись любовью. Много времени спустя она улыбнулась и прошептала:

— Это стоит всего золота мира.

Вернувшись в лагерь, они обнаружили, что Большой Дэниел собрал все оружие, и Аболи полировал лезвия сабель и острил их на специальном камне, подобранном в ручье.

Хэл тщательно осмотрел собранное. Абордажных сабель и пистолей достаточно, чтобы вооружить каждого. Однако мушкетов всего пять, все стандартные голландские военные модели, тяжелые и неудобные. Но хуже всего был недостаток пороха, фитилей и свинцовых пуль. Конечно, в качестве пуль всегда можно использовать камни, но замены черному пороху нет. Этого драгоценного вещества у них не больше пяти фунтов во фляжках, не хватит и на два десятка выстрелов.

— Без пороха мы больше не сможем убивать крупную дичь, — сказал Саба Хэлу. — Сейчас питаемся куропатками и даманами.

Он использовал голландское слово, обозначающее похожих на кроликов зверьков, которыми кишели пещеры и трещины каждого утеса. Хэлу показалось, что он узнает в них описанных в Библии кроликов.

Моча из колоний даманов так обильно стекала по склонам, что, высыхая, покрывала камень толстым твердым слоем, который блестел на солнце как конфеты-тянучки, но пах куда менее приятно. При должной осторожности и опыте можно было убивать этих зверьков в таких количествах, что у колонии всегда был главный продукт для выживания — мясо этих животных, сочное и вкусное, как у молочного поросенка.

Теперь, когда с ними была Сакина, диета значительно разнообразилась благодаря ее знаниям съедобных корней и трав. Каждый день Хэл уходил с ней в горы. Он нес корзинку, а Сакина собирала урожай со скал. Ноги их крепли, и с каждым днем они уходили чуть дальше и оставались в дикой местности немного дольше.

Горы словно окутывали их своим величием и представляли великолепную оправу для яркого самоцвета их любви. Когда корзина Сакины переполнялась, так что из нее начинало вываливаться, они находили укрытое озерце, образованное каким-нибудь ручьем, и купались нагими. Потом лежали рядом на гладком, отполированном водой камне, обсыхая на солнце. С захватывающей медлительностью они играли телами друг друга и наконец занимались любовью. Потом разговаривали, исследуя свои души, как только что тела, и снова любили друг друга. Их тяга друг к другу казалась ненасытной.

— О! Где ты научился так доставлять наслаждение девушке? — задыхаясь, спрашивала Сакина. — Кто научил тебя тому, что ты делаешь со мной?

Он не хотел отвечать и просто говорил:

— Просто мы очень хорошо подходим друг другу. Мои особые места созданы, чтобы касаться твоих особых мест. Я нахожу удовольствие в твоем наслаждении. Мое наслаждение стократ усилено твоим.

По вечерам, когда все беглецы собирались у костра, они заваливали Хэла вопросами относительно планов на будущее, но он отвечал лишь смехом или качал головой. У него действительно созревал план действий, но пока еще не готовый для обсуждения — необходимо было преодолеть еще множество затруднений.

Напротив, он сам расспрашивал Сабу и пятерых рабов, переживших зиму.

— Далеко ли на восток вы уходили от этого хребта, Саба?

— В середине зимы мы шли в ту сторону шесть дней. Пытались найти место, где много пищи и не так холодно.

— Что за земля на востоке?

— На много лиг горы, такие же, как эти, потом их неожиданно сменяют равнины, заросшие лесами, и травянистые пространства, причем справа иногда видно море.

Саба взял веточку и начал чертить в пыли у костра. Хэл запоминал его описания, усердно расспрашивал и просил вспомнить все подробности виденного.

— Вы спускались на эти равнины?

— Да, немного прошли по ним. Мы видели необычных животных, каких раньше никогда не встречали: они серые, огромные, и у них на носу длинные рога. Один со свирепым хрюканьем и храпом погнался за нами. И хотя мы стреляли из мушкетов, он догнал нас, проткнул рогом жену Йоханнеса и убил ее.

Все посмотрели на одноглазого Йоханнеса, одного из сбежавших с Сабой рабов, который заплакал, вспомнив погибшую. Странно было видеть слезы, катящиеся из пустой глазницы. Все помолчали, потом Зваанти продолжила рассказ:

— Моему маленькому Бобби был всего месяц, и я не могла подвергать его такой опасности. Без пороха для мушкетов мы не могли идти дальше. Я уговорила Сабу повернуть назад, и мы возвратились сюда.

— Зачем эти вопросы? Что ты задумал, капитан? — спросил Большой Дэниел.

— Я не готов объяснить, но не печальтесь, парни. Я ведь пообещал вам найти корабль, — сказал Хэл с большей уверенностью, чем чувствовал сам.

Утром под предлогом рыбалки он увел Аболи и Большого Дэниела к омуту ниже по ручью. Когда их не стало видно из лагеря, они сели на скалистом берегу.

— Ясно, что, если не вооружиться лучше, мы застряли в этих горах. Мы умрем такой же медленной и мрачной смертью, как большинство людей Сабы. Нам нужен порох для мушкетов.

— Но где нам его взять? — спросил Дэниел. — Что ты предлагаешь?

— Я думал о колонии, — ответил Хэл.

Оба слушателя недоверчиво вздрогнули. Аболи нарушил молчание:

— Ты собираешься вернуться к Доброй Надежде? Но, даже попав туда, ты не раздобудешь порох. Разве что украдешь пару фунтов у зеленых мундиров на мосту или у охотника Компании, но этого нам недостаточно.

— Я собирался ворваться в замок, — сказал Хэл.

Оба слушателя горько рассмеялись.

— Мужества тебе не занимать, капитан, — сказал Дэниел, — но это безумие.

Аболи согласился с ним и добавил задумчивым басом:

— Если бы я считал, что есть хоть малейший шанс на успех, я бы с радостью пошел один. Но подумай сам, Гандвейн. Я говорю не только о невозможности проникнуть в арсенал. Допустим, мы туда проберемся, а запас пороха, который мы уничтожили, восстановлен поставками из Голландии. Разве мы сможем уйти с ним? Как нам унести хоть один бочонок, когда за нами будут гнаться Шредер и солдаты? А ведь на этот раз лошадей у нас не будет.

В глубине души Хэл и сам понимал, что это безумие, но надеялся, что такое отчаянное предложение поможет им придумать другой, более осуществимый план.

Наконец Аболи нарушил молчание.

— Ты говорил, что надо бы найти корабль. Если ты растолкуешь нам, что да как, Гандвейн, может, мы поможем тебе.

Оба в ожидании смотрели на него.

— А где, по-вашему, сейчас Канюк? — спросил у них Хэл.

Аболи и Большой Дэниел удивленно переглянулись.

— Если к моим молитвам прислушались, жарится в аду, — злобно ответил Дэниел.

Хэл посмотрел на Аболи.

— А ты что думаешь, Аболи? Где бы ты стал искать Канюка?

— Где-нибудь в морях. Где пахнет золотом и легкой добычей, там жди и его, как стервятника на падаль.

— Верно! — Хэл хлопнул его по плечу. — Но где запах золота сильней всего? Зачем Канюк купил на аукционе Джири и остальных черных моряков?

Аболи непонимающе смотрел на него. Но вот на его широком темном лице начала расплываться улыбка.

— Слоновья лагуна! — воскликнул он.

Большой Дэниел возбужденно рассмеялся.

— Он чувствует запах сокровищ с голландского галеона и думает, что негритянские парни приведут его к нему.

— Далеко ли мы от Слоновьей лагуны? — спросил Аболи.

— По моим расчетам, в трехстах морских милях.

Грандиозность расстояния заставила всех замолчать.

— Долгая дорога, — сказал Дэниел, — без пороха, чтобы защищаться в пути или напасть на Канюка, когда мы доберемся до места.

Аболи ничего не сказал, но посмотрел на Хэла.

— Сколько времени займет у нас это путешествие, Гандвейн?

— Если удастся проходить по десять миль в день, в чем я сомневаюсь, — чуть больше месяца.

— Канюк будет еще там или откажется от поисков и уплывет? — вслух высказал свою мысль Аболи.

— Да, — подхватил Дэниел. — И если уплывет, что станет с нами? Мы навсегда застрянем там.

— Предпочитаешь сидеть здесь, мастер Дэниел? Хочешь умереть от холода и голода в этом забытом Богом месте, когда снова придет зима?

Все опять помолчали. Наконец Аболи сказал:

— Я готов идти. Другого выхода у нас нет.

— Но как нога сэра Генри? Достаточно ли она сильна?

— Дайте мне еще неделю, парни, и я перегоню вас.

— А что мы сделаем, если застанем Канюка в Слоновьей лагуне? — Дэниел не готов был согласиться так быстро. — У него сотня головорезов, а нас, даже если мы все переживем путешествие, всего дюжина вооруженных одними саблями.

— Отличные шансы! — рассмеялся Хэл. — Я видел, как ты рисковал и при меньших. С порохом или без пороха, но мы найдем Канюка. Ты с нами или нет, мастер Дэниел?

— Конечно, с вами, капитан, — оскорбился Большой Дэниел. — Как вы можете думать иначе?

В тот же вечер около костра совета Хэл объяснил свой замысел остальным. Закончив, он осмотрел лица собравшихся.

— Я никого не заставляю идти с нами. Аболи, Дэниел и я намерены идти, но если кто-то из вас хочет остаться здесь, в горах, мы дадим вам вашу часть оружия и половину оставшегося пороха и не будем думать о вас дурно. Кто хочет говорить?

— Я, — сказала Сакина, не отрывая взгляда от пищи, которую готовила. — Я иду с вами.

— Храбро сказано, принцесса, — улыбнулся Нед Тайлер. — Я тоже пойду.

— Да! — дружно подхватили остальные моряки. — Мы все пойдем.

Хэл благодарно кивнул и посмотрел на Альтуду.

— Тебе нужно думать о твоих жене и сыне, Альтуда. Что скажешь?

Он заметил тревогу на лице Зваанти, кормившей малыша грудью. Ее темные глаза были полны сомнений и страха. Альтуда поднял ее на ноги и отвел в темноту.

Когда они ушли, от имени остальных заговорил Саба:

— Альтуда наш вожак. Он вырвал нас из рабства, и мы не можем бросить его одного в этом диком месте, чтобы они с ребенком погибли от холода и голода. Если Альтуда пойдет, пойдем и мы, но если он останется, мы должны остаться с ними.

— Я восхищаюсь вашей решимостью и верностью, Саба, — ответил Хэл.

Они молча ждали. Из темноты доносился испуганный плач Зваанти. Много времени спустя Альтуда опять привел ее к костру, обнимая рукой за плечи, и они сели на свои места.

— Зваанти боится не за себя, а за ребенка, — сказал он. — Но она понимает, что с вами у нас больше шансов, сэр Хэл. Мы пойдем.

— Мне было бы жаль, Альтуда, если бы вы приняли другое решение. — Хэл улыбнулся с искренней радостью. — Когда мы вместе, наши шансы намного возрастают. Теперь нужно подготовиться и договориться, когда мы выступаем.

Сакина подошла к костру и решительно сказала:

— Твоя нога не заживет еще по меньшей мере пять дней. До этого я не разрешаю тебе выходить.

— Когда говорит принцесса, — глубоким голосом провозгласил Аболи, — только глупец не слушает.

Все последние пять дней Хэл и Сакина собирали травы и коренья, которые могли пригодиться в пути как лекарства и пища. Ногу Хэла вылечили, воспаление прошло, а подъемы и спуски по крутым склонам быстро укрепили ее.

Накануне дня, намеченного для выхода, в полдень они остановились, чтобы вымыться, отдохнуть и заняться любовью на мягкой траве у ручья. В прошлые разы этот приток реки они не навещали, и пока Хэл грелся на солнце, Сакина, нагая, встала и отошла подальше, чтобы облегчиться.

Хэл посмотрел, как она присела за невысоким кустом, потом снова лег и задремал. Разбудил его звук вонзившейся в землю острой палки, которой Сакина откапывала корни. Несколько минут спустя она вернулась, по-прежнему обнаженная, и принесла в руках кусок хрупкого желтого камня.

— Цветные кристаллы! Первые, какие я нашла в этих горах! — Она явно обрадовалась своему открытию и выбросила из корзины менее ценные травы, чтобы освободить место для крошащихся камней. — Должно быть, тут раньше был вулкан, потому что цветные кристаллы выбрасывает из земли вместе с лавой.

Хэл наблюдал за ее действиями, но его больше интересовало то, как нагое тело девушки блестит на солнце, а маленькие груди меняют форму, когда она энергично работает своей палкой, а вовсе не желтые хрупкие куски, которые она выкапывала из земли.

— Зачем они тебе? — спросил он, не вставая с травяной постели.

— Их можно использовать по-разному. Это хорошее средство от головной боли и колик. Если смешать их с соком ягод вербены, они успокаивают сердцебиение и облегчают ежемесячные женские страдания…

Она долго перечисляла болезни, которые можно лечить этим средством, но для Хэла оно не представляло особого интереса и выглядело как комки почвы. Теперь корзина была так тяжела, что на пути в лагерь Хэл отобрал ее у девушки.

Вечером, когда все сидели у костра и обсуждали последние приготовления к долгому путешествию на восток, Сакина размолола свою находку в грубой каменной ступке, залила водой и поставила греться на костре, а сама села рядом с Хэлом, который отдавал последние распоряжения на завтра. Он распределял оружие и грузы. Объем и вес каждой ноши определялся возрастом и силой того, кто ее понесет.

Неожиданно Хэл замолчал и принюхался.

— Светлое небо и все апостолы! — воскликнул он. — Что у тебя в котле, Сакина?

— Я тебе говорила, Гандвейн. Это желтые цветы.

Она встревоженно посмотрела на него, а он бросился к ней, схватил на руки, подбросил в воздух и поймал, когда она в развевающейся юбке полетела назад.

— Да это вовсе не цветы! Я узнал бы этот запах и в аду, где ему самое место!

И он целовал Сакину, пока она не оттолкнула его.

— Ты с ума сошел?

Она смеялась и хватала ртом воздух.

— Сошел с ума от любви к тебе! — сказал он и повернул ее лицом к остальным, в изумлении смотревшим на эту сцену. — Парни, принцесса сотворила чудо, которое спасет нас всех!

— Ты говоришь загадками, — сказал Аболи.

— Да! — подхватили остальные. — Говори яснее, капитан.

— Скажу так ясно, что даже самые большие тугодумы из вас, морские крысы, поймут мои слова. — Он рассмеялся, видя их смущение. — Ее котел полон самородной серы! Волшебной желтой серы!

Первым понял Нед Тайлер — ведь он был главным пушкарем. Он тоже вскочил, подбежал к котелку, наклонился и вдохнул пар так, словно это был дым опиумной трубки.

— Капитан прав, парни, — радостно подтвердил он. — Это сера, точно.

* * *

Сакина отвела отряд, который возглавляли Аболи и Большой Дэниел, к ручью, где обнаружила залежи серы, и моряки вернулись в лагерь, шатаясь под тяжестью желтой земли, нагруженной в корзины и мешки из звериных шкур.

Пока Сакина присматривала за кипячением и выщелачиванием серных кристаллов из руды, одноглазый Йоханнес и Зваанти занимались кострами, обложенными землей; здесь на медленном огне кедровые поленья постепенно превращались в черный древесный уголь.

Хэл и люди Сабы поднялись по крутому склону над лагерем туда, где обитали колонии горных кроликов. Люди Сабы, как мухи, цеплялись к крутым стенам, с которых соскребали янтарного цвета кристаллы сухой мочи. Зверьки испражнялись в общественных местах, и если комки испражнений падали вниз, то моча стекала по склону и проникала в него. В некоторых местах слой высохшей мочи был толщиной в несколько футов.

Мешки с этой пахучей добычей опускали к подножию утеса и уносили в лагерь. Работали по сменам и круглосуточно поддерживали огонь, извлекая серу из размельченной руды и селитру из мочи зверьков.

Нед Тайлер и Хэл, пушкари, колдовали над котлами, над которыми курился пар, как алхимики, процеживая жидкость и выпаривая ее. Сухой остаток они окончательно просушивали на солнце. Первое кипячение вонючих составляющих дало им достаточно сухого кристаллического порошка, чтобы заполнить три котла.

Размолотый древесный уголь превращался в однородный черный порошок, селитра становилась светло-коричневой и рыхлой, как морская соль. Когда Хэл положил ее щепотку на язык, он действительно ощутил вкус моря. Серный цвет был светло-желтым и почти без запаха.

Все беглецы собрались вокруг, когда Хэл наконец смешал все три составляющих в каменной ступке Сакины. Он отмерил их в нужной пропорции и размолол древесный уголь с серой, потому что без последнего эти вещества инертны и безвредны. Потом добавил селитру и осторожно помешивал, пока не получил порошок, который выглядел и пах точно как порох. Этого порошка хватило, чтобы заполнить фляжку.

Аболи протянул ему мушкет, и Хэл отмерил порцию, всыпал в ствол, накрыл пыжом из волокнистой коры, а сверху положил круглый булыжник, выбранный из множества в ручье. Он не хотел, проводя опыт, тратить свинцовую пулю.

Тем временем Большой Дэниел установил на противоположном берегу деревянную цель. Хэл присел и прицелился, а все остальные закрыли уши. В наступившей напряженной тишине Хэл спустил курок.

Раздался оглушительный гром, поднялось облако дыма. Деревянная цель разлетелась и упала с берега в воду. Все радостно закричали, захлопали друг друга по спинам и начали выплясывать на солнце победный танец.

— Лучшего пороха не найдешь и в арсеналах Гринвича, — высказал свое мнение Нед Тайлер. — Но его нужно хорошо просушить, прежде чем укладывать в мешки и нести.

Хэл приказал поставить на краю лагеря плетенную из травы ширму, а за ней — большой глиняный горшок. Всем было указано при любой возможности пользоваться этим горшком. Даже две женщины заходили за эту ширму и вносили свой скромный вклад. Как только горшок заполнился, порох смешали с мочой и превратили в однородную массу. Из нее вылепили брикеты и просушили их на солнце. А потом упаковали в тростниковые корзины для транспортировки.

— Мы будем размельчать слипшиеся куски по мере необходимости, — объяснил Хэл Сакине. — Теперь нам не придется нести так много сушеной рыбы и мяса, мы сможем охотиться в пути. Если там действительно такое изобилие дичи, как рассказывает Саба, без свежего мяса мы не останемся.

Десятью днями позже первоначально назначенного срока отряд был готов выступить на восток. Хэл как штурман и Саба, бывавший здесь раньше, вели колонну; Альтуда и три человека, вооруженные мушкетами, в центре колонны охраняли женщин и маленького Бобби, а Аболи и Большой Дэниел шли в тылу и несли основной груз.

Они шли по низинам, не пытаясь преодолевать высоты, но обходили их и пересекали хребты только по проходам между вершинами. Хэл измерял пройденное расстояние на глаз и по времени, а направление — с помощью компаса в кожаном чехле. И на исходе каждого дня, перед наступлением темноты, отмечал положение отряда на карте.

Ночевали под открытым небом — погода стояла мягкая, а все слишком уставали, чтобы строить убежище. Когда просыпались на рассвете, кожаные одеяла, которые Саба называл кароссами, были покрыты росой.

Как и предупредил Саба, лишь на седьмой день пути по лабиринту горных долин они достигли восточного края гор и с высоты увидели равнины.

Далеко справа голубел океан, сливавшийся с голубым небом, но местность внизу вопреки ожиданиям Хэла оказалась не подлинной равниной; там чередовались невысокие холмы, многочисленные травяные поляны и темно-зеленые полоски леса, которые, похоже, тянулись вдоль русла многочисленных мелких рек, извилисто пересекавших прибрежные районы в своем стремлении к морю.

Слева вдоль моря тянулся еще один высокий хребет, преграда на пути к таинственным внутренним землям континента. Острым зрением Хэл различал на золотых травянистых равнинах темные пятна, которые перемещались, как тучи по небу. Он видел облака пыли, поднятые бегущими стадами, а время от времени замечал отражение солнца от полированных слоновьих бивней или длинных рогов.

— Земля изобилует жизнью, — сказал он Сакине, стоявшей рядом. — Внизу могут быть животные, каких никогда не видел человек. Может, даже огнедышащие драконы, единороги и грифоны.

Сакина вздрогнула и поежилась, хотя солнце стояло высоко и хорошо грело.

— Я видела этих животных на картах, которые принесла тебе, — согласилась она.

Перед ними тропа, выбитая огромными круглыми слоновьими ступнями и обозначенная кучами волокнистого желтого навоза этих животных, вела вниз по склону, выбирая самый удобный наклон, обходя глубокие ущелья и опасные пропасти, и Хэл повел отряд по ней.

По мере спуска особенности ландшафта равнин становились все заметнее. Теперь Хэл мог различить даже отдельных животных. По равнине передвигалась темная масса крупных антилоп, в сопровождении золотой дымки пыли и стай птиц, сверкающих на солнце белым оперением, — это, должно быть, были дикие быки-антилопы, о которых говорил Аболи. Он называл их ньяти и предупреждал Хэла об их свирепости. В каждом из трех отдельных стад, которые одновременно видел Хэл, бежало не меньше нескольких сотен таких животных.

За ближайшим стадом антилоп паслись слоны. Хэл хорошо помнил этих животных, которых раньше видел на берегах лагуны. Но он никогда не видел их в таком количестве. В стаде было не менее двадцати крупных серых самок с маленькими слонятами, похожими на поросят, у их ног. И, словно крутые гранитные холмы, на равнине возвышались три огромных самца. Хэл с трудом верил своим глазам, так огромны были эти патриархи и так длинны и толсты их блестящие желтые бивни.

Были и другие звери, не такие крупные, как самцы-слоны, но тоже массивные и серые; на первый взгляд они походили на слонов, но, когда отряд спустился ниже, Хэл разглядел черные рога, некоторые длиной в рост взрослого человека, украшавшие большие черные морщинистые морды. Он помнил, что рассказывал Саба об этих свирепых животных, одно из которых проткнуло своим смертоносным рогом и убило женщину Йоханнеса. Эти носороги, как назвал их Саба, казалось, были угрюмого нрава, потому что паслись по одному, вдалеке от других таких же животных, каждое под собственным деревом.

Спускаясь по тропе, Хэл слышал за собой легкие шаги, которые узнавал и которые так любил. Сакина покинула свое место в центре отряда, как часто делала и раньше, находя предлоги побыть с ним.

Она взяла его за руку и пошла рядом.

— Не хочу идти одна в эту новую землю. Хочу идти рядом с тобой, — негромко сказала она и посмотрела в небо. — Видишь, как ветер поворачивает на юг и облака затаились на вершинах, как стая голодных хищников в засаде? Приближается буря.

Ее предсказание оказалось своевременным. Хэлу удалось привести отряд к пещере на горном склоне, прежде чем разразилась буря. Здесь они провели долгих три дня и три ночи, пока снаружи бушевало ненастье, но, когда оно наконец утихло, земля была чисто умыта, а небо стало ярким и голубым.

Еще до того как «Золотой куст» обогнул мыс Доброй Надежды и лег на свой истинный курс, капитан Кристофер Левеллин пожалел, что взял платного пассажира.

Он довольно быстро обнаружил, что полковник Шредер — человек нелегкий: высокомерный, самоуверенный и исключительно высокого мнения о себе. Чего бы ни коснулась беседа, он придерживался жестких, неизменных мнений и никогда не стеснялся выражать их.

— Он плодит врагов, как собака блох, — сказал Левеллин своему помощнику.

На второй день после выхода из Столового залива Левеллин пригласил Шредера пообедать с ним и несколькими офицерами в своей каюте на корме. Он был культурным человеком и даже в море жил на широкую ногу. В последней войне с голландцами он заработал хорошие призовые деньги и мог позволить себе удовлетворять самые изысканные вкусы.

Строительство и спуск на воду «Золотого куста» обошлись почти в две тысячи фунтов, но, вероятно, это был лучший корабль своего класса на плаву. Его кулеврины были заново отлиты, а паруса — из лучшей парусины. Помещения капитана были обставлены со вкусом и разборчивостью, неслыханными для флота, однако боевые качества корабля не были принесены в жертву роскоши.

Во время плавания на юг по Атлантическому океану Левеллин, к своей радости, обнаружил, что корабль обладает отличными мореходными качествами. На просторе, с поднятыми парусами и при попутном ветре, его корпус резал воду словно лезвием, а ловил ветер «Золотой куст» с такой легкостью, что у капитана сердце пело от радости.

Большинство офицеров и старшин служили с Левеллином во время войны и доказали свои способности и храбрость, но на борту плыл и один новичок, молодой офицер, четвертый сын Джорджа, графа Уинтертона.

Лорд Уинтертон был мастером-навигатором Ордена, одним из самых богатых и влиятельных людей Англии. Он владел целым флотом каперов и торговых кораблей. Его светлость Винсент Уинтертон отправился в первое каперское плавание под руководством Левеллина, которому отец отдал сына в учение. Это был красивый юноша, которому еще не исполнилось двадцати лет, но хорошо образованный, вежливый, с изысканными манерами, которые снискали ему приязнь и матросов, и офицеров.

Во второй вечер на «Золотом кусте» он был среди прочих гостей в каюте Левеллина.

Обед начался весело и оживленно: все англичане были в хорошем настроении, плыли на отличном корабле и надеялись добыть славу и золото. Шредер, напротив, был мрачен и держался отчужденно. После второго стакана вина Левеллин сказал:

— Винсент, мальчик мой, не споете ли нам?

— Неужели вы еще можете слушать мое мяуканье, сэр?

Молодой человек скромно рассмеялся, но остальные собравшиеся поддержали капитана:

— Давайте, Винни.

— Спойте для нас, юноша!

Винсент Уинтертон встал и подошел к маленьким клавикордам, прочными медными болтами прикрепленным к корпусу корабля. Сел, отбросил назад густые длинные локоны, коснулся клавиш и извлек из инструмента мягкую певучую ноту.

— Что же мне вам спеть?

— «Зеленые рукава», — предложил кто-то, но Винсент поморщился.

— С отплытия из дома вы слышали это уже раз сто.

— «Матушку», — сказал кто-то другой, и на этот раз Винсент кивнул, откинул голову и запел сильным правильным голосом, преображавшим сентиментальную слащавую песенку так, что на глаза слушателям наворачивались слезы. Все притопывали в такт песне.

Привлекательный молодой человек сразу и без всяких разумных причин не понравился Шредеру: уж очень он был красив и популярен, уверен в себе и горд своим чином и правами рождения. Рядом с ним Шредер чувствовал себя стареющим и одиноким. Он никогда не вызывал естественного расположения окружающих, как, очевидно, этот молодой человек.

Шредер неловко сидел в углу, а те, кто недавно были его смертельными врагами, теперь не обращали на него никакого внимания; он знал, что они презирают его как иностранца и сухопутного человека, не принадлежащего к морскому братству. Шредер обнаружил, что все это преобразилось в нем в ненависть к молодому человеку с чистыми ясными чертами лица и с голосом, похожим на звон колокольчика.

Когда песня кончилась, на миг наступила тишина. Потом все разразились аплодисментами:

— Отлично, парень!

— Браво, Винни!

Шредер почувствовал, что его досада становится нестерпимой.

По мнению певца, аплодисменты затянулись, поэтому Винсент встал из-за клавикордов, махнул рукой и попросил перестать.

В наступившей тишине Шредер сказал негромко, но совершенно отчетливо:

— Мяуканье? Нет, сэр, это оскорбление для кошачьего племени.

В маленькой каюте стало тихо. Молодой человек вспыхнул, и его рука непроизвольно легла на рукоять короткого кортика, который он носил на поясе, но Левеллин строго сказал:

— Винсент! — и покачал головой.

Тот неохотно отвел руку и заставил себя улыбнуться и слегка поклониться.

— У вас прекрасный слух, сэр. Поздравляю — у вас изысканный вкус.

Он сел на свое место за столом и, отвернувшись от Шредера, стал обмениваться с собеседниками остроумными репликами. Неловкий момент миновал, остальные гости успокоились и, улыбаясь, присоединились к разговору, в который намеренно не включали Шредера.

Корабельного кока Левеллин прихватил с далекой родины, а на мысе Доброй Надежды корабль снабдили свежим мясом и овощами. Мясо было не хуже того, что подают в кофейнях и ресторанах на Флит-стрит, разговор приятный и непринужденный, пересыпанный остроумными шутками, с двойным смыслом и жаргонными словечками. До таких пределов владение Шредером английским не простиралось, и его раздражение набирало силу, как тропический тайфун.

Он только однажды принял участие в разговоре, язвительно напомнив о победе голландцев на Темзе и захвате «Короля Карла», гордости английского военного флота и тезки возлюбленного монарха моряков. Разговор снова сменился молчанием, все смерили Шредера холодными взглядами, после чего возобновили беседу, словно не слышали его слов.

Шредер утешался кларетом и, когда бутылка перед ним опустела, протянул руку через стол за бренди. Его устойчивость к выпивке была такой же несокрушимой, как гордость, но сегодня спиртное делало его желчным. К концу обеда он искал стычек, искал возможности смягчить ощущение отверженности и безнадежности, переполнявшее его.

Наконец Левеллин встал, чтобы произнести тост преданности.

— За здоровье и долголетие Черного Парня!

Все с энтузиазмом вскочили, пригнувшись из-за низкого потолка, но Шредер не шелохнулся.

Левеллин постучал по столу.

— Полковник, прошу вас встать. Мы пьем за здоровье короля Англии.

— Благодарю вас, капитан, но я не хочу пить.

Шредер сложил руки на груди.

Моряки заворчали, один вслух сказал:

— Капитан, отдайте его мне.

— Полковник Шредер — гость на борту этого корабля, — зловеще сказал Левеллин, — и даже если он ведет себя как свинья и нарушает все приличия, никто из вас не проявит неуважения к нему и неучтивости. — Потом он снова обратился к Шредеру: — Полковник, в последний раз прошу вас присоединиться к нашему тосту преданности. Иначе… Мы все еще недалеко от Доброй Надежды. Я прикажу немедленно повернуть корабль и вернуться в Столовый залив. Там я отдам вам ваши деньги, а вас выкину на берег, как кухонные отбросы.

Шредер мгновенно протрезвел. Такой опасности он не предвидел. Он надеялся спровоцировать какого-нибудь английского мужлана на дуэль. Он бы дал им урок фехтовального мастерства, заставил раскрыть рыбьи глаза и стер бы с их лиц презрительные улыбки, но мысль о том, чтобы вернуться на место преступления и оказаться в мстительных руках губернатора Ван де Вельде, заставила его побледнеть и оцепенеть от страха. Он со стаканом в руке медленно встал. Левеллин чуть успокоился, все выпили, сели, и общий разговор и смех возобновились.

— Не возражает ли кто-нибудь против нескольких бросков кости? — спросил Винсент Уинтертон, и все выразили согласие.

— Только не опять по шиллингу за ставку, — сказал один из офицеров. — В прошлый раз я потерял почти двадцать фунтов, все призовые деньги за захват «Буумуна».

— Фартинг за ставку и общее ограничение в шиллинг, — предложил кто-то, все кивнули и извлекли кошельки.

— Мистер Уинтертон, сэр, — вмешался Шредер. — Я согласен на любую ставку, на какую у вас хватит духа.

Он был бледен, на лбу выступила испарина, но это был единственный внешний признак влияния выпитого. За столом снова повисло молчание, а Шредер порылся под рубашкой и вытащил кошелек из свиной кожи. Он небрежно бросил кошелек на стол. Зазвенело золото. Все за столом напряглись.

— Мы здесь играем в духе спорта и товарищества, — сказал Левеллин.

Но Винсент спокойно спросил:

— Сколько в вашем кошельке, полковник?

Шредер распустил шнурок и нарочитым жестом высыпал на стол груду монет, которые засверкали в свете ламп. Он торжествующе оглядел лица собравшихся.

«Теперь они не будут мной пренебрегать!» — подумал он, а вслух сказал:

— Двадцать тысяч голландских гульденов. Это больше двухсот ваших английских фунтов.

Это было все его состояние, но Шредером овладело безрассудное, самоубийственное возбуждение. Его непреодолимо тянуло на безумства, как будто золотом он, убийца, мог смыть свою вину.

Сумма всех заставила замолчать. Большинству офицеров не собрать столько за всю свою полную опасностей жизнь.

Винсент Уинтертон любезно улыбнулся.

— Вы истинный спортсмен, сэр.

— Вот как! — Шредер ответил холодной улыбкой. — Ставка для вас слишком высока?

И, смахнув монеты в кошелек, он собрался встать из-за стола.

— Подождите, полковник, — остановил его Винсент, и Шредер снова сел. — Я пришел неподготовленным, но не подарите ли вы мне несколько минут вашего времени?

Он встал, поклонился и вышел из каюты. До его возвращения все сидели молча. Вернувшись, Винсент поставил на стол небольшую тиковую шкатулку.

— Триста гиней, не так ли?

Он принялся пересчитывать монеты из шкатулки. Они великолепной грудой лежали в центре стола.

— Не будете ли вы так добры держать банк, капитан? — вежливо спросил Винсент. — Если, конечно, полковник согласен.

— Не возражаю. — Шредер напряженно кивнул и передал свой кошелек Левеллину. Он начал испытывать сожаление. Полковник никак не ожидал, что кто-нибудь здесь примет его вызов. Утрата такой суммы разорит почти любого — как, впрочем, и его самого.

Левеллин взял деньги и положил их перед собой. Потом Винсент протянул Шредеру кожаный мешочек с игральными костями.

— Мы обычно играем этими, сэр, — небрежно сказал он. — Не хотите ли осмотреть кости? Если они вам не понравятся, мы могли бы поискать другие, которые лучше вам подойдут.

Шредер вытряхнул кости из чашки и покатил по столу. Потом по очереди взял каждый кубик из слоновой кости и поднес к свету лампы.

— Никаких недостатков не вижу, — сказал он и сложил кости в чашку. — Остается только договориться об игре. Будем играть в «Шанс»?

— В «Английский шанс», — согласился Винсент. — Что еще?

— Каковы пределы каждого хода? — спросил Шредер. — Фунт или пять фунтов?

— Только один ход, — ответил Винсент. — Бросает тот, кому выпадет старшая кость, и ставка — двести фунтов.

Шредера это предложение ошеломило. Он хотел постепенно и понемногу повышать ставки, что позволило бы ему выйти из игры, не теряя чувства собственного достоинства, если удача отвернется от него. Он никогда не слышал, чтобы такую огромную сумму ставили на один бросок костей.

Один из друзей Винсента радостно фыркнул.

— Клянусь Господом, Винни! Теперь мы посмотрим, какого цвета печень у этой сырной головы.

Шредер свирепо посмотрел на него, но он понимал, что попал в западню. Еще несколько мгновений он искал выход, но Винсент сказал:

— Надеюсь, я не смутил вас, полковник. Я ошибочно принял вас за спортсмена? Хотите отказаться от игры?

— Уверяю вас, — холодно ответил Шредер, — такие условия мне вполне подходят. Один ход — двести фунтов. Я согласен.

Левеллин положил одну кость в чашку и протянул Шредеру.

— Одна кость решает, кто бросает. Выигрывает старшая кость. Согласны, джентльмены?

Оба кивнули.

Шредер бросил единственную кость.

— Три, — сказал Левеллин и вернул кость в чашку.

— Ваш бросок, мистер Уинтертон.

Он поставил чашку перед Винсентом, который одним движением крутанул ее и бросил.

— Пять, — сказал Левеллин. — Мистер Уинтертон бросает кости в игре «Английский шанс», ставка двести фунтов. — На этот раз он положил в чашку обе кости. — Игрок бросает кости, чтобы определить шанс — выигрышное число очков. Прошу вас, мистер Уинтертон.

Винсент взял чашку и бросил кости. Левеллин подсчитал очки.

— Выигрышное число очков семь.

Шредер внутренне дрогнул. Семь — самое легкое для повторения число очков. Этому условию отвечает очень много комбинаций. Шансы против него, и это отразилось на насмешливых лицах зрителей. Если Винсент выбросит семь или одиннадцать, что вполне вероятно, он выиграл. Если он выбросит один и один, один и два или двенадцать, тогда он проиграл. Любой другой набор станет его шансом, и он должен будет повторять бросок, пока не повторит его или не выбросит одну из проигрышных комбинаций.

Шредер наклонился вперед, сложив руки так, словно защищался от нападения. Винсент бросил.

— Четыре! — сказал Левеллин. — Шанс четыре.

Все сидевшие за столом, кроме Винсента, разом выдохнули. Он выбрал для себя самый труднодостижимый шанс. Преимущество перешло к Шредеру. Теперь Винсент для выигрыша должен выбросить четыре, а если выбросит семь — проиграет. Только две комбинации содержат четыре, в то время как очень многие — проигрышные семь.

— Сочувствую, сэр, — жестоко улыбнулся Шредер. — Четыре — это выбор самого дьявола.

— Ангелы помогают добродетельным. — Винсент махнул рукой и улыбнулся. — Не хотите увеличить ставку? Я могу ссудить вам еще сто фунтов.

Опрометчивое предложение при таких шансах против Винсента, но у Шредера не оставалось ни одного гульдена, на которые он мог бы опереться.

Он отрицательно покачал головой.

— Я не воспользуюсь преимуществом против того, кто стоит на коленях.

— Вы очень галантны, полковник, — сказал Винсент и снова бросил кости.

— Десять! — сказал Левеллин. Это было нейтральное число.

Винсент подобрал кости, повертел их в чашке и снова бросил.

— Шесть!

Опять нейтральное число. Хотя Шредер был неподвижен, как труп, лицо его стало цвета воска, и он чувствовал, как по его волосатой груди, точно медленные улитки, ползут капли пота.

— А это за всех красивых девушек, которых мы оставили дома, — сказал Винсент и снова бросил. Кости покатились по столу. Несколько ужасных мгновений никто не шевелился. Все молчали. Потом из всех английских глоток вырвался вопль, который должен был встревожить дежурную вахту и дойти до ушей впередсмотрящего на марсе.

— Мария и Иосиф!

— Две двойки!

— Лучшей четверки я не видел!

— Мистер Уинтертон выбросил свой шанс! — провозгласил Левеллин и положил перед молодым человеком оба тяжелых кошелька. — Мистер Уинтертон выиграл.

Но его голос был едва слышен за хохотом и поздравлениями. Так продолжалось несколько минут, и все это время Шредер сидел неподвижно, как бревно, весь потный, с посеревшим лицом.

Наконец Уинтертон взмахом руки прекратил подшучивания и поздравления.

Он встал, перегнулся через стол к Шредеру и серьезно сказал:

— Поздравляю вас, сэр. Вы человек с железными нервами и первоклассный спортсмен. Предлагаю вам руку дружбы.

Он протянул правую руку с раскрытой ладонью. Шредер презрительно посмотрел на него и не шевельнулся. Все перестали улыбаться. В каюте снова повисло напряженное молчание.

Шредер отчетливо произнес:

— Я внимательней рассмотрел ваши кости, когда представилась возможность. — Он подчеркнул «ваши». — Надеюсь, вы простите меня, сэр, но у меня правило: никогда не пожимать руку шулерам.

Винсент резко отпрянул и недоверчиво посмотрел на Шредера. Все остальные ахнули.

Винсенту потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя после неожиданного оскорбления. Когда он ответил, лицо его под морским загаром было бледно.

— Буду премного вам обязан, полковник Шредер, если вы дадите мне удовлетворение за это замечание.

— С величайшим удовольствием.

Шредер встал, торжествующе улыбаясь. Вызов бросили ему, поэтому он может выбрать оружие. Никаких пистолей. Только сталь, и этот английский щенок получит ярд Нептуновой шпаги в живот. Шредер повернулся к Левеллину.

— Не окажете ли мне честь быть секундантом в этом поединке?

— Нет! — решительно покачал головой Левеллин. — На моем корабле я не разрешу никакую дуэль. Вам придется подыскать себе другого секунданта — и ждать, пока мы не придем в порт. Тогда сможете отправиться на берег и решить дело.

Шредер взглянул на Винсента.

— При первой же возможности я сообщу вам имя моего секунданта, — сказал он. — Обещаю дать вам удовлетворение, как только мы придем в порт.

Он встал и вышел из каюты. За его спиной слышался гул восклицаний и предположений, но алкоголь в нем смешался с гневом, и он начал опасаться, что сосуды у него на висках лопнут от напряжения.

Весь следующий день Шредер просидел в своей каюте, и слуга приносил ему еду. Он лежал на койке, как пострадавший в бою, и старался залечить страшную рану, нанесенную его гордости, и смягчить боль, вызванную потерей всего состояния. На второй день он вышел на палубу: «Золотой куст» шел левым галсом на запад-северо-запад и огибал выпяченную береговую линию Южной Африки.

Стоило Шредеру появился на палубе, как офицеры отвернулись и занялись отметками на курсовой карте, а капитан Левеллин поднес к глазу подзорную трубу и стал разглядывать голубые горы в северной части горизонта. Шредер принялся расхаживать вдоль борта, а офицеры продолжали старательно игнорировать его присутствие. Стюард, который обслуживал обед у капитана, разнес новость о предстоящей дуэли по всему кораблю, и экипаж посматривал на полковника с любопытством, но старался держаться от него подальше.

Полчаса спустя Шредер внезапно остановился перед вахтенным офицером и ни с того ни с сего спросил:

— Мистер Фаулер, не станете ли моим секундантом?

— Прошу прошения, полковник, но мистер Уинтертон мой друг. Прошу меня извинить.

На протяжении следующих дней Шредер обращался с этой просьбой ко всем офицерам по очереди, но неизменно получал холодный отказ. Изгнанный из общества и униженный, он бродил по палубе, как леопард, выслеживающий ночью добычу. Он постоянно колебался между раскаянием и горем из-за смерти Катинки и негодованием на капитана и офицеров, так с ним обращавшихся. Гнев его стал столь силен, что полковник едва его сдерживал.

На утро пятого дня, когда он расхаживал вдоль борта, окрик с марса вырвал его из тумана страдания. Когда капитан Левеллин подошел к наветренному борту и стал всматриваться на юго-запад, Шредер пошел за ним и остановился рядом.

Несколько мгновений он думал, что глаза его подвели, глядя на грозную стену туч, поднимавшуюся от горизонта до неба; туча неслась на них со скоростью лавины в темном ущелье.

— Вам лучше спуститься, полковник, — предостерег Левеллин. — Идет буря.

Шредер не обратил внимания на это предупреждение и остался у поручня, со страхом наблюдая за катящимися к ним тучами. На корабле начался аврал: все сворачивали паруса и разворачивали корабль, чтобы нос «Золотого куста» смотрел в бурю. Ветер налетел так быстро, что экипаж не успел выбрать шкоты бом-брам-стеньги и кливера.

Буря накинулась на «Золотой куст», ревя от ярости, и наклонила корабль так, что зеленая вода залила палубу по пояс человеку. Поток подхватил Шредера и мог бы унести за борт, если бы он не успел ухватиться за снасти.

Бом-брам-стеньга и кливер лопнули, словно сделанные из мокрого пергамента, и на полминуты корабль наполовину погрузился в воду. Море ворвалось в открытые люки, а снизу слышались грохот и треск: груз сместился, и некоторые переборки не выдержали. Кричали люди: кулеврины, сорванные с креплений, перекатывались по палубе и задевали моряков. Другие моряки, которых уносил поток, кричали, как погибшие души, падающие в ад. Воздух так заполнился белой пеной, что Шредеру показалось, что он тонет, хотя его лицо было выше воды. Его ослеплял белый туман.

«Золотой куст» медленно выпрямился под тяжестью окованного свинцом киля, но оснастка и такелаж корабля были разорваны в клочья и щелкали на ветру. Часть рей сломались и свисали, колотясь о мачты. Грузно накренившись под тяжестью попавшей в трюм воды, «Золотой куст» потерял всякое управление, его несло ветром.

Задыхаясь и отплевываясь, наглотавшийся воды и промерзший до костей Шредер с трудом дотащился до трапа наверх. Оттуда он зачарованно и с ужасом смотрел, как мир вокруг растворяется в серебряной пене и взбесившихся зеленых волнах, покрытых длинными полосами пены.

Двое суток ветер не прекращался ни на мгновение, а волны с каждым часом делались все выше, так что, казалось, они встают выше мачт, обрушиваясь на корабль. Полузатонувший корабль с трудом поднимался им навстречу, и волны с потоками пены били о палубу. Двое привязанных рулевых пытались удерживать корабль против ветра, но каждая волна перехлестывала через их головы. На второй день все на борту были совершенно истощены и близки к границам выносливости. Уснуть не было возможности, а питались лишь сухарями.

Левеллин привязался к грот-мачте и оттуда руководил усилиями матросов и офицеров в попытках сохранить жизнь кораблю. На палубе никто не мог стоять без поддержки, поэтому Левеллин не мог послать людей к помпам, но на орудийной палубе матросы с помощью вспомогательных насосов пытались откачать шесть футов воды в трюме. Но сколько они ни удаляли воду, море снова врывалось через разбитые орудийные порты и крышки люков.

Шторм гнал корабль с голыми мачтами, и земля с подветренного борта подступала все ближе, хотя рулевые силились отвести корабль от берега. К исходу второго дня из темноты послышался гром прибоя, словно грохот орудий; с каждым часом тревога нарастала: корабль несло на скалы.

На рассвете третьего дня сквозь туман и пену проступили темные угрожающие очертания земли, утесы и рваная береговая линия всего в лиге за движущимися горами серой яростной воды.

Шредер брел по палубе, цепляясь за мачты и снасти при каждой новой волне. Морская вода лилась ему с волос на лицо, заполняя рот и нос, когда он, задыхаясь, сказал Левеллину:

— Я знаю этот берег. Знаю, что там впереди.

— Нам нужно Божье благословение, чтобы удержаться на этом курсе, — крикнул Левеллин. — Ветер не выпускает нас из зубов.

— Тогда молитесь Всемогущему всем сердцем, капитан, потому что наше спасение всего в пяти лигах впереди, — закричал Шредер, смаргивая соленую воду из глаз.

— Откуда вы знаете?

— Я был здесь на берегу и проходил по местности. Знаю все изгибы. За этим мысом залив, который мы назвали Бычьим. Оказавшись в нем, корабль получит защиту от ветра: два высоких утеса защищают вход в широкую спокойную лагуну. Там нас не достанет даже такая буря.

— На моих картах нет никакой лагуны.

На лице Левеллина была смесь надежды и сомнения.

— Клянусь Иисусом, капитан, вы должны мне поверить! — крикнул Шредер. На море он был не в своей тарелке и испытывал страх.

— Сначала нужно обогнуть эти скалы, а уж потом мы сможем проверить, насколько надежна ваша память.

Шредер молчал, изо всех сил держась за мачту рядом с Левеллином. Он в ужасе смотрел вперед, на то, как ревущее море раздвигает губы из белой пены, за которыми видны клыки скал. «Золотой куст» беспомощно двигался на эти клыки.

Один из рулевых закричал:

— О святая Божья Матерь, спаси наши смертные души! Мы разобьемся!

— Крепче держи руль! — крикнул Левеллин.

Совсем рядом вода у рифов била вверх, словно киты пускали там фонтанчики. Каменные когти словно тянулись к хрупким доскам маленького корабля; они были так близко, что Шредер видел покрывавшие скалы раковины и водоросли. Еще одна волна, больше остальных, подняла корабль и понесла прямо на рифы, но рифы исчезли под кипящей поверхностью, и «Золотой куст», как конь перед препятствием, взвился и перемахнул через них.

Киль коснулся скалы, и корабль дернулся с такой силой, что Шредера оторвало от мачты и бросило на палубу, но корабль высвободился и полетел дальше на гребне могучей волны, оставив рифы позади. «Золотой куст» двигался вперед, оконечность мыса осталась позади, а впереди открывался залив. Шредер с трудом поднялся и сразу почувствовал, что каменная перемычка ослабила силу волны. Хотя корабль по-прежнему шел заваливаясь на бок, он начал слушаться руля, и Шредер чувствовал, как он отзывается на действия рулевых.

— Вон там! — крикнул он на ухо Левеллину. — Там! Прямо впереди!

— Милосердное небо! Вы были правы. — Сквозь брызги и пену Левеллин видел утесы-близнецы перед носом корабля. — Он повернулся к рулевым. — Отвернуть на румб!

Хотя ужас на лицах рулевых свидетельствовал о том, как им не хочется выполнять приказ, он чуть повернули корабль, направив его к следующему выступу черных скал и прибою.

— Так держать! — крикнул Левеллин, и «Золотой куст» устремился в залив.

— Мистер Уинтертон! — закричал капитан Винсенту, который прижимался к крышке люка, вместе с полудюжиной матросов прячась под трапом. — Мы должны развернуть бром-стеньгу, чтобы корабль стал управляемым. Сможете это сделать?

Его слова прозвучали не приказом, а просьбой — в такую бурю посылать человека на мачту все равно что подписывать ему смертный приговор. Матросов должен вести офицер, а самый сильный и смелый из них — Винсент.

— Пошли, парни! — без колебаний крикнул Винсент матросам. — Золотая гинея каждому, кто опередит меня.

Он вскочил, побежал по палубе к мачте и принялся подниматься, хватаясь за снасть; матросы последовали за ним.

«Золотой куст» несся по Бычьему заливу, как сбежавшая лошадь. Неожиданно Шредер снова закричал:

— Смотрите туда! — и показал на вход в лагуну, открывшийся между двумя высокими утесами.

Левеллин закинул голову и посмотрел наверх, где вдоль реи растянулась цепочка крошечных человечков, борющихся с тяжелым парусом. По стройной спортивной фигуре и летящим по ветру волосам он легко узнал Винсента.

— Отлично, — прошептал капитан, — но поторопись, мальчик. Дай мне клочок паруса, чтобы я мог управлять кораблем.

И тотчас парус с орудийным грохотом развернулся и поймал ветер. Несколько страшных мгновений Левеллину казалось, что буря порвет его в клочья, но он наполнился, и капитан сразу почувствовал, как изменилось движение судна.

— Святая Божья Матерь! Есть! — прохрипел он сожженным солью горлом. — Руль на борт! — крикнул он рулевому, и «Золотой куст» с готовностью откликнулся, поворачивая нос по ветру.

Как стрела, пущенная из лука, корабль полетел на западный утес у входа в лагуну, словно собираясь выброситься на него, но утес пронесся мимо, и перед судном открылся вход в лагуну. Прилив подхватил «Золотой куст» и пронес по проливу в спокойные воды лагуны, где корабль был совершенно защищен от ярости бури.

Левеллин с удивлением и облегчением смотрел на заросшие лесом берега.

Потом посмотрел вперед.

— Впереди на якоре другой корабль!

Рядом с ним Шредер заслонил глаза от резкого ветра.

— Я знаю это судно! — воскликнул он. — Хорошо знаю. Это корабль лорда Камбре. «Морейская чайка».

* * *

— Эланд! — негромко произнес Альтуда, и Хэл узнал голландское название оленя-вапити. Однако эти животные не походили на больших оленей севера, которых ему приходилось видеть. Они были огромны, даже больше коров, которых его дядя Томас разводил в поместье Хай-Уэлд.

Втроем Хэл, Альтуда и Аболи — они лежали на животе в небольшом углублении, заросшем густой травой. Стадо занимало все пространство до самой рощи колючих деревьев. Хэл насчитал пятьдесят две головы самцов, самок и детенышей. Самцы были огромные и такие жирные, что подгрудки у них болтались при ходьбе, а плоть на брюхе дрожала, как у медузы. При каждом их шаге доносился своеобразный треск, словно ломалась ветка.

— Этот шум производят их колени, — объяснил Аболи на ухо Хэлу. — Нкулу Кулу, великий бог всех тварей, наказал их за то, что они хвастали, будто они самые большие из антилоп. Он сделал так, чтобы охотник издали слышал их приближение.

Хэл улыбнулся этому причудливому верованию, но дальнейшие слова Аболи погасили его улыбку.

— Я знаю этих животных. Их высоко ценили охотники моего племени — у такого быка, который стоит перед стадом, вокруг сердца столько белого жира, что не унести двоим.

Уже много месяцев они не пробовали жира: у дичи, которую они добывали, его не было. Все тосковали по нему, а Сакина предупредила Хэла, что из-за отсутствия жира могут начаться болезни.

Хэл разглядывал быка, который объедал ветки дерева, пригибая самые высокие массивными спиральными рогами. В отличие от коров, бархатисто-коричневых с белыми полосами на плечах, самец от старости посерел, и на его лбу между основаниями огромных рогов росли пучки темных волос.

— Оставь быка, — сказал Аболи Хэлу. — У него мясо жесткое и грубое. Видишь самку за ним? Она сладкая и нежная, как девственница, и ее жир превращается во рту в мед.

Хэл знал, что Аболи всегда дает замечательные советы, но чувствовал, что охотничий инстинкт тянет его к самцу.

— Если мы хотим безопасно переправиться через реку, нам нужно столько мяса, сколько мы сможем унести. Каждый из нас будет стрелять в свое животное, — решил он. — Я беру быка, а вы с Альтудой — меньших животных.

Он пополз вперед на животе, остальные двое последовали за ним.

За несколько дней после спуска с гор они обнаружили, что животные на равнине не боятся человека. Казалось, страшный силуэт двуногого на горизонте не вызывает у них ужаса, и они позволяли охотникам приблизиться на расстояние точного выстрела из мушкета, прежде чем начинали уходить.

Должно быть, таков был рай до грехопадения, думал Хэл, подбираясь к быку. Ветерок благоприятствовал ему, щупальца голубого дыма от зажженного фитиля уносило прочь от стада.

Теперь он был так близко, что мог различать отдельные реснички, обрамляющие огромные, влажные, темные глаза, видел множество клещей, вцепившихся в мягкую кожу быка между передними ногами. Бык кормился, осторожно срывая сизым языком листья с веток, зажатых между рогами.

По обе стороны от него с того же дерева кормились две молодые самки. У одной между ног стоял теленок, вторая была стельная. Хэл медленно повернул голову и посмотрел на людей за собой. Движением зрачков он указал им на самок, и Аболи кивнул и поднял мушкет.

Хэл снова сосредоточил все внимание на большом быке и проследил линию лопатки под шкурой на плече, отыскивая на этом огромном теле место, куда прицелиться. Потом поднял мушкет и прижал приклад к плечу, чувствуя, как остальные сделали то же самое.

Бык сделал шаг вперед, и Хэл не выстрелил. Бык опять остановился, поднял голову на толстой шее, так что массивные рога прижались к спине, и дотянулся до верхних — на высоте в две морские сажени — веток дерева, где росли пучки нежных листьев.

Хэл спустил курок и услышал, как грохот выстрелов по обе стороны от него сливается с его выстрелом. Бурлящее облако белого порохового дыма закрыло обзор. Хэл выронил мушкет и бросился в сторону, чтобы выйти из этой дымовой завесы. Он увидел, что одна из самок лежит, дергая ногами, и жизнь уходит из нее вместе с кровью из раны на горле; вторая, хромая, пытается уйти; ее передняя нога висит на перебитой кости. Аболи уже бежал за ней, держа в правой руке абордажную саблю.

Стадо сплошной коричневой массой убегало вниз по долине, телята бежали за матерями. Но бык не последовал за стадом: явный признак того, что он серьезно ранен. Он уходил в сторону, на небольшой, поросший низкой травой холм. Но двигался он с трудом, а когда повернул так, что Хэл смог увидеть его плечо, по его боку стекала алая кровь, блестя на солнце и кипя пузырьками воздуха из пробитых легких.

Хэл побежал по покрытой кочками травянистой равнине. Рана на ноге уже превратилась в заживший шрам, твердый и стеклянисто-серый. Долгий путь по горам и равнине укрепил ногу, и теперь походка Хэла была пружинящей и легкой. В кабельтове или чуть дальше от него уходил бык, окруженный облаком тонких красных брызг, но рана начала сказываться, и путь животного на серебристой траве обозначал блестящий кровавый след.

Хэл быстро догонял громадное животное и вскоре очутился всего в нескольких десятках шагов от него. Бык почувствовал преследование и повернулся. Хэл ожидал, что бык опустит громадную голову, выровняет спиральные рога и бросится на него. Он остановился, глядя на быка, достал из ножен саблю и приготовился обороняться.

Бык смотрел огромными изумленными глазами, темными, полными боли и предчувствия близкой смерти. Кровь капала из его рта, из нее свисал мягкий сизый язык. Самец не пытался нападать или защищаться, и Хэл не видел в его взгляде ни злобы, ни гнева.

— Прости меня, — прошептал он, обходя животное и выжидая возможности ударить; он чувствовал, как волны раскаяния охватывают его сердце при виде боли, которую он причинил этому великолепному зверю.

Неожиданно он бросился вперед и нанес удар. Удар опытного фехтовальщика на всю длину погрузил лезвие в тело быка; тот попятился и потащил рукоять из руки Хэла. Но сталь пробила сердце, ноги мягко подогнулись, и бык устало опустился на колени. Издал еще один низкий стон, упал на бок и издох.

Хэл взялся за рукоять абордажной сабли и с силой вытащил длинное окровавленное лезвие, потом высмотрел камень вблизи туши и сел. Он испытывал грусть и одновременно странный душевный подъем. Эти противоречивые чувства удивляли и смущали его: он думал о том, как это прекрасное могучее животное превратилось в печальную груду мяса на траве.

На его плечо опустилась рука, и Аболи негромко сказал:

— Только истинный охотник знает эту боль убийства, Гандвейн. Поэтому мое племя, племя охотников, поет и танцует, чтобы умиротворить и отблагодарить дух убитой добычи.

— Научи меня этой песне и этому танцу, — попросил Хэл, и Аболи запел низким красивым голосом. Уловив ритм, Хэл подхватил повторы, восхвалявшие красоту и щедрость добычи и благодарившие ее за то, что она умерла, чтобы мог жить охотник и его племя.

Аболи начал танцевать вокруг огромной туши, притопывая в такт, и Хэл танцевал с ним. Грудь у него сжимало, глаза были полны слез. Наконец песня кончилась, они сели рядом под косыми солнечными лучами и смотрели, как маленькая колонна беглецов под водительством Сакины приближается к ним по равнине.

До наступления темноты Хэл приказал построить ограждение и тщательно проверил, чтобы убедиться, что все щели в изгороди заткнули колючими ветвями.

Куски антилопьих туш сложили за оградой, где до мяса не могли добраться стервятники. Оставили только обрезки, отходы, отрубленные копыта и головы, желудки и груды кишок, набитых полупереваренными листьями и травой. Когда люди отошли, стервятники вприпрыжку или слетев на больших крыльях ринулись на это место, а гиены и шакалы бросились вперед, хватая куски и грызясь друг с другом.

После того как все наелись сочного мяса, Хэл отвел себе и Сакине среднюю вахту, которая начиналась в полночь. Хотя это была самая трудная вахта — ведь в это время жизненных сил у людей меньше всего, — они любили ночью оставаться наедине.

Пока остальные спали, они сидели у входа в ограду, укрываясь единственным меховым одеялом; у правой руки Хэла лежал мушкет. Они неслышно и мягко занимались любовью, чтобы не потревожить остальных, а потом смотрели на небо и шепотом разговаривали, а тем временем звезды проходили своими далекими древними дорогами.

— Расскажи, любимая, что ты прочла по этим звездам? Что ждет тебя и меня? Сколько сыновей ты родишь мне? — Ее рука, лежавшая в его руке, застыла, и Хэл почувствовал, как напряглось ее тело. Она ничего не ответила, и он снова спросил: — Почему ты никогда не говоришь мне, что ждет нас в будущем? Я знаю, ты чертила наши гороскопы: я часто видел, как, думая, что я сплю, ты изучала их и что-то писала в своей маленькой черной книжке.

Она положила палец ему на губы.

— Тише, милорд. Многое в будущем таково, что нам лучше не знать. Эту ночь и следующую мы будем любить друг друга всем сердцем и всей душой. Давай в полной мере наслаждаться тем, что посылает нам Бог.

— Ты беспокоишь меня, милая. Значит, у нас не будет сыновей?

Она молчала; они смотрели, как падающая звезда пролетает по небу, оставляя короткий яркий след, и исчезает у них на глазах. Потом она вздохнула и прошептала:

— Да, я дам тебе сына, но…

И она удержала слова, рвавшиеся с языка.

— В твоем голосе большая печаль, — встревоженно сказал Хэл. — И все же мысль о том, что ты подаришь мне сына, радует меня.

— Звезды могут быть злыми, — прошептала она. — Иногда они выполняют свои обещания неожиданным способом и вопреки нашим предпочтениям. В одном я уверена: судьба уготовила тебе большие дела. Это было предопределено с самого дня твоего рождения.

— О том же говорил отец. — Хэл задумался об этом пророчестве. — Я готов взглянуть в лицо своей судьбе, но мне нужны твоя помощь и поддержка, как прежде.

Она не ответила на его просьбу, но сказала:

— Дело, которое поручили тебе звезды, связано с талисманом большой силы и таинственности.

— Но ты будешь со мной, ты и мой сын? — взмолился он.

— Я буду с тобой столько, сколько позволят звезды, — пообещала она. — Больше я ничего не знаю и не могу сказать.

— Но… — начал он, однако Сакина потянулась к нему и закрыла его рот своими губами, заставляя замолчать.

— Довольно! Ты не должен больше расспрашивать меня, — предупредила она. — Теперь давай вновь соединим наши тела, а звездные дела предоставим звездам.

К концу их вахты, когда Семь Сестер опустились за холмы, а Бык восшел высоко и гордо, они лежали в объятиях друг друга и негромко разговаривали, чтобы отогнать одолевавшую их сонливость. Они привыкли к ночным звукам: от переливчатых трелей ночных птиц до тявкающего хора маленьких рыжих шакалов и отвратительного воя и хрипа гиен над остатками туши. Но вдруг послышался звук, от которого их до глубины души охватило оцепенение.

Словно закричали все дьяволы ада; чудовищный рев перекрыл прочие звуки ночи, прокатился по холмам и вернулся к ним сотнями отголосков. Сакина невольно вцепилась в Хэла и вскрикнула:

— О, Гандвейн, что это за страшная тварь?

Она была не одинока в своем ужасе: весь лагерь неожиданно проснулся. Закричала Зваанти, и ребенок в ужасе подхватил ее крик. Даже мужчины вскочили и призывали Бога.

Рядом с Хэлом, как лунная тень, появился Аболи и, успокаивая, положил руку на плечо Сакины.

— Это не призрак, а существо этого мира, — сказал он. — Говорят, даже самый храбрый охотник трижды пугается льва. Первый раз, когда видит его след, второй — когда слышит его голос и третий — когда сталкивается со зверем нос к носу.

Хэл вскочил и сказал остальным:

— Подбросьте дров в костер. Зажгите фитили мушкетов. Поместите женщин и детей в центр ограды.

Все сгрудились за непрочными стенами. Некоторое время было тихо, тише, чем всю остальную ночь — даже стервятники замолкли, услышав могучий голос, прозвучавший из темноты.

Все ждали, сжимая оружие и глядя во мрак, куда не проникал свет костра. Хэлу казалось, что мерцающий свет обманывает его глаза, потому что однажды ему почудилась большая тень, неслышно скользящая во тьме. Но Сакина схватила его за руку и впилась ногтями, и он понял — она тоже видела.

Неожиданно раздался громовой рык, от которого волосы вставали дыбом. Женщины закричали, мужчины дрогнули и крепче схватились за оружие, которое теперь казалось им бесполезным.

— Там! — прошептала Зваанти, и на этот раз сомнения в том, что им не мерещится, не было. Гигантская кошка ростом по плечо взрослому мужчине прошла перед ними на неслышных лапах. Пламя костра осветило бронзовую блестящую шкуру, превратив глаза в горящие изумруды, словно из короны самого сатаны. Потом прошла еще одна кошка и еще — в молчаливом угрожающем параде, снова исчезая в ночи.

— Они набираются храбрости и решимости, — сказал Аболи. — Почуяли кровь и мертвое мясо и охотятся на нас.

— Может, бежать из ограждения? — спросил Хэл.

— Нет. — Аболи покачал головой. — Тьма — их царство. Они способны видеть в темноте. Темнота придает им смелости. Мы должны оставаться здесь, где мы можем их видеть.

Из темноты появился зверь, по сравнению с которым остальные показались карликами. Он двигался вперед, величественно покачиваясь; грива черных и золотых волос, покрывавшая голову и плечи, делала его похожим на стог сена.

— Выстрелить? — шепотом спросил Хэл у Аболи.

— Рана только разъярит его, — ответил Аболи. — Если не сможешь сразу убить, не стреляй.

Лев остановился в свете костра. Он широко расставил передние лапы и пригнул голову. Его темная грива встала дыбом, распушилась под полными ужаса взглядами людей: им показалось, что лев вырос вдвое. Он разинул пасть, и они увидели блестящие клыки и свернувшийся между ними язык; лев снова заревел.

Звук обрушился на них, как физический удар, как гонимая бурей волна, он оглушал и приводил в смятение чувства. Зверь был так близко, что Хэл чувствовал, как его лица касается дыхание могучих легких. Запахло трупами и давно мертвой плотью.

— Тише! — предупредил всех Хэл. — Не издавайте ни звука и не шевелитесь, не то он нападет.

Даже женщины и ребенок послушались. Подавив крики ужаса, они замерли. Казалось, это продолжалось целую вечность: лев разглядывал их, но тут маленький одноглазый Йоханнес не выдержал. Он вскрикнул, поднял мушкет и выстрелил.

За мгновение до того, как пороховой дым закрыл обзор, Хэл заметил, что пуля не попала в зверя и ударила в землю между его передними лапами.

Тут их, словно облаком, накрыло дымом, и из этого облака послышался рев разъяренного льва. Обе женщины закричали, мужчины прижимались друг к другу, пытаясь дальше уйти от ограды. Только Хэл и Аболи оставались на месте, ровно держа мушкеты и целясь в облако дыма. Сакина прижалась к боку Хэла, но не убежала.

Лев показался из дыма. Хэл спустил курок — мушкет дал осечку. Оглушительно громыхнул выстрел Аболи, но зверь в темноте и дыму двигался так стремительно, что глаза не поспевали за ним. Должно быть, Аболи промахнулся — лев беспрепятственно с ревом ворвался за ограду. Хэл бросил Сакину на землю, закрывая своим телом, и лев перепрыгнул через него.

Из жавшихся друг к другу в ужасе людей он выбрал Йоханнеса. Огромные челюсти сомкнулись на спине человека, лев поднял его, как кошка — мышь. Одним прыжком он перемахнул через заднюю стену ограждения и исчез в ночи.

Из темноты доносились крики Йоханнеса. Лев не унес его далеко. Остановившись на границе света от костра, он принялся пожирать еще живого человека. Все услышали, как трещат кости на зубах зверя, как разрывается плоть. Послышался другой рев: львица пришла разделить добычу. Йоханнес еще кричал и вопил, а львы рвали его на куски. Постепенно его крики становились все слабее и наконец оборвались, теперь из темноты доносились только страшные звуки звериного пира.

Женщины впали в истерику, Бобби в ужасе колотил кулачками в грудь Аболи. Хэл успокаивал Сакину, которая сразу откликнулась на его объятие.

— Не бегите. Двигайтесь неторопливо. Женщины в центре. Перезарядите мушкеты, но не стреляйте без приказа.

Хэл построил отряд, потом посмотрел на Дэниела и Аболи.

— Их притягивает наш запас мяса. Покончив с Йоханнесом, они снова нападут.

— Ты прав, Гандвейн.

— Тогда отдадим им мясо, чтобы отвлечь, — сказал Хэл. — Помогите мне.

Втроем они подняли большую заднюю часть быка и потащили на край освещенного пространства. Здесь бросили мясо в пыль.

— Не бегите, — снова предупредил Хэл. — Как кошка бросается на бегущую мышь, так и они бросятся на нас.

Пятясь, они отступили за ограду. Почти сразу подскочила львица, схватила мясо и утащила в темноту. Все услышали, как другие львы возятся вокруг ее добычи. Львы кормились, рыча друг на друга и покашливая.

Куска мяса прожорливой стае хватило на час, но, когда львы снова принялись бродить вокруг ограды, делая короткие выпады и пугая людей, Хэл сказал:

— Надо снова покормить их.

Вскоре стало ясно, что львы предпочитают принимать эти подношения, не нападая на лагерь: когда трое людей притаскивали очередную подачку, звери ждали, пока они уйдут, потом из темноты показывалась львица и утаскивала добычу.

— Самка всегда самая смелая, — сказал Хэл, чтобы отвлечь остальных.

Аболи с ним согласился:

— И самая жадная!

— Не наша вина, что вам не хватает храбрости и ума, — ядовито сказала Сакина, и большинство рассмеялись, но негромко и не очень весело. Дважды за ночь Хэл оттаскивал антилопьи ноги на корм прайду. Наконец, когда рассвет озарил верхушки колючих деревьев, львы как будто насытились. Рев черногривого самца постепенно затих в тишине. Последний раз он послышался с расстояния в лигу, как раз когда над рваными вершинами горного хребта, идущего параллельно их маршруту, показалось солнце.

Хэл и Альтуда отправились за останками несчастного Йоханнеса. Как ни странно, львы не тронули его руки и голову, но остальное сожрали. Хэл закрыл невидящие глаза, а Сакина завернула жалкие останки в кусок ткани и помолилась над ними, пока мужчины копали могилу.

— Больше нельзя здесь задерживаться. — Хэл поднял Сакину. — Нужно выходить немедленно, если хотим сегодня дойти до реки. К счастью, у нас еще достаточно мяса.

Он подвесили оставшиеся части антилоп к шестам, мужчины подняли концы шестов на плечи и пошли по холмистой, поросшей травой равнине. Лишь под вечер дошли они до реки и с высокого берега посмотрели на широкую зеленую ленту, которая оказалась препятствием у них на пути.

«Золотой куст» бросил якорь у выхода из канала в Слоновью лагуну, и Левеллин задал экипажу работу: выкачивать воду из трюма и чинить поврежденную бурей оснастку и такелаж. Над головой по-прежнему бушевала буря, но хотя поверхность лагуны была покрыта небольшими волнами с пенными гребнями, высокие берега и утесы лишали ветер силы.

Корнелиусу Шредеру не терпелось сойти на берег. Ему хотелось побыстрее убраться с «Золотого куста» и избавиться от общества англичан, которых он возненавидел. Лорд Камбре казался ему другом и союзником, полковник хотел побыстрее увидеться с ним и попросить быть секундантом в деле чести с Винсентом Уинтертоном. В своей крошечной каюте он торопливо упаковал дорожный сундук и, так как свободных матросов, чтобы помочь ему, не было, сам вытащил его на палубу. И стоял у груды своих вещей, глядя на лагерь Камбре на берегу.

Канюк разбил лагерь на том же месте, что и сэр Фрэнсис Кортни; именно на этот лагерь напал Шредер со своими солдатами. Среди деревьев кипела лихорадочная деятельность. Шредеру показалось, что Камбре копает траншеи и другие фортификационные сооружения, и его это удивило. Он не видел смысла в строительстве укреплений против несуществующего врага.

Левеллин не соглашался покинуть корабль, пока не убедится, что все работы продвигаются нормально, а сам корабль хорошо закреплен и в безопасности. Но спустя некоторое время он передал командование на палубе своему первому помощнику Арнольду Фаулеру и приказал приготовить шлюпку.

— Капитан Левеллин, — обратился к нему Шредер, когда тот подошел к борту. — Я решил, что, если лорд Камбре не будет возражать, я оставлю ваш корабль и перейду на борт «Морейской чайки».

Левеллин кивнул.

— Я понимаю ваши намерения, полковник, и, говоря по правде, на борту «Золотого куста» никого не огорчит ваш уход. Я отправляюсь на берег узнать, где можно наполнить бочки водой: во время бури наша пресная вода смешалась с морской. Я перевезу вас и ваши вещи в лагерь Камбре, к тому же у меня с собой деньги, которые вы заплатили за проезд. Чтобы избежать дальнейших неприятностей и споров, я полностью верну их вам.

Шредер хотел бы доставить себе удовольствие и презрительно отвергнуть это предложение, но эти несколько гиней составляли все его богатство; он взял тощий кошелек, протянутый Левеллином, и неохотно сказал:

— По крайней мере в этом, сэр, вы вели себя как благородный человек. Я перед вами в долгу.

Они отплыли в шлюпке, причем Левеллин сидел на корме, а Шредер нашел себе место на носу и не обращал внимания на улыбки матросов и иронические подбадривания офицеров на палубе, когда они отплывали. Они еще были на полпути к берегу, когда знакомая фигура в пледе и шляпе с пестрыми лентами вышла из-под деревьев, сверкая на солнце рыжей бородой и спутанной шевелюрой, и, подбоченясь, стала следить за их приближением.

— Полковник Шредер, клянусь теплым дерьмом дьявола! — взревел Камбре, узнав его. — До глубины сердца рад видеть вашу улыбающуюся физиономию.

Едва шлюпка коснулась земли, Шредер выскочил на берег и схватил протянутую руку Канюка.

— Я удивлен, но рад видеть вас здесь, милорд. — Канюк заглянул через плечо Шредера и криво улыбнулся. — О! И мой возлюбленный брат-храмовник Кристофер Левеллин! Добро пожаловать, кузен, и да будет благосклонен к вам Господь!

Левеллин не улыбнулся и не спешил пожимать руку Канюку, выйдя на берег.

— Здравствуйте, Камбре. Наша последняя встреча в заливе Тринкомали закончилась неожиданно, когда вы покинули нас впопыхах.

— О, но это было в другой земле и очень давно, кузен; я уверен, мы оба проявим великодушие и забудем тот незначительный и глупый случай.

— Я занес на ваш счет пятьсот фунтов и жизнь двадцати моих людей — это вовсе не мелкий и глупый случай. И напомню, что я вам не кузен и вообще не родственник, — резко сказал Левеллин и весь напрягся, вспомнив прежнее негодование.

Но Камбре положил руку ему на плечо и негромко сказал:

— In Arcadia habito.

Левеллин явно боролся с собой, но не мог нарушить свою рыцарскую клятву и наконец неохотно ответил:

— Flumen sacrum bene cognosco.

— Вот так! — гулко расхохотался Канюк. — Неплохо, правда? Если мы и не кузены, то все равно братья во Христе, верно?

— Я испытывал бы по отношению к вам более братские чувства, сэр, если бы положил в кошелек свои пятьсот фунтов.

— Я счел бы это платой за тот ущерб, что вы причинили моей любимой «Чайке» и мне. — Канюк откинул плащ, демонстрируя яркий шрам на предплечье. — Но я склонен прощать, и у меня любящее сердце, Кристофер, поэтому вы получите свое. Даю вам слово. Каждый фартинг из пятисот фунтов плюс проценты.

Левеллин холодно улыбнулся.

— Отложу благодарность до тех пор, пока не почувствую тяжесть денег в кошельке.

Камбре видел решительность в его глазах, а еще один взгляд на ряды пушек «Золотого куста» и строгие очертания его корпуса объяснил ему, что их силы равны и что в бою ему придется несладко, как четыре года назад, в заливе Тринкомали.

— Я не ставлю вам в вину то, что вы не доверяете никому в этом гнусном мире, но пообедайте со мной сегодня здесь, на берегу, и я отдам вам деньги, клянусь.

Левеллин мрачно кивнул.

— Благодарю за гостеприимство, сэр, но я помню, что было, когда я в прошлый раз ответил на ваше приглашение. У меня на борту отличный кок, и его блюда мне больше по вкусу. Однако к вечеру я вернусь забрать упомянутый вами кошелек.

Левеллин кивнул и вернулся в шлюпку.

Канюк расчетливо следил за ним. Шлюпка направилась по лагуне к ручью пресной воды, который впадал в нее в верхнем конце.

— У этого расфранченного ублюдка отвратительный характер, — проворчал он, и стоявший рядом Шредер кивнул.

— Я как никогда рад избавиться от такого неприятного человека и стоять здесь, на берегу, обращаясь к вашей дружбе.

Камбре проницательно взглянул на него.

— У вас передо мной преимущество, сэр, — сказал он. — Что вы здесь делаете и что должен сделать я, чтобы доказать свою дружбу?

— Где мы можем поговорить? — спросил Шредер.

Камбре ответил:

— Сюда, мой старый друг и товарищ по оружию.

Он провел Шредера к своей хижине в роще и налил ему полкружки виски.

— А теперь рассказывайте. Почему вы больше не командуете гарнизоном Доброй Надежды?

— Говоря откровенно, милорд, я в дьявольски трудном положении. Губернатор Ван де Вельде обвинил меня в преступлении, которое я не совершал. Вы хорошо знаете, как он одержим завистью и ненавистью ко мне, — сказал Шредер, и Камбре осторожно кивнул, не давая никаких иных подтверждений.

— Пожалуйста, продолжайте.

— Десять дней назад жена губернатора была убита в порыве похоти и зверской страсти садовником и палачом Компании.

— Боже! — воскликнул Камбре. — Неторопливый Джон! Я знал, что он сумасшедший. Это было видно по его глазам. Настоящий маньяк! Но мне жаль женщину. Это была вкусная булочка. Один взгляд на ее титьки — и у меня в штанах вставала кость.

— Ван де Вельде ложно обвинил меня в этом подлом убийстве. Я был вынужден бежать на первом попавшемся корабле, иначе меня заключили бы в тюрьму и подвергли пытке. Левеллин предложил мне проезд на Восток, где я собирался участвовать в войне на Африканском Роге между Пресвитером и Великим Моголом.

При упоминании о войне глаза Камбре загорелись, как у гиены, почуявшей кровь на поле битвы; он наклонился вперед. К этому времени ему уже надоело искать неуловимое сокровище Фрэнки Кортни, и другая возможность заполнить трюм богатствами привлекла его внимание. Но он не покажет этому позеру и хвастуну, насколько заинтересован, поэтому он отложил это до другого раза и с чувством и пониманием сказал:

— Можете рассчитывать на мое глубочайшее сочувствие и любую возможную помощь.

В голове у него возникало множество мыслей. Он чувствовал, что Шредер виновен в убийстве, участие в котором так яростно отрицает, но, виновен он или нет, сейчас он беглец и преступник и полностью в руках Канюка.

Канюк помнил, каковы качества Шредера-воина. Отличный подчиненный, особенно если вина в преступлении и кровь на руках делают его полностью зависимым от Камбре. Как беглец и убийца, голландец теперь не будет слишком разборчив и чопорен в вопросах морали.

«Потеряв невинность, второй раз девушка охотней задирает юбки и ложится на сено», — радостно сказал себе Канюк, но крепко и дружески пожал Шредеру руку.

— Можете рассчитывать на меня, друг мой, — сказал он. — Чем я могу вам помочь?

— Я хочу разделить вашу судьбу. Я стану вашим человеком.

— С радостью принимаю вас.

Камбре искренне улыбнулся в рыжие усы. Он только что нашел себе охотничьего пса, возможно, не слишком умного, зато свирепого и совершенно бесстрашного.

— В обмен я попрошу вас об одолжении, — сказал Шредер.

Канюк снял руку с плеча Шредера, и взгляд его стал настороженным. Можно было догадаться, что у такого щедрого дара на оборотной стороне значится немалая цена.

— Одолжение? — переспросил он.

— На борту «Золотого куста» со мной обращались самым неприятным и оскорбительным образом. Один из офицеров, смошенничав, выиграл у меня крупную сумму в «Шанс», а капитан и его люди постоянно оскорбляли меня. В конце концов тот, что меня обманул, вызвал меня на дуэль. На борту я не смог найти человека, который бы стал моим секундантом, а Левеллин запретил дуэль до тех пор, пока мы не придем в порт.

— Продолжайте, пожалуйста.

Подозрения Камбре начали рассеиваться: он понял, к чему идет разговор.

— Я был бы очень благодарен вам и считал себя обязанным, если бы вы согласились быть моим секундантом, милорд.

— И это все, о чем вы меня просите? — Камбре не мог поверить, что отделается так дешево. Он уже начинал видеть, какие выгоды принесет ему все это. Он пообещал Левеллину пятьсот фунтов и отдаст их, но только в том случае, если будет уверен, что сможет вернуть их и получить дополнительную выгоду.

Он взглянул на воды лагуны. Там стоит «Золотой куст», прекрасный военный корабль. Если бы удалось добавить его к своей флотилии, в его руках оказалась бы сила, которой в восточных морях мало что можно противопоставить. Если он с этими двумя кораблями появится у Великого Рога Африки в самый разгар войны, которая, как уверяет Шредер, разворачивается там, какую добычу он сможет взять?

— Для меня честь и удовольствие быть вашим секундантом, — сказал он Шредеру. — Назовите ублюдка, который бросил вам вызов, и я позабочусь, чтобы вы получили немедленное удовлетворение.

Когда вечером Левеллин снова сошел на берег, его сопровождали два офицера и десяток моряков, все вооруженные саблями и пистолями. Камбре встречал их на берегу.

— У меня кошелек, который я пообещал вам, дорогой Кристофер. Пойдемте в мое бедное жилище и выпьем за дружбу и в память о тех веселых днях, которые мы когда-то провели в обществе друг друга. Но прежде всего представьте меня этим джентльменам.

— Мистер Арнольд Фаулер, первый помощник на моем корабле.

Они кивнули друг другу.

— И мой третий помощник Винсент Уинтертон, сын моего патрона виконта Уинтертона.

— А также, как мне сообщили, отличный игрок в «Шанс» и ловкач с костями.

Камбре улыбнулся Винсенту, и молодой человек убрал протянутую руку.

— Прошу прощения, сэр, что вы хотели сказать своим замечанием? — настораживаясь, спросил он.

— Только то, что полковник Шредер просил меня действовать от его имени. Не угодно ли сообщить, кто ваш секундант?

Левеллин быстро вмешался:

— Я имею честь выступить в этой роли.

— Тогда нам многое нужно обсудить, дорогой Кристофер. Прошу следовать за мной, но так как мы будем обсуждать дела мистера Уинтертона, ему лучше оставаться на берегу.

Левеллин прошел за Канюком в его хижину и сел на предложенный стул.

— Немного аквавиты?

Левеллин отрицательно покачал головой.

— Спасибо, нет. Давайте займемся делом.

— Вы всегда были упрямы и несговорчивы. — Канюк поднял кружку и сделал глоток. Потом вытер губы и усы обратной стороной ладони. — Лучший виски на всех островах. Но вот, это вам.

Он положил на бочонок, служивший столом, тяжелый кошелек. Левеллин взял его и задумчиво взвесил в руке.

— Пересчитайте, если хотите, — пригласил Канюк. — Я не обижусь.

Он откинулся на спинку и с улыбкой наблюдал за тем, как Левеллин разложил золотые монеты на крышке бочонка аккуратными столбиками.

— Пятьсот фунтов и пятьдесят как проценты. Я вам благодарен, сэр.

Выражение лица Левеллина смягчилось.

— Небольшая цена за вашу любовь и дружбу, Кристофер, — ответил Камбре. — А теперь займемся другим делом. Как я уже говорил, я действую от лица полковника Шредера.

— А я — мистера Уинтертона, — кивнул Левеллин. — Моего поручителя удовлетворит извинение полковника Шредера.

— Вы отлично знаете, Кристофер, что мой парень не станет извиняться. Боюсь, этим двум щенкам придется подраться.

— Выбор оружия на вашей стороне, — сказал Левеллин. — Пистоли с двадцати шагов?

— Ничего подобного. Мой человек предпочитает шпаги.

— Мы вынуждены согласиться. Время и место?

— Предоставляем решать это вам.

— Мне необходимо отремонтировать корпус и оснастку. Ущерб, понесенный во время бури. Все это время мистер Уинтертон нужен мне на борту. Могу я предложить через три дня на берегу на рассвете?

Канюк потянул себя за бороду, словно обдумывая это предложение. Ему тоже необходимо несколько дней, чтобы подготовить задуманное. Отсрочка в три дня вполне его устроит.

— Согласен! — сказал он, и Левеллин сразу встал и положил кошелек в карман.

— Не выпьете со мной виски, как я предлагал? — спросил Камбре, но Левеллин снова отказался.

— Повторюсь, сэр: у меня много дел на борту.

Канюк смотрел вслед Левеллину, когда тот шел на берег и садился в шлюпку. Пока они плыли туда, где стоял на якоре «Золотой куст», Левеллин и Уинтертон серьезно беседовали.

«Юного Уинтертона ожидает сюрприз. Он никогда не видел голландца с оружием в руке, иначе не согласился бы на шпаги так легко. — Камбре взболтал несколько оставшихся в кружке капель виски и мрачно улыбнулся. — Посмотрим, не удастся ли организовать небольшой сюрприз и для Кристофера».

Канюк со стуком поставил кружку на бочонок и взревел:

— Пошлите ко мне мистера Боуэлза, и побыстрей!

Прибежал Сэм Боуэлз, подрагивая всем телом, как побитая собака: он хотел снискать расположение капитана. Но взгляд его был холоден и проницателен.

— Сэмми, мальчик мой. — Камбре с силой хлопнул его по руке — больно, так кусает оса, — но Боуэлз не перестал улыбаться. — У меня есть кое-что для вас. Вам это должно понравиться. Слушайте внимательно.

Сэм Боуэлз сел напротив и наклонил голову, чтобы не пропустить ни слова из указаний. Один или два раза он задавал вопрос или радостно улыбался по мере того, как Канюк излагал свой план.

— Вы всегда хотели командовать собственным кораблем, Сэмми, мальчик мой. Это ваш шанс. Служите мне верно, и вы получите корабль. Капитан Сэмюэл Боуэлз. Как звучит?

— Звучит очень хорошо, ваша светлость! — Сэм Боуэлз наклонил голову. — И я не подведу.

— Да, не подведете, — согласился Камбре. — Точнее, не подведете больше одного раза. Потому что после этого спляшете матросский танец на рее моей «Чайки».

Речные берега поросли ивами и темно-зелеными древовидными акациями, покрытыми желтыми цветками. Река, широкая и глубокая, медленная и зеленая, текла между двумя скалистыми кручами. Были хорошо видны песчаные пляжи, и, глядя на них сверху, Сакина вздрогнула и прошептала:

— О, какие ужасные, отвратительные твари! Наверно, это и есть драконы, о которых мы говорили?

— Действительно, драконы, — согласился Хэл, глядя на крокодилов, гревшихся в лучах солнца на белом песке. Их были десятки, некоторые не крупнее ящерицы, но были и чудовища шириной и длиной в корабельную шлюпку, массивные серые монстры, которые могли целиком проглотить человека. Путники уже по первой попытке переправиться через реку знали, как сильны и свирепы эти животные: одно из них схватило Билли Роджерса и утащило под воду. Они не увидели даже частей растерзанного тела.

— Я дрожу при мысли о переправе, ведь реку охраняют эти твари, — дрожащим голосом прошептала Сакина.

— Аболи встречал их в своих землях, и его племя умеет с ними справляться.

На высоком утесе над водой, там, куда крокодилы не могли добраться, на самом солнцепеке, они сложили мясо антилопы, которое уже начало пованивать. Потом Хэл послал своих людей на поиски сухих стволов, которые плыли бы по воде. Под руководством Неда Тайлера их очистили саблями, хотя Хэлу не нравилось, что сталь при этом тупилась. Альтуда тем временем с помощью Сакины нарезал из свежей шкуры антилопы длинные кожаные веревки толщиной в свой мизинец.

Аболи отыскал дерево нужного вида, нарезал гибких упругих ветвей и отнес туда, где работали остальные. Большой Дэниел помог ему заострить оба конца этих коротких упругих кусков древесины и сделать их твердыми на огне. Затем, используя в качестве мерки бревно определенной толщины, двое сильных мужчин сгибали прут вокруг этого бревна, пока не получалась окружность, причем острые концы накладывались друг на друга. Концы удерживали вместе, а Хэл тем временем связывал их кожаной веревкой. Когда их осторожно снимали с бревна, согнутые прутья напоминали стальные пружины мушкетных замков, готовые распрямиться, как только разрежут веревку. К закату успели приготовить целую груду таких ловушек.

Встреча с львиным прайдом многому научила путников, и на ночь они подвешивали мясо антилопы к ветвям самых высоких деревьев на берегах реки. Ограду строили на большом расстоянии от запаса мяса ниже по течению, стены сооружали из прочных бревен, а вход закрывали колючими ветвями.

Хотя в эту ночь путники спали мало, слушая вой шакалов и гиен под деревьями, где висело мясо, львы их больше не тревожили. На рассвете вышли из ограждения и снова начали готовиться к переправе через реку.

Нед Тайлер заканчивал сооружать плот из сухих стволов, связывая их кожаными веревками.

— Какой неустойчивый корабль. — Сакина поглядывала на плот с явной опаской. — Один из этих речных драконов перевернет его взмахом хвоста.

— Поэтому Аболи и приготовил для них ловушки.

Они поднялись по склону туда, где Альтуда и Зваанти помогали Аболи покрывать свернутые прутья полуразложившимся мясом антилопы.

— Крокодилы не жуют пищу, — объяснял им за работой Аболи. — Они целиком глотают большие куски мяса.

Когда все приманки были готовы, их перенесли к краю воды. Приближаясь к берегу, где лежали, как затонувшие бревна, гигантские земноводные, хлопали в ладоши и стреляли из мушкетов, создавая шум, который встревожил даже этих огромных зверей.

Крокодилы поднимали массивные туловища и на коротких лапах брели в свою естественную среду, уходили в воду, взмахивая могучими хвостами и поднимая волны, доходившие до противоположного берега.

Как только берег очистился, мужчины бросились на него и разместили куски гнилого мяса на краю воды. Потом торопливо поднялись наверх, где в безопасности, на высоком утесе над рекой, ждали женщины.

Немного погодя на поверхности начали показываться бугорки — глаза крокодилов, они медленно двинулись к песчаному берегу.

— Это трусливые и подлые звери, — сказал Аболи с ненавистью в голосе и отвращением на лице, — но, как только они почуют мясо, жадность одолеет страх.

Не успел он это сказать, как одна из больших рептилий на мелком месте поднялась из воды и осторожно побрела к берегу; хвост крокодила оставлял на песке бороздку. Неожиданно, с удивительным проворством и быстротой, он бросился вперед и схватил кусок мяса. Стараясь целиком проглотить его, крокодил широко раскрыл пасть. С утеса все со страхом смотрели, как большой кусок мяса скользнул в горло, от чего мягкие белые чешуйки по обе его стороны встопорщились. Крокодил повернулся и побежал назад, в воду, но сразу появилась другая рептилия и схватила приманку. Последовала свалка длинных гибких тел, влажно блестящих на солнце; крокодилы шипели, щелкали зубами и переступали друг через друга, сражаясь за мясо.

Когда все мясо было проглочено, некоторые крокодилы вернулись в воду, но другие остались на берегу, откуда их согнали, и снова принялись греться на солнце. На речном берегу опять воцарился покой, и над зеленой водой замелькали зимородки. В дальней стороне омута высунул из воды голову большой серый самец-гиппопотам и издал хриплый хохот. Самки теснились вокруг него, их спины на солнце напоминали блестящие черные камни.

— Ничего не вышло, — сказал Саба по-голландски. — Крокодилы не пострадали, они по-прежнему готовы напасть на всякого, кто подойдет к воде.

— Терпение, Саба, — ответил Аболи. — Потребуется время, чтобы желудочный сок разъел кожаную веревку. Но, когда это произойдет, палки распрямятся, и их острые концы проткнут кишки и жизненно важные органы.

Едва он договорил, одна из самых больших рептилий, первой взявшая приманку, вдруг оглушительно заревела и изогнулась так, что зубчатый хвост коснулся головы. Крокодил снова заревел и завертелся, кусая мощными челюстями собственный бок; зубы рвали бронированную шкуру и вырывали куски его собственной плоти.

— Смотрите! — Аболи вскочил на ноги и показал. — Острый конец палки пробил живот.

Все увидели заостренный и зачерненный конец, который на ширину ладони выступал из чешуйчатой кожи. Огромный крокодил бился в предсмертной агонии, и тут же в конвульсиях забилась вторая рептилия, потом еще и еще; вода покрылась белой пеной, а ужасные крики и рев вспугнули орлов и стервятников, сидевших выше на утесах.

— Отлично, Аболи! Ты расчистил нам путь.

Хэл вскочил на ноги.

— Да, — согласился Аболи. — Теперь можно переправляться. Но действовать нужно быстро, не мешкать на воде и держаться подальше от края — могут быть такие, которые не почувствовали острия в животе.

К его совету прислушались. Подняв хрупкий плот, сбежали на берег и, как только он оказался на плаву, погрузили на него корзины с провизией, седельные сумки и бочонки с порохом, потом посадили женщин и маленького Бобби. Мужчины разделись до набедренных повязок и поплыли, держась за плот. Как только добрались до противоположного берега, расхватали имущество и быстро поднялись наверх, подальше от воды.

Высоко над водой они наконец смогли со смехом и взаимными поздравлениями остановиться. Здесь же разбили лагерь, и на рассвете Аболи негромко спросил Хэла:

— Далеко до Слоновьей лагуны?

Хэл развернул карту и попытался определить их положение.

— Мы вот здесь, в пяти лигах от берега океана и не дальше чем в пятидесяти от лагуны. Если только не придется переправляться еще через одну такую же широкую реку, будем на месте через пять дней быстрого хода.

— Значит, пойдем быстро, — сказал Аболи и принялся поднимать остальных.

Все разобрали поклажу и с первыми лучами восходящего солнца, которое било прямо в лица, снова отправились в путь.

Четыре шлюпки с «Золотого куста», заполненные моряками, в предрассветной полутьме двинулись к берегу. На носу каждой шлюпки стоял матрос с фонарем, освещая путь, отражения огня плясали на спокойной черной воде лагуны.

— Левеллин прихватил с собой половину экипажа! — усмехнулся Канюк, наблюдая за тем, как маленький флот приближается к берегу.

— Он заподозрил предательство, — радостно засмеялся Сэм Боуэлз, — поэтому пришел вооруженным.

— Какой невежа — подозревать нас в злодействе! — Канюк печально покачал головой. — Он заслуживает того, что готовит ему Судьба.

— Он разделил свои силы. В шлюпках не меньше пятидесяти человек, — определил Сэм. — Он облегчает нам дело. Отныне мы просто идем с попутным ветром.

— Будем надеяться на это, мистер Боуэлз, — ответил Канюк. — Я иду встречать наших гостей. Помните: сигнал — красная сигнальная ракета. Подождите, пока не увидите ее.

— Есть, капитан!

Сэм прижал кулак ко лбу и исчез в тени. Камбре пошел по песку навстречу шлюпкам. При свете фонаря он видел, что Левеллин и Винсент сидят рядом на корме первой шлюпки. Винсент кутался в черный шерстяной плащ — утро прохладное, но голова у него непокрыта. Волосы он собрал в толстый хвост на затылке. Вслед за капитаном он сошел на берег.

— Доброе утро, джентльмены, — приветствовал их Камбре. — Вы пунктуальны.

Левеллин кивнул.

— Мистер Уинтертон готов начать.

Канюк помахал рукой.

— Полковник Шредер ждет. Сюда, пожалуйста.

Они зашагали по берегу; моряки со шлюпок шли за ними строем.

— Необычно, что столько головорезов наблюдает за поединком чести, — заметил Канюк.

— Здесь, за Линией, не так много заповедей, — возразил Левеллин, — но одна из них — всегда прикрывать спину.

— Я вас понимаю, — усмехнулся Камбре. — Но, желая продемонстрировать свои добрые намерения, я не приглашу ни одного из своих парней. Я безоружен.

Он развел руки, потом распахнул камзол, подтверждая свои слова. Однако у него на поясе, образуя небольшую выпуклость, лежал новомодный пистолет с затвором в виде зубчатого колеса, изготовленный в Глазго Фаллоном. Замечательное изобретение, но невероятно дорогое и именно поэтому пока не получившее широкого распространения. Одно нажатие на зубчатое колесо с пружиной приводит к тому, что ударник из железного колчедана посылает сноп искр и поджигает заряд. Оружие обошлось Канюку в двадцать с лишним фунтов, но очень пригодилось, когда понадобилось, чтобы горящий фитиль не выдавал его присутствия.

— Чтобы продемонстрировать вашу добрую волю, Кристофер, может быть, вы оставите своих людей на своей стороне квадрата и под своей непосредственной командой?

Очень скоро они пришли туда, где песок разровняли и огородили веревками квадрат. В каждом из четырех углов стояла пустая бочка из-под воды.

— Каждая сторона в двадцать шагов, — сказал Камбре Левеллину. — Достаточно ли этого вашему парню?

Уинтертон осмотрел квадрат и коротко кивнул.

— Нам вполне подходит, — ответил за него Левеллин.

— Придется немного подождать, пока не рассветет, — сказал Камбре. — Мой кок приготовил завтрак — горячие сухари и вино с приправами. Не хотите присоединиться?

— Спасибо, милорд. Чашка вина не помешает.

Стюард принес чашки с дымящимся вином, и Камбре сказал:

— Прошу прощения, но мне нужно повидаться с моим доверителем.

Он поклонился и ушел по тропе в лес, чтобы через несколько минут вернуться с полковником Шредером.

Они стояли на одной стороне квадрата и негромко разговаривали. Наконец Камбре посмотрел на небо, что-то сказал Шредеру, потом кивнул и направился туда, где ждали Левеллин и Винсент.

— Думаю, света теперь достаточно. Вы согласны, джентльмены?

— Можем начинать, — сдержанно кивнул Левеллин.

— Мой доверитель предлагает вам для осмотра свое оружие, — сказал Камбре и протянул рукоятью вперед Нептунову шпагу. Левеллин взял ее и принялся разглядывать в утреннем свете.

— Хорошая работа, — пренебрежительно сказал он. — Эти обнаженные женщины были бы вполне уместны в борделе. — Он коснулся золотого изображения нимф. — Но по крайней мере острие не отравлено, а длина соответствует оружию моего доверителя.

Он приложил одну шпагу к другой, сравнивая их длину, потом передал шпагу Винсента для осмотра Камбре.

— Оружие соответствует, — согласился тот и вернул шпагу.

— Пятиминутные схватки и бой до первой крови? — спросил Левеллин, доставая из кармана часы.

— Боюсь, мы не можем на это согласиться, — покачал головой Камбре. — Мой человек требует боя без остановок и до тех пор, пока один из противников не попросит пощады или не погибнет.

— Клянусь Господом, сэр! — воскликнул Левеллин. — Но это убийство!

— Если ваш парень ссыкун, как щенок, он не должен выть с волками, — пожал плечами Камбре.

— Я согласен! — вмешался Винсент. — Бьемся до смерти, если этого хочет голландец.

— Да, сэр, он хочет именно этого, — заверил Камбре. — Если вы согласны, мы готовы начать. Не дадите ли сигнал, капитан Левеллин?

Канюк отошел к Шредеру и в нескольких словах объяснил ему правила; тот кивнул и нырнул под веревочный барьер. На нем была тонкая рубашка с расстегнутым воротником, и видно было, что на нем нет кольчуги. Яркий белый хлопок издавна помогает противнику целиться и показывает кровь при попадании.

На другой стороне Винсент расстегнул плащ и позволил ему упасть на землю. Юноша был в такой же белой рубашке. Со шпагой в руке он легко перескочил через барьер и встал напротив Шредера на песок. Оба начали разминаться взмахами шпаг и выпадами, и их клинки свистели и блестели в раннем свете.

— Вы готовы, полковник Шредер? — спросил через несколько минут Левеллин из-за боковой линии; он держал в руке красный шелковый шейный платок.

— Готов!

— Вы готовы, мистер Уинтертон?

— Готов!

Левеллин выпустил платок, и матросы с «Чайки», стоявшие у дальней стороны квадрата, закричали. Фехтовальщики кружили, вытянув шпаги, осторожно сближаясь и вращая клинками. Неожиданно Винсент сделал выпад, нацелившись в горло Шредера, но тот легко парировал и зажал его клинок. Несколько мгновений они боролись, молча глядя в глаза друг другу. Возможно, Винсент увидел смерть в безжалостном взгляде противника и почувствовал сталь в его руке, потому что уступил первым. Он отскочил; Шредер преследовал его серией быстрых легких уколов, от чего его шпага блестела, как солнечный луч.

Это была великолепная атака, загнавшая Винсента к одному из бочонков в углу квадрата. Зажатый здесь, он оказался во власти Шредера. Неожиданно Шредер прервал атаку, презрительно повернулся спиной к молодому человеку и отошел в центр площадки. Здесь он встал в позицию и ждал, пока Винсент снова вступит в бой.

Все зрители, кроме Камбре, были поражены мастерством голландца. Винсент Уинтертон определенно был очень хорошим фехтовальщиком, но, чтобы спасти жизнь, ему пришлось отчаянно защищаться при первом же нападении противника. В глубине души Левеллин знал, что Винсент жив не благодаря своему мастерству, а потому что так захотел Шредер. Шпага Шредера уже трижды коснулась молодого англичанина, наградив его двумя порезами на груди и глубокой раной на левом предплечье. В его рубашке появились три неправильных разреза, ткань около ран покраснела.

Винсент взглянул на свои раны, и в его взгляде отразилось отчаяние и сознание того, что он не чета голландцу. Он поднял голову и посмотрел туда, где ждал Шредер. Тот стоял в классической позиции, с серьезным лицом, и высокомерно глядел на противника поверх острия Нептуновой шпаги.

Винсент выпрямился и встал в позицию, стараясь беззаботно улыбаться перед лицом неминуемой смерти. Наблюдавшие за поединком очерствевшие матросы, которые на бое петухов свистели и делали бы ставки, замолчали, пораженные развертывающейся у них на глазах трагедией. Левеллин не мог этого допустить.

— Стойте! — крикнул он, перескакивая через веревку. — Полковник Шредер, сэр. Вы дали нам возможность восхититься вашим мастерством. И пустили первую кровь. Не дадите ли нам возможность исполниться уважения к вам? Заявите, что вы удовлетворены.

— Пусть английский трус извинится передо мной в присутствии всех, тогда я буду удовлетворен, — ответил Шредер, и Левеллин умоляюще посмотрел на Винсента.

— Вы выполните просьбу полковника? Прошу вас, Винсент, ради меня, ради вашего отца.

Лицо Винсента смертельно побледнело; его рубашку пятнала кровь, алая, как розы в июне.

— Полковник Шредер только что назвал меня трусом. Простите, капитан, но я не могу принять его условие.

Левеллин печально посмотрел на своего молодого подопечного.

— Он хочет убить вас, Винсент. Жаль терять такую прекрасную молодую жизнь.

— А я намерен убить его. — Теперь, приняв решение, Винсент смог улыбнуться. Это была веселая, беззаботная улыбка. — Пожалуйста, отойдите, капитан.

Левеллин безнадежно отошел за барьер.

— Защищайтесь, сэр! — крикнул Винсент и бросился вперед, взрывая ногами белый песок, нападая и парируя удары. Нептунова шпага образовала перед ним непроницаемую стальную стену, Шредер отбивал его удары с такой легкостью, словно их наносил ребенок. Серьезное выражение лица Шредера не менялось, и когда Винсент наконец отступил, тяжело дыша, пот на его рубашке смешивался с кровью: он был еще дважды ранен. В его глазах стояло беспредельное отчаяние.

Тут уж матросы с «Золотого куста» обрели дар речи.

— Пощады!

— Кровавый убийца! — кричали они.

— Игра по правилам. Пусть парень живет!

«Они не дождутся милосердия от полковника Шредера, — мрачно улыбнулся Камбре, — но этот шум облегчит задачу Сэму».

И он бросил взгляд на лагуну, где на якоре стоял «Золотой куст».

Все оставшиеся на корабле толпились у ближнего борта, напрягая зрение, чтобы видеть подробности дуэли. Даже впередсмотрящий на грот-мачте направил свою подзорную трубу на берег. Никто не замечал шлюпки, шедшие из мангровых зарослей с противоположного берега. Канюк заметил в передней шлюпке Сэма Боуэлза, который вскоре зашел за кормовую надстройку «Золотого куста» и корпус корабля скрыл его от взглядов с берега. «Святая Мария, Сэм захватит корабль без единого выстрела!» — возбужденно подумал Камбре и снова посмотрел на арену.

— Вы довольно позабавились, сэр, — негромко сказал Шредер. — Теперь моя очередь. Защищайтесь.

Тремя быстрыми шагами он преодолел разделявшее их расстояние. Молодой человек парировал первый выпад и второй, но Нептунова шпага была быстра и неуловима, как разъяренная кобра. Казалось, она гипнотизирует противника своим смертоносным сверкающим танцем, заставляя медленно отступать. При каждом выпаде Шредера Винсент терял равновесие и позицию.

Шредер неожиданно применил прием, который мало кто из фехтовальщиков решится использовать не на тренировке, а в настоящем бою.

Он зажал обе шпаги в классическом долгом соединении: клинки вертелись один вокруг другого так, что стальные лезвия визжали, и этот звук резал по нервам наблюдателям. Теперь никто из бойцов не мог разорвать это соединение: сделать это означало открыться. Две шпаги продолжали смертельную карусель. Это превратилось в испытание силы и выносливости. Рука Винсента налилась свинцом, пот капал с подбородка. Глаза юноши были полны отчаяния, запястье начало дрожать и сгибаться от напряжения.

И тут Шредер остановил этот смертельный круг. Он не отошел, просто зажал шпагу Винсента стальной хваткой. Это была демонстрация такой силы и власти над происходящим, что даже Камбре удивленно ахнул.

Мгновение дуэлянты стояли неподвижно, потом Шредер начал медленно поднимать оба клинка, и наконец они встали вертикально при вытянутой на всю длину руке. Винсент был беспомощен. Он пытался удерживать клинок противника, но рука его дрожала, мышцы сводило. Он прикусил язык от усилий, и в углу его рта появилась кровь.

Он не мог дольше выдержать, и Левеллин в отчаянии закричал: он видел, что молодой человек дошел до предела своих сил и выносливости.

— Держись, Винсент!

Все было напрасно. Винсент не выдержал. Он опустил правую руку, и его грудь оказалась открытой.

— Ха! — воскликнул Шредер и нанес удар; его шпага была стремительна, как стрела, пущенная из самострела. Он пронзил тело Винсента в дюйме под грудиной, и шпага на фут вышла из спины. Несколько долгих мгновений Винсент стоял неподвижно, словно статуя из белого мрамора. Потом ноги под ним подогнулись, и он рухнул на песок.

— Убийство! — закричал Левеллин. Он перескочил на площадку и склонился к Винсенту. Взял его на руки и посмотрел на Шредера. — Кровавое убийство! — снова воскликнул он.

— Я должен расценить это как просьбу. — Камбре улыбнулся и подошел сзади к наклонившемуся капитану Левеллину. — И с радостью исполню ее, кузен! — сказал он и достал из-за спины пистолет с зубчатым колесом. Прижав ствол к затылку Левеллина, он спустил курок. Ярко вспыхнули искры, пистолет громыхнул и подскочил в кулаке Канюка. Свинцовые пули пробили череп Левеллина и превратили половину его лица в кровавые лохмотья. Левеллин упал ничком, по-прежнему держа Винсента на руках.

Канюк быстро оглянулся и увидел, что из темной рощи в небо поднимается красная ракета, оставляя на голубом утреннем небе дугу серебристого дыма, — сигнал Сэму Боуэлзу и его абордажной группе штурмовать палубы «Золотого куста».

Тем временем выше по берегу пушкари, прятавшиеся в деревьях, убирали ветки, скрывавшие кулеврины. Канюк сам разместил батарею и нацелил ее так, чтобы огонь накрывал дальнюю сторону квадрата, где в четыре ряда стояли моряки с «Золотого куста». Кулеврины готовы были дать залп, каждая была заряжена шрапнелью.

Хотя они и не знали о спрятанной батарее, моряки с «Золотого куста» быстро опомнились после ужасного убийства их офицеров. Послышались гневные крики, но некому было отдать приказ, и хотя матросы выхватили сабли, но инстинктивно колебались и оставались на месте.

Канюк схватил полковника Шредера за руку и крикнул ему в ухо:

— Пошли! Быстрей! Уходим с линии огня!

И потащил его с огороженной площадки.

— Ради Бога, сэр, вы убили Левеллина! — протестовал Шредер. Он был ошеломлен. — Он был безоружен! Беззащитен!

— Поговорим о таких тонкостях позже, — пообещал Камбре и ногой в сапоге зацепил ногу Шредера, одновременно толкая его вперед. В траншею, выкопанную Канюком именно с этой целью, они упали как раз когда матросы с «Золотого куста» ворвались на площадку.

— Что вы делаете? — взревел Шредер. — Немедленно отпустите!

— Я спасаю вам жизнь, болтливый дурак! — закричал в ответ Камбре и прижал голову полковника к дну траншеи как раз в тот момент, когда прогремел первый залп и шрапнель обрушилась на берег.

Канюк тщательно рассчитал расстояние, залп был смертельным. Он накрыл ряды матросов, поднял столб белого песка и понеся дальше, разрывая спокойную поверхность лагуны. Большинство матросов с «Золотого куста» были мгновенно убиты, но несколько человек, ошеломленные и удивленные, остались на ногах; они шатались как пьяные от ран и от взрывной волны.

Камбре схватил со дна траншеи спрятанную под тонким слоем песка саблю и вскочил. Держа большую саблю обеими руками, он набросился на немногих уцелевших. Первому же вставшему на его пути человеку он отрубил голову, а в это время из облака дыма, крича, как дьяволы, и размахивая саблями, показались его матросы.

Они набросились на уцелевших и изрубили их, хотя Камбре кричал:

— Хватит! Пощадите тех, кто сдается!

Они словно не слышали его приказ и работали саблями, так что кровь окрасила их руки по локоть и запятнала ухмыляющиеся лица. Камбре пришлось останавливать их кулаками и рукоятью сабли.

— Хватит! Нам нужны люди, чтобы управлять «Золотым кустом». Сохраните мне десяток, проклятые головорезы!

Ему дали меньше, чем он требовал. Когда бойня закончилась, в живых оставалось девять матросов. Связанные по рукам и ногам, они лежали на песке лицом вниз, как поросята на рынке.

— За мной! — снова закричал Канюк и повел свой экипаж туда, где стояли шлюпки с «Золотого куста». Они сели в шлюпки и взялись за весла. По приказу Камбре, ревевшего на носу, как раненый зверь, матросы подплыли к «Золотому кусту» с обоих бортов и с обнаженными саблями и заряженными пистолями полезли на палубу.

Но здесь помощь не понадобилась. Люди Сэма Боуэлза захватили корабль, воспользовавшись неожиданностью. Палуба стала скользкой от крови, повсюду валялись трупы и застревали в шпигатах. На полуюте отчаянно сопротивлялась небольшая группа людей Левеллина, окруженная нападающими Сэма Боуэлза; увидев поднимающихся на палубу Канюка и его матросов, эти люди побросали сабли. Те, что смогли добраться до борта, прыгнули в воду, а остальные опустились на колени и просили о милосердии.

— Сохраните им жизнь, мистер Боуэлз! — крикнул Канюк. — Мне нужны матросы!

Он не стал дожидаться исполнения своего приказа, но выхватил мушкет из рук стоявшего рядом моряка и побежал к борту. Сбежавшие матросы плыли к мангровой роще. Канюк тщательно прицелился в голову одного из них: там сквозь седые волосы просвечивала розовая лысина. Выстрел получился точным, матрос вскинул руки и ушел под воду, оставляя на поверхности красное пятно. Вокруг Камбре радостно завопили и присоединились к развлечению, называя цели и делая ставки на удачный выстрел.

— Кто поставит пять шиллингов на мой выстрел в того мошенника со светлым «конским хвостом»?

Они били плывущих, как раненых уток.

К Камбре подошел улыбающийся Сэм Боуэлз.

— Корабль ваш, ваша светлость.

— Отличная работа, мистер Боуэлз. — Камбре от всего сердца так хлопнул его по спине, что тот едва удержался на ногах. — Кое-кто еще прячется внизу. Вытащите их! Постарайтесь взять живыми. Спустите шлюпку и привезите вон тех. — Он показал на нескольких уцелевших моряков, которые еще плыли к берегу. — Я иду в каюту Левеллина взглянуть на корабельные документы. Позовите меня, когда выстроите всех пленных на палубе.

Он пинком распахнул дверь каюты Левеллина и остановился, разглядывая ее. Каюта прекрасно обставлена, мебель резная, полированная и обита дорогим бархатом.

В ящике письменного стола он нашел ключи от металлического ящика, прикрепленного к палубе под удобной койкой. Открыв ящик, он прежде всего увидел кошелек, который отдал Левеллину.

— Весьма обязан вам, Кристофер. Там, куда вы отправились, вам это не понадобится, — бормотал он, засовывая кошелек в карман. Под ним оказался второй кошелек. Канюк положил его на стол и высыпал оттуда груду золотых монет. — Двести шестнадцать фунтов пять шиллингов и два пенса, — подсчитал он. — Должно быть, деньги за работу на корабле. Весьма скромно, но я благодарен за любой вклад.

Потом взгляд его упал на небольшую деревянную шкатулку на дне ящика. Он поднял ее и осмотрел вырезанное на крышке имя.

— Достопочтенный Винсент Уинтертон. — Шкатулка была закрыта, но уступила давлению лезвия сабли. Канюк улыбнулся, увидев ее содержимое, и пропустил сквозь пальцы несколько монет. — Несомненно, проигрыш достойного полковника Шредера. Не будем искушать его новыми возможностями поиграть. Я позабочусь об этих деньгах.

Он налил себе французского коньяка из капитанских запасов, сел за стол и принялся просматривать корабельный журнал и документы. Журнал будет интересно почитать позже. Он отложил его в сторону. Просмотрел документ о партнерстве — соглашение с лордом Уинтертоном, который, по-видимому, владел «Золотым кустом».

— Увы, ваша милость, — улыбнулся Канюк. — С сожалением вынужден известить вас, что корабль теперь мой.

Опись грузов его разочаровала. «Золотой куст» вез в основном дешевые товары, ножи и топоры, бусы и медные кольца. Однако в трюме были также пятьсот мушкетов и большой запас черного пороха.

— Ага! Значит, вы собирались заняться контрабандой оружия. Какой стыд, любезный Кристофер, — укоризненно сказал Камбре. — Я найду лучшее применение для этого груза на обратном пути, — пообещал он себе и отхлебнул коньяку.

И принялся за остальные документы. Среди них было еще одно письмо от Уинтертона, дающее согласие на военную службу «Золотого куста» у Пресвитера Иоанна, а также красочное рекомендательное письмо, подписанное канцлером Англии графом Кларендоном и в самых положительных выражениях рекомендующее Кристофера Левеллина правителю Эфиопии.

— Ага! Вот это более ценно. Мы немного изменим имя, и даже я купился бы на такое письмо!

Он старательно сложил его, снова убрал шкатулку, книги и документы в железный ящик, закрыл его и повесил ключ себе на шею. Приканчивая коньяк, он размышлял над своими дальнейшими действиями.

Его интересовала война на Африканском Роге. Вскоре на Индийском океане задуют пассаты. На их благоприятных крыльях Великий Могол пошлет множество дау, груженных войсками и сокровищами своей Индийской империи, к складам на африканском побережье. Тем же попутным ветром воспользуются и многочисленные ежегодные паломники-мусульмане, плывущие по Арабскому морю к месту рождения Пророка. Короли и принцы, министры и богатые купцы со всего Востока, они привезут с собой богатства, о которых можно только гадать, для подношений в мечетях и храмах Мекки и Медины.

Камбре позволил себе несколько минут помечать о кроваво-красных рубинах, синих сапфирах размером с кулак, о грудах серебряных и золотых слитков.

— Теперь, когда у меня «Морейская чайка» и «Золотой куст», ни один языческий принц не сможет отказать мне. Я заполню свои трюмы сокровищами. Жалкие сокровища Фрэнки Кортни бледнеют рядом с ними, — утешал он себя. Его по-прежнему раздражало, что он так и не нашел тайник Фрэнки, и он нахмурился. — Уплывая из лагуны, я оставлю здесь кости Джири и всех прочих лживых негров как знак своего пребывания, — пообещал он себе.

Сэм Боуэлз, просунув голову в дверь каюты, прервал его размышления.

— Прошу прощения, ваша милость, мы построили всех пленных. Все прочесали. Не ушел ни один.

Канюк встал, радуясь возможности отвлечься от досадных мыслей.

— В таком случае посмотрим, что вы мне приготовили.

Пленники были связаны и сидели тремя рядами на палубе.

— Сорок два закаленных, просоленных моряка, — гордо сказал Сэм Боуэлз. — Все здоровы и сильны.

— Ни одного раненого? — недоверчиво спросил Канюк.

Сэм ответил шепотом:

— Я знал, что вы не захотите играть в сестру милосердия. Мы подержали их головы в воде, чтобы помочь им припасть к груди Иисуса. Для большинства это было милосердие.

— Поразительное сочувствие, — ответил Канюк, — но в будущем избавьте меня от таких подробностей. Вы знаете, какой я мягкий человек.

Он выбросил эти хлопоты из головы и сосредоточился на пленных. Несмотря на заверения Сэма, многие были сильно избиты, глаза в черных кругах, губы разбиты и вспухли. Все понурили головы, никто не смотрел на него.

Канюк медленно прошел вдоль рядов, время от времени хватая кого-нибудь за волосы, поднимая голову и разглядывая лицо. Дойдя до конца, он вернулся и добродушно обратился к сидящим:

— Послушайте меня, парни. У меня для всех вас найдется койка. Плывите со мной, и у вас будет шиллинг в месяц и доля в добыче, и заверяю вас именем Энгуса Кокрана, нас ждет много золота и серебра.

Все молчали, и Канюк нахмурился.

— Вы оглохли, или дьявол откусил вам язык? Кто поплывет с Кокраном Камбре?

Над палубой тяжело повисла тишина. Канюк прошел вперед и выбрал самого смышленого на вид пленника.

— Как тебя зовут, парень?

— Дэви Морган.

— Поплывешь со мной, Дэви?

Тот медленно поднял голову и посмотрел на Канюка.

— Я видел, как на берегу были хладнокровно убиты мистер Уинтертон и капитан. Я не поплыву с кровавым пиратом.

— Пиратом! — закричал Канюк. — Ты смеешь называть меня пиратом, куча вонючих отбросов? Ты рожден кормить своим мясом чаек — и будешь кормить!

Выхватив из ножен большую абордажную саблю, он разрубил Дэви Моргану голову до плеч. И с окровавленной саблей в руках прошел вдоль ряда пленных.

— Есть ли среди вас еще кто-нибудь, кто посмеет в лицо назвать меня пиратом? — Все молчали, и Камбре повернулся к Сэму Боуэлзу. — Запереть их всех в трюме «Золотого куста». Давать по полпинты воды и одному сухарю в день. Пусть более серьезно подумают о моем предложении. Через несколько дней мы снова поговорим с этими красавчиками и посмотрим, не станут ли они более сговорчивыми.

Он отвел Сэма в сторону и негромко сказал:

— Необходимо еще кое-что починить после бури. — Он показал на оснастку. — Теперь это ваш корабль, вы плывете на нем и им командуете. Немедленно приведите все в порядок. Я хочу как можно скорее уйти из этой проклятой лагуны. Слышите, капитан Боуэлз?

Лицо Сэма Боуэлза расплылось от удовольствия.

— Можете рассчитывать на меня, ваша светлость.

Камбре подошел к трапу и спустился в одну из шлюпок.

— Отвезите меня обратно на берег, плуты!

Не успела шлюпка коснуться берега, как он выпрыгнул и по колено в воде побрел туда, где его ждал полковник Шредер.

— Милорд, я должен поговорить с вами, — сказал он, и Канюк обаятельно улыбнулся.

— Беседы с вами доставляют мне удовольствие, сэр. Пойдемте. Мы можем разговаривать, пока я занимаюсь своими делами.

И он пошел по берегу в рощу.

— Капитан Левеллин был… — начал Шредер, но Канюк прервал его.

— Левеллин был кровожадным пиратом. Я защищался от его предательства. — Он резко остановился, посмотрел в лицо Шредеру и спустил рукав, показывая бесформенный лиловый шрам на плече. — Видите это? Вот что я получил, доверившись Левеллину. Если бы я его не опередил, его головорезы напали бы на нас и убили на месте. Я уверен, вы поймете это и будете благодарны мне за вмешательство. Вы могли быть среди них.

Он показал на своих людей, которые тащили за ноги тела Левеллина и Винсента Уинтертона. За Левеллином на песке оставался ярко-алый след.

Шредер с ужасом смотрел на этих могильщиков. Он понимал, что слова Камбре — одновременно предупреждение и угроза. За первым рядом деревьев, там, где прежде располагался лагерь сэра Фрэнсиса Кортни, чернел ряд свежевыкопанных канав. Хижина сэра Фрэнсиса исчезла, на ее месте зияла яма глубиной двадцать футов, уже частично заполненная морской водой. С другой стороны старого лагеря тоже шли бурные раскопки. Казалось, среди деревьев поработала целая армия шахтеров. Люди Канюка подтащили трупы к ближайшей такой яме и бесцеремонно сбросили туда. Тела со всплеском упали на дно.

Шредер выглядел встревоженным и колеблющимся.

— Мне трудно поверить, что Левеллин был таким человеком…

Но Камбре не дал ему закончить.

— Клянусь Богом, Шредер, вы что, сомневаетесь в моем слове? А как же ваши заверения, что вы хотите разделить со мной судьбу? Если мои действия вас оскорбили, нам лучше немедленно расстаться. Я дам вам один из баркасов с «Золотого куста», и пираты Левеллина помогут вам вернуться на мыс Доброй Надежды. Там вы сможете объяснить свои угрызения совести губернатору Ван де Вельде. Это вам больше по вкусу?

— Нет, сэр, вовсе нет, — торопливо ответил Шредер. — Вы знаете, я не могу вернуться на Добрую Надежду.

— Что ж, полковник, значит, вы со мной?

Шредер колебался, наблюдая за работой могильщиков. Он знал, что если будет возражать Камбре, то, вероятно, кончит в яме с Левеллином и моряками с «Золотого куста». Он оказался в западне.

— С вами, — сказал он наконец.

Канюк кивнул.

— В таком случае вот моя рука.

Он протянул огромную веснушчатую ладонь, поросшую жесткими рыжими волосками. Шредер медленно подал руку. В его глазах Канюк увидел осознание того, что дороги назад нет, и остался доволен: теперь он может доверять Шредеру. Признав и простив убийство офицеров и экипажа «Золотого куста», Шредер сам стал пиратом и преступником. Теперь он во всех отношениях человек Канюка.

— Пойдемте со мной, сэр. Позвольте показать вам, что мы здесь делали. — Камбре легко сменил тему и повел Шредера мимо братской могилы, не удостоив груду тел и взглядом. — Понимаете, я хорошо знал Фрэнки Кортни, мы с ним были как братья. Я по-прежнему уверен, что у него где-то здесь тайник с сокровищем. Там то, что он взял на «Стандвастигейд» и на «Хеерлике Нахт». Клянусь кровью всех святых, где-то в этом песке лежат не меньше двадцати тысяч фунтов.

Они подошли к длинной, в сорок футов, траншее, где уже снова работали лопатами люди Камбре. Среди них были три черных моряка, которых он купил на аукционе на Доброй Надежде.

— Джири! — взревел Канюк. — Матеси! Киматти!

Рабы вздрогнули, бросили лопаты и в страхе перед хозяином выбрались из канавы.

— Только посмотрите на этих животных, сэр. Я заплатил по пятьсот флоринов за каждого. Худшей сделки у меня не бывало. Перед вашими глазами живое доказательство того, что негр способен хорошо делать только три вещи: лгать, воровать и увиливать. — Канюк гулко расхохотался. — Разве не так, Джири?

— Да, ларди, — с улыбкой согласился Джири. — Истинная божья правда.

Канюк перестал смеяться так же внезапно, как начал.

— Что ты знаешь о Боге, язычник? — взревел он и мощным ударом кулака сбросил Джири в яму. — Вы, трое, за работу! — Все схватили лопаты и ринулись копать, выбрасывая через край канавы кучи земли. Камбре подбоченясь стоял над ними. — Слушайте меня, сыновья полуночи. Вы сказали, что сокровище, которое я ищу, закопано здесь. Найдите его или не поплывете со мной, когда я отчалю отсюда. Я похороню вас в этой самой яме, которую вы копаете своими грязными лапами. Вы меня слышали?

— Хорошо слышали, ларди, — хором ответили все трое.

Канюк по-товарищески взял Шредера под руку и увел.

— Приходится признать печальный факт, что они никогда не знали, где закопано сокровище Фрэнки. Все эти месяцы они надо мной смеялись. Но мне и моим канальям надоело играть в кротов. Позвольте предложить вам гостеприимство в моей скромной хижине и порцию виски, и вы мне расскажете все, что знаете, о маленькой войне, которую сейчас ведут Великий Могол и Пресвитер. Думаю, мы с вами найдем занятие получше и повыгодней, чем здесь, в Слоновьей лагуне.

При свете костра Хэл смотрел, как люди из его отряда с огромным аппетитом поедали копченое мясо. Охота в последние дни была плохая, и все устали. Его моряки никогда не были рабами. Работа на стенах замка Доброй Надежды не сломила и не смирила их. Скорее она ожесточила их, а долгое путешествие еще и закалило. Это сильные, но усталые воины, и он не может требовать от них большего. Альтуда ему нравится, он ему доверяет, но ведь Альтуда с детства раб, а некоторые из его людей никогда не были бойцами. А вот Саба его разочаровал. Он не оправдывал ожиданий Хэла. Он стал мрачен и постоянно перечил. Пренебрегал своими обязанностями и спорил, если Хэл отдавал ему приказ. Его любимым возгласом стало: «Я больше не раб! Ни один человек не имеет права командовать мной!»

Саба не чета морякам Канюка, подумал Хэл, но улыбнулся, увидев, что к нему подходит Сакина.

— Не делай из Сабы врага, — прошептала она.

— Я и не хочу, — ответил он, — но каждый из нас обязан делать свою часть работы. — Он нежно взглянул на нее. — Ты стоишь десяти таких мужчин, как Саба, но сегодня я видел, как ты спотыкаешься, когда думаешь, что я не смотрю на тебя, и в глазах твоих боль. Ты больна, милая? Я слишком подгоняю нас?

— Ты слишком добр, Гандвейн, — улыбнулась она. — Я пойду с тобой до самых адских врат и не пожалуюсь.

— Я знаю, и это меня тревожит. Если ты не пожалуешься, как я узнаю, что с тобой?

— Со мной все в порядке, — заверила она.

— Поклянись, — настаивал он, — что ты не скрываешь от меня болезнь.

— Клянусь тебе этим поцелуем. — Она прижалась губами. — Все хорошо, как и хочет Господь. И я докажу тебе это.

Она взяла его за руку и отвела в темный угол ограды, где была устроена их постель.

Их тела слились так же совершенно, как и раньше, но в том, как Сакина любила его, была какая-то мягкость и вялость, и хотя в самый разгар страсти это восхитило его, позже он почувствовал удивление и тревогу. Он не сомневался — что-то изменилось, но не мог понять, что именно.

На следующий день во время долгого перехода он внимательно наблюдал за Сакиной, и ему показалось, что на крутых подъемах ее походка стала не такой пружинистой, как раньше. Потом, когда жара усилилась, Сакина покинула свое место в колонне и постепенно все больше отставала. На самых трудных участках слоновьей тропы Зваанти попыталась помочь ей, но Сакина сказала ей что-то резкое и оттолкнула ее руку. Хэл едва заметно и постепенно стал снижать скорость движения, чтобы Сакине было полегче, и дал сигнал к дневному отдыху раньше обычного.

В эту ночь Сакина спала рядом с ним мертвым сном, но сам Хэл лежал без сна. Теперь он окончательно уверился, что она заболела и пытается скрыть от него свою слабость. Дыхание ее во сне было таким легким, что ему приходилось прикладывать ухо к ее груди, чтобы убедиться, что она дышит. Он прижал Сакину к себе, и ему показалось, что у нее жар. Однажды, перед самым рассветом, она застонала так жалобно, что он почувствовал, как его сердце разрывается от любви и жалости к ней. Наконец он тоже уснул без сновидений. А когда проснулся и потянулся к ней, ее рядом не было.

Он приподнялся на локте и осмотрел огражденное место. Костер погас, превратившись в груду углей, но полная луна, хотя и стоявшая низко на западе, давала достаточно света, чтобы он понял — Сакины здесь нет. Он разглядел темную фигуру Аболи. Утренняя звезда была почти не видна в лунном свете, но горела над самой головой Аболи, несшего свою вахту. Аболи не спал: Хэл слышал, как он негромко кашлянул и плотнее закутался в наброшенное на плечи одеяло.

Хэл откинул одеяло, встал и подошел к Аболи.

— Где Сакина? — шепотом спросил он.

— Ушла, совсем недавно.

— Куда?

— Вниз по ручью.

— Ты не остановил ее?

— Она шла по личному делу. — Аболи повернулся и с любопытством взглянул на него. — Почему я должен был ее останавливать?

— Прости, — шепотом ответил Хэл. — Я тебя не виню. Она меня беспокоит. Она нездорова. Ты разве не заметил?

Аболи немного подумал.

— Возможно, — кивнул он. — Женщины — дети луны, а через несколько ночей полнолуние, так что, может, у нее такие дни.

— Я иду за ней.

Хэл встал и по неровной тропе отправился к омуту, где они купались накануне вечером. Он уже собирался окликнуть Сакину, но услышал звук, который встревожил его и заставил замолчать. Он остановился и тревожно прислушался. Звук послышался снова, полный боли и отчаяния. Хэл двинулся вперед и увидел Сакину, стоявшую на коленях у воды. Она отбросила одеяло, и лунный свет блестел на ее голой коже, придавая ей сходство с полированной слоновой костью. Сакина согнулась в приступе боли и тошноты. Он с тревогой смотрел: ее вырвало на песок.

Хэл подбежал к ней и опустился рядом на колени. Она отчаянно взглянула на него.

— Ты не должен видеть это, — хрипло прошептала она, отвернулась, и ее снова вырвало. Он обнял ее за обнаженные плечи. Она дрожала, и кожа ее была холодной.

— Ты больна, — сказал он. — Любимая, почему ты не отвечаешь мне прямо? Что ты пытаешься от меня скрыть?

Она тыльной стороной ладони вытерла рот.

— Зачем ты пошел за мной? — сказала она. — Я не хотела, чтобы ты знал.

— Если ты больна, я должен знать. Ты должна доверять мне.

— Я не хотела быть тебе обузой. Не хотела, чтобы ты всех задерживал из-за меня.

Он прижал ее к себе.

— Ты никогда не будешь обузой. Ты дыхание моих легких и кровь в моих жилах. Скажи мне, что у тебя болит, дорогая.

Она вздохнула и вздрогнула.

— О, Хэл, прости. Я не хотела, чтобы это произошло сейчас. Я принимала все известные мне средства, чтобы предотвратить это.

— Но что именно? — Он был смущен и обескуражен. — Пожалуйста, скажи.

— Я ношу в чреве твоего ребенка.

Пораженный, он смотрел на нее, не в силах ни шевельнуться, ни заговорить.

— Почему ты молчишь? Почему так смотришь на меня? Пожалуйста, не сердись.

Он вдруг крепко прижал ее к груди.

— Не гнев остановил мою речь. Радость. Радость нашей любви, радость за сына, которого ты мне обещала.

В этот день Хэл изменил походный порядок; отныне Сакина шла рядом с ним во главе колонны. И хотя она со смехом протестовала, он отобрал у нее корзину и добавил к своему грузу. Без поклажи ей было легче идти, и она без труда держалась рядом с ним. Тем не менее в трудных местах он брал ее за руку, и она не возражала, зная, какое удовольствие доставляет ему возможность защищать и оберегать ее.

— Не говори остальным, — попросила она, — или они захотят ради меня замедлить ход.

— Ты сильна, как Аболи и Большой Дэниел, — решительно заверил Хэл, — но я им не скажу.

И вот они, храня свою тайну, шли рука об руку и улыбались друг другу так счастливо, что даже если бы Зваанти не рассказала Альтуде, а тот — Аболи, они бы все равно догадались. Аболи улыбался, словно отец он, и проявлял по отношению к Сакине такое внимание и заботу, что даже Саба в конце концов догадался о причине того нового настроения, которое охватило отряд.

Лес, по которому они шли, стал гуще. Некоторые деревья были огромны и, казалось, пронзают небо, как стрелы.

— Они были уже старыми, когда родился наш Спаситель Христос, — удивлялся Хэл.

С помощью мудрых советов и руководства Аболи они учились жить в мире с этой суровой землей и обитавшими в ней животными. Страх мало-помалу отступал, и Хэл с Сакиной научились радоваться окружавшей их незнакомой красоте.

Они останавливались на холме, чтобы понаблюдать за орлом, высоко парившим на неподвижных крыльях, или порадоваться крошечной, металлически сверкающей птичке размером с палец Сакины, когда та повисала над цветком, высасывая из него нектар изогнутым клювом, длинным, как ее тело.

Травянистые участки кишели незнакомыми животными, которые бросали вызов воображению. Здесь были стада тех самых голубых антилоп, которых они встретили, спустившись с гор, и дикие лошади в желтую, рыжую и черную полоску. Часто среди деревьев виднелись темные гороподобные силуэты двурогих носорогов, но путники уже знали, что эти страшные звери почти слепы, и избегали их нападений, сворачивая с тропы и обходя это место стороной.

На открытой местности за лесом паслись многочисленные стада маленьких светло-коричневых газелей; их было столько, что они двигались по холмам, как облака тумана. Их бока покрывали горизонтальные шоколадные полоски, а изящные головы венчали изогнутые рога в форме лиры. Когда их тревожил вид приближающихся людей, они с удивительной легкостью убегали, высоко подпрыгивая и отбрасывая на спину белоснежные гривы. За каждой самкой бежал детеныш, и Сакина радостно хлопала в ладоши, глядя, как эти малыши тычутся в вымя матери или играют со сверстниками. Хэл ласково смотрел на нее, зная, что она тоже носит в себе ребенка, разделяя ее радость при виде этих малышей другого вида и наслаждаясь с ней тайной, известной — в их представлении — только им двоим.

В полдень он измерил угол солнца, и все собрались вокруг, глядя, как он наносит их положение на карту. Цепочка точек на пергаменте медленно ползла вверх, к углублению в береговой линии: так на голландской карте был обозначен Баффелз-Баал, или Бычий залив.

— Сейчас мы не более чем в пяти лигах от лагуны.

Хэл поднял голову от карты.

Аболи согласился.

— Когда мы утром охотились, я узнал холмы впереди. С высоты я увидел линию, обозначающую берег. Мы очень близко.

Хэл кивнул.

— Дальше нужно двигаться осторожно. Можно наткнуться на охотничьи партии с «Чайки». Здесь подходящее место для более постоянного лагеря. Достаточно воды и дров и хорошая видимость с холма. Утром вы останетесь здесь, а мы с Аболи пойдем вперед, чтобы узнать, стоит ли «Чайка» в Слоновьей лагуне.

За час до рассвета Хэл отвел Большого Дэниела в сторону и поручил Сакину его заботам.

— Охраняй ее как следует, мастер Дэниел. Не выпускай из виду.

— Не бойтесь, капитан. Со мной она в безопасности.

Едва только достаточно рассвело, чтобы видеть след, ведущий на восток, Хэл и Аболи вышли из лагеря. Сакина немного проводила их.

— Удачи, Аболи, — обняла она чернокожего. — Последи за моим мужчиной.

— Я буду присматривать за ним, как ты — за своим сыном.

— Ах ты мошенник, Аболи. — Она со смехом ударила его по широкой груди. — Откуда ты знаешь? Мы были уверены, что это наша тайна. — Она со смехом повернулась к Хэлу. — Он знает!

— Тогда все пропало, — покачал головой Хэл. — Со дня рождения этот разбойник станет его собственностью, как было со мной.

Она смотрела, как они поднимаются на холм, и махала им вслед. Но когда они исчезли, улыбка на ее губах замерла и одинокая слеза скатилась по щеке. На обратном пути Сакина задержалась у ручья и смыла ее. Когда она вошла в лагерь, Альтуда поднял голову от сабли, которую точил, и улыбнулся ей, не подозревая о ее отчаянии. Он удивился тому, как прекрасно и свежо она выглядит даже спустя месяцы похода по дикой местности.

Когда Хэл и Аболи были здесь в прошлый раз, они охотились в холмах над лагуной и исследовали их. Они знали, где протекает река, и вышли в ее глубокое ущелье за милю от лагуны, идя по слоновьей тропе к знакомому броду. Но не стали подходить к лагуне с этой стороны.

— Здесь могут быть пришедшие за водой группы с «Чайки», — предупредил Аболи.

Хэл кивнул и пошел вверх по склону ущелья, по широкой дуге обходя подножия холмов и оставаясь невидимым из лагуны.

Потом они снова поднялись на холм и остановились в нескольких метрах от линии неба. Хэл знал, что пещера с древними росписями, где они встречались с Катинкой, лежит за вершиной прямо впереди и что с площадки перед ней открывается вид на всю лагуну вплоть до утесов у ее входа и даже на океан за ними.

— Пользуйся этими деревьями, чтобы тебя не заметили на фоне неба, — негромко сказал Аболи.

Хэл улыбнулся.

— Ты меня хорошо выучил. Я не забыл.

Он прополз вверх последние несколько ярдов — Аболи шел за ним, — и перед ним открылся широкий вид. Он уже много недель не видел моря и почувствовал, как дрогнуло сердце и воспрянул дух, когда показалось широкое голубое пространство, испещренное белыми барашками, которые подгонял юго-восточный ветер. Эта стихия правила всей его жизнью, и ему отчаянно ее не хватало.

— О, пусть… корабль! — прошептал он. — Боже, пусть здесь будет корабль!

По мере того как Хэл поднимался, перед ним развертывались утесы — бастионы, охранявшие вход в лагуну. Он остановился, прежде чем сделать следующий шаг, готовясь к ужасному разочарованию, если лагуна будет пуста. Как игрок в «Шанс», он всю свою жизнь поставил на один бросок костей. Заставив себя сделать еще один шаг, он ахнул, схватил Аболи за руку и впился пальцами в его узловатые мышцы.

— «Чайка»! — прошептал он, и в его тоне звучала молитвенная благодарность. — И не одна! Еще один корабль.

Оба долго молчали. Наконец Аболи негромко сказал:

— Ты нашел корабль, который обещал нам. Если сможешь его захватить, станешь настоящим капитаном, Гандвейн.

Прижимаясь к земле, они заползли на самую вершину и посмотрели вниз, на широкую лагуну.

— Что это за корабль с «Чайкой»? — спросил Хэл. — Не могу отсюда разобрать его название.

— Корабль английский, — уверенно ответил Аболи. — Ни на каких других кораблях не бывает таких бизани и брам-стеньги.

— Может, из Уэльса? Очень стремительная кривизна борта. Так строят у нас на западном берегу.

— Возможно, но откуда бы он ни был, это боевой корабль. Посмотри на пушки. Мало кораблей такого класса, — задумчиво прошептал Аболи.

— Даже лучше «Чайки»?

Хэл смотрел на корабль жадным взором.

Аболи покачал головой.

— Ты не посмеешь его захватить, Гандвейн. Корабль принадлежит честному английскому капитану. Если захватишь его, превратишь нас в пиратов. Лучше попробовать захватить «Чайку».

Еще час они лежали на вершине, негромко обговаривая будущие действия, изучая корабли и лагерь под деревьями на ближнем берегу лагуны.

— Клянусь небом! — воскликнул Хэл. — А вот и сам Канюк. Я бы везде узнал его рыжие волосы. — В его голосе звучали гнев и ненависть. — Он отправляется на второй корабль. Смотри, поднимается на борт без всякого позволения, как будто это его корабль.

— А кто там встречает его у трапа? — спросил Аболи. — Клянусь, я знаю эту походку и эту лысину, сверкающую на солнце.

— На борту этого фрегата не может быть Сэма Боуэлза… но это он, — удивленно сказал Хэл. — Здесь что-то очень странное, Аболи. Как бы узнать, что именно?

Пока они наблюдали, солнце начало спуск к западному краю неба. Хэл пытался сдержать свой гнев. Внизу — двое виновников ужасной смерти его отца. Он помнил каждое мгновение этой муки и так ненавидел Сэма Боуэлза и Канюка, что чувствовал: эмоции могут взять верх над разумом. Сильнейший инстинкт требовал отбросить все, спуститься и попытаться отомстить за мучения и смерть отца.

«Нельзя этого допустить, — решил он. — Прежде всего я должен думать о Сакине и о сыне, которого она носит для меня».

Аболи коснулся его руки и показал вниз по склону холма. Под лучами заходящего солнца тени в лесу падали иначе, так что сквозь деревья яснее стал виден лагерь.

— Канюк копает там, внизу, укрепления. — Аболи был удивлен. — Но без всякого плана. Его траншеи идут в беспорядке.

— Однако все его люди как будто заняты рытьем. Какой-то план должен быть… — Хэл осекся и рассмеялся. — Конечно! Вот зачем он вернулся в лагуну! Он все еще ищет сокровища моего отца.

— Однако он далеко отошел от курса, — усмехнулся Аболи. — Может, Джири и Матеси нарочно обманывают его.

— Святая Мария, конечно, эти мошенники дурачат его. Тогда, на рынке рабов, Камбре купил больше, чем рассчитывал. Они делают вид, что пресмыкаются, и зовут его ларди, а тем временем водят его за нос. — Хэл улыбнулся при этой мысли, но сразу вновь посерьезнел. — Как ты думаешь, они еще там внизу или Канюк уже покончил с ними?

— Нет, он сохранит им жизнь, пока будет считать, что они ему нужны. Он копает, значит, не потерял надежду. Думаю, они еще живы.

— Надо найти их.

Они лежали на вершине еще час, потом Хэл сказал:

— Начинается прилив. Незнакомый фрегат поднимается на швартовах.

Они смотрели, как нос и корма корабля изящно движутся, подчиняясь приливу, потом Хэл снова заговорил:

— Теперь я вижу его название на транце, но трудно прочесть. «Золотой руль»? «Золотой путь»? Нет, теперь понятно. «Золотой куст»!

— Отличное название для красивого корабля, — сказал Аболи, но тут же вздрогнул и возбужденно показал на сеть траншей среди деревьев. — Из ямы вылезают чернокожие. Их трое. Это Джири? Твои глаза острее моих.

— Клянусь небом, это он! И с ним Матеси и Киматти.

— Их ведут к хижине у воды. Должно быть, там их запирают на ночь.

— Аболи, мы должны с ними поговорить. Как только стемнеет, я спущусь и попробую добраться до их хижины. Когда встает луна?

— Через час после полуночи, — ответил Аболи. — Но я не пущу тебя. Я обещал Сакине. К тому же твоя белая кожа блестит, как зеркало. Пойду я.

Раздевшись донага, Аболи вошел в воду и брел, пока она не достигла подбородка, а потом поплыл по-собачьи, без плеска, оставляя за собой лишь еле видный след. Достигнув дальнего берега, он лежал в мелкой воде, пока не убедился, что на берегу никого нет. Тогда он быстро прополз по открытому песку и прижался к стволу первого дерева.

В роще горели один или два костра, и от них доносились голоса и изредка обрывок песни и смех. Пламя давало достаточно света, чтобы Аболи разглядел хижину, в которой держали рабов. У входа он заметил огонек тлеющего фитиля и блеск мушкета, а потом разглядел и часового, который сидел спиной к дереву перед дверью в хижину.

«Они беспечны, — подумал Аболи. — Всего один часовой, да и тот, кажется, спит».

Он пополз на четвереньках, но не успел добраться до хижины, как услышал приближающиеся шаги, быстро скрылся за другим деревом и застыл. Из рощи в его сторону, спотыкаясь, шли два матроса Канюка. Они громко спорили.

— Я не поплыву с этим пронырой, — заявил один. — Ему перерезать горло — одна забава.

— Тебе тоже, Вилли Макгрегор.

— Да, но я не пользуюсь отравленным лезвием, как Сэм Боуэлз.

— Поплывешь с тем, с кем прикажет Канюк, и конец твоему брюзжанию, — ответил его товарищ и остановился у дерева, за которым прятался Аболи. Он поднял свою набедренную повязку и принялся шумно мочиться на ствол. — Клянусь яйцами дьявола, я буду рад убраться отсюда даже с таким капитаном, как Сэм Боуэлз. Я уплыл из Шотландии, чтобы не копать уголь, а тут снова копаю ямы.

Он энергично стряхнул капли, и оба ушли.

Аболи подождал, пока они не уйдут достаточно далеко, и подполз к задней стене хижины. Он увидел, что она обмазана необожженной глиной и с основы из переплетенных ветвей местами отпали куски. Он медленно пополз вдоль стены, проверяя каждую щель стеблем травы, пока не нашел сквозную. Тогда он прижал губы к щели и прошептал:

— Джири!

По ту сторону послышалось неожиданное движение, и мгновение спустя Аболи услышал испуганный шепот:

— Это голос Аболи или его призрака?

— Я живой. Потрогай мой палец. Он теплый. Это не рука мертвеца.

Они шептались почти час, прежде чем Аболи оставил хижину и пополз назад по берегу. Потом, как выдра, скользнул в лагуну.

Рассвет уже окрасил небо в цвета лимона и спелого абрикоса, когда Аболи поднялся на холм, туда, где оставил Хэла. Хэла в пещере не было, но когда Аболи негромко крикнул по-птичьи, Хэл вышел из-за лиан с саблей в руке.

— Есть новости, — сказал Аболи. — На этот раз боги были к нам милостивы.

— Рассказывай! — нетерпеливо сказал Хэл, пряча саблю в ножны. Они сидели у входа в пещеру, откуда открывался вид на всю лагуну, и Аболи подробно пересказывал все, что узнал от Джири.

Хэл вскрикнул, когда Аболи описывал убийство капитана и моряков с «Золотого куста» и как Сэм Боуэлз, словно котят, топил раненых в лагуне.

— Даже для Канюка от этого несет самим адом.

— Не все убиты, — сказал Аболи. — Джири говорит, что многие заперты в трюме «Золотого куста». — Хэл задумчиво кивнул. — Еще он говорит, что Канюк отдал командование «Золотым кустом» Сэму Боуэлзу.

— Клянусь небом, этот негодяй быстро возвысился! — воскликнул Хэл. — Но все это нам на руку. «Золотой куст» стал пиратским кораблем, и мы имеем право его захватить. Однако охотиться на Канюка в его собственном гнезде — дело опасное.

Он надолго замолчал. Аболи не мешал ему.

Наконец Хэл поднял голову, и было ясно, что он пришел к какому-то решению.

— Я дал клятву отцу никому не открывать того, что сейчас покажу тебе. Но обстоятельства изменились. Он простит меня, я знаю. Ступай за мной, Аболи.

Хэл спустился с холма и повернул к реке. Они нашли тропу, проложенную бабуинами, и по ней спустились на дно речного ущелья. Здесь Хэл пошел вверх по течению; чем дальше они уходили, тем выше и круче становились утесы. Через каждые несколько сотен ярдов Хэл останавливался и осматривался и наконец довольно хмыкнул, увидев сухое дерево. Он шел вброд вдоль берега, пока не поравнялся с деревом, потом выбрался на берег и начал подниматься.

— Куда ты, Гандвейн? — вслед ему спросил Аболи.

— Иди за мной, — ответил Хэл. Аболи пожал плечами и тоже начал подниматься. Он усмехнулся, когда Хэл неожиданно протянул вниз руку и помог ему подняться на узкий карниз, не видный снизу.

— Пахнет логовом капитана Фрэнки, — сказал Аболи. — Канюк избавил бы себя от многих хлопот, если бы поискал здесь, а не копал ямы в роще, верно?

— Сюда.

Хэл продвигался по карнизу, прижимаясь спиной к стене. Перед ним открывалась стофутовая пропасть. Добравшись до места, где карниз расширялся, он остановился, осматривая камни, закрывавшие вход.

— Посетителей не было, даже обезьян, — с облегчением сказал он и принялся доставать камни из отверстия. Когда образовалось достаточно широкое отверстие, он прополз в него и в темноте ощупью нашел кремень, стальной ящичек и свечу, оставленные отцом на выступе над головой. При третьем ударе стали о кремень вспыхнул огонь. Хэл зажег свечу и высоко поднял ее.

Аболи рассмеялся, глядя в желтом свете на груду ящиков и мешков.

— Ты богатый человек, Гандвейн. Но какая польза тебе сейчас от этого золота и серебра? На него не купишь ни еды, ни корабль, чтобы увезти все это.

Хэл подошел к ближайшему ящику и открыл крышку. В свете свечи блеснули золотые слитки.

— Отец умер, чтобы оставить мне это наследство. Но я предпочел бы нищету, лишь бы он был жив. — Он захлопнул крышку и посмотрел на Аболи. — Что бы ты ни думал, я пришел сюда не за золотом, — сказал он. — Я пришел за этим. — Он пнул стоявший рядом бочонок с порохом. — И за этим! — Он показал на груду мушкетов и сабель, стоявших у стены в глубине пещеры. — И за этим тоже!

Он подошел к груде канатов и запасных снастей и выбрал манильский трос, каким они пользовались с отцом. Проверил его крепость, обернув спину и растягивая руками и плечами.

— Канат прочный, нисколько не сгнил. — Он бросил его. — Теперь у нас есть все необходимое.

Аболи сел рядом с ним на ящик.

— Значит, у тебя есть план. Тогда поделись им со мной, Гандвейн.

Он внимательно слушал, пока Хэл излагал ему свой замысел, раз или два кивнул и внес несколько предложений.

Тем же утром они направились в лагерь и, двигаясь быстро, а по большей части бегом, добрались до места сразу после полудня. Сакина увидела, как они поднимаются по холму, и побежала навстречу. Хэл подхватил ее и поднял, потом спохватился и осторожно поставил на землю, словно она из паутины и легко может порваться.

— Прости меня, я грубо обошелся с тобой.

— Можешь обращаться со мной, как хочешь, я буду только счастлива. — Она прижалась к нему и поцеловала. — Расскажи, что ты нашел. Есть ли в лагуне корабль?

— Есть. Отличный корабль. Очень красивый, но не так, как ты.

Хэл торопил, поэтому лагерь свернули и выступили немедленно. Сам Хэл с Аболи шел впереди, отыскивая дорогу, и вел свой отряд к лагуне.

Когда они добрались до реки и спустились в ущелье, Хэл оставил здесь Большого Дэниела и всех моряков, кроме Неда Тайлера. Никто не подозревал, что сокровище всего в кабельтове от них.

— Ждите меня здесь, мастер Дэниел. Я должен отвести остальных в безопасное место. Хорошо укройтесь. Я вернусь после наступления темноты.

Аболи пошел с ними, и Хэл провел остальную часть отряда по дальней стороне ущелья, потом обогнул холмы. Они подошли к песчаным отмелям, отделяющим материк от острова, на котором когда-то строили брандеры.

Солнце уже перевалило далеко за полдень, и Хэл разрешил отдыхать до темноты. Как только стемнело, перебрались вброд через отмели; Хэл нес Сакину на спине. Добравшись до острова, углубились в густые заросли, где их не могли заметить из пиратского лагеря.

— Никакого огня! — предупредил Хэл. — Разговаривать только шепотом. Зваанти, не давай маленькому Бобби плакать. Никто не отходит в сторону. Держитесь ближе друг к другу. Пока меня нет, командир Нед. Подчиняйтесь ему.

Хэл и Аболи прошли зарослями через остров и вышли на берег лагуны. То место, где они строили брандеры, заросло подлеском. Они искали ощупью, пока не нашли два суденышка, не использовавшихся при нападении на «Чайку», и подтащили их ближе к берегу.

— Поплывут? — сомнением спросил Аболи.

— Нед хорошо их сколотил, и они кажутся достаточно прочными, — ответил Хэл. — Когда разгрузим горючее, они встанут в воде выше.

Они выгрузили из корабликов просмоленные дрова.

— Так-то лучше, — удовлетворенно сказал Хэл. — Теперь они легче, и ими проще управлять.

Они снова спрятали суденышки, забросав их ветками.

— У нас еще много дел до рассвета.

Хэл отвел Аболи назад, туда, где находился отряд Альтуды.

— Не буди Сакину, — предупредил он ее брата. — Она устала и должна отдохнуть.

— А ты куда? — спросил Альтуда.

— Некогда объяснять. Мы вернемся до рассвета.

Он повернул к мерцающим огням пиратского лагеря, часто останавливаясь и осматриваясь, пока не встал у подножия высокого дерева.

— Это оно.

Концом сабли порылся в мягкой суглинистой почве у корней. Металл ударился о металл, и Хэл вытащил золотую цепь и подставил под лунный свет.

— Это печать навигатора твоего отца, — сразу узнал ее Аболи.

— И кольцо. И еще медальон с портретом моей матери. — Хэл распрямился и обтер влажную землю со стекла, защищавшего миниатюру. — Теперь, когда это снова у меня в руках, я чувствую себя человеком.

И он спрятал сокровище в кожаную сумку.

— Уходим, пока нас не обнаружили.

Уже за полночь они снова спустились в ущелье, и Большой Дэниел негромко окликнул их, когда они добрались до речного берега.

— Это я, — успокоил его Хэл, и все остальные появились из укрытия.

— Оставайтесь здесь, — приказал Хэл. — Мы с Аболи скоро вернемся.

Они вдвоем пошли вверх по течению. Хэл первым поднялся по склону и пробрался в темную пещеру. Работая при слабом свете свечи, они связали сабли по десять штук и сложили у входа. Хэл опустошил один из ящиков с драгоценным содержимым, презрительно бросив золотые слитки в угол пещеры, и положил в опустевший ящик двадцать пистолей.

Потом они выкатили бочонки с порохом и запальными шнурами на карниз и устроили из веревки подъемник. Хэл спустился вниз. Добравшись до берега, он негромко свистнул. Аболи спустил к нему бочонки и связки оружия.

Работа была тяжелая, но мощные мышцы Аболи позволили выполнить ее. Закончив, Аболи спустился к Хэлу, и они начали перетаскивать добро туда, где ждали Большой Дэниел и остальные моряки.

— Узнаю, — усмехнулся Большой Дэниел, проводя рукой по саблям, а потом осматривая их в лунном свете.

— Вот тебе еще кое-что, что ты узнаешь. — И Хэл дал ему тащить два тяжелых бочонка с порохом.

Взяв столько, сколько выдерживали спины, все поднимались по склону ущелья, сваливали груз и спускались за следующим. Наконец, нагрузившись до предела, они ушли в лес. Хэл только однажды отклонился от общего пути: два бочонка с порохом, связку фитилей и три сабли он спрятал в пещере с настенными росписями. И они двинулись дальше.

Уже почти рассвело, когда они присоединились к Альтуде и его группе на острове. Поели холодного копченого мяса, приготовленного для них Сакиной и Зваанти. Потом, когда все завернулись в одеяла, Хэл отвел Сакину в сторону и показал ей большую печать навигатора и медальон.

— Где ты это нашел, Гандвейн?

— Я спрятал это в лесу в день, когда нас захватили в плен.

— А кто эта женщина?

Сакина разглядывала портрет.

— Эдвина Кортни, моя мать.

— О, Хэл, она прекрасна. У тебя ее глаза.

— Дай моему сыну такие же.

— Постараюсь. От всего сердца постараюсь.

После полудня Хэл поднял отряд и распределил обязанности.

— Саба, достань пистоли из ящика и извлеки заряды. Перезаряди и снова сложи в ящик, чтобы они оставались сухими.

Саба сразу принялся за работу.

— Большой Дэниел поможет мне грузить лодки. Нед, отведи женщин ниже по берегу и объясни им, как помочь спустить вторую лодку, когда придет время. Они должны все оставить здесь. У нас не будет ни места, ни времени для лишнего груза.

— Даже для моих сумок? — спросила Сакина.

Хэл заколебался, потом твердо ответил:

— Даже для твоих сумок.

Она не стала спорить, только бросила на него скромный взгляд из-под длинных ресниц и вместе с Зваанти, несущей на спине Бобби, пошла вслед за Недом по лесу.

— Идем со мной, Аболи.

Хэл взял его за руку, и они неслышно двинулись к верхушке острова. Здесь они поползли и ползли, пока не смогли лечь и посмотреть через пространство открытой воды туда, где на берегу под укреплением лежали шлюпки с «Чайки» и «Золотого куста». Пока они наблюдали, Хэл объяснял подробности и некоторые изменения своего первоначального замысла. Аболи время от времени кивал татуированной головой. Наконец он сказал:

— Хороший и простой план, и, если боги будут добры, все получится.

В лучах заходящего солнца они рассматривали два корабля, стоявшие на якоре в проливе, и наблюдали за деятельностью на берегу. Когда стемнело, те, кто копал для Канюка траншеи, освободились. Некоторые пошли купаться в лагуну. Другие в шлюпках поплыли на «Чайку».

Среди деревьев поднимался дым кухонных костров и легкой пеленой стелился по воде. Хэл и Аболи почувствовали запах жареной рыбы. Над неподвижной водой далеко разносились звуки. Они слышали голоса и даже могли разобрать отдельные слова: какое-нибудь проклятие или шумный спор. Дважды Хэлу показалось, что он узнает голос Канюка, но его самого они не видели. Когда почти совсем стемнело, от «Золотого куста» отошла шлюпка и направилась к берегу.

— На корме Сэм Боуэлз, — сказал Хэл голосом, полным отвращения.

— Капитан Боуэлз, если Джири сказал правду, — поправил Аболи.

— Почти пора действовать, — сказал Хэл, когда стоящие на якоре корабли начали сливаться с темной массой леса за ними. — Ты знаешь, что делать. Помоги тебе Господь, Аболи.

Он пожал ему руку.

— И тебе, Гандвейн.

Аболи встал и спустился к воде. Он бесшумно поплыл по каналу, оставляя на темной поверхности слабо фосфоресцирующий след.

Хэл через кусты вернулся туда, где у неуклюжих корабликов ждали остальные. Он усадил их тесным кружком возле себя и негромко заговорил. Потом заставил каждого повторить полученные указания и поправлял, если они ошибались.

— Теперь остается только ждать, пока Аболи не сделает свое дело.

Аболи добрался до берега и быстро вышел из воды. Он неслышно шел по лесу, и теплый ветер осушил его кожу еще до того, как он добрался до пещеры с росписями. Здесь он присел у бочонков с порохом и все подготовил, как учил его Хэл.

Он отрезал от длинного запального шнура два куска. Один длиной в морскую сажень, второй — в тридцать футов. Расчет времени очень приблизительный, но первый шнур должен гореть минут десять, второй — втрое дольше.

Аболи действовал быстро и, подготовив оба бочонка, привязал три сабли себе на спину, поднял по бочонку на каждое плечо и выполз из пещеры. Прошлой ночью, когда он ходил к хижине, где держали Джири и остальных рабов, он понял, что люди Канюка утратили осторожность. Месяцы без всяких происшествий и опасностей привели их в благодушное настроение.

Часовые утратили бдительность. Тем не менее Аболи не рассчитывал на их леность.

Он осторожно подобрался ближе к лагерю и наконец смог различить лица людей, сидевших у костра. Многих он узнал, но ни Канюка, ни Сэма Боуэлза не увидел.

Первый бочонок он поместил в кустах на границе лагеря так близко, насколько посмел подойти, а потом, не зажигая фитиля, отполз к одной из траншей, которые в поисках сокровищ копали люди Канюка.

Бочонок с длинным шнуром он положил на край и прикрыл песком и выброшенной из ямы землей. Потом развернул смотанный шнур и опустил его на дно траншеи. Здесь он скорчился, закрывая своим телом кремень и сталь, чтобы зажечь фитиль, не привлекая внимание людей из лагеря. Когда фитиль разгорелся, он положил его и с минуту наблюдал, желая убедиться, что горит ровно. Потом выбрался из траншеи и неслышно вернулся к первому бочонку. Здесь он зажег второй шнур.

— Первый взрыв заставит их всех сбежаться, — объяснял Хэл. — А второй ударит им в лицо.

По-прежнему неся сабли, Аболи начал быстро уходить. Всегда существует опасность, что фитиль сгорит слишком быстро и взрыв произойдет преждевременно. Отойдя подальше и продолжая двигаться очень осторожно, Аболи отыскал тропу, идущую к берегу. Дважды ему приходилось покидать ее, когда из темноты показывались другие фигуры. Однажды ему не удалось уйти достаточно быстро, но он развязно пошел вперед и обменялся хриплым «Доброй ночи!» с прошедшим мимо пиратом.

При свете костра он увидел хижину и подобрался к ее задней стене. Джири немедленно отозвался на его шепот.

— Мы готовы, брат.

Говорил он уверенно и резко, больше не пресмыкаясь, как раб.

Аболи положил связку сабель и своим оружием разрезал связывавшую их веревку.

— Вот, — прошептал он, и из щели в глиняной стене показалась рука Джири. Аболи передал ему сабли и шепнул: — Ждите первого взрыва.

— Я слышу, Аболи.

Аболи обогнул хижину и осмотрелся. Охранник сидел у двери в обычной позе. Сегодня он не спал, курил трубку с длинным черенком. Аболи видел, как разгорается табак в чашке трубки, когда часовой затягивался. Он сидел на корточках у стены и ждал.

Время тянулось так медленно, что он начал опасаться, не погас ли фитиль первого бочонка. Аболи уже решил, что надо пойти туда и посмотреть, даже привстал — но грянул взрыв.

Он сорвал ветви с деревьев и поднял над кострами столбы дыма и искр. Ударил по глиняной хижине, свалил половину передней стены и сорвал крышу. На несколько метров отбросил часового от двери. Тот приземлился на спину и хотел встать, но помешал большой живот. Пока часовой барахтался, Аболи встал над ним, поставил ногу на грудь, прижал к земле, взмахнул саблей и почувствовал, как дернулась рукоять, когда сабля врубилась в шею охранника. Все его тело дернулось и застыло. Аболи отскочил и рванул веревочную ручку на двери хижины. Трое рабов навалились на дверь изнутри, и она распахнулась.

— Сюда, братья.

Аболи повел их к берегу.

Лагерь был охвачен смятением. В темноте люди бегали, выкрикивали проклятия, отдавали приказы.

— К оружию! На нас напали!

— Ко мне! — слышался рев Канюка. — На них, парни!

— Пити! Где ты, голубчик? — звал раненый свою корабельную жену. — Меня убили. Иди ко мне, Пити.

Горящие ветки от костров разнесло по кустам, и огонь перекинулся на лес. Картина напоминала ад, а тени мечущихся людей — чудовищ. Кто-то выстрелил из мушкета, и тотчас началась беспорядочная стрельба: охваченные паникой люди стреляли в тени и друг в друга. Когда пули настигли бегущих, послышались новые крики и стоны.

— Ублюдки в лесу за нами! — Это снова кричал Канюк. — Сюда, мои храбрецы!

Он собирал людей, и со всех сторон к нему с берега бежали моряки, чтобы присоединиться к обороне. И попадали прямо под огонь своих перепуганных собратьев под деревьями.

Когда Аболи добежал до берега, он увидел, что шлюпки покинуты; все, кто их сторожил, бросились к Канюку по его призыву.

— Где они держат инструменты? — крикнул Аболи Джири.

— Вон там склад.

Джири бегом провел его туда. Под навесом лежали лопаты, топоры и ломы. Аболи вложил саблю в ножны и схватил тяжелый железный лом. Остальные трое последовали его примеру, побежали на берег и занялись шлюпками. Сильными ударами пробивали днища, оставив невредимой только одну.

— Быстрей! Не теряйте времени! — подгонял Аболи, и они побросали инструменты и побежали к единственной уцелевшей шлюпке. Столкнули в лагуну, забрались в нее, схватили весла и начали грести к темным очертаниям фрегата, которые стали видны в свете пламени на берегу.

Они были еще в нескольких гребках от берега, когда из рощи выбежала толпа пиратов.

— Стойте! Вернитесь! — закричал один из них.

— Черные обезьяны! Они украли шлюпку.

— Не дайте им уйти!

Прогремел выстрел из мушкета, и пуля пронеслась над головами гребцов. Они пригнулись и стали грести быстрей, вкладывая в гребки всю силу. Теперь стреляли многие, и пули били по воде вокруг шлюпки или ударяли в ее борта.

Кое-кто из пиратов побежал к шлюпкам и забрался в них. Началось преследование, и почти сразу послышались крики отчаяния: вода полилась в дыры в днищах, шлюпки перевернулись. Мало кто умел плавать, и крики гнева перешли в жалобные просьбы о помощи: люди барахтались в темной воде.

В этот миг прогремел второй взрыв. Он нанес больше ущерба, чем первый, потому что по приказу Канюка его люди бежали прямо на этот взрыв.

— Это немного задержит их, — сказал Аболи. — Гребите к фрегату, парни, и оставьте Канюка его родичу дьяволу.

Хэл не ждал, пока взрыв разорвет ночь, чтобы спустить на воду первый брандер. С помощью всех мужчин отряда корабль потащили по берегу к воде. Без груза он оказался не таким тяжелым. В него положили связки сабель и ящик с заряженными пистолями.

Сабу оставили у брандера и побежали за вторым. Когда его несли к берегу, женщины бежали вместе со всеми и забрались на борт. Большой Дэниел нес Бобби и передал его Зваанти, когда та уже сидела на дне. Хэл поднял Сакину и мягко опустил ее на корму. Он в последний раз поцеловал ее.

— Держись подальше от опасности, пока мы не захватим корабль. Слушайся Неда. Он знает, что делать.

Он оставил ее и побежал к первому кораблю. С ним были Большой Дэниел, птички — Спарроу и Финч, — а также Альтуда и Саба. На палубе фрегата, если они хотят его захватить, им понадобится каждый боец.

Они столкнули брандер в канал и, когда земля ушла из-под ног, поплыли, толкая корабль к стоящему на якоре фрегату.

Отлив достиг максимума; скоро начнется прилив и поможет им вывести фрегат из прохода между двумя утесами.

«Но сначала он должен стать нашим!» — говорил себе Хэл, цепляясь за борт и отталкиваясь в воде.

В кабельтове от «Золотого куста» Хэл прошептал:

— Потише, парни. Мы не хотим появиться раньше, чем нас приветливо встретят.

Они остановились, и кораблик бесцельно двинулся по легкому приливному течению.

Ночь была тиха, так тиха, что слышались голоса людей на берегу и звон якорной цепи фрегата: мачты корабля на фоне звезд чуть покачивались.

— Может, у Аболи неприятности, — прошептал наконец Большой Дэниел. — Придется брать на абордаж без отвлекающего маневра.

— Подождем! — ответил Хэл. — Аболи никогда нас не подведет.

Они висели в воде, нервы у всех были натянуты так, словно вот-вот порвутся. Сзади послышался негромкий всплеск, и Хэл повернул голову. Со стороны острова показались очертания второго брандера.

— Нед слишком торопится, — сказал Большой Дэниел.

— Он следует моим приказам, но не должен перегонять нас.

— Как его остановить?

— Я поплыву и поговорю с ним, — ответил Хэл и отцепился от борта. Неслышными гребками, почти не разрывая поверхность воды, он поплыл к второму кораблю. Подплыв поближе, негромко окликнул:

— Нед!

— Да, капитан! — так же негромко ответил Нед.

— Какая-то задержка. Ждите здесь и не опережайте нас. Ждите, пока не услышите первый взрыв. Тогда гребите к якорному канату фрегата.

— Есть, капитан, — ответил Нед, и, глядя на черный корпус, Хэл увидел повернутую к нему голову. Звездный свет блеснул на золотисто-медовой коже Сакины, и Хэл понял, что не должен разговаривать с ней, не должен подплывать ближе и пытаться ее успокоить, иначе любовь и забота о ней погасят огонь битвы в его крови. Он развернулся и поплыл назад, к первому кораблю.

Когда он доплыл до него и поднял руку, чтобы уцепиться за борт, тишину ночи разорвал гром, и, отразившись от холмов, пронесся над лагуной. Из темной рощи взметнулось пламя и на краткое мгновение осветило происходящее, словно рассвет. В этом свете Хэл видел каждую деталь оснастки фрегата, но на борту не было ни якорной вахты, ни других людей.

— Теперь дружно, парни, — сказал Хэл, и они с новыми силами двинулись вперед. Им потребовалось всего несколько минут, чтобы преодолеть оставшееся расстояние. Но ночь совершенно преобразилась. С берега доносились крики и мушкетные выстрелы, а на поверхности воды плясало пламя: горел лес. Хэл испугался, что бдительный часовой с борта фрегата их заметит.

Они с облегчением ввели свой кораблик в тень высокого борта фрегата. Оглянувшись, Хэл увидел сразу за собой брандер Неда Тайлера. На его глазах этот корабль доплыл до якорной цепи, и Сакина встала и взялась за трос. Он почувствовал облегчение. Неду было приказано держать женщин в стороне, пока не завладеют палубой фрегата.

Хэл с удовлетворением увидел, что у борта «Золотого куста» стоит шлюпка и с палубы к ней свисает веревочная лестница. Еще более замечательно было то, что эта шлюпка пуста, а над бортом не видно ни одной головы. Однако сверху доносился гул голосов. Должно быть, весь экипаж стоял у противоположного борта, в тревоге и страхе глядя на огонь, удивляясь беготне и мушкетному огню.

Они последний раз подтолкнули брандер, и он негромко ударился о борт пустой шлюпки. Хэл мгновенно перебрался в нее из воды, оставив остальных держать брандер, и по веревочной лестнице поднялся наверх.

Как он и надеялся, неполный экипаж фрегата наблюдал за смятением на берегу, но количество матросов привело Хэла в отчаяние. Их было не меньше пятидесяти. Однако их полностью поглощало происходившее на суше, а в тот миг, когда Хэл собрался перебраться на палубу, на берегу прогремел новый мощный взрыв.

— Клянусь Богом, вы только поглядите! — кричал один из пиратов Сэма Боуэлза.

— Там идет битва!

— Наши товарищи в беде! Им нужна наша помощь.

— Я никому ничего не должен. Ничего они от меня не дождутся.

— Шеймус прав. Пусть Канюк сам воюет.

Хэл перелез на палубу и в полдесятка быстрых шагов добрался до убежища в тени полуюта. Здесь он пригнулся и осмотрел палубу. Джири сказал Аболи, что верный экипаж «Золотого куста» держат в главном трюме. Но люк, ведущий в трюм, хорошо виден людям Сэма Боуэлза у противоположного борта.

Оглянувшись, он заметил над бортом голову Большого Дэниела. Откладывать больше нельзя. Хэл распрямился, перебежал к люку главного трюма и пригнулся к его креплениям. Рядом лежал молоток, но он не посмел им воспользоваться, чтобы выбить клинья. Пираты услышат его и сразу очутятся рядом.

Он негромко постучал рукоятью сабли и негромко сказал:

— Эй, там, «Золотой куст». Вы меня слышите?

Приглушенный голос из трюма отозвался немедленно; у говорившего был кельтский выговор:

— Мы тебя слышим. Кто ты?

— Честный англичанин, который пришел освободить вас. Будете сражаться рядом с нами против Канюка?

— Да благословит тебя Бог, честный англичанин! Умоляем, дай нам отведать крови этого выродка.

Хэл оглянулся. Большой Дэниел принес с собой связку сабель, а за ним Уолли Финч и Стэн Спарроу несли еще. Альтуда держал ящик с пистолями. Он опустил ящик на палубу и открыл крышку. На первый взгляд оружие казалось сухим и готовым к бою.

— У нас есть для вас оружие, — прошептал Хэл человеку под люком. — Помогите откинуть люк, когда я выбью клинья, и выходите, как терьеры, но называйте свой корабль, чтобы мы могли вас различать.

Он кивнул Большому Дэниелу и поднял тяжелый молот. Дэниел ухватился за крышку люка и изо всех сил потянул. Хэл взмахнул молотом, и первый клин со стуком полетел на палубу. Хэл перескочил через люк и еще двумя взмахами выбил два оставшихся клина. Большой Дэниел тянул сверху, а пленный экипаж «Золотого куста» давил снизу. Крышка с грохотом открылась, и пленники полезли наружу, как рассерженные осы.

Услышав позади грохот, люди Сэма Боуэлза оглянулись. Им потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы понять, что корабль взят на абордаж и пленники освобождены. Но к этому времени Хэл и Дэниел стояли перед ними на освещенной огнем палубе с саблями в руках.

Сзади Альтуда торопливо высек искру, зажег огонь и принялся зажигать фитили пистолей, а Уолли и Стэн бросали сабли освободившимся пленникам, которые продолжали выбираться из трюма.

С диким криком группа пиратов во главе с Сэмом Боуэлзом побежала по палубе. Их было двадцать против двоих, и первый натиск заставил Хэла и Дэниела сдать назад. Они отступали медленно, обороняясь; сталь звенела о сталь. И удерживали нападающих достаточно надолго, чтобы в бой вступили освобожденные моряки с «Золотого куста».

Через несколько минут вся палуба покрылась сражающимися, и они так перемешались, что только боевые кличи позволяли отличить врага от недавно найденного друга.

— Кокран Камбре! — вопил Сэм Боуэлз, а люди Хэла в ответ кричали:

— Сэр Хэл и «Золотой куст»!

Моряки с фрегата хотели отомстить не только за себя, но и за убийство своих офицеров и раненых товарищей. У Хэла и его людей были свои, более веские причины для мести, и возможности отомстить они ждали гораздо дольше.

Люди Сэма Боуэлза сражались, как загнанные в угол звери. Они знали, что на помощь с берега рассчитывать не приходится. И не ждали милосердия от мстителей, стоявших перед ними.

Обе стороны были почти равны по численности, но, вероятно, экипаж фрегата был ослаблен долгим заточением в темном душном трюме. Хэл, сражавшийся в переднем ряду, понял, что успех отворачивается от него. Его люди вынуждены были отступать к носу.

Уголком глаза он видел, как Саба бросил саблю и побежал прятаться на нижние палубы. Хэл возненавидел его за это. Достаточно одного труса, чтобы началась паника. Но Саба не добежал. Высокий чернобородый пират ударил его в спину, и сабля вышла из живота.

Больше бы упражнялся — мог бы спастись, мелькнуло в голове Хэла, и он целиком сосредоточился на четверых, которые теснили его с криками, похожими на вой гиены.

Одного Хэл убил выпадом в сердце под руку, второго обезоружил ударом по запястью, перерубив натянутые сухожилия. Выронив саблю, матрос с криком побежал по палубе и, окровавленный, бросился за борт, в воду. Остальные двое нападавших в страхе отступили, и, получив секундную передышку, Хэл огляделся в поисках Сэма Боуэлза.

И увидел — в задних рядах его шайки; Сэм старательно держался подальше от схватки, выкрикивая приказы и угрозы своим людям; его лицо хорька было злобно перекошено.

— Сэм Боуэлз! — крикнул. — Я тебя вижу!

Через головы своих людей Сэм посмотрел на него, и в его бесцветных, близко посаженных глазах мелькнул страх.

— Я иду! — закричал Хэл и бросился вперед, но на его дороге оказались трое противников. За те секунды, что понадобились, чтобы отбросить их и расчистить себе путь, Сэм бросился в сторону и исчез в толпе.

Пираты окружили Хэла, как шакалы льва. Несколько мгновений он сражался рядом с Дэниелом и с изумлением увидел, что рослый моряк ранен в десяти местах. Потом почувствовал, что рукоять шпаги липнет к ладони, как будто он пальцами зачерпнул мед из кувшина. И понял, что это не мед, а его собственная кровь. Его тоже ранили, но в пылу битвы он не ощущал никакой боли.

— Осторожней, сэр Хэл! — крикнул Большой Дэниел рядом с ним. — Корма!

Хэл отскочил, создав дистанцию между собой и противниками, и оглянулся. Предупреждение Дэниела спасло его. Сэм Боуэлз стоял на корме, на площадке, нависающей над палубой. В прорези поручня был установлен тяжелый «убийца», и Сэм держал в руке горящий фитиль, поворачивая и нацеливая маленькую пушку. Он отыскал в толпе дерущихся Хэла, и орудие было нацелено на него. Сэм поднес фитиль к полке пушки.

За мгновение до выстрела Хэл прыгнул вперед, схватил стоявшего перед ним пирата за пояс и поднял в воздух. Тот удивленно вскрикнул, а Хэл держал его как щит, и в это мгновение «убийца» выстрелил, и вихрь свинца пронесся по палубе. Хэл почувствовал, как дернулось тело человека, которого он держал, приняв в себя полдесятка свинцовых пуль. Он умер раньше, чем Хэл опустил его на палубу.

Но выстрел нанес страшный урон морякам с «Золотого куста», окружавшим Хэла. Трое лежали и дергались в предсмертных судорогах в луже собственной крови, еще два или три человека были ранены и пытались встать.

Пираты поняли, что неожиданный выстрел дает им перевес, и толпой устремились вперед. Сэм подгонял их криками. Люди Хэла, как пробитая дамба, начали сдавать. Считанные секунды отделяли их от панического бегства, когда из-за борта позади орущих пиратов появилось большое татуированное черное лицо.

Аболи взревел так, что все застыли на месте, и перемахнул через поручень. За ним последовали еще три рослые фигуры с саблями в руках. Они убили пятерых, прежде чем пираты опомнились и попытались оказать сопротивление.

Те, кто окружал Хэла, приободрились. Хриплые крики Хэла заставили их собраться, и под водительством Большого Дэниела они снова устремились в бой. Зажатые между дикарями Аболи и с новыми силами бросившимися в бой моряками пираты дрогнули и обратились в бегство. Те, кто не умел плавать, пытались найти спасение в глубине фрегата, а другие бросались к борту и прыгали в воду.

Схватка закончилась, и фрегат был захвачен.

— Где Сэм Боуэлз? — крикнул Хэл через палубу Дэниелу.

— Я видел, как он убежал вниз.

Хэл заколебался, борясь с желанием броситься следом и отомстить. Потом с усилием взял себя в руки и занялся своими обязанностями.

— Это подождет.

Он прошел на капитанское место на полуюте и осмотрел корабль. Кое-кто из его людей стрелял из пистолей по плывущим к берегу.

— Прекратите этот вздор! — крикнул он им. — Готовить корабль к отплытию! В любой момент к нам явится Канюк.

Даже незнакомые моряки, которых освободили из трюма, подчинились его приказу: они признали голос капитана.

Хэл заговорил тише:

— Аболи и мастер Дэниел, как можно быстрей поднимите на палубу женщин.

Они побежали к трапу, а он все внимание уделил управлению фрегатом.

Моряки уже поднимались на грот-мачту, другие управлялись с кабестаном, чтобы поднять якорь.

— Некогда, — сказал им Хэл. — Возьмите топор и рубите якорный трос.

С носа донесся удар топора, и корабль тут же откликнулся, уваливаясь по ветру.

Хэл посмотрел в сторону трапа и увидел, что Аболи поднимает на палубу Сакину. Большой Дэниел в одной руке держал плачущего Бобби, во второй — Зваанти.

Высоко над его головой распустился главный парус, лениво хлопнул и наполнился мягким ночным бризом. Хэл повернулся к рулю и снова почувствовал подъем: там уже находился Нед Тайлер.

— На всех парусах, мистер Тайлер, — сказал Хэл.

— На всех парусах, капитан.

— Ведите корабль главным каналом!

— Есть, капитан!

Нед не мог сдержать улыбку, и Хэл улыбнулся в ответ.

— Подойдет вам этот корабль, мистер Тайлер?

— Отлично подойдет, — ответил Нед, и глаза его сверкнули.

Хэл схватил с подставки рупор и направил его вверх, руководя постановкой парусов. Он почувствовал, как двинулся под ним корабль.

— Прекрасно! — прошептал он. — Он птица, а ветер — ее возлюбленный.

Хэл прошел туда, где Сакина уже склонилась к раненому матросу.

— Я ведь велел тебе оставить эти сумки на берегу.

— Да, милорд. — Она ласково улыбнулась ему. — Но я знала, что ты просто шутишь. — Вдруг на ее лице появилось отчаяние. — Ты ранен! — Она вскочила. — Я осмотрю твои раны.

— Я поцарапан, но не ранен. Этот человек больше меня нуждается в твоем искусстве.

Хэл отвернулся от нее, прошел к борту и посмотрел на берег. Огонь в лесу разгорелся, и теперь вся картина была ярко освещена. Он отчетливо различал лица людей у воды. Они прыгали от ярости, поняв, что фрегат уводят у них из-под носа.

Хэл различил в первом ряду крупную фигуру Камбре. Канюк размахивал саблей, и лицо его так побагровело от гнева, что, казалось, вот-вот лопнет, как перезрелый помидор. Хэл рассмеялся, и ярость Канюка выросла стократ. Его голос послышался сквозь гул толпы:

— Нет океана, достаточно широкого, чтобы спрятать тебя, Кортни! Я найду тебя, даже если на это уйдет пятьдесят лет.

Хэл вдруг перестал смеяться: он узнал человека, стоявшего чуть выше на берегу. Вначале он решил, что глаза его обманывают, но пламя осветило этого человека так ясно, что ошибки быть не могло. В противоположность ужимкам и красочному гневу Канюка этот человек стоял неподвижно, сложив руки на груди, и смотрел на Хэла ледяным взглядом, от которого тот почувствовал неожиданный холод в сердце. Их взгляды встретились, словно они стояли друг против друга на поединке.

«Золотой куст» слегка накренился под порывом ветра, и вода под его форштевнем залепетала, как счастливый младенец. Палуба задрожала, и корабль отвернул от берега. Хэл полностью сосредоточился на управлении кораблем, направляя его через опасный канал в открытое море. Прошло много минут, прежде чем он смог снова посмотреть на берег.

Там оставались только двое. Те, кого Хэл ненавидел больше всех на свете, его неумолимые враги. Канюк вошел по пояс в воду, как будто хотел оказаться как можно ближе к кораблю. Шредер оставался там, где его впервые увидел Хэл. Он не шевельнулся, и эта неподвижность рептилии была страшнее диких ужимок Камбре.

— Настанет день, когда тебе придется убить их обоих, — произнес рядом глубокий низкий голос. Хэл оглянулся и увидел Аболи.

— Я мечтаю об этом дне.

Сквозь палубу он ощутил первые волны. Огонь на время лишил его ночного зрения, а впереди лежала полная тьма. Ему придется пробираться через предательский пролив ощупью, как слепому.

— Погасить фонари! — приказал он. Их слабый свет ничего не позволит увидеть впереди, только будет слепить.

— Один румб влево! — негромко приказал Хэл Неду Тайлеру.

— Один румб влево!

— Одерживай корабль!

Он скорее почувствовал, чем увидел утесы впереди и услышал шум прибоя у входа в пролив. И рассчитал поворот по звукам моря, по ощущению ветра на груди и палубы под ногами.

После всех криков и выстрелов на корабле воцарилась странная тишина. Все моряки понимали, что Хэл ведет их против древнего противника, гораздо более опасного, чем Канюк и вообще любой человек.

— Закрепить грот и бизань, — крикнул он матросам на вантах. — Подготовиться к выпуску брам-стеньги!

Почти ощутимый страх навис над «Золотым кустом»: течение схватило корабль за горло, и теперь экипаж никак не мог изменить стремительное движение корабля навстречу невидимым в темноте утесам.

И вот миг настал. Хэл почувствовал удар откатывающейся от утесов волны о корпус корабля, прикосновение к щеке ветра, дующего с другого направления: корабль устремился в челюсти скал.

— Право руля! — резко приказал он. — Так держать! Выпустить брам-стеньгу!

«Золотой куст» развернулся по ветру, и паруса захлопали на ветру, как крылья стервятника, учуявшего падаль. Корабль устремился в темноту, и все на нем приготовились к ужасному столкновению с клыками рифов.

Хэл подошел к поручню и посмотрел в небо. Его глаза привыкли к темноте. Он увидел высоко вверху линию — там, где вершины утесов закрывали звездное небо.

— Руль по центру, мистер Тайлер. Так держать.

Корабль лег на новый курс, и сердце Хэла забилось сильнее — он услышал шум близкого прибоя у подножия скал. Он стиснул кулаки в ожидании столкновения. Но вместо этого почувствовал, как океан принимает корабль, встречает «Золотой куст» со страстью любовника.

— Закрепить брам-стеньгу.

Он возвысил голос, чтобы тот разнесся далеко. Хлопанье парусов прекратилось, и Хэл снова услышал гудение туго натянутой парусины.

«Золотой куст» поднял нос, встречая первые океанские валы, и мгновение ни один человек на корабле не мог поверить в то, что Хэл благополучно провел их к безопасности.

— Зажечь фонари, — негромко приказал Хэл. — Мистер Тайлер, поверните на юг. Отойдем подальше от суши.

Какое-то время молчание длилось, потом с грот-мачты донесся крик:

— Бог любит вас, капитан! Мы прошли пролив!

На палубе радостно закричали:

— Ура сэру Хэлу и «Золотому кусту»!

Его приветствовали до хрипоты. Хэл слышал, как его имя выкрикивают незнакомые голоса. Моряки, освобожденные из трюма, приветствовали его так же громко, как остальные.

Он почувствовал, как в его руку легла маленькая теплая рука, и, посмотрев вниз, увидел радостное лицо Сакины, освещенное фонарем, горящим на нактоузе.

— Они уже любят тебя почти так же, как я. — Она крепче сжала его руку. — Теперь ты спустишься, чтобы я осмотрела твои раны?

Но он не хотел оставлять полуют. Хотел подольше наслаждаться ощущением ветра, корабля и моря под собой. И удержал Сакину подле себя, а «Золотой куст» летел в ночь, и высоко над ним сверкали звезды.

Наконец к ним подошел Большой Дэниел, волоча за собой жалкую фигуру. В первое мгновение Хэл не узнал этого человека, но потом от ноющего голоса у него по коже поползли мурашки, а волосы на затылке встали дыбом от отвращения.

— Сэр Генри, молю вас о милости к старому товарищу.

— Сэм Боуэлз. — Хэл старался говорить спокойно. — На твоей совести столько невинной крови, что мог бы проплыть целый фрегат.

— Вы несправедливы ко мне, добрый сэр Генри. Я несчастный, которого гнали бури и ветры жизни, благородный сэр Генри. Я никогда никому не желал зла.

— Разберусь с ним утром. Прикуйте его к грот-мачте и поставьте двух молодцов охранять его, — приказал Хэл Большому Дэниелу. — Постарайтесь, чтобы на этот раз он не ушел из наших рук и не лишил нас удовольствия воздать ему по заслугам.

При свете фонаря он проследил, как Сэма Боуэлза приковали к основанию грот-мачты и два матроса встали рядом с саблями наголо.

— Мой младший брат Питер был среди тех, кого ты утопил, — сказал Сэму Боуэлзу старший из охранников. — Прошу тебя: дай мне повод вспороть тебе брюхо.

Хэл оставил старшим на палубе Большого Дэниела, а сам спустился с Сакиной в капитанскую каюту. Сакина отказывалась отдыхать, пока не промыла и не забинтовала все его порезы и раны, хотя среди них не было настолько серьезных, чтобы она встревожилась. Когда она закончила, Хэл провел ее в соседнюю маленькую каюту.

— Здесь ты сможешь спокойно отдохнуть, — сказал он, уложил на койку и, хоть она протестовала, укрыл шерстяным одеялом.

— Раненые нуждаются в моей помощи, — говорила она.

— Твой еще не родившийся сын и я нуждаемся в тебе больше, — решительно ответил он и осторожно заставил ее лечь. Она вздохнула и почти сразу уснула.

А Хэл вернулся в каюту капитана и сел за стол Левеллина. Посреди столешницы красного дерева лежала большая Библия в кожаном переплете. За время своего плена Хэл не имел возможности взять в руки книгу. Он открыл первую страницу и прочел надпись, сделанную красивым наклонным почерком: «Кристофер Левеллин, эсквайр, родился 16 октября в году 1621 от Рождества Христова».

Ниже была другая, более свежая надпись: «Посвящен в рыцари-навигаторы Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля 2 августа 1643 года».

Мысль о том, что человек, ранее командовавший кораблем, был его братом-рыцарем, наполнила Хэла глубокой радостью. Целый час он перелистывал страницы Библии, перечитывал знакомые вдохновляющие главы, по которым отец учил его прокладывать курс в жизни. Наконец он закрыл книгу и принялся искать в каюте корабельный журнал и документы. Вскоре он обнаружил под койкой железный несгораемый ящик. Не найдя ключ, позвал на помощь Аболи. Вдвоем они открыли ящик, и Хэл отпустил Аболи. Весь остаток ночи он просидел за столом Левеллина, изучая при свете лампы корабельный журнал и бумаги. Он был так поглощен чтением, что, когда Аболи через час после восхода солнца пришел за ним, Хэл посмотрел на него удивленно.

— Который час, Аболи?

— Две склянки утренней вахты. Люди хотят тебя видеть, капитан.

Хэл встал из-за стола, потягиваясь и растирая глаза, потом прошел к двери каюты, где спала Сакина.

— Тебе лучше поскорей поговорить с новыми людьми, Гандвейн, — сказал позади Аболи.

— Да, ты прав.

Хэл повернулся к нему.

— Мы с Дэниелом уже рассказали им, кто ты, но ты должен убедить их плыть под твоей командой. Если они откажутся считать тебя капитаном, мы мало что сможем сделать. Их тридцать четыре, а нас только шестеро.

Хэл прошел к небольшому зеркалу на переборке над туалетным столиком с раковиной и кувшином с водой. Увидев свое отражение, он удивленно воскликнул:

— Боже, Аболи, я так похож на пирата, что даже сам себе не верю!

Сакина, должно быть, слушала, потому что появилась в дверях своей каюты, завернувшись в одеяло.

— Скажи им, что мы придем через минуту, Аболи, когда я приведу его в божеский вид, — сказала она.

Когда Хэл и Сакина появились на палубе, все посмотрели на них с удивлением. Произошло поразительное преображение. Хэл был выбрит и одет в простой, но чистый костюм из гардероба Левеллина. Сакина причесалась, намаслила и заплела волосы и из бархатной занавеси соорудила себе длинную юбку, прикрывающую девичью талию и бедра. Высокий молодой англичан и восточная красавица представляли собой исключительную пару.

Хэл помог Сакине подняться по трапу и встал перед матросами.

— Меня зовут Генри Кортни. Я англичанин, как и вы. Я моряк, и вы тоже.

— Это верно, капитан, — громко сказал один из новых матросов. — Мы видели, как вы в темноте провели корабль через скалы. Такому моряку душа радуется.

Подхватил другой:

— Я плавал с вашим отцом, сэром Фрэнсисом, на старой «Леди Эдвине». Он был моряк и боец, к тому же человек честный до мозга костей.

Третий добавил:

— Прошлой ночью, по моим подсчетам, вы один саблей уложили семерых людей Канюка. Щенок старого пса вырос настоящим бойцом.

Все нахваливали Хэла так, что он долго не мог говорить, но наконец поднял руку.

— Сейчас я вам скажу, что прочел в журнале капитана Левеллина. Я прочел договор с владельцем корабля и знаю, куда и с какой целью шел «Золотой куст». — Он помолчал, глядя на честные, обветренные лица. — Нам с вами предстоит сделать выбор. Мы можем сказать, что Канюк побил нас как раз когда мы собирались плыть домой в Англию.

Все протестующее зашумели, и Хэл снова поднял руку.

— Или я могу взять на себя договор капитана с владельцем «Золотого куста». Со своей стороны, вы можете заключить соглашение со мной на тех же условиях и с той же долей добычи, на которую согласились раньше. Но прежде чем дать ответ, имейте в виду: очень возможно, что мы снова встретимся с Канюком, и вам опять придется сражаться с ним.

— Ведите нас к нему, капитан, — выкрикнул кто-то. — Мы сразимся сегодня же!

— Нет, парень. Нас мало, а я должен научиться управлять этим кораблем, прежде чем мы снова встретимся с Канюком. Мы сразимся с «Чайкой» в том месте и в тот день, которые я выберу, — мрачно сказал Хэл. — И уж тогда насадим голову Канюка на нашу мачту и разделим его добычу.

— Я с вами, капитан, — крикнул долговязый светловолосый моряк. — Я не умею писать, но дайте мне книгу, и я поставлю такой большой черный крест, что сам дьявол испугается.

Все расхохотались.

— Несите книгу, и давайте подписываться!

— Мы с вами. Клянемся и подписываемся.

Хэл снова остановил их.

— Вы будете по одному заходить в мою каюту, чтобы я мог узнать ваши имена и каждому пожать руку.

Он повернулся к поручню и показал на корму.

— Мы достаточно отошли от материка. — Низкая голубая полоска африканского побережья лежала на горизонте. — Приготовиться поднять паруса и лечь на курс к Великому Африканскому Рогу!

Матросы вскарабкались на ванты и реи, и паруса развернулись и засверкали на солнце.

— Какой курс, капитан? — крикнул Нед Тайлер от руля.

— Северо-восток, мистер Тайлер, — ответил Хэл и почувствовал, как корабль под ним поворачивает. Обернувшись, он взглянул на длинный пенный след за кормой.

Всякий из членов экипажа, кто проходил мимо грот-мачты, где сидел скованный по рукам и ногам, точно обезьяна, Сэм Боуэлз, останавливался, чтобы плюнуть на него. В полуденную вахту к Хэлу пришел Аболи.

— Пора заняться Сэмом Боуэлзом. Люди теряют терпение. Кто-нибудь из них избавит его от веревки, всадив нож под ребро.

— А меня избавит от хлопот.

Хэл оторвался от карт и лоции, найденных в сундуке Левеллина. Он знал, что экипаж потребует сурово наказать Сэма Боуэлза, и не радовался тому, что предстояло сделать.

— Сейчас выйду на палубу, — сказал он, уступая уговорам Аболи. — Пусть все соберутся.

Он думал, что Сакина все еще в маленькой каюте, соединенной с пороховым погребом, который она превратила в лазарет — два моряка там по-прежнему находились на грани жизни и смерти. Хэл надеялся, что она останется там, но, когда вышел на палубу, она подошла к нему.

— Останься внизу, принцесса, — негромко велел он. — Зрелище будет не для твоих глаз.

— То, что заботит тебя, заботит и меня. Твой отец был частью тебя, и его смерть затронула и меня. Я потеряла отца при ужасных обстоятельствах, но я отомстила. И останусь здесь, чтобы увидеть, как ты отомстишь за смерть своего отца.

— Хорошо, — сказал Хэл и приказал: — Приведите пленника.

Сэма Боуэлза пришлось тащить: ноги не держали его; по заплеванному лицу текли слезы.

— Я никому не хотел зла, — умолял он. — Пожалейте меня, друзья. Меня заставлял это делать дьявол Камбре.

— Ты смеялся, когда топил моего брата в лагуне! — крикнул один из матросов.

Когда Сэма волокли мимо Аболи, стоявшего скрестив руки на груди, тот посмотрел на него, и глаза его блеснули по-особенному.

— Вспомни Фрэнсиса Кортни! — пророкотал Аболи. — Вспомни, что ты сделал с лучшим из людей, когда-либо плававших по океанам.

Хэл подготовил перечень преступлений, за которые должен был ответить Сэм Боуэлз. Он зачитывал каждый параграф, и люди криками требовали мести.

Наконец он дошел до последнего обвинения из этого ужасного списка:

— Сэм Боуэлз, на глазах товарищей по экипажу ты убил раненых моряков с «Золотого куста», переживших твою предательскую засаду, утопив их.

Он свернул документ и строго спросил:

— Ты слышал выдвинутые против тебя обвинения, Сэмюэл Боуэлз. Что ты скажешь в свое оправдание?

— Я не виноват. Клянусь, я не стал бы этого делать, если бы не боялся за свою жизнь.

Гневные крики экипажа заглушили его оправдания, и прошло несколько минут, прежде чем Хэл сумел успокоить моряков. Потом он спросил:

— Значит, ты не отрицаешь эти обвинения?

— Какая польза их отрицать? — крикнул один из моряков. — Мы все видели собственными глазами.

Теперь Сэм Боуэлз громко рыдал.

— Ради любви Иисуса, смилуйтесь, сэр Генри. Я знаю, что грешил, но дайте мне шанс, и вы не найдете более верного и преданного человека, который будет служить вам до последних дней жизни.

Вид Боуэлза вызывал у Хэла такое отвращение, что ему хотелось прополоскать рот, чтобы устранить дурной вкус. Неожиданно в его сознании возникла картина. Изуродованное, разбитое тело отца на носилках несли на эшафот. Хэл задрожал.

Сакина ощутила его состояние и положила ему на руку свою, чтобы успокоить. Хэл глубоко вздохнул и постарался отогнать волну горя, грозившую поглотить его.

— Сэмюэл Боуэлз, ты признал все выдвинутые против тебя обвинения. Хочешь ли ты что-нибудь сказать, прежде чем я произнесу приговор?

Он мрачно посмотрел в полные слез глаза Боуэлза и заметил в них странную перемену. Он ясно понял, что слезы — хитрая уловка, Сэм может вызывать их по своему желанию. Что-то другое горело в тайных глубинах этой души, столь жестокое и злое, что Хэл усомнился, смотрит в глаза человека или загнанного в ловушку дикого зверя.

— Ты думаешь, ты ненавидишь меня, Генри Кортни? Ты не знаешь, что такое подлинная ненависть. Мысль о твоем отце, кричащем на дыбе, приводит меня в восторг. Это сделал Сэм Боуэлз. Вспоминай об этом каждый день своей жизни. Сэм Боуэлз может умереть, но он сделал это! — Голос негодяя поднялся до крика, на губах выступила пена. Собственное зло переполняло его, и его речь стала почти нечленораздельной. — Это мой корабль, мой, мой! Я стал бы капитаном Сэмом Боуэлзом, если бы не ты. Пусть же дьявол в аду напьется твоей крови! Пусть спляшет на гниющем трупе твоего папаши, Генри Кортни.

Хэл отвернулся от этого отвратительного зрелища, стараясь не слышать крики.

— Мистер Тайлер. — Он говорил очень громко, чтобы экипаж разбирал его слова сквозь вопли Сэма. — Не будем больше тратить на это время. Пленник будет немедленно повешен. Набросьте веревку на грот-рею.

— Гандвейн! — выкрикнул предупреждение Аболи. — Обернись!

И бросился вперед, чтобы вмешаться, но опоздал. Сэм Боуэлз сунул руку под набедренную повязку. Под ней к ноге были привязаны кожаные ножны. Он был быстр, как нападающая гадюка. В его руке серебром сверкнуло лезвие стилета, красивого, как девичья безделушка. Резким движением он метнул стилет.

Хэл, услышав предупреждение Аболи, начал оборачиваться, но Сэм опередил его. Кинжал пролетел разделявшее их расстояние, и Хэл приготовился к тому, что бритвенно-острое лезвие разрежет его плоть. И на мгновение усомнился в своих чувствах, потому что никакого удара не ощутил.

Он опустил взгляд и увидел, что Сакина протянула руку, закрывая его от удара. Клинок вонзился на дюйм ниже локтя и погрузился по самую рукоять.

— Боже, защити ее! — крикнул Хэл, схватил Сакину и привлек ее к себе. Оба смотрели на лезвие кинжала, торчащее из ее руки. Аболи добрался до Сэма Боуэлза через мгновение после того, как тот метнул стилет, и ударом кулака швырнул его на палубу. Нед Тайлер и еще десять человек схватили его и поставили на ноги. Сэм ошеломленно крутил головой: удар Аболи оглушил его. Из рта у него шла кровь.

— Забросьте веревку на грот-рею, — крикнул Нед Тайлер, и кто-то бросился исполнять приказ. Матрос пробежал по грот-рее, и минуту спустя веревка, пройдя через блок, спустилась на палубу.

— Лезвие ушло глубоко, — прошептал Хэл, прижимая Сакину к себе и осторожно поднимая ее раненую руку.

— Оно тонкое и острое. — Сакина храбро улыбнулась. — Такое острое, что я его почти не чувствую. Вынь его поскорее, дорогой, и все быстро заживет.

— Помоги мне! Держи ее руку, — сказал Хэл Аболи, который подбежал к ним, схватил рукоять кинжала и одним быстрым движением вырвал лезвие из плоти Сакины. Оно вышло с удивительной легкостью.

Сакина сказала:

— Вреда почти нет, — но щеки ее побледнели, а на ресницах повисли слезы. Хэл подхватил ее на руки и понес в каюту на корме. Его остановил дикий крик.

Сэм Боуэлз стоял под свисающей веревкой. Нед Тайлер завязывал за его ухом петлю. Четверо моряков ждали, держа в руках конец веревки.

— Твоя шлюха мертва, Генри Кортни! Мертва, как и твой ублюдок отец. Сэм Боуэлз убил их обоих. Покойся в мире, кровавый капитан Кортни, и вспоминай меня в своих молитвах. Я тот, кого ты никогда не забудешь.

— Это всего лишь небольшой порез. Принцесса сильная и смелая девушка. Она будет жить, — сказал Хэл Сэму Боуэлзу. — А умрешь ты, Сэм Боуэлз.

Он сделал знак морякам, державшим конец веревки, и они начали отходить, дружно шлепая босыми ногами по палубе.

За мгновение до того, как веревка натянулась и сдавила ему горло, Сэм Боуэлз снова крикнул:

— Получше взгляни на лезвие, которое порезало твою непотребную девку, капитан. Думай о Сэме Боуэлзе, когда коснешься его острия.

Веревка перехватила ему горло и подняла в воздух, и следующие слова умерли, не дойдя до губ.

Экипаж выл по-волчьи, глядя, как Сэм Боуэлз в петле поднимается в воздух, а палуба «Золотого куста» уходит вниз. Он сучил ногами так, что кандалы звенели, как колокольчики на санях.

Он еще дергался, когда его шея прижалась к блоку на конце реи высоко над палубой.

— Пусть висит всю ночь, — приказал Нед Тайлер. — Утром срежем и бросим его акулам.

Он наклонился, поднял стилет с палубы, куда его бросил Хэл, и его загорелое лицо посерело.

— Святая Мария, только не это!

Он снова взглянул на труп Сэма Боуэлза, качавшийся высоко над ним.

— Ты слишком легко умер. Будь ты моим пленником, я бы убивал тебя сто раз, каждый раз более мучительно.

Хэл положил Сакину на койку в капитанской каюте.

— Я хотел бы обеззаразить рану, но раскаленное железо оставит шрам. — Он наклонился, разглядывая рану. — Рана глубокая, но крови почти нет.

Он вытер руки куском чистой тряпки, которую Аболи достал из сундука в изножье кровати.

— Принеси мою сумку, — приказала Сакина, и Аболи немедленно повиновался.

Едва они остались одни, Хэл наклонился и поцеловал ее в бледную щеку.

— Ты приняла на себя бросок Сэма, — прошептал он, прижимаясь к ней лицом. — Ты рисковала ради меня своей жизнью и жизнью ребенка в твоем чреве. Это плохо, любовь моя.

— Я бы сделала то же…

Сакина замолчала, и он почувствовал, как она напрягается в его руках.

— Что с тобой, моя милая?

Он отстранился и посмотрел ей в лицо. У него на глазах из пор ее кожи начали проступать капли пота, как капельки росы на желтой розе.

— Тебе больно?

— Жжет, — прошептала она. — Жжет хуже твоего раскаленного железа.

Он быстро развернул повязку и увидел, что рана за короткое время изменилась. Рука разбухала у него на глазах, как обитающая в коралловых рифах рыба, которая раздувается в несколько раз, когда ей угрожает хищник.

Сакина подняла руку и прижала к груди. Она невольно застонала: боль заполняла ей грудь словно расплавленным свинцом.

— Не понимаю, что происходит. — Ее была крупная дрожь. — Это неестественно. Смотри, как она меняет цвет.

Хэл беспомощно смотрел, как ее рука продолжает раздуваться и покрывается алыми и пурпурными пятнами, которые постепенно поднимаются до плеча. Из раны начала сочиться вязкая желтая жидкость.

— Что мне делать? — воскликнул он.

— Не знаю, — с отчаянием ответила она. — Это превосходит мое понимание. — Судорога боли исказила ее лицо, спина выгнулась. Потом это прошло, и Сакина попросила: — Мне нужна моя сумка. Я не могу терпеть такую боль. У меня есть порошок опиумного мака.

Хэл вскочил и пробежал по каюте.

— Аболи, где ты? — крикнул он. — Принеси сумку! Быстрей!

На пороге стоял Нед Тайлер. Он что-то держал в руке, и на его лице было странное выражение.

— Капитан, я кое-что должен вам показать.

— Не сейчас. — Хэл снова крикнул: — Аболи, быстрей ко мне!

По трапу сбежал Аболи с седельными сумками.

— В чем дело, Гандвейн?

— Сакина! С ней что-то происходит. Ей нужны лекарства…

— Капитан! — Нед Тайлер отодвинул Аболи и схватил Хэла за руку. — Это не может ждать. Посмотрите на кинжал. Посмотрите на его лезвие.

Он поднял стилет, и все посмотрели на него.

— Во имя Господа! — прошептал Хэл. — Пусть это будет неправдой.

Вдоль всего лезвия тянулась узкая бороздка, заполненная черной смолистой массой, засохшей и блестящей.

— Это кинжал убийцы, — негромко сказал Нед. — Бороздка заполнена ядом.

Хэл почувствовал, как палуба уходит у него из-под ног, будто «Золотой куст» подняла высокая волна. В глазах у него потемнело.

— Не может быть, — сказал он. — Аболи, скажи, что этого не может быть.

— Будь сильным, — ответил Аболи. — Будь сильным ради нее, Гандвейн.

Он сжал руку Хэла.

Это пожатие вернуло Хэлу спокойствие, перед глазами у него прояснилось, но когда он хотел вздохнуть, словно свинцовая ладонь ужаса стиснула ему грудь.

— Я не могу без нее жить, — простонал он.

— Не давай ей знать, — сказал Аболи. — Не делай расставание для нее более тяжелым.

Хэл, не понимая, смотрел на него. Потом, с постепенным осознанием окончательного, смертельного значения этой бороздки на стальном лезвии, до него дошел смысл последней угрозы, которую выкрикнул Сэм Боуэлз, когда петля уже стискивала его горло.

— Сакина умрет, — сказал он удивленно.

— Это будет тяжелей всех прошлых битв, Гандвейн.

С огромным усилием Хэл попытался взять себя в руки.

— Не показывай ей кинжал, — сказал он Неду Тайлеру. — Иди. Выбрось эту проклятую штуку за борт.

Вернувшись к Сакине, он попытался скрыть черное отчаяние, охватившее его сердце.

— Аболи принес твои сумки. — Он снова наклонился к ней. — Расскажи, как приготовить лекарство.

— Сделай это побыстрей, — попросила она; у нее снова начались судороги. — Синяя бутылочка. Две ложки на чашку теплой воды. Не больше: это очень сильное средство.

Когда она попыталась взять чашку, ее рука сильно дрожала. Теперь Сакина могла пользоваться только одной рукой. Раненая рука раздулась и потемнела, некогда изящные пальцы так разбухли, что кожа натянулась и грозила лопнуть. Ей было трудно держать чашку, и Хэл поднес питье к ее губам и держал, пока она лихорадочно глотала настойку.

Потом Сакина с трудом легла и задергалась; простыня промокла от ее пота. Хэл лег рядом и прижал любимую к груди, пытаясь успокоить, но зная, сколь тщетны его усилия.

Немного погодя настойка мака, по-видимому, подействовала. Сакина прижалась к Хэлу и спрятала лицо у него на плече.

— Я умираю, Гандвейн.

— Не говори так, — взмолился он.

— Я знала это уже много месяцев. Видела в звездах. Поэтому и не могла ответить на твой вопрос.

— Сакина, любовь моя, я умру с тобой.

— Нет. — Голос ее зазвучал чуть решительнее. — Ты будешь жить. Я была с тобой, сколько мне было позволено. Но тебе Судьба назначила особую участь. — Она замолкла; ему даже показалось, что она впала в беспамятство, но Сакина продолжила: — Ты будешь жить. У тебя будет много сильных сыновей, и их потомки будут процветать в этих землях Африки, сделают их своими.

— Мне нужны сыновья только от тебя, — сказал он. — Ты обещала мне сына.

— Тише, любовь моя: сын, которого я рожу тебе, разобьет твое сердце.

Ее тело содрогнулось в новых ужасных конвульсиях, и она закричала от боли. Наконец, когда уже казалось, что силы ее на исходе, Сакина упала на постель и заплакала. Хэл обнимал ее и не находил слов, чтобы выразить свое горе.

Проходили часы. Склянки дважды оповестили о смене вахты. Хэл чувствовал, как слабеет Сакина; она уходила от него. Потом ее тело сотрясли несколько приступов судорог. Снова упав ему на руки, она прошептала:

— Твой сын, тот, которого я тебе обещала, родился.

Глаза ее плотно закрылись, и из-под век потекли слезы.

Он долго не мог понять ее слов. Потом со страхом откинул одеяло.

Между ее окровавленными бедрами лежала куколка, влажная, блестящая и все еще связанная к матерью канатиком пуповины. Маленькая голова сформировалась лишь наполовину, глаза никогда не откроются, а рот не будет ни сосать, ни плакать, ни смеяться. Но Хэл увидел, что это действительно мальчик.

Он снова взял Сакину на руки. Она открыла глаза и ответила легкой улыбкой.

— Прости, любовь моя. Теперь мне пора. Если забудешь все остальное, помни только одно: я любила тебя так, как не сможет любить никакая другая женщина.

Она закрыла глаза, и Хэл почувствовал, как жизнь уходит из нее и наступает великая тишина.

Он ждал рядом с ними, со своей женщиной и своим сыном, до полуночи. Потом Альтуда принес сверток парусины, иглу и нитку. Хэл положил мертворожденного ребенка на руки Сакине и привязал полоской, оторванной от простыни. Потом они с Альтудой зашили саван и привязали к ногам Сакины пушечное ядро.

В полночь Хэл вынес женщину и ребенка на руках на палубу. И под яркой африканской луной отдал обоих морю. Они сразу ушли в пучину, не оставив даже ряби на поверхности.

— Прощай, моя любовь, — прошептал он. — Прощайте, мои дорогие.

Потом прошел в каюту на корме. Раскрыл Библию Левеллина и попытался найти утешение в переплетенной в кожу книге, но не нашел.

Шесть долгих дней просидел он один в каюте у окна. Не притрагивался к пище, которую приносил Аболи. Иногда читал Библию, но чаще просто смотрел на след корабля. Ежедневно в полдень он, похудевший и измученный, поднимался на палубу и смотрел на солнце. Рассчитывал положение корабля и передавал приказы рулевому. И снова оставался наедине со своим горем.

На рассвете седьмого дня к нему пришел Аболи.

— Горе естественно, Гандвейн, но ты чересчур жалеешь себя. Ты забыл о своем долге и о тех, кто поверил в тебя. Хватит.

— Никогда не хватит. — Хэл посмотрел на него. — Я буду горевать о ней всю свою жизнь. — Он встал, и каюта покачнулась: он ослабел от горя и голода. Хэл подождал, пока в голове прояснится. — Но ты прав, Аболи. Принеси еды и кружку слабого пива.

Поев, он почувствовал прилив сил. Умылся, побрился, переменил рубашку, причесался, собрав волосы в толстый хвост на шее. И увидел в черных прядях белые волоски.

Посмотрев в зеркало, он едва узнал глядящее на него загорелое лицо: нос крючком, как у орла, и ни капли лишней плоти на щеках и подбородке. Глаза зеленые, как изумруды, и в них виден жесткий алмазный блеск.

«Мне едва исполнилось двадцать лет, — удивленно подумал он, — а выгляжу я вдвое старше».

Он взял со стола саблю и сунул в ножны.

— Хорошо, Аболи. Я готов вернуться к своим обязанностям, — сказал он, и Аболи вслед за ним пошел на палубу.

Боцман у руля прижал кулак ко лбу, а вахтенные принялись подталкивать друг друга. Все почувствовали присутствие Хэла, но никто не смотрел на него прямо. Хэл постоял у поручня, внимательно разглядывая палубу и оснастку.

— Боцман, держаться наветренной стороны, черт побери твои глаза! — рявкнул он рулевому.

Боковая шкаторина главного паруса, слабо закрепленная, едва дрожала под ветром, но Хэл заметил это, и вахтенные, сидевшие у грот-мачты, незаметно переглянулись и улыбнулись друг другу. Капитан снова ведет корабль.

Вначале никто не понял, что это предвещает. Однако вскоре все смекнули. Хэл начал по одному беседовать с матросами в своей каюте. Спросив имя, год место рождения, он начинал подробно расспрашивать о службе, тем временем разглядывая каждого и давая ему оценку.

Три человека выделялись среди всех, и все они были в экипаже Левеллина старшими вахты. Боцман Джон Лоуэлл — тот самый, что плавал с отцом Хэла.

— Ты сохранишь свое звание, боцман, — сказал ему Хэл, и Джон улыбнулся.

— Буду рад служить под вашим началом, капитан.

— Надеюсь, через месяц ты не изменишь своего мнения, — мрачно ответил Хэл.

Двух других звали Вильям Стенли и Роберт Мун, оба старшие по шлюпкам. Они Хэлу понравились. Левеллин умел подбирать людей, подумал Хэл, пожимая им руки.

Большой Дэниел был его собственным боцманом, а Нед Тайлер, умевший читать и писать, стал первым помощником. Альтуда, один из немногих грамотных, был назначен корабельным писцом, он отвечал за документы корабля и должен был содержать их в порядке. Он оставался для Хэла самой близкой связью с Сакиной, и Хэл любил его и хотел держать поближе к себе. Они разделяли общее горе.

Джон Лоуэлл и Нед Тайлер вместе с Хэлом просмотрели список людей и помогли составить расписание вахт: каждый матрос должен был знать, какое место занять в любых обстоятельствах.

Как только это было сделано, Хэл осмотрел корабль. Начал он с главной палубы, затем в сопровождении двух боцманов открыл каждый люк. Он пробирался, а иногда проползал под всеми частями корпуса, от днища до корзины на грот-мачте. В пороховом погребе наудачу открыл три бочонка с порохом и с помощью фитиля оценил качество содержимого.

Он сопоставил груз с описью и был удивлен и обрадован, найдя большое количество мушкетов и свинцовых пуль наряду с другими товарами.

Затем он приказал лечь в дрейф и спустить шлюпку. Сам проплыл вокруг всего корабля, чтобы оценить дифферент. Передвинул несколько кулеврин к орудийным портам ближе к корме и приказал переместить груз, чтобы поправить крен. Затем он проверил, как экипаж ставит и меняет паруса, заставляя «Золотой куст» плыть в любых направлениях и при любых ветрах. Это продолжалось почти неделю, вдобавок в полдень или в полночь он заставлял вахту подобрать или развернуть паруса или дать полный вперед.

Вскоре он знал «Золотой куст» так близко, как возлюбленную. Он знал, насколько круто можно повернуть корабль по ветру, как он идет до того, как расправляются паруса. Он приказал матросам с ведрами смочить паруса, чтобы те лучше держали ветер, а потом, когда судно шло на всех парусах, рассчитал его скорость. Он научился давать полный ход, управлять рулем, как опытный всадник управляет конем.

Экипаж работал без жалоб. Аболи слышал, как моряки на юте разговаривают друг с другом: они не жаловались, напротив, им нравилось более строгое, чем у Левеллина, командование.

— Молодой — настоящий моряк. Корабль его любит. Он может заставить «Куст» идти на всех парусах и заставляет его лететь по воде.

— И рад загонять нас до предела, — заметил другой.

— Выше нос, бездельник. В итоге этого плавания нас ждет богатая добыча.

Затем Хэл принялся учить экипаж работе с пушками. Матросы снова и снова перетаскивали орудия, они потели, выбивались из сил и с улыбкой называли его тираном. Потом стреляли по плывущей бочке, и Хэл радовался вместе со всеми, когда бочка разлетелась на куски.

В перерывах он заставлял упражняться с саблями и пиками и бился рядом с ними, раздетый до пояса, выбрав себе в противники Аболи, Большого Дэниела или Джона Лоуэлла, который был лучшим фехтовальщиком нового экипажа.

«Золотой куст» обогнул южный выступ африканского континента, и Хэл направил корабль на север. Теперь с каждой пройденной лигой море менялось. Вода приобрела густо-синий цвет, и в тот же цвет окрасилось небо. Вода была такой прозрачной, что Хэл, нагибаясь с носа, видел стаи дельфинов в четырех саженях под поверхностью; они летели перед носом корабля и кувыркались, как свора буйных спаниелей, пока не вылетали на поверхность. А когда поднимались в воздух, Хэл видел, что ноздри на верху головы у них открыты для дыхания; дельфины смотрели на него с улыбкой и пониманием.

Корабль сопровождали летающие рыбы, они летели впереди на серебряных крыльях, а горы облаков на горизонте постоянно манили дальше на север.

Когда наступал штиль, Хэл не давал экипажу отдыхать, он приказывал спустить шлюпки, и вахта соревновалась с вахтой, взбивая веслами воду добела. Затем в конце гонок он приказывал морякам брать «Золотой куст» на абордаж, как вражеское судно, а сам с Аболи и Большим Дэниелом отбивал нападение, не давая ступить на палубу.

В безветренную тропическую жару, пока «Куст» мягко покачивался на ленивых волнах, а пустые паруса хлопали и обвисали, Хэл устраивал соревнование на быстроту подъема и спуска с мачт; призом служила дополнительная порция рома.

За несколько недель матросы окрепли, они были полны сил и рвались в бой. Но Хэла мучила тревога, которой он не делился ни с кем, даже с Аболи. Ночь за ночью сидел он в капитанской каюте, не смея уснуть, потому что знал: во сне к нему придут горе и воспоминания о любимой женщине и утраченном ребенке. Он изучал карты и пытался решить, что делать.

Под его командой меньше сорока человек, этого едва хватает для управления кораблем и слишком мало для боя. Если они снова встретятся, Канюк сможет отправить на палубу «Золотого куста» сто человек. Чтобы иметь возможность защищаться, тем более предлагать свою службу Пресвитеру, надо найти матросов.

Внимательно изучая карты, он видел очень мало портов, где мог бы нанять опытных моряков. Большинство этих портов контролировали португальцы или голландцы, там не станут приветствовать английский фрегат, особенно если его капитан собирается переманивать моряков.

Англичане пока не заходили сколько-нибудь крупными силами так далеко. В Индии у нескольких купцов есть фактории, но они во власти Великого Могола, к тому же, чтобы добраться до них, нужно на несколько тысяч миль отклониться от намеченного курса.

Хэл знал, что на юго-восточном берегу длинного острова Святого Лаврентия, известного также как Мадагаскар, у французских рыцарей Ордена Священного Грааля есть безопасная пристань, которую они называют Форт-Дофин. Если он приплывет туда как рыцарь английского Ордена, его ждет радушный прием, но и только; разве что по редкому стечению обстоятельств какой-нибудь корабль потерпит крушение и его экипаж окажется в порту без работы. Однако, решил он, придется рискнуть и сначала направиться в Форт-Дофин, и поэтому проложил курс на остров.

Корабль шел на север, и Африка все время оставалась с левого борта. Иногда земля была лишь дымкой на горизонте, в других случаях она оказывалась так близко, что ощущались ее запахи. Пахло перцем и плодородной почвой, словно только что прожаренным сухарем.

Часто Джири, Матеси и Киматти стояли у поручня, показывая друг другу на зеленые холмы и кружевную полоску прибоя, и негромко разговаривали на языке лесов. В тихие часы Аболи поднимался на мачту и смотрел на землю. Спускался он с выражением печали и одиночества.

День за днем не было ни следа других людей. Ни городов или портов на берегу, ни паруса на море, не было даже каноэ или дау у берега. И только менее чем в ста милях к югу от мыса Святой Марии, самой южной точки острова, они увидели другой парус. Хэл повернул корабль на четверть румба и приказал зарядить кулеврины и зажечь фитили, потому что здесь, за Линией, он не доверял ни одному кораблю.

Когда они были почти в пределах слышимости от незнакомого корабля, тот вывесил флаги. Хэл с радостью увидел английский флаг и вымпел с крестом Ордена на верхушке мачты. Он ответил теми же флагами, и оба корабля оказались в границах слышимости.

— Какой корабль? — спросил Хэл и услышал ответ:

— «Роза Дурхема». Капитан Уэллс.

Это был торговый корабль, каравелла с двенадцатью пушками с каждого борта.

Хэл спустил шлюпку и отправился на каравеллу. У трапа его встретил поджарый невысокий капитан средних лет.

— In Arcadia habito.

— Flumen sacrum bene cognosco, — ответил Хэл, и они обменялись условным пожатием, принятым у рыцарей Храма. Капитан Уэллс пригласил Хэла в свою каюту, они выпили кувшин сидра и обменялись новостями. Четыре недели назад Уэллс отплыл с грузом тканей от английской фактории близ Мадраса на восточном берегу Индии. Он собирался обменять эти ткани на рабов на Гамбийском берегу Западной Африки, а потом через Атлантический океан плыть в Карибское море, поменять рабов на сахар и вернуться в Англию.

Хэл расспросил, можно ли нанять моряков на Карнатике — участке индийского побережья от Восточных Гат до Коромандельского берега, но Уэллс покачал головой.

— Вам стоит далеко обогнуть этот берег. Когда я отплывал, во всех деревнях и факториях свирепствовала холера. Любой, кого вы возьмете на борт, может принести с собой смертельную болезнь.

Хэл похолодел при мысли о том, какой ущерб способна нанести болезнь его и так малочисленному экипажу, проникнув на борт «Золотого куста». Он не может рисковать, посещая порты, где она свирепствует.

За второй кружкой сидра Уэллс сообщил Хэлу первые надежные сведения о конфликте на Великом Африканском Роге.

— Младший брат Великого Могола Садик Хан Джахан прибыл на побережье Рога с огромным флотом. К нему присоединились войска Ахмеда Эль-Гранга, который называет себя Леворуким, короля оманских арабов, владеющего островами, граничащими с империей Пресвитера. Эти двое провозгласили джихад — священную войну — и, как буря, обрушились на христиан. Они взяли штурмом и разграбили порты и города на побережье, сжигая церкви и оскверняя монастыри, убивая монахов и праведников.

— Я намерен предложить свои услуги Пресвитеру, чтобы помочь ему сражаться с язычниками, — сказал Хэл.

— Это новый крестовый поход, и ваше намерение благородно, — похвалил Уэллс. — Святые отцы в эфиопском городе Аксуме и в укрытых в горах монастырях хранят много священных реликвий христианства. Если они попадут в руки язычников, для христианства настанет поистине печальный день.

— Если вы сами не можете принять участие в этом святом деле, не уступите ли мне десяток своих людей? Мне очень не хватает добрых моряков, — спросил Хэл.

Уэллс отвел взгляд.

— Меня ждет долгое плавание. Экипаж может понести тяжелые потери на малярийных берегах Гамбии и при переходе через Атлантику, — ответил он.

— Подумайте о своих обетах, — настаивал Хэл.

Уэллс заколебался, потом пожал плечами.

— Я соберу экипаж, и вы можете обратиться к нему и призвать добровольцев присоединиться к вашему делу.

Хэл поблагодарил его, понимая, что Уэллс ничем не рискует. Мало кто из матросов после двухлетнего плавания откажется от своей доли прибыли и перспективы скорого возвращения домой ради военной помощи иноземному правителю, даже христианину. Всего два человека откликнулись на призыв Хэла, и Уэллс был доволен тем, что избавляется от них. Хэл догадывался, что эти люди — источник неприятностей, но привередничать не приходилось.

Прежде чем они расстались, Хэл протянул Уэллсу два письма, зашитых в парусину, с отчетливо написанными адресами. Первое было адресовано виконту Уинтертону: Хэл подробно излагал обстоятельства убийства капитана Левеллина и объяснил, как завладел «Золотым кустом». Он давал обязательство командовать кораблем в соответствии с первоначально заключенным договором.

Второе письмо он направил своему дяде Томасу Кортни в Хай-Уэлд, сообщая о смерти отца и о том, что он, Хэл, унаследовал титул. Он просил дядю управлять имением от его имени.

Когда он наконец попрощался с Уэллсом, двое моряков вместе с ним отправились на «Золотой куст». С полуюта Хэл следил, как паруса «Розы Дурхема» исчезают за южным горизонтом, а через несколько дней на севере перед ним поднялись холмы Мадагаскара.

В тот вечер Хэл, что уже вошло у него в привычку, к концу второй полувахты прошел на нос, чтобы отметить положение на путевой доске и поговорить с рулевым. У основания грот-мачты его ждали три темные фигуры.

— Джири и остальные хотят поговорить с тобой, Гандвейн, — сказал Аболи.

Он остановился у наветренного борта, и негры окружили его. Первым заговорил Джири, на языке леса.

— Я был мужчиной, когда работорговцы забрали меня из дома, — негромко сказал он Хэлу. — Я был уже достаточно взрослым, чтобы лучше остальных запомнить землю своего рождения.

Он показал на Аболи, Киматти и Матеси, и все трое согласно кивнули.

— Мы были детьми, — сказал Аболи.

— В последние дни, — продолжал Джири, — когда я почувствовал запах земли и снова увидел зеленые холмы, старые, давно забытые воспоминания вернулись. Теперь я уверен, что смогу найти дорогу к большой реке, на берегах которой жило мое племя, когда я был ребенком.

Хэл некоторое время молчал, потом спросил:

— Зачем ты говоришь мне это, Джири? Ты хочешь вернуться к своему народу?

Джири колебался.

— Это было очень давно. Мои отец и мать мертвы, их убили работорговцы. Мои братья и друзья детства также ушли, их в цепях увели в рабство. — Он опять помолчал, потом продолжил: — Нет, капитан, я не могу вернуться. Теперь ты мой вождь, как был твой отец, а это мои братья.

Он показал на Аболи и остальных.

Аболи продолжил:

— Если Джири сможет отвести нас к большой реке, если мы найдем наше племя, мы найдем и сотню воинов, чтобы пополнить экипаж корабля.

Хэл удивленно смотрел на него.

— Сто человек? Сто воинов, которые умеют сражаться, как вы, четверо мошенников? Тогда поистине звезды снова улыбаются мне.

Он отвел всех четверых в каюту на корме, зажег фонарь и расстелил на столе карту. Они уселись кружком. Черные люди тыкали пальцами в пергамент и негромко спорили гортанными голосами, а Хэл объяснял троим, которые в отличие от Аболи не умели читать, значение линий на карте.

Когда колокол прозвонил начало утренней вахты, Хэл поднялся на палубу и позвал Неда Тайлера.

— Новый курс, мистер Тайлер. Точно на юг. Отметьте на путевой доске.

Приказ повернуть назад определенно удивил Неда, но он ничего не спросил.

— Есть точно на юг.

Хэл пожалел его: Неда явно терзало любопытство, как колючка в штанах.

— Мы снова направляемся к Африканскому материку.

Они пересекли широкий пролив, отделяющий Мадагаскар от Африканского континента. Вскоре материк низкой голубой линией показался на горизонте, и, держась в виду берега, они повернули и поплыли вдоль него на юг.

Большую часть дневных часов Аболи и Джири проводили на мачте, разглядывая сушу. Дважды Джири спускался и просил Хэла подойти ближе к берегу, чтобы рассмотреть то, что показалось ему устьем большой реки. Однажды это оказался просто залив, а второй раз, когда они подошли ближе, Джири не узнал местность.

— Река слишком маленькая. У той, что я ищу, четыре устья.

Они подняли якорь и снова поплыли на юг. Хэл начинал сомневаться в памяти Джири, но не отступал. Несколько дней спустя он заметил, что двое чернокожих на мачте явно возбуждены: они смотрели на землю, оживленно жестикулировали и переговаривались. Матеси и Киматти, которые были свободны от вахты и лежали на полуюте, вскочили и бросились на ванты, повисли там и тоже смотрели на берег.

Хэл подошел к борту и поднес к глазу медную подзорную трубу Левеллина. И увидел дельту большой реки. Вода, выходившая из множества устьев, меняла цвет и несла с собой болотные частицы и ил неизвестных земель, через которые протекала эта великая река. Стаи акул кормились в этой воде, их высокие треугольные плавники резали течение.

Хэл попросил Джири спуститься и спросил:

— Как ваше племя называет эту реку?

— У нее много имен, ведь она приходит в море как множество рек. Ее называют Мусело, и Инхарнессиного, и Чинде. Но самое распространенное — Замбере.

— Все эти названия звучат благородно, — признал Хэл. — Но ты уверен, что это именно та речная змея с четырьмя пастями?

— Клянусь головой своего покойного отца.

Хэл поставил на нос двух человек измерять глубину. Корабль медленно двинулся к берегу, и как только дно стало круто подниматься, Хэл приказал бросить якорь на глубине двенадцать саженей. Он не хотел рисковать кораблем в узких и извилистых протоках дельты. Но была и другая опасность, и это ему тоже не нравилось.

От отца он знал, что такие тропические дельты губительны для здоровья экипажа. Если человек подышит ночным болотным воздухом, он скоро заболеет смертельной лихорадкой, которая очень уместно называется малярией, или «дурным воздухом».

В седельной сумке Сакины, которая вместе с нефритовой брошью ее матери была ее единственным наследием Хэлу, было много порошка иезуитов, который готовят из коры хинного дерева. Большой кувшин с этим же порошком Хэл обнаружил среди запасов Левеллина. Это единственное средство против малярии, болезни, с которой моряки сталкиваются на всех океанах: от джунглей Батавии и Индии до каналов Венеции, болот Виргинии и островов Карибского моря в Новом Свете.

Хэл не хотел подвергать весь экипаж разрушительному действию болезни. Он приказал извлечь из трюма и собрать два баркаса. Потом отобрал для этих судов экипажи, которые, само собой, включали четырех африканцев и Большого Дэниела. На носу каждого баркаса он разместил фальконет, а на корме — два «убийцы».

Все участники экспедиции были хорошо вооружены, и в каждую лодку Хэл положил по три сундука с товарами на обмен: ножи, ножницы, маленькие ручные зеркальца, мотки медной проволоки и бусы из венецианского стекла.

Командование на «Золотом кусте» он передал Неду Тайлеру и Альтуде и приказал им стоять на якоре подальше от берега и ждать его возвращения. Сигнал тревоги — красная китайская ракета. Только увидев ее, Нед должен отправить к берегу шлюпки.

— Мы можем отсутствовать много дней, даже недель, — предупредил Хэл. — Не теряйте терпения. Оставайтесь на месте, пока не получите от нас известие.

Хэл принял командование первым баркасом. Его экипаж составляли Аболи и остальные африканцы. За ними шел второй баркас под командованием Большого Дэниела.

Хэл исследовал все четыре устья. Уровень воды был низок, и некоторые проходы почти перекрывали песчаные отмели. Он знал о том, как опасны крокодилы, и не стал посылать людей перетаскивать баркасы через отмели. В конце концов он нашел самое полноводное устье. Утренний ветерок с моря наполнил обвисшие паруса, все взялись за весла и через отмели проникли в знойный тихий мир болот.

По обе стороны протока стояли высокие заросли папируса и мангровые рощи, закрывая обзор и не пропуская ветер. Матросы гребли, повторяя изгибы канала. Каждый поворот открывал перед ними новое зрелище. Хэл почти сразу понял, как легко заблудиться в этом лабиринте, и каждое ответвление канала обозначал кусками ткани, привязанными к вершинам мангровых деревьев.

Два дня двигались они на восток, руководствуясь только компасом и течением. В омутах лежали стада больших серых речных коров, которые при их приближении раскрывали пещерообразные пасти и приветствовали их диким хохотом. Вначале моряки держались от них подальше, но потом познакомились получше, и Хэл перестал обращать внимание на их крики и демонстрацию гнева, продолжая упорно двигаться вперед.

Такое поведение поначалу как будто бы себя оправдывало, животные погружались в воду, когда Хэл направлял баркас прямо на них. Но вот они обогнули очередной поворот и оказались в большом зеленом пруду. Посреди пруда была отмель; на ней стояла громадная самка гиппопотама, а рядом новорожденный детеныш размером со свинью. Когда баркас приблизился к ней, самка угрожающе заревела, но матросы рассмеялись, а Хэл с носа прокричал:

— Отойди, старушка, мы не хотим тебе вреда, нам просто нужно пройти.

Большой зверь опустил голову и, воинственно хрюкая, неуклюже бросился на них, взрывая землю. Как только Хэл понял, что зверь настроен серьезно, он схватил фитиль, лежавший у ног.

— Клянусь небом, она нападает!

Он схватил железную рукоять фальконета и направил его вперед, но гиппопотам добрался до воды и исчез под поверхностью, подняв тучу брызг. Хэл поворачивал фальконет из стороны в сторону, ища возможности выстрелить, но видел только рябь на воде: животное плыло на глубине.

— Она идет прямо на нас! — крикнул Аболи. — Подожди, пока не сможешь выстрелить наверняка, Гандвейн!

Хэл смотрел вниз, держа наготове горящий фитиль, и сквозь прозрачную воду видел удивительную картину. Гиппопотам бежал по дну медленным, словно во сне, галопом, поднимая при каждом шаге тучи ила. Но самка была на глубине в сажень, выстрел ее не достанет.

— Она хочет оказаться под нами! — крикнул он Аболи.

— Приготовьтесь, — сказал Аболи. — Так они топят лодки моего народа.

Едва он успел это сказать, как под ногами послышался громовой треск, и баркас с людьми высоко поднялся в воздух.

Всех сбросило со скамей, а Хэл вывалился бы за борт, если бы не уцепился за банку. Баркас вернулся на воду, и Хэл опять схватился за фальконет.

Удар животного пробил бы корпус меньшего судна и определенно расколол бы надвое туземное каноэ, но баркас был сооружен более прочным, с расчетом на волны Северного моря.

Совсем рядом из воды показалась огромная серая голова; раскрылась пасть — розовая пещера, окаймленная желтыми клыками длиной в предплечье человека. С ревом, ошеломившим людей своей свирепостью, гиппопотам попытался проломить бревна борта.

Хэл повернул фальконет так, что он едва не касался выступающей из воды головы. И выстрелил. Дым и пламя вынесло прямо в разинутую пасть, и челюсти захлопнулись. Зверь исчез в водовороте и несколько секунд спустя показался на поверхности на полпути к отмели, где стоял испуганный и удивленный детеныш.

Огромное круглое тело содрогалось в конвульсиях, потом опрокинулось на спину и ушло на дно, оставляя в воде длинный красный след.

Гребцы с новой силой заработали веслами, и лодка обогнула новый поворот; баркас Большого Дэниела шел следом. Баркас Хэла сильно протекал, приходилось постоянно вычерпывать воду, но они умудрялись держаться на плаву, надеясь на возможность вытащить баркас на сушу, перевернуть и починить. Баркасы продолжали движение.

Тучи водяной птицы поднимались из густых зарослей папируса или сидели на ветвях деревьев в мангровых рощах. Моряки узнавали цапель, уток, гусей, но были и десятки других, которых они никогда раньше не видели. Несколько раз им попадалась незнакомая антилопа с косматой коричневой шкурой и спиральными рогами со светлыми кончиками, которая как будто жила в глубине болот. В сумерках они спугнули одну такую, стоявшую на границе зарослей папируса. Удачным выстрелом из мушкета Хэл свалил ее. Все поразились, увидев, что копыта у животного необыкновенно длинные. Такие ноги в воде действуют как рыбьи плавники, подумал Хэл, и позволяют держаться на поверхности ила в тростниках. У антилопы оказалось нежное мягкое мясо, и все ели с аппетитом, изголодавшись по свежей пище.

Ночи, которые они проводили на голой палубе, были тревожны, людей окутывали тучи жалящих насекомых, и на рассвете у всех были распухшие лица.

На третий день папирусы начали уступать место открытым заливным равнинам. Теперь до людей добирался ветерок, отгоняя насекомых и наполняя парус. Продвижение пошло быстрее, и вскоре баркасы добрались до места, где все рукава реки слились в один поток почти в три кабельтовых шириной.

По обоим берегам тянулись заливные луга, поросшие сочной высокой травой; здесь паслись огромные стада быков. Животных невозможно было сосчитать, они образовали гигантский движущийся ковер; даже когда Хэл забрался на мачту, он не смог увидеть его края. Быки стояли так близко друг к другу, что на больших участках даже не видна была трава. Это были озера дегтя и бегущие реки плоти.

Края огромного стада доходили до самой реки; животные смотрели на людей, высоко поднимая головы, увенчанные тяжелыми рогами. Хэл подвел баркас ближе и выстрелил из фальконета в самую гущу. Одним выстрелом он свалил двух молодых коров. Этой ночью они впервые разбили лагерь на берегу и ели жаренное на углях мясо.

Много дней плыли они по могучему зеленому потоку, и заливные равнины на обоих берегах мало-помалу уступили место лесам и полянам. Река сузилась, стала глубже, течение сильнее, и продвижение шло все медленнее. На восьмой вечер после отплытия от корабля они разбили на берегу лагерь в роще высоких диких смоковниц.

И почти сразу наткнулись на следы пребывания людей. Это было полуразрушенное заграждение, построенное из тяжелых бревен. За деревянными стенами располагались загоны. Как показалось Хэлу, они предназначались для скота или диких зверей.

— Работорговцы! — с горечью сказал Аболи. — Здесь они заковывали людей моего племени, как животных. В одном из таких бомасов, может, в этом самом, от горя умерла моя мать.

Ограждение было давно покинуто, но Хэл не сумел заставить себя разбить лагерь в столь горестном месте. Они прошли вверх по течению еще с милю и нашли небольшой остров, удобный для ночевки. На следующее утро они поднялись по реке вдоль леса и травянистых равнин, но следов человека больше не видели.

— Работорговцы все здесь прочесали своей сетью, — печально сказал Аболи. — Поэтому и бросили свою факторию и уплыли. Кажется, не осталось ни одного мужчины, ни одной женщины, переживших их набеги. Надо отказаться от поисков, Гандвейн, и повернуть назад.

— Нет, Аболи. Мы пойдем дальше.

— Все вокруг полно воспоминаниями об отчаянии и смерти, — умолял Аболи. — Эти леса населяют только призраки людей моего племени.

— Я решу, когда поворачивать назад, и это время еще не пришло, — ответил Хэл, очарованный этой незнакомой новой землей и изобилием диких животных в ней. Он почувствовал страстное желание двигаться дальше, пройти по великой реке до ее истока.

На следующий день Хэл увидел с носа баркаса цепь невысоких холмов чуть севернее реки. Он приказал вытащить баркасы на берег и оставил моряков под командой Большого Дэниела чинить корпус, поврежденный нападением гиппопотама. Они с Аболи отправились к холмам, чтобы лучше рассмотреть местность, и ушли гораздо дальше, чем им казалось, потому что в чистом воздухе и под ярким солнцем Африки расстояния обманчивы. Полдень уже давно миновал, когда они поднялись на вершину и увидели безграничные просторы, где лесистые холмы повторялись один за другим, гряда за грядой, словно бесконечные отражения в голубом зеркале.

Они сидели молча, потрясенные протяженностью этой дикой земли. Наконец Хэл неохотно встал.

— Ты прав, Аболи. Здесь нет людей. Надо возвращаться на корабль.

Но в глубине души он испытывал странное нежелание покидать эти невероятные места. Романтика и тайны этих обширных просторов влекли его больше чем когда-либо.

«У тебя будет много сильных сыновей, — предсказала ему Сакина, — и их потомки будут процветать в этих землях Африки, сделают их своими».

Он еще не чувствовал любви к этой земле. Она казалась ему чуждой и варварской, слишком далекой от того, к чему он привык в более мягком климате севера, но он почуял в своей крови ее волшебство. Тишина сумерек опустилась на холмы — мгновение, когда все живое задерживает дыхание перед незаметным наступлением ночи. Хэл в последний раз обвел взглядом горизонт, где, как гигантский хамелеон, холмы изменили цвет.

У него на глазах они стали сапфировыми, лазурными и синими, как спина зимородка. Неожиданно он замер.

Схватил за руку Аболи и показал.

— Смотри! — негромко сказал он.

У подножия следующей гряды холмов из леса в вечернее небо поднимался столб дыма.

— Люди! — прошептал Аболи. — Ты был прав, когда не хотел поворачивать назад, Гандвейн.

Они в темноте спустились с холма и, как тени, пошли по лесу. Хэл вел их по звездам, сосредоточив взгляд на большом сверкающем Южном Кресте, висевшем над холмом, у подножия которого они видели дым. Они двигались все с большей осторожностью, и после полуночи Аболи остановился так неожиданно, что Хэл едва не наткнулся на него в темноте.

— Слушай! — сказал Аболи.

Несколько минут они стояли молча.

Потом Хэл сказал:

— Я ничего не слышу.

— Подожди! — настаивал Аболи, и тут Хэл услышал. Обыкновенный привычный звук — только он не слышал его с самого мыса Доброй Надежды. Где-то мычала корова.

— Мой народ — пастухи, — прошептал Аболи. — Наше самое ценное имущество — скот.

Он осторожно вел Хэла вперед, пока они не почувствовали запах древесного дыма и загона для скота. Хэл увидел слабо светящийся пепел — остатки костра.

На фоне этого слабого света сидел человек, завернувшийся в одеяло.

Они лежали, дожидаясь рассвета. Однако лагерь ожил задолго до зари. Часовой встал, потянулся, кашлянул и сплюнул на погасшие уголья. Потом подбросил дров в костер и наклонился, раздувая огонь. Пламя вспыхнуло, и при его свете Хэл увидел, что это еще мальчик, голый, если не считать набедренной повязки. Он отошел от костра туда, где они прятались. Поднял повязку и принялся мочиться на траву, играя струей мочи, нацеливая ее на упавшие листья и веточки. Едва не утопив бегущего навозного жука, он рассмеялся.

Потом вернулся к костру и крикнул в сторону шалаша из ветвей, крытого травой:

— Светает. Пора выпускать стадо.

Голос у него был высокий, говорил он неразборчиво, но Хэл обрадовался, обнаружив, что понимает каждое слово. Это был язык леса, которому его научил Аболи.

Из шалаша, дрожа и почесываясь, выбрались еще двое мальчишек такого же возраста. Втроем они направились к загону. Здесь они заговорили с животными, как будто те тоже дети, гладили их по головам и хлопали по бокам.

Когда стало светлее, Хэл увидел, что этот скот сильно отличается от знакомого ему по Хай-Уэлду. Эти животные выше, более поджарые, на плечах у них огромные горбы, а рога раскинуты так широко, что кажутся гротескными; они как будто слишком тяжелы, чтобы туловище животного выдерживало их вес.

Мальчишки выбрали одну из коров и отогнали теленка от ее вымени.

Один подлез ей под живот и подоил, посылая журчащие струи в калабас — сосуд из тыквы. Тем временем двое других поймали молодого быка и обвязали веревкой за шею. Веревку они туго натянули, и когда под черной кожей выступили кровеносные сосуды, один проткнул вену острием стрелы.

В это время подбежал первый мальчик с наполовину заполненным молоком калабасом и подставил его под струю крови, вырвавшуюся из пробитой вены.

Когда бутылка заполнилась, один из мальчишек залепил рану на шее быка горстью земли и отпустил животное. Бык отошел, как будто не почувствовав потерю крови. Мальчишки энергично потрясли бутылку и стали передавать ее друг другу, Каждый пил смесь молока с кровью, облизывая губы и вздыхая от удовольствия.

Они были так поглощены своим завтраком, что не заметили Аболи и Хэла. Те подошли сзади, схватили мальчишек, пинающихся и отбивающихся, и подняли в воздух.

— Тише, маленькие бабуины! — приказал Аболи.

— Работорговцы! — завопил самый старший из детей, увидев белое лицо Хэла. — Нас захватили работорговцы!

— Они съедят нас! — заплакал самый маленький.

— Мы не работорговцы! — сказал Хэл. — И не причиним вам вреда.

Это заверение вызвало у мальчишек новый прилив ужаса.

— Это дьявол, который говорит на языке неба.

— Он понимает нас. Это дьявол-альбинос!

— Он сожрет нас, как предупреждала меня мама!

Аболи, держа старшего на вытянутой руке, посмотрел на него.

— Как тебя зовут, маленькая обезьяна?

— Посмотрите на его татуировки! — в смятении и страхе закричал мальчик. — Он татуирован, как Мономатапа, избранник небес.

— Великий Мамбо!

— Или дух Мономатапы, давно умершего.

— Я действительно великий вождь, — подтвердил Аболи. — А ты скажешь мне свое имя.

— Меня зовут Твети, о Мономатапа! Пощади меня, я еще маленький. Для твоих могучих челюстей я — на один укус.

— Отведи меня в вашу деревню, Твети, и я пощажу тебя и твоих братьев.

Немного погодя дети поверили, что их не съедят и не угонят в рабство, и смущенно улыбались попыткам Хэла наладить дружеское общение. А оттуда оказалось совсем недалеко до радостного смеха от сознания, что великий татуированный вождь и необычный белокожий избрали их своими провожатыми в деревню.

Гоня скот перед собой, они двинулись по тропе меж холмов и неожиданно вышли к маленькой деревне, окруженной обработанными полями, на которых росло просо. Хижины были в форме ульев и красиво покрыты травой, но все покинуты. Перед каждой хижиной на огне стояли глиняные горшки, в загонах были телята, повсюду валялось оружие, брошенное жителями деревни при бегстве.

Мальчишки стали выкрикивать, успокаивая:

— Выходите! Выходите и увидите! Великий Мамбо нашего племени ожил, чтобы побывать у нас!

Первой из высоких зарослей слоновьей травы робко показалась старуха. На ней была только грязная кожаная юбка, одна глазница пустая. Во рту единственный желтый зуб. Болтающиеся пустые груди свисали до живота, покрытого ритуальной татуировкой.

Она бросила взгляд на лицо Аболи и кинулась перед ним на землю. Подняла одну его ногу и поставила себе на голову.

— Великий Мономатапа, — завопила она, — ты избранник небес. Я бесполезное насекомое, навозный жук перед твоим величием.

Сначала поодиночке и парами, потом в большем числе другие жители деревни выходили из укрытий и собирались перед Аболи, чтобы продемонстрировать свое послушание и в знак почтения посыпать головы пылью и золой.

— Не позволяй лести вскружить тебе голову, о избранный, — по-английски сказал Аболи Хэл.

— Даю тебе высочайшее позволение, — без улыбки ответил Аболи, — не склоняться в моем присутствии и не посыпать голову золой.

Жители деревни принесли Аболи и Хэлу резные стулья и предложили калабасы с кислым молоком, смешанным со свежей кровью, кашу из проса, жареных диких птиц, печеных термитов и гусениц, поджаренных на угольях так, что их волоски опалились.

— Ты должен попробовать понемногу все, что тебе предлагают, — предупредил Аболи Хэла, — или оскорбишь их.

Хэл подавился несколькими глотками молока с кровью, а Аболи выпил целую бутылку. Остальные лакомства показались Хэлу чуть более аппетитными, гусеницы на вкус напоминали свежий травяной сок, а термиты хрустели, как жареные каштаны.

Когда они поели, староста деревни на четвереньках выполз вперед, чтобы ответить на вопросы Аболи.

— Где город Мономатапы?

— В двух днях пути в сторону садящегося солнца.

— Мне нужно десять хороших проводников.

— Как прикажешь, о Мамбо.

Десять человек были готовы через час (маленький Твети и его товарищи горько плакали, что им не оказали такую честь, а снова отправили пасти скот).

Они шли тропой через светлые леса с высокими стройными деревьями и обширными участками саванны. Все чаще им попадались стада больших горбатых животных, которых пасли голые мальчишки. Домашние животные мирно паслись рядом со стадами диких антилоп, среди которых были напоминавшие лошадей, но со шкурой красноватой или черной и с загнутыми назад рогами, похожими на восточные ятаганы и касавшимися боков.

Несколько раз в лесу им встречались небольшие стада слонов: кормящие слонихи со слонятами. Однажды они прошли в кабельтове от худого самца, который стоял под деревом с плоской кроной посреди открытой саванны. Этот патриарх не проявил никакого страха, лишь развернул рваные уши, как боевые знамена, высоко поднял изогнутые бивни и посмотрел на людей маленькими глазами.

— Двое сильных мужчин смогут унести один такой бивень, — сказал Аболи, — на рынке Занзибара за него дали бы тридцать английских фунтов.

Они видели много маленьких деревень с крытыми травой хижинами в форме улья, таких же, как та, в которой жил Твети. Очевидно, новость об их появлении опередила их, потому что жители выходили, чтобы взглянуть на татуировки Аболи, а потом пасть перед ним ниц и посыпать голову пылью.

Каждый местный вождь умолял Аболи оказать честь деревне, провести ночь в новой хижине, которую жители построили для него, как только услышали о его появлении. Им предлагали еду и питье, калабасы со смесью молока с кровью и глиняные котелки с кипящим пивом из проса.

Им подносили дары: железные наконечники копий, топоры, небольшие слоновьи бивни, кожаные плащи и сумки. Аболи прикасался к каждому дару, чтобы показать, что принимает его, и возвращал дарителю.

Ему приводили на выбор девушек, красивых маленьких туземок с медными кольцами на запястьях, в крошечных вышитых бусами передниках, которые едва прикрывали срам. Девушки хихикали и закрывали рот изящными руками с розовыми ладонями, они разглядывали Аболи огромными темными глазами, полными благоговения. Их маленькие юные груди были вымазаны жиром и красной глиной, а круглые обнаженные ягодицы разочарованно покачивались, когда Аболи отсылал девушек. Девушки оглядывались на него через голые плечи с желанием и почтением. Каким почетом пользовались бы они в деревне, выбери их Мономатапа!

На второй день они подошли к еще одному ряду холмов, более крутых, с гранитными склонами. Подойдя ближе, они увидели на холмах укрепленные каменные стены.

— Там великий город Мономатапы. Он построен на вершине холма, чтобы отражать нападения работорговцев, и отряды воинов всегда готовы дать им отпор.

К ним спускалась большая толпа — сотни мужчин и женщин в украшениях из бус и резной слоновой кости. У старейшин были головные уборы из страусовых перьев и юбки из коровьих хвостов. Все мужчины были вооружены копьями, на спине у них висели боевые луки. При виде лица Аболи они восторженно кричали и падали перед ним, чтобы он мог пройти по их дрожащим телам.

Окруженные толпой путники медленно поднялись по тропе на вершину самого высокого холма, пройдя при этом через несколько ворот. У каждых ворот часть толпы останавливалась, так что, когда они поднимались по последнему скату перед самой крепостью, их сопровождали только вожди, воины и советники высочайшего ранга, в нарядах и украшениях, соответствовавших их высокому положению.

Но даже они остановились у последних ворот, и один благородный старик с седыми волосами и проницательным взглядом взял Аболи за руку и ввел его во внутренний двор. Хэл оттолкнул советников, пытавшихся удержать его, и вошел рядом с Аболи.

Двор крепости был покрыт глиной, смешанной с кровью и коровьим навозом, а затем разровненной; высохнув, глина стала напоминать полированный красный мрамор. Двор окружали хижины, но во много раз больше тех, что Хэл видел раньше, покрытые свежей золотой травой, с великолепным сложным плетением. Дверь каждой хижины украшало то, что на первый взгляд казалось шарами из слоновой кости; только когда прошли половину двора, Хэл понял, что это человеческие черепа и что по всему периметру расположены пирамиды из сотен таких же черепов.

Возле каждой пирамиды стоял высокий заостренный кол, на который через задний проход был насажен человек — мужчина или женщина. Большинство были давно мертвы и разложились, но один или двое дергались и жалобно стонали.

Старик остановил их посреди двора. Хэл и Аболи какое-то время стояли молча, пока из самой большой и впечатляющей хижины прямо перед ними не донеслись какофония примитивных инструментов и нестройный гул голосов. Во двор вышла процессия странных существ. Они дергались и извивались на полированной глиняной поверхности, как насекомые, а их лица и тела были вымазаны разноцветной глиной и украшены фантастическими рисунками. Они были увешаны амулетами и талисманами, шкурами рептилий, костями и черепами людей и животных и всеми прочими принадлежностями колдунов и шаманов. Они вопили, завывали, нечленораздельно бормотали, вращали глазами, стучали зубами, били в барабаны и бренчали на однострунных арфах.

За ними последовали две женщины, обе совершенно нагие. Первая — зрелая матрона с полными грудями, с животом, носившим следы нескольких родов. Вторая — девушка, стройная и грациозная, с красивым лунообразным лицом и поразительно белыми зубами за полными губами. Это была самая красивая девушка из всех, что Хэл видел в земле Мономатапы. У нее была тонкая талия, полные бедра, а кожа напоминала черный атлас. Она встала на четвереньки, повернувшись к ним ягодицами. Хэл неловко заерзал: его взгляду открылись самые интимные места. Даже в этих опасных и неопределенных обстоятельствах он почувствовал, что нагота этой девушки его возбуждает.

— Не проявляй никаких чувств, — негромко предупредил Аболи, не шевеля губами. — Ради собственной жизни — замри.

Колдуны замолчали, и на какое-то время все стихло. Затем из двери показалась массивная тучная фигура, одетая в царский плащ из шкуры леопарда. На голове высокая шапка из того же царственного меха, еще увеличивающая рост этого человека.

Человек остановился в дверях и посмотрел на них. Все колдуны, собравшиеся у его ног, застонали от изумления и прикрыли глаза, как будто его красота и величие ослепили их.

Хэл смотрел на него. Трудно было последовать совету Аболи и не проявлять никаких чувств, потому что лицо Мономатапы было татуировано точно так же, как знакомое ему с детства круглое лицо Аболи.

Нарушил молчание Аболи.

— Я вижу тебя, великий Мамбо. Я вижу тебя, брат мой. Я вижу Н’Пофо, сына моего отца.

Глаза Мономатапы слегка сузились, но татуированное лицо оставалось неподвижным, словно вырезанным из черного дерева. Медленно и величественно прошел он туда, где стояла на четвереньках девушка, и сел ей на спину, как на стул. Он продолжал смотреть на Аболи и Хэла. Во дворе было тихо.

Неожиданно он сделал нетерпеливый жест стоявшей рядом женщине. Она взяла в руку свою большую грудь, вставила разбухший сосок ему в губы и дала пососать. Он пил молоко, дергая кадыком, потом оттолкнул женщину и ладонью вытер рот. Освежившись теплым напитком, он посмотрел на своего главного колдуна.

— Говори со мной об этих незнакомцах, Свеве! — приказал он. — Сделай нам пророчество, о любимец темных духов!

Самый старый и уродливый из колдунов вскочил и заплясал, дико вращаясь и извиваясь. Он кричал, высоко подпрыгивая, тряся погремушкой.

— Измена! — кричал он, и пена срывалась с его губ. — Святотатство! Кто смеет утверждать, что состоит в кровном родстве с Сыном Неба! — Он прыгал перед Аболи, как тощая седая обезьяна. — Я чую запах предательства!

Он швырнул погремушку к ногам Аболи и сорвал с пояса хлыст из коровьего хвоста.

— Пахнет мятежом! — Взмахивая хлыстом, он дрожал всем телом. — Какой демон посмел повторить священную татуировку? — Глаза его так закатились, что видны были только белки. — Берегись! Призрак твоего отца, великого Холомимы, требует жертвы! — закричал он и приготовился прыгнуть на Аболи и ударить его по лицу волшебным хлыстом.

Но Аболи оказался проворнее. Сабля выскочила из ножен, как живая. Она сверкнула на солнце: Аболи нанес удар в обратную сторону. Голова колдуна, отделенная от туловища, скатилась по его спине. Она лежала на полированной глине, удивленно глядя на солнце, а губы все еще дергались, словно произнося обвинения.

Безголовое тело несколько мгновений стояло на дрожащих ногах. В воздух высоко забил фонтан крови из перерезанной шеи, и тело медленно опустилось на отрубленную голову.

— Призрак нашего отца Холомимы потребовал жертву, — спокойно сказал Аболи. — И смотрите! Аболи, его сын, дал ему эту жертву.

Хэлу показалось, что половину его жизни никто из королевского двора не шевелился и не говорил. Потом Мономатапа затрясся. Его живот заколыхался, а татуированные щеки задрожали и запрыгали. Лицо его исказилось словно в приступе безумной ярости.

Хэл опустил ладонь на рукоять сабли.

— Если он действительно твой брат, я убью его за тебя, — прошептал он Аболи. — Прикрывай мне спину, и мы пробьемся отсюда.

Но Мономатапа широко раскрыл рот и оглушительно расхохотался.

— Татуированный принес кровавую жертву, которую потребовал Свеве! — взревел он.

Но тут смех окончательно овладел им, и он долго не мог говорить. Он трясся от хохота, глотал воздух, стискивал себя руками и снова хохотал.

— Видели, как он стоял без головы, а его рот еще пытался говорить? — ревел он, и слезы смеха катились по его щекам.

Толпа колдунов разразилась возгласами сочувственной радости.

— Небесный смеется! — вопили они. — И все счастливы!

Неожиданно Мономатапа перестал смеяться.

— Принесите мне глупую голову Свеве! — приказал он, и советник, который привел их сюда, бросился выполнять приказ. Он взял голову, принес королю и, наклонившись, подал ему.

Мономатапа взял голову за спутанные пряди курчавых волос и посмотрел в широко раскрытые пустые глаза. Потом снова начал смеяться.

— Какая глупость — не узнать кровь королей! Как ты мог не узнать моего брата Аболи по его величественной фигуре и божественному гневу?

Он швырнул голову в разбегающихся колдунов.

— Учитесь на глупости Свеве! — призвал он их. — Больше не делайте ложных пророчеств! Не лгите мне! Убирайтесь, вы все! Или я попрошу брата принести еще одну кровавую жертву!

Все в панике разбежались, а Мономатапа встал со своего живого трона и подошел к Аболи, широко улыбаясь.

— Аболи, — сказал он, — мой брат, который давно умер и который теперь живет!

И обнял его.

Им отвели одну из самых красивых хижин. Процессия девушек принесла на головах глиняные сосуды с горячей водой, чтобы гости могли искупаться. Другие девушки принесли подносы с красивой одеждой на смену запылившейся дорожной: нарядные кожаные набедренные повязки, вышитые бусами, а также плащи из меха и перьев.

Когда они вымылись и переоделись, еще одна толпа девушек принесла тыквенные бутылки с напитками — перебродивший дикий мед и смесь молока с кровью. Новые девушки принесли подносы с едой.

Когда они поели, пришел седовласый советник, тот самый, что привел их к Мономатапе. Очень вежливо и со всеми знаками почтения он сел у ног Аболи.

— Ты был слишком мал, чтобы запомнить меня, когда мы виделись в последний раз. Меня зовут Зама. Я был индуной твоего отца, великого Мономатапы Холомимы.

— Меня это печалит, Зама, но я ничего не помню о тех днях. Я помню своего брата Н’Пофо. Помню боль от татуировочного ножа во время обрезания, которое мы прошли вместе. Помню, что он кричал громче меня.

Зама выглядел встревоженным, он покачал головой, как будто хотел предупредить Аболи об опасности таких легкомысленных слов о короле, но, когда снова заговорил, голос его звучал ровно и спокойно.

— Все это правда; только Мономатапа никогда не кричал. Я присутствовал на церемонии ножа, и это я держал твою голову, когда раскаленное железо жгло тебе щеки и тебе срезали капюшон с пениса.

— Теперь я смутно припоминаю твои руки и слова утешения. Благодарю тебя за это, Зама.

— Вы с Н’Пофо близнецы, родившиеся в один час. Поэтому ваш отец приказал нанести королевскую татуировку вам обоим. Этого не было в обычае. Никогда раньше два королевских сына не татуировались на одной церемонии.

— Я мало помню отца, только что он был высокий и сильный. Помню, как я сначала боялся татуировки на его лице.

— Он был могучий и страшный человек, — согласился Зама.

— Я помню ночь, когда он умер. Помню крики, и стрельбу из мушкетов, и ужасное пламя в ночи. Тогда работорговцы заковали меня в цепи.

Слезы заполнили глаза старика.

— Ты был так молод, Аболи. Удивительно, что ты это помнишь.

— Расскажи мне о той ночи.

— Как требовал обычай и по своему долгу я спал у входа в хижину твоего отца. И был рядом с ним, когда в него попала пуля из мушкета работорговцев. — Зама помолчал, вспоминая, потом заговорил снова: — Умирая, он сказал мне: «Зама, оставь меня. Спаси моих сыновей. Спаси Мономатапу!» И я повиновался.

— Ты пошел спасать меня?

— Я побежал к хижине, где спали вы с братом и ваша мать. Я хотел забрать тебя, но твоя мать не разрешила. «Возьми Н’Пофо!» — приказала она, ведь ты всегда был ее любимцем. Поэтому я схватил твоего брата и убежал с ним в ночь. Нас с твоей матерью разделила темнота. Я слышал ее крики, но у меня на руках был другой ребенок, и повернуть обратно означало бы рабство для нас всех и прекращение королевской династии. Прости меня, Аболи, но я оставил тебя и твою мать, и мы с Н’Пофо ушли в холмы.

— Твоей вины в этом нет, — оправдал его Аболи.

Зама тщательно осмотрел хижину, затем его губы задвигались, хотя он говорил почти беззвучно:

— Это был неверный выбор. Мне следовало взять тебя.

Выражение его лица изменилось, и он приблизился к Аболи, как будто хотел сказать что-то еще. Потом неохотно отодвинулся, словно ему не хватало храбрости для смелого шага.

Он медленно встал.

— Прости меня, Аболи, сын Холомимы, но сейчас я должен тебя покинуть.

— Я прощаю тебе все, — негромко ответил Аболи. — Я знаю, что у тебя на сердце. Спасибо за это, Зама. Другой лев ревет на холмах, которые могли бы быть моими. У моей жизни теперь другое назначение.

— Ты прав, Аболи, а я старик. У меня больше нет ни сил, ни желания менять то, что нельзя изменить. — Он распрямился. — Мономатапа даст тебе еще одну аудиенцию завтра утром. Я приду за тобой. — Он слегка понизил голос. — Не пытайся уйти из королевской резиденции без разрешения короля.

Когда он удалился, Аболи улыбнулся.

— Зама просит нас не уходить. Это было бы трудно сделать. Заметил стражников, расставленных у каждого выхода?

— Да, не заметить их невозможно.

Хэл встал с резного стула и подошел к низкой двери хижины. Он насчитал двадцать человек у ворот. Все великолепные воины, высокие, мускулистые, и каждый вооружен копьем и боевым топором. У всех высокие щиты, обитые пестрой черно-белой бычьей шкурой, а на головах страусовые перья.

— Уйти отсюда трудней, чем прийти, — мрачно заметил Аболи.

На закате еще одна группа девушек принесла ужин.

— Я понимаю, почему твой брат король покрыт такими залежами жира, — сказал Хэл, разглядывая обильную еду.

Как только они объявили, что насытились, девушки унесли тарелки и горшки, и снова пришел Зама. На этот раз он вел за руки двух девушек. Девушки склонились перед Хэлом и Аболи. В одной из них Хэл узнал красавицу, служившую живым троном Мономатапе.

— Мономатапа посылает этих женщин, чтобы мед их бедер сделал сладкими ваши сны, — сказал Зама и ушел.

Хэл с ужасом смотрел, как красавица подняла голову и стыдливо улыбнулась ему. Милое лицо с пухлыми губами и большими черными глазами. Волосы заплетены и украшены бусами, длинные пряди свисают на плечи. Тело блестящее и гладкое. Груди и ягодицы обнажены, единственная одежда — маленький вышитый передник.

— Я вижу тебя, великий повелитель, — прошептала она, — и ослеплена твоим великолепием.

Она подползла, как котенок, и положила голову ему на колени.

— Ты не можешь здесь оставаться! — вскочил Хэл. — Немедленно уходи!

Девушка в отчаянии посмотрела на него, и глаза ее наполнились слезами.

— Я не понравилась тебе, великий? — спросила она.

— Ты очень красива, — выпалил Хэл, — но…

Как сказать ей, что он женат на воспоминаниях?

— Позволь мне остаться с тобой, господин, — жалобно взмолилась девушка. — Если ты откажешься от меня, меня казнят. Я умру, когда острый кол проткнет мое тайное отверстие и дойдет до внутренностей. Пожалуйста, не отсылай меня, великий. Пожалей недостойную женщину, о прекрасное Белое Лицо!

Хэл повернулся к Аболи.

— Что мне делать?

— Отошли, — пожал плечами Аболи. — Как она говорит, она ничтожна. Когда она будет кричать на колу, ты сможешь заткнуть уши.

— Не смейся надо мной, Аболи. Я не могу предать память женщины, которую люблю.

— Сакина мертва, Гандвейн. Я тоже любил ее, как брат, но она мертва. А это дитя живо, но если ты ее не пожалеешь, завтра на рассвете она перестанет жить. Такого Сакина от тебя не требовала.

Аболи наклонился, взял вторую девушку за руку и поднял на ноги.

— Я больше не могу помочь тебе, Гандвейн. Ты мужчина, и Сакина это знала. Она бы хотела, чтобы теперь, когда ее нет, ты и оставшуюся жизнь прожил как мужчина.

Он отвел вторую девушку к дальней стене хижины, где лежала груда одеял и стояли рядом два резных деревянных изголовья. Аболи уложил девушку и задернул кожаную занавеску.

— Как тебя зовут? — спросил Хэл у девушки, прижавшейся к его ногам.

— Меня зовут Иньози, Пчелка, — ответила она. — Пожалуйста, не посылай меня на смерть.

Она подползла к нему, обхватила его ноги и прижалась к ним нижней частью тела.

— Не могу, — пробормотал он. — Я принадлежу другой.

Но на ней был только маленький передник, ее дыхание на его животе было теплым и ласковым, а руки гладили его ноги.

— Не могу, — в отчаянии повторил он, но маленькая рука Иньози пробралась под его набедренную повязку.

— Твой рот говорит одно, могучий повелитель, — сказала она, — но великое копье твоего мужества говорит совсем другое.

Хэл застонал, взял ее на руки и побежал туда, где для него были приготовлены одеяла.

Вначале Иньози была поражена свирепостью его страсти, но потом издала радостный крик и отвечала поцелуем на поцелуй и толчком на толчок.

На рассвете, готовясь уходить, она прошептала:

— Ты спас мою бесполезную жизнь. В благодарность я должна спасти твою великолепную. — Она в последний раз поцеловала его и прошептала на ухо: — Я слышала, как Мономатапа, сидя на моей спине, говорил с Замой. Он считает, что Аболи вернулся отобрать у него звание Сына Неба. Завтра во время аудиенции он прикажет стражникам схватить вас и сбросить с вершины холма на камни, где ваши тела сожрут гиены и стервятники. — Иньози прижалась к его груди. — Я не хочу твоей смерти, господин. Ты слишком красив.

Она встала и молча выскользнула в темноту. Хэл подошел к очагу и подбросил свежих дров. Дым пошел в отверстие в конусообразной крыше, и пламя осветило хижину мерцающим желтым светом.

— Аболи? Ты один? Нам нужно немедленно поговорить, — сказал он, и Аболи вышел из-за занавески.

— Девушка спит, но говори по-английски.

— Твой брат собирается убить нас во время аудиенции.

— Девушка сказала? — спросил Аболи, и Хэл виновато кивнул, стыдясь своей неверности.

Аболи сочувственно улыбнулся.

— Значит, маленькая Пчелка спасла твою жизнь. Сакина порадовалась бы. Не считай себя виноватым.

— Если мы попытаемся бежать, твой брат пошлет за нами армию. Нам не добраться до реки.

— Значит, у тебя есть план, Гандвейн?

Зама пришел, чтобы отвести их к королю на аудиенцию. Они вышли из полутемной хижины на яркое африканское солнце, и Хэл остановился, разглядывая свиту Мономатапы. Ему трудно было определить ее численность, но на открытом пространстве двора стояли не меньше тысячи воинов личной гвардии короля; высокие головные уборы, украшенные журавлиными перьями, превращали каждого из них в гиганта. Легкий утренний ветерок раскачивал эти перья, а солнце блестело на широких наконечниках копий.

За ними стояла толпа вождей и представителей племен; она заполняла все свободное пространство и доходила до высоких гранитных стен крепости. У двери королевской хижины расположилась сотня жен короля. Некоторые были настолько отягощены жиром и многочисленными украшениями, что не могли ходить без помощи и тяжело опирались на служанок. Когда они шли, их ягодицы дрожали и колыхались, как пузыри, наполненные жиром.

Зама провел Аболи и Хэла в центр двора и оставил их там. Тяжелая тишина опустилась на толпу, никто не шевелился, пока командир стражи неожиданно не затрубил в спиральный рог антилопы куду и в дверях королевской хижины не появился Мономатапа.

Стон пронесся по толпе; все как один бросились на землю и закрыли лица. Только Хэл и Аболи остались стоять.

Мономатапа прошел к своему живому трону и сел на спину обнаженной Иньози.

— Заговори первым! — углом рта прошептал Хэл. — Не позволяй ему отдать приказ на казнь.

— Я вижу тебя, мой брат! — приветствовал Аболи короля, и ряды придворных в ужасе застонали при таком нарушении протокола. — Я вижу тебя, Великий Повелитель Неба!

Мономатапа никак не показал, что услышал его слова.

— Передаю тебе привет от духа нашего отца, Холомимы, который был Мономатапой до тебя.

Брат Аболи отшатнулся, словно перед ним появилась кобра.

— Ты разговариваешь с духами?

Голос его слегка дрожал.

— Сегодня ночью ко мне пришел наш отец. Он был высок, как большой баобаб, и лицо его было ужасно, а глаза как огонь. Голос его был словно небесный гром. Он пришел ко мне передать страшное предупреждение.

Собравшиеся стонали в суеверном страхе.

— Каково это предупреждение? — хрипло спросил Мономатапа, со страхом глядя на брата.

— Наш отец боится за наши жизни, твою и мою. Нам обоим угрожает страшная опасность.

Толстые жены закричали, а одна в припадке рухнула на землю, изо рта ее пошла пена.

— Что за опасность, Аболи?

Король в страхе осмотрелся, как будто искал убийцу среди придворных.

— Отец предупредил меня, что в жизни мы связаны, как и при рождении. Пока процветает один, процветает другой.

Мономатапа кивнул.

— Что еще сказал наш отец?

— Он сказал, что мы соединены как в жизни, так и в смерти. Он предрек, что мы умрем в один день, но этот день мы можем выбрать сами.

Лицо короля приобрело необычный сероватый оттенок и заблестело от пота. Старейшины закричали, а те, что стояли ближе, стали резать себе грудь и руки маленькими железными ножами, проливая на землю кровь, чтобы защитить короля от колдовства.

— Меня глубоко встревожили эти слова моего отца, — продолжал Аболи. — Я хотел бы жить здесь, с тобой, в Небесной Земле, чтобы защищать тебя от такой судьбы. Но увы! Тень отца предупредила меня, что, если я останусь здесь хотя бы еще на день, я умру, и Мономатапа умрет со мной. Я должен немедленно уйти и никогда не возвращаться. Это для нас единственный способ уберечься от проклятия.

— Да будет так! — Мономатапа вскочил и указал дрожащим пальцем. — Ты сегодня же должен уйти.

— Увы, мой любимый брат, я не могу уйти без того, за чем пришел к тебе.

— Говори, Аболи! Что тебе нужно?

— Мне нужно сто пятьдесят твоих лучших воинов для защиты от ужасного врага, который поджидает меня. Без них я наверняка погибну, а моя смерть станет предвестником смерти Мономатапы.

— Выбирай! — взревел Мономатапа. — Отбери моих лучших амадода и возьми их с собой. Они твои рабы, делай с ними что хочешь. Но уходи сегодня же, до захода солнца. Оставь мою землю навсегда.

Хэл в передовом баркасе перевалил через отмель и по рукаву дельты Мусела направился в открытый океан. За ним следовал второй баркас, Большого Дэниела, а впереди, на глубине в десять саженей, на том месте, где они его оставили, стоял на якоре «Золотой куст». Нед Тайлер при их приближении дал сигнал тревоги и приказал открыть орудийные порты. Баркасы были так забиты людьми, что на них не оставалось свободного места. Низко сидя в воде, они издали напоминали боевые каноэ. Блестящие копья и раскачивающиеся перья на головах амадода усиливали это впечатление, и Нед приказал сделать предупредительный выстрел. Когда прогремел выстрел и высокий столб пены поднялся там, где в воду на расстоянии кабельтова упало ядро, Хэл встал на носу и принялся размахивать своим вымпелом с крестом.

— Да пощадит нас Господь! — ахнул Нед. — Мы стреляем по капитану.

— Я не скоро забуду ваше приветствие, мистер Тайлер, — строго сказал Хэл, поднявшись на борт. — Меня нужно приветствовать четырьмя выстрелами, а не одним.

— Да благословит вас Бог, капитан, я знать не знал, что это вы. Я подумал, что это свирепые дикари, прошу прощения, сэр.

— Так и есть, мистер Тайлер. Так и есть! — И Хэл улыбнулся, видя замешательство, с которым Нед смотрел на поднимающихся на палубу великолепных воинов. — Как вы думаете, сможем мы сделать из них моряков, мистер Тайлер?

Едва корабль отошел от берега, Хэл снова повернул его носом на север и поплыл по проливу между материком и Мадагаскаром. Он направлялся в Занзибар, торговый центр побережья. Здесь он надеялся получить новости о священной войне на Африканском Роге и, если повезет, узнать о местопребывании «Морейской чайки».

Амадода тем временем привыкали к новой обстановке. Все на борту «Золотого куста» было им незнакомо и чуждо. Никто из них никогда не видел моря. Они считали баркасы величайшими каноэ из когда-либо построенных человеком, и размеры корабля потрясли их, поразила высота его мачт и ширина парусов.

Большинство сразу заболели морской болезнью, и потребовалось много дней, чтобы они привыкли к морю. Диета из сухарей и соленого мяса расстроила их пищеварение. Они тосковали по каше из проса и по калабасам с молоком и кровью. Им никогда не приходилось жить в таком тесном пространстве и не хватало простора саванн.

Они страдали от холода, потому что даже в тропическом море пассаты холодны, а теплое Мозамбикское течение гораздо прохладнее пропеченных солнцем равнин саванны. Хэл приказал Альтуде, который заведовал корабельными запасами, раздать воинам куски парусины, и Аболи показал им, как шить набедренные повязки и брезентовые куртки.

Но когда Аболи приказал группе воинов вслед за Джири, Матеси и Киматти подниматься на мачты и убирать паруса, они забыли о всех прошлых бедах. В головокружительной сотне футов над палубой и кипящим морем, на раскачивающихся мачтах, эти воины, каждый из которых убил своего льва, испытали настоящий ужас.

Аболи поднялся туда, где они беспомощно цеплялись за ванты, и принялся насмехаться:

— Вы только поглядите на этих красивых девственниц. Вначале мне показалось, что среди них есть мужчины, но теперь вижу, что всем им, чтобы помочиться, нужно присесть.

Он стоял на раскачивающейся рее и смеялся над ними, потом пробежал по рее до конца, исполняя воинский танец со множеством прыжков. Один из амадода больше не смог терпеть насмешки. Он отпустил канат, за который цеплялся мертвой хваткой, и двинулся по рее туда, где, подбоченясь, стоял Аболи.

— Один мужчина нашелся! — рассмеялся Аболи и обнял его.

За следующую неделю трое воинов упали с реи, стараясь повторить этот подвиг. Двое упали в море, но прежде чем Хэл сумел повернуть корабль и вернуться, с ними разделались акулы. Третий упал на палубу, и его смерть была самой легкой. После этого несчастных случаев больше не было, и амадода, с детства привыкшие взбираться на самые высокие деревья за медом и птичьими яйцами, вскоре легко работали на мачтах.

Когда Хэл приказал принести пики и раздать воинам, те завопили и заплясали от радости, потому что с малолетства научились действовать копьем. Пики с тяжелыми древками и острыми металлическими наконечниками им нравились. Аболи приучал их сражаться на тесных пространствах корабля. Он показал им, как строить классическую римскую черепаху, когда щиты перекрывают друг друга, как чешуя броненосца. В таком строю на вражеской палубе их было не остановить.

Хэл приказал разложить под полуютом тяжелую циновку из пакли — мишень. Когда амадода привыкли к тяжести пик и научились уравновешивать их, они смогли метать пику с одного конца корабля на другой, так что наконечник глубоко вонзался в жесткие волокна. Они упражнялись с таким желанием, что двое были убиты раньше, чем Аболи сумел внушить им, что это только учебные бои и в них не нужно сражаться до смерти.

Затем пришло время знакомить их с большим английским луком. Их собственные луки были короткими и маленькими по сравнению с ним, и воины с сомнением поглядывали на шестифутовое оружие, пытались натянуть тетиву и качали головами. Хэл взял у одного из них лук и наложил стрелу. Посмотрев вверх, он увидел над мачтой одинокую черно-белую чайку.

— Если я собью эту птицу, съедите ее сырой? — спросил он, и все захохотали его шутке.

— Съем с перьями, — крикнул один из воинов, самый дерзкий, по имени Ингве, то есть Леопард.

Гибким движением Хэл натянул лук и выпустил стрелу. Она полетела, меняя направление по ветру, и все изумленно закричали, когда стрела пробила белоснежную грудь, и птица сложила широкие крылья. Комок крыльев и перепончатых лап упал на палубу к ногам Хэла. Один из амадода схватил птицу, и все под изумленные возгласы стали рассматривать ее, передавая друг другу.

— Не вырывайте перья, — предупредил Хэл. — Вы испортите Ингве обед.

С этого мгновения они страстно полюбили длинный английский лук и в течение нескольких дней превратились в первоклассных лучников. Когда Хэл привязал к тросу пустую бочку, которая на буксире следовала в кабельтове за кораблем, воины стали стрелять в нее, вначале поодиночке, потом залпами, как английские лучники. И когда бочку вытащили на палубу, она щетинилась стрелами, как спина дикобраза; из каждых десяти выпущенных стрел вернули по семь.

И только в одном деле амадода не проявляли никакого рвения — в обслуживании больших кулеврин. Ни угрозы, ни насмешки Аболи не помогали: воины приближались к орудиям с суеверным страхом. И каждый раз, как гремел залп, завывали:

— Колдовство! Гром небесный!

Хэлу пришлось разработать новое расписание вахт: в боевой обстановке белые моряки обслуживали орудия, амадода управлялись с парусами и становились абордажной группой.

Неподвижный облачный столб в двадцати лигах впереди обозначил остров Занзибар. Кокосовые пальмы окаймляли белые пляжи залива, но массивные стены крепости были еще белей и ослепляли на солнце, как ледяные бока айсбергов. Крепость сто лет назад построили португальцы, и до последнего десятилетия она обеспечивала господство Португалии на торговых путях вдоль всего восточного побережья Африки.

Позже оманские арабы под водительством своего воинственного повелителя Ахмеда Эль-Гранга Леворукого, приплыли на военных дау, напали на португальцев и перебили почти весь гарнизон. Потеря крепости означала начало упадка португальского влияния на побережье, и их место в торговле заняли арабы.

Хэл рассматривал крепость в свою подзорную трубу и заметил исламский флаг над башней и неровные ряды пушек на стенах. Орудия, способные потопить любой вражеский корабль, который попытается войти в залив.

Хэл ощутил, как холодок предчувствия пробежал по спине: если он присоединится к силам Пресвитера, то станет врагом Ахмеда Эль-Гранга. И однажды эти большие орудия могут обстрелять «Золотой куст». Между тем нужно наилучшим образом использовать возможность побывать в лагере оманских арабов в качестве нейтрального корабля и собрать как можно больше сведений.

Гавань была забита маленькими судами, в основном мусульманскими дау из Индии, Аравии и Муската. Но среди них стояли и два больших корабля, один под испанским флагом, другой под французским. Хэлу они не были знакомы.

Всех этих купцов привлекали в Занзибар богатство Африки, золото Софалы, гуммиарабик, слоновая кость и бесконечный приток людей на рынок рабов. Каждый сезон, когда пассаты приносили сюда барки из-за мыса Доброй Надежды и со всех просторов Индийского океана, здесь на рынке продавали по семь тысяч рабов: мужчин, женщин и детей.

Приветствуя крепость, Хэл приспустил вымпел и положил «Золотой куст» в дрейф, не убирая паруса. По его приказу полные сил амадода под руководством Аболи сняли с якоря и свернули парусиновый чехол, и якорь со всплеском ушел в чистую воду. Почти немедленно корабль окружило множество лодок, предлагавших всевозможные товары: от фруктов и свежей воды до маленьких мальчиков. Хозяева приказывали мальчикам наклоняться над банкой, поднимать одежду и демонстрировать изголодавшимся морякам, собравшимся у борта, маленькие коричневые ягодицы.

— Красивые мальчики для развлечений! — выкрикивали сутенеры на ломаном английском. — Их зад как спелое манго.

— Мистер Тайлер, спустите шлюпку, — приказал Хэл. — Я отправляюсь на берег. Со мной Альтуда, мастер Дэниел и десять ваших лучших людей.

Они подплыли к каменным ступеням причала под стенами крепости, и Большой Дэниел первым выпрыгнул на берег, чтобы проделать проход в толпе продавцов, демонстрировавших свои товары. Купцы и матросы с других кораблей разглядывали груды слоновьих бивней, плиты ароматного гуммиарабика, связки страусовых перьев и рогов носорога. Они торговались из-за ковров из Муската и заткнутых полых игл дикобраза, забитых зернами золота, намытого в Софале и реках в глубине Африки. Работорговцы предлагали вероятным покупателям осмотреть зубы рабов, пощупать мышцы мужчин или приподнять передники девушек, скрывавшие их прелести.

С этого торжища Большой Дэниел провел группу в сектор города, где здания с разных сторон улицы почти соприкасались, закрывая дневной свет. От открытых канав, которые уносили стоки в гавань, исходило такое зловоние человеческих экскрементов, что можно было задохнуться.

Большой Дэниел резко остановился перед большой резной арочной дверью, украшенной сложными исламскими узорами и усаженной металлическими шипами, и потянул за веревку колокола. Через несколько минут затвор оттащили, и дверь чуть приоткрылась. В щели показалось с полдесятка маленьких коричневых лиц. Это были мальчики и девочки смешанной крови всех возрастов от пяти до десяти лет.

— Добро пожаловать! Добро пожаловать! — щебетали они на английском с акцентом. — Да благословит вас Аллах Всемилостивый, английские господа. Пусть все ваши дни будут золотыми с ароматом дикого жасмина.

Маленькая девочка взяла Хэла за руку и провела во внутренний двор. В центре двора журчал фонтан и благоухали цветы. С груды ковров, на которых он сидел, поднялся рослый мужчина в просторном белом одеянии и высоком арабском головном уборе.

— К приветствиям моих детей добавляю еще тысячу моих собственных, добрый капитан, и пусть Аллах осыплет вас богатствами и милостью, — сказал он со знакомым и успокоительным йоркширским акцентом. — Я видел, как ваш прекрасный корабль вошел в гавань, и знал, что скоро вы придете ко мне.

Он хлопнул в ладоши, и из дома вышла череда рабов; они несли подносы с разноцветными бокалами шербета и кокосового молока и чашечки со сластями и жареными орехами.

Большого Дэниела и матросов консул отправил в заднюю часть дома.

— Там их покормят, — сказал он.

Хэл многозначительно взглянул на Дэниела, и боцман правильно истолковал его взгляд. В доме мусульманина не будет выпивки, но будут женщины, и матросам нельзя давать волю. Альтуду Хэл оставил при себе. Возможно, придется предъявлять документы или делать записи.

Консул провел их в закрытый угол двора.

— Теперь позвольте представиться. Я Уильям Грей, консул его величества в султанате Занзибар.

— Генри Кортни, к вашим услугам, сэр.

— Я был знаком с сэром Фрэнсисом Кортни. Вы случайно ему не родственник?

— Это мой отец, сэр.

— Ага! Достойный человек. Пожалуйста, при встрече передайте ему привет.

— Отец трагически погиб в войне с голландцами.

— Мои соболезнования, сэр Генри. Прошу садиться.

Хэл опустился на груду прекрасных шелковых ковров, консул сел напротив. Когда они устроились, раб принес Грею кальян.

— Отличное средство от болезней печени и малярии, бича этого климата. Не хотите ли присоединиться, сэр?

Хэл отказался: он знал, какое действие оказывает на мозг цветок индийской конопли и как навеваемые им видения могут поработить курящего.

Попыхивая кальяном, Грей искусно расспрашивал Хэла о прошлом и о планах на будущее, и Хэл отвечал вежливо, но уклончиво. Как дуэлянты, они кружили друг около друга, выжидая промаха. Вода булькала в высоком стеклянном сосуде кальяна, ароматный дым плыл по двору, и Грей становился все дружелюбнее и разговорчивее.

— Вы живете как богатый шейх, — попробовал слегка польстить хозяину Хэл, и Грей с благодарностью отозвался:

— Верится с трудом, но пятнадцать лет назад я был всего лишь мелким чиновником на службе Английской Ост-Индской компании. Когда мой корабль сел на коралловые рифы Софалы, я оказался здесь как жертва кораблекрушения. — Он пожал плечами и сделал жест — скорее восточный, чем английский. — Как видите, Аллах улыбнулся мне.

— Вы приняли ислам?

Хэл не хотел, чтобы в его словах звучало испытываемое им презрение к этому отступнику.

— Я верю в единого Бога и Мухаммеда, его Пророка, — кивнул Грей.

Хэл задумался, насколько решение переменить веру было вызвано практическими и политическими соображениями. Как христианин, Грей не мог бы процветать в мусульманском городе Занзибаре. А он явно процветал.

— Большинство англичан, прибывающих в Занзибар, думают только об одном, — продолжал Грей. — Они являются сюда ради торговли, обычно для покупки рабов. К сожалению, сейчас не лучшее время для таких приобретений. Пассаты принесли много дау из Индии и других мест. Лучший товар уже раскуплен, а то, что осталось на рынке, очень низкого качества. Однако у меня в бараках есть двести отличных рабов, лучшее, что вы сможете найти на тысячу миль плавания.

— Благодарю вас, сэр, но меня не интересует покупка рабов, — сказал Хэл.

— Достойное сожаления решение, сэр. Уверяю вас, вы получили бы большую прибыль. Владельцы сахарных плантаций Бразилии и Карибского моря нуждаются в рабочих руках.

— Еще раз благодарю вас, но это не моя область.

Теперь Хэлу стало ясно, как сумел разбогатеть Грей. Пост консула для него был на втором месте, главным его занятием стала торговля рабами и посредничество в этой торговле для англичан, приплывающих в Занзибар.

— Есть еще одно очень выгодное дело, в котором я мог бы вам помочь. — Грей вежливо помолчал. — Я наблюдал за вашим кораблем, когда вы вставали на якорь, и не мог не заметить, что он хорошо вооружен. Его вполне можно принять за военный корабль. — Хэл небрежно кивнул, и Грей продолжил: — Возможно, вы не знаете, но султан Омана, возлюбленный Аллахом Ахмед Эль-Гранг, воюет с императором Эфиопии.

— Я слышал об этом.

— Война идет на суше и на море. Султан выдал свидетельства кораблям, которые пожелали присоединиться к нему. В основном эти разрешения получали капитаны-мусульмане. Однако я пользуюсь при дворе султана большим влиянием. Могу получить такое свидетельство и для вас. Конечно, такая любезность обходится недешево. Мне понадобится двести фунтов, чтобы получить для вас патент султана, сэр.

Хэл уже собирался с негодованием отвергнуть предложение присоединиться к войне на стороне язычников, но чутье предупредило его, что не нужно отказываться немедленно.

— Значит, в этом может быть прибыль, сэр? — задумчиво спросил он.

— Конечно. Есть возможность захватить большие богатства. Империя Пресвитера — один из древнейших оплотов христианской веры. Свыше тысячи лет золото и подношения пилигримов и молящихся накапливались в сокровищницах церквей и монастырей. Сам Пресвитер богаче любого европейского владыки. Говорят, в его сокровищнице больше двадцати тонн золота.

Грей тяжело дышал от алчности, представляя себе это богатство.

— И вы сможете получить для меня свидетельство у султана?

Хэл наклонился вперед, изображая искренность.

— Конечно. Не прошло и месяца, как я получил такое разрешение для шотландца. — В голову Грею пришла неожиданная мысль, и его глаза загорелись. — Если я сделаю то же самое для вас, вы сможете объединить с ним силы. Два таких боевых корабля, как ваш, справятся с любым флотом, высланным Пресвитером. Эта мысль будоражит.

Хэл одобрительно улыбнулся, стараясь не показывать свою заинтересованность. Он догадывался, кто этот шотландец.

— Но скажите, кто этот человек, о котором вы говорите?

— Настоящий джентльмен и опытный моряк, — с воодушевлением ответил Грей. — Он отплыл из Занзибара пять недель назад курсом на Рог.

— Тогда я смогу его догнать и объединиться с ним, — вслух рассуждал Хэл. — Назовите мне его имя и порт назначения, сэр.

Грей осторожно осмотрел двор и заговорщицки понизил голос.

— Это дворянин высокого происхождения, граф Камбре. — Грей откинулся и хлопнул себя по коленям, подчеркивая сказанное. — Вот, сэр! Что вы об этом думаете?

— Я поражен! — Хэлу не нужно было скрывать свое возбуждение. — Но вы уверены, что сумеете получить для меня свидетельство у султана? И сколько времени это займет?

— В Аравии ничего быстро не делается. — Грей снова заговорил уклончиво. — Но дела всегда можно немного ускорить небольшим бакшишем. Скажем, еще двести фунтов — всего, таким образом, четыреста, и я смогу отдать вам в руки свидетельство завтра вечером. Естественно, заплатить придется вперед.

— Это большие деньги.

Хэл нахмурился. Теперь, когда он знал, куда направился Канюк, ему хотелось побыстрее вернуться на «Золотой куст» и немедленно начать преследование. Но он сдержал этот порыв. Надо извлечь из Грея всю информацию.

— Действительно, — согласился Грей. — Но подумайте о том, что это вам даст. Двадцать тонн чистого золота ждут в сокровищнице Пресвитера человека, достаточно смелого, чтобы взять их. И это еще не все. Драгоценности и другая дань, которую тысячелетиями присылали в империю, сокровища коптских церквей и реликвии Иисуса Христа и Святой Девы, апостолов и святых. Подсчитать возможную добычу и то нельзя. — Глаза Грея горели от алчности. — Говорят… — Он остановился и еще больше понизил голос. — Говорят, Пресвитер Иоанн — хранитель самого Священного Грааля.

— Священного Грааля. — Хэл побледнел от благоговения, и Грей обрадовался такой реакции.

— Да! Да! Священный Грааль! Драгоценная чаша, которую христиане ищут с самого Распятия.

Хэл покачал головой и посмотрел на Грея с искренним удивлением. Странное ощущение дежа-вю лишило его дара речи. Он вспомнил пророчества отца и Сакины. В глубине души он знал, что это и есть судьба, которую они ему предрекали.

Грей принял его молчание и покачивание головой за выражение недоверия.

— Уверяю вас, сэр, именно Священный Грааль — главная причина, по которой Великий Могол и Ахмед Эль-Гранг напали на Эфиопскую империю. Я слышал это из уст самого султана. Он тоже убежден, что реликвия — во власти Пресвитера. Самый могущественный и великий аятолла ислама предсказал это и передал ему слово Аллаха, что, если он сумеет отобрать у Пресвитера Грааль, его династия унаследует неслыханную мощь и установит владычество ислама во всем мире, победив все ереси.

Хэл смотрел на него в ужасе. Мысли его были в смятении, он больше не был уверен ни в себе, ни в окружении. Потребовались огромные усилия, чтобы отогнать картину возможной гибели христианства и сохранить спокойствие.

— Может, Грааль уже в руках Великого Могола или Эль-Гранга? Может, война закончилась? — предположил Хэл.

— Нет! Нет! — энергично воскликнул Грей. — Сегодня утром из Аденского залива пришла дау. Ее новости всего восьмидневной давности. Похоже, победоносные армии ислама остановлены у Митсивы. У христиан появился сильный военачальник. Этого воина зовут Назет, и, хотя он совсем молодой человек, к нему стекаются армии Тигра и Галлы.

Судя по восторгу, который проявил консул, Хэлу показалось, что он поддерживает обе стороны.

— Назет отогнал армии Могола и Эль-Гранга. Они встретились у Митсивы и стоят здесь, готовясь к битве, которая решит исход войны. Но война далеко не закончена. Искренне советую вам, мой юный друг, как только получите патент, который я передам вам, поторопитесь к Митсиве, чтобы принять участие в дележе добычи.

— Должен поблагодарить вас за все, что вы мне сказали. — Хэл встал с груды ковров. — Если решу воспользоваться вашим щедрым предложением, завтра вернусь с четырьмястами фунтами, чтобы получить свидетельство султана.

— Вам всегда будут рады в моем доме, — заверил его Грей.

— Как можно быстрей доставьте меня на «Золотой куст»! — сказал Хэл Большому Дэниелу, едва за ними закрылись высокие резные двери. — Я хочу отплыть с вечерним приливом.

Они еще не дошли до первого базара, как Альтуда взял Хэла за руку.

— Я должен вернуться. Оставил свой журнал во дворе.

— Я очень тороплюсь, Альтуда. Канюк опередил нас больше чем на месяц, но теперь я точно знаю, где его искать.

— Я должен взять журнал. Идите на корабль. Я скоро вас догоню. Пошли за мной шлюпку, и пусть ждет у ступеней. Я там буду до отплытия.

— Не подведи меня, Альтуда. Я не могу задерживаться.

Хэл неохотно отпустил его и догнал Большого Дэниела. Добравшись до «Золотого куста», он тотчас отправил назад шлюпку ждать Альтуду у пристани и приказал готовить корабль к выходу в море. Потом пошел в свою каюту и разложил на столе под кормовым окном карты и лоции Аденского залива и Красного моря, которые унаследовал от Левеллина.

Все это, оказавшись на борту «Золотого куста», он изучал почти ежедневно, и ему нетрудно оказалось найти все упомянутые Греем места. Он проложил курс таким образом, чтобы обогнуть Африканский Рог и войти в Аденский залив через узкий Баб-эль-Мандебский пролив и южную оконечность Красного моря. Здесь вдоль побережья Эфиопии разбросаны сотни мелких островов — превосходное место для засады капера или пирата.

Ему придется избегать встреч с флотами Могола и оманских арабов, пока он не доберется до христианского двора Пресвитера и не получит свидетельство. До того как этот документ окажется у него в руках, ему нельзя нападать на мусульманские корабли, иначе он может закончить, как отец, или его обвинят в пиратстве в открытом море.

Возможно, ему удастся связаться с командующим христианской армией генералом Назетом, о котором говорил Грей, и предоставить «Золотой куст» в его распоряжение. Во всяком случае, решил Хэл, транспортные суда мусульманской армии во множестве соберутся в этом тесном пространстве и при умелом и смелом руководстве станут легкой добычей быстрого фрегата. В одном отношении Грей прав: впереди может ждать большая добыча и слава.

Хэл услышал склянки, возвещающие окончание вахты, оставил карты и вышел на палубу. По одному взгляду, брошенному на корабль, он понял, что начался прилив.

Посмотрев на гавань, он даже с такого расстояния узнал на ступеньках пристани фигуру Альтуды. Тот о чем-то разговаривал со Стэном Спарроу, который привел за ним шлюпку.

— Черт побери! — пробормотал Хэл. — Он тратит время на пустую болтовню.

Он занялся корабельными делами и смотрел, как матросы быстро и уверенно поднимаются на мачты, чтобы поставить паруса. А когда снова посмотрел на гавань, увидел, что шлюпка подходит к тому борту корабля, у которого он стоит.

Как только она коснулась борта, Альтуда поднялся на палубу. Он остановился перед Хэлом и с серьезным выражением сказал:

— Я пришел за Зваанти и сыном. И чтобы попрощаться с тобой.

— Не понимаю, — удивился Хэл.

— Консул Грей принял меня на работу в качестве секретаря. Я намерен с семьей остаться на Занзибаре, — ответил Альтуда.

— Но почему, Альтуда? Почему?

— Как ты хорошо знаешь, мать вырастила нас с Сакиной как последователей Мухаммеда, Пророка Аллаха. Ты намерен воевать с армиями ислама во имя христианского бога. Я больше не могу следовать за тобой.

Альтуда отвернулся и пошел на полуют. Несколько минут спустя он вернулся, ведя Зваанти и неся маленького Бобби. Зваанти негромко плакала, но не смотрела на Хэла. Альтуда остановился у трапа и взглянул на Хэла.

— Я сожалею о нашем расставании. Я буду помнить о том, как ты любил мою сестру, и призываю на тебя благословение Аллаха, — сказал он и вслед за Зваанти спустился в шлюпку.

Хэл смотрел, как они гребут к пристани и выходят на берег. Альтуда ни разу не оглянулся и вместе со своей маленькой семьей исчез в толпе одетых в белое купцов и их рабов.

Хэл был так опечален, что даже не заметил возвращения шлюпки, пока вдруг не увидел, что она уже поднята на борт и Нед Тайлер у руля ждет приказаний.

— Поднять якорь, мистер Тайлер. Поднять паруса и направиться к проливу.

Хэл бросил последний взгляд на землю. Он чувствовал, что-то утрачено: Альтуда перерезал последнюю тонкую ниточку, ведущую к Сакине.

— Она ушла, — прошептал Хэл. — Теперь она ушла окончательно.

Он решительно повернулся спиной к белой крепости и посмотрел вперед, туда, где на горизонте в голубой дымке виднелись горы Узамбара и африканский материк.

— Лево руля, мистер Тайлер. Поднять все паруса. Курс на северо-восток, минуя остров Пемба. Сделайте отметку на путевой доске.

Все время держался попутный ветер, и двенадцать дней спустя они обогнули мыс Гвардафуй, оконечность Великого Африканского Рога, и перед ними открылся Аденский залив. Хэл приказал изменить курс, и они двинулись на запад.

Суровые красные утесы и холмы Аденского залива были челюстями Африки. Корабль миновал их, его паруса наполнили последние пассаты. Жара стояла страшная и без ветра стала бы невыносимой. Море окрасилось в яркую синеву, которая отражалась в белоснежных животах крачек, летевших за кораблем.

Впереди скалистые берега сузились, образуя Баб-эль-Мандеб. При дневном свете прошли узким горлом в Красное море, и Хэл убрал паруса: эти предательские воды были усеяны сотнями островов и коралловых рифов. К востоку лежали горячие земли Аравии, к западу — берега Эфиопии и империя Пресвитера.

В этих перенаселенных водах начали попадаться другие корабли. Каждый раз когда сверху доносился крик впередсмотрящего, Хэл сам поднимался наверх, надеясь увидеть на горизонте квадратные паруса и узнать оснастку «Морейской чайки». Но каждый раз его ждало разочарование. Все это были дау, они разбегались от высокого зловещего профиля фрегата, ища убежища в мелких прибрежных водах, куда «Золотой куст» не мог бы за ними последовать.

Хэл очень скоро понял, насколько неточны карты, которые он нашел в столе Левеллина. Часть островов, мимо которых они проходили, на картах не были отмечены вовсе, другие изображались в лигах от их истинного положения. Их долгота и широта были скорее продуктом воображения картографов. Ночи стояли безлунные, и Хэл не решался плыть среди этих рифов и островов в темноте. В сумерки он ставил корабль на якорь в виду одного из более крупных островов.

— Никаких огней, — предупреждал он Неда Тайлера, — и чтобы все было тихо.

— Людей Аболи удержать невозможно, капитан. Они гогочут, как гусь, которого поймала лиса.

Хэл улыбнулся.

— Я поговорю с Аболи.

Когда в начале первой вахты он снова поднялся на палубу, на корабле было тихо и темно. Он обошел корабль, остановившись на несколько минут, чтобы поговорить с Аболи, старшим вахтенным. Потом в одиночестве постоял у поручня, глядя на небо и вновь дивясь красоте звезд.

Неожиданно он услышал чуждый звук и вначале подумал, что он доносится с самого корабля. Потом понял, что это человеческие голоса, причем язык не узнал. Хэл быстро прошел на корму; звуки стали ближе и отчетливее. Послышался скрип уключин и плеск весел.

Он пробежал вперед и шепотом сказал Аболи:

— Собери вооруженную абордажную партию. Десять человек. Никакого шума. Спустить шлюпку.

Аболи потребовалось несколько минут, чтобы выполнить приказ. Как только шлюпка коснулась воды, все забрались в нее и отвалили. Хэл сидел у руля и правил в темноте к невидимому острову.

Через несколько минут он прошептал:

— Суши весла!

Гребцы подняли весла. Минуты тянулись, потом совсем близко вдруг послышался удар о деревянную палубу и возглас боли или досады. Хэл, напрягая зрение, посмотрел в ту сторону и разглядел на фоне звезд слабый свет лампады.

— А ну разом! Навались! — прошептал он, и шлюпка устремилась вперед.

На носу стоял Аболи с абордажным крюком и тросом. Внезапно из мрака прямо впереди показалась маленькая дау — ненамного выше самой шлюпки. Аболи перебросил крюк через ее борт и потянул за трос.

— Держится! — выдохнул он. — Вперед, парни!

Экипаж бросил весла и с кровожадными криками устремился на чужую палубу. Здесь матросов встретили жалобные крики отчаяния и ужаса. Хэл закрепил руль, взял затененный фонарь и поднялся на палубу вслед за своими людьми, чтобы умерить их боевой пыл. Открыв задвижку фонаря и осмотрев дау, он увидел, что экипаж уже сдался и лежит на палубе. Около десятка полуобнаженных темнокожих матросов, но среди них оказался пожилой человек в длиннополом одеянии, которого Хэл сначала принял за капитана.

— Приведите этого, — приказал он.

Когда пленника подтащили к нему, Хэл увидел бороду, ниспадающую почти до колен, и множество коптских крестов и четки на груди. На голове этого человека была квадратная митра, вышитая золотыми и серебряными нитями.

— Все в порядке! — предупредил он державших человека моряков. — Обращайтесь с ним вежливо. Это священник.

Они проворно отпустили пленника. Священник поправил одеяние, пальцами расчесал бороду, гордо распрямился во весь рост и с ледяным достоинством посмотрел на Хэла.

— Вы говорите по-английски, отец? — спросил Хэл.

Тот продолжал смотреть на Хэла. Даже в слабом свете фонаря видно было, что взгляд у него холодный и проницательный. Он не проявлял никаких признаков понимания.

Хэл перешел на латынь.

— Кто вы, отец?

— Я Фасилидес, епископ Аксумский, духовник его христианского величества Иясу, императора Эфиопии, — ответил тот на беглой ученой латыни.

— Прошу прощения, ваше преосвященство. Я ошибочно принял ваш корабль за мусульманского грабителя. Прошу вашего благословения.

Хэл опустился на одно колено. «Возможно, я подливаю слишком много масла», — подумал он, но епископ, по-видимому, принял его поведение как должное. Он осенил голову Хэла крестным знамением и возложил два перста ему на лоб.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritui Sancti, — провозгласил он и протянул Хэлу свое кольцо для поцелуя. Казалось, он достаточно умиротворен, и Хэл продолжил.

— Эта встреча дарована самим Провидением, — сказал он, вставая. — Я рыцарь Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля. Я плыву, чтобы предложить свой корабль в распоряжение Пресвитера Иоанна, христианнейшего императора Эфиопии, в священной войне против сил ислама. Как духовник его величества, может быть, вы сможете отвести меня к его двору.

— Я смогу устроить аудиенцию, — с важным видом ответил Фасилидес.

Однако его самоуверенность поколебалась, а манера держаться значительно изменилась к лучшему, когда рассвет открыл мощь и величие «Золотого куста»; священник стал гораздо дружелюбнее, когда Хэл пригласил его на борт и предложил охранять оставшуюся часть пути.

Хэл мог только догадываться, почему епископ Аксума крадется меж островов ночью в дурно пахнущей рыбацкой дау, а сам Фасилидес, когда его об этом спрашивали, отвечал туманно, уклончиво или опять высокомерно:

— Я не могу обсуждать дела государственной важности, как земные, так и духовные.

Фасилидес прихватил с собой на борт двух своих слуг и одного из рыбаков с дау — лоцмана для Хэла. На борту он удобно устроился в небольшой каюте, примыкающей к капитанской. С местным лоцманом на борту Хэл мог двигаться к Митсиве на полной скорости и на закате даже не убрал паруса.

Он пригласил Фасилидеса пообедать с ним, и добрый епископ выказал изрядную склонность к вину и бренди Левеллина. Хэл то и дело наполнял его стакан до краев: для этого потребовалась большая ловкость. Степенность Фасилидеса улетучивалась сообразно количеству выпитого, и он отвечал на вопросы Хэла все более откровенно.

— Император вместе с генералом Назетом в монастыре Святого Луки в горах над Митсивой, и я направляюсь к нему на встречу.

— Я слышал, под Митсивой император одержал большую победу над язычниками, — подталкивал его Хэл.

— Большую и удивительную! — подхватил Фасилидес. — В пасхальную седмицу язычник с могучей армией пересек Баб-эль-Мандеб в самом узком месте и двинулся на север по побережью, захватывая порты и крепости. Наш император Калеб, отец Иясу, пал в битве, почти вся наша армия была разбита и разбежалась. Военные дау Ахмеда Эль-Гранга напали на наш флот в заливе Адулис и захватили или сожгли двадцать наших лучших кораблей. Когда язычник встал перед Митсивой армией в сто тысяч человек, казалось, Бог покинул Эфиопию. — Глаза Фасилидеса наполнились слезами, и он, чтобы успокоиться, сделал большой глоток бренди. — Но Он единый Бог и верен своему народу; Он послал нам воина, чтобы вести разгромленную армию. С гор пришел Назет и привел с собой амхарскую армию, чтобы присоединиться к нашему войску на побережье. В авангарде его войска несли священную скинию Девы Марии, Матери Божьей. Этот талисман в руке Назета словно гром небесный. Он обратил язычников в бегство.

— О каком талисмане вы говорите, ваше преосвященство? Это священная реликвия? — спросил Хэл.

Епископ понизил голос, схватил Хэла за руку и посмотрел ему в глаза.

— Это реликвия Иисуса Христа, самая могучая в христианстве. — Он смотрел на Хэла с фанатичным рвением, и взгляд его был таким напряженным, что у Хэла мурашки поползли по коже. В скинии Марии — Чаша Жизни, Священный Грааль, которым Христос пользовался во время Тайной Вечери. Та самая чаша, куда Иосиф Аримафейский собрал кровь Спасителя, распятого на кресте.

— А где скиния сейчас? — хрипло спросил Хэл, отвечая на пожатие Фасилидеса с такой силой, что старик поморщился. — Вы видели ее? Она действительно существует?

— Я молился над скинией, содержащей священную чашу, хотя саму чашу не видел и не касался ее.

— А где этот священный предмет? — Голос Хэла был полон воодушевления. — Я слышу о нем всю жизнь. Орден, рыцарем которого я имею честь быть, основан на этой святыне. Где я могу найти ее и поклониться ей?

При виде возбуждения Хэла Фасилидес как будто немного протрезвел и высвободил руку.

— Об этом нельзя говорить.

Он снова стал уклончив и замкнут. Хэл понял, что настаивать было бы неразумно, и поискал новую тему, чтобы растопить сдержанность и настороженность епископа.

— Расскажите мне о морском сражении в заливе Адулис, — попросил он. — Как моряк, я прежде всего интересуюсь морем. Был ли среди кораблей, воюющих за ислам, высокий, похожий на этот?

Епископ слегка оттаял.

— С обеих сторон было много кораблей. Буря орудийного огня и страшная бойня.

— Корабль с прямыми парусами и с крестом на вымпеле? — настаивал Хэл. — Докладывали вам о таком?

Но было очевидно, что епископ не отличит фрегата от гребной галеры.

Фасилидес пожал плечами.

— Может, адмиралы и генералы смогут ответить на эти вопросы, когда мы доберемся до монастыря Святого Луки, — сказал он.

На следующее утро они вошли в залив Адулис, держа курс на материк и остров Дахлак у входа в залив. Пока рассказ Фасилидеса подтверждался. Все подходы были забиты кораблями. Целый лес мачт и снастей рисовался на фоне угрюмо-красных холмов, окружавших залив. На каждой мачте развевался исламский флаг или вымпел Омана или Великого Могола.

Хэл приказал лечь в дрейф, поднялся на грот-мачту и в течение часа держал у глаза подзорную трубу. Сосчитать стоявшие на якоре корабли было невозможно, а вода кишела шлюпками, которые перевозили припасы огромной армии на берегу. Но когда Хэл спустился на палубу и приказал вновь поднять паруса, он был уверен: квадратных парусов «Морейской чайки» в заливе Адулис нет.

Разбитые остатки флота императора Ияси стояли у Митсивы. Хэл бросил якорь подальше от этих обгорелых побитых корпусов, и Фасилидес послал одного из слуг на берег.

— Он должен узнать, находится ли еще ставка Назета в монастыре и, если он там, можно ли найти лошадей, чтобы быстрей туда попасть.

Пока ждали возвращения слуги, Хэл готовил свое временное отсутствие на «Золотом кусте». Он решил взять с собой только Аболи и передать командование кораблем Неду Тайлеру.

— Не оставайтесь на якоре, берег подветренный, и вы будете уязвимы, если Канюк застанет вас здесь, — предупредил он Неда. — Патрулируйте подальше от берега и смотрите на каждый встречный парус как на врага. Если встретитесь с «Морейской чайкой», ни при каких обстоятельствах не вступайте в бой. Я вернусь как смогу быстро. Мой сигнал — красная китайская ракета. Когда увидишь ее, посылай за мной шлюпку.

Хэл нервничал весь остаток дня и всю ночь, но на рассвете впередсмотрящий крикнул на палубу:

— Из залива идет маленькая дау. Направляется к нам.

Хэл в своей каюте услышал этот возглас и поспешил на палубу. Даже без подзорной трубы он узнал на открытой палубе маленького суденышка слугу Фасилидеса. Хэл послал за епископом. Когда Фасилидес поднялся на палубу, по нему легко было догадаться о вчерашних возлияниях, но они со слугой быстро заговорили на гизском языке. Потом Фасилидес повернулся к Хэлу.

— Император и генерал Назет все еще в монастыре. На берегу нас ждут лошади. Можем быть там в полдень. Мой слуга купил для тебя и твоего слуги одежду, которая сделает вас менее заметными.

В своей каюте Хэл надел брюки, свободные, доходящие до лодыжек. Сапоги были из мягкой кожи с заостренными, поднятыми вверх носками. Поверх хлопчатобумажной рубашки он набросил долиман, доходивший ему до бедер. Слуга епископа показал, как обматывать голову длинной полоской белой ткани, чтобы получился тюрбан с покрывалом. Поверх этого тюрбана Хэл приладил полированный стальной шлем в форме луковицы, с острием на верхушке, украшенный гравированными коптскими крестами.

Когда они с Аболи вышли на палубу, экипаж уставился на них, а Фасилидес одобрительно кивнул.

— Никто не узнает в вас франка.

Шлюпка высадила их на берег под утесами, где ждал вооруженный эскорт. Кони были арабские, с длинными летящими гривами и хвостами, с большими ноздрями и красивыми благородными глазами. Седла, вырезанные из цельного куска дерева, были отделаны медью и серебром, а упряжь унизана металлическими украшениями.

— До монастыря путь неблизкий, — предупредил Фасилидес. — Нельзя терять время.

По крутой тропе они поднялись на равнину за Митсивой.

— Вот поле нашей победы! — воскликнул Фасилидес и привстал на стременах, обводя рукой ужасную равнину.

Хотя битва произошла несколько недель назад, стервятники все еще висели над полем темным облаком, а шакалы и бродячие собаки дрались из-за костей и грызли остающуюся на них плоть. В воздухе, словно пчелы, гудели тучи мух. Мухи ползали по лицу Хэла, забирались в глаза и ноздри. Их белые личинки так плотно покрывали гниющие трупы, что те, казалось, шевелятся, как живые.

Стервятники-люди тоже трудились на широком поле битвы: женщины с детьми, в длинных пыльных одеяниях, с завязанными от зловония ртами и носами. У каждой в руках была корзина с пуговицами, мелкими монетами, украшениями, кинжалами и кольцами, которые они срывали с пальцев скелетов.

— Десять тысяч врагов погибли! — торжествующе сказал Фасилидес и провел их по тропе, которая удалялась от поля битвы и огибала стены Митсивы. — Назет слишком искусный воин, чтобы держать армию за этими стенами, как в западне, — сказал епископ. — А вот с тех высот он господствует над всей местностью.

И он указал вперед, на первые складки и холмы высокогорья.

За городом на открытой площадке под мрачными утесами располагалась победоносная армия императора Иясу. Это был огромный город кожаных палаток и наспех сооруженных хижин и навесов из камня и тростника, растянувшийся на пять лиг от моря до холмов. Среди примитивных жилищ огромными стадами стояли лошади, верблюды и быки, а голубизну неба затмевали подвижные тучи пыли и дым костров. Запах аммиака и дыма, зловоние, которое источали груды отходов, гниющих на солнце, и выгребные ямы, запах падали и немытого человеческого тела соперничал с испарениями поля битвы.

Путники миновали эскадроны кавалерии на великолепных конях с роскошными гривами и гордо изогнутыми хвостами. Всадники в необычных доспехах и одеждах всех цветов радуги были вооружены луками, копьями и саблями с резными, украшенными драгоценностями рукоятями.

Артиллерия была разбросана по каменистой песчаной площадке длиной в лигу. Здесь были сотни пушек. Среди них колоссальные осадные орудия, украшенные изображениями дельфинов и драконов; такие орудия тащили упряжки в сотню быков каждая. Большими квадратами стояли фургоны, груженные бочонками с порохом.

Повсюду маршировали пешие отряды. К своим экзотическим костюмам пехотинцы добавляли военную добычу, так что не было двух одинаково одетых солдат. Щиты, квадратные, круглые и продолговатые, были сделаны из дерева, металла или бычьей шкуры. Лица солдат темные, с орлиными носами, а бороды серебряные, как прибрежный песок, или черные, как вороны, летавшие над лагерем.

— Шестьдесят тысяч человек, — сказал Фасилидес. — Со скинией, с Назетом во главе — перед ними не устоит ни один враг.

Шлюхи и обозная прислуга — те, что не грабили поле битвы, — были почти так же многочисленны, как сама армия. Они следили за кострами или лежали в тени фургонов. Женщины-сомалийки — высокие, с загадочно закрытыми лицами, девушки галла — с обнаженной грудью и дерзкими глазами. Некоторые замечали мужественную, широкоплечую фигуру Хэла и выкрикивали приглашения, для ясности сопровождая их непристойными жестами.

— Нет, Гандвейн, — на ухо сказал ему Аболи. — Даже не думай: галла обрезают своих женщин. Там, где ты ждешь влажного скользкого приветствия, находишь только сухое, в шрамах, углубление.

Мужчины, женщины и животные стояли так плотно, что продвижение путников замедлилось до шага. Когда верующие узнавали епископа, они опускались перед его лошадью на колени и просили благословить их.

Наконец они выбрались из гущи людей, ускорили ход и, перейдя на галоп, начали подниматься по крутой дороге в горы. Фасилидес вел их, одеяние развевалось на его костлявой фигуре, борода летела за плечами. На вершине он остановил лошадь и показал на юг.

— Вот! — воскликнул он. — Это залив Адулис, а там, у порта Зулла, стоит армия ислама.

Хэл заслонил глаза от пустынного блеска и увидел сквозь облака дыма и пыли отражение солнца в стволах пушек и вооружении еще одной большой армии.

— А сколько людей в легионах Эль-Гранга?

— Именно это я должен был узнать от наших шпионов, когда ты нашел меня.

— Так сколько же? — настаивал Хэл, и Фасилидес рассмеялся.

— Ответ узнает только генерал Назет, — сказал он и пришпорил лошадь. Они по узкой трудной тропе поднимались все выше и вышли на следующий хребет.

— Вон! — показал вперед Фасилидес. — Там монастырь Святого Луки.

Монастырь располагался на вершине крутого холма. Резкие очертания высоких стен на фоне неба не смягчали никакие украшения, колонны или архитравы. Один из сопровождавших епископа всадников протрубил в бычий рог, и перед ними открылись единственные массивные деревянные ворота. Через них они проехали во двор и спешились перед башней. Подбежали конюхи и увели их лошадей.

— Сюда! — сказал Фасилидес и через узкую дверь углубился в лабиринт коридоров и лестниц. Сапоги путников гулко стучали по каменным плитам пола, и этот звук эхом отдавался в коридорах и темных залах.

Неожиданно они оказались в темной обширной церкви, купол которой скрывался в полутьме высоко над головой. Сотни свечей и жаровен едва освещали гобелены с изображениями святых и мучеников, рваные знамена монашеских орденов и многоцветные иконы в драгоценных окладах.

Фасилидес склонился перед алтарем, на котором стоял коптский крест высотой шесть футов. Хэл встал на колени рядом с ним, но Аболи остался стоять за ними, сложив руки на груди.

— Бог наших отцов, повелитель воинств! — молился Фасилидес, ради Хэла, на латыни. — Благодарим Тебя за посланное нам изобилие и за дарованную нам победу над язычниками. Отдаем Твоей заботе Твоего слугу Генри Кортни. Пусть он процветает на службе единому истинному Богу, и пусть его оружие побеждает неверующих.

Хэл едва успел закончить молитву, как Фасилидес снова встал и проворно повел его по проходу между сиденьями к маленькой нише.

— Ждите здесь! — сказал он. Прошел прямо к яркому тканому занавесу за меньшим алтарем и отвел его, обнажив низкую узкую дверь. Наклонившись, он прошел в дверь и исчез.

Осмотрев часовню, Хэл заметил, что она обставлена гораздо богаче мрачной главной церкви. Маленький алтарь покрыт плитками желтого металла, который мог быть медью, но при свечах сверкал, как чистое золото. Крест украшен крупными многоцветными камнями. Возможно, это было простое стекло, но Хэлу показалось, что в них заметен блеск изумрудов, рубинов и алмазов. Полки, поднимавшиеся к куполообразному потолку, уставлены приношениями благородных и богатых просителей и молящихся. Некоторые, должно быть, простояли нетронутыми столетия, потому что были покрыты таким слоем пыли и паутины, что об их природе оставалось только гадать. Пять монахов в жестких мешковатых одеяниях молились перед статуей Девы Марии с черным лицом, с маленьким черным Иисусом на руках. Они даже не взглянули на вошедших.

Хэл и Аболи стояли, прислонившись к каменной колонне в глубине часовни. Время тянулось медленно. Воздух был тяжелым от ладана и древности. Негромкое пение монахов действовало усыпляюще. Хэл почувствовал, как его клонит ко сну; не закрыть глаза стоило ему больших трудов.

Неожиданно из-за занавеса послышался топот бегущих ног. Хэл распрямился; из-под занавеса показался маленький мальчик, который с живостью и жизнерадостностью щенка вбежал в часовню. Он затормозил на плитах пола. Четырех— или пятилетний, в простом белом платье, босой. Голова поросла блестящими черными курчавыми завитками, которые плясали, когда мальчик поворачивал голову, разглядывая часовню. Глаза у него были черные, такие же большие, как у святых на иконах, висящих за ним на каменной стене.

Он увидел Хэла, подбежал и остановился перед ним. И смотрел на него так серьезно, что Хэл был очарован этим малышом; он опустился на одно колено, чтобы они могли смотреть друг другу глаза в глаза.

Мальчик что-то сказал на языке, который Хэл теперь узнавал как гизский. Очевидно, это был вопрос, но догадаться, о чем его спрашивают, Хэл не мог.

— Ты тоже!

Хэл рассмеялся, но мальчик оставался серьезен и повторил вопрос. Хэл пожал плечами, мальчик топнул и задал вопрос в третий раз.

— Да! — энергично кивнул Хэл. Мальчик радостно засмеялся и захлопал в ладоши. Хэл распрямился, но мальчик протянул руки и отдал приказ, который мог означать только одно.

— Хочешь, чтобы я взял тебя на руки?

Хэл наклонился и поднял мальчика. Тот, продолжая смотреть ему в глаза, что-то заговорил, показывая на лицо Хэла, едва не попав ему в глаз пальцем.

— Я не понимаю, что ты говоришь, малыш, — мягко сказал Хэл.

Фасилидес неслышно подошел к нему сзади и торжественно произнес:

— Его Христианское Величество Иясу, царь царей, правитель Галлы и Амхары, защитник веры в Распятого Христа, заметил, что твои глаза странного зеленого цвета. Он таких раньше не видел.

Хэл смотрел на ангельское лицо ребенка, которого держал на руках.

— Это Пресвитер Иоанн? — почтительно спросил он.

— Да, — ответил епископ. — И ты пообещал покатать его на своем корабле с высокими парусами, о котором я ему рассказал.

— Сообщи императору, что для меня будет большой честью принять его в качестве гостя на борту «Золотого куста».

Неожиданно Иясу вырвался от Хэла, схватил его за руку и потащил к скрытой занавесом двери. Они прошли по длинному коридору, освещенному факелами в железных подставках на каменных стенах. В конце коридора стояли два вооруженных стражника, император пропищал приказ, они расступились и отдали честь его величеству. Иясу ввел Хэла в длинное помещение.

Высоко в стенах располагались узкие амбразуры, и через них в помещение врывались золотые копья яркого солнца пустыни. Вдоль всего помещения тянулся длинный стол, за которым сидели пять человек. Они встали, низко поклонились Иясу и проницательно взглянули на Хэла.

По их осанке и манерам ясно было, что все они воины. На всех кольчуги и кирасы, у некоторых на голове стальные шлемы, а поверх доспехов туники, расшитые коптскими крестами и разнообразными геральдическими символами.

В дальнем конце стола сидел самый молодой и просто одетый, но и самый властный и производящий внушительное впечатление воин. Взгляд Хэла сразу остановился на стройной изящной фигуре.

Иясу потащил Хэла к этому воину, болтая по-гизски, а воин смотрел на них обоих спокойным открытым взглядом. Он, хотя казался очень высоким, на самом деле был на голову ниже Хэла. Свет из одной амбразуры падал на него сзади, окружая золотым ореолом, в котором плясали пылинки.

— Ты генерал Назет? — спросил Хэл по-латыни, и генерал кивнул. Его густые курчавые локоны казались черной короной или нимбом. Поверх доспехов на нем была простая белая туника, но и под массивным вооружением заметны были тонкая талия и прямая спина.

— Да, я генерал Назет. — Низкий голос звучал хрипловато, но казался необычно музыкальным. Хэл с удивлением понял, что генерал очень молод. Безупречная кожа цвета янтарного гуммиарабика. На щеках и подбородке, на пухлых губах ни следы бороды или усов. Нос прямой и узкий, ноздри красиво вылеплены.

— Меня зовут Генри Кортни, — сказал Хэл. — Я капитан английского корабля «Золотой куст».

— Епископ Фасилидес рассказал мне это, — сказал генерал. — Возможно, ты предпочитаешь говорить на своем языке. — Назет перешел на английский. — Должен признать, что латынью я владею хуже тебя.

Хэл несколько мгновений удивленно смотрел на него, и Назет улыбнулся.

— Мой отец был послом при дворе венецианского дожа. Я провел детство и юность в северных широтах и изучил языки дипломатии: французский, итальянский и английский.

— Вы меня поражаете, генерал, — признался Хэл. Собираясь с мыслями, он заметил, что глаза у Назета цвета меда, а ресницы длинные, густые и загнутые, как у девушки. Раньше он никогда не испытывал сексуального влечения к другому мужчине. Однако теперь, глядя на это царственное лицо и тонкую золотистую кожу, в эти блестящие глаза, он ощутил стеснение в груди, отчего трудно стало дышать.

— Прошу садиться, капитан.

Назет показал на стул рядом с собой. Они сидели так близко, что Хэл чувствовал запах тела соседа. Назет не пользовался благовониями, это был естественный, теплый, мускусный запах, и Хэл понял, что глубоко вдыхает его. Он виновато подумал, что такая тяга противоестественна, и отодвинулся от генерала, насколько позволил ему низкий стул.

Император забрался к генералу Назету на колени и потрепал его по гладкой золотой щеке, что-то говоря высоким детским голосом. Генерал негромко рассмеялся и ответил по-гизски, не отводя взгляда от Хэла.

— Фасилидес сказал, ты прибыл в Эфиопию предложить свои услуги христианнейшему из императоров.

— Это верно. Я пришел просить его величество дать мне свидетельство, чтобы я мог на своем корабле сражаться с врагами Христа.

— Ты прибыл в самое подходящее время, — кивнул Назет. — Фасилидес рассказал тебе о поражении, которое потерпел наш флот в заливе Адулис?

— Он также рассказал о вашей замечательной победе у Митсивы.

Назет не выказал никакой радости, услышав эту похвалу.

— Одно уравновешивает другое, — сказал он. — Если Эль-Гранг господствует на море, он может бесконечно подвозить подкрепления и припасы для своей поредевшей армии из Аравии и с территории Великого Могола. Он уже восполнил потери, которые я нанес ему у Митсивы. Я жду прибытия подкрепления с гор и пока не готов напасть на него у Зуллы. А он каждый день получает подкрепления морем и становится все сильней.

Хэл наклонил голову.

— Я понимаю ваши затруднения.

Что-то в голосе генерала его тревожило: нараставшее волнение меняло тембр этого голоса. Хэлу пришлось прилагать усилия, чтобы думать не о говорящем, а о смысле его слов.

— Новая беда тревожит меня, — продолжал Назет. — Эль-Гранг принял на службу очень сильный иностранный корабль; он превосходит все, что мы можем ему противопоставить.

Хэл почувствовал, как холодок бежит по спине, а волосы на предплечьях встают дыбом.

— Что это за корабль? — негромко спросил он.

— Я не моряк, но мои адмиралы говорят, что это корабль с квадратными парусами, класса фрегата. — Назет проницательно взглянул на Хэла. — Должно быть, такой же, как твой.

— Вам известно имя его капитана? — спросил Хэл, но Назет отрицательно покачал головой.

— Знаю только, что он топит дау, которые подвозят мне припасы с севера.

— Под каким флагом он плавает? — настаивал Хэл.

Назет быстро заговорил по-гизски с одним из офицеров, потом снова повернулся к нему.

— На корабле красный оманский флаг, но также красный крест необычной формы на белом фоне.

— Думаю, я знаю этого мародера, — мрачно сказал Хэл, — и при первой же возможности вступлю с ним бой, если его христианское величество даст мне патент на службу капером в его флоте.

— По совету Фасилидеса я уже приказал придворному писцу выписать такое свидетельство. Нужно только договориться об условиях, и я подпишу его от имени императора. — Назет встал. — Но пойдем, я покажу тебе расположение наших сил и сил Эль-Гранга.

Он направился в дальний конец помещения, и остальные офицеры пошли за ним. Все обступили круглый стол, на котором Хэл увидел глиняный макет Красного моря и окружающей местности. Макет включал много мельчайших подробностей и был реалистически раскрашен. Отчетливо были видны все города и порты, по синей воде плыли маленькие корабли, а отряды кавалерии и пехоты представляли собой фигурки из слоновой кости в ярких мундирах.

Все принялись серьезно разглядывать макет, а император тем временем подтащил стул, чтобы дотянуться до фигурок. С радостным смехом, подражая лошадиному ржанию и пушечным выстрелам, он стал передвигать фигурки по доске. Назет протянул руку, чтобы его остановить, и Хэл посмотрел на эту руку. Тонкая, гладкая, изящная, с длинными заостренными пальцами и розовыми ногтями. Неожиданно он понял и, не сдержавшись, выпалил по-английски:

— Святая Мария! Вы женщина!

Назет взглянула на него, и ее янтарные щеки потемнели от раздражения.

— Советую не относиться ко мне пренебрежительно из-за моего пола, капитан. Как англичанин, ты должен помнить, какой урок вам преподала женщина под Орлеаном.

Хэл уже собрался ответить: «Да, но это было больше двухсот лет назад, и мы сожгли ее за все причиненные неприятности», — но сумел вовремя остановиться и сказал только виноватым тоном:

— Я не хотел вас обидеть, генерал. Это только усиливает мое восхищение вашим умением быть предводителем.

Назет не так-то легко оказалось умиротворить, манеры ее стали резкими и деловыми; она кратко объяснила тактическое и стратегическое положение двух армий и указала места, где можно использовать «Золотой куст». Она больше не смотрела на него прямо, и ее губы отвердели.

— Ожидаю, что ты будешь под моим непосредственным командованием, и с этой целью я приказала адмиралу Сенеку разработать простой набор сигналов с помощью ракет и фонарей по ночам и флагами и дымом днем; с помощью этих сигналов я с берега смогу передавать тебе в море приказы. Есть возражения?

— Нет, генерал.

— Что касается доли добычи, две трети идут в имперскую казну, остальное тебе и твоему экипажу.

— Обычно корабль получает половину добычи, — заметил Хэл.

— Капитан, — холодно сказала Назет. — В этих морях обычай устанавливает его христианское величество.

— Тогда я должен согласиться.

Хэл иронически улыбнулся, но Назет никак не откликнулась на это легкомыслие.

— Любые военные припасы и провиант, которые вы захватите, будут куплены императорской казной, захваченные корабли купит флот.

Она посмотрела на вошедшего писца, который, поклонившись, протянул ей лист жесткого желтого пергамента. Назет быстро просмотрела текст, потом взяла у писца перо, заполнила несколько граф и подписалась снизу «Юдифь Назет», добавив после своего имени крест.

Посыпав свежую надпись песком, она сказала:

— Написано на гизском языке, но к нашей следующей встрече я приготовлю перевод на английский. А тем временем даю слово, что в документе содержатся именно те условия, которые мы обсудили.

Она свернула документ, перевязала лентой и протянула Хэлу.

— Вашего слова для меня достаточно.

Хэл спрятал свернутый лист за рукав.

— Я уверена, что тебе не терпится вернуться на корабль, капитан. Я тебя больше не задерживаю.

Она как будто совершенно забыла о его существовании и все внимание обратила на своих командиров и глиняный макет на столе.

— Вы говорили о серии сигналов.

Несмотря на неприветливость Назет, Хэл испытывал странное нежелание расстаться с ней. Его тянуло к этой женщине, как стрелку компаса притягивает север.

Она не посмотрела на него, но ответила:

— Адмирал Сенек пришлет к тебе на корабль книгу сигналов до вашего отплытия. Епископ Фасилидес проводит вас к лошадям. До свидания, капитан.

Идя по длинному коридору рядом с епископом, Хэл негромко спросил:

— Скиния Марии здесь, в монастыре. Я прав?

Фасилидес резко остановился и посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал?

— Как набожный христианин, я хочу взглянуть на эту святую реликвию, — ответил Хэл. — Можете исполнить это мое желание?

Фасилидес нервно потянул себя за бороду.

— Может быть. Посмотрим. Иди за мной.

Он провел Хэла туда, где его ждал Аболи, и они оба прошли вслед за епископом по еще одному лабиринту лестниц и переходов и наконец остановились перед дверью, которую охраняли четыре монаха в рясах и тюрбанах.

— Этот твой человек — христианин? — спросил Фасилидес, посмотрев на Аболи.

Хэл отрицательно покачал головой.

— Тогда он должен остаться здесь.

Епископ взял Хэла за руку и подвел к двери. Он негромко сказал что-то по-гизски одному из монахов, и тот достал из-под рясы большой черный ключ, вставил его в замок и повернул. Фасилидес ввел Хэла в часовню за дверью.

В центре вымощенного камнем пола, окруженная лесом горящих свечей в высоких подсвечниках со множеством держателей, стояла скиния.

Хэл почувствовал огромное благоговение. Он знал, что это одно из главных мгновений его жизни, возможно, первопричина его рождения и существования.

Скиния представляла собой небольшой сундук на четырех ножках, вырезанных в форме львиных лап. У сундука были четыре ручки для переноски. Он был накрыт ковром с серебряной и золотой вышивкой, потускневшей от времени. По обе стороны крышки стояли золотые статуи ангелов со склоненными головами и сложенными в молитве руками. Это был ошеломляюще красивый предмет.

Хэл почувствовал, что колени его сами собой сгибаются, как у золотых ангелов.

— Боже Небесный, я пришел по Твоему приказу, чтобы выполнить Твое желание, — начал он молиться вслух.

Много времени спустя он перекрестился и встал.

— Могу я взглянуть на чашу? — почтительно спросил он, но Фасилидес покачал головой.

— Даже я ее не видел. Слишком священное зрелище для глаз смертного. Ты ослепнешь.

Эфиопский лоцман вел ночью «Золотой куст» на юг под одним марселем. Непрерывно измеряя глубину дна, они оставили остров Дахлак слева и медленно вошли в устье залива Адулис.

Хэл в темноте тревожно прислушивался к голосу лотового.

— Нет дна на лине!

Несколько минут спустя:

— Нет дна на лине!

Всплеск лота, который опускается в воду с носа. Неожиданно монотонные возгласы изменились, голос лотового прозвучал резче:

— Глубина двадцать!

— Мистер Тайлер! — рявкнул Хэл. — Взять марсель на риф. Так держать до спуска якоря!

— Глубина десять!

Возглас лотового прозвучал еще тревожнее.

— Свернуть паруса. Бросить якорь!

Якорь упал в воду, «Золотой куст» прошел еще немного, и натянувшаяся якорная цепь остановила его.

— Примите палубу, мистер Тайлер, — сказал Хэл. — Я поднимаюсь наверх.

Он без единой остановки поднялся по вантам на грот-мачту и, добравшись до корзины впередсмотрящего, с удовлетворением отметил, что дышит ровно.

— Я вижу тебя, Гандвейн! — приветствовал его Аболи и потеснился в парусиновой корзине. Хэл сел рядом с ним и сначала посмотрел на сушу. Остров Дахлак выделялся темной массой на фоне ночной темноты, но они в кабельтове от его острых скал. Потом Хэл взглянул за запад и увидел всю протяженность залива Адулис, ясно очерченного береговыми лагерными огнями армии Эль-Гранга, расположившейся у небольшого порта Зулла. Вода залива блестела от многочисленных фонарей стоявших на якоре мусульманских кораблей. Хэл попытался сосчитать огни, но сдался, дойдя до шестидесяти четырех. Он подумал, нет ли среди них «Морейской чайки», и почувствовал, как при этой мысли все внутри напряглось.

Он посмотрел на восток и увидел при первых проблесках рассвета зазубренные вершины Аравии, откуда дау Эль-Гранга, груженные людьми, лошадьми и провизией, идут увеличить его легионы.

Потом в море он увидел фонари других кораблей, которые, как светлячки на ночном ветру, двигались к заливу Адулис.

— Ты можешь сосчитать их, Аболи? — спросил он, и Аболи усмехнулся.

— У меня не такое острое зрение, как у тебя, Гандвейн. Достаточно сказать, что их много. Подождем рассвета, чтобы узнать точное число, — прошептал он.

Они молчали, как два старых товарища, и оба чувствовали, что в предрассветной прохладе их согревает ожидание предстоящей битвы, которую может принести день, потому что море кишит вражескими кораблями.

Восточный край неба начал рдеть, как кузнечный горн. Вблизи из полумрака показались розовые скалы острова, испачканные пометом птиц, которые столетиями живут здесь. Птицы взлетали со своих скальных насестов. Неровными треугольниками летели они по розовому рассветному небу, испуская хриплые охотничьи крики. Глядя на них, Хэл почувствовал, как утренний ветер гладит его щеки своими прохладными пальцами. Ветер дул с запада, как и надеялся Хэл. Прямо перед ним и в полной его власти флотилия маленьких дау.

Восходящее солнце коснулось горных вершин и зажгло их. Далеко за скалами острова на темной воде сверкнул парус, потом другой, а когда поле зрения расширилось, стали видны десятки парусов.

Хэл легко хлопнул Аболи по плечу.

— Пора за работу, старый друг, — сказал он и спустился на палубу. Коснувшись ее, он крикнул на руль: — Поднять якорь, мистер Тайлер. Всех наверх поднимать паруса.

Освободившись от привязи, «Золотой куст» развернул паруса и устремился вперед. Вода шумела под носом, корабль оставлял за собой розовый след, выходя из засады из-за острова Дахлак.

Теперь света было достаточно, чтобы Хэл мог разглядеть свою добычу, разбросанную впереди по вспененным ветром водам. Он напряженно искал высокий корабль со сложенными прямоугольными парусами, но видел лишь треугольные паруса арабских дау.

Появление «Золотого куста» — высокая пирамида его парусов показалась у входа в залив, — казалось, не встревожило ближайшие корабли. Они продолжали идти по курсу, и когда фрегат сблизился с ними, Хэл увидел, что пассажиры и экипаж стоят у борта и смотрят на них. Некоторые вскарабкались на приземистые мачты и оттуда приветственно махали руками.

Хэл остановился у руля и обратился к Неду Тайлеру:

— Вероятно, они видели только один такой корабль, как наш, в этих водах и приняли нас за союзника.

Он посмотрел вверх, где матросы висели на снастях, готовые управлять огромной массой парусов. Потом осмотрел палубу: пушкари стояли возле кулеврин, а подносчики пороха поднимались с нижних палуб со своим смертоносным грузом.

— Мистер Фишер, — крикнул он, — зарядите по одной батарее с каждого борта ядрами, остальные цепями и шрапнелью.

Большой Дэниел улыбнулся, показав черные гнилые зубы, и приложил кулак ко лбу. Хэл не хотел топить и сжигать вражеские корабли, только лишить их возможности двигаться: даже самые маленькие из них будут высоко оценены казначеем его величества, если Хэл сумеет захватить их и доставить адмиралу Сенеку в Митсиву. Батареи с каждого борта, заряженные ядрами, будут в резерве.

Первая дау была так близко, что Хэл видел даже выражение лиц матросов. Человек десять, все в рваных выгоревших одеяниях и высоких тюрбанах. Большинство по-прежнему улыбались и махали руками, но старик у руля смотрел встревоженно, словно ожидал чудесного спасения от высокого корпуса корабля, надвигающегося на маленькое суденышко.

— Поднять флаг, мистер Тайлер! — приказал Хэл.

На мачте развернулись имперский флаг с коптским крестом и вымпел Ордена. Жалко было смотреть, как на лицах моряков, увидевших крест и свою судьбу, отразилось отчаяние, и Хэл отдал следующий приказ:

— Приготовить орудия, мастер Дэниел!

Орудийные порты «Золотого куста» раскрылись, и корпус задрожал от грохота подтаскиваемых кулеврин, выставивших наружу бронзовые стволы.

— Я пройду справа от добычи. Стреляйте, как только наведете, мастер Дэниел.

Большой Дэниел побежал на нос и принял командование над первой батареей по правому борту. Хэл видел, как он быстро переходит от пушки к пушке, проверяя прицел и вставляя клинья, чтобы взять пониже. Они будут стрелять почти прямо вниз в дау, мимо которой проходят.

«Золотой куст» молча надвигался на маленькое судно, и Хэл негромко передал на руль:

— Медленно взять влево на один румб.

Поняв, чем грозят орудия корабля, экипаж дау отбежал от борта; матросы прятались за мачтой или за тюками с грузом и бочками, загромождавшими палубу.

Первая батарея дала громовой залп, изрыгнув клубы дыма, и все орудия накрыли цель. Основание мачты превратилось в тучу щепок и улетело, снасти повалились на палубу и обвисли спутанной грудой канатов и парусины. Старик-рулевой исчез, словно по волшебству растаяв в воздухе. На переломленном поручне осталось только кровавое пятно.

— Прекратить огонь! — Хэл кричал, чтобы слышать после грохота залпа собственный голос. Дау была изуродована, нос мотало ветром, руль отлетел, мачта исчезла за бортом. Она качалась на волне, поднятой «Золотым кустом».

— Так держать, мистер Тайлер.

«Золотой куст» двигался прямо на флотилию, разбросанную по водам залива. Там видели, как безжалостно он обошелся с первым кораблем, и имперский флаг на грот-мачте фрегата, и теперь все старались резко повернуть против ветра. Как на крыльях разлетались они от «Золотого куста».

— Править на корабль прямо по курсу! — негромко сказал Хэл, и Нед Тайлер на румб повернул корабль.

Дау, которую выбрал Хэл, была самой крупной из всех видимых, и ее открытая палуба была забита людьми. Хэл решил, что в нее набили не менее трехсот человек. Путь по морю недолгий, и капитан рискнул. На корабле было больше солдат, чем допускало благоразумие.

Когда корабли сблизились, Хэл услышал вызывающий возглас: «Аллах акбар! Бог велик!» Стальные шлемы блестели на головах оманских воинов, солдаты размахивали длинными изогнутыми ятаганами. По фрегату открыли нестройный мушкетный огонь, дым затянул борт дау. Свинцовое ядро ударило в мачту над головой Хэла.

— Всякий человек на ее борту — солдат, — громко сказал Хэл. Ему не нужно было добавлять, что, если бы этим людям удалось достичь берега, они двинулись бы против Юдифь Назет. — Дайте залп ядрами. Потопите ее, мастер Дэниел!

Тяжелые железные ядра смели солдат с палубы и раскололи корабль, как топор щепку. Море устремилось в его разорванное брюхо. Дау перевернулась, и вода наполнилась барахтающимися, тонущими людьми.

— Править на корабль с серебряным вымпелом.

Хэл не оглядывался, он разрезал флот, как барракуда стаю летучих рыб. Никто не мог уйти от него. Увенчанный горами белых парусов, придающими ему прыти, «Золотой куст» нагонял дау так, словно те стояли на якоре, и его пушки гремели, изрыгая пламя и тучи дыма. Мелкие корабли раскалывались и тонули, другие со сломанными мачтами и свисающими парусами оставались за фрегатом. Кое-кто из матросов прыгал за борт в тот миг, когда звучал залп кулеврин. Они предпочитали акул орудийному выстрелу.

Некоторые корабли убегали к ближайшим островам и вставали на якорь в мелких водах, куда «Золотой куст» не мог за ними последовать. Другие нарочно натыкались на мель, экипаж прыгал в воду и вплавь добирался до берега.

Только самые далекие корабли на востоке оказались ближе всего к арабскому берегу и смогли уйти от фрегата. Оглянувшись, Хэл увидел, что вода за фрегатом усеяна корпусами побежденных кораблей. Каждая миля преследования уцелевших уводит его все дальше от Митсивы.

— Теперь они не станут снова торопиться сюда! — мрачно сказал Хэл, наблюдая, как враг в смятении убегает. — Мистер Тайлер, пожалуйста, разверните корабль и держите круто к ветру.

Это был лучший маневр «Золотого куста».

— Ни одна дау, построенная в Аравии, не сможет так круто повернуть по ветру, как моя дорогая лоханка, — вслух сказал Хэл, глядя, как двадцать треугольных парусов пытаются отвернуть от западного ветра. «Золотой куст» развернулся в сторону разбитого флота, и дау, заметившие его возвращение, убрали паруса и молились Аллаху о спасении.

Подходя к каждому такому кораблю, Хэл останавливал фрегат, поворачивал носом к ветру и посылал на борт призовую команду из одного белого моряка и шестерых амадода.

— Если нет ценных грузов, снимите экипаж и поджигайте.

К концу дня на буксире за фрегатом шли пять дау, еще семь с временными парусами и абордажной командой на борту плыли рядом, направляясь назад к Митсиве. Все захваченные корабли были тяжело нагружены военными припасами. За ними небо потемнело от дыма горящих корпусов, а море было усеяно обломками.

Генерал Назет сидела на своем черном арабском жеребце и с вершины холма наблюдала, как к Митсиве приближается странная флотилия. Наконец она закрыла подзорную трубу и сказала стоявшему за ней адмиралу Сенеку:

— Теперь я понимаю, почему его прозвали Эль-Тазар! Этот англичанин — настоящая барракуда.

И отвернулась, чтобы никто не заметил ее смягчившееся красивое лицо и задумчивую улыбку. Эль-Тазар. Хорошее имя для него, подумала она, и тут ей в голову пришла неуместная мысль. «Интересно, он такой же неутомимый любовник, как воин?» Впервые с тех пор, как Бог избрал ее вести христианские войска на борьбу с язычниками, она взглянула на мужчину по-женски.

Полковник Корнелиус Шредер спешился перед просторным шатром из красного и желтого шелка. Конюх взял его лошадь, а он остановился, оглядывая лагерь. Королевский шатер стоял на небольшом холме над заливом Адулис. Здесь, наверху, ветер приносил прохладу, и появлялась возможность дышать. Внизу, на равнине, где у порта Зуллы стояла армия Аллаха, камни трескались от жары, и в воздухе висели миражи.

Залив заполнен кораблями, но над всеми возвышаются мачты «Морейской чайки». Корабль графа Камбре пришел ночью, и теперь Шредер слышал голоса спорящих в шатре. Губы его искривила невеселая улыбка, и он поправил перевязь шпаги, прежде чем подошел ко входу в шатер. Высокий субадар поклонился ему. Все воины ислама хорошо его знали. За то короткое время, что он здесь служит, бесстрашие Шредера и его подвиги стали легендой мусульманской армии. Офицер пропустил его к королю.

Изнутри просторный шатер был роскошно обставлен. Пол устилали дорогие пестрые шелковые ковры, шелковые занавеси образовывали второе покрытие, не пропускавшее солнечный жар. Низкие столики — из слоновой кости и редких пород древесины, а сосуды на них из чистого золота.

В центре на груде шелковых подушек сидел брат Великого Могола, махараджа Садик Хан Джахан в тунике, подбитой желтым шелком, и полосатых — красных с золотом — шаровары. На ногах алые туфли с длинными загнутыми носами и золотыми пряжками. Тюрбан на голове желтый и закреплен на лбу изумрудом с лесной орех величиной. Садик Хан Джахан гладко выбрит, и только узкая полоска крашеных усов видна над капризной верхней губой. На коленях у него лежит ятаган в ножнах, так густо усаженных драгоценными камнями, что от их блеска болят глаза. На руке в перчатке сидит птица — великолепный пустынный сокол. Хан Джахан поднес птицу к губам и поцеловал нежно, как женщину. Вернее, сухо подумал Шредер, как одного из своих танцующих мальчиков.

Чуть дальше, на другой груде подушек, сидел Ахмед Эль-Гранг, Левая Рука Аллаха. Плечи у него такие широкие, что туловище кажется обезображенным, а толстая шея покрыта тугими мышцами. На нем стальной боевой шлем, борода, выкрашенная хной, красная, как у пророка. Массивная грудь защищает стальная кираса, а на запястьях стальные наручи. Лоб низкий, глаза холодные и непроницаемые, как у орла.

За этой необычной парой устроились множество роскошно одетых придворных и военачальников. Перед принцем склонился переводчик, который, прижав лоб к полу, пытается успеть за потоком обвинений Канюка.

Канюк стоит перед принцем подбоченясь, уперев кулаки в бока. На голове у него шляпа с лентами, а борода гуще и ярче окрашенной бороды Эль-Гранга. Поверх пледа — доспехи. Когда полковник вошел в палатку и низко поклонился — вначале принцу, потом Эль-Грангу — Канюк с облегчением повернулся к нему.

— Иисус любит вас, полковник. Вы нужны мне, чтобы кое-что втолковать этим двум красавцам. Эта обезьяна… — Он пнул сапогом прижавшегося к земле переводчика. — Эта обезьяна болтает вздор и превращает в чепуху все, что я им говорю.

Он знал, что полковник много лет провел на Востоке и бегло владеет арабским.

— Скажите им, что я пришел за добычей, а не затем, чтобы драться с равным мне по силе кораблем, который может выбить палубу у меня из-под ног, — говорил Шредеру Канюк. — Они хотят, чтобы я сразился с «Золотым кустом».

— Объясните подробнее, — попросил Шредер. — Так я смогу лучше помочь вам.

— В этих водах появился «Золотой куст», как можно полагать, под командой молодого Кортни, — ответил Канюк.

При упоминании этого имени лицо Шредера потемнело.

— Неужели мы никогда от него не избавимся?

— Похоже, нет, — усмехнулся Канюк. — Как бы то ни было, он плавает под белым крестом империи и топит транспорты Эль-Гранга. За последнюю неделю он потопил и захватил двадцать три корабля, и пока он поблизости, ни один мусульманский капитан не соглашается выйти в море. В одиночку он блокировал все побережье Эфиопии. — С невольным восхищением он покачал головой. — С вершин Тенвера я наблюдал, как он напал на флотилию дау Эль-Гранга. Он разнес ее в клочья. Клянусь Иисусом, он управляет кораблем не хуже Фрэнки. Он кружил около мусульман и расстреливал их по очереди. Весь флот Аллаха всемилостивого застрял в порту, и Эль-Гранг задыхается без подкреплений и припасов. Мусульмане прозвали юного Кортни Эль-Тазар — Барракуда, и никто не соглашается выйти ему навстречу.

Тут улыбка его погасла, лицо стало мрачным.

— «Золотой куст» — корабль новый и не оброс ракушками. А моя «Чайка» больше трех лет в море. Ее древесину прогрызли черви. Думаю, что даже при моем умении управлять парусами «Золотой куст» идет на три узла быстрее меня.

— Что вы хотите через меня сообщить его высочеству? — презрительно спросил Шредер. — Что боитесь встречи с молодым Кортни?

— Я никого не боюсь — ни живого, ни мертвого. Но в сражении с «Кустом» для меня нет никакой выгоды. У Хэла Кортни нет ничего мне нужного, а если дело дойдет до боя, он может причинить мне и моей «Чайке» большой ущерб. Если они хотят, чтобы я с ним сразился, пусть позолотят мне руку.

Шредер повернулся к принцу и в тщательно подобранных дипломатических выражениях объяснил суть дела. Садик Хан Джахан слушал с непроницаемым лицом, гладя сокола, и птица взъерошила перья и закрыла желтые глаза. Когда Шредер умолк, принц повернулся к Эль-Грангу.

— Как, ты сказал, прозвище этого рыжебородого хвастуна?

— Его называют Канюком, ваше высочество.

— Очень подходящее прозвище. Кажется, он предпочитает выклевывать глаза слабым и умирающим и подбирать то, что остается от других хищников, а не убивать самому. Он не сокол.

Эль-Гранг согласно кивнул, и принц снова повернулся к Шредеру.

— Спроси у этой благородной хищной птицы, какую плату он требует за сражение с Эль-Тазаром.

— Скажите этому красавцу, что я хочу лакх рупий золотыми монетами — и получить золото до того, как выйду из порта, — ответил Камбре, и даже Шредер поразился его алчности. Один лакх равен ста тысячам рупий. А Канюк тем временем дружелюбно продолжал:

— Видите, я застиг принца с поднятой задницей и со спущенными шароварами. И намерен покрыть его, но совсем не так, как ему нравится.

Шредер выслушал ответ принца и снова повернулся к Камбре.

— Он говорит, что на лакх можно построить двадцать таких кораблей, как «Чайка».

— Может, и так, но он ни за какие деньги не купит мне яйца, если Хэл Кортни их отстрелит.

Принц улыбнулся, услышав такой ответ.

— Скажите Канюку, что из него получится отличный евнух. Я всегда найду ему место в своем гареме.

Канюк захохотал, услышав это оскорбление, но покачал головой.

— Скажи этому смазливому педерасту: нет золота — и Канюк улетит.

Принц и Эль-Гранг начали шептаться, жестикулируя. Наконец они как будто пришли к решению.

— У меня есть другое предложение, которое может понравиться смелому капитану. Риск будет не так велик, а требуемый лакх он получит.

Принц встал, и все придворные упали на колени и прижались лбом к полу.

— Это предложение подробнее изложит вам втайне Эль-Гранг.

Он удалился за занавес в дальнем конце шатра, и вся свита ушла за ним. В пещере из шелка остались только два европейца и Эль-Гранг.

Эль-Гранг жестом пригласил обоих подойти ближе и сесть.

— То, что я вам скажу, не должна услышать ни одна живая душа.

Подбирая слова, он гладил шрам на месте старой раны, нанесенной копьем ниже уха, под высоким воротником туники. Острие копья перерезало ему половину голосовых связок. Он заговорил хриплым гнусавым голосом:

— Император убит у Суакина, корону Пресвитера Иоанна унаследовал его маленький сын Иясу. Его армии были разбиты, но тут появился пророк — женщина, объявившая, что послана христианским богом руководить армиями. Она спустилась с гор, приведя с собой пятьдесят тысяч бойцов. Они принесли с собой талисман, который называют скинией Марии. Вдохновленные религиозным фанатизмом, ее армии сумели остановить нас у Митсивы.

Шредер и Кокран кивнули. Это не было для них новостью.

— Но Аллах посылает нам возможность захватить и талисман, и малолетнего императора.

Эль-Гранг откинулся в кресле и замолчал, проницательно глядя на слушателей.

— Если скиния и император окажутся в ваших руках, армии Назет растают, как снег на летнем солнце, — негромко сказал Шредер.

Эль-Гранг кивнул.

— К нам явился монах-предатель и предложил провести небольшой отряд под командованием смелого человека туда, где спрятаны талисман и император. Как только скиния и ребенок будут захвачены, мне понадобится быстрый и сильный корабль, чтобы отвезти их в Мускат, прежде чем Назет попытается их освободить. — Он повернулся к Шредеру и сказал: — Вы, полковник, и есть тот смельчак, который мне нужен. Если добьетесь успеха, в награду тоже получите лакх.

Потом Эль-Гранг посмотрел на Кокрана.

— Ваш быстрый корабль отвезет их в Мускат. Там вас будет ждать ваш лакх. — Он холодно улыбнулся. — На этот раз я заплачу вам за бегство от Эль-Тазара, а не за бой с ним. Достаточно ли тяжелы и велики ваши яйца для такого дела, мой храбрый Канюк?

«Золотой куст» шел на юг; его паруса блестели в последних лучах заходящего солнца, как золотые башни.

«Морейская чайка» стоит на якоре в заливе Адулис, — сообщили шпионы Фасилидеса. — Капитан на берегу. Он совещается с Эль-Грангом».

Это были сведения двухдневной давности.

«Будет ли Канюк еще там?» — нервничал Хэл, рассматривая паруса. На «Золотом кусте» больше нельзя поставить ни одного паруса, а все, какие есть, туго натянуты. Корпус режет воду, и палуба под ногами дрожит, как живая. «Если я застану „Чайку“ на месте, мы сможем взять ее на абордаж даже в темноте», — думал Хэл и прошел вдоль палубы, проверяя крепления пушек. Белые матросы с улыбкой прикладывали кулак ко лбу, а сидящие амадода улыбались и приветственно прижимали к груди правую руку с раскрытой ладонью. Они были похожи на охотничьих собак, почуявших запах добычи. Хэл знал, что они не дрогнут, когда он подведет свой корабль к «Чайке» и поведет их на чужую палубу.

Солнце опустилось за горизонт, огненное отражение в воде погасло. Стемнело, и очертания берега исчезли в темноте.

«Луна взойдет через два часа, — подумал Хэл, останавливаясь у нактоуза, чтобы проверить положение корабля. — К этому времени мы уже будем в заливе Адулис».

Он взглянул на Неда Тайлера, чье лицо было освещено компасным фонарем.

— Поднять новый парус, — приказал он, и Нед повторил приказ в рупор. Парус уже был разложен на палубе, шкоты закреплены и продеты в люверсы, но потребовались два часа трудной, опасной работы, прежде чем старый парус был спущен и сложен, а пропитанный смолой новый парус поднят на реи и развернут.

Черен корпус корабля, и черны, как ночь, его паруса. Когда «Золотой куст» войдет в залив Адулис, лунный свет не выдаст его мусульманскому флоту.

«Пусть Канюк будет здесь, — молился про себя Хэл. — Боже, не дай ему уплыть!»

Залив медленно открывался перед ними; фонари вражеского флота напоминали огни большого города. За ними сторожевые костры армии Эль-Гранга отражались в низком облаке пыли и дыма.

— Лево руля, мистер Тайлер. Вводите корабль в залив.

Корабль повернул и быстро двинулся к стоящему на якорях флоту.

— Взять грот-рей. Свернуть верхний рангоут, мистер Тайлер.

Корабль замедлил ход, шум носовой волны стих: корабль продолжал движение в боевой оснастке.

Хэл прошел на нос, где в темноте стоял Аболи.

— Твои лучники готовы? — спросил он.

В темноте блеснули зубы Аболи.

— Готовы, Гандвейн.

Теперь Хэл разглядел их — темные тени на палубе у борта подле кулеврин; рядом лежали груды стрел.

— Не спускай с них глаз, — предупредил Хэл. Если в бою у амадода и есть недостаток, то лишь неразумная способность увлечься жаждой крови.

Проходя по палубе к Большому Дэниелу, Хэл проверял, все ли фитили засунуты в бочонки, чтобы тлеющий конец не насторожил бдительного врага.

— Добрый вечер, мастер Дэниел. Ваши люди никогда не были в ночном бою. Держите их в узде. Не позволяйте стрелять беспорядочно.

Он вернулся к рулю, а корабль продолжал вползать в залив — темная тень на темной воде. За ними встала луна и осветила картину впереди серебристым сиянием, и Хэл различил корабли вражеского флота. Он знал, что его корабль остается невидимым.

Они продолжали двигаться вперед и были уже так близко, что слышали голоса на стоящих на якоре кораблях: пение, перебранки, споры. Кто-то стучал деревянным молотком, доносился плеск весел и скрип такелажа медленно раскачивавшихся на волнах дау.

Хэл напрягал зрение, пытаясь разглядеть мачты «Морейской чайки», но понимал, что, если корабль в заливе, он сможет увидеть его только при свете первого залпа.

— Большая дау прямо впереди, — негромко сказал он Неду Тайлеру. — Подведите корабль к ней правым бортом. Готовы, мастер Дэниел? — Он возвысил голос. — По кораблю справа — огонь, как только установите прицел.

Они продолжали сближаться, и когда дау оказалась прямо на траверзе, бортовой залп «Золотого куста» озарил ночь, точно зарница, а от грохота выстрелов заложило уши; эхо залпа отразилось от холмов пустыни. При этом слепящем свете Хэл увидел мачты и корпуса всего флота и ощутил сильнейшее разочарование.

— «Чайка» ушла, — произнес он вслух. Канюк вновь обманул его. Будет и другое время, утешал он себя. Решительно отбросив отвлекающие мысли, он сосредоточился на битве, которая начинала развертываться перед ним, как пышное языческое зрелище.

Едва прозвучал первый залп, Аболи не нужно было ждать приказа. Палубу осветило множество огней: это амадода зажгли свои огненные стрелы. На каждом тростниковом древке сразу за металлическим острием намотана распущенная пеньковая веревка, пропитанная смолой; когда ее подносят к тлеющему орудийному фитилю, она вспыхивает ярким пламенем. Лучники выпускали стрелы, и те, прочертив высокую огненную параболу, опускались на деревянные палубы стоящих на якоре кораблей. Из разнесенного залпом корпуса неслись крики ужаса и боли, а «Золотой куст» тем временем продолжал углубляться в массу кораблей.

— На румб по обе стороны от носа два корабля, — сказал Хэл рулевому. — Правьте между ними.

Корабли, стоявшие совсем рядом, накренились в одну сторону, потом в другую, когда в быстрой последовательности прозвучали бортовые залпы, а с неба на суда обрушился дождь огненных стрел.

За ними ярко пылала первая дау, и этот огонь осветил залив; теперь пушкари «Золотого куста» хорошо видели цели, к которым направлялся корабль.

— Эль-Тазар!

Полные ужаса голоса передавали его имя от одного корабля к другому. Хэл мрачно улыбнулся, наблюдая, как матросы в панике перерубают якорные канаты, стараясь подальше уйти от опасности. Теперь горели уже пять дау; потеряв управление, они двигались к другим тесно стоящим кораблям.

Некоторые дау открыли беспорядочную стрельбу; они стреляли наобум и не могли попасть во фрегат. Случайные ядра, нацеленные чересчур высоко, пролетали над головой; другие, у которых был слишком низкий прицел, касались поверхности воды и попадали в дау, стоявшие поблизости от «Золотого куста».

Огонь перепрыгивал с корабля на корабль, и теперь весь флот был освещен ярко, как днем. Хэл снова поискал высокие мачты «Чайки». Будь она здесь, Канюк уже поднял бы паруса, и не узнать его корабль было бы невозможно. Но его нигде не видно, и разгневанный Хэл обратился к другой задаче — нанести как можно больший урон мусульманскому флоту.

Один из горящих кораблей за ним, должно быть, нес на борту сотни тонн черного пороха для артиллерии Эль-Гранга. Он взорвался, подняв гигантский столб черного дыма, в котором мелькали яркие языки пламени, словно сам дьявол приоткрыл двери ада. Столб дыма поднимался в ночное небо, пока его верхушка не скрылась из виду; казалось, он достал до самого неба. Взрывная волна разметала стоявшие поблизости корабли, разбивая корпуса и переворачивая их.

Эта же волна налетела на фрегат, и на мгновение его паруса вывернуло в другую сторону, и корабль потерял управление, но ночной ветер взял свое и снова наполнил паруса. «Золотой куст» продолжал углубляться в залив, в самое сердце вражеского флота.

Всякий раз, когда гремел залп, Хэл с мрачным удовлетворением кивал. Каждый залп — это единый раскат грома и единая вспышка красного пламени: все пушки корабля стреляли одновременно. И даже амадода пускали свои огненные стрелы единым пламенным облаком. Напротив, со стороны вражеских кораблей доносился только разнобой выстрелов.

Еще не вполне проснувшиеся пушкари Эль-Гранга наконец добрались до своих огромных осадных орудий, и береговые батареи открыли огонь. Каждый выстрел напоминал раскат грома, заглушая даже рев пушек фрегата. Хэл улыбался всякий раз, как из обнесенных стенами береговых укреплений вылетало очередное ядро. В смятении и дыму пушкари, вероятно, не видели черные паруса «Золотого куста». Они стреляли по собственному флоту, и Хэл видел, как по меньшей мере один вражеский корабль разнесло в щепки ядро с берега.

— Подготовиться к повороту оверштаг! — приказал Хэл в один из немногих моментов тишины. Берег быстро приближался; скоро они будут окружены сушей, располагаясь посреди залива. Матросы на реях управились с парусами точно и одновременно, нос корабля описал широкую дугу и теперь вновь смотрел в открытое море.

В ярком свете горящих кораблей Хэл прошел вперед и поднял голос, так чтобы все его услышали:

— Не сомневаюсь, Эль-Гранг запомнит эту ночь.

Все, продолжая нацеливать пушки и накладывать стрелы, закричали:

— «Куст» и сэр Хэл!

Кто-то один крикнул «Эль-Тазар», и все подхватили этот крик так громко, что должны были услышать принц и Эль-Гранг, которые стояли у шелкового шатра на холме над заливом и смотрели на свой разгромленный флот.

— Эль-Тазар! Эль-Тазар!

Хэл кивнул в сторону руля.

— Выводите нас отсюда, мистер Тайлер.

Когда они пробирались между горящими корпусами и плавающими обломками, медленно приближаясь к выходу из залива, единственное ядро из дрейфующей дау пробило планширь и пронеслось по открытой палубе. Чудесным образом оно пролетело между пушкарем и полуодетыми лучниками, не коснувшись их. Но у дальнего борта командовал артиллерией Стэн Спарроу, и горячее железное ядро оторвало ему обе ноги сразу над коленями.

Хэл порывисто бросился вперед на помощь, но заставил себя остановиться. Он капитан, мертвые и раненые не его забота, но это не уменьшало боль утраты. Стэн Спарроу был с ним с самого начала. Он потерял хорошего человека и доброго товарища.

Когда Стэна уносили, прошли возле того места, где стоял Хэл.

Хэл видел, что лицо Стэна стало изжелта-бледным; он быстро терял кровь. Стэн умирал, но, увидев капитана, с огромным усилием поднял руку и коснулся лба.

— Хорошие были времена, капитан, — сказал он, и рука его упала.

— Удачи, мастер Стэн, — сказал Хэл; раненого унесли вниз, а он снова повернулся к заливу, чтобы никто не увидел его горя при свете горящих кораблей.

Еще много времени спустя после того, как они вышли из залива и повернули на север, к Митсиве, ночное небо за ними озарял сотворенный ими ад. Командиры подразделений пришли с отчетами о потерях. Хотя убит был только Стэн, еще три человека были ранены мушкетными пулями с дау, мимо которых проходил фрегат, и одному раздробило ногу откатившейся кулевриной. Цена небольшая, полагал Хэл, но тем не менее понимая, что это проявление слабости, он горевал о Стэне Спарроу.

Хотя он очень устал и голова у него болела от грохота выстрелов и порохового дыма, Хэл был слишком взвинчен, чтобы уснуть, и в его голове теснились противоречивые мысли и чувства.

Он стоял один, когда занялся рассвет и «Золотой куст» подходил к Митсиве, и первым увидел, как с холмов над водой поднялись в небо три красные китайские ракеты.

Это был сигнал Юдифь Назет, срочный вызов. Чувствуя, как зачастило сердце, Хэл повернулся и крикнул Аболи, который стоял на вахте:

— Поднять на грот-мачте три красных фонаря!

Знак, что сигнал получен. «Она услышала залпы и увидела огонь, — подумал он. — Хочет услышать рассказ о битве». Он откуда-то знал, что это не так, но надеялся приглушить охвативший его ужас.

Уже совсем рассвело, когда они подошли к берегу. Хэл по-прежнему стоял на борту и первым заметил лодку, направлявшуюся им навстречу. С расстояния в два кабельтовых он узнал стройную фигуру, стоявшую у единственной мачты. Сердце дрогнуло, и печаль ушла, сменившись радостным ожиданием.

Голова Юдифь Назет была непокрыта, темные волосы окружали ее ореолом. Она была в доспехах, на поясе сабля, а под рукой стальной шлем.

Хэл прошел к трапу и отдал приказ на руль:

— Повернуть и лечь в дрейф! Пусть лодка подойдет к борту.

Юдифь Назет ловко и быстро поднялась на борт, и Хэл увидел, что ее красивое лицо застыло.

— Благодарю Бога за то, что Он привел вас так быстро, — сказала она голосом, дрожащим от сильного чувства. — На нас обрушилась страшная катастрофа. С трудом нахожу слова, чтобы описать ее.

Копыта лошадей обернули кожей, чтобы они не стучали на каменистой дороге. Монах ехал сразу за ним, но Корнелиус Шредер из предосторожности обвязал его за пояс тонкой стальной цепью, а другим концом цепи обвязался сам. Бегающим глазам и хитрому, похожему на морду хорька лицу монаха Шредер нисколько не доверял.

Они двойной цепочкой проехали по узкому дефиле, и, хотя луна встала час назад, скалистые стены по-прежнему дышали им в лицо жаром. Шредер выбрал из своего отряда пятнадцать самых надежных людей, все они сидели на быстрых лошадях.

Упряжь привязали, чтобы не болталась, а оружие завернули в ткань, чтобы ночью не слышалось ни звука.

Монах неожиданно поднял руку.

— Стой! — шепотом приказал Шредер.

— Я должен сходить проверить, свободен ли путь, — сказал монах.

— Я пойду с тобой.

Шредер спешился и укоротил длину цепи. Они оставили отряд на дне вади и поползли по крутому склону вверх.

— Вон монастырь. — Монах показал на массивное квадратное здание на холме над ними, закрывающее половину звезд в небе. — Мигни дважды и еще два раза.

Шредер направил небольшой фонарь в сторону стен монастыря и открыл задвижку, закрывавшую пламя. Проделал это дважды, потом еще дважды. Они принялись ждать. Ничего не происходило.

— Если играешь со мной, я саблей отрублю тебе голову, — проворчал Шредер и почувствовал, как дрожит рядом с ним монах.

— Повтори! — взмолился он, и Шредер повторил сигнал.

Неожиданно наверху на мгновение появился огонек. Он сверкнул дважды и погас.

— Можно идти! — заволновался монах, но Шредер остановил его.

— Что ты сказал тем в монастыре, кто нас впустит?

— Что мы увозим скинию и императора в безопасное место, чтобы спасти от заговора, устроенного одним из вождей галла, который хочет захватить корону Пресвитера Иоанна.

— Славно, — одобрил Шредер и подтолкнул монаха по склону туда, где ждали лошади. Проводник повел их наверх, и они преодолели еще одно ущелье, прежде чем оказались перед массивными стенами монастыря.

— Оставьте лошадей здесь, — прошептал монах. Голос его дрожал.

Люди Шредера спешились и передали поводья двум солдатам, которые должны были остаться с лошадьми. Шредер собрал отряд и вслед за монахом повел к стене. С нее свисала веревочная лестница, и в темноте Шредер не видел ее верх.

— Я выполнил свои условия сделки, — прошептал монах. — Другой встретит вас на стене. Ты расплатишься со мной?

— Ты хорошо поработал, — с готовностью согласился Шредер. — Плата — в моей седельной сумке. Один из моих людей посадит тебя на лошадь и расплатится с тобой. — Он передал конец цепи лейтенанту. — Позаботься о нем, Езекиел, — сказал он по-арабски, чтобы монах понял. — Выдай ему награду, которую он заслужил.

Езекиел увел монаха, а Шредер выждал несколько минут, пока не раздался удивленный возглас и свист выходящего из перерезанного горла воздуха. Молча вернулся Езекиел, вытирая кинжал о складку тюрбана.

— Чистая работа, — сказал Шредер.

— У меня острый нож, — ответил Езекиел и спрятал клинок в ножны.

Шредер встал на нижнюю ступеньку лестницы и начал подниматься. Через пятьдесят футов он добрался до узкой вырубленной в стене амбразуры. Ее ширины едва хватило, чтобы он протиснул плечи. В маленькой каменной келье его ждал другой монах.

Один за другим люди Шредера поднимались за ним и перебирались через карниз, пока все не оказались в келье.

— Сначала отведи нас к ребенку! — приказал Шредер монаху и положил руку на его костлявое плечо. Его люди шли за ним по темным переходам, каждый держался за плечо предыдущего.

Они бесконечно поворачивали в темном лабиринте, пока наконец не спустились по спиральной лестнице и не увидели впереди слабый свет. Свет постепенно становился ярче, и наконец показались двери, по обе стороны от которых в металлических зажимах горели факелы. На пороге рядом со своим оружием лежали два стражника.

— Убей их! — прошептал Шредер Езекиелу.

— Они уже мертвы, — сказал монах. Шредер тронул одного ногой. Рука стражника безжизненно упала, из нее выпала чашка с отравленным напитком.

Монах постучал в дверь, и изнутри отодвинули засов. Дверь распахнулась, за ней стояла нянька с ребенком на руках; глаза ее в свете факелов были полны ужаса.

— Это он?

Шредер приподнял край одеяла и посмотрел на коричневое лицо мальчика. Ребенок спал: его глаза были закрыты во сне, темная курчавая головенка вспотела.

— Он самый, — подтвердил монах.

Шредер крепко взял няньку за руку.

— Теперь веди меня к другой вещи, — негромко сказал он.

Они еще дальше углубились в лабиринт темных залов и узких коридоров и наконец добрались до другой тяжелой двери, перед которой лежали скрюченные в предсмертной агонии тела четырех монахов. Проводник наклонился к одному из них и порылся в его одежде. В его руке оказался массивный железный ключ. Он вставил его в скважину и отошел.

Шредер шепотом подозвал Езекиела и передал ему няньку.

— Сторожи ее.

Сам он подошел к двери и взялся за бронзовую ручку. Когда она раскрылась, предатель-монах и даже солдаты отпрянули от света, затопившего каменное помещение. После темноты свет сотни свечей ослеплял.

Шредер переступил через порог, но даже он неуверенно остановился. Он смотрел на скинию, окруженную сиянием. Ангелы на крышке словно танцевали в дрожащем свете, и Шредера охватили набожный страх и благоговение. Он хотел шагнуть к ларцу и взяться за ручку, но словно наткнулся на невидимую преграду, не пускающую вперед. Он хрипло дышал, ему сжимало грудь. Его охватило необъяснимое стремление повернуться и убежать, и он даже сделал шаг назад, прежде чем совладал с собой. Потом медленно попятился от скинии.

— Езекиел! — хрипло сказал он. — Я позабочусь о женщине и ребенке. А ты возьми на подмогу Мустафу и забери сундук.

Мусульмане не испытывали религиозного страха, они подошли к ларцу и взялись за ручки. Скиния оказалась поразительно легкой, почти невесомой. Вдвоем они несли ее без всяких усилий.

— Наши лошади ждут у главного входа, — по-арабски сказал Шредер проводнику. — Отведи нас туда!

Они быстро пошли темными коридорами. И вдруг наткнулись на другого монаха в белой рясе, который вышел из-за угла им навстречу.

В слабом свете факелов он увидел скинию в руках двух вооруженных солдат, закричал от ужаса при виде такого святотатства и упал на колени. Шредер левой рукой держал за руку женщину, в правой у него была Нептунова шпага. Одним ударом в ребра он убил стоявшего на коленях монаха.

Все молча ждали, но криков тревоги не было.

— Веди! — приказал Шредер.

Проводник неожиданно остановился.

— Главный вход впереди на небольшом расстоянии. В караульном помещении трое. — Шредер различал свет их лампы, падавший через открытую дверь. — Здесь я должен вас покинуть.

— Иди с богом, — иронически сказал Шредер, и монах ушел.

— Езекиел, поставь ларец. Иди вперед и позаботься о страже.

Три человека двинулись вперед по коридору, а Шредер продолжал держать няньку. Езекиел проскользнул в караульную. Последовало мгновение тишины, затем стук чего-то падающего на пол.

Шредер поморщился, но все снова стихло. Вернулся Езекиел.

— Сделано!

— Ты стареешь и становишься неуклюжим, — упрекнул его Шредер и прошел в дверь. Потребовались усилия трех человек, чтобы поднять массивный брус, закрывавший ворота, потом Езекиел повернул примитивное зубчатое колесо, и ворота раскрылись.

— Теперь держаться всем вместе! — предупредил Шредер, и все пробежали по мосту на каменистую дорогу. Шредер остановился в лунном свете и негромко свистнул один раз. Послышался негромкий стук обернутых в кожу копыт; солдаты, державшие лошадей, вышли из укрытия в скалах. Езекиел поставил ларец на седло запасной лошади и надежно привязал. Потом каждый взялся за поводья своей лошади и сел верхом. Шредер забрал спящего ребенка из рук няньки. Мальчик сонно пискнул, но Шредер покачал его и надежно устроил на своем седле.

— Уходи! — приказал он няньке. — Ты больше не нужна.

— Я не могу оставить ребенка.

Голос женщины звучал взволнованно.

Шредер наклонился вперед и одним ударом Нептуновой шпаги убил ее. Оставил женщину лежать у дороги, а сам повел отряд вниз, по склону.

— Двое монахов смогли проследить за святотатцами, когда те уходили, — рассказывала Юдифь Назет Хэлу. Даже перед лицом катастрофы ее взгляд оставался твердым и уверенным.

Хэл восхищался силой ее духа; теперь он понимал, как ей удалось собрать разбитую армию и сделать ее победоносной.

— Где они теперь? — спросил он. Ужасная новость так потрясла его, что ему трудно было мыслить логически и последовательно.

— Из монастыря они направились прямо к Тенверу. Добрались туда три часа назад, и там в заливе на якоре их ждал большой корабль.

— Тебе описали этот корабль? — спросил Хэл.

— Да, это капер на службе у Могола. Тот самый, что причинял такой ущерб нашему транспортному флоту.

— Канюк! — воскликнул Хэл.

— Да, так его называют даже союзники, — кивнула Юдифь. — Мои люди наблюдали с холмов и видели, как лодка переправила императора и скинию на этот корабль. Едва они оказались на борту, Канюк поднял якорь и вышел в море.

— В каком направлении?

— Выйдя из залива, он повернул на юг.

— Да, конечно, — кивнул Хэл. — Ему приказано отвезти Иясу и скинию в Мускат или даже в Индию, в царство Великого Могола.

— Я уже послала за ним один из самых быстрых кораблей. Он вышел спустя всего час, и ветер попутный. Это маленькая дау и не сможет напасть на большой корабль. Но если Бог будет милосерден, дау сможет выследить Канюка.

— Нужно немедленно идти за ним. — Хэл подозвал Неда Тайлера. — Повернуть корабль и лечь на противоположный галс. Курс юго-юго-восток от Баб-эль-Мандеба.

Он взял Юдифь за руку — впервые за все время прикоснулся к ней — и отвел в свою каюту.

— Ты устала, — сказал он. — Я вижу это по твоим глазам.

— Нет, капитан, — ответила она. — Ты видишь не усталость, а печаль. Если ты нас не спасешь, все погибло. И император, и страна, и вера. Прошу тебя, — настаивала она.

— Я покажу тебе, что мы должны сделать. — Он развернул перед ней карты. — Канюк мог направиться прямо к западному берегу Аравии. Если он это сделал, мы проиграли. Даже на этом корабле я не смогу догнать его до того, как он достигнет берега.

Утреннее солнце светило сквозь иллюминатор, и в его свете ясно читалась боль на лице Юдифь. Хэлу было тяжело сознавать, что эту боль вызвали его слова, и он смотрел на карту, щадя девушку.

— Однако не думаю, чтобы он так поступил. Если он направится к берегу Аравии, императора и скинию ждет долгое и опасное путешествие по суше в Мускат или Индию. — Он покачал головой. — Нет. Он поплывет прямо через Баб-эль-Мандеб.

Хэл указал пальцем на узкий выход из Красного моря.

— Если мы сможем добраться туда раньше него, он от нас не уйдет. Баб слишком узок. Мы сможем поймать его там.

— Да будет на то Божья воля! — молилась Юдифь.

— У меня к Канюку длинный счет, — мрачно сказал Хэл. — Все мое тело и душа ноют от желания увидеть его под моими пушками.

Юдифь в ужасе посмотрела на него.

— Ты не можешь стрелять в корабль.

— Как это не могу? — посмотрел он на нее.

— На борту император и скиния. Нельзя рисковать ими.

Осознав справедливость ее слов, Хэл почувствовал, как дрогнул его дух. Придется догонять «Чайку» и сближаться с нею. Канюк будет стрелять из всех пушек, а «Золотой куст» не сможет ответить. Хэл представлял себе, какой ужасный урон может потерпеть его корабль, ядра разорвут его корпус и устроят на палубе бойню, прежде чем они смогут взять «Чайку» на абордаж.

«Золотой куст» шел на юг. В конце дневной вахты Хэл собрал всех на палубе и объяснил задачу.

— Не стану скрывать, парни. Канюк сможет стрелять, а мы отвечать не будем. — Все молчали с серьезными лицами. — Но подумайте, как хорошо будет взять «Чайку» на абордаж и схватиться врукопашную.

Послышались одобрительные возгласы, но в глазах людей застыл страх, когда Хэл послал их поднять все паруса, чтобы выжать из корабля всю возможную скорость на пути к проливу Баб-эль-Мандеб.

— Ты посылаешь их на смерть, а они приветствуют тебя, — негромко сказала Юдифь Назет, когда они остались наедине. — Но ты называешь предводителем людей меня.

Ему показалось, что в ее голосе звучит не только уважение.

В середине первой полувахты с мачты послышался возглас:

— Впереди парус! Прямо по носу!

У Хэла чаще забилось сердце. Неужели они так быстро догнали Канюка? Он схватил рупор:

— Эй, на мачте! Что видно?

— Фонарь на рее!

Сердце Хэла упало.

— Маленький корабль. Идет тем же курсом, что и мы.

Юдифь негромко сказал:

— Наверно, тот самый, что я послала следить за «Чайкой».

Они постепенно догоняли этот корабль, и спустя полчаса его можно было хорошо разглядеть с палубы. Хэл протянул Юдифь подзорную трубу, и та внимательно рассмотрела суденышко.

— Да, это мой разведчик. — Она опустила трубу. — Можешь поднять белый флаг с крестом, чтобы рассеять их страхи? И подойдите поближе, чтобы я могла с ними поговорить.

Они подошли так близко, что могли сверху вниз смотреть на единственную палубу. Юдифь что-то крикнула по-гизски и выслушала ответ.

Когда она повернулась к Хэлу, ее глаза возбужденно горели.

— Ты был прав. Они с рассвета следят за «Чайкой». Всего несколько часов назад видели их паруса, но потом ветер усилился, и «Чайка» ушла от них.

— Каким курсом она шла, когда они видели ее в последний раз?

— Тем же, что и весь день, — ответила Юдифь. — На юг, прямо в Баб-эль-Мандебский пролив.

Хотя Хэл уговаривал ее спуститься вниз и отдохнуть, Юдифь осталась рядом с ним на полуюте. Они разговаривали мало, были слишком напряжены и полны опасений, но постепенно между ними возникло чувство товарищества. Каждый черпал уверенность в другом, в общей решимости и силе.

Каждые несколько минут Хэл смотрел на свои траурные паруса, потом подходил к нактоузу. Никаких приказов на руль он не отдавал: Нед Тайлер и так вел корабль полным ходом.

Над кораблем нависла напряженная тишина. Никто не кричал и не смеялся. Свободные от вахты моряки не дремали в тени мачты, как обычно, но сидели небольшими молчаливыми группами, следя за каждым движением капитана и ловя каждое его слово.

Солнце величественно прошествовало по небу и закатилось, коснувшись холмов на далеком западном горизонте. Ночь приблизилась вкрадчиво, как убийца, линия горизонта слилась со звездным небом и исчезла.

В темноте Хэл почувствовал в своей руке руку Юдифь, гладкую и теплую, но сильную.

— Мы их потеряли, но ты не виноват, — тихо сказала она. — Никто не мог бы сделать больше.

— Я еще не проиграл, — ответил он. — Верь в Бога и доверяй мне.

— Но в темноте? Канюк не станет зажигать огни, а утром он уже минует пролив и будет в открытом море.

Он хотел сказать ей, что все это давно предопределено, что он плывет навстречу своей судьбе. Пусть это может показаться ей выдумкой, он должен объяснить.

— Юдифь, — начал он и умолк, не в силах найти нужные слова.

— На палубе! — послышался сверху голос Аболи. От этого звучного голоса у Хэла мурашки побежали по коже и волосы на затылке встали дыбом.

— Эй, на топ-мачте! — крикнул он в ответ.

— Свет прямо впереди!

Хэл обнял Юдифь за плечи, и она не сделала попытки высвободиться. Напротив, теснее прижалась к нему.

— Вот ответ на твой вопрос, — прошептал он.

— Бог призревает на нас, — ответила она.

— Я должен подняться наверх. — Хэл снял руку с ее плеч. — Иногда мы слишком торопимся, и дьявол шутит над нами. — Он прошел к Неду. — Затемнить корабль, мистер Тайлер. Я протащу под килем того, кто зажжет огонь. И молчать на корабле, ни звука.

И он направился к вантам грот-мачты.

Хэл поднимался быстро и вскоре оказался рядом с Аболи.

— Где этот свет? — Он смотрел вперед. — Я ничего не вижу.

— Исчез, но был почти точно впереди.

— Тебе в глаза светила звезда, Аболи?

— Подожди, Гандвейн. Свет был слабый и далекий.

Медленно тянулись минуты, и внезапно Хэл увидел. Даже не свет, а мягкое свечение, такое туманное, что он даже усомнился, не подводит ли его зрение, тем более что сидевший рядом Аболи ничего не увидел. Хэл отвел взгляд, чтобы глаза отдохнули, потом снова повернулся и увидел, что свечение на месте. Оно слишком низко для звезды — странный неестественный огонек.

— Да, Аболи, я его вижу.

Свет стал ярче, и Аболи вскрикнул. Но свет тут же исчез.

— Возможно, это другой корабль, не «Чайка».

— Неужто Канюк так беззаботен, что зажигает огонь?

— Фонарь в кормовой каюте? Отражение от нактоуза?

— Или один из матросов тайком курит трубку?

— Будем молиться, чтобы так и было. Именно здесь должен находиться Канюк, — сказал Хэл. — Будем идти за ним до восхода луны.

Они оставались наверху, всматриваясь в темноту. Иногда необычный свет был виден отчетливо, иногда как слабое расплывчатое свечение, а иногда совсем исчезал. Однажды его не было видно ужасных полчаса, но, вновь появившись, он горел ярче.

— Мы их догоняем, — осмелился прошептать Хэл. — Далеко до них, как ты думаешь?

— Лига, — сказал Аболи. — Может, меньше.

— Где луна? — Хэл посмотрел на восток. — Неужели никогда не взойдет?

Он увидел за темными горами Аравии первое свечение; застенчиво, как невеста, луна показала свое открытое лицо. По воде пробежала серебряная дорожка, и Хэл почувствовал, что все мышцы в его теле напряглись, натянулись как струны.

Впереди показался прекрасный призрак, мягкий, как облако непрозрачного тумана.

— Вот она! — прошептал он. Пришлось перевести дух, чтобы можно было говорить. — «Морейская чайка» прямо впереди.

Он схватил Аболи за руку.

— Спустись и предупреди Неда Тайлера и Большого Дэниела. Оставайся с ними, пока «Чайка» не станет видна с палубы, потом возвращайся.

Когда Аболи ушел, Хэл принялся следить за тем, как в лунном свете все более отчетливыми становятся очертания парусов «Чайки». Он испытывал страх, какой редко знал в жизни, страх не только за себя, но и за тех, кто доверился ему, за женщину на палубе под ним и за ребенка на другом корабле. Как ему надеяться подвести «Золотой куст» к «Чайке», когда та даст по нему бортовой залп, а он не сможет ответить? Сколько человек погибнет в следующий час и кто будет среди них? Он представил себе стройное тело Юдифь Назет, разорванное шрапнелью.

— Не дай этому случиться, о Господи! Ты отнял у меня больше, чем я могу вынести. Что еще? Что еще Ты потребуешь от меня?

Он снова увидел свет на борту другого судна. Свет пробивался сквозь высокие окна кормовой каюты. Свечи? Хэл напрягал зрение, пока не заболели глаза, но ни единого источника света не увидел.

К его руке легко прикоснулись. Он не слышал, как снова поднялся Аболи.

— «Чайка» видна с палубы, — негромко сказал он Хэлу.

Хэл не мог покинуть верхушку мачты: глядя на необычный свет на корме «Чайки», он почувствовал набожное благоговение.

— Это не лампа, не фонарь и не свеча, Аболи, — сказал он. — Это светится во тьме скиния Марии.

Аболи вздрогнул.

— Значит, это действительно свет не от мира сего, волшебный свет, какого я никогда раньше не видел? — Голос его дрожал. — Но с чего ты это взял, Гандвейн? Как ты можешь быть уверен, что светится талисман?

— Потому что знаю, — просто ответил Хэл, и в этот миг свет исчез, и «Чайка» потемнела. Только освещенные луной паруса возвышались перед ними.

— Это был знак, — прошептал Аболи.

— Да, это был знак, — подтвердил Хэл, и голос его снова звучал сильно и спокойно. — Бог дал мне знамение.

Они спустились на палубу, и Хэл отправился прямо на нос.

— Вот она, мистер Тайлер.

Они оба посмотрели вперед, туда, где в лунном свете белели паруса «Чайки».

— Да, это она, капитан.

— Погасите свет на нактоузе. Подведите корабль к борту «Чайки». Пусть у руля стоят четыре запасных рулевых, на случай если кого-нибудь убьют.

— Есть, сэр.

Хэл пошел вперед. Из тьмы показалась фигура Большого Дэниела.

— Абордажные крюки, мастер Дэниел?

— Все готово, капитан. Я и мои самые сильные люди.

— Нет, Дэниел, оставь это Джону Лоуэллу. У меня для вас с Аболи есть другая работа. Идем со мной.

Он провел Аболи и Дэниела туда, где у грот-мачты стояла Юдифь.

— Вы двое будете с генералом Назет. Возьмите десять своих лучших людей. Не ввязывайтесь в схватки на палубе. Как можно быстрей доберитесь до кормовой каюты «Чайки». Там вы найдете скинию и ребенка. Принесите их. Ничто не должно отвлечь вас от этой цели. Понятно?

— Откуда ты знаешь, где держат императора и скинию? — тихо спросила Юдифь Назет.

— Знаю, — ответил Хэл так решительно, что она замолчала. Он хотел приказать ей оставаться до конца схватки в безопасном месте, но понимал, что она откажется; к тому же на двух кораблях, сошедшихся в смертельной схватке, нет безопасных мест.

— А где будешь ты, Гандвейн? — негромко спросил Аболи.

— Там, где Канюк, — ответил Хэл и ушел, не добавив ни слова.

Он прошел на нос, останавливаясь у каждой группы, пригнувшейся у планширя, и разговаривая с боцманами.

— Бог любит тебя, Сэмюэл Мун. Возможно, нас ждут один-два выстрела, прежде чем мы возьмем ее на абордаж, но подумайте о радостях, которые ждут вас на палубе «Чайки».

Джири он сказал:

— Это будет битва, о которой ты сможешь рассказывать внукам.

Он поговорил со всеми, потом встал на носу и посмотрел на «Чайку». Теперь та находилась в кабельтове прямо впереди и спокойно плыла под освещенными луной блестящими парусами.

— Боже, пусть они нас не заметят, — шептал Хэл, глядя на свои паруса — черную пирамиду на фоне звезд.

Неожиданно с грот-мачты «Чайки» послышался дикий крик, полный ужаса.

— Парус! Прямо за кормой! «Золотой куст»!

На палубе «Чайки» начались крики и суматоха. Забил барабан, призывая экипаж Канюка на боевые позиции, затопали по доскам палубы ноги. Громко захлопали раскрывающиеся орудийные порты, заскрипели и загремели выкатываемые орудия. В двадцати местах вдоль темного корпуса вспыхнули огоньки фитилей, отразившиеся от стали.

— Зажечь боевые фонари! — услышал Хэл гневный крик Канюка, гнавшего охваченный паникой экипаж на боевые позиции, потом его приказ на руль: — Круто вправо! Подвести ублюдков под бортовой залп! Мы дадим им так понюхать пороха, что они от страха будут пердеть в лицо дьяволу, когда мы отправим их в ад!

Загорелись боевые фонари «Чайки»: они должны были дать пушкарям возможность работать. В их желтом свете Хэл увидел рыжие волосы Канюка.

Силуэт «Чайки» резко изменился: корабль поворачивал. Хэл кивнул: Канюк действовал, повинуясь чутью, но неразумно. На его месте Хэл остался бы в прежней позиции и расстреливал «Золотой куст», пока тот не в состоянии ответить. Теперь Канюку повезет, если его экипаж окажется достаточно проворным и успеет дать хоть один залп, пока «Золотого куста» не будет рядом.

Хэл улыбнулся. Канюк стал жертвой собственного норова. Ему, вероятно, и в голову не приходило, что из-за ребенка и древней реликвии Хэл не будет стрелять. На месте Хэла Канюк палил бы из всех пушек.

«Чайка» продолжала поворачивать, «Золотой куст» летел к ней, и на мгновение Хэлу показалось, что корабли успеют сблизиться до залпа.

Оставалось сто ярдов, и Нед уже отдал приказ подобрать боевой парус, когда «Чайка» прошла последние несколько градусов дуги и все ее орудия оказались нацелены туда, где стоял Хэл.

Хэл смотрел прямо в стволы батарей, и его глаза обожгло ярко-алое пламя: бортовой залп прямой наводкой обрушился на «Золотой куст».

Волна горячего воздуха ударила с такой силой, что Хэла отбросило назад. Ему показалось, что в него попало ядро. Палуба вокруг него превратилась в облако летящих щепок; сидевшие рядом амадода исчезли. От удара «Золотой куст» резко накренился, и его разбитый корпус затянуло пороховым дымом.

Страшную тишину, наступившую после бортового залпа, нарушали только крики и стоны раненых и умирающих.

Дым рассеялся, и через узкую полоску воды донесся крик экипажа «Чайки»: «Чайка» и Камбре!» Орудия тащили на место и торопливо перезаряжали.

«Сколько моих парней погибло? — подумал Хэл. — Четверть? Половина?»

Он оглянулся на палубу, но темнота скрыла от его глаз разорванные доски корпуса и груды мертвых и умирающих.

Из-за полоски воды слышался грохот банников, заталкивающих в стволы порох и ядра.

— Быстрей! — прошептал он. — Быстрей, голубчик! Закрой щель, чтобы они не смогли выстрелить вторично.

Он услышал скрип такелажа и грохот: самый быстрый расчет кончил заряжать и подготовил кулеврину к выстрелу. Корабли были теперь так близко, что Хэл видел чудовищное зияющее жерло, торчащее из орудийного порта. Едва не касаясь борта «Золотого куста», пушка снова выстрелила, затрещала древесина, закричали люди, в которых попало тяжелое ядро.

Затем, прежде чем смогли выстрелить другие пушки, корабли соприкоснулись, раздался громкий скрежет. В свете боевых фонарей «Чайки» Хэл видел, как полетели абордажные крючья, со стуком ударяясь о палубу. Не колеблясь, он вскочил на планширь и перепрыгнул через узкую полоску воды, еще разделявшую суда. Легко, по-кошачьи, приземлился рядом с расчетом одного из орудий Канюка и убил двоих, прежде чем те успели выхватить сабли.

За ним последовала волна нападающих во главе с амадода, вооруженными пиками и топорами. В считанные секунды верхняя палуба «Чайки» превратилась в поле битвы. Люди сражались грудь к груди и рука к руке, крича от гнева и ужаса.

— Эль-Тазар! — кричали моряки с «Золотого куста», в ответ раздавалось:

— «Чайка» и Камбре!

Хэлу одновременно противостояли четверо; они успели прижать его к планширю, прежде чем Джон Лоуэлл напал на них сзади и убил одного ударом между лопаток. Хэл убил второго, а оставшиеся двое убежали. У Хэла появилось мгновение, чтобы оглядеться. Он увидел на дальней стороне палубы Канюка, который гневно ревел, размахивая над головой большой саблей и рубя стоявших перед ним людей.

Затем краем глаза он заметил стальной шлем Юдифь Назет и по обе стороны от нее рослых Аболи и Большого Дэниела. Прорубив дорогу по палубе, они спустились по трапу к кормовой каюте. Этот миг, на который Хэл отвлекся, мог стоить ему жизни, потому что его ударили пикой, и он едва успел вовремя повернуться и отразить удар. И снова погрузился в схватку, которая волнами ходила по палубе.

Ударом в живот он уложил еще одного противника и поискал Канюка. Увидел его на середине палубы и крикнул:

— Камбре, я иду к тебе!

Но в шуме боя Канюк его не услышал, и Хэл принялся прорубаться к нему сквозь гущу сражающихся.

В этот миг одна из главных снастей была перерублена взмахом топора, не попавшего по голове, в которую он был нацелен, и подвешенный к ней фонарь упал на палубу у ног Хэла. Хэл шарахнулся от вспыхнувшего масла, обжигавшего лицо, но собрался и перескочил через огонь, чтобы добраться до Канюка.

Приземлившись на противоположной стороне, он быстро огляделся, однако Канюк исчез, а на него напали два моряка. Хэл перерубил у одного сухожилия протянутой руки с саблей. И тем же движением глубоко вогнал острие в горло второго.

Он снова огляделся. Огонь из разбитого фонаря разгорелся и по вантам пошел вверх, к реям. Сквозь огонь Хэл увидел, как у входа на трап, ведущий на корму, появилась Юдифь Назет. За ней шел Большой Дэниел, который легко, как подушку, нес на плече скинию Марии. Золотые ангелы на крышке сундука блестели в свете пламени.

Моряк набросился на Юдифь с пикой, и Хэл закричал от ужаса, видя, как острие ударило ее в бок под поднятой рукой. Оно разорвало тонкую ткань платья, но отскочило от надетой под платье кольчуги. Юдифь развернулась, как разгневанная пантера; сверкнул клинок, нацеленный противнику в лицо. Удар был нанесен с такой яростью, что острие вышло из черепа пирата с противоположной стороны, и тот упал к ее ногам.

Яростный взгляд Юдифь через заполненную людьми палубу встретился с взглядом Хэла.

— Иясу! — крикнула она. — Он исчез!

Между ними поднялось пламя, и Хэл крикнул через него:

— Иди с Дэниелом! Уходите с корабля! Отнесите скинию на «Золотой куст» в безопасность. Я найду Иясу!

Она не спорила, не колебалась — вместе с Дэниелом подбежала к борту и прыгнула на палубу «Золотого куста». Хэл начал пробиваться к трапу, чтобы спуститься на нижние палубы, где наверняка спрятали ребенка, но воины амадода под предводительством Джири пронеслись по палубе, помешав ему. Черные воины соединили щиты в прочный панцирь черепахи, выставили в щели пики, и пираты не устояли перед этим натиском.

В каждой битве наступает миг, когда ее исход становится ясен, и моряки с «Чайки» начали разбегаться под натиском воющих и прыгающих воинов. Они признали свое поражение.

«Я должен найти Иясу и унести его на „Куст“, прежде чем огонь доберется до порохового склада», — сказал себе Хэл и повернулся к бреши в полуюте, надеясь оттуда пробраться на нижние палубы. И в это мгновение его остановил знакомый рев.

Наверху, освещенный желтым пламенем, стоял Канюк.

— Кортни! — ревел он. — Ты это ищешь?

Голова его была обнажена, спутанные рыжие волосы упали на лицо. В правой руке он держал абордажную саблю, в левой — Иясу. Канюк высоко поднял его, и ребенок закричал от ужаса. На Иясу была только тонкая ночная рубашка, подоткнутая на поясе, и он отчаянно болтал коричневыми ногами в воздухе.

— Это ты ищешь? — снова взревел Канюк, еще выше поднимая над головой ребенка. — Тогда иди и возьми его!

Хэл бросился вперед, срубив на пути двоих, прежде чем добрался до лестницы, ведущей на полуют. Канюк смотрел, как он идет. Должно быть, он понял, что потерпел поражение, корабль его в огне, люди порублены или прыгают в воду, спасаясь от пик амадода, но Канюк улыбался, как горгулья.

— Позвольте показать вам небольшой фокус, сэр Генри. Он называется «наколоть волос на лезвие».

Взмахом толстой волосатой руки он на пятнадцать футов подбросил ребенка в воздух и подставил острие своей сабли.

— Нет! — дико закричал Хэл.

В последнее мгновение Канюк отвел острие, и ребенок упал ему в руки.

— Перемирие! — крикнул Хэл. — Отдай мне ребенка невредимым и можешь свободно уходить со всей добычей.

— Какая сделка! Но мой корабль горит, и вся моя добыча вместе с ним.

— Послушай меня, — умолял Хэл. — Отпусти ребенка.

— Как я могу отказать брату-рыцарю? — спросил Канюк и снова захохотал. — Ты получишь то, о чем просишь. Вот. Маленький черный ублюдок свободен!

И могучим взмахом руки он швырнул Иясу далеко за борт. Маленькое тело переворачивалось в падении. Потом с легким всплеском его поглотило темное море.

Хэл услышал за собой крик Юдифь. Он бросил саблю на палубу, тремя огромными скачками добрался до борта и прыгнул в воду. Глубоко ушел под поверхность, потом повернулся к ней.

При взгляде с глубины в двадцать футов вода была прозрачной, как горный воздух. Хэл видел, как мимо него прошло обросшее ракушками днище «Чайки», видел, как на поверхности пляшут отблески с горящей палубы. Потом между собой и огнем он увидел маленькую темную фигуру. Крошечные конечности дергались, как рыба в сети, серебряные пузырьки поднимались изо рта Иясу, когда он бултыхался во вспененной кораблем воде.

Хэл заработал руками и ногами и добрался до ребенка прежде, чем того отнесло в сторону. Прижимая его к груди, он рванулся к поверхности и поднял голову ребенка на воздух.

Иясу слабо сопротивлялся, кашляя и давясь, потом тонко закричал.

— Выдуй из себя всю воду! — сказал Хэл и огляделся.

Должно быть, Большой Дэниел отозвал своих людей и обрубил абордажные тросы, чтобы освободить «Золотой куст» от горящего корпуса «Чайки». С обоих бортов моряки с «Чайки» прыгали в воду, спасаясь от жара, — наверху вспыхнул главный парус. «Чайка» шла без управления, под горящими парусами. Она медленно приближалась туда, где плыл Хэл, и он начал отплывать, отчаянно работая одной рукой, а второй держа Иясу.

Долгую ужасную минуту казалось, что они попадут под корпус корабля, но тут порыв ветра отвернул нос «Чайки» на румб, и она прошла мимо на расстоянии корпуса шлюпки.

Хэл с удивлением увидел, что Канюк по-прежнему стоит на полуюте горящего корабля. Его окружает огонь, но он как будто не чувствует жара. Борода Канюка дымилась и почернела, но он смотрел на Хэла и давился хохотом. Обрывал смех, чтобы глотнуть воздуха, открывал рот и что-то кричал Хэлу, но в этот миг ванты перегорели, и огромный парус упал вниз и накрыл Канюка. Из-под горящего паруса донесся последний ужасный крик, потом пламя высоко взметнулось, и горящая «Чайка» унесла своего хозяина.

Хэл смотрел ей вслед, пока волны не закрыли горящий корабль. Потом случайная волна подняла его и ребенка. «Чайка» была в лиге от них, и в этот миг пламя, должно быть, добралось до порохового погреба, потому что раздался оглушительный взрыв, и корабль взлетел на воздух. Через воду Хэл ощутил взрывную волну: его сильно ударило в грудь. Он видел, как горящие обломки взлетали высоко в небо, падали в воду и гасли. Потом наступили тишина и темнота.

А «Золотого куста» было не видно и не слышно.

Ребенок жалобно плакал, а Хэл не знал ни слова по-гизски, чтобы успокоить его, поэтому поднял повыше его голову и заговорил по-английски:

— Вот какой сильный крепкий парень. Ты должен быть смелым, потому что рожден императором, а я точно знаю, что император никогда не плачет.

Но сапоги и намокшая одежда тянули Хэла вниз, и он с трудом держался на воде. Весь остаток ночи удерживал он себя и ребенка на плаву, но на рассвете понял, что силы его на исходе, а ребенок дрожит и негромко скулит у него на руках.

— Еще немного, Иясу, и рассветет, — прохрипел он обожженным солью горлом, однако понимал, что долго не продержится.

— Гандвейн! — Он услышал знакомый голос, но подумал, что это бред, и вслух рассмеялся.

— Не играй со мной, — попросил он. — Сейчас мне этого не вынести. Оставь меня с миром.

Но тут из темноты появились какие-то очертания, к нему приближался плеск весел, и голос снова позвал:

— Гандвейн!

— Аболи! — прохрипел он. — Я здесь!

Большие черные руки подхватили его, подняли вместе с ребенком и втащили на борт шлюпки. Оказавшись на борту, Хэл огляделся. «Золотой якорь» с зажженными фонарями качался на якоре в полулиге от них, но Юдифь Назет сидела на корме шлюпки. Она взяла у него из рук ребенка и завернула в свой плащ. Девушка успокаивающе заговорила с Иясу по-гизски, а экипаж начал грести к кораблю. Прежде чем шлюпка достигла корабля, Иясу крепко спал у нее на руках.

— Как скиния? — хрипло спросил Хэл у Аболи. — Она в безопасности?

— В твоей каюте, — ответил Аболи и понизил голос. — Всё как предсказал твой отец. Наконец звезды могут отпустить тебя на свободу, потому что ты исполнил пророчество.

Хэл испытал глубокое удовлетворение: долг исполнен, и страшная усталость спала с его плеч, как сброшенный плащ. Он чувствовал легкость и свободу, словно только что освободился от долгого и трудного наказания. Посмотрел на Юдифь, которая смотрела на него. Что-то такое было в ее черных глазах, чего он не мог понять, но она отвела взгляд, прежде чем он сумел разобраться. Хэл хотел придвинуться к ней, коснуться, поговорить и рассказать о странных сильных чувствах, которые его обуревают, но их разделяли четыре ряда гребцов в маленькой шлюпке.

Когда они подошли к «Золотому кусту», экипаж выстроился вдоль борта и приветствовал капитана, пока шлюпку поднимали на цепях. Аболи протянул руку, чтобы помочь Хэлу подняться по лестнице на палубу, но Хэл не обратил на него внимания и поднялся сам. Он остановился, увидев длинный ряд завернутых в парусину тел, лежащих на палубе, и ужасный урон, который нанес огонь «Чайки». Но не время горевать об этом, подумал он. Моряков опустят в воду и будут оплакивать их позже, а сейчас час победы. Он посмотрел на улыбающиеся лица матросов.

— Ну, бродяги, вы заплатили Канюку и его головорезам дороже, чем те рассчитывали. Мистер Тайлер, откройте бочонок рома и выдайте каждому двойную порцию, чтобы выпить за быструю дорогу Канюка в ад. Потом проложите курс на Митсиву.

Он взял ребенка из рук Юдифи и отнес в каюту на корме. Положил его на койку и повернулся к стоявшей рядом Юдифь.

— Он парень крепкий и не пострадал. Пусть отсыпается.

— Да, — негромко ответила она и снова посмотрела на него своим непостижимым взглядом. Потом взяла за руку и отвела к занавешенной нише, в которой стояла скиния Марии. — Помолишься со мной, Эль-Тазар? — спросила она, и оба преклонили колени. — Благодарим тебя, Боже, за спасение жизни императора, Твоего маленького слуги Иясу. Благодарим Тебя за его освобождение из злых рук святотатцев. Просим благословить его оружие в предстоящей войне. И когда победа будет достигнута, молим Тебя, Боже, дать ему долгое и мирное правление. Пусть он будет мудрым и добрым монархом. Во имя Твое, аминь!

— Аминь! — подхватил Хэл и хотел встать, но она остановила его, взяв за руку.

— Мы также благодарим Тебя, Господь, за то, что послал к нам Твоего доброго и верного Генри Кортни: если бы не его помощь, безбожники торжествовали бы. Да вознаградит его народ Эфиопии, и пусть его всегда сопровождают любовь и восхищение Твоей слуги Юдифь Назет.

Хэл почувствовал, как ее слова отозвались во всем его теле, и повернулся, чтобы посмотреть на нее, но глаза Юдифь были закрыты. Он решил, что неверно ее понял, но она лишь крепче сжала его руку. Потом встала и подняла его.

— Твоя одежда промокла, — сказала она и, как служанка, принялась раздевать Хэла. Движения ее были неторопливыми и спокойными. Обнажив его грудь, Юдифь прикоснулась к ней и провела длинными смуглыми пальцами по его бокам. Наклонилась, чтобы распустить пояс и снять штаны. Когда он был совершенно обнажен, она глубоким серьезным взглядом посмотрела на его мужское достоинство, но не прикоснулась к нему. Потом встала, взяла Хэла за руку и отвела к жесткой деревянной койке. Он попытался уложить ее рядом, но Юдифь отвела его руки.

Стоя перед ним, она начала раздеваться. Сняла кольчугу, упавшую к ее ногам. Под тяжелыми мужскими доспехами тело ее было чудом женственности. Кожа цвета прозрачного янтаря. Груди маленькие, но с твердыми, круглыми, темно-красными сосками, похожими на спелые ягоды. Стройные бедра переходили в тонкую талию. Завитки волос, покрывавшие венерин бугор, были черными.

Наконец она подошла к Хэлу, наклонилась и поцеловала в губы. Потом негромко вскрикнула и гибким движением опустилась на него. Его поразила сила и гибкость ее тела, когда он обнял ее и проник внутрь.

Был уже полдень жаркого сонного дня, когда их разбудил плач ребенка в соседней каюте. Юдифь вздохнула, но сразу встала. Одеваясь, она смотрела на Хэла, как будто хотела запомнить каждую черточку его лица и тела. Потом, надев кольчугу, остановилась перед ним.

— Да, я люблю тебя. Но, как Бог избрал тебя, так и мне Он дал особое предназначение. Я должна обеспечить восшествие мальчика-императора на трон Пресвитера Иоанна в Аксуме. — Она немного помолчала, потом тише добавила: — Если я поцелую тебя еще раз, могу утратить решимость. Прощай, Генри Кортни. Я бы всем сердцем хотела быть обычной девушкой и чтобы все было иначе.

И она вышла к своему императору.

* * *

Хэл причалил к берегу Митсивы и спустил шлюпку. Дэниел Фишер благоговейно опустил в нее скинию Марии. На носу в полном вооружении и в стальном шлеме стояла Юдифь Назет, держа за руку мальчика. Хэл взялся за руль, и десять матросов, преодолевая низкий прибой, направили шлюпку к берегу.

На красном песке у воды их ждали епископ Фасилидес и пятьдесят офицеров. На утесе вверху выстроились десять тысяч воинов. Узнав своего генерала и монарха, они торжествующе закричали, и крик пронесся по равнине, подхваченный пятьюдесятью тысячами стоявших там солдат.

Те части, что пали духом и уже направлялись в горы, в глубину материка, считая, что генерал и император их покинули, услышали этот крик и повернули назад. Ряд за рядом, колонна за колонной двигалось это могучее стечение людей; копыта лошадей подняли высокое облако красной пыли, оружие сверкало на солнце, а голоса слились в торжествующий хор. Армия вернулась с холмов.

Фасилидес вышел навстречу Иясу, которого вела за руку Юдифь. Пятьдесят высших офицеров преклонили колени на песке, подняли оружие и призвали Божье благословение на императора. Потом бросились вперед, соревнуясь за право нести на плечах скинию Марии. Распевая боевой гимн, процессия двинулась вверх по склону утеса.

Юдифь Назет села на своего черного жеребца с золотым нагрудником и плюмажем из страусовых перьев. Она повернула гарцующую лошадь и подъехала туда, где стоял Хэл.

— Если битва закончится нашей победой, язычники попытаются уйти морем. Пусть твой прекрасный корабль воплотит в себе Божий гнев и месть, — приказала она. — Если нас постигнет неудача, пусть «Золотой куст» ждет здесь, чтобы увезти императора в безопасное место.

— Я буду ждать здесь тебя, генерал Назет.

Хэл взглянул на нее, пытаясь придать своим словам особый смысл.

Она склонилась с седла, и глаза ее за стальным забралом шлема были темными и блестящими, но он не знал, блеск это воинского рвения или слезы по утраченной любви.

— Всю свою жизнь я буду желать, чтобы было по-иному, Эль-Тазар.

Она распрямилась, повернула жеребца и начала подниматься по крутой тропе. Император Иясу повернулся на руках епископа Фасилидеса и помахал Хэлу. Он что-то крикнул по-гизски, и его высокий голос донесся до того места, где стоял Хэл, но Хэл ни слова не понял.

Он помахал рукой и крикнул:

— Тебе тоже, парень! Тебе тоже!

«Золотой куст» отошел от берега, и на глубине в пятьдесят саженей, обнажив головы под жарким африканским солнцем, экипаж отдал морю своих мертвых. Их было сорок три, сорок три тела в парусиновых саванах, моряки из Уэльса, Девона и загадочных земель вдоль реки Замбере, но все они навсегда стали товарищами.

Потом Хэл снова провел корабль в мелкие защищенные воды и поставил всех людей на ремонт повреждений и погрузку боеприпасов, присланных с берега генералом Назет.

На третье утро он проснулся в темноте от орудийных выстрелов. Он сразу поднялся на палубу. У левого борта стоял Аболи.

— Началось, Гандвейн. Генерал начал решающую битву с Эль-Грангом.

Они стояли у планширя и смотрели на темный берег, на котором адские вспышки с поля битвы освещали далекие холмы, а в безветренное небо поднималось огромное облако пыли и дыма, в конце концов принявшее форму наковальни, как грозовая туча в тропиках.

— Если Эль-Гранг побежден, он попытается со своей армией уйти морем в Аравию, — сказал Хэл Неду Тайлеру и Аболи, которые слушали непрерывный адский грохот артиллерии. — Поднять якорь и лечь на южный курс. Мы встретим беглецов, когда они попытаются выйти из залива Адулис.

Уже перевалило за полдень, когда «Золотой куст» занял позицию у выхода из залива и подобрал паруса. Артиллерийская стрельба не смолкала, и Хэл поднялся на грот-мачту и направил подзорную трубу на обширную равнину за Зуллой, где в смертельной схватке сошлись две огромные армии.

Сквозь дым и пыль он видел крошечные фигурки всадников, атаковавших и контратаковавших друг друга, видел призрачную дымку, поднятую копытами лошадей. Он видел длинные языки пламени — выстрелы больших пушек, светло-красные на солнце; видел похожие на змей отряды пехотинцев, которые, как умирающие рептилии, извивались в красном тумане; их копья блестели, как чешуя рептилий.

Битва медленно перемещалась к берегу, и Хэл увидел, как кавалерия пронеслась по верху утеса и напала на неровные ряды пехоты. Сабли взлетали и падали, а пехотинцы разбегались. Люди начали прыгать в море с утесов.

— Кто они? — нервничал Хэл. — Чья это кавалерия?

И тут в трубу он разглядел белый эфиопский крест во главе кавалерийской массы, устремившейся к Зулле.

— Назет побила их, — сказал Аболи. — Армия Эль-Гранга в смятении.

— Поставить лотового, чтобы брал глубины, мистер Тайлер! Подведите нас ближе.

«Золотой куст» медленно скользил к выходу из залива, держась всего на расстоянии кабельтова от берега. С грот-мачты Хэл наблюдал, как облако пыли катится к берегу: остатки армии Эль-Гранга отступали под напором эфиопской кавалерии.

Солдаты бросали оружие и устремлялись к берегу в поисках хоть какого-нибудь корабля. Пестрая армада дау всех размеров и состояния, плотно набитых беглецами, устремлялась от берега и горящего города Зулла к выходу из залива.

— Боже! — рассмеялся Большой Дэниел. — Их столько, что можно пройти от одного берега до другого, не замочив ног.

— Нацельте ваши пушки, мастер Дэниел, и посмотрим, сумеем ли мы замочить им не только ноги, — приказал Хэл.

«Золотой куст» ворвался в обширную флотилию, и мелкие корабли вздумали удирать; однако фрегат легко догнал их, и его орудия загремели. Один за другим дау разбивались и переворачивались, а усталые, потерпевшие поражение солдаты оказывались в воде. Доспехи быстро утягивали их вниз.

Побоище было столь ужасным, что пушкари перестали радостно кричать при удачном выстреле, но работали в мрачном молчании. Хэл ходил мимо батарей и строго говорил морякам:

— Я понимаю, что вы чувствуете, но, если пощадите их сегодня, вам придется сражаться с ними завтра, и кто знает, пощадят ли они вас, как вы их?

Ему тоже претило это зрелище; он с нетерпением ждал захода солнца или любого другого шанса прекратить убийство. И такая возможность пришла откуда не ждали.

Аболи покинул свою позицию у батареи с правого борта и побежал туда, где по полуюту расхаживал Хэл. Хэл сердито посмотрел на него, но прежде чем он успел сделать выговор, Аболи указал на правую сторону от носа.

— Корабль с красным парусом. Человек на корме. Ты его видишь, Гандвейн?

Хэл ощутил покалывание на коже, словно от предчувствия, и струйка холодного пота скользнула по его спине: он узнал высокого мужчину у руля. Теперь он был гладко выбрит, исчезли и заостренные усы. На нем был желтый тюрбан и расшитый золотом долиман исламского вельможи поверх мешковатых белых шаровар и сапог из мягкой кожи, но белое лицо выделялось, как зеркало, среди окружавших его темнобородых мужчин. Конечно, и у другого могли быть такие широкие плечи, такая высокая атлетическая фигура, но такой шпаги, как та, что висела у него в ножнах, быть не могло.

— Поверните корабль, мистер Тайлер. Подойдите к дау с красным парусом, — приказал Хэл.

Нед посмотрел, куда он показывает, и выругался.

— Сукин сын этот Шредер! Пусть дьявол встретит его в аду!

Увидев надвигающийся высокий фрегат, арабский экипаж бросился к противоположному борту. Моряки прыгали в воду и плыли к берегу, предпочтя сабли эфиопской кавалерии бортовому залпу кулеврин «Золотого куста». Шредер один остался на корме и смотрел на фрегат с холодным, безжалостным выражением. Когда фрегат подошел ближе, Хэл увидел, что лицо Шредера покрыто пылью и пороховой сажей, а одежда рваная и вымазана грязью.

Хэл подошел к борту и ответил на его взгляд. Они теперь были так близко, что Хэлу не нужно было кричать, чтобы Шредер его услышал.

— Полковник Шредер, сэр, у вас моя шпага.

— Тогда, сэр, почему бы вам не спуститься и не взять ее у меня? — спросил Шредер.

— Мистер Тайлер, на время моего отсутствия старший вы. Подведите корабль ближе к дау, чтобы я мог перейти на нее.

— Это безумие, Гандвейн, — негромко сказал Аболи.

— Позаботься, чтобы никто из моих людей не вмешивался, Аболи, — сказал Хэл и подошел к борту, где висела лестница. Как только корабли достаточно сблизились, он спустился по ней и перепрыгнул через узкую полоску воды, легко приземлившись на единственной палубе дау.

Он извлек шпагу и посмотрел на корму. Шредер оставил руль и сбрасывал тяжелый долиман.

— Вы романтический глупец, Генри Кортни, — сказал он, извлекая Нептунову шпагу из ножен.

— До смерти? — спросил Хэл, готовя свою шпагу.

— Естественно, — серьезно кивнул Шредер. — Потому что я убью вас.

Они сблизились с медленной грацией любовников, начинающих менуэт. Лезвия их встречались и флиртовали, пока дуэлянты кружили, ни на мгновение не останавливаясь, глядя друг другу в глаза.

Нед Тайлер держал фрегат на расстоянии в пятьдесят ярдов, искусно сохраняя этот интервал легкими прикосновениями к рулю и поворотами укороченных парусов. Матросы выстроились вдоль ближнего борта. Хотя мало кто из них разбирался в тонкостях фехтовального искусства, все видели красоту и изящество этой дуэли.

— Глаз за его глазами, — послышался Хэлу голос отца. — Прочти в них его душу!

Лицо Шредера оставалось серьезным, но Хэл заметил первую тень в его холодных голубых глазах. Это был не страх, уважение. Даже по этим легким соприкосновениям шпаг Шредер сумел оценить противника. Помня их предыдущие встречи, он не ожидал, что столкнется с такой силой и мастерством. А Хэл понимал, что, если переживет эту схватку, никогда больше не будет танцевать так близко к смерти и ощущать ее дыхание.

Хэл прочел в глазах Шредера его намерение за мгновение до того, как тот начал атаку, шагнув вперед и проведя серию быстрых выпадов. Хэл отступил, парируя каждый удар, но чувствуя их силу. Он не слышал возбужденных голосов зрителей на палубе фрегата над ними: он смотрел только в глаза Шредера и встречал его высоко поднятым острием. Голландец неожиданно нацелился ему в горло — это был его первый серьезный выпад, — и в то мгновение, когда Хэл отразил его, опустился на колено и попытался разрубить ахиллово сухожилие.

Хэл легко перепрыгнул через сверкающую золотую шпагу, но почувствовал, как она задела его сапог. Когда обе его ноги оказались в воздухе, он на миг потерял равновесие, и Шредер распрямился, его шпага, как нападающая кобра, устремилась к животу Хэла. Хэл отскочил, но почувствовал ее прикосновение — боль от небольшого разреза, причиненную острым, как бритва, лезвием. Перенеся тяжесть тела на левую ногу, он сделал выпад, целясь острием шпаги в голубой глаз Шредера. Но Шредер повернул голову, и клинок задел его щеку.

Оба попятились и снова принялись кружить, оба были окровавлены. Хэл чувствовал, как теплая влага пропитывает перед его рубашки, а мимо тонких губ Шредера пробежала алая змейка, кровь капала с его подбородка.

— Первая кровь моя, я полагаю, сэр? — спросил Шредер.

— Вы правы, сэр, — согласился Хэл. — Но чья будет последней?

Не успел он это сказать, как Шредер начал серьезную атаку. Под возбужденные крики зрителей с «Золотого куста» (кое-кто даже подпрыгивал) он шаг за шагом теснил Хэла с кормы на нос дау и зажал его здесь; лезвия их были прижаты одно к другому, а Хэл спиной упирался в планширь. Так они стояли, скрестив клинки перед лицами, глаза дуэлянтов были в ладони друг от друга. Дыхание их смешивалось, и Хэл увидел, что у Шредера от напряжения на верхней губе выступили капли пота.

Хэл сознательно качнулся назад и заметил в таких близких голубых глазах огонек торжества, но спина Хэла сработала, как тетива большого лука, когда выпускают стрелу. Она распрямилась, и, используя всю ее силу, а также силу ног, Хэл отбросил Шредера. Продолжая движение, он устремился в атаку, клинки зазвенели, сойдясь, и Хэл заставил Шредера отступить на корму.

Когда руль уперся ему в спину, Шредер утратил возможность отступать. Он перехватил шпагу Хэла и всей силой своего запястья зажал ее — этот прием позволил ему убить Винсента Уинтертона и десяток других противников. Их шпаги вращались одна около другой, серебряный водоворот расплавленного солнечного света держал их на расстоянии друг от друга и в то же время не давал отойти.

Это тянулось очень долго. Пот стекал по лицам поединщиков, дыхание вырывалось короткими напряженными толчками. Первый, кто сдастся, умрет. Их запястья казались сделанными из той же стали, что лезвия, но вот Хэл увидел в глазах Шредера то, что никак не ожидал увидеть. Страх. Шредер пытался разорвать круг и поступить так, как с Винсентом, но Хэл не позволял. Он первым почувствовал, как слабеет стальная рука Шредера, и прочел отчаяние в его взгляде.

Потом Шредер отступил. На мгновение он открылся, и Хэл этим воспользовался. Он сильно ударил в середину груди и почувствовал, как острие погрузилось в тело, коснулось кости, и рукоять шпаги задрожала в его руке.

Как волна поднятого бурей прибоя, на них обрушились крики с палубы фрегата. В миг, когда Хэл ощутил торжество победы, чувствуя, как его шпага глубоко погрузилась в живую плоть противника, Шредер отшатнулся, высоко на уровень гаснущих глаз поднял инкрустированную золотом Нептунову шпагу и сделал выпад.

Это движение заставило Хэла еще глубже вонзить шпагу в тело Шредера, но в то мгновение, когда шпага Шредера устремилась к его груди, он оказался беззащитен. Он выпустил рукоять своей шпаги и отскочил назад, но не смог уйти от острого клинка противника.

Хэл почувствовал его прикосновение к левой стороне груди, продолжил движение назад, и лезвие выскользнуло из его тела. Он с трудом удержался на ногах. Мужчины смотрели друг на друга, оба тяжело раненные, но Хэл безоружный, а Шредер все еще с Нептуновой шпагой в правой руке.

— Думаю, я убил вас, сэр, — прошептал Шредер.

— Может быть. Но я знаю, что убил вас, — ответил Хэл.

— Тогда я должен довести дело до конца, — сказал Шредер и сделал неуверенный шаг вперед, но силы оставили его. Он покачнулся и упал на палубу.

Хэл с трудом опустился на колено рядом с его телом. Левой рукой он зажал свою рану, а правой разжал пальцы мертвой руки Шредера, взял Нептунову шпагу, встал и повернулся лицом к высокой палубе «Золотого куста».

Он высоко поднял блестящую шпагу, и экипаж восторженно приветствовал его. Эти звуки болезненно отдавались в ушах Хэла, он неуверенно замигал: яркое африканское солнце начало гаснуть, и в глаза ему хлынули тьма и тени.

Ноги под ним подогнулись, и он тяжело сел на палубу дау, потом наклонился вперед и лег на свою шпагу.

Он почувствовал, но не видел, как фрегат, когда его подвел Нед Тайлер, столкнулся с дау, почувствовал на плечах руки Аболи и услышал его низкий голос:

— Все кончено, Гандвейн. Все сделано.

Нед Тайлер отвел корабль глубже в залив и поставил на якорь в спокойных водах порта Зулла, где теперь на усеянных следами ядер стенах развевались белые эфиопские знамена.

Хэл четырнадцать дней пролежал на койке в каюте на корме под присмотром Аболи. На пятнадцатый день Аболи и Большой Дэниел посадили его в дубовое кресло и вынесли на палубу. Матросы по одному подходили к нему, подносили кулак ко лбу и смущенно бормотали приветствия.

Под его взглядом они подготовили корабль к выходу в море. Плотники заменили разбитые бревна, парусные мастера сшили разорванные паруса. Большой Дэниел прыгнул за борт и проплыл под корпусом, чтобы посмотреть, нет ли повреждений там.

— Крепка и сладка, как дыра девственницы, — крикнул он на палубу, выныривая с противоположной стороны.

Было много посетителей с берега. Губернаторы, знатные люди, военачальники несли дары и благодарили Хэла; они смотрели на него с благоговением. Хэл окреп и смог встречать их стоя. Они приносили не только дары, но и новости.

— Генерал Назет торжественно привезла императора в Аксум, — рассказывали они.

Потом, много дней спустя:

— Хвала Господу, император коронован в Аксуме. Сорок тысяч человек присутствовали на коронации.

Хэл тоскливо смотрел на далекие голубые горы и спал в ту ночь очень мало.

На следующее утро к нему пришел Нед Тайлер.

— Корабль готов к выходу в море, капитан.

— Спасибо, мистер Тайлер.

Хэл отвернулся от него и не отдал никакого приказа.

Но прежде чем он добрался до каюты на корме, послышался возглас с грот-мачты:

— С берега к нам идет шлюпка.

Хэл вернулся на палубу и подошел к борту. Он разглядывал пассажиров, ища стройную фигуру в доспехах с ореолом темных волос вокруг любимого янтарного лица. И почувствовал разочарование, узнав только худое тело епископа Фасилидеса и его переброшенную через плечо длинную седую бороду.

Фасилидес поднялся на борт и перекрестил корабль.

— Да будет благословен этот прекрасный корабль и все храбрецы, которые плавают на нем.

Моряки обнажили головы и опустились на колени. Благословив каждого из них, Фасилидес подошел к Хэлу.

— Я прибыл как посланник императора.

— Да благословит его Господь! — ответил Хэл.

— Я принес его привет и благодарность тебе и всем твоим людям.

Он повернулся к одному из сопровождавших его священников и взял у него из рук тяжелую золотую цепь.

— От имени императора награждаю тебя орденом Золотого Льва Эфиопии. — Он надел цепь с драгоценным медальоном на шею Хэлу. — Я привез призовые деньги, которые ты заработал в храброй борьбе с язычниками, а также награду, которую послал тебе лично император.

С дау подняли деревянный ящик. Он был слишком тяжел, чтобы тащить его вручную, и четыре сильных матроса с лебедкой и цепями втянули его на палубу.

Фасилидес открыл крышку, и на солнце ослепительно сверкнули золотые монеты.

— Что ж, парни, — обратился к матросам Хэл. — Теперь у вас найдется, на что выпить в пивных Плимута.

— Когда вы отплываете? — спросил Фасилидес.

— Все готово, — ответил Хэл. — Но скажи мне, что слышно о генерале Назет?

Фасилидес проницательно взглянул на него.

— Ничего нового. После коронации она исчезла, и с ней скиния Марии. Говорят, она вернулась в горы, откуда пришла.

Лицо Хэла помрачнело.

— Я отплываю с утренним приливом, отец. Благодарю тебя и императора за щедрость и благословение.

На следующее утро Хэл поднялся на палубу за два часа до рассвета, но корабль не спал. Обычное волнение перед отплытием охватило «Золотой куст». Только Хэла оно не затронуло. Он тяжело переживал утрату и предательство. Она ничего ему не обещала, но он всем сердцем надеялся, что Юдифь Назет придет. Теперь, в последний раз обходя корабль перед отплытием, Хэл старался не смотреть в сторону берега.

Подошел Нед.

— Начался прилив, капитан. И ветер попутный: не меняя паруса, мы обогнем остров Дахлак.

Больше откладывать отплытие Хэл не мог.

— Поднять якорь, мистер Тайлер. Поднять все паруса. Плывем на юг к Слоновьей лагуне. Там у нас есть незаконченное дело.

Нед Тайлер и Большой Дэниел улыбнулись при мысли о своей доле сокровищ, которые, как они знали, спрятаны там.

Паруса развернулись на реях, «Золотой куст» встряхнулся и ожил. Нос корабля нацелился в открытое море.

Хэл стоял, сложив руки за спиной, и смотрел вперед. К нему подошел Аболи с плащом и, когда Хэл повернулся к нему, высоко поднял плащ и встряхнул, чтобы его можно было рассмотреть.

— Такой плащ с крестом Ордена надевал твой отец в начале каждого плавания.

— Где ты его взял, Аболи?

— Заказал в Зулле, пока ты лежал раненый. Ты заслужил право носить его.

Он набросил плащ Хэлу на плечи и отошел, оценивая.

— Ты точно такой, как твой отец в тот день, когда я впервые увидел его.

Эти слова доставили Хэлу такую радость, что он слегка повеселел.

— Палуба! — донесся возглас с мачты на фоне светлеющего неба.

— Топ-мачта? — Хэл запрокинул голову и посмотрел вверх.

— Сигнал с берега!

Хэл быстро повернулся; плащ развевался вокруг него.

Над стенами Зуллы в небе повисли три ярких красных огня. На глазах у Хэла они спокойно опустились на землю.

— Три китайские ракеты! — сказал Аболи. — Сигнал вызова.

— Разверните корабль, мистер Тайлер.

Корабль начал поворот, а Хэл прошел к борту.

— Лодка с берега! — послышался возглас Аболи.

Хэл всмотрелся и в полутьме увидел направляющуюся к кораблю маленькую дау. Расстояние сократилось, а свет усилился, и Хэл почувствовал, как у него перехватило дыхание и сильнее забилось сердце.

На носу стояла фигура в незнакомой одежде, женщина в голубом кафтане и головном платке того же цвета. Когда лодка подошла к борту, женщина отвела ткань с лица, и Хэл увидел великолепный темный ореол волос.

Он ждал ее у лестницы. Когда Юдифь Назет ступила на палубу, он неловко поздоровался с ней:

— Доброе утро, генерал Назет.

— Я больше не генерал. Отныне я простая девушка по имени Юдифь.

— Добро пожаловать, Юдифь.

— Я пришла, как только смогла. — Голос ее звучал хрипло и неуверенно. — Теперь Иясу коронован, а скиния вернулась в свое убежище в горах.

— Я отчаялся, поджидая тебя, — сказал он.

— Нет, Эль-Тазар. Никогда так не делай, — ответила она.

Хэл удивленно заметил, что дау уже уходит к берегу. Никакого багажа с нее не выгрузили.

— Ты ничего с собой не взяла? — спросил он.

— Только мое сердце, — негромко ответила она.

— Я направляюсь на юг.

— Куда идешь ты, мой господин, туда иду и я.

Хэл повернулся к Неду Тайлеру.

— Разверните корабль. Положите его на внешний курс. Мимо острова Дахлак, затем на юг в пролив Баб-эль-Мандеб. Круто к ветру, мистер Тайлер.

— Есть круто к ветру, капитан.

Нед широко улыбнулся и подмигнул Большому Дэниелу.

«Золотой куст» шел навстречу рассвету, а Хэл стоял на полуюте, положив руку на сапфировую рукоять Нептуновой шпаги. Второй рукой он прижимал к себе Юдифь Назет. Она отвечала на его объятие взаимностью.

1

Местная денежная единица. 100–200 квачей составляют примерно доллар.

2

Брус, проходящий по верхнему краю бортов судна.

3

Птицы из отряда кукушко-образных, с ярким оперением, обитающие в лесах и саваннах Африки.

4

Птицы из отряда дятло-образных, обитают в Африке и Юго-Восточной Азии. Они разыскивают гнезда пчел и ос и криком привлекают к ним хищника или человека (отсюда название), из вскрытых гнезд поедают личинок, мед и воск. Питаются также насекомыми.

5

Тюрьма в Сев. Ирландии, в которой содержались североирландские борцы за гражданские права, место пыток и истязаний заключенных.

6

Британская военная разведка.

7

Распространенные в японском искусстве XVII–XIX вв. миниатюрные фигурки из дерева, слоновой кости или металла, с помощью которых к поясу кимоно прикреплялись трубка или кисет.

8

Чака (Шака) ок. 1787–1828 — глава объединения родственных южноафриканских племен. Заложил основы государственности узулу.

9

Нарезанное кусочками и тушенное с острыми специями и травами мясо. Традиционное блюдо индийцев.

10

Помет морских птиц, используемый как азотно-фосфорное удобрение. Залежи в Южной Америке, Южной Африке. Так же называют удобрения из отбросов рыбного и зверобойного промыслов.

11

Cокровищница, кладовая.

12

«Фортнум и Мейсон» — шикарный универмаг в Лондоне на улице Пикадилли, основан в 1707 году, назван по имени первого владельца У. Фортнума, придворного лакея королевы Анны.

13

Железнодорожный вокзал и станция метро.

14

Известные цирковые импресарио.

15

Название Британско-Голландской компании по производству мыла, косметики и проч.

16

Разведение и выращивание в искусственно созданных условиях рыб, моллюсков, ракообразных, водорослей.

17

Имеется в виду «Вдова Клико» — знаменитое французское шампанское.

18

Фешенебельные рестораны и дорогие универмаги в Лондоне.

19

Так говорит Алиса из сказки Льюиса Кэрролла.

20

Один из самых дорогих универмагов в торговом центре Лондона на Оксфорд-стрит. Основан в 1909 г.

21

Гадание по фигуре, которая получается, если горсть земли рассыпать на полу, или по фигуре, очерченной точками, выбранными наугад.

22

Хен Сюй употребил эвфемизм, избегая слова «кровь».

23

От английского слова tribe — «племя».

24

Хищная птица семейства ястребиных, питается личинками ос и шмелей, реже — земноводными.

25

Метательная дубинка туземцев Южной Африки. – Здесь и далее примеч. пер.

26

Южноафриканская антилопа.

27

Южноафриканская степь.

28

Koeksusters, от голландского koekje – печенье; пончики, которые обмакнули в мед или сахарный сироп.

29

Антилопа гуиб.

30

Braawlies – южноафриканский способ приготовления мяса на открытом огне.

31

Boerwor – колбаса домашнего приготовления.

32

Сорт дешевого южноафриканского коньяка.

33

Эти черные знают, что делают (африкаанс).

34

Чудовище из зулусской мифологии. – Прим. автора.

35

Клуф, в Южной Африке – глубокая узкая лощина, долина.

36

Жаргонное выражение на африкаанс, примерный смысл – «дьявольски».

37

Настольная игра в кости; на шести выбрасываемых костях изображены различные символы, в том числе корона и якорь. Игра зародилась в английском флоте.

38

London’s Burning – знаменитая детская песенка, возникшая, как полагают, после пожара Лондона в 1666 году.

39

Dutch uncle – строгий наставник.

40

Узкое ущелье в Южной Африке.

41

Kerels – парни, товарищи (южноафриканское).

42

Даго – презрительное прозвище итальянцев, испанцев и португальцев.

43

Брат Тук – один из основных персонажей легенды о Робин Гуде, полный, веселый и драчливый монах-проповедник.

44

Проклятые евреи.

45

«Кубла-хан» – поэма английского поэта Сэмюэля Кольриджа.

46

Популярная в Южной Африке карточная игра, рассчитанная на четырех игроков.

47

Совместными усилиями (лат.).

48

Бок-бок – подвижная игра, популярная в Южной Африке. В ходе этой игры игрок одной команды должен прорваться через защитные ряды другой команды.

49

Ваше здоровье (голл.).

50

Парламент Трансваальской республики.

51

Роман Диккенса.

52

Буквально – красная шея, прозвище английских солдат на юге Африки, потому что на солнце у них сгорала открытая шея. На африкаансе означает просто «англичанин».

53

Молодой (африкаанс).

54

Зеленый мятный ликер.

55

Хватай ее (африкаанс).

56

Отвесная скала, обрыв (южноафриканское).

57

Матерь Божья (португ.).

58

Гемоглобинурийная лихорадка.

59

До свидания (африкаанс).

60

Дик (Ричард) Терпин – английский разбойник начала XVIII века. Чезаре Борджа – представитель знатного княжеского рода Италии XV–XVI веков, отравитель и убийца, известный своей жестокостью. Бенедикт Арнольд – генерал, участник войны за независимость США, ставший предателем и изменником.

61

Хлопчатобумажное платье, украшенное вышивкой, бисером и т. п. – Здесь и далее примеч. пер.

62

Южноафриканское блюдо из мяса с приправами и яйцами.

63

Применялось как слабительное.

64

Ураганный огонь (англ.).

65

Провинция на севере Голландии.

66

Герои уличных представлений.

67

Юноша.

68

Морей — графство в Шотландии. — Здесь и далее прим. перев.

69

Старинный инструмент для определения высоты солнца; также называется квадрантом Давида.

70

Круглая доска, ранее использовавшаяся в навигации. Разделена тридцатью двумя радиусами, представляющими собой направления по компасу; в каждом радиусе было несколько отверстий, куда вставлялись колышки, указывающие на количество часов или получасов плавания по данному курсу.

71

Своего рода предшественник газет: в XVI—XVII века такие еженедельные печатные письма с новостями рассылались по подписке.

72

Так англичане называют пролив Ла-Манш.

73

По-английски Финч — зяблик, Спарроу — ласточка.

Content

Уилбур Смит
Охота за слоновой костью. Когда пируют львы. Голубой горизонт. Стервятники (комплект из 4 книг)

Охота за слоновой костью

Глава 1

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Уилбур Смит Когда пируют львы

Часть первая Наталь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Часть вторая Витватерсранд

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Часть третья В дикой местности

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Уилбур Смит Голубой горизонт

Уилбур Смит Стервятники

От автора

1