Вашингтон Ирвинг

Полный джентльмен

Его настигну я,

Хотя б то гибелью грозило.

Шекспир, «Гамлет»

Был дождливый воскресный день унылого месяца ноября. Я застрял в пути из-за легкого недомогания, от которого, впрочем, уже оправлялся. Однако меня все еще лихорадило, и мне пришлось высидеть целый день в четырех стенах, в гостинице маленького городка Дерби. Дождливое воскресенье в провинциальной гостинице! Судить о моем положении может лишь тот, кто имел счастье изведать на опыте нечто подобное. Дождь барабанил в стекла; колокола меланхолически звали в церковь. Я подошел к окну в надежде хоть немного развлечься, но, видимо, мне были раз навсегда заказаны всякие развлечения. Из окон моей спальни открывался вид на черепичные кровли и бесконечные ряды печных труб, из окон гостиной – на конский двор во всей его неприглядности. Я не знаю ничего более подходящего, чтобы вселить отвращение к этому миру, чем конский двор в дождливую погоду. Он был застлан мокрой соломой, затоптанной проезжающими и конюхами. Один из его углов занимала застоявшаяся довольно большая лужа, окружавшая островок из навоза; несколько мокрых кур жались под телегой друг к дружке; с ними был несчастный, унылый петух, промокший насквозь и от этого оцепеневший и утративший свой былой пыл; его поникший хвост слипся, и казалось, будто он превратился в одно-единственное перо, вдоль которого стекала лившая со спины вода; тут же, неподалеку от телеги, стояла полусонная, жующая жвачку корова; она покорно сносила потоки воды, и над ее дымящейся шерстью густо клубился пар; лошадь с бельмом на глазу, истомленная скукой конюшни, просунула в окно свою страшную голову, и на нее падали капли с навеса крыши; тут же несчастный пес, привязанный цепью у своей конуры, время от времени не то лаял, не то визжал; грязная служанка с кухни в деревянных башмаках шлепала взад и вперед по двору, еще более угрюмая, чем ноябрьская погода; короче говоря, все было тут уныло и неприютно, и единственное исключение составляла шумная ватага лихо выпивающих уток, которые, сгрудившись у лужи, точь-в-точь как веселые собутыльники, сопровождали свое пиршество неистовым гамом.

Я был один, томился и жаждал какого-нибудь развлечения. Моя комната вскоре мне опостылела. Я оставил ее и отыскал помещение, именуемое на техническом языке «залой для проезжающих». Эта общая комната отводится в большинстве гостиниц для той породы путешественников, которые называются разъездными агентами или коммивояжерами и являются в сущности своеобразными странствующими рыцарями торговли, неутомимо рыскающими по всему королевству в двуколках, верхом или в дилижансе. Они, сколько я знаю, – единственные в наше время преемники странствующих рыцарей былых дней. Они ведут ту же скитальческую, богатую приключениями жизнь, но сменили копье на кучерской бич, щит – на листы картона с образчиками и кольчугу – на теплый бенджемин[1]. Вместо того чтобы отстаивать честь иной несравненной красавицы, они, распространяя и утверждая славу какого-нибудь крупного коммерсанта или заводчика, без устали рыщут по всей стране и готовы в любой момент торговаться от его имени: ведь ныне у всякого на уме торговля с себе подобными, а не единоборство, как было когда-то. И, подобно тому как некогда, в доброе старое драчливое время, зала гостиницы бывала увешана по ночам вооружением утомленных походом воинов, а именно: кольчугами, тесаками и шлемами, так и теперь зала для проезжающих бывает убрана снаряжением их преемников – кучерскими плащами, бичами разного рода, шпорами, гетрами и клеенчатыми шляпами.

Я решил отыскать кого-нибудь из этих достопочтенных господ и вступить с ним в беседу; увы! мне пришлось разочароваться в своих надеждах. В «зале для проезжающих» были, правда, два-три человека, но проку от них мне решительно не было. Один заканчивал утренний завтрак и, усердно поглощая хлеб с маслом, бранил официанта; второй застегивал пуговицы на гетрах и обрушивал при этом потоки проклятий на коридорного, так как тот недостаточно хорошо вычистил ему сапоги; третий сидел в кресле и барабанил пальцами по столу, следя за дождем, стекавшим потоками вдоль стекла; всех их, казалось, отравила погода, и они исчезли один за другим, так и не перекинувшись ни словом друг с другом.

Я подошел к окну и стал смотреть на прохожих, осторожно пробиравшихся в церковь; юбки женщин были подобраны по колено, с зонтиков капало. Колокол перестал звонить, на улице все замолкло. Я нашел себе, наконец, развлечение, наблюдая за дочерьми лавочника напротив, которые, будучи оставлены дома из страха, как бы не вымокли их воскресные платья, жеманились у окон и пускали в ход все свои чары в надежде пленить кого-нибудь из случайных постояльцев гостиницы. В конце концов бдительная мамаша с уксусным выражением лица прогнала их оттуда, и я снова не знал, как убить свое время.

Что же мне оставалось делать? Как скоротать этот нескончаемый день? Нервы мои окончательно разыгрались, и к тому же я был один-одинешенек, а между тем все, решительно все в гостинице как будто рассчитано на то, чтобы десятикратно усугубить унылость и без того унылого дня: старые газеты, пропитавшиеся насквозь запахом табака и пива и читанные мною по крайней мере с десяток раз; глупые книги, еще более нудные, чем этот осенний дождь; листать истрепанный старый том «Журнала для дам» – смертная скука! Я перечитал все те же банальные имена тщеславных проезжающих, нацарапанные ими на стеклах, – всех этих вечных Смитов и Браунов, Джексонов, Джонсонов и других бесчисленных «сонов»; я разобрал несколько надоевших до тошноты виршей, что украшают подоконники всех гостиниц и которые я встречал во всех частях света.

День тянулся унылый и мрачный. Неряшливые, косматые, губчатые облака тяжело неслись над землей; все оставалось неизменным, даже дождь – это был все тот же тупой, непрерывный, монотонный шум – кап-кап-кап, и лишь время от времени резкий звук дождевых капель, выбивающих дробь на зонтике прохожего, выводил меня из оцепенения, порождая во мне иллюзию стремительного летнего ливня.

И вдруг… о приятная неожиданность (если позволительно употребить столь избитое выражение)! Затрубил рожок, и на улице загромыхал дилижанс. Его наружные пассажиры, вымокшие до нитки, толпились на крыше, прикрываясь хлопчатобумажными зонтиками; от их бенджеминов и дорожных плащей валил пар.

Стук колес вывел из укромных местечек ватагу праздношатающихся мальчишек и праздношатающихся собак, трактирщика с головой вроде моркови, не поддающееся описанию существо, именуемое в просторечии «Сапоги»[2], и все остальное праздное племя, околачивающееся по соседству с гостиницами. Но суматоха длилась недолго; дилижанс покатил дальше; мальчишки, собаки, трактирщик и «Сапоги» разошлись по своим конурам. Улица снова стала безмолвной; лил дождь, по-прежнему унылый и беспросветный. Не было никакой надежды, что погода улучшится; барометр показывал ненастье; рыжая в пятнах кошка хозяйки, пристроившись у огня, умывалась и скребла лапками над ушами. Заглянув в календарь, я нашел жуткое предсказание на весь месяц, напечатанное сверху вниз через всю страницу: «в – это – время – ожидайте частых – дождей».

Я был окончательно сломлен. Часы ползли с невыразимой медлительностью. Самое тиканье маятника стало томительным. Наконец тишину, царившую в доме, нарушило дребезжанье колокольчика. Вскоре затем я услышал голос официанта, крикнувшего буфетчику: «Полный джентльмен, что в тринадцатом номере, требует завтрак. Чай, хлеб, масло, да еще ветчины и яиц; яйца не слишком вкрутую».

В таком положении, как мое, всякое происшествие должно было казаться значительным. Здесь была тема для размышлений моему уму, здесь был широкий простор для моей фантазии. Я, вообще говоря, склонен рисовать в своем воображении картины и портреты разного рода; на этот раз я располагал, сверх того, кое-какими данными, которые мне предстояло развить. Если бы верхний постоялец именовался мистером Смитом, мистером Брауном, мистером Джексоном, мистером Джонсоном или, наконец, попросту «джентльменом из комнаты № 13», он был бы для меня совершеннейшим белым пятном. Он не пробудил бы во мне ни одной мысли, но… «полный джентльмен»! Да ведь в этих словах заключалось нечто весьма живописное. Они сразу давали размеры, порождали в моем уме известное представление, остальное же довершила фантазия.

Итак, «полный», или, как говорят иные, «дородный», – это, по всей вероятности, человек пожилой, ибо многие с годами полнеют. Судя по его позднему завтраку, который к тому же ему подали в комнату, он, очевидно, привык жить в свое удовольствие и избавлен от необходимости рано вставать – вне всякого сомнения, это круглый, розовый, дородный пожилой джентльмен.

Снова послышался яростный звон колокольчика. Полный джентльмен проявлял нетерпение. Он был, надо полагать, человек значительный, живший в достатке, привыкший, чтобы его быстро обслуживали, отличался здоровым аппетитом и впадал в дурное настроение, когда бывал голоден. «Быть может, – подумал я, – это какой-нибудь лондонский олдермен[3], если только не член парламента».

Завтрак был ему подан, и на короткое время воцарилась прежняя тишина. Постоялец, несомненно, занялся чаем. Но вот яростно задребезжал колокольчик и, прежде чем на него мог последовать какой-нибудь ответ, прозвенел еще раз и еще яростнее. «Черт подери, что за желчный пожилой джентльмен!» Сверху спустился официант; он был раздражен. Оказалось, что масло прогоркло, яйца переварены, ветчина слишком соленая – полный джентльмен, очевидно, был разборчив в еде, один из тех, кто за едой брюзжит и без конца гоняет официанта, находясь в состоянии вечной войны со всею прислугой.

Теперь рассердилась хозяйка. Я имел возможность заметить, что она кокетливая, проворная женщина, немного сварливая и чуть-чуть распустеха, но при этом очень хорошенькая, тогда как муж ее – простофиля, какими обычно бывают мужья, состоящие при сварливых женах. Она разбранила слуг за небрежность, за то, что они подали дурной завтрак, но не сказала ни слова в осуждение полного джентльмена, из чего я заключил, что постоялец – человек важный, имеющий право производить шум и будоражить гостиницу. Наверх отправились новые яйца, хлеб, ветчина и масло. Их, по-видимому, приняли более милостиво; дальнейших жалоб по крайней мере мною отмечено не было.

Я всего несколько раз обошел залу для проезжающих, как опять зазвенел колокольчик. Вскоре началась суета, и стали производиться какие-то поиски по дому. Полный джентльмен потребовал «Таймс» или «Кроникл»[4]. Я счел его по этой причине вигом, и даже, поскольку он проявлял властность и твердую волю всякий раз, когда имел к этому случай, заподозрил в нем радикала. «Хент[5], как я слышал, дороден; как знать, – мелькнуло у меня в голове, – а не Хент ли это собственною персоной?»

Мое любопытство разгорелось еще сильнее. Я спросил у официанта, как же зовут этого полного джентльмена, наделавшего столько переполоху, но ничего не добился: никто, по-видимому, не знал его имени. Владельцы кишащих народом гостиниц не дают себе обычно труда узнавать имена и профессии своих мимолетных постояльцев. Цвет платья и внешность проезжающего совершенно достаточны и заменяют собою имя. Обычно это «высокий джентльмен» или «маленький джентльмен», «джентльмен в черном», «джентльмен в костюме табачного цвета» или, как в настоящем случае, «полный джентльмен». Подобное обозначение, данное на лету, удобно при всех обстоятельствах и избавляет от дальнейших разысканий.

Дождь, дождь, дождь! Безжалостный, бесконечный дождь! Нечего и думать высунуть нос за порог – никакого занятия, никаких развлечений! Через некоторое время я услышал чьи-то шаги над своей головой. Там была комната полного джентльмена. Судя по его тяжелой походке, он был тучен; он был также очень немолод, так как носил скрипучие башмаки. «Это, конечно, – подумал я, – какой-нибудь богатый чудак с прочно установившимися привычками; теперь он прохаживается после сытного завтрака».

Я прочел решительно все объявления о почтовых каретах и гостиницах, прикрепленные над камином. «Журнал для дам» окончательно мне опротивел; он был так же нуден, как это дождливое воскресенье. Я слонялся, не находя себе места, и снова поднялся к себе в комнату. Прошло очень немного времени, как вдруг из соседнего номера послышался пронзительный визг. Дверь распахнулась и тотчас же с шумом захлопнулась; горничная, с румяным, как я приметил, добродушным лицом, сбежала по лестнице в сильном волнении. Полный джентльмен обошелся с ней слишком вольно!

Этого было достаточно, чтобы все мои бесконечные домыслы тотчас же отправились к черту. Незнакомец никак не мог быть пожилым, ибо пожилые джентльмены неспособны на подобную прыть в отношении горничных. Равным образом он не мог быть и молодым, ибо молодые джентльмены не могут вызвать такое негодование. Совершенно очевидно, что это – человек средних лет, и к тому же ужасный урод, в противном случае девушка не приняла бы его выходку за кровное оскорбление. Сознаюсь, я пребывал в замешательстве.

Через несколько минут я услышал голос хозяйки. Я украдкой взглянул на нее, когда она подымалась по лестнице: на ее лице пылал гнев, чепец сверкал ослепительной белизной, ее язык не успокаивался ни на мгновение: она не потерпит таких вещей в своем доме, будьте покойны! Если джентльмен легко тратит деньги, это еще не значит, что ему все позволено. Она не потерпит, чтобы с ее девушками, когда они на работе, обращались подобным образом; да, да, она этого не потерпит!

Так как мне ненавистны скандалы, особенно с участием женщин, и к тому же хорошеньких, я улизнул назад в свою комнату и притворил дверь, правда, не совсем плотно; мое любопытство было настолько возбуждено, что я не мог не прислушаться. Хозяйка бесстрашно пошла на приступ вражеской крепости и ворвалась в нее словно буря; дверь за нею захлопнулась. Я услышал ее громкий голос, негодующие восклицания, но это продолжалось два-три мгновения. Затем ее голос сделался глуше, стал доноситься как завывание ветра на чердаке, затем мне послышался смех, затем… затем я ничего больше не слышал.

Через некоторое время хозяйка вышла из комнаты; на ее лице играла улыбка, она на ходу оправляла чепчик, чуть-чуть сбившийся набок. Когда она спустилась вниз, я услышал, как на вопрос хозяина, в чем, собственно, дело, она ответила: «Ничего особенного, просто дура-девчонка». Я был озадачен еще сильнее, чем прежде, и не знал, что же мне, наконец, думать об этом нарушившем все мои предположения незнакомце, встретившем яростный отпор добродушной горничной и заставившем улыбаться воинственную хозяйку. Он, очевидно, не так уж стар, не так уж противен и вовсе не так уродлив.

Мне снова пришлось взяться за переработку портрета, и на этот раз я нарисовал его совсем иначе. Я признал в моем незнакомце одного из тех полных господ, которых зачастую можно встретить у порога сельских гостиниц. Это вечно потные весельчаки в бельчеровских шейных платках[6], нагулявшие жир не без помощи солодовых напитков, люди, повидавшие свет, дававшие под присягой показания в Хайгейте[7], привычные к кабацкому быту, знатоки уловок кабатчиков и плутней трактирщиков, прожигатели жизни (но только в малом масштабе), расточители в пределах гинеи, – те самые, что зовут всех официантов по имени, щиплют служанок, сплетничают у стойки с хозяйками и нудно разглагольствуют после обеда за пинтой портвейна или стаканом негуса[8].

Утро прошло у меня в нанизывании всевозможнейших домыслов. Но так как я каждый раз строил свои системы исключительно на догадках, любой шаг незнакомца выворачивал их наизнанку и повергал мои мысли в смятение. Таковы одинокие занятия лихорадящего ума. Как было сказано выше, нервы мои разыгрались; непрерывные размышления по поводу незримого персонажа начали оказывать свое действие: я впал в тревогу и беспокойство.

Наступило время обеда. Я надеялся, что полный джентльмен будет обедать в зале для проезжающих и что мне удастся, наконец, бросить на него взгляд, но, увы! ему подали обед в его комнату. В чем смысл такого уединения и всей этой таинственности? Нет, он, разумеется, не радикал: в его отчуждении от всего света, в его готовности обречь себя на тоскливое одиночество, – и притом в унылый, дождливый день, – сказываются, бесспорно, повадки аристократа. И, кроме того, для политика, состоящего в оппозиции, он слишком роскошествует. Он потчует себя, видимо, множеством блюд и подолгу сидит за вином, как человек, сдружившийся с безмятежным существованием. И действительно, мои сомнения длились недолго. По моим расчетам, он не кончил еще и первой бутылки, как до меня донеслись какие-то гнусавые звуки – полный джентльмен напевал; вслушавшись, я обнаружил, что это «Боже, спаси короля»[9]. Ясно, что это не радикал, а верноподданный, человек, верноподданнические чувства которого воспламеняются за бутылкою и который готов постоять грудью за конституцию и короля… когда стоять ему больше не за что.

Но кто же он наконец? Мои предположения сделались совсем дикими. Не является ли он каким-нибудь важным сановником, путешествующим инкогнито? «Как знать, – сказал я себе, окончательно потеряв голову, – быть может, это кто-нибудь из королевского дома; ведь, насколько я знаю, все они – полные джентльмены».

Дождь продолжался. Таинственный незнакомец не покидал своей комнаты и, насколько я мог судить, своего кресла, ибо я не слышал, чтобы он двигался. С приближением вечера залу для проезжающих стали наполнять посетители. Входили новоприбывшие – эти были в дорожных плащах, застегнутых на все пуговицы; возвращались уходившие в город. Иные обедали, иные сидели за чаем. Будь у меня другое настроение, я не без интереса наблюдал бы эту особую породу людей.

Особенно привлекли мое внимание двое: то были профессиональные дорожные остряки и балагуры, хранившие в памяти неизменный запас шуток и анекдотов, имеющих хождение среди путешественников. У них была наготове тысяча всевозможных двусмысленностей для горничной, которую они звали то Луизою, то Этелиндою, то еще каким-нибудь нежным и изысканным именем, причем всякий раз именовали ее по-новому, самодовольно хихикая и наслаждаясь своим собственным зубоскальством. Ум мой, однако, был всецело захвачен загадочным джентльменом. На протяжении всего этого долгого дня моя фантазия гналась за ним по пятам, и ничто уже не могло сбить ее со следа.

Так тянулся вечер, медленный и тоскливый. Постояльцы успели по два и даже по три раза прочесть газеты. Некоторые придвинулись поближе к огню и коротали время за долгими историями о своих лошадях, своих похождениях, своих победах и неудачах. Они обсуждали также кредитоспособность различных коммерсантов и достоинства тех или других гостиниц, а два остряка выложили кучу анекдотов особого рода о хорошеньких горничных и снисходительных хозяйках. При этом собеседники неторопливо опоражнивали то, что они называли своим «ночным колпаком», то есть основательные стаканы бренди с водою и сахаром или с какой-либо другою смесью такого же рода. Наконец, вызвав колокольчиком горничную и коридорного, они один за другим отправились на покой, шлепая старыми башмаками, у которых был срезан верх и которые этим путем были превращены в поразительно неудобные туфли.

В зале оставался лишь один посетитель: коротконогий здоровяк с непомерно длинным туловищем и большой рыжеволосою головой. Он сидел в одиночестве, со стаканом негуса из портвейна; черпая ложкой и отпивая из стакана маленькими глотками, он помешивал свой напиток, предавался размышлениям и опять отпивал, пока в стакане не осталось ничего, кроме ложки. Постепенно его одолевал сон; наконец он заснул в своем кресле, прямой, как палка, с пустым стаканом, стоявшим перед ним на столе. Казалось, будто свечу тоже клонит ко сну: ее фитиль сделался длинным и черным, загнулся у кончика, и в тускло освещенной комнате стало еще темнее. Полумрак, воцарившийся теперь в зале, действовал на меня угнетающе. Вокруг были развешаны бесформенные, призрачные дорожные плащи постояльцев, давно погрузившихся в сон. Я слышал лишь тиканье часов, храп спящего пьянчужки да звук дождевых капель – кап-кап-кап, – падающих с навеса крыши. Церковный колокол пробил полночь. В довершение всего как раз в этот момент над моей головой послышались шаги полного джентльмена, размеренные и медленные, взад, вперед, взад, вперед; во всем этом заключалось нечто в высшей степени жуткое, особенно для человека с моими нервами. Эти страшного вида плащи, гортанный храп и скрипучая поступь мистического существа из комнаты № 13… Его шаги становились все менее и менее отчетливыми и, наконец, затихли. Я не мог больше сдерживаться. Я решился на отчаянный поступок: ни дать ни взять герой романтической повести. «Кто бы он ни был, – сказал я себе, – я должен его увидеть». Я схватил свечу и поспешил в № 13. Дверь была полуоткрыта. Я все еще колебался… но вошел; там никого не было. У стола, на котором я заметил пустой бокал и листы «Таймса», стояло большое широкое кресло с подлокотниками, в комнате сильно пахло стилтоновским сыром.

Таинственный незнакомец, по-видимому, только что вышел. Огорченный и разочарованный, я решил вернуться в свой номер; кстати, я переменил комнату, и теперь мои окна выходили на улицу. Идя коридором, я увидел у дверей одной спальни пару огромных сапог с грязными клеенчатыми отворотами. Они, несомненно, принадлежали незнакомцу; не следовало, однако, тревожить столь страшное чудище в его логове – он мог разрядить в мою голову пистолет или, пожалуй, еще что-нибудь худшее. Я лег и половину ночи томился бессонницей, нервы мои были ужасно возбуждены, и, когда я заснул, меня и во сне мучила мысль о полном джентльмене и его сапогах с отворотами.

Наутро я заспался дольше обычного; меня разбудили суматоха и волнение в доме, причину которых я не мог сначала постигнуть; наконец, придя немного в себя, я понял, что от дверей гостиницы отправляется дилижанс. Вдруг снизу донесся крик: «Джентльмен забыл зонтик! Взгляните, нет ли в тринадцатом номере зонтика джентльмена!» Немедленно вслед за этим послышался топот горничной, пронесшейся, словно ветер, по коридору, и ее пронзительно резкий ответ на бегу: «Вот он! Вот зонтик джентльмена!»

Таинственный путешественник, очевидно, собирался садиться в карету. Это была последняя возможность увидеть его. Я соскочил с кровати, подбежал к окну, раздвинул шторы… и едва успел поймать взглядом зад человека, влезающего в дверцы кареты. Фалды коричневого пальто раздвинулись и позволили мне насладиться зрелищем дородных округлостей в драповых брюках. Дверь захлопнулась, кто-то сказал: «Пошел!», дилижанс покатил – и это все, что мне довелось видеть.

Сноски

1

Род верхнего платья.

2

Сапогами (boots) называют в английских гостиницах слуг, чистящих постояльцам обувь и исполняющих их мелкие поручения.

3

То есть член городского совета.

4

Названия распространенных английских газет.

5

Хент, Джемс-Генри (1773–1835) – английский политический деятель, радикал, популярный оратор, принимал активное участие в английском революционном движении второго десятилетия XIX века.

6

Модные в начале XIX века шейные платки, названные по имени знаменитого английского боксера Бельчера.

7

Название лондонской тюрьмы.

8

Теплое вино с пряностями, род глинтвейна.

9

Английский государственный гимн.

Content

Вашингтон Ирвинг
Полный джентльмен

Сноски