Вашингтон Ирвинг

Легенда о завещании мавра

В Альгамбре, внутри крепости, перед самым королевским дворцом, расположена открытая эспланада, называемая Площадью Водоемов (La Plaza de los Algibes) и прозванная так по причине устроенных под нею и скрытых от взоров водохранилищ, которые существуют еще со времен мавров. В одном конце этой эспланады находится мавританский колодец, пробитый в голой скале и чрезвычайно глубокий, вода которого холодна, как лед, и прозрачна, как хрусталь. Колодцы мавров, вообще говоря, пользуются доброй славой, ибо отлично известно, сколько труда затрачивали они, чтобы добраться до самых чистых источников и ключей. Тот, о котором мы сейчас говорим, знаменит во всей Гранаде, и водоносы от утренней зари и до поздней ночи – одни с кувшинами на плече, другие погоняя ослов, навьюченных глиняными сосудами, непрерывно снуют взад и вперед по крутым, густо обсаженным деревьями аллеям Альгамбры.

Источники и колодцы в странах жаркого климата еще с библейских времен служат местом сборищ окрестных кумушек и вестовщиков; при нашем колодце существует тоже своеобразный, на протяжении долгого дня непрерывно заседающий клуб, членами которого являются инвалиды, старухи и прочий любопытный и праздный люд из числа обитателей крепости. Они сидят тут, на каменных скамьях под навесом, построенным над колодцем, чтобы защищать от палящих лучей солнца сборщика платы, пережевывают сплетни крепости, расспрашивают всякого приходящего сюда водоноса о городских новостях и пространно обсуждают все, что видят и слышат. Во все часы дня здесь можно встретить нерадивых хозяек и ленивых служанок, – с кувшином на голове или в руках они часами слушают бесконечную болтовню этих почтенных людей.

Среди водоносов, постоянно посещавших колодец, одно время особенно выделялся крепкий и широкоплечий, но кривоногий и низкорослый человек по имени Педро Хиль, а короче – Перехиль. Как всякий водонос, он был, конечно, гальего, то есть уроженец Галисии. Природа, видимо, создала различные типы как людей, так и животных, для разных видов черной работы. Во Франции, например, все чистильщики сапог – савояры, все привратники в гостиницах швейцары, а во времена фижм и париков никто в Англии не умел так плавно носить портшезы, как туземцы страны болот, то есть ирландцы. Так и в Испании: все водоносы и носильщики – уроженцы Галисии, и никто не говорит «позовите носильщика», но обязательно – «позовите гальего».

Но довольно отступлений. Гальего Перехиль начал свое дело с большим глиняным кувшином, который он таскал на собственных плечах; однако со временем он настолько преуспел, что смог раздобыть себе помощника из соответствующего разряда животных, иначе говоря, крепкого, поросшего косматою шерстью осла. По обеим сторонам спины его длинноухого адъютанта в особых корзинах висели кувшины, покрытые фиговыми листьями, защищавшими их от палящего солнца. Во всей Гранаде не было более трудолюбивого и веселого водоноса, чем Перехиль, и когда он бежал за ослом, улицы оглашались его бодрым голосом, поющим неизменную летнюю песню, которую можно услышать во всех городах Испании: «Quien guiere agua – agua mas fria que la nieve?» – «Кто желает воды – воды более холодной, чем снег? Кто желает воды из колодца Альгамбры, холодной, как лед, и чистой, как хрусталь?» Подавая покупателям искрящийся на солнце стакан, он сопровождал его обязательной шуткой, а если это была миловидная женщина или девушка с ямочками на щечках, он тут же лукаво подмигивал и отпускал комплимент по поводу ее прямо-таки неотразимой прелести. Благодаря этому гальего Перехиль слыл по всей Гранаде за одного из самых любезных, веселых и счастливых смертных. Но если кто поет громче всех и больше всех шутит, это еще вовсе не означает, что у него легко на душе. Хотя честный Перехиль и был похож на счастливого человека, все же и его тоже терзали заботы и горести. Ему приходилось содержать многочисленную семью; его вечно оборванные дети были голодны и крикливы, как птенцы ласточки, и, когда он вечерами возвращался домой, настойчиво требовали еды.

А кроме того, его «жена и помощница» была чем угодно, но отнюдь не помощницей. До замужества она слыла деревенской красавицей и славилась своим умением плясать болеро и щелкать кастаньетами. Все эти склонности она сохранила и после брака; тратила скудные заработки бедняги Перехиля на тряпки и безделушки, а по воскресеньям и бесчисленным праздникам, которых в Испании больше, нежели дней в неделе, реквизировала осла для поездок за город и для прочих увеселений. К тому же она была немного неряха, лежебока и прежде всего – сплетница чистейшей воды, готовая бросить дом, детей и все на свете, лишь бы вволю поболтать с кем-нибудь из соседок.

Но «кто смиряет ветер для свежевыстриженной овцы»[1], тот приноравливает супружеское ярмо к покорно согнутой шее. Перехиль нес свой нелегкий крест в образе жены и детей столь же кротко, как его осел – кувшины с водой, и хотя порою он почесывал у себя за ухом, тем не менее не дерзал подвергнуть сомнению хозяйственные добродетели своей половины.

Видя в детях свое собственное подобие увековеченным и размноженным – а птенцы его, как на подбор, были крепкими, коренастыми и кривоногими, – он любил их такой же любовью, какою сова любит своих совят. Величайшее наслаждение доставлял Перехилю тот на редкость счастливый день, когда он мог позволить себе маленький отдых и располагал пригоршней мараведи[2]. В такой день он забирал с собой весь выводок – кто сидел у него на руках, кто цеплялся за его платье, а кто и самостоятельно тащился за ним по пятам – и отправлялся за город, чтобы погулять в садах веги[3], в то время как его жена плясала со своими праздничными приятелями на скалистых берегах Дарро.

Был поздний час летней ночи, и большинство водоносов уже закончило свой дневной промысел. День выдался исключительно знойный, зато ночь была одною из тех чудесных лунных ночей, когда обитатели юга, вознаграждая себя за дневную жару и вынужденное безделье, выходят подышать воздухом и наслаждаются свежестью и прохладой далеко за полночь. Покупателей воды по этой причине было более чем достаточно. Перехиль, как рассудительный и чадолюбивый отец, подумал о своих голодных детишках. «Еще одна прогулка к колодцу, – сказал он себе, – и я заработаю на воскресный пучеро[4] для малышей». Сказав это, он бодро зашагал по крутой аллее Альгамбры, распевая песню и время от времени награждая увесистым ударом осла, потому что этого требовал размер песни, а может быть, и для утоления его голода, ибо в Испании корм для вьючных животных обычно заменяют ударами палки.

Придя к колодцу, он не застал там никого, кроме одинокого странника в мавританской одежде, который сидел на освещенной луною скамье. Перехиль остановился, посмотрев на него с удивлением и не без страха, но мавр знаком велел ему подойти.

– Я слаб и болен, – сказал он, – помоги мне добраться до города, я заплачу тебе вдвое против того, что ты смог бы выручить за воду.

Доброе сердце водоноса было тронуто этой просьбой.

– Господь не велит, – сказал он, – брать с тебя плату или вознаграждение за то, к чему меня обязывает обыкновенная человечность.

Он помог мавру сесть на осла, и они медленно направились в Гранаду, причем бедняга магометанин так ослабел, что его приходилось поддерживать, иначе он свалился бы на землю.

Прибыв наконец в город, водонос спросил Мавра, где его дом.

– Увы! – прошептал тот. – Я – чужеземец. Позволь переночевать под твоим кровом, ты будешь щедро вознагражден.

На честного Перехиля нежданно-негаданно свалился, таким образом, гость-мусульманин, но он был слишком добр и слишком отзывчив, чтобы отказаться приютить на ночь ближнего, который находился в столь бедственном положении, и он повез его к себе в дом. Дети, с широко раскрытыми ртами высыпавшие ему навстречу, как это неизменно случалось, лишь только до них доносился топот осла, увидев чужого, да еще с тюрбаном на голове, в испуге убежали назад и спрятались за спиной матери. Последняя бесстрашно выступила вперед, как наседка, защищающая цыплят от бродячей собаки.

– Это что еще за басурман! – вскричала она. – Или, приведя его в столь позднее время, ты хочешь познакомиться с инквизицией?

– Успокойся, жена, – ответил гальего, – пред тобой больной странник, у которого нет ни друга, ни крова; что же, по-твоему, вытолкать его вон, чтобы он умер на улице?

Жена собиралась привести новые возражения, ибо хоть она и обитала в лачуге, тем не менее горячо пеклась о репутации своего дома; но маленький водонос на этот раз упрямо стоял на своем и наотрез отказался подставить шею под супружеское ярмо.

Он помог хворому мусульманину спешиться, постелил ему на полу, в наиболее прохладной половине, рогожу и овчину, и это было все, что по своей бедности он мог предложить ему вместо ложа.

Немного погодя мавра схватили сильные судороги, и все медицинское искусство бесхитростного водоноса оказалось напрасным. Взгляд больного выражал его признательность и благодарность. В промежутке между двумя приступами он подозвал Перехиля и едва слышным голосом произнес:

– Боюсь, что мой конец близок. В благодарность за твое внимание и участие завещаю тебе этот ларчик. – Произнеся эти слова, он распахнул ларец из сандала[5], находившийся у него за поясом.

– Бог милостив, приятель, – возразил сердобольный гальего, – вы еще поживете годы и воспользуетесь вашим сокровищем.

Мавр покачал головой; он положил руку на ларчик и хотел еще что-то добавить, но судорога возобновилась с еще большею силой, и вскоре он испустил дух.

Тут на водоноса насела его совершенно осатаневшая половина.

– И все, – сказала она, – из-за твоего дурацкого добродушия, и всегда ты ввязываешься в беду, лишь бы помочь другому. Знаешь ли ты, что сделают с нами, когда найдут у нас его труп? Нас посадят в тюрьму как убийц, и если нам удастся каким-нибудь образом спасти свою жизнь мы будем обобраны дочиста нотариусами и альгвасилами[6].

Бедняга Перехиль пребывал в безмерном отчаянии. Он почти жалел о своем добром деле. Вдруг его осенила счастливая мысль.

– На дворе еще ночь, – сказал он, – я могу отвезти покойника за город и закопать его в песке где-нибудь на берегу Хениля. Никто не видел, как он к нам вошел, и никто не узнает о его смерти.

Сказано – сделано. С помощью жены он завернул несчастного мавра в ту же рогожу, на которой тот испустил дух, взвалил его на осла и пустился к реке.

К несчастью, напротив жил некий цирюльник по имени Педрильо Педруго, один из самых любопытных, болтливых и злостных сплетников, существовавших в среде этого достославного цеха. Это был плут с лицом хорька, паучьими ножками, льстивый и вкрадчивый; знаменитый Севильский цирюльник – и тот не мог бы угнаться за ним по части подробного знания чужих дел; он обладал такою же способностью хранить в себе тайну, как, скажем, решето задерживать воду. Рассказывали, что он спит, заставляя бодрствовать один глаз и одно ухо, дабы даже во сне видеть и слышать все, что происходит вокруг. Так или иначе, но для гранадских пустомель он являлся своего рода скандальною хроникой и по этой причине имел гораздо больше клиентов, чем все его многочисленные собратья по ремеслу.

Этот всеведущий и вездесущий цирюльник слышал, как Перехиль в неурочный час возвратился домой, слышал он и восклицания его жены и детей. Его голова тотчас же прильнула к маленькому оконцу, служившему ему наблюдательным пунктом, и он видел, как сосед ввел к себе какого-то человека в мавританской одежде. Событие это было настолько из ряда вон выходящим, что Педрильо Педруго в продолжение всей ночи не мог сомкнуть глаз. Каждые пять минут он подкрадывался к своей бойнице, посматривая на свет, пробивавшийся из щелей соседней двери, и перед рассветом приметил, как Перехиль вышел из дому и погнал перед собою осла с какой-то странной поклажей.

Любопытный цирюльник лишился покоя; он поспешно оделся, бесшумно вышел из дому и, последовав на некотором расстоянии за водоносом, видел, как тот вырыл яму на песчаном берегу Хениля и зарыл в ней нечто чрезвычайно похожее на мертвое тело.

Цирюльник торопливо возвратился домой, до самого рассвета метался у себя в лавке и учинил в ней ужасающий беспорядок. Затем, захватив под мышку цирюльничий таз, отправился к своему ежедневному клиенту алькальду[7].

Алькальд только что встал. Педрильо Педруго усадил его в кресло, повязал ему вокруг шеи салфетку, поднес к лицу таз с горячей водой и принялся пальцами умягчать его подбородок.

– Ну и дела! – сказал Педруго, исполнявший сразу две роли – брадобрея и городского вестовщика. – Ну и дела! Грабеж, убийство и похороны – и все в одну ночь!

– Что? Как? Что вы сказали? – вскричал алькальд.

– Я говорю, – ответил цирюльник, натирая кусочком мыла щеку сановника, ибо испанский цирюльник пренебрегает употреблением кисточки, – я говорю, что гальего Перехиль ограбил, убил и похоронил мавра – и все это в одну, можно сказать, благословенную ночь! Maldita sea la noche – да будет проклята эта ночь!

– Но откуда вы это знаете? – спросил алькальд.

– Минуточку терпения, сеньор, и вы все услышите, – ответил Педрильо, беря его пальцами за нос и проводя бритвою по щеке. И он рассказал обо всем, что ему случилось увидеть – делая зараз оба дела, то есть брея бороду, смывая с подбородка остатки мыла, вытирая его насухо грязной салфеткой и одновременно грабя, убивая и погребая мавра.

Этот алькальд, как нарочно, был одним из самых безжалостных, алчных и бессердечных взяточников Гранады. Он чрезвычайно высоко ценил правосудие и продавал его поэтому на вес золота. Он решил, что здесь и в самом деле имели место убийство и ограбление; несомненно, добыча была богатой; но как сделать, чтобы она попала в руки закона? Если схватить только преступника, это значит отдать его на съедение виселице; но если схватить добычу, это значит обогатить судью, а в этом, по его глубокому убеждению, и состояла конечная цель правосудия. Рассудив таким образом, он призвал своего верного альгвасила – сухопарого, голодного на вид плута, одетого, согласно обычаю людей его звания, в старинное испанское платье: черную пуховую шляпу с загнутыми полями, старомодные брыжи[8], короткий, накинутый на плечи плащ из черной материи и черные порыжелые штаны, обтягивавшие его тощие, жилистые ноги; в руке он держал белую тонкую палочку, грозный знак его власти. Такова была ищейка староиспанской выучки, которую алькальд пустил по следу несчастного водоноса, и таковы были ее проворство и нюх, что, не успев возвратиться домой, бедняга Перехиль был схвачен и доставлен вместе с ослом пред грозные очи вершителя правосудия.

Алькальд смерил его уничтожающим взглядом.

– Послушай-ка, негодяй, – прорычал он таким голосом, что у маленького гальего задрожали поджилки, – послушай, мошенник, не отпирайся в своем преступлении, оно предо мною как на ладони. Виселица – вот достойная награда за учиненное тобою злодейство, но я милостив и готов выслушать твои оправдания. Человек, которого ты убил у себя в доме, – мавр, неверный враг нашей религии. Ты совершил убийство, несомненно, в припадке религиозного рвения. Я склонен поэтому проявить снисходительность. Возврати награбленное, и мы замнем дело.

Бедняга водонос призывал всех святых в свидетели своей невиновности. Увы, никто из них не явился; впрочем, если бы они и явились, алькальд не поверил бы даже святцам в полном составе. Водонос подробно и простодушно рассказал о кончине мавра, но все было тщетно.

– И ты настаиваешь, – допытывался судья, – что этот неверный не имел ни золота, ни драгоценностей, которые разожгли в тебе жадность?

– Клянусь спасением души, – отвечал водонос, – при нем ничего не было, разве что сандаловый ларчик, но он завещал его мне в награду за оказанные услуги.

– Сандаловый ларчик! Сандаловый ларчик! – воскликнул алькальд, и при мысли о таящихся в нем сокровищах его глаза загорелись. – Но где ж этот ларчик? Где он? Куда ты его девал?

– Если прикажете, – отвечал водонос, – он в одной из корзин на моем осле и в распоряжении вашей милости.

Едва он вымолвил эти слова, как догадливый альгвасил выскочил из комнаты и мигом возвратился назад с таинственным ларчиком. Алькальд открыл его трясущимися от нетерпенья руками; все подались поближе к нему, чтобы поглазеть на сокровища, но, к великому разочарованию, в ларчике не нашлось ничего, кроме исписанного арабскими буквами свитка пергамента и огарка свечи.

Если осуждение обвиняемого не сулит никаких выгод, то правосудие – даже в Испании – способно проявить беспристрастие. Оправившись от досады и обнаружив, что в ларчике и впрямь не заключается ничего ценного, алькальд на этот раз равнодушно выслушал объяснения водоноса, совпадавшие с показаниями его жены. Убедившись таким образом в невиновности Перехиля, он отпустил его на свободу; больше того, он даже разрешил ему взять с собою подарок покойного мавра – сандаловый ларчик и его содержимое – как вполне заслуженную награду за его милосердие, но в возмещение судебных издержек и пошлин удержал у себя осла.

Итак, незадачливому маленькому гальего снова пришлось стать водоносом в прямом смысле этого слова, подыматься в Альгамбру к колодцу и таскать на собственном плече большой тяжелый кувшин.

Однажды, когда в знойный полдень он взбирался на гору, его покинуло свойственное ему добродушие.

– Собака алькальд! – вскричал он. – На что же это похоже? Отнять у человека средства к существованию, отнять лучшего друга на свете! – И при воспоминании о любимом товарище, делившем с ним его труды и невзгоды, он преисполнился нежностью. – Увы, мой милый осел! – воскликнул он, опустив на землю ношу и вытирая мокрое от пота лицо. – Увы, мой милый осел! Ручаюсь, что ты помнишь своего хозяина! Ручаюсь, что тебе недостает твоих кувшинов, бедная ты моя скотина!

В довершение всех его горестей всякий раз, как он возвращался домой, жена встречала его жалобами и причитаниями; она, бесспорно, имела перед ним известное преимущество, так как предостерегала от столь нелепого гостеприимства, с которого и начались все их несчастья; как женщина умная и многоопытная, она пользовалась любым случаем, чтобы ткнуть ему в глаза свою прозорливость и превосходство своего ума. Если дети хотели есть или нуждались в новой одежде, она обыкновенно насмешливо отвечала на их приставания:

– Подите к отцу, он – наследник альгамбрского короля Чико[9]; он владеет сокровищами, что хранятся в ларчике мавра.

Был ли хоть один смертный столь жестоко и несправедливо наказан за то, что сотворил доброе дело? Бедный Перехиль страдал и духом и телом, но все же кротко сносил насмешки жены. Наконец, как-то вечером, после трудного и знойного дня, когда она, по обыкновению, допекала его язвительными речами, терпение его лопнуло. Он, правда, не отважился вступить в пререкания, но его гневный взгляд остановился на сандаловом ларчике, стоявшем на полке с приоткрытою крышкой и как бы издевательски скалившем зубы при виде его невыносимых мучений. Схватив ларчик, он в сердцах швырнул его на пол.

– В недобрый час я тебя впервые увидел! – вскричал он во гневе. – И приютил под моим кровом твоего хозяина!

Когда ларчик упал на пол, его крышка отскочила и из него вывалился пергаментный свиток.

Несколько мгновений Перехиль мрачно и безмолвно смотрел на выпавший свиток пергамента. Затем, собравшись с мыслями, он подумал: «Кто знает, а вдруг это и в самом деле какая-нибудь важная рукопись; ведь мавр, очевидно, недаром хранил ее с такою заботливостью». Он поднял свиток, сунул себе за пазуху и на следующий день, продавая на улицах воду, остановился перед лавкою одного танжерского мавра, торговавшего на базаре духами и драгоценностями, и попросил его изъяснить содержание рукописи.

Мавр внимательно прочитал свиток, погладил рукою бороду и усмехнулся.

– Эта рукопись, – сказал он, – представляет собой заклинание, при помощи которого можно найти заколдованные сокровища, пребывающие во власти магических чар. Здесь сказано, что оно обладает столь могучею силою, что перед ним не устоят ни крепчайшие замки и запоры, ни даже сама адамантовая скала.

– Ба! – вскричал маленький гальего. – Что мне до этого? Я не волшебник и ничего не смыслю в спрятанных под землею сокровищах! – Сказав это, он взвалил на плечо кувшин и, оставив свиток у мавра, пустился в свои дневные странствия по улицам города.

На исходе дня, придя в сумерки к альгамбрскому колодцу, он застал там множество обычных собравшихся посудачить посетителей этого места, и их беседа, как нередко случается в эти призрачные часы, вертелась вокруг старинных легенд и преданий с участием сверхъестественных сил. Будучи бедны как церковные мыши, они с особой горячностью обсуждали широко распространенные рассказы о заколдованных кладах, укрытых маврами в различных местах Альгамбры. При этом они наперебой высказывали уверенность, что глубоко в земле, под Семиярусной башней, несомненно, находятся бесчисленные сокровища.

Эти рассказы произвели на беднягу Перехиля необыкновенно сильное впечатление, и когда он темной дорогой в одиночестве возвращался домой, в его уме не было иных дум, кроме мыслей о мавританских сокровищах. «А что, если в башне и впрямь находится клад и с помощью заклинания, оставленного мною у мавра, мне удастся заполучить его?» Восторг, порожденный в нем этой мыслью, был столь внезапен, что он едва не уронил наполненный водою кувшин.

В эту ночь он метался, ворочался на своем ложе и почти не сомкнул глаз из-за грез, будораживших его воображение. Едва дождавшись рассвета, он поспешил к мавру и поделился с ним своими мечтами.

– Ты умеешь читать по-арабски, – сказал он, – давай пойдем и испробуем заклинание; если у нас ничего не выйдет, нам от этого никакого убытку не станется, если же будет прок, мы разделим поровну найденные сокровища.

– Погоди! – воскликнул магометанин. – Это заклинание само по себе не обладает никакой силой; его необходимо читать в полуночный час при свете свечи, изготовленной по особому способу, и притом из таких веществ, достать которые не в моей власти. Без этой свечи свиток бессилен.

– Отлично! – вскричал маленький гальего. – У меня есть такая свеча, я ее принесу в мгновение ока.

Промолвив эти слова, он пустился домой и вскоре явился с огарком желтой свечи, тем самым, который он нашел в сандаловом ларчике.

Мавр ощупал и понюхал его.

– Эта свеча, – сказал он, – изготовлена из желтого воска, к которому добавлены редкие и драгоценные благовония. Именно о такой свече и говорит рукопись. Пока она горит, заклинанию послушны крепчайшие стены и наиболее сокровенные тайники. Но горе тому, кто замешкается и даст ей угаснуть. Расступившиеся стены сомкнутся, несчастный подпадет власти чар и навеки останется взаперти вместе с сокровищами.

Они условились испытать заклинание в ту же ночь. В поздний час, когда не бодрствует никто, кроме сов и летучих мышей, они поднялись на поросшую лесом гору Альгамбры и приблизились к ужасной башне, окруженной деревьями и прославленной множеством жутких преданий.

Пробираясь при свете фонаря сквозь заросли кустов и груды камней, они отыскали вход в ее подземелье и со страхом и трепетом сошли по ступеням лестницы, пробитой в скале. Она вела в пустое, сырое и мрачное помещение, из которого новая лестница опускалась в еще более глубокий подвал. Подобным образом им пришлось пройти по четырем лестницам, которые вели в такое же количество расположенных одно под другим подземелий, причем пол четвертого оказался глухим и непроницаемым, и хотя, согласно преданию, под ним находились еще три подземелья, утверждали, будто проникнуть в них невозможно, так как доступ в эту часть башни преграждают неодолимые чары. В этом подземелье было сыро, холодно и пахло плесенью; фонарь бросал лишь несколько слепых и тусклых лучей. Мавр и гальего некоторое время томились здесь ожиданием, пока наконец не послышались отдаленные и глухие удары часов на сторожевой башне. Пробило полночь. Лишь только замолк последний удар, они зажгли восковую свечу. Распространился запах мирры, ладана и стираксы[10].

Мавр глухим голосом принялся читать заклинание. Не успел он окончить, как раздался подземный гул. Земля задрожала, пол расступился, и под ним открылась новая лестница. Трепеща от страха, они сошли вниз и с помощью фонаря обнаружили, что попали в подземелье, стены которого испещрены арабскими надписями. Посредине находился большой, окованный семью стальными обручами сундук, с обеих сторон которого сидели в полном вооружении два очарованных мавра; они были неподвижны, как статуи, ибо пребывали во власти колдовских чар. Перед сундуком стояли кувшины, наполненные золотом, серебром и драгоценными камнями. Погружая в самый большой из них руку по локоть, наши кладоискатели всякий раз вытаскивали пригоршни монет из светлого мавританского золота, браслеты и золотые украшения разного рода; иногда им попадались также роскошные ожерелья из заморского жемчуга. Дрожа всем телом, почти задыхаясь от волнения, набивали они свои карманы добычею и тревожно косились на двух угрюмых и неподвижных зачарованных мавров, смотревших на них немигающим взглядом. Вдруг им почудился какой-то загадочный шум, и, объятые страхом, толкая друг друга, они пустились вверх по лестнице и, достигнув верхнего подземелья, погасили свечу. Тотчас же раздался грохот, и пол снова сомкнулся.

Исполненные ужаса, не останавливались они до тех пор, пока не выбрались из башни и не увидели звезд, мерцавших в просветах деревьев. Затем, усевшись на дерне, они поровну разделили добычу, решив на этот раз ограничиться только сливками, которые им удалось снять с кувшинов, с тем чтобы прийти сюда снова и опустошить их до дна. Дабы не сомневаться друг в друге, они поделили также между собой талисман, причем одному достался свиток, другому – свеча. Покончив с этим, они с легким сердцем и туго набитыми карманами отправились обратно в Гранаду. Спускаясь с горы, предусмотрительный мавр шепнул на ухо простодушному водоносу слово совета.

– Дружище Перехиль, – сказал он, – все происшедшее должно быть погребено между нами, пока мы не спрячем сокровища в безопасное место. Дойди слух о них до ушей алькальда, и мы погибли.

– Разумеется, – ответил гальего, – это сущая правда.

– Дружище Перехиль, – продолжал мавр, – ты человек, сколько я знаю, благоразумный, и я не сомневаюсь, что не станешь болтать, но ты не один, у тебя есть жена.

– Моя жена не узнает об этом ни слова, – решительно заявил маленький водонос.

– Довольно, – сказал мавр, – уповаю на твое благоразумие и обещание.

Никогда ни одно обещание не давалось, быть может, более твердо и искренно, но… увы! Разве может муж утаить что-нибудь от жены? И уж конечно, такой муж, как водонос Перехиль, который был одним из самых любящих и покорных мужей. Возвратившись домой, он нашел жену мрачно забившейся в угол.

– Чудесно, – вскричала она, едва он вошел, – ты изволил наконец воротиться, прошлявшись ночь напролет. Удивляюсь, как это ты не привел с собой нового мавра!

Затем, разразившись рыданиями, она стала заламывать руки и бить себя в грудь.

– О, как я несчастна! – воскликнула она. – Что меня ожидает! Мой дом разорен и ограблен нотариусами и альгвасилами, мой муж – бездельник, который, вместо того чтобы зарабатывать на семью, днем и ночью шляется с неверными маврами! Бедные мои дети! Что ожидает нас? Нам предстоит побираться на улице!

Бедняга Перехиль был настолько растроган горем супруги, что не мог удержаться от слез. Сердце его было столь же полно, как карман, и укротить его было ему не по силам. Запустив руку в последний, он извлек из него три или четыре больших золотых монеты и сунул их ей за корсаж. Бедная женщина оцепенела от изумления и не могла понять, что означает этот золотой дождь. Прежде чем она успела прийти в себя, маленький гальего вытащил еще золотую цепочку и, помахивая ею перед глазами жены и растянув рот до ушей, принялся лихо отплясывать.

– Пресвятая Дева, помилуй нас, – вскричала она. – Что ты натворил, Перехиль? Нет, нет, того быть не может – ты не грабитель и не убийца!

Едва эта мысль мелькнула в мозгу бедной женщины, как она твердо в нее уверовала. Она уже видела невдалеке пред собою тюрьму, виселицу и на ней маленького кривоногого Перехиля; подавленная ужасом, порожденным ее воображением, она впала в отчаянную истерику.

Что оставалось делать бедному мужу? Он не располагал никакими иными средствами, чтобы успокоить жену и разогнать кошмары ее фантазии, как поведать начистоту историю своего обогащения. Он это и сделал, взяв с нее торжественное обещание сохранять его рассказ в тайне.

Попытка описать ее радость оказалась бы непосильной. Она обняла мужа и чуть не задушила в своих объятиях.

– Ну, а теперь, жена, – воскликнул, ликуя, маленький человечек, – что ты можешь сказать о наследстве мавра? Отныне никогда не мешай мне помогать ближнему, когда он в нужде.

Славный гальего улегся на свою овечью шкуру и уснул так сладко, как если бы покоился на перине. Другое дело жена: она выпотрошила его карманы и, разложив содержимое на циновке, долго считала золотые монеты арабской чеканки, примеряла ожерелье и серьги, мечтая о том, как она вырядится, когда ей будет позволено воспользоваться богатствами.

На следующее утро Перехиль взял большую золотую монету и, придя в лавку ювелира, заявил, что нашел ее среди развалин Альгамбры. Ювелир обнаружил на ней арабскую надпись и увидел, что эта монета из червонного золота; тем не менее он предложил только треть ее стоимости, и это вполне устроило водоноса. Перехиль накупил для своего выводка нового платья, игрушек, всяческой снеди, сластей и, возвратившись к своему жилищу, собрал вокруг себя ребятишек, устроил хоровод, плясал внутри круга и чувствовал себя счастливейшим из отцов.

Супруга водоноса свое обещание хранить тайну держала с поразительной твердостью. Целых полтора дня ходила она с таинственным видом и колотящимся сердцем и молчала, хотя была окружена завзятыми сплетницами. Правда, она не могла не напустить на себя некоторой важности, извинялась за рваное платье и говорила, что заказала баскинью[11], отделанную золотым кружевом и такими же пуговицами, и новую кружевную мантилью. Она намекала на намерение мужа оставить промысел водоноса, не совсем подходящий его здоровью. И вообще она думает, что на лето они уедут в деревню и что горный воздух принесет пользу детям – ведь в знойное время года в городе нет никакого житья.

Соседки переглядывались между собой и решили, что бедная женщина чуточку спятила; едва она отходила в сторону, как ее манеры, ужимки и притязания делались предметом всеобщего издевательства и веселья.

Если ей как-то удавалось сдерживаться на людях, то она сторицей вознаграждала себя в своем доме и, надев на шею нитку роскошного заморского жемчуга, на руки – мавританские браслеты, а на голову алмазный султан, прохаживалась в своих грязных лохмотьях по горнице, время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться собой у разбитого зеркала. Побуждаемая простодушным тщеславием, она никак не могла устоять перед искушением показаться в окне и насладиться эффектом, который произведет своей роскошью на прохожих.

Судьбе было угодно, чтобы Педрильо Педруго, уже известный нам всеведущий и вездесущий цирюльник, как раз в этот момент сидел без дела в своей лавке напротив, и его вечно бдительное око уловило сверканье алмазов. В одно мгновение он оказался у маленького оконца, служившего ему наблюдательным пунктом, и принялся разглядывать оборванную жену водоноса, которая была убрана драгоценностями с великолепием восточной невесты. Составив в уме реестр ее драгоценностей, он помчался со всею возможною прытью к алькальду. Через некоторое время вечно голодный альгвасил снова понесся по следу, и не успело еще закатиться солнце, как беднягу Перехиля опять схватили и повлекли пред грозные очи алькальда.

– Как же так, негодяй! – яростно заорал алькальд. – Ты клялся, что неверный, умерший у тебя в доме, не оставил ничего, кроме пустой шкатулки, а теперь я слышу, что твоя жена щеголяет в лохмотьях, увешанная алмазами и жемчугами. Презренная же ты тварь, однако! Приготовься вернуть добычу, отнятую тобой у несчастной жертвы, и мигом взлететь на виселицу, которая уже давно по тебе соскучилась.

Испуганный водонос пал на колени и чистосердечно рассказал о поразительном способе, при помощи которого так внезапно разбогател. Алькальд, альгвасил и цирюльник развесив уши слушали эту арабскую сказку о зачарованных мавританских сокровищах. Альгвасилу было поручено разыскать и доставить мавра, который читал заклинание. Мавр, представ пред алькальдом и увидев себя в руках гарпий закона[12], обезумел от страха. Заметив водоноса, который стоял с виноватым видом и потупленным взором, он сразу же понял, в чем дело.

– Жалкий скот, – сказал он, проходя мимо, – не говорил ли я, чтобы ты не разболтал этого дела своей жене.

Показания мавра в точности совпали с рассказом его товарища, но алькальд делал вид, будто не верит, и грозил тюрьмою и пытками.

– Успокойтесь, сеньор алькальд, – сказал мусульманин, к которому снова возвратились его обычное самообладание и лукавство. – Не будем ссориться и воспользуемся дарами судьбы. Об этом деле не знает никто, кроме нас; сохраним же и впредь нашу тайну. Сокровищ башни хватит на всех. Пообещайте справедливый дележ, и все уладится как нельзя лучше; если нет – подземелье навсегда останется замурованным.

Алькальд, отойдя в сторонку, посоветовался с альгвасилом. Последний был старой лисою.

– Пока вы не овладели сокровищами, – сказал он, – обещайте все, что угодно. А потом вы наложите на них руку; если он и его сообщник посмеют роптать, припугните их, как колдунов и неверных, хорошим костром.

Алькальд полностью одобрил совет альгвасила. Сменив гнев на милость и повернувшись к мавру, он произнес:

– Все, что вы рассказываете, в высшей степени странно, хотя, быть может, и отвечает действительности. Я должен, однако, воочию удостовериться в правдивости ваших рассказов. Сегодня ночью, в моем присутствии, вы повторите заклинанье. Если в башне окажутся зачарованные богатства, мы дружески разделим их между собой – и делу конец; если вы лжете, то тогда не ждите пощады. А пока отправляйтесь в тюрьму.

Мавр и водонос охотно согласились на эти условия, так как были уверены, что испытание подтвердит справедливость их слов.

Около полуночи алькальд в сопровождении альгвасила и вездесущего брадобрея – все трое вооруженные до зубов – потихоньку вышли из дому. Они вели мавра и водоноса – своих пленников – и захватили с собой крепкого и выносливого осла, который принадлежал когда-то маленькому гальего и которому предстояло везти на себе ожидаемые сокровища. Не замеченные никем, подошли они к башне и, привязав осла к старой смоковнице, сошли в четвертый ярус скрытых под башнею подземелий.

Здесь они зажгли свечу, развернули свиток, и мавр прочел текст заклинания. Как и в прошлый раз, задрожала земля, с грохотом раздвинулся пол и открылась узкая лестница. Алькальд, альгвасил и цирюльник были поражены страхом и не решались спускаться. Мавр и водонос вошли в подземелье и увидели тех же мавров, безмолвных и неподвижных, сидевших, как и в прошлый раз, по краям сундука. Наши кладоискатели сдвинули с места два больших кувшина, полных золотых монет и драгоценных камней. Водонос вынес их один за другим наверх, и, хотя этот коренастый маленький человек привык таскать тяжелую ношу, он все же пошатывался под тяжестью своего груза и прикинул в уме, что это – как раз то, что по силам его ослу, а больше ему не снести.

– На сегодня хватит, – произнес мавр. – Здесь как раз столько, сколько мы сможем унести с собою без риска быть обнаруженными, и здесь предостаточно, чтобы разбогатеть на всю жизнь.

– А там еще что-нибудь остается? – спросил алькальд.

– Большая часть клада, – ответил мавр, – объемистый сундук, окованный обручами из стали, наполненный жемчужинами и драгоценными камнями.

– Мы должны во что бы то ни стало завладеть сундуком! – вскричал жадный алькальд.

– Что до меня, то я больше спускаться не стану, – упрямо заявил мавр, для всякого благоразумного человека «достаточно» – значит достаточно, а все остальное – излишество.

– А я, – сказал водонос, – не стану таскать тяжести, которые сломают хребет моему бедняге ослу.

Обнаружив, что приказания, угрозы и уговоры в равной мере бессильны, алькальд обратился к своим спутникам:

– Помогите, – сказал он, – вынести сундук наверх, мы разделим между собой его содержимое.

Сказав это, он начал спускаться по лестнице, а за ним со страхом и против воли последовали альгвасил и цирюльник.

Подождав, чтобы они успели спуститься достаточно глубоко, мавр задул восковую свечу; пол с грохотом сдвинулся, и три достопочтенных сеньора остались в недрах земли.

Затем он бросился вверх по лестнице и остановился только тогда, когда очутился на свежем воздухе. За ним во всю прыть, насколько позволяли короткие ноги, следовал водонос.

– Что ты наделал? – вскричал Перехиль, лишь только перевел дух. – Алькальд и те двое заперты в подземелье!

– Такова воля Аллаха, – набожно ответил магометанин.

– И ты их не выпустишь? – спросил гальего.

– Аллах не велит, – ответил мавр, поглаживая рукой свою холеную бороду. – В книге судеб записано, что они пробудут под властью чар до тех пор, пока какой-нибудь кладоискатель не освободит их от наложенного на них заклятия. Да свершится воля Аллаха! – Промолвив эти слова, он забросил огарок восковой свечи в чащу кустарника, росшего по склонам оврага.

Теперь уже ничего нельзя было поделать; мавру и водоносу только и оставалось, что двинуться в сопровождении тяжело нагруженного осла по направлению к городу, и бедняга Перехиль без устали обнимал и целовал своего длинноухого приятеля и сотрудника, вырванного им из цепких когтей закона. Трудно сказать, чему в данный момент больше радовался простодушный маленький человечек – тому ли, что овладел сокровищами, или тому, что снова обрел осла.

Оба соучастника честно и в добром согласии разделили добычу, причем мавр, имевший пристрастие к красивым безделкам, взяв в счет своей доли большую часть жемчуга, драгоценных камней и остальной мелочи, отдал водоносу великолепные изделия из массивного золота, весившие впятеро больше, и последний остался этим чрезвычайно доволен. Они решили, не дожидаясь, пока на них обрушатся новые беды, спокойно насладиться своим богатством, удалившись в другие страны. Мавр возвратился в Африку, в свой родной город Танжер, а гальего с женой, детьми и ослом совершил приятнейший в своей жизни путь в Португалию. Здесь, следуя наказам и наставленьям жены, он превратился в важного господина; по ее настоянию, он облачил свое длинное туловище и короткие ноги в кафтан и чулки, надел шляпу с пером, прицепил шпагу и, позабыв прозвище Перехиль, стал именоваться звучным именем дон Педро Хиль. Его выводок вырос в здоровое, веселое, хоть коротконогое и кривоногое племя, тогда как сеньора Хиль, вся с головы до пят в бахроме, кружевах и кистях, со сверкающими кольцами на каждом из десяти пальцев, стала образцом нарядной неряхи.

Что касается алькальда и его сотоварищей, то они и посейчас заперты в подземелье высокой Семиярусной башни. О них, по всей вероятности, вспомнят, когда в Испании обнаружится недостаток болтливых цирюльников, акул-альгвасилов и взяточников-алькальдов, но если для своего освобождения им надо ожидать этого времени, то существует опасность, что они пребудут во власти колдовских чар вплоть до второго пришествия.

Сноски

1

Здесь имеется в виду английская пословица: «Бог приноравливает ветер для выстриженной овцы».

2

Мараведи – испанская мелкая медная монета, полушка.

3

Вега – плодородная долина (исп.).

4

Пучеро – мясной суп (исп.).

5

Сандал – драгоценное дерево с ароматической древесиной, произрастающее в Африке и Азии.

6

Альгвасил – полицейский (исп.).

7

Алькальд – в данном случае градоправитель; этим же словом в Испании обозначали и других должностных лиц.

8

Брыжи – пышный воротник из белой ткани.

9

Чико Маленький – прозвище, данное испанцами последнему гранадскому султану Мухаммеду Боабдилу.

10

Стиракса, или росный ладан – пахучая смола растительного происхождения.

11

Баскинья – род нарядной юбки.

12

Гарпии – в греческой мифологии три прожорливых чудовища с головами женщин, телами грифов и острыми, загнутыми крючком когтями.

Content

Вашингтон Ирвинг
Легенда о завещании мавра

Сноски