Вашингтон Ирвинг

Аннет Деларбр

Солдат воротится с войны,

Купец – из-за морей,

А я, расставшись с дорогой,

Уже не свижусь с ней,

Мой друг,

Уже не свижусь с ней!

Проходит день, подходит ночь,

Всем скоро спать пора,

Я, вспомнив всех, кто там вдали,

Проплачу до утра,

Мой друг,

Проплачу до утра!

Старинная шотландская баллада

Путешествуя однажды по Нижней Нормандии, я остановился на денек-другой в старинном городке Гонфлере, лежащем близ устья Сены. Я попал туда в праздник; вечером на ярмарке, раскинувшейся перед часовней Нотр-Дам де Грас, собрался на танцы весь город. Обожая невинные развлечения подобного рода, я затесался в толпу.

Часовня расположена на вершине высокого холма, точнее, мыса, откуда ее колокол разносится на довольно значительное расстояние и долетает до моряков, находящихся в море. Говорят, что по ее имени назван и порт Гавр-де-Грас, виднеющийся на противоположном берегу Сены. Дорога к часовне поднимается петлями по обрывам скалистого берега; по краям ее растут тенистые деревья, сквозь которые я имел возможность любоваться прекрасным видом на старинные башни Гонфлера, живописные картины противоположного берега, белые строения Гавра и безбрежное море. Дорогу оживляли группы крестьянских девушек в широких красных платьях и высоких чепцах; на зеленой лужайке, венчавшей вершину холма, я нашел весь цвет окрестных деревень.

Часовня Нотр-Дам де Грас – излюбленное место прогулок жителей Гонфлера и его окрестностей, привлекаемых сюда как красотою природы, так и благочестием. В этой часовне перед уходом в плаванье служат молебны моряки (когда они в море – это делают за них друзья), на ее стенах развешаны благодарственные дары во исполнение обетов, сделанных в час кораблекрушения или иной опасности. Часовню окружают деревья. Над ее порталом находится изображение девы Марии, а под ним – надпись, поразившая меня своей поэтичностью:

«Etoile de la mer, priez pour nous!»

(Звезда моря, молитесь за нас!)

На площади возле часовни, под купами могучих деревьев теплыми летними вечерами танцует народ, здесь же нередко устраиваются ярмарки и гулянья, собирающие всех деревенских красавиц из живописнейших местностей Нижней Нормандии. Так было и на этот раз. Между деревьями мелькали палатки и будки; тут были обычные в таких случаях горы всякой всячины (столь соблазнительные для деревенской кокетки) и занятно убранные витрины, собирающие множество любопытных, между тем как шарлатаны упражнялись в своем красноречии, фокусники и предсказатели судьбы поражали воображение простофиль, а длинные ряды причудливых святых из дерева и воска предлагали себя вниманию богомольцев.

На этом празднике можно было увидеть живописные костюмы Пеи д’Ож и Коте де Ко. Я наблюдал высокие чопорные чепцы и щегольские корсажи, сшитые по моде, передававшейся столетиями от матери к дочери – точные копии тех, что носили во времена Вильгельма Завоевателя; наряды эти поразили меня своим исключительным сходством с изображениями на старинных миниатюрах «Хроники» Фруассара и в древних рукописях. Всякий, кто побывал в Нижней Нормандии, не мог не обратить внимания на красоту тамошних крестьян и на врожденную грацию, являющуюся их отличительной чертой. Вне всякого сомнения, именно этой стране обязаны своей приятною внешностью англичане. Отсюда их яркий румянец, голубые глаза, светло-каштановый цвет волос, отсюда они перешли вслед за Завоевателем в Англию и обогатили эту страну человеческой красотой…

Передо мною была очаровательная картина: множество свежих, цветущих лиц, веселые непринужденные люди в фантастических одеяниях, танцующие на лужайке, степенно прохаживающиеся взад и вперед или мирно сидящие на траве; на переднем плане – купы деревьев, вырисовывающиеся на фоне бездонного неба, а вдали – дремлющее в летней неге безбрежное зеленое море.

Любуясь этим веселым зрелищем, я был внезапно поражен видом прелестной девушки, пробиравшейся сквозь толпу; казалось, будто она даже не замечает окружающего ее оживления. Она была стройна и изящна; на ее щеках, однако, не цвел румянец, обязательный для крестьянок Нормандии; в ее голубых глазах можно было прочитать необычно грустное выражение. С нею был человек почтенной наружности, очевидно, ее отец. В толпе пробежал шепот; ее провожали сострадательным взглядом; молодые люди приподнимали свои шляпы, несколько ребятишек шли следом за нею, с любопытством следя за ее движениями. Она приблизилась к обрыву мыса, где находилась небольшая площадка, откуда жители Гонфлера обыкновенно следят за прибытием кораблей. Задержавшись здесь некоторое время, она помахивала платком, хотя вдали не видно было ничего, кроме двух-трех рыбачьих лодок, подобных точкам в широком просторе океана.

Эта сцена возбудила мое любопытство; на мои расспросы с готовностью и знанием дела ответил священник, настоятель часовни. К нашей беседе присоединились находившиеся поблизости крестьяне, каждый из которых мог кое в чем дополнить рассказ священника, так что в конце концов я узнал следующее.

Аннет Деларбр была единственной дочерью одного из тех зажиточных фермеров, которых здесь зовут маленькими помещиками. Он жил в Пон л’Эвен, живописной деревеньке невдалеке от Гонфлера, в богатой скотоводческой области Нижней Нормандии, известной под именем Пеи д’Ож. Аннет – гордость и радость своих родителей – росла, окруженная заботой и лаской. Она была веселой, нежной, живой и впечатлительной девушкой. Ее чувства были порывисты и пылки. Не встречая ни в чем со стороны близких отпора или отказа, она не выучилась искусству владеть собою и сдерживаться; только врожденная доброта сердца удерживала ее от грозивших ей заблуждений.

Уже в детстве ее чувствительность нашла выражение в привязанности, которую она питала к товарищу своих игр Эжену Лафоргу, единственному сыну бедной вдовы, жившей по соседству с Деларбрами. Их детская любовь была миниатюрной копией зрелой страсти: здесь были свои капризы, ревность, ссоры и примирения. Эта любовь сделалась серьезнее, когда Аннет пошел пятнадцатый, а Эжену девятнадцатый год, но как раз в это время его внезапно взяли на военную службу.

Это был тяжелый удар для матери, для которой Эжен был гордостью и утешением; в то же время это было одним из испытаний судьбы, которые выпали в удел французским матерям в период бесконечных и кровавых войн, беспрерывно пожиравших молодежь Франции. Аннет, расставаясь со своим любимым, испытывала, быть может, не очень глубокое, но, во всяком случае, сильное горе. Прощаясь с Эженом, она горячо и нежно сжимала его в своих еще детских объятиях, и слезы текли из ее голубых глаз, когда она повязала вокруг его руки прядь своих прекрасных волос; и все же на ее губах одновременно играла улыбка, ибо она была слишком юной и не знала, как страшна разлука и как часто случается, что, расставшись, мы больше уже не встречаемся никогда.

Протекли недели, месяцы, годы. Аннет становилась все прелестнее и прелестнее, за нею утвердилась слава первой красавицы в округе. Жизнь ее текла безмятежно и радостно. Ее отец занимал видное положение в сельской общине, его дом был самым оживленным во всей деревне. При Аннет образовался своего рода маленький двор; ее окружали сверстницы, среди которых она блистала, не зная соперниц. Немало времени проводили они в вязании кружев, что, как известно, является одним из основных промыслов Нормандии. Сидя за этой тонкой женской работой, они рассказывали друг другу забавные истории и пели песни, но никто не смеялся так непринужденно и звонко, как Аннет, и, когда она пела, ее голос был мелодичен и чист. Их вечера оживляли танцы или шумные (с большим количеством участников) игры, столь распространенные у французов, и, появляясь в воскресенье вечером на деревенском балу, Аннет была предметом общего восхищения.

Будучи богатой наследницей, она не испытывала недостатка в поклонниках. Ей было сделано много выгодных предложений, но она неизменно отвечала отказом. Она потешалась над воображаемыми страданиями своих обожателей, властвовала над ними с беспечностью пылкой юности и сознанием собственной красоты. И однако, при всем ее внешнем легкомыслии, тот, кто сумел бы читать в ее сердце, нашел бы в нем следы нежных воспоминаний о товарище детских игр, хотя, быть может, и не настолько запечатлевшиеся, чтобы причинять скорбь, но все же достаточно глубокие, чтобы легко не изгладиться; несмотря на ее безудержную веселость, он заметил бы также особую, овеянную печалью нежность, с какою она относилась к матери Эжена. Она нередко покидала своих юных друзей и их развлечения, чтобы проводить целые дни с почтенной вдовой. Она слушала с затаенным дыханием ее исполненные горячей любви рассказы о сыне и краснела, с трудом скрывая свою радость, когда вдова читала ей вслух его письма, в которых Аннет была постоянным предметом воспоминаний и расспросов.

Наконец после внезапного заключения мира, возвратившего много воинов к их очагам, вернулся домой и Эжен, молодой загорелый солдат. Излишне рассказывать о том, как обрадовалась его возвращению мать, гордившаяся им и видевшая в нем опору своей старости. Он отличился в рядах армии своей храбростью, но не принес с войны ничего, кроме солдатской выправки, честного имени и шрама на лбу. Впрочем, он принес также нерастраченную в походах душу. Он был благороден, смел, прост и пылок. Он обладал добрым и отзывчивым сердцем, и оно, пожалуй, стало даже чуточку мягче благодаря перенесенным страданиям; оно было исполнено нежности к Аннет. Ему часто писала о ней его мать; упоминание о ее внимании к одинокой вдове сделало ее вдвойне дорогой его сердцу. Он был ранен, он томился в плену, он испытал различные превратности судьбы, но, несмотря ни на что, бережно хранил ее волосы, которые она когда-то повязала, как браслет, на его руку. Они были в его глазах своеобразным талисманом; он не раз любовался ими, лежа на голой земле, и мысль о том, что ему снова доведется увидеть Аннет и тучные нивы родной деревни, согревала его сердце и давала силы терпеливо сносить лишения.

Он оставил Аннет почти ребенком; он нашел ее женщиной в цвету. Если прежде он ее любил, то теперь обожал.

Аннет не менее была поражена переменой, произведенной временем в ее милом. Она отметила с тайным восхищением его превосходство над остальными молодыми людьми; она любовалась его военной выправкой, выделявшей его на деревенских балах. Чем пристальнее она в него всматривалась, тем глубже становилось ее былое легкое и безмятежное чувство, все более и более переходившее в пылкую, бурную страсть. Но она была деревенскою львицей. Она вкусила сладость власти и стала причудницей благодаря постоянному потворству домашних и восхищению окружающих. Она сознавала свою власть над Эженом, и это доставляло ей наслаждение. Иногда она начинала капризничать и забавлялась огорчением, которое ему причиняли ее хмурые взгляды, внутренне усмехаясь при мысли, что в силах рассеять это огорчение своей улыбкой; ей доставляло удовольствие будить в нем недоверие, она делала вид, будто отдает предпочтение одному из его соперников, но вслед за этим вознаграждала его двойной мерою возвращенной нежности. Во всем этом была известная доля тщеславия; ее триумф состоял в том, чтобы явить перед всеми свою неограниченную власть над молодым воином, которым восхищалась вся женская половина деревни. Эжен, однако, был слишком серьезен и пылок, чтобы участвовать в подобной игре. Он любил Аннет слишком горячо, и его томили сомнения. Он видел ее радостной, окруженной поклонниками, он видел, что на деревенских праздниках она веселее всех, и чем большей грусти он предавался, тем больше она веселилась. Все, кроме него, понимали, что с ее стороны это не более как каприз, что в действительности она от него без ума; один Эжен не верил искренности ее чувств. С некоторого времени он стал тяготиться неопределенностью их отношений и с трудом сносил кокетство Аннет; он воспринимал его все болезненнее, сделался раздражительным и в конце концов потерял власть над собой. Начались легкие размолвки, кончилось ссорой. Аннет, не привыкшая к возражениям и отпору, исполненная свойственной юным красоткам надменности, всем своим видом изобразила презрение. Она отказалась от объяснений – они в гневе расстались. В тот же вечер Эжен увидел ее веселой и оживленной, танцующей с одним из его соперников; когда она перехватила его взгляд, остановившийся на ней с выражением неподдельного горя, ее глаза заблистали ярче обычного. Это был последний сокрушительный удар по его надеждам, которые и без того были подорваны таившимся в нем недоверием. В нем заговорили обида и гордость, они пробудили в его душе свойственную ей силу. Он удалился с твердым намерением расстаться с Аннет навсегда.

В делах любви женщина гораздо благоразумнее мужчины, ибо любовь есть основное призвание и основной смысл ее жизни. Аннет вскоре почувствовала раскаяние: она поняла, что причинила своему возлюбленному тяжкое горе, поняла, что посмеялась над искренней благородной душой и, кроме того, он был так прекрасен, когда покинул ее после ссоры и его гордое лицо запылало негодованием. Она решила объясниться с ним в тот же вечер, на танцах, но его внезапный уход помешал осуществлению этого плана. Она дала себе слово при первом свидании вознаградить его сладостью примирения и в будущем никогда больше его не дразнить. Сдержать это слово ей, однако, не удалось. Дни проходили за днями; Эжен не показывался. Пришло воскресенье, наступил вечер, пробил час, когда обычно собиралась веселая деревенская молодежь, – Эжен не приходил. Она осведомилась о нем; ей ответили, что он покинул деревню. Она встревожилась и, позабыв приличия и обычную холодность, обратилась за разъяснениями к его матери. Она нашла ее в горе и с ужасом и изумлением услышала странную новость: Эжен отправился за море.

Будучи оскорблен ее мнимым презрением, исполненный гнева и отчаяния, Эжен внезапно принял предложение, кстати, уже не первое, от одного из своих родственников, снаряжавшего корабль в Гонфлере и желавшего, чтобы он сопровождал его в путешествии. Отъезд казался ему единственным средством, способным исцелить его несчастную страсть; среди смятения чувств, в котором он жил, мысль о том, что от возлюбленной его будет отделять полмира, дала ему некоторое успокоение. Горячка сборов не оставила времени для хладнокровного размышления. Он остался глух к доводам и мольбам своей матери. Он прибыл в Гонфлер как раз вовремя, чтобы подготовиться к дальнему плаванию; первое известие о его внезапном решении достигло Аннет лишь тогда, когда его мать передала ей письмо с вложенным в него залогом их давней любви – драгоценною прядью волос, – письмо, в котором он посылал ей последнее «прости» в выражениях, исполненных скорее печали и нежности, нежели гнева.

Это было первое настоящее горе Аннет, и она предалась ему всей душой. Пылкая и чувствительная, она бурно переживала свое несчастье. Она впала в беспредельное отчаяние, ее страдания обнаружили истинную меру владевшей ею любви. Ее осенила мысль, что корабль, быть может, еще не успел уйти в плавание; она ухватилась за эту надежду и отправилась вместе с отцом в Гонфлер – корабль отплыл в то же утро, незадолго до их прибытия. С окружавшей город возвышенности она долго смотрела вслед кораблю и видела, как он превращается в точку на широком лоне океана; перед вечером белый парус скрылся от ее взора. С истерзанным страданием сердцем она зашла в часовню Нотр-Дам де Грас и, бросившись на колени, плакала и молилась о благополучном возвращении возлюбленного.

Ее жизнерадостности пришел конец. Оглядываясь на прошлое, она мучилась раскаяньем и порицала себя за былые капризы; с досадою отвергала она ухаживания поклонников и потеряла вкус к деревенским развлечениям. Скромная и смиренная, она пошла навестить мать Эжена и была встречена доброю вдовою благожелательно и радушно, ибо она чувствовала, что Аннет способна понять ее беспредельную любовь к сыну. Аннет находила некоторое облегчение, просиживая целые дни подле матери своего друга, подхватывая на лету ее желания, скрашивая тяжесть ее одиночества, окружая ее дочерними ласками, стремясь любыми средствами заменить ей хоть сколько-нибудь сына, в отъезде которого считала себя повинной.

Между тем корабль благополучно прибыл в порт назначения. В письме к матери Эжен писал, что сожалеет о своем внезапном отъезде. Путешествие оставило ему время для зрелого размышления. Если Аннет была к нему жестока, он все же не имел права забывать о своих обязательствах в отношении матери. Он обвинял себя в эгоизме, в том, что поддался побуждениям необузданной страсти. Он обещал возвратиться с тем же кораблем, побороть свое горе и не думать ни о чем, кроме счастья матери. «А когда он вернется, – вскричала Аннет, радостно захлопав в ладоши, – вряд ли будет моя вина, если он вздумает снова уехать».

Близилось время прибытия корабля. Его ожидали со дня на день, но погода переменилась, начались страшные бури. Каждый день приходили известия о кораблекрушениях, о судах, севших на мель; морской берег был усеян обломками. Говорили, что корабль Эжена попал в шторм и потерял мачты; выражали опасения по поводу его благополучного возвращения в порт.

Аннет ни на мгновение не покидала вдову. С болью в сердце она следила за сменой ее настроений и старалась поддержать в ней надежду, несмотря на то что сама томилась тревогой и неизвестностью. Она силилась казаться веселой, но веселость ее была вымученной и неестественной: достаточно было одного вздоха матери – и радость уступала место отчаянию. Иногда, будучи не в силах сдержать подступившие слезы, она уходила и наедине предавалась горю. Всякий исполненный ожидания взгляд, всякий тревожный вопрос бедной, измученной матери – лишь только отворится наружная дверь или появится кто-нибудь посторонний – как стрела, поражал ее сердце, и всякий раз, как добрая вдова обманывалась в своих ожиданиях, душевные муки Аннет усиливались и грудь сжималась от боли, когда она смотрела в ее исстрадавшиеся глаза. Наконец эта неизвестность стала невыносимой. Она покинула деревню и отправилась в Гонфлер, надеясь, что ни час, что ни мгновение, услышать какое-нибудь известие о своем любимом. Она бродила по волнолому, надоедала портовым рабочим своими расспросами. Она предприняла однодневное паломничество в часовню Нотр-Дам де Грас, покрыла гирляндами ее стены и, преклонив колени, долгие часы стояла перед алтарем и долго смотрела с вершины холма на бурное море.

Наконец распространилось известие, что долгожданный корабль объявился. Его видели в устье Сены; он был истрепан, искалечен и носил следы жестокой борьбы со стихиями. Его возвращение обрадовало весь город, но никто так не радовался, как бедняжка Аннет.

Корабль вошел в реку и бросил якорь; вскоре от него отделилась направившаяся к берегу лодка. На волноломе толпился народ, вышедший встретить прибывших. Щеки Аннет пылали румянцем; она улыбалась, вздрагивала и плакала, ибо тысячи радостных чувств волновали ее при мысли о предстоящей встрече с Эженом и ожидавшем их примирении. Ее сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди: так она ждала, бедняжка, вознаградить милого за доставленные ему страдания. Она стояла на возвышении, чтобы он мог ее увидеть и обрадоваться ее присутствию, но ею вдруг овладели сомнения, и, трепещущая, почти без сил, тяжело дыша от нахлынувших чувств, она вмешалась в толпу. Ее волнение возрастало по мере приближения лодки и под конец стало невыносимым, так что она испытала нечто похожее на облегчение, когда не заметила среди подъезжающих своего любимого, своего дорогого Эжена. Она решила, что какое-нибудь дело задержало его на борту корабля, и подумала, что эта отсрочка позволит ей с большим самообладанием подготовиться к встрече. Лодка подошла к берегу, посыпались вопросы, на которые последовали лаконичные ответы. Наконец кто-то спросил о ее возлюбленном. Ее сердце затрепетало; на мгновение наступило молчание; ответ был краток, но ужасен. Его смыло волнами с палубы вместе с двумя другими матросами; это произошло в ненастную ночь, когда не было возможности подать помощь. Над толпою пронесся душераздирающий крик; Аннет едва не свалилась в воду.

Внезапный удар после мимолетного призрака счастья был слишком тяжким испытанием для ее надломленного здоровья. Домой ее принесли без сознания. Некоторое время опасались за ее жизнь; прошли месяцы, прежде чем к ней возвратилась бодрость. Но рассудок к ней не возвратился, и до сих пор обо всем, касающемся судьбы Эжена, она не может говорить здраво.

– Об этом, – продолжал мой собеседник, – в ее присутствии не упоминают никогда, но иной раз она возвращается к этой теме, и тогда кажется, будто в ее мозгу беспорядочной вереницей проносятся какие-то мысли, в которых причудливо сплетаются надежда и страх – смутное представление о гибели возлюбленного и какая-то уверенность в его близком возвращении. Ее родители пытаются всеми доступными средствами доставить ей развлечения и изгнать из ее мыслей мрачные образы. Они собирают ее юных подруг, в обществе которых она привыкла веселиться; они работают, болтают, поют и смеются, как прежде. Но она молчит, иногда в разгар веселья принимается плакать, вдруг перестает отвечать на вопросы, смотрит на собеседника полными слез глазами и поет скорбную песнь о гибели корабля, которой она, неведомо как, выучилась. Сердце обливается кровью, когда видишь ее в таком состоянии, тем более что когда-то она была счастливейшим существом в деревне.

Большую часть дня она проводит с матерью Эжена, общество которой – ее единственное утешение и которая относится к ней с материнской нежностью. Она одна в состоянии влиять на Аннет. Бедная девушка, по-видимому, как и в былые дни, силится в ее присутствии казаться веселой, но порою смотрит на нее исполненным скорби взглядом, целует ее седые волосы, обнимает и плачет.

Впрочем, Аннет не всегда подвержена меланхолии: бывают периоды – они продолжаются несколько дней, – когда она становится веселой и оживленной, но в этих припадках веселости заключается нечто безумное, что тревожит ее друзей и мешает радоваться этим минутам. В такие периоды она начинает убирать свою комнату, которая увешана картинами, изображающими корабли и эпизоды из жизни святых, плетет белый свадебный венок и готовит другие подвенечные украшения. Она тревожно прислушивается, не хлопнет ли входная дверь, поминутно смотрит в окно, точно ждет кого-то, кто должен вот-вот прийти. Полагают, что ее поведение вызвано желанием узнать, не вернулся ли ее возлюбленный, но никто не решается коснуться этой темы или назвать в ее присутствии имя Эжена, так что мысли ее остаются загадкой для окружающих. Время от времени она предпринимает паломничество в часовню Нотр-Дам де Грас, часами молится у алтаря и сплетенными ею венками украшает образа святых, а если в море виднеется какое-нибудь судно, долго машет платком с той самой площадки, которую вы уже знаете.

Прошло около года, – сообщил мне мой собеседник, – а между тем рассудок ее все еще не восстановился, хотя ее близкие надеялись на постепенное выздоровление. Однажды они увезли ее в глубь Нормандии в надежде, что перемена обстановки произведет на нее благоприятное действие, но опять началась меланхолия, она стала еще беспокойнее и несчастнее, чем обычно, и тайком от друзей и близких пустилась назад пешком, блуждая по дорогам в поисках своей часовни.

Этот рассказ отвлек мое внимание от веселого праздника и приковал его к прекрасной Аннет. Она все еще была на площадке, когда зазвонили к вечерне. На мгновение она прислушалась и, вынув четки, направилась к часовне. Несколько крестьян и крестьянок молча последовали за ней; я был настолько заинтересован всем слышанным, что не преминул сделать то же.

Часовня, как я сказал уже выше, стоит среди рощи, на высоком мысу. Внутри она сплошь увешана небольшими моделями кораблей и бесхитростно исполненными картинами, изображавшими крушения, бедствия на море и чудесные спасения моряков – дары, принесенные по обету капитанами и командирами кораблей. Войдя внутрь, Аннет остановилась перед образом девы Марии, который, как я заметил, был украшен свежим венком из бумажных цветов. Достигнув середины часовни, она опустилась на колени, и ее спутники последовали ее примеру в некотором отдалении от нее. Вечернее солнце мягко светило в просветы между деревьями, его косые лучи проникали в часовню. Вокруг царила полная тишина, производившая тем большее впечатление, что издали, с ярмарки, доносились звуки музыки и веселья. Я не мог оторвать глаз от несчастной молящейся: перебирая четки, она шевелила губами, но молитвы произносила беззвучно. Возможно, что благодаря этой сцене мое воображение разыгралось. Когда она подняла к небу глаза, их выражение показалось мне поистине ангельским. Впрочем, я весьма чувствителен к женской красоте, а в этом смешении любви, благочестия и безумия заключалось нечто невыразимо трогательное и грустное.

Когда бедная девушка покидала часовню, в ее взгляде светились умиротворение и покой; мне сказали, что она теперь возвратится к себе и, по всей вероятности, на протяжении многих дней и даже недель будет весела и спокойна. Полагают, что в такие периоды надежда на свидание с возлюбленным становится ее навязчивой мыслью, тогда как близкое возвращение «темной стороны» ее разума – так подруги зовут ее меланхолию – проявляется в том, что она забывает свой ткацкий станок и кружева, напевая грустные песни и заливаясь слезами.

Она шла, как бы не замечая праздника, но улыбаясь и заговаривая со многими из толпы. Я следил за ней взглядом, пока она, опираясь на руку отца, спускалась по вьющейся петлями дороге в Гонфлер. «Небеса, – подумал я, – всегда имеют в запасе бальзам для пораженного ума и разбитого сердца, и со временем, быть может, этот сломанный цветок подымется опять и снова станет гордостью и радостью всей долины. Забвение окружающего, в котором пребывает бедная девушка, является, быть может, одним из покровов, благостно набрасываемых провидением на мысль, угнетаемую горем. Постепенно завеса, затемняющая ее разум, будет, может быть, снята, и это случится в тот день, когда она окажется в состоянии спокойно и твердо отнестись к несчастьям, в настоящее время волею милосердия сокрытым от ее глаз».

Примерно через год на обратном пути из Парижа я свернул с большой руанской дороги, намереваясь снова посетить наиболее запомнившиеся мне места Нижней Нормандии. Я проехал живописную область Пеи д’Ож и достиг Гонфлера уже к вечеру, предполагая на следующее утро отправиться в Гавр и там сесть на корабль, отплывающий в Англию. Не зная, чем заполнить оставшиеся часы, я поднялся на холм – тот самый, на котором стоит часовня Нотр-Дам де Грас, – чтобы насладиться открывающимся оттуда видом. Находясь там, я вспомнил о судьбе несчастной Аннет Деларбр. Священник, поведавший мне ее грустную повесть, служил вечерню, и по окончании службы я подошел к нему и выслушал продолжение рассказа. Он сообщил, что, вскоре после того как я ее видел, в ее состоянии обнаружился резкий поворот к худшему и ее силы начали убывать. Периоды жизнерадостности и бодрости сделались более краткими, наступали все реже и реже, сопровождались большим возбуждением. Она становилась печальней и молчаливей. Она похудела, побледнела и таяла на глазах; жизнь ее находилась в опасности. Всякое веселье вызывало в ней раздражение; только в присутствии матери своего дорогого Эжена она чувствовала себя спокойнее. Добрая женщина ухаживала за нею с терпением и ласкою и, стремясь разогнать чужое горе, наполовину забывала свое. Иногда, вглядываясь в ее бледное лицо, она начинала плакать, и Аннет, замечая ее слезы, заботливо осушала ее глаза и уговаривала не предаваться печали, так как Эжен скоро вернется. Как в былые дни, она напускала на себя деланную веселость и пела какую-нибудь бодрую песенку; затем ею снова овладевали внезапно нахлынувшие воспоминания, она заливалась слезами, обнимала бедную женщину, молила не проклинать ее за то, что она сгубила Эжена.

Вдруг, к изумлению всех, пришло известие, что Эжен жив. Почти утопая, он, по счастью, ухватился за бревно, смытое с палубы корабля. Чувствуя, что силы его на исходе, он привязал себя к бревну и носился по волнам целые сутки, после чего потерял сознание. Придя в себя, он узнал, что находится на борту корабля, направляющегося в один из индийских портов. Он был, однако, настолько слаб, что не мог самостоятельно двинуться с места. В продолжение всего путешествия его положение продолжало оставаться тяжелым. По прибытии в Индию он испытал много превратностей: его переправляли с корабля на корабль, из одного лазарета в другой. Тем не менее благодаря крепости своего сложения он перетерпел свалившиеся на него бедствия и теперь находился в дальнем порту, ожидая попутного судна, чтобы возвратиться домой.

Это известие было сообщено его матери со всеми необходимыми предосторожностями; тем не менее неожиданно посетившая ее радость едва не отняла у нее жизнь.

Открыть эту новость Аннет было делом гораздо более сложным. Близкие оберегали ее покой и стремились не вмешиваться в ее душевную жизнь; рассудок ее находился в глубоком расстройстве, настроение подвержено резким переменам, причина безумия неустранима! Они не позволяли себе ни малейшего намека на ее горе, никогда не поддерживали разговора на эту тему даже в тех случаях, когда она сама заговаривала об этом; они старательно обходили эти вопросы молчанием, надеясь, что время изгладит воспоминания или, по крайней мере, лишит их мучительности и остроты. Теперь они оказались в затруднительном положении: каким способом сообщить Аннет, что Эжен жив, если внезапное возвращение счастья могло затянуть безумие навсегда или окончательно сломить ее надломленный организм? И все же они рискнули коснуться раны, которую до сих пор не решались затрагивать, ибо теперь в их распоряжении находился бальзам заживления. Они осторожно подводили беседу к тем темам, которых прежде тщательно избегали, и стремились вызвать в ней те настроения, которых раньше так опасались. Они обнаружили, что ее рассудок расстроен в гораздо большей степени, чем они предполагали. Все ее мысли были спутаны и неустойчивы. Периоды бодрости и жизнерадостности, в последнее время более редкие, чем когда-либо, оказались в действительности не чем иным как следствием тяжелого умственного расстройства. В эти периоды она забывала, что ее милый погиб, и без устали твердила о его возвращении. «Когда зима минет, – повторяла она, – на деревьях начнут распускаться почки и ласточка прилетит из заморской страны, он возвратится». Напротив, в периоды меланхолии она бывала печальной и удрученной; попытки напомнить ей ее собственные слова, сказанные в минуты просветления, и убедить, что Эжен вправду скоро вернется, оказывались напрасными. Она тихо плакала и, по-видимому, не понимала слов. По временам она приходила в сильное возбуждение, винила себя в том, что отняла Эжена у матери и навлекла беду на ее седины. В ее уме умещалась лишь одна, всецело поглощавшая ее мысль, которую ничто не могло вытеснить и побороть; когда родные пытались вырвать ее из плена фантазии, эта последняя становилась еще безудержнее и необузданнее, что изнуряло девушку физически и морально. Ее близкие тревожились теперь больше, чем когда-либо, опасаясь безвозвратной утраты рассудка и окончательного истощения сил.

Между тем Эжен возвратился в деревню. Его до глубины души тронул рассказ об Аннет. С горечью в сердце он укорял себя в поспешности и слепоте, которые оторвали его от любимой, явились причиной ее болезни и неисчислимых страданий. Его мать описала ему ее муки, угрызения совести и нежность, которую Аннет проявляла по отношению к ней, стремясь даже в периоды обострения болезни облегчить ее горе; она пересказала ему трогательные слова любви, мелькавшие в самых возбужденных и сумбурных ее речах; он был настолько взволнован, что попросил прервать эту грустную повесть. Окружающие по-прежнему не решались показать Эжена Аннет, но позволили ему взглянуть на нее во время сна. Он смотрел на нее и мысленно отмечал перемены, произведенные в ней болезнью и горем; слезы текли по его загорелым щекам, и, когда он заметил на ее шее прядь волос, которую она когда-то вручила ему в знак детской привязанности и которую он в злобе и раздражении возвратил ей назад, его сердце болезненно сжалось.

Наконец лечивший ее врач решил произвести опыт: он захотел воспользоваться одной из ее светлых минут – в такие минуты ею овладевала надежда, – чтобы поселить в ней уверенность в реальности ее видений. Такие моменты в последнее время стали исключительно редкими, ибо ее организм под постоянным гнетом душевной болезни быстро утрачивал способность сопротивления. Были приняты меры, чтобы вызвать в ней веселое настроение. Около нее неотлучно находились ее любимые подруги; они весело болтали, смеялись, пели и танцевали, но Аннет, обессиленная и равнодушная, не принимала никакого участия в веселье. Наконец миновала зима, деревья покрылись листвой, ласточки стали гнездиться под карнизами крыш, у окна целый день насвистывали малиновки и корольки. Душа Аннет оживала. Она начала одеваться с особой тщательностью и, взяв корзину бумажных цветов, принялась сплетать свадебный венок. Приятельницы спросили ее, для чего она готовит цветы. «Как, – ответила она с радостной улыбкой, – неужели вы не видите, что деревья надели свадебный наряд? Разве не вернулась ласточка из заморской страны? Разве вам не известно, что подошло время возвращения Эжена? Он будет здесь завтра, в воскресенье мы обвенчаемся».

Ее слова были переданы врачу; он решил, что наступил благоприятный момент. Он велел поддерживать ее уверенность и всячески укреплять ее. Все домашние подхватили ее слова. Все говорили о близком возвращении Эжена, как о чем-то бесспорном. Все поздравляли ее с предстоящим счастьем, помогали в приготовлениях. На следующее утро возобновилось то же. Она оделась, чтобы встретить своего возлюбленного. Сердца всех трепетали от беспокойства. В деревню въехала тележка. Кто-то сказал: «Это Эжен!» Она встретила его на пороге и, вскрикнув, упала в его объятия.

Родные волновались за исход этого опасного опыта, но он прошел, по счастью, благополучно, так как фантазия подготовила ее к возвращению милого. Она жила, как во сне, она походила на тех людей, которые, пробудившись, видят в неожиданном счастье продолжение своих грез. Ее речь, однако, свидетельствовала, что мысли ее по-прежнему неустойчивы. Она не помнила о былом горе. Ею овладела горячечная веселость, по временам переходившая в бред.

На следующее утро она проснулась грустная и обессиленная. События предыдущего дня начисто изгладились из ее памяти, точно случайная игра ее воображения. Она встала вялая, рассеянная и, одеваясь, пела одну из своих печальных баллад. Когда она вышла в гостиную, в ее глазах были слезы. Услышав голос Эжена, она застыла на месте. Она провела рукою по лбу и стояла, задумавшись, точно пытаясь восстановить привидевшийся ей сон. Вошел Эжен; она посмотрела на него острым, испытующим взглядом, прошептала что-то непонятное и, прежде чем он успел подойти, потеряла сознание и рухнула на пол.

Она снова впала в беспамятство и возбуждение, но теперь, после того как первое потрясение миновало, врач велел Эжену не отходить от нее ни на шаг. Временами она его вовсе не узнавала, временами, напротив, молила не уезжать за море, не покидать ее в злобе и раздражении. В его отсутствие она твердила, что он погребен на дне океана, и, сжимая руки, смотря в землю – олицетворение отчаяния, – подолгу сидела, застыв на одном месте.

По мере того как проходило ее возбуждение и организм оправлялся от пережитых потрясений, она становилась спокойнее и сосредоточеннее. Эжен находился неотлучно при ней. Он был тем фокусом, который собирал ее мысли и который возвращал их к действительности. Ее болезнь, впрочем, приняла новую форму. Девушка стала вялой и бездеятельной, целыми часами сидела молча, как бы погруженная в какую-то летаргию. Когда оцепенение проходило, казалось, что она пытается уловить нить своих мыслей, но это продолжалось недолго; все снова становилось сбивчивым и нечетким. На всякого, кто к ней приближался, она смотрела тревожно, вопрошающим взглядом: ее, видимо, неизменно постигало разочарование. Иногда, когда возлюбленный сидел подле нее, держа ее за руку, она, не говоря ни слова, пристально смотрела ему в лицо, так что сердце его переполнялось болью, но после этих мимолетных проблесков сознания она снова впадала в свою сонливость.

Постепенно ее оцепенение возрастало; ее разум пребывал, по-видимому, в сонном, почти мертвом покое. Большую часть времени ее глаза были закрыты, лицо неподвижно и бесстрастно, как у мертвеца. Она не обращала внимания на окружающих. В этом спокойствии заключалось нечто ужасное, и ее друзья опасались за ее жизнь. Врач предписал для нее полный покой и советовал (если она начнет проявлять беспокойство) баюкать ее, как ребенка, напевая ее любимую песню.

В таком состоянии она проводила долгие, томительные часы; она почти не дышала; казалось, что она спит сном покойника. В ее комнате царила полная тишина. Присутствующие старались не производить ни малейшего шума; они изъяснялись знаками и говорили шепотом. Ее возлюбленный сидел рядом, следя за нею с тревогою и страшась, что всякий вздох, едва слышно слетавший с ее мертвенно-бледных губ, может оказаться последним.

Наконец как-то раз она глубоко вздохнула; судорожные движения ее спящего тела показали, что она чем-то встревожена. Ее возбуждение росло и сопровождалось невнятными стонами. Одна из ее подруг, вспомнив советы врача, пыталась ее успокоить, напевая вполголоса нежную песню, которую особенно любила Аннет. Возможно, что эта песня каким-то образом имела отношение к ее собственным переживаниям, ведь у каждой любящей девушки есть песня, связанная со сладостными или горестными воспоминаниями.

Она пела, и возбуждение Аннет проходило. На ее щеках заиграл слабый румянец; на ресницах проступили набежавшие слезы и, скользнув вниз, потекли по бледным щекам. По окончании песни она открыла глаза и обвела комнату, точно проснулась в незнакомом для нее месте.

«Ах, Эжен, – сказала она, – у меня такое ощущение, будто я видела ужасные сны. Что случилось, что со мной было?»

Эти вопросы поставили Эжена в затруднительное положение; прежде чем он успел придумать ответ, вошел врач, находившийся в соседней комнате. Она взяла его за руку, посмотрела ему в лицо и задала тот же вопрос. Он хотел отвлечь ее внимание каким-нибудь неопределенным ответом.

«Нет, нет, – вскричала она, – я знаю, я была больна, я видела странные сны. Я думала, что Эжен уехал, отправился за море и… утонул. Но ведь он все-таки побывал на море, – добавила она, так как на нее нахлынули воспоминания, – он действительно попал в кораблекрушение, и мы были очень несчастны; в одно солнечное утро он вернулся домой, и я теперь поняла, – продолжала она, прижимая руку ко лбу, – я поняла, что у меня здесь был ужаснейший беспорядок… Но я начинаю припоминать… Это все миновало. Эжен с нами, его мать снова счастлива, мы никогда, никогда больше не расстанемся, не так ли, Эжен?»

Обессилев, она откинулась в свое кресло; по ее щекам текли обильные слезы. Вокруг нее столпились подруги; никто не знал, что следует делать при этом внезапном просветлении разума. Ее возлюбленный громко рыдал. Она снова открыла глаза и взглянула на него с выражением нежной признательности. «Вы все так добры», – произнесла она едва слышным голосом. Врач отвел отца в сторону.

«Ваша дочь выздоровела, – сказал он, – она понимает, что перенесла умственное расстройство. Она сознает прошлое и сознательно относится к настоящему. Нам остается позаботиться о том, чтобы создать впредь до восстановления ее сил соответствующие условия».

Они повенчались, – продолжал священник, – совсем недавно; молодые были здесь в прошлый праздник, в дни своего медового месяца; когда они танцевали среди деревьев, не было более прелестной и счастливой четы. Молодой человек, его жена и мать живут на прекрасной ферме в Пон л’Эвен, а эта модель корабля, вон там, на ней гирлянда белых цветов – это дар Аннет, принесенный Богоматери, внявшей ее молитвам и в час опасности спасшей ее возлюбленного.

Content

Вашингтон Ирвинг
Аннет Деларбр