Аластер Рейнольдс

Дождь Забвения

Посвящается Жозет

Alastair Reynolds

CENTURY RAIN

Copyright © 2004 by Alastair Reynolds

All rights reserved

First published by Gollancz, London.

© Д. Могилевцев, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

Глава 1

Гладь медленной реки под мостом Пон-де-ла-Конкорд походила на стоптанный, вытертый серый линолеум. Был октябрь, и власти в очередной раз устроили облаву на контрабандистов – внезапно установили контрольный пункт на дальнем конце моста, блокировав все движение до Правого берега.

– Я до сих пор не понял одного, – заявил Кюстин. – Мы музыканты, временами подрабатывающие сыском, или детективы, подрабатывающие музыкой?

– А ты как предпочитаешь? – отозвался Флойд, глядя в зеркало заднего обзора.

– Я предпочитаю занятие, не требующее сторонней подработки.

– До недавнего времени мы неплохо справлялись.

– До недавнего времени у нас было трио. А еще раньше – квартет. Может, дело в моей мнительности, но я замечаю тенденцию.

Флойд включил передачу, и «матис» продвинулся вместе с вереницей машин.

– Нам всего лишь нужно продержаться до ее возвращения.

– Она не вернется, – возразил Кюстин. – Она села в поезд и уехала навсегда. Ты еще держишь для нее сиденье впереди, но от этого ничего не изменится.

– Это ее сиденье.

– Она ушла. – Кюстин вздохнул. – В том-то и беда с поиском талантов. Найдешь, разглядишь – и рано или поздно его разглядит кто-нибудь еще.

Верзила-француз покопался в кармане пиджака:

– Ага, нашел. На, покажи доброму человеку.

Флойд взял пожелтевшие бумаги и положил рядом со своими на приборную панель. На контрольном пункте жандарм едва глянул на документы Флойда и вернул без единого слова. А взяв документы Кюстина, наклонился, чтобы рассмотреть как следует заднее сиденье «матиса» и сидевшего на нем.

– Месье, едете по делам?

– Хотелось бы, – ответил Кюстин спокойно.

– И что ваши слова должны значить?

– Что мы ищем работу, – ответил Флойд дружелюбно. – К сожалению, пока не нашли.

– Что за работа?

– Музыка. – Флойд указал назад. – Поэтому с нами музыкальные инструменты.

Жандарм ткнул стволом дешевого штампованного автомата в мягкий футляр контрабаса:

– В этом можно провезти кучу сигарет. Отгоните машину в зону досмотра.

Флойд, скрежетнув кулисой, включил передачу и повел старый «матис» туда, где жандармы обыскивали машины. Рядом с зоной досмотра стояла полосатая деревянная будка, в ней жандармы развлекались картами и дешевой порнографией. За парапетом, далеко внизу у реки, была небольшая пристань и участок набережной, усыпанный щебнем. У стены пустовало кресло, рядом – большой стол, дощатая панель на ко́злах, прикрытая тканью.

– Говори как можно меньше, – предупредил Флойд.

Жандарм с автоматом вернулся на свой пост, другой, из досматривающих, постучал по крыше:

– Доставайте. Кладите на стол.

Флойд с Кюстином вытащили через заднюю дверцу «матиса» футляр – не тяжелый, но громоздкий и неудобный. На нем накопилось столько царапин и вмятин, что пара лишних не меняла практически ничего.

– Хотите, чтобы я открыл? – осведомился Кюстин.

– Конечно, – сказал второй жандарм. – И выньте инструмент.

Кюстин выполнил распоряжение. Контрабас едва уместился рядом с футляром.

– Вот. Если думаете, что мы ухитрились поместить в футляр что-нибудь, кроме инструмента, – пожалуйста, смотрите.

– Я не про футляр думаю, – возразил жандарм, подзывая жестом коллегу, сидевшего на складном стуле рядом с будкой.

Тот – наверное, инспектор – отложил газету и взял деревянный ящик с инструментами.

– Я этих двоих подметил, – сказал жандарм. – Снуют через реку туда-сюда, будто мода такая. Тут уж задумаешься.

Инспектор глянул на Кюстина, прищурившись:

– А этого я знаю. Ты ж полицейским был, правда? Большой шишкой в штаб-квартире.

– Решил сменить карьеру. Иногда это полезно.

Флойд вынул свежую зубочистку из кармана рубашки, сунул в рот и надкусил. Острый конец впился в десну, брызнула кровь.

– Изрядное падение – от полицейского высшего разряда до лабуха, – упорствовал инспектор, поставив свой ящик наземь.

– Вам виднее, – согласился Кюстин.

Инспектор взял контрабас, потряс, изобразив глубокую сосредоточенность, затем положил на стол.

– Вроде ничего не дребезжит, – заметил он глубокомысленно, потянувшись за инструментами. – Однако контрабанду можно приклеить накрепко. Придется разобрать.

Кюстин со свистом втянул воздух и положил руки на контрабас:

– Нельзя разбирать! Это же музыкальный инструмент. Он не разбирается!

– Как подсказывает мой опыт, все разбирается, – хмыкнул инспектор.

– Полегче! – предупредил Флойд напарника. – В конце концов, это всего лишь кусок дерева.

– Ты друга послушай, – посоветовал жандарм. – Он дело говорит, хоть и американец.

– Пожалуйста, уберите руки с инструмента, – попросил инспектор.

Кюстин руки убирать не хотел, и Флойд его за это не винил. Контрабас был самой большой ценностью из всего, чем владел Флойд, включая «матис-эмикятр». Если не подвернется заказ на частный сыск, то контрабас – единственное, что отделяет нынешнее прозябание от банкротства.

– Отпусти! – одними губами сказал Флойд. – Оно того не стоит.

Инспектор с Кюстином потянули инструмент в разные стороны. Привлеченный их возней, остановивший машину автоматчик покинул пост и направился к вцепившимся в контрабас. А тот уже дергали изо всех сил, тянули и трясли.

Жандарм сдвинул предохранитель. Борьба за контрабас ужесточилась. Флойд подумал с ужасом, что инструмент сейчас не выдержит и лопнет. Но инспектор победил. Он вырвал из рук Кюстина инструмент и плавным движением перебросил через стол и низкую каменную стенку. Время будто замерзло. Флойду показалось, прошла вечность до того, как раздался тошнотворный хруст – контрабас ударился о брусчатку. Кюстин бессильно рухнул в кресло.

Флойд выплюнул зубочистку и раздавил каблуком, точно окурок. Затем подошел к парапету и глянул вниз, оценивая повреждения. До причала пара десятков метров. Гриф контрабаса раскололся надвое, корпус расщепился на тысячи зазубренных кусков, торчащих во все стороны.

Справа тяжело затопали. Флойд обернулся – второй жандарм торопился вниз, к причалу, по вделанной в стену лестнице. Слева застонали – это Кюстин посмотрел за парапет. Выглядел парень совершенно ошарашенным и раздавленным.

– Нет! Господи, нет!..

– Что случилось, то случилось, – сказал ему Флойд. – И чем скорее мы уберемся отсюда, тем лучше.

– Да ты же историю уничтожил! – заорал Кюстин на инспектора. – Это контрабас самого Содье! К этой деке прикасался Джанго Рейнхардт!

Флойд закрыл ладонью рот друга.

– Он просто переволновался. Вы уж простите моего друга. У него личные проблемы, трудно ему нынче. Он просит прощения у вас. Искренне. За свое поведение. Андре, ты ведь просишь прощения?

Кюстин молчал. Глядел, вздрагивая, на обломки контрабаса. Флойд подумал: он уже всей душой желает обратить время вспять. Стереть то, что случилось в последние минуты его жизни, а потом прожить их заново. Он успокоится, смирится, вежливо ответит на все вопросы жандарма. Возможно, повреждения, которые неизбежно причинили бы контрабасу, не окажутся настолько страшными.

– Говори! – шепнул Флойд.

– Я извиняюсь, – промямлил Кюстин.

– Искренне.

– Я искренне извиняюсь.

Инспектор скептически посмотрел на него, затем пожал плечами.

– Что случилось, то случилось, – сказал он. – Впредь слушайся друга: он-то соображает лучше.

– Так и сделаю, – растерянно пообещал Кюстин.

Внизу жандарм спихнул ногой обломки в реку. Они вскоре затерялись среди мусора, прибитого течением к берегам.

Когда Флойд наконец зашел в свой офис на третьем этаже старого дома по улице Драгон, на столе звонил телефон. Флойд бросил стопку конвертов и газет, только что вынутую из почтового ящика, и схватил трубку.

– «Расследования Флойда» слушают! – бодро объявил он, стараясь заглушить грохочущий снаружи трамвай, и выдернул зубочистку изо рта. – Чем могу быть…

– Месье Флойд? Где вы пропадали? – В голосе, явно старческом, слышалось скорее любопытство, нежели упрек. – Я названиваю с обеда! И уже хотел прекратить!

– Извините, пожалуйста. Расследую дело.

– Могли бы потратиться на секретаря. Или хотя бы на автоответчик. Я слышал, они весьма популярны у ортодоксальных евреев.

– Да, мы живем в удивительном мире, полном научных чудес! – воскликнул Флойд, выдвигая стул из-за стола и садясь. – Могу ли я узнать…

– Извините, мне следовало представиться. Бланшар. Живу в Тринадцатом округе. Возможно, у меня есть дело для вас.

– Продолжайте, – попросил Флойд, еще не уверенный, что происходящее – не сон.

Уход Греты, безработица, инцидент с полицейскими за мостом – в такой ситуации о просьбе насчет детективных услуг можно было лишь мечтать.

– Должен предупредить вас, случай серьезный, – сказал старик. – Сомневаюсь, что расследование пройдет быстро и легко.

– Месье, думаю, для нас это не проблема. – Флойд налил бренди в давно пустовавший стаканчик. – О каком деле идет речь?

Он перебрал в уме возможности. Слежка за неверной супругой – всегда крайне выгодная работа. Этим можно заниматься неделями. То же самое с поисками пропавшей кошки.

– Убийство, – сказал Бланшар.

Флойд позволил себе отхлебнуть бренди. В глотку потек сладкий и едкий огонь. Настроение рухнуло так же быстро, как и поднялось.

– Мне очень жаль, но мы не занимаемся убийствами.

– Не занимаетесь?

– Убийства – работа для ребят в котелках. Парни с Набережной не позволяют нам совать нос в такие дела.

– Но в этом как раз и суть. Полиция не считает произошедшее убийством.

– Не считает?

– По мнению полицейских, это или самоубийство, или несчастный случай. И так и этак они не заинтересованы в расследовании. Вы же знаете нынешние порядки. Уголовный розыск интересуется совсем другим.

– А, понимаю, к чему вы, – пробормотал Флойд.

По старой привычке он нацарапал в блокноте: «Бланшар, 1-й округ, предп. убийство». Может, это ничего и не даст, но, если звонок прервется, будет хоть какая-то возможность отыскать звонившего. А уж Флойд постарается отыскать.

Он вдруг заметил, что предыдущая запись была сделана шестью неделями раньше.

– Ладно, допустим, полиция ошибается. Что заставляет вас считать произошедшее именно убийством?

– То, что я знал погибшую молодую даму.

– И вы думаете, она не была способна на самоубийство?

– Этого я не могу сказать. Но точно знаю, что она боялась высоты и тем не менее упала с балкона пятого этажа.

Флойд закрыл глаза и поморщился – ему привиделся разбитый о камни контрабас. Флойд ненавидел тех, кто падал с высоты – по своей воле или нет. Он снова глотнул, надеясь, что спиртное поможет избавиться от жуткой мысленной картины.

– А где сейчас тело? – спросил он.

– Согласно завещанию покойной, она кремирована. Гибель произошла три недели назад, двадцатого сентября. Я знаю, что при вскрытии не обнаружено ничего подозрительного.

– А может, она была лунатичкой? Ходила во сне? – спросил Флойд, уже приготовившись зачеркнуть написанное в блокноте. Дело-то стопроцентно дохлое. – Или она сильно расстроилась, или перила на балконе разболтались? Полиция говорила с владельцем дома?

– Да. Видите ли, домовладелец – я. И уверяю вас, перила на балконе в полном порядке.

«Чепуха, – подумал Флойд. – День, от силы два на расследование, и вывод будет тот же, что у полиции. Конечно, и такое дело – лучше, чем ничего, но из финансовой пропасти оно не вытащит».

Он положил авторучку и вытащил нож для резки бумаги. Вскрыл верхний конверт, и оттуда выпал ультиматум от владельца дома. Того дома, где жил Флойд.

– Месье Флойд, вы меня еще слушаете?

– Просто задумался. Мне кажется, версию несчастного случая трудно сбросить со счетов. А без явного свидетельства злого умысла вряд ли можно добавить что-то к официальному заключению.

– Месье Флойд, у меня именно что имеются свидетельства злого умысла. Конечно, лишенные воображения идиоты с Набережной не захотели даже посмотреть на них. От вас я ожидаю большего.

Флойд скатал требование заплатить за квартиру в комок и швырнул в корзину для бумаг.

– А вы можете рассказать про эти свидетельства?

– Да, при личной встрече. Предлагаю приехать ко мне. Сегодня же вечером. Надеюсь, вы не слишком заняты?

– Для вас найду время, – заверил Флойд.

Он записал адрес и телефон, договорился о времени. Потом спросил:

– Месье Бланшар, один момент. Я понимаю, что Набережную не слишком заинтересовала смерть этой женщины. Но почему вы позвонили именно мне?

– Хотите сказать, что я ошибся?

– Вовсе нет. Просто большинство клиентов обращаются ко мне по личной рекомендации. Мало таких, кто просто находит мое имя в телефонной книге.

Старик лукаво засмеялся – такой звук, будто поворошили кочергой угли в камине.

– Не сомневаюсь. В конце концов, вы же американец. Что за дурак захочет нанять американского детектива в Париже?

– Я француз, – возразил Флойд, разрезая второй конверт.

– Мы говорим не о паспортах. Месье Флойд, ваш французский безупречен – для иностранца. Но вы родились в Соединенных Штатах, разве нет?

– А вы немало знаете обо мне. Кто вам назвал мое имя?

– Единственный разумный полицейский из всех, с кем я общался по этому делу, – месье Мальо. Полагаю, вы знаете друг друга?

– Приходилось встречаться. Он вполне приличный человек. Но почему месье Мальо сам не взялся расследовать сомнительное самоубийство?

– Говорит, у него связаны руки. А когда я упомянул, что та девушка – американка, ему естественным образом вспомнилось ваше имя.

– А конкретно откуда она?

– Кажется, из Дакоты. Или Миннесоты. Во всяком случае, с севера.

– А я из Галвестона. И между нами абсолютно ничего общего.

– Тем не менее возьметесь ли вы за дело?

– Месье, мы же назначили встречу. Там и обсудим.

– Хорошо. Мне ожидать вас к назначенному сроку?

На конверте значилось, что письмо послали из Ниццы. Флойд тряхнул конвертом, на стол упал серый листок, сложенный вдвое. Флойд развернул его и увидел слова, написанные от руки водянистыми чернилами чуть темнее бумаги. Почерк он узнал мгновенно.

Грета.

– Месье Флойд?

Он выронил письмо, обжигавшее, как раскаленная фольга. Будто ток пустили сквозь пальцы. Вот уж чего-чего, а письмо от Греты он получить не ожидал. И не сразу опомнился, оглушенный вторжением прошлого в жизнь.

Что она хочет сказать?

– Месье Флойд? Вы еще на связи?

Он постучал по трубке.

– Месье, простите, вдруг пропала слышимость. В подвале полно крыс, и они постоянно точат зубы о телефонные провода.

– Понятно. Значит, приедете, как мы договорились?

– Да, приеду обязательно.

Глава 2

Облаченная в надежный скафандр, Верити Ожье обозревала подземелье, стоя в дюжине шагов от искалеченного аварией вездехода. Похожая на тарантула машина лежала на боку, две ноги сломаны, три бессмысленно воткнуты в низкий ледяной потолок. Вездеход так и останется здесь. Его даже на поверхность не вытащишь. Но кабина не разгерметизировалась. В ней по-прежнему сидела, сложив руки на коленях, практикантка Кассандра, посматривала вокруг высокомерно и отстраненно. Себастиан лежал метрах в пяти от вездехода. Скафандр был пробит, но мог поддерживать жизнь хозяина до прибытия спасателей.

– Держись! – приободрила мальчика Ожье по межскафандровой связи. – К нам уже идут, проламываются сквозь лед. Совсем скоро все окажемся дома, в безопасности.

Ответ пришел с треском помех, будто его передавали за миллион световых лет:

– Мисс, мне плохо.

– Что значит «плохо»?

– Голова болит.

– Просто не двигайся. Защита скафандра сама закупорит пробоины, если не будешь двигаться.

Ожье отошла – сверху полезли вездеходы Отдела древностей, раздирая лед гидравлическими когтями и зубами.

– Ожье, это ты? – прозвучало в шлеме.

– Конечно я. Почему вы так задержались? Думала, уже не приедете.

– Мы двигались со всей возможной скоростью! – заявил мужской голос.

Она узнала Манкузо из спаскоманды – уже имела с ним дело в прошлом.

– Мы не могли вас обнаружить на большой глубине. Сегодня взбесились облака, локаторы забиты помехами. А что вы делаете так далеко внизу?

– Я делаю свою работу, – хмуро ответила она.

– Мальчик ранен?

– Скафандр поврежден, – сказала Ожье, глядя на внутренний монитор визора, куда со скафандра Себастиана поступали диагностические данные. У правого локтя на схеме пульсировали красные огоньки. – Но с мальчиком ничего серьезного. Я попросила его полежать неподвижно, пока не прибудет помощь.

Из переднего вездехода выбрались двое в громоздких до смешного скафандрах высшей защиты. Передвигались спасатели как борцы сумо – враскорячку.

Ожье подошла к Себастиану, опустилась рядом на колени:

– Помощь уже прибыла. Ты только не двигайся, и все будет отлично.

В ответ он нечленораздельно захрипел. Ожье махнула рукой, подзывая ближайшего спасателя:

– Манкузо, вот мальчик. Думаю, в первую очередь вам надо позаботиться о нем.

– Мы именно этим и занимаемся, – прохрипел в шлеме другой голос. – Ожье, отойдите!

– Поосторожнее! – предупредила она. – У него скверный разрыв возле правого…

Манкузо, нависший над мальчиком, перебил ее:

– Ну что, сынок, держишься? Вот и молодец. Заштопаем тебя в два счета. Как ты себя чувствуешь?

– Больно! – прохрипел Себастиан.

– Думаю, с ним надо побыстрей! – оповестил Манкузо и махнул рукой с чрезмерно развитыми мышцами. – При такой плотности частиц нельзя рисковать, передвигая его.

– Фиксируем на месте? – спросил второй.

– Да. Приступаем.

Манкузо указал левой рукой на мальчика. В броне открылась задвижка, и высунулся наконечник распылителя. Оттуда хлынуло серебристое вещество, мгновенно застывающее при соприкосновении с плотной материей. За пару секунд Себастиан превратился в человекоподобный кокон, обернулся в субстанцию, напоминающую затвердевшие слюни.

– Осторожнее! – повторила Ожье.

Вторая команда спасателей принялась за работу, разрезая лазерами блок льда под мальчиком. Из-под инструментов фонтанами бил пар. Спасатели то и дело приостанавливались, жестикулируя чуть заметно, экономно. Первая команда пригнала снабженную креплениями тележку на колесиках. Оттуда протянулись тонкие металлические манипуляторы с клешнями, скользнули в лед под Себастианом, медленно подняли его вместе с ледяным основанием, уложили на платформу. Спасатели увезли мальчика и погрузили в первый вездеход.

– Это просто царапина, – сказала Ожье, когда Манкузо вернулся проверить ее состояние. – Вряд ли вам стоило действовать так, будто он в страшной опасности. Вы же перепугали ребенка до полусмерти.

– Это будет Себастиану уроком.

– Ему и так сегодня хватило уроков.

– Ну, здесь осторожность чрезмерной не бывает, и все несчастные случаи исключительно опасны. Ожье, я думал, ты уже это усвоила.

– Вам стоит проверить и девочку, – указала она на вездеход.

– Она ранена?

– Нет.

– Тогда подождет. И давай-ка посмотрим, ради чего ты рисковала жизнью.

Манкузо имел в виду газету.

– Она в емкости для находок, – сказала Ожье, ведя спасателя к изуродованной машине.

Перед нею, упрятанная за рядами щупалец-манипуляторов и инструментов, находилась улавливающая сетка, а выше – люк контейнера, разделенного на много отсеков. Ожье щелкнула замком, выдвинула контейнер, затем с большой осторожностью вынула газету.

– Смотри!

– Ого! – Манкузо присвистнул. – Где взяли?

Она указала на углубление перед разбитой машиной:

– Мы нашли там автомобиль.

– Кто-нибудь внутри?

– Пустой. Мы пробили верхний люк манипулятором вездехода, чтобы достать газету с заднего сиденья. Пришлось упереть часть манипуляторов в потолок, чтобы не перевернуться. К сожалению, потолок оказался непрочным.

– Это произошло потому, что пещера еще обследовалась. И не было разрешения на пребывание в ней людей.

Ожье ответила, тщательно подбирая слова, понимая, что ее речь может записываться:

– Но ничего страшного не случилось. Мы потеряли вездеход, но ведь газета намного ценнее.

– Что случилось с мальчиком?

– Он помогал стабилизировать вездеход и порвал скафандр. Я приказала Себастиану лежать неподвижно и ждать помощи.

Она уложила находку обратно в контейнер. Само поднятие газеты слегка ее деформировало и включило одну из анимированных реклам: девушка на пляже бросала мяч к зрителю.

– Ожье, похоже, вам повезло на этот раз. Отличный трофей!

– Помогите транспортировать контейнер, – попросила она, понимая, что вездеход придется оставить.

Вдвоем они вынули контейнер, отнесли к спасательному вездеходу и сунули в свободный отсек.

– Теперь пленки, – попросил Манкузо.

Ожье обошла вокруг наклонившейся машины, открывая лючки, вынимая тяжелые черные бобины, сцепляя их вместе для удобства переноски. Собрав все двенадцать, включая бобины с записями происходившего внутри вездехода, она вручила громоздкую ношу Манкузо:

– Надо это срочно отправить в лабораторию.

– Все? Много ведь.

– Все. Да, тут много. А сейчас разберемся с Кассандрой.

Но когда она глянула в освещенное нутро машины, девочку там не обнаружила.

– Кассандра? – позвала Ожье, надеясь, что канал связи с вездеходом еще работает.

– Со мной все хорошо, – ответила девочка. – Я за твоей спиной.

Ожье обернулась и увидела стоящую на льду Кассандру в детском скафандре.

– Я же велела оставаться внутри! – упрекнула женщина.

– Настало время уходить, – ответила та.

Ожье не могла не отметить, как безупречно сидит на девочке скафандр. Облачаться в него непросто даже взрослому, не говоря уже о детях.

– Ты проверила… – заговорила Ожье, но девочка перебила:

– Скафандр в полном порядке. Думаю, нам пора. Наша активность могла встревожить фурий. Лучше не ждать их появления.

Манкузо коснулся плеча Ожье усиленной перчаткой, способной раздавить ее в мгновение ока:

– Девочка права, надо поскорей выбираться из Парижа. Жуткое место, у меня аж мороз по коже.

Она смотрела наружу сквозь потолочный иллюминатор спасательного вездехода, надеясь увидеть красно-зеленые огни шаттла, прожигающего путь сквозь облака. Еще Ожье надеялась, что облака не станут оживленней и хаотичней. Сегодня с ними и так происходило что-то странное. Обычно они сообщались медленно и плавно, меняя цвет, очертания и текстуру. Огромные, резко очерченные массы сизого субстрата принимали форму долго, несколько минут, затем стабилизировались и постепенно расплывались. Десятками минут позже в аморфной серости проявлялись новые структуры. Они представляли собой базовые знаки информационного кода. Обмен сообщениями между облаками мог происходить неделями.

Но теперь облака ссорились. Структуры быстро возникали и растворялись, молнии ставили восклицательные знаки в диалоге. Облака сливались и разделялись, будто пересматривая старые договоры и союзы.

– Иногда они такое практикуют, – заметила Кассандра.

– Я знаю, – ответила Ожье. – Но обычно это происходит не в мою вахту и не прямо над городом, который мне приходится изучать.

– Может, не только над Парижем волнуются облака, – предположила Кассандра.

– Я тоже на это надеялась. Но проверила, и – увы. Непогода сконцентрирована над Северной Францией, и началось это как раз в тот момент, когда мы прибыли на раскопки.

– Совпадение.

– Не думаю.

Снаружи молнии освещали ландшафт: полосу препятствий из блоков, пандусов и траншей с гладкими стенами; все это было с лазерной точностью вырезано из бледно-голубого льда. По обеим сторонам Елисейских Полей руины зданий расчерчивала паутина этого же пастельного льда. Он остался там, где останавливались дистанционно управляемые экскаваторы Бюро древностей при обнаружении поблизости хрупкого камня, кирпичной кладки, стекла и стали. Ожье подумала о людях, управлявших этими машинами, и ощутила знакомое, все возрастающее желание быть там, рядом с ними, подальше от опасной земной поверхности.

– Надо торопиться, – проговорила она вполголоса. – Нам следовало убраться не один час назад.

– И стоило так рисковать ради единственной газеты? – спросила Кассандра.

– Конечно стоило! Газеты – артефакты Века Забвения, причем из самых ценных. Особенно важны последние выпуски, напечатанные за несколько часов до апокалипсиса. Ты не представляешь, как мало их уцелело.

Кассандра отбросила непослушную черную прядь, норовившую закрыть левый глаз.

– Так ли интересны детали, если можно восстановить общую картину?

Ожье заметила движение снаружи, выглянула в потолочный иллюминатор. Опираясь на струи выхлопа, сквозь облака спускалась эскадрилья шаттлов.

– Интересны, поскольку это дает нам шанс не повторить прежних ошибок, – ответила археолог.

– Каких же?

– Например, той, которая привела к потере Земли. Ошибочна была уверенность, что можно остановить техногенную катастрофу, швырнув в нее новую порцию техночудес, – хотя все предыдущие попытки ухудшали ситуацию.

– Считать, что нельзя ничего исправить новой техникой, – нелепое суеверие, – обиженно возразила Кассандра, скрестив на груди руки. – Да и в любом случае неужели здесь теперь можно что-то испортить?

– Девочка, напряги воображение, – посоветовала Ожье.

Спасательный вездеход задрожал под выхлопом спускающегося судна. Кабину залил яркий свет, и вездеход подцепила сетка шаттла. Затем машина взмыла. Сквозь боковой иллюминатор Ожье видела, как исчезают вдали Елисейские Поля, скрываются за руинами домов. Она невольно присмотрелась, различила окрестные улицы, привычно и ненужно вспомнила их названия. На севере – Осман, на юге – Марсо и Монтеня.

– Нет, правда, ведь хуже уже не сделаешь, – упорствовала Кассандра. – Внизу не могут жить люди. Там никто не выживет, даже бактерии. Хуже и не придумаешь.

– Сегодня мы выиграли, – сказала Ожье. – Возвращаемся с частицей прошлого, пробив окошко в историю. Но внизу еще столько ненайденного, способного заполнить провалы в нашей памяти. Мы забыли так много! И никогда не узнаем правды, если не отыщем ее, сохраненную льдом.

– Планы Полисов едва ли помешают вашим поискам.

– Формально – да. Но мы же знаем: это лишь прелюдия. Они хотят истребить фурий, стабилизировать климат, а потом заняться настоящей работой: терраформированием. – Последнее слово Ожье произнесла с подчеркнутым отвращением.

Пока облака сгущались вокруг уносимого вездехода, она успела заметить Сену, безукоризненную ленту белого льда, помеченную тут и там огороженными местами раскопок. Чуть дальше, заметные в проблесках огней орбитальных судов, высились уцелевшие две трети Эйфелевой башни, наклоненной, будто человек, идущий против ураганного ветра.

– Разве преступление – хотеть, чтобы Земля вновь стала обитаемой? – спросила Кассандра.

– По мне – да. Ведь для этого придется стереть все, еще уцелевшее внизу, отсечь все нити, связывающие с прошлым. Это все равно что стирать «Мону Лизу», когда за соседней дверью ожидают чистые холсты.

– Значит, вы за терраформирование Венеры вместо Земли?

Ожье захотелось вцепиться девчонке в волосы.

– Нет, за это я тоже не ратовала бы. Хотя если бы меня заставили выбирать… – Она тряхнула головой. – Странно, что я веду такой разговор не с кем-нибудь, а именно с тобой!

– А почему бы вам не вести такой разговор?

– А потому, Кассандра, что ты одна из нас. Из тебя растет хороший ретр, добросовестный гражданин СШБВ. Ты даже учишься, чтобы потом работать в Бюро древностей. Отчего я должна объяснять тебе простейшие истины?

Кассандра по-девичьи пожала плечами.

– Я думала, в спорах рождается истина, – возразила она чуть обиженно.

– Да – до тех пор, пока ты мне не перечишь, – ответила Ожье.

Заросль окутывала Землю светящейся сетью, будто мерцающий похоронный венок. Суда двигались осторожно, маневрируя между шевелящимися нитями. Каждая такая нить – огромная цепь связанных орбитальных станций, населенных людьми. Во все стороны – петли, узлы, сплетения прочерченных светом линий, вдали сливающихся в головоломной сложности паутину. Центр масс каждого кластера двигался по собственной орбите вокруг Земли.

Сотни тысяч орбитальных станций, каждая – самостоятельное поселение, целый город. Сотни миллионов обитающих там людей. Во всех – жизнь, такая же сложная, наполненная сомнениями, надеждой, бедами и радостями, как и жизнь археолога Ожье. Между частями Заросли непрерывно сновали суда, от каждой нити во все стороны разлетались искорки света. Соединенные нити пребывали в постоянном движении, соединялись, разделялись, будто ДНК в кишащей жизнью чашке Петри.

Настроение Ожье слегка поднялось, когда судно затормозило, готовясь пристать. Впереди виднелась база Бюро древностей: шесть соосных орбитальных колес, вращающихся в разные стороны. Археолог не сомневалась: новости о ее открытии уже просочились и распространились по обычным дипломатическим каналам и скоро начнется давление, просьбы и пожелания опубликовать как можно скорее предварительное описание находки. Ей повезет, если в следующие сутки удастся хоть немного поспать. Однако такую работу она любила: утомляющую, но одновременно возбуждающую, по завершении оставляющую ее изнуренной, но счастливой. Это будет началом долгого процесса детального изучения, проверки на прочность предварительных догадок и гипотез.

Эскадра шаттлов причалила к первому «колесу», пришвартовалась в обширном доке с низкой гравитацией, заполненном судами и оборудованием. Ожье поморщилась и встревожилась: среди них затесался корабль прогров – вызывающе элегантный, длинный, тонкий, будто разогнавшийся кальмар; напоминающий морскую тварь еще и влажным поблескиванием. На кобальтово-голубой наружной оболочке мерцали приборы и маркировка. Окруженный надежными, но старомодными и неуклюжими судами ретров, корабль прогров выглядел оскорбительно футуристически. Хотя он и был намного совершенней их.

Ожье не могла понять, отчего вид корабля встревожил ее. Прогры нечасто бывали в Заросли, особенно в последние месяцы, когда заметно обострились отношения ретров с Полисами. Но их посещения не прекратились, и когда дело касалось дипломатических визитов, обычно ради эффективности пользовались кораблями прогров.

Но их судно в Бюро древностей? Вот уж странная новость!

Ожье усилием воли прогнала тревогу, сосредоточилась на предстоящих делах. Пока вездеход и суда подвергали агрессивной стерилизации, выскребали всевозможную грязь, подцепленную в Париже, Ожье рыскала по вездеходу, разыскивала ручку и журнал со стандартными формами Бюро. Затем села писать отчет о случившемся на раскопках. Как всегда, было важно провести черту между дерзким и неразумным пренебрежением правилами и профессиональным пониманием того, что правила допускают некоторую гибкость.

К концу стерилизации Ожье почти закончила отчет. К вездеходу присоединили шлюз, загорелся зеленый огонь, оповещая: «Высаживаться безопасно». Спасательная команда выбралась наружу первой, торопясь выпить с друзьями и рассказать о приключениях.

– Пойдем! – позвала археолог, махая рукой девочке.

– После вас, – ответила та.

Ее голос прозвучал как-то странно, но Ожье не придала значения – это наверняка сказывается усталость, нервозность и тревога при виде корабля прогров. Ожье подтянулась к шлюзу и, двигаясь с привычной сноровкой, поплыла по трубе перехода.

В дальнем конце ее ждала пара чиновников в полосатых серых костюмах. Ожье узнала одного: Карлос Да Силва, менеджер высокого уровня. Да Силва был мелкий, с гладким ангельским личиком, с шевелюрой, всегда безукоризненно расчесанной и закрепленной ароматическими маслами. Ожье приходилось встречаться с ним, обсуждая бюджет и мелкие нарушения формальных процедур.

Чиновник демонстративно разделил девочку и Ожье.

– Вам туда! – указал он.

– Мне нужно позаботиться о Кассандре, – возразила археолог.

Легким толчком Да Силва направил ее в небольшой вестибюль. За спиной немедленно закрылась и замкнулась дверь, оставив Ожье наедине с обитыми мягким материалом стенами. Археолог стучала, но никто не явился с объяснениями или без них. Она углубилась в злобу, повторяя и оттачивая фразы, которые скажет, когда ее освободят. Ничего подобного раньше не случалось, хотя бывали задержки из-за сбоев стерилизационных процедур. Но раньше власти всегда своевременно сообщали о причинах.

Еще полчаса, и дверь приоткрылась. В щель просунул благоухающую голову Да Силва и сообщил:

– Пора. Вас ждут.

– Кто ждет, черт возьми?! – Она заставила себя дерзко рассмеяться. – Вы разве не понимаете: меня ждет работа!

– Работе придется потерпеть.

Насупившись, она вышла следом за Да Силвой. От него пахло лавандой и корицей.

– Нужно забрать газету и пленки, чтобы я могла документировать открытие. Большое открытие – тысячи людей с нетерпением ждут, что́ им поведает эта находка. Они уже, наверное, недоумевают, почему я не выпустила предварительного описания.

– Боюсь, пленки вы сейчас получить не сможете. Их уже отослали для обработки в безопасной обстановке.

– О чем вы? Это же мои данные!

– Это больше не данные. Улики в расследовании преступления. Мальчик умер.

Ожье словно ударили под дых.

– Нет! – воскликнула она, будто отрицание могло что-то изменить.

– Боюсь, это правда.

– Что случилось? – растерянно спросила она.

– Порвался скафандр, и до ребенка добрались фурии.

Ожье вспомнила жалобы Себастиана на головную боль. Наверное, тогда крохотные машины ворвались в его мозг, множась и разрушая все вокруг.

Ей стало дурно.

– Но мы же проверили по детектору фурий! Он показал ноль!

– Ваши детекторы слишком грубы, чтобы обнаружить новейший микроскопический штамм. Вы бы знали об этом, если бы дали себе труд ознакомиться с последними выпусками технических бюллетеней. Следовало учесть возможность эволюции фурий до экспедиции.

– Но как же он мог умереть?!

– Это случилось при подъеме. – Да Силва посмотрел на Ожье с сомнением, прикидывая, сколько ему позволено сказать. – Полная гибель мозга.

– О боже! – Она глубоко вздохнула, стараясь удержать себя в руках. – Кто-нибудь сообщил…

– Семье мальчика? Ее проинформировали о несчастном случае. Прямо сейчас родственники направляются сюда. Мы надеемся, что Себастиана удастся хоть отчасти привести в сознание до их прибытия.

Да он что, шутит?

– Вы сказали, что он умер.

– Да. К счастью, его удалось вернуть.

– Вернуть? Когда его голова полна фурий?

– Его накачали универсальным лекарством и вывели фурий целительной чудо-техникой. Пока мальчик лежит в коме. Возможно, главным структурам мозга нанесены непоправимые повреждения – но об этом мы узнаем через несколько дней.

– Этого не может быть, – прошептала Ожье, будто глядя со стороны на чудовищное и несуразное, происходящее с ней. – Обычное возвращение. Никто не должен был умереть.

– Сейчас легко говорить. – Он придвинулся так близко, что археолог ощутила его дыхание. – Вы всерьез думаете, что мы можем замести под ковер подобное происшествие? Бюро правонарушений уже дышит нам в затылок! На Земле в последнее время слишком уж много аварий и иных несчастных случаев. Бюро только и ждет возможности кого-нибудь наказать в назидание остальным, пока не стряслось что-нибудь полномасштабно идиотское.

– Мне жаль, что так вышло с мальчиком…

– Ожье, это признание вины? Если да, то все будет гораздо проще.

– Нет! – произнесла она дрожащим голосом. – Никакое не признание! Я всего лишь сказала, что мне жаль. Слушайте, я могу поговорить с родителями?

– Ожье, я полагаю, из всех жителей Солнечной системы в последнюю очередь они хотят видеть вас.

– Я всего лишь имею в виду, что мне не все равно, что я сопереживаю им.

– Переживать надо было перед тем, как рисковать жизнями в обмен на бесполезный артефакт.

– Бесполезный?! – возмутилась она. – Что бы ни случилось внизу, ради него стоило рисковать! Да кто угодно в Бюро древностей скажет вам то же самое!

– Ожье, показать вам газету? Вашу бесценную находку?

Газета лежала у него в кармане. Да Силва вынул ее, протянул Ожье. Она взяла дрожащими пальцами, чувствуя, что надежда рушится и сменяется страшным разочарованием. Как и мальчик, газета умерла. Строчки смешались, наползли друг на друга, будто расплавившийся узор глазури на торте. Прочитать что-либо было невозможно. Иллюстрации и реклама стали статичными, краски слились, уподобив их абстракционистским наброскам. Наверное, крошечный генератор, питавший «умную бумагу», был на последнем издыхании, когда Ожье вынула газету из машины.

Она вернула Да Силва бесполезный кусок бумаги, издевку, в которую превратилась ценнейшая находка.

– Вижу, мои дела по-настоящему плохи, – сказала археолог Верити Ожье.

Глава 3

Флойд вырулил в проулок между высокими зданиями. Уже несколько лет не бывал на улице Поплье, и в памяти остались только вывороченная брусчатка, заколоченные окна и нищие старьевщики. Теперь улицу хорошо заасфальтировали, все припаркованные автомобили были моделями пятидесятых годов: низкие, энергичные, выпукло-мускулистые, будто припавшие к земле пантеры. Фонарные столбы сверкали новой краской. Заведения на первых этажах – все уютные, неброские, стильные: часовщики, дорогие букинисты, изысканные ювелиры. Один магазинчик продавал карты и глобусы, другой – перьевые ручки. Смеркалось; прямоугольники желтого теплого света окон легли на проезжую часть и тротуар.

– Вот двадцать третий номер, – сообщил Флойд, останавливая машину вблизи дома, указанного Бланшаром. – А вон туда она, наверное, упала. – Он кивнул на недавно отмытый участок тротуара. – Должно быть, с одного из балконов над нами.

Кюстин выглянул из бокового окна:

– На всех балконная решетка в порядке. И непохоже, чтобы недавно ремонтировали или перекрашивали.

Флойд потянулся назад, и Кюстин вручил ему шляпу и блокнот.

– Посмотрим.

Когда они вышли из машины, из дома появилась маленькая девочка в стоптанных черных туфлях и замызганном платье. Флойду сразу захотелось подозвать ее и расспросить, но слова застряли в глотке, когда он увидел лицо. Даже в сумерках было заметно, насколько оно уродливо, обезображено болезнью или увечьем. Флойд провожал ребенка взглядом, пока тот не скрылся в темноте. Вздохнув, он решительно подошел к парадному, из которого вышла девочка, подергал застекленную дверь – закрыто. Рядом увидел панель с именами жильцов и кнопками звонков. Он нашел фамилию «Бланшар» и надавил кнопку.

Из-за решетки немедленно донесся голос:

– Мистер Флойд, вы опаздываете.

– Наша встреча отменяется?

Вместо ответа зажужжало в двери. Кюстин толкнул ее – открыта.

– Посмотрим, что из этого выйдет, – предложил Флойд. – Обычная схема: ты сидишь, я разговариваю.

Так у пары детективов получалось лучше всего. Флойд давно обнаружил, что его не совсем идеальный французский придавал собеседникам ложное чувство уверенности, успокаивал – и зачастую подстрекал выболтать то, что в другой ситуации они оставили бы при себе.

Сразу за коридором начиналась лестница, по которой друзья поднялись на третий этаж. Они остановились на лестничной площадке. Три двери, выходящие на нее, были закрыты, четвертая – слегка приоткрыта. Электрический свет из нее освещал потертый ковер на площадке. В щели показался глаз.

– Месье Флойд, сюда, пожалуйста.

Щель расширилась, пропуская Флойда и Кюстина в гостиную. Снаружи едва завечерело, но окна уже были зашторены.

– Это мой партнер Андре Кюстин, – представил Флойд. – Поскольку мы расследуем убийство, я думаю, две пары глаз и рук лучше одной.

Бланшар вежливо кивнул обоим.

– Не хотите ли чаю? Чайник еще горячий.

Кюстин открыл было рот, но Флойд, вспомнив о том, как мало времени осталось до встречи с Гретой, заговорил раньше:

– Месье, это очень любезно с вашей стороны, но лучше мы сразу займемся расследованием. – Он снял шляпу и уложил ее на шахматный столик. – Итак, с чего вы хотите начать?

– Я думал, вы примете на себя руководство, – заметил Бланшар, направляясь к входной двери, чтобы закрыть ее.

Образ, нарисованный воображением при разговоре по телефону, оказался приятно точным. Худой, за шестьдесят, с крючковатым носом, поддерживающим очки с узкими, как полумесяц, стеклами. На голове то ли ночной колпак, то ли феска. Стеганый халат прикрывает полосатую пижаму. На ногах теплые тапки.

– По мне, лучше вернуться к самому началу, – сказал Флойд. – Расскажите про американскую девушку. Все, что знаете.

– Она снимала квартиру, платила своевременно. – Бланшар завозился у огромного камина в стиле ар-деко, тыча кочергой в пепел.

С книжной полки смотрели самоцветными глазами две совы – упоры для книг. Флойд и Кюстин неловко примостились на софе.

– Это разве все? – спросил Флойд.

– Она жила здесь три месяца – до самой смерти, – сказал Бланшар, посмотрев на них. – Поселилась двумя этажами выше. Она предпочла бы пониже – как я уже говорил, не любила высоту, – но других свободных квартир не нашлось.

– Она жаловалась на это? – спросил Флойд, разглядывая стены.

Там в ряд выстроились африканские маски и охотничьи трофеи. Похоже, пыль с них не стирали никогда. Рядом с дверью висел фотопортрет: красивая молодая пара на фоне Эйфелевой башни. Одежда и слегка напряженное выражение лиц давали понять, что снимку по меньшей мере лет пятьдесят. Флойд изучил лицо парня и сравнил с лицом пожилого джентльмена.

– Да, она жаловалась мне, – сказал Бланшар, опускаясь в кресло. – Но не как домовладельцу.

– Я полагал, вы…

– Да, она не знала, что снимает квартиру у меня. Никому из жильцов не известно, что хозяин – я. Они платят через посредника.

– Странное устройство дел, – заметил Флойд.

– Но очень полезное. Я получаю и официальные жалобы, и неофициальные – просто болтая с жильцами при встрече на лестнице. Американская девушка никогда не жаловалась письменно, но при встречах обязательно пеняла на неудобство.

Флойд глянул на партнера, потом снова на Бланшара:

– Месье, как ее звали?

– Сьюзен Уайт.

– Она была замужем?

– Кольцо не носила и никогда не говорила о муже или женихе.

Флойд сделал запись в блокноте.

– Она упоминала, сколько ей лет?

– Не упоминала, но вряд ли больше тридцати пяти. А может, и тридцати. Сказать трудно. Она не носила так много косметики, как другие молодые женщины, здешние жилицы.

– Она не говорила, чем занималась до того, как приехала сюда? – спросил Кюстин.

– Я знаю лишь то, что она из Америки и умеет обращаться с пишущей машинкой. Да, мне стоило раньше сказать про машинку…

– Из какого штата? – спросил Флойд, вспомнив, что Бланшар в телефонном разговоре затруднился с ответом на тот вопрос.

– Дакота. Я вспомнил точно. Она сказала, что это слышится по ее акценту.

– Так она говорила с вами по-английски? – спросил Флойд.

– Только когда я об этом просил. Ее французский был как ваш.

– То есть безупречный, – улыбнулся Флойд. – Для иностранца, конечно.

– А что мадемуазель Уайт делала в Париже? – спросил Кюстин.

– Она никогда об этом не заговаривала, а я никогда не спрашивал. Но деньги, несомненно, не являлись проблемой. У нее могла быть работа, но с крайне нерегулярным посещением.

Флойд перевернул страничку блокнота, с силой потер пальцем, чтобы замарать чернилами сделанную ранее запись.

– Похоже на туристку, решившую провести несколько месяцев в Париже, а потом двинуться дальше. Вы не против, если я спрошу, как вы познакомились и насколько далеко зашли ваши отношения?

– Они были совершенно невинными. А повстречались мы в Лоншане.

– На скачках?

– Да. Вижу, вы заметили фотографию со мной и покойной женой.

Флойд кивнул, слегка смущенный тем, что его любопытство оказалось столь очевидным.

– Она была очень красивая.

– Эта фотография не показывает и десятой доли ее красоты. Клодетта умерла в пятьдесят четвертом. Всего пять лет назад, но кажется, я прожил без нее полжизни.

– Прошу прощения, – сказал Флойд.

– Клодетта очень любила скачки. – Бланшар снова встал и пошевелил кочергой в камине – без видимого эффекта. Затем сел, хрустнув суставами. – После ее смерти я долго не мог не то что поехать на скачки – просто выйти на улицу. Но однажды пересилил себя, поехал, сделал ставку в ее память. Я не сомневался, что она хотела бы этого, и в то же время ощущал вину – ведь отправился на скачки без нее.

– Вину? – удивился Флойд.

Бланшар пристально посмотрел на него:

– Месье Флойд, вы бывали женаты? Вам случалось терять любимого человека, медленно угасающего у вас на глазах?

Флойд смущенно уставился в пол:

– Нет, месье.

– При всем уважении, вы и представить не можете, каково это. Хоть и понимаешь, что абсурд, но чувствуешь себя предателем. И все равно я посещал ипподром, откладывал каждую неделю немного денег, делал ставки, иногда приносил небольшой выигрыш. На скачках я и познакомился со Сьюзен Уайт.

– Она ставила?

– Не всерьез. Она узнала во мне соседа и попросила помощи, чтобы сделать ставку. Поначалу я не хотел даже общаться с ней. Мне казалось, Клодетта наблюдает за мною. Глупо звучит, правда?

– Но вы все-таки помогли Сьюзен.

– Я решил, что не сделаю никому вреда, если научу девушку оценивать форму лошадей и соответственно делать ставки. Сьюзен поставила, как советовал я, – и ее лошадь выиграла. После девушка условилась со мной встречаться на скачках раз или два в неделю. Честно говоря, думаю, сами кони ее занимали больше, чем деньги. Я не раз замечал, как она смотрит на них, ожидающих в загоне, – будто никогда не видела лошадей раньше.

– Может, в Дакоте не водятся лошади? – предположил Кюстин.

– Тем у вас и ограничилось? – спросил Флойд. – Встречами на ипподроме раз или два в неделю?

– Так началось – и, возможно, этим же следовало и закончить. Но я вдруг понял, что мне приятно ее общество. В Сьюзен я увидел качества покойной жены: такую же жизнерадостность, то же детское удовольствие от простейших вещей. А что самое удивительное – ей нравилось мое общество.

– И вы начали встречаться не на скачках?

– Раз или два в неделю мы встречались в этой комнате, пили чай или кофе, иногда съедали по кусочку торта. Мы говорили обо всем, что приходило на ум. Хотя в основном говорил я, а она предпочитала слушать. И кажется, делала это с удовольствием. – Бланшар улыбнулся, по лицу побежали морщинки. – Я говорил: «Сейчас ваша очередь, я не хочу превращать нашу беседу в монолог». А Сьюзен отвечала: «Нет-нет, я очень хочу слушать ваши рассказы». Странно, но я уверен в ее искренности. Мы и в самом деле говорили обо всем: прошлом, кино, театре…

– Вы когда-нибудь заглядывали в ее квартиру?

– Конечно, ведь я же домовладелец. В ее отсутствие я пользовался дубликатом ключа. Но не из праздного любопытства, – добавил Бланшар чуть виновато, подавшись вперед для пущей убедительности. – У меня обязательства перед остальными жильцами. Я должен быть уверен, что условия контракта выполняются надлежащим образом.

– Я в этом не сомневаюсь, – заверил Флойд. – Скажите, когда заходили в ее квартиру не из праздного любопытства, вы заметили что-нибудь особенное?

– Только то, что она была аккуратистка. Еще Сьюзен собрала много книг, журналов и газет.

– Этакий симпатичный книжный червячок. Но коллекционирование книг – не преступление, правда?

– Пока у нас не поменялись законы – не преступление, – ответил Бланшар и задумался. – Впрочем, была необычность, правда мелкая. Даже не знаю, стоит ли упоминать.

– Стоит, делу не повредит.

– Книги постоянно менялись. Не каждый день, но через неделю менялись практически все. То же и с журналами, и с газетами. Будто она собирала, а потом относила куда-то, чтобы освободить место для новых.

– Может, она так и делала, – предположил Флойд. – Богатая туристка регулярно отсылает коллекцию домой.

– У меня была такая мысль.

– И?..

– Однажды случайно заметил Сьюзен далеко от дома, в Пятом округе. Она шла по улице Монж к станции метро «Кардинал Лемуан» и несла тяжелый чемодан. Я невольно подумал: может, уезжает?

– Не платя за комнату?

– Она заплатила до конца месяца. Устыдившись за скверное подозрение, я решил помочь с чемоданом. Но я старик, догнать не смог. Проклиная себя за беспомощность, я наблюдал, как она спускается в метро.

Бланшар взял изогнутую трубку из целой коллекции, лежащей на столе, и принялся рассеянно осматривать ее.

– Я уже не ждал ее возвращения, но она вскоре появилась. Прошло не более пары минут, и Сьюзен вернулась на улицу, по-прежнему с чемоданом. Но теперь он казался пустым. День был ветреный, и явно полегчавший чемодан бился о ее ногу.

– Вы рассказали об этом полиции? – спросил Флойд.

– Да, но детективы не придали значения. По их мнению, я просто придумал этот случай или мне показалось, что вес чемодана убавился.

Флойд аккуратно записал, будучи уверенным – хотя сам не понимал отчего, – что это важное наблюдение.

– Это одно из свидетельств злого умысла, о которых вы говорили по телефону?

– Нет, я имел в виду совершенно другое. За две-три недели до смерти поведение мадемуазель Уайт резко изменилось. Она прекратила посещать скачки и гостить у меня, проводила все больше времени вне своей квартиры. Когда же мы случайно встречались на лестнице, она казалась задумчивой и озабоченной.

– Вы проверяли ее квартиру?

Бланшар поколебался, но все же решил ответить:

– Она перестала покупать книги и журналы. Их накопилось в ее комнате много, и я видел, что коллекция не обновлялась.

Флойд глянул на Кюстина:

– Хорошо. Должно быть, она что-то задумала. У меня появилась версия. Хотите узнать какая?

– А мне предстоит заплатить за услышанное? Мы же еще не обговорили условия.

– Думаю, к этому еще подойдем – если продолжим расследование, конечно. Мне кажется, у мадемуазель Уайт был любовник. Наверное, она кого-то встретила в последние три недели перед смертью.

Говоря, Флойд внимательно наблюдал за Бланшаром, пытаясь угадать, как тот отреагирует на услышанное.

– Она проводила время с вами – невинно, я уверен, – и вдруг ее приревновал любовник и потребовал, чтобы она не уделяла внимание никому, кроме него. Больше ни походов на ипподром, ни милых разговоров за чаем.

Бланшар задумался.

– А как же с книгами?

– Смею предположить, у нее появились дела важнее, чем обход книжных магазинов и газетных киосков. Она потеряла интерес к своей библиотеке и, соответственно, к пересылке книг в Дакоту.

– Смелые предположения, – заметил Бланшар. – И буквально ни на чем не основанные.

– Я же сказал: это версия, а не достоверно установленный факт. – Флойд сунул в рот зубочистку и принялся жевать. – Я всего лишь хочу сказать, что объяснение случившегося может лежать на поверхности.

– А ее смерть?

– Сказанное вами ведь не исключает несчастного случая.

– Я уверен, что ее выбросили. – Старик достал из-под своего кресла обшарпанную жестяную коробку из-под печенья с орнаментом тартан и фотографией шотландского терьера на крышке. – Возможно, это вас убедит.

Флойд взял коробку и пошутил:

– Знаете, я в последнее время слежу за фигурой…

– Откройте, пожалуйста.

Флойд подцепил ногтями крышку. Внутри лежала пачка разномастных документов, скрепленных резинкой.

– И что это значит? – спросил Флойд с легким раздражением.

– Менее чем за неделю до смерти мадемуазель Уайт постучала в мою дверь. Умерла она двадцатого, значит ко мне пришла пятнадцатого или шестнадцатого. Она выглядела по-прежнему озабоченной и растерянной, но по крайней мере захотела поговорить со мной. Прежде всего извинилась за свое невежливое поведение в течение двух предыдущих недель и сказала, что очень скучает по лошадям. И дала мне эту коробку.

Флойд стянул резинку и разворошил документы на коленях.

– О чем еще она говорила?

– Лишь о том, что может срочно покинуть Париж. Попросила сохранить коробку до ее возвращения.

Флойд просмотрел бумаги: билеты, чеки, карты, вырезки из газет. Среди них снабженный аккуратными пояснительными надписями карандашный набросок чего-то круглого, непонятного. Еще выцветшая открытка с фотографией Нотр-Дам. Детектив перевернул ее: открытка заполнена, проштемпелевана – но не послана. Почерк опрятный, девичий, с преувеличенными завитушками и хвостиками. Адресована открытка некоему мистеру Калискану, Заросль, Дакота.

– Вы не против, если я прочту?

– Пожалуйста, месье Флойд.

В открытке говорилось о планах на послеобеденный шопинг, о намерении купить серебряные украшения. Упоминалось, что планы могут измениться, если пойдет дождь. Слова «серебряный» и «дождь» были аккуратно подчеркнуты. Это показалось Флойду странным, но он тут же вспомнил свою престарелую тетю, имевшую привычку подчеркивать важные слова в письмах, посылаемых племяннику. Открытка была подписана «Сьюзен» – наверное, предназначалась деду или дяде, но не близкому другу или любовнику.

Флойд развернул одну из карт, расстелил. Он ожидал увидеть туристскую схему Парижа или, на худой конец, Франции, но увидел мелкомасштабную карту всей Западной Европы, от Калининграда на севере до Бухареста на юге, от Парижа на западе до Одессы на востоке. Кружки вокруг Парижа и Берлина; их соединяет идеально прямая линия, сделанная теми же чернилами. Еще один кружок – вокруг Милана, и от него идет к Парижу такая же прямая черта. Получилась фигура, напоминающая «L», с Парижем в углу и Берлином на конце длинной черты. Еще аккуратно выписанное число 875 под линией Париж – Берлин и 625 под линией Париж – Милан. Должно быть, расстояния между городами, и не в милях, а в километрах.

Флойд поскреб черту ногтем и убедился: она не напечатана в типографии вместе со всей картой. Что означают эти пометки? Флойд предположил, что Сьюзен Уайт планировала отправиться дальше и вымерила расстояния между Парижем и другими городами, решая, куда поехать. Но разве туристу нужны такие точные сведения? Учитывая географию Европы, в особенности политическую, и аэропланы, и поезда не движутся по прямой. Хотя, возможно, Сьюзен не понимала этого.

Флойд закрыл карту и просмотрел другие документы. Среди них было напечатанное на машинке письмо от некоего Альтфельда, на толстой бумаге с логотипом концерна тяжелого машиностроения «Каспар металз». Предприятие находилось где-то в Берлине. Письмо прислали в ответ на запрос Сьюзен Уайт. Увы, немецкий Флойда оставлял желать много лучшего и больше не удалось понять ни слова.

– На любовные письма это не похоже, – заметил он.

– Сьюзен поручила мне еще одно дело, на случай, если не вернется. Она сказала, что может приехать сестра, разыскивая ее. Тогда нужно отдать коробку ей.

– Ясно: она сильно тревожилась, – заключил Флойд. – В этом я с вами согласен.

– Вы еще не убедились в том, что она жертва преступления? Неужели не хочется взяться за расследование убийства? Я заплачу. Если не найдете ясных свидетельств того, что это именно убийство, я приму ваши доводы и соглашусь прекратить дело.

– Мне бы не хотелось тратить понапрасну ваше время и деньги, – сказал Флойд.

Кюстин покосился на него как на сумасшедшего:

– Я разрешаю тратить мое время и деньги.

Флойд запихал документы в коробку.

– А почему бы вам просто не сохранить эти бумаги до тех пор, когда появится ее сестра?

– Потому что проходят дни, а причина гибели Сьюзен так и остается невыясненной.

– Месье, при всем уважении, вряд ли вам стоит так беспокоиться о выяснении этой причины.

– Я думаю, что мне-то как раз и следует беспокоиться более всех.

– А что говорят об этой коробке полицейские? – спросил Кюстин.

– Я им показал, но они не заинтересовались. Как я уже говорил, эти люди напрочь лишены воображения.

– Не могла ли она быть шпионкой? – предположил Флойд.

– Эта мысль приходила мне в голову. Пожалуйста, не говорите, что у вас она возникла только сейчас.

– Я пока не могу делать выводы, – ответил Флойд. – Но следует учитывать все возможности.

– Так учтите же возможность того, что ее убили. Месье Флойд, я абсолютно уверен в этом. И эта смерть не должна остаться безнаказанной. А еще я знаю, что за мной сейчас наблюдает Клодетта и она будет очень разочарована, если я не исполню свой долг перед мадемуазель Уайт.

– Это очень благородно с вашей стороны…

– Мистер Флойд, дело не только в благородстве, – бесцеремонно перебил Бланшар. – У меня есть и свой интерес. Пока убийца не найден, мои жильцы будут думать, что она упала случайно.

– Но ведь полиция не высказывала такого предположения.

– А ей и не обязательно высказывать, – возразил Бланшар. – Пожалуйста, возьмите коробку, и посмотрим, куда заведет вас ее содержимое. Поговорите с остальными жильцами – аккуратно, конечно. Сьюзен могла что-нибудь кому-нибудь рассказать. А теперь давайте договоримся насчет оплаты.

Флойд полез в карман пиджака и выудил потрепанную, с разлохмаченными краями визитку:

– Здесь мои обычные условия. Поскольку расследуем убийство, мне понадобится помощник. Значит, цена возрастает вдвое.

– Кажется, вы не хотели зря тратить мои деньги.

– Платить или нет – дело ваше. Но если мы хотим выяснить причину смерти мадемуазель Уайт, нет смысла в полумерах. Мы с Кюстином сделаем вдвое больше за вдвое меньшее время, чем я в одиночестве.

Бланшар взял визитку и сунул в карман, не взглянув на нее.

– Я принимаю ваши условия. Но взамен ожидаю быстрого результата.

– Быстрый результат будет – тот или иной.

– Меня это устраивает.

– Мне нужно знать, что́ она рассказывала вам о сестре.

– Знаете, это довольно странно. До того как оставила коробку, Сьюзен ни словом не упоминала о семье.

– Она описала, как сестра выглядит, чем занимается?

– Да. Ее зовут Верити. Она не рыжая, а блондинка – мадемуазель Уайт подчеркнула эту деталь, – но в остальном сестры похожи, те же рост и фигура. – Бланшар встал. – Тут вам повезло. Я однажды сфотографировал Сьюзен в Лоншане. – Старик вытянул пару фотографий из-под совы, стоящей на каминной полке. – Можете забрать.

– Это единственные экземпляры?

– Нет. Я сделал несколько копий, рассчитывая, что полиция начнет расследование. Думал, снимки понадобятся сыщикам.

Флойд всмотрелся в фотографию. Сьюзен Уайт, снятая в полный рост, стояла, прислонившись к перилам; за спиной виднелся размытый силуэт мчащейся лошади. Молодая женщина придерживала круглую шляпку, словно боялась, что ее унесет ветром. Сьюзен смеялась и вообще выглядела счастливой, нисколько не похожей на человека, который совершит в скором времени самоубийство.

– Она была очень привлекательной, – сказал Бланшар, садясь. – Рыжие волосы дивной красоты. Жаль, что на фото их не видно: они собраны в узел и укрыты шляпкой. Сьюзен обычно носила зеленое. Я всегда считал, что рыжие лучше всего выглядят на зеленом фоне. А вы как считаете?

– Откуда мне знать? – пожал плечами Флойд.

– Ничего себе, – произнес Кюстин, глянув на снимок. – В Америке все такие?

– Не в Галвестоне, – ответил Флойд.

От квартиры старика к квартире, где три своих последних месяца прожила американка, вели два лестничных марша. Бланшар проинформировал Флойда о том, что квартиру после смерти девушки не сдавал. И добавил:

– Там практически ничего не тронуто. Проветрено, но в остальном все так же, как и в ее последний день. Даже кровать заправлена. Сьюзен была очень опрятной, в отличие от некоторых моих жильцов.

– Теперь я понимаю, что вы имели в виду, – заметил Флойд, шагая по скрипучим половицам к коллекции Сьюзен Уайт.

Журналы, книги и газеты занимали все горизонтальные поверхности и даже лежали на полу – рассортированные, аккуратно сложенные, что указывало на продуманную закупку и тщательную упаковку перед отправкой. Флойд вспомнил слова старика о том, как он заметил Сьюзен с чемоданом у станции метро. Наверное, девушке приходилось делать по десятку рейсов в неделю, если коллекция и в самом деле менялась так часто, как уверял Бланшар.

– Может, вы увидите в их собирании смысл, ускользнувший от меня, – сказал старик, замявшись у порога.

Флойд нагнулся, чтобы получше рассмотреть стопку пластинок:

– Их она тоже коллекционировала?

– Да. Изучайте по своему усмотрению.

Флойд перебрал новенькие конверты, гадая, о чем думала покупавшая все это женщина. Но пластинки были столь же разнообразны, как и остальные предметы коллекции. Тут и джазовые записи – такие есть и у Флойда, – и несколько классических произведений. Но остальные пластинки, кажется, приобретались по случайной прихоти, без разделения на жанры и ценность – как и все прочее.

– Вижу, она любила музыку.

– Не проиграла ни одной пластинки, – сказал Бланшар.

Флойд рассмотрел взятый наугад диск, обследовал конверт, затем дорожки на виниле. В последнее время на рынке появилось множество дешевых нелегальных копий. Для нетренированного уха они звучат сносно, но тому, кто к музыке по-настоящему неравнодушен, кажутся оскорблением. По слухам, контрафакт делают вблизи Парижа на подпольном заводе. Купив пару таких фальшивок, Флойд научился отличать их. Похоже, в коллекции погибшей девушки контрафакта предостаточно, но, раз она не слушает музыку, винить некого, кроме ее самой.

Засунув пластинку в конверт и выпрямившись, Флойд заметил старый заводной патефон в углу комнаты, рядом с современным радиоприемником.

– Это ее патефон?

– Нет. Он в комнате как мебель. Наверное, лет тридцать здесь стоит.

– И она никогда не проигрывала на нем пластинки?

– Не припомню, чтобы в комнате Сьюзен звучала музыка. Когда случалось проходить мимо ее двери или посещать комнату этажом ниже, я слышал только радио.

– Какого рода передачи?

– Не могу сказать. Ее приемник всегда работал тихо.

Флойд провел пальцем по запыленному корпусу приемника.

– Вы включали его после смерти девушки?

– Как я уже говорил, комнату проветривали, но ничего из вещей не трогали.

– Вы не против, если я попытаюсь выяснить, что она слушала?

– Мистер Флойд, вы наняты мною, и я официально разрешаю вам действовать, как считаете нужным.

– Я проверю балкон, – предложил Кюстин. – Посмотрю, легко ли с него свалиться.

Флойд пригладил встопорщенный ветхий ковер перед приемником, опустился на колени. Изделие фирмы «Филипс», сошедшее с конвейера двадцать лет назад, имело лакированный ореховый корпус. В первые пять лет парижской жизни Флойд владел почти таким же. Он включил прибор, услышал гудение разогревающихся ламп, потрескивание динамика. Старое радио еще работало.

Затылок пощекотало ветерком – Кюстин открыл двустворчатые двери, ведущие на балкон. В комнату незваным грубым гостем ворвался городской шум. Флойд инстинктивно потянулся к ручке настройки, чтобы погнать стрелку на освещенной полосе с длинами волн и названиями станций. Он знал все станции, еще передававшие музыку, которую Флойд с Кюстином любили слушать – и играть. Таких с каждым годом оставалось все меньше. А в последнее время, кажется, меньше с каждым месяцем.

Флойд оставил стрелку там, где ее расположила Сьюзен. Увеличил громкость. Ничего, только треск помех.

– Не настроено, – сообщил он. – Или станция больше не вещает на этой волне.

Он вынул блокнот, раскрыл на первой чистой странице и записал длину волны. Затем погонял стрелку по всей длине шкалы. Приемник трещал и шипел, но не выдавал ничего осмысленного.

– Что-нибудь обнаружили? – спросил Бланшар.

– Наверное, радио испорчено. Иначе что-нибудь звучало бы.

– Перед тем как мадемуазель Уайт заняла эту комнату, приемник работал безукоризненно.

– Может, он и продолжал работать так же, пока она была здесь. Но теперь он испорчен – конечно, если все передатчики Франции не вырубились разом. – Флойд вернул стрелку приблизительно в то же положение, в каком ее нашел, затем отключил прибор. – Впрочем, не важно. Я всего лишь надеялся узнать побольше о характере Сьюзен, выяснив, что она слушала по радио.

Кюстин вернулся с балкона, затворил за собой створки. Затем указал на середину своего живота:

– Досюда. Совершенно безопасные перила. Месье, какого она была роста?

– Приблизительно вашего.

– Значит, в принципе могла споткнуться и выпасть, если бы уж очень не повезло. Но она бы ни за что не выпала, просто опершись на перила.

– Что и опровергает версию о случайном падении, – заключил хозяин дома. – Подумайте теперь над тем, что ее столкнули.

– Или она выпрыгнула сама, – заметил Флойд, громко захлопнув блокнот. – Пожалуй, здесь мы закончили. Вы же оставите пока эту квартиру нетронутой?

– Конечно, до окончательного результата расследования, – заверил Бланшар.

Флойд хлопнул Кюстина по спине:

– Давай поговорим с жильцами, может, они расскажут что-нибудь полезное.

Кюстин поднял жестяную коробку, которую Флойд оставил рядом с приемником.

– Скажите, когда Сьюзен погибла, дверь в квартиру была не заперта? – спросил Кюстин у старика.

– Да, открыта.

– Значит, девушку и в самом деле могли убить.

– Или она оставила дверь незапертой, потому что захотела оставить ее незапертой, – заметил Флойд. – Это ничего не доказывает. А входная дверь?

– Была заперта. Но там замок защелкивается. Уходя, убийца мог просто захлопнуть ее. Ключа не нужно.

– В комнате пропало что-нибудь?

– Если бы я заметил, сказал бы.

Кюстин постучал по коробке:

– Может, они искали это, а оно уже было у месье Бланшара.

– Что-нибудь из содержимого выглядит сто́ящим убийства? – спросил Флойд.

– Нет. Но когда я работал на Набережной, видел, как убивали за буханку хлеба.

– Я позвоню завтра, если мы обнаружим что-нибудь стоящее внимания. Если не обнаружим – позвоню, когда наметится хоть какой-то прогресс.

– Я хотел бы общаться с вами каждый день, вне зависимости от того, найдете вы что-нибудь или нет.

– Как вам угодно. – Флойд пожал плечами.

– Звоните мне вечером. В конце каждой недели я буду ждать машинописный отчет с перечнем расходов.

– Вижу, вы серьезно взялись за дело.

– Здесь произошло страшное преступление, – сказал Бланшар. – Я это чувствую. Мадемуазель Уайт жила одиноко, вдали от дома и чего-то боялась. Кто-то пришел и убил ее. Это нехорошо. Неправильно.

– Я понимаю, – поддакнул Флойд.

Когда подошли к двери, старик встрепенулся:

– Да, кое-что забыл упомянуть. Может, оно и не важно. В комнате мадемуазель Уайт была электрическая пишущая машинка. – Бланшар положил руку на деревянный футляр, стоящий на кривоногом столике. – Немецкая, кажется, фирмы «Хаймсоф унд Райнке». Очень тяжелая. Ее доставили сюда в этом ящике.

– Странновато для туристического багажа, – заметил Флойд.

– Я поинтересовался, и она ответила, что должна практиковаться в слепом печатании, иначе потеряет скорость к возвращению домой.

– Вы правильно сделали, что сказали мне. Наверное, это в самом деле не важно, но кто знает? Даже сущие на первый взгляд мелочи помогают иногда.

– Может, нам взглянуть на эту машинку? – осведомился Кюстин.

– В том-то и дело, что взглянуть нельзя. Ее больше нет. Машинку нашли разбившейся вдребезги рядом с мадемуазель Уайт.

Глава 4

– Привет, Верити, – сказал бывший муж. – Ты уж извини за визит, но наши общие друзья начали сомневаться, жива ли ты.

Питер Ожье был загорелым и мускулистым, словно только что вернулся из долгого приятного отпуска, а не из утомительной дипломатической поездки по Федерации Полисов. Носил он очень дорогой оливково-зеленый костюм, к нему красный шелковый шейный платок и со вкусом исполненный золотой нагрудный значок Дипломатического корпуса. Внимательные глаза Питера сверкали, будто ограненные изумруды. Казалось, в них застыло легкое удивление и насмешка надо всем и всеми вокруг.

– Конечно я жива, – раздраженно ответила Ожье. – Но знаешь, это называется домашним арестом. Трудновато социализироваться.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. Почему не отвечаешь на звонки и письма? – Питер указал на кучу цилиндров в приемном лотке пневматической почты.

– Я пытаюсь собраться с мыслями.

– Нельзя и дальше оставаться в подобном состоянии. Там, куда тебя призовут, надо быть сильной, а не хнычущей развалиной. Я слышал, что предварительные слушания будут уже сегодня, до полудня.

– Ты не ослышался.

– Что-то ты слишком уж легко к этому относишься.

– Так это попросту формальность, возможность сторонам посмотреть друг на друга. Боюсь я дисциплинарного трибунала.

Питер сел, заложив ногу за ногу. Секунду с удовольствием глядел в обзорное окно на Землю и наложенный на ее белый сверкающий диск ближайший район Заросли.

– Они поменяли планы, – сказал Питер. – Тебе следует приготовиться к неприятным сюрпризам и ни в коем случае не расслабляться на предварительном слушании. Они любят подбрасывать неожиданное, в особенности когда имеют дела с людьми вроде тебя.

– Вроде меня?

– С теми, кто не очень старается угодить начальству. И это мягко говоря. Я слышал, в прошлом году ты даже умудрилась разозлить Калискана. Что требует, надо сказать, определенных усилий.

– Я всего лишь не согласилась поставить его имя под статьей. Он и пальцем ради нее не пошевельнул. Если так уж разозлился, пусть бы писал заявление в трибунал.

– Калискан платит тебе жалованье.

– Что не освобождает его от обязанности работать, если уж хочет соавторствовать в научной статье.

Ожье села спиной к окну, так что между нею и Питером оказался столик из грубо обтесанной древесины с кривобокой черной вазой. Из вазы торчала дюжина увядших цветов.

– Я не старалась с ним поссориться. Не то чтобы у меня было отвращение ко всякому начальству. Я прекрасно уживаюсь с Дефоррестом.

– Возможно, у Калискана есть и еще кое-что против тебя, – заметил Питер спокойно и твердо, будто что-то знал наверняка, но не желал открываться полностью.

Подобная манера говорить одновременно и бесила Верити, и притягивала. Питер умел казаться обаятельным и дружелюбным. А если кто-то и ощущал, насколько мелок он под маской уверенности и всезнания, то считал, что под кажущейся утлостью все-таки скрываются глубины характера.

– Питер, откуда ты знаешь?

– Я всего лишь хочу сказать, что наживать врагов – не единственный способ делать карьеру.

– Я не наживаю врагов. Просто не желаю, чтобы мешали моим исследованиям.

– На прошлой неделе у Паулы был день рождения.

– Я знаю. Прости. Со всеми нынешними хлопотами…

– Ее день рождения был за пару дней до неприятной истории в Париже. Так что «все нынешние хлопоты» не имеют к нему никакого отношения. – Как всегда, речь Питера звучала дружелюбно и спокойно, хотя он и бранил бывшую жену. – Ты представляешь, насколько важен день рождения для девятилетнего ребенка?

– Я уже попросила прощения. Мне очень жаль, что так вышло. Я пошлю ей письмо, если тебе от этого полегчает.

– Здесь речь не о том, чтобы полегчало мне. Речь о твоей дочери.

Ей вдруг стало стыдно.

– Знаю. Черт побери, я совершенно бесполезное существо! Паула не заслуживает такую мать, и ты не заслуживал такую жену…

– Пожалуйста, не надо самоуничижения. Я пришел не упрекать тебя насчет Паулы. Она еще дитя малое – забудет и простит. Я просто решил, что тебе стоит вспомнить о ней.

Верити закрыла лицо ладонями. Вот же, пять дней держалась, а теперь – в слезы. И непонятно отчего: то ли из-за дочери, то ли из-за грядущей беды. Впрочем, какая разница?

– Зачем ты пришел? – пробормотала Ожье сквозь пальцы.

– Узнать, в каком ты настроении.

Она посмотрела зло – бледная, с опухшими глазами, заплаканная:

– Как видишь, настроение великолепное. Лучше не бывает.

Свистнуло, зашуршало, выдохнуло – в приемный лоток упал цилиндр пневмопочты, звякнув о кучу скопившихся в лотке. Верити и не глянула на него. Наверняка очередная анонимная издевка, как и все послания за прошлый день. Зачем слать карты Парижа? Конечно же, чтобы еще раз ткнуть носом в случившееся.

– Я пришел еще и для того, чтобы узнать, не смогу ли чем-нибудь помочь, – изрек Питер, выдержав дипломатическую паузу. – Могу потянуть за ниточки.

– Привлечь новых высокопоставленных друзей?

– Не стоит стыдиться политических связей, – произнес Питер с важностью человека, верящего в то, о чем говорит.

– Как поездка? – спросила Ожье, и ее голос прозвучал вяло и тихо.

– Очень даже неплохо.

– Я почти завидую.

Дипломатические нужды часто заставляли Питера посещать территории, контролируемые Полисами на краю Солнечной системы. Но последняя экспедиция занесла его гораздо дальше, вглубь Галактики по гиперсети.

– Тебе бы понравилось, – сказал Питер. – Конечно, местами было жутко, но вытерпеть стоило.

– Надеюсь, ты выказал надлежащее благоговение и смиренный восторг.

– Было вовсе не так. Похоже, они просто обожают демонстрировать свои чудеса.

– Слушай, я не была бы настолько скептичной, если бы они по-настоящему хотели с нами сотрудничать.

– А ты полагаешь, не хотят? – осведомился Питер.

– Ну, ты же знаешь, что написано в примечаниях к договорам мелким шрифтом. Мы получаем доступ к гиперсети – не стоит говорить, что на их условиях, причем очень суровых, – а они получают доступ к Земле, причем, что забавно, тоже на их условиях.

– А вот я вижу здесь другое. Отчего им не требовать многого? Все-таки целую Галактику предлагают. Земля – замороженная, опасная, необитаемая – кажется небольшой ценой. И ведь нельзя сказать, что мы отдаем им всю планету сразу.

– Дай им дюйм – они проглотят милю.

Питер помассировал лоб, будто стараясь прогнать головную боль.

– Но, по крайней мере, мы чего-то добились для себя. Надо понять – и именно сейчас это особенно важно, – что прогры не составляют единое политическое целое, как бы нам ни хотелось обратного. Они сами не видят свою федерацию единым целым. Для них это зыбкий, постоянно меняющийся конгломерат ситуативных альянсов с тактическими интересами, и каждая группировка имеет собственный взгляд на лучшее будущее для Земли. Не секрет, что среди Полисов есть фракции, желающие агрессивных действий.

По спине Ожье пробежал холодок.

– Каких таких действий?

– Представь сама. Они очень хотят заполучить Землю, и в особенности сейчас, когда есть тщательно разработанный план терраформирования планеты и уничтожения фурий. И если честно, единственная преграда – наши умеренные друзья среди прогров. Прагматик во мне считает, что лучше уж договариваться с умеренными, пока они еще заинтересованы в этом.

– Под «прагматиком» следует понимать «хладнокровный циник», – обронила Ожье и немедленно устыдилась, потому что поняла несправедливость упрека. – Извини, пожалуйста. Питер, я хорошо тебя знаю и не сомневаюсь, что часть твоих доводов разумна, хоть они и кажутся поставленными с ног на голову. Но это не значит, что они мне нравятся.

– Нравятся они тебе или нет, сотрудничество с Полисами – единственный выход.

– Может быть, но для того, чтобы высадиться на Землю, програм придется перешагнуть через мой труп.

Питер улыбнулся так, что Ожье передернуло от ярости.

– Знаешь, я ужасно не люблю приносить плохие новости, но когда начнется заседание трибунала, тебе придется иметь дело с крайне опасным и компетентным свидетелем обвинения. Потому я хочу обеспечить тебе всю возможную помощь.

– Ты что имеешь в виду? Какой свидетель обвинения?

– Девочка. Кажется, по имени Кассандра.

Ожье прищурилась, внимательно глядя на бывшего мужа:

– Я чего-то о ней не знаю?

– Она гражданка Полиса, взрослый человек с возможностями и правами взрослого и со взрослой же безжалостностью.

Ожье покачала головой:

– Абсурд!

Но тут она вспомнила странную реакцию девочки на происшествие в Париже, а также изобретательность, изворотливость и постоянную готовность контратаковать в спорах, когда Кассандра защищала необходимость сотрудничества с програми. Затем Верити вспомнились стройные очертания корабля прогров в доке Бюро древностей.

– Это правда, – возразил Питер.

Он перебирал мертвые цветы в вазе и хмурился, пытаясь составить красивую композицию.

– Но как она проскользнула через нашу охрану?

– Никак. Ее участие в твоей экспедиции было санкционировано официально.

– И никто не счел нужным сообщить об этом мне?

– Присутствие Кассандры – щекотливая тема. Если бы не случилось эксцесса, никто бы ничего не заподозрил.

– А теперь решено раструбить об этом на трибунале?

– А теперь решено, что выступление Кассандры свидетелем – лучший способ укрепить нашу связь с умеренными програми. Так мы показываем, что доверяем им целиком и полностью, вплоть до того, что допускаем к чрезвычайно важной роли в судебном процессе.

– Даже если это значит, что из меня сделают козла отпущения?

Питер развел руки с ухоженными ногтями:

– Я же сказал: сделаю, что смогу. Официально мне не следовало даже упоминать Кассандру в разговоре с тобой.

– А как ты узнал?

– Я уже говорил: политика и люди, ею занимающиеся, – не всегда зло. – Он вынул два стебля и уложил рядом на столе, будто павших солдат. – Если Калискан предложит сделку, ты согласишься?

– Сделку? Какую?

– Да так, подумалось ненароком. – Он встал и разгладил костюм. – Пойду, пожалуй. Кажется, явиться сюда – не самая лучшая идея.

– Наверное, я должна тебя поблагодарить.

– Да ладно. Не стоит ломать старые привычки.

– Мне очень жаль, что не поздравила Паулу. Скажи ей, пожалуйста, что я исправлюсь. И передай привет Эндрю. Пусть не думает, что я совсем уж плохая мать.

– Ты не плохая мать. И вообще ты человек хороший. Просто позволила этой планете… этому городу, Парижу, завладеть твоей жизнью. Как будто он ревнивый и властный любовник. Знаешь, мне было бы легче, если бы ты оставила меня из-за любовника.

– Если не я, кто будет присматривать за Парижем?

– Он стоит твоего брака и любви двух детей? – Питер поднял руку, предупреждая ответ Верити. – Не надо ничего говорить. Просто подумай. Для нас уже слишком поздно.

Она удивилась равнодушному, безапелляционному тону бывшего мужа:

– Ты и в самом деле так считаешь?

– Конечно. Как видишь, мы разговариваем, не швыряя друг в друга вещами. Раньше нам это удавалось плохо.

– Наверное, ты прав.

– Прошу, подумай о наших детях. Иди на трибунал, будь покорной, говори правду, скажи, что наделала ошибок и сожалеешь о них. Я надеюсь, тогда у тебя будут реальные шансы выйти отсюда.

– И сохранить работу?

– Я чудес не обещаю.

Она встала и пожала ему руку. Ее ладонь привычно легла в ладонь мужа, будто две кисти были подогнаны друг под друга, сделаны, чтобы быть вместе. Верити вздрогнула.

– Я постараюсь, – пообещала она. – Там еще так много работы для меня. Я не позволю мерзавцам уничтожить Верити Ожье лишь для того, чтобы прибавить себе политический капитал.

– Так держать! – похвалил Питер. – Но не забывай о том, что лучше выглядеть покорной и раскаявшейся.

– Я буду иметь это в виду.

После того как он ушел, Верити схватила вазу, отнесла на кухню и вышвырнула мертвые цветы в мусорное ведро.

– Верити Ожье?

– Да, Ваша честь.

– Пожалуйста, приготовьтесь давать показания.

Предварительные слушания проходили в зале с высоким сводчатым потолком. В этой части Бюро древностей Ожье никогда раньше не бывала, хотя конвой доставил ее в трибунал на удивление быстро. Стены зала украшали огромные фотофрески, изображающие сцены из прошлого Земли, до Нанокоста.

– Итак, начнем! – провозгласила женщина с подиума, за которым красовался флаг СШБВ. – Предварительное расследование, произведенное особым дисциплинарным комитетом, установило: ваши действия в Париже повлекли за собой смерть ученика Себастиана Нерваля.

Ожье была единственной, кто не обернулся посмотреть на мальчика, чье тело зафиксировали вертикально, прикрепив к регенерационной панели. Над его головой висел, будто нимб, рой миниатюрных машин производства прогров – стая хлопочущих над пациентом херувимов и серафимов.

– Возражаю! – подал голос адвокат Ожье, шурша бумагами. – Упомянутый учащийся жив и присутствует сейчас в зале заседаний!

– В чем суть вашего возражения? – спросила председатель трибунала.

– К Себастиану ни в каком смысле не может быть применено определение «мертвый».

– В законе нет разницы между временной и постоянной смертью, – ответила председатель так, будто уже многократно приводила этот довод. – Мальчик выжил лишь потому, что оказались доступны медицинские средства Полисов. Поскольку на подобное, как правило, рассчитывать не приходится, факт его выживания не может служить смягчающим обстоятельством.

Лицу адвоката – мелкому, круглому, похожему на кротовью мордочку – не шли круглые же очки, лишь усиливавшие сходство с кротом.

– Но так или иначе, мальчик жив!

– Возражение не принимается, – ответила председатель. – При всем уважении к вам, я бы посоветовала ознакомиться с основными положениями законов Соединенных Штатов Ближнего Внеземелья, прежде чем приходить в этот зал снова.

Адвокат судорожно зашарил в бумагах, словно пытаясь отыскать описание какого-нибудь полузабытого прецедента, доказывающего правоту защиты. Затем бумаги соскользнули со стола ему на колени, рассыпались по полу. Адвокат наклонился, чтобы их собрать, и, ударившись головой об угол стола, сшиб с себя очки.

Председатель, не обращая более на него внимания, сказала девочке, сидевшей справа от Ожье:

– Вы предпочитаете называться именем Кассандра?

– Я предпочитаю называться так. – Девочка испустила переливчатую причудливую трель, сложное сочетание высоких нот и модуляций.

Генетическая инженерия дала всем гражданам Полисов орган, похожий на птичью глотку, плюс нейронные связи и структуры, необходимые для испускания и декодирования птичьих криков. Поскольку эти модификации были прописаны в генетическом коде, прогры сохранили бы способность очень быстрого обмена информацией даже в случае нового Забвения или технологического кризиса.

– Но здесь, я думаю, можно ограничиться Кассандрой, – добавила девочка, грустно улыбнувшись.

– Очевидно, да, – подтвердила женщина, так же скорбно улыбнувшись в ответ. – Прежде всего я хотела бы поблагодарить вас от имени Бюро древностей, а также от имени правительства СШБВ за ваши усилия и за время, потраченное на возвращение в Заросль, принимая во внимание нынешнее положение дел.

– Для меня это не составило особого труда, – ответила Кассандра.

Теперь в ней, избавленной от необходимости маскироваться, безошибочно угадывалась гражданка Федерации Полисов. Хотя в общем она выглядела, как и раньше: неприметное маленькое существо с косой челкой темных волос и обиженным выражением лица, свойственным тем, кого постоянно понукают и упрекают. Но теперь вокруг нее вился рой автономных миниатюрных машин, чье непрестанное движение мешало разглядеть тело. Граница между машинами и ее личным разумом была столь же неопределенной. Как у всех прогров, в ее теле обитало бесчисленное множество микромашин, отдаленных родственников фурий, все еще бесновавшихся на поверхности Земли. Одета Кассандра была в строгое белое платье простого кроя, но машины образовали вокруг нее мерцающую подвижную броню, серебристое гало, сверкающее по краям. Несомненно, часть машин уже разлетелась по залу, чтобы хозяйка лучше видела обстановку и людей. А возможно, роботы проскользнули уже и в тела, слушая самые мысли.

– Пока вы – единственный полезный свидетель в нашем распоряжении, – сказала председатель. – Когда мальчик заново освоит язык…

– Не «когда», а «если», – поправила ее Кассандра. – Мы никоим образом не гарантируем, что наши технические средства смогут реконструировать функцию речи. Она очень тесно увязана с соответствующими центрами в мозгу.

– Будущее покажет. А пока наш источник сведений – вы. И пленки, сохраненные на вездеходе.

– Еще свидетельство Верити, – добавила Кассандра, бесстрастно глядя на Ожье из-под ауры блистающих машин. – Оно у вас тоже есть.

– Да. К сожалению, оно противоречит вашему.

Девочка моргнула, затем пожала плечами:

– Жаль.

– Да, – согласилась председатель. – Очень жаль. Ожье утверждает, что зона раскопок «Елисейские Поля» была проверена и признана безопасной для людей. Это правда?

– Ваша честь, я полагаю, что вы читали мой рапорт.

Председатель искоса глянула в бумаги:

– Анализ пленок показывает, что место раскопок не было маркировано как безопасное для людей.

– Маркировка быстро становится очень слабой и незаметной, – пояснила Ожье. – Экскаваторы используют краску вместо маяков, потому что маяки часто выходят из строя. Краска тоже портится скоро.

– Архивные записи подтверждают тот факт, что место раскопок никогда не признавалось безопасным для людей, – бесстрастно заявила председатель.

– Архивные записи не всегда идут в ногу со временем.

– Их отсутствие – едва ли хороший повод, чтобы безрассудно лезть в сомнительное место подо льдом.

– При всем уважении к вам, никто не лез безрассудно. Проводилась осторожная, тщательная работа, к несчастью столкнувшаяся с непредвиденными обстоятельствами.

– Кассандра утверждает противоположное.

– В самом деле?

Ожье попыталась определить, что думает Кассандра, но не смогла. Трудно было свыкнуться с тем, что она не ребенок, но взрослый в детском теле, как минимум столь же амбициозный и умный, как сама Верити, – а может, и более.

– Кассандра утверждает, что риск был очевиден с самого начала экспедиции, но вы решили проигнорировать его. То, что мы сумели извлечь из записей происходившего внутри кабины, подтверждает ее слова. Ожье, вы полезли в опасную дыру с двумя подопечными, уязвимыми детьми.

– Прошу прощения, Ваша честь: с одним ребенком и с одним лживым маленьким дерьмом. Меня следовало предупредить о присутствии програ среди нас. Облака это определили, разве нет? Они ее вынюхали.

– Осторожнее с выражениями! – предупредила председатель. – Хотя это и предварительное слушание, я могу привлечь вас к ответственности за неуважение к суду.

– Пожалуйста. Это сэкономит нам время, – проговорила Ожье, подавшись вперед, уперев кулаки в деревянный поручень.

Сначала она честно пыталась следовать совету бывшего мужа – демонстрировать покорность, смирение и раскаяние. Она видела Питера, стоящего за узким окном зрительской галереи. Он покачал головой и отвернулся.

– В первый и последний раз я посчитаю, что не расслышала вашего утверждения, – заявила председатель. – Воспринимать ли мне ваши прочие слова как знак того, что вы не изменили точку зрения, сформулированную в вашем рапорте пятидневной давности?

– Не изменила ни на йоту.

– Хорошо. Дисциплинарный трибунал начнет работу через пять дней. Ожье, едва ли стоит напоминать вам о серьезности происшествия.

– Да, мэм, вряд ли стоит напоминать мне об этом.

Председатель ударила молотком по столу:

– Заседание окончено!

Ожье сложила письмо дочери, затем сковырнула пластиковую крышку с одного из прибывших цилиндров. Оттуда выскочила свернутая карта и развернулась на столе. Верити сунула письмо в цилиндр, запечатала, затем пробила на нем код назначения: область Заросли, где жил Питер. Цилиндр унесся прочь, ускоряясь в головоломной паутине пневмопочты. Если сеть не слишком загружена, письмо доберется за пару часов. Но конечно, когда опаздываешь поздравить с днем рождения на неделю, лишние несколько часов вряд ли важны – даже для девятилетней девочки.

Взгляд упал на развернувшуюся карту, и Ожье нахмурилась. Потом расправила, присмотрелась. Странно. Где на этой карте Парижа Периферик, большая кольцевая дорога с подземными и поднятыми над землей секциями, окружившая город, будто ров из серого напряженного бетона? Даже подо льдом Периферик оставалась важной деталью ландшафта. Вдоль нее Бюро древностей установило барьер, препятствующий распространению льда и сдерживающий фурий. За Периферик безраздельно властвовали неисчислимые разновидности машин-мутантов. А вылазки туда были гораздо опаснее последней экспедиции Ожье.

Но на этой карте Периферик отсутствовала, хотя ко времени Нанокоста ей было уже за сто лет. Ее перестраивали, расширяли, снабжали навигационными устройствами, чтобы управлять автоматическим транспортом, – но кольцевая оставалась по-прежнему узнаваемой, очерченная постройками и естественными препятствиями, мешавшими ей измениться слишком сильно. На немногих сохранившихся картах она всегда была столь же заметной и важной частью городского ландшафта, как Сена и многочисленные парки и кладбища.

А почему ее нет на этой карте?

Движимая любопытством и подозрительностью, Верити перевернула карту и поискала выходные данные. Внизу обнаружился значок копирайта и год: 1959. Карту напечатали за столетие с лишним до катастрофы, еще до того, как была закончена Периферик. Странно, что нет даже намеков на кольцевую: неполных ее отрезков, планируемых и строящихся участков. Возможно, издатель перепечатал старую карту?

Но зачем слать копии старой карты? Какой смысл? Если ради напоминания о случившемся подо льдом Елисейских Полей, то можно найти способы куда действенней и внятней.

Верити снова посмотрела на загадочную карту и обнаружила новые расхождения с известным. Несуразности, никак не укладывающиеся в привычную картину. Это шутка? Насмешка? Скучная и нелепая затея.

Верити скрутила карту и сунула в цилиндр, желая отправить по случайному адресу.

– Я в такие игры не играю, – пробормотала она.

В дверь постучали. Питер? Но слишком уж резко, по-деловому. Верити решила проигнорировать, потом подумала, что если это из Бюро, то они войдут в любом случае, с согласия хозяйки или без. А если прибыли новости о трибунале, так лучше их услышать прямо сейчас.

Она рывком распахнула дверь:

– В чем дело?

За дверью стояли молодые мужчина и женщина, одетые в темные, очень официальные костюмы, на фоне которых резко выделялась белизна воротничков. У обоих незваных гостей соломенного цвета волосы были обильно смазаны гелем и зачесаны назад – настолько одинаково, что пришедшие казались братом и сестрой. Оба выглядели напряженными, будто сжатые пружины, опасными, безжалостно эффективными – и хотели, чтобы Ожье это поняла.

– Верити Ожье? – спросила женщина.

– Вы знаете, кто я.

Женщина сунула Верити под нос значок, сверкающий голограммами и металлической пленкой. На нем под звездами и полосами СШБВ – поясной портрет блондинки, динамическая картина, вращающаяся вокруг своей вертикальной оси.

– Я агент Рингстед из Бюро безопасности. Мой коллега – агент Молинелла. Пройдемте с нами.

– Еще пять дней до трибунала!

– У вас пять минут, – сказала агент Рингстед. – Хватит, чтобы собраться?

– Постойте, – упрямо произнесла Ожье. – Суд надо мной – дело Бюро древностей. Может, я там и напортачила – кстати, это ни в коем случае не признание вины, – но если и напортачила, Бюро безопасности уж точно к этому отношения не имеет. Я думала, ваше дело – охранять Заросль. Вам что, нечего больше делать, кроме как осложнять мне жизнь?

– Вы разве не знаете, что вашим случаем занялось Бюро уголовных преступлений? – спросила Рингстед. – Оно хочет воздать вам должное. Считает, что вы слишком расслабились, позволяете себе разгуливать по Земле, не думая о последствиях.

Молинелла кивнул в знак согласия и добавил:

– Они считают, что уголовное обвинение и суровый приговор будет именно тем, к чему должным образом прислушаются остальные.

– Под суровым приговором вы, случайно, не имеете в виду тот, который заканчивается некрологом? – спросила Ожье насмешливо.

– В общих чертах, – ответила Рингстед. – Думаю, вы поняли, что в данный момент вам лучше иметь дело с безопасностью, чем с уголовкой.

– А разве вы работаете не на одно и то же правительство?

– Теоретически – да, – задумчиво согласилась Рингстед, будто услышав об этом впервые.

– По-моему, это уж слишком сюрреалистично. Что мне делать?

– Идти с нами, – напомнила Рингстед. – Вас ожидает корабль.

– И еще – захватите карты с собой, – добавил Молинелла.

Ожидавший корабль был неприметным шаттлом делового образца, без маркировок. Отчалил он из порта, ближайшего к дому Ожье, и пошел сквозь местное движение по траектории, требовавшей правительственного разрешения, причем высокого уровня. Вскоре шаттл уже летел сквозь внешние районы Заросли, в опасной близости от запретной зоны, которая окружала Землю. Несомненно, судно продвигалось по кратчайшему пути на другую сторону околопланетной сети, вместо того чтобы идти вокруг, сберегая топливо.

Когда Ожье осталась в одиночестве – агенты ушли к экипажу, – она занялась изучением карты. Собираясь, сунула ее в карман прямо в цилиндре для пневмопочты. Упрямство и злость заставили ее отчасти пренебречь приказом Молинеллы, и прочие карты она не взяла. Но эту, прибывшую последней и рассмотренную, захватила. Раньше она казалась издевательской подделкой, но теперь Ожье задумалась: может, у нее есть и другой смысл? Верити изучила карту снова, желая увериться, что не ошиблась. Нет. Все, как и отметила: пастельные приглушенные тона, Периферик отсутствует, копирайт – 1959 год. И все то же ощущение чего-то фундаментально неправильного, еще не замеченного. Ожье повертела карту так и сяк, надеясь, что причина тревоги станет очевидной. В тишине и спокойствии кабинета наверняка бы определила, в чем дело, за минуты. Но шаттл дергался и трясся, мешал сосредоточиться. В конце концов, тайна карты заинтриговала Ожье не меньше, чем место, куда везут ее саму.

Шаттл задергался иначе, и Верити поняла: он тормозит и маневрирует, приближаясь к порту назначения. Сквозь узкие иллюминаторы виднелись массивные конструкции Заросли: колеса со спицами, части ободьев, сферы и цилиндры, собранные воедино, будто символы причудливого инопланетного алфавита. Хотя архитектура по стандартам Заросли не была очень уж необычной, Верити не узнала района. Жилые модули казались темными и очень старыми. Их поверхность испещряли, будто опухоли, напластования позднейших надстроек. На человеческое присутствие указывала лишь редкая сеть крошечных золотистых огоньков. Ожье напряглась – место напоминало или тюрьму особо строгого режима, или психиатрическую лечебницу.

В особенно темной области одной из сфер открылся небольшой люк, зажглись сигнальные красные и белые огни, и шаттл направился к отверстию, едва способному его вместить. У Ожье вспотели руки, трясущиеся влажные пальцы стали размазывать чернила по карте. Верити сложила ее и сунула во внутренний карман пиджака, стараясь подавить дрожь.

Шаттл причалил. Агенты вывели Ожье сквозь шлюз в лабиринт стерильных черных коридоров, изгибающихся, поворачивающих, уводящих вглубь сферы.

– Где мы? – спросила Ожье. – Что это за место?

– О Бюро безопасности вы уже слышали, – сказал Молинелла. – Теперь же добро пожаловать в Бюро чрезвычайных ситуаций, к нашему старшему брату, который куда секретней и могущественней нас.

– Такого Бюро не существует!

– Мы именно об этом вам и сказали только что.

Агенты провели Верити через серию постов. На одном красовался змееробот производства прогров, помеченный большим перечеркнутым «А» – то есть механизм никоим образом не связан законами робототехники Азимова. У Верити пробежал по шее холодок, пока змей изучал ее.

За постами был недлинный коридор, заканчивавшейся чуть приоткрытой дверью, откуда на черное решетчатое покрытие пола лился оранжевый свет. Перед дверью стоял вооруженный охранник в шлеме. Из-за нее доносились омерзительные тонкие звуки, словно царапали стекло, – у Ожье заныло в зубах. В скрипе и визге угадывалась структура и периодичность, и Верити распознала музыку, хотя и не смогла определить, какую именно. Женщина стиснула челюсти, решив, что отвратительные звуки не выведут ее из себя – для чего, должно быть, они и предназначались.

Охранник ступил в сторону и указал на дверь. Верити заметила под его шлемом наушники. Молинелла с Рингстед остановились, позволяя ей перешагнуть порог в одиночестве.

Ожье толкнула дверь, окунувшись в поток музыки, и ступила внутрь. Там простиралась комната размером со все жилище Ожье, но обставленная куда пышнее и роскошнее. Фактически она выглядела копией гостиной восемнадцатого или девятнадцатого века – той, что могла бы принадлежать усердному натурфилософу. У колоссального стола пожилой человек самозабвенно предавался производству музыки. Он стоял спиной к Верити, одетый в лиловый атласный смокинг; серебристо-белая шевелюра, зачесанная назад, ниспадала на плечи. Руки орудовали инструментом, который мужчина придерживал подбородком. Пальцы одной руки прижимали струны, другая водила длинным дугообразным смычком. Все тело мужчины двигалось в такт извлекаемым звукам.

Наблюдать это было чудовищно. К горлу подкатила тошнота, Ожье отогнала ее усилием воли. Человек был хорошо знакомым, но Верити встречалась с ним в совершенно другой обстановке.

Он ощутил ее присутствие и обернулся. Смычок скрежетнул напоследок по струнам.

Томас Калискан. Музыкант. Глава Бюро древностей, человек, с которым Верити недавно поссорилась, отказав в незаслуженном соавторстве статьи.

Он положил скрипку на стол.

– Здравствуйте, Верити. Как мило, что вы решили зайти ко мне.

Глава 5

У схода на вокзал молодой человек в очках и длинном плаще пытался сунуть Флойду в руку листовку, распечатанную на мимеографе.

– Месье, прочтите, – сказал он на французском, выдающим хорошее образование. – Пожалуйста, ознакомьтесь и, если вы согласны с нашими целями, присоединяйтесь к демонстрации в следующие выходные. Еще есть шанс сделать что-нибудь с Шателье.

Парню было лет восемнадцать-девятнадцать, на подбородке – нежный пушок, будто на кожице персика. Наверное, студент-медик или адвокат-практикант.

– А зачем мне делать что-нибудь с Шателье? – осведомился Флойд.

– Судя по акценту, вы иностранец.

– В моем кармане паспорт, и там написано, что я француз.

– Очень скоро это ничего не будет значить.

– То есть скоро мне придется пожалеть о том, что я – иностранец?

– Всем нам придется пожалеть. – И парень сунул листовку Флойду в руку.

Тот скомкал ее и уже хотел выкинуть, но сдержался, спрятал в карман, подальше от посторонних глаз.

– Спасибо за предупреждение, – сказал он парню.

– Вы же мне не поверили?

– Мальчик, если бы ты хлебнул с мое, то знал бы цену этим страхам.

Флойд покачал головой, понимая, что разница в опыте и возрасте слишком велика. Объяснения не помогут. Чтобы понять, нужно пережить самому.

– Начнется с обычных козлов отпущения, – проговорил парень. – А закончится тем, что очень не понравится всем нам.

– Юноша, я тебе завидую. Ты еще уверен, что можешь изменить хоть что-то, – лучезарно улыбнулся Флойд. – Радуйся, пока эта уверенность у тебя есть. Она уходит быстро.

– Месье… – произнес парень, но Флойд не стал слушать.

Отвернулся и прошел на вокзал.

Лионский вокзал медленно, лениво погружался в сон. Клацающие табло показывали, что поезда еще прибывают и отбывают, но было ясно: вечерний час пик миновал уже давно. На вокзале тянуло холодом, сквозило из разбитых стекол в решетчатой металлической крыше. Впервые за несколько месяцев Флойд вспомнил зиму. Мысли о ней он старался прятать подальше, а вспомнив против воли, вздрогнул.

Он полез в карман за письмом Греты, но вытащил вместо него листовку, врученную парнем. Флойд оглянулся, не увидел его поблизости и швырнул скомканный листок в урну. Затем достал письмо и тщательно перечитал, отметив с удовлетворением, что не ошибся и все-таки прибыл вовремя.

– Венделл, ты, как всегда, опаздываешь, – сказали рядом по-английски с тяжелым немецким акцентом.

Флойд, заслышав такой знакомый голос, мгновенно обернулся.

– Грета? – спросил удивленно, будто это мог быть кто-то еще. – Я не ожидал…

– Я села на другой поезд и уже топчусь здесь полчаса. Наивно рассчитывала, что ты прибудешь раньше чем за минуту до указанного в расписании времени.

– А, так это не твой поезд подходит сейчас к перрону?

– Вижу, детективные способности не изменили тебе.

Грета выглядела воплощенной элегантностью. В одной руке длинный мундштук с сигаретой, другая на бедре. Черная шубка до колен, черные туфли, перчатки и чулки, широкополая черная же шляпа, почти надвинутая на глаза, с черным пером за лентой и объемистый черный чемодан у ног. Ко всему – черные тени и помада.

Грета любила черный цвет. Оттого Флойду всегда было легко выбирать для нее подарки.

– Когда прибыло мое письмо?

– Получил сегодня после обеда.

– Я отсылала из Антиба в пятницу. Ты должен был получить самое позднее в понедельник.

– Мы с Кюстином были немного заняты.

– Ах, этот неподъемный багаж дел, – изрекла Грета и элегантно указала на черный чемодан. – Поможешь? Надеюсь, ты приехал на машине? Мне нужно к тетушке, и не хочется тратить на такси. Деньги немалые.

Флойд кивнул на призывный свет кафе «Ле тран блю», расположенное наверху, за коротким пролетом лестницы с железными перилами.

– Я на машине. Готов спорить: ты не ела весь день, пока ехала в поезде. Ведь так?

– Буду очень благодарна, если ты доставишь меня прямиком к тете.

Флойд нагнулся за чемоданом, припоминая письмо.

– Маргарита все еще живет на Монпарнасе?

– Да, – устало подтвердила Грета.

– В таком случае у нас есть время пропустить по рюмке. Сейчас на мостах жуткие пробки. Лучше уж переждать полчаса.

– Уверена, у тебя нашелся бы столь же чудесный предлог и в том случае, если бы тетя перебралась на эту сторону Сены.

Флойд улыбнулся и ступил на лестницу, неся чемодан:

– Как я понял, это «да»? Кстати, а что у тебя в багаже? Тяжелый.

– Простыни. Я уехала от тети много лет назад, и с тех пор в гостевой комнате никто не жил.

– Ты всегда можешь остановиться у меня.

Каблучок Греты звонко кликнул о камень ступени.

– То есть ты выкинешь Кюстина из его комнаты? Относишься к бедняге словно к мусору.

– Он не жалуется.

Грета толкнула двойные двери «Фиолетового попугая», застыла на мгновение у порога, словно ожидая, что ее сфотографируют. Внутри кафе – табачный дым, зеркала, роскошно расписанный потолок, Сикстинская капелла в миниатюре. Гарсон посмотрел на вошедших с усталой злобой, мотнул головой.

Флойд уселся за ближайший столик.

– Месье, два апельсиновых бренди, – сказал он по-французски. – Не беспокойтесь, мы ненадолго.

Гарсон пробормотал что-то под нос и отвернулся. Грета расположилась напротив Флойда, сняла перчатки и шляпу, уложила на цинковую поверхность стола. Затем раздавила окурок в пепельнице и закрыла глаза – то ли из-за усталости, то ли просто решив: будь что будет. В кафе было светлее, чем на перроне, и Флойд понял: на лице Греты – не черные тени. Она не подкрашивала глаза.

– Извини, Флойд. Как видишь, я не в лучшем настроении.

Флойд постучал пальцем себе по носу:

– Да, мой детективный нюх не подводит.

– Но состояния он пока тебе не принес.

– Я все еще стерегу счастливый момент.

Наверное, она что-то расслышала в его голосе: проблеск надежды или ожидание. Грета с секунду глядела внимательно на Флойда, затем полезла в сумочку, достала сигарету и вставила в мундштук.

– Флойд, я вернулась не навсегда. Когда я говорила, что уеду из Парижа, я не шутила.

Гарсон принес бренди. Грохнул стаканами о стол, будто плохой шахматист фигурами о доску, сдавая партию.

– Я не думаю, что все изменилось так уж кардинально. Ты же писала, что будешь ухаживать за тетей, пока она болеет.

– Пока она не умерла, – поправила Грета, закуривая.

Гарсон мялся у стола. Флойд полез в карман рубашки за деньгами. Нащупал, как показалось, банкноту, бросил на стол. Оказалось, это фотография Сьюзен Уайт на скачках. Фото упало лицевой стороной кверху.

Грета затянулась и спросила:

– Твоя новая подружка? Надо отдать ей должное: красивая.

Флойд вернул фото в карман, расплатился с гарсоном и сказал:

– Она мертва.

– Ох, прости. А что такое?..

– Наше новое расследование. Несколько недель тому назад Сьюзен бросилась с балкона. С пятого этажа дома в Тринадцатом округе. Она была американка, а больше о ней мало что известно.

– Глухое дело?

– Возможно, – ответил Флойд, отхлебнув бренди. – Кстати, у меня нет.

– Чего нет?

– Кого. Новой подружки. Я не знался ни с кем с тех пор, как ты уехала. Можешь спросить Кюстина, он подтвердит.

– Сказала же: я не вернусь. Нет нужды давать обет безбрачия из-за меня.

– Но ты же вернулась!

– Ненадолго. Сомневаюсь, что я буду в Париже через неделю.

Флойд глянул сквозь запотевшее окно кафе на главный зал. В дальнем его конце уходил в ночь поезд. Флойд подумал, что такой же поезд увезет Грету на юг и больше он не увидит ее никогда. Останется лишь смотреть на ретушированные фото в музыкальных еженедельниках.

Молча допив бренди, они покинули «Фиолетовый попугай», прошли под ажурным куполом вокзала. Он пустовал, лишь горстка пассажиров ждала последний поезд. Флойд повел Грету к той же двери, через которую вошел с улицы на Северный вокзал. А приблизившись к ней, услышал злобные вопли.

– Флойд, что случилось? – испуганно спросила Грета.

– Подожди здесь.

Но она все равно пошла за ним. За углом они увидели резкую, неестественно четкую картину, будто вылепленную из света и тени: трое молодых людей без головных уборов стояли в угрожающих позах под фонарем. Все в безукоризненных, щеголеватых черных френчах, черные же галифе заправлены в надраенные до блеска черные сапоги. На земле сидел, привалившись спиной к фонарю, пойманный в круг света парень, давший Флойду листовку. На его лице блестела кровь. Разбитые, раздавленные очки лежали на тротуаре.

Он узнал Флойда, и на мгновение его лицо осветилось надеждой.

– Месье, помогите, пожалуйста…

Один из юнцов захохотал и пнул его в грудь. Парень захрипел, скрючился. Другой юнец повернулся. Тени скользили по его лицу, по неестественно острым скулам, бледным коротким волосикам, смазанным маслом и зачесанным назад, подбритым на висках и затылке.

– Проваливай! – посоветовал он, и в его руке что-то блеснуло.

Грета стиснула руку Флойда:

– Нужно что-то сделать!

– Слишком опасно, – ответил Флойд, пятясь.

– Они убьют его!

– Уже убили бы, если бы хотели. Всего лишь хотят проучить.

Разносчик листовок попытался заговорить, но его прервал новый, хорошо нацеленный удар в грудь. Парень застонал и повалился на тротуар. Флойд шагнул вперед, жалея о том, что не взял с собой оружие. Юнец взмахнул ножом, медленно повел головой и процедил:

– Толстый, я же сказал тебе: проваливай!

Флойд отошел, чувствуя, как горят от стыда щеки. Он быстро повел Грету назад к вокзалу, направился к другой двери. Грета снова стиснула его руку – несильно, обыденно, будто они прогуливались в Тюильри воскресным вечером.

– Все нормально. Ты поступил правильно.

– Я никак не поступил. Просто удрал.

– «Никак» и было правильно. Они бы тебя зарезали. Я надеюсь, они оставят в конце концов того парня в покое.

– Он сам нарвался. Раздавать листовки прямо у вокзала… Додумался же.

– А что в листовках?

– Не знаю. Я свою выбросил.

Они подошли к «матису», оставленному в глухом переулке. Под дворником была листовка. Флойд расправил ее на лобовом стекле, пытаясь прочесть в тусклом свете умирающего фонаря. Эта листовка была напечатана на хорошей бумаге, не то что те, которые раздавал парень у вокзала, и с фотографией Шателье – гладкого и симпатичного, в военной форме. Президент убеждал друзей и соратников поддержать его, как прежде, а затем следовали слегка замаскированные нападки на меньшинства, включающие евреев, негров, гомосексуалистов и цыган.

Женщина выхватила листовку, пробежала глазами. Грету вырастила в Париже тетя-француженка, так что проблем с пониманием текста не было.

– Сейчас хуже, чем до моего отъезда. Тогда они не осмеливались говорить такое открыто.

– Теперь полиция на их стороне. Они могут говорить что заблагорассудится.

– Я не удивляюсь тому, что Кюстин ушел из полиции. Он всегда был слишком уж чистым для этой братии. – Грета поежилась – пробирал холод. – Кстати, а где он?

Флойд забрал листовку, шумно высморкался в нее и швырнул в кювет.

– Он сейчас занимается нашим маленьким расследованием.

– Ты что, серьезно?

– Думаешь, я выдумал про убийство?

– Я думала, что убийства – не совсем твой профиль.

– Теперь мой.

– Но если ее убили, отчего бы прежним коллегам Кюстина не выказать больше интереса? Не настолько же они заняты преследованием диссидентов.

Флойд открыл дверцу и положил чемодан на заднее сиденье.

– Если бы жертва была француженкой, полиция приложила бы больше усилий. Но она была американкой. Никакой ответственности. Они говорят, дело глухое, открыли и закрыли. Или девушка выпрыгнула сама, или упала по неосторожности. Перила на балконе нормальные, так что преступления здесь нет.

Он открыл дверцу для Греты, затем уселся за руль.

– А ты не считаешь, что так оно и есть?

– Я пока не решил, – ответил Флойд, включив зажигание.

Машина медленно и ворчливо ожила.

– Принимая во внимание все, что мы собрали до сих пор, я бы не исключал случайности или самоубийства. Но пара фактов не вписывается в картину.

– А кто платит за независимое расследование?

– Престарелый хозяин дома.

Флойд вырулил на улицу и повел к Сене и ближайшему мосту. Мимо проехало полицейское авто, направляющееся к вокзалу. Стражи порядка явно не спешили.

– Какое отношение хозяин имеет к делу?

– Ему нравилась Сьюзен. Он думает, что дело нечисто. Посмотри сама. – Держа одну руку на баранке, другой он вытащил из-под сиденья жестяную коробку и протянул Грете.

Женщина сняла перчатки, подцепила крышку.

– Это принадлежало погибшей девушке?

– Если хозяин не лжет, перед смертью она дала ему коробку на сохранение. Зачем так делать, если не опасаешься за свою жизнь?

– Кое-что тут на немецком, – заметила Грета, копаясь в бумагах.

– Потому я и попросил тебя взглянуть.

Она приладила на место крышку и поставила коробку на заднее сиденье, рядом с чемоданом.

– Я сейчас не могу. Слишком темно, и к тому же меня тошнит от чтения в машине. Особенно при твоем стиле вождения.

– Ничего страшного. Возьми коробку с собой, посмотри позже, когда будет время.

– Я приехала помочь тете, а не тебе с расследованием.

– Но ведь это займет всего несколько минут. Я заеду завтра, пообедаем вместе. Тогда и расскажешь.

– Флойд, надо отдать тебе должное, ты умеешь подкатывать.

Он попытался говорить так, будто идея возникла только что, а не была продумана заранее.

– Тут лежит что-то похожее на железнодорожный билет и деловое письмо от берлинской фабрики – кажется, металлургической. Интересно, какие основания у милой молодой леди Сьюзен Уайт иметь дело со сталелитейной компанией?

– Откуда ты знаешь, что эта Уайт – милая молодая леди?

– Они все милые, пока не доказано обратное, – ответил он, невинно улыбаясь.

Пока они ехали через три квартала, Грета молча глядела в окно, будто завороженная потоком света фар и габаритных огней.

– Флойд, я посмотрю бумаги. Но больше не обещаю ничего. Знаешь, у меня голова сейчас занята совсем другим.

– Жаль, что так вышло с твоей тетей, – произнес Флойд, пристраиваясь к очереди машин, выстроившейся перед мостом.

Флойд слегка обрадовался, видя, что высосанной из пальца новости о жутких пробках нашлось какое-никакое подтверждение. Впереди сломался грузовик. Шоферы яростно тыкали в блок цилиндров гаечным ключом. Вокруг собрались жандармы, изогнутые магазины дешевых автоматов блестели, будто ятаганы. Жандармы переминались с ноги на ногу и передавали друг другу раскуренную сигарету.

– Разные врачи дают ей от двух до восьми недель, – сказала вдруг Грета. – Но когда они хоть что-нибудь знали точно?

– Врачи стараются как могут.

Флойд не знал, что стряслось с тетушкой Греты, но какая, в общем-то, разница?

– Она не захотела в больницу. И решительно об этом сообщила. Видела, как мой дядя умирал в больнице в тридцать девятом. Сейчас у тети остались лишь ее дом и несколько недель жизни.

Стекло, куда смотрела Грета, запотело, и она ногтем провела тонкую линию.

– Я даже не знаю, жива ли она сейчас. Уже неделю никаких известий. Ей отключили телефон за неуплату.

– Надеюсь, ты застанешь ее живой. Если б я знал, выслал бы тебе билет на самолет.

Грета взглянула на него с жалостью:

– Флойд, ты бы и в самом деле попытался, правда?

– А твой джаз-банд? Они ведь могли собрать тебе денег на билет до Парижа?

Флойд успел продвинуть «матис» на три корпуса, прежде чем Грета ответила:

– У меня нет джаз-банда. Я ушла.

Он с трудом удержался от ликующего возгласа: «Я же тебе говорил!» И постарался держать ровный, спокойный тон:

– Как жаль! А почему не сложилось? Те ребята показались мне очень даже неплохими. Пустоголовые, но это для джазменов норма.

– Неплохие и пустоголовые. Хороший отзыв.

– Ну ты же знаешь, о чем я.

– С ними все нормально. Они хорошо ко мне относились, и тур проходил неплохо. Мы славно поработали в Ницце и уже получили пару неплохих приглашений из Канн.

– Так почему ты ушла?

– Однажды вечером я прозрела. Посмотрела на них и увидела: у них нет будущего. И у меня, если останусь с ними.

– Ты почувствовала то же самое насчет нас с Кюстином?

– Да, – ответила она, не промедлив ни мгновения.

Флойд провел машину мимо сломавшегося грузовика и приложил руку к шляпе, когда жандарм качнул автоматом, веля остановиться.

– Что ж, по крайней мере, ты искренна.

– Искренность помогает в жизни.

Они заранее приготовили бумаги. Флойд наблюдал, как жандарм листает его документы. Тот вернул их с видом слегка недовольным, будто Флойд допустил мелкую оплошность и заслуживает выговора и предупреждения. Жандармы всегда так себя ведут. Наверное, это помогает коротать служебное время.

– Вот. – Грета протянула свой паспорт под носом у Флойда.

Жандарм изучил паспорт при свете ручного фонаря, хотел уже вернуть, но вдруг засомневался. Присмотрелся, послюнявил палец и принялся рассматривать страницу за страницей, будто коллекцию редких марок или бабочек.

– Для немки вы чересчур разъездились, – проговорил он.

Его речь звучала коряво, неправильно.

– Для того и существует паспорт, – ответила Грета на безукоризненном, с парижским прононсом французском.

Флойд похолодел. Потянулся к колену Греты, осторожно сжал, сигналя: ради бога, помолчи!

– Рот вы разеваете чересчур, – указал жандарм.

– Удобное свойство – я ведь певица.

– Ну тогда бы и поучилась хорошим манерам, – ответил жандарм, демонстративно отдавая документ не ей, а Флойду. – Этот паспорт истекает в следующем году. При новом порядке трудненько будет получить новый. А особенно болтливым немкам. Так что научись вести себя прилично.

– Думаю, у меня не будет проблем с паспортом.

– Ну, посмотрим. – Жандарм кивнул коллеге и шлепнул ладонью по стойке окна. – Поезжайте! И вправьте своей подружке мозги.

Флойд вздохнул с облегчением, только когда переехал Сену, оставив блокпост за мостом.

– Да… интересненько, – сказал он.

– Шуты, – обронила Грета.

– Да, шуты. Но и с ними надо уживаться! – рявкнул Флойд, нервно дергая рычаг переключения скоростей. – Кстати, а что ты имела в виду, когда сказала «не будет проблем с паспортом»?

– Да пустяки. К слову пришлось.

– Ты сказала так, будто это вовсе не пустяк для тебя.

– Флойд, веди машину. Я устала и вовсе не хочу выяснять отношения.

Он повернул к Монпарнасу. Пошел дождь – сперва легкая морось, чуть размывшая, смягчившая городские огни; затем хлынуло вовсю, заставив людей поспешно прятаться в ресторанах и барах. Флойд попытался отыскать музыку по радио. Прокручивая, поймал мимолетом Гершвина. Когда погнал стрелку в другую сторону, решив найти его снова, не обнаружил ничего, кроме треска статики.

Флойд поднялся по лестнице с чемоданом Греты, отнес его в пустующую комнату рядом с маленькой кухней на втором этаже тетиного дома. Там было холодно, попахивало плесенью. Лампы или выдавали зыбкий, дрожащий свет, или не горели вообще. Как и сказала Грета, телефон не работал. Под ногами Флойда проседали доски пола, отсыревшие, начавшие гнить. Разбитое окно над лестницей было заделано куском гофрированной жести. Дождь барабанил по нему когтистыми нетерпеливыми пальцами.

– Положи мои вещи на кровать, – попросила Грета, указав на крошечную, похожую на скамью кушетку, втиснутую в угол комнаты. – А я пойду гляну, как там тетя Маргарита.

– Мне с тобой?

– Нет, – ответила она, немного подумав. – Но спасибо. Наверное, ей сейчас лучше видеть только знакомые лица.

– Я считал, что числюсь среди них.

Грета пристально посмотрела на него, но ничего не сказала.

– Я гляну, нет ли чего поесть, – предложил Флойд.

– Если не хочешь ждать – не надо.

Флойд положил ее вещи на кровать, рядом – коробку с бумагами Сьюзен Уайт.

– Я никуда не еду – по крайней мере, пока не раздождится.

В дом их впустила девушка, снимавшая маленькую комнату на четвертом этаже, – француженка по имени Софи, стенографистка, в очках с диоптриями и нервным, лающим смешком, неизменно заканчивающимся фырканьем. Флойд окрестил ее про себя Заготовкой Старой Девы и тут же, выслушав рассказ Греты про нее, обругал себя за хамство.

– Она ангел, – сказала Грета, когда Софи ушла. – Покупает еду, убирает, пишет письма, ведет все тетушкины дела и притом исправно платит за комнату. Но Софи предложили работу в Нанси, и дальше откладывать переезд она не может. Хорошо, что до сих пор не уехала.

– И что, у тети больше нет родственников, кроме тебя?

– Тех, кому она небезразлична, – нет.

Пока Грета была у тети наверху, Софи показала Флойду кухню. Металлические эмалированные шкафчики были в идеальной чистоте, как и все прочее, – но полки их большей частью пустовали. Оставив намерение перекусить, Флойд сделал себе чаю и пошел в комнату Греты – ждать, глядя на трещины в штукатурке, на потеки и пятна, испещрившие полувековой давности обои. Откуда-то с другого конца старого дома доносились тихие голоса. А точнее, один голос, рассказывающий о чем-то.

Софи просунула голову в дверь и сообщила, что пойдет в кино с приятелем. Флойд пожелал ей всего наилучшего и послушал ее шаги по скрипучей лестнице. Входная дверь не грохнула, а слегка щелкнула – Софи притворила ее очень аккуратно.

Как мог тихо Флойд поднялся на следующий этаж. Дверь в спальню Маргариты была чуть приоткрыта, и голос Греты слышался лучше. Она читала вслух газету, сообщая тете последние новости парижской жизни. Флойд сделал еще шаг и застыл в ужасе, ступив на скрипучую половицу. Грета умолкла, затем перевернула страницу и продолжила чтение.

Флойд приблизился к двери и увидел сквозь щель: Грета сидела, заложив ногу за ногу, уложив на колено газету. За Гретой виднелась кровать. Тетя оказалась настолько исхудавшей, почти безжизненной, что постель выглядела совсем уж пустой. На ней всего пара бугорков и складок, словно ее заправили неаккуратно после сна. Лишь присмотревшись, можно было угадать под ворохом одеял очертания человеческой фигуры. Лица Маргариты из-за двери было не увидеть – его заслоняла спина Греты. Но виднелась рука – тонкая иссохшая веточка, выглядывающая из рукава ночной сорочки. Читая газету, Грета держала руку тети в своей, очень нежно и осторожно поглаживая ее пальцы. От этого у Флойда вдруг сжалось сердце, и второй раз за вечер ему стало стыдно.

Он отступил по коридору, избегая скрипучей половицы, и вернулся в комнату Греты. Нет, разве иссохшее существо на кровати может быть Маргаритой – живой, жизнерадостной женщиной, какую Флойд знал несколько лет тому назад? Прошло так мало времени. Разве могла она настолько измениться всего за год-другой?

Тетя заподозрила неладное, когда он принялся ухаживать за ее племянницей. И засомневалась еще сильнее, узнав, что он хочет затянуть ее в свой джаз-банд. Но потихоньку, со скрипом оба поняли друг друга, и прежний холод сменился странной дружбой. Часто, когда Грета отправлялась спать, Флойд играл в шашки с Маргаритой или говорил с ней о фильмах двадцатых и тридцатых – оба очень любили такие. В последние пару лет, а особенно когда Грета переехала на другой конец города, в свою квартиру, Флойд забыл о Маргарите. А сейчас жалость и досада затопили душу, словно собственная кровь вдруг вся превратилась в яд и начала жечь изнутри.

Желая отвлечься, он снова открыл жестянку с документами и осмотрел открытку, где были аккуратно подчеркнуты слова «серебряный» и «дождь». Если настоящим посланием и был «серебряный дождь» – хотя это ни из чего не следует, – что же он значит для адресата, для таинственного Калискана?

Флойд отложил открытку, когда в комнату вошла Грета.

– Я же сказала тебе: не жди.

– Дождь еще не кончился. И я решил снова пройтись по этим бумагам.

Он заглянул Грете в лицо – измученное, заплаканное.

– Как она?

– Еще жива, а это уже что-то.

Флойд вежливо улыбнулся и подумал, что, наверное, самым милосердным для всех было бы, если бы несчастная женщина умерла до приезда Греты.

– Я заварю чаю. Чайник еще горячий.

– Ты не против, если я вместо чая покурю?

– Да, пожалуйста, – ответил он, кладя открытку назад в коробку.

Грета закурила и с минуту молча тянула дым.

– Врачи называют ее болезнь обструкцией дыхательных путей, – сказала она наконец, затем затянулась еще раз и добавила: – Они имеют в виду рак легких, хотя прямо не скажут никогда. Утверждают, что ей уже никто не поможет. Вопрос лишь в том, сколько тете осталось жить. – Грета невесело рассмеялась. – Она говорит, это месть всех выкуренных сигарет. Просила меня бросить курение. Я ответила, что уже бросила ради голоса.

– Думаю, тут можно себе позволить немножко лжи во благо.

– Может оказаться, что рак совсем не от сигарет. Двадцать лет назад ее отрядили работать на оружейную фабрику. И многие женщины ее возраста серьезно пострадали из-за асбеста.

– Да, с ним было много проблем.

– Софи вчера говорила с врачами. Они дают неделю, максимум десять дней.

Флойд положил ладонь на ее руку, сжал:

– Прости. Я и не представляю, каково тебе. Если чем-то могу помочь…

– Здесь никто никому не способен помочь, – тоскливо сказала Грета и затянулась. – В том-то и беда. Каждое утро приходит доктор, чтобы сделать укол морфина. Это все, на что их хватает.

Флойд обвел взглядом унылую комнатку:

– Думаешь, тебе будет уютно? Мне кажется, ты не в том состоянии, чтобы оставаться здесь. Если пожелаешь тете доброй ночи и вернешься поутру, она и не заметит…

– Я остаюсь, – перебила его Грета. – Я сказала ей, что буду здесь.

– Я только предложил…

– Знаю. И не хочу показаться неблагодарной. Но даже если бы я не обещала тете остаться, усложнять себе жизнь я не хочу. Не то время.

– То есть я считаюсь усложнением жизни?

– Прямо сейчас – да.

Не желая начинать сцену, стараясь не выказать раздражения, Флойд спросил:

– Грета, наверное, для того письма была причина? Ведь ты хотела не только такси от вокзала до Монпарнаса?

– Наверное.

– И что же это за причина? Она как-то связана с твоими странными намеками на блокпосте у моста через Сену?

– Ты заметил?

– Как тут не заметишь.

Грета усмехнулась – видимо, вспомнила, как говорила с наглым жандармом. Мелкая, бессмысленная дерзость. Но было приятно.

– Он сказал, что у говорливых немок могут быть сложности с паспортами. Я не сомневаюсь, что он прав. Но не в отношении меня.

– Почему?

– Потому что меня здесь не будет. Я сяду на летающую лодку до Америки, как только решится с тетушкой.

– Америка? – повторил Флойд недоверчиво, будто не расслышал.

– Я знала, что у вас с Кюстином нет будущего. Потому и уехала из Парижа. Но не рассчитывала, что так будет и с другим джаз-бандом.

Грета потерла глаза. Может, прогоняла сон?

– Однажды мы давали концерт в Ницце. Он получился на славу, и после мы сидели в баре, принимали угощения от благодарных слушателей.

– Если так – поздравляю с отличной работой! Мы с Кюстином обычно из кожи вон лезем, чтобы не встречаться с народом после шоу.

Грета покачала головой:

– Флойд, ты всегда стараешься принизить себя. Всегда цепляешься за прошлое, наслаждаешься своим комплексом неполноценности. Стоит ли удивляться, что у тебя дела совсем швах?

– Ну так что в баре?

– Там был один тип, толстый американец в скверном костюме, со скверной прической, но при толстенном бумажнике.

– Да, есть способы компенсировать уродство. Кто он?

– Поначалу не говорил. Сказал, что пришвартовал свою посудину в Каннах и решил проветриться в Париже. Еще сказал, что ему понравился джаз-банд, а потом намекнул, что нам стоит идти в ногу со временем, если хотим продвинуться наверх. То есть мы хорошо работаем, но по старинке.

– Я тоже часто слышу такое.

– В тот вечер он нас угостил щедро. И ты в курсе, как бывает с джазменами: пара часов, и уже не понимаешь, на какой ты планете, а в каком клубе – и подавно. В общем, разобравшись с парнями, толстяк сосредоточился на мне. Сказал, что он продюсер на телевидении.

– Телевидение, – повторил Флойд, будто смутно вспоминая что-то услышанное однажды и случайно.

– В Америке оно куда больше, чем здесь, и разрастается с каждым годом. Там считают, что если человек может купить новое авто, купит и телевизор.

– Вряд ли телевизор станет популярным.

– Может, и не станет. Но суть в том, что я хочу попробовать, выяснить, могу ли справиться. Толстяк говорил, там отчаянно не хватает новых талантов.

Грета вынула из жакетного кармана визитку, отпечатанную на хорошем картоне, с именем, адресом и парой тисненых пальм.

Флойд несколько секунд ее разглядывал, затем вернул.

– С чего бы им приглашать немку?

– Я говорю по-английски. К тому же он сказал, новинки особенно популярны.

– Тебя используют. Выжмут досуха и бросят.

– Тебе это доподлинно известно, правда?

– Просто я реалист, – пожал плечами Флойд.

– Так пусть меня выжмут досуха. Это лучше, чем медленная смерть в забытом джаз-банде, играющем музыку, которую никто больше не хочет слушать.

– Умеешь ты соль на раны сыпать.

– Слушай, я уже все решила. Собрала деньги на билет. На всю авантюру два года. Если не получится, то я, может быть, возвращусь в Европу.

– Прошлого будет не вернуть.

– Конечно. Но я все равно хочу попробовать. Чтобы через полвека, лежа на кровати в сырой развалине где-нибудь в Париже, не думать, как могла повернуться жизнь, если бы я ухватилась за выпавший шанс.

– Я понимаю. Поверь, понимаю по-настоящему. Твоя жизнь – это твоя жизнь, у меня нет никаких прав влиять на твой выбор. Но я решительно не понимаю, зачем ты мне все это рассказываешь. И ты до сих пор не ответила на мой вопрос: зачем послала мне письмо?

– Предлагаю тебе шанс уехать со мной. В Америку, Флойд, в Голливуд. Вдвоем.

Он подумал, что, наверное, в глубине души угадал, к чему клонит Грета, когда она в первый раз упомянула Америку.

– С таким не шутят, – буркнул он.

– Я не шучу.

– Знаю. Это чувствуется. Спасибо, что предложила. – И он добавил тихо, беспомощно: – Я вряд ли заслуживаю второго шанса.

– Как видишь, у тебя он есть. И я очень серьезно намерена уехать, как только закончу здесь печальные дела.

То есть когда ее тетя умрет.

Флойд не осмеливался даже подумать о последствиях, не позволял себе поддаться искушению. Поехать с ней… А что же будет с жизнью, которая у него сложилась в Париже?

– Как насчет такого расклада: я с тобой не поеду, но отправлюсь следом в самом скором будущем? – предложил Флойд. – Мы же пока работаем, расследуем убийство. А когда закончим, нужно будет уладить кучу дел. Я не могу завязать со всем сразу за пару недель.

– Я хочу, чтобы ты поехал со мной. Меня не устроит туманное обещание улететь следом, когда соберешь деньги. Я тебя знаю. Ты провозишься полдесятка лет, собирая.

– Мне нужен хоть какой простор для маневра.

– В этом и беда. Тебе всегда нужен простор для маневра. Если требуются деньги, у меня есть. На билет не хватит, но ты можешь продать машину и все, что не увезти с собой.

– И как скоро после… Ну, я имею в виду ее… – Флойд смешался и умолк, не в силах выговорить остальное. – Ты говорила, от недели до десяти дней?

– Мне понадобится неделя на похороны. То есть у тебя две недели. Может, чуть больше.

– Но ведь Кюстин…

– Передай дело ему. Видит бог, он работал достаточно, заслужил.

Флойд понял, что она уже продумала все. Представил, как Грета по пути с юга размышляла, представляла его реакцию. Он и разозлился, и обрадовался одновременно. Столько внимания, заботы – и с какой стати? В качестве милостыни?

– И почему же ты решила дать мне второй шанс?

– Потому что часть меня еще тебя любит. Любит того, кем ты мог бы стать, если бы не застрял в прошлом. Флойд, ты хороший человек, я знаю. Но тут у тебя нет будущего, и если я останусь с тобой, то и сама лишусь будущего. В Америке все может быть по-другому.

– Это правда? Ты по-прежнему меня любишь?

– Если бы ты не чувствовал того же ко мне, не приехал бы на вокзал. Как будто письмо опоздало или не дошло.

– Я мог и не приехать, – признался Флойд.

– Тогда почему приехал? Думаю, по той же причине, по которой я написала тебе. Мы мучим друг друга, пока вместе – но мучимся горше, когда разлучены. Флойд, я хотела тебя забыть. И обманывала себя, убеждала, что забыла. Но мне не хватило сил поверить в это.

– Значит, ты не в силах забыть меня, но бросишь, если я не поеду с тобой в Америку?

– Это единственный способ. Мы или вместе, или на разных континентах.

– Мне нужно время подумать.

– Я уже сказала: у тебя две недели. Разве мало?

– Неделя или год – разница невелика.

– Так не терзайся выбором, – сказала Грета. Она прильнула к нему, крепко сжала руку, уткнулась головой в плечо. – Я выросла в этой комнате. Она была центром моей вселенной. Поверить сейчас не могу, насколько она маленькая и темная. И насколько взрослой, необратимо взрослой стала я. – Она сжала его руку еще крепче. – Флойд, я была счастлива здесь, счастлива, как любая парижская девчонка. Вся жизнь была впереди, а теперь я вернулась, и впереди видится куда меньше прежнего.

– Время умеет разочаровывать, – тихо произнес Флойд. – Взрослеем и все больше оставляем за спиной.

Она придвинулась ближе, и он вдохнул запах ее волос. Не шампунь, с которым она мылась в последний раз, а скопившееся за долгое, трудное путешествие: табак, пыль, запахи попутчиков и где-то далеко, под слоями чужого, – аромат Парижа.

– Флойд, я бы очень хотела, чтобы случилось иначе. Чтобы был другой способ, другой путь. Но после ее смерти я не останусь в этом городе ни на одну лишнюю минуту. Здесь будет слишком много призраков прошлого, и я не позволю, чтобы они меня мучили до конца моих дней.

– Да, не стоит. Ты правильно решила. Поезжай в Америку. У тебя все получится.

– Я-то обязательно поеду. Но не буду счастлива, если ты не поедешь со мной. Флойд, ты подумай хорошенько, пожалуйста. Подумай так, как ни о чем не думал в своей жизни. Это может быть настолько же твоим шансом, насколько и моим.

– Я подумаю. Только не жди ответа до утра.

«А не заняться ли с нею любовью?» – спросил себя Флойд. Он думал об этом с тех пор, как открыл ее письмо. Конечно, если бы он попытался, она бы позволила. Но Флойд не сомневался: по-настоящему она хочет просто сидеть вот так, прижавшись к нему, забывшись в объятиях, пока, утомленная до предела и физически и душевно, не соскользнет в забытье. Она что-то бормотала по-немецки, упрекала, просила о чем-то важном, а может, вовсе бессмысленном. Потом затихла.

В три ночи он уложил Грету на постель, накрыл одеялом и вышел в дождь, оставив любимую женщину одну в пустой комнате ее детства.

Глава 6

Пребывание в одной комнате с Калисканом казалось неловким и неприличным, будто Ожье угодила в липкую, мерзкую ловушку. Калискан был очень худ. Ухоженные серебристые волосы аккуратно зачесаны назад, спадают до плеч. Аристократический лоб, излюбленный костюм из шелка и бархата, длиннополый сюртук вычурен, нарочито анахроничен. Круглые очки с подсиненными стеклами похожи на совиные глаза. За разговором он часто смеживал веки, словно прислушиваясь к далекой, очень тихой мелодии, и когда двигался, голова чуть запаздывала, будто привязанная к определенной точке пространства и времени.

– Вы не против, если я еще немного поиграю? Обнаружил, что упражнение для мизинца удивительнейшим образом помогает сосредоточиться.

– Это же говорят и про наблюдение за казнью.

– Верити, садитесь.

Она присела на шезлонг, на зеленый простеганный бархат. Наверное, этот шезлонг – аутентичная вещь, какой и кажется. И стоит безумных денег.

Перед шезлонгом стоял кофейный столик, а на нем плоский квадратный предмет. Сверху его украшал причудливый напечатанный рисунок. Когда Калискан возобновил игру, Ожье подняла предмет, рассмотрела и узнала картон, древесно-целлюлозную массу. Это же конверт для граммофонной пластинки! Внутри что-то лежало. Ожье наклонила конверт, позволив содержимому высунуться. Это оказался тонкий черный диск, сделанный из тяжелого материала, похожего на пластик, с выгравированным на обеих сторонах сложным спиральным узором.

Такие диски выпускали миллионами между Первой и Второй мировыми войнами. Их прессовали из шеллака – насколько помнила Ожье, это была натуральная смола, производимая насекомыми. В спиральном узоре кодировался звук, считывала его игла с алмазным острием, когда пластинка вращалась, делая несколько десятков оборотов за минуту. Проигрывание постепенно ухудшало качество звука, поскольку игла стирала дорожки и внедряла в них частицы пыли. Даже оригинальную запись получали чередой аналоговых процессов, каждый из которых вносил в звук случайные помехи.

Но это же была настоящая аналоговая запись, артефакт огромного исторического значения! Запись, хранящуюся в уязвимой компьютерной памяти, можно стереть или модифицировать, искусно скрыв следы вмешательства. Запись на шеллаковом диске можно с легкостью уничтожить – но изменить нельзя. Подделать ее крайне трудно из-за сложного химического состава пластинки и конверта. И потому, когда находились подобные вещи, они расценивались как абсолютно достоверные – окна в историческое прошлое, до Нанокоста, до Забвения.

Ожье изучила диск. На надписи значилось, что он содержит музыку «Das Lied von der Erde»[1] композитора Малера. Ожье мало знала о композиторах вообще и о Малере в частности. Помнила лишь, что он умер задолго до начала интересующего ее периода.

Калискан прекратил играть и вернул скрипку и смычок в футляр.

– Интересно? – спросил он, заметив, как увлеченно Ожье рассматривает пластинку.

Верити сунула хрупкий черный диск в конверт, положила на столик.

– Вы играли Малера?

– Нет. Это было кое-что из Баха. «Шестой Бранденбургский концерт» как он есть. В отличие от Малера, ни оригинальные ноты, ни звукозаписи не были утеряны.

– Но ведь это Малер? – тронула конверт Ожье.

– Да. Но до самого недавнего времени мы не могли найти эту запись. Теперь, когда она у нас есть, кое-кто кое-где пытается путем реверсивной инженерии восстановить оригинал. По-моему, напрасная работа. Больше шансов наткнуться на более-менее целые пластинки.

Ожье встревожилась, заподозрив, что ее проверяют или заманивают в ловушку.

– Постойте. Я кое-чего не понимаю. Вы сказали, что эта музыка была полностью утрачена.

– Да.

– И вот у вас целая и невредимая запись.

– Да. И это весьма отрадно. Пластинку, лежащую перед вами, наши добыли в Париже всего пару недель назад.

– Мне это кажется маловероятным, – осторожно проговорила Верити, не желая прямо обвинять во лжи. – Ничего крупнее булавочной головки не выйдет из Парижа так, чтобы я не узнала об этом. Если бы нашлось нечто столь значительное, мне бы обязательно сообщили. А скорее всего, эту пластинку нашла бы именно я.

– Эту пластинку вы пропустили. Сказать вам нечто чрезвычайно важное?

– Почему бы и нет?

– Это оригинал, а не копия. Перед вами аутентичный диск в первозданном виде. Никакой реставрации.

– Это мне тоже кажется чрезвычайно маловероятным. Сама пластинка могла пережить триста-четыреста лет почти без повреждений, но не конверт.

Калискан вернулся за свой гигантский стол, рядом с которым казался мальчишкой, забравшимся в отцовский кабинет. Он сцепил пальцы, глянул поверх них по-совиному:

– Продолжайте, я слушаю.

– Бумага столько не существует, особенно бумага того времени, сделанная из древесной массы. Смешно, но бумага более раннего периода, из хлопчатобумажной массы, сохраняется гораздо лучше. Хотя ее не так легко отбелить. Бумагу из древесной массы отбеливали квасцами, а они гидролизовались со временем и давали серную кислоту.

– Плохо.

– Очень. И в чернилах содержались металлические соли, приводившие со временем к деградации. Клей высыхал, наклейки на пластинке отставали, конверт распадался по швам. Краски тускнели. Лак на картоне становился коричневым и трескался. – Ожье снова взяла конверт и внимательно осмотрела, уверенная, что не замечает важного. – Правильными методами можно исправить большинство таких повреждений. Но результаты все равно необыкновенно хрупки и слишком ценны, чтобы обращаться с ними вот так запросто. А эта пластинка определенно не реставрировалась.

– Как я вам и говорил.

– Хорошо. Значит, она провела триста с лишним лет в вакуумной камере или в другом подобном месте, обеспечивающем сохранность. Кто-то принял специальные меры, чтобы ее сохранить.

– Никто никаких мер не принимал. Пластинка в таком виде, в каком ее нашли. Вопрос: если вы заподозрили фальшивку, как проверите?

– Недавняя подделка? – Ожье пожала плечами. – Есть много способов. Например, химический анализ шеллака – хотя я бы, конечно, и пальцем к диску не притронулась до тех пор, пока не сделаю лазерное сканирование дорожек и не запишу информацию на магнитную ленту.

– Методологически звучит здраво. Что еще?

– Я провела бы радиоуглеродный анализ волокон целлюлозы в картоне.

Калискан задумчиво потер нос:

– Он сомнителен для объектов возрастом всего триста-четыреста лет.

– Но возможен. Мы в последнее время существенно уточнили калибрационные кривые. И я ведь не устанавливаю точный возраст, а лишь пытаюсь доказать, что конверт – не свежая подделка.

– И какого вывода вы ожидаете?

– Я не хочу предсказывать, не видя результатов анализов, но, скорее всего, это умелая подделка, сколь бы надежным ни объявлялось ее происхождение.

– В некотором смысле вы правы. Обычные тесты, несомненно, показали бы, что пластинка изготовлена недавно.

Ожье слегка растерялась и смутилась, словно ей сообщили что-то очень важное, рассчитывая обрадовать, и она послушно обрадовалась, не понимая, в чем дело.

– Сэр, а почему?

– Потому что она и в самом деле изготовлена недавно. Но тем не менее эта запись – настоящий, неподдельный Малер.

– Остается лишь поверить вам на слово.

– Скажите, вы скучаете по музыке?

– Сэр, я не могу скучать по тому, чего никогда не знала.

– Но вы ведь не знали и дождя. Настоящего, падающего с настоящего неба.

– Это другое, – проворчала она, уязвленная тем, как много Калискан знает про нее. – Сэр, а можно спросить, к чему все это? Что вы делаете здесь, так далеко от Бюро древностей? Зачем тянули меня на другой конец Заросли?

– Верити, осторожнее со словами.

– У меня есть право знать!

– У вас нет права знать. Ни малейшего. Однако, поскольку я сегодня щедр… Вы слыхали о Бюро чрезвычайных ситуаций?

– Да. И мне известно, что его не существует.

– Оно существует. Уж я-то знаю, поскольку я – его глава.

– Нет, сэр. Вы же глава Бюро древностей!

– И его тоже. Но мое отнюдь не карьерное назначение на пост начальника Бюро древностей – всего лишь дань необходимости. Два года назад в наши руки попало кое-что экстраординарное. Находка… – Тут он запнулся, затем поправился: – Две находки потрясающего стратегического значения. Эта пара может полностью изменить наши отношения с Полисами. Не исключено, что они изменят даже самое представление о реальности.

– Я не люблю прогров. В особенности после того, что произошло в Париже.

– Не лучше ли оставить прошлое за спиной?

– Сэр, вам хорошо говорить. Вас не тронул вирус «А-музыка». У вас не отняли способность воспринимать мелодию.

– Нет. Вирус «А-музыка» не тронул меня – как не трогал в среднем одного из тысячи. Но я потерял гораздо большее.

– Правда?

– Когда мы пытались вернуть Фобос, на финальной стадии операции я потерял брата. Он погиб в бою с програми. Если у кого и есть право ненавидеть их, так это у меня.

Верити не знала, что у Калискана был брат, и уж тем более не могла знать, что он погиб в последней войне.

– Сэр, вы ненавидите их?

– Нет. Я рассматриваю Полисы как средство, пригодное для использования в подходящих обстоятельствах.

Кажется, разговор принимает крайне интересный оборот. Заслуживающий усиленного внимания.

– А какая тут связь с Бюро древностей? – спросила она.

– Очень важная. Когда стала ясна природа второго открытия, мы поняли: с Бюро древностей надо работать вплотную. Простейшим решением было заменить Дефорреста собой и контролировать всю активность, связанную с Землей.

– Я всегда говорила, что ваше назначение – политическое.

– Но не в том смысле, какой вы подразумевали.

В его подсиненных стеклах отразился свет, и они засияли, будто окна в ясное небо.

– А сейчас я хотел бы расспросить вас о картах.

Она вздрогнула, осознав, что постоянно находилась под наблюдением. Конечно, стоило догадаться раньше.

– Так это вы их посылали? Бессмысленная проверка, как и пластинка Малера?

Отчего-то ее раздражение позабавило Калискана.

– Меня предупреждали, что вы такая.

– Какая?

– Высказывающая прямо то, что у вас на уме. По личному опыту я уже знаю, что вы мало уважаете власть. – Он усмехнулся и сказал уже не столь резко: – Меня также предупреждали, что вы очень наблюдательны. Так скажите же, что вы думаете о картах.

Ожье почувствовала, что от ее ответа зависит очень многое. Гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Разом пересохло в горле. И что стало с бойким языком?

– Я просмотрела лишь одну, и в ней есть кое-что, не очень совмещающееся со здравым смыслом.

– Что же?

– Судя по выходным данным, карту отпечатали за век до Нанокоста – но она в прекрасном состоянии. Как и эта пластинка Малера.

– Время изготовления карты не показалось вам странным, заслуживающим особого внимания?

– Странным – нет. Заслуживающим внимания? Разве что из-за принадлежности к периоду, интересующему меня. Хотя эта дата у самой его границы.

– Только из-за этого?

– Да. Я неплохо изучила Париж Века Забвения, до года две тысячи семьдесят седьмого. Тысяча девятьсот пятьдесят девятый для меня – эпоха смутная. Не то чтобы я совсем ничего о том периоде не знала, но просто куда хуже с ним знакома, чем с последними десятилетиями перед Нанокостом.

Калискан сдвинул пальцем очки на середину носа:

– Предположим, я захотел бы поговорить с признанным экспертом по тому периоду. Поскольку ваши академические связи довольно-таки обширны, не могли бы вы предложить подходящую кандидатуру?

Ожье поразмышляла несколько секунд.

– Уайт. Сьюзен Уайт. Уверена, вы знакомы с ее работами. Она написала прошлогодний отчет по раскопкам Евродиснейленда.

– Вы хорошо ее знаете?

– Не очень. Мы обменялись несколькими письмами, разговаривали на конференциях. Я рецензировала ее статьи, она, наверное, мои.

– Вы считаете ее соперницей?

– Мы конкурировали за финансирование. Но это не значит, что мы при встрече выцарапали бы друг другу глаза.

Чувствуя, что Калискан теряет интерес, Верити поспешно добавила:

– Конечно, если хотите, я могу свести вас с ней.

– Мы уже связывались с ней.

Ожье пожала плечами:

– И зачем тогда вам я?

– С Уайт проблемы. Потому мы и обратились к вам.

– Что за проблемы?

– Боюсь, я не могу рассказать. – Он хлопнул в ладоши, развел руками. – Но у нас возникла нужда в замене. И в нашем списке вы под вторым номером. Не обижайтесь, но Верити Ожье у нас всегда значилась как номер два. Правда, с отличнейшими рекомендациями.

Калискан посмотрел на стол, вынул из чернильницы массивное черное перо и принялся царапать им по очень качественной бумаге в раскрытой толстой тетради.

– И это все?

Он спросил, не отрываясь от письма:

– А на что еще вы рассчитывали?

– Я думала…

– Что вы думали?

– Я не прошла испытания? Не показала того, чего вы ожидали от меня?

Перо Калискана замерло.

– Простите?

– Я должна была заметить кое-что на карте, – решила наконец рискнуть Ожье. Сказала – и тут же волной нахлынуло ощущение правоты, все детали головоломки встали на свои места. – Так вот, я заметила. Но не поняла, как надо это расценивать.

– Продолжайте. – Калискан макнул перо в чернила.

– Даже для пятьдесят девятого года эта карта выглядит бессмыслицей. Это похоже на схему Парижа двадцатых или тридцатых, но зачем-то подправленную и с датой на тридцать лет позже.

– Почему у вас сложилось такое мнение?

– Названия улиц. Нет Рузвельта, Шарля де Голля, Черчилля. Будто и не было Второй мировой.

Калискан захлопнул и отодвинул тетрадь.

– Я очень рад слышать ваши слова. А то уже было подумал, что вы не очень пригодны для работы.

– Для какой работы?

Из ящика стола Калискан достал билет с украшением в стиле ар-деко – крылатым конем, эмблемой «Пегас интерсолар».

– Мне нужно, чтобы вы полетели на Марс. Наша собственность попала в чужие руки. Нужно вернуть ее.

Корабль назывался «Твентис сенчери лимитед». Ожье рассматривала в иллюминаторы его, висящего у причала, по частям, пока ее вели на борт от одного шлюза к другому. Целиком окинуть взглядом лайнер не получалось. По меркам ретров корабль был огромен, семьсот метров длиной, и мог увезти город.

Но вез он лишь горстку пассажиров. В Солнечной системе росла напряженность, люди не летали на Марс без крайней надобности. Пока конфликтовали между собой только фракции прогров, но уже два корабля СШБВ случайно попали под огонь. Погибли люди, причем гражданские. Потому СШБВ законсервировали далекие форпосты, а несколько компаний, занимавшихся перевозками внутри системы, объявили себя банкротами.

Допив заказанный напиток в обзорной галерее, понаблюдав за тем, как уменьшаются с расстоянием Земля и Заросль, Верити глянула на часы, узнала местное время и направилась к своей каюте. Ожье открыла дверь, потянулась к выключателю – и поняла вдруг, что свет уже включен и в каюте кто-то есть. Она отдернулась, подумав, что ошиблась дверью, но узнала свой багаж и плащ на краю кровати.

В ее комнате на койке сидели два агента Бюро безопасности, уже встреченные в Заросли, – Рингстед и Молинелла. Оба по-прежнему были в костюмах, хотя и не столь строгих, как в прошлый раз. Они вполне сошли бы за пару местных молодоженов, немного зажатых, чопорных и церемонных.

– Верити Ожье? – спросила Рингстед.

– Да ради бога, бросьте! Вы знаете, кто я.

– Проверь ее! – приказала Рингстед.

Молинелла встал, вытащил похожий на авторучку предмет. Не успела Ожье и глазом моргнуть, как агент припер ее к двери, раздвинул пальцами веко и нацелил авторучку в глаз. Сетчатку окатило ярким сине-зеленым светом, голову пронзила боль.

– Она, – подтвердил Молинелла, отпуская Ожье.

– Да вы же прекрасно знаете, – произнесла Верити, тряся головой, пытаясь избавиться от зеленой пелены, повисшей перед глазами. – Мы уже встречались. Неужели не помните?

– Садитесь! – приказал Молинелла. – Вы должны узнать многое.

– Да перестаньте! Мы только что покинули порт. До Марса еще пять дней.

– Пяти дней не хватило бы, даже если бы мы располагали ими, – изрек агент, глядя на Ожье с бесстрастностью манекена. – Наше время драгоценно. По соображениям безопасности ваш инструктаж должен завершиться сегодня.

– А разве вы не полетите на этом корабле до Марса?

– Полетим, – подтвердила Рингстед. – Как вам, несомненно, уже объяснил Калискан, прогры возьмут этот корабль под наблюдение. Они проверяют все дальние коммуникации ретров. Мы не можем высаживать или принимать пассажиров на борт в середине полета, не привлекая внимания, – а его мы привлекать не хотим. Совсем.

– Хорошо. Так в чем причина спешки?

– Дверь закрыта? – спросила Рингстед, заглядывая Ожье через плечо. – Отлично! Пододвиньте стул и сядьте.

– Прежде всего я должен кое-что показать вам, – сообщил Молинелла.

Он вынул из того же кармана, где была ручка, матово-черный цилиндр, похожий на сигарный футляр. Свинтил крышку и вынул шприц, заполненный ярко-зеленой жидкостью.

– Ожидая корабль, вы ели и пили в секции Бюро по чрезвычайным ситуациям, находящейся в ведении Калискана, – сообщила Рингстед.

– Я в курсе, – хмыкнула Ожье.

– Вы не знаете того, что в питье и пищу были добавлены безвредные химические маркеры. Они проникли в ваш мозг и вошли в контакт с новыми невральными структурами, а проще говоря, со всеми новыми воспоминаниями, в частности с воспоминаниями о визите к Калискану.

– Состав в этом шприце реагирует с маркерами, заставляя их разрушать невральные структуры, – добавил Молинелла. – Это не причинит существенного вреда организму, но вы не вспомните ничего из сообщенного Калисканом – и ничего из того, что собираемся сообщить мы. Вы вообще напрочь забудете последние несколько дней. Конечно, мы используем состав лишь при крайней необходимости.

– И если я не справлюсь или просто буду слишком действовать вам на нервы, то проснусь с дырой в памяти?

– Что не слишком поможет вам на трибунале, – заметил Молинелла. – Но будем надеяться, что до этого не дойдет. Ведь правда, ни к чему такие крайности?

– Не то слово, – согласилась Ожье с преувеличенной вежливостью. – Но вы пока не сказали, зачем нужно слушать вас, причем именно сейчас.

– Причина в том, что через день вы останетесь единственным человеком на корабле, кто будет помнить нашу беседу, – терпеливо объяснил Молинелла. – И это не значит, что мы с агентом Рингстед покинем корабль.

Агент вложил шприц в футляр и вернул в карман, затем легонько его погладил.

– Если после инструктажа вы заметите нас среди пассажиров, считайте просто случайными попутчиками. Расспрашивать будет бессмысленно, мы ничего не вспомним о вас и об этом разговоре. Ровным счетом ничего.

– Мы начнем с основного, – сказала Рингстед. – Агент Молинелла, пожалуйста, свет.

Тот встал и выключил свет.

– Стало очень уютно и интимно, – заметила Ожье – и тут же на стене появилось пятно света.

Верити проследила откуда – оказалось, из кольца с рубином на пальце Молинеллы.

Пятно света превратилось в рисунок, который Верити приняла за эмблему Бюро безопасности. Рисунок сопровождался предупреждением, что последующие сведения находятся на уровне секретности столь высоком, что заглядывать туда – это без малого подписывать себе смертный приговор.

– Наверное, мне сейчас потребуется оставить автограф в какой-нибудь бумажке? – осведомилась Ожье.

Агенты переглянулись и рассмеялись.

– Лучше смотрите, – сказала женщина. – Оставьте вопросы на потом.

Эмблема исчезла, сменившись изображением Млечного Пути, вид сверху.

Затем на него лег портрет мужчины в сером костюме с красным обшлагом. Мужчина выглядел спортивно, мышцы распирали ткань. Он казался очень красивым и самоуверенным. Ожье узнала его сразу – и вздрогнула.

Это был Питер.

– Привет, Верити, – ожил портрет и добавил, смущенно разводя руки: – Полагаю, ты слегка удивлена. Я могу лишь извиниться за секретность и понадеяться, что ты простишь меня – да и всех нас – за необходимые предосторожности и дезинформацию.

Она уже открыла рот, но Питер предостерегающе поднял руку и понимающе улыбнулся.

– Пожалуйста, помолчи сейчас, – сказал он. – Лучше выслушай меня внимательно и заполни пробелы сама. А я постараюсь не упустить ничего критически важного.

– Питер, да что это? – пробормотала она, не в силах сдержаться.

Человек на стене никак не отреагировал на ее слова.

– Давай сначала разберемся с очевидным. Во-первых, все, что ты знаешь обо мне, – верно. Я на дипломатической службе, недавно вернулся из долгого тура по Полисам, причем побывал и в гиперсети. Это сведения для широкой публики, и они верны. Но есть и еще кое-что. Я выступал также и в роли тайного агента, собирал сведения, играя роль сладкоголосого пустоголового дипломата.

Он улыбнулся, предчувствуя реакцию бывшей жены на эту новость.

– Надо сказать, весьма рисковал – и собой, и нашими друзьями среди прогров. Дела оборачиваются очень серьезно, и шпионов там не жалуют. В нынешней ситуации, боюсь, мои услуги уже не нужны. И это досадно. Надо сказать, мне понравилось шпионить.

Хорошо поставленный, актерский голос Питера, казалось, исходил из глубины каюты, а не из перстня-проектора.

– Думаю, пора переходить к сути. И суть, как о том можно догадаться, – это гиперсеть.

Петер развернулся и махнул рукой над Млечным Путем, словно фермер, сеющий зерно. На рисунке появилась яркая сеть линий, пересекающих спираль Галактики, и картинка повернулась, открыв трехмерную структуру.

– Здесь ты видишь то, что мы знаем – или предполагаем – о гиперсети, открытой и маркированной исследователями прогров. Составить подобный план удалось ценой огромных усилий. Если исследователи не вынырнули вблизи уникального, немедленно опознаваемого объекта, например остатков недавней сверхновой или супермассивной, теряющей газ звезды, свои координаты определить невозможно. Исследователи способны лишь определить свое относительное положение, используя опорные точки – а в их качестве пульсары гораздо лучше обычных звезд.

– Кто же сделал эту гиперсеть? – пробормотала Ожье. – Вот что сейчас важно по-настоящему.

Питер усмехнулся, снова поворачиваясь к камере. Все-таки как же хорошо он знал бывшую жену и умел предвидеть ее реакцию – даже спустя столько времени.

– Кто ее сделал, мы не знаем. Наши друзья в Полисах – тоже. Конечно, гипотез хватает, некоторые выглядят убедительно. Система гиперпереходов – явно нечеловеческого происхождения. Но построившие ее и, предположительно, использовавшие исчезли.

Ожье видела, что Питеру представление доставляет удовольствие. От пустоголового тщеславного дипломата до пустоголового тщеславного шпиона – дистанция небольшая. Затем Верити упрекнула себя за ехидство. Ведь Питера прогры наверняка могли убить, а то и похуже, если бы раскрыли.

Она даже ощутила нечто вроде восхищения – редкое чувство, особенно когда дело касалось мужа.

– Мы подозреваем, – продолжал Питер, – что гиперсеть очень стара. Скорее всего, она существует уже сотни миллионов лет. Может быть, ровесница Солнечной системы. Большинство найденных порталов привязано к массивным телам: планетам земного размера, лунам, крупным планетоидам. Портал Седна – классический тому пример. Насколько известно програм, он единственный в Солнечной системе.

У Верити пробежал по спине холодок. «Насколько известно програм». Питер умеет расставлять акценты. А сколько им неизвестно?

Бывший муж, задумчиво поглаживая подбородок, снова взглянул на Млечный Путь.

– Мы пока не имеем понятия о том, как работают чертовы порталы. Не имеют понятия и прогры, хотя и пытаются убедить нас в обратном. У них есть теории модификации метрики, трехмерно ограниченные гипервакуумные решения уравнений Красникова. В общем, теоретическая фантастика. По правде говоря, это не более чем пустословие. Умственный онанизм.

Он задумчиво потрогал пальцем верхнюю губу.

– Но следует отдать им должное. Они нашли способ использовать гиперсеть, приспособили свои приборы и механизмы к аппаратуре порталов, выяснили, как можно протиснуть корабль сквозь входное горлышко без особых повреждений. Тут им стоит позавидовать. Нравится нам или нет, они намного опередили нас.

Питер расставил ноги, заложил руки за спину.

– А теперь поговорим о числах и фактах. Насколько далеко проникли прогры? И что нашли?

Ожье подалась вперед, предчувствуя, что сейчас прозвучит главное.

– Мы и сейчас точно не знаем, когда они нашли портал Седны. Скорее всего, около полувека назад, между две тысячи двести десятым и две тысячи двести пятнадцатым. С тех пор они исследовали – или хотя бы посетили – от пятидесяти до шестидесяти тысяч планетных систем. По любым меркам число впечатляющее. Но вот в чем беда: несмотря на все усилия, они не обнаружили ничего стоящего таких усилий.

Ожье кивнула. Она не слишком интересовалась гиперсетью, но даже из услышанного краем уха следовало, что предприятие обернулось жестоким разочарованием.

– Второй вариант: они нашли что-то, но не желают сообщать нам. Однако для них это вряд ли целесообразно. Они добиваются доступа к Земле, а нам могут предложить, кроме скудной толики универсального лекарства и прочих опасных мелочей, лишь посещения гиперсети в качестве платящих за удовольствие туристов. Оттого прогры пытаются приукрасить находки: бесконечный список безжизненных камней и ледяных гигантов.

Питер расцепил руки и наклонился с заговорщицким видом к камере.

– Забавно, но, как я уже и говорил, если они и смогли отыскать что-нибудь на тех мирах, нам вряд ли расскажут.

– Пожалуйста, продолжай! – не сдержалась Ожье, будто просьба могла быть услышана.

– Иллюзия полной бесполезности гиперсети поддерживается определенными кругами прогров, причем на высочайшем уровне секретности. Оттого этот орешек оказалось так тяжело разгрызть.

За спиной Питера снова изменилось изображение. В увеличенном виде предстал рукав Галактики, испещрив черноту звездами. Из тьмы вынырнула серо-голубая планета с удивительно гладкой поверхностью, видимая на фоне далекой звезды или скопления звезд. Верхнюю часть полумесяца звезды окрашивали красно-оранжевым, остальное же казалось холодно-голубым, словно отсвет луны на снегу. Планета на экране увеличивалась, пока не стала больше Питера. При таком масштабе стали различимы детали поверхности. И она вовсе не походила на неровную, изувеченную катаклизмами поверхность обычной планеты.

Планетную сферу составляло множество тесно пригнанных пластин, и от безукоризненной правильности этой мозаики захватывало дух. Не привычная космическая глыба, а нечто сродни сложнейшей молекуле или вирусу.

– Добавим-ка шкалу измерений, – произнес Питер.

Планету окружил параллелепипед координатных осей, возникли цифры, показывая, что диаметр – десять неких единиц длины.

– Что там… – нетерпеливо заговорила Ожье.

– По осям – световые секунды, – ответил с экрана Питер. – Сфера в диаметре – около десяти световых секунд. Чтобы дать наглядное представление, скажу, что в эту структуру можно уместить Солнце и еще останется прилично места. Но орбиту Земли туда не всунешь, поскольку ее диаметр – восемь световых минут. Нужна сфера в пятьдесят раз больше, чтобы вместить и земную орбиту. Но если расположить Землю в середине сферы, орбита Луны войдет чудесно.

– Простите, я не ослышалась, – попыталась перебить Ожье, – или он на самом деле сказал «в эту структуру»?

Агенты не ответили, и раздосадованная Верити снова уставилась на экран.

– Думаю, не следует слишком удивляться тому, что мы в конце концов нашли несомненно нечеловеческий артефакт. Мы ведь всегда знали, что такие вещи существуют. Гиперсеть – достаточное тому свидетельство. Но найти структуру настолько огромную… думаю, подобного не ожидал никто. Первый большой вопрос: черт возьми, да что же это? Второй вопрос: и какой нам с него прок?

Сфера сжалась в точку, исчезла. На экран опять легла Галактика, исчерченная светящимися векторами гиперсети.

– А теперь сюрприз номер два: прогры нашли не одну такую структуру, а два десятка, разбросанных по Галактике.

Питер щелкнул пальцами, и по изображению Галактики рассыпались голубовато-серые сферы размером с мяч для гольфа.

– При таком масштабе их расположение не увидеть, но уж поверь мне на слово: ни одна из структур не расположена в месте сколько-нибудь примечательном. Хотя все – вблизи какого-нибудь портала. Прогры называют их структурами АБО. АБО означает «аномально большой объект». Звонкое название, так и просится на язык. Поскольку они нашли уже двадцать за довольно короткое время, а гиперсеть куда обширнее, чем разведанная ее часть, то напрашивается предположение: таких объектов тысячи, десятки тысяч по всей Галактике. Они лежат между звездами, будто кладка яиц.

Питер выдержал паузу.

– Или часовых бомб.

На картинке возникла голубовато-серая сфера. Но теперь ее изображение походило на схему. Краска поблекла, оставив лишь тонкий круг.

– Это поперечное сечение. Прогры получили его, используя нейтринную томографию. Поставили пятидесятикиловаттный нейтринный лазер на корабль, залетели с другой стороны сферы. А с этой стороны находился другой корабль, с детектором нейтрино – набором перенапряженных ультрачистых кристаллов сапфира, настроенных на возбуждение коллективных решеточных колебаний при взаимодействии хотя бы с одним нейтрино. Излучатель сканировал пучком АБО, корабль-детектор поспевал к ожидаемому месту выхода пучка. Детектор обнаружил, что внешняя оболочка – приблизительно в километр толщиной, неизвестного состава. В центре структуры оказалась концентрация массы, внутренняя сфера в несколько тысяч километров диаметром – типичный размер планеты наподобие Земли или Венеры и с таким же профилем плотности. В остальном же сфера, насколько показывают данные сканирования, пуста. Там вакуум.

– Поразительно, слов нет, – сказала Ожье агентам. – Пугает уже то, что мне сообщают такое. Но я не понимаю, какое отношение все это имеет ко мне и к трибуналу.

– Увидите, – пообещала Рингстед.

А Питер говорил, уже не отвлекаясь:

– Основываясь на сканах, прогры заключили: структуры АБО – оболочки вокруг планет. Иногда планеты заключены в них вместе с лунами. Это свидетельство очень развитой технологии – на уровне самой гиперсети. Но встает вопрос: зачем? С какой стати заключать целый мир в темную скорлупу, изолировать от Вселенной? Хотя внутри может быть и не темно. Что там находится, не известно никому. А может быть, клеткой АБО выглядит лишь снаружи. Каково состояние материи под оболочкой, остается лишь гадать. А что, если планеты подверглись карантину из-за жуткого преступления или биологического катаклизма? Может, это антимиры, приплывшие в нашу Галактику и, в силу необходимости, изолированные на своем пути сквозь нее. А вдруг это нечто гораздо худшее? Насколько нам известно, прогры, несмотря на все их исследования, этого не знают. Лишь гадают.

Питер посмотрел прямо в камеру, его глаза блестели. Он позволил себе улыбнуться. Едва заметно – лишь крошечная морщинка появилась в углу рта.

– А вот мы – знаем, – сказал бывший муж Верити Ожье. – Мы нашли путь в сферу, о котором не догадываются прогры. И ты, Верити, совершишь небольшое путешествие внутрь ее.

Глава 7

Телефон выволок Флойда из сна в самом начале девятого. Дождь шел всю ночь и продолжился утром. Он хлестал по окну, оставляя длинные косые полосы; ветер дергал стекло в расхлябанной металлической раме. Где-то в квартире радостно насвистывал Кюстин, возясь со стиркой. Флойд поморщился. Поутру он сильнее всего ненавидел два явления природы: звонящие телефоны и веселящихся людей.

Полураздетый – слишком уж хотелось спать вчера, – он выбрался из кровати и снял трубку.

– Месье Бланшар, я к вашим услугам, – проговорил хрипло и заспанно.

– Как вы догадались, что это я? – удивленно спросил старик.

– Чутье.

– Я не слишком рано?

Флойд выскреб комочки засохшей слизи из уголков глаз.

– Месье, вовсе нет. Я уже сколько часов на ногах, расследую дело.

– В самом деле? Тогда у вас, наверное, есть для меня новости.

– Рановато для новостей. Мы еще перевариваем информацию, собранную прошлой ночью. – Флойд подавил зевок.

– Значит, у вас уже есть сто́ящие разработки версии?

– Есть парочка.

Ввалился Кюстин, сунул Флойду в руку кружку черного кофе.

– Кто это? – спросил партнер зловещим театральным шепотом.

– Догадайся, – в той же манере ответил Флойд.

– И что за версии? – допытывался Бланшар.

– Рановато еще говорить о них. Определенности мало. – Флойд заколебался, но все же решил рискнуть. – Вообще-то, я уже нашел специалиста, чтобы разобраться с документами из коробки.

– Специалиста? Вы имеете в виду, знающего немецкий?

– Да, – вяло подтвердил Флойд.

Он отхлебнул зловредно крепкого кофе и искренне пожелал, чтобы Бланшар – и весь мир в обнимку с ним – оставили его в покое до обеда. Кюстин присел на край неубранной постели, положил руки на колени, все еще укрытые цветастым фартуком.

– Ну хорошо, – согласился Бланшар. – Думаю, наивно ожидать успехов так скоро.

– Да, не слишком разумно, – поддакнул Флойд.

– Я свяжусь позднее. Очень интересно, что ваш специалист скажет о бумагах мадемуазель Уайт.

– Я и сам ожидаю затаив дыхание.

– Тогда всего наилучшего.

Флойд с облегчением услышал щелчок – старик положил трубку.

– Надеюсь, вчера вечером, после того как я уехал, ты отыскал что-нибудь интересное, – сказал Флойд Кюстину.

– Думаю, результат куда скромнее, чем ты надеялся. А как у тебя с Гретой?

– Куда скромнее, чем я надеялся.

Кюстин благодушно взглянул на друга:

– Как я понял из твоего разговора с Бланшаром, ты скоро снова увидишь ее?

– Сегодня к вечеру.

– По крайней мере, еще один шанс, – сказал Кюстин, вставая и развязывая фартук. – Спущусь-ка я, куплю хлеба, и мы обговорим дела за завтраком.

– Ты ведь говорил, что ничего не нашел.

– Может, и нашел кое-что, уверенности никакой. Но сосед мадемуазель Уайт заметил любопытнейшую вещь.

– И что за вещь?

– Узнаешь за завтраком. А ты мне расскажешь, как было с Гретой.

Пока Кюстин ходил за хлебом, Флойд просмотрел утреннюю газету. Проскочил заголовки – что-то об убийстве на первой полосе, – и на третьей внимание привлекло знакомое имя. Мальо. Тот самый инспектор, давший Бланшару имя и телефон Флойда. Еще чистая капля меда в целой бочке дегтя. Мальо предпочитал оставаться в стороне от политического сыска, который Шателье навязывал полиции. Когда-то Мальо был восходящей звездой криминального отдела. Там Флойд и познакомился с энергичным инспектором. Но дни громких арестов и крупных преступлений давно прошли. Теперь Мальо подбирал крохи со стола, занимался грязной скучной работой, вроде охоты за бутлегерами. В статье говорилось о том, что Мальо обнаружил нелегальное производство пластинок в квартале Монруж. Якобы расследование еще продолжалось и полиция искала другие нелегальные предприятия в том же комплексе заброшенных зданий.

Новость испортила настроение. Конечно, это замечательно, что теперь можно копаться в развалах, не опасаясь принять подделку недельной давности за бесценную реликвию истории джаза – скажем, запись фирмы «Жене» Луиса Армстронга от 1923 года. Но печально думать, что такие люди, как Мальо, занимаются мелочами, когда по-настоящему подозрительные смерти остаются нерасследованными.

Флойд пошел в душ и умылся тепловатой водой, подкрашенной ржавчиной гнилых труб старого дома. Во рту чувствовался скверный привкус – не от воды из душа и не от вчерашнего апельсинового бренди, выпитого вместе с Гретой. Вытираясь, он услышал, как в квартиру вошел Кюстин. Флойд натянул брюки, прицепил подтяжки, облачился в чистую белую рубашку. Выбор галстука оставил до момента, когда придется встретиться лицом к лицу с внешним миром.

Он прошлепал в крохотную кухоньку в одних носках. Ее уже заполнил теплый запах хлеба. Кюстин намазывал масло и джем на толстый ломоть.

– Эй, скушай-ка и перестань выглядеть таким несчастным, – велел бывший инспектор.

– Можно было и не звонить мне в восемь утра, – проворчал Флойд, садясь напротив напарника. – Андре, у меня появились сомнения насчет этого дела. Может, дадим отбой, пока не залезли слишком глубоко?

Кюстин налил обоим кофе. Его пиджак был в крапинах дождя, но в остальном бывший полицейский выглядел безукоризненно: с яркими живыми глазами, подтянутый и свежий, чисто выбритый, усики аккуратно подстрижены и напомажены.

– Вчера у меня тоже возникло подобное ощущение.

– А сейчас?

– Сейчас чую, что пахнет убийством. Ее сосед рассказал кое-что интересное. Вокруг мадемуазель Уайт и впрямь происходило нечто необычное.

– И что же рассказал сосед? – Флойд откусил от бутерброда.

Кюстин заправил платок за ворот.

– Я поговорил со всеми жильцами, кого нашел вчера вечером. Бланшар думал, дома будут все, но двое еще не вернулись или покинули здание до того, как я начал опрос. Поговорим с ними потом. В конце концов, это хороший повод немного потянуть дело.

– Итак, сосед, – напомнил Флойд.

– Он молод, студент-юрист. – Кюстин впился в свой бутерброд и деликатно стер платком повидло с губ. – Охотно рассказал мне кучу всего. Вообще, мне все охотно рассказывали, как только выясняли, что я не с Набережной. А что касается убийства… – Он взмахнул бутербродом для вящей выразительности. – Как только они поймут, что могут быть свидетелями на процессе об убийстве, их будет просто не унять!

– И что такого поведал студент-юрист?

– Он ее практически не знал. Сказал, что у него рваный график, поэтому они пересекались редко. Кивал, увидев ее на лестнице, только и всего.

– Она ему нравилась?

– У парня, как я понял, есть невеста.

– Похоже, он и в самом деле ничего не знает. Что же рассказал интересного?

– То, что он слышал. Ты же в курсе: стенки в этих домах будто из рисовой бумаги. Он всегда знал, дома ли Сьюзен. Когда она ходила, скрипели половицы.

– И это все?

– Нет. Он слышал шум, странные звуки. Словно кто-то тихо проигрывал на граммофоне или по радио одну и ту же ноту, снова и снова.

Флойд поскреб темя и заметил:

– Бланшар говорил, она никогда не слушала музыку. Ни по радио, ни на том старом патефоне. Но про шумы упоминал и он.

– Да. И он бы, конечно, заметил, если бы она держала в комнате музыкальный инструмент.

– Значит, это был не инструмент. А что тогда?

– Чем бы эти звуки ни были, доносились они из приемника. По описанию студента, очень похоже на кодированное сообщение. Он слышал длинные ноты и короткие, а временами их череда повторялась, будто проигрывали снова одно и то же послание.

Впервые за утро Флойд встрепенулся, почуяв, что они наткнулись на что-то интересное.

– Ты имеешь в виду, вроде кода Морзе?

– Сам делай выводы. Конечно, студенту не пришло в голову записать услышанные звуки. Он о них и не вспомнил и значения им не придавал, пока не узнал о смерти Сьюзен.

– В самом деле?

– Он учится уже три года. За этот срок снимал дюжину комнат. И всякий раз попадались соседи с необычными привычками. Обязательно хоть в чем-то, но чудаки. Мол, пожив немного, на странности перестаешь обращать внимание. Студент признался, что сам любил полоскать горло, громко булькая, пока сосед не заявил ему, что это не совсем подобающее занятие в два часа ночи.

Флойд закончил со своим хлебом и кофе.

– Нужно вернуться в комнату и обследовать ее как можно тщательней.

– Думаю, Бланшар с удовольствием согласится, если поймет, что это в интересах дела, – поддакнул Кюстин.

Вставая, Флойд пощупал подбородок и напомнил себе обязательно побриться перед выходом на улицу.

– Но пока не стоит говорить старику. Не хочу, чтобы он слишком возбудился оттого, что она может оказаться шпионкой.

Кюстин лукаво глянул на партнера:

– Но ведь ты задумался, правда? Уж точно не отбросил сразу эту версию.

– Давай пока остановимся на вещах реальных. На показаниях других жильцов. Ты выяснил у них что-нибудь полезное?

– Ничегошеньки. Правда, один тип сказал, что видел странную девочку, болтавшуюся по дому в день убийства.

– Странную в каком смысле?

– Очень болезненной она выглядела.

– Ну, тогда пройдемся по обычным подозреваемым больным детишкам, и дело раскрыто! – Флойд рубанул ладонью воздух.

Но в душе неприятно шевельнулось воспоминание о девочке, выходившей из дома Бланшара, когда туда впервые приехали Флойд с Кюстином.

– Ты думаешь, тут может быть какая-нибудь связь?

– Парень просто старался помочь в меру своих сил. По крайней мере, у всех жильцов теперь есть твои визитки, все пообещали связаться, если в памяти всплывет что-то новое. Про сестру Сьюзен никто ничего не знал. – Кюстин принялся намазывать маслом второй кусок хлеба. – Ну-с, теперь твоя очередь выкладывать новости.

«Матис» пробирался сквозь плотный поток транспорта, обычный для рабочего утра. Колеса плескали водой – местами стоки не справлялись, по улице текла река. Но дождь наконец прекратился, солнце блестело на камнях, чугуне фонарных столбов, статуях и знаках в стиле ар-нуво, карауливших входы в метро. Флойд любил Париж таким. Его мутным, заспанным глазам город казался картиной маслом, которой требовалось еще несколько дней, чтобы высохнуть.

– Насчет Греты… – подал голос Кюстин с заднего сиденья. – Флойд, нельзя откладывать навечно. У нас же договор.

– Какой договор?

– Я рассказываю тебе новости по делу, ты мне рассказываешь про Грету.

Флойд стиснул руль.

– Она вернулась ненадолго. С нами петь не будет.

– Уговорить ее надежды нет?

– Никакой.

– Тогда зачем вернулась? Помучить тебя? Наша маленькая властная фройляйн жестока, но не настолько.

– Умирает ее тетка. Грета хочет побыть с ней до конца. По крайней мере, это одна из причин ее возвращения.

– А другие?

Флойд заколебался. Захотелось посоветовать Кюстину, чтобы не лез в чужие дела. Но он не заслужил такого обращения. В конце концов, его будущее от решения Греты зависит не меньше, чем будущее Флойда. Хотя Кюстин еще не понял этого.

– Она не вернется и к своему бродячему джаз-банду.

– Разругалась?

– Нет. Но сделала вывод, что у нее нет будущего с ними. И ей пришла в голову идея.

– Петь одной?

– Гораздо амбициозней. Телевидение. – Флойд проговорил это слово как непристойность и покачал головой. – Она хочет связаться с телевидением.

– Тут нечему удивляться. У нее талант, и выглядит она уж точно на все сто. Телевидение ей не повредит. Отчего ты не радуешься за нее?

Флойд объехал провал среди улицы. Подле ямы перешучивались рабочие в комбинезонах, однако никто не работал.

– Потому что речь идет об американском телевидении. В Лос-Анджелесе, конечно.

Несколько кварталов проехали молча. Флойд вел машину, представляя, как скрипят шестерни в голове партнера, соображающего насчет последствий. Наконец «матис» затормозил у светофора.

– И она предложила тебе ехать с ней, – заключил Кюстин.

– Не то чтобы предложила. Поставила ультиматум. Если я поеду с ней, это шанс быть вместе. Она сказала, мы оба посмотрим, что из этого выйдет. А если я не соглашусь, она простится со мной навсегда.

Загорелся зеленый свет, и машина тронулась.

– Да уж, ультиматум. Хотя, с ее точки зрения, все логично. Хорошо иметь крепкого американского приятеля. Пусть отгоняет акул.

– Я француз.

– Ты француз, когда это устраивает тебя. При нужде с легкостью делаешься американцем.

– Я не могу ехать. Моя жизнь здесь. У меня работа. И партнер, чей кусок хлеба зависит от меня.

– Похоже, ты отчаянно пытаешься убедить в чем-то самого себя. Хочешь узнать мое мнение?

– Кажется, я его узнаю в любом случае, хочу этого или нет.

– Поезжай. Сядь на самолет, корабль – да что угодно – до Америки. Присмотри за ней в Голливуде, или где там телевизионщики выстроили свою империю. Отведи на все два года. Через два года Грета еще сумеет неплохо устроиться здесь.

– А я как?

– Если она хорошо устроится там, тебе не придется заботиться о заработках.

– Андре, я не знаю.

Кюстин в сердцах хлопнул по приборной панели:

– Да что тебе терять-то? У нас сейчас дело, но обычно мы едва сводим концы с концами. Сейчас-то мы на коне, но если не раскроем убийство, то окажемся ровно там, где были вчера. Будем бродячими музыкантами, околачивающимися под дверями в Марэ. Только у нас уже нет контрабаса.

– Мы всегда найдем детективную работу.

– Несомненно. Но вот что я скажу, Флойд. Если я чему и научился, имея дело с тобой, так это простой истине: выслеживая пропавших кошек и любовниц, много не заработаешь.

– А ты что бы сделал?

– То же, что и всегда. Следовал бы своему чутью и совести.

– Если бы дошло до отъезда, я бы передал дела тебе.

– Ага, значит, хотя бы досюда ты обдумал перспективы. Я рад, что хоть раз в жизни мой партнер мыслит трезво.

– Я обдумываю возможность, не более того, – сказал Флойд, заворачивая на улицу, где жил Бланшар. – И никуда не двинусь, пока мы не закончим расследование.

– Месье, чему я обязан столь неожиданным визитом? – поинтересовался старик, впустив в дом сыщиков. В лестничную клетку и коридоры попадало мало света, и все казалось почти таким же, как накануне вечером. – Вижу, за час многое может измениться.

– Я же говорил вам: мы с партнером кое-что узнали, – сказал Флойд. – И потому хотим еще раз обследовать комнату мадемуазель Уайт.

– Думаете, в первый раз вы упустили что-то важное?

– То был поверхностный осмотр, а не обследование, – сказал Флойд и кивнул на чемоданчик в руке Кюстина. – Теперь поработаем по-настоящему.

– Хорошо, я провожу вас.

Партнеры немного подождали, пока хозяин не застегнет кардиган и не возьмет ключи. Затем поднялись за ним по лестнице на пятый этаж.

– Спрашиваю на всякий случай: с тех пор как мы побывали в комнате, никто туда не входил? – спросил Флойд.

– Никто.

– А мог кто-нибудь проникнуть без вашего ведома?

– Для этого нужен ключ. А ключ мадемуазель Уайт у меня. Он был при ней в момент смерти. Полиция вернула его мне.

– Кто-нибудь ведь мог сделать дубликат? – не отставал Флойд.

– В принципе да, но на ключе номер квартиры. Ни один уважающий себя мастер не возьмется делать дубликат без согласия домовладельца.

Бланшар впустил сыщиков в комнату. При дневном свете она выглядела больше и запущенней, но в остальном была точно такой же, какой Флойд ее помнил со вчерашнего вечера: забитой книгами, пластинками, журналами и газетами. Дверь на балкон была приотворена на дюйм для проветривания; прикрывающие ее тонкие гардины шевелились на сквозняке.

– Пожалуйста, не обижайтесь, но нам лучше работается без зрителей, – сообщил Флойд.

Бланшар задержался у двери, и Флойд подумал, что избавиться от него не удастся.

– Ну хорошо, – согласился все-таки старик. – Я предоставлю вам возможность поработать без посторонних глаз. Но пожалуйста, оставьте все в том же виде, в каком нашли.

– Именно это мы и сделаем, – пообещал Кюстин.

Он подождал, когда за стариком закроется дверь, и спросил:

– А что именно мы ищем?

– Я хочу знать, что она слушала по радио. Кстати, глянь, не околачивается ли старик поблизости.

Кюстин подошел к двери, приотворил ее и осмотрел коридор.

– Нет, слышно, как он спускается по лестнице. Хочешь, чтобы я проверил и соседей?

– Не нужно. Они, скорее всего, на работе.

Флойд опустился на колени перед огромным старым приемником. Сперва достал блокнот и проверил, не изменилось ли со вчерашнего дня положение стрелки настройки. Приемник нагрелся, полоска индикатора бледно засветилась. Когда стрелка поползла по диапазону, раздался лишь треск – ни музыки, ни голосов, ни кодированных сообщений.

– Может, сосед навоображал? – предположил Кюстин.

– Бланшар тоже упоминал радиошум. Вряд ли обоим независимо друг от друга вообразилось одно и то же.

– Значит, приемник испортился.

– Может, и в самом деле испортился. Посмотри-ка!

Кюстин опустился рядом с напарником и проследил за его взглядом.

– Флойд, это ковер. На удивление обычная вещь в квартирах.

– Олух, я на следы показываю, – буркнул Флойд, энергично тыча пальцем в две отметины на ковре, разделенные шириной приемника. – Не знаю, свежие они или нет. Я еще вчера подметил, что ковер примят, но тогда не понял простейшего.

– А теперь понял?

– Этот приемник оттаскивали от стены.

– Торопились, наверное. Очень неаккуратно.

– Вот именно! – Флойд хлопнул напарника по спине. – Глянем-ка, а?

– Не повредит.

– Проверь, закрыта ли дверь на задвижку. Не хотелось бы, чтобы старикашка внезапно зашел и увидел, как мы копаемся в приемнике. Еще подумает что-нибудь не то.

– Закрыто надежно, – заверил Кюстин, подергав дверь.

Вместе они оттащили приемник от стены, стараясь не оставить новых отметин на ковре. Устройство было очень тяжелым, и Флойд подумал, что без Кюстина пришлось бы повозиться.

– Глянь, – сказал Флойд, когда прибор уже стоял в полуметре от стены. – Три шурупа на полу, щепки. Шурупы просто выдирали из задней стенки. Зачем?

Кюстин заглянул через плечо друга, прижав к носу платок – поднялась туча пыли.

– Кто-то здесь уже покопался.

– Причем в спешке, – добавил Флойд, поворачивая фанерку, служившую задней стенкой приемника.

Та держалась на единственном шурупе.

– Чтобы вывинтить их, требовалось всего пять минут. Но у того, кто это сделал, не было времени искать отвертку. Должно быть, он сунул что-то в щель, отодрал стенку и увидел начинку прибора.

– Хорошо, что у меня есть отвертка, – заключил Кюстин и пошел за чемоданчиком.

Над каким бы делом ни работали партнеры, Кюстин всегда держал при себе рабочий набор взломщика.

– Попробуй ее вовсе снять, – посоветовал Флойд.

Кюстин отвинтил последний шуруп, и фанерный задник отпал, открыв нутро приемника.

– Интересно… мягко говоря, – только и сказал Флойд.

– Давай-ка повернем к свету, – предложил Кюстин. – Надо рассмотреть хорошенько.

Вдвоем они повернули устройство задней стороной к балконному окну. Луч утреннего света, золотя висящие в комнате пылинки, проник в прибор, осветив похожую на птичье гнездо скрутку проводов, мешанину радиоламп и эмалированных деталей. Почти все нутро деревянного ящика было плотно забито деталями, соединенными в узловатое, перепутанное, неимоверно сложное нечто.

– Я таких радиоприемников и не видывал никогда, – сделал вывод Кюстин. – Похоже на вывихнутый образчик современного искусства. Чтобы глянуть на такой, платишь огромные деньги, а потом стоишь, скребешь темя и изображаешь глубокую вдохновленность.

– Может, она все-таки шпионка?

– Но что это за штуковина? Для чего предназначалась?

Флойд выключил прибор, затем осторожно сунул палец в путаницу проводов, стараясь ничего не задеть. И тут же заметил: часть их болтается свободно. Оголенные металлические концы блестели, и на них, грубо выдранных, держались комочки припоя.

– По мне, тут полное безумие, – сказал он. – Но ты разбираешься в таких вещах лучше. Похоже на что-нибудь осмысленное?

– Зависит от того, что называть осмысленным. Я могу распознать большинство деталей. Скажем, вон конденсаторы… пара сопротивлений… стандартные радиаторы… а вот, похоже, переменный конденсатор настройки. Честно говоря, все детали обычные – но как плотно их напихали! Хватило бы на два десятка радиоприемников. – Кюстин улыбнулся и добавил: – Кроме деталей, конечно, необходима университетская степень по схемотехнике и навык обращения с паяльником.

– Может, и то и другое у нее было? В конце концов, если шпион осиливает сложный шифр, он и схемотехнике может научиться.

– И ты всерьез считаешь, что Сьюзен Уайт собрала это чудовище?

– Или она, или ее сообщники. Альтернативы я не вижу.

– Но зачем ей самодельное радио? Если она шпионка, разве не могла бы привезти оборудование с собой?

Флойд уже задавал себе этот вопрос, но не нашел ответа.

– Может, боялась разоблачения? – предположил он. – Легально попасть в страну можно только через таможню.

– У шпионов, по идее, всякие потайные отделения в багаже.

– Слишком большой риск. Лучше зашифрованный список покупок и инструкция по сборке.

Кюстин встал, прислонился к стене, задумчиво трогая усы.

– Тут, конечно, много непонятного. Но уже можно выдвинуть версию. Сьюзен Уайт – иностранная шпионка. Она прибыла в Париж и сняла квартиру. Теперь ей нужно держать связь с помощниками или с начальством – где бы и кто бы они ни были.

– Или ей необходимо слушать чьи-то передачи, – добавил Флойд.

– Это тоже возможно. – Кюстин тряхнул пальцем, мол, засчитано. – В силу необходимости она собирает прибор на базе старого радиоприемника. Возможно, как раз пользовалась устройством, когда явились убийцы. Ее ликвидировали, сбросив с балкона, как и предположил Бланшар. Затем убийцы заметили прибор – или еще раньше видели, как Сьюзен пользовалась им, – но вынести его из квартиры не могли, не привлекая внимания. Предположим, у них – если их больше одного – оставалось очень мало времени на бегство. Ведь на мостовой лежало мертвое тело.

– И разбитая пишущая машинка, – добавил Флойд.

– Ну да, – неуверенно согласился Кюстин. – Не знаю, как одно совмещается с другим. Может, ее стукнули пишмашинкой?

– Не надо, – посоветовал Флойд. – Давай пока ограничимся гипотезой о крайней спешке убийцы.

– Ладно. У преступника – или преступников – хватило времени отодвинуть приемник, отломать заднюю стенку и запустить руку внутрь. Они повредили, что смогли, надеясь испортить устройство. Наверняка изувечили бы его сильнее, если бы успели, но, похоже, ограничились несколькими проводами.

Флойд отодвинул связку проводов и пожалел, что не взял фонарь.

– Надо оживить эту штуковину.

– Надо отдать эту штуковину властям, – возразил Кюстин.

– Думаешь, они воспримут дело серьезней только потому, что мы обнаружили сломанный радиоприемник? Андре, подумай: прямых доказательств у нас по-прежнему нет.

Флойд осторожно взял вырванный провод, выискивая место, где он был прежде.

– А если мы это починим…

– Но убийцы могли что-нибудь вытащить оттуда и унести!

– Предположим, они очень торопились и не хотели быть пойманными с доказательствами визита в эту комнату.

– Ты такой оптимист, сам на себя не похож, – заметил Кюстин, затем подошел к двери и приложил к ней ухо. – Погоди-ка! Кто-то поднимается по лестнице.

– Давай придвинем приемник назад к стене. Быстрей!

Флойд придержал фанерку, а Кюстин наскоро прихватил ее одним шурупом. С остальными возиться некогда. За спиной скрежетнула дверь – кто-то повернул ручку.

– Бланшар! – прошипел Кюстин.

– Месье, один момент! – подал голос Флойд, волоча на пару с Кюстином приемник, царапая и сминая ковер.

Хозяин громко постучал:

– Откройте!

– Секундочку! – взмолился Флойд.

Кюстин подошел к двери и открыл, пока Флойд, встав спиной к приемнику, тыкал изо всех сил каблуком в ковер, стараясь разгладить неровности.

– Мы решили закрыть дверь, – объяснил Флойд. – Не хотели, чтобы соседи ненароком полюбопытствовали.

– И что? – спросил Бланшар, заходя в комнату. – Вам удалось что-нибудь найти?

– Мы здесь всего лишь пять минут. – Флойд повел рукой вокруг, жалея, что встал слишком близко к приемнику. – Тут еще уйма работы. Мадемуазель Уайт успела собрать немало вещей.

– Хм… – изрек Бланшар, с подозрением глядя на партнеров. – Месье Флойд, к этому выводу я пришел и сам. Мне незачем слушать от вас то, что я уже и сам знаю. Предпочел бы что-нибудь новое.

Флойд отошел от приемника.

– Кстати, я как раз хотел задать вам вопрос. Вы когда-нибудь замечали ее здесь в чьем-либо обществе?

– За все время нашего знакомства я не заставал ее ни с кем.

– Никогда?

– Даже идя за ней до станции метро, я не видел, как она отдавала свою ношу.

Бланшар имел в виду свою слежку за Сьюзен в тот день, когда она несла к метро тяжелый чемодан. Флойд забыл эту историю, отвлекшись на более важные вещи, хотя прилежно записал ее в блокнот. А сейчас заподозрил, что девушка встречалась с коллегами-агентами (если только она не пользовалась приемником для получения сообщений от них, как предполагал Кюстин). У Флойда начала оформляться смутная теория. Иностранный агент в незнакомом городе, бо́льшую часть времени работает самостоятельно. Возможно, получает приказы и инструкции по модифицированному приемнику. Но в Париже она не одинока, иначе зачем нести чемодан в метро? Здесь должны быть другие агенты, соотечественники Сьюзен, наверняка немногочисленные, едва связанные в сеть, сообщающиеся главным образом радиошифровками. И если только сигналы на приемник не поступали издалека, наверное, в городе был кто-то, передающий их для Сьюзен.

У Флойда закружилась голова. Удивительное сочетание страха и возбуждения, которому невозможно противиться. Оно увлечет, потащит, сделает с тобой что захочет – и спасения нет.

– Вы ведь теперь не сомневаетесь, что ее убили? – спросил Бланшар.

– Во всяком случае, я уже близок к убежденности в этом. Но не уверен насчет того, кто мог ее убить и зачем.

– Вы уже прочитали документы?

Флойд оставил Грете записку, обещая прийти завтра.

– Еще нет. Но там и в самом деле может быть что-то очень важное. Кстати, месье Бланшар, если она дала вам бумаги на хранение, значит наверняка опасалась за свою жизнь.

– Именно это я и повторяю все время!

– Я хочу сказать, что убийство могло быть задумано заранее и очень хорошо исполнено. Никаких улик, указывающих на преступника. Не надо верить грошовым романам, убийцы далеко не всегда делают ошибки.

– Если вы верите в это, наш контракт можно завершить прямо сейчас.

– Для этого слишком рано. Я просто намекаю, что мы можем оказаться бессильны.

– Бессильны – или трусливы перед лицом опасности?

Кюстин предупредительно кашлянул: Флойд в ответ мог брякнуть то, о чем бы потом очень жалел.

– Месье, мы бы не хотели сейчас отнимать у вас время, – произнес он с преувеличенной вежливостью. – Нам еще нужно многое сделать в этой комнате, не говоря о работе по другим направлениям, которая также ожидает нашего внимания, причем срочного.

Бланшар задумался, кивнул и произнес тоже вежливо:

– Хорошо, сеньор Флойд. По крайней мере, ваш напарник считает дело небесперспективным.

На мгновение внимание старика привлек участок смятого ковра перед приемником. По лицу Бланшара пробежала тень тревоги. Но затем он вышел, оставив партнеров.

– Нравится мне старикан, ничего не поделаешь, – буркнул Флойд. – Но лучше бы он не стоял над душой.

– Это его деньги, и он желает, чтобы их потратили с толком.

Кюстин замолчал, полез в инструментальный чемоданчик. Но потом покачал головой:

– Я надеялся, тут найдется что-нибудь пригодное для подсоединения проводов. Но увы – нужно вернуться в офис.

– Думаешь, удастся починить?

– Починю. Конечно, если детали на месте, а вырваны лишь провода.

– Мне они все показались одинаковыми, – буркнул Флойд, глядя наружу сквозь узкую щель в балконной занавеске.

Пятью этажами ниже солнце позднего утра превратило мокрую улицу в сверкающее зеркало. Он понаблюдал, как пешеходы петляют между лужами. А потом заметил кое-что странное.

– Одинаковые – но число перестановок конечно, – возразил Кюстин. – Думаю повозиться до вечера. Если не получится, вряд ли игра стоит свеч. – Кюстин выждал пару секунд, затем спросил: – Флойд, ты слышал хоть слово из того, что я сказал сейчас?

– Извини, – сказал тот, повернувшись к напарнику.

– Наверное, опять задумался о Грете.

– Не угадал. Сейчас я задумался о вон той девочке, стоящей на другой стороне улицы и глядящей на наш дом.

– Когда мы приехали, я не заметил никакой девочки.

– Ты не заметил потому, что ее не было. А теперь, похоже, она наблюдает за этой комнатой.

Флойд выпустил занавеску, достаточно хорошо рассмотрев ребенка, чтобы быть уверенным: именно эту девочку они встретили вчера, когда приехали к Бланшару. Наверное, из-за игры света и тени лицо ребенка казалось странно уродливым, даже отталкивающим.

– Ты всерьез считаешь, что к убийству Сьюзен могут быть причастны дети?

– Конечно нет, – поспешил ответить Флойд.

Оба вышли наружу и спустились по лестнице. К тому времени, когда они приблизились к «матису», загадочная девочка исчезла.

Глава 8

Увозящий Ожье шаттл медленно отплыл от «Твентис сенчери лимитед» и направился в сторону Марса. Верити прижалась лицом к иллюминатору, ощущая вибрацию суденышка: маневровые движки выдали серию коротких, резко обрывающихся импульсов. Хотя Верити и не представляла, куда ее везут и как это согласуется с рассказом бывшего мужа, все равно радовалась расставанию с дряхлым лайнером. В пятисуточном рейсе антикварные интерьеры перестали развлекать, и даже часовая экскурсия в нутро корабля, к последнему работающему в Солнечной системе двигателю на антиматерии, едва смогла разогнать лютую скуку (а напугала притом изрядно). Как ни крути, на Марсе занятий больше. Его испятнанный, цвета ириски диск неуклонно приближался. Раньше Ожье его не посещала, и не из-за недостатка денег. Ей туристский интерес казался нездоровым, подспудным, нечистым желанием прикоснуться к жуткому кошмару, случившемуся на планете. Но теперь Ожье отправили на Марс против ее желания, и трудно было удержаться от искушения, трудно не посмотреть.

Выжженная зона начиналась к югу от равнины Эллада и простиралась почти до Кидонии, включая все изрытые кратерами нагорья Терра Аравия. Прочий Марс от полюса к полюсу покрывала хрупкая сине-зеленая пленка разных оттенков: заполонившая равнины выносливая генно-модифицированная растительность, рассаженная веком раньше. Проложенные по поверхности с лазерной точностью каналы чернильно блестели, у сочленений и узлов ирригационной сети Ожье различила белесые пятна городов и поселков, пунктир дорог и черточки стоящих на приколе дирижаблей. Обнаружились даже несколько легких перистых облачков, пригоршня гексагональных озер, состыкованных, будто соты.

Но между равниной Эллада и Кидонией расстелилась мертвая пустыня. Там ничто не приживалось. Даже беззаботные облака не слишком охотно заплывали туда. Выжженное пятно образовалось двадцать три года назад, в последние дни короткой, но жестокой войны между ретрами и програми за право доступа на Землю.

Ожье почти не помнила то побоище. Она тогда была ребенком, ее ограждали от горьких новостей. Но по большому счету война закончилась совсем недавно, и было чувство, что финальный расчет еще впереди. Верити подумала о Калискане, потерявшем брата при попытке вернуть Фобос. Калискану наверняка кажется, будто война отгремела лишь вчера. И он согласился допустить прогров на Землю после такой потери? Как можно быть настолько холодным и расчетливым?

Последовала новая серия маневров, более плавных. Неожиданно за окном вместо Выжженной зоны оказалась освещенная, усеянная механизмами стена причального дока. За ней Верити успела заметить изгибающийся, лишенный атмосферы горизонт и полосу очень темного камня.

Насчет Марса Ожье дезинформировали. Ее туда и не планировали отправлять.

За шлюзом ее встретили восемь человек в военной форме СШБВ, с ними два змееробота.

– Я Авелинг, – представился самый высокий мужчина в группе, рассматривая Ожье холодными алюминиево-серыми глазами. Наверное, его голосовые связки были повреждены. Говорил он медленно, хрипел – едва разберешь. – Вы переходите под мое начало на время миссии. Если имеются возражения, лучше разобраться с ними сейчас.

– А если не разберемся? – спросила она.

– Тогда мы посадим вас на первый же корабль до Заросли и отправим к трибуналу, ожидающему там.

– И лишь с половиной моей памяти.

– Верно.

– Тогда, если не возражаете, я под вашим началом. Пока, во всяком случае.

– Отлично, – заключил Авелинг.

Он выглядел опасным – тот тип мерзавца, что кажется еще страшнее из-за очевидной интеллигентности и лоска, сопутствующих хорошему образованию и воспитанию. От него прямо-таки веяло угрозой: чуть что, не успеете и вздохнуть – всех перебью. Ожье ничего не знала о нем, но мгновенно поняла: это ветеран войны, и, он наверное, убил больше прогров, чем она видела за всю свою жизнь. Причем ни разу не пожалел о содеянном.

– Но все же очень хочется знать, что я делаю на Фобосе, – сказала Ожье, уходя вместе со встречающими от шаттла.

Змеероботы скользили следом.

– А что вам известно о Фобосе? – спросил Авелинг.

Его голос звучал так, будто горло и связки с огромным трудом собрали из мелких клочков, как документ, пропущенный через шредер.

– Что мне лучше держаться от него подальше. Марс большей частью гражданский. Но вы, армия, прочно упаковали весь Фобос.

– Спутники – идеальные стратегические платформы для обороны Марса от прогров. Учитывая степень их защищенности, это идеальные места для секретных мероприятий, если в таковых возникает нужда.

– Я считаюсь секретным мероприятием?

– Нет, Ожье, вы заноза в заднице. Больше, чем шпаков, я ненавижу только необходимость быть вежливым с ними.

– Намекаете, что сейчас вы вежливы?

Ожье привели в маленькую комнату без окон, но с двумя дверями. Три сиденья, низкий столик, на нем два стакана и большой графин с водой. Одну стену занимал серый шкаф, заполненный магнитными лентами на белых пластиковых катушках. Рядом виднелся приемник пневмопочты.

Верити оставили одну. Она наполнила стакан, осторожно пригубила. Успела выпить полстакана, прежде чем дверь распахнулась и появилась коренастая, крепенькая женщина. Соломенные волосы пострижены коротко, практично, лицо могло бы показаться миловидным, если бы не впечатавшаяся в него хмурая гримаса. Одета женщина была в комбинезон со множеством кармашков и петелек, расстегнутый так, что виднелась засаленная, когда-то белая тенниска.

Вошедшая окинула Ожье колючим проницательным взглядом. Затем вынула изо рта окурок и щелчком отправила его в угол.

– Верити?

– Ну да, – ответила та осторожно.

Женщина подалась вперед, потерла ладонь о бедро и протянула руку Ожье:

– Я Маурия Скелсгард. Эти шишки обращались с тобой прилично?

– Э-э… – Ожье замолчала, не сумев подобрать слова.

Скелсгард села и налила себе воды.

– Знаешь, насчет этих людей нужно уяснить одну вещь. Я сама ее далеко не сразу поняла, уж поверь. Так вот, с ними лучше, чем без них. Авелинг – бессердечный сукин сын, но он наш бессердечный сукин сын.

– Вы из военных? – спросила Ожье.

Скелсгард осушила стакан одним глотком, налила снова.

– Нет. Я сопливый научный работник. Всего с год назад счастливо копалась на своей делянке, пыталась математически описать патологическую материю. – Предчувствуя вопрос Ожье, она пояснила: – Обычная теория червоточин утверждает, что для стабилизации и расширения входа в червоточину необходима субстанция, называемая экзотической материей. И это имеет дело с отрицательной плотностью энергии… Надо сказать, эта отрицательная плотность – очень капризная штука. Но как только нам досталось на полгроша сведений о гиперсети, стало ясно: ее составляющие – не червоточины в классическом смысле. И очень скоро мы поняли, что для объяснения их нужно нечто на порядки более странное, чем экзотическая материя. Оттого и родилась патологическая материя. – Маурия пожала плечами. – Мы физики. А физики должны время от времени шутить, хотя у нас не всегда хорошо с чувством юмора.

– Это нормально, – кивнула Ожье. – Вы бы слышали, какие шутки считают смешными археологи.

– Думаю, мы в одной лодке. Обе занозы в заднице, гражданские эксперты, с которыми Авелинг, хочет он того или нет, вынужден сотрудничать.

Ожье улыбнулась:

– Этот парень неравнодушен к штатским.

– Ага, просто тает от любви.

Скелсгард опорожнила стакан во второй раз. Костяшки ее пальцев покрывала короста и грязь, под короткими ногтями – жирный траур.

– Слыхала я про трибунал. Похоже, тебя взяли за мягкое место.

– Заслуженно. Я почти убила мальчика.

– Если, как я слыхала, его семья и вправду такая богатая и влиятельная, его запросто починят.

– Да, надеюсь, он выздоровеет. Совсем неплохой парнишка.

– А с тобой как? Говорят, ты замужем за Питером Ожье.

– Была замужем.

– Хм… Пожалуйста, не разочаровывай меня. Не говори, что в семье мистер Совершенство – полная свинья. Я не вынесу, если мои иллюзии разлетятся в прах.

– Да нет, – сказала Ожье устало. – Питер достойный человек. Не совершенство, конечно, но и не такой уж плохой. Проблема со мной, не с ним. Я слишком увлеклась работой.

– Надеюсь, оно того стоило. Дети есть?

– Мальчик и девочка. Я их очень люблю, но так мало уделяю им времени…

– Думаю, это сильно упростило выбор, когда речь зашла о милом предложении Калискана.

– Можно было просто покончить со мной, – сказала Верити. – Засунуть куда-нибудь вроде венерианской каторги. И при следующей встрече с детьми они бы меня не узнали. А так есть шанс относительно легко отделаться. – Верити замолчала, неловко поерзала: стыдно было вот так обсуждать свою жизнь. – Конечно, было бы немного проще, если бы я знала, какого черта от меня требуется.

Скелсгард пытливо глянула на нее:

– А о чем тебе говорили до сих пор?

– Об исследованиях прогров по структурам АБО.

– Это, по крайней мере, неплохое начало.

– А еще сказали, что нашли путь внутрь. И я должна лезть туда. Наверное, Фобос имеет какое-то отношение к этому пути.

– И не какое-то, а самое прямое. Года два тому СШБВ обнаружили неактивный портал. Прямо здесь, погребенный под парой километров породы. Потому меня срочно взяли в команду. Я больше всех смахиваю на эксперта по проходу гиперсети за пределами Полисов. Что, надо сказать, совсем немногого стоит. Но по крайней мере, теперь у нас есть настоящая червоточина, чтобы наиграться вдоволь.

– И ты заставила ее работать?

– Если не обращать внимания на тряску, то да.

– А прогры ничего о ней не знают? Не обнаружили ее, пока хозяйничали на Фобосе?

– Они глубоко не заглядывали. Мы сами наткнулись случайно, строя новый жилой квартал.

Ожье вдруг ощутила прилив энергии:

– Я хочу посмотреть!

– Отлично! В общем-то, для этого тебя и привезли. – Скелсгард сдвинула потрепанный рукав, глянула на часы. – Тогда лучше двигаться прямо сейчас. Транспорт придет с минуты на минуту.

– Но я пока еще без малейшего понятия, при чем здесь Париж!

– Поймешь в свое время, – ответила Маурия.

Зал был велик и почти идеально кругл. Полость вычерпали в расплавленной черной породе Фобоса, затем покрыли пластиком. К нему крепились платформы, прожекторы и галереи. Половину помещения занимала стеклянная сфера, поддерживаемая сложной системой полосатых желто-черных амортизаторов и подпорок. Галереи, крытые лестницы, трубы и провода окутывали шар полупрозрачной вязкой оболочкой из металла и пластика. Тут и там висели и стояли техники в белой одежде и перчатках, с окулярами и наушниками, подключая к открытым портам оборудование. Техники напоминали взломщиков, пошедших на изощренное и сулящее сказочную добычу ограбление.

– Мы как раз вовремя, – сообщила Скелсгард, глянув на переполненную циферблатами панель, укрепленную сбоку обзорной кабины. – Транспорт еще не прошел, но мы уже регистрируем искажения, выпуклость впереди него.

Многочисленные стрелки на панели дрожали на красном конце шкал.

– Похоже, поездка была ухабистой. Надеюсь, они приготовили пакетики, чтобы проблеваться.

Техники сбежали от сферы-приемника. Машины передвинулись. Ожье заметила трех змеероботов, застывших в оборонительных позах. Роботы походили на плюющихся кобр.

– Ожидаются неприятные гости? – спросила Верити.

– Элементарная предосторожность. Как только судно в трубе, мы не можем сообщаться ни с ним, ни с Землей-Два. На тридцать часов отключается всякая коммуникация. Поневоле занервничаешь.

– А почему?

– Теория говорит, что прогры не смогли бы пробраться в трубу, даже если бы знали про ее существование. Но это теория. К тому же мы должны иметь в виду: на той стороне есть те, кого военные зовут «враждебными аборигенами Земли-Два». И они способны пробиться к порталу.

Стрелки на циферблатах твердо уперлись в красное. Откуда-то из-под стеклянного пузыря с невыносимой яркостью засияло голубым. Ожье отвернулась, закрыв глаза ладонью, и сквозь смеженные веки увидела очертания своих костей. Но свет тут же погас, и раздраженным глазам все вокруг показалось розовым. Щуря их, Ожье посмотрела на пузырь – и вовремя. Там мелькнуло, транспорт влетел в сферу, будто поршень в цилиндр, и она качнулась, гася импульс. Все происходило в полнейшей тишине. Затем отклонение сферы достигло предела, она деформировалась, выпятилась, огромные пневматические опоры издали жуткий скрежещущий стон – и сфера медленно, плавно вернулась в исходное состояние.

– Ты все время поминаешь Землю-Два, – заметила Ожье. – Это должно что-то значить для меня?

– Земля-Два, – ответила Маурия не моргнув глазом.

Очевидно, целостность сферы нарушилась – она со свистом всасывала воздух. Ветерок шевельнул волосы Ожье. Дико замигали красные огни, завыли сирены. Белые техники ринулись на свои посты.

– Сурово здесь, – заметила Ожье.

– Ничего, переживут.

– А кто-нибудь не пережил?

– Однажды, пока мы еще отлаживали глюки в системе. Смотреть было неприятно, это да. Но с тех пор мы многому научились.

Транспорт начал опускаться в замкнутую структуру внизу сферы. Двери закрывали вид на нее.

– Пошли, глянем поближе, – предложила Скелсгард.

Верити проследовала за ней по череде изолированных лестниц на нижний уровень. Снизу сфера казалась чудовищной. На ней во многих местах виднелись заплаты и швы. Свежие дефекты с разбегающимися лучами трещин уже были отмечены светящейся краской.

– Все это построили за год?

– Портал нашли два года назад. И надо отдать должное военным: они немало сделали до того, как я присоединилась к команде. Хотя чаще просто тыкали в портал острыми палками все большей длины и тяжести.

– Все равно я под сильным впечатлением.

– А зря. Конечно, мы стараемся прыгнуть выше головы, но все равно ничего бы не сделали без лошадиной дозы ноу-хау, полученного у прогров. И это не просто шпионские репортажи, вроде тех, что мы получали от Питера. Контрабанда технологии – не просто готовые вещи вроде роботов, но и приборы управления: кибернетика, наномеханика, вся машинерия, необходимая для взаимодействия с патологической материей портального устья.

– И как же вы ухитрились все это стянуть?

– Мы не тянули. Вежливо попросили – и получили.

Из-под сферы через шлюз на платформе, толкаемой амортизаторами, выдвинулся транспорт. Он походил на артиллерийский снаряд. Снаружи сплошь оловянного цвета завитушки в стиле рококо – аппаратура. Повреждения были очевидны. Местами аппаратуру смяло или сорвало напрочь, открыв полосы яркого металла. Панели, лючки вырвало, обнажив опаленные, измочаленные внутренности: пучки проводов, топливные трубы. От транспорта попахивало горелым маслом.

– Я же сказала: ухабистый получился перелет, – заметила Скелсгард. – Но если починят, машина выдержит еще один рейс.

– А сколько нужно рейсов, чтобы привести ее в такое состояние?

– Хватает и одного. Но не всегда дела настолько плохи.

Транспорт передвинулся вбок. К нему заскользили два из трех змеероботов, из их головных полусфер выскочили датчики и оружие. Бригада техников уже приступила к ремонту транспорта, подключая оборудование, осторожно жестикулируя. Один посветил фонариком в темный проем – окно кабины. В то же время другие техники спустили со стапеля новый транспорт – там хранилось четыре таких. Новый транспорт переправили в шлюз. Суденышко исчезло за воротами и появилось уже в сфере, носом к дальней стене. Утечки залатали, почти все сирены умолкли. Несмотря на странность происходящего, обстановка казалась обыденной, привычной для работающих.

– А что сейчас будет? – спросила Ожье.

– Предполетное тестирование, проверка бортовых систем, условий в тоннеле. Если все в порядке, мы внедримся через шесть часов.

– Внедримся, – задумчиво повторила Ожье, глядя на тупоконечный транспорт и сужающуюся шахту, куда он нацелился. – Звучит очень фаллично.

– Да, но тут ничего не поделаешь, – сказала Маурия заговорщицки. – Ребятам охота позабавиться.

Она открыла ящик и достала два белых халата. Один протянула Ожье, второй набросила сама, плотно застегнула на липучки.

– Посмотрим, что там делается.

Змеероботы оставались начеку, а техники пытались открыть люк с помощью массивных инструментов. В конце концов он подался, засвистел – уравнивалось давление воздуха внутри и снаружи – и наконец отъехал вбок на сложных шарнирах. Изнутри полился теплый свет. Техник полез внутрь, через пару минут вернулся с коротко стриженной женщиной, одетой в нечто похожее на нижний слой скафандра. Женщина аккуратно придерживала свою руку – ушибленную или сломанную. Следом вышел мужчина с осунувшимся, бледным, донельзя усталым лицом. Скелсгард протолкалась сквозь толпу техников, перебросилась с прибывшими парой слов, затем сердечно обняла. Откуда-то возникли медики, и, как только Маурия отошла, принялись суетиться вокруг пилотов.

– Досталось им, – сообщила Маурия. – На другом конце попали в скверную турбулентность устья. Но главное, оба живы.

– Я думала, путешествие по гиперсети – безопасная рутина.

– Да, если обладать знаниями и опытом прогров. Но мы занимаемся гиперсетью всего год. Они могут провести сквозь тоннель целый лайнер и не коснуться краев. А для нас пока предел возможностей – пропихнуть крохотное суденышко, не развалив его при этом.

– Ты только что говорила про технологию прогров, или мне показалось? Как они могут быть тут замешаны, если даже не знают об этом месте?

– У нас немало сторонников среди умеренных прогров – тех, кто считает необходимым сдерживать агрессивный экспансионизм.

– То есть среди дезертиров и предателей, – презрительно заключила Ожье.

– Да, среди дезертиров и предателей, – раздался мужской голос за ее спиной. – Вроде меня.

Верити обернулась и увидела рядом стройное, мускулистое существо неопределенного возраста. Оно двигалось в серебристом облаке микромашин, блистающем, едва различимом. Ожье отступила, но существо взмахнуло рукой, успокаивая, закрыло глаза – и серебристое облако втянулось в него. Так странно, будто прокрученная назад видеозапись взрыва.

Без микромашин существо казалось почти человеком.

Как Ожье с большим уроном для себя выяснила на примере Кассандры, позднейшие поколения прогров очень походили на детей. Уменьшение тел для них оказалось выгодным. Миниатюрные люди не только потребляли меньше ресурсов, но и перемещаться им было легче – а это важно, даже принимая во внимание потенциально почти бесконечную мощность изобретенных програми двигателей. Но этот выглядел совершенно взрослым, хотя и очень молодым. Или он был из поколения, предшествующего неотеничным (и их нестабильным прототипам, «детям войны»), или принадлежал к фракции, сохранившей ностальгическую связь с прежним человечеством.

Кожа мелового цвета была безупречно гладкой, влажные карие глаза смотрели чуть печально, но выдавали энергичный и независимый характер. Хотя в зале стоял неприятный, по ощущению Ожье, холод, прогр носил лишь тонкие белые брюки и белую же рубашку, собранную на талии.

– Это Ниагара, – представила Скелсгард. – Как ты, наверное, догадалась, он гражданин Федерации Полисов.

– Я ничуть не оскорбляюсь, когда меня называют прогром, – сказал Ниагара. – Хотя вы, наверное, вкладываете в это слово негативный смысл.

– А разве не нужно? – удивилась Ожье.

– Только если хотите, чтобы оно прозвучало как оскорбление, – пояснил Ниагара и грациозно двинул рукой, словно изобразил знак веры.

Он провел кистью через грудь, затем стукнул в области сердца, будто поставил точку.

– Косая черта и точка, – сказал он. – Сомневаюсь, что вам это знакомо, но когда-то этот знак говорил о принадлежности к альянсу прогрессивно мыслящих людей, связанных вместе одной из первых компьютерных сетей. Федерация Полисов берет начало именно в этом хрупком союзе, существовавшем в первые десятилетия Века Забвения. Это не стигма, но символ общности.

– И вам дорога эта общность? – спросила Ожье.

– В широком смысле – да. Но я не прочь предать ее сиюминутные интересы, если полагаю, что в далекой перспективе принесу пользу. Насколько вы осведомлены о текущих конфликтах Полисов?

– Достаточно.

– Все же позвольте освежить вашу память. Сегодня в Полисах есть две основные противоборствующие партии: агрессоры и умеренные. Обе в широком смысле поддерживают идею восстановления Земли. Но резко отличаются в подходе к СШБВ. Умеренные хотели бы получить доступ к Земле путем торговли, выдачи лицензий на использование наших капельных двигателей, предоставления технологий универсального оздоровления и прочего в том же духе.

– На искушение Евы хватило одного яблока, – поморщилась Верити. – СШБВ еще помнят, что́ ваши великолепные наноавтоматы сделали с Землей.

– Тем не менее предложение пока в силе. Карты открыты. И как вы могли убедиться из общения с Кассандрой, умеренные вполне серьезно настроены на сотрудничество.

– А агрессоры?

– Они считают, что СШБВ никогда не подпишут соглашения с умеренными, потому что в СШБВ слишком много людей вроде вас. Так зачем же ждать несбыточного? Не проще ли забрать Землю силой?

– Они не посмеют!

– Посмеют и заберут. До сих пор их останавливали только сомнения. Они боялись, что ретры предпочтут уничтожить Землю, но не отдать ее програм. Тактика выжженной земли в самом буквальном смысле. Заросль – не просто орбитальное поселение. Там достаточно нацеленных мегатонн, чтобы превратить Землю в раскаленный уголь.

– Так что же изменилось?

– Все, – ответил Ниагара. – Теперь агрессивные считают, что смогут быстро захватить Заросль и не дадут большинству боеголовок уйти на цель. Но даже если это не получится, новая модель переделки Земли… позволяет исправить последствия массированной бомбардировки. Можно загнать радиоактивность под кору через стыки литосферных плит. А потом заселить планету организмами, устойчивыми к высокой фоновой радиации.

Ожье содрогнулась, представив, что́ подобная тектоническая реорганизация означает для любимых городов.

– Значит, вторжение неизбежно?

– Я сказал бы, что сейчас оно более вероятно, чем полгода назад. Потому некоторые из нас, умеренных, уже давно сторонники усиления ретров. Зовите это тактикой сдерживания.

– Все так просто? Вы помогаете нам с непонятными штуковинами пришельцев, чтобы у нас был шанс выстоять против вашего же народа, когда польется дождь из дерьма?

– Для вас будет лучше, если я представлю ситуацию сложнее, чем на самом деле?

– Ниагара, простите, если не могу сразу поверить вам на слово, но я встречала в своей жизни только двух прогров, и один, вернее, одна оказалась мелкой лживой гадиной.

– Быть может, вас утешит, что Кассандра – оплот фракции умеренных. Если вам и искать друзей среди прогров, то она – первейшая кандидатура.

Скелсгард встала между собеседниками, подняла руки, будто пытаясь прекратить бой.

– Я понимаю, это шокирует, – сказала она Ожье. – Но прогры не все поголовно злодеи, пытающиеся стереть нас в порошок.

– Поверьте, я вас понимаю, – произнес Ниагара. – Мне известно, что терраформирование Земли уничтожит труд всей вашей жизни. Но я просто считаю, что цель оправдывает средства.

– Ниагара, вы и вправду считаете, что цель всегда оправдывает средства?

– Не всегда. Но почти. И можно сказать, судя по вашей биографии, что и вы придерживаетесь схожих взглядов.

– Возможно, для достижения цели я охотно переступлю через ваш труп.

– А через труп мальчика?.. Ой, простите! Вырвалось нечаянно. Но тем не менее хочу заметить: ваше чутье всегда неукоснительно вело вас к поставленной цели. И меня это искренне восхищает. Я верю, что у вас все шансы на успешное завершение миссии.

– А, наконец-то мы заговорили по делу. И что же вы знаете о моей миссии?

– Я знаю, что на другом краю этого гипертоннеля было утрачено важное имущество и вы обладаете всеми качествами, необходимыми для его возвращения.

– А почему вы сами не можете этого сделать?

– Потому что не знаю этой области так, как знаете ее вы. Не знает ни Авелинг, ни Скелсгард, никто другой в этой организации. Единственный человек, компетентный в достаточной степени, мертв. Это Сьюзен Уайт.

– Таких подробностей Калискан мне не сообщил.

– Могло бы это повлиять на ваше решение?

– Могло бы.

– Значит, не сообщив, он поступил правильно. Что же касается меня, то проблема не в незнании или нежелании. Мне туда путь заказан. Попытавшись проникнуть, я бы умер.

– А я?

– Для вас – никаких трудностей, – ответил Ниагара и повернулся взглянуть на транспорт, загружаемый в стеклянную сферу.

Техники еще оживленно суетились снаружи, но по их поведению было ясно: все идет согласно плану.

– Значит, вы хотите сунуть меня в эту штуку? И не скажете ни слова о том, что ожидает на другой стороне?

– Путешествие занимает тридцать часов. Для инструктажа хватит с лихвой.

– Я могу отказаться?

– Вы не думаете, что немножко опоздали с отказом? – И Ниагара обратился к Скелсгард: – Она готова для языкового урока?

– Авелинг сказал, что урок надо дать прямо сейчас. Тогда все успеет улечься у нее в голове по пути к Земле-Два.

– Что за урок? – спросила Верити.

Ниагара поднял руку. Из его ладони вырвалась туманная струйка поблескивающих микромашин, потянулась к голове Ожье.

Вспыхнула боль, словно череп яростно штурмовала армия в невыносимо блистающих доспехах. Затем отключились все чувства.

Сознание проснулось вместе с болью. Верити казалось, что она падает. В уши вторгся голос, выговаривающий слова на языке, которого она никак не могла знать:

– Wie heisst Du?

– Ich heisse Auger… Verity Auger[2].

Ответ вылетел из ее горла со смехотворной легкостью.

– Хорошо, – похвалил голос уже по-английски. – Даже отлично. Уложилось прекрасно.

Говорила Маурия Скелсгард, сидя рядом в тесной кабине – должно быть, в гиперсетевом транспорте. По другую сторону от Ожье – в кабине было всего три кресла – оказался Авелинг.

Гравитации не было.

– Что происходит? – спросила Ожье.

– Происходит беседа по-немецки, – ответил Авелинг. – Машинки Ниагары переделали языковой центр в твоем мозгу.

– У тебя теперь и французский, – поспешила добавить Скелсгард.

– У меня уже был французский, – высокомерно буркнула Ожье.

– У тебя академическое знание письменного французского, каким он стал в последние годы Века Забвения, – уточнила Скелсгард. – Но теперь ты можешь на нем разговаривать.

Головная боль усилилась, будто кто-то стукнул крошечным камертоном по черепу и тот гулко отозвался.

– Я бы не согласилась, чтобы в меня совали это… – Она хотела сказать «дерьмо», но слово застряло где-то на полпути между мозгом и горлом. – Эту пресквернейшую пакость.

Интересно, откуда явилось неуклюжее, помпезное словечко «пресквернейшая»?

– У тебя не было выбора, раз уж ты подрядилась на миссию. Через тридцать часов окажешься в Париже, в полном одиночестве, и рассчитывать придется лишь на собственный ум и смекалку. У тебя не будет ни оружия, ни компьютера, ни даже связи. Мы можем дать только язык.

– Мне не нужны машины в голове!

– Значит, тебе очень повезло, – ухмыльнулась Скелсгард. – Их там нет. Они уже вышли из тела, но осталась созданная ими невральная структура. К сожалению, долго она не протянет. Два-три дня в Париже, потом деградация.

Любопытство заставило Ожье спросить:

– Если действие этих машин так важно, почему бы не оставить их во мне?

– По той же причине, по какой Ниагара не может пойти с нами, – ответила Маурия. – Цензор не пропустит машины.

– Цензор?

– Ты скоро его увидишь, – процедил Авелинг. – Так что не ломай над этим свою прелестную головку. Ломать головы – наша работа.

Ожье испытывала лихорадочное возбуждение. Мир вокруг будто промыли и уложили под хрупкое стекло. Похожее бывало после передозировки кофе и работы. Лет пятнадцать назад Верити с таким рвением взялась за математику, что однажды ночью переутомленный сложными уравнениями мозг начал применять алгебраические правила – упрощение, нахождение общего множителя – даже к языку, словно фразу можно преобразовать, как эмпирическую формулу для радиодатировки. Сейчас Ожье чувствовала себя в точности как тогда. Достаточно взглянуть на цвет или форму – и в сознание радостно влетает соответствующий знак, то французское, то немецкое, то английское слово. Невыносимая какофония.

– Я могу очень рассердиться…

– Или плюнуть и принять как должное. Обещаю, побочных эффектов не будет, – сказала Скелсгард.

Ожье поняла, что протестовать бессмысленно. Машины уже побывали внутри и сделали свое дело. Хотя если бы ей предложили выбор между нанороботами и трибуналом, она бы предпочла нанороботов.

И если бы это сделало ее лицемеркой, охотно прибегающей к технологиям прогров, когда это выгодно, – что ж, пусть.

– Я прошу прощения за внезапность, – сказала Скелсгард не без сочувствия, – но у нас нет времени на дискуссии. Следует как можно скорее вернуть утерянное.

Ожье заставила себя успокоиться.

– Как я вижу, мы уже в пути?

– Внедрение прошло успешно, – сообщил Авелинг.

Все трое сидели бок о бок, окруженные инструментами, приборами и складными панелями. Оборудование выглядело странной смесью из предметов очень крепких и надежных и откровенно хрупких. Часть, несомненно, поступила от прогров. Скреплялась разномастная коллекция болтами, нейлоновыми тяжами и комками усиленной эпоксидной смолы, похожими на плевки. Рука Авелинга лежала на джойстике, торчащем из складной панели. Над ней экран показывал серию иррегулярных концентрических линий, этакую хаотично искаженную паутину, сходящуюся, однако же, к единому центру. Ожье сочла, что рисунок отображает навигацию по гипертоннелю. Что снаружи, не видно – иллюминаторы закрыты бронезаслонками.

В общем, увлекательная поездка в глухом лифте.

– Сейчас мы все в деле, – проговорила Ожье. – И надеюсь, вы мне наконец объясните, в чем оно состоит.

– Как мы уже убедились, лучше показать, чем рассказать, – ответила Скелсгард. – Это экономит время, которое иначе потратится на реплики вроде: «И вы ожидаете, что я поверю в эту чепуху?»

– А если я пообещаю, что не усомнюсь? В конце концов, я уже видела артефакты в офисе Калискана и уверена: они не поддельные.

– Да, они все настоящие.

– А значит, они откуда-то появились. Калискан говорил, что их не оберегали специально, – а они, похоже, датируются тысяча девятьсот пятьдесят девятым.

– А это подсказывает, что мы… – начала Маурия.

– Нашли путь в тысяча девятьсот пятьдесят девятый, – закончила Верити.

Она замялась, тщательно подбирая слова:

– Или, по крайней мере, в место, очень похожее на Землю тысяча девятьсот пятьдесят девятого года, хотя и не совпадающее в мелких деталях. Как, я угадала? Или промахнулась?

– Почти угадала.

– И эта версия Земли находится в АБО, о котором рассказал Питер. В том, куда вы нашли путь.

– Нам говорили, что ты классная, – отметила Маурия.

– Не понимаю одного: при чем здесь Париж?

– На другом конце тоннеля – город, очень на него похожий. Ты пойдешь туда и вступишь в контакт с человеком по имени Бланшар.

Ожье постаралась, чтобы голос звучал спокойно:

– Кто-то из нашей команды, вроде Уайт?

– Нет, он местный, – ответила Скелсгард, глянув на Авелинга. – Абориген Земли-Два.

– Это значит?..

– Это значит, что он там родился и вырос. И понятия не имеет, что живет не в настоящем Париже, не на подлинной Земле, не в реальном двадцатом веке.

Ожье пробрал озноб.

– И сколько таких, как он?

– Три миллиарда. Но не стоит из-за этого нервничать, ладно? Тебе нужно всего лишь найти Бланшара и забрать предмет, оставленный ему Сьюзен Уайт на сохранение. Задача нетрудная. Мы дадим адрес. Его дом недалеко от места нашего выхода. Доберешься без проблем. Бланшар тебя ждет.

– Вроде бы ты сказала…

– Представишься сестрой Сьюзен Уайт, – перебил ее Авелинг. – Она попросила Бланшара передать все тебе, если ты объявишься. Кроме прочего, именно поэтому нам нужна женщина.

Ожье ненадолго задумалась, пытаясь усвоить новую, ошеломляющую информацию. Вопросов напрашивалось – хоть отбавляй, но она решила: пусть очень хочется узнать все в мельчайших подробностях, лучше начать с главного.

– И что это за предмет?

– Всего лишь жестяная коробка с бумагами, – ответил Авелинг. – Для Бланшара они ничего не значат, но для нас очень ценны. Убеди его отдать коробку. Удостоверься, что бумаги внутри. Затем возвращайся к нам с добычей, и мы первым же рейсом отправим тебя домой.

– В самом деле так просто?

– Да.

– Тогда отчего меня не оставляет подозрение, что здесь подвох?

– Потому что он есть, – кивнула Скелсгард. – Нам в точности не известно, что произошло со Сьюзен, но, несомненно, она ощущала угрозу и потому отдала бумаги на сохранение Бланшару. Вполне возможно, что ее убили.

Авелинг оторвал взгляд от сходящихся линий на дисплее и раздраженно зыркнул на Скелсгард:

– Не нужно было говорить ей, что Уайт убили. Мы не уверены.

– А мне показалось, нужно. – Маурия пожала плечами.

– Так убили или нет? – спросила Ожье.

– Она упала с балкона и разбилась, – процедил Авелинг. – Больше мы ничего не знаем.

– Или ее столкнули, – добавила Маурия.

– Мне очень хочется знать, упала она сама или ее столкнули.

– Не важно! – отрезал Авелинг. – Тебе достаточно знать, что Земля-Два – враждебная территория. Уайт забыла об этом. Сперва она соблюдала осторожность. Поначалу все осторожны. Затем она вышла за рамки миссии, стала рисковать – и умерла.

– Как рисковать?

Скелсгард поспешно заговорила, чтобы опередить Авелинга:

– Сьюзен казалось, будто она нащупала что-то важное. Не хотела возвращаться к порталу. Мы получали от нее лишь шифрованные послания, написанные от руки на открытках. Если бы она дала себе труд построить передатчик или вернуться на базу, то рассказала бы подробнее. Но Сьюзен слишком увлеклась расследованием – и не убереглась.

– Домыслы, – обронил Авелинг.

– Если вы не считаете, что она и в самом деле нашла что-то важное, то почему так торопитесь вернуть бумаги? Ведь думаете, в них и правда что-то стоящее спешки, я угадала?

– Мы торопимся, потому что не можем рисковать культурным загрязнением, – сказал Авелинг. – Если бумаги попадут в руки сообразительного человека, он может выяснить, откуда явилась Уайт. Нам неизвестно, как сильно она наследила. Пока не получим бумаги, останемся в неведении.

– Пожалуй, я должна добавить только одно: ты уж поосторожней, ладно? Просто пойди в город и сделай свою работу, – попросила Скелсгард. – И вернись целой и невредимой. Ты нам нужна.

– В самом деле?

– Представляешь, каково мне будет возвращаться в компании одного Авелинга?

Глава 9

Флойд привез Кюстина с тяжелым инструментальным чемоданчиком к дому Бланшара в середине утра. Практическая сметка напарника не переставала удивлять. Он мог починить что угодно: и «матис», и водопровод в квартире, и покалеченный приемник мертвой шпионки. Флойд имел некоторое представление о ремонте лодок, но этим его познания и исчерпывались. Однажды он спросил, откуда у Кюстина такая сноровка, и получил ответ, что определенное умение обращаться с электричеством и металлом полезно для службы в уголовной полиции.

Больше расспрашивать не захотелось.

Флойд подождал в машине, пока Кюстина не пустят внутрь, затем еще пять минут, пока тот не покажется в окне пятого этажа. Кюстин не надеялся получить результаты до вечера, но все равно пообещал созвониться в два часа пополудни.

Флойд поехал к Монпарнасу. Петлял по переулкам до тех пор, пока не отыскал дом, где накануне оставил Грету. При свете дне он казался чуть менее унылым – но только чуть. Открыла дверь Грета и проводила гостя в скудно обставленную кухню, которую местная жиличка Софи показала Флойду вчера.

– Я обращался в телефонную компанию, – сообщил он. – Телефон уже должен работать.

– Ну да, – удивленно ответила Грета. – Кто-то звонил всего час назад, но я была настолько занята, что не обратила внимания. Как ты убедил компанию снова подключить телефон? Тетя не может платить.

– Я договорился, чтобы счета поступали ко мне.

– В самом деле? Чертовски любезно с твоей стороны. И ведь непохоже, чтобы ты купался в деньгах.

– Не беспокойся. Непохоже, что я…

Он осекся.

– Буду это делать годами? – закончила Грета фразу за него. – Да, ты прав, это ненадолго.

– Я не хотел, чтобы прозвучало так грубо.

– Не бери в голову. – В ее голосе послышалась смущенная нотка. – Я просто вымещаю злость на всех, кто попадется под руку. Тебя упрекать не за что.

– И ты не тревожься понапрасну. Насколько я вижу, ты работаешь будь здоров. Как Маргарита сегодня?

– Если верить Софи, так же как и вчера, – ответила Грета, намазывая медом промасленный хлеб. – Доктор уже ввел ей дневную дозу морфина. Не понимаю, почему бы не колоть попозже, чтобы ночью она как следует высыпалась.

– Может, они опасаются, что ночной сон окажется слишком глубоким?

– Это вовсе не было бы плохо, – спокойно ответила Грета.

Сегодня она оделась во все белое, собрала черные волосы в пучок и повязала белым бантом. Он казался мерцающим, светящимся, будто из рекламы стирального порошка. Грета протянула гостю бутерброд, затем облизнула пальцы, слегка оттопырив губу – будто маленькая девочка.

– Венделл, спасибо, что остался на ночь. Ты так добр ко мне.

– Тебе нужна была компания. – Он вгрызся в бутерброд, слегка наклонив его, чтобы не закапаться медом. – Кстати, насчет Маргариты. Ты не против, если я поднимусь и поздороваюсь с ней? Помню, что ты сказала вчера, но очень хочется показать, что мне не наплевать на нее.

– Она может тебя и не вспомнить.

– Ну и пусть.

– Ладно. – Грета тяжело вздохнула. – Кажется, сейчас она почти в нормальном состоянии. Но не задерживайся, хорошо? Тетя очень быстро устает.

– Я постараюсь.

Она повела его наверх. Флойд доедал бутерброд на ходу, под ногами скрипели доски пола. Грета открыла дверь в спальню, скользнула внутрь и тихо заговорила с Маргаритой. Флойд услышал, как старуха ответила по-французски. Она не знала других языков, даже немецкого. Хотя Грета рассказала однажды, что Маргарита родилась в Эльзасе и вышла замуж за немца-мебельщика, умершего в середине тридцатых. Дома супруги разговаривали только по-французски.

Когда жизнь для семьи Греты стало тяжелой – ведь она была еврейкой по матери, – семья отправила Грету в Париж. Она прибыла в город весной 1939-го в девятилетнем возрасте и прожила здесь бо́льшую часть последующих двадцати лет. После провалившегося нашествия в 1940-м был всплеск антигерманских настроений, но Грета спокойно его пережила, говоря по-французски с подчеркнутым парижским акцентом, превосходно скрывавшим ее происхождение. При первой встрече Флойд и заподозрить не мог, что она немка. Раскрытие этой тайны было первым из многих маленьких, но очень важных, волнующих шажков, которыми сближались Флойд и Грета.

– Можешь войти, – позвала она из спальни.

Дверь открылась шире, за ней обнаружилась Софи, уже уходящая с подносом в руках. Флойд отступил, пропуская ее, затем шагнул через порог. Жалюзи на окнах были опущены, на стенах прямоугольные пятна от снятых картин, фотографий и зеркал. Постель была аккуратно заправлена – должно быть, к визиту врача. Пожилая женщина сидела почти прямо, поддерживаемая тремя-четырьмя пухлыми подушками. Она была одета в ночную сорочку с цветочным узором и длинным рукавом. Седые волосы зачесаны назад, щеки слегка нарумянены. В полумраке Флойд едва различал лицо, но все же угадал в нем, истончившемся, бескровном, знакомые черты. Он подумал, что лучше бы не осталось ничего узнаваемого, но в ней было слишком много прежнего, знакомого, и оттого стало гораздо тяжелей на душе.

– Это Венделл, – тихо представила Грета. – Тетя, вы помните Венделла?

Флойд поклонился, держа шляпу обеими руками, будто поднося подарок.

– Конечно я его помню, – ответила Маргарита.

Ее глаза казались очень живыми и яркими.

– Флойд, как вы? Помню, мы всегда называли вас Флойд, а не Венделл.

– У меня все здорово, – ответил он, переминаясь с ноги на ногу. – Как вы себя чувствуете?

– Теперь неплохо. – Ее голос походил на шорох; приходилось напрягаться, чтобы различить слова. – Но по ночам очень тяжко. Я никогда не думала, что сон может отбирать столько сил. Не знаю, сколько их еще осталось.

– Вы сильная женщина, – проговорил он. – Думаю, у вас куда больше сил, чем вам кажется.

Она сложила на животе руки – тонкие, длиннопалые, похожие на птичьи лапы. Газета, раскрытая на парижских новостях, лежала на ее коленях, будто шаль.

– Хотела бы я, чтобы так и было на самом деле.

Флойд подумал: «Она знает». Пусть очень слаба и не всегда понимает, что происходит вокруг, но знает точно: она тяжело больна и уже не покинет эту комнату живой.

– Флойд, как там снаружи? Я всю ночь слышала дождь.

– Немного разъяснилось. Солнце уже выглянуло…

У него вдруг пересохло во рту. И зачем только он настоял на визите? Все равно не сможет сказать ничего, что она не слышала уже сотни раз от подобных ему благонамеренных визитеров. Его захлестнуло стыдом. Ведь он пришел сюда не для того, чтобы сделать лучше ей, – захотел ублажить себя. Отдать долг вежливости. И будет стоять перед ней и делать вид, что не замечает смертельной болезни, – как перед слоном, которого видят все, но не решается назвать никто.

– Когда солнце встает, это так хорошо, – проговорил он, мучительно подбирая слова. – Город выглядит будто на картине.

– Да. Наверное, краски великолепны. Я всегда любила весну. От нее почти так же захватывает дух, как от осени.

– Кажется, нет такой поры, когда бы меня не восхищал этот город. Разве что в январе…

– Грета читает мне газету. – Маргарита хлопнула по развернутым полосам. – Хочет, чтобы я слушала только приятные новости, но мне интересны все – и дурные, и хорошие. И вот что скажу: не завидую я вам, молодым.

Флойд улыбнулся, напрягая память: когда это его в последний раз называли молодым?

– Пока ситуация не кажется мне слишком уж скверной.

– Вы помните тридцатые?

– Нет, не помню.

– Тогда, при всем уважении, скажу: вы и представления не имеете, какая ситуация хороша и какая плоха.

Грета тревожно и предупредительно взглянула на Флойда, однако тот лишь улыбнулся и добродушно произнес:

– Да, не имею.

– Во многих отношениях жизнь была прекрасной. Закончилась Депрессия, стало больше денег. Исчез дефицит еды, одежда стала красивее. Танцевальная музыка – лучше. Мы могли держать машину, раз в год отдыхать в провинции. И приемник купили, и даже холодильник. Но в той жизни была грязь, поток ненависти, клокотавшей совсем близко, под тонкой пленкой. – Маргарита посмотрела на племянницу. – Ненависть и загнала Грету в Париж.

– Наци получили то, чего заслуживали, – сказал Флойд.

– Мой муж успел увидеть этих чудовищ у власти. Он знал цену их пропаганде и пустым обещаниям, но понимал также, что они умело взывают к самому злому, жалкому и гнусному в людях. К тому, что есть у всех. Мы хотим ненавидеть тех, кто на нас не похож. И чтобы ненависть породила злодеяния, нужно лишь чуть нашептать на ухо, убедить нас в правоте ненависти.

– Это действует не на всех, – возразил Флойд.

– В тридцатых так говорили многие порядочные люди. Они считали, что слова ненависти дойдут лишь до невежественных и до тех, чьи сердца уже переполнены ею. Но это заблуждение. Нужны немалые силы души и разума, чтобы пустить отраву внутрь, – а такие силы нашлись не у всех. И еще меньше было тех, кто сумел высказаться против, встать на пути у разжигателей ненависти.

– Ваш муж был одним из таких? – спросил Флойд.

– Нет. Он был одним из миллионов, не сказавших и не сделавших ничего – до самой смерти.

Флойд не знал, что и ответить. Из сидящей на постели женщины будто лилась мощным потоком живая история. Флойд ощущал его силу.

– Я всего лишь хочу сказать, что ненависть очень заразна. Мой муж говорил, что пока разжигателей ненависти не уничтожат, не выжгут вместе со всем их ядом, всегда будет всходить новая поросль, как сорная трава. – Маргарита коснулась газеты. – Флойд, трава выросла опять. В сороковом мы подстригли газон, но не рассыпали пестициды. И спустя двадцать лет в мире снова свирепствует зараза.

– Я знаю, многие люди ведут очень худые речи. Но их никто не принимает всерьез.

– В двадцатых никто не принимал всерьез нацистов.

– Но сейчас действуют законы против разжигания ненависти, – возразил Флойд.

– По этим законам никого не наказывают. – Маргарита постучала острым ногтем по газете. – Обратите внимание на свежий репортаж: вчера насмерть забили юношу, который осмелился протестовать против сеятелей злобы.

– Юношу? – Голос Флойда вдруг прозвучал надломленно, слабее, чем у неизлечимо больной старухи.

– У вокзала. Тело нашли этой ночью.

– Нет!

Грета взяла его под локоть:

– Флойд, нам нужно идти.

Он ничего не ответил.

Маргарита сложила газету и столкнула с кровати.

– Я не хотела поучать вас, – сказала она, и сочувствие, теплота ее голоса были как нож в душу. – Я всего лишь хотела пояснить, отчего я так мало завидую вам, молодым. Двадцать лет назад на горизонте собирались тучи – и вот они собираются опять. – Она немного помолчала и добавила: – Конечно, со злобой еще не поздно справиться – если против нее встанет достаточно людей. Интересно, сколько человек прошло мимо того мальчика ночью и не помогло?

Грета потянула Флойда к выходу.

– Тетя Маргарита, ему нужно идти.

Маргарита взяла его за руку:

– Так мило, что вы решили проведать меня. А еще придете?

– Конечно, – поспешил согласиться Флойд и вымученно улыбнулся.

– Пожалуйста, принесите мне земляники. В этой комнате станет немного повеселее.

– Я принесу земляники, – пообещал он.

Грета повела его вниз, не отпуская руки.

– Вот так всегда, – заметила она, когда отошли далеко от дверей спальни. – Когда обсуждаем новости, у нее язык как бритва. При этом тетя не понимает, какой сейчас месяц. Тебя вот вспомнила, и то хорошо. Будем надеяться, она забудет про землянику.

– Я найду…

– В это время года? Флойд, не беспокойся. В следующий раз, когда ты придешь, она ничего не вспомнит.

Флойд подумал: Грета говорит столь жестокие и циничные слова лишь потому, что любит Маргариту.

Они уселись за стол в кухне. На подоконнике ворковал голубь. Грета подхватила кусок черствого хлеба и швырнула в стекло. Взвихрились серые перья, голубь упорхнул.

– Может, это другой парень, – сказала Грета, угадав, о чем думает Флойд. – Ты, наверное, в последнее время не читаешь газет. Людей бьют постоянно.

– Мы оба знаем: мальчишка тот самый. Зачем притворяться?

– Вчера мы это уже обговорили. Если бы ты вмешался, тебя бы зарезали.

– Прежний я, может, и вмешался бы.

– Прежнему тебе следовало иметь побольше здравого смысла.

– Пытаешься успокоить мою совесть? – спросил Флойд, глядя в потолок и воображая только что посещенную спальню и молчание, в котором осталась ее обитательница. – Пусть она не представляет, какой сейчас месяц, но суть происходящего понимает как надо.

– Может, все не так плохо. Старики постоянно думают, что мир вот-вот развалится. Так уж у них заведено.

– А вдруг они правы? – спросил Флойд.

Грета подняла хлеб, которым бросала в голубя.

– Возможно. И это отличная причина уехать из Парижа.

– Интересный вывод.

– Сдается, ты и не задумывался над моим предложением.

– Я рассказал Кюстину.

– И как он отнесся?

– Легко. Он ко всему так относится.

– Андре хороший человек. Думаю, из него выйдет отличный глава частного сыскного агентства.

– Да. И за год он покорит весь Париж.

– Так отчего бы не дать ему шанс?

– Я прожил здесь двадцать лет. Уехать завтра – все равно что признать эти двадцать лет ошибкой.

– Они станут ошибкой, если будешь так думать о них.

– Не уверен, что можно думать иначе.

– Париж уже не тот город, каким был в год твоего приезда. Многое изменилось, и далеко не все – к лучшему. Вернуться не значит признать поражение. Флойд, сколько тебе сейчас? Тридцать пять? Сорок? Не так уж стар. В особенности если не будешь считать себя старым.

– Ты, случайно, не заглядывала в коробку?

– И прекрасно умеешь переводить разговор, – снисходительно улыбнулась Грета. – Ладно, поговорим об отъезде потом. Да, я просмотрела бумаги.

– И что можешь сказать?

– Нельзя ли обсудить это в другом месте? Здесь у меня что-то нервы шалят. Софи останется на все утро. А я с удовольствием подышала бы свежим воздухом.

– Хорошо, давай прогуляемся, – потянулся к шляпе Флойд.

Флойд нашел место для парковки на улице Риволи, около Лувра. Дождь унялся, хотя облака на окраине выглядели чернильными, сулящими грозу. Но на Правом берегу было приятно: солнце изо всех сил старалось высушить тротуары и обеспечить последние в сезоне продажи торговцам мороженым. Чудесный осенний день! Флойд очень дорожил такими. Ведь каждый может оказаться последним. И не заметишь, как в город лукаво прокрадется зима.

– Ну хорошо, – произнес он, чувствуя, как поднимается настроение. – У нас в планах культура или просто гулянье в Тюильри?

– Культура? Ты ее не узнаешь, даже если укусит тебя за нос. К тому же я сказала, что хочу свежего воздуха. Картины подождут. Они уже долго ждали.

– По мне, так и лучше. Больше получаса в любом музее – и я чувствую себя экспонатом.

Грета взяла жестяную коробку с собой – сунула под мышку. Тюильри тянулся от музея до площади Согласия элегантной строгой лентой по Правому берегу. Сад был частью города со времен Екатерины Медичи, то есть уже четыре века. Флойда всегда удивляло, что эти геометрически правильные участки зелени пережили все перемены, выпавшие на долю Парижа за столь большой срок. Тюильри был любимейшим местом Флойда, особенно в спокойные будние утра. У западного края сада, близ восьмиугольного бассейна, стояли шезлонги. Грета с Флойдом нашли свободные и стали крошить и разбрасывать принесенный из дому черствый хлеб.

– Не знаю, чего именно ты от меня ждешь, – постучала Грета по жестянке. – Но если необычного и непонятного, то здесь такого предостаточно.

– Ты не беспокойся о том, как преподнести. Скажи, что вычитала, а я сделаю выводы.

– Извини, как фамилия той женщины? Сьюзен, а дальше? На открытке только ее имя.

– Сьюзен Уайт. Если, конечно, это настоящие имя и фамилия.

– Ты серьезно считаешь, что она в чем-то замешана?

– Серьезнее, чем вчера. Кюстин сейчас пытается выяснить, во что она превратила приемник у себя в квартире.

– Между прочим, ты мне дал хороший повод отвлечься от мыслей о тете.

– Рад, что хоть чем-то помог. – Флойд отломил кусок закаменевшей корки и швырнул толпе жадных, сварливых селезней. – Ну ладно, давай излагай, что ты вычитала.

– Насчет карт и рисунков я тебе не помогу, но скажу кое-что по поводу вот этого. – Она покопалась в жестянке и выудила письмо, напечатанное на гербовой бумаге.

– А, из Берлина, от сталелитейной компании?

– Да, «Каспар металз».

– О чем переписка?

– У меня только одно письмо, так что приходится кое о чем лишь догадываться. Но похоже, Сьюзен Уайт пишет о контракте, которым занималась «Каспар металз».

– Контракт заключила Сьюзен?

– Нет. Похоже, тут замешан кто-то третий. Но, судя по тексту, Уайт знает о контракте достаточно и не выглядит посторонней.

К пруду с утками подошла небольшая чинная группа людей – восемь-девять мужчин в костюмах и шляпах. Они окружали старика в инвалидной коляске, которую толкала кряжистая медсестра.

– А подробней о контракте? – попросил Флойд.

– О нем сказано мало, – наверное, подробности были в предыдущей переписке. Но кажется, фирме заказали большой алюминиевый слиток. Даже три слитка. В письме говорится о затратах на приведение отливок в сферическую форму с желаемой точностью.

Флойд наблюдал, как старик дрожащими руками бросает хлеб в бассейн, приманивая уток.

– В коробке были чертежи с какими-то кругляшами, – сказал Флойд. – Наверное, те самые сферы.

– Ты выглядишь разочарованным, – заметила Грета.

– Я думал, это план чего-нибудь занимательного, вроде бомбы. Но обыкновенные слитки… – Он пожал плечами.

– Тут пишется, что шары нужны для художественной инсталляции. Но это может быть лишь легендой, скрывающей истинное предназначение заказа.

– Ничего не склеивается, – пожаловался Флойд. – Если ты американская шпионка, зачем заказывать отливки, для чего бы они ни предназначались, у немецкой фирмы? Сотня американских сделает то же самое.

– Хорошо, давай предположим на минуту, что Сьюзен и в самом деле шпионка. Чем еще занимаются шпионы, кроме шпионажа? Они следят за другими шпионами.

– Согласен. Но…

– А вдруг Сьюзен послали, чтобы она наблюдала за чужой операцией? Уайт добывает какие-то важные сведения о берлинском контракте. Всего она не знает, но хочет – и должна – выяснить. Потому отправляет письмо в «Каспар металз», представляясь лицом, связанным с организацией-заказчиком.

– Возможно, – неохотно согласился Флойд.

Грета бросила кусок хлеба уткам.

– Есть еще кое-что.

– Давай.

– В письме говорится о стоимости транспортировки готовых изделий. И вот что интересно: их везут в три разных места. Куда-то в Берлин, Париж и Милан.

– Я не припомню ничего похожего на адрес.

– В письме его и не было. Отправитель, наверное, полагал, что адреса известны корреспонденту.

Флойд задумался, при чем тут Милан.

– Но нам-то адреса неизвестны. У нас есть всего лишь пара линий на карте Европы.

Он вспомнил нарисованную букву «L» и аккуратно вычисленные расстояния между городами.

– Я пока не понимаю, что должны означать пометки на карте, но очевидно, они как-то связаны с работами, проводившимися на фабрике.

– И последнее, – сказала Грета. – Билет на поезд. Ночной экспресс до Берлина. Билет не использован.

– Дата есть?

– Продан пятнадцатого сентября. Отправление с Северного вокзала двадцать первого сентября. Она зарезервировала спальное купе.

– И погибла двадцатого, – заметил Флойд, вспомнив записи в своем блокноте. – Бланшар сказал, что коробку Сьюзен отдала ему то ли пятнадцатого, то ли шестнадцатого. Точней не вспомнил. Как раз в то время она покупает билет, которым так и не воспользуется.

– Интересно, почему она не взяла билет на первый же поезд до Берлина, а вместо этого заказала купе за пять дней?

– Может, у нее были другие дела или она позвонила на фабрику и договорилась о визите в определенный день. Так или иначе, Сьюзен понимала, что проведет в Париже еще несколько дней. При этом она осознавала опасность и приняла меры, чтобы документы не попали в чужие руки.

– Флойд, а тебе не кажется, что если ее убили из-за документов, то из-за них могут убить кого-нибудь еще?

Группа отошла от пруда с утками, под колесами инвалидной коляски хрустел гравий дорожки, ведущей к музею Оранжери. Над деревьями, растущими вдоль Сены, на Левом берегу сияла в солнечных лучах мокрая крыша Вокзала Орсэ. Вопреки названию, Вокзал Орсэ уже много лет не был вокзалом. Одно время носилась в воздухе смутная идея превратить его в музей, но в конце концов власти решили, что эффектнее всего переоборудовать старое здание в тюрьму для высокопоставленных политических узников. При виде тюрьмы Флойд ощутил, как шевельнулась память. С чем-то это связано… Но с чем?

Он бросил оставшиеся крошки немногочисленным уткам, оставшимся у берега после отъезда старика.

– Знаю, риск есть. Но не брошу расследование лишь потому, что кому-то оно может не нравиться.

Грета внимательно посмотрела на него и спросила:

– И какое отношение к твоему твердолобому упрямству имеет то, что недавно сказала Маргарита?

– Это просто работа: клиент заказал, я выполняю. И не более того. А такая работа, надо заметить, очень неплохо оплачивается.

– Значит, дело в деньгах?

– В деньгах и любопытстве, – признался он.

– За деньги не вылечишь свернутую шею. Собери все, что накопал, и передай властям. Пусть сами стыкуют улики.

– Вот и Кюстин так говорит.

– Может, он и прав. Подумай хорошенько и не лезь на глубину. Ты парень большой и крепкий, но никудышный пловец.

– На глубину не полезу, успею отойти в сторону.

Грета отрицательно покачала головой:

– Я слишком хорошо тебя знаю. Ты спохватишься, когда начнешь тонуть, и никак не раньше. Но к чему с тобой спорить? Я проголодалась. Пойдем на Елисейские Поля, там пекут хорошие блины. По пути можешь купить мне эскимо. А потом отвезешь меня на Монпарнас.

Флойд решил подчиниться и протянул ей руку. Они пошли к Елисейским Полям. Вдалеке ветер подхватил зонтик и понес высоко над землей.

– Как твой джаз-банд?

– Его не стало, когда ушла ты. Нас больше не осыпали приглашениями.

– Я всего лишь часть. И не самая важная.

– Ты чертовски хорошая певица и гитаристка. Без тебя от группы остались рожки да ножки.

– Вы с Кюстином хорошие музыканты.

– Хорошие. То самое слово.

– Ты не просто хороший. Ты лучше.

– Не я, а Кюстин.

– Правда, ты далеко не худший в мире бас-гитарист. Умел давать жару. Конечно, когда очень хотел.

– Ну да. Аккорды знаю, неплохо ритм держу.

– Так говоришь, будто в этом есть что-то стыдное. Сотня групп в Ницце с руками бы оторвали такого гитариста.

– Но я не умею ничего такого, чего бы ты не видела раньше.

– Не все хотят нового.

– В том-то и дело. Мы постоянно выдаем старый свинг на старый манер. Всегда один и тот же. Я уже устал от него. Для Кюстина взять в руки саксофон – сущая пытка.

– Так сделайте что-нибудь другое.

– Кюстин пробует. Ты же помнишь, он постоянно заставлял нас играть быстрое восьмитактовое, хотя мы упорно держались за старые медленные четыре четверти.

– Так, может, Кюстин уже задумал что-то новое?

– Да нет. Этим восьмитактовым он заразился от парня, игравшего здесь несколько лет назад. От канзасского героинового наркомана. Парню лет не больше, чем мне, а выглядит на шестьдесят. Звал себя то ли Ярдхаундом, то ли Ярддогом. Лабал безумные импровизации, делал вид, будто это новая волна и будущее. Но никто такого будущего не хотел.

– Кроме Кюстина.

– Да. А он сказал, что эта музыка всегда звучала у него в голове.

– Ну так играй вместе с ним!

– Слишком быстрая она для меня. Но даже если бы я приспособился, никто другой не стал бы ее слушать. Под такую даже не потанцуешь.

– Не следует сдаваться так легко, – упрекнула Грета.

– Что уж теперь… Нынешней публике не нужен даже старый добрый джаз. Половина клубов, где мы играли в прошлом году, уже закрылась. Может, в Штатах дела обстоят иначе, но здесь…

– Люди все разные. Некоторые очень не хотят, чтобы белые и черные нормально уживались, уже не говоря о том, чтобы играть одну музыку. Ведь благодаря музыке мир и в самом деле может стать немного лучше.

– И что ты хочешь этим сказать? – улыбнулся Флойд.

– Тем из нас, кому не все равно, не стоит сдаваться. Может, нужно поступать как раз наоборот – высовываться время от времени.

– Я не стану высовываться ни за какие коврижки.

– Даже ради любимой музыки?

– Может, я и считал когда-то, что джаз спасет мир. Но теперь я старше и мудрее.

Идя по гравийной дорожке, пара снова миновала старика-колясочника, и в памяти Флойда вдруг щелкнуло, будто ключ в хорошо смазанном замке. Может, причиной тому недавний разговор с Маргаритой, а может, политическая тюрьма за рекой. Флойд узнал старца. Тот наклонился вперед, челюсть отвисла, изо рта текла слюна. Кожа казалась прилипшей к черепу, будто слой папье-маше. Руки тряслись, как у паралитика. Говорили, что под одеялом, укрывавшим нижнюю часть туловища, больше вырезано, чем оставлено. Теперь крови в его жилах текло меньше, чем раствора химикатов. Но старик пережил рак, как пережил и покушение в мае 1940-го, когда бесславно захлебнулось наступление в Арденнах. В лице еще угадывались прежние черты, остались и ефрейторские усики, и поредевшая челка, теперь уже седая, а не черная. Минуло двадцать лет с того дня, когда рассыпались и сгорели его имперские амбиции. В карнавале монстров, рожденных двадцатым веком, он был лишь одним из многих. Его речи когда-то пылали ненавистью – но кто тогда не кричал с трибун? Тогда людьми и странами двигала ненависть. Может, он сам и не верил в свои речи. Во всяком случае, для Франции он оказался не хуже пришедших потом. Кто станет утром в садах Тюильри проклинать его, отсидевшего столько в Орсэ? Теперь он не пу́гало – убогий старик, достойный жалости, а не отвращения и ненависти.

Пусть кормит уток.

– Флойд?

– Что?

– Ты будто за милю от меня.

– Не за милю. За двадцать лет. А это не одно и то же.

Грета подвела его к стойке продавца мороженого. Флойд нащупал в кармане монеты.

Глава 10

Ожье проснулась под металлический перестук двигателей – будто заколачивали заклепки. Первая мысль: что-то пошло не так. Но Авелинг и Скелсгард выглядели не встревоженными, а внимательными и собранными. Что бы ни происходило, они наверняка знали и были готовы.

– В чем дело? – сонно спросила она.

– Спи дальше, – посоветовала Маурия.

– Интересно же.

– Небольшая иррегулярность тоннеля, – ответила Скелсгард, указывая свободной рукой на точку в контурном рисунке на дисплее.

Пока транспорт вела Маурия, Авелинг отдыхал. Движущиеся линии на дисплее топорщило и тянуло друг к другу.

– Бо́льшую часть времени стены гладкие, но иногда попадаются структуры. Приходится обходить.

– Структуры? В червоточине?

– Это не настоящая червоточина. Это…

– Знаю-знаю. Это псевдо-квази-пара и еще чего-то там червоточина. Я имею в виду, какие могут быть структуры внутри подобной штуковины, чем бы она ни была? Разве там не сплошь гладкое пространство-время?

– Это лишь на первый взгляд.

– А что на самом деле? Ты же теоретик, объясни.

– Тут сплошь гипотезы и догадки. Прогры нам не говорят всего, да и вряд знают сами.

– Так расскажи о самых вероятных догадках.

– Ладно. Пошла теория номер один. Вот смотри, это показатели энергии стресса. Они связаны с локальными изменениями геометрии тоннеля впереди.

– Чем вы их видите? Радаром?

– Нет, – покачала головой Маурия. – Радар, как и любой сенсор электромагнитного поля, плохо работает в гиперсети. Фотоны поглощаются стенками, хаотически рассеиваются из-за взаимодействия с патологической материей. Нацеливать электромагнитный сенсор вперед – все равно что смотреть на солнце невооруженным глазом. Нейтринные или гравитационные детекторы сработали бы лучше, но для них в транспорте не хватает места. Остается только сонар.

– То есть звуковой локатор? Но мы же движемся в практически идеальном вакууме.

– Конечно, в чем же еще нам двигаться? Но можно заставить подобие акустического сигнала распространяться по оболочке стен. Это похоже на волну сжатия, которую транспорт гонит перед собой, но в миллион раз быстрее. Сигнал сонара распространяется через другую фазу патологической материи – плотный, очень жесткий слой. Потому мы можем обмениваться сигналами по трубе гиперсети, сообщаться с Землей-Два. Проблема в том, что сигналы нельзя посылать, когда в трубе корабль. Они отражаются от него, как от зеркала. Но с транспорта можно посылать сигналы по трубе. Мы не достаем ими до краев, слишком уж слабые, но как локатор они работают, позволяют видеть иррегулярности в стенах и преграды.

– Я пока не услышала, отчего возникают эти иррегулярности.

– Хорошо, посмотри сюда. – Скелсгард вывела на экран узел очень тесно сошедшихся линий. – Это лучшая компьютерная реконструкция приближающегося дефекта в стене, основанная на отклике сонара. Если бы линии сходились симметрично по всему сечению тоннеля, перед нами было бы сужение, горлышко. Но тут дефект несимметричен. Местами кажется, что внутренняя оболочка тоннеля эродировала, а местами – выпучилась наружу. Теория номер один гласит, что эти дефекты – симптомы распада линии гиперсети или по причине отсутствия ухода, или из-за слишком малого числа судов, идущих через нее.

– Слишком мало судов?

– Вполне возможно, что суда, протискиваясь, выполняют некую ремонтную функцию. Мы это называем теорией ершика.

– Отлично. А какова теория номер два?

– С нее начинаются совсем уж вольные догадки, – предупредила Скелсгард. – Люди, изучавшие линию, записывали места и характер иррегулярности, накопив данные по многим перелетам. Конечно, данные очень зашумленные, навигационная система неточна и ошибается с интерпретацией. Потому собранные данные скормили алгоритму обратной задачи по методу максимальной энтропии. Затем исследователи взяли результат и скормили другой процедуре, ищущей возможные коды и закономерности. Одна из подобных процедур называется тестом Ципфа. В ней исследуются логарифмы относительных частот, с которыми встречаются разные характерные структуры стены. Для полностью случайных данных тест Ципфа дает ноль, а для структур в стенах тоннеля – почти минус единицу. К слову, это бо́льшая упорядоченность, чем у криков обезьян саймири. Для них тест Ципфа дает лишь минус шесть десятых.

– Звучит не слишком убедительно, – резюмировала Ожье.

– Исследователи не остановились на этом. Есть другая статистическая характеристика – энтропия Шеннона. Грубо говоря, она может показать, насколько богато информацией сообщение. Человеческие языковые структуры – скажем, английские или русские – имеют энтропию Шеннона около восьми-девяти порядков. Опять же утрируя: это значит, что если кто-то сказал девять слов, о десятом можно догадаться с высокой точностью. У дельфиньих криков энтропия Шеннона – третьего-четвертого порядка, а у иррегулярности стены – седьмого-восьмого.

– То есть проще человеческих языков.

– Да, но истинная сложность маскируется погрешностями при декодировании сигналов сонара. Или структуры подверглись эрозии, а может, другому процессу, не понимаемому нами.

– То есть теория номер два гласит: ухабы в стенах – это послания нам?

– Да. Они могут быть аналогами дорожных знаков. Скажем, ограничение скорости, проезд запрещен – вроде того.

– Ты шутишь?

– Э, да ты еще не знаешь теорию номер три. Хочешь послушать?

– Почему нет?

– Заранее предупреждаю: это уж точно не общепринятая версия. Так вот, теория номер три говорит, что ухабы – попросту реклама.

Ожье уже открыла рот, но Скелсгард не дала ей выговорить и слова:

– Нет уж, позволь договорить. Если подумать, в этом имеется здравый смысл, хоть и слегка вывихнутый. Почему у галактической суперцивилизации не может быть рекламы? К нашей-то она приросла накрепко.

– Надо же, реклама… – растерянно проговорила Ожье, не в силах решить, шутит Маурия или нет.

– Ты задумайся: путешественник в гипертоннеле – идеальная жертва. Сидишь в кабине весь рейс – глазеть не на что, деться некуда. Лучшего места для рекламы не найти. Интересно, что они предлагали? Страсть как хочется узнать. Может, строительство планеты под ключ? Или обмен старых черных дыр на новые с доплатой?

Ожье наконец улыбнулась.

– Внимание! Сверхновая может вспыхнуть в любой момент! Защитите свою планетную систему надежной страховкой! – зазывно проговорила она.

– Или так, – подхватила Маурия. – Устали от Млечного Пути? Отчего бы не взглянуть на чудесную недвижимость в Большом Магеллановом Облаке? Лучшие виды окрестностей – и всего в паре пересадок от галактического ядра!

Ожье хихикнула, развеселившись:

– Соседние звезды захвачены экспансивными приматами? У нас лучшие средства обеззараживания!

– Ваш старый бог не справляется? Добавьте ему возможностей, позвонив…

Скелсгард не сдержалась и прыснула со смеху.

– Ты права, проверить теорию номер три никак невозможно, – сказала Ожье.

– Ну почти. Во всяком случае, я предпочитаю ее теории номер четыре.

– И что же она предполагает?

– Что это хулиганы рисовали на стенах!

– О боже правый! – только и сказала Ожье и поразилась: неужели это с ее уст сорвалось устаревшее восклицание? Верити затрясла головой, будто сдерживая чих. – И ты хочешь сказать, что кому-то платят за придумывание таких бредней?

– Само собой. И если взять энтропию Шеннона, гипотеза подтверждается. Если рассмотреть человеческие надписи на стенах…

– Скелсгард, хватит! – буркнула Ожье. – Не желаю слышать про корябанье на стенах, инопланетное или человеческое.

– Да, звучит малость депрессивно.

– Если бы малость.

– Да не бери в голову! – Маурия махнула рукой. – Мало кто принимает наши версии всерьез. Есть небольшая проблемка: структуры на стенах меняются со временем, причем в зависимости от условий стабильности. Хотя это может быть ну уж очень хитрое граффити…

– А есть теория номер пять?

– Пока нету. Но я уверена: кто-то уже скрипит мозгами.

Ожье расхохоталась. Весь ее опыт работы в науке говорил: да, так оно и есть. Кто-то уже скрипит мозгами. И Скелсгард сдалась. Обе смеялись до изнеможения, а когда умолкли, едва дыша, вытирая катящиеся слезы, Авелинг наконец открыл глаза.

Он бесстрастно посмотрел на женщин и произнес:

– Шпачихи…

На двадцать девятом часу полета что-то ощутимо изменилось на дисплее, показывающем контуры стен. Линии стали искривляться, образуя упорядоченный, причудливый рисунок, совершенно непохожий на асимметричные ухабы локальных дефектов тоннеля.

– Взгляни, тебя заинтересует, – предложила Скелсгард.

– Это плохо? – спросила Ожье.

– Нет, просто необычно. Но это для нас рутина. Постоянно такое встречаем между двадцать восьмым и двадцать девятым часами, хотя никогда на одном и том же месте.

– Снова граффити? Или турбулентность?

– Нет. Уж слишком стабильно.

Ожье наклонилась вперед, немного ослабив предохранительный ремень, и тихо заговорила. Авелинг слегка похрапывал, и будить его не хотелось.

– И что же это?

– Приближаемся к расширению тоннеля. Этот участок похож на вытянутый пузырь. – Шевеля джойстиком, Скелсгард добилась от двигателей серии коррекционных импульсов. – Сперва мы и не знали, что думать об этом.

Ожье попыталась увидеть смысл в движущихся контурах, но вскоре решила: наверное, потребуются недели практики, чтобы вообразить картину в привычных трех измерениях, глядя на эти изгибающиеся линии.

– А теперь знаете?

– Мы назвали этот пузырь Пещерой Развилок. Насколько мне известно, прогры не встречали ничего подобного в своих путешествиях. Все отмеченные ими тоннели – простые связи от точки к точке. Бывают скопления близких порталов, но тоннели не пересекаются.

– За исключением этого?

– Очевидно, что этот тоннель особенный, поскольку он выводит в самую сердцевину АБО. Мы полагаем, что разные ветки тоннеля позволяют достичь разных точек планеты. – Обгрызенным ногтем Скелсгард постучала по дисплею. – Вот здесь и здесь, насколько можно судить, девятнадцать разных выходов, не считая того пути, по которому мы прибыли. Проблема в том, что наше управление позволяет свернуть только в шесть. К остальным не успеваем добраться. В четыре из тринадцати удалось отправить легкие зонды – и никакого ответа. Должно быть, они не прошли маршрут до конца.

– А что в шести, куда успеваете свернуть?

– Все они ведут вниз, на глубину в несколько сот метров. Потому пять – практически бесполезны. Конечно, мы сможем прокопаться к поверхности, но это займет годы, и каждый выбранный килограмм придется увозить домой.

– Что-то я не понимаю, – хмыкнула Ожье. – Чем труден проход через скалу? Вы ведь уже изрыли половину Фобоса.

– Сложность в том, что наши инструменты не работают на Земле-Два. Пробиваться нужно буквально вручную.

Ожье задала очевидный вопрос:

– Если не можете выйти на поверхность, откуда знаете, что вы на той же самой планете? А вдруг ветки уводят на другие миры?

– Не уводят. Гравитация одна и та же, отклонения – один-два процента для всех выходов. Геохимия изменяется сильнее, но такие колебания в порядке вещей на одной и той же планете. Можно сопоставить данные с Землей-Один и выяснить, где мы оказались, по крайней мере с точностью до континента. Но выйти на поверхность позволяет только один тоннель.

– Он ближе к ней?

– Нет. Рядом оказался другой тоннель. Пришлось пробурить всего лишь несколько метров скалы, и мы наткнулись на старую шахту. Если бы этого не произошло, – Скелсгард сделалась задумчивой, – Сьюзен осталась бы в живых, а ты предстала бы перед трибуналом.

– Спасибо за напоминание.

– Извини.

Пещеру Обмена они преодолели без приключений. Не прошло и часа, как сенсоры зарегистрировали приближающийся выход, слабое эхо поверхностной волны, подобной той, что сигнализировала о прибытии транспорта в пещеру Фобоса. Авелинг предупредил женщин. Велел приготовиться к прибытию, хорошенько пристегнуться к сиденьям, затянуть ремни чуть ли не до боли. Ожье вспомнила, как прибыл транспорт на Фобос, и приготовилась к худшему.

Но сквозь горловину прошли быстро, и Верити не понимала, что путешествие закончилось, до тех пор пока захваты гасителя инерции не сомкнулись вокруг судна. Транспорт рванулся вперед, остановился и качнулся вспять, отброшенный амортизаторами. И вдруг сделалось очень тихо. Авелинг потянулся к потолку и принялся выключать главные системы.

Ожье ощутила вес – неприятная ноша после тридцати часов невесомости. Руки двигались плохо, и Верити едва отомкнула пряжки, с трудом поднялась из кресла. Когда потянулась, мышцы заныли, но вскоре сдались и покорно исполнили требуемое.

Кто-то постучал в люк.

– Бартон, – сообщил Авелинг.

Тот оказался омоложенной версией Авелинга, разве что к гражданским относился помягче. Он вывел пассажиров через шлюз в сферический зал, вырезанный в скале, – миниатюрный аналог зала на Фобосе. Амортизационную капсулу – такой же стеклянный шар – окружало много аппаратуры, но запасных транспортов не было, равно как и возможности сменить потрепанное судно на свежее. Несмотря на полученные в тоннеле повреждения (легкие, по уверениям Авелинга), транспорт просто развернут на сто восемьдесят градусов и отправят обратно.

Ожье представили двум людям, бывшим в зале: суровой на вид военнослужащей по имени Ариано и гражданскому технику Рашту, мелкому, желтокожему, смахивающему на кота. Пара не походила на прогров и, судя по изможденности, слишком много работала в последнюю неделю.

– Новости об остальных? – спросил Авелинг.

– Их нет, – ответила Ариано. – Передаем на обычной частоте, и никакого ответа.

Ожье пошатнулась, оперлась на красный поручень.

– Что за остальные?

– Наши агенты глубокого внедрения. Их было восемь, некоторые – далеко, даже в Соединенных Штатах. Мы посылали им приказ возвращаться сюда.

– Из-за того, что случилось с Уайт?

– Отчасти. Есть признаки нестабильности тоннеля. Мы не хотим, чтобы кто-то надолго застрял.

– Я впервые слышу о нестабильности, – проговорила Ожье с опаской.

– На тебя тоннеля еще хватит, – буркнул Авелинг.

– А еще нас тревожит политическая ситуация дома, – заметила Ариано. – Дела идут все тревожней, поговаривают про вторжение прогров. Если слухи справедливы, мы рискуем потерять Фобос. А в этом случае здесь нельзя никого оставлять.

– Тем больше причин сделать дело как можно скорее, – резюмировал Авелинг и ткнул пальцем в сторону Ариано и Рашта. – Приготовьте судно для возвращения! Как я понимаю, у вас есть груз?

Рашт стоял подле наскоро сооруженной из картонных коробок пирамиды. Было видно, что верхняя коробка набита книгами, журналами, газетами и пластинками.

– Да. Полтонны. Еще пару-тройку рейсов, и мы бы переправили все, что собрала Сьюзен.

– Отлично! – кивнул Авелинг. – Погрузите и хорошенько закрепите. Будете готовы – можете сразу отправляться назад.

– Подождите-ка, судно уходит без меня? – удивилась Ожье.

– К твоим услугам следующий рейс, через шестьдесят часов, – сообщил Авелинг с ядовитой любезностью. – То есть у тебя двое с половиной суток на миссию. Если вернешься с жестянкой раньше, просто сиди здесь и жди.

– Но мне не нравится…

– Ожье, будет так, и не иначе. Привыкай. – Авелинг отвернулся, давая понять: разговор окончен.

Предоставив Бартону, Ариано и Рашту загружать транспорт, трое прибывших пошли по пандусу в галерею, опоясывающую зал. К ней крепились стандартные каютные модули, ящики для оборудования, панели управления. В глубокой яме под стеклянной сферой урчали генераторы, по полу вились кабели, словно одетые изоляцией щупальца.

Верити вдруг поняла, что все находящееся здесь прибыло по тоннелю, даже сама инерционная сфера. Да уж, первые путешествия были очень веселыми. А может, и летальными.

– Давай-ка ты освежишься, – предложила Скелсгард, подведя Верити к модулю. – Там душевая, туалет и гардероб, полный туземной одежды. Выбирай что хочешь, но помни: ты должна чувствовать себя удобно и уверенно.

– Удобно и уверенно я себя чувствую в том, что на мне сейчас.

– На улицах Парижа будешь выглядеть пугалом. Главное для агента – быть как все. Малейшая странность, и Бланшар может передумать насчет коробки.

Ожье приняла душ, смыла затхлый запашок транспорта. Ощущала себя удивительно бодрой. В прошедшие тридцать часов спала лишь урывками, но новизна впечатлений и незнакомая обстановка помогали отогнать сонливость.

Как и сказала Маурия, гардероб состоял из вещей того же периода, что и уже виденные артефакты с Земли-2. Примеряя одежду в различных сочетаниях, Верити невольно вспомнила нелепую костюмированную вечеринку, посещенную на борту «Твентис сенчери лимитед» в тщетной попытке разогнать скуку. Тут, по крайней мере, все вещи гарантированно из одного периода, хотя никакой уверенности, что ты совмещаешь их правильным образом. Все оказалось куда хитрей, чем полагала Ожье. В последнее время мода Заросли тяготела к удобству и практичности, и Верити не привыкла к платьям и юбкам, чулкам и туфлям на каблуке. Даже на официальных приемах, когда все норовили приодеться, она из принципа появлялась в запятнанном рабочем комбинезоне. Теперь же ей предстояло побывать в середине двадцатого века, а женщины в ту пору и брюки-то носили нечасто.

Понадобилось полчаса, чтобы выбрать не слишком уж несуразное сочетание вещей, а главное, позволяющее ходить, не выглядя пьяным. Она взяла туфли с самой плоской подошвой – но и у них каблук оказался выше, чем хотелось бы. К ним черные чулки, синюю в серебристую полоску юбку до колена, не слишком стесняющую движения, бледно-голубую блузку и жакет из той же материи, что и юбка. Покопавшись в темных углах шкафа, Верити нашла подходящую шляпку. Затем поддернула там, поправила сям. Встала перед зеркалом, пытаясь увидеть себя безымянной женщиной из прошлого, а не Верити Ожье в карнавальном наряде. Важно понять, насколько выделяешься из общего фона, представить себя на заднем плане фотографии того периода и прикинуть, обратила бы сама внимание на такой типаж?

Трудно сказать. Наверное, вид не столь уж несуразен, но никакой уверенности, что сможешь раствориться в толпе.

– Ты готова? – позвала снаружи Скелсгард.

Верити пожала плечами и вышла. К ее удивлению, Маурия тоже надела вещи двадцатого века. И сидели они на ней не хуже.

– Ну и как? – спросила Верити, элегантно повернувшись кругом.

– Сойдет, – одобрила Скелсгарл, наклонив голову и рассмотрев. – Главное, не слишком комплексовать по поводу одежды. Держись уверенно, будто здесь твое законное место, и никому не бросишься в глаза. Кстати, ты проголодалась?

В рейсе Верити погрызла сухой паек, но невесомость не прибавляет аппетита.

– Слегка, – ответила Ожье.

– Бартон нам кое-что приготовил. Пока будем жевать, обговорим все прочее, что тебе нужно знать. Но перед тем надо тебя провести через цензор.

– Я как раз гадала: когда же наконец?

Глава 11

Когда поели, Флойд оставил Грету курить, а сам добился от официанта разрешения позвонить. После чего выудил блокнот, набрал номер Бланшара и дождался ответа.

– Мне нужен месье Кюстин, – сказал он после обмена любезностями. – Он ждет моего звонка.

Бланшар молча передал трубку.

– Флойд, я так рад, что ты позвонил!

– Нашел что-то? – спросил тот, ковыряя в зубах свежей зубочисткой.

– Возможно.

– Так избавься от старика. Не хочу, чтобы он слышал наши очередные откровения.

Флойд стоял спиной к бару, но в зеркале прекрасно видел всех посетителей. От нечего делать рассматривал, пока Кюстин препирался с Бланшаром. Наконец в трубке послышался щелчок закрывшейся двери.

– Я один, – отрапортовал Кюстин. – Но он дал мне всего минуту.

– Ну так не будем терять время. Ты восстановил приемник?

– Да, хотя самому плохо верится в это.

– Мне тоже верится с трудом. Как тебе удалось?

– Перебором. Я определил оторванные провода и точки, куда они подсоединялись. Затем деликатная и методичная работа паяльником, перестановки, пробы. Нам повезло – злоумышленник очень торопился, иначе испортил бы прибор куда основательнее.

– Отлично. От лица нашего сыскного бюро выношу тебе благодарность. Считай, что ты первый в очереди на повышение.

– Очень остроумно, учитывая, что я твой единственный наемный работник. Признаюсь, я и сам собой доволен. Но по-настоящему интересно то, что и после ремонта приемник не ловит обычных станций.

– Значит, он еще неисправен.

– Ошибаешься. Я настроил его на ту же волну, что стояла при нашем первом посещении квартиры Уайт. И в конце концов поймал сигнал, слабенький – но это, возможно, из-за повреждений, которых мы пока не обнаружили. Погонял стрелку туда-сюда, но других станций не обнаружил.

– И что она передает?

– Как нам и говорили, никаких голосов и музыки. Только длинные и короткие сигналы, будто код Морзе.

– Надеюсь, ты их записал?

– Что мог, сделал. Очевидно, серии сигналов повторяются, и после каждой шифрограммы – минута тишины. Я попытался записать последовательность точек и тире, но станция прекратила работать до того, как я закончил.

– Станция вообще отключилась?

– Похоже на то. Нам еще повезло, что я наткнулся на последние передачи.

– Хорошо. Попробуй еще что-нибудь выжать из приемника, не вызывая подозрений старика.

– Думаешь, это важно?

– Может быть, – ответил Флойд. – Грета нашла в бумагах кое-что интересное. – Он посмотрел на часы. – Сколько тебе еще нужно времени?

– Дай поработать до четырех, – надеюсь, этого хватит.

– Хорошо, я поднимусь в квартиру к этому сроку. А пока займусь жильцами, хочу еще их порасспросить. Помалкивай насчет наших находок.

– Рано или поздно придется рассказать старику, – сказал Кюстин вполголоса.

– Да, придется. Но лучше сперва самим хорошенько разобраться, чем она занималась и для чего.

Флойд положил трубку и поймал недобрый взгляд официанта. Вернулся к столу, щелчком пальцев подозвал другого официанта и расплатился, добавив скромные чаевые.

– Подвезти тебя к дому тети? – предложил он.

– А что сказал Кюстин? – поинтересовалась Грета, забирая перчатки со стола.

– Похоже, он сейчас заслужил рождественскую премию.

Пара вернулась к «матису». Флойд выдернул листовку из-под щетки дворника и отвез Грету на Монпарнас, остановившись по пути, чтобы та купила еду.

– Передай привет Маргарите, – сказал он на прощание.

– Передам.

– Хочу снова с тобой увидеться. Как насчет сегодняшнего вечера?

– Флойд, мы не можем вечно ходить вокруг да около того, что нужно решить раз и навсегда.

– Тогда вечером и поговорим.

– Это если ты снова не увильнешь.

– А ты постарайся, чтобы я не увильнул.

Она тяжело вздохнула:

– Хорошо, звони. Будет зависеть от состояния Маргариты.

Флойд кивнул – все лучше, чем прямой отказ.

– Слушай, Флойд, ты уж поосторожнее, а?

– Постараюсь.

Она вынула яблоко из пакета с провизией и бросила Флойду. Тот поймал и сунул в карман. Затем завел «матис» и поехал на улицу Поплье. Он жужжал звонком, пока Бланшар не впустил его. Поднялся на пятый этаж, постучал в дверь квартиры Сьюзен Уайт.

– Это Флойд!

Кюстин осторожно отворил дверь, впустил его. Приемник стоял уже придвинутый к стене – и никаких следов работы над ним. Даже инструменты уже упакованы.

– Что-нибудь новенькое? – спросил Флойд.

– Ничего. Кто бы ни передавал шифровку, сейчас его нет в эфире, – ответил Кюстин и слегка изменил настройку. – Но я пытаюсь что-нибудь поймать.

Он сидел по-турецки перед приемником на подушке, расшнурованные туфли стояли рядом.

– Отлично! А пока я хотел бы переговорить с теми, кто, по твоим словам, видел в доме ребенка.

– Маленькую девочку? Флойд, ты серьезно считаешь…

– Я не исключаю ничего.

– Тогда поговори с месье со второго этажа. Квартира рядом с чуланом для уборочного инвентаря. Но месье скажет тебе лишь то, что сказал мне.

– Возможно, я сумею встряхнуть его память, – неопределенно ответил Флойд и виновато посмотрел на партнера. Да, кто-то гуляет по садам и кушает мороженое, а кто-то сидит взаперти и работает в поте лица. – Хочешь чего-нибудь? Могу кофе сделать.

– Спасибо, не надо.

– Ты ел?

– С завтрака – ни крошки.

Флойд полез в карман и сообщил:

– А у меня яблоко есть!

Он спустился по лестнице на устланную клетчатым линолеумом площадку второго этажа, постучал в дверь рядом с кладовкой для ведер и швабр, немного подождал и постучал снова. Затем прижал к двери ухо, пытаясь понять, есть ли кто внутри, но ничего не услышал. Подергал за ручку – не поддается. Пожал плечами. Середина дня, наверняка месье жилец на работе, зарабатывает приличные деньги. Он единственный, кто упомянул странного ребенка в разговоре с Кюстином, но это не значит, что девочку не видели другие. Возможно, надо просто задать правильные вопросы.

Флойд открыл блокнот на чистой странице и постучал в другую дверь. Почти сразу послышалось шарканье шлепанцев, потом звон цепочки, щелчок замка. Дверь приотворилась, и в щель выглянула пожилая женщина в фартуке с цветочным узором. На Флойда она смотрела с откровенным подозрением – точно так же он сам обычно встречал коммивояжеров.

– Мадам, простите, пожалуйста, за беспокойство. Меня зовут Флойд, и я расследую гибель молодой американки, случившуюся три недели назад. Если не ошибаюсь, мой партнер, месье Кюстин, уже заходил к вам.

– Да, – настороженно подтвердила женщина.

– Тревожиться не стоит, все в порядке. Дело в том, что один из жильцов подметил кое-что, раньше казавшееся совершенной мелочью, но теперь ставшее важным.

Она явно не собиралась пускать Флойда в комнату.

– Я уже сказала вашему партнеру все, что знала об американке. А я ее почти не знала.

Флойду не было нужды спрашивать у женщины, как ее зовут, – Кюстин заранее выяснил и оставил запись.

– Я хотел спросить не об американке… Но раз уж речь зашла о покойнице… Вы когда-нибудь разговаривали со Сьюзен Уайт?

– Ни разу. Хотя мы встречались на лестнице. Знаете, не то чтобы я ее специально игнорировала, но в моем возрасте… – Хотя она по-прежнему охраняла дверь, будто крепостные ворота, голос чуть смягчился, потеплел. – Месье, я прожила в этом доме столько лет… Когда-то старалась перезнакомиться со всеми соседями. Но теперь молодые люди так быстро появляются и пропадают, что даже узнавать их имена – напрасная трата сил.

– Я понимаю, – поддакнул Флойд. – Сам живу в похожем доме, на пятом этаже. Всегда одно и то же: люди приходят, люди уходят.

– Но думаю, молодой человек вроде вас уж точно узнал бы ее имя, ведь она была красивая.

– Судя по тому, что я выяснил, она была очень хорошим, милым человеком. Поэтому особенно важно установить, что же с нею случилось.

– Полиция говорит, она упала с балкона.

– В этом нет сомнений. Вопрос в том, сама упала или ее столкнули.

– Я слышала, она была простой туристкой. Кому понадобилось убивать туристку?

– Вот это я и надеюсь выяснить.

– Вы уже говорили с вдовцом, который живет этажом выше?

– С месье Бланшаром? Да, он очень помог нам.

– Он знал ее лучше, чем любой другой жилец. – Женщина приблизилась к Флойду и добавила вполголоса, заговорщицки: – Я вам вот что скажу: тут что-то нечисто.

– Я думаю, все было в рамках приличий, – сказал Флойд. – Американка любила играть на скачках. Месье Бланшар помогал ей заполнять форму, давал советы по выбору лошадей.

Женщина насупилась, очевидно раздосадованная возражением:

– А я все-таки думаю, что для мужчины его возраста… Впрочем, не важно. Кто я такая, чтобы осуждать? Месье, вы хотели еще что-то спросить?

– Только одно: в этом доме живут дети?

– На четвертом этаже была пара с ребенком, но они переехали в Тулузу в прошлом году.

– И с тех пор никаких детей?

– Никаких детей.

– Значит, других детей вы в здании не видели?

– Ну, сюда время от времени приходят гости, и с детьми.

Флойд постучал карандашом по блокноту.

– А дети сами по себе бывают?

– Иногда. К месье Шарлю, жившему на шестом этаже, по воскресеньям заходила дочь.

– Заходила? А сейчас заходит?

– С тех пор как его похоронили на кладбище в Иври – нет.

– И с тех пор никаких детей?

– Насколько я знаю, нет.

– Мадам, постарайтесь вспомнить: вы когда-нибудь видели маленькую девочку в этом доме? Нам в особенности важно знать, видели ли вы ее в последние пару недель.

– Месье, это было бы весьма необычно, и я бы запомнила.

Флойд захлопнул блокнот, не вписав туда ни единого слова.

– Спасибо, мадам.

– Простите, что больше не помогла ничем.

– Вы очень нам помогли, уверяю. – Флойд коснулся полей шляпы и отошел от двери.

Та закрылась, звякнули-щелкнули замок и цепочка. На площадке было всего две квартиры, так что Флойд направился к третьему этажу. Уже прошел полпути, когда снова зазвякало-защелкало – женщина поспешно отпирала дверь. Сыщик остановился, взявшись рукой за перила, глядя вниз.

– Мадам?

– Я вспомнила! – произнесла та дрожащим голосом. – Ребенок был!

– Маленькая девочка?

– Очень странная девочка. Я разминулась с нею на лестнице однажды ночью, когда возвращалась к себе.

– Простите за любопытство, но не могли бы вы сказать, куда ходили?

– Никуда. Стыдно признаться, но я временами брожу во сне. Иногда бессознательно отпираю дверь и просыпаюсь лишь внизу лестницы. Это случилось три-четыре недели назад. Я ее встретила, глянула на лицо и…

Она вздрогнула.

– Мадам?

– Месье, утром я решила, что мне просто приснился кошмар.

– Может, и приснился.

– Месье, я искренне на это надеюсь, ведь когда я посмотрела в лицо девочке, то увидела воплощенное зло. Словно сам дьявол посетил наш дом в обличье ребенка. А хуже всего, что на лице отчетливо читалось: она хорошо понимает мои мысли о ней.

– Можете описать ее?

– Восемь-девять лет или чуть старше. Очень грязная, порванная одежда. Сама девочка тощая. Я видела ее руку на перилах – кожа да кости. Волосы слишком уж черные, словно выкрашенные. Словно дряхлая старуха-ведьма… Или труп, долго пролежавший на солнце, усохший, сморщившийся.

– Позвольте вас успокоить: должно быть, это все-таки кошмар, – улыбнулся Флойд.

– Откуда у вас такая уверенность?

– Это не тот ребенок, который меня интересует. У того розовые щечки и миленькие косички. И лицо ангелочка.

– Слава тебе господи, – проговорила женщина. – Наверное, это и впрямь был дурной сон. Просто когда вы упомянули маленькую девочку…

– Очень хорошо вас понимаю. Недавно мне и самому снились такие страсти! А когда проснулся, не сразу понял, что ничего такого не происходило в действительности. Мадам, не переживайте из-за дурного сна. Привидевшееся вам чудовище не вернется. Очень жаль, что я вообще упомянул про девочку.

– Да что вы, тут нет вашей вины.

– Пожалуйста, не тревожьтесь, не думайте об этом. Я очень благодарен за помощь. – Флойд сунул руку в карман, затем спросил: – Мой партнер ведь оставил вам визитку на случай, если вы что-нибудь вспомните?

– Да, она есть у меня.

– Если что – звоните.

Женщина закрыла дверь. Флойд надеялся, что смог успокоить пожилую даму. Чего уж точно не хотелось, так это славы злодея, запугивающего стариков до полусмерти. Но, уходя, он услышал: дверь запирали на вдвое большее число замков и цепочек, чем раньше.

– Мы эту хрень не строили, – сообщила Скелсгард. – Мы ее просто унаследовали. И потому, к сожалению, вынуждены играть по чужим правилам. А они таковы: ничто опасное в Париж не попадет.

Они стояли перед круглой дверью диаметром два метра, подвешенной на шарнирах к стене. Дверь обрамляли черно-желтые ленты, предупреждающие надписи, поручни, обитые мягким. Надписи ясно указывали: находящееся за дверью небезопасно для здоровья.

– Опасное? Ты имеешь в виду ружья, бомбы и все такое прочее?

– Я имею в виду то, чего не должны иметь люди с Земли-Два. Фактически все произведенное нами не может пройти через портал. И не только явно опасное, но вообще все, способное сильно повлиять на лежащий там мир за порталом. То есть почти вся техника, произведенная на Земле-Один.

Скелсгард потянула рычаг, запустила сложный механизм, распахнувший дверь.

Ожье слабо представляла себе, что увидит. Может, комнату или коридор? Но увидела лишь электрически-желтую мембрану, туго затягивающую дверной проем. Испускаемый ею свет дрожал, колебался, словно отражаясь от поверхности бассейна. От него по помещению бежали странные отсветы и блики, у Верити даже слегка закружилась голова. Мембрана была непрозрачна, но при взгляде на нее рождалось подспудное ощущение огромной глубины.

– Это цензор? – нервно спросила Ожье.

– Да. Упреждаю следующий вопрос: мы не знаем, как он работает. Нам лишь известно, что через него можно протолкнуть некоторые вещи. Остальные он выпихивает или уничтожает – наверное, по личному капризу.

Ожье присмотрелась к дверной раме, вмонтированной в скалу. Очевидно, раму сделали люди, присоединили к чему-то построенному в то же время, что и ветка гиперсети, – задолго до того, как портал отыскала команда Скелсгард.

– Что на другой стороне? – спросила Верити.

– Весь мир. Хотя, точнее, подземелье – но оно связано с тоннелями под Парижем.

– А почему нельзя обойти цензор? Прокопаться сбоку?

– Не получается. Что бы мы ни пробовали, хода из этого зала нет. Мы пытались прорубиться, пропилить стену по обе стороны портала – напрасно. Будто жуешь алмаз. Наверное, строители специально укрепили стены, чтобы все проходили через портал.

– Но вы-то проходили через цензор.

– Ну да. Я могу. И ты можешь. А типы вроде Ниагары – не могут. В его теле столько машин, что цензор испечет его заживо. Нанотехнология исключена абсолютно. Как бы мы ни пытались ее спрятать, цензор обязательно находит и сжигает напрочь.

– Значит, здешний Париж защищен от нанооружия. Это замечательно!

– Да. Но цензор препятствует не только нанотехнологиям. Блокируется любое мало-мальски сложное устройство. Так что никаких пистолетов, коммуникационной аппаратуры, часов, фотокамер, датчиков и медицинских приборов.

– А что проходит?

– Немногое. Одежда, бумага, простые инструменты вроде лопат и отверток. Вот практически и все, что цензор считает безопасным. Мы однажды сумели его обмануть, но очень примитивным способом. Пистолеты и винтовки он не разрешает – даже копии оружия двадцатого века. Но если разобрать на части, удается протащить. Вот только зачем? Легче найти обычное оружие на Земле-Два.

Ожье протянула руку к обманчивой поверхности:

– Можно потрогать?

– С чего бы нет? Можешь хоть руку запихать. Скоро тебе придется туда целиком лезть. Суй – хуже не будет.

Ожье погрузила палец в желтую субстанцию. Удивительно: он ушел гораздо глубже ожидаемого, прежде чем уперся во что-то твердое. Кончик пальца укололо. Ожье надавила сильнее, и желтая пленка ощутимо вогнулась. Похоже на эффект поверхностного натяжения, когда оболочка капли упруго сопротивляется несильному давлению. В местах наибольшего растяжения пленка изменила цвет, стала ржаво-коричневой.

– Ты полностью уверена, что проходить безопасно?

– Мы все проходили сотню раз, – ответила Скелсгард. – С телами – никаких проблем. Цензор отлично различает биоматерию и нанотехнологии.

– Отлично различает?

– Пихай, и увидишь.

Ожье надавила сильней. Вдруг возникло ощущение разрыва, и мембрана сомкнулась на запястье. Никакой боли, только холодок. Верити пошевелила пальцами. Кажется, все на месте, двигаются нормально. Она выдернула руку, осмотрела – порядок.

– Видишь, все просто, – ухмыльнулась Маурия.

– Мне это не очень-то нравится.

– Оно и не обязано тебе нравиться. Я сейчас пройду вперед и покажу, что переход – дело несложное и безопасное. Но следует знать, как именно проходить, так что смотри внимательно. Когда я окажусь на той стороне, можешь передать мне свою шляпку.

Ожье отступила. Скелсгард вытянула обе руки и крепко схватила горизонтальный поручень над цензором. С гимнастическим изяществом Маурия оттолкнулась ногами и качнулась в сторону двери. В момент касания отпустила руки, врезалась в мембрану. Та натянулась, затем, резко сократившись, проглотила женщину. Последним за мембраной скрылся затылок.

Мгновение спустя сквозь нее просунулась рука и щелкнула пальцами. Ожье узнала коротко остриженные ногти, сняла шляпку и сунула в руку. Та скрылась за цензором вместе с ношей.

Ожье вцепилась в поручень над дверью, подтянулась. Заныли не приспособленные к таким усилиям мышцы рук. Верити приподняла ноги, насколько смогла, и качнулась навстречу желтизне. Конечно, вышло не так элегантно, как у Маурии, но ведь для первого раза неловкость простительна.

Момент перехода через мембрану ощутился как внезапный электрический шок – но без боли. Казалось, всякий атом в теле осветили резким, все показывающим светом; как будто Верити тщательнейшим образом обыскивали, обшаривали, вертели так и сяк, словно граненый самоцвет. Обыск-переход длился вечность – но уместился в мгновение.

Оно миновало, и Верити обнаружила, что лежит на полу весьма неприличным образом: юбка задралась до бедер, свалилась туфля. К счастью, с той стороны портала кто-то заботливо подложил мягкий мат.

– Вот твоя шляпа, – сказала Маурия. – Добро пожаловать в Париж.

Ожье поднялась, расправила одежду, водрузила на голову шляпку. Комната по другую сторону портала была гораздо меньше, чем зал, куда прибыл транспорт, – но также загромождена аппаратурой и шкафами. Однако все выглядело гораздо примитивнее. Насколько Ожье могла судить, здешнюю технику или протащили разобранную на крохотные детали с другой стороны (конечно, без каких-либо сложных приборов), или, что вероятнее, позаимствовали на Земле-2 и приспособили для своих целей. Много было очевидно электрических устройств, громоздких, гудящих, заключенных в серые или зеленые металлические ящики, связанных путаницей проводов в резиновой изоляции. Светились монохромные экраны, показывая синусоиды, виднелись черные агрегаты, похожие на пишущие машинки, но, наверное, имевшие другое назначение. В углу пыхтел генератор.

– Чувствуешь себя нормально? – спросила Маурия.

– Более-менее. А что, бывает ненормально?

– Был небольшой риск, что не все машины Ниагары покинули твое тело. Но не хотелось волновать тебя из-за такого пустяка.

– Даже так? – мрачно буркнула Ожье.

– И еще кое-что. Как правило, когда проходишь цензор, ничего не ощущаешь. Но бывают исключения. Может, один проход из ста – не такой.

– Что значит «не такой»? Болезненный?

– Совсем нет. Но иногда он кажется очень долгим. Намного дольше обычного. Будто сидишь в желтом аду всю жизнь. Тогда узнаёшь и ощущаешь такое, что и не описать. И когда переход все-таки заканчивается, кажется, что пережитое можно вспомнить, если постараться, словно чудесный сон поутру. Будто прикасаешься к разумам построивших это место, ощущаешь, как они смотрят сквозь тебя – огромные, мудрые, давно мертвые, но все равно отчего-то знающие о тебе и небезразличные к тому, что ты сделаешь с их творением.

– А ты сама…

– Да, я испытала это однажды. И потому стараюсь прыгать через портал как можно реже.

– Господи… Ты могла же все это рассказать, пока я была на другой стороне! А теперь придется снова лезть через портал!

– Я просто хочу сказать, что если подобное случится – хотя вряд ли случится, – пугаться не стоит. Тебе ничто не повредит, снаружи окажешься совершенно целой. Хотя переживание довольно сильное по человеческим меркам.

– И какими же показались эти чужие разумы? – спросила Верити, чье любопытство пересилило гнев.

– Далекими, огромными и неизменными – будто горная цепь. – Скелсгард мечтательно улыбнулась и тряхнула головой, будто стараясь прогнать навязчивое видение. – Но больше такого не случалось. Я успокоилась. В конце концов, наша работа – заглядывать в неизвестное. Кстати, о работе: как тебе нравится здешняя обстановка? Это штаб всех наших операций на Земле-Два, отсюда мы держим связь с агентами.

– Покажи ей «Энигму», – предложил Бартон, сидящий за складным столом, уставленным едой и кофе.

– Характер ее задания не предусматривает знания об «Энигме», – ответила Маурия.

– Все равно покажи.

Та пожала плечами и подвела Ожье к этажерке с дюжиной черных пишущих машинок.

– Узнаешь эти устройства?

– Не совсем. Выглядят как пишмашинки, но, думаю, устроены сложнее.

– Это «Энигмы». Коммерческие шифровальные агрегаты.

– Местного изготовления?

– Да. Их используют военные, но устаревшие модели может купить кто угодно. Мы на них шифруем послания для наших агентов.

– Таких, как Сьюзен?

– Именно таких. Мы снабдили ее «Энигмой» и инструкциями насчет того, как заставить обычный радиоприемник принимать сигналы на нашей частоте. Когда Сьюзен нашла жилье, она добыла местные инструменты и детали для переделки приемника. А мы передавали ей нужные сведения, шифруя их при помощи «Энигмы», – для той или иной даты была заранее установлена конфигурация ротора. У Сьюзен был список таких конфигураций, чтобы настраивать должным образом ее «Энигму». Зашифрованные послания идут по радио обычным кодом Морзе, но без помощи шифровальной машины их смысл понять невозможно.

– Погодите-ка, – попросила Ожье, поднимая руку. – Я кое-что припоминаю об этих машинах. Они, кажется, сыграли важную роль во Второй мировой. Что-то связанное с подводными лодками…

– Да, – подтвердила Скелсгард. – В конце концов «Энигму» взломали. Это потребовало нескольких прорывных достижений в методах криптографии и создании электромеханических счетных машин. Фактически именно задача расшифровки кода «Энигмы» и дала тот начальный толчок, без которого не произошла бы компьютерная революция. Но здесь толчка не было. На Земле-Два не бушевала Вторая мировая война.

– Я это поняла, когда рассматривала присланную Калисканом карту. Но что про это думать, так и не решила.

– Думай что хочешь. История Земли-Два сильно отличается от истории нашей Земли. На Земле-Два война затухла в сороковом. Был фронт в Арденнах, кровь, атаки – и все. Наступление захлебнулось. Затем государственный переворот – к нему приложили руку и Штауффенберг, и Роммель. Через два года национал-социалистическая партия развалилась сама. Здесь люди еще говорят о Первой мировой как о самой страшной в человеческой истории. А без Второй мировой не было и взлома «Энигмы». Вычислительная техника застряла на уровне тысяча девятьсот тридцатого года – то есть по большому счету на уровне тысяча восемьсот тридцатого года. Это для нас и хорошо, и плохо. С одной стороны, мы не можем наложить лапы на сколько-нибудь передовую технику. Тут не знают транзисторов, интегральных микросхем и микропроцессоров. С другой стороны, можно не сомневаться: на Земле-Два зашифрованное «Энигмой» не расшифруют.

– То есть вы использовали эту машину для контактов со Сьюзен?

– Да. Но разговор был сугубо односторонним. Одно дело – сделать радиоприемник, и совсем другое – передатчик нужного диапазона и мощности. К тому же очень трудно работать на нем, не привлекая внимания. Конечно, со временем она смогла бы сделать и передатчик, необходимые инструкции мы дали, но Сьюзен куда больше интересовали ее собственные исследования.

– Которые ее и погубили.

– Я хорошо знала Сьюзен. Она бы не ввязалась в опасное дело, если бы риск не стоил того.

– Хочешь сказать, она что-то обнаружила? Но Авелинг говорил… – Ожье осеклась, покосилась на Бартона – тот глядел на женщин с интересом, наверное услышал имя Авелинга.

– Он говорил, – продолжила Верити вполголоса, – что Калискан хочет забрать те бумаги лишь потому, что их могут заграбастать местные.

– И эту опасность нельзя недооценивать. Один толчок в нужном направлении, и они поймут, что находятся внутри АБО. Иллюзия пространства тут хороша, но не идеальна.

– И ты считаешь эту причину единственной? Серьезно? Кажется, здесь все наилучшего мнения о Сьюзен. И если она сообщила, что наткнулась на что-то важное…

– Может, и наткнулась. Мы не узнаем, пока не вернем бумаги. Надеюсь, там окажется достаточно информации.

– Но я все еще не понимаю одного, – произнесла Ожье все так же тихо. – Почему я? Если ты не хуже меня знаешь Париж, почему бы тебе не прикинуться ожидаемой блудной сестрой, а не тащить меня за пол-Галактики?

– Тут есть закавыка.

– Еще одна? А-а, ну конечно! Думаю, мне стоит их коллекционировать.

– Отчего – не знаю, но Сьюзен хотела представить своей сестрой именно тебя. Об этом она писала в последней открытке, дошедшей до нас.

Ожье нахмурилась. Ведь со Сьюзен Уайт она поддерживала лишь сугубо профессиональные и далеко не самые близкие контакты. Если не считать академического соперничества, никаких чувств она к Уайт не питала, о ее жизни не знала ровным счетом ничего.

– Не понимаю, – пожала плечами Верити.

– Мы тоже не понимаем.

– Разве кто-нибудь из вас не смог бы прикинуться ее сестрой? Ведь имя – это всего лишь имя.

– Думаю, именем не ограничилось. Сьюзен могла оставить Бланшару твое описание. Ведь она знала тебя в лицо?

– Ну да, – подтвердила Ожье, вспоминая мимолетные встречи на конференциях. – Если подумать, мы довольно похожи.

– Вот именно. И мы не можем рисковать, посылая человека, не соответствующего оставленному Бланшару описанию. Если он заподозрит неладное, сочтет гостью обманщицей, то, скорее всего, мы не увидим бумаг Сьюзен. Поэтому нам необходима ты.

– Значит, Калискан солгал и я была единственной кандидатурой!

– Думаю, он хотел воззвать к твоему тщеславию.

– Похоже, его расчет оказался правильным, – подтвердила Верити.

Глава 12

Флойд продолжил обход дома на улице Поплье, стуча в двери и временами получая ответы. Сыщик работал методично и терпеливо, щедро расточая любезности. Выяснилось, что еще как минимум двое жильцов видели девочку, ожидавшую на лестнице. Никто не вспомнил точной даты, но приблизительно – три-четыре недели назад, близ того дня, когда погибла Уайт. Дважды девочку не встречал никто. Еще один жилец заметил странного ребенка снаружи, но настаивал, что это был мальчик, а не девочка. Ведь и Кюстин с Флойдом видели девочку выходящей из дома при первом визите к Бланшару, а утром следующего дня Флойду показалось, что другая девочка наблюдала за балконом Уайт с улицы. Притом Флойд так и не поговорил со свидетелем со второго этажа – с тем, кто и рассказал Кюстину про ребенка.

Флойд не представлял себе, что об этом думать. Ни в каких его прежних расследованиях не фигурировали странные маленькие дети. Может, он просто цепляется за необычное в тщетной надежде, что это приведет к разгадке? Не исключено, что если зайти в любой другой многоквартирный дом и задать те же вопросы, получишь почти такие же ответы.

К четырем он опросил всех доступных жильцов, а затем вернулся к квартире Сьюзен Уайт и постучал в дверь. От хождения по лестницам шея взмокла, к ней лип воротник.

– Маэстро, что-нибудь новое? – спросил он Кюстина с порога.

Тот впустил шефа внутрь, прикрыл дверь.

– Ничего. Никаких новых передач. Я снова снял заднюю крышку. Подумал: может, провод оторвался? Но все оказалось в порядке. Просто станция больше не передает.

– Они совсем отключились?

– Не исключено. Тем не менее я хочу попробовать и завтра. Иногда станции работают только в определенное время.

– Всю жизнь тут сидеть вряд ли стоит.

– Всю не стоит. Но еще день – почему нет?

Флойд опустился на колени рядом с Кюстином:

– Покажи, что ты записал раньше.

– Сообщение неполное.

– Все равно покажи.

Кюстин взял лежащий на приемнике лист с аккуратными карандашными точками и тире:

– Тут видны пропущенные куски. Конечно, нет гарантии, что завтрашняя передача будет такой же, как сегодняшняя. Но по крайней мере я буду готов к ней и сделаю точную запись.

– Если ничего не будет до полудня, лучше нам прекратить поиски в этом направлении.

– Нравится тебе или нет, но здесь определенно что-то странное.

– Так-то оно так, но мы не должны зря тратить деньги Бланшара, убивая время в ожидании передачи, которой может и не быть. Нужно проверить другие версии.

– Ты о том, что перевела Грета?

– Да. И кое-что еще.

Флойд вкратце передал сказанное Гретой.

– Тут явно прослеживается связь с Берлином: контракт на производство крупного механизма плюс набросок или чертеж.

– Чертеж чего?

– Я еще не понял. Но этих штуковин аж три.

– Надеюсь, о них можно сказать больше, чем просто «штуковины».

– Это три алюминиевые отливки. Полнотелые шары. Большие.

– Насколько большие?

– Если я правильно разобрал обозначения на чертеже, три метра диаметром каждый.

– Большие, – согласился Кюстин.

– Похоже, они должны подвешиваться к чему-то вроде виселицы. Один шар нужно было перевезти в Милан, второй – в Париж, третий остается в Берлине.

– Да, задачка, – констатировал Кюстин, поглаживая усы. – Зачем американской девушке мог понадобиться такой контракт?

– Мы с Гретой предположили, что Уайт не заключала контракт сама. Просто узнала о нем и почему-то заинтересовалась.

– Иными словами, мы возвращаемся к шпионской версии.

– Извини, но все дороги и в самом деле ведут в Рим.

– И по какой нам двигаться? Что еще есть в коробке?

– Адрес и телефон металлургической фабрики в Берлине.

– Ты уже звонил туда?

– Нет. Позвоню, как только вернемся в офис.

– Флойд, ты поосторожней. Если тут и в самом деле шпионаж, открыто совать нос – не самое мудрое решение.

– А ты, по-твоему, чем занимался полдня?

– Это совсем другое, – отмахнулся Кюстин. – Я всего лишь пытаюсь перехватить радиопередачу.

– И никто не узнает о твоих попытках?

– Конечно нет, – ответил Кюстин без особой уверенности. – Послушай, я потрачу еще только одно утро, а потом приведу аппарат в прежнее состояние. Никаких отличий не будет.

– Я всего лишь хочу сказать…

– Я знаю. И понимаю. Думаю, мы оба уже убедились, что это дело куда глубже, чем кажется на первый взгляд.

– Да. И Бланшар оказался кругом прав, – заключил Флойд, вставая и разминая ноги.

– Ты с ним говорил сегодня?

– Нет. Но собираюсь. Пожалуй, нужно сказать ему, что мы неплохо поработали. И появились перспективы.

– Кстати, ты говорил еще про один след.

Флойд замялся:

– Пожалуйста, не считай меня совсем уж идиотом, но тут постоянно всплывают загадочные девочки. Начиная с виденной нами…

– Да знаю, знаю… – Кюстин махнул рукой. – И девочка, про которую говорил жилец со второго этажа, и та, которую ты заметил стоящей снаружи. Флойд, это попросту совпадения. Странные, но незначительные детали.

– Отчего ты так уверен?

– Уверенным я быть не могу. Но если годы работы на Набережной меня и научили чему-то, так это тому, что крайне мала вероятность фигурирования маленьких детей в качестве главных подозреваемых по делу об убийстве.

– Так, может, наше дело и есть крайне маловероятное убийство.

– Ты всерьез думаешь, что Сьюзен Уайт мог убить ребенок?

– Если она стояла у перил, не требовалось большого усилия, чтобы ее сбросить. Легкий толчок, и все.

– Если она стояла так уж ненадежно, то запросто могла потерять равновесие сама.

– Андре, ты знаешь не хуже меня: ее столкнули.

– Флойд, я просто играю роль адвоката дьявола. Даже если ты сумеешь передать дело на Набережную, тамошних чиновников придется убеждать, причем долго. Не так легко запустить его в производство. – Кюстин взял бумагу с записанной радиограммой, сложил вдвое и сунул в карман рубашки. – Есть еще одна проблемка с версией младенца-убийцы.

– Какая же?

– Человек, столкнувший Сьюзен Уайт, заодно попортил радиоприемник. Чтобы снять заднюю панель, требуется немалое усилие. Гораздо большее усилие нужно, чтобы отодвинуть эту махину от стены, а потом вернуть на место.

– Ты-то справился один.

– Я никуда не торопился. Плюс маленькая деталь: я не ребенок. Трудно сказать, какое минимальное усилие требуется на перемещение этой вещи, но очень сомневаюсь, что на такое способна маленькая девочка.

– Значит, у нее был взрослый сообщник.

– А следовательно, мы можем спокойно принять, что взрослый и был убийцей, – терпеливо объяснил Кюстин.

– Все-таки, думается мне, стоит обратить внимание на странных деток.

– Флойд, я тебя очень уважаю. Однако позволю себе вспомнить еще один важный урок, полученный в бытность мою детективом с Набережной. Урок с тех времен, когда там еще раскрывали преступления, а не гонялись за врагами отчизны. Расследуя дело, не обращать внимания на ненужное едва ли не важнее, чем обращать внимание на нужное.

– Хочешь сказать, я лаю не на то дерево?

– Не на то дерево, не на те заросли. Возможно даже, вовсе не в том лесу.

– Мне пока неохота отбрасывать версии.

– Прекрасно! Не нужно отбрасывать версии. Но и не надо отвлекаться на глупости. В особенности когда у нас явный, четкий след.

Флойд вздохнул. Если хоть немного включить логику, возразить Кюстину нечем. Старая привычка – браться за самые невероятные версии. Иногда – причем даже в такой ерунде, как расследование супружеской измены, – они давали плоды. Но чаще требовалось осторожное внушение Кюстина, чтобы вернуться к здравому смыслу. Как правило, именно основательный, трезвый, научный подход Кюстина и приводил к нужному результату, позволяя раскрыть дело.

Похоже, сейчас как раз пора работать по правилам.

– Да, ты прав, – согласился Флойд. – Наверное, если бы мы заметили только одного странного ребенка, я бы и не подумал приплетать его к делу.

– Главный недостаток человеческого сознания – усматривать закономерности там, где их нет. Правда, это и его главное достоинство.

– Временами очень опасное.

Кюстин встал, вытирая ладони о брюки:

– Флойд, не расстраивайся. Даже лучшие из нас увлекаются порой. А порасспросить лишний раз никогда не вредно.

Кюстин собрал инструменты, взял пальто и шляпу. Партнеры спустились на два пролета и постучали в дверь старика. Затем Флойд преподнес причесанный вариант самой вероятной версии. Да, похоже, Сьюзен Уайт и в самом деле убили. А еще похоже, что она вовсе не была обычной невинной американской туристкой.

– Она была шпионкой? – спросил Бланшар.

– Пока рано отвечать «да» или «нет», – сказал Флойд. – Нам еще нужно проверить пару версий. Но как только мы придем к чему-то определенному, так сразу известим вас.

– Я поговорил с жильцом. Похоже, вы расспрашивали о девочке.

– Ищем свидетелей.

– Какое отношение к убийству может иметь ребенок?

– Скорее всего, абсолютно никакого, – торопливо заверил Кюстин, не давая Флойду времени поддаться соблазну и посвятить старика в свои фантазии.

– Хорошо, – резюмировал Бланшар, глядя на партнеров. – Я хочу особо подчеркнуть важность вашей работы. Вы должны раскрыть преступление! Я чувствую, что она не сможет упокоиться с миром, если не будет найден убийца.

Старик говорил, будто имел в виду Сьюзен Уайт, но смотрел при этом на фото жены.

Партнеры возвращались домой в плотном потоке машин, обычном для вечернего часа пик в четверг. Свернули на проспект Шуази к северу от площади Италии, затем шмыгнули в переплетение тесных, будто крысиные норы, улочек и вырулили на бульвар Распай. Флойд покрутил ручку радио в поисках джаза, но повсюду звучал только местный фолк под аккордеон. Новые веяния: да здравствуют традиции, долой джаз. Шателье публично объявил джаз разрушителем морали, словно эта музыка была чем-то вроде наркотика и подлежала искоренению.

От аккордеонов Флойда укачивало. Он выключил приемник.

– Есть версия, которую мы не обсуждали толком, – сказал Кюстин. – Про старика.

– Продолжай.

– Как думаешь, возможно ли, что он сам и убил?

Флойд немного подумал и отрицательно покачал головой:

– Андре, это бессмысленно. Если уж полиция не заинтересовалась, зачем ему рисковать, поднимая шум?

– Люди бывают очень странные. А что, если ему в глубине души хочется быть разоблаченным? Полиция забросила расследование, вот и пришлось нанимать частных детективов.

– Пока у нас нет ничего, хотя бы косвенно указывающего на Бланшара.

– Но как мы знаем, у него были ключи от всех квартир и от ее квартиры тоже. Что, если у нее появился любовник и старик узнал об этом?

– Тогда объясни насчет приемника, разбитой пишущей машинки, коробки с бумагами.

– Возможно, он просто ведет двойную игру, блефует, путает след, надеясь, что мы разгадаем и за ложными уликами увидим его…

– И такому учат на Набережной?

– Я всего лишь хочу сказать, что не стоит сбрасывать эту возможность со счетов. Бланшар кажется приятным, обходительным старичком, но самые скверные типы как раз таковы.

– Андре, ты, часом, не переутомился, возясь с приемником?

– Возможно. Но в нашей работе немножко подозрительности не повредит.

Флойд свернул на бульвар Сен-Жермен.

– Я согласен, не стоит пока отбрасывать и эту версию, несмотря на все аргументы не в ее пользу. Я даже признаюсь, что и сам так думал мимоходом.

– Ну видишь.

– Но у меня просто в голове не укладывается, что он мог бы убить Сьюзен. Конечно, если захочешь проверить, давай, иди и расспрашивай. Думаю, сможешь разнюхать нужное и не быть притом чересчур уж бестактным. Поговори с ним опять про полицию, не взявшую дело. Спроси, не мог ли кто-нибудь ревновать, видя его с девушкой.

– Я буду образцом здравомыслия и сдержанности, – пообещал Кюстин.

– Уж постарайся. Если он разозлится и выкинет нас, не заплатив, придется искать квартиру в менее приличной части города.

– А что, такие есть?

– Я именно о том.

Флойд припарковал «матис». Проверил почтовый ящик: ничего нового. Ни счетов, ни таинственных писем от давно ушедших любовниц. Можно считать, повезло.

Однако не повезло с лифтом, опять застрявшим у четвертого этажа. Инженер компании, обслуживавшей лифты, сидел внизу на ступеньках, курил и читал газету с расписанием скачек. Инженер был маленький, похожий на землеройку, с набриолиненными волосами, всегда пахнущий карболовым мылом. Он кивнул вошедшим Флойду с Кюстином.

– Что, Морис, работы невпроворот? – поинтересовался Флойд.

– Месье Флойд, я ожидаю запчасти из головного офиса, – ответил он и картинно пожал плечами. – Вряд ли они прибудут скоро – сегодня на дорогах такие пробки.

– Ну, не перетрудись, – пожелал Флойд.

Морис махнул им рукой и снова уткнулся в газету.

Когда вошли в квартиру, Кюстин убрал инструменты, умыл лицо и руки, переодел рубашку и взялся заваривать чай. Флойд же уселся за стол, вызвал по телефону оператора и запросил связать с Берлином, дав номер «Каспар металз», найденный в письме из коробки, и принялся ждать связи.

Наконец телефонистка сообщила:

– Месье, простите. Наверное, вы ошиблись номером.

Флойд снова продиктовал цифры. Оказалось, набрано верно.

– Вы хотите сказать, никто не берет трубку?

– Нет, месье, линия не работает, – ответила телефонистка.

Флойд поблагодарил и положил трубку. Еще один оборванный след. Он побарабанил пальцами по столу, набрал номер Маргариты.

– Флойд? – спросила Грета.

– Как она?

– Отдыхает.

– Можно увидеть тебя вечером?

– Наверное, да.

– Малышка, у тебя что-то не так с энтузиазмом.

– Прости. – Она вздохнула. – Просто настроение не ахти.

– Тогда тебе точно следует поразвлечься.

– А ты самый лучший спец по развлечениям, как я понимаю.

– Мы с Кюстином вели расследование не покладая рук. Думаю, заслужили награду. Как насчет ужина на троих, а после – визита в «Фиолетовый попугай»?

– Посмотрю, может, и получится, – неуверенно сказала Грета. – Софи сегодня ночью дома, учится. Попрошу ее присмотреть за Маргаритой.

– Так держать! Я заеду через час. Прихорошись-ка – нам сегодня блистать в огнях рампы!

– Я постараюсь.

Флойд с Кюстином пили чай и обсуждали дело. Сообщили друг другу важные детали, чтобы ничего не упустить из виду, сравнили записи о беседах с жильцами. Пока говорили, на патефоне крутилась заезженная «блюбердовская» пластинка Сиднея Беше.

– Итак, у нас в сухом остатке только странная американка, любившая портить радиоприемники. Конечно, если это она переделала начинку, а не предыдущий жилец.

– Нет, есть и кое-что еще, – возразил Флойд. – Это ее непонятный интерес к загадочным шарам и берлинскому контракту на их изготовление. И привычка копить без разбора книги и тому подобное. И еще одно обстоятельство: вместе с ней погибла ее пишмашинка.

– Вместе эти нюансы выглядят таинственно, по отдельности – вполне объяснимо и обыденно.

– Да, но вместе…

– Все равно недостаточно, чтобы уверенно объявить ее шпионкой.

– А как насчет детей?

Кюстин укоризненно посмотрел на Флойда:

– Я надеялся, что ты больше не вспомнишь о них.

– А мне так и не удалось поговорить как следует с единственным жильцом, толком рассмотревшим ту девочку.

– Ради твоего душевного спокойствия я могу зайти к этому жильцу завтра утром. А пока можно нам ограничиться здравыми версиями?

Флойд на секунду отвлекся, слушая удивительный саксофон Беше. Пластинка была совсем старой, зацарапанной, музыка тонула в шипении и щелчках. Можно было бы хоть завтра заменить ее дешевой пиратской подделкой, со звуком чистым и ясным, как трель свистульки. Вот только чистота была бы не той. Она бы обманула девяносто девять человек из ста, но крылось что-то исконное, правдивое и мощное в исцарапанном старом шеллаке. Запечатленная в нем музыка прошла сквозь тридцать лет, будто зов горна.

– Берлинский след – тупик, – сказал он. – И мы так и не узнали, что она делала с книгами и журналами.

– И пластинками, – добавил Кюстин. – Однако не стоит забывать, что Бланшар видел, как она входила с полным чемоданом на станцию метро «Кардинал Лемуан», а возвращалась с пустым.

– Как будто обменялась чемоданами с другим шпионом.

– Именно. Однако это лишь косвенный аргумент. Она могла передать чемодан посыльному, для отправки за границу.

– А вот это выглядит бессмыслицей, – отметил Флойд, предвкушая момент, когда игла застрянет на дорожке.

В нужный момент он топнул, и игла перепрыгнула в нужное место – причем топнул очень искусно, почти не потревожив музыку.

– Суждено этому делу появиться в суде или нет, у нас более чем достаточно свидетельств в пользу причастности Сьюзен к шпионажу. Но все-таки что она делала с книгами и прочим? Как это стыкуется с общей картиной?

– Часть туристской легенды?

– Возможно. Но в таком случае почему бы не вести себя как обычная благопристойная туристка, а не как полоумная сорока, тянущая все подряд в гнездо и отсылающая чемодан за чемоданом?

– Среди хлама могло быть спрятано что-то важное, – сказал Кюстин. – Жаль, но мы уже не узнаем, что она носила в чемоданах.

– Многое осталось в комнате. Думаю, нет причин считать, что она не продолжила бы отсылать накопленное, если бы осталась в живых.

– Но ровным счетом ничего из собранного ею не стоит шпионского внимания. Книги, журналы, газеты, пластинки… Все можно купить и в США, пусть и немного дороже.

– Однако она видела в этих вещах нечто важное. Еще одна зацепка – «серебряный дождь».

– «Серебряный дождь»?

– Что-нибудь тебе напоминает?

– Ничего.

– Сьюзен Уайт особо подчеркнула эти слова на открытке, которую так и не послала.

– Может, это и значит что-нибудь. – Кюстин пожал плечами. – А может, и вовсе ничего.

– А по мне, звучит будто кодовая фраза. И уж точно она обозначает неприятности.

– Ну конечно, – улыбнулся Кюстин. – Тяжелую шпиономанию головного мозга.

– А как насчет пишмашинки?

– Насчет пишмашинки – интересно. Я про нее думал, и кажется, это непростая вещь. Помнишь, Бланшар показывал ящик, в котором ее прислали?

– Старик говорил, немецкая модель.

– Да. И тогда мне что-то вспомнилось. Но воспоминание никак не вяжется с пишмашинкой.

– Что тебе вспомнилось?

– Комната без окон на Набережной в том крыле, где обычно проводились допросы. Единственная лампочка под потолком, кафельные стены – их легко отмывать. Проблема в том, что я не понимаю, с чего бы в камере быть машинке?

– Чтобы протоколировать?

– Флойд, происходящее в тех камерах уж точно не предназначалось для протокола.

– Зачем тогда машинка?

– Не знаю. Может, вспомню попозже, когда отвлекусь и расслаблюсь.

Оба умолкли, и когда музыка сменилась шипением иглы, катавшейся по последней дорожке, партнеры продолжали сидеть тихо, словно ожидая услышать среди шума и треска послание, шепоток, подсказывающий решение загадки.

Но не услышали ничего.

Наконец Флойд встал и снял иглу с пластинки. Партнеры покинули офис и спустились по лестнице, обойдя инженера, все еще сидящего на ступеньках, читающего про скачки и ожидающего запчастей, ползущих сквозь парижские пробки. Когда приехали на Монпарнас, Кюстин остался в машине, Флойд пошел за Гретой.

Она выступила в сумерки, тонкая, темная и угловатая, похожая на скетч из журнала «Вог», в черном меховом палантине, черной же шляпе с вуалью. Издали в свете фонаря она выглядела фантастически, но вблизи показалась усталой и надломленной, едва держащей себя в руках.

– Поехали, надо подкрепиться, – тихо предложил Флойд. – А потом послушаем настоящую музыку.

Они отправились в знакомый Флойду испанский ресторанчик на набережной Сен-Мишель. Там заказали хорошего шампанского, бутылку «Вдовы Клико» 1926 года. Флойд небрежно отмахнулся от протестов – мол, можем себе позволить, не сомневайтесь. Правда, позволить-то могли не слишком, денег было в обрез, но Флойд решил, что Кюстин поработал на славу, а Грета заслужила хороший вечер и возможность забыть на несколько часов о Маргарите. Еда оказалась недурна, а Грета признала, что местный ретивый гитарист не хуже многих прочих. Пока Флойд платил, Грета поговорила с гитаристом о настройке и аппликатуре. Парнишка в черной рубахе сунул ей гитару, и Грета взяла несколько пробных аккордов, затем вернула инструмент, улыбнувшись и покачав головой. Гитарист пробормотал ответный комплимент, вешая гитару на плечо. Флойд тоже улыбнулся – Грета не стала показывать, на что способна, и конфузить парнишку. Зеленый он еще, неопытный.

После ужина все трое отправились в «Фиолетовый попугай». Всего несколько лет назад на улице Дофин рядком стояло с полдюжины клубов. Теперь большинство соседей или закрылись, или превратились в дешевые бары с игральными автоматами и мерцающими телевизорами, приткнутыми на манер алтарной иконы в углу. «Попугай» еще держался на плаву и был одним из немногих, привечавших Кюстина с Флойдом без Греты. Стены там покрывали фотографии джазменов, от Джелли Ролла и Сачмо до Дюка и Байдербека, Коулмена Хокинса и Джанго. Кое-кто из них даже играл на улице Дофин. Хозяин – добродушный бородатый бретонец по имени Мишель – заметил гостей и замахал руками, приглашая к стойке. Он спросил Грету о туре и выслушал в ответ невинную ложь: мол, все нормально, но пришлось покинуть группу на несколько дней, чтобы позаботиться о больной тете. Флойд спросил, как дела, на что Мишель уныло пожал плечами. Он так пожимал вот уже девятнадцать лет.

– Молодежь все еще любит хорошую музыку, – сказал он. – Но шансов услышать ее все меньше. Джаз – всегда политика. Таким был, таким будет. Поэтому кое-кто желает ему смерти.

– И это желание может исполниться, – вздохнул Флойд.

– Ну, вам-то здесь всегда рады. Но увы, мне не по карману приглашать вас часто.

– Мы берем что дают.

– Вас можно позвать на середину субботы в следующем месяце? У нас ребята отменились.

– Скорее всего, мы найдем время.

– А Грета?

– Нет. – Она потупилась, хотя и так вуаль скрывала ее глаза. – Я вряд ли смогу.

– Жалко. Флойд с Кюстином всегда устраивают отличное шоу, хотя… Может, вы бы взяли на время пианиста?

– Мы подумаем, – пообещал Флойд.

– Делайте что угодно, но постарайтесь, чтобы было красиво и мелодично. И не слишком быстро. А то публика и ножкой в такт не успевает постучать.

Мишель посмотрел сурово на Кюстина:

– И никаких выкрутасов с восьмитактовыми! Любишь ты совать их к месту и не к месту.

– Может, нынешняя молодежь захочет новенького, для разнообразия, – предположил Кюстин.

– Вряд ли она согласится слушать выкрутасы слона в посудной лавке.

– Мы будем себя вести прилично, – пообещал Флойд, утешительно похлопав Кюстина по плечу.

Мишель принес напитки: пиво для Греты с Кюстином, вино для Флойда, которому нужна была ясная голова для обратной поездки на Монпарнас. Облокотившись на стойку, изредка отвлекаясь, чтобы обслужить клиента, хозяин рассказал все последние музыкальные новости здешних мест: кто появился, кто ушел, кто крут и кто нет, кто с кем спит. Флойд изображал вежливый интерес. Хотя на местные сплетни ему было, в общем-то, наплевать, радовала возможность отвлечься от работы и личных проблем. Он заметил, что и Кюстин с Гретой стали больше смеяться, и у него потеплело на душе. Вскоре все трое с удовольствием болтали и слушали музыку, а проворный Мишель заботился о том, чтобы не пустели бокалы. В одиннадцать явился джаз-банд и выдал, спотыкаясь, дюжину свинговых номеров, рассчитанных на биг-бенд и урезанных на квартет. Хотя играли ребята, на вкус Флойда, совсем недурно, все же до идеала им было далеко. Впрочем, не важно. Он сидел с друзьями, в «Фиолетовом попугае» было так уютно и тепло, с фотографий на стенах добродушно глядели великие, и на пару часов мир стал прекрасен.

Скелсгард и Ожье брели нагнувшись по длинному тоннелю, грубо высеченному в скале, стараясь не слишком испачкаться по дороге. Обе поели и слегка дополнили свой гардероб. Новенькая сумочка Ожье бугрилась от карт и денег, частью поддельных, частью краденых. Комнату с порталом закрывала тяжелая металлическая дверь, тоннель за ней тянулся в обе стороны. Скелсгард держала серебристый цилиндр с раструбом – фонарь, очевидно произведенный на Земле-2. Она нервно посветила в обе стороны, будто искала затаившихся недругов, затем двинулась направо. Маурия объяснила, что поначалу копали в обе стороны, но второй тоннель забросили, когда первый вышел в шахту, пробитую строителями метро.

– И вы сделали этот коридор сами?

– Бо́льшую часть. Конечно, пошло легче, когда мы наткнулись на метро.

– Все равно работенка не из простых.

– Да, пока мы не обнаружили, что можно протянуть шланг для подачи воздуха через портал. Компрессор оставался на нашей стороне, а мы построили простую бурильную машину, пронеся ее через цензор по частям. Потом собрали ее на этой стороне, а воздух подали по шлангу. Это здорово облегчило проходку, хотя цензор временами капризничал.

– А как насчет электрического кабеля? Его ведь тоже можно протянуть через цензор?

– Да, но переправленные электрические машины мы так и не смогли использовать на этой стороне. Оказалось, даже фонарь трудно разобрать на достаточно мелкие части. А цензор не пропускает и лампочку накаливания. В конце концов пришлось освещать газовыми лампами, как шахтеры девятнадцатого века.

– Жуть какая!

– Мы только потому не бросили работу, что вскоре услышали шум поездов и поняли: неподалеку цивилизация. Ни в каком другом выходе не было периодических шумов. Оставалось только прокопать несколько десятков метров до тоннеля с поездами.

– Нужно от них уворачиваться?

– Только в экстренных случаях. Еще мы можем останавливать поезда, закорачивая рельсы, но это экстренная мера. Сейчас станция закрыта, движения нет.

– Почему?

– Четыре тридцать утра. Кстати, сегодня пятница, октябрь.

– Я и понятия не имела! Как так?

– Да не беспокойся. Здешнее время с нашим никак не связано.

Вскоре женщины подошли к плотно пригнанной деревянной двери, очевидно довольно старой. Скелсгард обследовала ее края, пока не нашла хорошо спрятанную ручку. Маурия потянула за нее, закряхтев от натуги. Когда Верити уже решила, что дверь не поддастся, та медленно отъехала назад.

За ней открылся новый тоннель, тоже темный, но с другим эхом. Он казался большим и длинным, в нем пахло канализацией, металлической пылью, разогретым маслом. В свете фонаря блестели восемь металлических полос, тянущихся над полом налево и направо: две пары рельсов и к ним четыре токонесущие шины, по паре на линию.

Скелсгард пошла направо, держась вплотную к стене. Ожье шагала за ней, стараясь не отставать.

– Тут близко до станции «Кардинал Лемуан». Если бы она работала, то была бы видна отсюда.

– Мне страшно, – призналась Ожье. – Не знаю, справлюсь ли.

– Страшно – это хорошо. Правильное отношение.

Когда женщины вскарабкались на платформу, на той царил сумрак. В луче фонаря Марии виднелись чистая бледно-зеленая и желтая керамическая плитка, архаичного вида знаки, рекламные плакаты. Странно, но нереальным или фальшивым окружающее не казалось. Впрочем, Ожье уже посетила немало погребенных подо льдом станций парижского метро, а они, как правило, оставались в относительной сохранности. Легко вообразить, что сейчас – очередная вылазка в город призраков.

Скелсгард показала ей убежище, присела рядом на корточки:

– Ожье, я уверена, ты справишься. Наверняка Сьюзен не сомневалась в тебе, иначе бы не ратовала так за твою кандидатуру.

– И мне, наверное, стоило бы ее поблагодарить, – сказала Ожье без особой уверенности. – Если бы не она, я не увидела бы всего этого.

– Надеюсь, тебе тоже здесь понравится. Сьюзен очень хотела увидеть лошадей.

– Лошадей?

– Да, мечтала посмотреть своими глазами на настоящих, живых, а не ковыляющие артритные реконструкции.

– И ей удалось?

– Полагаю, да.

Пришло время станции заработать. Из убежища между распределительными ящиками у конца платформы Ожье видела, как мигают и загораются ровным светом потолочные лампы. Загудели генераторы, неподалеку принялся меланхолично насвистывать рабочий. Зазвенели ключи, залязгали двери. Десять-пятнадцать минут относительного покоя, и на платформе начали собираться ранние пассажиры. Электрический цвет забирал у цветов яркость, и люди казались сошедшими с древней фотографии. Но даже с поправкой на это было удивительно, насколько тускло одевается здешний народ: поголовно в осенне-буром, сером, блекло-зеленом. Почти все пассажиры – мужчины с желтушными лицами. Никто не смеется, не улыбается. Почти никто не разговаривает с соседями.

– Они похожи на зомби, – пробормотала Верити.

– Не суди так строго, ведь сейчас только пять утра.

Железно взвизгнув тормозами, подошел поезд. Открылись двери, часть пассажиров вышла, часть вошла.

– Сейчас?

Маурия положила руку на плечо Ожье:

– Подожди. На следующем поезде будет многолюдней.

– Ты уже так делала раньше?

– Да. И все равно волнуюсь.

Через несколько минут прибыл поезд, и Скелсгард с Ожье влились в оживленный поток пассажиров. Из отстраненных наблюдателей они в мгновение ока превратились в щепки, несомые людским морем. В ноздри Верити ударили человеческие запахи: табак, дешевый одеколон. Не то чтобы очень уж неприятные, но с ними все казалось намного реальнее. В мечтах она часто плыла по чужому городу, будто призрак, наблюдая жизнь, но не участвуя в ней. Воображение всегда оставляло за бортом запах, будто отделяя Ожье стеной из непроницаемого стекла. А теперь никаких сомнений: она в самой гуще жизни, в ее потрохах. Это осознание проняло до мозга костей.

Верити присмотрелась к окружающим людям, соизмерила себя с ними. Ее наряд выглядел слишком ярко, броско. И шагала она не так, как другие, не попадала в общий ритм. А еще не знала, куда девать руки. То судорожно хватала сумочку, то выпускала ее.

– Ожье, прекрати дергаться! – прошипела Маурия.

– Извини…

– Просто иди вперед и не нервничай. У тебя все получится!

Поток пассажиров сквозь унылую вереницу мощенных плиткой коридоров вынес женщин на улицу. Ожье отдала билет равнодушному контролеру и вышла наружу, в холодный серый свет раннего утра. Скелсгард заспешила прочь, подальше от входа в метро и толпы. Улица почти пустовала. Иногда, рокоча, мимо катилось такси. С другой стороны полз белый муниципальный грузовичок, чистил дорожное полотно крутящимися щетками. По сторонам высились трех-четырехэтажные дома с балконами. Из части окон через жалюзи и занавески сочился свет, виднелись силуэты людей, готовящихся к новому дню.

– Все кажется таким реальным, – пробормотала Ожье.

– Здесь все реально. Привыкай. Если вдруг подумаешь, что это чертова симуляция, игра, – в момент расшибешь нос.

– Что сейчас?

– Надо тебя успокоить. Тут за углом всю ночь продают кофе. Хочешь?

– Хочу забиться в угол, скорчиться и пососать палец.

– Ничего, привыкнешь. Все привыкают в конце концов.

Маурия увела ее подальше от метро, по улице Монж и бульвару Сен-Жермен. Вдали выписывала яркие закорючки неоновая реклама. Женщины прошли мимо продавца газет – столько их Ожье не видела за всю жизнь. Бери – не хочу. В узком проходе между зданиями мужчина мочился так невозмутимо, будто в том состояла его работа. Чуть поодаль, в дверях убого выглядящей гостиницы, стояла женщина в грубом, аляповатом макияже, поддернув юбку до колена, затянутого в чулок. На мгновение Ожье заглянула ей в глаза – и вздрогнула. Захотелось подойти, заговорить, расспросить, каково это – быть частью огромной инсталляции, нелепого спектакля. Скелсгард осторожно потянула Верити к ряду освещенных полуподвальных окон, откуда рвалась на улицу лязгающая нестройная музыка.

– Знаю, как ты себя чувствуешь, – сказала Маурия. – Хочется пощупать, определить, где кончается их реальность. Понять, насколько они люди, в какой мере сами себя осознают.

– Не вини меня за любопытство.

– Да я и не виню. Но чем меньше общаешься с этими людьми, тем легче. По сути, чем меньше человеческого ты в них видишь, тем для тебя безопасней.

– Недавно ты велела не считать их чем-то вроде зомби.

– Я всего лишь хочу сказать, чтобы ты держалась на благоразумном расстоянии от них.

– Сьюзен Уайт держалась?

– Нет. Слишком приблизилась. Большая ошибка.

Скелсгард толкнула двери ночного кафе в подвале старого, времен Директории, дома. Их, полуразваленных, стоял целый ряд вдоль бульвара Сен-Жермен. Они не пережили Век Забвения.

– Сядь здесь, – попросила Маурия, указав на столик у окна. – Я похлопочу с кофе. Хочешь с молоком?

Верити кивнула, испытывая необычное головокружение. Она осмотрела зал, изучая клиентов, сравнивая их с собой. По стенам висели черно-белые фотографии. Парижские пейзажи, аккуратно подписанные чернилами. За стойкой официанты – набриолиненные волосы, безукоризненно белые рубашки, фартуки – возились у блестящего булькающего аппарата. За соседним столиком два старика спорили о чем-то напечатанном на последней странице газеты. За ними женщина средних лет опиливала ногти, ожидая, когда остынет кофе. Перед ней лежали на столе белые перчатки – одна на другой, крест-накрест.

Скелсгард принесла заказ.

– Ну что, полегчало?

– Нет, – ответила Ожье, обняв ладонями металлическую кружку.

Та обжигала. Женщины все еще говорили по-английски и потому вполголоса.

– Маурия, мне нужно знать, насколько это все реально.

– Мы уже говорили об этом.

– Нет. Ты до сих пор говорила так, будто это стопроцентная реальность. Да, все кажется настоящим. Но где гарантия?

– Откуда такие мысли? Из-за цензора?

– Да. Когда мы прошли сквозь него, потеряли всякий контакт с миром. И ты так ведешь себя, словно мы просто миновали некий занавес. Но вдруг все по-другому? Вдруг реальность осталась позади, а кругом именно то, в чем ты меня пытаешься разубедить, – компьютерная симуляция?

– С чего тебя пробрало? – спросила Маурия с явной тревогой, пристально глядя на собеседницу.

– Если симуляция, значит ничто совершенное нами здесь не повлияет на историю. Весь город – да и весь мир – лишь программы некоего инопланетного компьютера.

– Ничего себе компьютер!

– И тогда эти люди… они совсем не люди, – сказала Ожье еще тише. – Всего лишь взаимодействующие элементы сверхсложной программы. Не важно, что с ними случится. Они марионетки.

– А ты себя чувствуешь марионеткой?

– Да какая разница, кем себя чувствую я? В программу я вошла извне. А из наблюдаемого мною сейчас никак нельзя сделать вывод о том, где мы находимся: на самом деле в центре АБО или в виртуальном пространстве.

– Я же сказала: мы протянули сквозь цензор шланг для подачи сжатого воздуха.

– Это ничего не доказывает. Хорошая симуляция без труда воспроизведет эффект, – заметила Ожье, отхлебывая кофе.

Она скривилась от горечи, но решила, что доводилось пробовать и похуже.

– Просто ответь, рассматривала ли ты всерьез такую возможность.

Скелсгард насыпала в кружку слишком много сахара.

– Само собой, такая мысль приходила нам в голову. Но проверить ее нашими силами нельзя. Способ пока неизвестен. Может, мы и вовсе его не найдем.

– Не понимаю почему. Если это симуляция, у нее должны быть пределы. Абсолютно реалистичной она выглядеть не может.

– Ожье, ты мыслишь узколобо. Здесь нет пределов. Никаких.

– А как насчет физики?

Верити взяла картонный кружок-подставку. Таких на столе лежало несколько.

– Она кажется настоящей, – сказала Ожье, держа картон двумя пальцами. – Но если суну ее под тоннельный микроскоп или в масс-спектрометр, что я увижу?

– Именно то, что и рассчитываешь увидеть. Она будет выглядеть как настоящая картонка.

– И это потому, что здешняя среда промоделирована вплоть до атомной структуры?

– Не обязательно. Если симуляция достаточно разумна, она заставит спектрометр и микроскоп показать именно то, чего ты от них ожидаешь. Не забывай, здесь все инструменты, которые можно использовать для решения задачи, сами часть этой задачи.

– Хм… Я и не подумала…

– Впрочем, наша дискуссия чисто умозрительная. Здесь тоннельные микроскопы на дороге не валяются, ожидая нас с тобой.

– Значит, вы подобных тестов не проводили?

– Мы сделали, что смогли, учитывая скудность местных ресурсов. И все использованные средства показали нормальную, вполне ожидаемую физику.

– Даже если вы не достали серьезную аппаратуру, это не значит, что ее нет.

– Ты предлагаешь искать, вламываясь в физические лаборатории?

– Зачем же так кардинально? Просто следить за публикациями. Скелсгард, здесь же двадцатый век, эпоха Эйнштейна и Гейзенберга. Эти ребята наверняка не зевают за рабочим столом.

– Похоже, как раз зевают. Фундаментальная наука продвинулась не так далеко, как наша к тысяча девятьсот пятьдесят девятому. Помнишь, я говорила: не было Второй мировой, не было и компьютерной революции.

– Я помню.

– Отсутствие войны сказалось на многом. Манхэттенского проекта тоже не было. Здесь ни у кого нет атомной бомбы. А без нее какая необходимость строить баллистические ракеты? Нет ракет – нет и космической гонки. То есть нет и государственных научно-исследовательских институтов с огромным финансированием.

– Но ведь наука все-таки развивается?

– Я бы не назвала это развитием. На нее дают мало денег, она непопулярна в народе. У нее нет глобальной цели.

Ожье вымученно улыбнулась:

– Надо же, почти как у нас.

– Я бы сказала больше. Это похоже на… э-э…

– На что же?

– На саботаж. Ее здесь сознательно тормозят.

– Зачем? Кому с того прок?

– Всем, кто не хочет, чтобы люди поняли истинную природу своего мира.

Глава 13

Шины «матиса» захрустели на брусчатке рядом с домом Бланшара на улице Поплье. Партнеры начали работу рано – отправились сразу после завтрака. Хотя в голове у Флойда гудело, как в надтреснутом колоколе – слишком много вина и музыки накануне, – с похмельем пришла и бодрость, нервная, надорванная, хрупкая. В горле першило от бесконечных разговоров в «Фиолетовом попугае» и слоновьей дозы утреннего кофе.

– Полегче со стариком! – предупредил Флойд, когда Кюстин, с чемоданчиком в руках, шагнул на мостовую. – Не нужно даже намекать о наших подозрениях насчет него.

– Я его ни в чем не подозреваю. Всего лишь хочу закрыть эту версию.

– Ты только постарайся, чтобы и расследование не закрылось вместе с версией.

– Уж поверь, Флойд, в таких вещах у меня опыта не меньше, чем у тебя.

– Ты вспомнил еще что-нибудь про ту пишмашинку на Набережной?

– Я помню камеру и стол. И больше ничего. Но со временем обязательно вспомню.

Флойд вернулся домой. Лифт уже работал. Вопрос, надолго ли? Флойд приехал в скрежещущей, лязгающей коробке на третий этаж, вошел в квартиру, налил чашку тепловатого кофе, уселся за телефон и попробовал снова позвонить в Берлин. Результат прежний. Телефонистка не знала, в чем проблема, – то ли номер неправильный, то ли отключена линия. Флойд снова взялся за письмо от «Каспар металз», не желая отказываться от следа, который выглядел наиболее перспективным.

Поразмыслив, Флойд покопался в записях и отыскал номер старого знакомого с проспекта Порт д’Аньер. Отличный специалист по работе с металлом, знакомый раньше работал на «Ситроене», но был уволен после аварии на производстве и теперь трудился на дому. Хоть и не музыкант, он кое-как сводил концы с концами, ремонтируя духовые инструменты.

Трубку подняли на седьмом гудке.

– Бассо слушает.

– Это Флойд. Как поживаешь?

– Венделл! Рад тебя слышать! Хочешь, чтобы я исправил что-нибудь? Кто-нибудь сел на тромбон?

– Тромбон в порядке, мы с Кюстином слишком редко его мучим. Я хочу задать тебе пару вопросов по специальности.

– Насчет ремонта инструментов?

– Насчет металлоизделий. Кое-что всплыло в деле, которым я сейчас занимаюсь, и поставило меня в тупик.

Флойд услышал, как Бассо уселся в кресло.

– Хорошо, излагай, – донеслось из трубки.

– Металлургическому заводу были заказаны три больших сплошных шара из алюминия.

– Большие шары? – задумчиво протянул Бассо. – Насколько большие?

– Три – три с половиной метра в диаметре, если я правильно понял чертеж.

– И впрямь немаленькие.

– Ты не знаешь, случайно, для чего они могли понадобиться?

– Венделл, мне нужно взглянуть на чертеж. Говоришь, сплошные, алюминиевые?

– Похоже на то.

– А у меня уже закралась мысль: может, колокола? Лучше приезжай с чертежом, больше будет толку.

– Прямо сейчас?

– Самое подходящее время.

Флойд согласился, повесил трубку и через пять минут уже гнал в Семнадцатый округ «матис» с Кюстиновым саксофоном на переднем сиденье.

Когда Скелсгард с Ожье покинули кафе на бульваре Сен-Жермен, небо уже посветлело. Стало больше машин, открытых окон, прохожих на улице. Город просыпался.

– Посмотри с другой стороны, – сказала Маурия. – У нас нет возможности распознать симуляцию – по крайней мере, пока здешняя наука на уровне наших тысяча девятьсот тридцатых. Но есть и очевидный тест на реальность.

– И какой же?

– Для начала предположим, что все вокруг реально, сделано из более-менее нормальной материи. Может быть, кто-то – или что-то – создал это место как резервную копию настоящей Земли. Намеренно или нет, копия пробудилась к жизни и начала развиваться. То есть перед нами настоящая планета, населенная настоящими людьми. Физика здесь обычна и безукоризненна. Единственная фальшивка – небо.

– Потому что мы внутри АБО?

– Именно. Какие бы еще функции оболочка ни выполняла, она должна, по идее, обеспечить достоверную иллюзию неба для здешних жителей.

На другом берегу Сены солнце выглянуло из-за крыш.

– И что же это? – спросила Ожье, кивнув в его сторону.

– Ложное солнце. Источник тепла и света, не более того. Мы же знаем, для настоящего солнца в АБО места нет. Чем бы ни было это жаркое пятно, оно попросту нарисовано на внутренней поверхности АБО.

– По мне, настоящее солнце.

– Конечно, но ты же прикована к поверхности планеты, c ограниченными возможностями наблюдения. Как и все местные.

– А луна? Она реальна?

– Мы не знаем. Она выглядит реальной, а данные прогров указывают на то, что многие планеты внутри АБО имеют спутники. Но нам не слетать и не проверить, и, значит, она вполне может оказаться из зеленого сыра. Как бы то ни было, что-то вызывает лунные приливы, да и с влиянием Солнца тут все в порядке. Изготовители этого места, несомненно, обеспечили все очевидные эффекты.

– Конечно, ведь иначе подделку не скрыть.

– В точку!

– А как насчет неочевидных эффектов?

– Их проверку даст астрономия. Видишь ли, Ожье, при всей ограниченности науки вряд ли на Земле-Два удастся всегда поддерживать иллюзию. Можно подделать солнце, луну, звезды в ночном небе. Можно даже сымитировать параллактическое движение звезд, создав иллюзию обращения Земли вокруг Солнца, изобразить эллиптичность орбит и многое другое. Но у имитации есть предел. Конечно, он недостижим для здешней астрономии. Но ведь тут нет радиоастрономии, нет телескопов на спутниках. Я сомневаюсь, что с их изобретением иллюзия протянет долго.

– Но в пятьдесят девятом году у нас уже была радиоастрономия!

– Еще один побочный продукт Второй мировой войны. К семидесятым у нас появились космические телескопы и межпланетные корабли. Ожье, любая такая игрушка здесь – конец обману.

– Что же случится, когда население узнает об иллюзии?

– Можно лишь догадываться. Полное крушение общества в кратчайшие сроки? Или, наоборот, мощный рывок прогресса, разработка инструментов, позволяющих выбраться за пределы оболочки? Если случится рывок, думаю, пары поколений им хватит, чтобы пробиться в космос.

– Могут и нас догнать, – предположила Ожье.

– Несомненно. Я не исключаю, что в ближайшее время у них появится средство проверить иллюзию на прочность. Если они найдут ошибку, деталь, не укладывающуюся в картину мира, значит вокруг нас симуляция. Она не может быть настолько идеальной, насколько захочет ее создатель. И мы наконец-то убедимся, что это не настоящий тысяча девятьсот пятьдесят девятый год.

– Да неужели еще не ясно? Карты же говорят, что эта история – не наша.

– Но полной уверенности у нас нет. Мы делаем заключения, основываясь на доступном знании истории. С ним не согласуются карты этого мира.

– Само собой, как же иначе?

– Но историческая картина, находящаяся в нашем распоряжении, – искусственная конструкция, собранная из обломков, уцелевших после Нанокоста. Она неполна и, скорее всего неверна во многих ключевых деталях.

– В незначительных деталях.

– Может быть, да, а может, и нет. Неполнота сведений дает идеальную возможность подправить историю, предъявить версию прошлого, устраивающую чьи-то сегодняшние интересы.

– Это попахивает паранойей.

– Я всего лишь хочу подчеркнуть: когда мы судим о здешнем пятьдесят девятом годе, нужно иметь в виду неполноту и возможную ошибочность нашего знания истории.

– Но тем не менее… ты же, надеюсь, не веришь, что здесь и в самом деле открылось окно в прошлое?

– Мы это обсуждали, и очень серьезно. Не хотелось бы напортачить с нашим собственным прошлым. Потому-то и позвали в команду твою предшественницу.

– Сьюзен?

– Да. Ей поручалось собирать данные, приглядываться, сопоставлять информацию с нашим знанием истории. Она сумела обнаружить несколько фактов, неоспоримо противоречащих результатам раскопок на Земле-Один, – например, здания и иные сооружения, пережившие на Земле-Один Нанокост, но уничтоженные здесь. Сьюзен уже с уверенностью утверждала: Земля-Два не является окном в наше собственное прошлое.

– Я рада, что хоть в этом есть определенность.

– Сьюзен оставалось собрать воедино все доказательства и подготовить окончательный доклад. Но она отвлеклась…

– И погибла, – мрачно добавила Ожье.

– Да.

Верити замедлила шаг:

– Как думаешь, коробка с бумагами имеет отношение к тому, что ты мне рассказала сейчас?

– Не могу сказать, пока не увидим, что внутри.

– Мне кажется, Сьюзен быстро пришла к заключению о том, что здешний мир вполне самостоятелен. Насколько я ее знаю, она вряд ли сильно сомневалась в отличии местного пятьдесят девятого года от нашего. Вопрос: что еще заинтересовало ее?

– Она не прекращала исследовательскую работу. Не в ее характере сдать доклад и забыть о главном. Она хотела понять, что же происходит на Земле-Два, кто ее сделал и для чего. Сьюзен решила выяснить, в какой именно момент истории Земель разошлись и что послужило тому причиной. Может, постепенное накопление мелких случайных изменений, породивших в конце концов лавину – как в эффекте бабочки? Или чье-то намеренное локальное воздействие изменило историю? Если да, то кто ответствен за это? Остался ли он по-прежнему на сцене, действует ли тайно, управляя событиями?

– И это возвращает нас к твоей гипотезе о намеренной задержке прогресса.

– Ожье, это значит, что если и в самом деле кто-то стоит за ширмой и дергает ниточки, то ему отчего-то не понравились попытки Сьюзен докопаться до правды.

– Она же была археологом. Докапываться до правды – наша работа.

– С этим не поспоришь.

Они сели в метро на станции «Сен-Жермен-де-Пре», по четвертой линии доехали до «Монпарнас-Бьенвеню», затем перебрались на надземную шестую линию, покатили над крышами на запад, к станции «Дюпле». Вагон заполняли едущие на работу люди – в серых длинных плащах, уцепившиеся за ременные петли, уткнувшиеся в газеты. Никто не обращал внимания на пейзаж за окном, тогда как Ожье глаз не могла от него оторвать. Она только что не ахала благоговейно, восхищаясь панорамой города. Он предстал в точности таким, каким его рисовало воображение, – и этого Верити не ожидала совершенно. Все-таки старые фото передают слишком мало. Целое измерение человеческого бытия, текстура самой жизни остались недоступны для фотокамер – как недоступна передача цветов черно-белой гамме. Повсюду на тесных пересекающихся улицах спешили по делам парижане, и так пугающе-чудесно было думать о том, что у них своя жизнь, свои мечты и печали и эти люди знать не знают о своей истинной природе. Верити ощутила стыдную, возбуждающую радость, как при подглядывании, и постаралась не встретиться случайно ни с кем взглядом.

Из поезда женщины вышли в «Дюпле», спустились по решетчатой металлической лестнице к тротуару, затем прошагали по улице Лурмель до перекрестка с улицей Эмиля Золя, а по ней до бледного каменного пятиэтажного здания с вывеской «Отель рояль».

Когда зашли в устланный ковром вестибюль, Скелсгард сообщила:

– Номер заказан на трое суток. Но ты наверняка справишься гораздо раньше. Если все же задержишься, у тебя более чем достаточно денег на сопряженные расходы.

Консьерж за стойкой хлопотал, оформляя пару, должно быть прибывшую ночным поездом. Оба гостя раскраснелись и оживленно спорили – что-то оказалось не в порядке с резервированием.

– Обещай мне одну вещь, – попросила Ожье.

– Обещать заранее не могу, но просьбу выслушаю.

– Если я выполню задание и добуду для вас драгоценную коробку с документами, ты позволишь мне немного побыть здесь одной?

– Ох, не знаю.

– Маурия, я уже здесь. Что плохого, если задержусь чуть-чуть?

– Авелингу не понравится.

– Авелинг свое «не понравится» пусть засунет себе в задницу. С него убудет, если я немножко поиграю в туристку?

– Он обещал, что поможет с твоим трибуналом, но не более того.

Пара наконец двинулась от стойки к лифту, и консьерж пригласил Скелсгард с Ожье. Верити напряглась, заставляя себя переключиться на французский. А заговорила на нем с удивительной легкостью, словно прежде закаменевшая часть разума вдруг размягчилась и повернулась легко и плавно.

– Я Ожье. Номер зарезервирован на трое суток.

– Конечно, мадам, – отозвался консьерж, глянув на нее, потом на Скелсгард, потом снова на нее. – Ваши чемоданы уже прибыли. Как путешествие?

– Спасибо, отлично.

Он вручил ключ:

– Номер двадцать семь. Я сейчас же распоряжусь насчет багажа.

– В комнате есть телефон?

– Конечно, мадам! У нас современное заведение.

Она взяла ключ и сказала Маурии:

– Полагаю, с этого момента я сама по себе.

– У тебя есть номер телефона нашего убежища у станции. Там будут дежурить круглые сутки. Звони, сообщай о ходе работы. Нам нужно подготовиться заранее к твоему возвращению.

– Уж как-нибудь не забуду предупредить вас.

– И полегче с Бланшаром! Если не отдаст с первого раза, не пытайся давить! Он может наделать глупостей, если решит, что бумаги представляют для нас большую ценность.

– Я постараюсь.

– Знаю, что постараешься. – Маурия крепко, по-дружески обняла Верити. – И сама будь поосторожней, хорошо?

– Что бы ни случилось, я так рада, что смогла увидеть своими глазами! – ответила Ожье.

– Попробую выторговать у Авелинга пару деньков на туризм. Но не обещаю ничего заранее.

– Я понимаю.

За спиной Ожье зазвенело, и раскрылись двери лифта.

Телефон был древний, но Ожье уже обращалась в музее с такими – любовно отреставрированными и подключенными к сети. Верити набрала по одной цифре номер, с наслаждением слушая «вррр» пружинного диска, который с успокаивающей регулярностью возвращался в прежнее положение. Медленно, но так приятно. Есть время поразмыслить, даже когда набираешь номер. Не понравится – можно прерваться в любой момент. Чистопородный прогр, привыкший к почти мгновенной коммуникации, наверняка бы счел дисковый телефон ненамного совершенней семафора. А ретры, напротив, испытывали глубокое доверие к примитивным электромеханическим устройствам и любили их. Простая машина не солжет, не исказит доверенную ей информацию. Не вторгнется в разум и тело.

Где-то на другом конце линии зазвонил такой же аппарат. Ожье вдруг захотелось повесить трубку до того, как ответит Бланшар. Подумалось, еще рано связываться с ним, надо подготовиться должным образом. Внезапно вспотела сжимающая трубку ладонь. Но Верити усилием воли отогнала сомнения. Через несколько секунд послышался старческий голос:

– Бланшар слушает.

– Месье, доброе утро, – ответила она по-французски. – Меня зовут Верити Ожье. Не знаю, слышали ли вы мое имя…

– Верити? Не вы ли сестра мадемуазель Сьюзен Уайт?

– Да, и я звоню насчет…

То ли из вежливости, то ли из не слишком уместного желания продемонстрировать навык Бланшар перешел на английский, звучавший хотя и с сильным акцентом, но четко и понятно.

– Мисс Ожье, я не совсем уверен, что вы слышали последние новости. Если нет…

– Сэр, я слышала, – перебила она, также перейдя на английский. – И знаю о случившемся с моей сестрой.

В трубке вздохнули, – наверное, старик обрадовался, что не ему выпало рассказывать незнакомке о гибели ее близкой родственницы.

– Примите мои соболезнования. Мне посчастливилось познакомиться с вашей сестрой, она была замечательным человеком.

– Сэр, Сьюзен очень хорошо отзывалась о вас. Очевидно, считала, что вам можно доверять.

– Вы говорите про ее вещи?

– Да, – подтвердила Ожье, довольная, что не ей самой пришлось поднимать важнейший вопрос. – Как я понимаю, сестра оставила вам кое-что…

– Совсем немногое, – поспешно сказал он, будто ожидал, что она заговорит о драгоценностях.

– Сэр, я и не ожидала многого. Но тем не менее оставленное ею важно для нас… Я имею в виду ее семью.

– Мисс Ожье, могу я узнать, откуда вы звоните?

– Сэр, из Парижа. Пятнадцатый округ.

– Значит, вы совсем близко. Могли бы спуститься в метро, по шестой линии доехать до площади Италии и оттуда пройти пешком. Наверное, нам стоит договориться о встрече?

Ожье решила, что не стоит изображать радость от столь быстрого согласия, и потому проговорила деловито:

– Да в любое подходящее для вас время.

– Пока у меня нет коробки, о которой идет речь. Я передал ее частному детективу, расследующему обстоятельства смерти Сьюзен.

– Сэр, какие обстоятельства?

– Возможно, ее смерть неслучайна.

Ожье стиснула трубку. Никто и никогда, описывая предстоящее дело, не упоминал частного детектива. Похоже на новый поворот событий, которого не предвидели Авелинг с компанией.

Все моментально сошло с намеченной колеи.

– Сэр, очень любезно с вашей стороны принять такое участие в ее судьбе. Этот детектив…

– О, не беспокойтесь. Я уверен, он уже изучил бумаги Сьюзен.

– В таком случае когда мне…

– Помощник детектива сейчас работает здесь. Я посоветуюсь с ним и договорюсь насчет того, когда документы вернутся ко мне… Вас устроит, если к вечеру?

– К вечеру? Сэр, к сегодняшнему?

– Это вам не совсем удобно?

– Нет, сэр, нисколько, – ответила она.

Сердце колотилось в груди как сумасшедшее.

– Тогда я запишу название вашего отеля и номер телефона. Давайте пока договоримся на четыре часа пополудни, улице Поплье, дом двадцать три. Если что-нибудь изменится, я позвоню. Если нажмете звонок у двери, я впущу вас в дом. Мои комнаты на третьем этаже.

– Сэр, отлично!

– Мисс Ожье, буду очень рад увидеться с вами.

– И я с нетерпением ожидаю нашей встречи, – ответила она.

Бассо открыл дверь своей крохотной квартирки на улице Порт д’Аньер, принюхиваясь, будто гончая.

– Венделл, я не думал, что ты еще помнишь дорогу. Пациент с тобой?

Флойд протянул ему футляр с саксофоном:

– Кажется, ему нужно немного внимания.

– Ты же сказал, что он в полном порядке.

– Да, но это я сказал. А ты же, наверное, отыщешь болячку-другую.

Бассо взял футляр и поставил на столик рядом со стойкой для зонтов.

– Добрый ты человек. Я уверен, что этот саксофон в отличном состоянии. Но я никогда не отказывался от работы. – Глянув на машину, Бассо добавил: – Ты все еще ездишь на этой реликвии?

– Контрабас трудно втиснуть во что-нибудь поменьше.

Бассо покачал головой:

– Бьюсь об заклад, ты скажешь то же самое, когда машине будет сорок лет. Ладно, заходи, выпьем чаю.

– Честно говоря, я бы предпочел кофе. – Флойд снял шляпу. – И как можно крепче.

– Даже так?

Бассо провел гостя в сумрачную гостиную. Там тикало и стрекотало неисчислимое множество часов – на стенах, на этажерках, на длинной гранитной полке над камином. Опираясь на трость, Бассо приковылял к напольным часам, открыл их корпус, вынул из кармана крохотный инструмент и что-то подправил.

– Я подумал над твоими словами, – сообщил Флойд. – Я имею в виду, о шарах-колоколах.

Ушедший на кухню Бассо громко спросил:

– И какой вывод?

– Да вряд ли это колокола. Я никогда не слышал о совершенно круглых колоколах. Как же такой может звонить?

– Ох, невежда! Я не эти колокола имел в виду, а подводные. Они должны быть пустые внутри. По размеру как раз соответствуют.

– Но они полнотелые!

Вскоре Бассо вернулся с чашкой в руке. Жижа в ней напоминала топливо для корабельного дизеля – черная, вязкая. Самое то!

– Когда ты сказал «сплошные», я подумал, речь идет об оболочке – что она без выемок и отверстий, – а не о цельности отливки.

– Я уверен, это именно цельная отливка. Сплошной металл.

– Дай-ка глянуть на чертеж.

Флойд передал бумагу и принялся неторопливо посасывать кофе, пока Бассо, щурясь и морщась, так и этак вертел чертеж. За несколько секунд до одиннадцати раздалось тиканье и щелчки заработавших механизмов, а потом строго одновременно все устройства извергли дикую какофонию звона и боя, тянувшуюся добрую минуту. Бассо, никак на нее не отреагировавший, знай себе изучал рисунок.

Когда часы угомонились, инженер взглянул на Флойда и сообщил:

– Да, ты прав. Сферы сплошные, именно того размера. – Указательным пальцем он провел вдоль едва заметных линий. – А вот это вроде подвеса для шаров. Интересно, зачем такие тонкие канаты? – Он снова прочертил пальцем. – А тут, кажется, сечение ванны или бассейна. Видимо, шар должен быть погружен в какую-то жидкость.

– Есть идеи? Или хоть шаром покати?

– Увы, я не встречал ничего подобного. А еще что-нибудь есть, с ними связанное?

– Только это. – Флойд протянул письмо из Берлина.

– Да, очевидно, письмо об этом контракте, – подтвердил Бассо, читая и шевеля губами: он выговаривал про себя немецкие слова. – Три шара. Сплав меди с алюминием. Очень высокие требования к точности. Так, здесь и о подвеске. Если я не ошибаюсь, акустическое демпфирование.

– Что это значит?

– Устройство для гашения передающейся вибрации.

– И как оно работает?

– Зависит от назначения. Если источник вибраций – сама сфера, как двигатель в подводной лодке, то ее, возможно, следует подвесить и закрепить так, чтобы вибрации не передавались окружению, например корпусу и воде за ним. Вражеский сонар может уловить вибрации и обнаружить лодку.

– По мне, эта штука не похожа на двигатель подводной лодки.

– Да, не похожа. Поэтому, скорее всего, подвес защищает сферу от внешних вибраций.

– И чем это может быть?

– Да чем угодно. Любой чувствительный научный прибор нуждается в такой защите.

– Хм, тогда поле поисков сужается. А я уже вообразил, что эта штука вроде бомбы.

– Бомба – вряд ли. Очевидная массивность, большая точность изготовления, демпфирующая подвеска… хм… – размышлял Бассо вслух, загибая пальцы. – Все указывает на измерительную аппаратуру. Но какую именно – мне даже не предположить. – Бассо протянул бумаги Флойду. – Но конечно, я могу ошибаться.

– А можешь и попасть в точку. – Флойд допил вязкий кофе, – казалось, в глотку льется расплавленный асфальт. – Спасибо, Бассо. Ты очень помог.

– Вряд ли ради этого стоило ехать сюда через весь Париж.

– Еще как стоило! Нужно же было привезти пациента.

Бассо потер ладони:

– Ну-ка, взглянем на него!

Флойд остановился по пути домой закупить еду и неспешно пообедать в кафе близ Трокадеро. В два он уже сидел за своим столом в офисе, смотрел в блокнот и крутил пальцем диск, набирая номер Бланшара. Хотя договорились созвониться в четыре, Флойду не терпелось узнать, вышло ли что-нибудь с приемником.

Он с полминуты слушал длинные гудки, затем положил трубку, выждал пару минут и позвонил снова – с тем же результатом. Наверное, старик вышел – может, поднялся в квартиру Сьюзен или вообще покинул дом. Попытка дозвониться через пять минут тоже не принесла успеха.

Флойд положил трубку – и вдруг заметил кусок бумаги, подложенный под приземистый черный корпус телефона. Определенно этого листа здесь не было поутру. Аккуратным круглым почерком Кюстина на нем было написано:

Дорогой Флойд,

надеюсь, это письмо попадет к тебе вовремя. Я мог бы просто оставить его на твоем столе или сунуть в почтовый ящик, но по причинам, которые вскоре станут очевидными, это был бы не самый разумный поступок.

Я только что вернулся на такси с улицы Поплье. У меня очень, очень большие проблемы. Рассказывать не стану. Чем меньше ты знаешь, тем больше шансов, что мои друзья с Набережной не втравят тебя в неприятности. В любом случае я уверен: они к тебе вскоре явятся. А пока я должен залечь на дно. Думаю, мне небезопасно оставаться в Париже. Попытаюсь связаться с тобой, но ради твоей и моей безопасности – не пытайся искать меня.

Прошу, уничтожь это письмо. И будь очень, очень осторожен.

Твой друг и коллега,

А. К.

P. S. Мне кажется, «Хаймсоф унд Райнке» делают совсем не пишущие машинки.

Флойд растерялся. Он перечитал письмо, надеясь, что недопонял или вообразил лишнего. Но нет, все правильно. Случилось худое, и Кюстин в бегах.

Захотелось выпить. Он взял бутылку бренди, налил порцию, но передумал, оставил бутылку на столе. Холодный голос рассудка напомнил, что сейчас необходима кристальная ясность ума. И воспользоваться этим ясным умом надо срочно.

Расследование шло гладко. Партнеры натолкнулись на что-то серьезное – в этом уже нет сомнений. Но чтобы так внезапно все полетело в тартарары…

Что могло случиться? Флойд перебрал в памяти события недавнего прошлого, подумал о том, что собирался делать Кюстин. Ведь все было нормально, когда Флойд оставлял напарника с инструментами в доме старика. Андре хотел послушать приемник – вдруг повторится радиограмма? Еще Кюстин планировал поговорить с отсутствовавшим вчера жильцом второго этажа, а затем со стариком, осторожно проверить, не причастен ли тот к убийству. Конечно, Бланшар мог обидеться из-за бестактного вопроса, но едва ли Кюстин прокололся так грубо. Работа на Набережной научила его вести опрос тонко и дипломатично. В этом деле он куда искуснее Флойда.

Так что же произошло?

У Флойда задрожали руки. «Успокойся! – сурово приказал он себе. – Если что-нибудь и нужно сейчас, так это трезвость и холодность ума твоего партнера. А чтобы не стать разболтанным комком нервов, нужно двигаться. Действовать».

Первая мысль – ехать на улицу Поплье. Но ведь он не собирался прибыть туда до четырех часов. Нельзя совершать поступки, указывающие на получение письма от Кюстина. Бланшар не отвечает на звонки. Конечно, это уже серьезный повод, чтобы сесть в машину и двинуть через город. Но все-таки…

«Надо что-то предпринять!»

Он перечитал письмо. На то, где прячется партнер, – ни намека. Если спросят, не придется хитрить. Хотя есть предположение…

Флойд постарался выбросить его из головы. Будет лучше для обоих, если ты даже не начнешь гадать о возможном убежище друга.

Флойд снова перечитал письмо, стараясь унять дрожь в руках. Что это, про пишмашинку? Кюстин наконец что-то вспомнил?

«Сделай же что-нибудь!»

Флойд подошел к полке, снял телефонный справочник парижских предприятий и организаций, открыл на «Х» и провел по странице пальцем, пока не уперся в номер парижского отделения «Хаймсоф унд Райнке». Удивительно, но такая фирма и в самом деле существует.

Он быстро набрал номер.

– «Хаймсоф унд Райнке», – произнес деловитый женский голос. – Чем можем быть полезны?

– Мне нужно отремонтировать электрическую пишущую машинку. Не подскажете, к кому я могу обратиться в Париже?

– Пишущую машинку? – В голосе отчетливо послышалось удивление.

– Да. Это модель «Хаймсоф унд Райнке». Я отыскал ее среди вещей, доставшихся мне по наследству от покойной тети. Машинка вроде не работает, но кажется дорогой, и я подумал, не худо бы ее отремонтировать для продажи.

– Наверное, здесь недоразумение. Наша фирма не делает пишущие машинки и уж точно не ремонтирует их.

– Но на коробке написано…

Женщина потеряла терпение.

– «Хаймсоф унд Райнке» изготовляет шифровальные машины, а не пишущие, – произнесла она с плохо скрываемым раздражением. – Нашу самую популярную модель, «Энигму», вполне можно принять за пишущую машинку.

Интонации говорили ясно: женщина считала, что лишь законченный невежда может так обознаться с «Энигмой».

– Помилуйте, но что же моей тете делать с шифровальным устройством? Я думал, они для шпионов и военных.

– Это распространенное заблуждение. За последние тридцать лет мы продали многие тысячи шифровальных машин самым разным клиентам, включая банки и предприятия, желающие защитить свои коммерческие интересы. Разумеется, военные модели более сложны, но никто не запрещает гражданским лицам иметь «Энигму». Так вы еще заинтересованы в ремонте – конечно, если ваша «Энигма» действительно не в порядке?

– Я подумаю, – пообещал Флойд. – А пока огромное спасибо за разъяснение!

Когда он положил трубку, раздался стук в дверь. Но звучал как-то странно – наверняка стучали уже из квартиры. Не успело Флойду это прийти в голову, как догадка подтвердилась – в офисе появились три пары начищенных до блеска туфель. Флойд поднял голову и обнаружил, что туфли принадлежат двоим полицейским в мундирах и пугающе стройному и гладкому юнцу в длинном плаще и плотном саржевом костюме, типичном для полицейских в штатском. Полицейские в форме остались при фуражках, юнец уже успел снять шляпу.

– Чем могу быть полезен? – заговорил Флойд.

– Месье Флойд, я так рад обнаружить вас за работой, – сказал подошедший юнец. – Я слышал ваш разговор по телефону. Надеюсь, я не помешал ничему важному?

Глава 14

– Не знаю, чему я обязан вашим присутствием, но в тех местах, откуда я родом, принято стучать, прежде чем войти, – заметил Флойд.

– Но мы постучали, – невозмутимо ответил инспектор.

– Я имею в виду, стучат, а после ждут, когда их пригласят. А вообще-то, люди сначала звонят, договариваются о встрече. Это называется вежливостью.

– Мы пробовали, – сказал инспектор, улыбаясь. – К сожалению, сколько ни звонили, неизменно оказывалось занято. Что, кстати, и побудило нас явиться с визитом прямо сейчас, чтобы застать вас в офисе. Если бы вы отсутствовали, мы бы пришли попозже.

– И какова же цель вашего визита?

– Прошу прощения, я не представился, – сказал гладкий юнец. – Инспектор Бельяр, уголовный отдел.

Он подошел к столу Флойда, взял пресс-папье – черную фарфоровую статуэтку лошади, – прижимавшее стопку разномастных документов.

– Прекрасный образчик антиквариата, – заметил Бельяр. – Идеальный тяжелый тупой предмет.

Юнец бросил статуэтку коллеге. Тот демонстративно упустил, пресс-папье грянулось о пол и разлетелось на дюжину угловатых обломков.

Флойд сдержался. Хотя было непросто. Эти мерзавцы очень хотят, чтобы он вышел из себя.

– Жаль. Могло бы показаться, что вы уронили намеренно. Но я не сомневаюсь: это чистейшей воды случайность.

– Я выпишу квитанцию, вы сможете потребовать компенсацию от Набережной.

– А там выдают компенсацию за ожоги от электрошокера? Они мне не понадобятся вдруг?

– Что за нелепый вопрос? – проговорил Бельяр, кисло улыбаясь.

Он подошел к окну, раздвинул гардины, задумчиво глянул наружу. Пользуясь тем, что ни Бельяр, ни его люди не смотрели на Флойда, тот сунул письмо Кюстина под телефон, надеясь, что никто не обратит внимания ни на движение руки, ни на легкое позвякиванье потревоженного аппарата.

– Сдается, вы явились сюда донимать моего партнера.

Бельяр посмотрел на него, сдул пыль с пальцев.

– Месье Флойд, с какой стати нам донимать вашего коллегу?

– Разве не этим вы постоянно занимаетесь?

Юнец задумчиво почесал нос. У Бельяра было холеное, почти безволосое лицо, будто у манекена в витрине мужского бутика. Брови казались нарисованными.

– Любопытно, что вы вспомнили своего партнера. Как раз с ним мы и хотели слегка поболтать.

– Я знаю это ваше «слегка поболтать». Как правило, оно заканчивается нечаянным падением с лестницы.

– Мистер Флойд, вы слишком циничны, – укорил Бельяр. – Вам это не идет.

– Что поделать, старая привычка.

– Сейчас новые времена – и новый Париж.

Флойд взял карандаш, покрутил в пальцах.

– Кажется, я предпочитаю старый Париж. В нем лучше пахло.

– Может, немного проветрить комнату? – предложил Бельяр и распахнул окно.

По квартире пронесся сквозняк, рассыпавший бумаги, захлопнувший с грохотом входные и комнатные двери. Бельяр пошел к Флойду, ступая прямо по документам и записям.

– Так-то лучше, – сообщил юнец. – Скверный запах не в городе. Он здесь, в вашем логове.

– Вам виднее.

– Может, бросим эти игры? – осведомился Бельяр, встав по другую сторону стола, уперев ладони в его край, глядя Флойду в глаза. – В доме Бланшара совершено убийство.

– Я знаю. И как ни странно, именно я его расследую.

– Не то убийство. Я имею в виду произошедшее три часа назад.

– Не понимаю, о чем вы.

– Бланшар мертв. Старика нашли под балконом его квартиры – как и несчастную мадемуазель Уайт. – Бельяр глянул на коллег и добавил: – Знаете, может, стоило и тем случаем заняться как следует.

Несмотря на предупреждение Кюстина, Флойд был поражен. Он с трудом произнес:

– Бланшар мертв? Что, его действительно убили?

Юнец посмотрел холодно, оценивающе, будто вымеряя искренность удивления.

– Да. – Тонкие бескровные губы шевельнулись, но звук запоздал, будто донесся с огромного расстояния. – К сожалению, последним, кого видели с ним, был ваш напарник Кюстин. Более того, было замечено, как он покидал дом в большой спешке.

– Кюстин не делал этого, – машинально проговорил Флойд.

– Вы заявляете с изумительной уверенностью. Быть может, сам Кюстин уже объяснил вам, в чем дело, и описал свое алиби?

– Просто я очень хорошо знаю Кюстина. Уверен, он не сделал бы ничего подобного!

В горле у Флойда вдруг пересохло. Не спрашивая разрешения, он схватил стакан с бренди и выпил залпом.

– И откуда же такое знание? Вы сумели заглянуть ему в голову?

– Я сумел заглянуть куда надо! – огрызнулся Флойд. – Но это не важно, заглянул я или нет, потому что тут полнейшая чепуха! Бланшар платил нам, чтобы мы расследовали убийство. Какой смысл убивать собственного клиента?

– Всегда возможен скрытый мотив, – предположил Бельяр. – Или убийство могло совершиться спонтанно: помрачение рассудка, внезапная вспышка ярости.

– Не у Кюстина, – отрезал Флойд.

Его взгляд перебрался на телефон, на высовывающийся белый уголок. Целиком спрятать письмо второпях не удалось. Пока Бельяр не видит его, а если и увидит, может не придать значения. Но уж если придаст…

Изнутри поднялась тошнота, растеклась по телу, словно вода перед плотиной Гувера.

– Что бы вам ни говорил Андре Кюстин, знайте: он весьма склонен к насилию, – сообщил Бельяр почти сочувственно. – Известно ли вам, что у него на допросе умер человек? Как потом оказалось, невиновный. Но в понимании своей невиновности мало проку, когда ломают палец за пальцем.

– Не может быть! – выдохнул Флойд с ужасом и отвращением.

– Судя по выражению вашего лица, об этом Кюстин умолчал. Жаль. Наверное, если бы вы знали, можно было бы избежать нынешних прискорбных событий.

Ощущая удивительную отстраненность – будто вися над собственным телом, как невидимый воздушный шарик, – Флойд проговорил:

– Что вы имеете в виду?

– Лишь то, что, если бы вы знали о наклонностях партнера, Бланшар мог бы остаться в живых. Очевидно, Кюстин снова перестарался. – Бельяр скривил губы, словно его заставили выслушать неуместную шутку. – Трудно сказать, что так вывело вашего напарника из себя.

– Послушайте, вы, идиоты, неужто еще не поняли? Это уже второе убийство, связанное с американкой Сьюзен Уайт! Не пытайтесь все свалить на Кюстина из-за его прошлого, из-за того, что у вас на него зуб! Вы погнались не за тем, а настоящий убийца снова разгуливает на свободе!

– Занятная версия, – ухмыльнулся Бельяр. – И я бы охотно над ней поразмыслил, если бы не одна деталь.

Флойд закрыл телефонный справочник, стараясь, чтобы движение выглядело чисто механическим, рассеянным жестом озадаченного человека.

– Если ваш партнер Кюстин невиновен, если просто оказался не в то время и не в том месте, отчего же он с такой поспешностью удрал с места преступления?

– Не знаю. Спросите у него сами. Хотя нет. Просто Кюстин не дурак. Он не сомневался, что вы по старой дружбе попытаетесь свалить вину на него.

– Значит, вы допускаете, что он мог сбежать с места преступления?

– Я ничего не допускаю.

– Когда вы в последний раз видели Кюстина?

Флойд заметил, что полицейский в форме делает пометки в блокноте черной ручкой.

– Я оставил его у дома Бланшара, а сам отправился собирать материал по делу.

– Собирать материалы по делу, м-да… Звучит так профессионально! Надо же, сыщики за работой! Да, и в чем состояла работа Кюстина?

Флойд пожал плечами. Тут лгать не имело смысла.

– В деле о гибели Уайт есть странности. Кюстину нужно было получше изучить радиоприемник в комнате погибшей.

– А когда вы в последний раз видели его или общались с ним?

– Незадолго до вашего прихода я пробовал звонить Бланшару. Никто не поднял трубку.

Бельяр снисходительно посмотрел на него:

– Это не ответ на мой вопрос.

Флойд напомнил себе: ни в коем случае нельзя давать волю чувствам в присутствии людей с Набережной. Он заставил себя говорить спокойно и вежливо, как человек, которому нечего таить.

– Я в последний раз общался с Кюстином утром, когда отвез его к Бланшару.

– Замечательно! А есть ли признаки того, что Кюстин побывал здесь в ваше отсутствие? Он же ваш напарник. Полагаю, у него есть свой ключ.

– Я не видел никаких признаков того, что он возвращался в мое отсутствие.

– То есть ничего не передвинуто, никаких записок?

– Ничего подобного, – произнес Флойд, старательно изображая усталость.

Бельяр кивнул полицейскому, тот захлопнул блокнот.

– Полагаю, здесь у нас все. – Юнец вынул из кармана пиджака визитку. – М-да, сейчас моя очередь. Одна ваша визитка обнаружена на Бланшаре, вторую дал нам жилец, видевший бегство Кюстина. Так что по принципу взаимности позвольте вручить вам мою визитку.

– Мне она нужна для чего-нибудь? – осведомился Флойд.

– Возможно, Кюстин попытается связаться с вами. Полагаю, это не так уж невероятно в его ситуации. Ему нужны деньги, личные вещи. Ему хочется представить другу свою точку зрения.

– Если он попытается, вы узнаете об этом первым.

– Вы уж позаботьтесь, чтобы так и случилось. – Бельяр шагнул к двери, но вдруг остановился. – Да, совсем забыл: хочу попросить вас о небольшой услуге.

– Я весь внимание.

– Можно ли воспользоваться телефоном? Наша бригада еще работает на месте преступления, и я хотел бы связаться с ней, прежде чем действовать дальше. Вдруг нашлось что-нибудь новенькое? В машине есть рация, но спускаться долго, и с рации нельзя позвонить прямо в квартиру Бланшара.

– Да, пожалуйста, – ответил Флойд, холодея быстро и страшно. – Надеюсь, это зачтется как сотрудничество с полицией.

– Ну конечно, – заверил инспектор, поднимая трубку и набирая номер. – И кстати, обязательно напомните, чтобы я выписал вам квитанцию за фарфоровую лошадь.

Край записки глядел на инспектора, высовываясь из-под телефона словно белый флаг капитуляции. Флойд подумал, что если Бельяр заметит, то и Кюстин, и сам Флойд – покойники. Полицейские отвезут на Набережную и будут делать больно до тех пор, пока не получат хоть косвенное указание на убежище Кюстина. А если Флойд умрет, ничего не выдав полиции, то она просто поднимет на ноги больше сотрудников и проверит все мыслимые возможности. Гончие почуяли кровь: подходящий повод наказать Кюстина за предательство, пусть это предательство по духу, а не по букве. Им мало его вынужденной отставки. Кюстина долго не удавалось прижать законным образом, и теперь люди с Набережной точно не упустят своего шанса.

Бельяр заговорил. Флойд едва понимал его французский – очень быстрый, отрывистый, сильно приправленный полицейским жаргоном. Почти другой язык. Инспектор наклонился над столом, потащил к себе телефон, сантиметр за сантиметром открывая письмо.

Флойд подумал, что Бельяр вот-вот обратит внимание на бумагу и обязательно захочет рассмотреть ее. Да любому стало бы интересно, что же спрятано под аппаратом.

Кто-то подергал наружную дверь и, обнаружив ее закрытой, грубо и резко позвал, произнося слова на крестьянский манер. Бельяр не прерываясь указал полицейскому на выход. Флойд улавливал лишь обрывки разговора: что-то про обломки приемника, сброшенного на мостовую вслед за стариком. Похоже, на этот раз никто не пытался представить дело несчастным случаем, все явно указывало на убийство.

Полицейский приоткрыл дверь. За ней оказался офицер, раньше сидевший в машине, припаркованной снаружи. Спустя мгновение дверную ручку вырвало из руки полицейского. По квартире пронесся вихрь, закруживший немногие бумаги, еще не лежащие на полу. В белом шквале Флойд заметил, как письмо Кюстина вылетело из-под телефона, пронеслось через комнату и мотыльком выпорхнуло в окно.

Бельяр положил трубку и вернул телефон на прежнее место, затем окинул взглядом хаотично усыпанный бумагами пол.

– Да, не стоило мне раскрывать окно. Вы на месяц остались без выходных – будете наводить здесь порядок.

– Пустяки, – ответил Флойд, прикидывая, насколько заметна охватившая его буйная радость. – Как раз стоило хорошенько рассортировать документацию.

Бельяр вытащил из кармана книжечку квитанций:

– Сколько стоит это пресс-папье?

– Да не беспокойтесь, – отмахнулся Флойд. – Я все равно собирался его выбросить.

Закрыв дверь за людьми с Набережной, Флойд подошел к открытому окну и отодвинул пыльные полосы жалюзи. За окном лежал город под солнцем, клонящимся к западу. Черный полицейский седан зарокотал, тронулся и укатил прочь. Флойд осмотрел улицу Драгон, подмечая расположение и тип припаркованных машин, обращая особое внимание на то, что казалось не к месту на неряшливой узкой улочке бедного квартала, испещренной ямами, с забитой и замусоренной канализацией. Ага, через три дома еще один темный седан. Сверху и под таким углом марку не разобрать, но похоже на тип машины, только что увезшей инспектора. Должно быть, немаркированное полицейское авто. За масляно поблескивавшим ветровым стеклом терпеливо сидел мужчина, положив руки на колени.

Да, людям с Набережной следует отдать должное. Еще и четырех часов не прошло с момента убийства, а уже наряжена ударная бригада криминального отдела. Конечно, долго искать след не пришлось: Флойд с Кюстином роздали свои визитки всем без исключения жильцам. Но ведь хвост надо организовать, и не один. Флойд представлял, как работает Набережная. Можно заметить одного следящего – но ведь наверняка есть и второй, и третий, о которых не имеешь представления.

Флойд отпустил жалюзи. Он ощущал себя изнуренным и обессиленным, будто только что встал на ноги после удара в живот. Вот так поднимаешься в офис со снедью в охапке и вообразить не можешь, какие беды увязались за тобой. И почему для трезвого взгляда на старые беды всегда нужны новые, причем куда больше калибром?

Он уселся за стол и постарался привести мысли в порядок. Основная задача расследования осталась прежней. Но теперь на повестке дня уже двойное убийство плюс запоздалый интерес полиции к нему. Конечно, более вероятно, что легавые взялись за дело как за повод наказать Кюстина. Пока непохоже, что они заинтересовались первым убийством.

Но хотя письмо и пропало, из него запомнилось важнейшее. Кюстин указал, что неизвестные убийцы уничтожили не пишущую машинку, а сложный шифровальный прибор. Это плюс последние события делают произошедшее куда осмысленнее прежнего – и, увы, поддерживают шпионскую версию.

Сьюзен Уайт переделала свой приемник, чтобы принимать зашифрованные сообщения. Последовательность точек и тире напоминала азбуку Морзе и, скорее всего, была производной от нее. Но перевод сигнала в точки и тире был лишь началом процесса дешифровки. Флойд еще со своей галвестонской юности знал, что азбука Морзе – удобный способ передавать радиосообщения. Кто угодно, имея на руках листок с этой азбукой, может расшифровать текст, даже если ничего не знал о ней прежде. Раскодирование простой морзянки – детская игра. Для шпионов она не годится. Им нужна «Энигма». Передающий сообщение запутывал знаки с ее помощью. А Сьюзен своей «Энигмой» возвращала посланию читабельность.

Из этого следует, что она шпионка. Вне всяких сомнений. Еще это значит, что нет никаких шансов расшифровать послание.

Стоп. Пора возвращаться к реальности.

Флойд посмотрел на часы – три тридцать. Надо и в самом деле играть роль детектива, не знающего, что учинил и куда делся партнер. То есть логично посетить место преступления и составить свое мнение о произошедшем.

Он хлебнул воды, подхватил шляпу и плащ. Уже хотел выйти, но подумал вдруг, что не стоит вот так запросто оставлять коробку Сьюзен Уайт на столе. Кем бы ни был убийца Бланшара, он наверняка охотился за этими документами. И теперь, не найдя у старика, преступник знает: их кто-то унес. А Флойд роздал свои визитки всем жильцам. Тут не нужно больших усилий, чтобы сделать правильный вывод.

Флойд взял коробку. Отныне ее нужно носить с собой.

Он свернул на улице Поплье и притормозил, завидев три полицейских авто у дома номер двадцать три. В зеркале заднего обзора показался темный седан, стоявший на улице Драгон. Машина обогнала «матис», выкатилась к перекрестку с улицы Тольбьяк и притормозила – водитель заметил Флойда. Парень был вовсе неумелый, но Флойд не пытался его стряхнуть по пути к дому Бланшара. Несомненно, за «матисом» следит и кто-нибудь поопытнее.

Флойд припарковал машину в приличном отдалении и несколько секунд в тишине наблюдал за суетой у дома. Хотя убийство произошло пятью, а то и шестью часами ранее, на тротуаре под балконом толпились зеваки. От них уже протянулись через улицу длинные тени. Флойду вдруг показалось, что изуродованное, расплющенное тело еще лежит на камнях, и он вздрогнул. Но cкорее всего, зеваки стопились у входа, надеясь поймать обрывки разговоров сыщиков и экспертов, должно быть еще работающих в доме и подле него.

Флойд пригладил волосы, водрузил на голову шляпу и вышел из машины. Он приблизился к толпе, осмотрелся – никого знакомого. У дверей дома стояла пара полицейских в форме, лениво болтая с зеваками. Флойд осторожно пробрался сквозь сборище к полицейским.

– Месье, чем могу помочь? – осведомился старший из пары.

Флойд показал удостоверение личности и визитку:

– Я частный детектив. Месье Бланшар – то есть покойный месье Бланшар – мой клиент.

– Так вам уже нечего о нем беспокоиться, – ответил полицейский.

Его напарник засмеялся.

– Месье Бланшар нанял меня расследовать инцидент, произошедший ранее в этом доме, – пояснил Флойд, стараясь говорить столь же непринужденно и спокойно, как и полицейский. – Теперь неприятность случилась с ним, и мне, само собой, интересно, нет ли связи между этими смертями.

– Вашего клиента больше нет, – сообщил старший, скверно выбритый и пахнущий зубами. – Разве кто-то еще платит вам за него?

– Он заплатил вперед. К тому же у меня теперь личный интерес. Мой партнер стал главным подозреваемым.

– Откуда вам это известно?

– Меня посетил инспектор Бельяр, он и рассказал. – И Флойд добавил шепотом: – Вы этих людей уже опрашивали?

– Они не жильцы дома. Жильцов опрашивают внутри.

– Но все-таки они могли что-то видеть.

– Они не видели. Иначе бы уже рассказали.

Флойд повернулся к собравшимся людям. Теперь он стал центром внимания, а не зловещее темное пятно на брусчатке.

– Это мое дело в неменьшей степени, чем полиции, – сказал он, стараясь заглянуть в лица как можно большему числу людей. – Три недели назад здесь убили женщину, и тогда золотая молодежь с Набережной даже не подумала отнестись к ее гибели серьезно. А теперь еще одна подозрительная смерть. – Флойд вынул из кармана стопку визиток. – Если кто-то из вас заинтересован в том, чтобы не произошло третье убийство, вот шанс предотвратить его! Вспомните, что необычного вы видели за несколько последних дней или недель. Может, замечали незнакомцев, поджидающих вблизи дома? Или даже странных детей? Мне кажется, что причастные к первому убийству приложили руку и ко второму.

Женщина средних лет, в шляпе с обвисшими полями, выдернула визитку из стопки.

– Я кое-что видела. И полицейским говорила, но они не заинтересовались.

– Позвоните, побеседуем.

– Да я и сейчас могу. Тут мужчина был, такой большой, ну точно борец. Хорошо одетый, но запыхавшийся сильно. Побежал по улице, захотел такси поймать, а потом принялся ругаться с кем-то, уже поджидавшим такси. Верзиле не понравилось, что не он первый. Едва не подрались.

– Вы это видели сами?

– Я слыхала…

– Когда?

Женщина поискала взглядом в толпе приятеля:

– Когда случилась эта заварушка?

– Я тогда посмотрел на часы, – сообщил стоящий рядом мужчина в клетчатом берете и с тонкими усиками, вынув изо рта погасший окурок. – Это произошло точно в…

– Я не спрашивал у вас, я спрашивал у мадам, – перебил его Флойд и обратился к женщине: – Так вы видели сами или нет?

– Я же сказала – слыхала я. На улице такая суматоха: машины сигналят, кричит кто-то…

– Но вы своими глазами большого парня не видели? – не отступал Флойд.

– Ну не видела, и что с того? Зато он видел. – Она указала на мужчину. – Да при той суматохе на улице…

– Это улица посреди Парижа, – cказал Флойд. – Тут еще поискать нужно хотя бы полчаса, когда бы не было суматохи и криков.

– Ну, я-то уж точно видел, – обронил мужчина в берете, похожий на уличного прощелыгу, перед тем как сунуть окурок в рот.

– По поводу спора из-за такси – вы заметили что-нибудь другое в это же время? – спросил Флойд.

Мужчина посмотрел на стоящих вокруг.

– Не-а, – проговорил он, не чуя подвоха.

– Странно. Ведь к этому времени на тротуаре должно было лежать мертвое тело.

– Ну, так оно вроде и было, – произнесла женщина неуверенно.

– Оно было до ссоры за такси или после? Вспомните хорошенько, подумайте. От вашего ответа зависит многое.

Говоря, Флойд заметил молодую женщину у края толпы, пристально глядящую на него. Женщина все открывала рот, порываясь что-то сказать, но ее постоянно перебивали.

Мужчина в фартуке мясника поднял руку, прося внимания:

– С чего вы сейчас спросили про ребенка?

– Хочу проверить все обстоятельства.

– Я видел странного ребенка. Мальчишку. Слонялся тут паренек нехорошего вида. Уродец.

Флойд не успел ничего спросить у мужчины в фартуке, потому что из дома раздался голос:

– Пропустите его внутрь. Надо переговорить с ним.

Флойд быстро роздал оставшиеся визитки, уговаривая свидетелей непременно связаться, если вспомнят что-либо еще. Он заметил, как одну визитку передали молодой женщине, все хотевшей высказаться. Затем скользнул между полицейскими в сумрачный, пахнущий плесенью холл.

– Эй, Флойд! Вижу, ты в последнее время разбрасываешь визитки, будто конфетти, – сказал подошедший к двери, но оставшийся в тени.

– Когда я в последний раз заглядывал в кодекс, там не было статьи за раздачу визиток.

– Правильно формулируешь. В наше время требуется особая осторожность во всем. А особенно в том, что касается законов. Прикрой-ка за собой дверь!

Флойд чуть ли не невольно исполнил приказ, произнесенный голосом таким властным и одновременно ободряющим, успокаивающим. Знакомым голосом.

– Инспектор Мальо?

– Сколько лет, сколько зим! Когда это пырнули Монсо – пять, шесть лет назад?

– По меньшей мере.

– Гнусное было дельце. Я до сих пор не уверен, что мы взяли кого надо.

Флойд лишь слегка коснулся того случая – один из клиентов был связан с жертвой. Но и этого хватило, чтобы привлечь внимание людей с Набережной. Мальо тогда вежливо посоветовал не наступать на пятки полицейским. Ботинки, мол, у них очень тяжело подкованы. Флойд понял намек.

– Вижу, ты уже поговорил по душам с моим коллегой Бельяром?

– Он весьма убедительно объяснил свою точку зрения.

– У Бельяра свои методы, у меня – свои, – произнес Мальо, выглядящий хрестоматийным «злым полицейским» из допрашивающей пары.

Сквозь кожу его узкого, худого лица, казалось, вот-вот прорвутся кости. Тонкогубый рот искривлен в жестокой ухмылке, за круглыми стеклами очков – мелкие, похожие на ледышки глаза. За шесть лет выражение этой физиономии нисколько не смягчилось.

Он снял хомбург, поскреб похожий на яйцо бритый череп.

– Надеюсь, ваши методы получше, – предположил Флойд.

– Твой друг в большой беде, – сказал без обиняков инспектор. – И в особенности потому, что делом заинтересовался Бельяр.

– Мне показалось, и я у него на примете.

– Бельяр – один из наших юных гениев. Золотая молодежь парнишка. Костюм что надо, шляпа что надо и жена что надо. Даже политические связи что надо.

– Шателье?

– Кто ж еще?

Голос инспектора звучал до странности успокаивающе.

– Кажется мне, вы поете не совсем по тем же нотам, что и Бельяр.

– Времена меняются. Париж уже не тот, что несколько лет назад.

– Забавно – именно это сказал и Бельяр.

– Несомненно, он имел в виду перемены к лучшему. Для него, конечно. – Мальо водрузил шляпу на голову, прижал. Та звучно скребнула по щетине над ушами. – Я серьезно насчет Бельяра. Лучше не ссориться с ним.

– Но вы же его начальник!

– По идее, да. К сожалению, у меня нет ни его амбиций, ни его связей. Флойд, ты газеты читаешь?

– Слежу за свежими анекдотами.

– Я вообще не должен работать над этим делом. Официально меня вовсе здесь нет. Я должен работать над операцией по отлову контрафакта на Монруже.

– Я читал про это. А еще слыхал, что вы упомянули меня, когда Бланшар искал частного детектива.

– Ты был очевидной кандидатурой. Мне казалось, в смерти американки что-то не так. Но глава департамента счел, что можно ограничиться версией самоубийства. Я уже ничего не мог поделать.

– Но теперь-то полиция должна серьезно взяться за обе смерти.

– Это зависит от того, захочет она расследовать дело по-настоящему или нет.

– Похоже, Бельяру не терпится получить результаты.

– Да, но какие? Он ошибся, проигнорировав первое убийство. Упустил такую возможность возложить вину на безответную жертву. Но теперь есть Кюстин, и Бельяр отыграется на нем сполна.

– Он так ненавидит Кюстина?

– Они все его ненавидят.

– А вы?

– Я его знал. Мы работали вместе десять лет назад, в Семнадцатом округе. – Мальо вынул из кармана тонкий металлический портсигар с вытисненной русалкой.

Инспектор предложил сигарету Флойду. Тот отказался. Мальо зажег свою сигарету маленькой зажигалкой, инкрустированной слоновой костью.

– Он был хороший сыщик. Суровый человек, но из тех, кому можно доверять.

– Значит, вы понимаете, что он этого сделать не мог.

– Почему же тогда пустился в бега?

– Скорее всего, только потому, что у него хватило ума не дожидаться полиции. Он точно не спихивал Бланшара с балкона.

– Но кто-то же сделал это. – Мальо стряхнул пепел. – И твой друг – образцовый подозреваемый.

– Похоже, он уже был в такси, когда старик упал на тротуар.

– Что вовсе не составляет алиби. Мы точно не узнаем, пока не придет отчет коронера, но очень даже возможно, что именно Кюстин убил Бланшара.

– Не понимаю, зачем и как.

– Он мог пырнуть старика ножом или подстрелить. Затем Кюстин, оставив Бланшара смертельно раненным и зная, что тот не протянет долго, поспешил к такси. Старик тем не менее находит в себе силы выбраться на балкон, но едва держится на ногах и потому выпадает на улицу. – Предупреждая возражения, Мальо поднял руку. – Конечно, это только версия. Можно придумать и другую. Я всего лишь хочу сказать, что предполагаемая последовательность событий вполне способна указывать на виновность твоего друга. Уж поверь, мне доводилось расследовать и куда более странные случаи.

– Может, из-за них у вас чересчур развилось воображение? Как насчет альтернативной версии? Кюстин попросту был наверху вместе со стариком или неподалеку. Он имел полное право там быть, ведь нам разрешили находиться в доме для работы по делу Сьюзен Уайт.

– А как насчет пустяковой детали – гибели старика?

– Убил кто-то другой. Кюстин или увидел убийство, или явился на место преступления слишком поздно. Конечно, он сбежал. На его месте так поступил бы любой разумный человек.

– Но полиция на подобное здравомыслие глядит косо. Судьи – тоже.

– Вы же наверняка понимаете, учитывая отношения Кюстина с бывшими коллегами, что у него просто не оставалось другого выхода.

Мальо махнул сигаретой, – дескать, справедливо подмечено.

– Но тот факт, что я знаю Кюстина и в подобной ситуации поступил бы так же, ничего не меняет.

– Он невиновен! – повторило Флойд упрямо.

– Но ты этого доказать не можешь.

– А если докажу?

В маленьких холодных глазах за круглыми стеклами промелькнуло удивление.

– У тебя есть что-то весомое?

– Пока нет. Но я уверен, что смогу собрать…

– Чтобы защитить его от Бельяра, косвенных свидетельств не хватит.

– Тогда я отыщу не косвенные.

– Флойд, ты же разумный человек. – Мальо сделал долгую затяжку. – Я это понял, когда мы пересеклись в деле Монсо. Я посоветовал тебе не лезть – и ты не полез. И спасибо за это. Знаю, ты тревожишься за своего партнера. Что до меня, то и мне не верится в его причастность к смерти старика. Но единственное, что снимет его с крючка, – это другой подозреваемый.

– Значит, я найду вам другого подозреваемого.

– Так вот запросто?

– Я же сказал: найду.

– У тебя кто-то есть на примете? Если да, рассказывай немедленно. Умолчание в такой ситуации квалифицируется как препятствование следствию.

– Пока на примете нет никого.

– Надеюсь, ты врешь ради блага Кюстина. – Мальо уронил окурок на пол и раздавил каблуком.

Флойд заметил, что у собеседника туфли старые, совсем истертые.

– Я всего пару дней работаю по делу.

– Твоего дела уже нет. Твой работодатель мертв.

– И что вы хотите этим сказать?

– Я знаю, Кюстин тебе дорог. Может быть, ты даже знаешь, где он. Но вам двоим не выиграть эту битву. Если у Кюстина есть возможность уехать из Парижа, пусть уезжает как можно скорее. Я бы на его месте поступил именно так.

– Этот город заслоняют от волков только люди вроде Кюстина.

– Тогда нам всем нужно подумать об отъезде, – ответил Мальо.

Глава 15

Когда Флойд открывал дверь своего офиса на улице Драгон, звонил телефон. Флойд поднял трубку не без сомнений, думая, что это может оказаться Кюстин. Но уж наверное, у партнера хватило бы здравомыслия не звонить по номеру, который наверняка прослушивается людьми с Набережной.

– Алло? – сказал он в трубку, усаживаясь за стол.

– Это «Расследования Флойда»? – спросил женский голос, выговаривая французские слова с непривычным, трудноопределимым акцентом. – Меня зовут Верити Ожье. Я звоню по поводу сестры.

Флойд выпрямился, выдрал страницу из блокнота и заскреб по ней авторучкой с такой силой, что брызнули чернила.

– Вашей сестры?

– Сьюзен Уайт. Если не ошибаюсь, вы расследуете ее убийство.

– Да, в самом деле. Если хотите, можете говорить по-английски. Ваш французский кажется мне почти идеальным, но ведь мы оба американцы.

– Я так и думала, что вы американец, но сочла невежливым сразу спрашивать об этом, – сказала она по-английски.

– Откуда вы узнали обо мне?

– Я была на улице Поплье, когда вы раздавали карточки. К тому времени уже переговорила с жильцами, и они сказали, что вы расспрашивали про Сьюзен. Мне следовало еще тогда заговорить с вами, но вопрос деликатный, и не хотелось его касаться при посторонних.

– И что же это за деликатный вопрос?

– Имущество моей сестры. Как я понимаю, бедный месье Бланшар отдал его вам перед тем, как…

– Да, ее имущество у меня. Это всего лишь коробка с документами, и я с радостью отдам ее вам. У вас же есть мой адрес? Он на визитке.

– Да, улица Драгон.

– Объяснить, как добраться?

– Нет. Я уверена, что сориентируюсь сама. Буду в пределах часа. Вас это устроит? Если нет, мы можем договориться и на более позднее время.

Флойд почти согласился встретиться через час, но вовремя одумался. Конечно, он отдаст коробку – но хотелось бы увидеть, что с ней произойдет, когда женщина покинет офис. Без Кюстина проследить за этой Ожье будет проблематично, а Грета не справится, даже если и согласится срочно примчаться с Монпарнаса.

Пока он сомневался, в голове начал складываться план. Но чтобы проработать его в деталях, требовался не час и не два.

– Э-э… послушайте, – произнес он поспешно, чтобы не вызвать подозрений. – Сегодня у меня проблемы со временем. Я должен срочно ехать по другому делу.

– Мистер Флойд, вы такой занятой.

Интересно, она издевается или на самом деле впечатлена?

– Да, рутина. Но требующая внимания. Для меня будет гораздо проще, если мы встретимся завтра утром.

– Меня вполне устраивает.

– Отлично! Тогда в девять.

– Мистер Флойд, до скорого. – И собеседница повесила трубку.

Флойд положил свою и уставился на исчерканный клочок бумаги, где так ничего и не написал. Затем перелистал записную книжку и нашел номер инженера по лифтам, Мориса Дидо.

– Месье Флойд, снова поломка? – спросил тот.

– С лифтом все в порядке. Но мне все же нужна ваша помощь.

– Не совсем вас понимаю.

– Не могли бы вы подъехать ко мне в полдевятого завтра утром?

– В полдевятого, в воскресенье?

– Я потом объясню. И компенсирую ваши неудобства.

Часом позже Флойд обнаружил Грету в кухне квартиры на Монпарнасе. Девушка докуривала сигарету, листая киножурнал. Обложку украшало рекламное фото последнего унылого детектива про подвиги полицейских. Грета выглядела усталой и помятой.

– Я не ждала тебя так скоро.

– Новый внезапный поворот, – сообщил Флойд, прикрывая за собой дверь. – И очень неприятный.

– Садись. – Она бросила журнал на стол.

– Дело в Кюстине.

– И что с ним?

– Он в бегах.

– Лучше так не…

– Очень похоже, что я шучу? Месье Бланшар мертв.

– Что еще за месье?

– Хозяин дома на улице Поплье, тот самый, которому Сьюзен Уайт отдала коробку с бумагами. Он нанял нас, чтобы доказать факт убийства. И сегодня утром его самого нашли на тротуаре. – Флойд пододвинул стул и уселся за стол напротив Греты.

– Нет, – проговорила она тихо.

– Да. А Кюстин оказался в доме как раз в момент второго убийства.

– Но ты же не считаешь, что он к этому причастен?

Флойд закрыл ладонями лицо:

– Хотел бы верить. Все, что я о нем знаю, говорит: не мог он этого сделать, просто не мог.

– И?..

– Но он хотел переговорить с Бланшаром насчет того, что сам старик мог убить Сьюзен Уайт. Конечно, не заявлять так уж прямо… но прощупать, задать косвенные вопросы.

– И ты серьезно считаешь…

– Нужно было учесть и эту возможность. Пусть он и милейший старик и говорит весьма убедительно…

– Но ты мне сказал, что полиция совсем не интересовалась расследованием смерти этой девушки. Зачем старику рисковать? Ведь подозрение может пасть на него.

– Мы с Кюстином подумали: возможно, он как раз и хотел, чтобы его раскрыли. Если он убил, чтобы привлечь к себе внимание, и не привлек, логично нанять нас.

– Да уж, работа ваша не для чистоплюев.

– Ну, это просто гипотеза. Но штука в том, что я разрешил Кюстину прощупать Бланшара. И через пару часов домовладельца нашли лежащим лицом вниз на тротуаре.

– Думаешь, Кюстин прощупал чересчур сильно?

– Мы говорим о человеке, которому не в диковинку допросы на Набережной. О том, кто привык запугивать и причинять боль, чтобы добиться желаемого.

– Ты и раньше так думал? Или кто-то пробудил в тебе сомнения?

Флойд посмотрел на нее между пальцами:

– Сегодня я услышал о Кюстине то, чего не знал раньше.

– Хм, позволь предположить: с тобой переговорил его бывший коллега.

– Он сказал, что невиновный человек умер в камере после допроса, проведенного Кюстином.

– И ты поверил?

– У меня нет причин не верить.

– Флойд, Кюстин – твой друг.

– Я знаю. И мне паршиво думать, что он хоть как-то причастен к смерти старика. Но не думать я не могу.

– Свидетели есть?

– Люди видели, как он удирал из дома. Но это могло случиться и до, и после падения старика. Еще видели странного мальчугана.

– И что это должно означать?

– Да ничего. Но странные детишки отчего-то постоянно крутятся вокруг дома на улице Поплье.

– Ты считаешь, убить мог ребенок?

– Думаю, дети могут быть вовлечены, но как и почему – не понимаю пока.

Грета раздавила окурок в пепельнице, затем постучала о ее край угольно-черными ногтями.

– Забудь пока о детях. Ты хоть какие-нибудь известия от Кюстина получал?

– Лично не встречался, но он оставил записку в офисе. Наверное, сразу туда направился, когда понял, в какую угодил беду.

Флойд откинулся на спинку кресла. Потрогал рубашку и заметил вдруг: та взмокла от пота, будто он суетился на жаре. Стараясь, чтобы голос звучал спокойно, произнес:

– Я едва успел прочитать записку, когда меня навестил человек с Набережной, симпатичный мальчик по имени Бельяр с двумя подручными.

– Никогда о нем не слышала.

– Надеюсь, и не услышишь. Он по-настоящему завелся из-за Кюстина. Полагаю, и меня хочет потащить заодно.

– Зачем он приходил?

– Выяснить, связывался ли со мной Кюстин. Конечно, я соврал, но они же знают: он рано или поздно постарается войти со мной в контакт.

Грета долго рассматривала Флойда в упор, перед тем как произнести следующий вопрос:

– А чего Кюстин хочет от тебя?

– Ничего. Он сказал, что может сам о себе позаботиться.

– Но он твой друг, – повторила она. – И мой тоже. Мы должны помочь ему.

Флойд всмотрелся в ее лицо, пытаясь угадать, о чем она думает.

– Как Маргарита?

– Ты и в самом деле хочешь знать или просто меняешь тему разговора?

– Я в самом деле хочу знать. Как считаешь, она права насчет того, куда катится Париж?

– Уж ясно, что не вверх.

– Я встретил Мальо в доме Бланшара. Инспектор сказал практически то же самое. Страшно подумать, что такая напасть подобралась вплотную – а мы и не заметили ничего.

– Я уверена, что люди говорили то же самое и двадцать лет назад.

– Ты про слова Маргариты о проросших сорняках?

– Да, – коротко ответила Грета.

– Может, она и права. Наверное, с годами и в самом деле приходит способность смотреть издали и видеть ясно.

– Тем больше причин уехать.

– А может, люди сделают что-нибудь здесь и сейчас, пока не слишком поздно?

– Люди вроде тебя? – У Греты не получилось скрыть насмешку.

– Люди вроде нас.

– Кстати, ты же не только с новостью о Кюстине явился?

– Да. Объявилась сестра Сьюзен Уайт. Она позвонила в офис как раз перед тем, как я выехал к тебе.

– День богат на сюрпризы. Чего она хочет?

– Коробку с бумагами.

– И ты спокойно отдашь?

– Я хочу, чтобы она ее получила. А еще я хочу проследить, куда эта сестра направится из моего офиса. Поэтому мне нужна помощь.

– Понятно.

– Ты поможешь? Если не ради меня, так хоть ради Кюстина.

– Флойд, не нарывайся.

– Я серьезно. Мальо сказал, что Кюстина можно спасти, если предъявить что-нибудь стоящее.

– Например?

– Другого подозреваемого. Я знаю, пока до этого далеко, но сестра – единственная ниточка. Если мы не проследим за ней, Кюстину конец.

Грета с Флойдом зашли в «Фиолетовый попугай» и двинулись вдоль шеренги джаз-фотографий на стене, вниз по лестнице и в подвал. К восьми вечера в пятницу уже прибыло несколько завсегдатаев, но большинство столов оставались свободными, в баре было тихо. Парнишка в полосатой рубашке пытался играть Дюка Эллингтона на фортепиано, но получалось не ахти. Мишель спокойно налил гостям заказанное и вернулся к прежнему занятию, к надраиванию жестяной стойки. Он то и дело поглядывал на лестницу, ведущую наверх, будто ждал кого-то еще.

Флойд с Гретой пили молча.

Прошло пять минут. Потом десять.

– Ты знаешь, для чего мы здесь, – проговорил наконец Флойд.

Мишель прекратил тереть цинк и медленно, картинно убрал полотенце.

– Без труда добрались? – спросил он.

– За нами никто не следил, – сказал Флойд.

– Уверен?

– Насколько это возможно.

– Не слишком-то прочная гарантия.

– Лучшей не дам. Тебе ведь известно, где он?

– Идите за мной, – сказал Мишель, забирая пустые стаканы.

Он поднял перекладину в конце бара и пропустил гостей в кладовку, полную бочек и пустых бутылей из-под вина. За следующей дверью открылся извилистый, облицованный кирпичом коридор, уставленный деревянными ящиками из-под пива. Пройдя половину коридора, Мишель остановился у белой двери без каких-либо пометок и вынул связку ключей. За ней был склад, целиком заставленный ящиками. Присмотревшись, Флойд понял, что они заслоняют дверь в противоположной стене.

– Туда, – указал на нее Мишель. – Но быстро и тихо. Флойд, не хочу тебя обидеть, но я рискую головой. Серьезно.

– Я понимаю, – кивнул Флойд.

За скрытой ящиками дверью оказался чулан. Полопавшаяся штукатурка обваливалась пластами, открывая старую кирпичную кладку, трещиноватую, сочащуюся сыростью. Свет давала тусклая лампа под потолком. Единственный предмет мебели – матрас на полу. На матрасе сидел с обрывком газеты в руках Кюстин, прислонившись к стене, подложив пару тощих подушек. Рядом стоял пакет с едой. На Кюстине была та же одежда, что и утром, – но такая измятая и засаленная, будто он не снимал ее неделю.

Кюстин отложил газету:

– Не сочти любопытство за неблагодарность, но как, черт возьми, ты меня отыскал?

– Удачная догадка, – ответил Флойд.

– Или, скорее, дедукция, – добавила Грета. – Сколько друзей осталось у нас в этом городе?

– Немного, – согласился Кюстин.

– Нетрудно было составить список. И в нем Мишель – на самом верху.

– Спасибо ему за разрешение прятаться здесь. Но долго я оставаться не могу. Слишком опасно и для меня, и для него. Надеюсь, за тобой…

– Не было хвоста? – окончил мысль Флойд. – Нет.

– Я здорово влип.

– Значит, мы должны тебя вытащить, – сказала Грета.

– Но прежде всего нам нужно знать, что именно произошло, – произнес Флойд. – Андре, нас интересует буквально все с того момента, когда я высадил тебя на улице Поплье.

– Ты получил мою записку?

– Конечно.

– И знаешь про пишущую машинку?

– Ты имеешь в виду шифровальную машину? Да. Но я не понимаю…

– На Набережной мы такими пользовались для секретной связи между департаментами, когда пытались разгромить крупные преступные синдикаты. Злодеи имели привычку прослушивать полицию. Когда Бланшар показал нам футляр от пишущей машинки – верней, то, что мы сочли футляром от нее, – я понял, что видел такое раньше. Надо было только вспомнить, где и когда.

– Рад, что ты вспомнил. Это сразу многое прояснило.

– Она была шпионкой.

– Согласен.

– И действовала не в одиночку, раз шифровки продолжают слать до сих пор. Наверняка у нее поблизости сообщники.

– Кстати, один из них зайдет в мой офис завтра в девять утра.

– Ее сестра? – удивленно спросил Кюстин.

– Как и обещал Бланшар, она вышла на сцену.

– Слушай, будь с ней поосторожнее.

– Я уже все продумал. Теперь давай выслушаем твою историю. Что за чертовщина случилась сегодня?

Кюстин устроился поудобней на матрасе.

– Я начал с жильца со второго этажа – с того, которого ты не застал вчера. Но этого человека по-прежнему не было дома. Тогда я поднялся в квартиру мадемуазель Уайт, чтобы послушать приемник.

– Записал что-нибудь?

– Да, и на этот раз я захватил с собой азбуку Морзе. Но радиограмма выглядела лишенной смысла – случайный набор. Я все пялился на них, и вдруг они странным образом показались знакомыми. Тогда я и вспомнил «Энигму» с Набережной. Сразу дошло: бесполезно гадать над посланием. Даже если ухитримся заполучить «Энигму» той же модели, что была у Сьюзен, мы не знаем необходимых для дешифровки установок.

– А сколько надо времени, чтобы перебрать все комбинации? – спросил Флойд, почесав в затылке.

– Много лет, – покачал головой Кюстин. – Этот орешек очень трудно расколоть. В том-то и смысл «Энигмы».

– Значит, вся наша работа с приемником пошла коту под хвост?

– Напротив. Она немало рассказала о Сьюзен Уайт, хотя мы и не способны прочесть радиограмму. А еще нам известно, что кто-то не поленился разбить ее «Энигму». Значит, убийцы знали доподлинно, как важна эта машинка.

– То есть ее убил вражеский агент, – подумал Флойд вслух.

– Думаю, можно считать так, – согласился Кюстин. – Убийца наверняка уничтожил и инструкцию по шифрованию. В документах, полученных от Бланшара, нет ничего похожего на установки для «Энигмы». Наверное, они хранились в другом месте. Или Сьюзен их попросту помнила.

– Кстати, о Бланшаре, – напомнил Флойд.

– Когда стало ясно, что бесполезно возиться с приемником, я привел его в прежнее состояние, выдернул провода, упаковал инструменты и направился к Бланшару. Я хотел поговорить с ним в рамках версии, которую мы обсуждали с тобой.

– И поговорил?

– Не успел. Дверь оказалась открытой. Я постучал, зашел, позвал старика. Никто не ответил, но я услышал… кое-что…

– Что именно?

– Возню, пыхтение. Удары. Мебель двигали. Само собой, я прошел чуть дальше – и увидел маленькую девочку. Может, ту, которую заметил вчера возле дома, может, другую.

– И что делала девочка? – спросил Флойд, чувствуя, как подкатывается к горлу холодный комок.

– Эта тварь убивала месье Бланшара, – ответил Кюстин с холодным, отстраненным спокойствием, будто столько раз прокручивал случившееся в своем воображении, что ужас увиденного поблек, стерся. – Бланшар лежал на полу, его голова прижималась к ножке кресла. Тварь сидела на корточках, одной рукой закрывая рот жертве, второй сжимая кочергу. Ею она била по голове.

– Как же ребенок смог одолеть Бланшара? – спросил Флойд. – Он, конечно, был стар, но не так уж немощен.

– Я говорю о том, что видел своими глазами. У этой твари, кажется, чудовищная животная сила. Ноги и руки – что твои спички, а лупила, точно кузнец по наковальне.

– Почему ты все время называешь ребенка тварью? – осведомился Флойд.

– Она посмотрела на меня, и я понял: это вовсе не ребенок.

Грета тревожно глянула на Флойда. Тот протянул руку, коснулся девушки: мол, не беспокойся, все нормально.

– Продолжай, – сказал он Кюстину.

– Одета тварь была как девочка, но когда посмотрела на меня, я понял: это не ребенок, а демон. Лицо будто ссохшийся плод. Во рту черный сухой язык, вместо зубов несколько черных гнилых корешков. И вонь.

– Мерзость какая, – прошептала Грета, содрогнувшись от отвращения. – Это и есть ребенок из тех, что постоянно оказывались у дома?

– Чем бы эти твари ни были, они не дети, – повторил Кюстин. – Только похожи на детей, пока не посмотришь вблизи.

– Да это невозможно! – произнесла Грета.

– Мы оба видели их, – возразил Флойд. – И жильцы из дома Бланшара тоже.

– Дети… Не укладывается в голове.

– Но в общую картину вполне укладывается, – заметил Флойд. – Один из них прикончил Сьюзен Уайт.

– И что было дальше? – спросила Грета, чье любопытство превозмогло недоверие.

– Тварь посмотрела на меня. – Кюстин вынул из пакета бутылку виски, откупорил и хорошенько хлебнул. – Посмотрела и заверещала. Этот звук я не скоро забуду. Она открыла рот – тогда я и увидел гнилые зубы и язык – и запела.

Последнее слово он произнес с особенным отвращением и, словно желая смыть его вкус с языка, снова приложился к виски.

– Что значит – запела? – спросил Флойд.

– Она завыла, завизжала… Трудно подобрать слово… Какой-то чудовищный йодль. Такие звуки детям издавать не положено. Не спрашивайте как, но я понял: тварь скликала собратьев. Звала подмогу. – Кюстин завинтил пробку и сунул бутылку в пакет. – Вот тогда-то я и удрал.

– Ты же знал, как плохо это будет выглядеть.

– Не так плохо, как если бы остался в той комнате. Я поискал оружие, но тварь уже держала единственную вещь, которой можно было нанести травму. Вот я и решил поскорее уносить ноги.

– Ты остановил такси?

– Да. И поехал прямиком на улицу Драгон, где оставил записку для тебя. Потом направился сюда.

– Люди с Набережной считают, что Бланшара убил ты, – сообщил Флойд.

– Конечно. Для них это самая удобная версия. Они говорили с тобой?

– Вскоре после твоего бегства у меня был приятный разговор с инспектором Бельяром.

– Бельяр – конченая сволочь. Флойд, спасайся. Бросай это дело и держись подальше от меня.

– Поздновато уже, чтобы держаться подальше.

– Взяться за ум никогда не поздно.

– Может, как раз в этом случае и поздно. Я говорил с нашим старым другом Мальо. Он настроен скептически, но я уверен: на самом деле он считает тебя невиновным.

Кюстин уныло качнул головой:

– Один-единственный добрый человек меня не спасет.

– Я заверил его, что сниму тебя с крючка. А он пообещал серьезно отнестись к тому, что я соберу.

– Еще раз предупреждаю по-дружески: брось это расследование. Делай, что собирался. То есть уезжай из Парижа как можно скорее.

– Я могу сесть в летающую лодку и через два дня оказаться в Америке. Но тебе-то бежать некуда. Во Франции, где бы ты ни скрывался, тебя рано или поздно обнаружат. Единственный шанс на спасение – очиститься от подозрений.

– Значит, ты поставил перед собой нерешаемую задачу.

– Если я приведу к Мальо одного из этих детишек, дело повернется по-другому.

– Никто не поверит, что ребенок способен на такие убийства.

– Но если найдется достаточное количество людей, видевших, как эти чудовища вертелись возле дома, полиция может и поверить.

– Флойд, пожалуйста, думай головой, а не чем-то еще, – посоветовал Кюстин, явно встревоженный. – Эти твари в городе, они не привлекают внимания и, похоже, изо всех сил стараются прикончить любого, кто хоть как-то связан со Сьюзен Уайт. Теперь и нас троих в том числе.

– То есть это уже наше личное дело, – ответил Флойд.

– Дружище, оставь! Бросай все и улетай с Гретой в Америку.

– Рано. Как я уже сказал, у меня встреча с сестрой Уайт.

– Ты играешь с огнем.

– Нет. Я играю с единственной зацепкой, оставшейся в нашем деле.

Кюстин бессильно навалился на стену:

– С тобой просто невозможно спорить!

– Ты бы для меня сделал то же самое.

– Что лишь подтверждает: у нас обоих проблемы со здравым смыслом.

– По-моему, его ценность сильно преувеличена, – улыбнулся Флойд.

– Ты уж осторожней, – посоветовал Кюстин. – Эти детишки – сущие бесы. И сестрица может быть столь же опасной.

В девять часов следующего утра Флойд наблюдал, как в офис заходит Верити Ожье. Косой свет, падающий сквозь прикрытые жалюзи, освежал ее сбоку, отрисовывал электрически ярко, серебристо каждый изгиб тела, каждый локон. Она была в деловом костюме, темном в полоску, и в туфлях на низком каблуке. Если и пришла в шляпке, то, должно быть, оставила ее за дверью. Ее ровно разделенные пробором прямые светлые волосы на самых кончиках вились, будто передумав в последнее мгновение доставать до плеч. Эти кудри напомнили Флойду китовые фонтаны на старинных голландских литографиях. У нее были очень тонкие брови, и казалось, выражение лица меняется каждую секунду – от спокойного к напряженному, хмурому и обратно.

Девушка успела усесться без приглашения, когда до Флойда дошло, что она вовсе не похожа на Сьюзен.

– Я прошу прощения за беспорядок в офисе, – указал он на неаккуратные стопки второпях собранных бумаг. – Кое-кто решил, что тут нужно все перетасовать.

– Не стоит извиняться, – сказала сестра Сьюзен, укладывая сумочку на колени. – Я очень благодарна, что вы согласились встретиться со мной так скоро. – Она посмотрела хозяину офиса прямо в глаза. – Мистер Флойд, я понимаю, что все это очень необычно.

– Да в убийствах вообще мало «обычного». Примите мои соболезнования. Должно быть, вам сейчас очень тяжело.

– Да, нелегко. Но хочу сказать, что наши отношения со Сьюзен оставляли желать лучшего.

– Семейная ссора?

– Нет, все не настолько драматично. Мы не очень дружили с самого начала. Ведь мы сестры лишь наполовину. Ее отец умер еще до моего рождения. Она старше меня на четыре года. Кажется, немного, но для детей это будто разные миры. Сьюзен мне всегда казалась взрослой.

– А позднее, когда вы обе повзрослели?

– К тому времени, наверное, разница сгладилась, но Сьюзен проводила мало времени дома. Она всегда увивалась за ребятами. Жизнь в городке-невеличке наскучила ей до полусмерти.

– Заросль, Дакота, – проговорил Флойд, кивая.

Она посмотрела то ли с удивлением, то ли в замешательстве:

– Так вы знаете этот город?

– Знаю лишь о его существовании, и то благодаря бумагам из коробки, переданной домовладельцу вашей сестрой. Странно, я посмотрел в справочнике и не нашел город с таким названием.

– Значит, его нет в справочнике. Мистер Флойд, уверяю вас: он существует. Если бы он не существовал, мне было бы крайне трудно объяснить, где прошло мое детство. У вас есть пепельница?

– Наверное, городок-замухрышка, – заметил Флойд, протягивая пепельницу.

– Что вы! Дорасти до замухрышки – его заветная мечта!

– А-а, даже так. Понимаю, отчего вашей сестре захотелось уехать. В таких местах чувствуешь себя будто в тюрьме.

– Простите за вопрос, но вы откуда сами? Я ведь не знаю даже вашего имени.

– Галвестон, Техас. Мой отец был матросом на торговом корабле. Я в шестнадцать лет уже плавал на траулере.

– И доплыли до Парижа? – произнесла Ожье, выдув струю дыма. – Надеюсь, вы были не штурманом?

– Я был и штурманом, и радистом, и еще много кем, пока не решил, что музыка интересней рыбы. Когда мне исполнилось девятнадцать, я узнал, что Париж – самое лучшее место для будущего музыканта. Особенно если он американец. Сидней Беше, Бейкер, Гершвин – все они побывали в Париже. Так что я купил билет до Марселя и отправился делать себе имя. Я высадился в тридцать девятом, за год до того, как танки покатились в Арденны.

– И?..

– И все еще делаю себе имя. – Флойд усмехнулся. – Серьезные амбиции я бросил уже через полгода. Но еще играю – в качестве хобби – и временами делаю на этом больше денег, чем на детективной работе.

– От рыбака до частного детектива – расстояние немалое. Как вы проделали этот путь?

– Не быстро. Но у меня уже на старте было преимущество. Моя мать француженка. И были бумаги, это подтверждающие. Когда немцы разворачивали войска на границе, во французской армии не хватало солдат. Правительство наконец очнулось и поняло, что страну вот-вот оккупируют, и оно не слишком интересовалось в ту пору, кого пропускает через границу и кому дает гражданство.

– И вы восполнили нехватку солдат?

– Я обещал, что серьезно подумаю об этом.

– И?..

– Я подумал и решил, что нет резона сидеть и ждать, пока бомбы с «юнкерсов» разнесут меня в клочья. Есть занятия куда приятнее.

Ожье раздавила прикуренную сигарету в пепельнице.

– И к вам не пришли с повесткой?

– А некому было приходить. Правительство удрало из Парижа, в городе заправляли гангстеры. Одно время всерьез казалось, что немецкое вторжение будет успешным. Но в кои-то веки ужасная погода оказалась нам на пользу, и немецкие танковые дивизии завязли в Арденнах. А когда мы поняли, что они встали мертво, то послали против них бомбардировщики.

– То есть все висело на волоске. Тут поневоле задумаешься, что случилось бы, если бы немцы не застряли.

– Может, было бы не так уж и плохо. Немцы навели бы порядок. Что же касается меня, то я не прогадал. Тогда здесь хватало грязной работы. И человек, свободно говорящий и на английском, и на французском, способный сойти и за англосакса, и за француза, пользовался спросом.

– Могу себе представить.

Флойд махнул рукой, словно пренебрежительно отбрасывая годы жизни.

– Я стал телохранителем и шофером у местного гангстера. Узнал многое, о чем и не догадывался. Обзавелся связями. Когда конкуренты прикончили босса, я удачно отошел от этих дел и стал хозяином дышащего на ладан маленького детективного агентства.

– Наверное, в вашей биографии должна быть и следующая глава, в которой вы глава огромного, преуспевающего детективного агентства с отделениями по всему миру?

– Может, я и напишу ее через пару лет, – невесело проговорил Флойд.

– Мистер Флойд, мне нравится ваше отношение к жизни. Вы уж точно не считаете, что жизнь обязана содержать вас.

– Да, не обязана. Мне случалось играть с лучшими в мире музыкантами. И я видел, как им платили за концерт бутылками медицинского спирта, а они лакали его и слепли. Пока есть крыша над головой, мне обижаться не на что. Детективный промысел не сделает меня и моего партнера Кюстина богатыми, но так или иначе нам удается сводить концы с концами. И выживать вот уже сколько лет.

– Боюсь показаться неделикатной, но я пришла как раз поговорить о вашем промысле. Точнее, об одном деле, за которое взялось ваше агентство.

– А я все думал, когда же подойдет к концу наша светская беседа. Жаль, что так скоро, – я начал получать от нее удовольствие. Вы хотите получить то, что оставила Сьюзен?

Ожье не скрывала радости:

– А, так оно у вас. Я серьезно забеспокоилась, когда узнала, что случилось с хозяином дома.

– У меня лишь коробка с документами, которые Сьюзен доверила старику на хранение. Больше ничего нет. И это чистое везение, что месье Бланшар успел передать документы мне.

– Зачем мистер Бланшар это сделал?

– Он думал, что содержимое может пролить свет на причину смерти Сьюзен. Старик почти не сомневался в том, что ее убили.

– Понимаю, почему он так думал. – Ожье вздохнула. – Но это не было убийством.

– Откуда вы знаете?

– Я знаю сестру. Я уже говорила, что близки мы не были, но я знаю ее достаточно, чтобы не удивляться случившемуся.

Флойд выдвинул ящик стола, достал коробку, поставил между собой и гостьей, затем снял крышку, чтобы Ожье могла заглянуть внутрь.

– Продолжайте, пожалуйста.

– У Сьюзен были проблемы. Даже когда она жила дома, постоянно впутывалась в неприятные истории. Любила приврать, говорила людям то, что было для нее выгодно.

– Как и добрая половина человечества.

– Но беда в том, что Сьюзен не знала удержу. Мистер Флойд, она была фантазеркой, жившей в придуманном мире. И с возрастом самообман усугублялся, принимал все более тяжелую форму. Это одна из причин, по которым мы с ней так и не сошлись. Слишком уж часто приходилось слушать ложь.

– Не вижу, какое отношение это имеет к ее убийству.

– То, что началось с невинных фантазий, приобрело мрачный, зловещий оттенок. Кажется, Сьюзен поверила в собственные выдумки. Ей всюду мерещились враги, шепчущиеся за спиной, плетущие заговоры.

– В наше время такое запросто может оказаться правдой.

– Это было не то, что вы имеете в виду. Мистер Флойд, у нее началась паранойя. Настоящая. У меня есть выписки из истории болезни. Взгляните, если угодно.

Она достала из сумочки ворох бумаг.

– Пожалуйста, смотрите. С тех пор как Сьюзен исполнилось двадцать лет, ее не раз лечили, вплоть до электрошоковой терапии. Думаю, не стоит объяснять, что лечение оказалось практически бесполезным.

Флойд взял бумаги, бегло просмотрел. Выглядели они убедительно. Флойд вернул их Ожье, заметив, что у нее на пальцах нет колец.

– Охотно верю вам на слово, – сказал он. – Но я не понимаю, как ваша сестра оказалась в Европе, если она была настолько больна.

– Сейчас эта затея кажется глупой, – ответила Ожье, запихивая бумаги в сумочку. – Но у нее вдруг наметилось улучшение, несколько месяцев болезнь не давала о себе знать, и врачи посоветовали сестре сменить обстановку. У самой Сьюзен денег было немного, но семья наскребла на билет и карманные расходы.

– Изрядно же вы дали ей на карманные расходы. – Флойд вспомнил, в каком количестве Сьюзен Уайт закупала журналы и книги.

– Увы, я никак не могу отвечать за ее поведение здесь. Она умела убеждать. Могла воспользоваться чьим-то доверием, чтобы получить желаемое.

– Да, в самом деле, – согласился Флойд. – Вы не против, если я задам вопрос, который может показаться неделикатным?

– Меня трудно задеть.

– Как вы узнали, что она погибла, если не поддерживали с ней связь? Насколько нам известно, Сьюзен почти ни с кем в Париже не контактировала. Власти ничего о ней не знали, да и не пытались узнать. И вдруг из США прибываете вы, всего лишь через три недели после ее смерти.

– Я не знала о ее смерти, пока не посетила дом, где она жила, – ответила Ожье. Ее лицо было непроницаемой маской. Флойд не мог сказать, рассержена гостья или совершенно равнодушна. – Но я ожидала неприятных известий. Сьюзен не поддерживала связь со мной, зато регулярно отсылала открытки нашему дяде в Дакоту. С тех пор как она приехала в Париж, он получал открытку-две еженедельно.

– И вдруг они перестали приходить?

– Да. И кое-что еще: последние открытки показывали, что у нее снова обострился психоз.

Верити замолчала, закурила новую сигарету. Странно, ведь предыдущую она оставила, едва зажгла.

– Сьюзен взялась за старое: мол, против нее строят козни, хотят погубить. Мы прогадали с Европой: здесь ее фантазии вконец распоясались. Мистер Флойд, на чужбине все немножко не такие, как дома. Иногда мы меняемся в лучшую сторону. Иногда, как в случае со Сьюзен, в плохую.

– Что было в открытках?

– Обычный бред: за ней следят, хотят убить, вокруг сплошные заговоры.

– Была ли у нее привычка подчеркивать в письмах особенно важные места?

На ее лице промелькнуло сомнение.

– Мм… Иногда она подчеркивала. Да, случалось и такое. А в чем дело?

– Да ничего. – Флойд махнул рукой. – Так, любопытство.

– Она упоминала эту коробку, – сказала Ожье, глядя на стоящую между ней и Флойдом жестянку. – Дескать, собрала много свидетельств и отдала домовладельцу на хранение.

– Но если она безумна, эти бумаги не представляют никакой ценности.

– Я и не говорю, что они ценны сами по себе. Но в одной из последних открыток Сьюзен просила меня приехать за бумагами, если с ней что-нибудь случится. Якобы это самое главное, что мы можем сделать для нее. Она умрет счастливой, если будет знать, что коробка попала в надежные руки.

– И вы ответили?

– Я послала телеграмму, пообещала, что непременно сохраню коробку, если со Сьюзен произойдет что-нибудь плохое.

– Но вы же знали, что в коробке полнейшая, никому не нужная чушь. И ради нее поплыли через Атлантику?

– Для Сьюзен эти бумаги не были чушью, – холодно сказала Ожье. – В ее мире они имели чрезвычайную важность. И я дала слово. Мистер Флойд, не знаю, как с этим у вас, но я своих обещаний не нарушаю, какими бы абсурдными и смешными они ни казались.

Флойд придвинул коробку к гостье:

– Это ваше. Не вижу причин не отдавать, особенно после такого рассказа.

Она осторожно тронула жестянку, будто не веря удаче:

– И вы позволите мне вот так запросто уйти отсюда, без претензий и вопросов?

– Я задавал вопросы, и вы ответили на них – к моему полному удовлетворению. Буду честен с вами: я просмотрел содержимое коробки и не нашел ничего ценного. Если бы обнаружил деньги, чеки на предъявителя или ключ от сейфа, я, наверное, захотел бы проверить ваши сведения. Но там всего лишь несколько старых карт, бессмысленные бумажки и просроченный билет на поезд. Мисс Ожье, пожалуйста, забирайте их. Пусть желание вашей сестры исполнится и ценные для нее бумаги достанутся ее семье. Пусть она покоится с миром.

– Пусть, – согласилась Ожье и, взяв коробку, поставила ее на пол, под свой стул. – Остается еще один вопрос. Мистер Флойд, я рада, что с вами так приятно иметь дело, и мне очень жаль, что я прекращаю расследование, в котором вы, по всей видимости, очень заинтересованы.

– Прекращаете расследование?

– Как я уже говорила, здесь нет и речи об убийстве. Моя сестра могла намеренно покончить с собой. Она уже пыталась однажды. Или она упала с балкона в приступе паранойи, воображая нападение врагов. Так или иначе, сомнений у меня нет. Это не убийство. А значит, и расследовать нечего.

– Ну да, конечно, – согласился Флойд. – Дело закрылось в тот момент, когда тело Бланшара ударилось о мостовую.

– Само собой. А вы работали на него, ведь так?

– Его больше нет, а значит, некому платить за нашу работу. Тем более что и копать не имело смысла, как вы мне сейчас объяснили.

– Вы считаете, смерть Бланшара как-то связана с гибелью Сьюзен?

– Да, я подумывал об этом. Конечно, не стоит говорить плохо о мертвых… тем более о мертвых, которые считаные часы назад были живыми. Но мне кажется, Бланшар хорошо понимал, что произошло на самом деле. Возможно, он считал, что мог бы оказать вашей сестре более серьезную помощь, и испытывал угрызения совести. И в конце концов его душевные страдания могли стать невыносимыми.

– Вы хотите сказать, что Бланшар покончил с собой из-за гибели Сьюзен?

– Обе смерти могут быть связаны именно таким образом. Предположение о том, что домовладелец наложил на себя руки из-за смутного чувства вины и ответственности, может, и не убедит суд, но ведь оно гораздо логичнее, чем предположение о таинственных врагах.

– Послушайте, мне очень жаль, что все так вышло, – сказала Ожье. – По большому счету случившееся не должно было иметь никакого отношения к вам. Вы оказались вовлечены случайно.

Она вынула из сумочки конверт из плотной желтоватой бумаги. Положила его на стол, подтолкнула к Флойду. Тот не тронул конверт, глядя на него как на мину с включенным часовым механизмом.

– Тут немного, но я хотела бы отблагодарить вас за усилия. Ведь вы сохранили коробку. И заслужили компенсацию за преждевременно закрытое дело.

Флойд наконец положил ладонь на конверт, ощутил его соблазнительную толщину. Похоже, там несколько сот франков.

– В этом нет необходимости. У меня был контракт с Бланшаром, а не с вами.

– Мистер Флойд, тут речь о простой человеческой признательности. Я говорила с жильцами и знаю, что в последние пару дней вы трудились не покладая рук. Примите это как знак моей благодарности.

– Ну, если вы настаиваете… – И Флойд уронил конверт в тот ящик стола, где лежала жестянка. – Я благодарен за жест доброй воли.

– Значит, у нас все, – подытожила Ожье, вставая.

Она перекинула ремень сумочки через плечо, взяла коробку под мышку.

– Да, похоже на то, – согласился он, вставая.

Она улыбнулась. Флойд подумал, что впервые увидел на ее лице выражение, поддающееся однозначному толкованию.

– Почему-то я думала, что хлопот будет гораздо больше. Придется подписывать бумаги, спорить с адвокатами… И не предполагала, что просто получу коробку, не ссорясь ни с кем.

– Как я уже говорил, это не имеющие никакой ценности бумажки. И я не хочу усложнять вам жизнь. Вам и без того нелегко. Вот так потерять сестру…

Она взяла его за руку, сжала:

– Мистер Флойд, вы очень добры.

– Я просто делаю свою работу.

– Надеюсь, с вашим партнером все обернется к лучшему. Вы заслужили немного везения.

– Как и любой человек на этой планете.

Она обернулась, глянула на него. Волосы обрамили ее лицо искрящимся белым нимбом – словно проглянуло солнце сквозь грозовую тучу.

– Спасибо еще раз. Я пойду.

– Было крайне приятно иметь с вами дело.

Она остановилась у двери:

– Мистер Флойд… Я вдруг вспомнила, вы так и не сказали свое имя…

– А для вас так важно его знать?

– Да, хотелось бы знать имя человека, которого я буду вспоминать с благодарностью.

– Венделл.

– Вам что, не нравится ваше имя?

– Оно всегда казалось мне именем неудачника. Потому друзья зовут меня Флойдом.

– А по-моему, отличное имя. Оно кажется таким честным – мне, во всяком случае.

– Значит, для вас я Венделл.

– Ну, тогда… до свидания, Венделл.

– До свидания, мисс Ожье.

– Верити, с вашего позволения, – поправила она и вышла из офиса, прикрыв за собой дверь.

Флойд выждал секунду и сунул руку в карман – удостовериться, что открытка на месте.

Ему понравилась Верити Ожье. Симпатичная девушка, приятная собеседница. Но интересно, как бы она отреагировала, если бы он упомянул серебряный дождь?

Глава 16

Ожье закрыла дверь и прижала коробку к себе так, будто ее в любой момент могли выхватить и унести. На лестничной площадке густо накрашенная старуха посмотрела на Верити хитро, понимающе и выдохнула облако серебристо-голубого сигаретного дыма. Старуха не сказала ничего, но на лице отчетливо читались усталое осуждение, будто она видела все грехи мира и давно перестала удивляться их гнусности. Но потом она бросила взгляд на коробку, и лицо сделалось рассеянным, почти добродушным. Верити уже ступила на лестницу, когда заметила вдруг, что другая женщина, молодая, с очень черными волосами, повязанными красным пятнистым платком, натирает ступеньки воском, стоя на четвереньках.

Женщина посмотрела на Ожье и произнесла:

– Пожалуйста!

И указала на черную узорчатую решетку лифта в центре лестничной клетки.

Довольная тем, что кабину ждать не надо, Ожье ступила внутрь, задвинула решетчатую дверь, нажала кнопку нижнего этажа. Грохнув и заскрежетав, кабина поехала вниз, мимо моющей лестницу девушки. Лифт миновал этаж и вдруг, лязгнув, застрял на полпути к следующему. Ожье выругалась и надавила кнопку. Кабина не шелохнулась. Верити попыталась отодвинуть дверь, та не поддалась.

– Эй! – закричала Ожье. – Кто-нибудь меня слышит?! Я застряла! Помогите!

Уборщица что-то сказала – похоже, просто хотела успокоить. Ожье снова надавила кнопку – с прежним результатом. Какая нелепая неприятность! Верити в отчаянии подумала, что сейчас суббота и может пройти несколько часов, пока ворчащий техник-лифтер не доберется сюда через весь город. И это если кто-нибудь догадался вызвать его. Верити позвала на помощь снова – если уборщица не слышит или не понимает, может, удастся докричаться до Флойда? Но на этот раз не ответил никто.

Прошла минута. Никакого движения рядом. Ожье слышала лишь собственное дыхание и поскрипывание лифта – от ее движения кабина терлась о направляющие. Казалось, дом полностью опустел.

Над головой закрылась дверь. Затем послышался стук подошв – кто-то быстро спускался по лестнице. Стук ускорился, превратился в грохот – человек несся вниз, перескакивая через ступеньки. Ожье посмотрела сквозь решетчатую крышу кабины и увидела, как на площадку влетела темная фигура. Но не успела Верити закричать, как человек проскочил мимо, оказался на нижней площадке и помчался дальше, к выходу на улицу. Бегущий был в плаще с высоким воротником, в надвинутой на глаза фетровой шляпе. Промелькнула абсурдная мысль: неужели Флойд? Нет, что за глупое подозрение!

Мгновением спустя лифт ожил, заурчал, спускаясь. Остановился на лестничной площадке. Не желая больше рисковать, Ожье вышла наружу и оставшиеся марши преодолела пешком. Все в порядке. Вот и улица, и коробка по-прежнему в руках. Хоть это и казалось странным и нелогичным, на улице Ожье ощущала себя в большей безопасности.

Она осмотрелась: нет, на улице Драгон не было ничего необычного. Бегущих людей тоже не видать. Все так же тихо и сонно, как и в то время, когда Ожье пришла сюда. Видны пешеходы. Если кто-нибудь попытается напасть, можно рассчитывать на пару свидетелей из торгующей кониной лавки на первом этаже дома.

Отойдя чуть дальше по улице, Ожье свернула в подъезд давно закрытого чулочного магазина и сорвала крышку с коробки. Внутри, как и показывал в офисе Флойд, лежала кипа перевязанных резинкой бумаг. Верити переложила ее в сумочку, а бесполезную коробку сунула в кучу картонных ящиков и прочего мусора, скопившегося у входа в магазин.

Затем Верити вышла на улицу и направилась к южному концу Драгон, пересекла улицу Севр и оказалась на широкой улице Ренн. На углу сзади зарокотал заводимый мотор. Верити рискнула оглянуться и увидела выдвигающийся из-за угла нос машины с решеткой радиатора на нем. Машина выкатилась полностью, повернула, но блеск солнца на ветровом стекле не дал рассмотреть водителя. Ожье ускорила шаг, а когда осмелилась оглянуться еще раз, машина уже исчезла. Но у обочины стояло много похожих машин, водителю не составило бы труда затеряться среди них.

Верити пошла дальше по улице Ренн, поминутно останавливаясь, пытаясь поймать такси. Но то ли время дня было неподходящее, то ли следовало знать некую особую парижскую премудрость – такси летели мимо, сплошной поток черного глянца и хромового блеска. Ожье чертыхнулась про себя. Затем оглянулась опять, и показалось, что следом едет та самая машина с улицы Драгон. Прежде чем подозрения переросли в уверенность, авто свернуло на боковую улицу.

Ожье сурово упрекнула себя. Не надо быть таким же параноиком, как придуманная Сьюзен Уайт. Придуманная специально для частного сыщика, чтобы он не заподозрил, насколько важны бумаги, и не решил их придержать. Легенда вполне убедительна, у Флойда нет оснований сомневаться в ней. Тем более что сама Сьюзен упоминала о сестре, которая явится за коробкой.

Еще нервничающая, но уже способная действовать и выглядеть спокойно, Ожье увидела рядом вход на станцию метро «Сен-Жермен-де-Пре». Конечно, лучше бы уехать на такси, но поезд почти не уступает ему в скорости. Верити вынула деньги из кошелька, все еще путаясь в номиналах, и купила билет в одну сторону. Не успела пройти турникет, как, скрежеща, к платформе подкатил поезд.

Когда двери закрылись и вагон дернулся, Верити пошла меж сидений, высматривая место. Оно отыскалось возле пары девушек, уткнувшихся в журналы мод. Поезд, словно личинка в норе, полз на юг. Замедлился у церкви Сен-Сюльпис. Поблекшие, в тонах сепии рекламные плакаты духов, табака и чулок испещряли стены станции. Краем глаза Ожье следила за входящими и выходящими, искала похожих на Флойда или того лестничного бегуна. Но никого не узнала. Поезд ушел в темноту тоннеля, и Верити позволила себе немного расслабиться. Спустя минуту с небольшим поезд притормозил на станции «Сен-Пласид», и Верити снова взялась рассматривать пассажиров – но теперь уже не столько из осторожности, сколько из научного интереса к жизни ничего не подозревающих пассажиров. И вдруг Ожье обратила внимание на женщину, только что вышедшую на перрон. Симпатичную, с очень черными волосами. Ожье почти мгновенно узнала в ней уборщицу, натиравшую лестницу в доме на улице Драгон. Без шарфа и передника облик девушки сильно изменился, но лицо Верити запомнила хорошо. Бывшая уборщица не намеревалась подняться наверх, она прошагала вдоль поезда и вошла в соседний вагон, причем за мгновение до того, как двери с шипением сомкнулись.

Ожье крепко прижала сумочку к животу, подавляя желание открыть ее и убедиться, что бумаги на месте. Поезд притормозил, подъезжая к «Монпарнасу». Ожье специально встала поближе к двери и вздохнула с облегчением, когда поток людей увлек ее наружу, толкая, неся по кафельным коридорам и лестницам перехода на шестую линию. Верити постаралась пробиться в начало толпы, все еще лелея сумочку, будто живое существо, нуждающееся в защите. Поднимаясь по лестнице, Ожье оглянулась и успела заметить черноволосую женщину, но затем потеряла ее в людском потоке. Шестая линия шла над землей, и, выбравшись под солнце, Ожье увидела с облегчением: поезд уже у перрона и готов отправиться. Она кинулась к нему, неловко ступая в болезненно тесных туфлях, и успела проскочить перед самым закрытием дверей. Поезд тронулся, и затаившая дыхание Верити увидела черноволосую женщину снаружи. Та осталась на перроне.

Ожье глянула на часы. Почти десять. Еще и часа не прошло с тех пор, как она вошла в офис частного детектива.

– Грета? – спросил Флойд, снявший телефонную трубку на первых секундах звонка.

– Это я, – ответила слегка запыхавшаяся девушка.

– Я потерял ее, – сообщил Флойд.

Он сидел в унылой комнате без окон на Монпарнасе. Софи была наверху с Маргаритой. В доме чувствовалось особое воскресно-праздничное спокойствие, хотя было еще только утро субботы.

– Я рассчитывал, что она сядет в такси, как только выйдет наружу, но она пошла пешком, и невозможно было следовать за ней на машине, не вызывая подозрений. Вряд ли она меня узнала, но я решил не рисковать понапрасну. Лучше уж потерять ее сейчас и поймать у дома Бланшара.

– Думаешь, она вернется?

– Может, ей понадобится закончить там кое-какие дела. Особенно после того, как она проверит содержимое коробки.

– Может, ты и прав, Но все-таки мы ее не потеряли. Я знаю, где она остановилась.

Флойд вздохнул с облегчением. Надо же! То и дело удача падает в руки, будто досрочные рождественские подарки.

– Тебе удалось проследить за ней?

– Не совсем. Я проследила до станции «Сен-Жермен», потом держалась в тени, пока она покупала билет. Когда Ожье пошла к поезду, я купила билет себе и села на тот же поезд, но в другой вагон. Потом я перешла ближе к ней на «Сен-Пласид», проследила, когда она поменяла ветку на «Монпарнасе». К счастью, я эту станцию знаю отлично: все детство там пересаживалась с линии на линию. Я заметила, в каком направлении она поехала, но не успела сесть на ее поезд.

– И ты ее потеряла.

– Но только на пару минут. Я села на следующий поезд. Линия идет над городом, улицы из вагона видны неплохо. Немного усердия – и желанный приз! Когда поезд уже тормозил, я заметила ее уходящей от «Дюпле». Я вышла там, стремглав промчалась по лестницам и проследила за ней до дома, всегда отставая на квартал.

– Ну ты даешь! – восхитился Флойд. – Как думаешь, она заметила слежку?

– Флойд, я мысли читать не умею. Но девица выглядела куда спокойней прежнего. Кажется, она поверила, что смена линий сбила нас со следа.

– Гляди, когда-нибудь я сделаю из тебя первоклассного частного детектива, – пообещал Флойд, вынимая блокнот и ручку. – Скажи-ка, где она остановилась?

Грета назвала адрес на авеню Эмиля Золя, вблизи станции метро «Дюпле». Она звонила из пивной, любимого заведения возвращающихся со смены рабочих ближайшего завода «Ситроен».

– Но учти: номер комнаты не скажу и насколько прожаренными она предпочитает тосты поутру – тоже. И весь день я здесь провести не могу.

– И не придется. Я буду в пределах часа.

– А раньше никак?

– Не забывай, за мной тоже следят.

– Эти жуткие дети? – В ее голосе угадывался страх.

– Нет, всего лишь Бельяровы громилы. Думаю, они вели меня до Монпарнаса. Я их стряхну, если пару раз перееду реку, а на это требуется время. Не хочу, чтобы меня заподозрили в интересе к Верити Ожье. Если заподозрят, неизбежны неприятные вопросы.

– Какие вопросы?

– Те, после которых нужно тратиться на дантиста.

– Флойд, приезжай как можно скорее. Дальше я в твои дела лезть не хочу. Наигралась уже в сыщицу.

– Грета, ты отлично поработала. – И Флойд положил трубку.

Затем он взялся планировать маршрут до «Дюпле», стараясь вместить туда побольше внезапных разворотов и петель.

Ожье заперлась изнутри на ключ и рухнула на койку. Усталость нахлынула волной, лишила сил.

Она несколько минут лежала, закрыв глаза, потом заставила себя подняться, подошла к горохового цвета умывальнику и плеснула на лицо холодной водой.

– Не спи! – приказала она себе. – Хотя самое трудное позади, еще нужно вернуться к порталу. Ожье, рано расслабляться! И не разговаривай с собой – это первый признак сумасшествия.

Она сбросила ужасно тесные парижские туфли и позвонила в лобби, заказала полный кофейник. Затем позвонила снова и попросила соединить с городским номером.

– Мадам, один момент.

Трубку сняли на третьем гудке и произнесли на дрянном французском, путая ударения:

– Я слушаю. Кто говорит?

– Ожье.

– Отлично! – ответил Авелинг, тут же перейдя на английский. – Ты достала?

– Да, они у меня. Вы можете сообщить Калискану?

– Боюсь, не получится.

Авелинг находился в аварийной квартире, находящейся в минуте ходьбы от станции «Кардинал Лемуан». Из квартиры не было прямой телефонной связи с подземной камерой портала.

– У нас проблемы с тоннелем.

– Только не говорите, что их нельзя устранить!

– Их устраняют прямо сейчас. Тоннель не впервые делается нестабильным. Скорее всего, он сам стабилизируется через несколько часов. Это не связано…

– С чем не связано?

– С тем, о чем тебе стоит тревожиться.

– Да скажите мне, вы, надменный… – в гневе потребовала Ожье и растерялась, не в силах найти оскорбление поядовитее – будто кто-то опустил вдруг шлагбаум между мозгом и ртом.

– Дома проблемы. Политика, – сухо пояснил Авелинг. – Началась война с програми, которую давно ждали. Но ты не волнуйся. Просто принеси коробку. Об остальном позаботятся без тебя. Мы все очень довольны тем, как ты справлялась до сих пор. Жаль будет все испортить, правда?

– Я могу просто сжечь бумаги. Или выбросить, и никто их не найдет. Почему не сделать так?

– Лучше принеси. Мы убедимся, что ситуация на самом деле под контролем.

– Я могу прийти к порталу, но прямо сейчас это не кажется хорошей идеей. Почти не сомневаюсь, что за мной кто-то следил – прямо от офиса того частного детектива.

– Что за «кто-то»?

– Думаю, работающие на него люди. Он слишком уж охотно отдал коробку. Теперь кажется, что с самого начала намеревался проследить за мной.

– Он и в самом деле местный частный сыщик?

– Да. Я говорила вам о нем, после того как побеседовала с Бланшаром.

– Наверное, просто любопытствует. Постарайся сбить его со следа, но не слишком беспокойся.

– Здесь нечто большее, чем просто любопытство! Вы рассказали мне не все!

– Слушай внимательно! – приказал Авелинг. – Сейчас десять сорок. Проверь часы и синхронизируй.

– Готово.

– Точно в полдень мы организуем двухминутный перерыв в подаче тока на станции «Кардинал Лемуан». Я буду ждать в тоннеле, у двери. По очевидным причинам лучше не опаздывать. Ожье, никаких отговорок. Мы все рассчитываем на тебя. Жду с бумагами через восемьдесят минут.

Она не ответила.

– Придешь? – спросил Авелинг.

– Конечно, – ответила она. – Как же иначе.

В дверь постучали. Ожье положила трубку и открыла дверь, насколько позволила цепочка. Увидев коридорного с подносом, Верити впустила его. Тот поставил кофейник на тумбочку у кровати. Верити дала парню щедрые чаевые и закрыла дверь. Кофе оказался скорее теплым, чем горячим, но это все же было гораздо лучше, чем его полное отсутствие. Ожье насыпала много сахара, долила молока, размешала и, выпив полчашки, заметно успокоилась.

Несомненно, ей рассказали далеко не все. Она всегда смутно подозревала подвох, а теперь была стопроцентно уверена. И еще кое-что, постоянно глодавшее рассудок с тех пор, как Ожье узнала о вовлеченности Сьюзен Уайт в дела Земли-2.

Почему Уайт так настаивала на участии именно Ожье, хотя была лишь шапочно знакома с ней? Конечно, Сьюзен боялась за себя, не хотела, чтобы бумаги попали в чужие руки. Можно понять ее желание передать документы людям Заросли. Но почему именно Ожье? Конечно, она хорошо знает Францию, знает сегодняшний Париж – но разве только из-за этого? На первый взгляд просьба Сьюзен выглядела злой посмертной шуткой: подстроить так, чтобы соперница по работе взялась за опасное дело. Но ведь между ними не было вражды. Соперницы – да, но не сживать же друг друга со свету? Да, по правде говоря, обе были похожи и отношением к работе, и образом мыслей.

Значит, тут другое. Уайт была умной и расчетливой. Она ничего не делала без серьезной на то причины. И единственная причина, которая кажется вероятной, – это доверие.

Ожье была аутсайдером. Конечно, она связана с Калисканом – не может быть иначе, если ты работаешь в Бюро древностей. Но это весьма слабая связь. Главное, Верити никак не участвовала в операции Авелинга. Еще неделю назад Ожье не ведала совершенно ничего о Земле-2. А это значит, что Сьюзен Уайт не доверяла Авелингу и его людям.

Любопытно, кому именно из них? Всем? Или считала, что в организации только один предатель?

Второй вариант предпочтительнее. Не слишком логично было бы считать, что предали сразу все, работающие на линии от Фобоса до Земли-2. Если бы такое случилось, изменники обязательно нашли бы способ отделаться от аутсайдера, как бы это ни было хлопотно.

Ожье поразмыслила над уже несомненно установленным. Все соглашались насчет необходимости возвращения бумаг. Сьюзен Уайт очень заботилась об их сохранности, приложила немалые усилия, чтобы они попали на другую сторону портала. Калискан, Авелинг и другие участники операции на Фобосе признали документы важными, иначе не вызвали бы Ожье и не поручили вернуть их. И еще кое-кто считал эти документы жизненно важными – тот, кто убил сперва Уайт, а теперь и Бланшара. Кем бы он ни был, он явно не хочет, чтобы бумаги попали на Фобос. А это значит – если только воображение не слишком ударилось в паранойю, – что убийца, или убийцы, как-то связан с тем, что упоминается в бумагах.

Что же в них такого архиважного?

Ожье вынула связку бумаг из сумочки и принялась раскладывать на кровати, вскоре покрыв ее полностью. Она не сортировала, просто брала из стопки по порядку и строила шеренгу за шеренгой на покрывале.

Затем отступила от кровати и посмотрела на наследство мертвой женщины.

– Сьюзен, поговори со мной, – попросила Верити. – Хоть намекни, в чем тут дело.

Затем Ожье налила еще кофе, добавила молока и сахара и принялась перекладывать бумаги, отыскивая осмысленные комбинации. Но ни одно сочетание не казалось содержательнее других. Конечно, вполне может быть, что некая мелкая, но существенная особенность ускользает от внимания. Если нет, то суть, скорее всего, в содержании отдельных документов, а не в их упорядоченности. Ни одна из этих бумаг не значила бы для местного жителя ничего особенного. Конечно, кто-то счел бы их подборку странной, особенно если бы узнал о ее принадлежности молодой американской туристке. Но ничто не указывало на принадлежность к другому миру. Ни единого предмета, которого нельзя раздобыть в обычных библиотеках и книжных магазинах. Никаких секретных чертежей или копий документов с Земли-1, ничего хотя бы отдаленно намекающего на то, что Сьюзен Уайт – инопланетянка, прибывшая по квазичервоточине из невообразимо далекой части Млечного Пути.

Ожье изучила бумаги еще раз, проверяя, не упустила ли чего. Но если тут нет тайнописи, микроточек и прочего в том же роде, собранные Сьюзен документы не содержат ничего способного дать повод для тревоги. Иначе говоря, попав к местным экспертам, они не причинили бы никакого вреда. Скорее всего, бумаги были бы выброшены и лишь коробка из-под печенья оставлена для хозяйственных надобностей.

Но Калискан и его люди предприняли весьма рискованную операцию, чтобы вернуть бумаги. Причем именно вернуть. И речи не шло о том, чтобы уничтожить или выбросить их. Они понадобились самому Калискану, а значит, есть резон считать, что их содержание исключительно важно.

Авелингу и его людям известно значение находки Сьюзен Уайт. Ожье об этом не стали говорить, опасаясь, что она испугается и откажется. А Верити не расспросила как следует о поручении, прежде чем соглашаться. Калискан и его люди рассчитывали, что она ухватится за любую возможность избежать трибунала и не задумается над смыслом задания. И они оказались правы: Верити охотно подыграла им.

– Верити, какого же дурака ты сваляла! – упрекнула она себя.

Качая головой, Ожье снова посмотрела на разложенные бумаги.

– Ты же знаешь, что это такое, – обратилась она к воображаемой Сьюзен Уайт. – Ты понимала, что за это могут убить.

Верити взяла самую большую карту и впервые присмотрелась к ней. Зачем она в коллекции? Похожую можно купить задешево почти в любом книжном магазине. Такую Сьюзен уже наверняка переправляла через портал.

Ожье раскрыла карту полностью, осторожно уложила поверх всего прочего. Политико-географическая карта заняла половину кровати. На бумаге виднелись отрезки, начерченные темно-синими чернилами. Как и Флойд когда-то, Верити поскребла их ногтем, чтобы убедиться: нанесено поверх оригинальной печати. Линии образовывали наклонное «L». Одна перекладина – от Парижа до Берлина, вторая – от Парижа до Милана. Города были обведены теми же чернилами, аккуратно выписанные цифры над ними обозначали, наверное, расстояния в километрах. Но зачем расчерчивать карту, отмечать расстояния? Непонятно. Чем же она так важна, что ее нужно любой ценой вынести с Земли-2? Эта же информация вполне доступна в архивах Заросли.

Ожье сложила карту, стараясь не повредить бумагу. Когда карта легла на прежнее место, внимание Верити привлек билет на поезд. Спальное место, ночной экспресс. Куплен билет незадолго до смерти Сьюзен, отъезд запланирован на дату, до которой она не дожила.

Ожье просмотрела другие бумаги – не найдется ли еще чего-нибудь связанного с Италией или Германией, и обнаружила официального вида письмо от концерна тяжелого машиностроения, расположенного в пригороде Берлина. Письмо было напечатано на очень хорошей бумаге, шапка – алой краской. Внедренный в голову Ожье немецкий дешифровал содержимое письма с машинной эффективностью.

Письмо – наверняка часть долгой переписки – было ответом на предыдущий запрос и касалось изготовления деталей на заказ. Насколько Верити поняла, речь шла об отливке и обработке трех больших металлических шаров на берлинской фабрике «Каспар металз». В письме также говорилось о доставке шаров и сопутствующих деталей в Париж и Милан и об их установке. Можно было заключить, что шары очень большие и тяжелые. Они неудобны для перевозки самолетом, да еще на такие внушительные расстояния. В письме подчеркивалась сложность доставки изделий в идеальной сохранности, как того требовал «скульптор», и обосновывалась необходимость дополнительных расходов.

Металлические шары. Интересно зачем?

Верити поискала что-нибудь еще, относящееся к немецкому контракту. Почти сразу нашелся аккуратно выполненный эскиз шара, подвешенного в массивной оболочке посредством множества тонких пружин или тросов. Диаметр шара на эскизе превышал три метра.

Жаль, что сейчас нельзя обратиться к родным архивам. Хоть и не слишком богатые, они могли бы пролить свет на предназначение таких шаров. Может, и на Земле-1 некий амбициозный скульптор устраивал похожую инсталляцию, а Сьюзен Уайт просто взяла ложный след, приняв артистическую прихоть за нечто подозрительное. Информация о столь эксцентричной скульптуре имела шанс пережить Забвение.

Но даже если и так, история Земли-2 уже на двадцать лет разошлась с историей Земли-1. Очень маловероятно, что на столь удаленной временно́й линии дерзкий скульптор станет заниматься тем же, что и его двойник на Земле-1.

Та же самая логика применима, если шары имеют отношение к секретному научному или военному проекту на Земле-2. Пусть даже что-то подобное и предпринималось на Земле-1, вряд ли точно такое же происходило в развившейся по-другому альтернативной Европе. Однако нужно признать: если имеется весомая стратегическая причина для чего-либо, это что-либо могло иметь место в обеих историях, вопреки разнице в политической обстановке. Но само собой, техника, требующая солидной научной базы, едва ли возникнет на Земле-2 раньше, чем на Земле-1. На альтернативной Земле наука почти не продвинулась с уровня 1939 года.

Но тут открывается пугающая возможность: что, если проектом, обнаруженным Сьюзен, занимаются вовсе не аборигены?

Но кто тогда? И что они собираются делать? Верити чувствовала: хотя ответ еще далеко, она на правильном пути. Ей чуть ли не виделся призрак Сьюзен Уайт, кивающий энергично и зло, отчаянно желающий, чтобы она сделала дьявольски простой и очевидный вывод.

Но Ожье не могла. Пока не могла.

Она посмотрела на часы. Почти одиннадцать. Остался всего час, чтобы добраться до нужной станции метро.

Верити торопливо, но осторожно собрала документы, завернула в лежавший на столе лист писчей бумаги и сунула назад в сумку. Хорошо бы рассмотреть как следует и остальное, но время – недоступная роскошь. Услышав от Авелинга о ненадежности связи, Ожье решила не медлить с возвращением домой. Пусть живая память Парижа и чаровала, пусть больше всего на свете хотелось остаться, изучить – но превратиться в пленницу Парижа не улыбалось совсем.

Ожье подошла к окну и раздвинула тонкие гардины. После ее возвращения в гостиницу пошел октябрьский дождь, приглушивший городской шум. Она на мгновение застыла, глядя на суетящихся внизу пешеходов с темными зонтиками и поблескивающими дождевиками. Невозможно не считать здешних жителей настоящими людьми. Они ведь живут, думают. И в то же время само их существование – фальшь.

Скелсгард говорила об этом мире как о чем-то вроде фотографии, об остановленном мгновении – и этот мир, замороженный под броневой оболочкой АБО, вдруг ожил и начал развиваться. И представить невозможно, как был сделан этот снимок. А заметил ли хоть один человек на настоящей Земле планетарную фотосъемку? Может, лишь на долю секунды прервались мысли, случилось коллективное дежавю? Нет, вероятно, никто ничего не заметил.

Но после истории миров разошлись. Оригиналы здешних пешеходов продолжали жить в настоящей истории настоящей Земли. Исполинский «снимок» не могли сделать позднее мая 1940-го и намного позже не могли тоже, поскольку события Земли-2, приведшие к арденнскому наступлению, более или менее соответствовали событиям Земли-1. Настоящий мир после этого наступления обуяла катастрофическая война. Многие из «запечатленных» пали в ее сражениях или не пережили череды тяжелых послевоенных лет. Если даже им повезло и они не погибли от пуль и снарядов, от голода или политических репрессий, то наверняка их судьбы изувечены, разрушены жестокостью и нуждой тех лет.

Но сколь бы ни были жалкими, бедными и трагичными эти жизни, они составили настоящую историю первой Земли. А жизни их аналогов на Земле-2 пошли иначе. Почти всякий рожденный с момента расхождения на Земле-2 не имел двойника на Земле-1. Даже те, кто в детстве были похожи как две капли воды, выросли и стали совсем разными людьми. Как ни посмотри, рожденные после «съемки» на Земле-2 – подделки. Причем вдвойне – сами подделки произвели новые подделки.

В рассудок Ожье заглянула на секунду мерзкая мыслишка: насколько лучше было бы, насколько уютнее и чище, если бы подделки исчезли вовсе. Если бы «снимок» сохранил лишь Париж и окрестности, но не его жителей. Если бы он, как дагеротип девятнадцатого века, потребовал такой долгой экспозиции, что люди размылись, исчезли, оставив лишь призрачные следы.

От этой мысли Ожье содрогнулась, но так и не смогла полностью изгнать ее из головы.

Глянув на часы, женщина взяла плащ и вышла из комнаты. Когда ковыляла в осточертевших туфлях по фойе, портье провожал ее удивленным взглядом. Но в этот момент на стойке зазвонил телефон, и к тому времени, когда портье поднял трубку, он уже напрочь забыл и неуклюжую американку, и ее очевидную спешку.

Глава 17

На станции «Кардинал Лемуан» Ожье купила билет в одну сторону и растворилась в толпе пассажиров. Парижане относились к обеду крайне серьезно, и ничто не могло помешать им проехать полгорода, чтобы встретиться с коллегой, партнером или любовником в приличном баре или ресторане. Ожье не вполне поняла, следили за ней от отеля «Эмиль Золя» или нет, но постаралась как можно полнее использовать людской поток, чтобы оторваться от хвоста: бежала по лестницам и эскалаторам, проталкивалась сквозь толпу. Добравшись до платформы, перестала суетиться, замедлила шаг, сделав вид, что попросту опоздала к поджидавшему поезду. Увы, на платформе еще остались люди – но вряд ли можно было надеяться на полное ее запустение. Всегда находятся типы, которым нет другого занятия, как торчать на станции, не обращая внимания на поезда и торопящихся пассажиров. Молодой мужчина в клетчатом жакете и кепке читал новости скачек, чудом, за самый кончик фильтра, удерживая сигарету во рту. Полненькая, но симпатичная девушка поправляла макияж, глядя в бронзовое ручное зеркальце, надув щечки от сосредоточенности.

Ожье нетерпеливо глянула на часы. Скорей бы уже! Но до полудня пара минут, рельсы еще под током. Она прижала к себе сумочку, глядя, как медленно заполняется людьми перрон, и подступила к самому концу, туда, где рельсы уходили в темноту тоннеля. За минуту до полудня у другого конца платформы засветил подкатывающий поезд, задрожали, заскрежетали рельсы, взвизгнули тормоза – состав остановился. Верити снова поглядела на часы. Скорей бы он ушел! Не хватало, чтобы застрял в тоннеле, перекрыв дорогу к порталу.

Поезд тронулся. Оставалось несколько секунд до полудня. Еще несколько человек пришло на платформу. Стрелка часов указала: пора. Видимых изменений в состоянии рельсов Верити не заметила, но трогать их проверки ради все равно не собиралась. Сделал ли Авелинг свою работу, скоро и так станет известно.

Верити двинулась со всей быстротой, на какую была способна. Одним плавным движением опустилась на колени на краю перрона, уперлась руками, опустила ноги на грязный бетон, на котором лежали рельсы. Руки моментально испачкались в масле. Несомненно, зад тоже. Но не важно. Если все по плану, не придется возвращаться в тоннель и некому будет удивляться, отчего прилично одетая молодая женщина так изгваздалась.

Кто-то закричал. Ожье оглянулась: парень с газетой о скачках показывал рукой, сигарета выпала изо рта. Толстушка опустила зеркальце, привлеченная возгласом. Но к тому времени Ожье уже скользнула в спасительную темноту, держась как можно ближе к левой стене, левее крайнего рельса. Углубившись на несколько метров в тоннель, она поняла, что никто ее больше не видит. Но к сожалению, и впереди не было видно почти ничего. Огни станции остались за спиной. Ожье старалась идти как можно скорее, держась за стену, двигаясь бочком, пытаясь не думать о мышах и крысах, несомненно шмыгающих прямо под ногами, и о смертельном электричестве, еще, может быть, текущем по рельсам рядом. Нужно пройти сто метров, и времени на это – всего две минуты.

Впереди среди темноты загорелся темно-красный свет, очень тусклый, но движущийся. На мгновение охватила паника: неужели навстречу мчится поезд, хотя поезда по этому тоннелю должны подходить сзади, а не спереди? Затем она сообразила: впереди кто-то светит фонарем.

– Ожье, поторопись! – донеся голос. – Ток включится через тридцать секунд, и сразу пойдет поезд.

– Авелинг?

– Двигайся! – приказал он в ответ. – У нас мало времени.

– Люди видели, как я полезла в тоннель.

– Не беспокойся об этом.

Шаг за шагом, и свет сделался ярче. Верити различила контуры человека, сидящего на корточках у стены. Казалось, человек гораздо дальше, чем подсказывает слух. В тоннеле голоса разносились не так, как на поверхности.

– Ожье, шевелись! – прошипел он.

– Я стараюсь как могу!

– Отлично! Но теперь не спотыкайся. Рельсы уже под током.

– Не надо так говорить, от этого я могу споткнуться.

– Товар у тебя?

– Да! – процедила она сквозь зубы. – Товар у меня.

Еще немного, и фигура близ стены увиделась ясно. Глаза привыкли к темноте, и Верити различила рядом с человеком темный провал двери.

– Поторопись! В рельсах напряжение скачет.

– И как это понимать?

– Снова пошли поезда. Метро не станет ждать после перебоя с энергией, особенно посреди рабочего дня.

Наконец Ожье распознала черты Авелинга. Она чуть не пробежала последнюю дюжину метров, протянув руки к спасительному проходу в стене тоннеля.

– Вроде я вижу огни поезда, въезжающего на станцию, – предупредил Авелинг.

– Я уже почти здесь!

– Поезд рядом. Уходим!

Не пытаясь быть деликатным, он схватил Верити и втолкнул в дыру, в темноту за нею. Визг и лязг приближающегося поезда нарастали, отдаваясь эхом в стенах тоннеля.

– Помоги мне с дверью, – сказал Авелинг. – Нужно вернуть ее на место.

Он подтолкнул ее руки к старым доскам. Верити ощутила, как они продвигаются, поддаваясь совместным усилиям. Дверь с хрустом закрылась через миг после того, как в щель ударил свет прожектора.

– Едва успели, – прокомментировал Авелинг.

– Думаете, нас видели с поезда?

– Нет.

– А как насчет парня на перроне? – спросила Верити и вкратце описала мужчину в кепке и с газетой о скачках.

– Как я уже говорил, о нем нечего беспокоиться. Мелкий мошенник, проводит дни на платформе, высматривая жертвы. В полицию не донесет.

Авелинг выключил красный фонарь и тут же включил белый, гораздо мощнее. Ожье сощурилась от яркого света и узнала тесную и грязную кишку входного тоннеля, ведущего к порталу.

– Я повторяю: товар с тобой?

– Сказала же: да, – ответила она устало.

– Хорошо. Я уже боялся, что ты не собираешься выполнять задание. Рад, что решила поступить разумно. Дай сюда бумаги.

– У меня они в безопасности.

– Ожье, я сказал: давай бумаги!

Она не успела возразить. Он выхватил сумочку, посветил в нее фонарем.

– Немного, да? – сказал Авелинг, увидев пачку. – Кучка бумажек, и столько хлопот…

Он извлек бумаги и вернул сумку.

Верити подумала про возможные подозрения Сьюзен Уайт о предателе в команде, работающей за Земле-2. Может, это и Авелинг. Но пока он держит бумаги на виду, вряд ли уничтожит или испортит их. Осталось лишь удостовериться, что документы в сохранности попадут к Калискану.

– Авелинг, я не понимаю, что все это значит. А прямо сейчас даже не уверена, что хочу понимать. Можно закончить со всем этим поскорее?

– Прямо сейчас ты вернуться не сможешь. У нас проблемы с тоннелем.

Еще один поезд пророкотал неподалеку, от вибрации с потолка посыпалась пыль.

– Вы говорили, что тоннель закрыт из-за кратковременных проблем.

– Они оказались не такими кратковременными, как мы ожидали.

Он вдруг остановился, посветил фонарем вдоль плавно изгибающегося тоннеля.

Верити заметила, как Авелинг нахмурился.

– Что случилось?

– Ничего. Показалось, будто услышал что-то.

– Может, одного из ваших людей у портала?

Авелинг расстегнул куртку, сунул бумаги во внутренний карман.

– Пошли! Надо двигаться.

Ожье заметила, как он вынул автоматический пистолет в тот же самый момент, когда прятал бумаги. Сделанное на Земле-2 оружие блестело маслянистой синевой в свете фонаря.

– Я видела какое-то шевеление, – прошептала Ожье.

– Где?

Луч фонаря дернулся, будто перепуганное животное.

– Впереди, в тоннеле. Будто кто-то на корточках у стены. – Переведя дыхание, Верити добавила: – Выглядит как ребенок.

– Ребенок? Не говори чепухи!

– Ребенок мог с легкостью пробраться сюда.

Авелинг покачал головой, но Ожье видела: он нервничает. Неудивительно. У нее самой мурашки ползли по коже, когда шла здесь в прошлый раз. Ползут и сейчас.

– Здесь кто-нибудь есть? – позвал Авелинг. – Кто-то с портала? Бартон, это ты?

– Это не Бартон, – возразила Верити. – И не Скелсгард.

Пистолет плюнул оранжевым пламенем наугад в темноту, пуля с хрустом врезалась в камень в дюжине метров. Раскаты эха от выстрела пронеслись туда и сюда по тоннелю. Затем стихли, и повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь дыханием.

– Черт! – произнес Авелинг.

– Вы видели что-то?

– Вроде да. Но может быть, ты внушила мне, что вижу.

– Но ведь было слышно что-то перед тем, как я заметила ребенка, – сказала Ожье.

– Кажется, я тоже что-то видел. – В голосе Авелинга убыло уверенности.

– Похоже на ребенка?

– Не на ребенка. А если на ребенка, то что-то…

Авелинг не договорил.

– Что-то пошло не так, – прошептала Ожье, прижимаясь к стене, и процедила тихо и зло: – Вы же знаете сами!

– Это игра теней.

– Меня глаза не обманули. Это не игра воображения, даже если вы и уверены в обратном.

В ответ он зашипел сам, приказывая молчать, не сводя мушки с тоннеля. Верити заметила, что рука с пистолетом трясется.

– И что? – фыркнул он.

– А то, что нам следует побыстрее убираться отсюда, пока не влипли.

– Гляди! – прошептал Авелинг, нащупав лучом фонаря темный пригорок в дюжине метров впереди. – Тело.

Оно было слишком велико для детского.

– Думаю, это Бартон, – произнесла Ожье обреченно. – Это Бартон, и он мертв.

– Невозможно! – отрезал Авелинг.

Он оттолкнул Верити и прошел по тоннелю. Луч скакал по стенам, пока Авелинг не опустился на колени рядом с телом. Пистолет по-прежнему трясся в его руке.

– Ох, плохо, – пробормотал Авелинг.

Ожье заставила себя подойти. Да, она не ошиблась. Бартон. Авелинг провел по телу лучом, задержал его на груди. Пулевых ран было десятка два, перекрывающихся, будто лунные кратеры. Наверное, стреляли почти в упор. Ожье вынула пистолет из еще теплых пальцев мертвеца.

– А теперь давайте уберемся отсюда, – предложила она.

Рука Авелинга дернулась – он послал еще две пули в темноту. В свете вспышек Ожье увидела, как вблизи грубо высеченной стены тоннеля движется что-то похожее на куклу в красном платье. Существо с телом ребенка и вовсе не детским лицом, морщинистым и диким, – то ли старуха, то ли оживший мертвец с оскаленной в злобной ухмылке пастью, полной черных острых зубов. Пистолет тянул руку вниз. Ожье направила его в темноту, прицелилась в то место, где только что заметила чудовище. Нажала на спусковой крючок. Он щелкнул. И все. Проклиная свою глупость, Ожье сдвинула предохранитель и нажала снова. Опять ничего. Наверное, Бартон опустошил обойму.

– У нас крупные неприятности, – процедил Авелинг, вставая и отходя от тела на полусогнутых ногах.

– Я сейчас точно видела кого-то, – сказала Верити, сжимая пистолет. – Вроде ребенок, но лицо…

– Это не ребенок.

– Чего-то в этом роде вы и ожидали, правда?

– Молодец! Оценка «отлично», – прошипел Авелинг.

Охваченная внезапной яростью, она придавила ствол бесполезного пистолета к боку Авелинга и выдохнула ему в ухо:

– Свинья, выкладывай-ка все!

Верити хотела употребить другое слово, но даже в такой ситуации не смогла выговорить непристойность.

– Этот ребенок с Земли-Один?

– Почему ты так думаешь?

– Кто бы это ни был, он здесь чужой. Давай рассказывай, что тут происходит.

– Это разведгруппа НП, – с трудом проговорил Авелинг.

Он пошарил лучом по тоннелю – никого.

– Что?

– Ожье, ты чего? Неужели не помнишь ту мелкую гадкую войну, о которой мы так не любим говорить? Войну с нашими нынешними друзьями из Федерации Полисов?

– И при чем здесь та война?

– Они бросили против нас детей. Модификация генов, клонирование, психологическое программирование. Результат – неотеническая пехота. Машины для убийства, имеющие облик ребенка.

Ее заставил содрогнуться ужас, который передался от собеседника. И она подумала, что от тварей, способных так подействовать на Авелинга, лучше и в самом деле держаться как можно дальше.

– Ты воевал с ними?

– Я… имел с ними дело. Это не совсем то, что воевать. Мелкие злобные твари проползали в те места, которые мы считали полностью вычищенными, и дожидались неделями, иногда без еды и воды, почти впадая в кому. А потом выходили на свет… – Авелинг задышал часто и тяжело и заговорил, будто силой выволакивая слова из памяти: – Их трудно убить. Быстрые, сильные, живучие… Болевой порог запредельный. Идеально развит инстинкт самосохранения – но есть и готовность умереть ради достижения цели. И даже когда мы узнали, кто они, даже когда ясно видели врага… нажать на курок было почти невозможно. Они же точь-в-точь дети. Четыре миллиарда лет эволюция впихивала в наши головы: не убивайте свое потомство. Не смейте поднимать руку на маленьких.

– Кажется, мы звали их детьми войны, – прошептала Верити.

– А, так мы все-таки помним свою историю? – Насмешливый тон не замаскировал страха.

Она подумала о Кассандре, представителе прогров, участвовавшей в неудачной археологической экспедиции и выдававшей себя за ребенка. Из-за нее Верити и попала в нынешнюю переделку. Неотеническая пехота стала первым шагом к появлению прогров в детском обличье. Но об этом шаге никто теперь не любит вспоминать, а особенно прогры.

– Кажется, они были генетическим тупиком. Неудачной моделью. Нестабильная психика, быстрый износ.

– Они были оружием, рассчитанным на определенный срок использования, – объяснил Авелинг.

– Но никто не видел детей войны уже лет двадцать, а то и тридцать. Авелинг, скажи мне, что делает такое чудовище в тоннеле под Парижем?

– Ожье, додумайся сама. Прогры уже здесь. Они проникли на Землю-Два.

«Как же тут холодно, – подумала она вдруг. – А еще очень страшно и далеко от дома».

– Нам нужно выбираться на поверхность!

– Нет, – ответил Авелинг, видимо уже собравшийся с духом. – Мы должны пробиться к порталу. Его сохранность – превыше всего.

– Если дети добрались сюда, то уже знают о портале. И пользовались им. Как иначе они могли проникнуть?

Авелинг раскрыл рот, но почему-то не произнес ничего связного. Он мокро кашлянул и навалился на Ожье, выронив фонарь и пистолет. Она втянула воздух; хотелось отчаянно завизжать. Естественная женская реакция на убийство человека рядом. Но как-то сумела сдержаться. Дрожа, сосредоточившись на нужных действиях, а не на осмыслении происходящего, она заменила бесполезный пистолет Бартона на тот, который выронил Авелинг.

Пригнувшись, посветила вдоль тоннеля – и по счастливой случайности поймала в круг света дитя войны, прижавшееся к стене. Увиденное на миг парализовало сознание. Жуткая сморщенная пародия на лицо, бескровные смятые губы, дьявольская ухмылка, торчащие черные резцы.

И впрямь быстрый износ.

Между губами мелькнул сухой черный язык. В тонкой лапке существо держало предмет, похожий на оружие, и направляло его в сторону Ожье. Та выстрелила первой. Пистолет яростно дернулся в ладони. Ожье вскрикнула от боли, а дитя сложилось пополам и выпало из светлого пятна. Оружие лязгнуло о камни, сама тварь заголосила тонко, истошно – как чайник со свистком.

Инстинкт самосохранения неистово кричал: скорее назад, на поверхность! В тоннеле эта тварь может быть не одна. Но ведь надо посмотреть, что именно убила или изувечила пуля, выпущенная археологом Ожье…

Пистолет тянул руку. В нем должен быть еще по крайней мере один патрон.

Или не должен?

Дитя перестало кричать, вопли сменились слабыми, почти ритмичными стонами.

Ожье подошла вплотную, ногой отшвырнула оружие, опустилась на колени. Пук черных волос на макушке сбился набок, обнажив морщинистую, в пигментных пятнах кожу, бледную и безволосую. Вблизи, в безжалостном свете фонаря, лицо твари казалось сплошь состоящим из обвисших складок и синюшных рубцов. Оно походило на старую порченую резину, прикрытую растрескавшимся слоем макияжа. Глаза тусклые, подернутые желтушной ревматической пленкой. Зубы – гнилые корешки, черный комок больного языка мечется между ними, словно безумец в клетке, пытаясь изрыгнуть членораздельное слово между стонами. И отвратительная вонь, словно из тюремного нужника.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Ожье.

– Тебе… не нужно… знать, – прохрипело дитя.

– Я знаю, кто ты. Созданный ради войны урод, монстр. Тебя и таких, как ты, должны были уничтожить десятилетия назад. Вопрос: почему не уничтожили?

Из щербатого частокола зубов выплеснулась жижа.

– Нам повезло, – выдохнуло дитя, булькая – то ли медленно задыхаясь, то ли изображая смех.

– Ты называешь это везением? – спросила Ожье, указывая на рану в животе.

– Я исполнил то, ради чего пришел сюда. Это я называю везением, – проговорило дитя и умерло.

Голова откинулась назад, глаза застыли в глазницах. Ожье пошарила в темноте, нащупала оружие. Она ожидала увидеть пистолет – скорее всего, еще один артефакт с Земли-2, – но форма предмета оказалась незнакомой. Встав, Верити сунула его в сумочку и пошла прочь от трупа.

Сзади донесся шорох. Ожье развернулась, ведя лучом, надеясь увидеть крыс. А увидела мальчика и девочку, присевших на корточки у тела Авелинга. Они шарили в его одежде. Ослепленные светом, зашипели от злобы.

– Убирайтесь! – приказала Верити, наставив пистолет. – Я уже убила одного из вас, перебью и остальных, если придется.

Мальчик оскалился, вытаскивая кипу бумаг из куртки Авелинга. Он был совершенно лыс и напоминал миниатюрного старика.

– Спасибо, мы уже управились, – произнес он издевательски. – Нельзя, чтобы это попало в чужие руки, правда?

– Оставь бумаги! – приказала Ожье.

Девочка рыкнула на мальчика. В ее руке блеснуло серебро. Но Ожье выстрелила первой. Трижды. Пистолет скакал в руке. Мальчик зашипел и выронил документы. Девочка зарычала снова и подхватила бумаги. Верити посветила и увидела: повезло. Стреляя почти наугад, попала и в нее.

– Бумаги! – приказала Ожье.

Существо юркнуло в темноту. Мальчик застонал, хватаясь за звездообразную рану на бедре. В движениях ребенка было что-то жутко несообразное, собачье, будто он еще не понял, что ранен. Он попытался встать, но нога подогнулась. Мальчик пронзительно завизжал от ярости и боли. Он полез в свой школьный пиджачок, потянул наружу нечто длинное, блестящее. Ожье выстрелила снова и попала в грудь.

Мальчик замер.

Ожье провела лучом по тоннелю – никого. Ошеломленная, запыхавшаяся, она ковыляла, пока не увидела под ногами бумажку. Подобрала – это оказался один из документов Сьюзен. Ожье затолкала находку в карман жакета, пообещав себе, что изучит ее как следует – если выживет, конечно. Затем вернулась к мальчику, посветила в глаза, затем так же проверила и Авелинга. Никакой реакции. Оба мертвы.

Из тоннеля донеслось шуршание, стук. Кто-то двигался навстречу. Низко пригнувшись, Верити навела пистолет, попробовала осветить источник звука.

– Ожье? – позвали хрипло и тихо.

– Кто это?

– Скелсгард. Слава богу, ты жива!

Из темноты появился силуэт женщины, опирающейся на стену. Одна нога – сплошная кровавая масса, из-под располосованных брюк выглядывает багровая, словно фарш, искалеченная плоть. У Ожье перехватило дыхание. Она опустила пистолет, но прятать его не стала.

– Досталось тебе… – проговорила Ожье.

– Еще повезло, – ухмыльнулась Скелсгард. – Они решили, что я мертва. Если бы усомнились, доделали бы работу.

– Стой на месте! Нужно вернуть тебя к порталу.

– Там небезопасно.

– Безопасней, чем в этом тоннеле.

Верити выпрямилась, быстро подошла к раненой женщине.

– О господи! – ахнула она, глянув.

– Я же сказала, повезло…

Голос походил на трение листов наждака друг о друга. Скелсгард оторвала рукав рубашки, чтобы наложить жгут на верхнюю часть бедра.

– Крови много потеряла, но кажется, они не зацепили ничего жизненно важного.

– Тебе нужен врач, и не с Земли-Два. – Спохватившись, Ожье завертела головой. – Сколько их было?

– Трое.

– Я прикончила двоих. Третья удрала.

Верити поставила оружие на предохранитель и сунула за пояс. Оно болезненно тыкало в бок при движениях, но лучше держать его прямо под рукой.

– Давай обопрись на меня. Далеко еще до цензора?

– Полсотни метров. Туда, – мотнула головой Скелсгард.

– Дойдешь?

Маурия оперлась на Ожье:

– Попытаюсь.

– Расскажи, что случилось. Я хочу знать все.

– Я могу рассказать только то, что знаю сама.

– Пока хватит и этого.

– Что ты выведала у Авелинга?

– Не много.

Продвигалась пара медленно – Скелсгард отталкивалась здоровой ногой, кривясь от боли. Ожье старалась не думать о том, как больно спутнице.

– Не сомневаюсь, Авелинг был осведомлен гораздо лучше нас. В том числе и о присутствии прогров. Но я так и не поняла, знал ли он, каким образом они пробрались сюда.

– Мы догадывались насчет прогров, – ответила Маурия. – Но вблизи увидели впервые.

– По-твоему, как они сюда попали?

– На Землю-Два ведет только один путь. Мы в этом уверены. Наш портал – единственный проход, и он под полным нашим контролем с момента его открытия. Все чужое, чтобы попасть на Землю-Два, должно пройти через него – а значит, и через цензор.

– Да, но как прошли эти… создания?

– Дети войны – биотехнологическое оружие, но в них нет ничего механического. Цензору не на что реагировать. Вполне вероятно, они просто просочились.

– Недавно?

– Нет. Вряд ли они попали сюда в период нашего владения порталом. Агенты прогров могут обмануть нашу службу безопасности, могут даже прикинуться людьми Порога. Но детей мы бы обязательно заметили.

– И все-таки они могли проникнуть только через портал…

– Других объяснений нет, – кивнула Скелсгард. – Ты не против, если я немного передохну?

– Да пожалуйста.

Маурия помолчала с минуту с закрытыми глазами, а потом сказала:

– Они не могли пройти через портал с тех пор, как его контролируем мы. А это означает только одно: они прошли раньше. – Ее лицо исказила боль, потекли слезы.

– А когда это могло быть? – осторожно спросила Верити, боясь, что спутница потеряет сознание.

– Марс под нашим контролем уже двадцать три года, с перемирия. Мы обнаружили портал лишь два года назад. Вряд ли кто-то тайно пользовался им раньше. Мы бы заметили. Сама утечка энергии, необходимая, чтобы поддерживать портал открытым…

– Но ведь кто-то же им пользовался, это очевидно!

– Только если раньше чем двадцать три года назад. Незадолго до перемирия Марс со спутниками попали под власть прогров. Всего лишь на полтора года.

– Ты хочешь сказать, что дети войны прожили в Париже двадцать три года?

– Это единственное очевидное объяснение. Когда Марс вернулся к нам, все агенты прогров застряли в Париже. Пожалуй, это объясняет многое. Они бесплодны, их не проектировали для долгой жизни.

– Авелинг говорил что-то про ограниченный срок годности.

– Их полагалось «демобилизовать» до наступления старческой дряхлости. Ох как я люблю эвфемизмы прогров… Но здешним деткам позволили состариться. Поэтому они и выглядят так.

– И что же они все это время делали?

– Хороший вопрос.

– Идти сможешь? – спросила Ожье. – Нам надо двигаться.

Скелсгард простонала в ответ и снова принялась медленно, мучительно отталкиваться здоровой ногой.

– Сьюзен Уайт вышла из-под контроля, – проговорила Маурия, тяжело, отрывисто дыша. – Кое-кто счел, что она работала на врага. Но это маловероятно. Я ее хорошо знала.

– Я тоже не очень верю в ее предательство.

– Скорее всего, она установила, что на Земле-Два орудуют прогры.

– И доложила Калискану?

– Нет. Наверное, боялась обнаружить себя и выдать свою миссию. И она могла сомневаться в ком-нибудь из нашей группы.

– Я додумалась почти до того же, – тихо сказала Верити.

– В самом деле?

– Да. Зачем тянуть в операцию меня, аутсайдера? Только по той причине, что своим доверять нельзя.

– Похоже, ты права.

– А это значит, мне надо разобраться, кому можно доверять, а кому нет. Бартон с Авелингом мертвы. Маурия, остаешься ты.

– И?..

– Я не знаю, что насчет тебя думала Сьюзен. Так или иначе, выбора у меня нет. Или подскажешь, на кого еще можно положиться?

– Знаешь, это воодушевляет. Хороший такой повод для доверия.

– Извини. Я не хотела выразиться слишком мрачно. Да и какая теперь разница? Бумаги все равно пропали.

– Но ты же их просмотрела?

– Лишь мельком.

– Все лучше, чем ничего. Теперь у нас есть хотя бы представление о том, за что убивали. Если доложим Калискану, может, он разберется, что к чему.

– А если проблема в самом Калискане?

– Письма Сьюзен адресованы ему, – напомнила Скелсгард. – Все до последнего. То есть она всегда доверяла ему, пусть даже сомневалась в остальных.

– Возможно.

– Надо же хоть что-то принять за правду. Иначе как действовать дальше?

– Да, наверное. Но как отправить ему сообщение? Авелинг сказал, что с тоннелем проблемы.

– Там всегда проблемы. Просто они стали намного серьезнее после твоего прибытия. Слыхала, какая каша заваривается дома?

– Авелинг сказал, что Полисы затеяли ссору.

– Не просто ссору. Намного хуже. Между умеренными и агрессивными програми – полноценная гражданская война. И у нас никакого понятия о том, кто выиграет. Притом агрессивная фракция передвигает силы вглубь системы, в пространство СШБВ.

– Разве это не декларация войны с Зарослью?

– Было бы декларацией, если бы Заросль не боялась дать сдачи. Пока наши политики только стонут и пищат, надеясь, что умеренные обуздают агрессивных.

– И?..

– Хорошо бы.

– Маурия, я боюсь за своих детей. Мне нужно вернуться и позаботиться о них. Если агрессивные двинутся на Заросль…

– С детьми все нормально. Мы связывались с твоим бывшим мужем перед тем, как все полетело кувырком. Он просил передать тебе, что позаботится о детях.

– Ну да, у него все получается лучше. Куда уж мне!

– Господи боже, он просто хотел подбодрить тебя. Не волнуйся так.

– Расскажи про тоннель. Что за проблемы? – спросила Ожье, сделав вид, что не расслышала последней фразы.

– Наши друзья из Полисов слишком приблизились к Марсу. Я бы сказала, чересчур приблизились. О порталах они знают много. У них есть детекторы и локаторы активных порталов. Если до них донесется хоть отголосок слуха о портале в окрестностях Марса, они примутся искать его. И потому нам надо работать с ним как можно аккуратнее, без шума. Оттого и проблемы.

– Прогры уже наверняка знают – иначе как дети проникли сюда?

– Но когда мы захватили Фобос, не было и признаков того, что програм известно о существовании портала.

– Может, они хотели, чтобы вы именно так и подумали.

Они подошли к тяжелой железной двери, ведущей в комнату цензора. Дверь была приоткрыта. Из-за нее лился ядовитый желтый свет.

– Мы ее оставили в таком же положении, – заметила Скелсгард.

– Но лучше не делать поспешных выводов. Подожди-ка, – посоветовала Ожье и, поставив Маурию держаться за стену, вытянула из-за пояса пистолет, молясь про себя о том, чтобы в магазине остался хоть один патрон.

Ожье перешагнула каммингс, протиснулась сквозь щель в комнату, развернулась со всей быстротой, на какую была способна, повела стволом из стороны в сторону.

Никаких детей – по крайней мере, в поле зрения.

Она помогла Маурии зайти в комнату, затем захлопнула ее. Вдвоем женщины зафиксировали массивный замок. Теперь открыть дверь можно было лишь изнутри.

– Как ты? – спросила Ожье.

– Не слишком. Кажется, надо ослабить жгут. Давай сперва протащу тебя через цензор.

– Проходи через него сама сначала.

Ярко-желтый барьер цензора был единственным источником света в комнате. Если глядеть на него сбоку, он казался мерцающим, колеблющимся, но под прямым углом виделся совершенно неподвижным. Вплавленная в скалу вокруг, аппаратура цензора выглядела, как и раньше, – древней, совершенно чужой.

– Я пойду вперед и проверю, – предложила Ожье. – Вернусь через пару секунд.

– Или не вернешься.

– Если я не вернусь, если меня подстерегают на той стороне, тебе придется попытать счастья на Земле-Два.

– Я бы охотнее в каменном веке попытала счастья, – содрогнулась Маурия.

– Здесь не так уж плохо. Есть анестезия и рудиментарные познания о стерилизации. Если попадешь в больницу, будут неплохие шансы на выздоровление.

– А потом? Когда начнут задавать вопросы?

– Справишься как-нибудь.

– Нет, я уж лучше рискну с цензором. Позволь идти мне, ладно? Я уже ранена, тебе, единственной здоровой, рисковать бессмысленно. Если все нормально, я высуну голову.

– Возьми. – Ожье протянула ей пистолет.

– Ты уже стреляла из него?

– Угу. И не могу обещать, что там остались патроны.

Она помогла Скелсгард подойти к цензору, отступила, наблюдая, как раненая женщина уцепилась за поручень над головой и со стоном качнулась изо всех сил, чтобы пройти сквозь цензор. Ярко-желтая поверхность прогнулась, потемнела в местах растяжения, стала коричнево-золотой – будто синяк образовался от удара – и проглотила Маурию, а затем схлопнулась, вернула прежнюю ровность.

Ожидая, Верити достала из сумочки оружие детей войны. Оно было рассчитано на маленькую руку, но Верити, хоть и неловко, могла взять его как обычный пистолет. Оружие было металлическое и гораздо легче пистолетов Авелинга и Бартона. Но по существу оно вроде отличалось не слишком: есть и спусковой крючок, и скоба, и скользящая кнопка, наверное предохранитель, и перфорированный ствол, и дульное отверстие на его конце, и сложный шарнирный механизм заряжания, откидывающийся вбок. Оружие состояло из гладких, плавно изогнутых, изящно сочлененных частей, будто перетекающих друг в друга. Казалось, его можно приспособить и для бросания, и для ножевого боя. Такое вряд ли отыщешь в оружейной мастерской на Земле-2, но и на метатели конденсированной энергии из арсенала прогров двадцать третьего столетия на Земле-1 оно тоже не смахивает. Хоть и выглядит чуждо, оно, скорее всего, сделано по технологиям двадцатого века в Париже на Земле-2.

Желтая поверхность выпятилась, щелкнула разрываемая пленка, и из цензора высунулась голова Скелсгард.

– Все в порядке.

Ожье поставила оружие на предохранитель и двинулась следом за Маурией сквозь желтый колючий свет. И перед тем как пленка обволокла ее, Ожье успела вспомнить рассказ Маурии о безвременно́м желтом аду, в который та попала однажды. Тогда Скелсгард ощутила, что ее неспешно изучают разумы, огромные и древние, как горы. Ожье сжалась, одновременно и желая познать это, и страшась каждым атомом естества. Но момент перехода оказался таким же кратким, как и в первый раз. Как и тогда, ощутилась эластичная преграда, вдруг пропавшая – будто Верити прорвалась сквозь барабанную кожу. Никакой аудиенции с богом или богоподобными существами, создавшими цензор и дубликат Земли. Чужеродный прибор пропустил в зал портала все: и одежду, и оружие. Безукоризненная логика аппарата не препятствовала примитивным устройствам. Или, возможно, он больше заботился о попадающем на Землю-2, а не о покидающем ее.

– Никто сюда не проходил, – сказала Скелсгард, прислонившаяся к пульту управления.

Ее лицо было бледной маской боли и изнеможения.

– Никаких признаков детей войны?

– Думаю, они сюда не добрались. К счастью для нас. Если б добрались, могли бы наделать жутких дел. Необратимо испортить тоннель или превратить его дальний конец во временну́ю «белую дыру». А тогда – прощай, Фобос. И всё поблизости – тоже.

– Давай-ка взглянем на твою ногу.

– Я поправила жгут. На время сойдет.

Ожье выдернула из крепления на стене аптечку первой помощи, открыла пластиковую крышку и, покопавшись, отыскала шприц с морфином.

– Сможешь сама? – спросила Верити, передавая шприц Маурии. – Я не слишком ловка с иголками.

– Управлюсь, – пообещала Скелсгард.

Она надорвала зубами стерильную оболочку шприца и вогнала его в бедро пониже жгута, но выше раны.

– Не знаю, стоит ли колоть морфин. Ну да ничего, скоро узнаю.

– Нужно задействовать тоннель, – сказала Ожье. – Как думаешь, сможем вдвоем?

– Подожди минутку, я отдышусь… А пока иди вон к той консоли, – Маурия указала кивком, – и на верхней панели переведи все тумблеры на красное. Затем посмотри, останутся ли показания на шкалах в зеленой области.

– Так просто?

– Сестричка, все нужно делать по порядку, шажок за шажком. Мы тут не на газовой плите кашеварим, а имеем дело с крупными искажениями локальной пространственно-временно́й метрики.

– Завещание у меня уже готово, – проинформировала Верити.

Она сняла туфли и поспешила вниз по спиральной лестнице. Раньше Ожье никогда не спускалась вниз, к машинам. Их нависающие громады поражали воображение и давили на психику. К счастью, все выглядело исправным. Транспорт по-прежнему висел в вакуумной приемной капсуле, охваченной амортизирующим подвесом, раскрашенным желто-черными полосами. Тупой помятый нос так и глядел наружу, прочь от зеркальных стен портального тоннеля.

Осталось только развернуть судно и дождаться момента стабильности.

Ожье подошла к пульту, указанному Маурией, и принялась один за другим перещелкивать массивные тумблеры. Стрелки на приборах задрожали, но хотя пара из них задержалась немного на красном, в конце концов все ушли на зеленое.

– У нас все на зеленом! – отрапортовала она бодро.

Скелсгард подтащила себя к поручням на краю площадки, глянула вниз:

– Отлично! Лучше, чем я ожидала. Теперь видишь второй ряд тумблеров, под пластиковой крышкой на шарнирах?

– Ну да.

– Подними крышку и начинай переключать их, следя при этом за циферблатами. Если хотя бы две уйдут на красное и застрянут там – прекращай.

– И почему мне кажется, что тут как раз и есть самое сомнительное?

– Тут все самое сомнительное.

Ожье принялась за второй ряд тумблеров, на этот раз медленней, позволяя стрелке над каждым тумблером успокоиться перед тем, как перейти к следующему. С каждым тумблером усиливалось гудение машин вокруг. Даже по другую сторону зала – да и в самой вакуумной капсуле – на приборах и аппаратах замигали зеленые и красные огни.

– Я уже на полпути, – сообщила Ожье. – Пока все нормально. Судно полетит само по себе?

– Давай не все сразу. Мы подготовим корабль, когда стабилизируем кривизну горловины. У тебя уже мурашки по коже?

– Пока нет.

– А следовало бы.

Ожье щелкнула очередным тумблером и воскликнула:

– Оп! На пятом циферблате стрелка на красном.

– О том я и тревожилась. Верни тумблер в прежнее положение… Стрелка вернулась на зеленое?

– Да, похоже, – ответила Верити, щелкнув тумблером.

– Попробуй снова.

– Все еще на красном. Выключаю, пробую снова. Печально, – произнесла Верити, закусив губу. – И что это значит?

– Что у нас неприятность. Ладно. Оставь эту консоль, иди к следующей. Вон к той, рядом с ящиком для инструментов.

– Ага.

– Теперь переключи красный тумблер справа от монитора и скажи, какие цифры в третьей колонке на экране.

– Пятнадцать запятая семь три, тринадцать запятая ноль четыре, – принялась читать Ожье, стерев рукой пыль с экрана.

– Округляй. Мне точность до десятых не нужна.

– Все между десятью и двадцатью.

– Вот зараза! Стабильности еще нет.

– Мы можем вернуться домой?

– Трудно будет.

Ожье оторвала взгляд от консоли и посмотрела на Скелсгард:

– А если подождать, дела улучшатся?

– Могут. А могут и ухудшиться. Трудно сказать, как долго тоннель будет нестабильным. Несколько часов. Десятки. Или десятки дней.

– Так долго ждать нельзя, особенно если в любой момент угрожают явиться детки. Что ты имела в виду, говоря «трудно будет»? Трудно, но все-таки возможно?

– Одна из нас может вернуться.

– Не понимаю…

– Нужно стабилизировать геометрию ближнего входа в тоннель, а это потребует много энергии. Больше, чем у нас есть сейчас.

– Да не важно. – Ожье пожала плечами. – Пусть тоннель схлопывается после того, как я из него выйду.

– Не так все просто. – Маурия покачала головой. – Слушай, я не хочу читать лекцию по теории гипервакуума…

– Не хочешь – не читай.

Скелсгард улыбнулась:

– В общем, для нас важно, чтобы горловина тоннеля оставалась открытой все время, пока мы движемся к выходу. Плохо, если она закроется, – и вдвое хуже, если закроется резко. Во-первых, мы рискуем потерять тоннель вообще. Со стороны Парижа при закрытии выделится мало энергии. Почти вся она потечет в сторону Фобоса. Представь, что ты растянула резиновую ленту двумя руками и отпустила один конец. Понимаешь, к чему я? Но даже если закрытие не разрушит тоннель, по нему побежит ударная волна. И всю дорогу домой за нами будет гнаться солитон.

– Что такое солитон?

– Самодвижущаяся складка на ковре – но с очень гадким характером.

– Хватит. Это все, что мне хотелось узнать. Теперь скажи, что делать. Можно не допустить, чтобы закрылась горловина?

– Да. После отбытия судна надо понизить мощность до уровня, который генераторы смогут поддерживать до возвращения на Фобос.

– Кажется не слишком сложным.

– Это несложно. Но беда в том, что подобную процедуру мы и не думали автоматизировать. Всегда предполагалось, что тут сидит команда или что можно подождать, пока тоннель не стабилизируется сам.

– Понятно, – спокойно проговорила Ожье. – Ты лучше покажи, что делать.

– С чего бы? Уж извини, но на истфаке этому не учат. Ты лезешь на борт, я контролирую горловину.

– А как насчет детей?

– Раньше они сюда не проникали. Думаю, я в полной безопасности до прибытия спасателей.

– Но это несколько дней!

– Шестьдесят часов, если судно немедленно развернуть и отправить обратно. И если стабильность оптимальная. Если нет – дольше.

– Я тебя здесь не оставлю!

– Ты несешь информацию исключительной важности, а не я. Ничего, продержусь.

– Я потеряла почти все.

– Но ведь ты видела бумаги. И это многого стоит.

Ожье взбежала по лестнице:

– Что нужно для управления горловиной?

– Технически это очень сложная и ответственная процедура.

– Она не может быть настолько уж сложной, иначе ее бы давно автоматизировали. Скелсгард, отвечай!

Та растерянно заморгала:

– Ну, нужно выждать тридцать-сорок секунд после входа и сбросить мощность до десяти процентов.

– Орудуя теми тумблерами, что ты мне уже показала?

– В принципе, да.

– Тут даже ничтожный плебей от истории справится. Ладно, давай готовить корабль. Объяснишь остальное по ходу дела.

– У нас не получится, хоть тресни, – предупредила Скелсгард.

– Вот что я тебе скажу: если ногу не прооперировать, ты ее потеряешь.

– Мне вырастят новую. Я всегда мечтала наведаться в клинику прогров.

– Я бы на твоем месте не надеялась на такое. Особенно если учесть катавасию у нас дома.

– Но я не могу тебе позволить! – упрямилась Скелсгард.

Ожье достала оружие детей и показала Маурии:

– Хочешь, чтобы я этой штукой тебя заставила? Уж поверь, я сумею. А теперь, сестра, давай готовить судно.

Глава 18

В два пополудни дверь пивной распахнулась, и Флойд привычно поднял голову, чтобы посмотреть на вошедших. Эту процедуру он повторил уже полсотни раз с того момента, как в последний раз заказал кофе. Перед ним на столе стояли три пустые кофейные чашки и пивной бокал с пеной на стенках, валялись крошки убогого сэндвича. Еще дождило, вода текла из неисправного слива прямо на дверь пивной. Всякого выходящего или входящего обдавало потоком, но, похоже, не жаловался никто. Даже подошедшая Грета не обратила внимания на дрянную погоду и явно обрадовалась, завидев Флойда.

– Думала, ты уже ушел, – сказала она, отряхивая зонтик.

Ее одежда была мокра, на взъерошенных волосах блестели капельки влаги.

– А я подумал, что лучше придерживаться первоначального плана, – ответил Флойд, убирая плащ с места напротив.

Он не хотел, чтобы кто-нибудь посторонний уселся там и заслонил вид из окна на гостиницу, где остановилась Верити Ожье.

– Честно говоря, у меня уже закралось подозрение, что я пришел не в ту пивную. Что случилось?

– Она ушла, – ответила Грета, с облегчением опускаясь на стул. – Едва я положила трубку, как увидела ее выходящей из гостиницы.

– Хочешь выпить чего-нибудь?

– Я бы сейчас убила за глоток горячего.

Флойд подозвал официанта и заказал кофе.

– Рассказывай, что случилось. Ты же за ней следила. Она выписалась из гостиницы?

– Нет. Она ушла с одной сумочкой. Я и подумала, что Ожье вернется сегодня же. Но рисковать не стала, решила проследить.

– И правильно. Ты ее не потеряла?

– Нет. Похоже, я за нынешний день хорошо натренировалась в слежке. Держалась на расстоянии, регулярно пыталась изменить немного внешность – то сложить зонтик, то надеть шляпу или очки. Думаю, она не заметила меня.

Грета размешала сахар в кофе и опорожнила чашку одним глотком.

– Куда она направилась?

– Я шла за ней до станции «Кардинал Лемуан». Там потеряла.

– Почему?

– Странное дело. Я проследовала за ней до платформы и спряталась за автоматом, продающим шоколадки. Пришел поезд, затем другой. Она не села ни в один, хотя все поезда там идут в одном направлении.

– Да, загадочно.

– Но не загадочней случившегося потом. Она вдруг исчезла. Бац! – и ее нет на платформе.

– И поезда тогда не было?

Грета заговорила тише, словно стесняясь абсурдности своего рассказа:

– Я уверена в этом. И она никак не могла покинуть станцию, не пройдя мимо меня.

Флойд отхлебнул кофе. На четвертой чашке уже не ощущалось никакого вкуса. Зато напиток добавлял бодрости.

– Не могла же она раствориться в воздухе.

– Я и не говорю, что растворилась. На платформе оставалось еще несколько человек, я решила пуститься во все тяжкие и расспросить их. А что оставалось делать?

– Думаю, ты поступила правильно. И что узнала?

– По крайней мере один свидетель заявил, что видел ее спрыгивающей на рельсы и уходящей в тоннель.

Флойд поразмыслил над этим, допивая кофе.

– Что-то неладное с этой станцией. Бланшар говорил, что видел Сьюзен Уайт входящей туда с тяжелым чемоданом, а возвращающейся с пустым всего через несколько минут. Странно, правда? И вряд ли простое совпадение.

– Но с какой стати женщине уходить по тоннелю метро?

– С такой же, с какой и мужчине. Там, в тоннеле, находится что-то важное.

– А может, они обе чокнутые?

– Да, не исключено. Ты видела ее выходящей из тоннеля?

– Я прождала сорок пять минут. Был перебой в движении на пару минут, но потом все возобновилось, поезда пошли. На станции остановилось несколько десятков составов. Из тоннеля не выходил никто.

– И никто не сообщал о спрыгнувшей на рельсы ни персоналу станции, ни полиции?

– Тот, с кем я говорила, уж точно не сообщит. Он не из тех, кто по своей воле связывается с полицией.

Флойд попросил счет и сказал Грете:

– Ладно, как я вижу, есть два способа снова найти Ожье. Можно караулить у гостиницы в надежде, что она вернется туда, или держать под наблюдением станцию, рассчитывая на возвращение из тоннеля.

– А как насчет следующей станции? Вдруг она прошла до нее?

– Надеюсь, до такого Ожье не додумалась. Это еще бессмысленней, чем спрыгивать на рельсы. Единственная догадка: она должна была что-то подобрать или оставить в тоннеле.

– Ты говоришь «держать под наблюдением» и «караулить» так, будто у тебя тьма людей в подчинении. А нас всего двое, и одной нужно ухаживать за тетей.

– Я знаю. И больше ни о чем тебя не прошу. Ты и так сделала уже очень многое.

– Но я упустила Ожье. Все испортила.

– Нет. Ты установила, что действия Верити Ожье несовместимы с рассказанным ею о себе. До сих пор был небольшой шанс на то, что ее история о безумной сестре хотя бы отчасти правдива.

– А теперь что?

Флойд стер кофейную пену с верхней губы и сообщил:

– Теперь я знаю, что они обе шпионки.

– Слишком глубоко ты залез. Если бы Кюстин был здесь, сказал бы то же самое, что и я скажу сейчас: собери все добытые сведения и передай тем, кто занимается подобными делами. Это их компетенция, не твоя.

– Грета, мне нужно вытащить Кюстина. А единственный способ – проследить за этой женщиной.

– Она понравилась тебе.

– Не мой тип, – буркнул Флойд, потянувшись за плащом.

– Может быть, но все равно понравилась.

Флойд покачал головой и рассмеялся. Понравилась! Придумала же… Но при этом он так и не посмотрел Грете в глаза.

В капсуле из сверхпрочного стекла с гипнотической регулярностью мигали огни транспорта.

– Вращается, – подтвердила Скелсгард, опершись на консоль ручного управления. – Ожье, ты уверена?

– Скажи, что надо сделать, и я сделаю.

Полосатая колыбель подвеса пошла вбок, разворачивая капсулу и корабль. В отличие от сверкающей аппаратуры, которая окружала женщин, судно выглядело донельзя ветхой реликвией из музея космонавтики. На таких, наверное, возвращались домой храбрые космогерои, полагающиеся не на приборы, а на интуицию, выдержку и логарифмическую линейку. Ожье напомнила себе, что в столь плачевное состояние судно пришло всего за один рейс, и когда оно выйдет из портала на Фобосе через тридцать часов, то будет избито вдвое сильней.

– Оно в порядке, – сообщила Маурия, глядя на результаты тестирования. – И это хорошо. У нас достаточно проблем с горловиной. Не хватало еще бед с транспортом.

– Ты выдержишь переход?

– Выдержу, – пообещала Скелсгард, кивая. – Что еще остается?

– Ну да. Но это не значит, что я не ожидаю отправки спасательной партии ко мне через минуту после твоего прибытия.

– Обещаю, они отправятся безотлагательно, насколько это вообще в человеческих силах.

– Ладно, давай тебя пристегнем.

Ожье помогла Маурии пройти по галерее к шлюзу в боку капсулы. Скелсгард слабела на глазах. Даже после применения средств из аптечки она вот-вот могла потерять сознание. Ожье надеялась отправить ее до того, как это случится. Лучше бы еще раз повторить последовательность команд, необходимую для того, чтобы предотвратить схлопывание горловины.

Гидравлический привод распахнул подвешенную на тяжелых шарнирах дверь в шлюз. Верити уже почти не помнила, как выбиралась из судна. Это было так давно…

Она осторожно провела раненую сквозь шлюз, затем по герметичному коридору к судну.

– Надо обработать тебе ногу перед рейсом, – предложила Ожье.

– Времени нет. Не хочу задерживать отправку спасателей к тебе ни на минуту. Да вроде мне и не сломали ничего, хотя порвали изрядно. Перестань так волноваться из-за меня. Ты уже помогла достаточно.

Внутри судна стояли три противоперегрузочных кресла. Этот интерьер Верити очень хорошо запомнила по пути сюда. Стараясь не внимать стонам, она устроила Скелсгард в правом кресле, зафиксировала ремнями почти в горизонтальном положении, низко опустила навигационные и коммуникационные пульты. Затем Ожье потянулась к болтающимся рядом трубкам кало– и мочеприемников, полагая, что у Скелсгард не хватит сил добраться до крошечного туалета.

– Хочешь, чтобы я подсоединила тебя до вылета?

– Сама управлюсь, – скривилась та. – А если нет, уж как-нибудь вытерплю еще немного грязи. Ты не придумала, случаем, что я буду рассказывать Калискану?

Ожье вытянула из жакета единственный документ, оставшийся после нападения.

– Подожди еще минутку, хорошо? Я кое-что напишу.

– На случай, если я впаду в кому?

– И на этот случай тоже. А главное, нужно записать, пока я не забыла сама.

Ожье вышла и направилась к пульту на верхней галерее, подле которого видела блокнот и ручку, вырвала листок и записала все, что узнала из оставленных Сьюзен документов. Затем развернула единственный сбереженный документ, письмо от берлинской металлургической фабрики, и все важное из его содержимого, включая имя и адрес человека, контактировавшего с Уайт, переписала на другой лист. Затем Верити поспешила к судну и очень обрадовалась, увидев Скелсгард в сознании.

– Вот единственное, что они не унесли, – сказала Ожье, засовывая письмо в нагрудный карман Маурии. – Не забудь, пожалуйста, что бумага здесь.

– Не забуду.

Ожье сложила лист со своими записями и сунула вслед за письмом:

– А тут все, что я выяснила. Немного, но, надеюсь, Калискану хватит, чтобы разобраться. Да и в любом случае я буду знать больше, когда вернусь из Берлина.

– Я чего-то не расслышала раньше? При чем тут Берлин?

– Я пойду по следу, который не успела проверить Сьюзен Уайт.

– Это очень опасно! В Париже ты всегда всего лишь в часе езды от портала. Сколько времени потребуется на поездку в Берлин?

– Не беспокойся. Портал мне все равно не нужен до возвращения судна. Надеюсь, у меня вполне хватит времени на поездку.

– Надеешься? Так ты не уверена?

– Я еще не продумала план во всех деталях. Пока мне известно лишь то, что в Берлине находится нечто важное для Сьюзен. Ради нее я постараюсь сделать, что смогу. В Берлин идет ночной поезд. Я прибуду утром и, если все пройдет как надо, вечером поеду обратно.

– Если все пройдет как надо, – сказала Маурия.

– Не бойся за меня. Доберись домой и позаботься о том, чтобы Калискан увидел бумаги. Чувствую, это письмо куда важней, чем мы с тобой можем вообразить.

Скелсгард сжала ее руку:

– Верити, честное слово, лучше бы отправить тебя вместо меня.

– Я знаю.

– Спасибо тебе огромное! Ты очень храбрая.

Верити взяла ее за другую руку, тоже пожала:

– Это не такой уж труд. И мне выпал шанс насмотреться вволю на прошлое мира. Вы же собирались забрать меня моментально.

– Я почти верю, что ты и в самом деле хочешь остаться.

– Мне на самом деле хочется. Часть меня рвется усесться в соседнее кресло и отправиться домой. А другая жаждет увидеть, впитать побольше Земли-Два. Я ведь едва коснулась этого мира. Никто из нас не проник в его сущность хоть на миллиметр.

– Ожье, ты уж поосторожней, хорошо?

– Я постараюсь. А теперь давай запрем тебя и начнем представление.

– Ты поняла, как не допустить закрытия горловины?

– Наверное. Если начнет трясти, тебе не придется ломать голову над причиной.

– Как всегда, ты у нас оптимистка.

Ожье притворила дверь, вышла наружу и позволила сервомоторам доделать остальное. Теперь лишь дюймы укрепленного металла отделяли ее от Скелсгард, но чувство одиночества навалилось с жуткой силой. Она вышла через шлюз, затем запустила последовательность стартовых команд, отсоединяя герметичный коридор от судна. Скелсгард показала большой палец за исцарапанным, мутным стеклом иллюминатора. Ожье приблизилась к главной группе пультов и постаралась выбросить из головы все, кроме процедур, необходимых для запуска.

Каждая из них не представляла особой сложности. Начальную стабилизацию и запуск осуществляла программа, сработавшая без сбоев. Подле глянцевито поблескивающей старинной латуни задви́гались чуть оживленней висящие в воздухе искры и полосы янтарного света. Окружающие Верити нашлепки и сгустки аппаратуры задрожали, замигали зелеными и красными огоньками, по табло забегали цифры. Рядом на консоли стрелки циферблатов решительно ушли на красное, но Скелсгард предупредила об этом и посоветовала набраться терпения. Завибрировал решетчатый пол. Верити увеличила мощность машин, стабилизирующих горловину, и от вибрации ящик с инструментами рухнул с галереи, разбросав гаечные ключи и отвертки. Ожье чуть не подпрыгнула от страшного грохота.

На пульте один за другим загорались оранжевые огни: горловина расширилась достаточно для принятия судна. Геодезические индексы наконец понизились настолько, что приливные силы уже не могли разорвать транспорт – конечно, если он будет придерживаться середины тоннеля, не скребясь о стенки.

Ожье нацепила найденные защитные очки, подогнула стойку микрофона, приблизив его ко рту:

– Скелсгард, слышишь меня?

Заговорил упрятанный за решетку динамик на пульте. Голос Маурии звучал слабо и отдаленно, будто она уже была за сотни километров.

– У меня все выглядит нормально. Давай закончим с этим.

Ожье проверила: индикаторы стабильно светились оранжевым.

– Вход через пять секунд!

– Только, ради бога, не нужно обратного отсчета. Просто сделай, и все.

– Ладно, пошло.

Двинулся транспорт гораздо резче, чем ожидала Верити. Подвес рванулся вперед, ускоряясь с каждым мгновением. В доли секунды судно покинуло приемную капсулу и достигло входа в тоннель. Вся конструкция заскрежетала, гася инерцию. Ожье видела, как транспорт входит в зеркальный инжекционный тоннель, набирая скорость, будто торпеда. Спустя пару секунд подвес достиг конца направляющего рельса и швырнул вперед судно по пологой траектории. В раскрывшемся проеме показался вход в червоточину: сосредоточие бело-голубых разрядов вокруг провала, похожего на пасть медузы. С боков корабля вылетели движимые пружинами опоры, заскользили по сходящимся стенам, плюясь дугами огня и расплавленного металла. Тут же их выдрало напрочь, скрутив спиралью, оплавив, но работу свою они выполнили: уберегли транспорт от столкновения со стенками. Сыпанув напоследок золотыми искрами, он невозможно, молниеносно ускорился, превратился в светящуюся точку.

Вокруг завыли сирены, запищали тревожные сигналы. Механический голос забубнил предупреждение о недопустимо высоком уровне мощности. Сквозь шум и гам пробились слова Скелсгард:

– Ожье, ты на связи?

Та наклонилась к микрофону, одновременно проверяя время:

– Вижу, ты уже в пути. Как оно?

– Интересно.

Голос Скелсгард растягивался, ломался, стихал. Передачи по тоннелю были трудны, даже когда внутри отсутствовало судно, с ним же – практически невозможны.

– Скелсгард, не знаю, слышишь ли ты меня. Через пятнадцать секунд я начинаю управляемое сжатие горловины.

Динамик затрещал в ответ. Слов Ожье не разобрала. Да сейчас уже и не важно. Жребий брошен.

Она спустилась по спиральной лестнице на нижний уровень, глянула на часы и принялась, как учила Скелсгард, убавлять стабилизирующую мощность. Постепенно сирены, электронные сигналы и механические голоса затихли, остался лишь успокаивающий ровный гул окружающих машин. Янтарные искры и полосы перестали дрожать. Ожье вернулась на верхнюю галерею и заглянула в инжекционный тоннель, но не увидела судна. Подвес вернулся на прежнее место, круглые щетки елозили по тоннелю, вычищая из него остатки опорных рычагов.

– Скелсгард? Маурия? – спросила Верити в микрофон.

Никакого ответа.

Ожье отсчитала шестьдесят часов от текущей минуты. Конечно, кто-нибудь может отправить сообщение по тоннелю, когда Маурия прибудет домой, но, скорее всего, Ожье не узнает о результатах перелета, пока в капсулу не свалится новый транспорт.

И лучше бы вернуться к тому времени из Берлина.

Третий проход сквозь цензор ничем не отличался от двух предыдущих. Ожье вздрогнула, затем принялась собирать необходимые вещи. Она отыскала работающий фонарь, стопки чистой одежды, пачки местной валюты в красном саквояже. Для оставленного Маурией пистолета нашлась на полке запасная обойма. Снаряженный пистолет отправился в сумочку, лег по соседству с оружием детей. Хорошо ощущать себя вооруженной, когда бредешь по грязной темной норе.

Через десять минут она добралась до тоннеля метро, в свете фонаря холодно блеснули смертельно опасные рельсы.

У Ожье перехватило дыхание.

Она же забыла про электричество!

Авелинга и его помощника больше нет, некому отключать ток, обеспечивая безопасный проход. До ночи, когда остановятся поезда, ждать еще двенадцать часов. Но как же выбраться с закрытой станции? Неужели придется сидеть до утра? Даже если избежишь ареста за подозрительное поведение, потеряешь треть из оставшихся до возвращения транспорта шестидесяти часов. Конечно, можно как-нибудь устроить короткое замыкание, но ведь его не устранишь, выбравшись наружу. В тоннель пойдут инженеры, и они могут случайно обнаружить вход в коридор, ведущий к порталу.

Ожье подождала, пока мимо не прогрохочет поезд. Ярко освещенные вагоны мчались в нескольких дюймах от ее лица. По щекам хлестнул поток теплого воздуха, заставил зажмуриться. Следующий поезд прошел через две минуты. В вагонах – почти никого. Полуденный час пик миновал, но метро работало по прежнему расписанию.

Выбора нет: нужно рисковать. На дорогу до станции – полторы минуты. Если повезет – две. Хоть бы только не споткнуться, не оказаться между стеной и поездом!

– Все, кончай причитать! – приказала себе Верити.

Пройдет следующий поезд – и она побежит.

Ожье приготовилась, не желая терять ни секунды. Но прошла минута, и другая, и третья. До того как вдали заскрежетал, залязгал очередной состав, истекло целых пять минут. За это время можно было бы с легкостью достичь станции – но следующие два поезда следовали сразу друг за другом, почти нос к хвосту.

Придется просто рискнуть.

Красные огни последнего поезда еще не успели скрыться за поворотом, как Верити прыгнула к рельсам. Она двигалась впритирку к стене, пальто цеплялось за проложенные вдоль тоннеля трубы и провода. Чемодан Верити старалась держать как можно выше, но все равно он бился о стену, скреб и цеплялся. Ожье напомнила себе, что уже смогла покрыть дистанцию в назначенное время и ни разу не споткнулась притом. Теперь все как раньше, разве что наказание за оплошность будет суровым. Один неверный шаг – и все.

Впереди, за плавным поворотом, сияли холодные огни станции «Кардинал Лемуан». Они казались очень далекими. За оставшуюся минуту с небольшим туда не доберешься никак. Ожье охватила паника. Может, она пошла не в ту сторону? Может, на самом деле углубляется в тоннель, идя к невозможно далеким огням следующей станции на линии?

– Не бояться! Идти вперед! – приказала она себе грозно.

Судя по поездам, направление взято правильно. Но даже если бы она пошла не в ту сторону, отступать поздно. Чтобы выбраться в безопасное место, нужно идти дальше. Надо идти.

Ожье пробиралась бочком, и с каждым шагом крепло ощущение: приближается станция. Свет сделался ярче, он отражался от глянцевых плиток, которыми было облицовано горло тоннеля. Уже и люди видны на платформе. Кажется, они не замечают незваную гостью. Чемодан опять зацепился за стену, отколупнув от нее кусочек.

Будто по общему решению, пассажиры придвинулись к кромке платформы. Как только Ожье заметила это, в тоннель ворвался свет мощного прожектора. Состав задержался у платформы, кажется, всего на пару секунд, а затем покатил навстречу.

Не успела!

Под вагонами, между рельсами и полозьями токоприемников, заплясали искры – яркие, голубые, цвета закрывшейся недавно червоточины. Приближаясь, состав дергался, качался, заполняя собою весь подземный проем. Ожье пожалела, что по пути сюда не обращала внимания на выемки, где можно было бы спрятаться. Теперь осталось лишь прижиматься к стене изо всех сил. Трубы и провода вдавились в спину, будто средневековый пыточный инструмент. Она вжималась все сильнее, пытаясь слиться с камнем и проводами, принять их цвет и форму, словно хамелеон. Поезд мчался, ревя, под ногами заметались крысы, взлетел гонимый взвихренным воздухом мусор.

Ожье подумала, что машинист должен ее видеть. Но поезд не тормозил, и стальной рев наполнил все ее существо, будто громогласный приговор.

Верити закрыла глаза. Зачем держать их открытыми до последнего мгновения? Рев стал невыносимым, в ноздри ударило пылью, масляной вонью. Страшно дернуло за левую руку, словно поезд вырвал ее из сустава.

Затем рев ослаб. Ожье открыла глаза, осмелилась вдохнуть. Все в порядке. Рука на месте и даже не вывихнута. Но чемодан лежит полураскрытый в дюжине шагов, припасенная чистая одежда разлетелась по ближайшему пути и уже покрылась грязью. Между рельсами лежат две пачки поддельных денег, третью отшвырнуло далеко – до нее едва достает луч фонаря.

Верити схватила ближайшую пачку денег. Инстинкт самосохранения требовал бросить остальное и как можно скорее убираться из тоннеля. Конечно, вряд ли оставленные на рельсах деньги дождутся ее возвращения к порталу, но их достаточно и в комнате подле него. Пусть кто-нибудь – скорее всего, скудно оплачиваемый инженер метро – порадуется неожиданному подарку.

Она достигла платформы, когда на станцию подходил, тормозя, следующий поезд. Ожье ждала в темноте, когда он остановится и пассажиры устроят сутолоку у дверей. Машинист поднял газету с приборной панели, вынул из-за уха карандаш и лениво заскреб им по последней странице.

Ожье воспользовалась этим моментом, чтобы выбраться на платформу. Большинство выходящих пассажиров уже покинули вагоны и нестройной вереницей направились к выходу. Если смешаться с ними, вряд ли кто-нибудь заметит, что она вышла не из поезда. Но до небольшой толпы – большое открытое пространство, и пришлось миновать четверых сидящих.

Двери, шипя, закрылись, состав тронулся. Ожье старалась с беспечным видом идти вдоль края платформы. Наверху она будет в безопасности. Просто еще у одной бедняжки настали трудные времена, вот и опустилась. Таких замарашек люди не замечают.

– Мадемуазель, подойдите сюда, – сказали неподалеку спокойно, но властно.

Она оглянулась. Один из четверых сидящих поднялся и двинулся к ней, глядя решительно и строго. Он читал газету, но оставил ее на скамье. И оказалось, что на нем темно-синяя форма работника метро. Говоря, он надевал фуражку.

– Простите? – произнесла Ожье по-французски.

– Мадемуазель, вы должны пройти со мной. Боюсь, придется задать вам пару вопросов.

– Я не понимаю. Что я такого сделала?

– А это мы выясним.

Он указал на ближайшую дверь с табличкой «Вход воспрещен».

– Лучше будет для всех нас, если вы не станете устраивать сцену.

Она не двинулась. Служащий был невысоким, средних лет, с седеющими усами и сизо-красным носом, испещренным сеточкой полопавшихся сосудов. Ожье подумала, что он и в самом деле не хочет сцены.

– Я пока еще не…

– Нам сообщили, что два часа назад в тоннель спустилась женщина, – сказал он вполголоса. – Мы сначала не придали этому значения, но было два сигнала, от разных людей. Поэтому на всякий случай я решил проверить, не выйдет ли кто-нибудь из тоннеля.

– Но вы же не видели, чтобы кто-то выходил из тоннеля, – возразила Ожье. – А если и видели, то уж точно не меня. Я только что сошла с поезда.

– Я знаю, что я видел.

– Значит, вы ошибаетесь.

На его лице отразилась растерянность, видимо, он решал, тащить ее в комнату самому или позвать на помощь.

– Пожалуйста, не осложняйте себе жизнь, – попросил он. – У нас есть право вызывать полицию. Но если вы можете объяснить, в чем дело, полиция не понадобится.

– Что здесь происходит? – спросил кто-то по-французски с отчетливым акцентом.

Ожье оглянулась. К ним шел мужчина, держа руки в карманах длиннополого серого плаща. Хотя он был в фетровой шляпе, надвинутой на глаза, Верити сразу узнала его.

– Венделл!

– Верити, что происходит?

Как он здесь оказался? Не важно. Главное, он хочет, чтобы Ожье ему подыграла. Запинаясь, она проговорила:

– Флойд, я не совсем в курсе… но этот человек требует, чтобы я прошла с ним в комнату… и ответила на вопросы.

Флойд окинул служащего спокойным, терпеливым взглядом:

– И зачем вам это понадобилось?

– Сэр, вы знаете эту женщину?

– Полагаю, да. Это моя жена.

– Тогда не соблаговолите ли объяснить, зачем ей ползать по тоннелю метро?

– Я не совсем уверен, что понял вас, – ответил Флойд, снимая шляпу и приглаживая волосы.

Служащий поскреб синюшный нос:

– Я видел собственными глазами. Думаю, лучше нам продолжить этот разговор в кабинете.

Ожье вздохнула:

– Венделл, пойдем с ним. Давай скорей разберемся, и тогда этот смешной человечек оставит нас в покое.

Тот пропустил их вперед, затем достал ключ на цепочке и открыл потускневшую зеленую дверь в скудно обставленный кабинет. С потолка свисала голая лампочка, словно приманка рыбы-удильщика.

– Сядьте, – указал служащий на пару полукресел возле кривого деревянного стола, явно знававшего лучшие времена.

– Если вы не против, я постою, – проворчал Флойд. – И позвольте объясниться. Полчаса назад мне позвонила жена. Она работает в галантерее на улице Гей-Люссака. Магазин посещают самые разные люди. Иногда персонал позволяет им воспользоваться уборной наверху. К сожалению, сегодня кто-то оставил открытым кран. Верити, не расскажешь ли остальное?

– Раковина переполнилась, вода потекла, – подхватила та, заметив легчайший одобрительный кивок Флойда. – Просочилась в перекрытие, и потолок просел. Всех работавших внизу обдало грязью и засыпало обломками. Потому я и выгляжу так. Весь наш товар испорчен. Я позвонила мужу и сказала, что сегодня нас всех отпустили рано, и он приехал на станцию встретить меня. Я не хотела бы идти по улице в таком виде.

– Да вы оба – не французы, – произнес служащий так, будто обнаружил отягчающие обстоятельства.

– Это пока еще не преступление, – заметил Флойд. – Кстати, можете взглянуть на мои документы.

Он показал свое удостоверение и фальшивую визитку – несколько таких держал на всякий случай.

– Как видите, моя работа литературного переводчика подразумевает, что бо́льшую часть времени я провожу дома. Верити, пожалуйста, покажи доброму человеку и свои бумаги.

– Вот. – Покопавшись в сумочке, она вынула документы и дала служащему.

Он рассмотрел бумаги, испещренные грязными отпечатками пальцев:

– Верити Ожье. Я запомню это имя. И также запомню, что у вас обоих нет обручальных колец.

За закрытой дверью рокотал подъезжающий поезд. Ожье хотелось кинуться к нему, но она побоялась, что служащий остановит движение.

– Послушайте, мы с мужем говорим вам правду, – сказала она. – Да с какой стати мне ползать по тоннелю? И так было страшно и стыдно садиться в метро в таком виде. Все глядят, будто я бродяжка какая.

– Но кто-то же там лазил! – возразил служащий.

– Может быть, – лучезарно улыбнулся Флойд. – Но вряд ли следует подозревать в этом любую женщину в немного запачканной одежде, вышедшую из поезда.

– Да я видел ее, – повторил сизоносый, но уже не столь уверенно. – Кого-то я точно видел…

– Это понятно. Толпа пассажиров, суматоха, трудно проследить за человеком, и тут – оп! – моя жена! – сказал Флойд. – Слушайте, я очень не хочу осложнять вам жизнь, но ей нужно поскорее домой – принять душ и переодеться.

Он взял Ожье за руку. Его пальцы были сильными и жесткими, но осторожными, даже нежными.

– Дорогая, я прав?

– Боюсь, мне завтра будет некуда идти. Какая тут работа? Товар-то почти весь испортился!

– Мы с этим разберемся, не бойся, – заверил Флойд и снова обратился к служащему: – Послушайте, вы так любезны и внимательны. Быть может, примете это в знак нашей благодарности?

Он вынул из внутреннего кармана плаща десятифранковую купюру, аккуратно сложил и сунул сизоносому в нагрудный карман.

– Благодарность? За что? Я ничего не сделал.

– Моя жена немного смущена своим видом, – объяснил Флойд тихо, будто доверительно сообщая пикантную новость. – Она будет очень признательна, если вы ее выпустите через служебный выход.

– Но я не могу…

Флойд сунул в его нагрудный карман еще десять франков.

– Я знаю, это против правил, но мы были бы очень-очень благодарны. Пожалуйста, это вам на стаканчик.

Сизоносый облизнул губы, взвешивая возможности. И очень быстро сделал выводы.

– Говорите, испортился почти весь товар?

– Его только что доставили со склада, – пожаловалась Ожье.

– Мадам, я очень надеюсь, что вы не потеряете работу, – сказал он, открывая дверь на платформу.

Затем повел их к служебному коридору, находящемуся по другую сторону станции, напротив общего входа.

– Вы очень хороший человек, я запомню, – пообещал Флойд.

– Месье Флойд, не сомневайтесь, я тоже не скоро забуду вас.

Глава 19

На улице еще дождило, но послеобеденная морось выдыхалась, тут и там в прорехах серого облачного покрова проглядывала пастельная синева. После всех подземных событий обыденность городской жизни, привычная сутолока казались Ожье оскорблением. Она подождала, пока сизоносый не вернулся в свой подземный мир, и сказала по-английски:

– Я не знаю, с чего начать.

– Начните с благодарности. Я вас вытащил из серьезной переделки.

– Эта переделка никак не касалась вас. Зачем вы за мной следите?

– Я не слежу. Просто оказался случайно поблизости и заметил вас.

– Просто заметили? В этом городе много станций метро, и вы по неисповедимой случайности вдруг коротаете время на «Кардинал Лемуан»?

– Ну, не совсем уж по неисповедимой, – пожал плечами Флойд.

Ожье отвернулась и пошла прочь, подняв руку в тщетной попытке остановить такси. Глядя на нее, водители давили на газ, а не тормозили.

– И куда же вы собрались? – спросил Флойд добродушно.

– Куда-нибудь подальше отсюда. Туда, где за мной не будет таскаться чрезмерно любопытный тип в заношенном плаще.

– Значит, так в Дакоте учат благодарить за спасение?

Она повернулась, переступила, стараясь удержать равновесие: грифельного цвета мостовая была скользкой от влаги.

– Я не то чтобы неблагодарна, – свирепо взглянула она на собеседника, – но моя благодарность кончается здесь и сейчас. Пожалуйста, уходите, или я вызову полицию.

– В таком виде? Что ж, попытайтесь.

Такси пронеслось мимо, особо постаравшись обдать Верити дождевой водой.

– Просто оставьте меня в покое, – буркнула она, глядя в отчаянии, как бежит по туфлям жидкая грязь. – Мы наши дела закончили сегодняшним утром. Если вы помните, я прилично заплатила за ваши старания.

– И часть этой платы потрачена на ваше вызволение.

– До сих пор я прекрасно справлялась без вас.

– А, так он был прав, – проговорил Флойд, глядя на нее заинтересованно и чуть удивленно.

У него были глубокие морщины вокруг глаз. Наверное, в жизни или много смеялся, или столь же много плакал.

– Насчет чего?

– Вы таки лазили в тоннель. Бессмысленно отрицать – за вами был хвост с того момента, как вы покинули мой офис.

– Я заметила. Не хочу обидеть, но из нее неважнецкий филер.

– Зато не требует лишних расходов. Главное, она успела увидеть, как вы спустились в тоннель – из которого, по уверениям нашего общего друга, только что выбрались.

– Кажется, вы говорили, что не следили за мной.

– Я и не следил. Лично то есть. Но, принимая во внимание узнанное о вас, я подумал, что, может быть… хм… небесполезно немного посидеть на станции «Кардинал Лемуан».

Злость Ожье то ли немного улеглась, то ли просто отступила, дожидаясь своего часа.

– Так зачем же вы помогли мне? – спросила она уже миролюбивее. – Вы бы ничего не потеряли, сдай тот служака меня полиции, – а он, скорее всего, так бы и сделал.

– Угу, – согласился Флойд. – Но они бы не докопались до самой сути того, в чем вы варитесь.

– А вы считаете, что сможете докопаться?

– Уже на полпути.

– Значит, мы рядом, – сказала она тихо.

– Простите?

Она покачала головой:

– Венделл, по-моему, вы хороший человек. Но честное слово, туда, где я варюсь, как вы выразились, вам лезть не нужно. Здоровее будете.

– Хм, вряд ли стоит так говорить, если вы и в самом деле хотите, чтобы я отстал.

Еще одно такси постаралось окатить Верити с ног до головы. Она отступила, приблизившись к Флойду:

– Но почему вы так усердно следите за мной? Я же объяснила про сестру.

Флойд вынул из кармана зубочистку, сунул в рот, куснул. Зубочистка звучно треснула.

– Вы хорошо объяснили. И я верил, слушая, – примерно с полминуты.

– Тогда зачем отпустили меня с коробкой?

– А догадайтесь. – Флойд подмигнул. – А пока будете гадать, позвольте отвезти вас туда, где вы согреетесь и вернете щекам румянец.

– Спасибо, но я лучше попытаю счастья с такси. Если не повезет, пойду пешком. Или сооружу плот.

– Моя машина за углом. Я могу отвезти вас к себе в офис или в вашу гостиницу. В том и другом случае у вас будет чистая одежда и теплая вода.

– Нет! – отрезала она и отвернулась.

В этот момент мимо промчался, ревя, огромный грузовик, гоня перед собой волну цвета кофе с молоком.

Ожье вскрикнула в отчаянии – ее обдало грязью. Водитель махнул на прощание рукой: мол, чистая случайность, а я тут вовсе ни при чем.

– Отвезите меня в гостиницу, пожалуйста, – попросила Ожье тихо.

– К вашим услугам, – ответил Флойд.

От станции он свернул на Сен-Жермен, выехал на Сен-Мишель, направился к сплетению улочек близ Монпарнаса. Прорехи в серой пелене над головой снова затянулись, будто солнцу надоело прорываться сквозь облака. Дождь прекратился, но город сжался под зловещей массой тяжелых туч, рыщущих, словно стая волков.

– Вам нужно взглянуть на ситуацию с моей стороны, – посоветовал Флойд, глядя на пассажирку в зеркало заднего обзора.

Он крайне серьезно отнесся к своей роли шофера и настоял, чтобы Верити ехала на заднем сиденье, где больше места.

– Смотрите сами: я взялся за расследование. Для меня не важно, что мой наниматель уже мертв. Я считаю своим долгом завершить дело. И особенно потому, что моего партнера подозревают в убийстве.

– Но я уже рассказала вам…

– Вы рассказали мне целый ворох сказок ради того, чтобы вернуть документы. Как думаете, не стартовать ли нам заново?

– На вашем месте я бы лучше следила за дорогой.

Он не обратил внимания на колкость:

– Итак, насчет вас и сестры из Дакоты.

– А что такое?

– Бланшара вы, может, и сумели обмануть, но не меня. Я не узнаю вашего акцента. Не уверен даже, что вы из Америки.

– Очевидно, вы не слишком хорошо знаете свою страну, – произнесла Ожье, усаживаясь поудобнее и расправляя полы мокрого плаща. – Сами признались, что в Париже вы уже двадцать лет. За такой срок можно многое позабыть.

– Если вы и впрямь из Дакоты, то у меня, похоже, форменный склероз.

– Думаю, ваше невежество вполне извинительно. Заросль – место совсем небольшое, и жизнь наша своеобразна. Кстати, вы когда-нибудь встречали меннонитов, амишей, пенсильванских голландцев?

Флойд свернул на бульвар Эдгара Кине, объезжая огромное кладбище на Монпарнасе.

– В последнее время – нет.

– Ну видите, – проговорила Ожье, будто закрывая тему раз и навсегда.

Просачивающийся сквозь облака свет лег на кучку одетых в черное людей, бросающих по очереди цветы в открытую могилу.

– Что вижу?

– Если бы вы встретили моих соседей и родственников, думаю, их акцент и манеры показались бы вам столь же странными, как и мои. У небольших общин в глубинке жизнь течет по-своему.

– Заросль должна быть уж очень маленьким местечком. Я не говорил вам, что не нашел ее в справочнике?

– Не помню, чтобы говорили.

– В любом случае я не могу представить, чем может заниматься девушка из дакотской глухомани в тоннеле парижского метро. И чем там могла заниматься ее сестра.

Он поймал взгляд Верити в зеркале заднего обзора.

– Странно, но Сьюзен Уайт тоже была неравнодушна к станции «Кардинал Лемуан» – зачем-то спускалась туда с полными чемоданами, а поднималась с пустыми.

– Простите, я не вижу тут ничего странного.

– Судя по словам покойного мистера Бланшара и по тому, что я увидел сам, когда Бланшар допустил меня в комнату вашей сестры, она с маниакальным усердием собирала все подряд. Ее квартира – настоящий склад книг, журналов, газет, карт и телефонных справочников. Похоже, Сьюзен Уайт покупала все, на что падал ее взгляд. – Флойд перевел дыхание и добавил: – Странное поведение для туристки.

– Она любила сувениры.

– Тоннами?

Ожье наклонилась вперед, и Флойд вдохнул аромат ее духов, напомнивший о розах и весне.

– Мистер Флойд, что именно вы хотите сказать? Не лучше ли нам раскрыть карты?

Он свернул на бульвар Пастера, притормозил немного, пристроившись за автобусом с рекламой пива «Кроненбург» на бортах.

– Поступки вашей сестры не слишком соответствуют тому, что вы рассказали о ней.

– Я уже говорила: у нее было умственное расстройство.

– Но Бланшар был хорошо знаком с ней, и от него я не слышал насчет психических отклонений.

– Параноики умеют манипулировать людьми.

– А если она вовсе не была параноиком? Может, вы попросту пытаетесь сбить меня с толку?

– Вы хотите сказать, что есть рациональное объяснение поступкам моей сестры?

– Мисс Ожье, – перешел Флойд на сугубо формальное обращение – больше никаких «Верити» и «Венделл». – Я только что видел, как вы вылезли из тоннеля метро. Прямо сейчас я готов поверить во что угодно. В том числе и в то, что вы обе – не сестры, а коллеги по шпионажу.

– Так вот вы к чему клоните, – проговорила она, будто не веря своим ушам.

– Давайте здраво взглянем на факты, – невозмутимо продолжал Флойд. – Очевидно, Сьюзен Уайт действовала не в одиночку. Наверняка у нее был сообщник. Она встречалась с ним на станции «Кардинал Лемуан». Сообщник менялся с ней чемоданами или опустошал чемодан Уайт и уносил содержимое. Как мне кажется, он уходил в тот самый тоннель, из которого выбрались вы. Несомненно, там есть что-то имеющее для вас большое значение.

– М-да… Ворох сказок, говорите? Да вы продолжайте, пожалуйста, мне очень интересно.

– Конечно продолжу. Это лишь начало.

– Слушаю с нетерпением.

– Мой партнер обнаружил кое-что странное в квартире Сьюзен Уайт. Стоящий там приемник был переделан, возможно ею самой. Похоже, она получала по нему сообщения или использовала его для перехвата связи между шпионами-соперниками.

– А-а, у нас уже две группы шпионов? Все интереснее с каждой минутой.

– Кюстин так и не смог разгадать шифр. Впрочем, ему даже пытаться не стоило: Сьюзен пользовалась «Энигмой».

– Уверена, вам это слово о многом говорит, а вот мне…

– Это мудреная шифровальная машина. Что делает Сьюзен в моих глазах шпионкой. Думайте сами, кем это делает в моих глазах вас.

– Полный абсурд!

– Да, вот только не я же вылез из тоннеля метро.

Ожье долго молчала. Флойд проехал по бульвару Гарибальди до площади Комброн, свернул на улицу Эмиля Золя и направился к гостинице Ожье.

– Послушайте, – сказала она, – я уже не рассчитываю, что вы мне поверите, но знайте: я рассказала правду о сестре. Кроме того, она и в самом деле странным образом заинтересовалась станцией «Кардинал Лемуан». Разве я не объясняла вам, что сестра верила в заговор против себя?

– Кажется, объясняли, – согласился он.

– Я не могу ничего сказать ни о приемнике, ни об «Энигме»… Знаю только, что по радио много передают всякого странного. Кто знает, где сестра раздобыла шифровальную машину? Может, просто купила где-нибудь? А что касается тоннеля… Не стану отрицать, она и в самом деле считала, будто там, внизу, находится что-то очень важное. И упомянула, что спрятала там ценную вещь. Не знаю, правду она написала или нет, но я знаю, что не смогу покинуть Париж, пока не выясню сама.

– А это не показалось вам, мягко говоря, опасным?

– Я знаю, что это опасно. И я не могла объяснить тому человеку на станции, чем занималась в тоннеле.

Стараясь сдержаться, Флойд вцепился в баранку так, что побелели костяшки, и произнес с усилием:

– Значит, вот так просто? Вы всего лишь хотели узнать, что́ ваша сестра оставила в тоннеле?

– Совершенно верно.

– Но это не объясняет двух смертей. Или у вас и насчет них найдется убедительная история?

– Как вы сами сказали, Бланшар, скорее всего, винил себя в смерти Сьюзен. Эти низкие перила мне показались совсем не безопасными.

Флойд затормозил, высматривая место для парковки. Непогода почти всех загнала в машины, лишь немногие храбрецы шагали по тротуарам.

– Знаете, а ведь хочется поверить вам. Я больше всего люблю с чистой совестью закрывать по-настоящему законченные дела. Может, вы и вправду та, за кого себя выдаете, и все подозрительные обстоятельства – не более чем плод странностей вашей сестры.

– Кажется, вы прислушались к голосу здравого смысла, – сказала Ожье.

– В моей жизни есть женщина, желающая покинуть Францию. И она хочет, чтобы я взял чемодан и отправился с нею. Бо́льшая часть моего существа хочет того же.

– Вот и послушайте свою бо́льшую часть.

– Я слушаю, – сказал Флойд серьезно. – Но меня удерживает мысль, что я отступлюсь от чего-то очень большого и важного. А еще у моего друга проблемы с полицией, и они не исчезнут, если я не доведу это дело до конца.

– Не позволяйте втянуть себя в игры Сьюзен, – предупредила Верити и, пытаясь казаться незаинтересованной, спросила: – Кстати, а кто эта женщина?

– Вы ее встречали, – ответил Флойд, найдя подходящее место.

Он с хрустом переключился на заднюю передачу и приготовился загнать массивное авто в доступный проем – так причаливают тяжелую угольную баржу.

– Женщина, следившая за вами от моего офиса.

– Уборщица?

– Ну да. Только она не уборщица, а джаз-музыкантша. Ее зовут Грета, и она очень талантливая.

– И красивая. Вам нужно ехать с ней.

– Так просто?

– Венделл, тебя ничто не держит в Париже, поверь.

Он посмотрел на нее оценивающе:

– А, так мы снова на «ты»?

– Я видела, в каком состоянии твой офис. Бизнес явно не процветает. Мне жаль твоего партнера, но, уверяю, в деле Сьюзен расследовать нечего.

Задний бампер «матиса» ткнулся в передний бампер потрепанного «ситроена». Флойд включил первую передачу и чуть подался вперед. Ожье внезапно дернулась на заднем сиденье, прижалась к дверце, дальней от гостиницы, и страшно зашипела:

– Трогай!

– Что? – спросил Флойд, оглянувшись.

– Уезжай отсюда. Быстро!

– Но я не могу, мне нужно подобрать Грету.

– Венделл, поезжай!

В ее голосе прозвучал такой ужас, что Флойд подчинился без раздумий. Он рывком сдернул «матис» с места, не заботясь о том, что поцарапает машину впереди. Бросил взгляд на гостиницу – и заметил на ступеньках у двери ребенка, игравшего с йо-йо. Мальчик в шортах и тенниске, в блестящих туфлях с пряжками и белых носках. Если бы Флойда не встревожила Ожье, он не обратил бы внимания, но, приглядевшись, содрогнулся. В лице не было ничего детского. Морщинистое, с ввалившимися щеками, старческое – злая пародия на лицо ребенка.

Мальчик посмотрел на них и улыбнулся.

– В чем дело? Ребенок?

– Да езжай наконец!

Стеклянная дверь пивной напротив распахнулась, и на улицу выбежала Грета, держа пальто на руке. За ней выскочил ошарашенный официант с подносом. Грета остановилась и, не оборачиваясь, швырнула назад деньги.

Флойд ударил по тормозам.

– Чего мы ждем? – закричала Ожье, паникуя.

Она наклонилась вперед, схватилась за спинку водительского сиденья, пытаясь разглядеть помеху.

Флойд протянул руку и открыл правую переднюю дверцу:

– Поправка: «кого», а не «чего». Я попросил Грету ждать в «Рояле» на случай, если ты не появишься на станции «Кардинал Лемуан».

Флойд снова глянул на «мальчика». Тот смотал свой йо-йо и неторопливо, с задумчивым видом двинулся к машине. За «матисом» уже нетерпеливо сигналила череда автомобилей.

– Нельзя медлить! – прошипела Ожье.

Флойд махнул Грете, чтобы поспешила. Та обогнула машину и скользнула на переднее сиденье, смахнув влажную прядь со лба. Не успела девушка захлопнуть дверцу, как Флойд тронул авто и, набирая скорость, покатил в сторону моста Мирабо. На пересечении с дорогой от набережной он свернул налево, к Эйфелевой башне. Низкие облака заслонили ее верхушку. Казалось, будто ажурную вышку так и оставили недоделанной.

– Мне кто-нибудь объяснит, в чем дело? – поинтересовалась Грета, бросая пальто на заднее сиденье.

– Я нашел мисс Ожье.

– Я уже поняла, – сказала Грета, глянув на заднее сиденье. – Но с чего такая спешка?

– Они приказала мне ехать. Причем очень серьезно.

– И ты послушно исполнил приказ?

Флойд посмотрел в зеркало заднего обзора на Ожье:

– Теперь мы в безопасности?

– Следи за дорогой, – посоветовала та. – Поскольку ты, очевидно, решил не пересекать реку, я полагаю, мы движемся к твоему офису?

– А у тебя есть идеи получше? Что случилось у гостиницы? Почему там стало небезопасно?

– Не важно. Веди машину и не отвлекайся! – буркнула Верити, тряхнув головой.

– Этот мальчик с йо-йо… Дело в нем?

– Не говори ерунды!

– Ты внимательно следила за гостиницей после моего отъезда? – спросил Флойд у Греты.

– Конечно, я красила ногти и читала журналы. Чем еще было заняться?

– Заметила этого мальчишку?

– Да, – ответила она, подумав. – И мне тоже не понравилось его лицо.

С заднего сиденья Ожье заметила, как Флойд внимательно посмотрел в зеркало заднего обзора, прежде чем свернуть на улицу Драгон. День клонился к закату, и на улицу уже наползало сумеречное уныние. Ожье с трудом верилось, что всего семь часов назад она уже заходила в офис частного детектива. Это могло случиться и неделю назад, судя по дистанции, отделявшей утреннюю Верити Ожье, уверенную, победно вышедшую из офиса с добычей в руках, от Верити нынешней. Подумать только, ведь уже казалось, что дело сделано, осталась тривиальная малость – вернуться к порталу.

Жалкая, самоуверенная дура.

Если бы Ожье стояла лицом к лицу с собой тогдашней, то отвесила бы пощечину и презрительно рассмеялась.

– Не вижу никаких подозрительных детишек, – отрапортовал Флойд.

– А как насчет хвоста с Набережной? – спросила женщина на переднем сиденье, говорившая с отчетливым немецким акцентом.

Флойд уже называл Ожье ее имя, мгновенно вылетевшее из головы при виде ребенка у входа в гостиницу.

– Я никого не вижу, – ответил Флойд. – Но бьюсь об заклад: кто-нибудь уж точно глазеет на меня.

– За тобой тоже следят? – спросила Ожье, придвинувшись.

– Я популярен, – ответил он, паркуя машину подле лавки мясника, торгующего кониной.

Верити уже видела ее утром. Фасад покрывала мозаика из белых, красных и черных плиток. Над исполненной в романском стиле фигурой вставшего на дыбы коня красовалась надпись: «Покупка лошадей».

– Флойд, это все как-то слишком быстро для меня, – сказала немка.

– Тебя утешит, если я скажу, что и у меня голова кругом? – спросил Флойд. – Потому мы и направляемся в мой офис: немножко поговорить и, быть может, разложить все по полочкам.

Немка посмотрела на Ожье с откровенным презрением:

– Она и в самом деле собирается ходить по улицам в таком виде?

– Она пойдет с нами наверх, вымоется и обсушится, – ответил Флойд. – Надеюсь, ты не станешь возражать, если она позаимствует кое-что из твоей одежды.

– Пусть берет все, что сможет надеть, – заявила немка, окинув насмешливым взглядом Ожье с ног до головы.

– Благодарю, – ответила Верити с натянутой улыбкой.

– Дамы, если хотите выцарапать друг дружке глаза, подождите, пока я не пропущу стаканчик виски. Ненавижу драки на пустой желудок.

– Флойд, заткнись! – посоветовала немка.

Он вышел из машины и обогнул ее, чтобы открыть Грете дверцу. Верити уже выбралась наружу и осмотрелась в поисках необычного и подозрительного. Но улица казалась сонной и безобидной. На ней даже слоняющийся без дела ребенок бросался бы в глаза.

– С тобой хотят поговорить. – Немка дотронулась до руки Флойда и указала на мясную лавку.

Ее владелец махал рукой за стеклом.

– Месье Госсе придется подождать, – ответил Флойд. – Он всегда или ворчит про квартплату, или многословно жалуется на шум сверху.

Все трое зашли в подъезд. Поймавшая утром Ожье кабина поджидала, словно раскрытый железный капкан. Девушки с Флойдом зашли, он нажал кнопку. Дернувшись и заскрежетав, кабина полезла наверх.

– Флойд, я все еще жду объяснений, – сказала немка.

– Может, сперва следует вас представить, – проговорил Флойд с натужной галантностью. – Верити Ожье… Грета Ауэрбах. Уверен, вы без труда найдете общий язык. Примерно как волк с ягненком.

– Да уж, – пробормотала Верити.

Лифт остановился, Флойд шагнул на площадку и подождал, пока не выйдут девушки. Дал им знак стоять, а сам подошел к двери офиса, сделанной из толстого волнистого стекла, и внимательно осмотрел щель между ней и наличником над замком. Затем повернулся, прижимая палец к губам.

– Что-то не так, – прошептал он. – Утром, когда уходил, я прилепил волосок. Теперь его нет.

– Думаешь, кто-нибудь внутри? – спросила Ожье, невольно потянувшись к бедру, чтобы ощутить успокаивающую твердость пистолета.

Очень хотелось его вытащить – но лучше не усугублять свое положение, и без того незавидное.

– Подождите-ка. – Флойд очень осторожно повернул дверную ручку.

Та щелкнула, поддаваясь давлению. Дверь не двинулась – она была закрыта.

– Может, волосок сдуло сквозняком? – предположила Грета.

– Или кто-то открыл замок ключом и вошел, – выдвинул свою версию Флойд.

Неподалеку приоткрылась дверь. На ковер площадки легла мутная полоса дневного света. Из-за двери высунулась напудренная старушечья голова и сообщила по-французски:

– Месье Флойд? Думаю, вам лучше зайти ко мне.

– Мадам Парментье, не сейчас, – ответил он.

– Вам и в самом деле лучше зайти прямо сейчас, – проворчала старуха, затем отступила.

Дверь приоткрылась еще немного, и показался грозного вида здоровяк в брюках на подтяжках и с кочергой в руке.

– Кюстин! – воскликнул Флойд.

– Лучше послушай почтенную мадам, – посоветовал Кюстин, опуская кочергу. – В офис заходить небезопасно. Парни с Набережной глаз не спускают с этого дома, и время от времени кто-нибудь является проверить, не вернулся ли я в офис.

– Заходите же, – упрямо повторила мадам Парментье.

Флойд пожал плечами и шагнул первым.

Отделка комнат была совсем иной, чем в офисе детектива, и даже Ожье показалось, что она перенеслась лет на пятьдесят назад, в Париж начала столетия. Никаких уступок современности: ни радио, ни телефона, ни тем более телевизора. Даже стоящий под окном патефон выглядел так, будто его хватит инфаркт, если поставить иглу на что-нибудь современнее Дебюсси. Мебель обтянута темно-бордовым бархатом, изогнутые ножки и подлокотники позолочены. Над дверями в комнаты – пары скрещенных, будто церемониальные сабли, павлиньих перьев. С потолка свисает бронзовая птичья плетка, но непохоже, чтобы там когда-нибудь обитала птица. По комнате расставлено с дюжину допотопных керосиновых ламп с абажурами цветного стекла. Ни одна не зажжена, на безукоризненно белой стене от абажуров синие, зеленые, бирюзовые тени. Окна выходят на юг, и в них еще попадает последний свет уходящего дня.

Мадам Парментье прикрыла дверь:

– Вам нельзя здесь задерживаться.

– Вы правы, – ответил дородный мужчина, которого Флойд называл Кюстином. – Мы не злоупотребим вашей добротой ни секундой дольше необходимого. А пока можно нам присесть?

– Хорошо, – согласилась старая дама. – Коли так, приготовлю-ка я чаю.

Все расселись, только мадам Парментье скрылась за занавесом из блестящих стеклянных бус. Ожье поняла, что там кухня.

– Кто рассказывает первым? – спросил Флойд, переходя на французский. – Что до меня, так я даже не знаю, с чего начать.

– Кого ты привел? – кивнул Кюстин на Верити.

– Это сестра, – ответил Флойд.

– Не слишком-то рыжая.

– Мы сестры лишь наполовину, – пояснила Ожье.

Флойд развел руками в показном бессилии:

– Ну что я говорил? У нее на все есть ответ. Андре, ты что хочешь придумай, о чем угодно спроси, она будет выкручиваться. Едва не заставила меня поверить, что добропорядочная девушка и в самом деле может запросто шнырять в тоннелях метро.

– Я уже говорила тебе… – начала Ожье, но резко сменила тему, глядя на здоровяка. – Кстати, а кто вы? Я имею такое же право задать этот вопрос.

– Это Андре Кюстин, – ответил Флойд. – Мой друг и партнер.

– И такой же безнадежный, – добавила Грета.

– Интересно, вы все тут ненавидите друг друга? – спросила Ожье.

– У нас в последнее время были проблемы. – И вдруг Флойд зловеще прошептал: – Это мне кажется или здесь в самом деле воняет?

– Это от меня, – ухмыльнулся Кюстин. – Вернее, от рубашки, которую я только что снял. А как, по-вашему, я мог проникнуть в дом незамеченным?

– Месье Госсе, от вас пахнет кониной! – заявила Грета, чье лицо внезапно озарилось пониманием.

– Час от часу не легче, – простонал Флойд, закрыв лицо ладонями.

Из всех четверых лишь Кюстин казался невозмутимым, будто события вроде сегодняшних случались каждым вечером.

– Мне приелось Мишелево гостеприимство в «Попугае». Мишель отличный парень, но в его подвале долго не просидишь, не тронувшись рассудком. К счастью, он воспользовался своими связями и нашел для меня другое убежище. Но мне надо было вернуться сюда. Слишком уж внезапно я вчера кинулся в бега. Угадайте, какой способ проникновения я придумал. – Кюстин улыбнулся: ему явно нравилось быть в центре внимания. – Сообразил, как прихлопнуть двух мух зараз! Вспомнил, что Госсе получает каждый день свежее мясо. Его поставщики где-то к северу от города. Название фирмы известно, Госсе мне обязан кое-чем. Пара звонков – и я получил уютное местечко в грузовике, перевозящем конину.

– Вряд ли тебе удастся долго проделывать такие трюки, – покачал головой Флойд. – Рано или поздно полиция начнет обыскивать сверху донизу все парижские грузовики.

– Надеюсь, к тому времени уже не надо будет прятаться. – Кюстин взял блюдце с чашкой с подноса, принесенного мадам Парментье. В огромных руках Андре посуда казалась игрушкой из кукольного домика. – Как бы то ни было, вот он я, здесь. Побуду несколько часов – и дальше.

– Ты уже придумал, как выбраться из дому? – спросил Флойд.

– Придет время уходить – придумаю, – ответил Кюстин, отхлебывая донельзя слабого чая. – Полиция ждет моего прихода сюда, а не ухода. Этим и воспользуюсь.

– Люблю людей, все обдумывающих заранее.

Кюстин указал мизинцем на Ожье:

– Я услышал только половину истории. Говорите, вы то ли сестра, то ли полусестра Сьюзен Уайт, нечто в этом роде?

– Я не «в этом роде». Я – это я, и если вам с месье Флойдом это не нравится, то проблема ваша, а не моя.

– Кстати, это характерное для мисс Ожье проявление благодарности, – пояснил Флойд. – Меня уже угостили таким, когда я выручил мисс на станции метро, а потом еще и у гостиницы.

– И что случилось у гостиницы? – спросил Кюстин, внимательно глядя на Верити.

– Мисс Ожье там что-то увидела, и ей это очень не понравилось. А что именно не понравилось, она объяснить не хочет.

Верити молча прихлебывала чай. Неторопливая чайная церемония в квартире, похожей на антикварную лавку, казалась ей верхом абсурда. Меньше часа назад Ожье управлялась со сложной и незнакомой техникой, регулируя сжатие входа в червоточину после отправки судна на настоящий Марс, на другую сторону Галактики. А теперь нужно удерживать на коленях блюдце, сидя в старомодном мягком кресле в комнате, где всякая мысль об опасности кажется просто идиотской.

– У меня случился приступ паники, только и всего.

– После того, как ты увидела странного мальчугана, – добавил Флойд.

Кюстин тихо рыкнул, затем спросил:

– Что за мальчуган?

– Некрасивый такой. Злобного вида. Будто с картины Босха. Никого не напоминает?

– М-да, забавно…

– В этом деле постоянно мелькают дрянного вида детишки, – резюмировал Флойд. – Мальчик там, девочка тут… Может, их не одна пара. Мы-то не придавали им значения, а мадемуазель Ожье перепугалась насмерть еще до того, как смогла рассмотреть ребенка.

– И что это значит? – спросил Кюстин.

– Это значит, что она ожидала увидеть кого-нибудь вроде этого мальчишки, – твердо произнес Флойд, вперив взгляд в Ожье.

– Я же говорила, у меня был приступ паники…

– Кто эти дети? – резко спросил Флойд. – Какое они имеют отношение к убийству? На кого работают? А главное, на кого работаешь ты?

– Я прошу прощения, – произнесла Ожье, ставя на пол чашку с блюдцем и поднимаясь на ноги. – Все это замечательно, но…

Она сунула руку за пояс. Когда рука вынырнула с пистолетом, все тихо охнули – даже Кюстин.

– К вашему сведению, – сдвинула предохранитель Верити, – я умею с этим обращаться. Сегодня я уже убивала.

– То есть наконец-то мы отбрасываем легенду? – осведомился Флойд, чей спокойный голос не слишком вязался с застывшим на лице удивлением. – Приличные девушки не носят пистолетов. Особенно автоматических.

– Я не вполне приличная девушка, – ответила Ожье. – И я не хочу делать тебе больно.

– Приятно слышать.

– Но пойми: если придется, колебаться не стану.

– Похоже, она не шутит, – сказал Кюстин, чей голос напомнил Ожье рокот приближающегося поезда.

Флойд отставил чай, медленно поднялся:

– И чего ты хочешь?

– Всего лишь переодеться.

– Это не проблема. – И он посмотрел на Грету.

– Отлично! Открой свой офис. У кого-нибудь из вас должен быть ключ.

Кюстин первым нарочито медленно полез в карман, вынул ключ, бросил. Ожье поймала левой рукой, кинула Флойду.

– Остальные ждут здесь! – приказала она. – Кто-нибудь дернется – я пристрелю Флойда. Понятно?

– Никто не дернется, – заверил Кюстин.

– Иди медленно. – Верити попятилась из комнаты, держа Флойда на мушке.

В коридоре она рискнула глянуть через плечо на лестничную клетку. Там все было по-прежнему, лифт стоял на этаже с раскрытой дверью. Ожье прижалась к стене у стеклянной двери:

– Входи! Если внутри пушка, не вздумай хвататься за нее!

– Пушки у частных детективов только в кино, – ответил Флойд по-английски.

Наедине с Верити не имело смысла пользоваться французским.

– Ты сказал, Грета оставила подходящую для меня одежду. Найди чемодан и сложи в него.

– И какую же одежду? – спросил он, открывая дверь.

– Не умничай! Кидай что попало. Я потом разберусь.

– Подожди минуту…

– У тебя тридцать секунд.

Флойд вошел в офис. Ожье услышала, как поспешно открывались двери, что-то шуршало, падало на пол.

– Раз у нас такие прекрасные отношения, почему бы тебе не рассказать всю правду? – крикнул Флойд, копаясь в вещах.

– Меньше знаешь – крепче спишь.

– Слишком уж часто мне доводилось это слышать. Не люблю, знаешь ли.

– Привыкай. В данном случае это не фигура речи. Чего ты возишься?

– Чемодан ищу.

– Пойдет и сумка. Да что угодно! Венделл, не заставляй меня терять терпение.

– Ты какого цвета чулки предпочитаешь?

– Венделл!

– А, не важно. Придется обойтись тем, что есть.

Снова звук открывающихся и закрывающихся дверей. Что-то заскребло по дереву.

– Ожье, что дальше? – снова крикнул Флойд. – Миссия выполнена, назад в Штаты? Или ты на самом деле вовсе не из Штатов?

– Тебе нужно знать лишь одно: что я на твоей стороне.

– Ну, это уже что-то.

– Я здесь, чтобы помочь тебе. И всем твоим знакомым.

– И этим деткам тоже? И убийцам Бланшара и Сьюзен Уайт?

– Я не с ними. Поторапливайся.

– Ты можешь хотя бы сказать, на кого работаешь? Нравится тебе или нет, я ведь оказал услугу. А мог бы и не вступаться за тебя на станции.

– Я уже сказала спасибо. Так или иначе, ты поступил правильно. Если бы ты представлял себе, что за всем этим стоит, одобрил бы мои действия.

– Так расскажи, дай возможность представить.

Она постучала пистолетом о косяк двери:

– Не искушай судьбу. Нашел сумку?

– Прямо сейчас набиваю ее.

Сквозь усталость и злость Ожье распознала в голосе Венделла нотки такого знакомого упрямства, нежелания выпускать из рук узнанное, бросать взятый след. Своего упрямства.

– Послушай, – сказала она миролюбивее, – я бы все тебе рассказала, если бы знала сама. Может, и не совсем уж все, но достаточно, чтобы насытить твое любопытство. Проблема в том, что я еще очень многое не выяснила.

– А сколько выяснила Сьюзен?

– Не думаю, что все, но гораздо больше, чем я.

– Надеюсь, она умерла не из-за этого.

– Сьюзен наткнулась на нечто крайне важное и очень опасное. То, за что убивают. Думаю, она была напугана размахом и жестокостью того, что ей открылось.

– Вас обоих послало одно правительство?

– Да. И это правительство Соединенных Штатов, – ответила Верити осторожно.

Флойд вышел, неся видавшую виды парусиновую сумку, битком набитую одеждой, либо черной, либо столь густых фиолетовых и синих тонов, что можно легко принять за черную.

– Но вы же не сестры ни в малейшей степени, так?

– Просто коллеги. Стоп! Сумку на пол, ногой ко мне.

Он исполнил приказ.

– Хорошо, – одобрила Ожье, схватив сумку за ручки. – Спасибо твоей девушке. Понимаю, она не очень хотела отдавать мне одежду, но поверь: это на пользу всем нам. – И Верити добавила, по-прежнему целясь во Флойда: – Мне жаль, что все так получилось. Надеюсь, твои дела поправятся.

– Почему же ты не расскажешь все, не позволишь мне судить самому, что на пользу, а что нет?

– Потому что я не настолько жестока, – произнесла Ожье, пятясь к лифту. – Ладно, давай условимся: я ухожу и никакой слежки за мной. Договорились?

– Договорились.

Ожье ступила в кабину, уронила сумку на пол и задвинула решетчатую дверь.

– И никаких трюков с неисправным лифтом.

– Никаких трюков.

– Хорошо.

Она нажала нижнюю бронзовую кнопку:

– Я уже говорила и повторю снова: было приятно иметь с тобой дело.

Кабина тронулась.

– Подожди! – крикнул Флойд, но его голос почти не слышался в лязге и скрежете лифта. – Что значит «не настолько жестока»?

– Именно это и значит. Прощай, Венделл. Надеюсь, жизнь твоя будет долгой и счастливой.

Глава 20

Ожье поймала такси на бульваре Сен-Жермен. К тому времени она сменила свой порванный, измазанный плащ на длинную черную куртку и надела черную же шляпку, надвинув ее низко на глаза, чтобы скрыть грязные волосы и часть лица. Вблизи, конечно, грязь видна, но в вечерних сумерках, по крайней мере, ее не заметят таксисты.

– Северный вокзал, – сказала она таксисту перед тем, как продемонстрировала ему бумаги, необходимые для проезда по мостам. – И как можно скорее!

Шофер проворчал, что он не волшебник, но повез быстро. Вскоре проехали мост и споро покатились по узким улочкам квартала Маре, стараясь обойти поток машин, густеющий к субботнему вечеру. Ожье ощутила усталость – будто огромная стена склонилась над нею, готовая рухнуть, раздавить, и уже бегут трещины. Ожье прижалась щекой к трясущемуся стеклу, оцепенело глядя на огни вывесок и витрин, на свет проезжающих мимо автомобилей. Все это казалось ей иероглифами из красного, белого, синего, золотого огня. Город выглядел почти бесплотным, непрочным, как стекло под щекой. Его существование хотелось считать нереальным, ненастоящим. Ведь и в самом деле не важно, что случится здесь. Это никак не повлияет на жизнь Верити Ожье в Заросли. Нет нужды продолжать расследование, начатое Сьюзен Уайт. Никакие его результаты не важны для орбитальной сети вокруг Земли-1. Даже если на Земле-2 случится ужасное (а Ожье никак не могла избавиться от ощущения, что здешнему миру и в самом деле грозит что-то очень плохое), то для Земли-1 это не трагичнее гибели в огне редкой книги – или в худшем случае целой библиотеки. Земля-2 может быть потеряна – но ведь месяц назад Ожье и не подозревала о ее существовании. Всё и вся, составляющее жизнь Верити Ожье, продолжится, как и раньше, и спустя несколько месяцев жернова обыденных хлопот и срочных дел размелют воспоминания, лишат плотности и реальности, отодвинут в дальний угол. Да и при самой страшной катастрофе не будет утеряно знание о Земле-2. В Бюро древностей уже доставлено множество документов и артефактов. Конечно, будет жаль людей, пойманных в ловушку, но важно помнить: они вовсе не настоящие люди, а заброшенные в космос тени жизней, уже прожитых триста лет назад. Жалеть их – все равно что жалеть фигуры на сгорающей старой фотографии.

Ожье ощутила, что ее решимость убывает с каждой минутой. Зачем садиться на ночной поезд в Берлин? Куда проще остаться на ночь в Париже и дождаться возвращения транспорта. Верити послали выполнить задание. Оно выполнено, насколько это было возможно. Никто не осудит, если сейчас она решит остановиться и отдохнуть, позаботиться о своей безопасности.

Такси притормозило, подрулило к входу на вокзал. Водитель остановил машину, не выключая двигателя – ждал платы. Ожье не могла и пошевелиться, скованная нерешительностью. Может, попросить шофера, чтобы увез отсюда в далекую гостиницу, где Флойд с компанией не додумаются искать? Или все-таки действовать по плану, сесть на берлинский поезд, погрузиться еще глубже в мир Земли-2? От одной мысли о поезде к горлу подкатил комок, будто Ожье против воли подошла к самому краю и от взгляда в бездну закружилась голова. Ведь никто не учил Верити выполнять такие задания. Калискан счел ее пригодной для короткой вылазки за бумагами, но отнюдь не для путешествий по альтернативной Европе. Да и то он сомневался. Конечно же, должны быть другие люди, лучше приспособленные для таких предприятий.

Мысль о том, что это и в самом деле может быть правдой, ожгла Верити, будто удар плетью.

– Ты сможешь, – сказала она себе и повторила это несколько раз, будто мантру.

Водитель повернулся к пассажирке, взглянул с любопытством. Воротник рубашки взъерошил волосы на его затылке. Клиент медлит – ну и пусть. Счетчик-то работает.

– Вот, – сказала наконец Ожье, протягивая деньги. – Сдачу оставьте себе.

Минутой позже она шагнула под купол из стекла и стали и завертела головой в поисках билетных касс. На перронах кишели пассажиры, толкаясь, обходя друг друга, – будто масса серых пчел. У каждой свое задание, каждая совершенно безразлична к другим. Возле перронов нетерпеливо ждали составы, фыркая, пуская к потолку струи белого пара. Один поезд, со спальными вагонами, тронулся – должно быть, направляясь в Мюнхен или Вену, в глубину европейской ночи. Красный отсвет огней последнего вагона разлился по рельсам, будто кровь.

Ладно, будем действовать по порядку. Верити подошла к кассам и с радостью обнаружила: очередь на международные линии гораздо короче, чем на внутренние. Ожье уже решила: если мест не будет, все равно она сядет на поезд и разберется на месте. Всегда можно испробовать такое средство, как взятка или воровство.

Продавались билеты на семичасовый экспресс – позднее, чем хотелось бы, но все же лучше, чем ничего.

Когда она протянула деньги грязными, с черной каймой под ногтями пальцами, у девушки за кассой ни единый мускул не дрогнул в лице. Наверное, кассиров специально учат не обращать внимания на разные странности.

– С какого перрона? – спросила Верити.

Кассир ответила и пояснила, что садиться можно за полчаса до отправления.

То есть до посадки еще час. Первые двадцать минут Ожье потратила на поиски женской уборной и посильной очистки от тоннельной грязи. В конце процесса кусок карболового станционного мыла стал черным, а раковина выглядела так, будто ею пользовалась целая бригада шахтеров после смены в угольном забое. Но в результате Ожье почувствовала себя намного лучше. А когда переоделась в вещи Греты, спрятав прежние лохмотья в сумку, то подумала, что узнать ее в черном станет намного труднее. А значит, в оставшийся до отправления час вполне можно наведаться в ближайшее бистро или кафе. Ожье не ела с завтрака, и голод уже давал знать о себе. Правда, если уйти с вокзала, не факт, что хватит смелости вернуться, как бы ни было жаль потраченных на поезд денег. Потому она решила пойти в станционный ресторан. В его зеркальном лабиринте выбрала дальний угол, откуда могла наблюдать за входящими, не будучи замеченной ими. Заказала сэндвич с бокалом вина и всей душой пожелала, чтобы большая стрелка на вокзальных часах мгновенно перескочила на половину седьмого.

Сквозь стеклянные двери ресторана Верити увидела на дальнем конце перрона мужчину в сером плаще, остановившегося у стойки с газетами. Нашаривая в кармане мелочь, он осматривался по сторонам, будто впервые попавший сюда турист. Купив газету, водрузил на нос круглые нелепые очки, отчего сделался похожим на филина, и принялся за чтение.

Это не Флойд. Определенно.

Принесли заказ. Ожье понюхала вино и залпом выпила полбокала. Впервые за день она немного успокоилась, позволила растечься по телу приятной расслабленности. Еще немного, и будет койка в ночном поезде. Уж всяко там будет не опаснее, чем в Париже с его выводком детей войны. В Берлине следует найти фирму, сделавшую шары, и попытаться выяснить их назначение. И никаких рискованных шагов, способных раскрыть истинную причину интереса. Быть тише воды, ниже травы. Даже если вернется с одним лишь описанием здания, где делались шары, это уже полезная информация. Несомненно, Калискан официально выбранит за самодеятельность, но частным образом, несомненно, поблагодарит за работу. И, ведя расследование, не законченное Сьюзен, можно поближе познакомиться с древней Европой, что едва ли возможно, если отсиживаться в парижском гостиничном номере и вздрагивать от каждого шороха.

Двери ресторана толкнул мужчина в плаще. На мгновение – пока пар над кофеваркой мешал рассмотреть – Ожье показалось, что это Флойд. Но как только мужчина вошел, навстречу поднялась стройная женщина в облегающем платье изумрудного цвета, и пара поцеловалась страстно и жадно, будто изменяющие супругам любовники. Ну да, так и есть. Мужчина протянул женщине коробочку, та открыла и ахнула. Наверняка дорогое украшение. Он заказал выпивку, пара посидела десять минут, взявшись за руки, затем мужчина поцеловал на прощание подругу и ушел, растворился среди вокзальной толпы. Минутой позже раздался свисток отходящего поезда, и Ожье уверилась окончательно: мужчина сел на него, поехал назад, к своему дому в провинции, к наскучившему семейному очагу, а эта десятиминутная встреча – такая же обыденность, как чистка зубов и утренний прощальный поцелуй с женой. На одно головокружительное мгновение люди вокруг показались реальными, такими же, как все, кого знала и любила Верити Ожье. Лишь предельным усилием воли она стряхнула наваждение, заставила себя думать об этих существах как о чем-то вторичном. Этот мир – фантом. Застывший на сетчатке отпечаток настоящего.

Она посмотрела на часы. Всего несколько минут, и – поезд, койка в вагоне. Спустя час он уже будет на полпути к французской границе, а утром окажется в Берлине. Ожье жестом попросила счет и принялась собирать вещи. Может, подействовало выпитое натощак вино, но Верити исполнилась железной решимости закончить расследование, начатое Сьюзен Уайт.

Официант в белом камербанде принес счет. Ожье покопалась в ворохе купюр и обрадовалась, увидев, что может оставить приличные чаевые. Улыбаясь, она придвинула деньги к официанту и приготовилась встать, решив, что лучше не допивать вино.

И тогда она увидела детей.

Двое стояли рядышком посреди перрона. Мальчик держал обвисшую веревочку йо-йо, девочка сжимала в руках плюшевую игрушку, похоже найденную на помойке. Мальчик был в красной рубашке и шортах, в белых носках и черных туфлях с пряжками, девочка – в грязном желтом платьице и в туфлях как у мальчика. Требовалось присмотреться, чтобы понять: это не настоящие дети, а монстры в обличье, отдаленно напоминающем детское. Их грим размяк и потек от дождя. Вокруг суетились пассажиры, но близко не подходили, возможно сами не понимая отчего.

Толпа скрыла детей, и Ожье потеряла их из виду. Она нервно сглотнула. Спокойно, без паники. Наверное, воображение разыгралось. Это всего лишь уличные оборванцы…

Когда толпа рассеялась, дети исчезли.

Верити вздохнула с облегчением, закрыв глаза. Потом залпом допила вино и приказала себе встать и выйти из ресторана. Поезд ждет. Не стоит дергаться от ужаса всякий раз, когда рядом проходит ребенок. В Париже полно чудаковатых ребятишек, и не все они хотят убить археолога Ожье.

За дверью ресторана прошла пара бизнесменов, и Верити снова увидела детей. Они опять стояли неподвижно – но уже гораздо ближе. Не смотрели на Ожье, но внимательно, с холодным спокойствием змей изучали что-то находящееся неподалеку. Прохожие снова заслонили их, а когда миновали, дети оказались совсем рядом. Несомненно, они рассматривали вход в ресторан. Еще минуту назад у Верити был шанс ускользнуть незамеченной. Теперь – нет.

Она глянула на остатки сэндвича, затем взялась за меню. Дети не должны заметить, что посетительница ресторана, сидящая в углу, очень интересуется людьми снаружи. Ведь не факт, что эта пара детей войны знает ее в лицо.

Когда Верити решилась опять бросить взгляд на дверь, за ней обнаружила лишь девочку. Мальчик уже зашел внутрь и приблизился к празднично освещенной стойке с пирожными. Над его головой жужжала пара мух, очевидно больше заинтересованных им, чем сластями.

Ожье отодвинулась дальше в угол. Ничто не заслоняло ее от мальчика, но он, кажется, еще не заметил ее. Стоял точно приклеенный к полу, медленно обводя взглядом зал. Голова двигалась, точно охранная видеокамера. Верити захотелось пересесть за другой столик, спрятаться за зеркальным экраном, частично разделявшим зал. Но мальчик наверняка заметит движение. Его глаза лишь изредка моргали, словно он напоминал себе, что людям свойственно моргать. Голова неуклонно поворачивалась в ее сторону. Еще несколько секунд, и заметит. Ожье запоздало вспомнила, что у нее два пистолета – здешний автоматический, взятый у мертвого Бартона в тоннеле, и добытый там же изящный пистолетик детей. От этого прибавилось уверенности – но ведь применять оружие здесь нельзя. Наверняка дети сами вооружены, их может быть не двое, а больше. Даже если удастся их застрелить, едва ли Верити сможет покинуть вокзал. Полиция рядом, она отреагирует быстро.

Взгляд мальчика, казалось, проткнул ее насквозь. Верити застыла, отчаянно надеясь, что он не узнает ее. Ведь она одета по-другому, растрепана, грязна и полумертва от усталости. Нет, бессмысленно цепляться за эту соломинку. Несомненно, мальчик ищет именно ее, Верити Ожье, и смена одежды не обманет его.

Ожье опустила руку под стол, потянулась за пистолетом. Похоже, все-таки придется стрелять, невзирая на последствия.

Мальчик все смотрел на – а точнее, сквозь нее. Верити казалось, будто ее осветил луч прожектора – и пополз дальше. Голова ребенка продолжила поворачиваться, прочерчивая взглядом соседние столики, – и повернулась уже больше чем на девяносто градусов. Ожье подумала, что посетители могут заметить странность: у человеческих детей не бывает настолько подвижных позвоночников. Но похоже, никто в ресторане не обращал внимания на жуткого мальчугана.

Голова остановилась, медленно двинулась в другую сторону. Ожье ощутила: теперь он не просто смотрит в ее сторону, но сосредоточил внимание на столике, за которым она сидит, и на ближайшей его окрестности. На лице, покрытом толстым слоем макияжа, появилась чуть заметная улыбка – довольная, издевательски-насмешливая.

Голова мальчика резко повернулась в сторону двери, и он пронзительно взвизгнул. Любому постороннему визг показался бы бессмысленным сочетанием звуков, быть может, признаком умственной отсталости. Но Ожье знала: этот возглас плотно набит информацией и другие дети могут расшифровать ее.

Не сгибая ноги в коленях, будто недоделанная кукла, мальчик зашагал к Ожье. Она попыталась сделать вид, что ее это никак не касается, – сосредоточенно глядела на часы, надеялась, что мальчик передумает. Он уже спрятал йо-йо в карман, и теперь в руке его блестело что-то похожее на острый осколок зеркала.

На плечо ребенка легла рука. Тот резко повернул голову, лицо исказила гримаса недоумения и злости, отчего окончательно растрескалась и сдвинулась толстая корка грима. Над мальчиком высился огромный даже по взрослым меркам официант в темном костюме. Все еще стараясь не глядеть прямо на приближающуюся угрозу, Ожье, скосив глаза, увидела: великан нагнулся, изогнул толстую шею, приблизив усатую голову к ребенку. Губы задвигались, но заговорить он не успел: рядом серебристо сверкнуло, и он отступил на шаг, слегка удивленный, словно вдруг услышал не по-детски вычурное ругательство.

Затем мужчина рухнул на выставку пирожных, раскинулся на оцинкованной витрине. На белом камербанде разрослась кровавая звезда. Мужчина схватился за рану, поднес к лицу окровавленные пальцы. Затем попытался заговорить, но слова не шли, будто застревая в горле. Люди за ближними столиками прекратили есть, беспокойно загомонили. Кто-то закричал, взвизгнула женщина. Разбился о пол стакан.

Мальчик исчез.

Спустя несколько секунд вокруг заколотого официанта разверзся ад. Ожье не могла разглядеть, что происходит за спиной столпившихся зевак и незваных помощников. Второй официант орал в телефон, третий кинулся на платформу искать полицейских. Смятение и крики привлекли внимание толпящегося снаружи вокзального люда. Железнодорожник, почти в точности как подкупленный Флойдом в метро служащий, приблизился к ресторану и, оценив масштаб сумятицы, тяжело побежал, тряся вислым животом. Раздалось три пронзительных свистка.

Ожье встала, собрала вещи. Интересно, дети еще снаружи, поджидают ее? Трудно сказать. Но нельзя опаздывать на берлинский поезд и уж точно не следует оставаться здесь. Скоро явится полиция и перепишет имена и адреса свидетелей. Если Ожье попадет в жернова здешнего закона, ей несдобровать. Ведь служащий со станции «Кардинал Лемуан» мог и рассказать начальству про странную девушку, которая ходила по тоннелю.

Она смахнула крошки с губ и, улучив момент, с извинениями пробралась через толпу зевак. Впрочем, могла бы и не извиняться: на нее все равно никто не обратил внимания. Задержавшись у дверей, она осмотрела перрон, но детей не заметила нигде. Оставалось лишь надеяться, что они покинули вокзал, прежде чем свидетели сообщили о злобном мальчишке с ножом. Едва ли не бегом, сдерживаясь лишь для того, чтобы не привлекать внимания, Ожье направилась к расписанию и еще раз уточнила, с какой платформы отходит ночной поезд на Берлин. Состав уже ждал: длинная вереница темно-зеленых вагонов, в конце пыхающий паром локомотив. Станционные рабочие готовили берлинский экспресс к отправке: катили тележки, груженные бельем, едой и напитками; в дверях вагонов мельтешили люди в форме, крича друг другу на языке, в котором с трудом узнавался французский. Вокзальный служащий покачал головой, завидев Ожье на перроне, и стукнул пальцем по стеклу часов.

– Пожалуйста, месье! – взмолилась Верити, заслышав скрежещущий вой полицейских сирен у вокзала. – Мне нужно в вагон!

Запоздало подумалось: наверное, нелепей просьбы и не придумаешь, ведь железнодорожник наверняка заподозрит, что чересчур торопливая пассажирка хочет скрыться от полиции.

– Мадемуазель, – произнес он извиняющимся тоном, – еще пять минут, и вы сможете занять свое место.

Ожье уронила сумки на перрон, вынула из кармана все оставшиеся деньги.

– Вот, – выдохнула она, протягивая десять франков. – Это вам.

Он скривился, окинул ее взглядом. Сирены зазвучали совсем близко. Скосив глаза, Ожье заметила собравшуюся у входа в ресторан толпу.

– Двадцать. И можете идти к своей койке.

– За двадцать вы меня к ней проведете! – отчеканила Верити.

Проводнику сделка показалась выгодной. Он сунул еще одну десятифранковую банкноту в карман и повел Верити вдоль поезда. Они миновали пару вагонов и вошли в нужный. Внутри было светло, тесно и чисто. Проводник нашел купе, открыл дверь, снял ключ, закрепленный на ее внутренней стороне, и вручил Ожье.

– Спасибо!

Железнодорожник кивнул и ушел. В купе было две койки, но Верити купила билеты на оба места. В углу находилась небольшая раковина с алюминиевым покрытием, крошечный шкафчик, складной столик, стул. Стены отделаны лакированным деревом, в них вмонтированы лампы. На окне – опускающийся полотняный экран, над койкой висит поблекшее фото незнакомого собора, неподалеку – сигнальный шнур для вызова проводника.

Верити опустила оконное стекло, позволив вокзальному шуму вторгнуться в купе. За лязгом дверей, гулом отбывающих и прибывающих поездов, объявлениями и предупреждениями трудно было расслышать что-либо, но сирены как будто умолкли. Может, полиция миновала вокзал, торопясь в другое место? Ожье снова глянула на часы, отчаянно желая, чтобы стрелки волшебно перескочили к моменту отправления поезда.

Неподалеку ожесточенно заспорили. Ожье осторожно, медленно прильнула к окну, посмотрела вдоль вагона. Подкупленный ею чиновник препирался с парой полицейских в форме. Наконец рассерженные полицейские оставили его и пошли вдоль вагона, заглядывая в каждое окно, светя фонарем в кожухе из гофрированного металла, постукивая им по стеклу. Проводник плелся следом, бормоча под нос.

Ожье заставила себя дышать спокойно, размеренно. Очень медленно отодвинулась, затем закрыла окно. Еще осталось время выскочить из купе, убежать – но что, если другие полицейские идут по вагонам, отрезая путь к спасению?

Голоса у самого окна. Громкие. Уже нет времени, чтобы спрятать вещи, а самой и подавно не скрыться. Остается лишь вести себя как можно естественней. Верити наполовину опустила экран и села.

В дверь тихо постучали. Верити не ответила, мысленно пожелав, чтобы незваный гость поскорей убрался подальше.

Снова раздался стук, и тихий настойчивый голос произнес:

– Ожье?

Флойд! Только его не хватало.

Она придвинулась вплотную к двери и прошептала:

– Уходи! Я же сказала, что не хочу тебя видеть.

– А мне кажется, мы с тобой не довели до конца одно дельце.

– Разве что в твоем воображении.

– Пожалуйста, впусти меня. Я хочу кое-что сказать. Это заставит тебя передумать.

– Венделл, что бы ты ни сказал…

Ожье не договорила – полицейские подошли к окну ее купе.

– Я не все тебе отдал, – сказал Флойд.

– Что значит «не все»? – прошипела она.

– Не все из той коробки. Решил придержать кое-что, ради взаимного интереса.

– Флойд, я уже узнала из тех бумаг все, что нужно.

– И потому сейчас едешь в Германию? Собрала необходимые сведения и решила просто развеяться?

– Не заносись!

– Что случилось в ресторане?

Ожье подумала, что хуже не будет, если рассказать правду.

– Тварь в детском обличье пырнула ножом официанта.

– Парнишка искал тебя?

– Молодец, догадливый. Погладь себя по головке, – предложила Верити, решив, что скрывать нет смысла. – А потом убирайся восвояси.

– Эти полицейские считают, что ты замешана в ресторанном деле. Удрала с места преступления, а невинные свидетели так не поступают. Спроси Кюстина, он подтвердит.

– Мне жаль, что Кюстин втянут в эту неприятную историю. Надеюсь, ты найдешь способ его выручить. Но это не моя беда и не моя забота. Весь ваш крохотный мирок – не моя забота.

– Обидно слышать такие слова. Будто тебе и в самом деле наплевать на все вокруг.

– Мне и в самом деле наплевать! – проговорила она свирепо. – А теперь проваливай!

– Полицейские не дадут тебе уехать.

Снаружи донесся свисток отправляющегося поезда. Другого поезда.

– Я с ними разберусь.

– Так же, как разобралась с нами сегодня. Верити, ты не собиралась стрелять. По лицу было видно – не выстрелишь.

– Скверно же ты читаешь по лицам. Если бы пришлось, я бы выстрелила.

– Разве что в самый последний момент. Верити, ты не хотела нас убивать.

В окно резко, грубо постучали.

– Откройте! – проговорили на отличном парижском французском.

Ожье подняла экран, зацепила его за кожаную петлю, опустила стекло.

– Хотите проверить мой билет?

– Только ваши документы.

– Вот они. – Верити просунула бумаги в окно. – Я думала, их проверяют гораздо позже, на границе…

– В вашем купе есть еще кто-нибудь?

– Если бы кто-нибудь был, я бы заметила.

– Вы разговаривали, я слышал.

– Я напоминала себе о том, что буду делать в Берлине. – Ожье удивилась равнодушию, прозвучавшему в ее голосе.

Полицейский хмыкнул.

– Вы проникли на поезд одна и до общей посадки. В чем причина такой спешки?

– Потому что устала до смерти и не хотела склоки с тем, кто занял бы купе раньше меня!

Полицейский задумался, потом спросил:

– Мы ищем ребенка. Вы не видели поблизости детей, гуляющих без родительского присмотра?

Но тут его отвлекли. Верити узнала голос Флойда, уже оказавшегося снаружи. Он говорил очень быстро, взволнованно и тихо – за вокзальным шумом почти не разобрать слов. Верити распознала слово «ребенок», еще пару и поняла, что Флойд пытается направить полицейских подальше от ее вагона. Те отвечали скептически, спрашивали сами, но вскоре в их голосах появился интерес. Еще несколько быстрых фраз, и проверявшие вагон заспешили прочь. Спустя несколько секунд резко, прерывисто заверещал полицейский свисток.

Не прошло и пары минут, как Флойд снова постучал в дверь купе:

– Впусти меня. Я только что спас тебя от пары мордоворотов.

– И за это моя вечная признательность. Но лучше бы тебе сойти с поезда.

– Почему ты так интересуешься Берлином? И контрактом с «Каспар металз»?

– Флойд, чем меньше подобных вопросов, тем легче будет нам обоим.

– Контракт связан с чем-то очень плохим, да? Ты хочешь что-то предотвратить?

– А может, напротив, я хочу поспособствовать плохому?

– Нет, не может. У тебя слишком симпатичное лицо. Ты мне понравилась раз и навсегда в тот момент, когда вошла в мой офис.

– Я уже говорила, ты плохо читаешь по лицам. И в характерах смыслишь мало.

– У меня билет до Берлина. И я знаю хороший отель на Курфюрстендам.

– Какое совпадение.

– Ты ничего не потеряешь, захватив меня с собой.

– И ничего не приобрету.

– Серебряный дождь, – обронил вдруг Флойд.

Ожье сперва не поняла, о чем он. Что за чепуха? Может, ослышалась?

Конечно ослышалась. Это единственное логичное объяснение. Ведь не мог же он и в самом деле сказать эти слова? Или мог?

– Что? – проговорила она совсем тихо.

– Я сказал «серебряный дождь». Это что-нибудь значит для тебя?

Она беспомощно посмотрела в потолок, затем открыла дверь. В коридоре стоял Флойд, держал шляпу в руках и глядел невинно и удивленно, будто щенок-переросток.

– Что ты сказал? – спросила она.

– Ведь значит, да? – упрямо повторил он.

– Закрой за собой дверь.

Поезд засвистел, дрогнул, пополз вдоль перрона.

Флойд вынул из кармана открытку, не отданную Ожье. Та взяла, включила свет, жадно впилась глазами. Состав качался и дергался, проходя стрелки в лабиринте рельсов, набирая скорость.

– Это важно? – нетерпеливо спросил Флойд.

Открытку Сьюзен адресовала Калискану. Но отправить не успела. Несомненно, в открытке говорилось о «серебряном дожде», оружии из прошлого, грозном, губительном, словно библейская чума. «Серебряный дождь» – худшее, что могло случиться с планетой. Больше того, вполне возможно, что он стал бы последним событием в самой истории планеты.

Глава 21

Поезд скользил по залитым лунным светом равнинам к востоку от немецкой границы. Временами мелькали освещенные окна одинокого хутора или небольшого уютного поселка. Но чаще состав катился среди темных полей, угрюмых и холодных, как межзвездное пространство. Изредка мелькал силуэт лисы, захваченной врасплох ярким светом, или неслышно проносился над полем одинокий ночной патрульный – сова. Лунный свет отобрал у природы краски, сделал все окрест бледным и призрачным. Редкие островки жизни, хотя и радовавшие глаз, лишь подчеркивали огромность и пустоту окутанной мраком земли. Но ритмичный перестук колес, мягкое покачивание вагона, далекий приглушенный рокот локомотива, тепло после хорошего ужина с вином убаюкали Ожье, усыпили настороженность. Она понимала: успокаиваться рано и даже опасно, но за возможность хотя бы недолгого расслабления была очень благодарна.

– И как будем располагаться на ночь? – осведомился Флойд.

– Что ты хочешь предложить?

– Я могу поспать сидя во втором классе, – ответил Флойд, пожалевший денег на койку.

– Можешь и здесь, на нижней койке, – великодушно позволила Верити, отирая салфеткой уголок рта. – Но это не значит, что мы женаты или закадычные друзья.

– Умеешь ты благодарить, ничего не скажешь.

– Венделл, я хочу подчеркнуть: у нас сугубо деловые отношения. Но это не значит, что я не рада твоему обществу. Дети могут объявиться снова.

– Дети?

– А вдруг они преследуют нас? – сказала Верити.

– Не на этом поезде. Тут они слишком бы выделялись – даже больше, чем в городе.

– Надеюсь, ты прав. Хотя дело не только в них.

Они только что поужинали в вагоне-ресторане, в компании дюжины пассажиров, одетых гораздо приличнее. Вскоре посетители переместились в соседний вагон-бар или разошлись по своим купе, оставив Ожье с Флойдом почти в одиночестве. В одном углу юная немецкая пара обсуждала будущую свадьбу, в другом двое упитанных бельгийских бизнесменов за сигарами и коньяком делились историями о банкротствах. Ни те ни другие не выказывали интереса к иностранцам, беседующим тихо и доверительно по-английски.

– В чем же еще? – спросил Флойд.

– В том, что ты мне сказал… что показал на открытке. Я до последнего надеялась, что всего лишь вообразила угрозу.

– Ты уж точно не вообразила детей.

– Да. – Ожье пригубила бокал.

Она знала, что уже изрядно пьяна, но нисколько о том не переживала. Затуманить немного мозг – это сейчас самое лучшее лекарство.

– Упоминание «серебряного дождя» на открытке означает, что положение раз в десять хуже, чем я предполагала.

– Может, проще будет, если ты мне расскажешь о «серебряном дожде»? – предложил Флойд.

– Я не могу.

– Но ведь речь о чем-то очень скверном, так? Когда я произнес эти слова, на тебе лица не стало.

– А я думала, что не подала виду.

– Твои чувства были написаны метровыми буквами. Как в неоновой рекламе. Эти слова ты хотела бы услышать меньше всего.

– И меньше всего ожидала.

– От меня?

– От кого бы то ни было. Венделл, ты зря оставил открытку. Это нечестно. Очень.

– У меня был хороший пример: твое притворство, спектакль «Я сестра полоумной Сьюзен Уайт».

– Это другое. Я обманула, потому что так было лучше для всех.

– Верити, я тоже руководствовался наилучшими побуждениями.

– Значит, мы квиты. Может, оставим эту тему?

– Пока не узнаю смысла этого словосочетания – нет.

– Я уже сказала: не могу объяснить.

– Если бы я держал пари, то поставил бы на кодовое название секретного оружия. Вопрос: кто его готов пустить в ход? Те, кто стоит за тобой и Сьюзен, или те, кто убил ее и Бланшара и натравил на тебя детей?

– Это не наше оружие! – отрезала Верити. – По-твоему, из-за чего убили Сьюзен?

– Ага, значит, их оружие, не ваше?

– Венделл, хватит!

– Кажется, это было «да»?

– Мне все равно, что тебе кажется.

– Позволь расставить точки над «i». Сьюзен Уайт обнаруживает признаки заговора, и «Каспар металз» в Берлине – часть его. И в этом замешан «серебряный дождь», что бы он собой ни представлял. Похоже, тут все взаимосвязано, хотя я не в силах представить себе, деталями какого оружия могут быть алюминиевые шары.

– Шары – не оружие, – ответила она холодно. – Я не знаю, для чего они служат, но они, конечно, как-то связаны с «серебряным дождем». Если бы знала как, не сидела бы в поезде, терпя твои расспросы.

– Но ты же знаешь, что такое «серебряный дождь»?

– Да, знаю в точности. И всего несколько дней назад видела своими глазами, на что он способен.

– И где же ты это видела?

– На Марсе. С космического корабля на орбите.

– Как мило! А если серьезно?

– А если серьезно, то это страшное оружие. Оно способно убить массу людей в один момент. Гораздо больше, чем ты можешь представить.

– Тысячи?

– Не угадал. Попытка номер два.

– Сотни тысяч?

– Уже лучше.

– Миллионы?

– Близко к тому. А скорее, все население планеты.

– Так это бомба вроде той огромной хлопушки, которую американцы якобы построят со дня на день?

– Ты об атомной бомбе?

Ожье чуть не рассмеялась из-за нелепости сравнения, но вовремя сдержалась, ведь в середине двадцатого века атомная бомба вовсе не казалась устаревшей и маломощной. Как не казались устаревшими и маломощными в тринадцатом столетии осадные башни и котлы с кипящим маслом.

– Нет, это не атомная бомба. Спору нет, это очень дрянная штука. Но хоть ты загрузи ее в самолет, хоть засунь в боеголовку ракеты, это будет оружие для определенной цели, например для города. Само собой, у нее есть зона поражения, куда лучше не попадать, и она загрязняет радиацией большую площадь, где тоже не следует находиться. Но в местах, не затронутых ею, жизнь течет по-прежнему. В этом она мало отличается от обычной бомбы.

– А «серебряный дождь»? – спросил Флойд, глядя на Ожье со страхом и удивлением.

– Он куда хуже. Потому что поражает всех. От него нет спасения. Некуда бежать, негде прятаться, даже если знаешь, что его применят. «Серебряный дождь» невозможно остановить или хотя бы замедлить его действие.

Она замолчала, обдумывая, что сказать дальше. Нужно удовлетворить любопытство собеседника, но не выдать ничего важного. Даже намекать не стоит. Реплика про Марс была нелепой. И очень опасной.

– Он вроде заразной болезни, распространяющейся по воздуху. Человек вдыхает, чувствует себя прекрасно. А потом вдруг умирает страшной смертью. Очень быстро.

– Как от горчичного газа?

– Да. Очень похоже.

– Ты сказала, что он может убить миллионы людей.

– Да.

– Но кому могло понадобиться такое оружие? Ведь применившие его погибнут и сами.

– Если не примут заранее необходимых мер.

– И какие это меры?

– Венделл, ты задаешь слишком много вопросов.

– Я только начал, – ответил он шутливо и сменил тему: – Насчет контракта с «Каспар металз»: а не может быть так, что эти шары – лишь прикрытие для чего-то другого?

– Для чего же?

– К примеру, для «серебряного дождя», о котором ты не хочешь рассказывать. Может, его и делает фабрика в Берлине?

– Нет, исключено. Для «серебряного дождя» нужны не доменные печи и не формы для отливок.

– Но по соседству с металлургическим заводом наверняка есть и химический.

– Его не сделаешь и на химическом заводе. – У Ожье мелькнула мысль: не стоит рассказывать больше ничего о «дожде». Это же опасно. Флойд въедлив и догадлив. Но Ожье отогнала эту мысль и продолжила: – «Серебряный дождь» – оружие особого рода. Его производство требует высокотехнологичного оборудования. Такого нет ни в Германии, ни во Франции.

Про себя она добавила: «Как и вообще на этой планете».

Флойд тряхнул свой бокал, расплескав вино по его стенкам.

– Так кто же его делает?

– В этом и вопрос. Я не знаю.

– Но знаешь, что это такое.

– Его можно изготовить, но не здесь. А это значит, его нужно завезти сюда и найти способ применения.

Она подумала о цензоре, блокирующем все виды нанотехнологий. Быть может, существует способ обойти цензор? Иначе «серебряный дождь» не доставить на Землю-2. Трюк, проделанный Скелсгард с пневматическим буром – разобрать по частям и пронести каждую в отдельности, – не сработает с наноагрегатами. Разбирать и собирать нанообъекты можно лишь с помощью нанотехнологий.

Ритмичный перестук колес, казалось, подстегивал мысли, гнал их вперед.

Местная наука еще и не пробовала подступаться к исследованиям, способным привести к созданию чего-то вроде «серебряного дождя». Она будет способна на такое разве что через столетие. Но ведь агенты прогров вполне могли организовать где-нибудь тайную исследовательскую программу и производство. Ожье задумалась об этом ненадолго и отбросила идею как нереальную. Никакое знание не поможет, если цивилизация застряла в эпохе паровых машин. «Серебряный дождь» неимоверно сложен даже по меркам современной Ожье нанотехнологии. А на Земле-2 невозможно изготовить даже простейший наноагрегат. Никакими здешними инструментами не сделаешь и аппаратуру, необходимую для производства такого наноагрегата. Конечно, со временем можно создать нужную техническую базу, но о разработках такой степени изощренности, которая здешним людям покажется волшебством, обязательно станет известно. И тогда мир Земли-2 станет иным. Наблюдаемо иным.

С другой стороны, заказанное на «Каспар металз» может быть частью секретной программы, успешно работающей с использованием здешних технологий. Для чего бы эти сферы ни предназначались, они изготовлены при помощи здешних средств.

А значит, отсылка к «серебряному дождю» кажется еще загадочнее. Ясно, что кто-то решил использовать его. Но его нельзя сделать на Земле-2 и нельзя пронести сквозь цензор.

Выходит, нужно найти другой способ доставки на Землю-2. Что делать, если в дом нельзя пройти через дверь?

Ответ простой: разбить окно и пролезть.

А если другой портал? Возможно – но он наверняка тоже с цензором.

Что оставляет единственный вариант, настолько простой и очевидный, что Ожье даже не приходило в голову рассматривать его всерьез. Если прогры найдут АБО и средства разбить оболочку, то «серебряный дождь» можно попросту распылить в атмосфере из космоса.

Но это тоже исключено. Никто не знает, где находится данный АБО. Длительность перелета по гиперсети слабо коррелирует с пространственным расстоянием. А о направлении вообще судить невозможно. Если использовать понятные на Земле-2 аналогии, то гиперсеть – будто огромный запутанный лабиринт подземных ходов, выводящих в подвалы разбросанных по безлюдной местности усадеб. Их множество, и не определить, в какой именно оказался путешественник. Окна заложены кирпичами, двери заперты, световые колодцы забиты досками. Но если пробиться наружу, то можно посмотреть на окружающий пейзаж и, если посчастливится, определить, куда вышел подземный ход.

А вдруг оболочку можно пробить изнутри?

– Верити, ты не хочешь рассказать что-нибудь еще? – тихо спросил Флойд.

– Я уже рассказала более чем достаточно.

– Мне так не кажется.

Он откинулся на спинку обитого бархатом сиденья, разглядывая Ожье так, что той стало неловко – но одновременно и приятно. В общем-то, он неплохо выглядел, хоть и поистрепался слегка. Его не мешало бы немного пригладить, причесать, помыть. Хотя Верити доводилось знавать мужчин куда похуже.

– Венделл, прости, но я уже рассказала все, что могла.

– А, так у тебя самой еще нет ответов.

– Ну да. – Она обрадовалась возможности хоть раз ответить искренне. – У меня на руках лишь куски оставленной Сьюзен Уайт головоломки. Я не знаю, хватит ли их, чтобы собрать полную картину. А вдруг их достаточно, а я попросту глупа и не способна увидеть ее?

– Вряд ли эта задачка так уж проста.

– Да, пожалуй. Теперь я знаю лишь одно: Сьюзен подобралась к решению ближе, чем я сейчас.

– И закончила плохо.

– Да, – проговорила Ожье, поднимая бокал за упокой погибшей. – Но без нее мы бы не узнали ничего.

Ожье шла в одиночестве по Елисейским Полям, брела среди толпы по широкому, обсаженному деревьями тротуару. Поездка в Берлин оказалась безрезультатной. По прибытии Ожье с Флойдом обнаружили город ушедшим в лед, населенным враждующими племенами одичалых машин. Только зря потратили на поездку время. Как Ожье могла забыть о таком состоянии немецкой столицы? И вот Верити очутилась одна в Париже, растерянная и подавленная, несмотря на бурление жизни вокруг. Близился полдень, и каждый шел с покупками: продукты, галантерея, букеты. Повсюду кипели яркие, живые краски: от одежды и украшений на парижанах до пышных витрин и деревьев, увешанных блестящими фруктами. Сверкая хромом и золотом, неслись мимо автобусы и легковые машины. Сияли даже лошади, словно напитанные внутренним светом. Над морем голов горделиво возвышалась Триумфальная арка, раскрашенная тысячей пастельных цветов. Ожье не понимала, зачем идет к ней и что будет делать, подойдя. Она позволила потоку людей увлечь ее, понести с собой. Вокруг влюбленные пары и компании друзей смеялись, обсуждали, чем займутся позже. От общего веселья и у Верити понемногу поднялось настроение.

Сзади донеся ритмичный стук. Верити оглянулась и сквозь просветы в толпе увидела мальчика – единственного, кроме нее, человека, идущего в одиночестве. До него было с дюжину шагов. Он двигался с механической, часовой четкостью, и люди вокруг расступались, будто их отталкивала магнетическая сила. Ребенок был одет в красную тенниску и шорты, на ногах – черные туфли с пряжками и белые носки. Ожье недавно видела его. Но где? Вспомнилось: он раньше играл с йо-йо. А теперь на его шее висел барабан, и мальчик выстукивал навязчивый ритм, привлекший ее внимание. Ритм походил на пульс, никогда не замедлявшийся и не ускорявшийся, неизменный.

Неприятный ребенок.

Ожье решила отойти подальше, заспешила вперед, пробираясь сквозь людское течение. Постепенно стук ослабел и заглох. Тогда она решилась оглянуться и увидела лишь плотную стену покупателей и прогуливающихся. Никаких признаков странного ребенка. Через пару минут быстро шагавшая Ожье оглянулась снова: все в порядке, он исчез.

Но общее настроение переменилось. Не из-за мальчика – Ожье не сомневалась, что парижане его практически не замечали, – но из-за погоды. Радуга уличных красок вдруг поблекла, обесцветилась, флаги на Триумфальной арке повисли старыми застиранными тряпками, затем затрепетали – и пронзительно-голубое небо заволокли угольно-черные тучи. Предчувствуя неизбежный ливень, люди устремились под карнизы магазинов, в метро. Елисейские Поля превратились в сплошное колышущееся море черных зонтиков.

Сперва упали крупные капли, причудливо изукрашивая тротуар. Темные пятна на нем быстро слились в сплошную пелену воды: дождь хлестал непрерывными струями, он обернулся стеклянной стеной, брызжа от зонтиков, обрушиваясь со стоков. Еще остающиеся на улице люди бросились к укрытиям – но их не хватало. Бежать было некуда. Автобусы и другие машины окатывали бегущих с ног до головы. Люди бросали сумки и пакеты в отчаянных поисках спасения от стихий. Ураган подхватывал зонтики, выворачивал, уносил в небо. Остановившаяся Ожье видела, как радость на лицах сменилась отчаянием и яростью. Но сама Верити не ощущала ни злости, ни неудобства. Дождь был теплым и ласковым, благоухал изысканно и нежно. Она подняла лицо к небу, позволяя влаге умастить и напоить себя. Восхитительный дождь: он согревал кожу и казался блаженно прохладным, скользя по горлу. А люди вокруг все бежали, спотыкаясь, оскальзываясь на мокрой брусчатке. Отчего они не остановятся, не насладятся дождем? Что с ними не так?

Дождь изменился. Стал щипать глаза, кожу. Запершило в горле. Верити закрыла рот, но по-прежнему стояла, обратив лицо к небу. Зуд усилился. Кристально чистый мгновение назад, дождь помутнел, сделался стального цвета, заблестел хромом. По стокам и кюветам потекли ручьи ртути, превратили тротуары в зеркала. Под дождем никто не мог устоять – кроме Ожье. Остальные дико метались, пытаясь встать, беспомощно дергаясь. Дождь тек по их лицам, скапливался в глазницах, рту – словно осознанно пытался забраться внутрь. Выпряженная из тележки лошадь дергалась, тщась убежать, пока ее ноги не подломились, словно сухие тростинки. Наконец и Верити опустила голову, глядя, как блестящая жидкость скользит между пальцами, давит на руку.

Облака начали расходиться, ливень ослаб, проглянуло голубое небо. Дождь сменился легкой моросью, прекратился вообще. Зеркала влаги на тротуарах и проезжей части подсохли под выглянувшим жарким солнцем. Упавшие люди осторожно поднимались, даже лошадь сумела встать на ноги.

– Все кончилось, – говорили люди с облегчением, идя по своим делам.

Казалось, никому нет дела до потерянных, испорченных дождем вещей. Главное, прекратился «серебряный дождь». Радуга красок снова расцветила Елисейские Поля.

– Еще не кончилось! – закричала Ожье, единственная стоящая среди людской реки. – Не кончилось!

Но никто не обращал внимания, хотя она кричала, приставив руки ко рту:

– Еще не кончилось! Это лишь начало!

Люди шли мимо, совершенно безразличные. Она протянула руки, схватила молодую пару – но юноша и девушка вырвались, хохоча ей в лицо. Обуянная жутким предчувствием, Ожье проследила, как они приближаются к Триумфальной арке. После дюжины шагов пара остановилась – как и все остальные в этот же момент.

На мгновение все замерло, тысячи людей застыли в неестественных, иногда нелепых и неприличных позах. Затем очень медленно, постепенно теряя равновесие, повалились наземь. Совершенно неподвижные тела усеивали улицу, докуда хватало взгляда. Мертвая тишина окутала весь город. Никто не двигался, не дышал. Тела обесцветились, сделались блеклыми, серебристо-серыми.

Стало так тихо. И странным образом прекрасно: великолепный город, лишенный человеческого бремени.

Вдоль улицы задул свежий ветер. Касаясь тел, он вздымал кружащиеся ленты блестящей пыли. Они вились, будто невесомые платки. Улетающая пыль обнажала тела. Вслед за одеждой рассыпалась плоть, открывая блистающие хромом кости, серо-стальную паутину нервов и сухожилий. Ветер усилился, обдирая даже их, сглаживая останки, превращая в абстрактные фигуры, в извилистые дюны. По губам Ожье хлестнуло пылью, остро пахнущей металлом.

Она продолжала кричать – уже бессмысленно. «Серебряный дождь» пришел, и никто не услышал предупреждений. Если б они только послушали… Но какой был бы с того прок? От «серебряного дождя» не спастись…

Вдали послышался ритмичный перестук. Там среди пыльной равнины маячила одинокая фигурка. Маленький барабанщик все еще бил в барабан – и по-прежнему медленно шел к Верити, огибая покрытые пылью кости.

– Верити! – тихо позвал Флойд. – Просыпайся. У тебя кошмар.

Она несколько секунд вырывалась из когтей дурного сна, хотя ей помогал Флойд, осторожно тряся за плечи. Он стоял рядом, глядя в лицо. Сумрак в купе едва рассеивала тусклая лампа.

– Я вернулась в Париж – и начался дождь.

– Да ты кричала так, что стены гнулись!

– Люди меня не послушали. Думали, все уже прошло…

Было холодно. И нательное белье, и простыни намокли от пота.

– Сейчас все нормально, – заверил он. – Ты в безопасности. Всего лишь плохой сон.

Сквозь щель под экраном Ожье видела залитую лунным светом землю. Они с Флойдом все еще ехали в Берлин – утонувший во льду город, где шастали машины-убийцы. Город такой же опасный, как и раскопки подо льдом Парижа. На мгновение Верити поддалась панике. Захотелось сказать Флойду, что нужно немедленно возвращаться. Попутешествовали немножко, и хватит. Но память о кошмаре скоро поблекла, мысли пришли в порядок. Впереди другой Берлин, не знавший Нанокоста и прочей жути Века Забвения. Яркий солнечный Париж, вдруг попавший под смертельный дождь, – лишь сон.

– Они не послушали, – снова пожаловалась она.

– Это всего лишь кошмар, – повторил Флойд. – Ты в безопасности.

– Нет, – ответила она упрямо, еще чувствуя, что сон может вернуться в любую минуту.

Он будто заведенные часы в мозгу. В этом сне к ней идет по лабиринту костей мальчуган с барабаном, шагает с механической точностью к неизбежному финалу.

– Ты в безопасности.

– Нет. Я в опасности. И ты. И все остальные. Венделл, мы должны остановить его. Остановить «дождь».

Понемногу дрожь унялась, Верити оцепенело лежала, позволив мужчине сжимать ее руки, а затем провалилась в беспокойный сон. Там она, словно последнее привидение, бестелесно плыла над усыпанными пылью улицами мертвого города.

В Берлин поезд прибыл к середине утра. Повсюду полоскались нацистские стяги и транспаранты. Роммель и фон Штауффенберг благополучно покинули этот мир – и золотая молодежь решила возродить моду на свастики и марши. Но к символике подошли аккуратно: старую угловатую свастику заменили новой, округлой, смягченной. Большие партийные шишки еще собирали митинги на аэродромах, но берегли свои лучшие речи для крошечных мерцающих телеэкранов. Теперь в любой гостиной зажиточного дома, в любой пивной, кафе, вокзальном баре звучал отголосок Нюрнберга. Поговаривали о намерении освободить шишку номер один, еще томящуюся в Орсэ, и о ее возвращении в рейхстаг на склоне дней, продлеваемых лишь химией.

– Здесь не должно быть так, – сказала Ожье, осмотревшись.

– Твоя правда, – согласился Флойд вполголоса.

До «Хотель ам Зоо» такси довезло очень быстро. Отель на престижном конце Курфюрстендам был отделан дорогим мрамором и хромом, которые содержались в стерильной чистоте. Хорошо, что хоть отель остался прежним. Флойд неплохо его знал, останавливался тут пару-тройку раз с Гретой, когда приезжал по делам в начале пятидесятых. То есть выбор этого отеля был очевиден. Все же, когда Флойд зарегистрировался и отнес жалкую полотняную сумку в свой номер, его обуяло неприятное, но знакомое чувство вины. Будто он сознательно изменил, приведя под крышу дома, где когда-то они с Гретой занимались любовью, другую женщину. Но ведь абсурд же. У него с Гретой – полный ноль, хотя дверь не заперта наглухо. Кто знает, может, в будущем она и приоткроется…

А что касается его и Ожье – ну, это смешно. С чего вообще такой мысли лезть в голову? Просто совместная работа. По расследованию. Ничего личного.

Что c того, что Верити нравится ему? Она красивая, умная, находчивая, интересная (хотя как же, скажите на милость, может быть неинтересной молодая шпионка?), но ведь любой мужчина сказал бы о ней то же самое. Почувствовать симпатию к ней слишком уж легко. Не нужно приглядываться, чтобы увидеть хорошее под поверхностными недостатками, потому что их нет. Разве что манера вести себя с ним, как будто ему не только нельзя знать правду, но он просто не сможет ее понять и принять. Это неприятно. Но интригует еще больше. Ожье – загадка. Так и хочется докопаться до сути. Обнажить, так сказать, истину…

Когда она наконец заснула снова, Флойд долго лежал на нижней койке и смотрел вверх, представляя ее тело, укрытое простыней, и слушая ее дыхание. Интересно, что ей снится сейчас? Он не запал на нее, это точно. Но на такую девушку очень легко запасть. Если позволить себе, конечно.

А если и запасть – что с того? Наверное, мужчины наподобие Венделла Флойда так и валятся к ее ногам, точно осенние листья. Она уже привыкла к хрусту под ногами. С какой стати сногсшибательной Верити Ожье интересоваться потасканным ничтожеством? Неиграющим джазменом, сыщиком, почти неспособным на сыск.

Если бы он не придержал ту открытку, Верити не позволила бы ехать с ней вместе в Берлин.

Поэтому, может, он не такой уж глупец.

– Венделл? – спросила она.

– Что?

– В чем дело?

Он обнаружил, что стоит у окна и смотрит наружу уже минут пять. Напротив, на другой стороне Курфюрстендам, несколько рабочих собирали из стальных штамповок высокий памятник первому восхождению на Эверест. Молодой русский летчик был изображен стоящим на вершине, рука в перчатке поднята – то ли салютуя пролетающему самолету, то ли дерзко бросая вызов потесненному людьми, забытому богу.

– Да вспомнилось кое-что.

Ожье сидела на кровати, сбросив туфли и заложив ногу за ногу, и листала телефонную книгу.

– Твой предыдущий визит сюда?

– Ну да.

– Прости, если я осложнила твои отношения с…

Она замолчала, переписывая найденный номер на лист с гербом отеля.

– Гретой, – договорил за нее Флойд. – Нет, ты ничего не осложнила. Я уверен, она понимает, что к чему.

Ожье посмотрела на него, заложив пальцем страницу, рассеянно прихватив губами шальной локон.

– И что к чему?

– Мы с тобой здесь по делам, и только. И ты даже не хотела, чтобы я сопровождал тебя.

– И она нисколько не ревнует?

– С какой стати?

– Именно. Никаких причин для ревности.

– Мы двое взрослых, ответственных людей, и у нас общее дело в Берлине.

– Ради экономии снявшие один номер на двоих.

– Именно. – Флойд улыбнулся. – Значит, это мы уяснили, и теперь…

– Все замечательно, – подтвердила она и снова уткнулась в телефонную книгу, лизнув палец, чтобы лучше листались тонкие страницы.

– Мне следовало найти другую гостиницу, – заметил Флойд.

– Что?

– Да нет, ничего.

Он повернулся к кровати, и его взгляд чуть задержался на обтянутых чулками щиколотках Ожье. Не самые длинные ноги из виденных им в жизни и не самые изящные, но далеко не самые худшие.

– Флойд? – проговорила она, заметив его взгляд, и он смущенно отвернулся.

– Этот номер что-нибудь дал? – спросил он.

Она уже звонила несколько раз, но он не слушал, глядя в окно. Каждый раз требовалось, чтобы на нужный номер переключали с отельного коммутатора, поэтому Ожье говорила довольно много. Зачаточный немецкий Флойда не позволял понять ее речь хотя бы в общих чертах, так что не имело смысла прислушиваться.

– Ничего, – ответила она. – Я уже пыталась звонить по нему из Парижа и подумала, что проблема с международным соединением.

– Я тоже пробовал и не смог пробиться. Оператор сказал: такое впечатление, будто обрезана линия. Как может столь большая фирма не платить за телефон? Или не нанять работника, чтобы отвечал на звонки?

Ожье позвонила снова. Она говорила на очень хорошем немецком, – по крайней мере, так казалось Флойду.

– Ничего, – сообщила она, закончив. – Линия мертвая. Даже нет сигнала с другого конца. – Она провела ладонью по письму от «Каспар металз», разглаживая складки. – Может, все-таки номер не тот?

– Какой смысл печатать не тот номер на шапке официального письма?

– Не знаю. Может, изменился номер, но осталось много старой бумаги, и рассылающий письма человек использовал ту, к которой привык за много лет.

– Ты проверила раздел предприятий и организаций?

– Там значится этот же номер. Но справочник выглядит старым. Даже не знаю, что теперь делать. В письме есть адрес, но это общий адрес, для корреспонденции, направляемой всей фабрике. Он вряд ли полезен нам. По нему даже нельзя понять, где эта фабрика находится.

– Подожди-ка. Может, нам вовсе не нужно искать контакты с самой фирмой. Достаточно найти человека, пославшего письмо. И поговорить с ним.

– Герр Г. Альтфельд, – прочитала Ожье. – Но ведь он может жить где угодно. И не значиться в телефонной книге.

– А может и значиться. Почему бы не проверить?

Ожье нашла раздел личных телефонов Берлина и вручила Флойду толстую, затертую, изрядно разлохмаченную книгу.

– Ага, вот, – сказал он, полистав. – Много Альтфельдов. Три десятка. Но не так уж много с именем на «Г».

– Мы не знаем, относится ли это «Г» к имени.

– Проверим. Если не выгорит, возьмемся за других Альтфельдов.

– Это займет целую вечность.

– Нет. Это самая обычная работа. Я так добываю хлеб с маслом. Подай-ка ручку, я составлю список самых вероятных кандидатов. А ты пока не закажешь ли кофе? Думаю, утро у нас будет хлопотным.

Глава 22

Ожье поняла, что попала в точку, как только герр Альтфельд ответил. Его властный педантичный голос – похожий на голос типичного директора школы – сразу подтвердил подозрения.

– Альтфельд слушает!

– Герр Альтфельд, я прошу прощения за то, что отнимаю ваше время, а также за мой скверный немецкий. Я пытаюсь отыскать герра Альтфельда, работающего на «Каспар металз»…

Больше Ожье ничего сказать не успела – на другом конце положили трубку.

– Что случилось? – спросил Флойд.

– Похоже, нашли. Слишком уж резко он отключился.

– Попробуй снова. Судя по моему опыту, люди рано или поздно отвечают на звонки.

Она снова позвонила на отельный коммутатор, подождала соединения.

– Герр Альтфельд, я должна спросить…

Связь опять оборвалась. На третий раз никто не поднял трубку. Ожье представила, как звонок разносится по ухоженной гостиной, как дребезжит телефон на столике под репродукцией известной картины – быть может, Моне или Пикассо. Верити упорно ждала. Наконец ее терпение было вознаграждено – трубку сняли.

– Герр Альтфельд, пожалуйста, выслушайте меня!

– Мне нечего сказать вам.

– Прошу вас! Я знаю, вы говорили со Сьюзен Уайт. Я ее сестра Верити Ожье.

Трубка молчала. Казалось, собеседник вот-вот повесит ее. Но не повесил.

– Фройляйн Уайт не потрудилась соблюсти договоренность, – сообщил он.

– Это потому, что ее убили.

– Убили?! – изумленно повторил герр Альтфельд.

– Вот поэтому вы с ней и не встретились. Я приехала в Берлин с частным детективом, – сказала Ожье, следуя совету Флойда говорить как можно больше правды.

Правда на удивление эффективна при общении.

– Мы думаем, что Сьюзен убили из-за чего-то связанного с «Каспар металз».

– Повторяю, мне нечего сказать вам.

– Но вы были так любезны, что согласились встретиться с моей сестрой. Герр Альтфельд, не окажете ли вы и нам такую же любезность? Мы не отнимем у вас много времени. Обещаю: после этого разговора мы никогда не попытаемся связаться с вами.

– Ситуация изменилась. Было ошибкой с моей стороны разговаривать с фройляйн Уайт. Будет еще большей ошибкой разговаривать с вами.

– Но почему? Кто-то давит на вас?

– Давит? – Он невесело рассмеялся. – Нет, сейчас уже никто не давит. Спасибо за это щедрому выходному пособию.

– Значит, вы больше не работаете на «Каспар металз»?

– Никто не работает. Фабрика сгорела.

– Послушайте, майн герр, я думаю, нам будет очень полезно переговорить – в любом месте, по вашему выбору. Хотя бы пять минут…

– Извините, нет. – И герр Альтфельд повесил трубку.

– Жаль, – произнесла Ожье, потирая лоб. – А я уже думала, что наметился прогресс. Он серьезно решил не разговаривать с нами.

– Не стоит останавливаться на этом, – посоветовал Флойд.

– Позвонить ему снова?

– Скорее всего, он не станет разговаривать. Но это не важно. Мы теперь знаем, где он живет.

Черный рокочущий «дюзенберг» остановился в конце густо обсаженной аллеи в Веддинге, в пяти километрах от центра Берлина. В длинной шеренге дешевых домов жили рабочие и служащие окрестных фабрик. Больше всего здешнего народа трудилось на заводе локомотивов «Борсиг», но неподалеку была фабрика «Сименс» и целая вереница других производств, включая, по-видимому, и «Каспар металз».

– Вон тот дом, на углу, – показала Верити.

– Передай водителю, пусть остановится за пару домов.

Она проговорила фразу по-немецки. Заурчав, такси покатилось вперед, свернуло к обочине и скользнуло в проем между припаркованными машинами.

– И что теперь? – спросила Ожье.

– Скажи ему, чтобы подождал, не выключая счетчика, пока мы проверим дом.

Ожье снова переговорила с водителем.

– Он сказал, если заплатим сейчас, он подождет десять минут.

– Так заплати.

Она успела поменять часть своих денег на дойчмарки и теперь протянула пару купюр водителю, повторив просьбу немного подождать. Таксист заглушил мотор. Флойд с Ожье вышли наружу.

– Восхищаюсь твоим немецким, – сказал Флойд, открывая садовую калитку и ступая на гравийную дорожку, ведущую к парадной двери. – Так сейчас учат всех симпатичных молодых шпионок?

– Учат тому, что может пригодиться при случае.

Флойд позвонил. За матовым стеклом возник силуэт, дверь со скрипом открылась. Стоящему в коридоре мужчине было под шестьдесят: рубашка и брюки с подтяжками, очочки с металлической оправой, аккуратно подстриженные усики. Он был ниже и субтильней Флойда, с изящными чертами лица. В тонких пальцах он держал ветошку и глиняный кувшин.

– Герр Альтфельд? – спросила Ожье и добавила фразу по-немецки, в которой Флойд различил слово «телефон».

Больше она ничего сказать не успела – мужчина закрыл дверь.

– Попробовать снова? – подумала Верити вслух.

– Не откроет. Он не хочет говорить с нами.

Она потянулась к звонку, нажала, но силуэт за дверью не появился.

– Думаешь, выходил он?

– Наверное. Телефон – по этому адресу.

– Интересно, почему он так боится?

– Могу предложить пару-тройку причин, – сказал Флойд.

Они прошли по дорожке и закрыли калитку за собой.

– И что нам делать дальше – конечно, не считая взлома, привязывания к стулу и допроса с пристрастием?

– Подождем в такси. Если ты уговоришь водителя, мы просто посидим, пока герр Альтфельд не попытается улизнуть из дому.

– С чего вдруг?

– Как только герр убедит себя, что нас нет поблизости, он захочет уйти. А если мы не надоедаем звонками в дверь, значит нас поблизости нет.

– Венделл, да ты специалист по отлову мирных горожан, как я погляжу.

– Да, я такой. Обычно худшее, чего следует ждать от мирного горожанина, – это хук в челюсть.

– А сейчас?

– Хук в челюсть – это просто конфетка по сравнению с тем, что нам грозит.

Ожье уговорила водителя объехать квартал – если герр Альтфельд подглядывает из-за занавесок, он решит, что такси уезжает. Когда вернулись на прежнюю улицу, водитель припарковал авто немного дальше прежнего, но с этого места дом был виден.

– Скажи водителю, ждать придется долго, но мы заплатим больше, чем он заработает на других поездках.

– Ему не слишком нравится, – сообщила Ожье, поговорив с шофером. – Говорит, его работа – возить пассажиров, а не играть в частного детектива.

– Дай ему еще.

Ожье открыла сумочку, обратилась к водителю. Тот пожал плечами, но взял предложенную купюру.

– И что он теперь говорит? – поинтересовался Флойд.

– Что привыкает к новой профессии.

Ждали долго. Водитель прочитал «Берлинер моргенпост» от начала до конца. Флойд уже начал сомневаться, но тут дверь дома отворилась, и вышел человек в дождевике и с пакетиком вощеной бумаги в руках. Альтфельд закрыл за собой калитку, прошел по улице и сел в припаркованное авто. Черный с белыми шинами «бугатти» пятидесятых годов зарокотал и резво покатил, подпрыгивая на ухабах.

Вопреки ожиданиям Флойда их шофер довольно неплохо преследовал Альтфельда. Лишь пару раз пришлось предупредить, чтобы не держался слишком близко. Такси сворачивало в проулки, петляло и выныривало за две-три машины от черного «бугатти». Альтфельд ехал приблизительно той же дорогой, что привела Флойда с Ожье в Веддинг: через Шпрее, огибая Тиргартен, огромные зеленые легкие Берлина. Близ его западной оконечности – не так уж далеко от «Хотеля ам Зоо» – «бугатти» зарулил на стоянку. Такси проехало мимо, остановилось сразу за углом. Ожье расплатилась с шофером, Флойд вышел наблюдать за «бугатти» – и вовремя, потому что герр Альтфельд уже отдалялся от своей машины, держа все тот же пакетик. Пара следила за ним до Слоновых ворот зоопарка, заметив издали, как он заплатил за вход и прошел внутрь. Флойд отлично знал зоопарк. Приезжая в Берлин, он гулял там допоздна с Гретой, если выдавался свободный вечер. Оба беззаботно шагали по дорожкам, пока не сгущался сумрак и не зажигались призывно неоновые огни.

Потемневшее небо сулило дождь, но никак не могло разродиться им – будто пес, назойливо лающий, но не решающийся укусить. Еще только миновал полдень, а зоопарк уже заполнился семьями с капризными детьми, истерично ревущими по малейшему поводу. Флойд с Ожье купили билеты и вошли, держась на приличном расстоянии от Альтфельда. Толпа посетителей была достаточно плотной, чтобы скрывать слежку, не мешая ей.

Альтфельд пошел к пингвиньему загону – опущенной намного ниже уровня земли площадке с бетонными имитациями скал, окружавших мелкое и донельзя грязное озеро; все это было обнесено железной решеткой с остриями наверху. Парень в шортах швырял толпе суетливых пингвинов рыбу. Альтфельд стоял у изгороди впереди кучки зрителей. Похоже, он так и не заметил слежки. Вскоре рабочий зоопарка подхватил ведро и ушел, и тогда Альтфельд, несомненно дожидавшийся момента, полез в пакет и принялся швырять птицам серебристые кусочки.

Флойд глянул на другую сторону загона: там стояла Ожье, как-то сумевшая протиснуться меж зевак и прижаться к решетке. Вместо того чтобы наблюдать за Альтфельдом, Ожье смотрела будто зачарованная на шумное сборище пингвинов с их аккуратными черными фраками, смешными маленькими ластами и выражением невозмутимого спокойствия в момент, когда птица шлепалась брюхом на воду или обрушивалась в нее спиной. Ожье что, ни разу в жизни пингвина не видела?

Наверное, в Дакоте плохо с зоопарками.

Зрители разошлись, осталось лишь несколько человек, включая Альтфельда. Он бросил последние кусочки из пакетика и уставился на пингвинов с отстраненным спокойствием генерала, обозревающего поле страшного поражения.

Флойд с Ожье подошли к старику.

– Герр Альтфельд? – спросила она.

Он резко обернулся, выронив пакет, и ответил по-английски:

– Я не знаю, кто вы, но за мной вы следите зря.

– Мы всего лишь хотим задать несколько вопросов.

– Если бы я мог вам что-либо сообщить, уже бы сделал это.

Ожье подступила ближе:

– Я Верити. Сьюзен – моя сестра. Ее убили три недели назад. Я знаю: вы переписывались с ней по поводу контракта с «Каспар металз». И я думаю, что ее смерть связана с предметом этого контракта.

– Вы же знаете, о каком контракте речь, – сказал Флойд. – И знаете, что он необычен.

– Заказ от скульптора, – тихо проговорил Альтфельд. – Ничего необычного.

– Это объяснение для отвода глаз, – заметила Ожье. – И вы сами в него не верите.

– Нам всего лишь нужно знать, куда отправили изделия. Хотя бы один адрес, – сказал Флойд.

– Даже если бы я был готов сказать вам – а я не готов, – этих сведений больше нет.

– Вы не держите архива по контрактам? – удивилась Верити.

– От документации… избавились.

Флойд встал между Альтфельдом и пингвинами:

– Но ведь вы помните что-то?

– Я никогда не запоминаю деталей.

– Потому что вам приказали их забыть? Герр Альтфельд, дело именно в этом? – спросила Ожье. – Кто-то надавил на вас, потребовал, чтобы вы не слишком интересовались контрактом?

– Он был сложным. Само собой, я заинтересовался.

– Ну так расскажите нам. Хотя бы о том, в какой округ Парижа доставлен шар. Даже это будет лучше, чем ничего.

– Я не помню.

– Неужели вы не обсуждали ни с кем назначения шаров? – не отставал Флойд.

– Я же сказал: это заказ от скульптора, – ответил Альтфельд резко, и казалось, он вот-вот выйдет из себя. – «Каспар металз» выполнял в то время много контрактов. Если мы можем удовлетворить клиента, нет необходимости знать о назначении заказа.

– Но вам-то, наверно, было любопытно, – не отставал Флойд.

– Нет. Я совершенно нелюбопытен.

– Мы полагаем, что эти шары – детали оружия, – сказала Ожье. – Или, по крайней мере, прибора военного назначения. Эта же мысль должна была прийти в голову и вам. Было бы странно, если бы вы не задумались над возможным применением вашего изделия.

– Назначение заказа – забота экспортного бюро, а не моя.

– Хорошая отговорка, – хмыкнул Флойд.

– Если бы возникли проблемы с назначением продукции, блокировали бы экспорт, – пояснил Альтфельд, глядя на Флойда. – Но изделия выпустили. Значит, вопрос закрыт.

– И это, по-вашему, оставляет вас чистеньким? – спросил Флойд.

– Моя совесть не запятнана. Если вам неприятно такое положение дел, ничем не могу помочь. А теперь, с вашего разрешения, я хотел бы спокойно понаблюдать за пингвинами.

– Контракт был частью чего-то очень плохого, – сказала Ожье. – Вам не удастся так легко умыть руки.

– Чистота моих рук – целиком моя забота, – ответил Альтфельд.

– Так расскажите нам, что вам известно, – попросил Флойд.

– Мне известно лишь то, что вам следует прекратить назойливые расспросы и оставить меня в покое. Уезжайте из Берлина и возвращайтесь к себе, – посоветовал Альтфельд и, глянув на Верити, добавил: – Не могу понять, что у вас за акцент. А я обычно хорошо определяю выговор даже у англоязычных.

– Она из Дакоты, – сказал Флойд. – Но это не важно нисколько. А важно то, что кто-то вас запугал. Кто?

– Не говорите глупостей!

Теперь у загона с пингвинами остались только Флойд с Ожье и Альтфельд. Флойд знал, что обязательно – и очень скоро – пожалеет о сделанном, но момент упускать не стоило. Иначе из Альтфельда не выжмешь ничего.

Флойд схватил немца за ворот плаща и толкнул, припечатал спиной к прутьям.

– Слушай-ка зер гут, майн герр, – процедил сыщик сквозь зубы. – Я терпеливый человек. Обычно такими вещами не занимаюсь. Честное слово, я приятный в общении парень. Почти всегда.

Альтфельд задергался, пытаясь освободиться.

– Но беда в том, что мой друг попал в беду. Большую.

– Я ничего не знаю про вашего друга! – просипел немец.

– Я и не говорил, что знаешь. Но твой паршивый контракт, о котором ты не желаешь говорить, прямо связан с бедой моего друга. И с убийством сестры мисс Ожье. А значит, мы хотим докопаться до истины и на пути у нас стоишь только ты.

– Отпустите меня! Тогда мы, возможно, и поговорим нормально.

– Венделл, отпусти, – попросила Ожье.

Он оглянулся – поблизости никого.

– Мы и сейчас говорим нормально, – сказал Флойд. – Почему бы тебе не рассказать о людях, заказавших шары?

– Вам лучше знать о них как можно меньше. Это все, что я могу сказать.

– Ага, это уже что-то, – похвалил Флойд и чуть ослабил хватку, позволив Альтфельду перевести дух. – Но если они такие плохие, зачем иметь с ними дело? Неужели «Каспер металз» так нуждался в заказах?

Альтфельд оглянулся – наверное, надеялся увидеть служащего зоопарка.

– Мы всегда рады заказам. И не отклоняем их без серьезной причины.

– Даже настолько сложные? – спросила Ожье.

Немец раздраженно глянул на нее, будто она сказала что-то глупое и постыдное:

– В оригинальном контракте не было ничего сложного. Для нас такая работа элементарна. Мы с радостью взялись за нее. Но по мере выполнения стали ужесточаться условия на допуски. Сплав из меди и алюминия оказался неудобным для отливки и обработки. Первое время у нас даже не было инструментов, способных измерять изделие с нужной точностью. А потом еще встал вопрос о криогенной подвеске…

– Криогенной? – изумленно переспросила Ожье. – Эти шары должны охлаждаться?!

– Я уже сказал слишком много…

Флойд снова пихнул немца, приподнял его и наколол его воротник на прутья изгороди.

– Нет, ты всего лишь распалил мой аппетит!

– Когда работа шла полным ходом, клиент сообщил, что шары должны выдерживать погружение в жидкий гелий при температуре чуть выше абсолютного нуля, – прохрипел Альтфельд. – Все, я рассказал достаточно. Отпустите меня!

– Кажется, от вас потребовали невозможного, – заключил Флойд. – Так почему вы не отказались от контракта, если требования изменились до его окончания?

– Мы попытались. И узнали, насколько клиент опасен. Нам сказали, что назад дороги нет.

– И вы сначала решили, что клиент блефует.

– Да. Но вскоре моего начальника – того, кто проводил последний раунд переговоров с клиентом, – нашли мертвым в его доме.

– Убийство?

– Его забили до смерти прямо в кабинете. Средь бела дня, когда кругом было много людей. И никто из них не заметил никого подозрительного.

– Никого, за исключением детей, – возразил Флойд.

Альтфельд кивнул – и вдруг все желание утаивать и сопротивляться покинуло его, будто ему напомнили о том, во что он изо всех сил отказывался поверить. Флойд ощутил смену настроения. Похоже, в глубине души Альтфельд был рад, что наконец можно с кем-то поговорить, невзирая на последствия.

– Когда мы уже заканчивали работу, когда шары проверяли и готовили к отправке, повсюду шмыгали дети. Они постоянно ходили за мной. Но с тех пор как сгорела фабрика, я их больше не видел. Надеюсь и не увидеть до своей кончины.

– Они напугали вас? – спросила Ожье.

– Однажды я заглянул одному в лицо. Очень хочется, чтобы в моей жизни такого больше не случилось никогда.

Ожье подступила к старику:

– Мистер Альтфельд, я понимаю, как вы боитесь этих детей. И совершенно правильно делаете. Они очень опасны и без колебаний убьют, если потребуется. Но мы не работаем на них. Напротив, делаем все, чтобы сорвать их планы.

– Значит, вы еще глупее, чем я думал. Если у вас есть хоть толика здравого смысла, прекратите и уезжайте домой.

– Нам нужен след, – сказал Флойд. – Назовите адрес. Этого хватит. И мы исчезнем.

– Но появятся они!

– Если поможете, мы остановим их прежде, чем они доберутся до вас, – пообещала Ожье.

Альтфельд издал короткий, похожий на кудахтанье смешок. Обещание его, очевидно, не убедило.

– Хотя бы скажите, где завод! – велел Флойд.

– Я вам не скажу ничего. Если уж вы сумели добраться до меня, не сомневаюсь, что успешно продолжите расследование и без моего участия.

Флойд нашел в себе силы, о каких и не подозревал, и вздернул немца еще выше, сняв воротник с решетки. Затем перехватил его за талию и поднял так, что вся верхняя часть туловища нависла над бетоном пингвиньего обиталища.

Альтфельд взвизгнул от страха.

– Скажи! – прошипел Флойд. – Говори, или сброшу!

Ожье попыталась оттащить Флойда, но тот уже был сыт по горло ложью и увертками. Ему было наплевать, насколько испуган Альтфельд и в какой мере причастен к заговору. Флойд думал лишь о Кюстине и о том, как кричала в вагоне спящая Ожье.

– Ты, подонок, говори адрес, а то скормлю птицам!

Немец захрипел, будто у него начался припадок, и выдавил:

– Пятнадцать… Дом пятнадцать.

Флойд опустил его – и тот навалился спиной на решетку, обмякнув.

– Хорошее начало, – похвалил сыщик.

Когда они вернулись в отель, было уже слишком поздно ехать в район фабрик, где располагался концерн «Каспар металз».

– Утром возьмем такси, – решил Флойд. – Даже если не найдем никого, чтобы переговорить, наверняка после пожара осталось что-нибудь полезное для нас.

– Альтфельд всего не рассказал, – произнесла Верити. – Что именно он утаил, я не знаю, но он точно не выложил всего.

– Думаешь, он знает что-нибудь про «серебряный дождь»?

– Нет. Уверена, о «дожде» он знать не может. Я уже говорила: здесь просто нет производственной базы для создания «серебряного дождя». Металлические шары – часть чего-то другого.

– Наверняка связанного с «дождем». Думаю, стоит нанести герру Альтфельду новый визит с целью выжать из него что-нибудь еще.

– Лучше оставить его в покое. Он всего лишь запуганный старик.

– Они все такие. Но кто-то же знает больше. Альтфельд работал с контрактом. Тот, кто непосредственно занимался производством, стоял у станка, наверняка лучше представляет, для чего нужны шары. Ведь почему-то потребовалось очень точно соблюсти размеры. Завтра поедем на фабрику; может, найдется новый след. Ты сказала – чтобы немного пожить в отеле, денег хватит.

– Да, но мы не можем оставаться здесь вечно. Во всяком случае, я не могу. Мне необходимо ко вторнику вернуться в Париж. А это значит, надо сесть на ночной поезд завтра вечером.

– К чему такая спешка? Мы же только утром приехали.

– Я должна вернуться в Париж. И не нужно расспросов.

Они вышли пообедать в семь вечера, доехав на поезде С-бан до Фридрихштрассе, а потом пройдя назад вдоль берега Шпрее до скопления ресторанов у недавно отремонтированного Рейхстага. Заказали карривурст, оказавшийся очень неплохим, к нему шоколадный торт и с аппетитом съели, слушая препирательства пожилой баварской пары, пытающейся вспомнить имена всех девятнадцати правнуков. После гуляли по Берлину, и Флойд услышал музыку, доносящуюся из окна подвального бара, цыганский гитарный джаз, – такой едва ли звучит нынче в Париже. Ожье согласилась посидеть полчаса в баре перед возвращением в отель. В зале было светло, дымно и шумно – на улицу выплескивалась лишь малая толика музыки. Флойд взял для Ожье бокал белого вина, себе заказал бренди. Прихлебывая, пытался оценивать оркестр как можно беспристрастнее. Играл квинтет: с тенор-саксофоном, роялем, контрабасом, ударными и гитарой. Исполняли «Ночь в Тунисе». Гитарист – молодой энтузиаст с пальцами хирурга, в очках с толстыми линзами, – был очень неплох, остальным требовалось еще малость подучиться. Флойд печально подумал, что, по крайней мере, это нормальный джаз-банд.

– Любишь такую музыку? – спросил он у Ожье.

– Не то чтобы очень, – ответила она смущенно.

– Гитарист работает на отлично, но с этими ребятами он связался зря.

– Верю на слово.

– А, так тебе не нравится джаз вообще? Или просто этот стиль? Ничего страшного. В мире столько людей, у всех вкусы разные.

– Да, – произнесла Ожье значительно, будто он сказал что-то чрезвычайно глубокомысленное. – В самом деле разные.

– А какая музыка нравится тебе?

– Вообще-то, никакая.

– В самом деле?

– Да, – подтвердила Верити. – У меня нет музыкального слуха. Джаз, не джаз – мне все равно.

Флойд допил бренди и заказал новый. Джаз-банд взялся мучить Гершвина, «Кто-то следит за мной». Дым сигарет висел над столиками неподвижными кольцами, словно безумный монохромный закат в облаках.

– Сьюзен Уайт была такой же, – сказал Флойд.

– В чем?

– Бланшар говорил, что никогда не заставал ее слушающей музыку.

– Это не преступление. И к тому же откуда он знал, чем она занимается? Он же не следовал за ней повсюду.

– У нее в комнате было радио и патефон, но никто не слышал, чтобы там звучала музыка.

– Не спеши с выводами. Я всего лишь сказала, что у меня нет слуха. Был ли он у Сьюзен, я не знаю.

– Ладно, пойдем отсюда, – решил Флойд, возвращая на стол порожний стакан. – У меня от дыма слезятся глаза, и не хочется, чтобы мои слезы приписали воздействию здешней музыки или публики.

Они вернулись в отель на метро. Вежливо пожелали друг другу спокойной ночи. Флойд лег на кушетку, не снимая брюк и рубашки, и укрылся одеялом – было зябко. Но заснуть не смог. В трубах гудело и булькало до трех ночи. Сквозь щель между занавесками были видны мигающие цифры у основания памятника покорителям Эвереста. Флойд думал о спящей Ожье. Как же мало он знает о ней – и как много хочется узнать.

Глава 23

Машина тряслась на ухабах, расплескивая лужи. Подскочила, пересекая рельсовый путь, покатила близ решетчатых конструкций, поддерживающих ленты транспортеров и трубы для перекачки химикатов.

– Попроси его ехать медленнее, – сказал Флойд, тронув водителя за плечо. – Кажется, я заметил знак.

Ожье перевела просьбу, затем посмотрела на покосившийся фанерный знак, почти скрытый высокой травой.

– Улица Магнолий. Да уж, подходящее название.

– Это и есть адрес «Каспар металз»?

– Все оставшееся от фабрики должно быть здесь, – подтвердила Ожье.

За изломанной деревянной изгородью паровой кран осторожно размахивал чугунной бабой на тросе, добивая последнюю стену низкого фабричного здания, сложенного из красного кирпича. Хотя тут и там еще стояли здания, пространство между ними усеивали обломки кирпича и цементных блоков, кучи искореженного металла.

– Если тут и была литейная, кто-то основательно постарался ее припрятать, – заметил Флойд.

Пока Флойд с Ожье выбирались из машины на единственный клочок сухой земли между лужами и грязью, таксист не глушил двигатель. Было холодно, воняло едкой химией. Ожье была в узкой черной кожаной куртке до колен и черных же брюках. Ночью в гостиничном номере она попыталась отломать каблуки от туфель, но безуспешно.

– Попробуй-ка улестить водителя, – посоветовал Флойд. – Может, он согласится подождать четверть часа. Нужно проверить, не осталось ли здесь чего-нибудь интересного.

Верити наклонилась к водительскому окну и принялась договариваться. Таксист не слишком противился, но разговор пошел не совсем гладко. Вчерашний блестящий, совершенный немецкий язык Ожье, позволявший говорить стройными элегантными фразами, превратился в запинающийся, корявый волапюк. Верити с трудом подыскивала слова и тревожилась: если немецкий уже рассыпается, что будет дальше?

– Он согласился, – объявила она наконец.

– Но поупрямился немало.

– Дело в моем немецком – он слегка подпортился с утра.

Оба пошли через сухую, заросшую травой полосу земли к дыре в ограде – две доски выпали, и можно было протиснуться. Флойд сделал это первым и придержал высокую траву на другой стороне, пока лезла Ожье.

– Какая жуткая разруха! – пожаловалась она. – Трудно представить, что здесь была фабрика. Теперь единственное доказательство ее существования на этом месте – полученное Сьюзен Уайт письмо.

– А когда его отправили?

– Помнишь билет, так ею и не использованный? Она решила побывать здесь, и незадолго до отъезда ее убили. Письмо прислали всего месяц назад.

– Посмотри-ка под ноги, – посоветовал Флойд. – Травы нет нигде. Она не успела пробиться сквозь бетон.

– Думаешь, фабрику подожгли?

– Трудно сказать определенно, но похоже на то. Слишком уж своевременно случился пожар.

Паровой кран неторопливо пополз к другому строению. Чугунная баба проехалась по уцелевшей стене, прочертила с хрустом по кирпичу. К разрушению подключились два зеленых дизельных бульдозера, плюясь едким дымом из выхлопных труб. Трактористы были в респираторах и защитных очках, в непромокаемых брезентовых комбинезонах.

Ожье осмотрелась, пытаясь найти что-нибудь сто́ящее внимания.

– А давай проверим вон те здания. Может, среди них и есть номер пятнадцатый?

– У нас времени в обрез.

Они пересекли засыпанное обломками поле и подошли к нескольким уцелевшим строениям. Пустые оболочки фабричных корпусов, без крыш и верхних этажей, выглядели угрожающе, напоминали голые черепа. Сквозь зияющие дыры окон и трещины в обожженных стенах виднелось железно-серое небо. Ожье никогда не любила лазить без спроса по чужой собственности – даже в детстве, когда подобные поступки влекли риск серьезного наказания и считались испытанием храбрости. И сейчас больше всего ей хотелось уйти поскорее.

– Номер пятнадцать, – указал Флойд на покосившуюся табличку с еле различимыми цифрами. – Кажется, угроза скормить пингвинам возымела действие. Я запомню этот способ на тот случай, когда снова надо будет кого-нибудь прижать.

Невдалеке нашлась дверь. Внутри было темно – над входом уцелел участок крыши.

– Верити, смотри под ноги!

– Я смотрю, – ответила она и добавила: – А ты смотри сюда. – И протянула Флойду пистолет.

– Если у нас всего одна пушка на двоих, то лучше оставь себе. Я малость нервничаю, когда держу оружие. Знаешь, я верю – пусть слегка иррационально – в то, что если у тебя нет ствола, ты не попадешь в ситуацию, когда им нужно пользоваться.

– Сейчас именно такая ситуация. Бери.

– А ты?

Она достала из сумочки оружие, взятое у ребенка, застреленного в тоннеле близ станции «Кардинал Лемуан».

– Я хотел сказать, у тебя настоящее оружие есть? – спросил Флойд, глядя с сомнением на странные контуры.

Но спросил не слишком уверенно – уже понял, что Ожье не шутит. Совсем.

– Флойд, будь начеку. Эти люди хотят убивать и убивают.

– Я уже в курсе.

– А ты готов выстрелить в ребенка?

Флойд посмотрел на нее сквозь сумрак. Белки его глаз странно отсвечивали в темноте.

– Ты хочешь, чтобы я прямо сейчас занялся отстрелом детей?

– Он всего лишь будет выглядеть как ребенок.

– Я буду стрелять, чтобы ранить – но не убить. Ничего другого не обещаю.

Ожье огляделась, прежде чем пойти следом за Флойдом. Демонтажные машины расправлялись с убогим кирпичным строением, по очереди впиваясь в его останки, будто обезумевшие от голода волки. Когда бульдозеры развернулись и снова ринулись в атаку, их моторы зашлись яростным ревом. Казалось, машины обуяла слепая злоба, водители лишь сдерживают, а не направляют их.

– Флойд, давай поторопимся. Эти монстры все ближе!

Верити прошла в глубину здания, развернулась с оружием в руках, но не заметила никого ни спереди, ни сзади. Затем она прижала рукав к носу и рту, чтобы защититься от пыли. Глаза с полминуты приспосабливались к темноте. Вдоль обеих стен и посреди зала стояли рядами тяжелые станки – токарные, сверлильные и еще несколько разновидностей, Ожье не опознанных, но явно служащих для точной доводки изделий. Станки то ли слишком повредило пожаром, то ли они были чересчур массивными и объемными для вывоза и потому остались на разрушаемой фабрике.

– По мне, похоже на место, где и в самом деле могли работать над шарами, – сказала она.

– Смотри под ноги! – предупредил Флойд. – Я тут местами подвал вижу.

Ожье пошла за ним, ступая след в след. При каждом шаге половицы скрипели, выбрасывая облачка пыли. С подоконника сорвалась ворона – трепещущий молчаливый комок яростной черноты. Ожье проводила ее взглядом. Издалека птица показалась клочком горелой бумаги, уносимой ветром.

– Тут никаких документов. Вообще ничего. Мы попусту теряем время.

– У нас еще десять минут. Кто знает, может, и найдется что-нибудь.

Он подошел к дальнему краю мастерской, где на фоне потемневшей штукатурки выделялся проем двери.

– Посмотрим-ка, что там.

– Флойд, осторожней! – предупредила она, крепче сжав оружие детей.

Слишком маленькая рукоять больно врезалась в ладонь.

Но Флойд уже открыл дверь и ступил за нее. Послышался кашель.

– Тут лестницы и наверх, и вниз. Куда пойдем? Подбросим монетку?

Издали донесся приглушенный грохот – рухнуло очередное здание. Завыли дизели бульдозеров. Кажется, они приближались.

– Лучше остаться здесь!

– Вряд ли наверху осталось что-нибудь интересное, – заметил Флойд. – Чем выше, тем сильнее ущерб от огня. Но внизу что-то могло уцелеть.

– Мы не пойдем вниз.

– У тебя есть фонарь?

Ожье прошла за дверь. Одна бетонная лестница вела наверх, в столь же темную комнату, вторая шла вниз, в совсем уж кромешную мглу.

Флойд взял у Верити фонарь и посветил вниз.

– Это плохая идея, – заметила она.

– Как интересно слышать такое от женщины, в свободное время играющей в жмурки с поездами в тоннелях метро.

– То была необходимость. Теперь – нет.

– Давай заглянем. Пара минут, и все. Не для того я тащился сюда, чтобы убежать в самый последний момент.

– А я для того.

Флойд пошел вниз, Верити двинулась следом, держась в шаге от него. Луч фонаря высвечивал потрескавшиеся стены. Лестница развернулась под прямым углом, затем еще раз.

– Дверь внизу, – констатировал Флойд, пробуя ручку. – Похоже, заперта.

– Значит, все, – выдохнула Ожье, ощущая и разочарование, и облегчение в равной степени. – Придется возвращаться.

– Может, удастся выломать. Держи фонарь.

Она взяла, подумав мимоходом: «А может, пригрозить пистолетом, чтобы поднялся?»

– Побыстрее, – попросила она. – Меня серьезно беспокоят бульдозеры.

От удара дверь подалась, заскрежетала так, что у Ожье свело скулы. Полностью ее распахнуть Флойд не сумел, но образовалась щель, достаточная, чтобы протиснуться.

– Хочешь, подожди здесь. Я всего на минутку.

– Ты уж извини, но я хочу увидеть сама.

Сквозь дыры в потолке пробивался тускло-серый свет. За пределами пятна от фонаря трудно было разглядеть что-нибудь, но похоже, комната пустовала.

– Ничего нет? – спросила Верити. – Ладно, пойдем назад.

– Смотри, поручни. – Он посветил. – Похоже, мы на галерее, опоясывающей зал.

Пол находился куда ниже, чем ожидала Верити. А посреди него, усеянное тусклыми пятнами света, возвышалось нечто огромное, черное, почти сферическое.

– Вуаля! – присвистнул Флойд. – Наш знакомый шарик.

– Дай посмотреть.

Она взяла фонарь и направила луч. За ее спиной Флойд вернул дверь на место. Зачем? Ладно, пусть его.

Шар окружали многочисленные машины и детали. Похоже, он держался на специальном подвесе или раме.

– Значит, этим и интересовалась твоя покойная сестра? – спросил Флойд, подходя сзади.

– Да, – ответила Ожье, не обращая внимания на насмешливый тон. – Но я не понимаю, что эта штука здесь делает. Все шары предназначались для отправки в разные города.

– И в Берлин тоже.

– Да. Но шар должны были перевезти с фабрики куда-нибудь.

Флойд осторожно забрал у нее фонарь.

– Что ж, теперь ты знаешь: они на самом деле существуют.

– Эй, куда ты?

– Тут лестница. Хочу спуститься и рассмотреть.

– Нам к такси нужно, – напомнила она, но и сама поспешила следом.

Вблизи шар – похоже, как раз метра три диаметром – казался мощным, очень массивным. Хотя, конечно же, мог быть и пустым внутри. Поверхность местами была гладкой, местами шершавой и грубой; сверху донизу тянулась заметная трещина. Он висел на металлическом тросе, прикрепленном наверху к ушку. Сверху шар присыпало то ли тальком, то ли серой пылью – словно сахарная пудра на пудинге. В другом углу зала, не видном от верхней двери, стоял вертикально большой баллон – в таких обычно хранится сжатый газ. Напротив стояла форма с высокими стенками, с трехметровым отверстием наверху – будто детский бассейн с очень толстыми бортами. Как и шар, баллон и форму покрывали пепел и пыль.

Ожье коснулась сферы – твердой, холодной, но, несмотря на очевидную массивность, сдвинувшейся от легкого нажатия.

– И что это, по-твоему? – спросил Флойд.

– В письме говорилось, что скульптура. Само собой, версию о скульптуре придумали маскировки ради. Слишком уж высоки требования к точности. Думаю, «Каспар металз» попросили соорудить важную деталь большой машины.

– Секретного оружия?

– Похоже.

– Но что это за секретное оружие из гигантских металлических шаров?

– Не забывай: из трех гигантских шаров, разделенных сотнями километров. Для такого разноса тоже должна быть веская причина.

– Значит, три секретных оружия, – хмыкнул он и, подойдя к усыпанным мусором и инструментами верстакам, принялся искать, швыряя вещи на пол с равнодушной небрежностью взломщика.

Лопалось стекло, лязгало железо. Спустя пару секунд, выругавшись вполголоса, к поиску подключилась Ожье, надеясь заметить хоть что-нибудь, способное навести на след.

– А может, это одно колоссальное оружие, распространившееся на пол-Европы.

– Чепуха!

– Да, выглядит не очень осмысленно. Но не забывай: ради защиты этой чепухи от огласки убивали людей. И не только тех, о ком нам известно. Несомненно, многие погибли, пока это все замышлялось, планировалось и изготовлялось.

– Зачем тогда бросать такую ценность?

Она столкнула с верстака запертый чемоданчик. Он раскрылся от удара, по полу со звоном разлетелись тонкие гаечные ключи.

– Думаю, мы видим фальшивку.

– По мне, оно вполне настоящее.

– Я имела в виду, этот шар и не планировали передавать клиенту. Слишком грубо отделан, и в процессе вышел брак. А еще я не уверена насчет материала. Не похоже на алюминий или сплав алюминия и меди, упомянутый Альтфельдом. Скорее, простой чугун.

– Думаешь, это проба?

– Да. На заводе решили сделать черновую отливку и подвес, примериться, как обрабатывать изделие. А может, что-то пошло не так и пришлось бросить, не закончив отделку. Для нас это не имеет значения. Главное, что изделие осталось тут.

– Выходит, тот, кто поджег фабрику и распорядился ее снести…

Ожье услышала, как бульдозеры снаружи обвалили еще одну стену. Рев моторов все приближался, и он казался наполненным звериной злобой.

– Думаю, устроившие поджог не подозревали об этом подвале и пробном изделии. Они знали, что три заказанных шара изготовлены и отправлены. Фабрику подожгли, чтобы скрыть следы.

– Тогда следует поискать тщательнее, – предложил Флойд. – Если они не нашли шар, кто знает, что еще могли здесь оставить.

– Ты прав, – согласилась Ожье, чувствуя, как заколотилось сердце.

Ведь они уже вплотную приблизились к разгадке! Она совсем рядом, прячется на задворках рассудка, будто забытый подарок в яркой упаковке.

– Да, ты прав, и следовало бы прочесать здесь все, просеять через мелкое сито. Но мы не станем просеивать, а уйдем, пока еще можно уйти.

– Пять минут! Вдруг здесь есть адреса, по которым доставляли шары?

– Вряд ли, Венделл.

– Но ведь работники торопились и не особо заботились о секретности – иначе не оставили бы здесь пробный шар.

– Думаешь, боялись чего-то?

– Верити, с кем мы имеем дело? Ты еще не готова сказать?

– С очень плохими людьми. Что еще ты хочешь услышать?

– Плохие они или нет – это с какой стороны посмотреть. – Флойд стукнул по шару стволом пистолета, тот глухо зазвенел в ответ. – Похоже, Бассо был прав: это всяко не колокол.

– Бассо?

– Мой знакомый спец по металлам. Я показал чертеж из наследия Сьюзен, и Бассо высказал предположение насчет колокола. Он имел в виду подводный, для водолазов, а я – тот, в который звонят.

Снова поблизости заревели машины. Под их гусеницами отчетливо хрустели кирпичи и бетон.

– Вряд ли кто-то стал бы убивать из-за колокола – хоть водолазного, хоть церковного. К тому же этот шар непригоден.

Флойд снова постучал, зажмурился, слушая отголоски. Затем обошел шар, постучал с другой стороны.

– Думаешь, целый звучал бы приятнее?

– Ну-ка, еще раз!

– Что – еще раз?

– Постучи.

– Я всего лишь проверял, не пустой ли он внутри. Мне все еще нравится моя гипотеза насчет атомной бомбы.

– Это не атомная бомба. Постучи.

Флойд пошел вокруг шара, ударяя пистолетом.

– Звенит. Но звук нечистый – как у разбитого колокола.

– Именно потому, что разбитый. Как думаешь, целый он мог бы звучать гораздо чище?

– Ну да, разумеется, – согласился Флойд, опуская пистолет. – А это важно?

– Очень. Думаю, эти шары предназначены именно для звона. Твой Бассо ошибся – а ты был прав.

Глава 24

– Для звона? – переспросил Флойд, улыбаясь.

– Для звона.

– И этот чертов колокол стоит по меньшей мере двух жизней, а может, и больше? К тому же если хочешь лить колокол, так и лей колокол, а не хренов шар.

– Это не хреновы шары.

Флойд указал в ее сторону рукояткой:

– Странно слышать от приличной девочки из Дакоты сквернословие.

– Если ты думаешь, что это сквернословие, пооколачивайся вокруг меня чуть дольше.

– Знаешь, лучше бы закончить игру в загадки. Мне уже слишком…

Не успел он договорить, как где-то рядом обрушилась стена. Все здание задрожало, с потолка посыпались куски щебенки размером с кулак, в воздухе заклубилась мельчайшая серая пыль. Ожье закашлялась, прикрыв глаза и рот ладонью.

– Близко, – проговорила она. – Может, уже ломают пятнадцатый дом. Мы и так нашли больше, чем рассчитывали. Надо выбираться, а то засыплют заживо.

– Хоть раз соглашусь с тобой полностью.

Они взобрались по лестнице на галерею. Здание содрогнулось опять, с потолка рухнули обломки, и там появилась дыра в человека шириной, обнажив ломаные деревянные балки, бетон, провода и трубы. Над головой ревели и перхали моторы, их звук накатывал волнами – машины подъезжали и отъезжали. Над дырой угрожающе нависла станина тяжелого станка, то ли токарного, то ли сверлильного.

– Шевелись! – прошипела Ожье.

Они добежали по галерее до двери. Флойд налег, она не подалась. Он налег снова, давил изо всех сил, кривясь от натуги, – но дверь не сдвинулась ни на йоту.

– Застряла! – прохрипел он, хватая ртом воздух.

– Как это возможно? Мы только что прошли здесь!

– Она туго открывалась, а теперь, наверное, просела вся дверная рама. Не могу открыть.

– Зачем же ты закрыл ее?

– Чтобы слышно было, если кто-то полезет за нами следом. Такую дверь не открыть без шума.

– Бьюсь об заклад, что сейчас ты жалеешь о своей гениальной идее.

Флойд толкнул дверь еще раз, но было очевидно: ее не открыть и вдвоем.

– Вижу, ты из тех, кто любит попилить! «Я ж тебе говорила» и так далее.

– Я пилю только сто́ящее пиления. Что мы собираемся делать?

– Искать другой выход, вот что.

– Его нет.

– Спустимся опять. В конце зала может быть другая дверь.

– Даже если она и есть, думаешь, ее оставили открытой? – спросила Верити.

– Пока не найдем, не узнаем.

Они поспешили вниз, обошли шар и газовый баллон, устремились к дальней стене. Там и в самом деле оказалась дверь – высотой в два Флойда и шириной в грузовик. Створки должны были уходить в стены, но, сколько Флойд ни давил, они не шелохнулись, как и дверь на галерее.

– Похоже, заперто с той стороны, – заключил он, тяжело дыша.

– Значит, мы и в самом деле по самое хлебало в дерьме и без лопаты?

Флойд изумленно глянул на нее. Ладно, ситуация отчаянная, но чтобы так выражаться?

– Э-э… я не ослышался? – только и произнес он.

– Я немножко нервничаю.

– Кстати, лопата как раз не помешала бы. А лучше лом.

– Зачем?

– Я вижу щель между створками. Если туда что-нибудь засунуть, можно раздвинуть достаточно, чтобы протиснуться.

– В другой подвал?

– Нет. Кажется, я вижу дневной свет. Поищи вокруг. Тут много всего, наверняка найдется что-нибудь подходящее.

Снова страшно грохнуло. С противным скрежетом станина огромного станка скользнула в дыру, увлекая за собой несколько тонн кладки и металла, но не упала, удерживаемая несколькими трубами и кабелями. Зависла прямо над шаром.

– Долго не провисит, – сказала Ожье.

– Так давай убираться, пока она не сверзилась. Ищи слева, а я – справа. Сгодится любой кусок металла.

Ожье принялась копаться в развалах, ею же и созданных на пару с Флойдом.

– И побыстрее! – крикнул он.

Она нащупала балку из перфорированной стали. Один конец обломан, скошенный край достаточно узок, чтобы просунуть в дверную щель.

– Венделл, я нашла! – крикнула Верити, демонстрируя находку.

– Молодчина! Подойдет.

Она побежала со всей быстротой, какую позволяли каблуки, и вручила балку. Флойд взвесил ее на руке, будто охотник, оценивающий новое копье.

– Быстрей! – поторопила Ожье.

Он сунул острый конец в щель и нажал, навалившись всем телом. Огромные двери заскрежетали, заскрипели. Здание вздрогнуло снова, и повисший станок рывком опустился еще на полметра, держась уже вовсе непонятно на чем.

– Поддается! – объявил Флойд. – Вот сейчас…

В двери звонко щелкнуло, и створки разошлись на ширину пальца. Зал рассекло полосой унылого серого света.

– Отличное начало! – похвалила Ожье. – Продолжай в том же духе.

– Продолжаю! – выдохнул Флойд, переступая, чтобы упереться покрепче. – Но не знаю, на сколько хватит этой штуки. Может согнуться. Найди еще что-нибудь.

Она не сдвинулась, завороженно глядя на щель.

– Верити! Шевелись!

Неуклюже переступая на каблуках, она кинулась к другой стороне зала, зацепилась брюками за что-то острое. В колене полыхнула боль; Верити упала, выставив руки, и, удивительным образом, уперлась ладонью в железный лом.

Ожье встала, моментально забыв о боли, гордо подняла новую находку:

– Эй, гляди!

– Неси сюда! Осталось немного…

Полоса света расширилась, теперь в щель можно было заглянуть.

Ожье пошла к двери – и тут здание сотряслось опять, еще страшнее и резче прежнего. Она остановилась и, повинуясь ужасному предчувствию, посмотрела вверх. Металлически взвизгнув в последний раз, огромная станина наконец высвободилась – и рухнула на подвес шара, соскользнула на пол, издав оглушительный лязг.

Шар качнулся. На мгновение все стихло. Ожье заставила себя шагнуть вперед, сжимая лом.

Затем она остановилась, обернулась: со свистом рассекая воздух, одна за другой лопались нити троса. Мгновение – и трос оборвался, хлестнув с ужасной силой по подвесу.

Шар рухнул и раскололся вдоль трещины, словно перезревший плод. Измятый, изуродованный, начисто утративший круглую форму, он все же покатился, с каждым оборотом набирая скорость.

Ожье глядела, оцепенев от ужаса: чудовищная масса двигалась к двери. К Флойду. Ожье раскрыла рот, чтобы закричать, предупредить, – но не сделала этого. Бесполезно, он не увидит. Уже слишком поздно. Изуродованные останки шара вломились в дверь, выгнули створки и застряли. Сгибаясь, металл издал чудовищный стон, почти человеческий, оборвавшийся так внезапно…

– Нет! – выдохнула Ожье.

К горлу подкатил тошнотворный комок.

Все вдруг затихло – даже уничтожавшие здание машины. Ожье выпустила лом из рук. Он клацнул о пол – где-то в немыслимой дали, на другом краю вселенной. Верити шла медленней с каждым шагом, боясь того, что ожидало впереди.

Флойд лежал на полу. Не шевелился. Волосы в крови, шляпа откатилась в угол.

– Нет… Не надо умирать. Пожалуйста, – сказала Ожье. – Зачем ты здесь! Тебе не нужно было вмешиваться!

Тело лежало не на пути увечного шара, вряд ли он прокатился по Флойду. Верити приподняла его голову, очень осторожно повернула, чтобы заглянуть в глаза.

Закрыты – словно он уснул.

Рот чуть приоткрыт, грудь вздымается, но с пугающей неравномерностью, будто каждый вдох требует мучительных усилий.

– Не уходи, останься со мной! У нас уже столько получилось, мы так много узнали! Ты мне начал по-настоящему нравиться!

Она сжала его голову, и на пальцах заблестела кровь.

– Венделл, слышишь меня? Ты, жалкий недоделанный детектив! Очнись! Очнись и заговори со мной!

Осторожно уложив его голову на пол, Верити встала, оценила пролом, сделанный шаром в дверях. Сама бы протиснулась без труда – но ведь нельзя оставлять Венделла. Его похоронят заживо. Присев на корточки, она одной рукой обняла его плечи, второй подперла спину и, застонав от усилия, смогла поднять, прислонить спиной к правой створке двери. Его голова бессильно упала на грудь. Глаза были по-прежнему закрыты.

Она оставила Флойда, влезла на обломки шара и, больно ударившись локтем, протиснулась в щель между створками. За дверью, как и предсказывал Флойд, был свободный проход, длинная эстакада тянулась к поверхности. В воздухе клубилась пыль от разрушенных стен.

Верити пролезла назад, ухватила его под мышки:

– Ну давай же!

Скрипя зубами от натуги, она приподняла его, почти поставила на ноги, но не смогла выпрямить достаточно для того, чтобы протащить через дыру. Верити совершенно выбилась из сил. Казалось, руки вот-вот выскочат из суставов. Она осела в изнеможении на бетон эстакады. Инстинкт самосохранения неистово кричал: убирайся, пока тут все не обвалилось, пока машины не обрушили здание прямо на голову.

Верити отчаянно напряглась – и сумела подтащить его голову и плечи вплотную к проему. Потянула изо всех сил, раздирая на нем рубашку, зацепившуюся за край смятой двери. Тело неожиданно перевалилось, свесилось – и шлепнулось на бетон эстакады. Флойд упал некрасиво, скрючившись, разметав ноги и руки, раскрыв рот, будто пьяный.

Ожье аккуратно перевернула его на спину, опустилась на колени, положила ладони на его щеки, пригладила волосы, убрала их со лба.

Флойд застонал и открыл глаза, глубоко вздохнул, провел языком по губам.

– И за что меня так?

– Слава богу, с тобой все в порядке!

– В порядке? Голова трещит, как дивизия барабанщиков!

– Еще пять минут назад я думала, что ты умер.

– Тебе не повезло.

– Венделл, не говори так! Я и в самом деле испугалась за тебя, честное слово!

Он тронул рукой затылок, посмотрел на окровавленные пальцы:

– Кажется, меня приложило там. И стоило так мучиться?

Она повернула его лицо к себе, нагнулась – и поцеловала. Его губы пахли пылью и сажей. Но она целовала все равно – долго, нежно. Когда хотела отстраниться, Флойд удержал.

– Разве нет? – проговорила она растерянно.

– Да, – ответил он.

Она все же отстранилась, чувствуя себя донельзя неловко. Флойд не отказал – но, похоже, она сделала ужасную глупость. Господи, хоть бы провалиться прямо на этом месте!

– Извини, я не знаю, что на меня нашло…

Флойд поднял руку, погладил волосы Ожье – и притянул ее к себе:

– Не извиняйся.

– Я прямо как малолетняя дурочка…

– Нет. Совсем нет. Ты чудесная. Я одного не могу понять: что такая чудесная девушка нашла в старой развалине вроде меня?

– Венделл, ты вовсе не развалина. Просто немножко помят. Немножко. И тебе не мешало бы малость похудеть. Ты хороший парень, верящий, что начатое нужно доводить до конца. И заботишься о друзьях, готов рисковать жизнью ради их спасения. Ты, может, удивишься, но я честно скажу: таких, как, ты совсем немного.

– Ага, и это все мои достоинства?

– Не зарывайся, – буркнула она, отстраняясь. – Ты можешь встать? Надо поскорее убираться отсюда, пока не вляпались в новую беду. И я опасаюсь за твою голову.

– Не беспокойся, выживу. Я же частный детектив. Если меня не бьют по голове хотя бы раз в неделю, значит я отлыниваю от работы.

Он встал, покачиваясь, но сумел шагнуть без поддержки.

– Все-таки надо будет провериться как следует.

– Я потерплю до возвращения в Париж, – ответил он, трогая затылок.

Похоже, кровотечение прекратилось.

– Верити, я хочу сказать одну вещь…

– Ну и?..

– Мы вроде как стали поближе друг к другу…

– Я слушаю.

– Не могла бы ты меня называть Флойд?

– Я согласна – но при одном строгом условии.

– Каком же?

– Я для тебя Ожье. Меня зовет Верити только бывший муж.

– Ожье, ты уверена?

– Флойд, на все сто!

Она взяла его под руку, помогая одолеть подъем:

– Если вдруг начнет двоиться в глазах или подступит тошнота, говори сразу, ладно?

– Ты узнаешь первая, обещаю. А пока она не подступила, не скажешь ли, что ты здесь узнала?

– Я ничего не узнала.

– Но когда колокол зазвонил… ты поняла по ком, да?

Она покачала головой:

– Мне просто показалось…

– Показалось что? Ну же, не стесняйся!

– Шары были сделаны для того, чтобы звенеть. В этом я уверена абсолютно. Форма, точность изготовления, способ подвески… Но это не колокола. По ним ничто не ударяет, чтобы произвести звон.

– Так отчего же им звенеть?

– В моей работе… До того как угодила в эту передрягу, я имела дело с разными чувствительными приборами. Вообще-то, я археолог.

– Разве археологи – не седые старые девы в толстеньких очочках, не вылезающие из кабинетов и архивов?

– Я не из таких. Мы раскапываем своими руками.

– Так что там про чувствительные приборы?

– Для точной работы многим датчикам нужны очень низкие температуры. Сверхнизкие. Охлаждая приборы, мы повышаем их чувствительность.

– И когда Альтфельд упомянул про охлаждение…

– Я подумала, что шары – часть детектора… – Ожье прикусила губу, думая, как правильнее закончить. – И теперь, кажется, я знаю, какого именно детектора.

– Так расскажи.

– Шары – элементы одной машины, распределенной по всей Европе. Один в Париже, второй в Милане, третий где-то в Берлине. Но все они – части целого. Просто для работы этому устройству и нужно быть настолько огромным.

– И что же это за устройство?

– Антенна. Почти как в обычном радиоприемнике. Только не для радиоволн, а для гравитации.

– И ты это выяснила, просто увидев шар?

– Я не настолько проницательна. Мы используем датчики гравитации в наших исследованиях. Хитроумные приборы, позволяющие видеть, что находится под землей, регистрирующие локальные изменения плотности в тех местах, где погребены строения и иные предметы. Само собой, мы изучаем принципы действия самых разных детекторов – в том числе и созданных на заре истории гравитационных измерений.

– Наверное, я не те газеты читал, – вздохнул Флойд. – Ничего не знаю ни про зарю, ни вообще про гравитационные измерения.

– Это интересная тема. И ты вовсе не виноват, что ничего не знаешь о ней.

Они наконец достигли поверхности. Эстакада выводила в узкий коридор между рядами полуразрушенных зданий – уцелели только первые и вторые этажи. Небо над головой перекрещивали трубы, провода, конвейеры и крытые переходы.

– Слушай, ты объяснишь мне наконец, что к чему?

– Попробую. Боюсь, тебе будет нелегко понять.

– Ну, хоть отвлекусь на попытку, а то голова раскалывается.

– Тогда придется рассказывать о пространстве-времени. Ты готов?

– Ну валяй.

– Среди тех, кто изучает гравитацию, давно бытует поговорка: материя заставляет пространство-время прогибаться, а пространство-время не дает материи разбежаться.

– Ага, сразу все стало так ясно…

– Важно понять: все видимое нами погружено в пространство-время. Его можно уподобить вязкой резинистой жидкости, вроде не до конца загустевшего желе. И поскольку всякая материя так или иначе имеет массу, она деформирует эту жидкость – растягивает, сжимает. Деформацию мы и воспринимаем как тяготение. Земная масса искажает пространство-время вокруг Земли и заставляет предметы падать на нее – или кружиться по орбите, если у них достаточная скорость.

– Как Ньютоново яблоко?

– Отлично, Флойд, именно так! Теперь увеличим масштаб. Солнце тоже притягивает пространство-время и заставляет планеты кружиться вокруг себя, в то время как само движется сквозь пространство-время под действием тяготения всей Галактики.

– А Галактика?.. Впрочем, не стоит отвечать, я уже вижу, что к чему.

– Ты еще не видишь и половины. Мы пока говорили о стационарном искажении пространства-времени массивным объектом. Но есть и другие способы исказить пространство-время. Представь себе пару звезд, кружащихся вокруг друг друга, будто партнеры в вальсе. Представил?

– Да. И наслаждаюсь воображаемой картиной.

– Пусть эти звезды сверхмассивные, сверхплотные – и вертятся будто дервиши, сближаются по спирали, чтобы в конце концов столкнуться. Вот тебе мощный источник гравитационных волн. Они постоянно дергают пространство-время, шлют волны – будто дергают ритмично струну.

– Я думал, ты не любишь музыку.

– Но могу использовать хорошую аналогию.

– Ладно. То бишь пара звезд способна испускать гравитационную волну.

– Да. Есть и другие источники таких волн, но важно то, что двойных звезд много – ими усеяно все небо. И у каждой пары – свое уникальное звучание, своя нота.

– Значит, если определишь эту ноту…

– Узнаешь в точности, откуда она донеслась.

– Как уникальную последовательность сигналов маяка?

– Именно так! – похвалила Ожье. – И сейчас мы переходим к самой трудной части: нужно как-то услышать нашу ноту. Гравитация – самое слабое взаимодействие во Вселенной. А уж фиксировать ее микроскопические изменения… Это почти то же самое, что и попытка расслышать шепот с другой стороны океана.

– И как же сделать это?

Ожье уже хотела рассказать, когда краем глаза уловила отблеск металла на фоне серого неба. А в следующее мгновение различила скорчившуюся высоко на трубах фигурку с миниатюрным пистолетом в пальцах, похожих на когти.

– Флойд! – вскрикнула Ожье.

Ребенок выстрелил – словно торопливо, тоненько рассмеялся. В правом плече стало горячо и больно. Она вдруг оказалась на земле, боль резко усилилась. Ожье все еще смотрела вверх, на ребенка, по-видимому совершенно не боящегося высоты. Тварь выщелкнула тонкий серповидный магазин из рукояти и вставила другой.

Флойд выхватил пистолет, взял его двумя руками, прицелился, щурясь.

– Убей гаденыша! – выкрикнула Ожье, кривясь от боли.

Он выстрелил. Пистолет дернулся в руках, пуля визгнула, попав по нижнему скосу трубы. Ребенок тоже прицелился.

Флойд выстрелил еще дважды. И попал не в трубу.

Тварь опрокинулась, полетела вниз, пронзительно вереща, нелепо размахивая тонкими руками и ногами. Ударилась, подпрыгнула, ударилась снова и осталась лежать неподвижно.

Это оказался мальчик.

Флойд развернулся, осматривая окрестности. Ожье приподнялась на левом локте, потрогала рану. На пальцах осталась кровь – но не так уж много. И все равно казалось, будто в плече ворочают раскаленную кочергу. Верити потянулась за спину, тронула – под лопаткой было мокро от крови.

– Похоже, он был один, – сказал Флойд, присев рядом на корточки.

– Умер?

– Умирает.

– Нужно поговорить с ним!

– Не суетись, ладно? Малышка, тебя подстрелили. Сейчас о другом надо думать.

– На спине выходная дыра. Меня прошило насквозь.

– Но ты же не знаешь, сколько пуль в тебя попало. А может, они разрывные? Нужно к врачу, и как можно скорее.

Она оттолкнулась здоровой рукой, дрожа, встала. Дитя войны лежало неподвижно в луже крови, тихо всхрипывая, повернув голову в сторону врагов. Глаза были еще открыты.

– Тот самый мальчишка, что пырнул официанта на Северном вокзале, – определила Ожье.

– Может быть.

– Я хорошо рассмотрела его лицо. Наверное, выследил нас.

Она подковыляла к мальчику, пинком отбросила оружие. Тварь повернула голову, чтобы не упустить их из поля зрения. Губы растянулись в нелепой ухмылке, с пепельно-серых губ закапала кровь. Шевельнулся черный язык – дитя войны пыталось заговорить.

Ожье надавила каблуком на шею ребенку, радуясь тому, что не отломала каблуки.

– Говори! – приказала она. – Скажи, мразь, какого черта вы строите резонансную гравитационную антенну в тысяча девятьсот пятьдесят девятом и как это связано с «серебряным дождем»?

Черный язык задрожал, задергался, будто пойманный навозный червь, из глотки вырвалось хриплое бульканье.

– Может, лучше убрать каблук с его шеи? – спросил Флойд.

Ожье нагнулась и подняла чужое оружие, напомнив себе, что там полная обойма и дитя войны выпустило бы ее, если бы не свалилось, подстреленное, с трубы.

– Ты, сморщенный кусок дерьма, отвечай мне! Я хочу знать, почему умерла Сьюзен! Зачем вы убивали людей? Для чего вам, подонкам, понадобился «серебряный дождь»?

– Слишком… поздно, – произнесло дитя, выплевывая слова вместе с кровью и желчью. – Совсем… поздно.

– Да? Тогда почему же вы так стараетесь остановить любого унюхавшего вашу вонь?

– Верити, мы поступаем… правильно, – выдохнул мальчик. – Ты знаешь сама… в глубине души. – Дитя войны закашлялось, брызнув кровью ей в лицо. – Эти люди не должны существовать. Три миллиарда точек на старом фото… Пиксели. Вот они кто – пиксели. Отойди на шаг, и они сольются в аморфную массу.

Она вспомнила сон о «серебряном дожде», падающем на Елисейские Поля, о хороших людях, встающих, думающих, что все прошло и впереди – прекрасное будущее. Она подумала о том, как страшно ошиблись эти люди и как она пыталась предупредить их. Вспомнила маленького барабанщика, ступающего среди костей.

Накатила дурнота. Ожье вдруг ощутила себя замерзшей и слабой.

Она нажала на спусковой крючок, а после опустилась на колени, и ее вырвало.

Флойд обнял ее за плечи, помог встать и осторожно увел от кровавого месива.

– Это был не ребенок! – всхлипнула она. – Это вещь, живое оружие!

– Меня убеждать не надо. Давай-ка уйдем отсюда поскорее, пока наша стрельба не привлекла внимания. Тебя нужно доставить в больницу.

– Нет! Меня нужно доставить в Париж. Сейчас это самое важное.

Глава 25

Флойд стоял в телефонной будке у Северного вокзала. Было утро вторника. Голова болела по-прежнему. И Ожье, и Флойд были ранены, но не хотели посвящать в свои беды чужих, пусть сколь угодно доброжелательных, и потому путешествие из Берлина в Париж оказалось тягостным. Были и особо неприятные моменты, когда пограничники проверяли документы и путешественники сидели затаив дыхание. Флойд сомневался в том, что его раны заслуживали особого внимания, но очень тревожился об Ожье. Она осталась в зале ожидания, перебинтованная, сонная и вялая, но упорно не желающая идти к врачу.

– Мальо слушает, – сказали в трубке.

– Инспектор? Это Венделл Флойд. Вы можете говорить?

– Конечно. Кстати, я как раз и хотел побеседовать с тобой. Ты где был? Никто не знает, куда ты подевался.

– Месье, я был в Германии и только сейчас вернулся. Я почти без денег и звоню из автомата.

– Почему не из своего офиса?

– Наверное, оттуда было бы небезопасно.

– Умный мальчик, – похвалил Мальо. – Ну так я начинаю. Я быстро. Ты ведь знаешь про мою операцию на Монруже? Ту, против контрафакта? Представь, у нас интересное событие: плавунчик.

– Пардон?

– Флойд, это тело, плавающее лицом вниз в затопленном подвале одного из тех складов, где мы нашли подпольную фабрику. Утопленника опознали: некий месье Риво. Криминалисты говорят, что он пробыл в воде три-четыре дня, не больше.

– Месье Мальо, сейчас очень рано и я толком не выспался… Но все равно могу утверждать, что такого человека среди моих знакомых не было.

– Что весьма странно, Флойд, поскольку у этого субъекта обнаружена твоя визитка.

– Но это вовсе не доказывает нашего знакомства.

– Еще на теле был ключ. Мы выяснили: он от квартиры дома месье Бланшара на улице Поплье. Риво жил там.

– Погодите-ка… Не иначе, он жилец со второго этажа?

– А, так ты вспомнил?

– Я его никогда и не видел. С ним говорил Кюстин и дал ему мою визитку. А когда я взялся опрашивать жильцов, то не застал Риво дома.

– Наверное, потому, что парня уже прикончили.

Флойд закрыл глаза. Отлично! Как раз то, что нужно для дела: еще одна смерть, пусть и ее связь с предыдущими кажется маловероятной.

– Причина смерти?

– Утопление. Возможно, случайное: он мог споткнуться и упасть в затопленный подвал. С другой стороны, эксперты нашли любопытные потертости на коже шеи. Они похожи на отпечатки пальцев – будто голову бедняги держали под водой.

– Ну так все ясно: убийство утоплением.

– Все – за исключением того, что это отпечатки очень маленьких пальцев.

– Разрешите, я угадаю: отпечатки пальцев ребенка.

– Причем с очень длинными ногтями. Что совсем уж бессмысленно.

– Если не считать того, что я уже предупреждал вас: в деле замешаны скверные детишки.

– Ну да, у нас поножовщина на Северном вокзале. Мы еще не нашли мальчишку, которого видели свидетели.

– Думаю, и не найдете.

– Тебе что-то известно об этом?

Флойд вынул из кармана рубашки новую зубочистку, сунул в рот.

– Месье, конечно же нет… Я всего лишь хотел сказать, что ребенок, наверное, уже очень далеко отсюда.

Мальо молчал секунд двадцать. В трубке слышалось его дыхание на фоне стука пишущих машинок и чьих-то суровых, вылаивающих приказы голосов.

– Надеюсь, ты прав, – проговорил наконец Мальо. – Но посмотри на дело с моей стороны. Я никак не заинтересован в произошедшем на улице Поплье – за исключением желания помочь Кюстину. Раньше между теми смертями и событиями на Монруже связи не было.

– А теперь?

– Теперь есть, но она кажется абсурдной. Что твой Риво вынюхивал на Монруже? Зачем околачивался там?

– Понятия не имею.

– Загадка. А я не люблю загадок.

– Месье, я тоже не люблю загадок, но тем не менее совершенно не представляю, что Риво там делал. Как я уже сказал, я так и не успел переговорить с ним.

– Тогда, возможно, мне стоило бы переговорить с Кюстином?

– Вообще-то, я звоню как раз по поводу Кюстина.

– Он вышел на связь с тобой?

– Конечно. Мы и не прерывали связи. Чего еще можно ожидать? Ведь он мой друг, и я знаю, что он невиновен.

– Флойд, отлично. Я бы очень разочаровался, если бы ты начал отпираться.

– Я не могу сказать, где он. Надеюсь, вы понимаете почему.

– Конечно.

– Но кажется, я уже подобрался вплотную к настоящему виновнику. Думаю, когда приволоку одного из этих типов, вам его вид не слишком понравится.

– Одного из?..

Флойд уронил монету в железное брюхо таксофона.

– Кюстин не убивал Бланшара. Убил один из детей. Я знаю, вы уже говорили с очевидцами на Северном вокзале, имеете приметы мальчишки.

– Включая очевидца, говорившего с отчетливым американским акцентом.

– Месье, тот мальчишка не выдуманный. Их несколько, и мальчиков и девочек, но вблизи они вовсе не похожи на детей. Если я доставлю одного такого монстра вам, то выполню свое обещание, ведь так?

– Флойд, хорошо бы тебе запомнить: мы ничего не обещали друг другу.

– Месье, прошу, не надо так со мной. Я пытаюсь сохранить в себе хоть толику уважения к полиции этого города.

– Я не могу постоянно отваживать от тебя Бельяра. Он уже прочесал все, что хоть с малейшей вероятностью могло привести его к Кюстину. Помнишь свой любимый бар? «Фиолетовый попугай»?

– Да, и что? – спросил Флойд, встревожившись.

– От него остались основательно выгоревшие стены, и больше ничего.

– А хозяин, Мишель, – с ним все в порядке?

– Никто не погиб. Очевидцы заметили двух мужчин в длинных плащах и с канистрами из-под бензина. Мужчины удрали на черном «ситроене» в сторону набережной Орфевр. – Мальо сделал паузу, чтобы до Флойда как следует дошел смысл произошедшего, и добавил: – Если Кюстин прятался там, то не сомневайся: Бельяр взял след и теперь приближается.

– Кюстин может о себе позаботиться.

– Не сомневаюсь. Вопрос в том, можешь ли ты. Бельяр не ограничится поимкой всего одной рыбки.

– Мне всего-то нужно еще немного времени.

– Если… я повторяю, если ты доставишь одного фальшивого ребенка мне живым и пригодным для допросов… тогда, само собой, я смогу что-нибудь сделать для тебя. Хотя как я стану объяснять дело магистрату, трудно вообразить. Париж терроризирует банда одичавших детей. М-да… Он будет хохотать так, что меня выдует из Дворца правосудия.

– Покажите ему этого ребенка – и ему расхочется хохотать.

– Я постараюсь.

– Так рад слышать, что у нас еще осталось что-то общее.

– Мон ами, степень нашей общности уменьшается с каждым днем. В ответ я жду, что ты поможешь мне решить загадку Риво.

– Понял. – И Флойд повесил трубку.

Затем снова полез в карман за монетой – сделать еще один звонок.

Машина притормозила, вывернула из потока автомобилей к обочине, остановилась, скрежетнув колесами о бордюр и взвизгнув резиной. Открылась задняя дверца, и здоровяк, чьей фигуры было почти не разобрать в тени, легшей на переднее сиденье, махнул рукой – мол, садитесь поскорее. Ожье уселась первой, за ней – Флойд. Как только тот захлопнул дверцу, машина тронулась, втиснулась в поток, вызвав хор злобных гудков.

Сидевший на переднем сиденье Кюстин обернулся, а шофер, оказавшийся Мишелем, повернул на улицу Мажента.

– Мы рады снова видеть тебя, – произнес Кюстин с искренней приязнью. – Уже беспокоиться начали.

– Приятно знать, что обо мне беспокоятся.

Кюстин тронул полу шляпы, приветствуя Ожье:

– Мадемуазель, я рад видеть и вас. С вами все в порядке?

– Ее подстрелили, – объяснил Флойд. – И это значит, что у нее далеко не все в порядке. Единственная проблема – она не позволяет отвезти ее в больницу.

– Мне больница не нуждаться, – ответила Ожье. – Нуждаться станция метро.

Кюстин озадаченно посмотрел на Флойда:

– Мне показалось, при последней нашей встрече она говорила по-французски безупречно.

– Она ударилась головой.

– Похоже, сильно ударилась.

– Это пустяки. Ты бы слышал, что стало с ее английским.

– Флойд, а с тобой что? – спросил Кюстин, только сейчас заметивший бинты на голове друга.

Флойд и Ожье так и не подобрали шляпу, упавшую на пол в подвале «Каспар металз».

– Да нормально. А с тобой? Что Грета? Маргарита еще…

– Я вчера говорил с Гретой. Она, как бы это выразиться, слегка взволнована из-за твоего внезапного отъезда.

– Ты же там был. Сам понимаешь, на обсуждения не было времени.

– Ну, Грета, конечно, простит тебя. Со временем. А что касается Маргариты… она еще держится.

Кюстин сдвинул шляпу набок, прикрывая лицо, – по встречной полосе пронеслось полицейское авто. Он выждал, пока оно не свернуло, потом вздохнул с облегчением.

– Но вряд ли она протянет еще неделю.

– Бедная Грета, – посочувствовал Флойд. – Это для нее настоящий ад.

– Знаешь, вся наша суета ей, мягко говоря, не помогает, – сказал Кюстин, глянув на Ожье и, несомненно, прикидывая, что же произошло между ней и Флойдом в Берлине. – Она все еще ждет ответа от тебя, – добавил он деликатно. – Твое отсутствие не разрешило вашу небольшую дилемму.

– Я знаю, – угрюмо ответил Флойд.

– Рано или поздно придется решать.

– Я не могу думать об этом, пока мы не выбрались из заварушки. Сперва надо вытащить тебя. Какой смысл передавать тебе сыщицкий бизнес, если управлять им придется из каталажки?

Кюстин покачал головой:

– Флойд, брось. Они всегда найдут способ достать меня. Я могу к середине недели выбраться из Парижа. У меня друзья в Тулузе… Сделают мне новый паспорт.

– Я только что говорило с Мальо. Он сказал мне, что вытянет тебя, если я доставлю ему подозреваемого.

– Надо же, как просто.

– Увы, непросто. Но перед тем как помочь тебе, я должен помочь мадемуазель Ожье.

– Так отвези ее в больницу, хочет она того или нет.

– Кюстин, она дала мне понять очень ясно, что на станции ей помогут. Поэтому мы сейчас едем на станцию «Кардинал Лемуан».

– Когда ее подстрелили?

– Приблизительно сутки назад.

– Тогда у нее, скорее всего, лихорадка. Флойд, в таких случаях пациенту едва ли можно доверять. Она бредит.

– Я доверяю. Верити твердит мне о станции с тех пор, как ее ранили. Она знает, что́ для нее лучше.

– Кто же она, черт возьми?

– Не знаю. Но после всего увиденного я сильно сомневаюсь насчет истории про Дакоту.

Мишель с Кюстином высадили их у входа на станцию «Кардинал Лемуан» и поспешили прочь, затерявшись в густом потоке машин. Было девять утра, самый час пик, и никто не обращал внимания ни на Флойда, ни на Ожье. Конечно, его рану могли видеть все – он же был без шляпы. Но мужчина с забинтованной головой привлекает не слишком много внимания. Ссора в баре, конфликт с любовницей или с соперником – возможных причин предостаточно. И столько же причин не лезть с расспросами. Еще в Берлине он вычистил и забинтовал раны Ожье, используя лоскуты, оторванные от подкладки своего пиджака, и повторил процедуру, когда прибыли в Париж. Под несколькими слоями одежды бинты были незаметны. Нездоровье Ожье выдавали лишь неловкие движения правой руки да бледность лица. Флойд взял ее под здоровую руку и повел в кафельные недра глубины станции, стараясь быть неприметным в толпе пассажиров.

Если бы пуля – или пули – причинили серьезный вред, Ожье бы уже погибла. От внутреннего кровотечения умирают быстро. Но сепсис – другое дело. Флойд не знал, как долго умирают от сепсиса, но не сомневался: это крайне неприятная, мучительная смерть.

– Надеюсь, ты ничего не напутала, – прошептал он ей на ухо по-английски.

– Не напутала. Доверься мне, ладно?

– Как я понимаю, там есть люди, которые помогут тебе.

– Да.

– Мне нужны доказательства. Я не могу просто отпустить тебя и надеяться на лучшее.

– Именно так тебе придется сделать.

Он остановился на лестнице, уступая дорогу спешащим вниз людям.

– Ты хоть скажешь, где потом искать тебя? Я хочу убедиться, что с тобой все хорошо.

– Флойд, со мной все будет хорошо.

– Но я хочу тебя увидеть.

– Просто чтобы убедиться?

– Нет. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Может, я и ошибаюсь, но думаю, ты ко мне тоже относишься неплохо.

– У нас не получится. И получиться не может.

– Мы могли хотя бы попытаться.

– Нет, – ответила она твердо, – это всего лишь оттянет неизбежное.

– Но если бы ты захотела…

– Послушай, Флойд: ты мне очень нравишься. Тогда, в Берлине, я сказала правду. Может быть, я даже люблю тебя. Но это нисколько не изменит того факта, что вместе мы быть не можем.

– Почему? Мы не такие уж разные.

– Между нами пропасть глубже, чем ты можешь вообразить. Думаю, ты уже понял кое-что. Но поверь, то, что ты обо мне думаешь, даже и не напоминает правду.

– Тогда скажи правду.

– Я не могу. Пойми одно: как бы мы ни относились друг к другу, мы не сможем быть вместе.

– У тебя кто-то есть?

– Нет, – сказала она тихо. – Он был, но я слишком увлеклась работой и понемногу вытеснила его из своей жизни. Но, Флойд, ведь кто-то есть у тебя!

– Ты имеешь в виду Грету? Жаль, но между нами все кончено.

– Флойд, она красивая и умная. Будь я на твоем месте и предложи она мне второй шанс, я бы не сомневалась.

– Ее шанс требует оставить этот город и всех, кто мне дорог.

– Все равно он неплох. Не упусти его.

С тем Ожье выдернула руку и пошла вниз по лестнице, к скоплению людей на платформе. Флойд догнал через секунду, опять взял под руку:

– Ты так и не ответила на мой вопрос. Сможем мы увидеться, когда твои друзья вылечат тебя?

– Нет, больше ты меня не увидишь.

– Я буду караулить на всех станциях парижского метро. Я тебя найду.

– Прости. Хотелось бы закончить это как-нибудь по-другому. Но я не буду лгать, обнадеживать. Думаю, ты заслуживаешь искренности.

Когда они спустились, к платформе подъехал поезд.

– Ожье, ты не можешь прятаться в тоннеле вечно. Я всегда буду ждать тебя.

– Флойд, не надо. Не губи остаток жизни ради меня. Я этого не стою.

– Нет. Ты ошибаешься. Для меня ты всегда будешь стоить.

Ее внезапно схватили за руку, дернули, оттащили от Флойда. Тот оглянулся, испуганный, и в его руку тоже вцепились. У держащего Ожье была шляпа котелком, длинный плащ и плотный саржевый костюм под ним. Второй полицейский тоже был в штатском.

– А, инспектор Бельяр, – сказал Флойд.

– Рад, что произвел на вас впечатление, – ответил молодой полицейский, задержавший Ожье. – Да, кстати, вы получили компенсацию за разбитую статуэтку?

– Я решил, что проживу и без нее. Кто вам настучал? Мальо?

Из-за спины юнца сказали угрюмо:

– Флойд, я пытался помочь тебе. К сожалению, не подумал, что мой же отдел поставит «жучок» на мой телефон. Как только ты позвонил с Северного вокзала, за тобой отправили группу.

Бельяр злобно уставился на старшего инспектора:

– Я же просил не ехать за нами! И не совать нос в дело Бланшара!

– Флойд – важный свидетель в деле, которое расследую я, – любезно проинформировал Мальо. – Я имею право допросить его.

– Вы знаете, что он скрывает информацию о местонахождении Андре Кюстина!

– Меня интересует лишь произошедшее в Монруже. Кюстином мне интересоваться не следует, как вы сами дали понять с чрезвычайной ясностью.

Бельяр гаркнул, приказывая своим людям, затем прорычал Мальо:

– Мы закончим эту дискуссию на Набережной, там вы сможете объяснить, зачем пытались саботировать работу нашего департамента! А пока давайте найдем место потише, чтобы разобраться с этой парочкой.

В этот момент Ожье вырвалась и кинулась в толпу пассажиров, запрудившую перрон. Не успели закрыться, шипя, двери вагонов, а Флойд уже потерял ее из виду. Бельяр выхватил пистолет и значок и полез сквозь толпу, крича, чтобы перед ним расступились. Инспектор успел постучать рукоятью по стеклу, но поезд уже двигался – и вот уже последний вагон унесся с грохотом в тоннель.

– Перекрыть все станции на линии! – рявкнул Бельяр. – Из метро ей не выбраться!

– Я позабочусь о том, чтобы она не ушла далеко, – сказал второй полицейский, отпуская Флойда и подходя к ошарашенному служащему метро.

– Да вы ведь и не знаете, кто она, – заметил Флойд.

– Кажется, она не захотела разговаривать с нами, это достаточный повод для подозрений, – отрезал Бельяр.

– А меня за что задерживать?

– Как насчет укрывательства сбежавшего преступника?

– Флойд, ты тут не выиграешь, – поспешно заговорил Мальо, шагнув ближе. – Они найдут и американку, и Кюстина. Не осложняй свое положение, оно и так не ахти.

Флойд посмотрел на второго полицейского, еще разговаривающего со служащим метро. Значит, сейчас или никогда.

Он шмыгнул в сторону, прочь от Бельяра и Мальо, затерялся в толпе пассажиров. Бельяр закричал, бросился следом. Флойд видел его шляпу за пару человек от себя. Флойд нагнулся и пошел напролом, не обращая внимания на возмущенные крики.

– Флойд! – закричал Мальо в отчаянии. – Не делай глупостей!

К платформе подошел новый поезд, высыпал пассажиров – толкающуюся, волнующуюся массу. Как раз то, что нужно! Флойду удалось выиграть пару метров – и он использовал время, чтобы выхватить пистолет из пиджачного кармана. Что делать с оружием, пока было неясно – но с ним чувствуешь себя гораздо лучше, чем без него.

На краю платформы Флойд рискнул оглянуться. Шляпа Бельяра была пугающе близкой. Хуже того, полицейский вынул свой пистолет, держа его на уровне головы, наставив дуло в потолок.

Торопящиеся пассажиры пока разделяли преследователя и добычу, не видя разворачивающейся драмы. Они дали Флойду время встать на край платформы. Поезд пронесся мимо, ускоряясь. Ревя и лязгая сталью, последний вагон ушел в темноту. Флойд видел, как растворяются вдалеке красные огни, и не решался соскочить и устремиться за ними.

– Стой! – крикнул Бельяр.

Флойд развернулся, беря полицейского на мушку. Мальо отставал от коллеги на пару шагов, шел, растерянно качая головой. Наконец пассажиры заметили происходящее, и они постарались отодвинуться, расчистили место вокруг вооруженных людей.

– Отойди! – приказал Флойд. – Разворачивайся и уходи, не останавливаясь.

– Ты никуда не уйдешь, – пообещал Бельяр. – Через несколько минут я прикажу моим людям перекрыть все выходы из метро.

– Отлично. Хоть позабавишься, вылавливая меня.

– Ну брось же пистолет! – взмолился Мальо.

– Я велел уходить. Месье, это касается и вас. – Флойд выстрелил в потолок, убедительности ради. – Если что, я колебаться не стану. Не заставляйте меня.

– Ты труп, – пообещал Бельяр, но отступил, подняв руки.

Его пистолет болтался на большом пальце стволом вверх.

– Тогда увидимся на кладбище, – усмехнулся Флойд.

Затем он спрыгнул с платформы и кинулся в темноту тоннеля. Сзади донеслись крики, пронзительно заверещал свисток. На станцию прибыл еще один поезд, почти наглухо перекрыв доступ к тоннелю с платформы, а на ее краю собралась толпа, причем многие были в мундирах. Один встал на колени, сунул руку с фонарем вниз, поводил туда и сюда. Флойд прижался к кирпичной стене – луч скользнул всего в нескольких сантиметрах.

Фары поезда потускнели, сделались будто тлеющий янтарь – и погасли совсем.

Полиция отключила ток.

Флойд помчался в густеющую, обволакивающую темноту. Под ногами хрустела щебенка. Левой рукой он касался стены, правую выставил перед собой. Все время казалось: вот-вот под ногами разверзнется пропасть. Впереди начали стрелять. Позади силуэты бегущих людей уже заслонили свет станции. Лучи многочисленных фонарей кромсали темноту, будто прожекторы зенитных установок.

– Флойд, сдавайся, пока не поздно! – закричал Мальо.

Тот упорно бежал по тоннелю, не решаясь окликать Ожье: пусть Бельяр думает, что она уехала на поезде.

Снова выстрелили – и в глубине тоннеля кто-то дико, тоненько закричал.

Флойд не выдержал и позвал:

– Ожье!

Может, показалось, но кто-то выкрикнул его имя в ответ. Он стиснул рукоять и устремился дальше, на голос, хотя каждый мускул в теле будто вопил: назад, к безопасности, к полиции и охране. Может, не станут бить, если он бросит пистолет. И не исключено, что, глядя на его забинтованную раненую голову, отнесутся с пониманием и сочувствием. Человек получил по голове, вот и ведет себя неадекватно. Побегал по тоннелю и сообразил: нечего там делать. Осталось лишь вернуться и повиниться, разведя руками. Они разумные люди, поймут, как же не понять…

– Флойд? – прошипели из темноты. – Флойд, это ты?

Ее голос показался слабым и жалким. Трудно было судить, далеко ли она, – а топот и крики сзади все приближались.

– Ожье?

– Они здесь. Они в тоннеле.

Флойд понял, что Верити говорит не про полицию, и ускорил шаг. Вдруг нога ткнулась в мягкое, и он охнул от неожиданности. Затем опустился на колени, упершись пяткой в рельс. Нащупал руку, шею, затем лицо.

– Я устала, – сказала Ожье, клонясь к нему. – Кажется, сама не дойду.

– Я слышал выстрел.

– Их было несколько. Кажется, я всех перебила… – Она закашлялась. – Тебе не следовало идти за мной. Я не хотела, чтобы ты оказался здесь.

– Мне никогда не удавалось нормально попрощаться.

– Пошарь вокруг, может, найдешь мой фонарь. Я выронила, когда они напали. Он вряд ли далеко.

Флойд зашарил в темноте, трогая рельсы, молясь, чтобы внезапно не включили электричество. Пальцы ткнулись в рифленый кожух. Флойд поднял находку, потряс, нащупал скользящий переключатель. Фонарь померцал, затем загорелся нормально.

Флойд отключил его.

– Работает. Что дальше?

– Помоги подняться. Осталось уже немного.

Преследователи уже подошли метров на пятнадцать-двадцать. Они пробирались осторожно, переговаривались вполголоса, будто чувствовали затаившуюся впереди угрозу.

– Как далеко? – спросил он, все еще не желая двигать раненую.

– Два десятка метров. Там деревянная дверь в стене. Ты ее нащупаешь. Запихни меня в нее, потом закрывай и убирайся подальше. Дальше я позабочусь о себе сама.

Он помог ей пройти вдоль стены. Голоса и лучи фонарей приблизились, двигаясь уже быстрее, активнее. Глаза Флойда, успев приспособиться к слабому освещению, выделяли среди темноты смутные шевелящиеся силуэты. Он рискнул включить фонарь на секунду, заслоняя его своим телом от преследователей.

– Там, – указала Ожье, – вон она, дверь. Ты видел?

– Да, – ответил он, оглядываясь.

Казалось, голоса раздаются уже метрах в десяти.

– Открой дверь. Дергай сильнее, она тугая. Помоги мне оказаться за ней и спасай свою шкуру.

Флойд взял фонарь в зубы, прислонил Ожье к стене, затем ударил плечом в старую деревянную дверь, надавил что есть силы. Та распахнулась. Флойд поволок Ожье в темноту, искренне надеясь, что она не бредит, – и почти веря в это.

Затем что-то схватило его и швырнуло на рельсы. Позвоночник хрустнул, врезавшись в металл. Фонарь выскочил из зубов, зазвенело выбитое стекло. Рука не удержала пистолет.

Флойд попытался набрать воздуха в сплющенные легкие. Хорошо, что еще не включили ток. Флойд растопырил руки, задергался, стараясь сползти с рельсов. Над ним, едва различимый в темноте, встал силуэт ребенка. Он придавил твердой подошвой руку сыщика, не давая нащупать пистолет. Удалось различить во мраке жуткую кровожадную ухмылку, ввалившиеся щеки, глубоко запавшие глаза. Лучи приближавшихся полицейских вдруг осветили дитя войны – и оно замерло, будто статуя, глядя на преследователей. Тварь зашипела по-змеиному, в ее правой руке блеснуло.

Ребенок направил ствол миниатюрного оружия на приближающихся и мгновенно выпустил целую очередь.

Послышались крики боли, несколько пистолетов загрохотали в ответ. Но в ребенка никто не попал, пули летели над головой. А тварь прицелилась снова и дала вторую очередь, поводя стволом. Флойд услышал новые крики и проклятия. Фонари попадали наземь, погасли.

Застонав от натуги, он выдернул руку из-под ноги ребенка. Пальцы задели пистолет, нашарили снова, сомкнулись вокруг рукояти. Флойд развернулся, поддерживая левой рукой запястье правой. Дитя посмотрело вниз, и самодовольство на лице сменилось ошеломлением.

Флойд нажал на крючок. Оружие щелкнуло.

И все.

Дитя снова жутко ухмыльнулось – и направило пистолет на Флойда, держа рукоять пальцами, похожими на бледных угрей.

Рядом тонко залаяло оружие, плюясь металлом.

Дитя нелепо закрутилось, замахало руками, будто отброшенная кукла, – а пули рвали его на части. Ожье давила на спуск, пока не опустошила обойму. Раскаленный конец ствола ало светился в темноте. Останки твари – изодранная одежда, истерзанная плоть, перемешанные друг с другом, – шлепнулись наземь, сочась кровью, будто вырезка в мясной лавке.

Флойд кое-как встал и полез вслед за Ожье в боковой тоннель.

– Тебе дальше нельзя, – предупредила она.

– По-твоему, лучше иметь дело с полицейскими? Они же считают, что по ним палил я!

– Уж поверь: лучше иметь дело с полицейскими.

– Они сперва выстрелят, а потом станут разбираться.

Она чертыхнулась в сердцах.

– Если пойдешь за мной, залезешь в такое, что в страшном сне не приснится!

– Я рискну.

– Тогда закрой дверь, пока нас не прищучили!

– Думаешь, они видели, как мы лезем сюда? – спросил он, исполняя требование.

– Не знаю. – Ее голос звучал слабо, дыхание было неровным, прерывистым. – Они захотят узнать, куда мы подевались. Осмотрят каждый дюйм тоннеля и обязательно найдут дверь.

– Надеюсь, на этот случай у тебя есть запасной выход?

– Я тоже надеюсь.

Теперь они шли по тоннелю гораздо у́же предыдущего и без рельсов. Да и не поместился бы в него поезд. В этом тоннеле Флойд даже не мог выпрямиться, и хотя шагал пригнувшись, то и дело цеплялся макушкой за грубо отесанный потолок. Ожье двигалась впереди, поминутно останавливаясь, чтобы собраться с силами.

– Нам повезло, – сказала она. – Дети уже не очень хорошо видят в темноте. С возрастом их зрение деградирует.

– А насколько они стары?

– Здесь находятся по меньшей мере двадцать три года. А может, и больше. И дряхлеют с каждым днем.

– Что-то мне подсказывает: ты готова многое рассказать.

– Еще минута, Флойд, и получишь все ответы. Я уже говорила, что вряд ли они тебе понравятся.

Глава 26

Впереди забрезжило слабое сияние, не разогнав темноту, но смягчив ее, – так сереет небо перед рассветом. Голоса преследователей раздавались совсем близко, похоже, они стояли по другую сторону двери. Ожье была права: полицейские быстро найдут лазейку, особенно если считают, что идут за убийцами.

– Так кто же послал этих детей? На кого они работают?

– Не могу сказать, меня насчет них не инструктировали. Послали с элементарным заданием – добыть бумаги, оставленные Сьюзен Уайт. Никто не предупредил меня о возможных осложнениях.

– Но ведь они знали, что осложнения будут?

– Мое начальство? Ну да. Очень похоже, что оно знало гораздо больше, чем рассказало мне.

– Ожье, мне кажется, тебя сдали с потрохами.

– Я думаю почти так же.

– Так, давай рассказывай, кто ты и кто твои начальники? Поскольку они не были откровенны с тобой, ты им ничего не должна.

– Если бы они были откровенны, я бы сюда не отправилась ни за что.

Флойд и Ожье подошли к источнику света. В стене тоннеля высилась дверь, огромная, толстая, круглая, похожая на танковый люк. Она была приоткрыта, и свет просачивался сквозь щель. Он подрагивал, будто отраженный от воды.

– Плохо, – отметила Ожье. – Дверь должна быть закрыта.

– А что с твоими друзьями?

– Я надеялась, что они уже прибыли и ждут меня, хотя бы пара человек. До прошлой пятницы здесь базировалась целая команда. В тоннель проникли дети – по своей собственной шахте. Они убили двух моих коллег, Бартона и Авелинга. Скелсгард ранили, но она теперь в порядке. Я ее отправила, попросив выслать подкрепление. Когда я уходила, мне пришлось оставить дверь открытой, ведь с другой стороны не было никого, кто мог бы ее закрыть.

– И когда, по твоим расчетам, должна была на выручку прискакать кавалерия?

– Минимум через шестьдесят часов после отъезда Скелсгард. То есть около полуночи – но отправка помощи могла задержаться. Если бы кто-нибудь прибыл, он бы закрыл дверь с той стороны.

– Может, мы поймем, что случилось, если войдем в нее.

– То, что за ней, тебе не понравится, – предупредила Ожье.

– Я уже весь в этой игре. Идем.

Они приоткрыли дверь достаточно, чтобы протиснуться. Флойд помог Ожье перешагнуть через каммингс и ступил следом, щурясь от непривычного переменчивого света, заполняющего комнату.

– Помоги закрыть дверь, – попросила Ожье.

Они вместе толкнули массивную конструкцию, затем Флойд закрутил до отказа штурвал замка.

– Это их задержит, – пообещала Ожье. – Придется тащить оборудование для резки металла.

– Рано или поздно они пробьются.

– Да, но нужно продержаться лишь дня три, до прибытия людей, которые тебя выручат. Воду и еду найдешь в соседнем помещении.

– Что за помещение?

Комната, в которой они находились, размерами не превышала гараж на одну машину. Стены были грубо вытесаны из темного поблескивающего камня, пол – исцарапанный металл. Вокруг стен несколько шкафов и верстаков, на них устройства, в которых Флойд узнал оборудование для радиостанции. Приборов было много, причем соединенных причудливым образом, – но выглядело все вполне обыкновенно, никаких суперсовременных шпионских штучек. Единственной диковиной в комнате, и притом очень странной, было то ли зеркало, то ли экран на дальней стене. Высотой в человеческий рост, оно давало свет, казалось совершенно плоским, но создавало головокружительное ощущение скрытой глубины, постоянно меняющейся перспективы. Его обрамляла тяжелая рама, плавно переходящая в стену. Рама была сделана из полупрозрачного материала, похожего на темный мед, с мерцанием в глубине, будто там прятался таинственный механизм.

Ничего подобного Флойд в жизни не видел.

– Это комната цензора, – пояснила Ожье, отдирая набухшие обрывки Флойдова пиджака, служившие бинтом, и перевязываясь заново, потуже. – Здесь есть аптечки, но по ту сторону цензора выбор гораздо лучше.

– По ту сторону чего?

– Вон той штуки. – Она указала на источник дрожащего света. – Мы называем его цензором. На самом деле это вроде таможенного контроля: одно пропускает, другое – нет. Думаю, на той стороне нам будет нечего опасаться.

– Рассказывай дальше, пожалуйста, – попросил он, завороженно глядя на движущуюся, пульсирующую поверхность.

– По какому принципу он разделяет позволенное и запрещенное, нам неизвестно.

Флойд подумал, что это звучит не слишком ободряюще.

– Но строг он главным образом к тому, что отправляется в Париж. Из Парижа до сих пор все проходило беспрепятственно.

– Ты говоришь так, будто не представляешь, как работает это устройство.

– Никто из нас не представляет ни принципов его работы, ни его возраста.

– Слишком все это странно для меня.

– Тогда возвращайся и вступай в переговоры с полицией. Кстати, я не уверена в том, что он тебя пропустит.

– А тебя пропустит?

– Да. Я проходила сквозь него уже трижды, и без всякого вреда. Но мы разные. Что можно мне, не обязательно можно и тебе.

– И насколько же мы разные?

– Больше, чем ты можешь представить. Но есть лишь один способ убедиться, пропустит или нет. Я пойду первой и подожду тебя на другой стороне. Если ты не появишься через минуту-две, я…

Ожье внезапно умолкла.

– И что тогда?

– Трудно сказать. Мы никогда не видели, чтобы цензор не пропускал живое. Я не знаю, что произойдет, если вдруг он решит не пропустить тебя. – Ожье передернуло. – Это может быть… э-э… неприятным. Крайне. Нашим попыткам доставить с той стороны машины, оружие, средства коммуникации и прочее в этом роде цензор, как правило, препятствовал.

У Флойда возникло специфическое чувство, как будто он явился в салон, где шла игра по-крупному, и сел за стол, совершенно не представляя правил.

– Он что, блокировал эту технику?

– Уничтожил. Превратил в бесполезные куски металла. Рандомизировал на уровне атомарной структуры, уничтожив даже микроскопическую упорядоченность. Все приходило в негодность, за исключением простейших вещей – лопат, ножей, одежды, бумажных денег. Вот почему в этой комнате нет ничего необычного для тебя. Все здесь утащено из Парижа и приспособлено под наши нужды.

Флойд все не сводил глаз с мерцающей поверхности. Он без конца добивался от Ожье ответов, на самом деле уже представляя их. И вот теперь ему выдают правду – размеренно, малыми дозами, – и она целиком за пределами воображения. От такой правды хочется съежиться и забиться под камень. А хуже всего усталое равнодушие в ее голосе. Все вокруг – не подделка, не шарлатанство. Верити не лжет, она откровенна с ним – насколько ей хватает смелости.

Под Парижем существует нечто, не имеющее права на существование, и Ожье хочет, чтобы Флойд оказался там.

– А если он пропустит, мне понравятся тамошние виды?

– На все сто уверена, что нет. Но там не так опасно. Даже если полицейские вломятся сюда, им понадобится немало времени, чтобы решиться на шаг в цензор. Думаю, ты продержишься до моего возвращения с подмогой.

– Ну так давай приступим. Иди первой. Встретимся на другой стороне.

– Ты готов?

– Как никогда.

– Флойд, я пошла. Надеюсь, тебе удастся пройти.

– Со мной все будет в порядке. Давай, приступай.

Она пропихнула себя сквозь желтую пленку, уцепившись здоровой рукой за поручень над головой, оттолкнувшись неловко, чтобы набрать импульс. Пленка выгнулась, обволокла, подалась, оставив снаружи лишь затылок Ожье, пятку и локоть, окруженные складками, – будто побежала и застыла рябь. Затем Верити исчезла. Мембрана заколыхалась, словно полотно батута, и Флойд остался в одиночестве.

Эксперимента ради он ткнул пальцем в мембрану, похожую на барабанную кожу, и ощутил легкое электрическое покалывание. Надавил сильнее – покалывание усилилось тоже. Он убрал палец, вынул из кармана зубочистку, погрузил ее в цензор, продвигал, пока пальцы снова не ощутили зуд. Затем вынул зубочистку и осмотрел: похоже, совершенно целая. Сунул в рот – кажется, и на вкус как все прочие. Тем не менее брезгливо отшвырнул ее.

Флойд опять сунул палец в мембрану, погрузил до основания ногтя, не обращая внимания на колотье. Палец ушел, будто в мокрую глину. Мембрана растянулась – и вот углубление уже с предплечье. Вдруг испугавшись, он отдернул руку, не давая пленке обволочь ее.

После чего Флойд приказал себе: «Кончай тянуть! Делай!» И прыгнул в желтый экран.

Он проломился, вылетел на другой стороне, упал ничком, больно ударившись забинтованной головой о холодный металл пола. С минуту ничем не мог пошевелить, лежал неподвижно, пока от разных частей тела летели в мозг сигналы о боли, сортировались там, будто письма по ящикам: это – от рук, то – от ног. Очень болела ушибленная голова, чертовски сильно жгло во рту, – кажется, прикусил то ли язык, то ли щеку. Саднили колени и локоть, ныла спина, которой он приложился о рельсы. Давала о себе знать и рука, придавленная ребенком. Но все же нет пронзительной боли, какая бывает при потере конечности. Хотя, конечно, он мог лишиться пальца-другого. Похоже на то.

Флойд пошевелил пальцами. Нет, все на месте. В синяках, ободранные, но слушаются. То есть он еще сможет на чем-нибудь играть, хотя бы только на погремушках.

Он оторвал голову от пола, медленно переместился в сидячее положение, осмотрелся и увидел Ожье, расслабленно откинувшуюся на спинку стула, но бодрствующую.

– Флойд, с тобой все нормально?

– Лучше не бывает, – ответил он, потирая голову.

– Когда ты проходил через цензор, что ощутил?

Прежде чем ответить, он выплюнул окровавленный зуб.

– Даже описать трудно. Вот я сижу, а пару секунд назад был на другой стороне. Но притом словно полжизни тебя не видел, словно заблудился и торчал там долго-долго.

– А, значит, с тобой это случилось, и при первом же переходе, – проговорила Ожье с восхищением и толикой зависти. – А со мной такого не бывало никогда.

– Помнится, я сделался прозрачным, через меня проходил свет. Я сам висел в столбе света целую вечность и не мог угадать, когда это закончится. И в глубине души хотелось, чтобы не заканчивалось… Вокруг играли краски, каких я и представить не мог. И вот – бац! – финал, и я лежу с разбитым ртом. Знаешь, если все описать одной фразой… – Он растерянно пожал плечами. – Я бы сказал, эта проклятая штуковина не так уж разборчива.

– Ты чувствовал чей-нибудь разум? Много разумов?

– Я чувствовал себя очень маленьким и хрупким, будто препарат под микроскопом.

– Так это и был эксперимент, – честно сказала Ожье. – Никто из таких, как ты, раньше не проходил через цензор. Правда, никто и не пытался провести такого, как ты. И я не рассчитывала, что ты ощутишь чужое присутствие в первый же раз.

– Послушай, мне более чем достаточно и одного прохождения сквозь эту чертовщину, – произнес Флойд, осматривая помещение.

В отличие от предыдущего, это и в самом деле выглядело подземным шпионским логовом: огромное, набитое непонятной техникой.

– Пожалуйста, скажи, что это склад декораций для фильма, – попросил он, опершись о край стола.

– Все настоящее, – заверила Ожье, с трудом поднимаясь на ноги. – У нас небольшая проблема: еще не вернулись мои друзья. Но есть и хорошая новость.

– Какая же?

– Корабль вернулся. Но я не понимаю, почему он пуст. Хватило бы и одного свободного сиденья.

Флойд покопался во рту, извлекая обломки зуба. Отчего-то этот ущерб сейчас казался совершенно пустяковым.

– Ты сейчас произнесла слово «корабль».

– Вот он, – указала Ожье на огромное устройство посреди зала, которое первым бросилось Флойду в глаза.

Гигантская, объемом в приличный дом стеклянная колба висела над выемкой, заполненной разнообразными устройствами. Колбу удерживали металлические балки и распорки. Горловина представляла собой широкую цилиндрическую трубу, упирающуюся в стену. В месте контакта Флойд заметил ту же желтую полупрозрачную субстанцию, что обрамляла цензор. А при внимательном рассмотрении открылось, что эта субстанция покрывает все внутренние стены зала – плотная поблескивающая оболочка. Кое-где она пряталась под металлическими листами, но хватало и больших открытых участков.

Внутри колбы лежало нечто размером с грузовик, помятое и исцарапанное, с закругленным пулевидным носом, словно склепанное троглодитом-энтузиастом из попавшихся под руку кусков жести. Виднелись иллюминаторы и загадочного предназначения выступы, сплошь обшарпанные и погнутые. Еще были нарисованные краской незнакомые символы – потускневшие, обожженные. Весь объект удерживала система подвески, точно бомбу в самолетном отсеке.

– Потрепало его по дороге, – прокомментировала Ожье.

– Это корабль? – усомнился Флойд.

– Да. И не надо так разочарованно. Это мой билет отсюда.

– Что-то невзрачно он выглядит.

– Ситуация не слишком благоприятная, раз его так помяло за один рейс. Остается лишь надеяться, что он выдержит обратное путешествие.

– И куда он доставит тебя? В Америку? В Россию? В страну, о которой я даже не слышал?

– Очень далеко от Парижа, – уклончиво ответила Ожье. – Тебе пока не стоит об этом задумываться. Я вернусь через шестьдесят часов – или прибудет тот, кому ты сможешь доверять. Уж позабочусь, чтобы тебя доставили на поверхность целым и невредимым. Конечно, при условии, что транспорт выдержит возвращение.

– Есть альтернатива?

– Нет. Выбраться отсюда я могу только на этом транспорте.

– Тогда будем надеяться, что госпожа Удача на нашей стороне.

Флойд обвел взглядом зал – от одного таинственного объекта к другому. На столах – множество клавиатур, но клавиш гораздо больше, чем букв алфавита, и усажены они слишком плотно. На них загадочные надписи: сочетания букв, цифр, совсем уж непонятные детские каракули. Повсюду изобилуют тумблеры и верньеры, некоторые из дымчатого полупрозрачного материала. На столах что-то вроде абажуров из матового стекла, с напечатанными яркими рисунками и текстом. Люминесцентное свечение красок. Там и тут микрофоны – хотя бы их Флойд распознал уверенно – и оставленные на столах планшеты с бумагами. Он взял один, полистал шелковистые страницы, заполненные столбцами абракадабры – но абракадабры явно упорядоченной, аккуратно расположенной, прерываемой местами элегантными каскадами круглых скобок и прочих типографских символов. На другом планшете он увидел листы со сложными, похожими на лабиринты чертежами – будто безумно запутанные карты мегаполиса.

– Кстати, кто же ты такая? – осведомился он.

– Женщина из две тысячи двести шестьдесят шестого года.

– Меня немного беспокоит, что ты, похоже, и сама веришь в это.

Но Ожье, не слушая его, подошла к третьему по странности – после пузыря и цензора – предмету в зале, к скульптуре из нескольких десятков металлических сфер, собранных в пирамидальную спираль, достававшую до плеча. Она бы прекрасно смотрелась в фойе офисного здания – обычная модернистская поделка. Но здесь, где всякий предмет имел особое предназначение, скульптура казалась совершенно неуместной – вроде рождественской елки среди дизелей.

Ожье коснулась верхней сферы, удивленно проговорила:

– Что это?

Скульптура задвигалась, частично развернулась и уподобилась змее из сочлененных шаров. Она приподнялась, угрожающе изогнулась, словно готовая напасть кобра, – и Ожье в испуге отступила на шаг.

Флойд поднял пистолет и сдвинул предохранитель.

– Спокойно! – Верити предостерегающе подняла руку. – Это всего лишь робот. Должно быть, его прислали на транспорте.

– Всего лишь робот? – переспросил Флойд, неохотно опуская оружие.

– Робот прогров, – ответила она, будто это многое объясняло. – И вряд ли он послан причинить нам вред. Если бы охотился за нами, мы уже были бы мертвы.

– Ты говоришь про роботов, будто привыкла видеть их каждый день.

– Не каждый день, но достаточно часто, чтобы знать, когда стоит их бояться, а когда нет.

Робот быстро проговорил тонким голоском:

– Идентифицирую вас как Верити Ожье. Прошу подтвердить идентификацию.

– Я Ожье.

– Вы кажетесь травмированной. Это в самом деле так?

Говоря, робот покачивал верхней сферой, точь-в-точь как зачарованная кобра головой.

– Да, я ранена.

– Я детектирую чужеродный металлический объект, внедренный в туловище вблизи левого плеча.

Флойд подумал, что Дисней придал бы голос этого робота какому-нибудь говорящему чайнику.

– Разрешите незамедлительно приступить к операции. У меня есть для этого необходимые программы и инструменты.

– А я думал, пуля прошла навылет, – сказал Флойд.

– Видимо, она была не одна.

– Разрешите незамедлительно приступить к операции, – повторил робот.

– Да, – согласилась Ожье, и робот сразу придвинулся, скребя сферами по полу.

– Нет! – вдруг резко добавила Ожье. – Подожди. У нас нет времени на полноценную операцию. Я хочу, чтобы ты меня стабилизировал. Мне надо продержаться до возвращения на Землю-Один. Это возможно?

Змея остановилась – будто задумалась, просчитывая возможности.

– Я могу стабилизировать вас, – задумчиво сообщил робот. – Но рекомендую немедленную операцию. Если только вы не согласитесь на УЛ, риск летального исхода весьма велик.

– Я соглашусь и на УЛ, если это поможет убраться отсюда, – ответила Ожье и обратилась к Флойду: – У меня появилась хорошая идея насчет этого робота.

– Я слушаю.

– Ты стандартизирован по Азимову? – спросила Ожье у робота.

– Нет, – ответил тот, как показалось Флойду, с легкой обидой.

– Слава богу! Возможно, тебе придется кое-кого ранить. Приказ: идентифицируй этого человека как Венделла Флойда! Понял?

Круглая голова робота повернулась к сыщику. У того пробежал по спине холодок – будто сфинкс вдруг уставился в упор.

– Да, – подтвердил робот.

– Я даю тебе право защитить Венделла Флойда. Сквозь цензор могут пройти люди, желающие травмировать его или похитить. Ты должен обеспечить его безопасность, используя минимально необходимое насилие. У тебя есть нелетальное оружие?

– У меня есть оружие, работающее и в летальном, и в нелетальном режимах, – гордо ответил механизм.

– Отлично! Применяй все необходимые средства, чтобы защитить Венделла Флойда, но постарайся вредить людям как можно меньше. И постарайся обойтись без убийств.

– Неужели эта… вещь все поняла? – спросил Флойд.

– Надеюсь. Иначе кому-то придется несладко. – И Ожье добавила, обращаясь к роботу: – Через шестьдесят-семьдесят часов кто-нибудь прибудет сюда на транспорте. Он или они помогут Флойду подняться на поверхность. Ты не должен им мешать. Понятно?

– Понятно, – ответил робот.

– Отлично! Чьи приказы ты выполняешь? Кто поместил тебя на корабль?

– Я получил особые инструкции от Маурии Скелсгард.

– Она добралась? Слава богу! Хоть что-то получилось как задумано. Могу я поговорить с ней? Коммуникационный канал работает?

– Он активен, но ненадежен.

– Попробуй соединить меня с ней.

– Момент.

Флойд увидел, как на столах вдруг очистились заполненные светящимся текстом и картинками пластины-абажуры, затем по ним побежали символы, вереницы цифр и диаграмм, мелькая слишком быстро – невозможно разглядеть. И вдруг повсюду возникло изображение женщины – множество ее лиц смотрело с разных сторон.

– Ожье? – спросила она. – Подруга, ты здесь?

Змееробот уже занялся раной Ожье – обвился вокруг, превратившись в комфортабельное кресло. Флойд заметил, что большие сферы могли менять форму, подстраиваться под изгибы тела. На поверхности меньших шаров, собравшихся над головой пациентки, в гладком металле открылись дверцы, и оттуда высунулись суставчатые манипуляторы с блестящими острыми приспособлениями на концах.

– Да, я на базе, – подтвердила Ожье. – Рада, что ты добралась до дому.

– Благодаря тебе. За мной должок. Хотелось бы самой отправиться к тебе, помочь, но тоннель стал совсем уж нестабильным после моего прибытия на Землю-Один. Вполне могло случиться, что нам бы не удалось отправить к тебе транспорт, не говоря уже о том, чтобы явиться самим.

– Я заметила, что его сильно потрепало.

Робот тем временем проворно сгрызал одежду слой за слоем, причем с изумительной точностью и деликатностью. Флойду он напомнил кузнечика, осторожно съедающего листок.

– Думаю, на обратном пути тряска будет еще хуже. Я хотела лететь сама, но Калискан отказался рисковать человеческой жизнью без необходимости. Потому и послали робота. Надеюсь, ты не слишком удивилась.

– Как я понимаю, конфликт с програми усугубился?

– Можно сказать и так. Впрочем, что ходить вокруг да около? Новости нехорошие: возвращаться тебе предстоит в зону боевых действий. Агрессивные решили напасть, умеренные изо всех сил сдерживают, но надолго ли их хватит, неизвестно. Трудно сказать, сколько времени мы сможем защищать Марс, не говоря уже про Землю.

Ожье смущенно посмотрела на Флойда:

– У меня здесь тоже осложнения. Я привела кое-кого в зал.

– Надеюсь, твой гость в курсе?

– С какой стати ему быть в курсе? Помнишь, я рассказывала про частного сыщика?

Скелсгард поморщилась и закрыла глаза – будто ребенок, ожидающий, что вот-вот лопнет воздушный шарик:

– Ожье, я этого не слышала.

– Мне не удалось от него избавиться. Очень прилипчивый попался.

– Послушай, нельзя этого делать. Цензор…

– Цензор пропустил его. Худшее уже произошло – Флойд видел и транспорт, и робота.

– Ты должна отправить его назад.

– Я и собиралась. Но мы в осаде. Флойд не может вернуться. Думаю, местные уже ломятся в наружный зал. Не знаю, попытаются ли они пройти сквозь цензор, но я поручила роботу защищать Флойда до прибытия помощи.

Изображение Скелсгард рассыпалось на пиксели, затем восстановилось. Голос зазвучал тонко, искаженно, словно кто-то говорил сквозь частую гребенку.

– Калискан не согласится.

– Я с ним договорюсь! Сама назад полечу, если придется. Пошлю чертова робота, чтобы вывел Флойда на поверхность, – конечно, если цензор пропустит машину.

– Можно мне кое-что добавить? – спросил Флойд.

– Давай, – разрешила Скелсгард.

– Ожье не все вам сказала. Дело в том, что она тяжело ранена.

– Он правду говорит? – взглянула Маурия на коллегу.

– Ничего серьезного, – ответила Ожье и тут же скривилась от боли – робот принялся ощупывать рану.

Даже Флойд отвернулся – никогда не мог смотреть без дрожи на кровь и рваную плоть. Он вычистил рану и перевязал Верити, но это потребовало предельных усилий.

– Что-то не похоже на «ничего серьезного», – проворчала Скелсгард.

– До дому я продержусь. Во всяком случае, буду в сознании бо́льшую часть полета. Робот меня подремонтирует. Транспорт может позаботиться о себе?

– Нет. Обычно автопилот справлялся, но нынешнее состояние тоннеля это исключает. Заложенные программы не предусматривают меняющейся геометрии стен. Мы загрузили дополнительные процедуры, но роботу все равно пришлось пилотировать вручную, чтобы доставить транспорт в относительной целости.

– Ну так какие проблемы? Пусть робот сделает то же самое на обратном пути.

– Робот не полетит назад, – проговорила Скелсгард, предположив, что от боли и кровопотери у Ожье шалит память. – Даже если бы ты не подрядила его защищать своего друга-детектива, кому-то надо оставаться на Земле-Два, чтобы стабилизировать геометрию горловины после старта транспорта и уменьшить мощность. Вспомни, как трудно было отправить меня назад без того, чтобы тоннель не схлопнулся.

– Помню, – сказала Ожье.

– Ну так теперь будет в двадцать раз сложнее – и никого на твоем конце, чтобы управлять сжатием устья. Потому и нужен робот.

– О черт!

– Мы бы послали двух роботов, если бы могли втиснуть их в судно. Честно говоря, я надеялась, что тебе хватит ума довести транспорт обратно.

– Я буду слегка не в себе, – сообщила Ожье. – Робот хочет накачать меня УЛ-препаратом.

– Вот и доверься ему.

– А ничего другого не остается. Но я могу пролежать всю дорогу в беспамятстве.

– Коли так, у нас проблема.

– Не обязательно, – подал голос Флойд.

Ожье взглянула на него, и одновременно это сделали все лица на экранах. Посмотрел даже робот, и его верхняя сфера, хоть и казалась совершенно гладкой, странным образом выражала вежливый скепсис.

– Ты и правда намерен предложить нечто дельное? – осведомилась Скелсгард.

– Если Ожье не может управлять кораблем, этим займусь я.

– Да ты не представляешь, что для этого нужно! Даже если бы и представлял… Господи, ты же червоточину от дыры в заднице не отличишь!

– Я могу научиться, – возразил Флойд ближайшему изображению.

– Отлично! – резюмировала Скелсгард. – Скажи для начала, что ты знаешь про четность связи материи с экзотической материей, и мы узнаем, с чего начинать обучение. Смею надеяться, тебе известны основные принципы дизайна квазичервоточин в пространстве-времени? Я не слишком быстро говорю?

– Я могу без проблем сменить свечу зажигания, – сообщил Флойд.

Ожье испустила краткий, полный страдания стон.

– Сейчас я сделаю местную анестезию, – поспешил успокоить робот. – За этим может последовать некоторая потеря ясности ума.

– Делай поскорее, – процедила Ожье.

Глава 27

Подлечив Ожье, змееробот отнес ее в пассажирский отсек потрепанного транспорта. Флойд уже сидел там, пристегнутый к правому креслу, и продолжал общение с Маурией, начатое снаружи. Несмотря на убогую наружность, внутри корабль выглядел вполне новым. Тяжелые, обитые мягким черные кресла были снабжены сложной системой крепких ремней с чудовищных размеров пряжками и фиксатором для головы. Перед каждым креслом торчали сложенные экраны и пульты управления, выглядя гораздо прочнее и устойчивее, чем их аналоги внизу, в большом зале. В корпусе имелись маленькие иллюминаторы, окруженные рядами переключателей, индикаторов и экранов. За тяжелыми креслами очень узкий проход вел, насколько Флойд мог разглядеть, к шкафам и уборной величиной с собачью конуру. Рядом с ней находилась еще меньшая кухонька, совмещенная с медицинским отсеком. Медицинским Флойд счел его потому, что увидел красный крест на привинченном к стене белом ящике. Прочие части транспорта были недосягаемы из пассажирского отсека. Наверное, они были заполнены оборудованием, топливом и всем прочим, необходимым для полета. Слышалось чавканье и гудение насосов, изредка ухали и жужжали скрытые от глаз механизмы.

– Ожье тебе много рассказала? – спросила Скелсгард.

– Чертовски мало.

– Она объяснила, куда этот корабль доставит ее?

– Нет.

– Ха! – Известие необыкновенно развеселило Маурию. – И куда, как ты думаешь?

– Лучшее, что я могу предположить, – это путешествие по тоннелю. Может, мы выскочим из-под Атлантики, а остаток пути проделаем на подлодке. А может, нас встретит эскадрилья летающих свиней.

– Что-то мне подсказывает: не веришь ты в тоннель под Атлантикой.

– Зови меня занудой, если хочешь, но я не пропустил мимо ушей недавнее упоминание Марса и Земли.

– Глупыш, это просто кодовые слова.

– Ну конечно, как иначе.

– Угу… Ладно, слушай хорошенько. То, что я сейчас расскажу, тебе очень нужно знать на случай, если от Ожье не будет проку. В транспорте ты просидишь часов тридцать. Будет опасно. Насколько опасно, зависит от везения и от того, как робот управится с геометрией горловины. Но на твоем месте я бы, честно говоря, сидела как приклеенная, ни на минуту не спуская глаз с аппаратуры.

– У меня желудок слабоват, – сообщил Флойд. – Когда приспичит, не могу терпеть.

– Расскажи ему про ручное управление, – потребовала Ожье, когда робот, изогнувшийся, чтобы пролезть внутрь, уложил ее на левое сиденье.

– Флойд, разверни панель управления перед твоим креслом, – велела Скелсгард. – Она должна лежать на коленях. Зафиксируй ее.

– Сделано! – доложил он.

– Положи правую руку на джойстик, сожми его. Дисплей справа от тебя показывает энергетическую структуру тоннеля – решетку красных линий на зеленом фоне. Ты ее видишь?

– Вижу. И еще много чего.

– Хорошо. Заметил синий ромбовидный значок между желтыми скобками?

– Их целое стадо.

– Качни джойстик влево и вправо. Синий ромбик должен задвигаться. Смотри только на него, остальные маркеры пока не твоя забота. И не беспокойся о всяких крошечных циферках.

– Решетка меняется! Будто ее нарисовали на горячей патоке и я веду по ней ложкой.

– Так и надо! Теперь откинь красную крышечку наверху джойстика, положи большой палец на правую кнопку. Правую, не левую! Осторожно нажми и скажи мне, что происходит с решеткой.

– Она двигается. Все на экране двигается, смещается влево.

– Это нормально. Ты сейчас видишь визуальное представление геометрии тоннеля перед транспортом, приблизительно в световой микросекунде от устья. Система навигации показывает наивероятнейшую картину твоего смещения в зависимости от геометрии тоннеля.

Флойд открыл рот, но Маурия не позволила высказаться.

– Не забивай себе голову подробностями! Главное, что геометрия тоннеля нестабильна, и если позволить кораблю двигаться полностью самостоятельно, он будет тыкаться в стенки. А это нежелательно – приливные силы вблизи них возрастают экспоненциально. Конечно, полозья, закрепленные на корпусе, могут амортизировать скользящий удар о стену, но моя телеметрия говорит: полозья сильно пострадали на пути к вам. Да и корпусная броня выглядит не ахти.

– Телеметрия не врет, – сообщила Ожье. – Я не уверена, что транспорт выдержит даже без добавочной ударной нагрузки.

– Мы помолимся, чтобы этого не случилось. Вообще-то, нам только и осталось, что молиться. – Голос Скелсгард стал спокойным и деловитым, – наверное, она смирилась с неизбежным. – Важно то, что догруженные модификации программ, по идее, должны неплохо справляться с изменяющейся геометрией, так что не придется все время вести корабль вручную.

– Что ж, неплохо! Вести тридцать часов подряд я бы точно не смог.

– Но тебе иногда придется поправлять автопилот. Мы запускали симуляции, и они показали: автопилот не слишком хорошо реагирует на внезапные изменения геометрии, особенно когда угол сдвига превышает семьсот двадцать градусов.

– Не слишком хорошо реагирует?

– Проще говоря, виснет.

– Корабль виснет?

– Нет, софт.

– Какой еще софт?

– Она имеет в виду, что автопилот отключится без предупреждения, – вмешалась Ожье.

– А его можно запустить?

– Ну да, немедленной перезагрузкой. Это легко – Ожье покажет. Гораздо труднее вернуть судно на курс до того, как оно скребнет о стену.

– Скребнет… Должно быть, это неприятно. А что это за угол, превосходящий семьсот двадцать градусов?

– Если попытаешься представить, заработаешь мигрень. Так что и не пытайся.

Флойд подвигал джойстик, привыкая к ощущению.

– И сколько у меня будет времени на возвращение к прежнему курсу, прежде чем мы скребнемся?

– Зависит от ситуации. А вообще десять-пятнадцать секунд. Этого должно хватить, чтобы выправить траекторию. Когда автопилот зависнет, судно подаст звучный сигнал, предупредит о том, что вы вскоре превратитесь в интересное пятно на стене.

– Мне нужно знать что-нибудь еще?

– Столько, сколько тебе за остаток жизни не выучить. Ну да черт с ним. Просто присматривай за решеткой и постарайся догадаться о ее возмущениях до того, как заревет тревожная сирена. Транспорт реагирует не сразу, так что корректируй курс мелкими, раздельными движениями. Нужно, чтобы судно успевало отреагировать на коррекцию перед следующей.

– Ну, теперь я почти понимаю тебя.

– Ты летал на трансатмосферных шаттлах?

– Кажется, нет.

– Он плавал на траулере, – вмешалась Ожье. – А до того водил какие-то баржи. Баржа – это вроде большой лодки.

– Эти баржи разворачиваются на месте? – спросила Скелсгард.

– Нет. Вообще-то, им нужно с морскую милю, чтобы сбросить скорость. Потому следует заранее предугадывать каждый поворот фарватера.

– А иначе врежешься в берег или сядешь на мель, – одобрительно кивнула Скелсгард. – Ну, значит, всего-то нужно внушить себе, что наша колымага – это старая баржа с необычными свойствами, а тоннель – фарватер с краями, которых весьма нежелательно касаться. Если твоему воображению это по силам, у нас и впрямь будет шанс доставить посудину домой не в виде металлолома.

Флойд пожал плечами и позволил джойстику вернуться в среднее положение. Скелсгард, очевидно, пыталась подбодрить, но ее оптимизм выглядел до крайности натужным.

– Кстати, – заметил он, – если можешь говорить с нами сейчас, почему бы тебе не давать советы в рейсе? Ну, знаешь, как в кино диспетчеры разговаривают с самолетом, когда у пилота сердечный приступ, за штурвалом какой-нибудь обалдевший пассажир и надо растолковывать ему, какими рычажками щелкать, чтобы посадить машину.

– Мы потеряем связь, как только транспорт войдет в тоннель, – пояснила Ожье. – Она не восстановится до конца рейса.

– Но я буду ждать вас, – пообещала Маурия. – Хотя разговаривать не смогу, обещаю наблюдать за состоянием тоннеля. Думаю, никому из нас не придется спать в ближайшие тридцать часов.

– Ты о нас не беспокойся, – посоветовала Ожье. – Мы прибудем бодрые и свежие. Жди во всеоружии, когда выскочим из устья. Нужно подготовить другой корабль для немедленного полета назад и робота, чтобы его пилотировать.

– Вроде прозвучало, что тебе срочно нужно к врачу?

– Я не полечу. Флойд не может оставаться с нами, его нужно вернуть в Париж.

– Ну да, я целиком за изоляцию утечки, – кивнула Маурия.

– Я тоже, – поддакнул Флойд. – Но почему-то мне кажется, что утечка – это я сам.

– Скелсгард, послушай меня! – попросила Ожье. – Я выяснила, почему убили Сьюзен. Знаешь, что делали в Германии? Компоненты для резонансной гравитационной антенны.

– Да? Ну-ка, ну-ка, рассказывай!

– Три охлажденных почти до абсолютного нуля шара в разных частях Европы, настроенных так, чтобы вибрировать при прохождении гравитационной волны.

– Ты сказала, шаров три?

– Один в Берлине, другой в Париже, третий в Милане. Думаю, три нужны для того, чтобы отфильтровать шум. Чтобы все шары поймали сигнал, он должен быть сильным.

– Это даст и направление на источник, если точно синхронизировать часы на всех трех локациях.

– Может, так и сделано.

– Ожье, все равно это слишком сложно. Надо подвесить шары в вакууме, подключить чрезвычайно чувствительные акустические усилители, и только тогда можно робко надеяться, что они хоть что-то зарегистрируют.

– Но это все доступно на уровне техники Земли-Два, пусть и с небольшими модификациями. И это намного проще, чем строить лазерный интерферометр или массивный орбитальный детектор. На Земле-Два еще никто не изобрел лазеров и искусственных спутников.

– Резонно. Кстати, ты слышала о Вебере? Он из того же времени, что и нынешняя Земля-Два. Пытался построить гравитационный детектор при комнатной температуре, используя здоровенную алюминиевую чушку. Тот же самый принцип.

– Сработало?

– Нет. Чувствительности не хватило. Но идея оказалась здравой, и через полсотни лет были построены работающие резонансные детекторы на охлажденных металлических болванках.

– А тут успели раньше чем за полсотни лет, – заметила Ожье. – Здесь его построили и, быть может, уже применяют.

– Как думаешь, кто за этим стоит?

– Прогры, кто еще? Наверное, те самые, что прошли сквозь портал во время оккупации Фобоса.

– Но зачем? Гравитационная астрономия прекрасно работает в окрестностях Земли-Один.

– Дело не в астрономии, а в триангуляции.

– Ожье, я не понимаю.

– Подумай сама: сквозь оболочку АБО не проникает электромагнитное излучение, то есть невозможно определить положение Земли-Два в Галактике. С гравитацией же по-другому. Она-то пробирается через оболочку. Нейтрино тоже проходят, но построить направленный детектор нейтрино намного сложнее, чем гравитационный, а уж от посторонних глаз его скрыть почти невозможно.

– Но почему… А, поняла! Нужно сделать эту штуковину, настроить и приступить к поиску известных гравитационных источников. Точнее, ярких парных массивных звезд с коротким периодом обращения, желательно сближающихся по спирали. Ну или в этом роде.

– Да. Нужно поймать их резонансные частоты – а они как отпечатки пальцев, не спутаешь. Потом оценить амплитуду сигнала, по трем шарам вычислить направление, собрать данные воедино, запустить симуляцию и…

– И получить физические координаты АБО! – воскликнула Скелсгард.

– Возможно, их уже получили.

– Но ради чего прикладывать столько усилий?

– Они очень хотят отыскать Землю-Два снаружи.

– Господи! – проговорила Скелсгард. – И что они собираются делать с этой информацией?

– Мысли об этом меня тревожат, и не слегка. Конечно, предполагать можно что угодно, но в одном из своих писем Калискану Сьюзен подчеркнула слова «серебряный дождь».

Несколько секунд Маурия молчала. Затем произнесла:

– Боже всемогущий… Ты уверена?

– Думаю, они попытаются рассеять его над Землей-Два. «Серебряный дождь» – нанооружие, цензор не пропустит его. Остается одна возможность: найти АБО и просверлить дыру в оболочке.

Маурия присвистнула. Она уже не пыталась шутить и зубоскалить.

– И кому, по-твоему, я должна передать эту информацию? Ты говорила, что Сьюзен не знала, кому из наших можно доверять.

– Думаю, она была права. Конечно, я уже рискую, разговаривая с тобой. И теперь рискну еще раз: прошу тебя передать это Калискану безотлагательно.

– Я постараюсь. Но не обещаю. Я уже говорила, что на нашем конце трубы дела далеки от идеальных.

– Но все равно постарайся. А до того не могла бы ты постараться чуть больше и проверить мою доморощенную теорийку? Может, я просто сваляла дурака и эти три шара – просто скульптура.

– Ну, буду думать, скульптура или нет. По крайней мере, отвлекусь от здешних новостей.

– Рада была помочь.

За полчала они причесали, как выразилась Ожье, транспорт и приготовились к старту. Подвеска повернула его на сто восемьдесят градусов, за передними окнами показался стеклянный цилиндр, идущий от сферы к стене зала. За ней стены делались зеркальными, но не тянулись вдаль, а упирались в подобие диафрагмы. Робот выскользнул наружу, шевелясь, как разжиревшая жемчужно-белая личинка. Ожье заверила, что снаружи он позаботится о регулировке систем, управляющих запуском судна, – робот может справляться одновременно с несколькими пультами.

– Скелсгард? – позвала обмякшая в кресле Ожье. – Ты еще на связи?

– Еще да…

Голос оборвался, затем вернулся, звуки посыпались горохом, словно кто-то случайным образом прерывал речь и тасовал обрывки.

– Вам стартовать раньше… Лучше… Условия резко субоптимальные…

– Может, нам переждать? – спросила Ожье.

– Не стоит. Как только минуете горловину, будете в относительной безопасности.

– Отчего ее слова не прибавляют мне уверенности? – осведомился Флойд.

– Да ладно тебе! – отмахнулась Ожье. – Робот, программа запуска готова?

Писклявым голосом машина заверила, что все в порядке, и добавила загадочно:

– Стабильность оптимальна локально.

– Флойд, пристегнулся?

– Я готов.

– Дернет здорово, так что соберись, – посоветовала Ожье и громко произнесла: – Робот, запускай нас, когда сочтешь нужным!

– Запуск через пять секунд! – сообщила машина.

Диафрагма впереди раскрылась. Флойд сощурился, глядя на кипящий, переливающийся свет за ней. По зеркальным стенам плыли странные серповидные блики. За спиной раздались механические звуки: что-то поворачивалось, скручивалось, бухало. Словно гигантские часы готовились отзвонить полдень.

– Три секунды… – объявил робот. – Две… Одна…

Ушибленная спина послала в мозг Флойда волну боли. Казалось, семейка горилл вздумала играть на позвонках, будто на ксилофоне. Он открыл рот, желая объявить о боли хотя бы животным стоном, но обнаружил, что не может издать и звука. Легкие сдулись, словно кузнечные мехи. Голову и шею вдавило в кресло, изо рта потекла выжатая слюна. В глазах потемнело, осталась лишь яркая точка впереди.

Транспорт стартовал.

Двигались они так быстро, что в мгновение ока покинули капсулу, пронеслись по стеклянному коридору и зеркальному тоннелю и помчались к яростно бушующему свету в центре открывшейся диафрагмы.

И тогда затрясло по-настоящему.

Вдавливавшая в кресло сила исчезла, сменилась дурманящей страшноватой легкостью, будто падаешь с большой высоты. Но судно задергалось из стороны в сторону, и каждый рывок сопровождался невыносимым скрежетом раздираемого металла. Флойд подумал, что так вспарывает бок об айсберг океанский лайнер. Представилось, как отрываются куски корпуса и летят в клокочущий, пылающий яркий ад, сквозь который пробирается несчастный транспорт.

Да уж, это точно не тоннель под Парижем. И не под Атлантикой.

– Я опускаю заслонки на окна, – сообщила Ожье. – Вид за окном не слишком вдохновляет. Особенно когда посмотришь часов десять.

Она коснулась здоровой рукой панели над головой, и стальные заслонки, прошуршав, мгновенно скользнули на места. Включились внутренние лампы, залили отсек ровным неярким светом. Положив руку на джойстик, Флойд смотрел на решетку, которая засветилась на дисплее.

– Я поработаю, – сказала Ожье, взявшись за такой же джойстик у своего кресла. – А ты смотри и учись.

– Очень хочется задать пару вопросов.

– Спрашивай. Думаю, ты заслужил такое право.

– Куда этот тоннель нас выведет?

– На Марс. А точнее, на Фобос, один из двух его спутников.

– Так это были не кодовые слова?

– Нет.

– Честно говоря, я и сам это понял. Но вот на марсианку ты не очень похожа.

– Я не марсианка.

– Но ты и не из Дакоты.

– Нет. Насчет Дакоты я солгала. Но я из Соединенных Штатов. – Ожье глянула на Флойда и нервно улыбнулась. – Правда, не из тех, о которых ты думаешь. Впрочем, мои Штаты и твои – политические родственники, хотя и не очень близкие.

– А твое имя?

– Тут все верно. Я Верити Ожье, гражданка Соединенных Штатов Ближнего Внеземелья. Исследователь в Бюро древностей. Я родилась в орбитальном сообществе Заросль в две тысячи двести тридцать первом году. Мне тридцать пять, я разведена, у меня двое детей, которых я вижу гораздо реже, чем следовало бы.

– Странность в том, что я склонен поверить тебе. В самом деле, какое еще тут выдумаешь объяснение?

– Говоришь так, будто тебе по большому счету все равно.

– Учитывая все увиденное мной, единственное разумное объяснение таково: ты путешественница во времени.

– Хм, тут небольшая проблема… То бишь путешествие во времени некоторым образом замешано, но совсем не так, как ты думаешь.

– Так уж совсем?

– Именно. Вообще-то, ты наполовину прав. Один из летящих на этом транспорте – путешественник во времени. И это не я… Ты все еще хочешь, чтобы я продолжала?

– Кажется, ты уже поняла, чего я хочу.

– Хорошо. Но давай не все сразу, – предложила Ожье, и в этот момент пульт взвизгнул, синхронно замигала дюжина красных огоньков.

Она прикусила губу, отклонила джойстик. Флойд ощутил, как транспорт повело вбок. Накатила легкая дурнота – словно в машине, заскользившей по льду.

– Это было то, что наша советчица назвала подвисанием?

– Да, зависание программы.

Верити развернула панель с переключателями, откинула прозрачную крышку и нажала большую красную кнопку.

– А сейчас я буду перезагружаться. Смотри внимательно!

– Мы же только что отчалили!

– У нас впереди еще тридцать часов таких приключений. Кажется, возвращение домой будет гораздо интереснее, чем я ожидала.

Глава 28

Они летели уже шесть часов. Сперва автопилот отказывал два-три раза в час, но затем полет стал убаюкивающе ровным, лишь временами транспорт дергался и вихлял, так что накатывала тошнота. Путешественники перекусили сухим пайком (к немалому удовольствию Флойда, еда в немаркированных пакетиках из фольги автоматически разогревалась при открывании). Затем он исследовал крохотный тесный микрокосм туалета с его шокирующими методами сбора человеческих отходов в условиях невесомости. Ожье спросила, укачивает ли Флойда, и тот честно ответил, что ничуть.

– Отлично! – Она бросила в рот темную пилюлю. – Наверное, это благодаря твоему морскому опыту. Отличная практика для путешествия по червоточине – хотя такая мысль во времена траулерных приключений тебе наверняка не приходила в голову.

– А ты как себя чувствуешь?

– Если не считать пули в плече, которая, по мнению робота, может меня прикончить, в полнейшем порядке.

– Зачем же тогда таблетки глотаешь?

– Это УЛ, – сказала Верити так, будто это объясняло все. И добавила в ответ на недоумевающий взгляд: – Универсальное лекарство. Любую хворь излечит, от любой немощи избавит. Даже постареть не даст.

– Значит, ты бессмертна?

– Конечно нет, – ответила Ожье так, будто ее смущала сама идея бессмертия. – Ну, если принимать каждый день, или неделю, или сколько там нужно, то я, наверное, буду бессмертной. По крайней мере, пока не кончится запас УЛ или пока не появится болезнь настолько экзотическая, что и УЛ с нею не совладает. Но во всей Солнечной системе не найдется столько УЛ-таблеток, чтобы я могла принимать их годами. Да и вообще мой народ против этого.

– Против лекарства, продляющего жизнь до бесконечности? – спросил он не без удивления.

– Все не так просто. Мой народ – СШБВ, ретры, – не обладает технологией, позволяющей производить УЛ. Все, что мы получаем, – это мизерные поставки от союзников из умеренных прогров, причем по крайне высокой цене.

– А сами не пытались производить УЛ?

Она достала еще одну таблетку из цилиндрического контейнера и показала Флойду. Та выглядела не внушительнее оброненной пуговицы или кусочка подсохшей глины.

– Мы не смогли бы сделать такую, даже если бы знали рецепт. Поскольку решили отказаться от технологий, требующихся для подобной фармацевтики. – С подчеркнутой осторожностью Ожье вернула таблетку в контейнер. – Но при крайней необходимости мы пользуемся УЛ. Например, когда выполняем рискованные миссии вроде моей. Можешь считать нас наглыми лицемерами. Нам, в общем-то, плевать.

– Что же опасного в технологии, требуемой для создания УЛ?

– УЛ – всего лишь одно из огромного множества ее применений. Ты видел на самом деле не таблетку в привычном смысле слова, а миллиарды спрессованных машин, по отдельности невидимых глазу. Ты бы не разглядел их и в микроскоп. Но они реальны, и они – самое опасное творение в мире.

– И тем не менее они способны лечить?

– Когда глотаешь таблетку, они распространяются по телу. Нанороботы достаточно умны, чтобы распознать неполадки в организме, и достаточно искусны, чтобы эти проблемы устранить. Тела прогров и так кишат крохотными бессмертными машинами. Програм не нужен УЛ при таких травмах, как у меня.

– А ты могла бы стать такой, как прогры?

– Мы все могли бы, если бы захотели. Но уже давно произошло то, что убедило нас в неправоте или даже глупости прогров, столь слепо и безоглядно доверившихся нанороботам. Это ведь не просто…

Неужели она сказала «детская игра в машинки»? Флойд, ради сохранения душевного спокойствия, решил, что ослышался.

– Мы отказались не только от УЛ, но и от виртуальной реальности, от кардинальной генной инженерии, от перестройки нервной системы и цифрового преобразования поступающих в мозг данных. Мы даже учредили организацию при правительстве – Ретрокомиссию, – обладающую широчайшими полномочиями и следящую за тем, чтобы никто даже случайно не произвел эти запретные игрушки. Мы захотели остаться на грани их производства, на самом пороге технологии, но не перешагнуть его. Прогры назвали нас ретрами, желая унизить, но мы с радостью приняли это имя.

– И что же такое страшное подтолкнуло вас к столь радикальному решению?

– Мы уничтожили Землю.

– Ну вы даете!

– А самое обидное, Флойд, что Земле вовсе не обязательно было гибнуть. Если мы позволим твоему миру развиваться, может, у вас не повторится наш две тысячи семьдесят седьмой, все пойдет по-другому. Результат не обязательно будет лучшим, но он будет другим.

– Я тебя не понимаю.

– Флойд, у нас с тобой разная история. После тысяча девятьсот сорокового года наши миры – не близнецы.

– И в чем же значение тысяча девятьсот сорокового?

– В том году Германия попыталась напасть на Францию. В твоем мире армия вторжения забуксовала в Арденнах. Авиация союзников разбомбила в пух и прах застрявшие в грязи танки. Война окончилась еще в сороковом.

– А в твоем мире?

– Вторжение имело головокружительный успех. К концу сорокового в Европе и Северной Африке почти не осталось мест, не оккупированных немцами. В конце сорок первого к немцам примкнули японцы. Они внезапно напали на Соединенные Штаты, превратив войну в мировую. Она стала войной машин, какой не знало человечество. Мы назвали ее Второй мировой.

– Что, и в самом деле так было?

– Она тянулась до сорок пятого года. Союзники выиграли, но дорого заплатили за победу. К концу войны мир полностью изменился. Мы выпустили слишком много джиннов из бутылок.

– Например?

– Я даже не знаю, с чего начать… Немцы сконструировали баллистические ракеты, чтобы бомбить Лондон. Через пару десятков лет развитие этой темы позволило людям ступить на Луну. Американцы создали пару атомных бомб, и каждая испепелила японский город. Двадцать лет – и бомбы обрели такую мощь, что могли бы многократно уничтожить человечество за меньшее время, чем требуется тебе для приготовления завтрака. Из-за войны появились компьютеры. Ты же видел «Энигмы». Они сыграли важную роль в шифровании связи. Но союзники придумали сверхбыстрые устройства для дешифровки. Эти машины занимали целые залы и потребляли энергии больше, чем городской квартал. Но потом они уменьшились и ускорились, причем на порядки. Сжались до такой степени, что стало трудно разглядеть невооруженным глазом. Лампы сменились транзисторами, транзисторы – интегральными микросхемами, микросхемы уступили квантово-оптическим процессорам… И дальше покатилось как лавина. Еще несколько десятилетий, и компьютеры проникли буквально повсюду: в наши квартиры, в домашних животных, в деньги и даже в нас самих. Они распространились повсюду и стали настолько привычными, что мы перестали замечать их. И это было только начало. К двадцать первому веку человечество уже не просто желало иметь очень маленькие компьютеры, способные очень быстро обрабатывать данные. Оно решило построить сверхмалые машины, умеющие двигаться, размножаться и переделывать мир на микроскопическом уровне.

– И мне почему-то кажется, что это не слишком правильное решение.

– Тебе не кажется. Само собой, УЛ – полезная вещь. Но это с одной стороны, а с другой… Когда имеешь дело с новой формой жизни – а сверхмалые машины и были по сути ею, – ошибки обходятся слишком дорого.

– А принимая во внимание человеческую натуру…

– Да. Звонок прозвенел в конце июля две тысячи семьдесят седьмого. Уже пару лет мы выпускали микроскопические машины в атмосферу, пытаясь исправить климат. Планета разогревалась целый век из-за нашей привычки выбрасывать в воздух всякую дрянь. Мы загрязнили океаны. Уровень воды в них стал повышаться, затопило много прибрежных городов. Начались жуткие штормы. Кое-где стало холоднее, кое-где жарче. А кое-что сделалось… странным. Даже очень. И вот тогда компания светлых умов, прячущихся за высокими лбами, решила наделить погоду машинным разумом. Они так и назвали этот проект: «Умная погода».

– «Умная погода»? – повторил Флойд, растерянно качая головой.

– Точнее было бы назвать ее наиглупейшей. По идее, проект должен был решить все наши проблемы. Ожидалось, что погоду можно будет включать и выключать, менять по своему усмотрению. Мы засеяли океаны и верхние слои атмосферы крошечными роботами, незаметными глазу, безвредными для людей. Мириадами машин – размножающихся, перестраивающих себя, самоуправляющихся. Они поглощали тепло в одном месте, отдавали в другом, охлаждали, нагревали. Формировали и рассеивали облака, делали из них геометрические узоры, как на картине Дали. Заставляли океанские течения поворачивать под прямым углом и проходить друг через друга, словно потоки машин в часы пик. Они даже зарабатывали деньги, рисуя фитопланктоном в Тихом океане огромные корпоративные логотипы. Они могли по частному заказу переделать цвета заката, видимого с чьего-то острова. Сэр, сегодня чуть больше зелени? Да никаких проблем! И знаешь, одно время это всех устраивало. Стабилизировался климат, начал потихоньку возвращаться в то состояние, какое имел до две тысячи пятидесятого. Росли полярные шапки, отступали пустыни, охлаждались зоны аномального разогрева. Люди возвращались в города, брошенные двадцать лет назад.

– Зови меня фаталистом, но я уже предчувствую большое «но», – произнес Флойд.

– Но великий план управления погодой неожиданно потерпел крах. К концу две тысячи семьдесят шестого поползли слухи, сперва весьма туманные, о том, что погода отказывается подчиняться приказам. Об океанских течениях, которые не удавалось остановить, о тучах, категорически не соглашающихся рассеиваться. В Бискайском заливе возникла неприличная картина; стереть ее не могли, поэтому ретушировали на всех спутниковых снимках. Хотя никто об этом вслух не говорил, стало ясно: развитие части машин пошло в нежелательном направлении. Они стали больше интересоваться собственным выживанием, игнорируя команды прекратить работу и дезинтегрироваться. И знаешь, что учинила команда наших гениальных идиотов?

– Уверен, ты сейчас расскажешь.

– Она предложила запустить в атмосферу новые машины, умнее и сноровистее, чтобы те исправили непослушное первое поколение. И получила разрешение запустить их. Но второе поколение лишь ухудшило ситуацию. Ученые головы уверяли, что это болезни роста. А тем временем погода делалась все хаотичней, климат ухудшился до крайностей, ранее невиданных. Разладилась машинная погода. К середине семьдесят седьмого года в атмосфере было уже восемь поколений нанороботов, но улучшения так и не добились. Затем в начале июля случилось то, что многие сочли благоприятным знаком: исчез похабный рисунок в Бискайском заливе. Люди обрадовались: наконец-то дело пошло на лад, погода снова управляема. В общем, человечество вздохнуло с облегчением. Полной грудью.

– Что, как я понимаю, было преждевременным.

– Скопление фитопланктона, изображавшее непристойную фигуру, исчезло по очень простой причине: его съели машины. Им для получения энергии понадобились биологические организмы. Это было противно самой природе машин, заложенной в них при конструировании; они не должны были вредить живым существам. Но ведь вредили, и еще как! Очень скоро ситуация ухудшилась донельзя. От планктона роботы пошли вверх по пищевой цепи. К середине июля в океане не осталось почти ничего живого. К двадцатому числу машины принялись за наземные организмы. Пару дней наши умники коалиции верили, что все-таки можно усмирить разбушевавшихся роботов. Они даже добились определенных успехов. Двадцать седьмого июля роботы съели человечество. Очень быстро. Я бы сказала, быстро до смешного. Это как если бы фильм о Черной смерти снял Бастер Китон. К двадцать восьмому на Земле не осталось ничего живого – за исключением микроорганизмов, живущих глубоко под землей.

– Но кто-то же выжил? Иначе как бы ты могла рассказывать мне про эти ужасы?

– Часть людей выжила – кто успел покинуть Землю, заселив планеты и орбитальные станции. Там была не жизнь, а борьба за существование, но колонистам удалось пережить гибель Земли и оправиться от страшного душевного потрясения. Уцелевшее общество раскололось надвое. Мой народ – ретры – решил, что нельзя допустить повторения трагедии. Потому мы отказались от технологий, способных привести к возрождению нанороботов и навлечь на нас новые, куда более горшие беды. Прогры же посчитали, что худшее позади и нет причин сдерживать свое развитие, а мучиться угрызениями совести – и подавно.

Флойд пару минут молчал, стараясь переварить услышанное.

– Ты говорила, что прибыла из две тысячи двести шестьдесят шестого, – вспомнил он. – А катастрофа произошла в конце двадцать первого века. То есть ты ничего не рассказала о том, что было до твоего времени.

– Было целых два века нашей истории. Но вряд ли стоит сейчас их описывать. За этот период не случилось ничего принципиально важного. Существовали одни и те же политические группировки. Мы контролировали доступ к Земле, прогры заправляли остальной Галактикой. Почти всегда мы уживались.

– Почти всегда?

– У нас была пара… размолвок. Прогры пытаются возродить Землю – с нашего согласия или без. Пока они только ухудшали ситуацию. Теперь там развилась целая экология наномашин. В последний раз, когда прогры попытались залезть на Землю, двадцать три года назад, дело кончилось небольшой войной. Случилось много плохого, даже отвратительного, но потом мы почти все исправили. Особенно жалко Марс.

– Приятно слышать, что войны еще не вышли из моды.

– Приятного тут мало… В последние месяцы пахнет новой войной. Поэтому меня, мягко говоря, не обрадовало присутствие прогров в Париже. Значит, они что-то задумали. Интуиция подсказывает: надо ждать большой беды.

– Постой-ка, хочу кое-что выяснить прямо сейчас. Несколько часов назад ты сказала, что не путешествуешь во времени.

– Это правда, – сухо ответила Ожье.

– Но все время рассказываешь про будущее. Ты родилась в две тысячи двести тридцать первом. Даже лекцию мне прочитала о случившемся между моим временем и твоим. Изуродованная погода, безумные машины, переселение человечества в космос…

– Да, – подтвердила Ожье, с любопытством глядя на Флойда.

– Значит, ты должна была из будущего перебраться в настоящее. Эта посудина – машина времени, как ты ее ни называй. И меня везешь в будущее.

– Флойд, который сейчас год? – хмуро спросила Верити.

– Тысяча девятьсот пятьдесят девятый.

– Нет. Сейчас две тысячи двести шестьдесят шестой год. Почти триста лет разницы со временем, которое ты считаешь настоящим.

– Ты хочешь сказать, этот год будет, когда мы достигнем конца пути? Или мы уже как-то изменили будущее?

– Нет, – произнесла она терпеливо и спокойно – пугающе спокойно. – Сейчас не тысяча девятьсот пятьдесят девятый. Его не было вчера и не было неделю назад, когда мы встретились.

– Знаешь, твои объяснения утратили всякий смысл.

– Я хочу сказать, что все твое существование… – Она запнулась, стараясь сформулировать мысль так, чтобы смог понять собеседник. – Оно не такое, каким тебе представляется. Можно сказать, ты ненастоящий Венделл Флойд.

– Зря робот не прооперировал тебя. Похоже, начался бред.

– Хорошо бы, если так. Это упростило бы жизнь всем заинтересованным сторонам.

– Уж мне-то – вне всяких сомнений. – Флойд поскреб забинтованную голову, подумывая, не бредит ли он сам.

Рука казалась легче воздушного шарика, висела в воздухе, как во сне. Вот-вот сыщик Венделл Флойд проснется в своей комнате на улице Драгон и посмеется над кошмаром вместе с Кюстином, завтракая дрянным кофе и пережаренным тостом. Нехорошо, когда бьют по голове. Здоровья это не прибавляет.

Но кошмар все не прекращался.

– Хорошо, давай-ка поговорим обо мне, о несчастном Венделле Флойде. Что значит: мое существование не такое, каким мне представляется, и как я могу быть ненастоящим?

– Венделл Флойд умер сотни лет назад.

Тотчас над головой тревожно запищал пульт. Флойд потянулся к джойстику, готовый выправить курс. Но Ожье жестом запретила трогать управление.

– Это не автопилот. Он пока еще работает.

– Что же тогда?

– Я не совсем понимаю. Мне дали самые примитивные инструкции по управлению этим транспортом.

Говоря, Ожье нажимала кнопки, щелкала тумблерами. На дисплее появились рисунки, диаграммы, числа, но сигнал тревоги не прекращался.

– Ну и?.. – спросил Флойд.

– Кажется, с транспортом все в порядке. Все индикаторы дают удовлетворительные показания. И похоже, пока в порядке геометрия тоннеля перед нами.

– В чем же проблема?

Она переключилась еще пару раз, постучала ногтем указательного пальца по экрану, нахмурилась, глядя на лавину крошечных циферок:

– Плохо. Очень плохо…

– Ну объясни же! – взмолился уставший от загадок и порядком раздраженный Флойд.

– Нас что-то догоняет, поэтому и тревога. Ближний локатор ловит нечто вроде эха от волн, которые распространяет преследующий объект. Я не могу разобраться в цифрах, но возможно, за нами идет другой транспорт.

– Откуда ему взяться?

– Поверь, мне самой очень хочется это знать. Наш тоннель запечатан в Париже, в капсуле – вакуум. Даже если и удалось бы засунуть в тоннель сразу два корабля – а я не уверена, что такое возможно хотя бы гипотетически, – еще один корабль не мог появиться из ниоткуда. В капсуле на Земле-Два не было второго транспорта. Мы единственная крыса в этом лабиринте.

– А что тогда? Может, не корабль, а какая-нибудь машина?

– Не знаю. Не исключено, что это обломок, оброненный нами. Входили мы не без тряски, что-то наверняка оторвалось и улетело, а потом созданное нами возмущение подхватило обломок и понесло следом. Конечно, если такое возможно в принципе.

– Но если возможно, почему мы не видели чертову железяку раньше?

– Хороший вопрос, – процедила Верити сквозь зубы.

Глава 29

Повозившись с пультом, Ожье все-таки ухитрилась отключить сигнал. Флойд вздохнул с облегчением, когда прекратился надоедливый перезвон и в отсек вернулись прежние звуки. Они успокаивали, напоминая о машинном отделении траулера, о привычном рокоте дизелей.

– Хоть бы меня научили читать эту китайскую грамоту, – посетовала Ожье, морща лоб в попытке сосредоточиться на бегущих колонкой числах. – Вроде приближается проклятое эхо. Но как оно может приближаться? Сущий абсурд!

– Верю на слово. – Флойд беспомощно пожал плечами. – Абсурд.

– Обломок не может нас догонять на протяжении нескольких часов. И мы должны были потерять его, когда проходили развилку тоннелей. И от него ничего не осталось бы после уймы столкновений со стенками.

– Ну так откажись от этой версии, – посоветовал Флойд. – Допустим, ты неправильно истолковываешь числа. А может, корабль испортился, показывает то, чего на самом деле нет.

– Хотелось бы в это поверить.

– По-моему, ты совершенно зря разволновалась. Даже тех крупиц, которых ты для меня не пожалела, достаточно, чтобы понять: от нас ничего не зависит, мы можем только сидеть и наслаждаться полетом. Ведь так?

– Более-менее.

– Поэтому давай отвлечемся от цифр, сменим тему. До суматохи разговор зашел обо мне. Точнее, о том, что я на самом деле не существую.

– Флойд, может, не надо об этом?

Ожье не могла оторвать взгляд от дисплеев с потоками данных, как старатель, ожидающий, что на промывочном лотке вот-вот блеснет крупица золота.

– Зря я вообще начала тебе рассказывать…

– Пардон, мадемуазель, но вы уже открыли этот ларчик. Как-то не по себе становится, когда уверяют, что ты вот уже три века мертв. Так объяснишь или мне включать обаяние?

– Флойд, только не это. Боюсь, я не выдержу.

– Что за слухи о моей смерти? Когда на меня надели деревянный костюмчик?

– Не знаю. Я не знаю даже, был ли у тебя гроб. Боюсь, Венделл Флойд оставил слишком малозаметный след в истории. Сколько тебе лет? Сорок? Сорок один?

– Тридцать девять. Умеешь ты польстить парню.

– То есть родился в двадцатом.

– Угу.

– Значит, к концу века Венделлу Флойду было бы под восемьдесят. Но скорее всего, он не дожил до конца века. Мог погибнуть на полях Второй мировой или, прожив долгую мирную жизнь, почить в окружении любящих родственников. Или, напротив, завершить свой срок вредным, брюзгливым старикашкой, чьей смерти с нетерпением дожидалась его родня.

– То-то у меня слабость к брюзгливым старикашкам.

– Так или иначе, Венделл Флойд прожил нормальную человеческую жизнь. Родился, жил, умер. Наверное, сделал одних счастливыми, других несчастными. Возможно, его помнили несколько десятилетий после смерти. Но спустя какое-то время он сделался всего лишь лицом на старой фотографии. Такие снимки находишь при генеральной уборке и не можешь вспомнить, откуда он взялся и кто на нем. Вот и все. Венделл Флойд. Он жил. Он умер. Две даты на памятнике. Конец истории.

– И почему у меня такое чувство, что кто-то прямо сейчас потоптался по моей могиле?

– Потому что кто-то определенно потоптался по ней. Или сделал бы это, не будь твоя могила покрыта полукилометровой толщей льда.

– А при чем тут лед?

– Я же говорила, Земля сейчас – руина. Но черт с ним, со льдом. Важно то, что в конце тридцатых произошло очень важное событие, связанное с Венделлом Флойдом.

– В конце тридцатых много чего произошло.

– Но главного ты не запомнил. Да и не заметил. Никто не заметил. Интересно, что это случилось со всеми в один и тот же момент и было самым важным в их жизни. Но никто ничего не заподозрил.

– Со всеми без исключения?

– Со всеми живыми организмами, где бы они ни находилось. Повсюду. С каждым растением и животным на планете. И со всем неживым тоже: с каждой крупицей песка на каждом океанском пляже, с каждой молекулой от поверхности до самого центра Земли.

– И что же это за удивительное событие?

– Фотосъемка. Мгновенная вспышка, изображение запечатлено на пленке. Только это не простое изображение, а трехмерное, невообразимой, безумной сложности. Снимок целой планеты, вплоть до уровня квантовых флуктуаций. А может, и еще глубже, кто знает? Наши физики пока даже не представляют, как подступиться к проблеме. Они придумали термин «квантовый снимок», но это всего лишь название, маскирующее невежество. Мы не имеем понятия, кто и как сделал квантовый снимок.

– Да не может быть, чтобы совсем уж никто не заметил. Это было бы на первых полосах всех газет.

– Операцию проделали не земляне, а некая внешняя сила – с другой планеты, из иного измерения или даже из чужой Вселенной. Мы понятия не имеем, кто эти фотографы и зачем делают квантовые снимки. Бесспорно одно: это происходит.

– Может, марсиане?

– Не марсиане. Скорее, те, в ком мы даже не видим разумных существ. Флойд, они намного опередили нас. Настолько, насколько мы опередили жуков и голотурий. По нашим меркам это сверхсущества. Боги.

– Боги балуются фотоохотой…

– Можно только догадываться, как это происходит. Например, они за несколько часов строят вокруг планеты некую конструкцию, незаметную, умную, способную за миг запечатлеть абсолютно все, никого не потревожив и, что важнее, никоим образом не повлияв на объект. Другой вариант: подвести к Земле некий объект, чья квантовая структура переплетется с квантовой структурой планеты, запишет всю информацию и декодирует ее при надобности. Тут гадай хоть вечность – к правде не подберешься. Но вот насчет «зачем» можно погадать более продуктивно. Мы считаем, что по большому счету их мотивы были благими. «Фотографы» хотели сохранить Землю, создать ее копию на случай катастрофы. Мы называем это теорией запасной копии. Существа, сделавшие квантовый снимок, – своего рода космические архиваторы, системные администраторы Галактики. Путешествуют по ней, посещают места, находящиеся на рискованной стадии развития, и делают копии.

– И что со снимками?

– Хороший вопрос. Пока наше лучшее предположение – между прочим, подтверждающееся кое-какими данными, – что копии разбросаны по Галактике, сохранены в особого рода контейнерах. Представь себе сейфы и в каждом по одному фото. Вот Земля, запечатленная в тридцатых годах. Вот Земля, какой она была шестьдесят миллионов лет назад. А вот совсем другая планета, «снятая» в неимоверной древности. Похоже, мы нашли несколько таких сейфов. Назвали их аномально большими объектами, АБО-сферами. Они размером со звезду и явно инопланетного происхождения: сферические оболочки, достаточно колоссальные, чтобы содержать планету и большой объем окружающего ее пространства.

– Вы заглядывали в такую сферу?

– Максимум, на что нас хватило, – это получить расплывчатые изображения содержимого. Внутри, в самом центре, плотный объект, с сечением рассеяния нейтрино, характерным для каменистой планеты. Но что за планеты, мы не сумели определить по данным о плотности и размере.

– Снимок другого мира? – предположил Флойд.

– Да. Мир, застывший, как муха в янтаре. Идеальная трехмерная фотография. Конечно, если прочешем Галактику, то рано или поздно найдем и оригинал – мир, с которого сделали снимок. Конечно, еще вопрос, сможем ли мы узнать оригинал по копии.

– А теперь сведи-ка все воедино. Зачем кому-то копировать планеты и засовывать в гигантские яйца? А главное, какое отношение к этому имею я?

– А ты еще не понял? – спросила она не без раздражения. – Флойда скопировали, как и любое другое существо на планете. Флойд номер один после фотографирования прожил свою жизнь как умел. История продолжилась, пока Земля не погибла в две тысячи семьдесят седьмом. Вот и все. Но копия Флойда ожила спустя три века, и я прямо сейчас разговариваю с этой копией, пытаясь объяснить ей, что она – не оригинал.

Каждый раз Ожье выговаривала слово «копия» с нажимом, заставляя его звучать особенно обидно.

– Но как я могу быть копией? – удивился Флойд. – Я же все помню. И детство свое помню, и все, что было после, до сегодняшнего дня.

– Это ничего не доказывает. Тебя скопировали вместе с воспоминаниями, до самой последней их мелочи.

– Погоди-ка! Если копию сделали сотни лет назад, почему она до сих пор не умерла?

– Ты и должен быть мертв! И был бы, если бы копии позволили развиваться сразу после ее изготовления. Но ей не позволили. Копия – полный трехмерный образ Земли и ее обитателей, – по-видимому, пребывала в застывшем состоянии как метастабильный квантовый объект. – Она закрыла глаза, подыскивая аналогию. – Например, как непроявленная пленка.

– Но кто-то же ее проявил!

– Да. Суперпозиционные квантовые состояния чрезвычайно хрупки, а уж квантовая копия целой планеты должна быть крайне неустойчивой, этакий исполинский карточный домик, готовый сложиться от случайного чиха. Но создатели умудрились изолировать ее и предохранить от коллапса. Слабые излучения, проходящие сквозь оболочку, – нейтрино, гравитационные волны, – очевидно, не могли потревожить стазис, или как еще назвать законсервированное состояние. Но все же что-то смогло запустить эволюцию, проявить пленку. По твоему календарю мы встретились в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, так?

– Да.

– Мы знаем из сохранившихся источников, что история твоего мира более-менее совпадала с нашей до середины тридцатых. Она изменилась бесповоротно в конце сорокового года, когда провалилось майское вторжение немцев в Арденны. А это значит, что за годы накопились мелкие изменения, давшие в итоге этот результат. То есть наиболее вероятно, что снимок был сделан близ нашего тридцать шестого и твой мир начал развиваться двадцать три года назад.

– Ну, если верить тебе, то да, – проворчал Флойд, явно не соглашаясь считать себя копией.

– А теперь посмотрим, что произошло у нас двадцать три года назад. Время в наших мирах течет одинаково. Сейчас две тысячи шестьдесят шестой. Отнимаем двадцать три года, получаем две тысячи двести сорок третий – год, когда прогры завладели Марсом и его лунами, включая Фобос.

– Куда мы и направляемся, – добавил Флойд, чтобы показать, как внимательно слушает.

– Да. И я не думаю, что это просто совпадение. Полагаю, твой мир начал развиваться с того момента, когда прогры задействовали портал на Фобосе. Часть внешнего мира просочилась в АБО, заставив квантовую суперпозицию коллапсировать к наблюдаемому состоянию. Снимок ожил.

В воображении Флойда внезапно нарисовалась жуткая картина: театральная сцена, населенная механическими куклами, стоящими неподвижно, покрытыми столетней пылью. И вот они задвигались, сперва медленно, соизмеряя вращение своих шестеренок с мучительно медленной музыкой ярмарочной шарманки. Но дергающаяся, звякающая музыка набрала темп, и танцоры закружились, выписывая эллипсы и спирали, лихорадочно задергались.

– Но если это так, если все, кого я знал, проспали сотни лет, разве бы мы не помнили все эти века сна?

– Ни черта вы помнить не можете! Для тебя – и для всех на планете – эти триста лет были меньше мгновения. Не исключено, что ты и ощутил на долю секунды что-то вроде дежавю – или как оно называется по-французски, – но не больше.

– И все на планете ощутили?

– Может быть. Но кому придет в голову вспоминать о таком?

– Не думаешь же ты, что я так запросто в это поверю?

– Флойд, я не прошу тебя ни во что верить.

В ее голосе послышалась искренняя жалость. И она куда сильнее логики убеждала в том, что сказанное – правда, от первого и до последнего слова.

– Я не копия, – произнес он, пытаясь совладать с затапливающей душу паникой. – Я Венделл Флойд. Настоящий.

– Ты идеальная копия. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь.

– Стало быть, я призрак? Подделка? Имитация?

– К сожалению, кое-кто считает именно так.

– А ты?

– Нет, – ответила Верити, и Флойд уловил в голосе тень сомнения. – Я так вовсе не считаю.

– Теперь я понимаю, почему ты боялась за меня перед цензором. Думала, он не пропустит.

– Я не знала, что могло случиться. Никто раньше не пытался вывезти людей с Земли-Два.

– Цензор отнесся ко мне как к любому другому человеку. Удовлетворена?

– Более чем. Но послушай, Флойд: ты чужой в моем мире. Твой мир, настоящий он или нет, остался в Париже.

– Не беспокойся, я всей душой желаю туда вернуться.

Что-то привлекло ее внимание, некий проблеск смысла в колонках бегущих по экрану цифр. Она защелкала тумблерами, не отрывая взгляда от потока данных, поморщившись, сжав губы.

– Не может быть!

– Чего не может быть?

– Я, наверное, ошиблась…

– Что ж, рискуем оба. Почему ты всполошилась?

– Кажется, я вижу оконечность тоннеля сразу позади нас. Числа показывают, что тоннель схлопывается, обрушивается за нами. Зона слипания и отражает сигнал.

– Но мы покинули Париж всего несколько часов назад.

– Я знаю. Похоже, проблемы начались вскоре после нашего вылета. Данные показывают, что тоннель рушится.

– Такое возможно?

– Полагаю, да. Скелсгард всегда говорила, что недалеко до беды, если после старта горловина сжимается слишком быстро. Похоже, робот не справился с регулировкой геометрии устья. Или он был запрограммирован возвратить нас любой ценой, пусть даже ценой самопожертвования и разрушения червоточины.

– И что это значит?

– То, что мы летим по трубе, делающейся все короче, и точка схлопывания нагоняет нас.

– Звучит не слишком оптимистично.

– Для меня тоже. – Ожье постучала пальцем по дисплею. – Но числа говорят сами за себя. Они показывают нашу скорость в гиперсети и ожидаемое время прибытия на Фобос. Мы ускоряемся, и ожидаемое время быстро сокращается.

– Это хорошо?

– Нет. Это не из-за нашего транспорта, и не из-за идущего за нами корабля, и уж точно не из-за обломка. С гиперсетью происходит что-то фундаментально катастрофическое. Думаю, дело в изменяющейся геометрии тоннеля. Нас продавливает вперед, точно шарик в насосной трубе. Стены сходятся, и чем ближе точка схождения, тем быстрее нас гонит вперед. – Она невесело посмотрела на Флойда. – Но транспорт не предназначен для больших скоростей. Я не знаю, что случится, когда увеличится кривизна стен. Нас может вдавить в другую оконечность тоннеля.

– Есть способ как-нибудь предотвратить это?

– Практически нет. Можно включить двигатели, попытаться уйти от того, что нас нагоняет, чем бы оно ни было. Но двигатели не рассчитаны на длительную работу. Мы выиграем лишь несколько минут, от силы полчаса.

– Да уж, влипли по уши.

– Да. И пуля в плече не дает мне толком сосредоточиться. Но не тревожься, у нас все получится.

– Завидую твоей уверенности.

– Не зря же я столько перенесла, – произнесла она упрямо. – Не позволю каким-то вывихам пространства-времени испортить мою работу.

– Почему бы тебе не поспать, пока нас не стало трясти всерьез? – предложил Флойд. – А я порулю.

– Флойд, ты хороший водитель?

– Паршивый. Кюстин говорит, я вожу как старушки по воскресеньям.

– Это обнадеживает. – Она неохотно уступила управление Флойду и попыталась расслабиться.

Флойд взялся за джойстик, чувствуя, как транспорт слегка вильнул. Что это, обманывает воображение или полет в самом деле стал менее ровным? Будто на большой скорости машина съехала с асфальта на обочину. Очертания инструментов и предметов в отсеке сделались слегка расплывчатыми. Флойд прищурился, но они не стали четче. Под металлической обшивкой что-то дребезжало, точно отвинтившийся болтик бился о жесть. Флойд крепче сжал джойстик, размышляя, сколько еще продержится транспорт.

Глава 30

Ожье проснулась от интенсивной тряски. Корабль бросало, дергало и крутило; казалось, он вот-вот куда-нибудь врежется и разлетится на куски. С трудом разлепив глаза, она считала важнейшие показатели с приборной панели и постаралась вспомнить наставления Маурии. Дела обстояли плохо – намного хуже, чем до сна. Согласно числам – хотя, конечно, Ожье могла и ошибаться с истолкованием пляшущих, хаотично сыплющихся цифр, – схлопывающаяся оконечность тоннеля почти нагнала судно и ускоряла его все сильнее, словно лыжника, попавшего во фронт сжатого воздуха перед лавиной. Несчастного несет вперед, но лавина неизбежно настигнет его и поглотит.

Судно уже было повреждено до крайности. Многие индикаторы и дисплеи погасли или показывали лишь шум. Одни стрелки ушли на край циферблата, другие тряслись точно в лихорадке либо шарахались вправо-влево, как на альтиметре пикирующего бомбардировщика. Дисплей автопилота со стороны Ожье показывал слепые пятна в текущих контурах силовых линий. Она представила, как стены тоннеля сдирают с корпуса датчики и механизмы коррекции курса, как за транспортом волочатся раскаленные, трещащие, плюющиеся искрами силовые кабели. Мигали сигнальные лампы, но зуммеры и сирены странным образом молчали.

– Флойд, – проговорила она, с трудом шевеля пересохшим языком, – сколько я пробыла в отключке?

– Пару часов, – ответил он.

Его рука лежала на джойстике, и он делал едва заметные, но точные движения, поправляя курс.

– Пару? Не похоже…

– Больше? Ну, может быть, шесть. Или двенадцать. Не знаю. Кажется, я потерял счет времени.

Он посмотрел на Ожье. Ее лицо выражало смертельную усталость.

– Малышка, ты как?

– Лучше, – ответила она, трогая рану. – Голова кружится, побаливает… но лучше. Наверное, УЛ справился с воспалением и перекрыл кровотечение.

– Значит ли это, что тебя хватит на все аттракционы в нашем парке?

– Должно хватить.

– Но по прибытии тебе понадобится врач.

– Да. Не беспокойся, когда прилетим, обо мне сразу позаботятся.

Транспорт мощно дернуло, ударило обо что-то, повело боком. Раздался жуткий хруст, будто ломались кости. Флойд скривился, потянул на себя джойстик. Ожье услышала частое стаккато маневровых движков. Интересно, сколько топлива потратил Флойд, стараясь удержаться на курсе?

– Я проспала полсуток? – недоверчиво спросила Верити – до нее не сразу дошел смысл его слов.

– Может, немного больше. Но не переживай за меня. Время тут летит быстро.

– Флойд, ты отлично справился! Честно слово, я поражена.

Он посмотрел на нее с искренним, наивно-беспомощным удивлением, словно никак не ожидал похвалы.

– В самом деле?

– Да. Неплохо для человека, которого, в сущности, нет. Надеюсь, наши усилия потрачены не зря.

– Тебя еще тревожит, что случится с нами на другом конце тоннеля?

– Мы выскочим гораздо раньше предусмотренного – так поезд-экспресс на полном ходу влетает в буфер тупика. Причальные машины не справятся.

– Но ведь на том конце ждет толпа народу! Разве Скелсгард тебе не обещала?

– Да. Но не знаю, как эти люди смогут помочь нам. Если бы предупредить их… Но сейчас по тоннелю не передать сообщение. По крайней мере, в инструкции сказано: когда судно в червоточине, сигналу от него не пройти.

– Так они вообще не узнают о нашем приближении?

– Возможно. У Скелсгард есть аппаратура, позволяющая видеть состояние тоннеля. Но непонятно, можно ли определить, что тоннель схлопывается. Маурия рассказывала об искажениях, которые перемещающееся судно гонит впереди себя. Приборы на том конце способны уловить эти искажения и определить, когда транспорт пройдет через портал. Думаю, это даст несколько минут на подготовку.

Ожье поскребла корочку, образовавшуюся в уголке глаза, – со свойствами скорее геологическими, чем физиологическими, твердую и шершавую, как гранитный пласт.

– Но нам это не поможет, – продолжала Ожье. – У них будет меньше чем обычно времени на реагирование, ведь мы прилетим очень скоро.

– Мы можем хоть что-то сделать?

– Да. Помолиться о том, чтобы тоннель не разрушился быстрее, чем мы движемся. Пока еще есть шанс выбраться живыми. Ускоримся хоть чуть-чуть – и нам крышка.

– Если до этого дойдет, не могла бы ты не предупреждать меня? Моя трусливая душонка предпочла бы не знать.

– Я бы тоже предпочла не знать, – вздохнула Ожье. – Хотя финал будет мгновенным и живописным. Надеюсь, это утешит тебя.

Она снова считала данные. Можно сколько угодно обманывать себя насчет причин и обстоятельств, но факты таковы: судно движется на тридцать процентов быстрее, чем при путешествии в другую сторону. Сейчас навигатор оценивает общее время путешествия всего в двадцать три часа. Из них шестнадцать уже миновало. А судно и не думает замедляться.

– Флойд, хочешь немного отдохнуть? Я могу вести.

– В твоем состоянии? Извини, но я способен не клевать носом еще пару часов.

– Поверь, чтобы довести эту лохань до дому, тебя одного не хватит.

Флойд оценивающе посмотрел на Ожье, кивнул, выпустил джойстик и обмяк, едва откинулся на спинку кресла, – провалился в глубокий сон. Похоже, он просто дал телу разрешение заснуть, продержавшись многие часы ценой перенапряжения воли. Интересно, это работа на траулере дает такую выносливость? Хороших снов – конечно, если усталость не отняла способность видеть сны. Неплохо бы и Верити погрузиться в милосердный беспробудный сон еще до того, как наступит жуткий финал.

– Найди выход! – приказала себе Ожье, как будто это могло помочь.

Следующие четыре часа показались ей самыми длинными в жизни. Верити не без опаски приняла последнюю таблетку УЛ. И первый час ощущала пронзительную, слегка пугающую ясность сознания – словно ведут пальцем по мокрому краю тончайшего бокала и слышно все до последней высочайшей ноты. Рассудок казался хрупкой, ненадежной игрушкой, и Ожье сомневалась в правильности своих решений, хотя они и казались на первый взгляд совершенно, неоспоримо справедливыми. Когда наконец болезненная ясность миновала и Ожье снова потеряла способность концентрироваться дольше чем на пару секунд, наступило облегчение. По крайней мере, она убедилась: без УЛ ее разум и в самом деле не может работать достаточно эффективно. Зато теперь можно учесть умственную вялость, внести поправку на нее в план действий. Хотя радоваться возможности учесть свою глупость – это уж точно признак безумия.

Транспорт двигался в полтора раза быстрее нормы и продолжал ускоряться. Уже можно было прикинуть, с какой скоростью он прибудет на Фобос. Вдвое быстрее, чем нужно, хотя и это недооценка, ведь ускорение растет при усилении пульсации стен вблизи оконечности обрушивающегося тоннеля. Аппаратура в приемной капсуле не сумеет погасить такой импульс. Транспорт проломится через амортизатор, через стеклянный пузырь камеры и расплющится о покрытые пластиком скальные стены полости в паре километров под поверхностью Фобоса. Тамошнему персоналу очень трудно будет уцелеть, не говоря уже про тех, кто прибудет в корабле.

Да, финал ожидается живописный.

Из-за высокой скорости судно уже пострадало: сенсоры переднего обзора частично разрушились от столкновений, и даже в тех секторах, где приборы еще работали, их дальнодействия не хватало и автопилот слишком поздно получал данные об изменениях микроструктуры стен. Складки и возмущения, с которыми на обычной скорости автопилот справился бы, дав нужную команду маневровым движкам, теперь обнаруживались на слишком малом расстоянии. Судно все равно пыталось уклоняться, избегать опасных препятствий, но оттого жгло топливо с пугающей быстротой.

А более всего тяготило Ожье не превышение скорости и необходимость с ним справиться, не перерасход топлива, не прогры в Париже и не пуля в плече.

Рано или поздно придется все объяснить спутнику.

За спиной закрывается тоннель, между Фобосом и Землей-2 больше нет гиперсети. Вернуться домой сыщику невозможно. Даже если Ожье с Флойдом и сумеют пережить следующие несколько часов (она предпочитала не прикидывать, сколько осталось на это шансов), он застрянет за много световых лет от дома. А главное, окажется за триста лет от своего времени, в будущем, считающем его даже не настоящим человеческим существом, но куклой, искусно сделанной живой и дышащей копией человека, умершего в то время, когда у мира еще была надежда сойти с дороги, что вела к гибели. Причем копией человека столь обыкновенного, что он не оставил ни малейшего следа в истории.

После двух часов беспамятства Флойд пошевелился. Трудно сказать, что именно его разбудило, то ли усилившаяся тряска, то ли включившаяся сирена, сопровождаемая издевательски бесстрастным женским голосом, который с механическим равнодушием предупреждал, что транспорт неминуемо потеряет управление.

– Что, и в самом деле так плохо? – осведомился Флойд.

– Нет, хуже. Гораздо хуже.

Автопилот истратил почти все топливо. Оставшегося хватило бы на десять минут, и то в лучшем случае. Чем быстрее полет, тем меньше проработают двигатели. А транспорт и не думал замедляться. По оценке Ожье, точка смыкания стен уже нагнала транспорт и по всем признакам ускоряла его с каждой минутой. Конечно, если бы знать о гиперсети столько, сколько Маурия, можно было бы объяснить, что происходит и как это связано с метрикой сворачивающейся квазичервоточины. Не то чтобы такое знание существенно помогло спасению, но все-таки…

– Если не будет управления, разве мы не станем попросту биться о стены? Ну, я имею в виду, немножко больше, чем сейчас?

– Ты прав. Но система считает, что мы всего в часе от Фобоса. Или меньше – в зависимости от того, насколько ускоримся. Есть микроскопический шанс добраться в относительной целости. Обрати внимание на слово «микроскопический».

– Ну, коли так, я ничего не планирую на следующую неделю.

– Будет трясти, и гораздо хуже, чем до сих пор. А впереди небольшая проблема: мы войдем в портал на скорости в два с половиной раза выше нормальной.

– Постой, давай-ка разбираться с проблемами по очереди. Как зовут эту твою подругу? Скелсгард?

– Да.

– Она производит впечатление специалиста. Думаю, Скелсгард придумает, как нам выпутаться из этой передряги, если продержимся до финала.

«Бедный Флойд, – подумала Ожье. – Если бы ты знал, что происходит на самом деле… Конечно, будущее полно чудес, но возможность все испортить оно дает не менее чудесную».

– Думаю, ты прав, – сказал она с напускным оптимизмом. – Уверена, она найдет выход.

– Ого, вот это боевой дух!

– Последнее предупреждение! – равнодушно произнес женский голос. – Коррекция курса прекратится через десять секунд… девять… восемь…

– Флойд, приготовься. Если у тебя есть талисманы и обереги, пора на них молиться.

– Коррекция курса отключена, – объявил голос с абсурдной бодростью.

Секунд на двадцать полет стал обманчиво ровным – словно Ожье и Флойд неслись на санках в пустоту пропасти.

– Э, да не так уж и страшно, – успел сказать Флойд.

Потом был удар. Транспорт прочертил боком стену. Тряхнуло сильней, чем когда-либо раньше. Жуткий скрежет – из корпуса вырвало что-то большое, металлическое. Флойд схватил джойстик, пытаясь исправить курс, но, как ни пытался, ничуть не изменил струящуюся по экрану картинку силовых линий.

– Бесполезно, – произнесла Ожье со стоическим равнодушием, удивившим ее саму. – Полет уже неуправляемый. – Чтобы подчеркнуть свои слова, она отпустила бесполезный джойстик и сложила управление. – Расслабься и получай удовольствие.

– Мы сдадимся так просто? А вдруг в баках еще осталось горючее?

– Флойд, это не кино про войну. Если датчик говорит, что горючего нет, его и в самом деле нет.

После столкновения наступило затишье – пока транспорт летел к другой стенке. Ожье по-прежнему наблюдала сетку на экране и вереницу чисел. Нос судна стал отклоняться от курса. Сейчас будет новый толчок…

Ударило раньше ожидаемого. Словно высоковольтный разряд прошел по телу. Клацнули зубы и прикусили язык; ощутился вкус крови. По всей кабине замигали аварийные огни. Завыла уцелевшая сирена, другая залаяла на двух монотонных нотах. Еще один машинный голос – похоже, записанный той же женщиной – объявил:

– Внимание! Достигнуты пределы прочности для внешней оболочки. Высока вероятность разрушения корпуса.

– Эй, мадемуазель, может, сообщите что-нибудь, о чем мы еще не догадываемся? – попросил Флойд.

Ожье не знала, как отключить голосовое оповещение. Едва перестал голосить первый голос, второй деловито объявил, что радиационная изоляция экипажа на грани отказа.

Затем транспорт ударился снова, отскочил, еще раз стукнулся, закрутился, вызвав приступ тошноты. После следующего удара вращение ускорилось. С каждым оборотом Ожье то выдергивало из кресла, то вдавливало в него. Заныла уже долго не ощущавшаяся рана на плече. Линии на дисплее плыли слишком быстро, обрабатывающий данные процессор, похоже, был сконфужен не меньше, чем Ожье. Хотя какая разница, нормально он работает или нет? Когда нет возможности управлять, полет вслепую – почти благо.

Металлически взвизгнув, от корпуса оторвалось что-то еще. Внезапно заложило уши – в отсеке упало давление.

– Мы только что разгерме…

Ожье не договорила. Воздух со свистом потек из кабины, дышать становилось труднее с каждой секундой. Сквозь застилаемые мутью глаза она видела ужас на лице Флойда – того мотало из стороны в сторону. Попыталась дотянуться здоровой рукой – трудно, словно придавило камнем и приходится его отпихивать. Все же она добралась до полосатого желто-черного рычага сброса масок, проклиная технику, – маски должны были выпасть автоматически. Ожье прижала пластик к лицу, с наслаждением глотнула прохладный воздух, мгновенно взбодривший, возвративший силы.

Она дала знак Флойду сделать так же, а потом нетерпеливо глядела, как он нащупывает маску, прикладывает к лицу.

– Слышишь меня? – спросила Ожье.

– Да, – ответил он, помедлив, и голос казался слабым, далеким.

– Утечка прекратилась. Думаю, давление воздуха понизилось на две трети. Нам следует поддерживать…

Фразу оборвал новый удар – кувыркающийся транспорт врезался в стену. Послышался скрежет – значит, утрачены новые фрагменты корпуса. Большинство дисплеев уже погасло или показывало не пойми что. Ожье попыталась сосредоточиться на оценке времени прилета, но это время постоянно менялось на десятки минут – автопилот пытался истолковать хаотичное кувыркание транспорта как линейное движение.

Врезались еще раз. Позвоночник больно стиснуло, затылок впечатался в подголовник. Она отключилась на секунду. Рассудок приплыл назад сквозь кровавый туман. Все вокруг окрасилось в багровые тона; казалось, руки где-то далеко – непослушные, бесполезные, присоединенные к телу лишь тончайшими нитями. Она что, спит? Нет, не может быть: это реальность. Но почему-то неминуемая гибель не слишком пугает. Да, не так уж это и плохо – терять сознание.

Она посмотрела на Флойда: его голова бессильно моталась из стороны в сторону в такт вращению судна. Рот открыт, будто в восклицании ужаса или восторга. Глаза – узкие багровые щелки, из-под бинта на голове сочится кровь.

Флойд отключился полностью.

А транспорт все кувыркался, медленно умирая. Ожье постаралась как можно плотнее втиснуться в мягкую обивку кресла, вцепилась в подлокотники. Издалека, словно из другого помещения, донесся женский голос:

– Внимание! Начинается вхождение в портал! Начинается вхождение в портал! Убедитесь, что все закреплено! Экипажу пристегнуться и приготовится к сбросу скорости! Пренебрежение мерами предосторожности приведет…

– Заткнись, ради бога! – буркнула Ожье и взмолилась о том, чтобы потерять сознание.

Тряска и удары усилились до такой степени, что на пару секунд – вряд ли больше – показалось, что судно и его хрупкий человеческий груз неминуемо погибнут, разлетятся на кусочки. Корабль било, дергало, крутило и рвало.

Долго. Невыносимо.

Но удары вдруг прекратились. Судно по-прежнему кувыркалось, но не меняя резко направление, а почти регулярно, периодически. Лишь изредка по корпусу что-то стучало, но несильно. Полет стал обманчиво спокойным – словно транспорт опять сорвался с края пропасти и летел, ничем не стесненный. А впереди подстерегала твердь, готовая убить.

Но финального рокового столкновения так и не последовало.

– Числа, – пробормотала Ожье, с трудом шевеля окровавленным, распухшим языком.

Но числа ничего не сказали. Судно полностью ослепло, потеряло малейшую способность видеть окружающее. Ожье подумала, что единственное разумное объяснение – изменилась геометрия тоннеля. Наверное, схлопывание червоточины вызвало деформацию горловины, расширило тоннель и теперь нужно больше времени, чтобы пролететь от одной стенки до другой.

Ведь не было чудовищной перегрузки, сопровождающей торможение в приемной капсуле. И кувыркание не прекратилось. Транспорт не остановился, не попал в амортизирующий подвес.

Казалось, тоннель расширился до невероятных пределов. Серьезных ударов не было уже две минуты, лишь стучало слегка по корпусу. Может, характер движения изменился так, что столкновения превратились в скользящие? Или стены стали глаже, мягче, лучше поглощают энергию удара?

Снова бухнуло, и послышался страннейший звук: мелкая дробь, как стук дождя по стеклу.

И ничего после.

Флойд застонал и выдал:

– Хоть бы эти слоны слезли с моей головы…

– Что с тобой? Помнишь что-нибудь?

– Помню, что мне нужно сменить профессию. – Он с трудом поднял руку, борясь с центробежной силой, коснулся виска. – Мы уже умерли или есть другая причина, чтобы чувствовать себя покойником?

– Мы не умерли. И я не понимаю почему. Уже несколько минут ни обо что не бьемся, хотя продолжаем кувыркаться.

– Я заметил. И у тебя есть версия?

– Не приходит в голову ничего осмысленного.

Она вдруг поняла: стало очень тихо. Транспорт слегка поскрипывал, потрескивал – но не выли сирены, записанные голоса не оповещали о грядущей катастрофе. Можно подумать, судно летит свободно…

– Ты понимаешь, что показывают цифры? – спросил Флойд, прерывая ее раздумья.

– Нет. Транспорт не может сориентироваться. Показанное на экране имеет смысл лишь в том случае, если мы покинули портал. А это, конечно, нонсенс…

– А если убрать заслонки с окон, мы не увидим, где находимся?

– Если убрать заслонки, пока судно в тоннеле, будешь до конца жизни носить темные очки.

– Всегда считал, что они мне к лицу. А можно сделать узкую щелочку? Хоть что-то узнаем.

Она не нашла причин для отказа. Как ни крути, Флойд прав: они узнают что-то новое, пусть и бесполезное. Всегда нужно знать, где ты находишься. Это основная потребность человеческого разума.

– Даже не знаю, откроются ли. Нас так потрепало…

– Ожье, ты все-таки попробуй.

Она раскрыла пульт и нашла переключатель, управляющий заслонками. Потрогала его, и когда уже решила, что ничего не произойдет, что покоробленные заслонки заклинило намертво, полоса болезненно яркого света рассекла отсек надвое. Одна заслонка оказалась исправной. Ожье позволила ей приподняться на три пальца и зафиксировала.

Пришлось сощуриться, прикрыть рукой глаза. После суток с лишним, проведенных в сумраке, свет казался ослепительным. Но он не походил на убийственный ультрафиолет тоннеля!

Свет пропал.

И снова вспыхнул.

– Он появляется периодично, в зависимости от нашего вращения, – сказала Ожье, поразмыслив. – То есть источник света – точечный, а не окружающий нас.

– И о чем это говорит?

– О полном абсурде. Но не менее абсурдно и то, что мы еще живы.

– Ты видишь что-нибудь узнаваемое? – спросил Флойд, сидевший слишком далеко от окна.

– Нет, – ответила она, открывая заслонку полностью. Единственное, в чем пока можно быть уверенным, – источник расположен в стороне от линии движения корабля. – Я отстегнусь, попробую рассмотреть…

– Эй, солдат, полегче! Ты не в том состоянии, чтобы заниматься трюкачеством, – предупредил Флойд, уже пытаясь выпутаться из упряжи, тыча пальцами в пластик хитроумных застежек.

– А ты в том?

Пряжки расстегнулись. Судно по-прежнему вращалось, но, поскольку движение было ровным и происходило вокруг устойчивой оси, Флойд смог выбраться из кресла без особых затруднений. Затем уперся рукой в стену, второй взялся за край иллюминатора, держась ногой за ремни у основания кресла.

– Осторожней! – предупредила Ожье, когда он прижался лицом к стеклу. – И что ты видишь?

– Где-то сбоку источник яркого света. Сейчас он вне поля зрения. Но есть еще кое-что.

– Опиши!

– Оно появляется при каждом обороте. Это… – Он запнулся, передвинулся, морщась от натуги. – Светлое пятно. Облако, а в нем яркие вспышки. И вокруг о́блака – светлые точки. Некоторые двигаются, другие сверкают. Перед большим облаком – темные крапины, движутся в стороны от него.

Она попыталась представить описываемую картину, но не сумела.

– Это все, что ты видишь?

– Практически да.

– Какого цвета облако?

Флойд посмотрел на нее обескураженно.

– Не знаю. Честно говоря, я далеко не лучший консультант по цветам.

– То есть ты дальтоник? – Несмотря на страх и боль, она рассмеялась.

– Тебе не кажется, что смеяться над такими вещами невежливо?

– Флойд, я смеюсь не над тобой, а над нами обоими. Отличная парочка: сыщик-дальтоник и шпионка, которой слон на ухо наступил.

– Кстати, я хотел спросить… – Флойд оборвал фразу и удивленно сообщил: – Ожье, тебе это может не понравиться, но провалиться мне на этом месте, если яркая штуковина не уменьшается.

Описываемое Флойдом не имело и малейшего отношения к тому, о чем рассказывала Скелсгард. То есть с транспортом случилось что-то крайне странное и непредвиденное.

И тут в рассудок Ожье закралось неприятное подозрение – словно назойливый зуд возник в области затылка.

– Флойд, кажется, у меня появилась догадка…

– Там еще что-то есть, очень большое. Я вижу только край.

– Сдается, мы проскользнули в другую ветку гиперсети! Скелсгард уверяла, что ни при каких обстоятельствах другие тоннели не могут пересекать наш… Но вдруг она ошибалась?! – Верити заставила себя успокоиться и заговорила ровнее: – Возможно, тоннели соединялись и мы, отскакивая от стенок, случайно попали в другое ответвление. Или так сильно ударились, что проломились в соседний тоннель.

– Ожье, ты меня слышишь? – Флойд глядел на нее как на совершенно спятившую. – Я говорю, за окном что-то колоссальное!

– И оно светится?

– Нет, не светится! Оно на другой стороне неба. И очень похоже на…

Ожье потянулась к пульту:

– Вернись-ка в кресло. Я сейчас предамся безнадежному оптимизму.

– Ты мне нравишься, ей-богу. Что затеяла?

– Проверю, не осталось ли малость огонька в маневровых движках.

– Мы уже пытались, – напомнил Флойд, откидываясь на спинку кресла и затягивая ремни. – Они сдохли прямо на глазах.

– Но датчики могут показывать пустые баки и в том случае, когда давление на уровне погрешности.

– Ты же говорила, это не кино про войну.

– Я солгала. Разозлилась, вот и отвергла твое предположение. Да тогда оно бы и не помогло нисколько.

– Ну конечно, – насупился он обиженно.

– Извини, что сорвалась. Хочешь – верь, хочешь – нет, но в такие ситуации я попадаю не каждый день.

– Считай, что извинил.

– Мне всего-то нужна пара импульсов – погасить вращение или хотя бы подправить курс, чтобы улучшился обзор.

– Или ухудшился.

– Нужно рискнуть.

Она положила руку на джойстик, откинула предохранитель, постаралась представить, как именно вращается судно. Скелсгард ничего не сказала о способах компенсировать такое движение, но она и не предполагала, что дела полетят в тартарары столь дивным образом. Затем Ожье подумала, что продолжает валять дурака: ну увидит, и что? Ведь из объяснений Флойда она не поняла ровно ничего.

Верити вдавила кнопку. Вместо обычного стаккато маневровых движков послышалось лишь глухое шипение, почти сразу и затихшее. Раньше, под вой сирен и грохот ударов, Ожье ни за что не расслышала бы слабого шепотка гаснущих двигателей.

Хватило ли импульса? Вроде ничего не изменилось…

Нет, угол, под которым при каждом обороте падал свет в отсек, стал чуть другим.

– Ладно, моя очередь смотреть, – заявила она.

Затем Верити отстегнула ремни, с трудом, сжимаясь от боли, встала и приблизилась к иллюминатору. Транспорт по-прежнему кувыркался. Источник света выплыл из-за горизонта, заставив сощуриться и инстинктивно отвернуться, – белый, с легким оттенком желтизны диск пылал невыносимо ярко. И очень походил на Солнце.

Затем в поле зрения вплыло описанное Флойдом облако. Надо отдать сыщику должное, описание было точным: рубиново-красная туманность, словно увеличенная картинка с астрономического атласа, испещренная светящимися точками, алыми пятнами и темными полосами, будто пыльными дорожками. Прямо на глазах внутри облака вспыхнул и угас холодный розовый огонек.

– Я не знаю, что это, – растерянно проговорила Верити. – Никогда раньше не видела.

Тут за окном появилось кое-что еще – пологая ржаво-оранжевая дуга, окаймленная бледной дымкой атмосферы. В отличие от облака, эта картина была знакома Ожье. Определенно. Она даже различила белые пятнышки пришвартованных дирижаблей, блестящие ленты ирригационных каналов.

Вот и «колоссальное», о котором говорил Флойд.

– Это Марс! – воскликнула она, едва веря в собственные слова.

– А источник света?

– Солнце. Мы вышли около Марса. Мы в Солнечной системе.

– Но ты говорила, что никогда раньше не видела…

Верити снова посмотрела на пестрящее вспышками облако. Как Флойд и говорил, оно уменьшалось прямо на глазах, хотя клубилось с прежней интенсивностью и выбрасывало пыльные протуберанцы.

А потом его разорвала вспышка, невообразимо яркая, даже ярче, чем сияние устья червоточины. Лавина света прошла сквозь багровую муть, как сквозь витраж, запылала на секунду вторым солнцем. Туманность угасла, скрылась, посветив напоследок закатно-багряным. Вернулась тьма, и облако сделалось полностью черным, без единого огонька.

– А где Фобос? – растерянно спросила Ожье.

Глава 31

Замедлить вращение транспорта теперь было нечем. Оставив иллюминатор открытым, Ожье время от времени отстегивалась и выглядывала наружу. Иногда так делал Флойд. Хотя, конечно, надежнее было бы оставаться в креслах. Пусть и поврежденный, транспорт пребывал в стабильном состоянии. С момента выхода из гиперсети в окрестность Марса не случалось новых поломок, в отсеке держалась приблизительно треть атмосферного давления. Для дыхания воздух был слишком разрежен, кислородную маску не снимешь, но по крайней мере не так холодно, как за бортом, – еще работали питающиеся от батарей обогреватели.

– Пока мы в безопасности, – заключила Ожье. – Сейчас можно только сидеть и ждать, пока кто-нибудь не догадается, где нас искать.

– А он догадается?

– Не сомневайся. Ведутся поиски, прочесывается каждый дюйм пространства. Даже не будь на этом судне маяка, нас бы все равно обнаружили. Нужно лишь немного терпения.

Уверенность Ожье казалась хрупкой, готовой лопнуть в любой момент – словно тонкий лед под ногами.

– Судя по тону, у тебя уже выстроилась теория насчет нашего выживания.

– Должно быть, люди Авелинга решили уничтожить Фобос. Облако газа и пыли – все, что осталось от него. Пролетая сквозь облако, мы сталкивались с мусором. Наше счастье, что не напоролись на что-нибудь крупное и быстрое.

– Они взорвали целую луну? Не слишком ли кардинальная мера?

– Это был единственный способ спасти нас. Думаю, они уловили отраженный от нашего судна сигнал и поняли: мы приближаемся слишком быстро и не успеем погасить скорость в тормозной системе капсулы. Но ее единственное назначение – поддерживать вакуум в устье тоннеля. Если избавиться от зала, где воздух находится под давлением, и от Фобоса вместе с ним, капсула не нужна. Мы и так прилетим в вакуум.

– Но ты же говорила, что у них слишком мало времени на подготовку к нашему приему.

– Наверняка у них есть экстренная программа действий на такой случай. Люди моментально эвакуируются со спутника. А в тот помещены ядерные заряды, чтобы разнести громадину в клочья и открыть нам выход в пространство.

– И все это за пять минут?

– Флойд, другого объяснения нет.

– Ну, я могу на ходу из пальца высосать сколько угодно. Например, что луну взорвал к чертям кто-то другой, а наш прилет не имеет к этому ни малейшего отношения.

– Нет, Флойд, – объяснила Ожье терпеливо, как ребенку, посвящаемому в премудрости взрослого мира. – Кто-то другой не взрывал Фобос. Здесь так не делается. Хоть сейчас и кризис, никто в здравом уме и твердой памяти…

Вдруг она замерла, тихо охнув.

– Ожье?

– Знаешь, ты можешь оказаться прав…

– А я очень надеялся ошибиться.

– В облаке светились взрывы, – вспомнила она огни и розовую вспышку. – Выглядело так, будто там воюют.

– И кто мог разнести в клочки целый спутник?

– Если его не взорвали мы сами, применив ядерные заряды, то сделать это могли только прогры.

Мысли в усталой донельзя голове шевелились медленно, неохотно. Только в таком пришибленном состоянии и можно подумать, что ради тебя взорвут луну.

– Знаешь, последняя вспышка, самая яркая…

– Продолжай.

– Это схлопнулась червоточина. Всю дорогу мы неслись перед ее обваливающейся оконечностью. Мы выскочили – и червоточина ударилась о свое устье. Представь, как бьет растянутая и отпущенная с одного конца резиновая лента. Не удивлюсь, если взрыв уничтожил всех сражающихся вблизи Фобоса.

– А мой билет домой?

– Пропал. Линия закрыта.

– Так я и думал.

– Флойд, прости.

– Тебе не за что просить прощения. Я лез сам, причем упорно. Пока не влез дальше некуда.

– Неправда. Отчасти виновата и я. Нельзя было пропускать тебя сквозь цензор. И уж тем более на борт транспорта.

– Малышка, посмотри правде в глаза: без меня ты не вернулась бы домой.

Ожье не нашлась с ответом. Флойд был прав: без его помощи она умерла бы в коллапсирующем тоннеле, разорванная на кусочки под всполохи фейерверка из разбитого транспорта.

– Все равно это неправильно. Я увела тебя из твоего мира. Оборвала все твои связи с ним.

– У тебя не было выбора.

Она коснулась раны – жаркой, отзывающейся болью. Принимаемый УЛ был из тех, что недолго остаются в теле, демонтируются, растворяются, становятся частицами телесной химии. Ожье ведь надеялась на помощь сразу по прилете.

– Ты как чувствуешь себя? – спросил Флойд.

– Слегка прихварываю. Но ничего, пока терпеть можно.

– Тебе нужна медицинская помощь.

– Да. И надеюсь, меня отдадут врачам, как только вытащат из этой жестянки.

– Если нас вообще найдут.

– Должны найти. Я не сомневаюсь, что Скелсгард сообщила Калискану о нашем старте с Земли-Два и о важных сведениях, которые мы везем.

– Ты готова объяснить наконец, чем они так важны? Ведь мы уже прилетели к тебе…

– Флойд, выгляни-ка еще раз в окно. Посмотри на Марс.

Ожье рассказала про Марс. А затем про «серебряный дождь» и про то, что он сотворил с планетой.

«Серебряный дождь» был оружием, созданным во время последней войны между програми и ретрами. Его вырастили из образцов взбесившихся нанороботов, покончивших с жизнью на Земле. Дезертиры из Полисов дали необходимые познания в нанотехнологии, остальное довершили проворство, сметка, талант и высоколобая спесь ученых СШБВ, превративших крайне грубое средство разрушения в совершенное оружие, тонкое и элегантное, как самурайский меч. «Серебряным дождем» засеяли начинавшую густеть атмосферу Марса, подвергнутого терраформированию. В ней распылили множество спор, покрытых слоем распадающейся со временем керамики. Споры опустились к почве, рассеялись по огромной территории.

Полисы не могли и вообразить, что враг использует против них нанотехнологию. Ведь именно ее ретры ненавидели более всего.

«Серебряный дождь» было очень трудно обнаружить. Специалисты Полисов ожидали на Марсе оружие гораздо грубее, и потому их нанофильтры не были настроены на механизмы столь изощренные, крохотные, смертельные. «Дождь» проникал в организмы, не нанося поначалу вреда. Он пробирался не только в людей и животных, но и во все биологическое, что колонисты сумели приспособить к жизни на Марсе. Для «дождя» не были препятствиями шлюзы и замки, кожа и клеточные мембраны; попадая в кровь, он вскоре достигал мозга. Даже выводки нанороботов, носимых програми в своих телах, не смогли распознать пришельца – настолько он был мал и аккуратен.

Шли дни, «дождь» не проявлял себя, но распространялся повсюду. Он просочился в ирригационную систему, растекся по каналам за пределы зоны высева. Он передавался при физическом контакте, разносился ветрами и дождем. Он неустанно, систематически размножался – но очень эффективно, никогда не расходуя столько ресурсов, чтобы привлечь к себе внимание. Люди жаловались на легкое недомогание, похожее на симптомы простуды.

Но ведь никто из прогров – ни тогдашних, ни прежних – в жизни не болел простудой.

Программисты СШБВ запрограммировали «серебряный дождь» активироваться двадцать восьмого июля две тысячи двести сорок третьего года, в день и месяц Нанокоста, постигшего Землю. Но это совпадение было случайным, дата диктовалась стратегическими надобностями войны. Однако, когда совпадение осознали, генералы не захотели менять дату активации. Сочли, что это будет откровенным посланием Полисам. Расплатой за то, что́ их идейные предшественники сделали с Землей.

Когда «серебряный дождь» активировался, все зараженные организмы умерли в одно мучительное мгновение. Крохотные мины с часовым механизмом проникли в каждую клетку. Видеозаписи зафиксировали, как люди застывали на полушаге, на полувздохе и падали наземь. В их телах единовременно прекратились все биологические процессы. Так ломается под воздействием вируса компьютерная программа. Кровотечений не было, равно как и признаков разложения. Люди стали холмиками пыли, сохранившими контуры тела. Когда стали разрушаться системы жизнеобеспечения населенных пунктов, когда заглохли оставшиеся безнадзорными генераторы атмосферы, человеческую пыль развеяло ветром, словно пепел.

СШБВ не хотели истребить всю жизнь на Марсе, имея там свои интересы. Если бы «серебряный дождь» вышел из-под контроля (а в таком масштабе его испробовали впервые, и трудно было предсказать эффект), то над Марсом рассеяли бы споры «антидождя», сделанные специально для того, чтобы вовремя нейтрализовать нанозаразу. Но антидота не потребовалось. «Дождь» сработал точно по плану.

Прогры в ужасе застыли, глядя на побоище. В одно мгновение на Марсе умерло шестьдесят тысяч человек – больше, чем во всех предшествующих боях. Но когда прогры подготовили сокрушительную контратаку на Заросль, используя оружие, ранее не применявшееся против ретров, у тех произошли кардинальные перемены. Высшее руководство публично осудило генералов, устроивших «серебряный дождь». Последовал переворот, не обошедшийся без крови, и виновные в преступлении против Марса были преданы суду и казнены. Наказание злодеям, создавшим и применившим «серебряный дождь», удовлетворило прогров. Спустя несколько недель после казни стороны договорились о перемирии, и к концу августа был заключен мир. В 2244 году Марс официально вернулся под управление ретров, но прогры получили существенные уступки. И хотя преувеличением будет сказать, что Марс полностью оправился от страшного удара, но процесс исцеления дал хорошие плоды. Программа терраформирования продолжилась, на плато Солис и Земле Киммерии возникли быстро растущие поселения, снова заработал заброшенный во время войны орбитальный порт, оживилась торговля.

Но и сейчас, двадцать три года спустя, Выжженная зона оставалась безжизненной. По случайности – или по замыслу творцов «серебряного дождя»? – на изъязвленной земле не прижились генетически модифицированные растения. Ни в один из погибших городов не вернулись люди. Посреди мертвого запустения остались засыпанные марсианской пылью, белые, словно старая кость, безлюдные дома – в точности такие, какими были за миг до катастрофы.

Ожье вспомнила свой сон о Париже, о барабанщике на Елисейских Полях.

– Это случилось двадцать три года назад, – повторила она, завершая рассказ. – Официально «серебряного дождя» больше нет. Уничтожены даже его проектные чертежи. Но Сьюзен Уайт вряд ли написала бы на открытке слова «серебряный дождь» без всякого повода. Кто-то снова завладел этим оружием. А возможно, и модернизировал его. Следующая цель – не десятки тысяч марсианских колонистов, а три миллиарда людей. Все население твоей Земли.

– Но зачем?

– Чтобы уничтожить то, чему не положено быть. Чтобы стереть три миллиарда жизней, как лишние программы в огромном виртуальном ландшафте, повернуть время вспять, возвратиться к моменту квантовой съемки, получить девственно чистую копию Земли, не замусоренную такими неудобными, дышащими и думающими обитателями.

– Чудовищно… – пробормотал Флойд.

– Для одних. Для других это всего лишь уборка. Исправление подпорченного, вроде ретуши. Помнишь, что сказало дитя войны в Берлине? Для них вы три миллиарда пикселей.

– Нужно остановить этих негодяев!

– Мы пытаемся. Возможно, уже слишком поздно. Если прогры узнали физические координаты АБО, им осталось лишь добраться туда и привезти «серебряный дождь».

– Значит, мы должны успеть раньше!

– Флойд, мечтать, конечно, не запретишь. Но мы-то не знаем, где АБО. А Галактика чертовски большая.

– Тогда и нам следует выяснить координаты. Ведь дети войны их как-то переправили сюда!

– Флойд, речь идет всего лишь о трех числах, не обязательно больших. Нет нужды определять положение АБО с точностью до сантиметра. Представь, как находят остров в Тихом океане. Есть координатная сетка и достаточная точность, не позволяющая спутать его с соседними островами, – вот и все. Указал квадрат сетки, и порядок.

– Значит, нам нужны координаты этого квадрата.

– Они могут быть где угодно, спрятанные в любой вещи, не вызывающей никаких подозрений.

– Но ведь где-то они должны быть! Может, среди вещей, которые Сьюзен Уайт посылала домой?

– Флойд, она была на нашей стороне.

– Я не говорю, что она осознанно работала на врагов. Она могла послужить курьером, сама не подозревая о том.

– Все равно, искать в ее вещах эти числа – безнадежная задача. С чего начинать-то? Они могут скрываться в крошечной точке или в телефонном номере одного из бесчисленных рекламных объявлений в привезенных газетах и журналах.

– Все равно надо искать. Уж точно не стоит сидеть сложа руки.

– Согласна. Но пусть нас для начала спасут.

Она вдруг заметила, что изменился свет, проникающий в иллюминатор. Транспорт по-прежнему вращался, Солнце заглядывало в окно при каждом обороте, но теперь к нему добавилось постоянное розоватое сияние, будто судно обволокло светящееся облако.

– Ты все еще думаешь, кто-нибудь явится по нашу душу? – спросил Флойд.

– Нас ищут.

– Даже если Фобос взорвали не ради нашего спасения?

– Кому-то хочется узнать, что случилось с нами, – ответила она уверенно – и вдруг усомнилась в собственных словах.

В самом деле, ведь существование портала держали в секрете. Наверное, большинство посвященных в тайну находилось на Фобосе в момент атаки прогров.

– Ожье? Ты почему замолчала?

– Возможно, наши неприятности серьезнее, чем я считала. Ведь Авелинг с Бартоном мертвы. Кроме наверняка уцелевших Ниагары с Калисканом, искать нас некому.

– Кто такие Ниагара и Калискан?

– Ниагара – наш агент среди прогров. Он сообщил нам, как открыть портал на Фобосе и пустить по нему суда. Калискан послал меня за вещами Сьюзен. И если Ниагара еще мог оказаться на Фобосе в момент нападения, то Калискан уж точно был не там, а в Заросли.

– Тогда будем надеяться, что они не забыли про тебя.

– Флойд, что-то здесь не клеится. – Она прикрыла веки – в плече стрельнула боль, и пришлось стиснуть зубы, чтобы не застонать. – Чем больше я думаю, тем сильнее подозреваю, что в этом нет случайности. Ни малейшей.

– В чем – в этом?

– В схлопывании червоточины. Да, она делалась все нестабильней, но змееробот должен был скомпенсировать возмущение. Ему поручалось обеспечить безопасное сужение устья.

– И к чему ты ведешь?

– Думаю, робота послали, чтобы уничтожить тоннель.

– Но робот помог тебе!

– Да. Наверное, он и хотел спасти мне жизнь. Вряд ли он осознавал, что его программу изменили. Это очень хитрый и тонкий саботаж, не влияющий до поры на обычную деятельность.

Розовое сияние усилилось. Всполохи играли прямо у окна, и это тревожило Ожье, хотя она и не понимала отчего.

– Какой смысл уничтожать тоннель, если это единственный путь в Париж? – спросил Флойд.

– Сама не понимаю. Во-первых, кто-то из нашей организации – больше некому – устроил обвал гиперсети, а во-вторых, раз прогры уничтожили нашу червоточину, значит она им больше не нужна.

– Они могут вот так запросто взорвать единственную дорогу на нетронутую Землю?

– Они бы не сделали этого, если бы не нашли другую дорогу.

– Ты имеешь в виду, прогры уже получили координаты АБО?

– Да. Или они вплотную подобрались к ним и уверены в успехе.

Причина тревоги при виде розового сияния наконец выбралась из затуманенной болью памяти, и Ожье похолодела. Даже пульсирующая боль показалась сущим пустяком.

– Флойд, не сделаешь ли мне небольшое одолжение? Посмотри-ка еще раз в окно.

– Думаешь, там появилось что-то новое?

– Посмотри.

Он отцепился от кресла, подобрался к окну. Верити напряженно наблюдала за ним.

– Скажи, что я должен увидеть?

– Марс как будто увеличился в размерах?

Флойд посмотрел на Марс, затем уставился на Ожье. На его лицо периодически набегали свет и тень. И выражение лица было красноречивей слов.

– Это плохо? – спросил он.

– Сядь в кресло и пристегнись! Быстро!

– Что не так?

– А то, что мы не на орбите Марса! Он выглядит больше, потому что он ближе! Мы падаем. Уже вошли в верхние слои атмосферы.

Флойд вернулся в свое кресло и проворно пристегнулся.

– И почему ты так решила?

– Это очевидно. Просто до меня не сразу дошло. Подозрение уже давно закрадывалось. Смотри сам: Фобос обращался вокруг Марса со скоростью, достаточной для стабильности его орбиты. Но мы-то вылетели из портала с немалой скоростью – сотни метров в секунду – относительно спутника. То есть наша траектория заведомо должна была отличаться от траектории Фобоса. Если бы нам повезло, мы бы вылетели под нужным углом, устремились прочь от Марса и вышли на стабильную орбиту.

– Но сегодня – не наш день.

– Похоже, действительно не наш. Мы вышли под неправильным углом и на неправильной скорости. Мы врезались в атмосферу.

– И причин для радости тут нет. Я понял.

– Флойд, ты когда-нибудь загадывал желание на падающую звезду? Считай, у тебя сейчас уникальный шанс. Ты сам будешь звездой.

– И что случится?

– Случится то, что мы сгорим и умрем. Если повезет, потеряем сознание от перегрузки до того, как начнем гореть.

– И это ты считаешь везением.

– Наша посудина не предназначена для полетов в атмосфере. Нам все равно, под каким углом входить в нее.

– Ожье, ну не может такого случиться с нами! Проделали такой путь, столько перенесли…

– Тут ничего не поделаешь. Мы не управляем транспортом. Не можем ни замедлить его, ни ускорить, ни хотя бы прекратить вращение.

Сияние усилилось, замерцало синим, розовым, будто обернули вокруг корпуса одеяло пастельного цвета. Красивое одеяло. Завораживающая игра цветов. В иных обстоятельствах, наверное, она бы порадовала глаз.

– Может, мы бы управляли, если бы транспорт не был разбит в хлам, – произнесла она.

– Но он разбит.

– Прости. Это все из-за меня.

В иллюминаторе засияла яростная белизна, транспорт сильно затрясся. Кувыркание стало хаотичным, заскрежетал, заныл металл, мучимый силой тяжести и трением об атмосферу. Ускорение стремительно нарастало. Этот спуск отнюдь не походил на плавные погружения, привычные для Ожье. Минуту назад ее прижимала к креслу лишь небольшая центробежная сила – и вот уже мотает, дергает в разные стороны, жесткие ремни больно врезались в тело. Верити вдавила затылок в углубление подголовника, стараясь защитить шею; в череп будто налили свинец. Грохот, визг и лязг оглушали, трясло жутко. Перегрузка давила на легкие, не позволяла дышать. Закружилась голова, то и дело на секунду-другую уплывало сознание.

– Флойд… – сумела выговорить она. – Флойд, ты слышишь меня?

Его голос был едва различим среди воя и грохота умирающего судна:

– Ожье, все было правильно. Честное слово.

Непонятно как, но он собрал силы, дотянулся и взял ее за руку. Она ощутила, как его пальцы сжались, приковывая ее к этому месту и времени.

И пусть все остальное в ее вселенной разлетается вдребезги.

Глава 32

Когда Ожье очнулась, то подумала, что именно так и представляла рай: сплошь сверкающая, прохладная белизна. Хорошо бы остаться в ней навсегда, без всяких забот и тревог. Но в белизне угадывались контуры, бледные тени, линии – и они вскоре сложились в очертания комнаты и людей в белых халатах.

Одной из обитателей белоснежного рая оказалась прекрасная девочка, окруженная роем сверкающих блесток.

– Мелкая лживая дрянь спешит на помощь, – сказала Кассандра.

Ожье напрягла сонную, непослушную память, продралась сквозь ее ватные слои.

– Ты! – только и смогла выговорить начальница археологической партии, узнавшая подопечную-обманщицу.

– Да, я. Рада, что ты меня помнишь. В случае глубокой амнезии у нас были бы проблемы.

Ожье осознала, что лежит на слегка наклоненной кровати, а над ней висит целый рой поблескивающих машин. Некоторые настолько мелки, что их можно спутать с пылинками, пляшущими в луче света. Иные величиной со стрекозу или колибри и покрыты муаром фрактальных, неимоверно сложных узоров. Хотя вокруг не было громоздкой мебели и привычных диагностических приборов, постепенно сложилось впечатление: эта комната – что-то вроде больничной палаты.

– Мы падали…

– А мы пытались обнаружить вас и перехватить до входа в атмосферу. Как ты, наверное, уже сообразила, мы успели очень вовремя. Наша медицина способна на многое, но трупы не воскрешает.

Ожье захлестнула шальная, теплая радость – ведь выжила! Затем вспомнилось, что летела она не в одиночестве.

– Что с Флойдом?

– Второй пассажир транспорта в нормальном состоянии. Он лежит в соседней комнате. Находится под наблюдением, но в немедленной интенсивной помощи не нуждается.

– А транспорт?

– Погиб. Мы использовали его обломки как ложную цель. Но не беспокойся: прежде извлекли груз.

– Груз?

– Антиквариат с Земли-Два. На мой взгляд, чрезвычайно любопытная коллекция.

– Но я ничего не грузила! В тех обстоятельствах и думать не думала про коллекцию старого хлама, – произнесла Ожье растерянно, но затем вспомнила робота.

Подчиняясь внедренной программе, он саботировал работу по стабилизации горловины, чтобы уничтожить транспорт, но прежде добросовестно загрузил собранные Сьюзен Уайт вещи. Да уж, только машина способна на такой идиотизм.

– Ладно, поняла. Но скажи-ка мне, какого черта ты здесь делаешь?

– Кроме того, что спасаю тебя? О, я думала, это очевидно. Я шпионка. С тех пор как до нас дошли слухи, что вы, ретры, используете портал на Фобосе, я пыталась втереться в доверие к Калискану и выяснить, как обстоят дела. И ведь получилось! А экскурсия на Землю оказалась весьма полезной.

– Я всегда говорила, что тебе нельзя доверять.

– Да, но дело в том, что больше доверять некому. Я твоя последняя, отчаянная надежда.

– Уж лучше попытаю счастья с Ниагарой.

– О да, наш дорогой архинадежнейший Ниагара. Тебе плохую новость сейчас выдать или потом? Он тоже шпион. Только работает на очень нехороших людей.

Белые стены изгибались, плавно переходя и в пол, и в потолок. По белому вились тонкие золотые нити, сливались в изящные письмена, текли – и, казалось, успокаивали, сглаживали тревогу где-то в самой глубине разума, в недрах души.

– Не верю, – буркнула Ожье, снова глянув на Кассандру. – Ниагара показал нам, как обращаться с порталом. С чего бы ему так делать, если он враг?

– Глупышка, он просто хотел, чтобы линия заработала, – объяснила Кассандра, вздыхая и подбочениваясь. – Пойми же ты наконец: вас обвели вокруг пальца. Ниагара работает на самых крайних из агрессивной фракции. Он вовсе не умеренный и не сочувствующий ретрам, а злейший из возможных врагов.

– Как приятно узнать от вас это только сейчас!

– А как приятно нам только сейчас узнать от вашего правительства о портале на Фобосе! Если бы вы не старались спрятать его, мы могли бы и раньше понять, кто такой Ниагара.

– И постарались бы взять его под контроль.

– Ожье, может, хватит уже? С тебя что, убудет, если поверишь мне?

– Кассандра, я просто не в состоянии тебе верить. Ты ведь солгала мне на Земле, представляясь ребенком.

– Я это сделала про просьбе твоего правительства. Сама без малейшего колебания открыла бы, что я гражданка Полиса. Но Калискан настоял, чтобы я поиграла в детство.

– Что отнюдь не извиняет того, кто хотел свидетельствовать против меня в трибунале!

– Ты имеешь в виду, рассказать правду о тебе в трибунале? Да, отрицать не стану, я хотела.

– Меня бы разделали под орех!

– И ты это заслужила. Нельзя так рисковать человеческой жизнью, особенно из-за бесполезной газетенки двухсотлетней давности.

– Ты для того и спасала меня, чтобы ткнуть в это носом?

– О, мне слышатся нотки раскаяния?

– Да пусть тебе слышится что угодно! Если твои люди так уж дружелюбны, что вы делаете у Марса?

– Мы делаем все возможное, чтобы снизить ущерб. Едва ли ты не заметила, что в Федерации Полисов началась гражданская война. Боевые действия распространились и на внутренние районы Солнечной системы.

– И Фобос – первый результат «снижения ущерба». Надеюсь, вы гордитесь делом своих рук.

– О да, очень гордимся. Особенно потому, что пятьдесят четыре моих друга из числа умеренных погибли, защищая вашу драгоценную луну. Можешь представить, насколько я горжусь.

– Извини, – произнесла Ожье, смутившись.

– Да не стоит извиняться. Кто они? Всего лишь прогры…

– Я и представить не могла…

– Враги уже давно присматривались к Фобосу, – сказала Кассандра, будто не расслышав. – Мы следили за ними, засылали агентов, но не понимали, чем агрессивных так привлекает эта луна.

– Теперь понимаете.

– Вы же двигались по гиперсети, когда уничтожили Фобос?

– И все ведь вам известно.

– Увы, далеко не все. Мы в вашу память не заглядывали. Очень слабо себе представляем, куда выводил портал и чем вы занимались на другой стороне. Не знаем, чего добивался Ниагара и какую роль играл в его планах «серебряный дождь». Но мы узнали о Ниагаре кое-что совершенно обескураживающее.

– От Флойда?

– Да. Но тебе не следовало брать его с собой.

– Черт возьми, у меня не было выбора!

Ожье заставила себя приподняться, сесть на постели. Та беззвучно и плавно передвинулась, поддерживая спину. Под шелковой простыней Ожье обнаружила на себе что-то вроде серого больничного халата. Коснулась плеча – ни боли, ни воспаления. Запустила руку под халат, потрогала кожу на месте раны – все ровно, лишь чуть-чуть ощущается шероховатость.

– Пуля извлечена, – сказала Кассандра. – Тебе очень повезло.

– Где мы?

– На борту корабля, выудившего тебя из марсианской атмосферы. Мы называем это кораблем. – Из ее горла вырвалась птичья трель, для слуха Ожье совершенно нечленораздельная. – Думаю, бесполезно это переводить на обычный язык, – добавила агент прогров.

– А где корабль? Все еще вблизи Марса?

– Нет. Мы направляемся в околоземное пространство. Правда, есть проблемы.

– Мне нужно поговорить с Калисканом.

– Он ждет тебя. Благодаря известию от него мы начали искать твой транспорт. Сообщение было отправлено с движущегося корабля, мы еще выясняем, откуда именно. Когда установим координаты, пошлем ответ по сфокусированному лучу.

– А до того я могу повидать Флойда?

Кассандра грациозно взмахнула рукой, давая сигнал вьющимся над постелью роботам. Часть самых мелких из них слилась с облаком Кассандры, стала частью единого сверкающего целого. Она вдохнула – и облако уменьшилось вдвое.

– Думаю, тебе уже можно передвигаться, – заключила Кассандра, переварив принесенную микромашинами информацию. – Но я бы настоятельно рекомендовала крайнюю осторожность.

Ожье оттолкнулась, поднимаясь с кровати, – и сразу же непонятно откуда явилась стая колибри и стрекоз, помогая, мягко подталкивая и поддерживая. Едва ноги коснулись пола, простыня поднялась, обволокла Ожье, превратившись в подобие свободного пышного платья.

– Сюда, – указала Кассандра.

Текущие по стенам золотые нити сплелись в очертания двери, слегка напоминающие что-то персидское. Стены вспучились, расступились, открыв путь в похожий на глотку симметричный коридор – пол не отличить от потолка. Он изгибался то в одну сторону, то в другую. Когда приблизились к стене на расстояние вытянутой руки, та с готовностью раздвинулась, открыв проход в небольшую – меньше той, где лечили Ожье, – комнату с единственной кроватью. На ней спал Флойд, а над его головой вился рой крохотных сверкающих роботов. Прогры одели Флойда в такой же больничный халат, как у Ожье. Лицо казалось совершенно пустым, мертвым – и без следов ранений.

– Он похож на труп, – встревожилась Ожье.

– Он жив. Просто без сознания. Мы специально держим его в таком состоянии.

– Зачем?

– Не хотим напугать, – сказала Кассандра, в то время как рой ее машин, обмениваясь информацией, на краткое время смешался с роем, вившимся над Флойдом. – Обрабатывая рану на его голове, мы, само собой, взяли анализ ДНК. И она оказалась крайне странной. У него нет хромосомных маркеров, говорящих о том, что он потомок тех, кто был генетически модифицирован в начале двадцать первого века.

– Само собой.

– Чтобы удалить эти маркеры, требуется приложить весьма значительные усилия. Зачем кому-то понадобилось заниматься этим?

– Никто и не занимался.

– Мы так и думали. – Кассандра коснулась пальцем нижней губы. – Он кажется человеком из прошлого, жившим до двадцать первого столетия.

– Вы почти попали в яблочко. Что еще выяснили?

– Надо думать, он явился с другого конца гиперпространственного тоннеля. Ожье, что же вы там нашли?

– Если откажусь рассказывать, вы просто выудите это из моей памяти, хочу я того или нет?

– Если я решу, что ты утаиваешь сведения стратегической важности, у меня не останется выбора. К сожалению, сейчас идет война.

Флойд выплыл из беспамятства в явь, заслышав голос Ожье. А когда прояснилось зрение, увидел ее на фоне безукоризненной киношной белизны.

– Флойд, очнись! Ты здоров! С тобой все хорошо!

Рассудок стал чистым, как рассветное небо, и оттого Флойд ощутил смутное раздражение. Ну где же похмельная тяжесть в голове, путающиеся поначалу мысли? Почему бы не прийти к этой чертовой кристальной ясности постепенно, не подвести к яви без спешки? А то даже память кажется яркой и глянцевой, будто на нее плюнули и хорошенько протерли.

Он провел языком по зубам. Все целехоньки! Ей-богу, как горгульи, которых сняли с фасада церкви и отполировали пескоструйной машиной.

– Что случилось? – спросил он.

– Нас спасли, – ответила стоящая у кровати Ожье, одетая во что-то вроде атласной тоги.

Та двигалась странно, будто сама по себе, напоминая стаю плоских рыб, пасущихся у океанского дна.

– С нами все хорошо. По крайней мере, пока, – добавила Ожье.

Флойд сел, потрогал голову. Никаких следов раны, хотя на ее месте выбриты волосы.

– Где мы?

– На корабле.

– Космическом?

– Да. Надеюсь, тебе это не кажется бредом? Космический корабль – вряд ли самое странное из увиденного тобой в последние дни.

– И кто управляет этой посудиной? Надеюсь, свои?

– Я знакома с женщиной, которая, как мне кажется, здесь командует. Она из умеренных прогров, ее зовут Кассандра. Я уже сталкивалась с ней на Земле. Теоретически в силу этого она заслуживает больше доверия, чем агрессивная часть прогров.

– Кажется, ты сомневаешься в ней.

– Она позаботилась о нас. Конечно, это не значит, что я ей благодарна по гроб жизни. С благодарностью стоит повременить, пока не выясним, куда нас везут и что происходит.

– А они не сказали тебе?

– По их словам, они приняли передачу от Калискана и идут по пеленгу. Больше я ничего не знаю.

Флойд потер щеку. Надо же, бритая. Причем так гладко ему никогда в жизни не удавалось побриться.

– Кажется, ты их недолюбливаешь.

– Да, особенно после того, как… – Ожье запнулась, покачала головой. – Если она захочет выведать все детали, пускай, черт возьми, повозится сама. По своей воле я бы имела дело только с Калисканом.

Флойд оттолкнулся от кровати, встал. Хотел спросить, где тут можно пропустить стаканчик, но сухость в горле вдруг пропала, будто он всего лишь вообразил ее.

– А что ты уже рассказала Кассандре?

– Все существенное. Если бы она заподозрила меня в сокрытии важного, то попросту прочитала бы мою память.

– И как эта Кассандра восприняла… э-э… мое присутствие?

– Я не уверена, что она очень обрадовалась.

– Похоже, нам обоим здесь не рады.

– Ну извини.

– Ожье, сделай одолжение, перестань извиняться. Никаких сожалений. Никогда.

– Я тебе не верю, – улыбнулась она. – Но, Флойд, я так рада, что ты жив!

– Я рад, что мы оба живы. А теперь как насчет поцелуя, прежде чем меня посадят в клетку?

Сначала Ожье подумала, что Кассандра заблудилась и завела их не туда – не в какую-нибудь кают-компанию или каюту для непрошеных гостей, но в рубку корабля! Ожье ожидала приглушенного красного света, а рубка оказалась залитой ярким белым сиянием. Никаких мигающих дисплеев, аварийных сигналов – белые стены с уже виденной золотой вязью. В центре пол вспучивался, образуя грибообразный стол без швов и острых углов, вокруг – такие же выросшие из пола грибообразные кресла. Они казались рыхлыми, пористыми как губка – скорее игрушки из кукольного домика, чем настоящая мебель. Но на них уверенно восседали шестеро прогров, глядящих друг на друга над столь же пористым, непрочным на вид столом. Все они казались расслабленными, очень спокойными. Один поставил локоть на стол, ладонью подпер подбородок. Женщина – хотя с виду совсем ребенок – прижимала ладони ко лбу, будто погрузившись в медитацию. Четверо остальных держали руки на коленях и казались вялыми, словно ожидали своего хода в медленной, скучной салонной игре. Веки у всех были опущены, у некоторых глаза закрыты полностью. Над серединой стола вилось плотное, непрерывно меняющееся облако сверкающих машин, и его края касались всех шестерых.

– Тунгуска, можешь уделить нам немного времени для разговора? – спросила Кассандра.

Прогр, упершийся локтем в стол, – большой чернокожий мужчина – чуть повернул голову к пришедшим. Округлое лицо, длинные черные с проседью волосы собраны в косицу на затылке. Глаза усталые, веки тяжелые, набрякшие.

– Касси, для тебя у меня всегда найдется время, – медленно проговорил он очень низким, грудным голосом.

– Тунгуска тактический планировщик, – представила Кассандра. – А еще мой друг и союзник с очень давних времен.

– Я и не знала, что Полисы сохранили такие пережитки, как дружба, – проворчала Ожье.

– Ты знаешь о нас куда меньше, чем тебе кажется, – огрызнулась Кассандра и обратилась к Тунгуске: – Наших гостей одолевает любопытство. Не мог бы ты ввести их в курс дела?

– Посмотрим, что тут можно сделать…

Тунгуска повернулся к стене, резко взмахнул рукой, и часть белой поверхности стала черной. Из этой мглы выплыли сферы и эллипсы – схема Солнечной системы в плоскости эклиптики. Она увеличилась в масштабе, изобразила систему лишь до орбиты Марса. Его самого символизировал непропорционально большой красный шар, сопровождаемый уцелевшим Деймосом и светящимся пятном на месте Фобоса.

– Коллапс квазичервоточины уничтожил все в радиусе нескольких десятков километров от спутника, – произнес Тунгуска размеренно и певуче, словно читая молитву. – Тем не менее вблизи Марса сохраняется высокая концентрация кораблей. Мы отслеживаем по крайней мере двести отчетливых выхлопов.

– Чьи это корабли? – спросила Ожье.

– Всех, кто мог и хотел укрепиться во внутренней части системы. Около семидесяти процентов воюющих – различные фракции Полисов. Двадцать процентов – корабли СШБВ, остальные – не союзные с первыми двумя стороны. Например, лунные сепаратисты и им подобные.

По мере того как Тунгуска рассказывал, на экране вспыхивали символы и эмблемы, густо заполняя пространство вблизи Красной планеты. Разобраться в их мешанине было почти невозможно.

– С Фобоса кто-нибудь выбрался живым? – спросила Ожье.

– Мы отслеживаем несколько медленно движущихся судов. Кажется, они покинули Фобос до того, как началась массированная атака.

– Тебя интересует кто-то конкретно? – спросила Кассандра.

– У меня была там подруга… Я не слишком хорошо ее узнала, но хочется верить, что она улетела вовремя.

– Боюсь, ничем не могу порадовать, – произнесла Кассандра, но, заглянув в лицо Ожье, поспешно добавила: – Однако кажется вполне вероятным, что часть людей…

– Думаю, она успела, – сказал Тунгуска.

– Да, наверное, – рассеянно поддакнула Ожье.

Чего сейчас не хватало, так это пустых утешений. Оставалось лишь надеяться, что Маурия села на один из тех медленных кораблей.

– Не могли бы вы дать мне ясный и простой ответ на следующий вопрос: кто выигрывает?

– Если ты не против, – сказал Тунгуска Кассандре, – я бы занялся работой. А то ответ на этот вопрос окажется для нас не слишком приятным. – Затем он добавил, обращаясь к Ожье и Флойду: – Приятно было познакомиться. Надеюсь, вы оба вернетесь домой живыми и здоровыми.

Он отвернулся и закрыл глаза.

– Я отвечу на ваш вопрос, – сказала Кассандра. – Чаша весов пока еще не склонилась ни на чью сторону. Если бы конфликт возник лишь между силами прогров и ретров, исход был бы очевиден. Победили бы Полисы – по крайней мере, в окрестностях Марса. Но умеренные прогры заключили союз с СШБВ. Пока это уравнивает силы сторон.

– Будем надеяться, что обе стороны это поймут и прекратят воевать, – сказала Ожье.

До того неподвижный, молча смотревший на экран Флойд кивнул. Кассандра покачала головой:

– Не стоит обманывать себя. Умеренные вывели все силы во внутреннюю часть системы. У агрессивных еще хватает резервов. И эти резервы идут сюда на полной тяге.

– Но это же безумие! – воскликнула Ожье. – Может, у них и хватит сил отнять у нас Марс и даже захватить Заросль вместе со всеми нашими поселениями внутри системы. Но агрессорам придется драться с умеренными, к тому же у них возникнет небольшая проблема с выжженной Землей.

– Что за проблема? – поинтересовался Флойд.

– Ретры окружили Землю бомбами. Обезопасили себя и ее от захвата прогров.

– То есть вы готовы разнести к чертям планету, лишь бы никому не отдать ее?

– Вкратце – да.

– Ожье, мне неприятно это говорить, но вы с програми друг друга стоите. Вы чокнутые.

– Флойд, готова поспорить: сейчас ты пожалел о том, что отправился со мной. – Не дожидаясь ответа, Ожье обратилась к Кассандре: – А где мы в этом кошмарном месиве?

– Мы вовсе не у Марса. Идем на полной тяге с того момента, как поймали вас в его атмосфере.

На полпути между Землей и Марсом, находящимися по одну сторону от Солнца, возник значок.

– Это мы?

– Мы, – подтвердила Кассандра. – Причем удираем. Позади нас чужой корабль.

– На полной тяге? – Ожье покачала головой. – Но движение не ощущается вообще!

– Поверь, мы движемся. Причем выполняем очень резкий маневр уклонения.

Поразительно! Ожье много слышала о технологических успехах прогров, но об умении компенсировать перегрузки – ничего. Похоже, даже разведка СШБВ не догадывается, насколько прогры опередили жителей Заросли. Или Кассандра обманывает в очередной раз?

– И кто же это, по-твоему?

– Возможно, союзник Ниагары или он сам. Судя по обводам, корабль Полисов отделился от основного флота агрессоров у Марса. Возможно, также запеленговал сигнал Калискана.

– До Калискана мы должны добраться первыми.

– Этим и занимаемся, – лаконично ответила Кассандра. – В оптимальных условиях мы достигли бы цели за восемь часов. К сожалению, преследующий корабль старается усложнить нам жизнь. Интенсивные маневры уклонения требуют много времени и энергии.

– Почему-то я не ощущаю никаких интенсивных маневров.

– Хм… – задумчиво проговорила Кассандра. – Пожалуй, тебе стоит увидеть кое-что.

– Что же?

Вместо ответа Кассандра провела Ожье с Флойдом через рубку, открыла дверь в другой коридор, остановилась у выпуклого сочленения стен и создала окно.

– Кроме вас, на борту еще восемнадцать раненых.

Ожье с радостью подумала о Скелсгард. Может, несмотря на сомнения Кассандры, Маурия все-таки жива?

– Беженцы с Фобоса?

– Нет, они не с Фобоса. Я знаю, ты ждешь известий о подруге. Если бы мне было известно что-нибудь о ней, я бы непременно сообщила.

За окном находился большой зал. Кассандра включила освещение, и Флойд с Ожье увидели толстый, обтекаемой формы корабль производства ретров. Такие способны садиться на планетах с атмосферой – Марсе и Титане – или швартоваться к высотным причальным башням на Венере. Шаттл был метров двадцати в длину, как раз по размеру зала, с угловатыми выступами маршевых двигателей, с похожими на насекомьи лапы захватами для контейнеров под днищем. На обожженной белой краске корпуса у носа, покрытого черными теплопоглощающими панелями, Ожье различила эмблему – зеленую крылатую лошадь.

– Это же судно компании «Пегас интерсолар»!

– Да, – подтвердила Кассандра. – А точнее, трансатмосферный шаттл с лайнера «Твентис сенчери лимитед».

Судно со всех сторон держали огромные амортизирующие захваты. Прямо на глазах шаттл дергался туда-сюда, словно расшатываемый мощной невидимой рукой.

– Этот лайнер доставил меня на Фобос, – произнесла Ожье, ощущая легкую дурноту. – Что тут делает его шаттл?

– Лайнер угнали. За пределами зоны, контролируемой силами безопасности, его взяли на абордаж.

– Прогры?

– По всей видимости, нет. Согласно показаниям свидетелей, угонщики действовали как обычные бандиты с большой дороги. То бишь пираты. К счастью, лайнер оказался не слишком загруженным. Пассажирам и большинству команды хватило места на шаттлах.

– И пираты вот так запросто позволили им уйти? – удивилась Ожье.

– А чего бы они добились, убивая людей? На шаттлах не хватило места на всех, часть команды решила остаться на борту. Им предоставили герметичный отсек с запасом жизнеобеспечения. Там их и обнаружили, когда лайнер занесло в зону, контролируемую полицией ретров.

– Занесло? – спросила Ожье, полагая, что ослышалась.

– Лайнер полностью выпотрошили. Вынули двигатель, реакторы, запасы топлива – все.

– Безумие.

– Напавшие пытались изобразить обычный пиратский грабеж. Но не слишком убедительно. Очевидно, их интересовал главный реактор.

– Но кому и зачем понадобился движок безнадежно устаревшей посудины? Прогры с радостью продадут свои двигатели кому угодно – конечно, если покупатель не испугается цены.

– Именно это меня и озадачило. Сама по себе операция по изъятию двигателя из лайнера «Твентис сенчери лимитед» стоит немало. Для абордажа нужно несколько кораблей, причем один достаточно большой, чтобы вместить всю двигательную систему лайнера. Такие устройства не разбирают.

– Бессмыслица!

– Хм, мне кажется, ты вполне понимаешь возможную причину нападения. В самом деле, зачем красть двигатель на антиматерии, если мы делаем двигатели столь же мощные и неизмеримо безопаснее. Единственный разумный ответ…

– Бомба, – перебила Ожье.

– Ты о чем?

– Кассандра, подумай: кроме бомбы, никакого разумного объяснения нет. Все остальное у прогров уже имеется. Ваши капельные реакторы высасывают энергию вакуума крошечными контролируемыми порциями. Я знаю – читала ваши рекламные брошюрки.

– Эти реакторы совершенно безопасны, – пояснила немного смутившаяся Кассандра. – Потенциал вакуума сам ограничивает процесс. Если плотность энергии превышает пороговую, поток прерывается.

– Другими словами, очень полезно для безопасного двигателя, но едва ли пригодно для «коктейля Молотова».

Стоящий рядом Флойд улыбнулся.

– Я уж думал, что выслушаю эту беседу до конца, не поняв ни единого слова, – сказал он. – Но вы взяли и все испортили.

– Признаюсь, я понятия не имею о «коктейле Молотова», – сказала Кассандра. – Это вид оружия?

– Можно сказать и так, – ответил Флойд.

– Все равно не понимаю. Вы имеете в виду, что кто-то хочет использовать двигатель на антивеществе как бомбу. Но каким образом? Большой корабль, способный вместить ее, не сможет приблизиться к планете или орбитальному поселению настолько, чтобы взрыв причинил ощутимый вред. Этот корабль обнаружат и уничтожат за световые секунды до любой цели. Как только мы оповестим всю систему об угрозе…

– Давайте оповещайте, – сказала Ожье, – только проку будет немного. Во-первых, выследить пиратские корабли будет гораздо труднее, чем вам кажется. А во-вторых, вряд ли они собираются взрывать бомбу в Солнечной системе.

– Ты сильно искушаешь меня заглянуть в твою память, – зловеще произнесла Кассандра. – А ведь мы вроде бы договорились насчет важной информации.

– Ты обещала показать мне кое-что еще.

– Да, это касается спасенных нами. И тебя в том числе.

Она приказала окну исчезнуть, затем провела Флойда с Ожье немного дальше по коридору и открыла очередную золоченую дверь.

Комната походила на спальню в приюте. Вдоль изгибающихся кверху стен стояло два десятка гробоподобных контейнеров. И они выглядели рыхлыми, губчатыми, только что выросшими из пола и сливающимися с ним. Мясистые корневидные отростки соединяли контейнеры друг с другом и со стеной.

– Здесь мы держим восемнадцать пассажиров и членов команды шаттла, – пояснила Кассандра, подзывая Ожье и предлагая присмотреться к контейнеру.

Его укрывала глянцевая искривленная панель с прожилками, напоминающая древесный лист. Сквозь нее различалась голова и верхняя часть туловища пассажирки лайнера – высокой темнокожей женщины, залитой толстым бирюзовым слоем амортизирующей субстанции. Ожье поняла, что встречала эту женщину среди пассажиров лайнера.

– Она нездорова?

– Нет. Видишь голубоватую массу, обволакивающую ее? Это сплошь машины. Они проникли в ее тело вплоть до клеточного уровня.

– Да кто тебе позволил?! Это же ретры! Большинство из них ни за что не согласились бы накачать свои тела нанороботами!

– Боюсь, их мнением никто не поинтересовался. Выбор простой: машины или смерть. Насчет согласия и прочего подискутируем потом.

– Смерть от чего? Ты только что сказала, что они здоровы!

– Знаешь ли, мы маневрируем. Идем на десяти g, что само по себе неприятно, а хаотическое маневрирование добавляет иногда еще сотню-другую g. Для немодифицированного человека это слишком. Без защитных нанороботов все эти люди были бы мертвы.

– А почему мы живы и движемся? – спросила Ожье.

– Сейчас покажу. – Она подвела Флойда с Ожье к дальнему краю спальни. – Я говорила про восемнадцать спасенных с шаттла. Но контейнеров, как видите, двадцать. Мы не добавили бы пару лишних без серьезной причины. Вон там, – Кассандра указала на контейнеры у стены, – находитесь вы.

– Что-что? – растерялась Ожье.

– Причин для беспокойства нет, – ответила Кассандра. – Подойдите поближе и загляните. Ваши тела в полной сохранности.

Ожье посмотрела сквозь прозрачную крышку первого контейнера. Там, плавая в голубой вязкой жиже, покоился спящий Флойд: глаза закрыты, лицо застывшее, безмятежное. Ожье отступила, позволяя спутнику взглянуть, затем всмотрелась в свое тело.

– И почему мне кажется, что это дурной сон? – осведомился Флойд.

– Все в порядке, – проговорила Ожье и взяла его за руку, чтобы успокоить, хотя сама разволновалась до крайности.

Да что ее сомнения и тревоги! Вообразить же невозможно, что он сейчас чувствует.

– Кассандра, ведь все в порядке?

– Я не хотела говорить сразу, зная, как ретры относятся к нашим машинам…

– Она говорит правду, – сказала Ожье Флойду. – Мы на космическом корабле, нас спасли с Марса. Но мы еще не проснулись.

– Для спящего я на удивление бодр.

– Ты в полном сознании. Но машины обманывают твой мозг, внушают, будто ты ходишь по кораблю. Все, что ты видишь и чувствуешь, – фальшивка. Работа машин. На самом деле ты лежишь в ящике.

– Это единственный способ сохранить тебе жизнь, – заверила встревоженная Кассандра. – Иначе бы ускорение убило тебя.

– А вы сами… – Флойд запнулся, не зная, как правильно задать вопрос.

– Тоже в ящике, как и мои коллеги. В другой части корабля. Я извиняюсь за небольшую ложь, но она была необходима. Все остальное, сказанное мной, – правда.

Кассандра расчистила участок стены и создала трехмерную решетку, куда уронила крошечный силуэт корабля. Он дергался и поворачивался, узкий пластичный корпус изгибался и скручивался при смене курса.

– Вот наша траектория в реальном времени. Вы уже могли кое о чем догадаться, когда я показывала шаттл. В моих силах чуть изменить ваше зрение – кстати, тривиальная процедура, – но я решила обойтись без этого. Раньше или позже вы бы все равно поняли.

– Так с нами на самом деле все в порядке? – спросила Ожье.

– Абсолютно, – заверила Кассандра. – Хотя лечение еще продолжается. В Заросль прибудете как новенькие.

– Если прибудем.

Кассандра улыбнулась:

– Давайте позволим себе немного оптимизма. По-моему, нет смысла тревожиться о том, что тебе ни в коей мере не подвластно.

– Даже о смерти?

– Особенно о смерти.

Глава 33

Кассандра появилась, когда Ожье с наслаждением вгрызлась в апельсин. Девочка шагнула сквозь занавешенную дверь – и занавеска заколыхалась, как от сквозняка.

Кассандра сотворила из воздуха кресло, уселась и спросила:

– Как ты?

– Таких вкусных фруктов я в жизни не ела.

– Верно, не ела и не съешь, – подтвердила Кассандра, лукаво улыбнувшись. – Как можно настоящую еду сравнивать с прямой стимуляцией вкусового центра в мозгу?

Напоминание о том, что апельсин – всего лишь компьютерная иллюзия, убило аппетит.

– А у тебя такое каждый день? – спросила Ожье.

Рядом Флойд усердно занимался виноградной гроздью.

– Более-менее.

– Наверное, ты уже привыкла. Это ж так здорово: любое ощущение когда угодно, по малейшей прихоти.

– Да, тут есть свои плюсы – как в детстве, когда позволяют есть сколько угодно конфет. Но любая новинка приедается со временем, становится простым жизненным обстоятельством, инструментом и средством. Машины вокруг меня способны переделать комнату под мои надобности, а если они не справляются вовремя или мешают кому-то другому, я просто приказываю машинам изменить мое восприятие. Если меня беспокоит воспоминание, я прячу его или стираю или программирую разум так, чтобы оно всплывало в редкий момент, когда я нуждаюсь в понимании моего несовершенства. Если я нахожу переживание неприятным, то отключаю его или уменьшаю интенсивность.

– Например, озабоченность ближайшим будущим?

– Тревога и озабоченность – полезные инструменты. Они заставляют думать и планировать. Но когда чрезмерное беспокойство мешает принятию решений, его следует обуздать.

Кассандра откинулась на спинку кресла. Оно издало вполне натуральный деревянный скрип. Девочка взяла со стола яблоко и с хрустом откусила от него.

– Видите ли, тут главное – разумное и умеренное использование возможностей. Для вас они кажутся чудесными, для меня – лишь компонент обыденной жизни.

– Что до меня, так мне такая жизнь кажется райской, – заявил Флойд, отодвигая тарелку. – Можно сделать что угодно – или, по крайней мере, внушить себе, что сделал. И вы бессмертны!

– Зато у них нет прошлого, – сказала Ожье. – У нас его немного, но все, что есть, – священно.

– Не уверен, что понял, – проговорил Флойд.

– Все нынешние люди – потомки тех, кто оказался в космосе во время Нанокоста. Не спасся никто из оставшихся на поверхности. И мы, и прогры – потомки колонистов, уже начавших к тому моменту обживать Солнечную систему. Кассандра, ведь так?

– Да, – согласилась та.

– Путешествие в космос тогда было трудным. Приходилось бороться за каждый грамм груза, обосновывать его необходимость. Мы не взяли обычных книг, потому что могли обойтись сканами, электронными копиями в компьютерной памяти. Мы не брали пленки или фотографии, ведь куда проще транспортировать файлы с изображениями. Мы не брали даже растения и животных, ограничившись записями их ДНК.

– Так делали и ее, и мои предки, – добавила Кассандра. – Единственная разница в том, что предки Ожье, основоположники СШБВ, меньше полагались на электронную память, чем мы. Они были осторожнее нас, и, как показало время, это оправдало себя.

– Мы все-таки взяли в космос кое-какие артефакты нашей культуры – несколько книг, фотографий, даже животных. Это стоило неимоверных затрат, но мы чувствовали: если целиком прятать свою память в электронику, делаешься очень уязвимым. После Нанокоста, увидев, насколько страшны вышедшие из-под контроля машины, мы развернули программу по переводу всей доступной электронной информации в аналоговую, устойчивую форму. Изготовили печатные прессы, чтобы делать книги. Мы переводили цифровые образы в настоящие краски. Наши фабрики выпускали много бумаги, чтобы не простаивали типографские станки. Мы даже усадили за столы армию переписчиков на тот случай, если станки сломаются до окончания программы. Мы сделали все возможное – нет, даже все вообразимое, – чтобы иметь носители информации, которые можно потрогать, как в прежние дни. Но все-таки мы не успели.

– Случившееся через полвека после Нанокоста, – сказала Кассандра, – мы назвали Забвением. Космические сообщества уже упорядочились, обеспечивали себя всем необходимым; жизнь стабилизировалась. Что породило беду – неизвестно по сей день. Кое-кто считает причиной диверсию, но я склонна думать, что виной всему случайность. Стечение обстоятельств, которое рано или поздно обязано было произойти.

– Электронная память погибла, – продолжила рассказ Ожье. – За один-единственный день что-то вроде вируса распространилось по всей нашей сети. Тексты превратились в хаотический набор символов, фото, рисунки, даже музыка стали бессмысленной мешаниной.

– Часть архивов уцелела, – добавила Кассандра. – Но после Забвения нельзя полагаться на их достоверность.

– Мы потеряли почти все, – заключила Ожье. – От нашего прошлого остались только обрывки. Судить по ним о нашей истории – как пытаться восстановить все человеческие знания по охапке книг, вынесенных из горящей библиотеки.

– А ваши исследовательские институты, правительство, университеты? Разве они не держали оригиналы документов и книг? – спросил Флойд.

– Они годами из кожи вон лезли, чтобы избавиться от бумажной массы, – ответила Ожье. – Очень уж им понравилось, что целые подвалы архивов можно уместить на единственную страницу-микрофишу, или оптический диск, или небольшую область во флеш-памяти, или что там еще объявлено на этой неделе самым надежным и современным средством хранения информации.

– «Идеальный звук навечно», – процитировала Кассандра рекламный лозунг. – Так было задумано – но, к сожалению, не сработало. Надеюсь, ты понимаешь теперь, почему наши народы пошли разными дорогами. Ретры решили, что Забвение не должно повториться. И поэтому отказались от технологий, способных подарить им бессмертие.

– Все вы по-прежнему смертны! – резко возразила Ожье. – Ваше «бессмертие» – до очередного Нанокоста или Забвения. Или до того дня, когда взорвется Солнце. Любой из нас имеет полное право уйти в Полис, если уж не понравилось жить под железной пятой Ретрокомиссии.

– Справедливо, – согласилась Кассандра. – Мои люди решили не заботиться о прошлом. Мы уже потеряли его, так зачем бояться новой потери? Мы все живем в настоящем.

Она протянула руку, и стены расступились. Вдруг зал сделался как внутренность собора, потом – небоскреба; рос и рос, и вот стены умчались за десятки километров, потолок смешался с голубизной неба и под ним повисли облака. А в открытое окно заглянула звездная ночь.

Умопомрачительная демонстрация мощи – но на этом Кассандра не остановилась. Она прищурилась, и у далеких стен замерцали колоссальные фигуры: колонны с капителями, кариатиды высотой с гору, башни и арки, повисшие невесомо и противоестественно над пустотой. В стенах образовались витражные окна, сквозь них полились такие краски, каких Ожье не могла и вообразить. Наверное, Кассандра забралась в самые недра мозга, изменяя структуру восприятия. От красоты незнакомых цветов щемило сердце. А еще их можно было обонять, осязать, слышать!

Ожье никогда не видела столь великолепного, волшебного – и печального.

– Прекрати! – взмолилась она.

Комната вернулась в прежнее состояние.

– Извините, – произнесла Кассандра. – Я сочла полезным продемонстрировать то, что считаю жизнью в настоящем. Это настоящее, о котором я говорила вам.

– У меня всего один вопрос, – вмешался Флойд. – Если вы способны на такое, если вам доступно все, чего пожелаете, – зачем кое-кто из вас так хочет заграбастать Землю?

– Хороший вопрос, – кивнула Кассандра.

– Так ответьте на него.

– Мы хотим заграбастать Землю, потому что для нас она недоступна. Кое-кому просто невыносимо думать об этом.

Когда испещренная прожилками крышка соскользнула вбок, Кассандра ждала у контейнера.

– Ожье, как ты? Воссоединение произошло, как я и предсказывала? Дискомфорта нет?

– Ничего существенного. Поможешь мне выбраться наружу?

– Конечно.

Другой прогр уже помогал выбраться Флойду. Ожье осмотрелась, пытаясь сосредоточиться. Последние комки голубого студня стекли в открытый зев контейнера.

– Пойдем займемся делом, – предложила Кассандра. – Земля уже близко.

Они вернулись в рубку, по виду такую же, как и в виртуальной реальности, только без прогров.

– Они еще в амортизационных контейнерах, – объяснила Кассандра. – Так будет лучше, если возникнет необходимость во внезапном маневре.

– Ниагара нас по-прежнему преследует?

– Ниагара – или кто-то другой на том корабле – больше не представляет опасности. Перед внешней защитной зоной Заросли он повстречался с нашей ракетой.

– То есть он погиб?

– Кто-то определенно погиб. Но возможно, не Ниагара. Если он жив, мы найдем его рано или поздно.

– Лучше бы рано.

– Если расскажешь, почему так необходимо поговорить с Калисканом, я, возможно, помогу тебе, насколько это в моих силах.

– Я рассказала все, что тебе нужно знать, – твердо ответила Ожье.

– И это лишь половина известного тебе.

– Я пока не готова доверить тебе вторую половину. Быть может, после разговора с Калисканом… Мы достаточно близко, чтобы послать сообщение по сфокусированному лучу?

– Небольшой риск перехвата остается всегда… Впрочем, да, мы близко.

Картинный взмах рукой – похоже, Кассандра обожала театральные жесты, – и часть стены стала плоским экраном. Секунду он был пустым – система ждала ответа.

– Можешь говорить, – разрешила Кассандра, кивая в сторону экрана.

– Где мы находимся? – спросила Ожье.

Та ответила.

– Калискан, – обратилась Ожье, – говорит Верити Ожье. Думаю, вы ждете сообщения от меня. Я жива и здорова, нахожусь в половине световой секунды от Заросли на борту корабля прогров, так что, если вы хотите поговорить со мной с глазу на глаз, вам придется употребить свое влияние. Иначе тут начнется переполох.

Через пару секунд на экране замерцали яркие пятна, быстро собравшиеся в грубое, крупнопиксельное изображение.

– Это Калискан? – спросил Флойд, когда из мешанины пятен на экране проступило лицо седого старика.

– Да. Тот, кто послал меня в Париж. Единственный, кто может все исправить.

– Кажется, я где-то уже видел это лицо…

– Это невозможно. Ты никогда не встречал Калискана.

– Как скажете, мой командир! – Флойд приложил руку к воображаемой фуражке.

Калискан повернулся, сверкнули очки на его носу.

– Ожье… вы живы. Не передать словами, насколько я рад! Пожалуйста, передайте мою благодарность Кассандре. Я не смел и надеяться, что вы переживете катастрофу на Фобосе.

– Сэр, мы выбрались вдвоем.

Она запнулась, ожидая ответа. Задержка в секунду делала разговор неуклюжим, неловким, будто оба собеседника говорили на полузнакомом языке.

– Оба? Но Скелсгард сказала, что дети войны убили Авелинга и Бартона перед тем, как вы помогли ей бежать.

– Сэр, именно так. Я вернулась с человеком по имени Флойд. Он с Земли-Два.

За спиной Калискана виднелись шпангоуты, лонжероны, приборы корабельного отсека. Судно ретров было современным – но безнадежно устаревшим в сравнении с кораблями прогров.

– Неожиданный оборот, – констатировал Калискан.

– Я хотела бы еще многое вам рассказать, – сообщила Ожье. – Не могли бы вы договориться с властями и получить разрешение на наш проход?

– Ожье, ознакомьтесь с новостями. Властей больше нет. Администрация Заросли разбежалась. Мне уже потребовались немалые усилия, чтобы уйти от пиратов и грабителей, – а ведь у меня быстрый шаттл.

– Мои дети в Заросли.

– Нет. Питер забрал их пару дней назад. Как только вернулась Скелсгард, мы заподозрили, что надвигается большая беда. Ваши дети в безопасности.

– Где они?

– Питер решил, что лучше никого не информировать об этом, и пообещал связаться с вами, как только дела пойдут на лад.

Ожье закрыла глаза и про себя спокойно, но истово поблагодарила судьбу.

– Сэр, у меня важные сведения, – сказала она затем. Я узнала, на след чего напала Сьюзен Уайт, и это очень серьезно. Нужно действовать незамедлительно и приложить все усилия, задействовать все связи, чтобы предотвратить катастрофу.

– Да, понимаю. Я уже узнал о проблеме от Скелсгард. Кстати, вы проявили недюжинную отвагу, отправляя ее назад одну в такой ситуации.

– С ней все хорошо?

– Да, она жива, здорова и готова к работе.

Ну вот, еще одна гора с плеч. Насмешливая подружка с Фобоса в порядке, дети – в безопасности.

– Тем не менее, сэр, мне необходимо встретиться с вами. Вы можете предложить достаточно безопасное место?

– Да, я знаю такое место. Пираты и угонщики не посмеют отправиться туда следом за нами. Думаю, даже прогры решатся не сразу.

Она поняла, что́ Калискан имеет в виду, и испугалась:

– Вы шутите?

– Нисколько. Везущий вас корабль может приземляться на планетах с атмосферой?

– Он может? – спросила Ожье у Кассандры.

– Да. Но полет на Землю – не просто посадка и взлет в атмосфере. Шаттл ретров, возможно, в достаточной степени устойчив к атакам фурий, так что большой опасности их проникновения нет. Но мы куда более… скажем так, восприимчивы.

– А я считала, что прогры уже создали защиту от фурий. Не потому ли вам так не терпится прибрать к рукам Землю?

– Существуют лишь экспериментальные, не испытанные на практике средства защиты. Вынуждена огорчить тебя: на этом корабле их нет.

– Не везет, – сообщила Ожье Калискану. – Она говорит, корабль не оборудован защитой от фурий. Нужно выбрать другое место для рандеву.

– Скажите ей: пусть не тревожится. Концентрация фурий вблизи намеченного места очень низка. Я знаю, потому что ко мне поступает информация с датчиков Бюро древностей. У наших врагов такой информации нет, потому они не слишком поторопятся вслед за нами.

– Ну что, приемлемо? – спросила Ожье, глянув искоса на Кассандру.

– Он говорил об очень низкой концентрации, не о нулевой. Я не могу рисковать, погружая корабль в атмосферу, – особенно с восемнадцатью эвакуированными на борту.

– Но эта встреча очень важна!

– В таком случае нужно искать другое транспортное средство.

– Ты имеешь в виду шаттл с лайнера?

– Там осталось не слишком много топлива, но должно хватить на посадку и взлет.

– Он может лететь на автопилоте?

– Это не потребуется. Я поведу его.

– Мы последуем за вами, – сообщила Ожье экрану, – но нам нужно несколько минут, чтобы собраться. Не уходите слишком далеко.

– Собирайтесь как можно быстрее. Если вы привезли груз из Парижа, сейчас самое время передать его мне. Учитывая случившееся у Марса, этот груз может быть последним.

– Он невелик. Всего несколько ящиков, которые змееробот уложил в трюм перед тем, как обвалить тоннель.

– Ожье, вы до сих пор числитесь сотрудником Бюро древностей. Потому грузите все привезенное. А затем следуйте за мной и в точности повторяйте траекторию, сколь бы неэффективной она ни казалась вам.

– Сэр, куда мы направляемся?

– На обед. Разделим трапезу с призраком Ги де Мопассана. Надеюсь, он не против такой компании.

Глава 34

Они вошли в атмосферу. Трясло и швыряло куда сильнее, чем ожидала Ожье, – аэродинамические свойства корабля прогров сильно ухудшились за время бегства от Марса. По оценкам Кассандры, корабль потерял почти треть массы, отбрасывая свои фрагменты, чтобы создать ложные цели для преследователей, пока оставшаяся часть выполняла все более трудные и рискованные развороты, петли и пике.

– Калискан спустился в атмосферу? – спросила Ожье.

– Да. Мы еще следим за его шаттлом. Он замедлился почти до скорости звука. Кажется, направляется на север Европы, а точнее…

– В Париж, – перебила Ожье. – Он точно направляется в Париж.

– Ты так уверена?

– Абсолютно.

– Кстати, что это за Ги де Мопассан? Еще один ваш коллега?

– Не совсем. Думаю, бессмысленно ломать над этим голову, пока не прибудем на место.

– Вы не против, если я скажу кое-что? – спросил Флойд.

– Давай.

– Я и в самом деле знаю Калискана. Вспомнил, где видел его лицо.

– Понимаю, что скажу сейчас неприятную вещь, – проговорила Ожье, пытаясь смягчить впечатление улыбкой, – но ты и в самом деле никак не можешь иметь мнение насчет Калискана.

– И тем не менее я встречал человека с таким лицом, имел с ним дело.

– Калискан все время находился на Земле-Один. Он никак не мог пройти сквозь портал без того, чтобы об этом не узнали остальные.

– Если Флойд так настаивает, возможно, он и в самом деле видел похожее лицо.

– Не надо ему потакать!

– Но если Калискан знал о портале на Фобосе, разве не мог использовать его?

– Нет! – отрезала Ожье. – Уж кто-кто, а Скелсгард сказала бы мне об этом.

– Конечно. Если только Калискан не запретил вспоминать при тебе о его визите на Землю-Два.

– Я ей доверяю.

– Возможно, она и сама не понимает, в чем дело.

– Но если так, вопрос: можно ли доверять Калискану? И на кого же тогда положиться?

– Я доверяю ему. Мои источники не дали и намека на его тайные мотивы и цели.

– Они могут ошибаться.

– И Флойд может ошибаться, – заметила Кассандра и, посовещавшись с машинами, добавила: – Имеется и другая версия.

Флойд с Ожье удивленно посмотрели на темноволосую девочку.

– Какая? – спросила Ожье.

– Согласно биографическим данным Калискана, у него есть брат.

– Да, – медленно произнесла Ожье. – Он говорил.

– И?..

– Калискан счел, что я обижена на прогров, и решил показать, насколько это нелепо. Если уж кому точить зуб на прогров, так это ему – из-за случившегося с его братом.

– В его файле отмечено, что брат погиб в конце битвы за Фобос, когда были изгнаны прогры.

– Да, – подтвердила Ожье. – Он мне рассказывал.

– Вероятно, сам верит в это. Но что, если брат не погиб?

– Может, она права, – предположил Флойд. – Ты же знаешь, портал открыли еще до вашей победы на Фобосе. Иначе как бы к нам попали детишки?

– Но брат Калискана был не на стороне прогров! – возразила Ожье.

– Вдруг его завербовали? Он дерется, попадает в плен, его вербуют. И отправляют к нам.

– И ты встречаешься с ним на Земле-Два?

– Я говорю, что уже видел это лицо.

– Ты ничего не рассказывала мне про детишек, – сказала Кассандра.

– Это… хм… не совсем детишки, – ответил Флойд. – Они… вроде вас. – Он помялся и добавил: – Только намного уродливей.

Ожье вздохнула. Раз уж Флойд проболтался, Кассандра не успокоится, пока не получит должного объяснения.

– Неотеническая пехота. Мы зовем их детьми войны. Наверное, они открыли портал в АБО двадцать три года назад, во время оккупации Фобоса.

– И с тех пор они на Земле-Два?

– Теперь на них, мягко говоря, не слишком приятно смотреть.

– Большинство этих детей уже должны были умереть, – заметила Кассандра. – Они предназначались для фронта и отнюдь не рассчитывались на долголетие.

– Они и выглядят дряхлыми старцами. И пахнут, – произнесла Ожье с отвращением.

– А почему бы тебе не рассказать, что они там делают? Я уже говорила: если понадобится, я могу запросто высосать из твоего мозга нужные сведения. Конечно, не хотелось бы прибегать к таким мерам…

– Насчет их целей у меня лишь догадки. Они делали машину – думаю, что-то вроде гравитационного детектора для определения физических координат АБО. Проблема была в том, чтобы соорудить аппаратуру, используя лишь доступные местные технологии.

Кассандра задумалась, затем мрачно кивнула.

– И для чего им координаты?

– Чтобы добраться до Земли-Два снаружи.

Корабль задрожал, проходя турбулентность. Пол заколебался, словно желая выгнуться и закрыть людей стеной, защищая от угрозы.

– И что они хотят сделать с АБО? – проговорила Кассандра, хмурясь.

– Очистить от населения, засеяв атмосферу дубликата Земли «серебряным дождем».

– Чудовищно!

– Геноцид вообще чудовищен. А особенно в таких масштабах.

– Хорошо, но почему не доставить «серебряный дождь» по гиперсети? – задумчиво спросила Кассандра.

– Невозможно. На том краю барьер, не пропускающий ничего подобного в мир Флойда. Доставить оружие можно лишь снаружи.

– А для этого нужно решить небольшую проблему: как проломиться сквозь оболочку АБО? Хотя постойте-ка! Мы ведь уже видели решение.

– Именно. Кража реактора на антивеществе с лайнера.

– И это будет… как ты сказала? «Коктейль Молотова»?

– Похоже на то.

– Неотены сами по себе не могли такое придумать и сделать, – заключила Кассандра. – Они изобретательны и умны, но их не наделили способностью мыслить стратегически, особенно двадцать три года напролет. Должен быть кто-то еще, стоящий за ними и знакомый с планом.

– Мы уже знаем о Ниагаре.

– Ему было бы очень трудно сообщаться с неотенами. Должен быть командир, координатор. Кто-нибудь, способный отдавать приказы. Возможно, прогр взрослой формы.

– Нет, – отвергла предположение Ожье. – Это возможно лишь при условии, что он решился бы существовать без наномашин в теле. Дети войны прошли беспрепятственно, так как они оружие сугубо биологическое, без имплантатов. Но никто вроде тебя, заполненной нанотехнологией, не сможет пройти через цензор.

– Значит, прошел немодифицированный человек. Брат Калискана?

– Возможно – если он согласился на предательство.

– А где один, там и другие, – добавила Кассандра. – Во время боев за Фобос погибло и пропало без вести много людей.

– И они могут быть живы в АБО и заняты изменением курса истории.

– Но зачем им это? – спросила Кассандра.

– Чтобы задержать. Не дать соплеменникам Флойда развить науку и технику настолько, чтобы создалась угроза чудовищному плану. Ведь люди с Земли-Два могут быстро осознать, в какой ситуации находятся.

– Со временем накопление чисто случайных несовпадений неизбежно приводит к расхождению временны́х линий. Почему же ты настолько уверена в сознательном вмешательстве?

– Потому что оно очевидно. Во временно́й линии Флойда не было Второй мировой войны. Пришедшие через гиперсеть двадцать три года назад достаточно знали о событиях нашего тысяча девятьсот сорокового, чтобы изменить их тысяча девятьсот сороковой. Нужно было всего лишь проинформировать определенных лиц должным образом. Поворотной точкой войны было немецкое наступление в Арденнах. Оно едва не сорвалось и в нашей временно́й линии, но у нас так никто и не узнал, насколько уязвимыми были немецкие войска. Никто и не попытался принять меры. Но в мире Флойда меры были приняты. Поднялись с аэродромов бомбардировщики, разгромившие в пух и прах наступающие танковые колонны. Нападение на Францию было предотвращено.

– То есть не случилось второй глобальной войны и были спасены миллионы жизней.

– Десятки миллионов.

– Разве это не доброе дело?

– Нет, – ответила Ожье, – потому что оно совершилось ради истребления миллиардов. Сохранение жизней – лишь побочный эффект. Предотвращение войны ставило целью вовсе не спасение людей, но задержку развития науки и техники.

– Значит, преступление уже совершено. Неотены вскоре умрут сами по себе. Но их вождя – или вождей – необходимо отыскать и призвать к ответу.

– Тогда нужно отыскать и АБО, – сказала Ожье, – пока одно преступление не повлекло за собой другое.

– Думаю, союзники Ниагары уже приготовились к финалу, – предположила Кассандра. – Они бы не угоняли лайнер, если бы не организовали все остальное для нападения на АБО. Ситуация очень серьезна.

– Да уж, малышка, куда серьезней, – резюмировал Флойд.

– Чем больше думаю, тем сильнее уверенность: нападение на Заросль и Землю – лишь отвлекающий удар, – сказала Кассандра. – По-настоящему они никогда и не хотели вернуть нашу изуродованную Землю. Они нацелились на куда более богатую добычу.

– Нужно их остановить, – заключила Ожье.

– Согласна. Но поможет ли нам Калискан? Надежен ли он, если его брат и в самом деле предатель?

– Он верит в гибель брата, – возразила Ожье. – И я склонна верить его словам. В любом случае мы просто не можем пренебречь его помощью. У него связи с очень многими важными людьми, включая наших союзников в Полисах.

– Я тоже предпочла бы верить ему.

– К тому же у него политический вес. Самое малое, Калискан может обнародовать план прогров и заставить их отказаться от геноцида под давлением общественного мнения.

– А может, нас заманивают в ловушку, – предположил Флойд.

– Я изо всех сил стараюсь не думать об этом, – проворчала Ожье.

Лицо Кассандры сделалось бесстрастным, холодным – она напряженно обдумывала полетные данные.

– Ловушка или нет – мы сейчас в гуще облаков. Тормозим до скорости звука. Медленней я на этом корабле двигаться не хочу. Плотность облаков, на мой взгляд, слишком уж высока.

– Мы уже можем перейти на шаттл?

– Почему нет? Следуйте за мной.

Они прорывались сквозь плотные угольно-черные облака под гулкие раскаты грома и сверкание розовых ветвящихся медленных молний.

– Все еще отслеживаем Калискана? – осведомилась Ожье.

– С трудом. – Кассандра на секунду отвернулась от древнего пульта управления. – Интересно, повезло ли вам больше, чем мне? Выяснили вы, что это за Ги де Мопассан?

– Да. Полагаю, я правильно поняла Калискана. Не важно, уследим мы за ним или потеряем, – все равно сумеем найти место рандеву.

– Не проще ли было без обиняков сказать, где нам приземлиться? – спросил Флойд.

– Калискан любит пошутить, – натянуто улыбнулась Ожье.

Корпус стонал и скрипел, словно древнее кресло.

– Плотность облаков уменьшается, – сообщила Кассандра. – Кажется, худшее уже позади.

За окном серая пелена стала текучей, неровной, прерывистой. Шаттл еще пронесся сквозь пару отростков облачного покрова и вырвался на простор. Внизу расстилался Париж, настоящая глухая парижская ночь. Темнее бывает лишь при тяжелой аварии на питающей город электростанции. Тьму рассеивали только установленные Бюро древностей прожекторы, смонтированные на зданиях, подвешенные к парящим дирижаблям или платформам летающих роботов. Время от времени в облаках сверкали молнии, высвечивая сложные связные узоры, посредством которых эти облака сообщались. Причудливые тени узоров ложились на здания, на устланные льдом улицы.

Шаттл завис на пятикилометровой высоте – достаточной для того, чтобы видеть весь город, вплоть до Периферик.

– Не знаю, понравилось ли тебе зрелище, но добро пожаловать в Париж, – произнесла Ожье. – Ты никогда не был здесь прежде.

Флойд посмотрел вниз сквозь маленькие иллюминаторы у пола кабины.

– Кажется, ты сказала мне правду, – проговорил он уныло.

– Сомневался?

– Я надеялся. А теперь нет и надежды…

Она указала на край города, где сверкали попеременно красным и зеленым верхние маяки защитного периметра.

– Это Периферик, кольцо дорог, опоясывающее Париж. В твоей версии города его нет.

– А что там за стена?

– Ледяной вал, усиленный металлом и бетоном, утыканный датчиками и оружием. Он не допускает внутрь крупных фурий, различимых наблюдательной оптикой. Обычно защита справляется неплохо, но иногда фурии прорываются и распространяются очень быстро.

Защищать Париж было непросто. Паутина метро и дорожных тоннелей давала возможность очень быстро добраться от периметра к центру. И не важно, что половина тоннелей обвалилась, – враждебные машины всегда могли найти другой путь или пробурить проход к древней системе канализации и водопровода. Самые меньшие из фурий пробирались по телеграфным проводам, газовым трубам и оптоволоконным линиям. Спасаясь от защиты, они прокладывали и свои тоннели. Фурий можно было остановить и даже уничтожить, но при этом сильно пострадал бы город, который исследователи изо всех сил старались изучить и сохранить.

– Я тут не многое узнаю́, – вздохнул Флойд.

– Ты смотришь на город, замороженный спустя век после твоего времени. Но все равно кое-что особо выдающееся можно разглядеть. Нужно лишь привыкнуть, приучиться различать под слоем льда.

– Это как различать лицо друга под саваном.

– Вон изгибается Сена, – показала Ожье. – А там Пон-Нёф, Нотр-Дам, остров Сите. Видишь их?

– Да, – произнес Флойд с такой горечью, что у Ожье защемило сердце. – Теперь вижу.

– Пожалуйста, не суди нас слишком строго. Мы хотели как лучше.

Над головой шевелились облака – огромные, непонятные, разумные, но совершенно чуждые, безразличные к происходящему под ними. Шаттл накренился, клюнул носом, снижаясь.

– Не просветишь ли меня насчет места посадки? – осведомилась Кассандра.

– К югу от реки, – ответила Ожье. – Видишь тот прямоугольник ровного льда?

– Да.

– Это Марсово поле. Зависни над ним на высоте триста метров.

Она не успела договорить, как шаттл уже развернулся. Сервомоторы неприятно захрустели под ногами, меняя геометрию несущих поверхностей, – будто крошили зубами металл.

– Там что-то важное?

– Да.

Из облаков вырвалась молния, ударившая в землю рядом с мятым обрубком Эйфелевой башни на краю Марсова поля.

– К ней мы и направляемся, – указала Ожье.

– К той металлической конструкции?

– Да. Опусти нас как можно аккуратнее на ее верхнюю площадку.

– Она перекошена. Ты уверена, что выдержит?

– Ты смотришь на семь тысяч тонн викторианского чугуна. Он выдержал двести лет подо льдом, выдержит и нас.

За два века лед поглотил нижнюю треть трехсотметровой башни. Забытый или попросту никем не отмеченный катаклизм унес верхние семьдесят пять метров, и на раскопанных участках не обнаружились обломки. Но остались первые две обзорные площадки и бо́льшая часть третьей, примостившейся поверх скрученной массы балок, сильно наклонившейся в сторону замерзшей Сены.

– Я вижу на третьей площадке причаленное судно, – сообщила Кассандра. – Сопла еще горячие. Размер и тип судна согласуются с данными по шаттлу, на котором летел Калискан.

– Это место нашего рандеву. Если Калискан достаточно любезен, то и нам оставил место для швартовки.

– Будет впритык.

– Постарайся. В крайнем случае просто высади нас или прими Калискана на борт.

– А месье де Мопассан?

– Ги де Мопассан нам компанию не составит. Он мертв уже четыреста лет.

– Тогда я не понимаю…

– Это невинная шутка Калискана. Он знал, что я пойму. Ги де Мопассан презирал Эйфелеву башню. Настолько ее ненавидел, что старался обедать на ней каждый день. Говорил, это единственное место в Париже, откуда башня не портит вида.

Теперь изуродованная, склонившаяся башня находилась прямо под ними. Сверху казалось, что изъеденные временем и погодой металлические балки прогнулись внутрь, словно глодаемый волнами прибрежный утес. Дальняя сторона отклонилась так сильно, что в особо искривленных секциях полосы металла скрутились, вздыбившись, будто шерсть на собачьем загривке.

Снова поблизости ударила молния. В мелькающих тенях показалось, будто башня дрожит потревоженным студнем.

– Кассандра, швартуйся, – попросила Ожье. – Чем скорей пристанем, тем лучше.

Третья наблюдательная площадка представляла собой прямоугольник, наклоненный градусов на шесть. Из ее середины торчали обломки лифтовой шахты. По периметру почти везде еще осталось ограждение. Шаттл Калискана, напоминающий зазубренную колючку, стоял в углу. Его хвост завис над пропастью.

– Это его судно, – сказала Ожье. – Мы можем приземляться?

– Попробую. – Кассандра взялась за рычаги. – Посадочное шасси выпущено и зафиксировано. Мы жжем топливо в чрезвычайном режиме, но тут уж ничего не поделаешь.

Шаттл завис, подергиваясь из стороны в сторону, – Кассандра регулировала тягу. Затем он немного провалился немного, снова завис. У самой площадки струи выхлопа подхватили обломки металла, ударяя ими о перила, о ломаные балки лифтовой шахты.

Шаттл грузно сел, качнулся на пневматических амортизаторах. Кассандра тут же снизила мощность двигателей, экономя топливо.

– Думаю, пока стоит надежно, – сообщила она.

– Отличная работа! – похвалила Ожье. – А теперь порадуй нас еще раз – свяжись с Калисканом.

– Секунду…

Экран над пультом замерцал, потом заполнился лицом Калискана. Глава Бюро древностей откинул засаленную седую прядь с потного лба.

– Вы в устойчивом положении? – спросил он.

– Да, – ответила Ожье. – Но не знаю, хватит ли топлива вернуться на орбиту.

Она взглянула на Кассандру, та пожала плечами.

– Сколько вас на борту? – спросил Калискан.

– Трое плюс груз. Но Кассандра надеется увести шаттл сама. С вами полетим лишь мы с Флойдом.

– У меня хватит места для всех троих и груза. Вы сможете пройти к моему судну?

– Это зависит от того, сколько вокруг фурий.

Калискан отвернулся – наверное, чтобы считать показания датчиков.

– Он достаточно низкий. Если наденете обычные скафандры, будете в безопасности. Не требуется никаких особых предосторожностей. Просто смотрите внимательно под ноги.

– Но зачем вы позвали нас сюда? Понимаю, орбита – не самое надежное место. Но здесь…

– Ожье, я выбрал эту точку рандеву именно из-за фурий. Большие машины никогда не поднимаются так высоко. Монструозное творение месье Эйфеля – самое безопасное место в Париже.

Глава 35

Флойд с Ожье ступили на наклонный пол третьей наблюдательной площадки. Над головой струились, колыхались облака, и оттого опора под ногами казалась зыбкой и шаткой – вот-вот обломок башни рухнет наземь. Флойд никогда не любил высоту, а сейчас обстановка разбудила худшие страхи, собрала все поводы для них. Концентрированный головокружительный ужас: внизу скользкая, косая, ветхая опора, испещренная дырами, полная предательских мест, – и триста метров над замерзшей землей, и ураган. Движениям мешают неуклюжие тяжелые скафандры, каждый шаг опасен, а в руках пара коробок с газетами, журналами и пластинками.

– Флойд, ты как?

Голос Ожье звучал резко и визгливо в сфере вроде водолазного шлема, которую девочка-прогр собственноручно надела Флойду на голову.

– Скажем так: сегодня утром, вылезая из постели, я никоим образом не планировал прогуляться до заката по бренным останкам Эйфелевой башни.

– Флойд, смотри на вещи оптимистичней. Какую замечательную историю можно будет рассказать потом!

– И как нелегко будет найти того, кто в нее поверит!

Жутко застонал перегруженный металл, и площадка дернулась под ногами, накренилась сильнее. Обломки устремились навстречу, скрежеща о листы пола. Флойд отпрыгнул, уронив ящик. Подхватить не успел – кусок балки ударил в стену ящика, потащил прочь. Нащупывая твердую опору, чтобы не улететь следом, Флойд видел, как ящик доехал до края и опрокинулся, рассыпав книги, журналы, газеты над замерзшим Парижем.

– Флойд, что с тобой?

– Я в порядке, но уронил ящик.

Ожье чертыхнулась, но тут же умолкла, совладала с собой.

– Ладно, тут уж ничего не поделаешь. Но похоже, эта развалина вот-вот отдаст Богу душу. Наверное, два шаттла для нее – перебор.

Горизонт рассекла молния, ярче прежних.

– Кажется, сюда несет сильную грозу, – сообщила Ожье. – И лучше убраться до того, как ее принесет.

– Разделяю твои чувства, – согласился Флойд, выпрямляясь. – Здешних видов мне уже хватило на всю оставшуюся жизнь. Знаешь, они приедаются очень быстро.

Судно Калискана приблизилось, соскользнув по площадке до шахты лифта – торчащего из пола рваного решетчатого короба. Из серебристой колючки появился складной трап, у двери наверху помахал рукой человек в скафандре, затем спустился, встретив Ожье на середине трапа. Она отдала ящик, подождала, когда человек поднимется и уложит его внутри, затем вручила второй, подошла к Флойду и помогла с оставшимся ящиком. Флойд наконец ступил на трап и, присмотревшись, узнал за прозрачным визором лицо, прежде виденное на экранах корабля прогров.

Калискан провел гостей в помещение размером с чулан. Внешняя дверь закрылась, и сразу стих вой урагана – будто сняли с дорожки иглу. Здесь валялись ящики, словно мусор, ожидающий отправки на помойку.

Когда миновали вторую дверь шлюзовой камеры, Калискан снял шлем и дал знак остальным сделать так же.

– Путешествие не из приятных, – прокомментировал он, пытаясь привести седую шевелюру в порядок. – Но вы справились, и это главное.

– Могу я переговорить с Кассандрой? – спросила Ожье. – Хочу посоветовать, чтобы убиралась отсюда.

– Конечно. – Калискан повел гостей в узкий носовой отсек шаттла, заполненный оголенным металлом – торчащими шпангоутами, трубами, – будто в чреве миниатюрной субмарины.

И удобств для экипажа там было не больше, чем на подводной лодке.

– Канал связи еще открыт, – сказал Калискан. – Я позабочусь о том, чтобы после окончания этой заварушки усилия Кассандры были оценены должным образом.

– Кассандра? Ты меня слышишь? – позвала Ожье.

– Очень хорошо.

– Улетай отсюда. Дальше мы сами справимся.

– Калискан сможет вас увезти?

Тот наклонился, чтобы попасть в поле зрения камеры.

– Не беспокойтесь, я позабочусь о них.

Теперь, увидев Калискана воочию, Флойд не сомневался: точно встречал раньше или его, или его брата.

Не снимая скафандра, глава Бюро древностей посмотрел в круглый иллюминатор.

– Почему она не стартует? Разве она не понимает, насколько нестабильна эта конструкция?

Молния полыхнула снова, резко очертив тенями лицо Калискана, словно ретушь – старое фото.

– Приближается буря, – произнес Флойд.

– Кассандра, у тебя проблемы? – спросила Ожье, надеясь, что канал связи еще открыт.

В ответ даже не затрещал динамик. Экран остался пустым и черным. Калискан, явно встревоженный, уселся в кресло пилота и принялся щелкать тумблерами – сперва неторопливо, потом все быстрее и лихорадочнее.

– Что-то не так, – заключил он через минуту.

– Вторжение фурий? – спросила Ожье испуганно.

– Нет. Датчик показывал низкую концентрацию.

– А сейчас что показывает?

– Ничего. Все оборудование мертво, даже мониторы. Судно переключилось на аварийное питание и поддерживает лишь базовые функции. – Он кивнул в сторону иллюминатора. – Учитывая возраст вашего шаттла, делаю вывод, что у Кассандры те же трудности.

– Но если это не фурии…

Снова сверкнула молния – ближе, ярче, яростнее. Башня вздрогнула, загрохотала, залязгала, сотрясая пришвартованное судно, – будто прошел рядом грузовой поезд.

– Не понимаю, что здесь происходит, – объявила Ожье, – но нам стоит убраться отсюда до того, как налетит буря, или упадет башня, или случится то и другое вместе.

– Сейчас мы не можем убраться, – возразил Калискан. – Сдается, это не молнии.

– Но если это не молнии… – Ожье запнулась: страх сдавил горло.

Флойд покосился на нее. Мимолетного взгляда хватило, чтобы понять: она осознала нечто немыслимо жуткое, чудовищное.

– В чем дело? – спросил он, потягивая к ней руку.

– «Выжженная земля»! Началось. Это ядерная бомбардировка с орбиты.

– Боюсь, она права, – подтвердил Калискан. – Вспышки похожи на ядерные взрывы. Они в сотнях километров, но приближаются.

– Как будто мы и так мало уродовали планету, – пробормотала Ожье, прижав ладони к лицу.

– Давайте потом попереживаем за планету, – предложил Флойд. – А пока позаботимся о собственных шкурах. Как нам выбраться отсюда? Судно исправно?

– Повреждения от мощного электромагнитного импульса, – объяснил Калискан. – Оба судна сделаны ретрами. Много электропроводки и электроники. Защита от мощного электромагнитного импульса не предусмотрена.

Флойд не понял, о чем говорил Калискан, но предположил, что дело плохо.

– Так они полетят?

– Не знаю, – ответил Калискан, продолжая возиться с пультом. – Часть систем пытается перезапуститься, но остальные в полной отключке. Попробую изменить загрузочную последовательность…

Его пальцы заплясали с безумной скоростью на клавиатуре, по закрепленному на потолке экрану побежали колонки бледных цифр и символов.

– Пока вы пытаетесь оживить шаттл, – сказала Ожье, водружая шлем на голову, – я узнаю, как дела у Кассандры.

– Нет нужды, – сказал Флойд, глядя в иллюминатор. – Она направляется сюда.

– Ты уверен?

– Посмотри сама. Наверное, решила, что оставаться на борту слишком рискованно.

Кассандра надела стандартный скафандр из аварийного резерва. Или площадка накренилась сильнее, или ветер усилился, но девочка едва шла, сгорбившись как старуха, переставляя ноги с мучительными усилиями. По площадке скользили обломки с зазубренными краями, иные пролетали совсем рядом с бредущей фигуркой.

– Осторожно! – воскликнул Флойд.

Он осмотрелся по сторонам, пытаясь представить, как четверо поместятся в тесной кабине. Хотя, возможно, и не надо помещаться. Вряд ли Калискану удастся оживить шаттл.

– Кажется, взрывов стало поменьше, – отметила Ожье, глядя в другой иллюминатор. – У кого-то наверху обнаружилась толика здравого смысла?

– Я бы на это не рассчитывал, – буркнул Калискан.

Площадка дернулась снова, накренилась сильнее. У Флойда внутренности сжались от ужаса: шаттл тронулся, заскользил.

– Мы падаем, – сдавленно проговорил сыщик.

Но вдруг судно остановилось. Площадка выровнялась. Он недоуменно посмотрел на Ожье, затем на Калискана. Похоже, они тоже не понимали, что происходит.

– Кассандра уже почти здесь, – сообщил Флойд. – Может, спустите трап?

Но та больше не шла. С очевидным усилием она выпрямилась, стараясь устоять на ветру, посмотрела налево. Флойд проследил за ее взглядом, насколько позволял иллюминатор, и увидел причину остановки.

– Эй, вам нужно это видеть!

– Что? – спросила Ожье.

– Иди и посмотри!

Он подождал, когда Ожье пересечет кабину и заглянет в иллюминатор, почти прижавшись щекой к его щеке.

За краем площадки возвышалось нечто огромное, с торчащими округлыми выростами, сияющее множеством странных огней, образующих кольца, кривые линии, таинственные символы – будто светящиеся узоры на шкуре титанического спрута, вздымающегося из глубины и нависающего над несчастным кораблем. Кассандра стояла перед громоздящейся горой света, чуть разведя руки – то ли приветствуя, то ли молясь.

– Калискан, кажется, прибыла помощь, – объявила Ожье.

Тот глянул через плечо, не переставая возиться с управлением:

– Что вы сказали?

– Возле башни висит приличных размеров изделие прогров.

Калискан встал и сменил Флойда у иллюминатора.

– Чертова штуковина, наверное, двигалась следом за нами, – предположил Флойд.

– А Кассандра идет к ней, – сообщила Ожье.

Калискан вернулся к пульту, позволив Флойду снова встать рядом с Ожье у окна.

– Интересно, чего она хочет?

– Не знаю. Пытается связаться с ними? – предположила Ожье.

Из пушечного порта в раздутом брюхе чудовищного корабля вырвалось множество световых лучей. Они прошли сквозь Кассандру, будто солнечные лучи сквозь облака, заставив крошечное тело плясать и дергаться, будто флаг на ветру. Лучи исчезли, Кассандра осталась на месте – но в рваных страшных дырах. Она рухнула наземь, и ураган поволок ее, перекатывая, швыряя, словно тряпичную куклу, распластывая на остатках перил, точно старую тряпку, вывешенную сушиться.

Горизонт осветили белые, безжалостно яркие вспышки.

Огромный корабль начал разворачиваться, уравнивая надстройку с наблюдательной площадкой. Флойд подумал, что машина прогров никак не меньше дирижабля «Гинденбург» или даже авианосца. А может, и больше. Такой громадине нелегко висеть в небе.

– Похоже, они пришли за кем-то из вас, – мрачно произнес Калискан. – Или за обоими сразу.

– Это вы их привели? – спросила Ожье.

– Нет. Я пытался спасти вас. Должно быть, у них есть защита от фурий или они так сильно хотят вас заполучить, что готовы рискнуть всем.

Теперь корабль прогров вытянулся вдоль площадки. Он напомнил Флойду виденного когда-то в музее заспиртованного глубоководного кальмара со щупальцами, скрученными в спираль. Нечто сугубо целенаправленное, холодное, функциональное, словно кинжал. Огни и символы на корпусе покрывал слой вязкого, прозрачного вещества.

Корабль тихо придвигался, как стена светящегося тумана.

– Но это же бессмысленно! – воскликнула Ожье. – То, что мне известно об их планах, уж подавно известно и им. А если бы они хотели нас убить, уже убили бы.

– Вероятно, я ошибся, – произнес Калискан с тревогой. – Их интересуете не вы. И не Флойд, если уж на то пошло.

– Если не вы и не мы, остается только наш груз, – закончил мысль сыщик.

Калискан повозился с управлением, затем безнадежно махнул рукой:

– Наденьте шлемы и постарайтесь укрыться снаружи, на площадке.

– Нас найдут, – возразила Ожье.

– Здесь – наверняка. А снаружи, в бурю, при взбесившемся электромагнитном поле у вас будет слабый шанс продержаться до прибытия помощи.

– Что ж, попробуем, – согласилась после некоторых раздумий Ожье.

– Нет времени проходить через шлюз в штатном режиме, – предупредил Калискан. – Как только войдете, я отстрелю наружную дверь.

Он сунул руку под сиденье и извлек оплывший предмет – нечто вроде автоматического пистолета в представлении Сальвадора Дали.

– Ожье, берите. Уверен, вы поймете, как им пользоваться.

– А вы?

– У меня есть другой. Я постараюсь прикрыть вас, пока не спрячетесь.

– Спасибо!

Ожье сунула пистолет за пояс скафандра, помогла Флойду надеть шлем. Затем ее голос – урезанный, жужжащий – зазвучал в динамике шлема:

– Тут должна быть лестница на вторую площадку. Попробуем найти ее.

– Идите! – приказал Калискан.

Флойд первым выпрыгнул из шлюзовой камеры. Тяжело шлепнулся на площадку, едва не ударившись лицом. Обернулся и увидел вылезающую Ожье. Молния осветила ее лицо за визором шлема.

– Лучше соблюдать радиомолчание, – посоветовала она. – Держись за мной. Если нужно что-то сообщить, соприкоснемся и попробуем кричать.

Светящаяся стена корабля прогров тыкалась в площадку, раскачивала. Исполину ничего не стоило снести ее, разбить вдребезги, словно деревянный причал, даже не заметив этого.

– Ожье, ты подумала о том…

– Не сейчас! – прошипела Верити. – Наверняка радиообмен прослушивается.

Они перебирались, пригнувшись, бочком, от тени к тени, от кучи обломков к другой. Когда добрались до выхода на лестницу, Ожье тронула Флойда за плечо и указала на видимую сквозь массу искореженных балок и листов громаду корабля. И прижала палец снизу к шлему у подбородка, прося хранить молчание.

В борту открылась дверь, от нее протянулся пандус. Из ярко освещенного проема двери выступили шестеро в необычных скафандрах – без видимых сочленений, словно жидкое зеркало. Группа ступила на покосившуюся площадку, осторожно зашагала. Никто не склонялся перед ветром. Единственный признак прилагаемых усилий – тщательность, с которой ставили ноги.

Ожье подтолкнула Флойда. Он пошарил ногой, нашел ступеньку с рядами округлых выступов, стараясь не думать о пропасти внизу.

Ожье прижалась шлемом к его шлему. Голос был еле слышен:

– Нужно спускаться ниже.

– Я хочу видеть, чего эти парни добиваются от Калискана.

– Оставь, Флойд. Разве не видишь – он вовсе не подставлял нас.

– Малышка, кто-то нас точно подставил, а в Калискане я усомнился, как только его увидел.

– А что, если кто-то подставил его самого? Разве так не может быть?

Люди в серебристых скафандрах разделились, пробираясь через провалы и сомнительные места. Всех шестерых связывала паутина очень тонких серебристых нитей, выступавших из зеркальных поверхностей облачения, этакая подвижная «кошачья колыбелька», плывущая на высоте человеческого роста, присоединенная к верхушке шлемов. Калискан высунулся из шлюза с пистолетом в руке, прицелился в ближайшую троицу, выстрелил – и яркий луч поразил среднего програ. Мгновенно испарилась серебряная броня, открыв человеческую фигуру. Калискан нырнул в укрытие, переключил что-то на оружии, выскочил, выстрелил снова, целясь в лишенного защиты. У того отлетело полруки, и он скорчился от боли. Но не успел Калискан выстрелить еще раз, как серебристые скафандры обоих невредимых прогров растянулись, формируя защитную оболочку вокруг раненого.

Калискан снова прицелился, полоснул режущим лучом слившиеся фигуры, но теперь серебристая броня устояла – раздулась, замерцала, но не испарилась. Флойд подумал, что пришельцы ведут себя странно. Неужели так и будут терпеть, не стреляя в ответ?

Но тут же с корабля ударил луч, пронзивший голову Калискана.

Тот осел, выпустив пистолет из рук.

Вот и ответ на сомнения Флойда насчет старика.

Среди шестерых незваных гостей был ранен лишь один. Пока первая тройка переступила через труп Калискана и занялась шаттлом, другая прошла через платформу к поручням, где так и висело тело Кассандры.

Ожье потрогала локоть Флойда, показала вниз. В нем же боролись страх и желание узнать, чего хотят прогры. Поэтому он объяснил жестом, что стоит немного подождать. Они ведь знают, что Кассандра мертва. С чего такой интерес к ее телу?

Самая яркая из виденных доселе вспышек разорвала горизонт. Флойд сжал веки, но все равно видел сквозь них, как на негативе, рваное железо вокруг. Пару секунд спустя опять будто прошел товарняк: башню сверху донизу пробила дрожь.

– Приближается, – проговорила Ожье, держа ладонь на рукояти оружия, но не вынимая его.

Флойд рискнул снова посмотреть на площадку. Трое прогров приблизились к телу Кассандры. Их броня слилась, из центра на высоте груди вылез толстый, диаметром в ногу, отросток. Он гнусно потыкал в разные места на теле девочки, будто методично стараясь выдавить последние капли жизни.

– Что они ищут? – спросил Флойд, борясь с отвращением.

– Не знаю.

Все трое разом отступили. Серебряное щупальце внезапно набралось силы, отпрянуло – и ударило Кассандру в грудь. Прогры отступили снова, и щупальце оттащило нанизанное на него тело с поручней. Затем неуловимо дернулось, и тело разлетелось на пять-шесть кусков.

Окровавленное щупальце втянулось в серебристую оболочку. Спустя пару секунд она стала расползаться, снова разделяясь на индивидуальные скафандры.

– Кажется, они еще не получили, чего хотели, – задумчиво проговорила Ожье, вытягивая пистолет.

Флойд глянул под ноги. Ага, вот что она увидела: вниз дороги нет. Лестница кончалась через дюжину ступеней, болтающихся над пропастью. До второй площадки осталось метров тридцать, и добраться туда можно лишь через шахту лифта – при условии, что она не разрушена, – или по балкам самой башни.

Тупик.

Флойд снова посмотрел на шаттл Калискана. Двое прогров поднялись на борт, один остался снаружи. Флойд тронул Ожье за плечо, обращая внимание на происходящее: прогр вышел с ящиком в руках. Мгновением позже показался и второй с парой оставшихся ящиков.

Флойд перевел взгляд на другую тройку. Та оставила куски тела Кассандры там, где они упали. Очевидно, на трупе девочки или внутри его искомое не обнаружилось.

Он снова повернулся в сторону первой тройки, чувствуя, что Ожье готовится стрелять. Она приподняла ствол. Двое прогров остались у ящиков, третий скрылся в шаттле.

– Осторожно! – шепнул Флойд.

И вдруг заметил странный металлический проблеск в воздухе – будто рой блестящих пчел двигался к башне против ураганного ветра. Флойд сжался, боясь, что это оружие людей, убивших Кассандру и Калискана, – но рой петлял, сворачивал, явно стараясь укрыться от внимания поисковой партии. Облачко блесток остановилось подле Флойда с Ожье, переливаясь, слепляясь в текучие формы, распадаясь снова.

Флойд снова прикоснулся к плечу Ожье, указал на пляшущий рой. Она вздрогнула от неожиданности, вскинула пистолет. Облачко нервно отдернулось, но не покинуло укрытия. Пистолет дрожал в руке, однако Ожье не выстрелила. Очень медленно она опустила ствол.

Секунд пять ничего не происходило.

Затем рой метнулся к ней, обернулся вокруг шлема. Ожье махнула рукой, пытаясь отогнать летучие блестки, вскрикнула – и смолкла. Цепенея от ужаса, Флойд наблюдал, как сжимается сверкающее облачко, – блестки одна за другой просачивались в шлем.

Ожье застыла.

Лестница затряслась, роняя гнилые болты. Тонны металла проломились сквозь проржавевшие листы площадки, устремились к нижним ярусам. Ночная мгла заполнилась скрежетом и стонами истязаемого металла.

Внутри Флойда будто что-то оборвалось. Он выдернул из застывших пальцев Ожье пистолет – а тот, кажется, с радостью принял нового хозяина, словно живой. Сквозь перчатку скафандра он ощущался хрупкой игрушкой из алюминиевой фольги.

Ожье молчала, не шевелилась, ни на что не реагировала. За стеклом ее шлема клубились блестящие пылинки.

Значит, добрались все-таки до нее. А скоро доберутся и до Флойда. Деваться с площадки некуда, трое рыщущих прогров скоро будут здесь. Если промедлить еще немного, не удастся даже изобразить сопротивление. Бессмысленно это или нет – действовать надо прямо сейчас.

Иногда судьба оставляет только бессмысленное.

Он прицелился в ближайшую серебристую фигуру и нажал похожий на сосок выступ, надеясь, что это спуск.

Пистолет вздрогнул, скорчился угрем и выплюнул непонятно что. Серебряная броня на ближайшей фигуре разлетелась пеплом по ветру. Флойд выстрелил снова, вырвав кусок из оставшегося беззащитным програ. Тот рухнул, скрывшись среди куч покореженного железа.

Оставшаяся пятерка объединила силы. Троица у шаттла стала тесным рядком, слив броню в одно целое, оставшиеся двое тоже сомкнулись и пошли в наступление. Флойд прицелился в большую группу, и снова пистолет задвигался в руке. Серебряная броня превратилась в вихрь блесток, но вреда удалось причинить куда меньше, соединенные скафандры поглотили энергию выстрелов.

Позади наконец шевельнулась Ожье:

– Дай пистолет!

Она забрала оружие, не дожидаясь ответа, переключила что-то на нем, затем выпрыгнула из укрытия и принялась палить с невероятной скоростью и точностью, выдавая вспышку за вспышкой, пока ствол не раскалился докрасна. Ожье лишь изредка стреляла по приближающимся програм. В основном она целилась в орудийные порты корабля.

Затем она отступила в укрытие.

– Теперь у нас есть немного времени. Надеюсь, его хватит.

– Говорить уже безопасно?

– Пока да. Мое подкрепление забивает их сенсоры и линии коммуникации.

– Твое подкрепление?

– Слишком долго объяснять.

Флойд вовремя посмотрел вниз и успел заметить между второй и третьей площадками светлый долгий проблеск. Попытался проследить за ним взглядом сквозь темную путаницу балок и обнаружил другой сгусток света, мчащийся за первым. Тонкие, гибкие сияющие струйки взмыли вверх, развернулись на месте и нырнули к основанию башни. Двигались они так быстро, что оставляли после себя области разрежения, засасывавшие легкий мусор.

– Объясни.

– Попытаюсь. Ты видел, что произошло сейчас?

– Ты имеешь в виду свою смерть?

– Никто не умер. А особенно Ожье. Но с тобой говорит не она.

– Эй, малышка, ты в порядке?

– Ты говоришь с Кассандрой. Ты видел рой крохотных машин? Они мои.

– Но мы же видели твою гибель!

– Гибель моего тела. Но машины успели вовремя покинуть его. Они ушли в момент смерти, не дожидаясь, когда люди Ниагары подчинят и допросят их. А теперь используют тело Ожье в качестве временного пристанища.

– Вот так просто?

– Это не очень просто, – возразила Кассандра слегка обиженно. – Машины могут записать и перенести лишь тень моей личности и воспоминаний. Уж поверь, умирать – не самое приятное для меня занятие. Особенно тут.

Флойд снова глянул наверх, уверенный, что если бы люди в серебристой броне хотели убить его, то уже убили бы. Но те перестали приближаться, они колебались, застыв на полпути между кораблем и добычей.

– Лучше нам отложить этот разговор, – решил он.

– Флойд, я хочу, чтобы ты понимал происходящее. Я буду управлять Ожье, пока мы не выберемся отсюда. Потом она сама определит, что делать со мной.

– И какой у нее будет выбор?

– Она может носить меня, пока в Полисах не найдется подходящее тело. Или прикажет мне покинуть ее, и я умру. Заверяю тебя, и в том и в другом случае ей самой ничто не угрожает.

– Она тебе разрешила?

– Не было времени спросить. Как ты, наверное, заметил, обстановка не располагает к долгим дискуссиям.

Огромный корабль прогров подвергся нападению. Меньшие корабли – их было как минимум два – полосовали его лучами света. На это было неприятно смотреть, чересполосица ярчайших линий резала глаз. Флойд не выдержал и отвернулся.

– Это и есть твои спасатели?

– Да. Я запросила помощь, едва мы покинули Марс, но не знала, сколько кораблей откликнется на призыв.

– Мы выиграем бой?

– Силы примерно равны.

Большой корабль отбивался. Флойд рискнул посмотреть, щурясь: параллельные лучи вырывались из неповрежденных орудийных портов, упирались в нападавших. Все трое дерущихся защищались барьерами, изогнутыми пластинами прозрачного материала, сновавшими от одной части корабля к другой, меняя форму, чтобы плотно прилечь к корпусу. Как только луч касался обшивки, щит перескакивал туда, поглощая энергию, и его края светились, как у бумаги, готовой вот-вот вспыхнуть. Через несколько секунд щит испускал яркий свет и рассыпался, миллионами искр осыпая Марсово поле.

Вскоре стало очевидно, что большой корабль проигрывает. Движения его щитов стали совсем уж хаотичными, дергаными, стремительными, но все равно защита не успевала прикрывать от ударов малых кораблей. В трети длины от носа внутренний взрыв разбил полупрозрачную оболочку, на корпусе образовались длинные неровные лепестки, как у выходного отверстия пули. Сквозь пролом показалась блестящая аппаратура. К хвосту корабля потянулась череда взрывов послабее. Светящиеся символы под прозрачной оболочкой искривились, потекли, теряя четкость.

– Он гибнет, – сказала Кассандра голосом Ожье.

Пятерка прогров на площадке разделилась, разорвав связь между скафандрами. Трое кинулись к ящикам с грузом, схватили их и побежали на пандус, соединяющий площадку с кораблем. Двое неторопливо пошли к Флойду и Ожье, кажется вовсе и не озабоченные происходящим с соплеменниками и с единственным средством покинуть планету.

Пандус елозил, кривился – корабль отчаянно старался удержаться у площадки. На момент показалось, что троица рухнет вместе с ящиками в пропасть. Но програм как-то удалось проскочить, юркнуть внутрь, а пандус медленно сложился, приник к обшивке, будто закрылась пасть насытившегося кита.

Новые взрывы избороздили корпус. Хвост теперь опустился ниже носа, как если бы корабль погружался в воду. Но и один из напавших кораблей получил фатальную рану. Он медленно снижался, испуская чернильного цвета дым – или то, что казалось дымом, – из прорехи в боку. Вот он сорвался в штопор и взорвался где-то у Монпарнаса.

Серебристая пара уже подошла к входу на лестницу. Пара секунд, и они увидят Флойда с Ожье.

– Флойд, слушай меня!

– Весь внимание.

– Нужно уходить отсюда. Я послала небольшие рои машин в оба шаттла – пытаюсь запустить их.

– И что?

– Оба судна оправляются от электромагнитного импульса. Лучше использовать шаттл Калискана: он меньше и быстрее, его гораздо труднее перехватить.

– Так чего же мы ждем?

Флойда привлекло движение на большом корабле. В его корме открылся люк, оттуда выскочило что-то, разгоняющееся с каждой секундой. Что это – припасенное для последнего удара оружие? Овальный кургузый объект продолжал подъем, изрыгая пламя из заднего торца.

– Что это?

– Аварийная шлюпка. Но далеко она не уйдет.

Уцелевший корабль нападавших прекратил атаку, метнулся вверх, стараясь перехватить беглецов, выстрелил, принял ответный удар. Затем шлюпка нырнула в испещренное геометрическими узорами облачное одеяло. Его осветил взрыв, резкий свет полоснул по глазам, запоздало раскатился грохот. В просвете между тучами Флойд успел заметить огненный комок шлюпки, как ни в чем не бывало несущейся к орбите, словно повернула вспять падающая звезда.

– Говоришь, далеко не уйдет?

– Вряд ли проскочит за ближнюю орбиту. В околоземном пространстве полно перехватчиков.

Большой корабль уже не мог держать высоту. Он накренился на сорок пять градусов, плюясь огнем и дымом; по обшивке лихорадочно плясали искаженные символы. Крен усилился, корма ударилась об одну из четырех ног башни, и та с жутким скрежетом рвущегося металла продвинулась на несколько метров. Через дыру под ногами Флойд увидел, как обваливаются тонны металла. Но подбитый корабль еще не покинула жизнь. Он поворачивался, упершись в башню. Новый рывок едва не сбросил Ожье и Флойда с узкой лестницы.

– Смотри! – в ужасе пробормотал Флойд.

Похожее на колючку суденышко Калискана соскользнуло с края площадки, ударилось о башню, полетело, кувыркаясь, стуча о решетчатые конструкции, – крохотное, словно оброненное яйцо. Внизу оно распухло на мгновение, обернулось пронизанным темными жилками огненным шаром, похожим на мозг. Башню тряхнуло, как никогда раньше. Другой шаттл, на котором прибыли Флойд с Ожье, съехал к середине площадки. Чуть больше наклон, еще толчок, и он тоже полетит вниз.

– Наше средство эвакуации сделало большой бабах, – меланхолично заметил Флойд.

– Остался другой шаттл. Мы поймем, сможет ли он лететь, когда проберемся в него. Но тогда вернуться к нашему убежищу уже не сможем.

– Я готов рискнуть.

– Коли так, пошли.

Ожье выскочила из-за укрытия, Флойд – сразу за ней. Они шагали пригнувшись, чтобы удержаться на ногах под ураганным ветром. Ожье снова принялась стрелять с нечеловеческой быстротой и точностью. Иногда даже не смотрела в направлении выстрела, но поражала цели безошибочно. Правда, не нанесла серьезного ущерба двоим оставшимся програм – или пистолет уже не выдавал прежней мощности, или они усилили защиту. Но по крайней мере большой корабль им уже не помогал. Прогры двигались к шаттлу лайнера, опять соединив броню, выдвигая серебряный отросток, чтобы перекрыть доступ к двери. Щупальце извивалось, пульсировало, его оконечность расширялась, преграждая путь. А пара меньших щупалец поползла к Ожье и Флойду, трепеща над ними, словно болтающиеся швартовочные канаты. Ожье не прекращала огня, целясь в канаты и в то место, откуда они появились. Точность оставалась безупречной, но Флойд видел, что спутница экономит боеприпасы. Теперь она могла лишь отгонять меньшие щупальца.

– Они уже истощены, – процедила Ожье, переводя дыхание. – Не могут растягивать броню до бесконечности. К сожалению, у меня кончается заряд.

Им, спрятавшимся за кучей покореженного металла, оставалась всего дюжина шагов до шаттла. Большое щупальце по-прежнему блокировало дверь. Через него не прорвешься. Достаточно вспомнить, что оно сделало с Кассандрой…

– Не сдаваться же, – буркнул Флойд.

– Мы и не собираемся. Но разряды малой мощности бесполезны. В оружии осталось энергии на шесть нормальных выстрелов. Или на один мощный луч. Вот он-то мне и нужен. Пистолет расплавится, но это теперь не важно.

– Делай, как считаешь нужным.

– Их это не убьет, но энтузиазма поубавит. – Она переключила пистолет и предупредила: – Что бы сейчас ни случилось, мчись со всех ног к люку. Запрыгивай в корабль и стартуй. Не жди меня, если я не побегу вслед за тобой.

– Без тебя я никуда.

– О тебе позаботятся машины. Но лучше надеяться, что до этого не дойдет.

Канаты взметнулись над головой, полетели вниз, истончаясь, превращаясь в длинные клинки.

– Если хочешь что-то сделать, сейчас самое время, – посоветовал Флойд.

Ожье вытянула руку с пистолетом, прицелилась в слившиеся тела прогров. Оружие извергло мощный луч, кинжалом врезавшийся в сочлененные фигуры, испаряя слои серебристого вещества. Пистолет полыхнул огнем, засветился, раскаляясь. Она удержала его, плавящийся, роняющий капли металла, до конца стрельбы, затем отшвырнула, рыча от боли.

– Беги! – крикнула она.

Финальный выстрел, очевидно, нанес противнику большой вред. Броня заколыхалась вокруг прогров, словно потревоженный студень. Острые тонкие щупальца втянулись назад, большое щупальце у двери оторвалось и задергалось, свиваясь и развиваясь, будто обезглавленная змея. Проход к двери был свободен. Флойд кинулся туда, потянул за угловатую полосатую рукоять, предназначенную для открывания снаружи. К его большому облегчению, дверь скользнула вверх, ушла в корпус. За ней была шлюзовая камера.

Флойд оглянулся, надеясь увидеть Ожье.

Но ее не было рядом. Она почти не сдвинулась с места, откуда стреляла. Лежа на боку и откинув почерневшую, изуродованную руку, пыталась ползти – медленно, мучительно, по сантиметру.

– Флойд, оставь меня. Беги! – произнесла Ожье, запинаясь.

– Здесь я тебя не брошу!

– Я позабочусь об Ожье. Скорей убирайся отсюда.

Он посмотрел на врагов. Один – тот, кого раньше ранил Калискан, – теперь лежал, лишенный брони. Остатки его скафандра теперь укрывали второго програ, но их движения – перетекание, формирование оболочки – казались неуверенными, хаотичными, как если бы броня тоже была ранена. Однако отрубленный кусок, корчась и трепеща, понемногу полз к основной массе. Наверное, когда он сольется с ней, броня усилится.

Флойд выскочил из шаттла и побежал к Ожье.

– Убирайся! – рявкнула она.

Он встал на колени, обнял ее. Да уж, тяжелая атлетика в скафандре – то еще дело.

– Никто никого не бросает, – прошипел он, стараясь не потерять равновесия. – Вижу, ты не слишком торопишься покидать тело Ожье. Свое-то оставила с легкостью.

– Мое тело – моя собственность, я вольна распоряжаться им. Чужим телом – нет.

Он встал, пошатываясь, ступил к шаттлу.

– Даже если тебя… убивают? – судорожно выдохнул Флойд, переставляя ноги отчаянным усилием воли.

– Флойд, не болтай! Иди молча.

Он добрался до шаттла, уложил Ожье в тесном шлюзе, втиснулся туда сам, нашел что-то похожее на полосатую рукоятку, которую дергал снаружи, потянул. Наружная дверь скользнула вниз.

Расстрелянный корабль прогров наконец опустился. Флойд успел увидеть через проем закрывающейся двери, как он утыкается носом в лед, плюется огнем, заволокшим его целиком. Корпус разваливался, расцветая тысячей мелких взрывов. В унисон им загрохотала, заскрежетала башня, рушась прямо на глазах.

– Кажется, исполняется предсмертное желание Ги де Мопассана, – усмехнулся Флойд.

Перед тем как шаттл врезался в облака, Флойд успел окинуть взглядом Марсово поле. Страшные взрывы раздирали остатки вражеского судна. От него разбегались на удивление ровные, круглые ударные волны – до самого защитного периметра. Париж содрогался. Медленно, словно раненый жираф, башня падала. Одна из опор, поддерживавших третью наблюдательную площадку, подогнулась, рассыпалась миллионом железных обломков. Пару секунд казалось, что оставшиеся три смогут удержать вес. Но нет. После столетий перемирия гравитация наконец-то победила проржавевшие кронштейны, заклепки и болты. Башня кренилась все больше, и оставшиеся опоры уступали невероятной тяжести. Стотонные балки срывались, распрямлялись, сбрасывая напряжение, будто выпущенные из согнутой колоды карты. Тысячи тонн металла врезались в лед, облако белой пыли поднялось на сотню метров, укрывая агонию башни. Флойд видел, как третья площадка косо ушла в белую пелену, освещенная ветвистой молнией. Он отвернулся. Видеть, как гибнет символ любимого города, было невыносимо.

Флойд подумал, что живой Париж при всех его недостатках куда приятнее заледеневшего трупа.

Жаль только, свой Париж ему больше не увидеть никогда.

Глава 36

– Я понимаю: обстоятельства не располагают к душевному комфорту, но тем не менее хотелось бы, чтобы вы чувствовали себя на этом корабле как дома, – сказал мужчина в белой капитанской форме с эполетами и аксельбантом.

Он предложил сигару из деревянного ящичка. Флойд от сигары отказался, но стаканчик виски принял. Вентиляторы на потолке медленно, лениво разгоняли воздух.

Флойд и Тунгуска сидели в высоких креслах в роскошно убранной комнате, могущей быть салоном океанского лайнера, дирижабля или трансатлантической летающей лодки. За квадратными окнами виднелась лишь иссеченная дождем ночь. Хотя, пожалуй, тут не спутаешь. Не лайнер, не дирижабль и не лодка. Слишком уж своеобразно и странно гудят двигатели.

Флойд выпил полстакана. Не самый лучший виски, но снять напряжение помогает.

– Какие новости об Ожье?

– Состояние у нее стабильное, – ответил Тунгуска. – С раной от неисправного оружия мы совладали легко. В обычных условиях она бы не доставила хлопот.

– А в этих условиях?

– Шок. Возможно, Ожье погибла бы без вмешательства машин Кассандры. Эти машины взяли на себя управление организмом. Она в чем-то вроде комы.

– И как долго она пролежит в коме?

– Боюсь, трудно сказать. Даже в том случае, если кто-нибудь из нас добровольно пускает в себя нанороботов, процесс крайне небезопасен. А то, что сделала Кассандра в Париже… – Капитан махнул сигарой для наглядности. – Принять чужие машины трудно даже серьезно подготовленному прогру с соответствующими структурами в мозгу, способными выдержать дополнительную нагрузку. А Ожье обычный человек. К тому же ее ранило вскоре после перехода к ней нанороботов.

– Но если бы Кассандра не перешла в нее, мы оба погибли бы, разве нет?

– Очень похоже, – согласился Тунгуска, взяв из ящичка другую сигару и отрубив ей кончик вычурной серебряной гильотинкой.

Но он не курил и первую – похоже, не понимал ее назначения. Должно быть, считал жжение сигар древней социальной условностью.

– С другой стороны, Кассандра умерла бы, если бы не вошла в тело Ожье.

– Помнится, согласия Верити не очень-то и спрашивали.

– Поверьте, переговоры обязательно были, пусть и скоротечные. Вовсе не этикет запрещает вторгаться в чью-то голову, сколь бы ни была важна причина.

– И каковы теперь шансы Кассандры на выживание?

– Лучше, чем без тела. Ее машины уцелели бы, но личность неизбежно разрушается без стабилизирующего действия естественного мозга.

– А ее личность не разрушилась?

– Нет – благодаря Ожье. Теперь Кассандра может восстановиться. – Для убедительности капитан ткнул сигарой вверх.

– Похоже, Ожье зря плохо думала о вас, програх.

– О некоторых – зря. Но должен сказать, что, к большому сожалению, насчет многих она права.

Флойд уже рассказал Тунгуске все известное о заговоре прогров. Само собой, наверняка ошибся со многими деталями, что-то недопонял и упустил. Конечно, Ожье рассказала бы лучше. Но Тунгуска кивал, слушал с интересом, задавал правильные вопросы в правильном порядке.

– И что теперь будет?

– С Ожье? Мы понаблюдаем за ней, пока не найдем подходящее тело для машин Кассандры. Еще не совсем ясно, что они делают с Ожье, но лучше их оставить в покое, пусть справляются сами.

– Но ведь она выздоровеет?

– Да. Но останется ли прежней, это вопрос…

Флойд кивнул, вертя в пальцах стакан с виски. Нет смысла напускаться на капитана – он делает что может.

– Перед тем как мы покинули Париж, Кассандра говорила о приказе перехватить шлюпку.

– Мы получили этот приказ.

– И что, перехватили на орбите?

Тунгуска оглянулся, словно боясь чужих ушей, и развел руками:

– К сожалению, один из наших перехватчиков оказался ненадежен. Тот, кто имел наибольшие шансы перехватить шлюпку, просто позволил ей ускользнуть из сети.

– Ее же нельзя было упустить!

– Мы сделали все возможное. Но на орбите за Луной, в мертвой зоне наших локаторов, ждал другой, быстрый корабль. Все было продумано блестяще.

– А этот быстрый корабль – насколько он велик?

– Достаточно, чтобы увезти двигатель с лайнера «Твентис сенчери лимитед», если вас интересует это. Мы не уверены, что именно этот корабль участвовал в нападении на лайнер, но, принимая во внимание все обстоятельства… Между прочим, мы выявили связь этого корабля с Ниагарой.

– Вы должны остановить его!

– Это проблематично. Он уже идет на полной тяге к порталу на Седне.

– Так перекройте портал.

– Мы уже пытались. Но его контролируют сторонники Ниагары. За день мы подтянем туда достаточно сил, чтобы выбить агрессора, но корабль с реактором уже успеет войти в гиперсеть.

– И там его уже не найти, – тяжело вздохнул Флойд.

Тунгуска поерзал, устраиваясь в кресле; жалобно скрипнула обивка.

– Не обязательно. Нам известно, что корабль направляется к порталу Седны, и мы знаем, куда ведет портал. На выходе еще три портала – Ниагара наверняка облюбовал один из них. Если мы не слишком отстанем, то сможем зарегистрировать сигнатуры открытия портала и определить, в какую из кроличьих нор юркнул наш враг. Тогда придется рискнуть – войти в тоннель, пока там другой корабль. Это не принято даже для судов Полисов, поэтому придется менять программу допуска в портал. Но по крайней мере мы сможем проследить за Ниагарой часть пути.

– И какой с того прок?

– Все лучше, чем сидеть сложа руки. Судно у Ниагары крупное и быстрое. Его нам не догнать, если только ему не потребуется маневрировать. Он не сможет перейти от портала к порталу так быстро, как мы. Это почти единственное наше преимущество.

– И вы пока еще не имеете представления о том, в какой уголок космоса он направился?

– Ни малейшего. К сожалению, мы так и не смогли ничего выяснить. Быть может, у вас есть разумные идеи на этот счет?

– Насчет разумных идей вы обратились не по адресу.

После того как оба допили виски, Тунгуска повел Флойда по веренице коридоров и трапов к выделенной ему каюте. Открыв дверь спальни, которую Говард Хьюз мог бы использовать для тренировки в приземлениях, прогр извинился:

– Конечно, у нас скромно…

– Для меня вполне роскошно, – заверил Флойд, водя пальцем по тиковой инкрустации на дверях. – Это все настоящее?

– Вполне. Наш корабль велик, и мы смогли перенаправить часть ресурсов, чтобы обеспечить вам комфорт. Если нам понадобятся эти ресурсы, я предупрежу вас заранее.

– Э-э… спасибо, – проговорил Флойд. – А как с Ожье?

– Мы немедленно известим вас о любых изменениях в ее состоянии.

– Хотелось бы ее повидать.

– Прямо сейчас?

– Ну или чуть позже.

– Она все равно не сможет поговорить с вами, – предупредил Тунгуска.

– Но если я приду, она будет знать, что о ней помнят и надеются на ее выздоровление.

– Я понимаю, – кивнул Тунгуска, проводя его в комнату. – Мистер Флойд, ведь вы пожертвовали очень многим, прилетев сюда?

– Со мной бывало и хуже.

– Но вы должны понимать: нет никакой гарантии вашего возвращения домой.

– Я не знал об этом, когда помогал Ожье убежать.

– Но если бы знали, разве поступили бы иначе?

Флойд задумался. А ведь и вправду: неужели поступил бы иначе, если бы знал?

– Наверное, да, – ответил он неуверенно.

– Сомневаюсь. Может быть, я не самый лучший знаток человеческой натуры, но полагаю, вы поступили бы так же, даже имея полную информацию. – Тунгуска дружелюбно похлопал его по плечу. – И я нахожу это восхитительным. Вы можете бросить все: свой мир, людей, которых любите, – ради спасения чьей-то жизни.

– Не записывайте меня в святые, – попросил Флойд. – Я считал, что если доставлю Ожье домой, так будет лучше для меня. Здесь не обошлось без эгоизма. К тому же у меня еще есть шанс вернуться.

Тунгуска пристально смотрел на него пару секунд, поглаживая подбородок.

– Вы имеете в виду, если мы обнаружим местонахождение Земли-Два?

– Да.

– Но враги попытаются туда проникнуть, взорвав реактор на антивеществе. Этого может хватить на то, чтобы разбить оболочку АБО, а может и не хватить. Мы сделаем все от нас зависящее, чтобы помешать им. Надеюсь, нам удастся взорвать реактор до того, как он достигнет оболочки.

Такая мысль еще не приходила Флойду в голову. Да уж, пояснения не требуются. Тунгуска открытым текстом сказал: дружно покончим с собой и врагами, если не найдется другого способа спасти Землю-2 от «серебряного дождя».

– Извините, – проговорил Тунгуска, видя, как Флойд изменился в лице.

– А мне никак по-другому не попасть внутрь?

– Альтернативных способов мы пока не знаем. Конечно, если бы у нас было неограниченное время на поиски доступа к АБО… но как раз времени и нет.

– Вы должны сделать все возможное, чтобы остановить «серебряный дождь». Ради этого мы с Ожье рисковали своей шкурой. Ради этого умерли Сьюзен Уайт, Бланшар и Кассандра и все прочие совершенно невинные люди, оказавшиеся вовлеченными.

– Надежда еще есть, – произнес Тунгуска, стараясь придать голосу оптимизма. – Но надо быть готовым к худшему.

Тунгуска оставил Флойда в каюте, ушел в рубку: корабль разгонялся, стараясь поспеть за Ниагарой. Флойд бродил, разглядывая и ощупывая все подряд, тычась в каждую щель, словно лабораторный хомяк. Комфортабельное обиталище. Несомненно, хозяева изрядно постарались, чтобы гость чувствовал себя как дома. Но не отпускало подозрение: в обычной корабельной обстановке, которую видит экипаж, было бы гораздо уютнее. При ближайшем рассмотрении обнаруживалось, что вся богатая отделка – такая же несуразная имитация, как и убранство салона, где Тунгуска угощал Флойда виски и сигарами. Чья-то застывшая овеществленная фантазия, смутная и несвязная. Абсурдная роскошь каюты не помогала расслабиться, а, напротив, действовала на нервы.

У письменного стола высился массивный старомодный приемник, с резьбой поверх решетки громкоговорителя, изображающей солнце. Флойд включил аппарат, покрутил ручку настройки. Вещал всего один канал. Мужской голос рассказывал о положении дел в Солнечной системе, особенно упирая на обстановку вблизи портала, куда направлялся корабль. Звучало это натужно и торопливо, непрерывный вязкий поток монотонных слов, перемежаемый звонками, свистом и ксилофонным звяканьем, – будто комментарий к скачкам. Флойд вскоре обнаружил, что это вовсе не настоящая новостная передача, а выжимка из описания реальной ситуации в системе, подготовленная экипажем и поднесенная так, чтобы, по мнению хозяев, гость мог успокоиться и поверить в лучшее. Столь неуклюжую поделку никто не принял бы за настоящие новости даже в 1939-м.

Тем не менее Флойд целый час слушал передачу и выключил, когда терпеть фальшь стало уж вовсе невозможно. Ниагара успешно достиг портала и вошел в него. Страхи насчет обрушения портала после вхождения корабля остались необоснованными. По крайней мере, пока враги воздержались от этого. Возможно, оставленный у портала персонал отказался следовать приказу и удержал горловину открытой. Хотя могло быть и так, что коллапс просто отсрочили до времени, когда умеренные захватят тоннель, – разумно держать как можно большую дистанцию между волной сжатия и летящим в тоннеле кораблем. Не исключено и то, что противник решил оставить портал открытым, вопреки риску погони. Ведь закрытие портала могло лишить доступа к АБО, а значит, сделать всю работу по захвату Земли-2 бессмысленной. Прогры из агрессивной фракции хотели стерилизовать Землю-2, а потом убедить остальных, что это было правильным и нужным делом. Затем, само собой, пошел бы разговор о том, кому какие достанутся территории.

Выключив приемник, Флойд снова подумал об Ожье. Она вошла в его жизнь всего неделю назад. А теперь немыслимо представить и минуты без нее. Все прочие заботы и тревоги казались нелепыми пустяками по сравнению с ее выживанием.

Вскоре появился Тунгуска, держа коробку с чем-то похожим на стопки бумаг.

– Флойд, хорошая новость – Ожье поправляется.

– Вы нашли новое тело для Кассандры?

– Пока нет. Машины Кассандры, похоже, заботятся лишь о том, как бы укорениться понадежнее. Возможно, решили остаться с Ожье, пока не минует кризис.

– Можно ее повидать? – спросил Флойд, вставая.

– Я сказал, что она поправляется, но не говорил, что она может общаться, – возразил Тунгуска, дружелюбно улыбаясь.

– И скоро она придет в сознание? – спросил Флойд, уныло садясь на кровать.

– К тому времени мы уйдем глубоко в тоннель. Наберитесь терпения.

– Вижу, настаивать бесполезно, – произнес Флойд, изо всех сил стараясь не выдать раздражения.

– Абсолютно. Мы делаем все возможное для исцеления Ожье, но в равной степени заботимся и о Кассандре, – сказал он, подойдя к кровати и ставя коробку у ног Флойда.

Тот посмотрел вниз: коробка полна пластинок. Вроде знакомые имена и названия студий.

– Надеюсь, это скрасит ваше пребывание здесь.

– Где вы все это взяли? – удивленно спросил Флойд.

– Груз, привезенный вами с Земли-Два.

– Я думал, мы его потеряли.

– Да, но это копии, воссозданные по сканам оригиналов. Скажите спасибо Кассандре за предусмотрительность.

Флойд вынул конверт. Семьдесят восемь оборотов в минуту. Луис Армстронг и креольский джазовый оркестр Кинга Оливера, «Чаймс блюз». Оригинал, выпущенный студией «Джаннетт», стоил тонну денег – конечно, если платить монетами. У Флойда была поцарапанная копия стоимостью чуть поменьше. И он ее прокрутил тысячу раз, пытаясь уловить, что Билл Джонсон выделывал на басах. Эта запись, видимо, позднейшая копия – Флойд такой раньше не видел. Конверт из необычного скользкого материала, на ощупь точно мокрое стекло.

– Это вы сделали? – спросил он, гладя диковинный конверт.

– Да. Без особого труда. Ведь у нас была вся необходимая информация.

Флойд наклонил конверт, и пластинка скользнула в руку – легчайшая, словно из пуха. Кажется, от малейшего прикосновения разлетится на тысячу кусочков.

– А я думал, ваша братия совсем не любит музыку. Судя по Ожье… И Сьюзен Уайт тоже не слушала.

– И Ожье никогда не говорила с вами об этом?

– Я хотел расспросить, да все некогда было. Тунгуска, а в чем дело? Музыка для вас слишком примитивное развлечение, вроде рисования на стенах пещер или резьбы по кости?

– Не совсем. Мы, жители Полисов, слушаем мелодии, хотя они сильно отличаются от привычных для вас. Но Ожье и большинство ее соплеменников просто невосприимчивы к музыке. К любой. И в этом есть наша вина. Мы украли у них музыку.

– Тунгуска, да как же можно украсть музыку?

– Думаю, от вашего внимания не ускользнуло, сколь сильно действует музыка на мораль воюющей нации. А теперь представьте, что источник воодушевления исчезает в одночасье. Мы уже создали вирус, способный быстро убить всех, если позволить ему предварительно заразить достаточное число людей. Но мы хотели не уничтожить противника, а обратить в нашу веру и усилиться благодаря этому. К тому же смертельный вирус нелегко распространить по всей зоне боевых действий. Как только он начнет убивать, будут созданы карантины, очаги болезни постараются изолировать с безжалостной эффективностью. Так что наши стратеги переделали оружие, заставив его поражать части мозга, отвечающие за речь. Предполагалось, что вирус успеет широко распространиться, прежде чем будет замечено и распознано его действие.

– Это вы зря, – буркнул Флойд.

– Но и такое оружие было забраковано, – продолжал Тунгуска с прежней невозмутимостью. – Оценки показали, что его применение приведет к десяткам миллионов смертей, поскольку развалятся основные социальные структуры. Люди не смогут нормально общаться. Поэтому вирус снова переделали. Результатом стала «А-музыка», нацеленная на определенные области правого полушария мозга, зеркальные левым частям, отвечающим за понимание и воспроизведение языка. Вирус сработал прекрасно, его жертвы потеряли всякую склонность к музыке. Они не могут сочинять ее, не способны играть, петь, даже насвистывать. Не могут и слушать. Для них это просто какофония, бессмысленное сочетание звуков. Некоторым музыка причиняет боль.

– Значит, и Ожье, и Сьюзен Уайт…

– «А-музыка» очень быстро распространилась по обществу ретров. Когда беду заметили, лечить было слишком поздно. Вирус укоренился. Его мутировавшие потомки распространяются и сегодня. Создан он был таким образом, что зараженные передавали его детям, а те – своим. И в конце концов подавляющее большинство оказалось лишено музыки.

– Но не все?

– Приблизительно одна десятая процента оказалась иммунной. Мы до сих пор не понимаем почему. Эти немногие считают себя счастливчиками. Их ненавидят, ими восхищаются – в равной степени.

– Но если вы отобрали у людей музыку, неужели не можете вернуть?

Тунгуска снисходительно улыбнулся:

– Мы пытались – ради нынешнего союза. Но нашлось очень мало добровольцев, согласившихся на вторжение в свой мозг. Большинство ретров не позволили бы нам даже вылечить сломанную ногу, не говоря уже про переустройство центральной нервной системы. А немногие смельчаки… Результаты были не слишком обнадеживающими. Если подопытные вспоминали, как музыка звучала раньше, то неизменно жаловались, что после восстановления она тускла, бесчувственна. Возможно, они были правы.

– А возможно, это обычное дело для всех, – заметил Флойд. – У меня-то никто музыку не отнимал, но, черт возьми, когда мне было двадцать, она звучала совсем не так.

– Признаюсь, у меня схожие подозрения. Но, принимая во внимание причиненный нами вред, нам по меньшей мере стоит прислушаться к мнению пострадавших. Вполне вероятно, что восстановление и в самом деле неполноценно.

– А как насчет вас? Если вирус повсюду, то должны были заразиться и вы.

– Тело и мозг програ полны роботов, сдерживающих вирусы. Но вы, Флойд… Машин-то у вас нет… – Тунгуска замялся. – Раз уж зашла об этом речь, я должен предупредить…

– Что вирус может в любой момент забрести на огонек?

– Пока, думаю, для вас угрозы нет. Нужно контактировать с несколькими носителями, чтобы вирус укоренился надежно. Но если останетесь в системе, будете свободно передвигаться в обществе ретров – рано или поздно вирус доберется до вас.

Флойд всмотрелся в свое глянцевое отражение на фальшивой пластинке.

– И я потеряю музыку, как Ожье?

– Наверняка – если, конечно, вы не единственный из тысячи, способный противиться вирусу.

– Спасибо. Рад, что предупредили.

– Честно говоря, я не ожидал такой реакции, – удивился Тунгуска. – Возмущение, ненависть, упреки – да, но благодарность…

– Вам не кажется, что возмущаться и упрекать уже поздновато? Что сделано, то сделано. Я же вижу, вы не очень-то гордитесь вашими трюками с вирусом.

– Вы правы, – произнес Тунгуска с видимым облегчением. – Мы ни в малейшей степени не гордимся. И если я могу сделать что-нибудь для компенсации…

– Можете, пожалуй. Услуга-другая в знак дружбы не помешает. Но лучше потом, когда разберетесь с вашей войнушкой за Солнечную систему.

– Сперва нужно остановить Ниагару. В грузе было что-то, крайне необходимое ему. Но только он знал, что именно. Нам было бы трудно это найти, даже располагай мы оригинальным грузом или копиями с разрешением на порядок выше, чем те, которые сделала Кассандра. Но времени на детальное изучение у нее не было.

– Погодите-ка, – произнес Флойд, поворачивая пластинку. – Если у нее не было времени изучить груз, откуда взялось вот это?

– Диски копировать нетрудно, достаточно сделать голографическое сканирование дорожек. Гораздо сложнее провести микроскопическое обследование журналов, книг и газет, разыскивая спрятанное послание. Кассандра успела просканировать пластинки, но все бумажное было просмотрено лишь поверхностно.

Флойд покрутил в руках конверт:

– Если послание было на конверте пластинки, с таким копированием вы его упустили.

– Вы имеете в виду зашифрованные координаты АБО? Да, возможно, упустили. Но вы ведь уже знаете: координаты – лишь крошечный обрывок информации. Всего несколько цифр. Их легко спрятать где угодно.

– Значит, искать бесполезно.

– Наверное. Я просто подумал, что музыка поможет вам приятно скоротать время. Вы так ее любите…

– Да, обожаю. Спасибо за любезность. Но без того, на чем можно проигрывать пластинки…

– Да бросьте! – перебил Тунгуска, лукаво усмехаясь. – Уж не думаете ли вы, что я мог об этом забыть?

Он глянул за спину Флойда, и тот обернулся. Минуту назад столик рядом с приемником был пуст, а теперь на нем стоял приличный электрофон.

– Восхитительный фокус, – улыбнулся Флойд.

– Наслаждайтесь музыкой! Я вернусь, когда появятся свежие новости.

После его ухода Флойд уложил пластинку на диск проигрывателя, опустил алмазную иглу звукоснимателя на дорожку. Динамик молчал, лишь изредка потрескивали помехи. Потом зазвучала музыка. Звук трубы Армстронга, лившийся с волшебной легкостью, заполнил каюту. Рояль под пальцами Лила Хардина звенел ясно, чисто, свежо, точно дождь в жаркий день. Флойд улыбнулся. Слушать Сачмо – всегда удовольствие, в любом месте и времени. Но было в музыке что-то странноватое, обескураживающее и тревожащее. Может, страх за Ожье мешал нормально воспринимать ее? Нет, даже во флойдовской исцарапанной копии было больше жизни, чем в этой новой, с иголочки, поделке. Где-то между Парижем и кораблем Кассандры из музыки ушла самая ее соль. Флойд снял пластинку, вернул в конверт, затем покопался в ящике, нашел несколько записей джаза, попробовал их – и вскоре бросил неприятное занятие. Может, дело не в записях, а в проигрывателе или акустике каюты. Но что-то определенно не в порядке. Будто слушаешь, как кто-то высвистывает мелодию, но чуть-чуть не попадает в такт.

«Спасибо за музыку, Тунгуска», – подумал Флойд невесело.

Затем улегся на кровать, сцепив руки на затылке. Включил приемник – те же самые новости.

– Теперь можно поговорить с Ожье, – сообщил Тунгуска. – Но пожалуйста, не утомляйте ее. Она слишком многое перенесла за последние пару дней.

– Буду стелить как можно мягче.

– Что скажете про записи?

– Ну, они вполне приличные.

– В этом «ну» слышится многое.

– Тунгуска, вы уж извините, но с ними что-то не так. Может, проигрывателю нужна новая игла. Или дело во мне.

– Я просто хотел, чтобы вы чувствовали себя как дома.

– И я благодарен. Очень. Но не стоит так уж возиться со мной.

– Флойд, я восхищен вашим стоицизмом.

Тунгуска привел его в ярко освещенный белый покой корабельного лазарета:

– Оставлю вас наедине. Машины сообщат мне, если состояние Ожье ухудшится.

Он ушел прямо сквозь белую стену. Та закрылась за его спиной, словно потревоженное бланманже.

Ожье выглядела не вполне проснувшейся. Она сидела на кровати, окруженная густым, как туман, роем поблескивающих машин. Но Флойда узнала и, несмотря на очевидную крайнюю слабость, улыбнулась ему:

– Я уж думала, тебе никогда не позволят навестить меня. Начала уже беспокоиться: как ты там?

– Я в порядке, – заверил он, садясь на торчащий из пола вырост в форме гриба, затем взял Ожье за руку, погладил пальцы.

Ожидал, что Верити отдернет руку, но она цепко ухватила его кисть, будто отчаянно ждала возможности прикоснуться, ощутить человеческое тепло.

– Тунгуска хочет, чтобы ты отдохнула в тишине и покое, пока в голове все не разложится по полочкам.

– Кажется, я тут пролежала уже сто лет – и все время в ушах колокольный звон.

– А сейчас тебе лучше?

– Да. Но все равно еще чудится, будто во мне идет перманентный конгресс общества любителей поспорить.

– Наверное, это машины Кассандры. Кстати, ты помнишь, что произошло?

– Не все, – ответила она, смахнув влажную от пота прядь со лба. – Я помню смерть Кассандры… и почти ничего больше.

– Не забыла, как позволила машинам Кассандры угнездиться в твоей голове?

– Я тогда сильно испугалась чего-то, но знала, что должна согласиться. И не было времени обдумывать.

– Ты поступила очень храбро. Я горжусь тобой.

– Надеюсь, это стоило того.

– Никаких сомнений. По крайней мере, тогда их быть не могло. Ты понимаешь, где сейчас находишься?

– Да. Во всяком случае, когда я вижу, что не знаю чего-нибудь, нужное знание само оказывается в голове. Мы снова на корабле Кассандры, только сейчас им управляет Тунгуска.

– Думаешь, ему можно доверять?

– Разумеется! Это же… Хотя постой… – Она вдруг нахмурилась, засомневавшись. – Как я могу быть настолько уверенной в нем? Откуда так хорошо его знаю? Наверное, это воспоминания Кассандры… – Ожье тряхнула головой, поморщившись, словно укусила незрелый лимон. – Странные дела. И не уверена, что они мне нравятся.

– Тунгуска говорил, ты понравилась машинам Кассандры.

– Только не обещай, что они в моей голове навсегда. – Она попыталась сделать вид, что пошутила, но в голосе слышался страх.

– Думаю, это лишь до тех пор, пока не разрешится ситуация, – пообещал Флойд, стараясь придать твердости тону. – Помнишь шлюпку, которую, по словам Кассандры, должны были непременно перехватить?

– Да, – ответила Верити через пару секунд.

– Ну так ее не перехватили. Ее успешно подобрал большой и быстрый корабль. По словам Тунгуски, все следы ведут к Ниагаре.

Это известие, кажется, полностью пробудило Ожье. Она выпрямилась, откинула волосы назад.

– Мы должны остановить его, прежде чем он достигнет портала! Остальное – не важно!

– Мы пытались.

– И что?

– Ниагару никто не смог догнать. А его люди захватили портал.

– Вроде ты сказал, что Тунгуска гонится за ним.

– Да, мы гонимся. Тунгуска послал свои силы отбить портал. Они открыли его для нас, и мы прямо сейчас летим в тоннеле гиперсети.

Она растерянно озиралась, наверное не вполне осознав услышанное. Флойду и самому с трудом верилось, что проход по сети может быть настолько незаметным, обыденно-простым, словно катание на хорошо смазанном катафалке.

– Так где же сейчас находится Ниагара?

– Перед нами в тоннеле.

– Насколько я знаю, до сих пор никогда не запускали два корабля в один тоннель, – нахмурилась Ожье.

– Как я понял, это не вполне обычно, но возможно.

– Тунгуска рассчитывает, что мы нагоним корабль Ниагары? Или хотя бы приблизимся достаточно, чтобы сбить?

– Не знаю. Мне кажется, он больше тревожится насчет того, что будет после выхода Ниагары из тоннеля. Есть вероятность потерять след.

– Это недопустимо. Потеряем след – потеряем все. Флойд, твой мир со всеми, кого ты знал, кого любил, умрут в одно мгновение.

– Я передам Тунгуске, чтобы подбросил пару стульев в топку.

– Прости, – проговорила она, бессильно опускаясь на подушку. – Не знаю, с чего я взялась усложнять тебе жизнь. Без сомнений, Тунгуска делает все возможное. – Она вдруг посмотрела на Флойда в упор, будто некое заблудившееся воспоминание внезапно всплыло и просигналило рассудку. – Координаты АБО… Вы их узнали?

– Нет. Тунгуска еще ломает голову. Говорит, можем так и не узнать.

– Флойд, мы просто что-то просмотрели… Причем оно настолько очевидное, что может прямо сейчас находиться у нас перед глазами.

Немного позже Тунгуска пришел навестить ее. Он был огромен, но двигался и говорил с таким абсолютным, непоколебимым спокойствием, что Ожье поневоле расслабилась в его присутствии. Само его существование казалось гарантией того, что не случится ничего плохого.

– Ты пришел отменить для меня постельный режим? Кажется, я пропускаю самое интересное.

– По моему опыту, всегда лучше, когда интересное случается с кем угодно, только не с тобой, – проворчал он, создавая себе кресло из пола. – Я пришел по другой причине. Пришло сообщение для тебя. Мы приняли его незадолго до входа в портал.

– Что за сообщение?

– От Питера Ожье. Хочешь посмотреть?

– А, чтоб тебя! Мог бы показать и раньше.

– Питер запретил тебя тревожить, пока не стабилизируется твое состояние. Да к тому же у нас нет связи. Мы сразу предупредили Питера, что ты придешь в сознание, когда мы уже будем в тоннеле.

– Так он знает, что я жива и в порядке?

– Теперь знает. Но почему бы мне просто не показать тебе послание?

Не ожидая ответа, Тунгуска взмахнул рукой и сотворил экран на стене, заполнившийся неподвижным портретом Питера, выглядящего, вопреки обыкновению, усталым и потрепанным.

– Думаю, тебе лучше посмотреть его в одиночестве, – сказал Тунгуска, вставая и приказывая креслу втянуться в пол.

Портрет ожил, как только прогр покинул комнату.

– Привет, Верити. Надеюсь, мое послание застанет тебя в добром здравии. Прежде всего не беспокойся: с детьми все в порядке. Мы под защитой «умеренных» друзей Кассандры в Полисах, и они очень хорошо заботятся о нас. Тунгуска позаботится о нашем воссоединении после окончания нынешнего безумия.

– Хорошо, – прошептала Ожье.

– А теперь давай поговорим о тебе. Я пока не знаю всего – и, наверное, не узнаю, пока мы не встретимся и не поговорим, – но осведомлен в общих чертах о твоем состоянии. Ты жива и более-менее здорова, и о тебе очень умело заботятся очень хорошие люди. Жаль, что так вышло с Калисканом и Кассандрой. Мне известно, что после возвращения с Земли-Два тебе пришлось вынести многое, не говоря уже о том, что случилось в тоннеле и при выходе из него. Знаю, в моих устах это прозвучит странно, но позволь сказать: я горжусь тобой. Нас более чем удовлетворило бы простое выполнение задания, но тебе удалось намного больше. Ты завершила дело, начатое Сьюзен Уайт. Благодаря тебе ее смерть не напрасна. – Питер умолк, показывая плоский дисплей, на котором вращалась, изгибалась сложная трехмерная конструкция, похожая на причудливую металлическую снежинку или морскую звезду. – Вряд ли ты узнала это изображение. Перед тобой единичный самовоспроизводящийся элемент «серебряного дождя». Тот самый штамм, которым, по мнению Кассандры, владеют люди Ниагары.

Он был прав – Верити не узнала картинку. Но в сознании шевельнулось: а ведь знакомые очертания… Должно быть, машины Кассандры идентифицировали объект.

– Официально это невозможно и этого не должно быть, – продолжал Питер. – Якобы все запасы по договоренности уничтожили двадцать лет назад. К сожалению, грубо нарушив договор, Полисы сохранили стратегический резерв. И даже собрали небольшую команду ученых для модификации «дождя».

– Сволочи! – выдохнула Ожье.

– Не суди слишком строго, – посоветовал Питер с улыбочкой: он прекрасно знал, какой будет реакция жены. – Мы поступили точно так же. Только наши ученые были не столь изобретательны. А может, не столь умны. – Он наклонил дисплей, чтобы взглянуть самому. – Так вот, ученые Полисов сделали очень простую модификацию исходного штамма. Оригинал «серебряного дождя» действовал против почти всего живого. Он поражал и людей, и растения, и микроорганизмы без разбора. Проникал внутрь и убивал в запрограммированное время. Поэтому у нас на Марсе до сих пор Выжженная зона. Отличное средство для уничтожения биоценоза. Но что, если хочется удалить из него один-единственный элемент? Новый штамм делает именно это. Убивает только людей. Когда он закончит работу, на Земле-Два не останется ни единого гомо сапиенса. Через пару недель не останется и трупов. Но экосистема не пострадает нисколько. Просто кончится скоротечная лихорадка по имени «человек», миллион лет разрушений и кошмарных надругательств над природой. Города обветшают и рассыплются, дамбы потрескаются и рухнут, дикая жизнь возьмет свое. Звери, наверное, не заметят перемены. Разве что птицы почувствуют, как очистился воздух. Китам будет спокойнее плавать в океанах. На Земле-Два нет атомных электростанций, способных взорваться без присмотра, нет кораблей с атомными реакторами, способными отравить море после гибели хозяев. – Взмахнув рукой, Питер убрал изображение с дисплея. – Ты недоумеваешь, зачем я это рассказываю? Да, у Ниагары уже есть оружие, и только ты можешь помешать ему. Ты наша единственная надежда. Если «серебряный дождь» распылят в атмосфере Земли-Два, все будет кончено. Вероятность сбоя ничтожна. У нас нет средства против нового штамма «серебряного дождя». Мы не сможем предотвратить его срабатывание после того, как он уже проникнет в тела. Единственный способ не допустить гибели трех миллиардов человек – перехватить Ниагару до того, как он достигнет Земли-Два. Если сделать это не удастся, гибелью всего населения Земли-Два дело не кончится. Но если Ниагара не выполнит задуманного, у нас будет шанс погасить безумную войну до того, как она превратится во всепожирающий пожар. Мы потеряли Землю, но не хотим терять всю Солнечную систему. Если Ниагара доберется до Земли-Два, наши ястребы не согласятся на прекращение огня, не захотят договариваться даже с умеренными програми. Война будет расти вширь, уже никем и ничем не сдерживаемая. – Он пожал плечами. – Конечно же, такую войну мы проиграем. Я хочу, чтобы ты понимала досконально, насколько велики ставки в этой игре. У тебя не должно быть ни малейших сомнений.

– Да их и нет. Не нужно так уж разжевывать…

– Да, конечно, – подтвердил Питер, кивая. – Ты сделала для нас так много, выдержала столько страданий и потрясений, и теперь не очень честно и разумно просить тебя о таком подвиге. Но у нас попросту нет выбора. Верити, я не сомневаюсь: у тебя хватит сил. Более того, хватит и мужества. Просто сделай, что сможешь, а затем возвращайся к нам. У тебя гораздо больше друзей, чем ты думаешь. И мы все ждем тебя.

Немного позже к ней явился еще один гость. Вернее, гостья. В комнату без приглашения зашла темноволосая девочка, встала у кровати, лениво потянулась, сцепила руки за спиной, словно ожидая беззлобного выговора за слишком поздно сделанное домашнее задание.

– Если тебе будет удобнее, могу сделать себя прозрачной, – предложила Кассандра.

– Не стоит. Я же знаю, что ты не настоящая.

– Я решила, что лучше явиться воочию. Ты же не против? По сравнению с тем, что я уже сделала с тобой, изменение восприятия – сущий пустяк.

– Кассандра, что тебе нужно?

– Поговорить обо мне и о тебе. О случившемся с нами и о том, как жить дальше.

– Я иллюзий не питаю. Ты взломала мой разум в Париже, чтобы спасти нас всех.

– И себя в том числе. Я не стану отрицать своего эгоистического интереса.

– А разве твои машины не могли бы спрятаться и подождать в безопасности, пока все не закончится?

– Могли бы, но моя личность не выжила бы долго без физического носителя разума. Любая личность – очень хрупкая конструкция.

Ожье пробрал холодок, когда она представила, через что пришлось пройти Кассандре.

– А сколько… – Она не смогла закончить вопроса.

– Сколько моего «я» уцелело? Больше, чем я надеялась, но гораздо меньше, чем желала. Я словно оставила урезанную копию своего «я» в бутылке и пустила по волнам. Ты разговариваешь с этой урезанной копией.

– А твои воспоминания?

– Машины способны записать и сохранить лишь малую часть памяти. Моя память кажется полной, но она тонка, поверхностна, словно это эскиз жизни, а не сама жизнь. В воспоминаниях нет текстуры, объемности. Я будто прочитала о них, а не испытала сама. Кажется, пережитое мной произошло с кем-то другим, о ком я слышала от кого-то. – Кассандра замолчала, потупившись. Затем проговорила уже спокойнее: – А может, жизнь вообще ощущается именно так. Беда в том, что я не помню, как ощущала жизнь до своей смерти.

– Ох, Кассандра, мне так жаль…

– Пойми правильно: гораздо лучше быть такой, чем мертвой. А когда мы разберемся с этой кровавой кашей, я попытаю счастья с мнемоническими архивами Полисов. Память можно восстановить по тамошним записям – если, конечно, они уцелеют.

– Надеюсь, уцелеют.

– Посмотрим. Главное, я пока жива. И за это тебе огромное спасибо. Ведь ты могла и не принять меня.

– А я могла? Что-то не припомню дискуссии.

Кассандра усмехнулась:

– Признаюсь, дискуссия была краткой. И пока машины штурмовали твой мозг, ты могла потерять пару-тройку секунд кратковременной памяти. Но поверь: ты дала разрешение. И благодаря этому я выжила.

– И спасла нас. А когда меня ранили и Флойд пришел на выручку, ты осталась со мной.

– Что еще я могла сделать?

– Удрать из моего тела… оставить меня в Париже. Я уверена, что твои машины продержались бы до появления подходящего носителя. В конце концов, ты могла сбежать в теле Флойда.

– Ты ошибаешься насчет нас. Я никогда бы не оставила тебя. Скорее погибла бы, чем осталась жить с таким грузом на душе.

– Спасибо.

– И ты спасла меня. После всего случившегося между нами рассчитывать мне было не на что. Ожье, огромное тебе спасибо! Надеюсь, нам обеим судьба преподала важный урок.

– Урок был нужен прежде всего мне. Я возненавидела тебя, услышав из твоих уст правду о себе.

– Тогда я вот что скажу: хоть и была готова свидетельствовать против, я восхищалась твоей преданностью делу. Ты по-настоящему горишь на работе.

– И едва не сгорела совсем.

– Главное, не осталась равнодушной. И была готова сделать хоть что-то.

– Нынешняя каша как раз и заварилась из-за неравнодушных людей, готовых сделать хоть что-то. Уверенных, что они правы, а все остальные ошибаются. Может, человечеству было бы легче, если бы таких людей было поменьше.

– Лучше побольше, но того сорта, какой нужен. – Кассандра вздохнула, переминаясь с ноги на ногу. – Ожье, послушай. Мы, в общем, подошли к главному. Все, что я сказала, – правда. Я на самом деле так считаю и чувствую. Но поговорить я с тобой хотела по другой причине. Ты должна выбрать.

– Что выбрать?

– Мою судьбу. Ты выздоровела. Больше нет необходимости держать меня в голове.

– То есть ты нашла нового носителя?

– Не совсем. Тунгуска принял бы меня, если бы мог. Но ему приходится обрабатывать столько тактической информации… Возможностей его мозга попросту не хватит еще и на возню со мной. То же самое относится к остальной команде. Но есть способ продержать мои машины в стазисе до тех пор, пока мы не вернемся в Полисы и не найдем подходящее тело.

– Ответь честно: насколько стабильным будет этот стазис в сравнении с твоим нынешним положением?

– Процедура консервирования вполне способна…

– Честно!

– Конечно, не обойдется без потерь. Определить их меру в точности невозможно, но они обязательно будут.

– Значит, ты остаешься со мной. Никаких «если» и «но».

Кассандра отбросила непослушный локон со лба.

– Я даже и не знаю, что сказать. Не ожидала такой доброты.

– От меня?

– От любого из ретров.

– Значит, мы ошибались обе. Будем надеяться, мы не единственные, кто способен найти взаимопонимание.

– Не единственные. Но и нам предстоит много работы. Когда разберемся с Ниагарой и вернемся на Седну, придется залечивать немало очень болезненных ран.

– Если к тому времени хоть кто-то останется в живых.

– Можно лишь надеяться, что война не перехлестнет через край. Если прогрессивные ретры и умеренные прогры смогут позабыть о разногласиях, тогда у всех появится надежда. Любой акт сотрудничества способен оказаться тем ярким примером, какой покажет дорогу остальным.

– Ты имеешь в виду наш пример?

Девочка кивнула.

– То есть я не хочу сказать, что навсегда поселилась в твоей голове. Но когда начнутся мирные переговоры, тот, кому могут доверять обе стороны сразу, окажется крайне важной фигурой.

– Стороны могут решить, что доверять нельзя никому.

– Да, есть риск, но я готова пойти на него, – сказала Кассандра, а потом отчего-то улыбнулась. – Да, Ожье, этого уж точно нельзя было предвидеть.

– Предвидеть чего?

– Начала прекрасной дружбы.

После долгих просьб Тунгуска сдался и позволил Ожье прогуляться по кораблю. Она была чисто вымыта, вполне бодра; голоса в голове перестали бубнить с прежней настойчивостью. Простыня из «умной» ткани плотно облепляла, скрывая то, что не принято демонстрировать в приличном обществе. А зеркальные поверхности показывали, что простыня вдобавок подчеркивает фигуру, сглаживая недостатки. Еще совсем недавно мысль о такой близости с машинерией прогров наполнила бы Ожье ужасом и отвращением. А сейчас, хотя Верити и пыталась вспомнить те прежние чувства, они не возвращались. Вопреки недавнему разговору с Кассандрой Ожье не оставляли сомнения: а вдруг машины тайком подправляют мысли? Или события последних дней и в самом деле заставили понять, что не все, исходящее от прогров, так уж плохо? А вообще, нужен ли ответ на эти сомнения – само по себе большой вопрос. Так или иначе, ненавидеть прогров из принципа Ожье уже не могла и не хотела. Осознала с изумлением, что потратила уйму душевной энергии, питая беспочвенный предрассудок. Стремление к пониманию и согласию было бы куда разумнее, хотя, конечно, ненависть подталкивает к делам и дает силы.

Флойд с Тунгуской сидели по одну сторону выросшего из пола стола. На стене перед ними текли линии и схемы. Когда Ожье приблизилась, из пола выскочило кресло, предполагая желание присесть.

– У тебя правда все в порядке? – озабоченно осведомился Тунгуска, указывая на сиденье.

– Да. Кассандра и я… В общем, мы пришли к согласию.

Она уселась, оказавшись между мужчинами. Тунгуска был одет просто: в рубашку и брюки из белой фланели. Глубокий вырез рубашки открывал безволосую грудь. На Флойде была свежая белая сорочка, черные брюки на эластичных полосатых подтяжках. Верити вспомнила, что точно в такой же одежде Флойд покидал Париж. Наверное, облачение для него сотворил Тунгуска. Любопытно, он выудил крой и свойства тканей из какого-то позабытого уголка памяти или всего лишь следовал описаниям пассажира?

– Мы поймали отраженный сигнал от корабля Ниагары, – сообщил Тунгуска, показывая на экран.

Там золотые линии образовывали плавно меняющуюся контурную карту – наподобие схемы тоннеля на дисплее транспорта, но гораздо подробнее и сложнее. Загадочные символы в рамках мерцали по краям рисунка, соединенные тонкими линиями с узлами сетчатых контуров. Те двигались, смыкались; символы меняли очертания, оставаясь непонятными.

– Мы посылаем по тоннелю акустический сигнал, используя тот же слой с высокой скоростью звука, какой служит вам для пересылки сообщений и навигации, – пояснил Тунгуска.

– Я думала, вы найдете что-нибудь более совершенное, – прокомментировала Ожье.

– Мы пробовали разное, но акустический метод остается единственным по-настоящему надежным. Ты, наверное, уже знаешь: по тоннелю нельзя прогнать сообщение, когда там корабль. Он с высокой эффективностью отражает сигнал.

– И вы получили отраженный сигнал от Ниагары?

– Слабый, но отчетливый. С малым кораблем еще можно схитрить, замаскировать отраженную волну. Но объемистый, широкий вряд ли притворится невидимкой.

– Если уж вы получаете сигнал, можете сказать, насколько нас опережает Ниагара?

– Да. Хотя, конечно, с пространственными мерами в гиперсети не совсем четко…

– Хоть приблизительно.

– Сотни две километров. Предполагая обычную скорость движения по тоннелю, получим, что Ниагара выйдет за час до нас.

– Двести километров. Ведь совсем немного…

– Да, – согласился Тунгуска.

– А разве у вас нет чего-нибудь, чем можно выстрелить вперед? Чтобы оно нагнало противника перед его выходом из тоннеля?

– Есть. Но я хотел посоветоваться с тобой, прежде чем стрелять.

– А, черт! Если можно стрелять, так стреляйте!

– У нас есть пучковое оружие. Но оно плохо действует в гиперсети по той же причине, по какой неэффективны мощные электромагнитные импульсы, – сильное рассеяние на стенках тоннеля. Остаются лишь ракеты. У нас их шесть, с капельными двигателями.

– Так выпустите их!

– Увы, это сложнее, чем кажется. Движущиеся под тягой устройства непредсказуемо ведут себя в гиперсети. Потому мы позволяем на входе волне сжатия нести нас, а не летим, используя собственную тягу.

– Все равно попытаться стоит.

– Но тебе следует понимать риск, – проговорил Тунгуска по-прежнему спокойно, но в голосе отчетливо послышалась тревога. – Пучковое оружие позволяет нам действовать с хирургической точностью, если подойдем на дистанцию, когда рассеяние уже не помешает стрельбе. Тогда мы сможем повредить вражеский корабль настолько, что он не сумеет войти в другой портал.

– Всего лишь обездвижить? Не вижу в этом смысла, как и в допросах Ниагары, и во всем остальном, что вы, наверное, намерены сделать, попади он в ваши руки. Я хочу его уничтожить.

– Не стоит недооценивать пользы допроса, – проговорил Тунгуска с мягкостью и терпением школьного учителя. – Учтите, мы имеем дело с заговором. Если потеряем Ниагару, потеряем и возможность обнаружить его сообщников. А они способны и на вторую попытку, если провалится первая.

– Но ты только что сказал, что в гиперсети его обездвижить нельзя.

– Я не говорил про гиперсеть, – возразил Тунгуска, поднимая палец. – Если мы настигнем его в открытом космосе, между порталами, у нас будет шанс.

Ожье покачала головой:

– Слишком велик риск. Ниагара уйдет.

– Но у нас еще есть ракеты. Правда, они работают далеко не с хирургической точностью.

Она представила стаю стремительных дельфинообразных суденышек, вонзающихся в корабль Ниагары, раздирая его на части в беззвучной оргии ярчайших вспышек.

– Невелика потеря.

– Невелика? А как насчет потери собственной жизни? Думаешь, мы уцелеем? Он несет тот самый «коктейль Молотова». Там хватит антивещества, чтобы расколоть Луну. И до него всего двести километров. Это самоубийство.

Тунгуска был прав. Рано или поздно Ожье сама поняла бы это, но в стремлении поскорее покончить с Ниагарой она не задумалась как следует над последствиями.

– Даже если так, – произнесла она, цедя слова по одному, – все равно нужно стрелять.

Тунгуска посмотрел сурово, но одобряюще:

– Я так и думал, что ты решишь стрелять. Но хотел удостовериться.

– А что Флойд? – Ее голос внезапно дрогнул – она лишь сейчас полностью осознала последствия своего решения.

– Мы с Флойдом уже обсудили. И он хочет того же, что и ты.

– Это правда? – спросила она у Флойда.

– Если уж надо, – пожал он плечами.

Глядя ему в глаза, Ожье произнесла:

– Тунгуска, запускай свои ракеты. И быстрее, пока мы не передумали!

По полу пробежала легчайшая дрожь.

– Сделано, – сообщил Тунгуска. – Они стартовали и летят к цели.

Глава 37

Двести километров по сети. По космическим меркам – абсолютный пустяк. Ракеты должны были проскочить в мгновение ока. Но гиперсеть гасит всякое движение со скоростью большей, чем нормальная скорость волны сжатия. Судя по данным телеметрии, ракеты шли впереди корабля, следуя заданной траектории и режиму ускорения, характерному для их массы и тяги – как и в открытом пространстве. Поначалу от них хорошо отражался сигнал локаторов, читался акустический сигнал от соударения выхлопа со стенками. Но затем что-то случилось. Они замедлились, ускорение исчезло – словно попали в вязкую патоку. Гаснущий поток данных от ракет свидетельствовал: никаких аномалий. Но оружие так и не набрало скорости, достаточной для перехвата Ниагары.

Тунгуска смотрел на тактические дисплеи – как подозревала Ожье, работающие главным образом для удобства ее и Флойда, – с очевидным неудовольствием.

– Чего я и боялся, – вздохнул он. – Вряд ли хоть одна из них настигнет его корабль вовремя.

– А мы узнаем, если она настигнет?

– Ты в самом деле хочешь узнать?

– Да. Я хочу быть уверена, что у нас получилось, до того как…

Она умолкла. Нет нужды озвучивать очевидное.

– Боюсь, такой роскоши нам судьба не даст. Невозможно предсказать, как фронт аннигиляционного взрыва будет распространяться по тоннелю. Понятно, что очень быстро, не останется времени порадоваться успеху. Зато не придется мучиться.

Не надо было напоминать Ожье, что успех автоматически означает смертный приговор. Она попыталась забыть об этом, отодвинуть в дальний угол сознания, но мысль упорно возвращалась, назойливо толкалась в рассудке.

– А вы что-нибудь почувствуете? – спросил Флойд у Тунгуски.

– Успею испугаться. Когда фронт разрыва коснется корабля, информация от датчиков на корпусе мгновенно достигнет мозга капитана.

– Ты успеешь подумать? – спросила Ожье, беря Флойда за руку и крепко сжимая. – Успеешь найти хоть толику утешения в том, что твоя жертва оказалась не напрасной?

– Возможно, – улыбнулся Тунгуска. – Чтобы утешить себя, много времени не нужно.

– Не уверена, что я тебе позавидую, – произнесла Ожье.

– А чему тут завидовать? Я мог бы прервать связь между моими невральными машинами и корпусными датчиками, но едва ли хватит духу. – Он вдруг с тревогой посмотрел на дисплей.

– Проблемы? – спросила Ожье.

– В пределах ожидаемого, – пробормотал он. – Телеметрия всех ракет заглохла полностью.

– Им что, конец? – осведомился Флойд.

– Нет. Просто данные, которые они пытаются послать нам, не достигают адресата. И наши сигналы не проходят к ним. Думаю, ракеты переключились на автономный режим.

– Как ни крути, лучше знать, где они и чем занимаются, – проговорил Флойд.

– Это верно, – согласился Тунгуска.

Затем он положил свою ладонь поверх сцепленных рук Ожье и Флойда, и все трое умолкли, дожидаясь, когда что-нибудь произойдет – или перестанет происходить.

Но как раз тишины Ожье не хотела ничуть. Тишина оставляет пустоту в голове, и туда обязательно пролезут мысли, только и дожидающиеся, когда ты останешься наедине с ними. Ожье хотела нормального человеческого общения: разговора о пустяках, шуток, сплетен. И ненавидела мысли о сокрушительной волне испепеляющего света, возможно прямо сейчас летящей к ним быстрее, чем любой сигнал, способный предупредить о ней. Быстрее любой вести об успехе. Давно ли стартовали ракеты? Минуты назад? Или часы? Всякое чувство времени исчезло без следа. А когда Ожье попыталась заговорить, слова показались пустыми, нелепыми, неуместными. Когда жизнь вот-вот закончится в одно яростное мгновение, невозможно найти сообразные ему слова. Лучше уж молчать. В молчании есть горделивое достоинство.

Она посмотрела на мужчин и поняла, что каждый самостоятельно пришел к таким же мыслям. И, будто читая в умах друг у друга, все трое крепче взялись за руки.

Внезапно на дисплей выскочило сообщение. На мгновение в мозгу Ожье вспыхнуло: все, ракета нашла цель. А в другое мгновение родилась мысль: корабль заметил приближающуюся огненную смерть…

Но голоса в голове запоздало пояснили: нет никакой огненной смерти, происходит нечто другое.

Секунда, щелчок перевозбужденного сознания – и понимание: корабль выполняет крутой маневр уклонения. Ожье успела почувствовать, как тяжелеет тело, как опасно ее клонит в сторону, – и платье превратилось в защитный кокон, а вся обстановка рубки – в амортизирующую оболочку.

Затем был жуткий момент, когда корабельная техника пропихнула в горло Ожье дыхательный аппарат.

Она успела подумать, что не так уж неприятно, когда тебя приводят в беспомощное состояние.

Тихо отключилось сознание.

Затем в мозг просочилась информация. Машины Кассандры общались с машинами Тунгуски и с кораблем.

Оказывается, одна из выпущенных ракет нацелилась на родной корабль. Странные пространственные свойства тоннеля запутали навигационную систему оружия, а снующие во все стороны отражения посланных сигналов заглушили сигналы корабля, означающие, что перед ракетой свой, а не чужой. Уже не осталось времени нацелить пучковое оружие. Корабль изменил себя, изогнулся, пропуская ракету в самый последний момент, как опытный дуэлянт, избегающий смертельного укола. Когда та проскользнула в тоннель за кораблем, команда самодетонации, грызшая крошечный мозг оружия, сработала на полную мощность.

Взрыв исказил локальную геометрию тоннеля, во все стороны побежали волны сжатия и разрежения. Отразившись от стен, на корабль хлынул поток гамма-квантов, пронизывающих и броню стен, и мягкую плоть экипажа.

Ощущая опасность, корабль не выпустил людей из защитных амортизирующих оболочек, притом отчаянно, всеми доступными сенсорами и локаторами стараясь заглянуть вперед, ухватить хотя бы клочок информации о состоянии тоннеля. Эхо разрыва полностью ослепило акустический локатор, по крайней мере на время. Корабль переключился на вспомогательные системы, которыми никогда бы не воспользовался в обычном полете: нейтринные лазеры, широкополосные электромагнитные излучатели просигналили в яркую разверстую пасть гиперпрохода.

И обнаружили еще две ракеты, летящие навстречу, ищущие цель.

Сигналы самодетонации включились на полную мощность. Изготовившееся к стрельбе пучковое оружие поймало цели – на случай, если команды не подействуют.

На первую подействовало – она вспыхнула разрывом, чья зона поражения была искусственно уменьшена предохранителями ракеты. Но вторая приказ проигнорировала и лишь ускорилась, выходя на убийственную финальную прямую. Корабль дернулся, изогнулся, деформировался до пределов прочности. В мозгу Ожье завопили голоса, донося о необратимых повреждениях. Судно еще могло выдержать урон, но ресурс восстановления был невелик.

Пучковые пушки резко развернулись и успели поймать шальную ракету. Пораженная, она сдетонировала в двух километрах. Предохранители не сработали, и получился полномасштабный взрыв.

Корабль влетел в огненный шар и завыл, корчась в кибернетической агонии.

Затем все стихло.

А у Ожье родилось невнятное подозрение. Не успело оно оформиться в связную мысль, как Тунгуска подтвердил:

– Да, мы выпустили шесть ракет. Три вернулись, три еще в пути.

В голове молниеносно сформулировался вопрос. Интересно, это мысли ее, Ожье, или подсказывает Кассандра?

– Сколько еще близких разрывов мы сможем выдержать?

– Ни одного.

В течение следующих пяти минут вернулись две ракеты. Первая чуть ковыляла, поврежденная ударом о стену. Пушки взяли ее на прицел на пределе досягаемости, в шестидесяти километрах, и расстреляли.

Вторая поддалась команде на самоуничтожение, слабо пыхнув и причинив лишь незначительные повреждения.

– Одна еще летит, – заключил Тунгуска.

– Похоже, напрасно вы их запустили, – сухо произнесла Ожье.

– Других идей у нас не было, – флегматично ответил Тунгуска.

Через десять мучительных минут явилась шестая ракета, идущая на высокой скорости по траектории перехвата. Она и не думала подчиняться команде самоуничтожения, хотя находилась уже очень близко. Пучковые пушки располосовали ей корпус, но боеголовка не взорвалась. Ракета развернулась почти на месте и под прямым углом воткнулась в оболочку тоннеля. Хоть и полуослепшие, акустические локаторы смогли проследить, как она продирается сквозь спрессованный слой пространства-времени. В глубине его она взорвалась, и всю стену выпучило наружу.

– Номер шестой, – резюмировала Ожье. – И последний. Пронесло.

– Нет, – возразил Тунгуска. – По крайней мере, нельзя быть уверенным. Последняя… была не наша.

– Но ты же выпустил шесть?

– А вернулось пять. Последняя – подарок от Ниагары. Он дает понять, что знает: мы идем по пятам.

Ко времени выхода из портала автоматические ремонтные системы исправили худшие из полученных в тоннеле повреждений. Кое-что нельзя было починить без посторонней помощи, но такой ремонт мог подождать до возвращения в Полисы. А пока корабль был готов продолжать погоню, хотя его эффективность как боевой машины снизилась.

– Если бы знать наверняка, какой путь выбрал Ниагара, – произнес Тунгуска.

Ожье наклонилась вперед, уперев локти в мягкую столешницу. Корабль уже не держал экипаж в противоперегрузочных коконах. Людей снабдили немалым количеством УЛ, крошечных машин, проникающих во все уголки тела с задачей исправить генетические повреждения от близких ракетных разрывов.

– Я думала, ты хочешь догнать его между порталами.

– Я тоже так думал. И у нас были неплохие шансы. К сожалению, Ниагара, зная про погоню, плюнул на безопасность и решил гнать во весь опор.

– Наши собственные ракеты обошлись нам очень дорого, – заметил Флойд.

– Нет худа без добра, – сказал Тунгуска. – Ниагара мог поверить, что вернувшиеся ракеты и его подарок уничтожили нас. Кругом такая какофония – его акустические локаторы вряд ли определили, живы мы или нет.

– Могли определить. Откуда нам знать? – спросила Ожье.

– Для точных суждений у нас слишком мало данных, – сказал Тунгуска.

– Если бы узнать, в какой портал он нырнул…

Переход по гиперсети отдалил их на тысячи световых лет от Солнечной системы. И не имело значения, куда именно они попали. Впереди еще один переход. А может, и несколько. Учитывая разветвленность гиперсети, можно оказаться где угодно, даже если получится проследить путь Ниагары к АБО.

– И в случае вхождения Ниагары в портал до нашего выхода из сети все равно был шанс найти отчетливые указания на то, какой портал был использован.

– И что? – спросила Ожье, нетерпеливо постукивая ногтем по столу.

Тунгуска показал на дисплее участок пространства, прилегающий к четырем ближайшим порталам. Все они были привязаны к бесформенным каменным глыбам, обращающимся вокруг тесной бинарной системы двух тусклых звезд, где планеты еще не начали формироваться. Унылое, негостеприимное место, пронизанное потоками высокоэнергетических частиц, проглоченных и выплюнутых причудливо искаженной магнитосферой пары звезд-близнецов.

– На максимальной тяге, пренебрегая всеми правилами безопасности, он мог достигнуть портала чуть раньше нашего выхода из сети, – сказал Тунгуска. – Надо полагать, он был уверен, что крепления «коктейля Молотова» выдержат, – или решил рискнуть.

– Можно обнаружить след его выхлопа? – спросила Ожье.

– Нет. Слишком много ионизирующих частиц вокруг.

– А как насчет портала? Неужели персонал не видел, какой портал использовали?

– Персонала здесь нет, – ответил Тунгуска. – Иногда лишь заглядывают техники, проверяют оборудование. Порталы сами заботятся о себе.

– Но машины…

– Все сообщают одно и то же, – не дал ей договорить Тунгуска. – Они активированы, запрограммированы фиксировать вхождение в портал и контролировать сужение горловины после входа. Ниагара послал сигналы активации всем трем – как беглец, открывающий подряд каждую дверь в коридоре, чтобы не догадались, через какую именно он вышел.

– Надо отдать должное – умный парень, – похвалил Флойд.

Ожье закрыла лицо ладонями. Какой же все-таки Тунгуска нелепый, бестолковый неумеха! При всей своей технологии он оказался бессилен перед единственным проворным врагом. Конечно, Ожье понимала, что считать так несправедливо, но со злостью справиться не могла. От волшебника ожидаешь чуда, а не жалких отговорок!

– Это скверно. Хоть какие-нибудь намеки есть? Ведь всего один корабль. По-настоящему задействован единственный портал.

– Это последняя соломинка, за которую можно ухватиться, – ответил Тунгуска. – Один из порталов показывает сигнатуры коллапса горловины, немного отличающиеся от данных по остальным. Если бы пришлось ставить деньги, я бы поставил на этот.

– И сколько бы ты поставил? – улыбнулась Ожье.

– Лучше тебе не знать.

– Ладно. Раз это наш единственный выбор, используем его. А когда попадем внутрь, обнаружим корабль Ниагары по отраженному сигналу?

– Возможно. Но отсутствие эха еще не означает ошибочности выбора. Противник попросту может быть слишком далеко.

– И все же у нас есть что-нибудь еще?

– Ничего. Совершенно. Потому я уже взял курс на этот портал. Когда закончится ремонт двигателей, пойдем на максимальной тяге.

– Отлично! – воскликнула Ожье. – Лучше гоняться за тенью, чем сидеть сложа руки и пенять на свою беспомощность.

– К сожалению, вполне вероятно, что все наши усилия обернутся погоней за тенью. Даже если данные по порталу не случайная помеха, они на пределе различимости. Сумей Ниагара выжать из своих двигателей больше мощности и опередить нас еще на час, мы бы уже ничего не обнаружили.

– Тогда не стоит терять ни минуты.

– А вот с этим у нас большие проблемы. – Тунгуска заменил на дисплее схему четырех порталов галактической картой гиперсети и очертил небольшую область с четырьмя узлами. – Вот где мы сейчас. А вот тут, скорее всего, вынырнет Ниагара после восьмичасового перехода. – Он указал на другой участок, расположенный гораздо дальше на огромном циферблате Галактики.

– Их целый кластер, – заметила Ожье.

– Да. Шесть, считая место нашего выхода. В том районе нет АБО, а значит, Ниагара летит не туда. Он нырнет в другой портал.

– Но следы-то останутся.

– Боюсь, что нет. Слишком велика будет разбежка между его отбытием и нашим приходом. Не останется никакой измеримой разницы в параметрах порталов.

– И что?

– Если у него не случится по дороге какой-нибудь неожиданной проблемы, мы проиграем.

– Но мы не можем, не имеем права проиграть!

– А что тут поделаешь? Он знает путь к АБО, мы – нет. Только и всего.

– Да, Кассандре стоило внимательней присмотреться к тем документам, – уныло произнесла Ожье, при этом странным образом чувствуя, что упрекает саму себя за преступную халатность.

– Она делала, что могла, – возразил Тунгуска. – Копируя, лишь смутно предполагала, что груз может оказаться стратегически важным. И нам очень повезло, что Кассандра скопировала хотя бы часть информации.

– Повезло? Надо же! Пока эта информация не дала ничегошеньки.

– Если бы я мог исправить положение… Остается лишь продолжать погоню, надеясь на удачу.

– Это лучшее, что ты можешь предложить?

– Боюсь, что так.

В рубке повисла тишина. Наконец Флойд поднял руку и сказал:

– Хочу кое-что предложить, если вы не против.

Глава 38

Главный реактор еще не был готов выдать полную тягу. И пока корабль неторопливо шел к избранному порталу, Флойд повел Ожье с Тунгуской к своей каюте.

– Надеюсь, ты нам покажешь что-нибудь сто́ящее, – сказала Ожье. – Флойд, не надо обнадеживать попусту. Я понимаю, ты хочешь помочь, но все-таки…

Он оглянулся и спросил раздраженно:

– Что «все-таки»?

– Все-таки это уровень, требующий определенной подготовки…

– Она хочет сказать, есть вещи, о которых вы можете судить, а есть те, для которых вы недостаточно квалифицированны, – миролюбиво пояснил Тунгуска.

– Да кто же спорит?

– И я боюсь, что вопросы навигации в гиперсети не входят в круг вашей компетенции.

– Ребята, вы бы хоть выслушали меня.

– Флойд, я понимаю, ты исходишь из лучших побуждений, но нам стоило бы вернуться в рубку к тому времени, когда главный двигатель заработает в полную силу…

– Вам что, не интересно выбрать правильную дорогу, прежде чем припустить во весь опор?

Он открыл двери в огромный зал, выделенный ему под жилье, и все трое подошли к кровати и собранию антикварных вещей подле нее.

– Флойд, ну давай же!

– Ожье, ты же сама удивлялась: как они там, в пятьдесят девятом, смогли что-то понять из полученных цифр, даже ухитрились применить тот чертов детектор?

– А ты понял как? Просвети же меня.

– И меня, – добавил Тунгуска.

– Мы искали микроточку или что-то вроде того, потому что считали: там спрятаны координаты АБО, десять-двенадцать цифр.

– Ну и?.. – спросила Ожье, испытывая, вопреки скепсису, знакомое чувство: поблизости происходит что-то важное.

– Думаю, мы ошибались.

– Флойд, не тяни!

Он сел на кровать, указал гостям на пару стульев.

– Ожье, ты сама сказала: крошечную порцию данных можно спрятать где угодно: в ничтожном искажении текста, в пятнышке, в толщине линий. Чтобы найти, нужно в точности знать, где искать.

– Флойд! – произнесла она предостерегающе.

– Но тут возникает вопрос: как эту информацию нашли они? Одно дело – построить антенну, и совсем другое – интерпретировать данные. И ты сама сказала, что обработать их в моем пятьдесят девятом было бы очень непросто.

– В мире Флойда нет компьютеров, – объяснила Ожье Тунгуске. – Он отстал даже от нашего пятьдесят девятого, ведь там не было Второй мировой войны, чтобы подхлестнуть развитие вычислительной техники.

– Ясно, – проговорил Тунгуска, поглаживая подбородок. – То есть данные с гравитационной антенны вряд ли могли быть обсчитаны на Земле-Два. Даже сейчас это требует немалых вычислительных мощностей.

– Надеюсь, они доступны здесь, потому что вам придется заняться обсчетом прямо сейчас.

– Обсчетом данных? Где вы их нашли?

Флойд вытянул из стоящей возле кровати коробки пластинку. Ожье прочитала надпись на конверте: «Луис Армстронг».

– У меня сложилось впечатление, что эта музыка слегка выбила вас из колеи, – проговорил Тунгуска.

– Вы чертовски правы! И благодаря этому я нашел информацию, которая вам так нужна. – С этими словами Флойд наклонил конверт и позволил пластинке скользнуть в ладонь. – Она здесь.

– В микроточке на конверте? – спросила все еще недоумевающая Ожье.

– Нет. Все гораздо сложнее. Думаю, информация заключена в музыке. Не десять-двенадцать цифр, а данные с антенны. Верити, ты была права: в моем пятьдесят девятом невозможно обработать данные. Их и не пытались обрабатывать.

Предчувствие превратилось в уверенность, и по спине у Ожье пробежал холодок. Неужели Флойд и вправду догадался?

– И что же они сделали? – спросила она нетерпеливо.

– Переправили данные через портал. А всю сложную работу проделали по эту сторону подручные Ниагары.

– То есть что-то закодировано в музыке? – спросила Ожье.

– Кто-то наводнил Париж дешевыми пиратскими подделками. Они продаются на каждом углу вот уже который месяц. И теперь понятно, в чем дело.

– Лично я не вижу связи между обилием подделок и передачей данных.

– А я вижу. Мой старый приятель Мальо даже особо указывал на связь между делом Бланшара и своей операцией против фальшивок. Правда, в то время я и представить не мог причину этой связи.

– А теперь можешь? – спросила Ожье.

– Кюстин разговаривал с жильцом бланшаровского дома по имени Риво. Этот Риво видел болтающегося возле здания неприятного ребенка. Я захотел сам поговорить с Риво, но он исчез. Пару дней спустя Мальо сказал, что тело нашли в затопленном подвале заброшенного склада на Монруже.

– Чудесно, – буркнула Ожье.

– Дальше еще чудеснее. У месье Риво на шее были ссадины, словно детки подержали его голову под водой.

– А что за склад на Монруже?

– Тот, где Мальо обнаружил пресс, на котором печатали подделки.

– Думаешь, Риво был замешан в изготовлении пластинок?

– Может быть. Но тогда придется объяснять, почему он жил в том же здании, где поселилась Сьюзен Уайт.

– Просто совпадение.

– Прикинь вероятность такого совпадения. Скорее всего, Риво заметил жуткого ребенка и решил поиграть в сыщика. И проследил до склада. А может, его специально туда заманили, решив, что он уже слишком много видел.

– Не исключено, что Флойд и в самом деле обнаружил нужное нам. Позвольте, я изучу пластинку, – предложил Тунгуска.

– Это оригинал? – спросила Ожье.

– Нет, копия на основе поверхностного скана, сделанного Кассандрой, – пояснил Тунгуска. – Но этого хватит, чтобы обнаружить информацию, если она и в самом деле спрятана в записи.

– Не сомневайтесь, она там и даже слышна, – заверил Флойд. – Или ваш вирус, убивающий музыку, уже забрался ко мне в голову.

– Да, можно закодировать сигнал высокой частоты, – кивнул Тунгуска, – и расположить на пластинке существенный объем данных. Я могу проверить это очень быстро…

– Насколько быстро? – нетерпеливо спросила Ожье.

Тунгуска моргнул:

– Уже готово. Нужно было всего лишь изучить голограммы, сделанные Кассандрой, и поискать аномалии в структуре. Всегда легче идентифицировать специфическую структуру, если имеешь о ней какое-никакое представление.

– И каков же результат? – проговорила Ожье, ерзая от волнения.

– Флойд прав. На пластинке и в самом деле есть дополнительный слой информации. Высокочастотная компонента хорошо спрятана, почти не портит звук, но утонченному слуху Флойда перемена заметна и неприятна. – Тунгуска посмотрел на Флойда с откровенным восхищением и добавил с улыбкой: – Без него мы бы нипочем не заметили.

Тунгуска покрутил пластинку в руках, наслаждаясь игрой света на блестящей черной поверхности.

– Да, прекрасная вещь. Но и опасная – как обоюдоострое лезвие.

– Подумать только, мы сами помогли им! – с горечью произнесла Ожье. – Вывезли эти шифровки из Парижа, веря, что спасаем бесценные артефакты!

– Они знали все о попытках эвакуировать предметы культуры из города, – заключил Тунгуска. – И ваша работа наилучшим образом устроила агентов Ниагары. Оставалось всего лишь изготовить пластинки и сделать так, чтобы они обязательно попали в руки Сьюзен Уайт. Завалить рынок фальшивками – наипростейший способ добиться этого.

– Знаете, я не удивлюсь, если парижский металлический шар находится на этом же складе, – предположил Флойд. – Даже если Мальо и обнаружил его, то, конечно же, не догадался о предназначении.

– Нас так легко обвели вокруг пальца, – пробормотала Ожье, рассерженная и смущенная одновременно.

– Тебе не в чем себя упрекать, – сказал Тунгуска. – Благодаря усилиям Сьюзен Уайт из Парижа было вывезено огромное количество ценнейших материалов. Не ее и не твоя вина в том, что некоторые из них оказались намеренно испорченными.

Он снова моргнул – часть его мозга анализировала сканы Кассандры.

– Похоже, на трети есть высокочастотная компонента. Остальные, предположительно, оригинальные записи.

– Но мы вывозим пластинки с момента открытия портала, – напомнила Ожье. – Сотни тысяч!

– Важны лишь немногие из них, – сказал Тунгуска. – Вспомни, что Ниагара изо всех сил старался завладеть последним грузом. Возможно, ранние партии содержали неточные или ошибочные данные. Не исключено, что агенты на Земле-Два лишь недавно смогли использовать антенну должным образом. Им потребовалось время, чтобы объединить и записать на диски техническую информацию о трех шарах. Затем нужно было организовать торговлю пластинками таким образом, чтобы они наверняка попали в руки сборщика и не вызвали подозрений. В общем, меня не удивляет, что именно последний груз имел наибольшее значение.

– Тогда у нас есть шанс, – кивнула Ожье. – Конечно, если ты сможешь декодировать наложенный сигнал.

– Вряд ли это слишком трудно, – сказал Тунгуска. – Глубокая шифровка потребовала бы вычислительных мощностей. Причем таких, какие понадобились бы для обработки данных на Земле-Два.

– Надеюсь, ты прав.

– Я уже совмещаю и обрабатываю данные. Подключил для этого значительную часть вычислительных мощностей корабля. Конечно, может выясниться, что мы гоняемся за тенью…

– Не может, – уверенно возразил Флойд.

Не без благоговения Тунгуска взглянул на пластинку и вернул ее в конверт.

– Двигатель почти готов дать максимальную тягу. Когда войдем в наиболее вероятный портал, у нас будет восемь часов на дешифровку и определение координат АБО. Это может оказаться трудным и даже невозможным, но по крайней мере это дает надежду пресечь замыслы Ниагары.

– Флойд, а от тебя все же есть польза, – улыбнулась Ожье.

– Не меня благодари, – отозвался тот. – Я всегда говорил: музыка спасет мир.

Глава 39

Кластер лежал в дальнем углу гиперсети, и с того времени, когда экспедиция прогров нанесла порталы на карту, его посещали очень редко. Пять дрейфующих в пространстве порталов образовывали подобие равноконечного креста – четыре по краям, один в центре. Их разделяло расстояние не больше световой секунды. Поблизости не было звезд, планет, больших астероидов – лишь колючие глыбы, останки пяти больших комет, высохшие и застывшие миллионы лет назад. На каждой гнездился один портал, само собой без персонала.

Но было там и кое-что еще, нащупанное локаторами во тьме. Оно оказалось огромным, немыслимо колоссальным. Способным вместить солнце – и осталось бы еще много места.

– Мы не слишком поздно? – осведомилась Ожье, когда Тунгуска вывел составленный по показаниям локаторов рисунок АБО на стену.

– Не знаю. Если мой расчет верен, Ниагара вышел из портала всего полтора часа назад.

– Так почему же мы не видим его?

– Детекторы фиксируют слабый след выхлопа. Похоже, Ниагара уже завернул за край АБО. На это хватило бы времени – если допустить, что он пренебрег безопасностью.

– Так пойдем за ним!

– Мы идем. К сожалению, двигатель еще требует ремонта. Пока нынешнее ускорение – предельное.

Локаторы выуживали из темноты все больше данных, и облик АБО на экране вырисовывался все яснее. Сложные методы статистического анализа выжимали все, что можно, из скудных данных. Ожье вспомнила свой брифинг на борту «Твентис сенчери лимитед». Схема, показанная Питером, была серо-голубоватой, но из-за тусклого света в каюте цветовое восприятие не работало. Представленный Тунгуской рисунок выглядел равномерно серым, почти без теней и объемности, лишь с намеком на структуру поверхности АБО, составленной из отдельных симметричных сегментов. На картине Питера структура поверхности напоминала вирус или кристалл, а теперь она больше походила на кожу человека или животного, с грубыми аномалиями там, где процессы заживления еще не успели скрыть целиком следы ран. Создавалось впечатление, что АБО не соорудили, а вырастили.

Может, и так. Никто не имел ни малейшего понятия о том, откуда взялось сырье для АБО. Не исключено, что в этом углу космоса когда-то дрейфовала планетная система со звездой, разобранная ради создания тонкой прочной оболочки. А возможно, необходимые энергия и масса были извлечены из пустоты путем применения развитой версии того же эффекта, какой люди использовали в капельных двигателях.

Ожье глянула на Флойда. Интересно, как он воспринимает все это?

– Знаешь, не многим посчастливилось увидеть подобное, – осторожно произнесла она.

– Я вполне смог бы прожить и без такого везения, – проворчал он. – Почему-то мне нравилось считать небо настоящим. И солнце со звездами тоже.

– Твой мир вполне настоящий. И ты настоящий. Остальное не важно.

– Локаторы поймали сигнал, – сообщил Тунгуска, не скрывая волнения. – Вероятно, Ниагара.

– Это от его корабля? – спросила Ожье.

– Нет. Слишком далеко. Движущееся пятно повышенной яркости на поверхности АБО. Наверное, отражение света его сопел. Конечно, он пытается скрыть струю, но это слишком сложно, если необходимо маневрировать.

– Напомни-ка, у нас еще остались ракеты? – попросила Ожье.

– Ни одной. Я дал задание мастерской изготовить еще, но пока ресурсы задействованы для ремонта двигателя. Придется довольствоваться пучковым оружием.

– А мы на дистанции выстрела?

– Для того нужно еще немало пролететь.

– И сможем приблизиться?

– Не сможем, если Ниагара не сойдет с нынешнего курса и не уменьшит скорость. Но движение пятна говорит о том, что он замедляется относительно АБО.

– Зачем? – удивился Флойд.

– Надо думать, хочет применить «коктейль Молотова», – объяснил Тунгуска.

– Надо врезать ему до того, как размахнется!

– Флойд, ты уверен? Если реактор на антивеществе не проделает дыру в АБО, ты не сможешь вернуться домой.

– Да рвите его в клочья, и все! О моем возвращении после подумаем. Пару часов назад я не был уверен, что доживу до такого выбора.

– Никто из нас не был уверен. – Тунгуска хмурился: в его разуме бушевали потоки информации. – А вот это существенно! – Он посмотрел на замерших в ожидании Флойда и Ожье. – Судя по новым данным, у отражения два источника.

– То есть выхлопов два? – недоуменно спросила Ожье.

– Да, но далеко разнесенных. Они не могут принадлежать одному кораблю. Похоже, от большего отделился меньший. Сейчас должны прибыть надежные результаты локации… – Тунгуска прижал палец к виску.

– Вполне осмысленно, – прокомментировала Ожье. – Ведь его главный корабль достаточно велик, чтобы нести «коктейль Молотова»?

– Ну да.

– Наверное, Ниагара хочет вогнать его в стену АБО как таран. Слишком хлопотно извлекать рабочую зону реактора с антивеществом, тем более что система доставки уже есть и готова. – Ожье подалась вперед, не обращая внимания на боль в спине. – А второе судно – шаттл, которому достаточно всего лишь долететь до Земли-Два.

– «Серебряный дождь» на нем, – подытожил Тунгуска.

– И Ниагара, – добавила Ожье.

Тунгуска закрыл глаза, отгораживаясь от помех реального мира:

– Я вижу и шаттл, и материнский корабль. Шаттл отдаляется на полной тяге от корабля-матки.

– Хочет уйти как можно дальше от места будущего взрыва, – предположила Ожье.

Тунгуска кивнул, не открывая глаз.

– Надеюсь, вы последуете его примеру? – поинтересовался Флойд.

– А как у нас с дистанцией выстрела? – добавила Ожье.

– Пока никак. Поверь, самому хочется нажать на кнопку, аж палец зудит.

Оставалось лишь ждать, когда сократится расстояние между ними и врагом. Данные локации прояснили картину происходящего. Сомнений не осталось: от большого корабля отделился малый и большой на предельной тяге, не жалея своего реактора, пошел к поверхности АБО. Избыточная радиация от перегруженного двигателя давала яркий образ. За судном было легко следить даже с такого расстояния. Часом раньше оно шло параллельно поверхности, а теперь изменило курс и ускорялось под прямым углом к ней.

– Мы не сможем его остановить! – воскликнула в отчаянии Ожье. – Что бы мы ни делали, адская машина обязательно врежется!

– Но разве тебе не любопытно, что произойдет при столкновении? – осведомился Тунгуска, на взгляд Ожье слишком уж игриво.

– Обойдусь и без таких познаний!

Тунгуска открыл глаза:

– Сообщение от систем реактора: можно увеличить ускорение до пяти g. Больше пока не стоит, не нужно рисковать зря. Амортизационные контейнеры не понадобятся, хотя, возможно, кораблю придется обездвижить нас.

– Да пожалуйста, – разрешила Ожье.

Стены и пол задрожали – и поглотили людей.

В темных объятиях корабля было покойно и сонно; казалось, время то мчится стремглав, то течет густым сиропом. Ожье думала о том, каково сейчас Флойду, в чьей голове не гнездились сверкающие микромашины. Что он думает, находясь так близко от родины и зная о страшной опасности, грозящей его миру?

– По моим оценкам, столкновение произойдет через пятьдесят секунд, – сообщил Тунгуска. – Я переключаюсь на сенсоры, чья потеря для нас несущественна, и закрываю обычные каналы. Никто раньше не видел взрыва реактора на антивеществе так близко. Непонятно, какова будет реакция АБО на удар.

– Насколько близок шаттл к точке столкновения? – спросила Ожье.

– Вдвое ближе, чем мы. Если Ниагара хочет выжить, ему нужна солидная защита. Тридцать секунд.

– А можно без обратного отсчета? – попросила Ожье, напрягаясь. – Просто скажи нам, когда все кончится, живы мы или нет.

Тунгуска уверял, что сквозь барьеры и экраны не проникнет ничего ощутимого, но Ожье все-таки почувствовала призрачное эхо разрыва, долгое, растянутое, будто далекий раскат грома.

– «Коктейль Молотова» взорвался, – сообщил Тунгуска. – И мы, как можно с легкостью убедиться, живы.

– Я шутила.

– А я нет. Такое всегда приятно подтверждать.

Когда выставленные под облучение сенсоры подтвердили безопасность, Тунгуска открыл более чувствительную аппаратуру и взялся рассматривать место удара. В потоке данных разобрались не сразу – слишком много помех от пыли и обломков, летящих из АБО вишнево-красным фонтаном. Ожье все никак не могла правильно соотнести масштабы – они просто не поддавались воображению. Фонтан был длиной в сотни тысяч километров, но казался крошечным пятнышком на поверхности АБО.

– Область вблизи эпицентра проясняется, – сообщил Тунгуска. – Но пока трудно определить характер повреждений.

– Просто покажи нам, что происходит! – потребовала Ожье.

Чтобы увидеть ясно, пришлось ждать еще двадцать минут, пока мусор не рассеялся и угол зрения не изменился в достаточной степени. Корабль Тунгуски вышел на ту же траекторию, что и шаттл Ниагары, и направился круто к поверхности АБО на пяти g. Люди лежали в защитных коконах.

– Они проломились, – сообщил Тунгуска.

Капитан послал образ в голову Ожье. «Коктейль Молотова» проделал на удивление аккуратную дыру – сотня километров диаметром, практически идеальный круг. Оболочка АБО была всего в километр толщиной и светилась с болезненной яркостью в области пролома; цвета переходили от синего к желтому и дальше к тускло-красному по мере удаления на две-три сотни километров от эпицентра. Казалось, там извиваются, мечутся тонкие жгуты, словно обрубки рассеченных нервов.

– Боже! – воскликнула Ожье. – Они смогли! Оболочка и не подумала сопротивляться!

– А ты ожидала, что глухая стена выстрелит? – осведомился Флойд.

– Нет, но хоть бы малейшее противодействие!

– А как насчет шаттла? – спросил сыщик.

– Я слежу за ним, – ответил капитан. – Идет под тягой и тем же курсом, что и до взрыва. Нырнет в дыру через десять минут.

Ожье подумала, что вряд ли капитану стоило беспокоиться насчет надежности экранов Ниагары.

– Как я понимаю, мы еще не вышли на дистанцию выстрела?

– Нет, – ответил Тунгуска, совершенно искренне смутившись. – Для этого нужно лететь за ним.

– Через пробоину?

– Да, в АБО. Боюсь, других вариантов у нас нет.

Глава 40

Когда подлетели к пролому в оболочке, облака мусора уже полностью рассеялись. Края дыры по-прежнему ярко сияли, и сквозь нее в пространство бил сноп голубоватого света; его рассеивали немногочисленные раскаленные обломки, еще дрейфующие вблизи места взрыва.

– Спектрально этот свет – как наш солнечный, – сообщил Тунгуска, когда корабль вошел в сноп. – В пределах точности наших измерений – полная копия.

Переход снаружи внутрь совершился в мгновение ока. При такой скорости километр оболочки – расстояние ничтожное. Вот растет перед глазами твердь, а в ней белое светозарное око… А теперь они уже летят к сердцевине АБО.

Локаторы тут же приступили к делу. Изнутри дыру – круглое окно в идеальную черноту космоса – тоже окаймлял раскаленный обод пробитой оболочки. Но вместо сизой наружной поверхности перед локаторами предстало нечто странное, с трудом поддающееся идентификации – если вообще поддающееся.

Само собой, все понимали: внутренняя поверхность должна работать как планетарий, изображая небо, видимое с оригинала Земли. Действительно, тут были поддельные звезды с точно подобранной яркостью и цветом, собранные в созвездия, привычные для землян. Наверное, часть звезд запрограммировали на переменную светимость в соответствии с причудливым репертуаром наблюдаемой астрофизики. И предписали должным образом двигаться, или медленно дрейфуя, или вращаясь друг вокруг друга. За ними – косяки галактик, и они тоже должны выдержать придирчивый взгляд земного наблюдателя. Новым и сверхновым положено вспыхивать и умирать вне зависимости от того, видят их или нет.

Поразительно. Восхитительно. И бесполезно. Такая подделка не продержалась бы и дня, будь наблюдатели вооружены современными Ожье приборами. Даже простейший межпланетный зонд обязательно выявил бы странности с положением звезд, перед тем как разлететься на атомы от удара о внутреннюю поверхность АБО. Но вряд ли создатели АБО планировали идеальный, стопроцентно надежный обман. Наверное, предполагалось, что обитатели Земли-2 рано или поздно обнаружат фальшь. Назначение оболочки в том, чтобы защитить их от посторонних влияний до этого момента. А после обитатели второй Земли, несомненно, приложат все усилия, чтобы пробиться наружу.

А теперь фальшь вблизи дыры видна невооруженным глазом. В радиусе нескольких тысяч километров исказились контуры звезд, они стали похожи на сперматозоиды; вытянутые хвосты указывают, словно обвиняющие персты, на проделанную Ниагарой дыру.

– Зона искажения расширяется, – сказал Тунгуска. – Честно говоря, мне трудно представить, как на Земле-Два могут этого не заметить, даже если умудрились проглядеть вспышку.

– Интересно, что жители подумали о ней?

– Не знаю. Но необъяснимые явления в звездном небе – не самое важное для них сейчас.

– Мы можем наконец подстрелить шаттл? – нетерпеливо спросила Ожье.

– Нет. Но я готов выжать чуточку больше из двигателя. Если мои расчеты верны, мы догоним Ниагару до его вхождения в атмосферу.

– Тунгуска, догони его! И бей не сомневаясь!

– Мне кажется, повод для сомнений у нас есть. И весьма значительный. Хотя, не имея стопроцентных доказательств, я могу ошибаться.

– Договаривай, если уж начал! – выпалила Ожье, которой вовсе не понравилось странное предупреждение.

– Кажется, структура ремонтирует себя. Сразу после применения «коктейля Молотова» диаметр отверстия превышал сотню километров.

– А теперь?

– Чуть меньше ста. Может, эти данные ничего не значат сами по себе, поскольку сейчас трудно с точностью определить координаты краев, но я подумал, что стоит привлечь ваше внимание.

– Присматривай за дырой, – посоветовала Ожье. – Не хватало еще, чтобы она закрылась, пока мы внутри.

– Думаю, вскоре мы сможем точно установить скорость закрытия, – сообщил Тунгуска.

– Ну так добейся от движков максимальной тяги, чтобы мы сделали дело и благополучно отправились домой.

Весь следующий час они шли на полном ходу вглубь АБО, следуя за локаторным откликом от шаттла Ниагары. Предложения переговоров остались без ответа, хотя Тунгуска неустанно пробовал связаться и обещал, что примет любые условия, лишь бы «серебряный дождь» не оказался в атмосфере. От преследуемого корабля не пришло даже уведомление о принятии сигналов.

Хотя ситуация была по-настоящему отчаянной, Ожье не могла отделаться от мыслей о том, каково это – жить внутри сферы, видеть фальшивую Вселенную с Земли, не знавшей ядерного оружия, надвигающейся климатической катастрофы и Нанокоста. При взгляде на планету хотелось плакать. Что сравнится с удивительной красотой маленького синего мира, хрупкого, как невесомое крыло бабочки, – и потому невыразимо, щемяще прекрасного?

Земля-2 находилась точно в геометрическом центре АБО. По орбите вокруг нее обращалась – или имитировала обращение в соответствии с законами небесной механики – копия Луны. Наверное, ее запечатлели на том же «квантовом снимке», что и Землю, но это еще требовалось проверить детальным исследованием. Луна тоже может оказаться фальшивкой. Для обмана наблюдателей хватит имитации обращенной к Земле поверхности да еще массы, вызывающей приливы и отливы. А вот вклад Солнца в приливы и отливы наверняка смоделировали куда более изощренным образом, поместив невидимый с Земли дополнительный спутник или как-то иначе манипулируя с силами тяготения. Ведь Солнца в АБО не было – лишь плоский желто-золотой диск на внутренней поверхности, испускающий свет нужной температуры и спектрального состава. Убедительно Солнце выглядело лишь с Земли-2, а глазам летящих на корабле оно казалось искаженным – вытянутым и изогнутым.

– Вот и ваш источник излучения со спектром Солнца, – сказала Ожье. – Это его свет мы видели выходящим из дыры. Как думаете, скоро соотечественники Флойда раскроют обман?

– Даже не летая в космос, через пару десятилетий они стали бы замечать странности, – ответил Тунгуска. – На Земле-Один люди много усилий приложили для измерения точной формы Солнца, поскольку разные космологические модели представляли ее по-разному. Если такой же интерес возникнет и здесь, обман раскроется быстро.

– Или родится новая космологическая модель, – добавила Ожье.

– Возможно.

– В любом случае наука на Земле-Два еще не достигла уровня нашего тысяча девятьсот пятьдесят девятого года.

– Но у нее был шанс скоро нагнать – и доставить неприятности тем, кто захотел бы совершить нечто вроде совершаемого сейчас Ниагарой.

– То есть манипуляторы на Земле-Два провели очень тонкую операцию. Сумели подавить Вторую мировую войну до того, как она стала по-настоящему мировой. Не дали развиться науке. А главное – они все еще там, внизу.

– Думаешь, стоит их искать? – спросил Тунгуска.

– Конечно. Они должны заплатить по счетам! Или ты не согласен?

– Ожье, они прекратили войну, которая в нашем мире унесла десятки миллионов жизней. Предотвратили холокост, русский фронт, Хиросиму и Нагасаки.

– Тунгуска, они не по доброте душевной это делали. Война мешала плану глобального геноцида. И за этот план кто-то должен понести наказание!

– Надеюсь, тебя утешит то, что мы почти на дистанции выстрела. Шаттлу придется затормозить для вхождения в атмосферу. Если выпустить споры на такой скорости, их не спасет даже жаропрочное покрытие. Наши пушки откроют огонь через три минуты – при условии, что ситуация не изменится внезапно.

– А как насчет обещанных ракет? – спросила Ожье.

– Почти готовы. Пожалуйста, немного терпения. Что же касается другой проблемы… – Тунгуска замялся.

– Ты о чем?

– О затягивании дыры. Я внимательно наблюдаю за ней и уже могу утверждать определенно…

– У нас будет время, чтобы выбраться наружу?

– Да… Конечно, если…

– Если что? Только не говори, что нам нужно беспокоиться о чем-то еще, кроме дыры и «дождя»!

– Хорошо, я не буду про двигатель.

Тунгуска сдержал обещание. Через две минуты Ожье ощутила, как корабль слегка повернулся, нацеливая лучевые орудия. Те взяли цель и дали очереди импульсов – и Верити почувствовала, как в трюмах содрогаются, вновь наполняясь энергией, громадные аккумуляторы.

– Как долго мы можем стрелять с такой же интенсивностью?

– Сколько угодно. Энергия – не проблема.

Экипаж шаттла явно предвидел атаку – как сказал Тунгуска, такое невозможно не предугадать, – но у малого судна защита была слаба. Оно могло отбрасывать отражающие слои корпуса, рассеивать пушечные импульсы, резко менять курс, затрудняя наводку на яркое пламя выхлопа, теперь обращенное в другую сторону, но все еще видимое на фоне Земли-2 и внутренней оболочки АБО. Но с каждым маневром сокращалась дистанция между противниками, набранная шаттлом с таким трудом. Перед его пилотом стояла нелегкая задача.

– Что бы Ниагара ни делал, он в конечном счете проиграет, – бодро пообещал Тунгуска. – Симуляции показывают: мы его перехватим, прежде чем он успеет выпустить споры в атмосферу.

Но в безапелляционной уверенности этого утверждения был нечто такое, отчего у Ожье мороз пошел по коже.

А через секунду отказал реактор.

Расстояние до шаттла вдруг увеличилось. Двигатель задергался, надсадно завыл – и вырубился. Амортизационная оболочка сделала все, чтобы смягчить внезапную пропажу ускорения, но в глазах у Ожье пару раз потемнело. Кровь в мозгу тяжело заплескалась, словно помои в ведре.

– Тунгуска… – еле выговорила Верити, – может, ты передумал… насчет перехвата?

Корабль дрейфовал. Реактор полностью отключился, заглушенный аварийными системами до того, как нестабильности разорвали бы саму ткань пространства-времени.

Спустя несколько минут вялым ручейком потекли оценки ситуации. Системы диагностики сообщали: двигатель можно отремонтировать, отказали лишь временные приспособления, поставленные с целью предотвратить наихудшие воздействия ракетной атаки. Но потребуется много часов, чтобы добиться скромного ускорения в одно g.

Почувствовав, что подопечных больше не нужно защищать от внезапных перегрузок маневренного боя, корабль отпустил Тунгуску, Флойда и Ожье. Защитные коконы ушли в пол, приняли знакомые контуры стола и кресел.

– Тунгуска, надеюсь, у тебя есть запасной план? – спросила Ожье.

Надо отдать капитану должное, даже в такой ситуации он не потерял уверенности, объявил спокойно и авторитетно:

– Я оценил наши ресурсы и счастлив объявить: мы все еще можем перехватить шаттл.

– Ракеты? – спросил Флойд.

– Нет, – поморщился Тунгуска и тут же поправился: – Вернее, да. Но это не совсем просто.

Ожье посмотрела на Флойда и закатила глаза:

– Я уже поняла, что возникли осложнения. Но нельзя ли говорить попонятней?

– Если выпустим ракеты отсюда, им не хватит дальности. Мои ремонтные мастерские могут производить все, за исключением стопроцентно функциональных капельных реакторов. Я решил делать ракеты с небольшими, примитивными ядерными реакторами. Они маневренны и быстры в нужной мере, отлично взрываются. Но им нужно помочь добраться до цели.

Ожье встревожилась. И какую же он помощь имеет в виду? Наверняка что-то не слишком приятное.

– Чего ты хочешь от нас? – спросила она.

– Их нужно подвезти на требуемое расстояние. Наш корабль этого не может, а когда его починят, будет слишком поздно. Однако у нас еще есть шаттл с лайнера. Я на всякий случай его отремонтировал и заправил. Подвесить на него ракеты проще простого. Они сами цепляются за корпус, как паразиты.

– А шаттл успеет? – спросил Флойд.

– Да. Хотя времени в обрез. И кому-то придется его вести.

– А змееробот разве не справится? – спросила Ожье.

– Сейчас у меня нет лишних, все заняты ремонтом.

– Так чего же мы ждем? – Ожье резко встала.

Тунгуска указал ей на кресло:

– Сиди. Говоря про пилотирование, я имел в виду себя.

– Нет причины, по какой я не подхожу, – возразила Ожье. – Если не хватит знаний, меня снабдит ими Кассандра.

– Это не очень хорошая идея.

– Почему? Машины научат, что нужно делать.

– Проблема не в этом. Я не сомневаюсь, что они снабдят нужными знаниями, но будет гораздо лучше, если шаттл поведу я, взяв Флойда пассажиром.

– Не понимаю.

Тунгуска вздохнул, словно до последнего момента надеялся избежать неприятного объяснения.

– Дело в том, что улетевший на шаттле рискует не вернуться. – Он сцепил руки и заговорил веско, раздельно, как будто оглашал приговор. – Перехватить Ниагару еще можно. Но когда шаттл выпустит ракеты, у него не останется времени даже сюда вернуться, не говоря уже о выходе за пределы АБО. Пробитое отверстие смыкается. Даже если скорость закрытия не увеличится, минутное промедление окажется роковым. А прогнозировать скорость закрытия трудно. – Он тяжело вздохнул, посмотрел на Ожье. – Вот почему тебе нельзя лететь на шаттле. Ты останешься здесь и отправишься назад в пробоину, как только починят двигатель.

– А ты?

– Я удостоверюсь, что ракеты достигли цели. Потом высажу Флойда на поверхность Земли-Два.

– И что дальше?

– Оценю ситуацию. Если она позволит, вернусь на корабль. Если нет… Хм, не оставлять же шаттл лежащим на Земле-Два, где его неизбежно обнаружат аборигены? Я постараюсь уничтожить его и все прочее, что компрометирует нас. Это будет нетрудно.

Ожье захотелось, чтобы последняя фраза оказалась слуховой галлюцинацией.

– Ты что, хочешь покончить с собой?

– Если уж говорить просто – да.

– Такому не бывать! – выпалила она. – Ты сам сказал: я могу пилотировать не хуже тебя.

– Буквально я сказал…

– Я отвезу Флойда домой, и точка! О черт! Я его сюда затащила, мне и вытаскивать!

Флойд взял ее за руку:

– Ты бы послушала, он дело говорит.

– Хочешь обречь его, чтобы спасти меня?

– Никто никого не обрекает. Ему не обязательно кончать с собой. Он займется поиском выхода, только и всего.

– Я могу делать то же самое! – огрызнулась она и, обращаясь к прогру, добавила: – Пусти нас на шаттл!

– Вас?

– Меня и Флойда.

– И мою Кассандру? – спросил он мрачно.

– Мы с ней уже договорились. Кассандра хочет поучаствовать в аттракционе.

Тунгуска кивнул обреченно: мол, что с вами делать?

– Вам не стоило принуждать меня к этому.

– Стоило, не сомневайся.

– Хорошо. Мне нужно двадцать минут, чтобы закончить изготовление ракет и наладить интерфейс с аппаратурой шаттла. Эти минуты входят в общий расчетный срок, так что потратьте их с умом. У вас еще есть возможность передумать.

– Мне они не потребуются – я уже решила, – заверила Ожье.

Тунгуска тяжело вздохнул, давая понять, что больше не станет убеждать и спорить.

– Я догадывался, что твой выбор будет именно таков. Просто хотел удостовериться.

– Могу я попросить о небольшом одолжении, пока мы еще здесь? – спросил Флойд.

– Пожалуйста. Я сделаю все, что в моих силах.

– Вы можете сотворить на этом корабле что угодно, правда?

– В известных пределах.

– Я не прошу сваять новый мир. Пожалуйста, сделайте немного земляники.

Тунгуска криво улыбнулся, думая, что он то ли ослышался, то ли стал мишенью непонятной шутки.

– Земляники?

– Сможете?

– Разумеется. По крайней мере, я могу создать нечто, выглядящее земляникой и совпадающее по вкусу, хотя это и не будет настоящей ягодой.

– Я не привередлив. В двадцать минут уложитесь?

– Даже в пять, если хотите съесть прямо сейчас.

– Это не для меня, а для друга. Сам-то я землянику терпеть не могу. Поэтому не забудьте про пакетик.

Тунгуска кивнул, морща лоб.

– Что-нибудь еще?

– Немножко вашего волшебного лекарства.

– УЛ?

– Мой друг умирает. Это пожилая женщина. Та, для которой я попросил землянику.

Глава 41

Тунгуска повел их белыми извилистыми коридорами, где царила невесомость, к идеально чистому, лишенному атмосферы ангару в корабельной корме. Там содержался шаттл с лайнера «Твентис сенчери лимитед», унесший Флойда, Ожье и Кассандру с замерзшей Земли. Ожье едва узнала машину. Та была как новенькая: глянцевая, без вмятин и царапин, без пятен от ожогов. Разве что крылатый конь, эмблема компании, остался тем же.

– Удивительно, что ты не выбросил эту груду мусора, – произнесла Ожье.

– Это ценное сырье – такое мы не выбрасываем, а перерабатываем. Но этот шаттл, как уже говорил, я предпочел приберечь на всякий случай.

– Всегда полезно держать что-нибудь в рукаве, – похвалил Флойд.

Обе ракеты уже прицепились к корпусу кронштейнами: узкие, гладкие, похожие на притаившихся акул.

– Они точно пригодны? – спросила Ожье.

– После нашего недавнего происшествия с реактором я воздержусь от категоричных заявлений, – сказал Тунгуска. – Скажу так: я на них полагаюсь.

– А шаттл?

– Он выдержит.

– Тогда поехали!

Тунгуска проводил их на борт. Системы шаттла негромко гудели, готовые к немедленному старту. Пахло чистотой и свежестью – будто только что развернули упаковку и вытащили новенькое.

– Топливные баки полны, – указал Тунгуска на пульт управления. – Пришлось нацедить водорода из нашей системы охлаждения, но мы вполне обойдемся и тем, что осталось.

– Спасибо, – сказала Ожье.

– Если я могу сделать еще что-нибудь…

– Ты сделал более чем достаточно. Ты, Кассандра… все вы. Я очень благодарна.

– А уж я как благодарен, – добавил Флойд.

– Мы все разделяем коллективную ответственность за заговор Ниагары.

– Будем надеяться, что он не успеет совершить задуманное.

– Ожье, ты простишь нас?

Она поколебалась с секунду, прежде чем ответить:

– Думаю, нам всем есть за что просить прощения.

– Кое-кому – более прочих.

Она сжала большую кисть Тунгуски:

– Я хорошо понимаю, что делаю и чем это грозит. И Флойд понимает. Так что не нужно напрасных жертв. Как только заработает реактор, уходи на полной тяге из АБО.

– Я подожду снаружи, – ответил Тунгуска, пожимая ее руку. – Передайте привет Ниагаре. Хотел бы я потолковать с ним лично. Удачи вам!

– Я постараюсь за нас обоих, – заверила Ожье.

Стартовали без проблем. Через час полета Ожье сказала Флойду:

– Нам нужно поговорить.

– А можно подождать, пока мы не разберемся с Ниагарой?

– Тогда может не хватить времени. – Заготовленные слова застряли в горле, и она лишь сумела выдавить: – Что ты собираешься делать?

Он посмотрел так, будто глупее вопроса она задать не могла.

– Прямо сейчас?

– Я имею в виду, с остатком своей жизни. Ведь ты теперь… знаешь все. И дохнуть не сможешь, не думая о том, что все вокруг – фальшь.

– Думаю, я проведу остаток жизни ровно так же, как и остальные: буду заниматься своим делом изо дня в день, а большие вопросы отодвину подальше.

– Но это же не ответ.

– Это правда. Мне нужно одеваться, кормиться, платить за электричество. Мне нужна крыша над головой, вне зависимости от того, что там, в космосе, за нею. Есть и кое-какие планы.

– Расскажешь о них?

– Прежде всего я должен снять Кюстина с крючка. А это значит, нужно договариваться с Мальо и, возможно, искать способ надавить на Бельяра. В тоннеле за станцией «Кардинал Лемуан» лежит по меньшей мере один труп ребенка. Возможно, Мальо понадобится живое дитя войны. Это выяснится, когда я ему позвоню.

– Ну, это не займет много времени.

– Этим мои планы не исчерпываются. Потом я буду удить рыбку покрупнее, кем бы она ни оказалась.

– Например, братом Калискана?

– Если он там, я его найду. А если найду, он заговорит.

– Это опасные люди.

– Я знаю.

– Они хорошо организованы и готовы убивать, охраняя свои секреты. Они готовы без всяких колебаний и угрызений совести истребить три миллиарда людей. И уж тем более они не станут переживать из-за одного мелкого детектива.

– А может, как раз мелкого-то они и проглядят, не заметят вовремя. И я буду не один. На моей стороне Кюстин. И Мальо, если сумею c ним договориться. Вместе мы сможем что-нибудь изменить.

– Ты уже изменил. Если бы не принял дело Бланшара всерьез, все то, ради чего умерла Сьюзен, оказалось бы напрасным. Мы бы так и не узнали о планах Ниагары.

– Клиент захотел раскрыть дело. И я постарался завершить начатое.

Флойд ощутил, как вздрогнуло судно, лишившись ракеты. Та помчалась вперед на огненном языке, словно на осколке солнца. Шаттл покинул корабль Тунгуски всего лишь шесть часов назад, а казалось, прошли почти сутки. Делать нечего, сиди и жди выхода на дистанцию удара, тревожься о том, чтобы Ниагара напоследок не выкинул хитрый трюк, разбивающий вдребезги сложный план Тунгуски.

Но погоня проходила в полном соответствии с моделированием, вплоть до момента пуска. Ниагара мог лишь мчаться к Земле-2, надеясь успеть раньше губительных ракет. Наверняка он понимал, что впереди верная смерть. Даже если сумеет распылить споры над Землей-2, их убийственного действия он уже не увидит.

Суда сблизились на дистанцию полета самодельных ракет. Ниагара шел по параболе и уже находился в тысяче километров от земной поверхности. Шаттл с лайнера отставал на пятьсот километров.

Оставляя отчетливый, тонкий, как рапира, след, ракета понеслась к редким облакам над Тихим океаном. Аппаратура на борту шаттла не могла следить за ней, но в голове Ожье постоянно обновлялись данные о координатах. Непрерывный поток информации заставлял болезненно морщиться – рассудок попросту не успевал усваивать его.

Флойд вопросительно посмотрел на Верити, ожидая новостей.

– Сближается, – сказала она. – Пока все хорошо.

Внизу, на темном фоне океана, Флойд различил проблеск вражеского судна. До него полтысячи километров, и он – за исключением, конечно, ракеты – единственный объект, движущийся на фоне земной поверхности, выплевывая яркое пламя, меняя курс, пытаясь уклониться от надвигающейся угрозы.

– Пятьсот километров, – произнесла Ожье. – И пока ракета идет неплохо, даром что Тунгуска делал ее в спешке.

– Хорошо, что он на нашей стороне.

– Вот уж точно. Флойд, конечно, сейчас не самое подходящее время…

– Ты о чем?

– Что бы ни случилось теперь, я не жалею о нашем приключении.

– В самом деле?

– И не пожалею никогда!

Она нахмурилась вдруг, получив очередное известие от машин Кассандры.

– Двести километров, сближение. Ниагара уже знает, что у него на хвосте ракета.

Флойд увидел, как заметался яркий выхлоп чужого шаттла, словно перышко на ветру. Интересно, что подобное дерганье означает для тех, кто еще остался в живых на судне? А может, там все уже мертвы, раздавлены в лепешку бешеными маневрами уклонения, принесены в жертву ради того, чтобы смертоносный груз прибыл на Землю-2?

Или Ниагара жив и корчится от боли?

Лучше бы так.

– Изменилось альбедо шаттла Ниагары, – проговорила Ожье.

Флойд тоже заметил: летучая искорка на мгновение размылась, серебристо сверкнула.

Это что, взрыв шаттла? Странно. Может, ракета прыгнула сквозь пространство быстрее задуманного? Но выхлоп шаттла сиял по-прежнему, чистый и острый, как шпага.

– Что случилось? Мы попали?

– Нет. Ниагара сбросил часть корпуса, будто старую кожу. Флойд, это значит лишь одно: он хочет выпустить споры во что бы то ни стало.

Шаттл содрогнулся. Стартовала последняя ракета.

– Первая сближается. Шестьдесят километров… сорок… двадцать…

Флойд неотрывно глядел на шаттл Ниагары, всей душой желая ракете удачи. Но серебристая искорка продолжала лететь.

– Мимо, – произнесла Ожье. – Мимо! Твою мать!

Ракета врезалась в атмосферу, несясь к россыпи тихоокеанских островов, не узнанной Флойдом.

– Я не смогла развернуть ее вовремя, – процедила Ожье.

– Попробуй снова!

Но ракета уже выбрала свою судьбу. Вспыхнула точка, на мгновение стала яркой до рези в глазах – и пропала.

– Боеголовка самоликвидировалась. Плохо.

– А вторая ракета?

– Догоняет. Триста километров.

Шаттл Ниагары вдруг развернулся. Флойд видел даже без увеличения, как суденышко ползет на фоне океана, как меняет направление. Колоссальная морская поверхность была светлой и гладкой, будто стеклянный шарик, на котором изящно и артистично, мастерской кистью изобразили облака и острова. Это был его, Флойда, мир, никем прежде не виданный с таких высот, и от красоты щемило в груди.

Как жаль, что нет времени насмотреться вдоволь.

Ну, может, в следующий раз…

– Тормозит, – произнесла Ожье.

– Он готовится к выбросу «дождя».

– Двести пятьдесят километров. Ракета замедляется.

– Замедляется?

– Процессор ракеты учел судьбу предшественницы и старается не повторить ошибки.

– Я очень надеюсь, что он не порет чепуху.

– Двести километров, замедляется… Вот же зараза! Замедляется. Может, неисправность? Господи, хоть бы не неисправность!

– Если она, придется таранить.

Ожье посмотрела на Флойда. Он не понял, ужаснулась она или восхитилась.

– Не беспокойся, я уже запрограммировала перехват.

– Спасибо, что сообщила.

– Да я бы сказала в любом случае…

Она вдруг заморгала, раскрыла рот, словно желая что-то произнести, но не в силах выговорить ни слова. Флойд явственно представил, как сквозь ее голову течет поток данных.

– Ожье, как наша ракета?

– Сотня километров, замедляется. Нет, постой-ка… Она ускоряется снова!

– Говори, говори!

– Слишком поздно. Не попадет…

Вторая ракета взорвалась, вспыхнула нестерпимо яркой точкой, но та не погасла через мгновение, а разрослась.

Флойд зажмурился. Не помогло. Безжалостный свет проталкивался сквозь кожу, сквозь кости, испепеляя все мысли в голове, кроме представления о своей всепобеждающей яркости, – будто явленная богом истина.

Затем он медленно, постепенно угас. После – ничего.

Просто пустые чистые небеса.

– На этот раз рвануло в полную силу, – сказала Ожье равнодушно и вяло, словно сомнамбула. – Ракета не стала ограничивать мощность взрыва. Значит, не сомневалась в поражении цели.

– Там ничего не осталось. Совсем.

– Я в курсе.

– А это значит, у нас получилось. Мы спасли Землю.

– Одну из них, – поправила Ожье.

– На сегодня хватит. Не будем слишком жадными.

Глава 42

Над Тихим океаном был день, а значит, в Париже – ночь. Облака заволокли город, туман душил улицы мертвой холодной хваткой. Шаттл камнем падал сквозь тучи, экономя топливо, замедляясь толчками минимальной силы. Ближе к поверхности судно переменило аэродинамическую конфигурацию, стало приемлемо обтекаемым и от гиперзвуковой скорости плавно перешло к дозвуковой, а затем тихо опустилось сквозь пелену в окно чистого воздуха. Вид открывался унылый: сквозь низкое одеяло тумана проглядывали размытые огни: окна домов, фонари, фары движущихся авто. Вон виднеется громада Монмартра и Сакре-Кёр, вон темная лента Сены, искрящийся светом карнавал Елисейских Полей, целая река огней.

– Смотри! – воскликнула Ожье с детской радостью. – Эйфелева башня – и целехонька! Стоит еще.

– Здесь все на месте, – сказал Флойд.

– И разве это не прекрасно?

– Чем больше глядишь, тем больше нравится.

– Мы не заслужили этого второго шанса.

– Иногда нам достается и то, чего мы не заслужили.

На пульте запищало. Ожье наклонилась вперед, ответила на звонок.

– Тунгуска на связи. Мои поздравления! Мы увидели успешный удар даже с трех световых секунд!

Ожье едва дождалась, когда он договорит, и выпалила:

– А споры «серебряного дождя»? Они пережили атомный взрыв?

Через шесть секунд поступил ответ:

– Вряд ли.

– Надеюсь, ты прав.

– Я тоже надеюсь. – В голосе капитана прозвучала не тревога, а усталый интерес, словно он подчистую вычерпал личный запас беспокойства. – Думаю, теперь самое реалистичное – надеяться на лучшее. Вы оба целы? Не ранены?

– Целее некуда, – лукаво обронила Ожье, глянув искоса на Флойда.

– Отлично! Вы сработали на отлично. Но боюсь, времени насладиться успехом у вас нет. Дыра быстро закрывается. Наш двигатель нестабилен, но уже можно ковылять к выходу.

– Так ковыляйте! – посоветовала Ожье.

– Дело в том, что мы надеемся заполучить тебя в компанию. Ты носитель Кассандры, а нам бы очень хотелось, чтобы она вернулась в Федерацию Полисов. Это лучший вариант для нее.

Флойд дернулся к пульту, замер, удерживаемый ремнями кресла.

– Тунгуска, она вернется.

– Флойд…

– Двигайтесь к выходу. И будьте готовы подхватить шаттл в любую минуту. Как только Ожье меня высадит, она тут же отправится домой.

– Ваша диагностика указывает, что топлива хватит, – осторожно сообщил Тунгуска. – Но только если вы стартуете сразу после приземления. Если задержитесь – никаких гарантий. Картина ясна?

– Как на пленке «Техниколор», – ответил Флойд.

Они приземлились на пустующую полосу земли между заброшенными церквями к югу от ипподрома Лоншан. Если кто и заметил, как валится сквозь туман, воя и качаясь на струях выхлопов, шаттл с лайнера «Твентис сенчери лимитед», то не стал досматривать зрелище. Возможно, несколько пьянчуг или цыган наблюдали посадку, но потом почесали в затылке и решили, что лучше об увиденном помалкивать, тем более что власти не жалуют тех, кто сует нос не в свои дела. Ну спустилась с неба непонятная штуковина – глядишь, к утру улетит восвояси.

Шаттл стоял на низком шасси, похожий в свете фонарей на хромированное яйцо; у раскаленных дюз вихрился туман. Остывая, судно пощелкивало и поскрипывало, будто старая печь. Крылатый конь с логотипа «Пегас интерсолар», казалось, изо всех сил рвался в небо, не желая оставаться на земле ни единой лишней минуты.

Флойд с Ожье прощались у опущенного пандуса.

– Ты про землянику не забыл? – спросила Ожье.

– Как можно? – ответил Флойд, показывая ей пакет.

– Ты так и не сказал, для кого она предназначена. И кому нужно выпрошенное у Тунгуски УЛ.

Флойд потрогал в кармане стеклянную капсулу с серебристо-серой жидкостью без вкуса и запаха. Если это подмешать в еду, в тело человека попадут миллиарды неутомимых крохотных машин, способных выявить и вылечить любую из известных програм болезней. Воплощенное бессмертие.

Правда, в определенных рамках. Тунгуска не отважился дать УЛ, работающий в полную силу и способный на самом деле поддерживать жизнь вечно. Ведь как раз в этот момент он и его товарищи боролись за то, чтобы наномеханическая чума не распространилась по Земле-2. Но и эта облегченная версия УЛ могла творить чудеса. Нанороботы машины останутся в теле на срок, необходимый для выздоровления и последующей реабилитации. А затем саморазберутся и выведутся из организма, как микроскопическая металлическая пыль. Излеченный может прожить много лет – а может через месяц слечь с той же хворью. Но тогда в нем уже не будет спасительных машин.

Флойд вынул руку из кармана, оставив капсулу на месте.

– Ожье, тебе нужно идти.

– А если я скажу, что останусь?

Он улыбнулся. Знал, что Верити изо всех сил старается казаться волевой, храброй и беспечной, но в глубине души она уже приняла решение. И потому стоит немного подыграть. Тогда ей будет легче.

– Там твой дом, твоя жизнь.

– Все это может быть и здесь.

– Ты же сама знаешь: не может. Ни сейчас, ни в будущем. Ожье, это был странный сон. Чудесные каникулы. И они кончились.

Она прильнула к нему. Поцеловала. И Флойд поцеловал ее, крепко обнял, не позволяя отстраниться, сжимая так, будто хотел силой воли остановить само время здесь, среди тумана. Будто время могло почувствовать и понять и подчиниться людям.

Затем он все же осторожно отстранился. Она плакала. Он вытер ей щеку рукавом:

– Не плачь.

– Флойд, я люблю тебя.

– Ожье, я тоже тебя люблю. Но это ничего не меняет.

– Я не могу просто так взять и расстаться с тобой!

– К сожалению, выбора нет.

Она оглянулась, посмотрела на шаттл. Флойд понимал, о чем она думает. Каждая секунда на счету, шансы выбраться из АБО уменьшаются.

– Флойд, ты очень хороший человек. Мы обязательно увидимся, клянусь. Я снова найду путь сюда, в твой Париж.

– Может, и нет другого пути.

– Но я не устану его искать. Не только ради тебя, но и ради наших агентов, застрявших здесь. Ради людей, которых мы с тобой даже никогда не видели. Флойд, они здесь, рассеянные по миру и еще не знающие, что путь назад отрезан. Наверное, кое-кто был предупрежден и направился в Париж, но не успел вовремя. Кто-то еще в пути и прибудет через недели или месяцы. Они придут на станцию «Кардинал Лемуан» или в квартиру к Сьюзен Уайт… да куда угодно, рассчитывая получить ответ. Флойд, они будут испуганы, растеряны. Им понадобится друг, способный объяснить, в чем дело, позаботиться, обнадежить. Пообещать, что мы обязательно вернемся, сколько бы это ни заняло времени. Вернемся, невзирая на трудности.

Она снова притянула его к себе, но не поцеловала – просто обняла. Время поцелуев уже прошло.

– Тебе нужно лететь, – проговорил он наконец.

– Я знаю. – Она шагнула на пандус. – Флойд, я сказала правду – что не жалею ни об одной минуте, прожитой рядом с тобой.

– Не жалеешь даже о грязи, синяках и огнестрельном ранении?

– Ни о чем.

– Отлично! Вообще-то, я и сам думаю именно так. А теперь, при всем уважении, – не уберешься ли ты к чертям с моей планеты?

Она молча кивнула и отступила по пандусу, не спуская с Флойда глаз. Тот кивнул и отвернулся. На глаза наворачивались слезы. Он не хотел, чтобы женщина видела их. И не из-за дурацкого предрассудка, будто мужчинам не пристало плакать. Просто ни к чему делать расставание труднее для обоих.

– Флойд?

– Да?

– Пожалуйста, помни обо мне. Шагая по этим улицам, знай: я тоже иду по ним. Может, не в этом Париже, но…

– Но все-таки в Париже.

– И потому мы всегда будем вместе.

Она ушла в шаттл. Сперва скрылось ее лицо, потом туловище, ноги.

Пандус поднялся.

Флойд отступил на безопасное расстояние. Судно зарычало, плюнуло огнем и медленно двинулось в небо, вырываясь из когтей гравитации.

Он долго стоял, будто заблудившийся в тумане. И только заслышав отдаленный раскат грома, повернулся и побрел к городу, который привык, пусть и самонадеянно, считать своим.

А где-то в небе Ожье спешила домой.

Тунгуска расчистил большой участок стены и вывел на него должным образом отредактированное и подкрашенное изображение зарастающей раны в оболочке АБО. Они успели благополучно проскочить в открытый космос, но последний час полета не уступал по напряженности всему, что испытала Ожье за последние дни. Скорость схождения краев раны менялась дико и непредсказуемо, словно насмехаясь над потугами прогнозистов.

– Все могло кончиться очень плохо, – поведал Тунгуска в своей обычной спокойной манере. – Застрять в АБО – еще не самое страшное. Мы ведь не представляем, что там случится после закрытия пробоины.

– Не понимаю, – произнесла Ожье, с помощью Кассандры сотворившая себе кресло из пола и усевшаяся рядом с капитаном. – Да, нас могло запечатать, но ведь снаружи об этом знали бы и попытались найти способ…

О такой жути легко говорить, когда ты вырвался и летишь в безопасности.

– Если бы только запечатать, – тихо сказал Тунгуска. – АБО переходит в состояние, какого мы прежде не знали – или, по крайней мере, не испытали на себе.

– Но я по-прежнему не понимаю…

– В последние двадцать три года была прямая связь между внутренностью АБО и течением времени в окружающем мире. Само собой, я говорю о гиперсети. Нам известно, что эта ее ветвь была активирована или задействована в полную силу после периода спячки – в период оккупации Фобоса. До того мир Флойда был заморожен в миг «квантового снимка». Предположительно, именно установление контакта с внешним миром по гиперсети и заставило время течь нормальным образом: двадцать три года в нашем мире, двадцать три – в мире Флойда.

– Это мне ясно, – медленно проговорила Верити.

– Но сейчас тоннель разрушен. Линия не перешла в застывшее состояние, в котором пребывала после возвращения нами Фобоса и до обнаружения там портала. Она уничтожена полностью. На орбите Марса наши локаторы больше не видят никакой портальной аппаратуры.

– Но мы с тех пор побывали в АБО. Мы своими глазами смотрели на Землю-Два – и она не застыла во времени.

Тунгуска тяжело вздохнул. Ожье подумала, что он очень добрый, сопереживающий человек и запасы его терпения неисчерпаемы.

– Но это было до закрытия раны в оболочке, – сказал он. – А что теперь ждет Землю-Два, мы не знаем. Или она будет жить дальше, или материя в АБО вернется к застывшему состоянию, в каком просуществовала три сотни лет.

– Но это же невозможно, – заговорила она и осеклась, не в силах найти ни единого разумного возражения.

Возможно, Тунгуска прав, но он может и ошибаться. Слишком мало известно о природе АБО, чтобы делать прогнозы.

– Извини, но я был обязан упомянуть о таком варианте, пусть и очень маловероятном.

– Но если он реален, значит я обрекла население целой планеты…

Он накрыл огромной ладонью ее кисть:

– Ты никого не обрекла. Даже если мир Земли-Два застынет, не погибнет ничто и никто. Три миллиарда жизней замрут в одно неуловимое мгновение, как было в момент «квантового снимка». Люди ничего не ощутят. Это ведь даже не сон, а остановленное время. И возможно, однажды случится то, от чего они проснутся опять. Нам остается лишь надеяться, что, когда это случится, существа умнее и мудрее нас вмешаются и помогут этому миру найти свое место во Вселенной. – Он легонько погладил ее пальцы. – Однажды проснувшись, мир больше не застынет, а будет двигаться вперед.

– Мы же скоро узнаем, застыл он или нет? Люди на Земле-Два очень быстро разберутся, что к чему. Они не могли не заметить, что́ удар по оболочке сделал с их небесами. Если хорошенько подумают, то придут к правильным выводам.

– И тогда не придется стучать снаружи, чтобы нас впустили. Они сами постучат изнутри, чтобы их выпустили.

– А может, они вовсе не будут стучать? Разве птенцы стучат матери-птице, когда пора выбираться из яйца?

– Признаюсь, я никогда не видел их.

– Птичьи яйца? Или птиц?

– Ни того ни другого. Но я тебя понял. Нам уж точно не стоит недооценивать соотечественников Флойда. Ведь, в конце концов, именно их культура породила нас.

– Несчастных глупцов, – тихо добавила Ожье.

Вскоре они достигли портала. Голосок автоматической станции наблюдения бодро прочирикал, что в реальном времени открыт канал связи с Полисами.

– На связи Маурия Скелсгард, – сказал Тунгуска. – Подключить ее?

– Пожалуйста, – ответила Ожье.

Качество связи было не ахти. Передача сигнала через последовательные ветви сети и в лучшие времена представляла серьезную проблему, а уж в нынешней суматохе вокруг Солнца – и подавно. Изображение Маурии мелькало, иногда пропадало совсем. Хорошо хоть аудио поступало без перебоев.

– Буду краткой, – произнесла Скелсгард. – Связь держится только благодаря нашим молитвам да стиснутым зубам. У прогров отличные техники, но они не чудотворцы. Если потеряем контакт, придется ждать, когда вы доберетесь домой. А пока знай: все гордятся тобой! Я слышала про Флойда. Жаль, что у вас закончилось вот так.

– Все в порядке, – буркнула Ожье.

– По тебе не скажешь.

– Ну да, я совсем раскисла. Никогда не любила прощаться, особенно при таких обстоятельствах. Маурия, ну какого черта меня угораздило запасть на него? Почему он не оказался занудой, от которого мечтаешь отделаться?

– Сладкая моя, так уж устроена Вселенная. И лучше к ней привыкнуть, она протянет еще не одну эпоху расширения.

Ожье принужденно рассмеялась.

– Слушай, главное – мы обе живы и здоровы, – сказала Маурия уже серьезно. – Если вспомнить, какая участь нам грозила всего пару дней тому, то жизнь и здоровье – неплохие бонусы.

– Наверное, ты права, – кивнула Ожье, чьи мысли были заняты словами Тунгуски о возможном возвращении Земли-2 в «замороженное» квантовое состояние.

Думать про это совсем не хотелось – но думалось все равно.

– Кстати, я жутко рада, что ты тоже в порядке и сумела добраться. Как дела дома?

– Зыбко.

– А если уточнить? Лучше или хуже, чем день назад?

– Ну, можно сказать, что и лучше – на кусочек константы Планка. Хорошие парни с обеих сторон договорились о чем-то вроде перемирия, хотя это, пожалуй, сильно сказано. Но любое снижение градуса войны – уже неплохо, правда? Само собой, кое-кто из нас сумел забыть о прошлых обидах, иначе мы бы не общались друг с другом через порталы.

– А как с Землей?

– Заросль отбомбилась на славу. Земля будет светиться еще века три-четыре, но, думаю, все же осталось порядком руин, куда стоит совать нос.

– Думаю, нужно радоваться тому, что дела не обернулись еще хуже. Когда все закончится, я поплетусь к начальству с чашей для подаяний – вымаливать финансирование.

– Ожье, знаешь, именно потому я и вышла на связь, – проговорила Скелсгард, и ее кривая ухмылка стала чуточку веселей. – Есть новости для тебя.

– Рассказывай! – попросила Ожье.

– Слышала поговорку «Беда не приходит одна»? – Маурия выждала пару секунд, но в лице Ожье не дрогнул ни единый мускул. – Ну, если не знаешь, не важно. Дело в том, что мы потеряли портал на Фобосе. Такая вот неприятность. Я просмотрела свежие данные, полученные от новехонькой техники прогров, и могу сказать почти уверенно: мы угробили эту линию гиперсети.

– Нельзя сдаваться, – твердо сказала Ожье. – Надо найти эту линию, восстановить связь. Земля-Два слишком ценна, чтобы отказываться от нее.

– Никто и не намерен отказываться. Мы не знаем доподлинно, пропал тоннель или нет. В теории – дыра на дыре. Однако в настоящее время бывший фобосский портал – не приоритет номер один.

Изображение расплылось, затем собралось снова – пиксель за пикселем.

– А что – номер один?

– Когда взорвался портал на Фобосе, произошло нечто странное. Мы не заметили этого вовремя: нашей аппаратуре не хватило чувствительности. Но у прогров-то по-другому. У них по всей Солнечной системе разбросаны приборы для регистрации порталов. Многие годы они молчали, даже намека не давали на то, что есть порталы не только на Седне и Фобосе.

– А теперь?

– Наверное, некая предсмертная вибрация линии с Фобоса вошла в резонанс со всеми спящими поблизости порталами. Сенсоры приняли сигналы от полутора десятка порталов, разбросанных по системе!

– Пятнадцати? – Ожье решила, что ослышалась.

– Может, и больше. Слабейшие сигналы были на пороге различимости. Возможно, наша система нашпигована порталами, о которых мы даже не подозревали. Случайно мы бы в жизни на них не наткнулись: они все спрятаны в недрах безымянных ледяных шаров, на которые раньше никто не обращал внимания.

– Господи…

– Господи два раза. Надеюсь, тебя впечатлило.

– Не то слово!

– Хотела малость развеселить тебя, – улыбнулась Скелсгард. – Как я уже говорила, пока все предварительно и не стопроцентно. Но едва уляжется суета, мы соберем совместную экспедицию и будем копать, пока не доберемся до порталов. А потом залезем и посмотрим, куда они нас выведут.

– Это вопрос.

– Может, в середку Галактики? Но для этого у нас есть портал на Седне. Надеюсь, новые порталы приведут совсем в другие места.

Сперва Ожье старалась, чтобы голос звучал спокойно, затем бросила это мучительное упражнение. Что в нем проку? Маурия прекрасно знает, каково сейчас Верити.

– В другие АБО?

– Ты же знаешь, их много в космосе. Один содержал «квантовый снимок» Земли двадцатого столетия. Почему бы другим АБО не хранить «снимки» других времен? По Галактике могут быть разбросаны десятки Земель, замороженных в разные моменты истории. Один портал приведет в Средние века, второй – в середину триасового периода.

– Мне нужно попасть в команду исследователей, проверяющих порталы!

– Я приложу для этого все усилия. Только не забудь прочную спецовку и любимую кирку – вряд ли мы в следующий раз окажемся так близко от тоннеля.

– Надеюсь, ты не ошибаешься.

– Я тоже надеюсь, – сказала Скелсгард за минуту до того, как оборвалась связь. – Но даже если ошибаюсь, что-то мне подсказывает: нам с тобой еще долго не придется беспокоиться о финансировании.

Флойд замедлил шаг, остановился под фонарем и сдернул со столба приклеенный листок, на этот раз осторожно, стараясь не разорвать. Затем, повернувшись к свету, всмотрелся в изображение сквозь туман.

Портрет Шателье.

Похож. Не как две капли воды, но достаточно, чтобы человек, с которым недавно встречался Флойд, оказался ему братом.

Или все-таки разыгралось воображение?

Сыщик свернул листовку и сунул в карман. Под текстом был телефонный номер для тех, кто хочет поддержать избирательную кампанию. Надо бы подумать, как попасть в гости к Шателье. Просто задать пару вопросов. Немножко испортить жизнь.

Он двинулся дальше, высматривая номера домов, пытаясь определить, в какой закоулок Парижа угодил. Где-то в тумане заревела сирена. В серой мгле замаячила телефонная будка. Флойд вошел, сунул палец в лоток возврата денег – хм, монетка. Удачный денек. Сыщик бросил ее в щель и набрал накрепко засевший в памяти номер.

Ответила Софи.

– Это Флойд, – представился он. – Надеюсь, еще не слишком поздно. Грета дома?

– Подождите, я сейчас.

– Нет, постойте. Маргарита…

– Да, она еще жива.

– Спасибо.

– Я схожу позову Грету. Она наверху.

Он ждал, барабаня пальцами по стеклу. Ведь скверно расстались. Как она примет его возвращение после такого долгого отсутствия?

Кто-то взял трубку:

– Флойд?

– Грета?

– Это я. А ты где?

– В Париже. Не совсем понимаю, где именно. Пытаюсь выбраться на улицу Драгон.

– Флойд, мы беспокоились. Где ты был? Тебя искали весь день. – Голос звучал обескураженно и тревожно, а вовсе не зло.

– Я был занят, – ответил он, раздумывая, что означает «весь день».

Ведь Флойд отсутствовал гораздо дольше. А сколько времени прошло здесь?

– Был с Ожье, – добавил он.

– А где она теперь?

– Уехала.

– Надолго?

– Навсегда. Вряд ли я увижу ее снова.

Кажется, Грета отошла от телефона, а когда вернулась, что-то изменилось в ее голосе. Там появилось сочувствие – и понимание.

– Флойд, прости.

– Да все в порядке.

Неправда. Не все в порядке.

– Флойд, ты где? Я могу вызвать для тебя такси.

– Не стоит, мне нужно пройтись. Можно, я приду к тебе завтра утром?

– Да. Я все утро буду дома.

– Я пораньше. Хочу повидать Маргариту. У меня есть для нее кое-что.

– Она все еще надеется, что ты принесешь землянику, – печально сообщила Грета.

– До завтра.

– Флойд, подожди, не вешай трубку. Предложение насчет Америки в силе. У тебя ведь было время подумать?

– Да, ты права, у меня было время. И я подумал, что Америка – лучший выбор для тебя.

– Значит, ты решил?

– Да, решил.

Он повесил трубку и вышел из будки. Туман слегка рассеялся, открыв вид на улицу. Флойд узнал ее. Похоже, он движется в нужном направлении.

Он сунул руку в карман. Пакетик с земляникой лежал там, словно послание из сна, который не вмещается в реальный мир. Рядом лежал флакончик с УЛ.

Флойд подумал о гидросамолете, уносящем Грету в другую страну и в новую жизнь, ярче и насыщеннее той, что мог бы ей предложить частный сыщик и неудачливый музыкант по имени Венделл Флойд – даже если улетит вместе с ней в Америку. Подумал и о том, что Грета, оставшись в Париже ухаживать за Маргаритой, безнадежно упустит свой шанс.

Флойд вынул флакончик с УЛ и уронил на мостовую.

Затем раздавил его каблуком и ушел в туман.

Благодарности

Работая над этим романом, я почерпнул важные сведения в ряде книг. Создать правдоподобный «контрфактуальный» сценарий военных действий в мае 1940 года мне помог блестящий труд Джулиана Джексона «The Fall of France» («Oxford University Press», 2003). Автор полагает, что наступление немцев в Арденнах было бы легко сорвано, если бы союзники правильно оценили слабость противника в тот момент и приняли надлежащие меры.

Информацию о Париже я брал главным образом у Алистера Хорна, в «Seven Ages of Paris» («Macmillan», 2002). Полезной также оказалась книга Эдмунда Уайта «The Flвneur» («Bloomsbury», 2001). Тем не менее версии этого города в моем романе имеют лишь отдаленное сходство с реальностью. В некоторой степени мое воображение простимулировали книги Жоржа Сименона о комиссаре Мегрэ. Спасибо вам, глубокоуважаемый Жюль.

Поиск гравитационного излучения из космических источников продолжается и ныне, и ученые считают, что успех может быть достигнут в любой момент. Пионером в данной области является упоминаемый Маурией Скелсгард Джозеф Вебер, в 1960-х пытавшийся детектировать гравитационные волны, а сегодня такие исследования с помощью сверхчувствительных приборов ведет лейденская лаборатория GRAIL. Тем, кого интересует эта волнующая и спорная тема, я рекомендую книгу Марсии Бартусяк «Einstein’s Unfinished Symphony» («National Academies Press», 2000). Между прочим, один из учеников Вебера, Роберт Форвард, стал известным писателем-фантастом; в его произведениях содержится много познавательного о гравитации и экзотической материи.

Искусственно созданный вирус «А-музыка» – мой вымысел, но, сожалению, существует амузия, у которой есть аналог в лингвистике – афазия. Больной амузией теряет способность как сочинять мелодии, так и воспринимать их. Об этом явлении я прочел в увлекательной книге Гарольда Л. Клаванса «Toscanini Fumble» («Headline», 1990). Подобно «клиническим рассказам» Оливера Сакса, многие истории Клаванса выглядят более фантастическими, чем произведения профессиональных фантастов.

Весьма занимательная книга Саймона Сингха «The Code Book» («Fourth Estate», 2000) оказалась полезна для создания исторического фона. Из нее же я взял сведения о шифровальной машине «Энигма».

Общую информацию о современной Флойду музыке (не во всем совпадающую с информацией о музыке наших 1950-х) я почерпнул из книги Рональда Эткинса «Jazz: The Ultimate Guide» («Carlton», 1996) и великолепного приложения на пяти компакт-дисках к «Jazz: The Story of America Music» Кена Бернса («Sony», 2000). Серия компакт-дисков «Jazz in Paris» фирмы «Gitanes Jazz Production» также мне очень пригодилась.

За плодотворные дискуссии и помощь с ответами на глупые вопросы хочу поблагодарить Тони Баллантайна, Барбару Белла, Бернда Хендела, Питера Холло и Кристофера Приста. Считаю своим долгом добавить, что ошибки, которые могут обнаружиться в тексте, не на их совести, а целиком на моей.

Примечания

1

«Песнь о Земле» (нем.).

2

– Как тебя зовут?

– Меня зовут Ожье… Верити Ожье (нем.).

Content

Аластер Рейнольдс
Дождь Забвения

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Благодарности

Примечания