Эми Тинтера

Перезагрузка

Моей сестре Лауре

Amy Tintera

REBOOT

Copyright © 2013 by Amy Tintera

All rights reserved

© А. Смирнов, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

Глава первая

Кричали они всегда.

Та, кого я преследовала, поскользнулась в грязи, взвыла и повернула голову – узнать, далеко ли я от нее.

Я была почти рядом.

Она выскочила на твердую мостовую и припустила во весь опор. Я мчалась следом, мои ноги легко справлялись с ее отчаянной попыткой убежать.

Я дернула ее за руку. Она грохнулась наземь. И когда попыталась встать, издала звук, который больше смахивал на звериный, нежели на человеческий.

Вопли я ненавидела.

Сняв с пояса две пары наручников, я сковала ее по рукам и ногам.

– Нет-нет-нет, – зачастила она, когда я пристегнула к браслетам цепочку. – Я не делала этого!

Я намотала цепочку на руку, резким рывком заставила объект встать на ноги и, не обращая внимания на протесты, поволокла по улице мимо ветхих деревянных лачуг.

– Это не я! Я никого не убивала!

Она неистово забилась, пытаясь вырваться, и я повернулась к ней.

– Неужели в тебе не осталось ничего человеческого? – спросила она, выгнув шею, чтобы прочесть номер над штриховым кодом на моем запястье.

Лицо ее оцепенело. Взгляд переметнулся с числа «178» на мое лицо, из горла вырвался очередной вопль.

Да. Во мне не осталось ничего человеческого.

Под неумолчные крики я подтащила ее к челноку и зашвырнула внутрь, где уже находились другие члены ее шайки. Когда я отступила, металлическая решетка с лязгом опустилась, но она не бросилась к прутьям, а забилась в угол, укрывшись за двумя окровавленными людьми.

Подальше от меня.

Я отвернулась и скользнула взглядом по трущобам. Передо мной простиралась пустынная грязная дорога с деревянными, кое-как сколоченными домишками. Один из них накренился влево и угрожал рухнуть от легчайшего дуновения ветра.

– Рен Сто семьдесят восемь, – сказала я, поправив камеру на шлеме так, чтобы она смотрела прямо. – Задание выполнено.

– Помоги Тому Сорок пять, – отозвался коммуникатор. – Погоня на Даллас-стрит. Движется к пересечению с Главной.

Я сорвалась с грунтовой дороги и свернула в какой-то переулок, где так нестерпимо воняло сыростью и помойкой, что меня едва не вывернуло наизнанку. Сделав глубокий вдох, я задержала дыхание, чтобы хоть как-то оградиться от миазмов трущоб.

Впереди показался Сорок пять. Он пулей миновал переулок; его черные брюки были разорваны, и лоскуты хлопали по тощим ногам. За ним тянулся влажный след – похоже, кровавый.

Я выскочила на улицу и обогнала его. Бежавший впереди человек оглянулся на топот моих ботинок. Этот не кричал.

До поры до времени.

На выбоине он споткнулся, выронил нож, и тот с лязгом запрыгал по мостовой. Я была достаточно близко, чтобы услышать затрудненное дыхание, когда бежавший бросился за своим оружием. Я настигла его, но он резко выпрямился, развернулся и полоснул меня по животу.

Выступила кровь, я отскочила, а губы человека расплылись в улыбке, как будто он уже победил.

Я подавила желание закатить глаза.

Сорок пять бросился на эту груду мышц, и оба рухнули. Сразу стало видно, что подготовку он проходил не у меня. Порывистый и нескладный, он был едва ли проворнее человека.

Прежде чем я успела вмешаться, Крепыш схватил его за шею, сдвинул ладонью шлем и вогнал мальчишке нож прямо в лоб. Сорок пять булькнул, скатился с него и опрокинулся в пыль, глядя в небо пустыми и ясными золотистыми глазами. Я поморщилась.

Человек кое-как встал и несколько раз подпрыгнул с ликующим гиканьем.

– Готов! Что, съела? Блондинка!

Не обращая внимания на беспомощную попытку меня раззадорить, я достала коммутатор:

– Рен Сто семьдесят восемь. Сорок пять убит.

Когда Крепыш услышал мой номер, улыбка вмиг слетела с его лица.

– Продолжай, – ответил мне тусклый равнодушный голос.

Я встретилась взглядом с человеком. Мне хотелось, чтобы он побежал. Мне просто не терпелось сделать подсечку и ткнуть его торжествующей мордой в грязь.

Я быстро глянула на Тома Сорок пять.

Надо сделать по-настоящему больно.

Крепыш повернулся и бросился наутек, старательно работая своими жалкими локотками. Я посмотрела ему вслед и подавила улыбку. Пусть берет фору.

Преследование всегда было моей любимой частью работы.

Я перепрыгнула через неподвижное тело, и человек оглянулся, но я уже настигла его и схватила за рубашку. Он споткнулся, ухнул и врезался лицом в землю, отчаянно вцепившись в гравий, но было поздно. Я припечатала его ногой, извлекая наручники. Потом защелкнула их у него на лодыжках.

Он, разумеется, закричал.

– Рен Сто семьдесят восемь. Задание номера Сорок пять выполнено.

– Доставь на челнок, – велел голос в ухе.

Я пристегнула к запястьям Крепыша цепочку и затянула так, что он взвыл, после чего поволокла его к трупу Тома Сорок пять. Парнишка был совсем зеленый, лет четырнадцати, и только-только успел пройти обучение. Я постаралась не смотреть в стеклянные глаза, пока обматывала его запястья металлом.

Затем потащила обоих к челноку через трущобы, мимо унылых деревянных домов. Рана на животе затянулась, и на ее месте образовалась корка. Крепыша я втолкнула в черный ящик, к остальным людям, которые съежились от одного моего вида.

После этого я развернулась и направилась к другому челноку, задержавшись только для того, чтобы выдернуть нож из черепа Сорок пять. Когда открылся люк, рибуты тут же повернули головы и впились глазами в мертвое тело.

Я отогнала назойливый внутренний голос, твердивший, что я должна была спасти Тома Сорок пять, и бережно уложила тело на пол. Быстро оглядевшись, я увидела свою последнюю стажерку, Марию Сто тридцать пять, пристегнутую ремнями к сиденью. Я проверила, нет ли у нее повреждений, и ничего не нашла. Она выполнила свою первую одиночную миссию и осталась жива. Не то чтобы я сомневалась в таком результате.

Она переводила глаза с меня на неподвижное тело убитого рибута и снова на меня. Почти все время подготовки она молчала, и я знала ее немногим лучше, чем в день появления, но мне показалось, что она благодарна мне. У всех моих стажеров был наибольший процент выживаемости.

Я протянула нож офицеру челнока, и он сочувственно посмотрел на меня. Леб был единственным офицером, которого я терпела. Единственным человеком, если на то пошло.

Вдоль черного, без единого окна, челнока тянулся ряд небольших сидений. Я уселась на одно из них, откинулась назад и пристегнула ремни. Украдкой глянула на остальных рибутов, но все они по-прежнему скорбно взирали на Тома Сорок пять. Одна даже смахнула слезу, размазав по щеке грязь и кровь.

Малые номера часто ревели. Наверное, Сорок пять тоже плакал. Чем меньше времени бываешь мертв до Перезагрузки, тем больше остается человечности.

Я была мертва сто семьдесят восемь минут.

Я не плакала.

Леб прошел в носовую часть челнока, взялся за створку приоткрытой двери и заглянул внутрь.

– Готовы, – объявил он офицеру-пилоту. Потом задвинул дверь, и я услышала, как щелкнули запоры. Леб скользнул на свое место, и мы взлетели.

Я держала глаза закрытыми, пока челнок не вздрогнул, приземлившись. Рибуты молча выбрались на крышу. Я замыкала процессию, переборов настойчивое желание оглянуться на Сорок пять.

Потом встала в строй, стянула черную рубашку-длиннорукавку, под которой была тонкая белая майка. Кожу обдало ночной прохладой, когда я швырнула рубашку через плечо, расставила ноги и развела руки, как будто хотела взлететь.

Однажды я видела падение рибута. Раскинув руки, он прыгнул с крыши пятнадцатиэтажного здания, грянулся оземь и попытался подтянуть свое изломанное тело навстречу свободе. Он сумел проползти фута два, пока ему не всадили пулю в голову.

Охранник – человек, пропахший дымом и потом, – быстро охлопал меня. Он с трудом сдерживал гримасу отвращения, и я отвернулась, чтобы смотреть не на него, а на пришибленные хибары трущоб. Охранники брезговали мной. Думаю, они бросали жребий.

Он мотнул головой в сторону двери, вытирая руки о штаны, как будто надеялся стереть мертвечину.

Не выйдет. Я пробовала.

Охранник придержал дверь, и я скользнула внутрь. Верхние этажи здания предназначались для штабных офицеров; я сбежала вниз на несколько темных пролетов и остановилась на восьмом, где жили рибуты. Им разрешалось беспрепятственно посещать и те два этажа, что находились ниже, но там располагались в основном медицинские лаборатории, где я бывала редко. Нас время от времени изучали, но больше занимались исследованием заболеваний человека. Рибуты не болеют.

Я показала штрихкод стоявшему возле двери охраннику, тот просканировал его и молча кивнул. Почти беззвучно ступая по бетонному полу, я пошла по коридору. Девушки из моего крыла либо спали, либо притворялись спящими. Я видела их через стеклянные стены. В отличие от людей рибуты не имели права на приватность. По две девушки в комнате на одинаковых кроватях, приставленных к стенам. Две личные тумбочки плюс один общий шкаф – мы называли это домом.

Я остановилась перед своим отсеком и дождалась, когда охранник крикнет кому-то наверху, чтобы мне отворили. На ночь двери запирались, и только люди могли их открыть.

Когда я вошла, Эвер сразу перевернулась на спину. В последние недели она плохо спала. Мне казалось, что она неизменно бодрствовала, когда я возвращалась с задания.

Ее огромные зеленые глаза рибута сверкнули в полутьме, и она вскинула брови, молча спрашивая, как прошла миссия. Разговоры после отбоя были запрещены.

Я выставила четыре пальца на одной руке и пять на другой. Она издала слабый вздох. На лице отразилось чувство, уже неведомое мне самой, и я отвернулась, чтобы распустить ремешок шлема. Я положила его на тумбочку вместе с камерой и коммуникатором. Затем сбросила одежду, быстро надела спортивный костюм – мне всегда было холодно – и улеглась в свою узенькую постель.

Не в силах смотреть на искаженное унынием хорошенькое личико Эвер Пятьдесят шесть, я отвернулась к стене. Мне стало неуютно. Четыре года, с тринадцатилетнего возраста, мы делили одну комнату, но я так и не привыкла к ее человеческим излияниям чувств.

Я закрыла глаза, но людские крики в голове не умолкали.

Крики я ненавидела. Их крик был моим криком. Первым, что я запомнила, когда проснулась рибутом, был пронзительный визг, который отражался от стен и звенел у меня в ушах. Я еще подумала: «Что за идиотка так голосит?»

Это была я. Это я вопила, как торчок на двухсуточной ломке.

Позорище. Я всегда гордилась стойкостью в любой ситуации. Спокойствием – в случаях, когда взрослые сходили с ума.

Однако в возрасте двенадцати лет, очнувшись в больничной покойницкой через сто семьдесят восемь минут после смерти, я закричала.

Я кричала, когда меня клеймили штрихкодом, личным номером и моим человеческим именем – Рен Конноли. Кричала, когда заперли в камеру, когда препроводили в челнок, когда поставили в строй с другими бывшими, тоже размертвленными детьми. Я кричала, пока не прибыла в здание КРВЧ – Корпорации развития и возрождения человечества. Там мне сказали, что я умру, если не перестану кричать. Вести себя как дитя человеческое – значит умереть. Неподчинение приказам тоже означало смерть.

И тогда я умолкла.

Глава вторая

– Как думаешь, симпатичные ребята будут? – спросила Эвер, когда я заправляла в брюки черную рубашку.

– А Семьдесят два был не симпатичный? – отозвалась я и обернулась, приняв веселый вид. Ей нравилось, когда я улыбалась.

– По мне, так придурок, – сказала она.

– Согласна.

– Мне кажется, наше воздержание как-то слишком затянулось.

Я зашнуровала ботинки, раззадорившись уже искренне. Новые рибуты прибывали каждые шесть недель, и многие видели в этом шанс пополнить резерв партнеров.

Свидания нам не разрешали, но исключить их полностью не могли – судя по противозачаточному чипу, который вживляли в руку всем рибутам женского пола в первый же день.

Лично для меня новые рибуты означали всего-навсего начало очередного тренировочного цикла. На свидания я не ходила.

Дверной замок щелкнул, как бывало каждое утро ровно в семь, и прозрачная дверь отъехала в сторону. Эвер вышла первой и в ожидании меня принялась собирать в узел длинные каштановые волосы. Она часто ждала меня по утрам, чтобы вместе пойти в столовую. Я считала это проявлением дружеских чувств – так делали и другие девушки – и не возражала.

Когда я присоединилась к ней, очень бледная женщина, стоявшая сразу за нашей дверью, отшатнулась. Крепче прижав к груди стопку белья, она явно ждала нашего ухода, чтобы бросить простыни на наши койки. Никто из работавших в КРВЧ людей не хотел оставаться со мной наедине в тесном замкнутом пространстве.

Мы направились по коридору, глядя прямо перед собой. Люди построили стеклянные стены, чтобы следить за каждым нашим движением. Рибуты пытались урвать себе хоть крупицу обособленности. По утрам в коридорах было тихо, и тишина нарушалась лишь редкими приглушенными голосами и вкрадчивым гудением кондиционеров.

Столовая находилась этажом ниже за высокими красными дверями. Яркий кричащий цвет словно предупреждал о скрытой за ними опасности. Мы вошли в помещение, полностью белое, не считая прозрачного стекла в верхней части одной стены. За ним маячили вооруженные сотрудники КРВЧ.

Почти все рибуты уже пришли, и теперь сотни их сидели за длинными столами на круглых пластиковых стульчиках. Ярко-зеленые глаза на бледных лицах напоминали вереницы огней. Здесь витал запах смерти, и входившие люди неизменно морщили носы. Другой реакции я почти никогда не замечала.

Мы с Эвер питались раздельно. Получив пищу, она понесла поднос к столу для унтер-шестидесятых, а я села за стол сто двадцатых и выше. Самым близким к моему номеру был Хьюго из числа сто пятидесятых.

Мария Сто тридцать пять и еще несколько рибутов коротко кивнули мне, однако те, кто преодолел планку в сто двадцать минут, не отличались общительностью. Мы почти не разговаривали. А вот за другими столами разговоры шли довольно бойко, и шум голосов рибутов вскоре заполнил столовую.

Едва я принялась за бекон, как красная дверь в конце помещения открылась и вошел охранник, ведя за собой салаг. Я насчитала четырнадцать. До меня доходили слухи, что люди разрабатывают вакцину от Перезагрузки. Непохоже, что они преуспели.

Взрослых среди новичков не было. Рибутов старше двадцати убивали сразу после Перезагрузки – если она происходила. Случалось это редко.

– Они дефектны, – сказал мне однажды один учитель, когда я спросила, зачем отстреливать взрослых. – От детей в них не остается ничего, но взрослые… дефектны.

Даже издалека я видела, что некоторые салаги дрожали. Им было от одиннадцати-двенадцати лет и больше, но от всех исходил одинаковый ужас. Должно быть, с Перезагрузки и месяца не прошло, а времени на то, чтобы принять случившееся, требовалось намного больше. В родных краях их на несколько недель помещали в больничные изоляторы для адаптации, после чего корпорация приписывала их к какому-нибудь городу. Старели мы как обычные люди, поэтому рибутов младше одиннадцати лет держали под замком, пока они не достигали трудоспособного возраста.

Я провела в изоляторе всего несколько дней, но это время было едва ли не худшим во всей Перезагрузке. Здание, где нас держали, ничем не отличалось от того, где я жила теперь, разве что размером, но там постоянно царила всепоглощающая паника. Мы все отлично знали, что стать рибутом после смерти (а в трущобах это почти неизбежно) было хорошим шансом, но действительность все равно оказалась кошмаром. Во всяком случае, на первых порах. Лишь когда я справилась с шоком и приступила к подготовке, я поняла, что рибут из меня получился лучше, чем человек.

Сама Перезагрузка была всего лишь измененной реакцией на вирус КДХ. Этот вирус погубил большинство людей, однако на некоторых – сильных и молодых – он повлиял иначе. Перезагрузиться могли даже те, кто умер от других причин, но когда-то переболел инфекцией, вызванной КДХ. Вирус перезапускал организм после смерти и делал его более крепким и выносливым.

Но также – более холодным и бесчувственным. Злым подобием тех, кем мы были раньше, – так говорили о нас люди. Большинство предпочитало умереть безвозвратно, чем стать перезагруженным «везунчиком».

Охранники приказали салагам сесть. Те подчинились мгновенно, благо успели узнать, что за неповиновение заработают пулю.

После этого конвоиры торопливо ушли, дверь за ними с громким стуком захлопнулась. Даже нашим вооруженным стражам бывало не по себе в присутствии такого скопления рибутов.

Смешки и тычки начались сразу после ухода людей, а я невозмутимо вернулась к своему завтраку. Единственным новичком, который меня интересовал, всегда был лишь мой очередной стажер, но до завтрашнего дня нас в пару не поставят. Девяностым номерам нравилось учить новобранцев уму-разуму чохом. С учетом скорости, с которой мы излечивались, я не видела беды в том, что салаг немного помнут. Пусть закаляются с первой же минуты.

Сегодня девяностые вели себя до странности буйно. Когда я положила в рот последний кусок бекона, шум возрос уже до неприятного уровня. Я бросила поднос в мусорный бак и направилась к выходу.

По белому полу пронеслось что-то яркое и через секунду пискнуло у моих ног. Это был салага, которого прокатили по скользкой плитке, словно детскую игрушку. Я чуть не наступила ему на голову и резко впечатала ботинок в пол.

Из носа новичка текла кровь, под глазом наливался фонарь. Длинные тощие ноги раскинулись на полу, а тонкая белая футболка прилипла к костлявому телу. Он явно недоедал в свою бытность человеком.

У парня были коротко остриженные черные волосы и такие же угольно-черные глаза, в которых растворялись зрачки. Наверное, раньше они были карими. После смерти карие глаза обычно приобретают золотистый оттенок, но мне понравилась эта бездонная чернота. Она напрочь не сочеталась с белизной столовой и блеском глаз остальных рибутов.

Теперь, когда он очутился возле меня, ни один не решился подойти к нему, но кто-то выкрикнул: «Двадцать два!» – и расхохотался.

Двадцать два? Не может быть! Уже несколько лет я не встречала никого ниже сорока. Ну да, в прошлом году была Тридцать семь, но через месяц она умерла.

Я пнула его руку, чтобы взглянуть на штрихкод. Каллум Рейес. Двадцать два.

От удивления брови мои взлетели. До Перезагрузки он оставался мертвым всего двадцать две минуты. По сути, он все еще был человеком. Я снова посмотрела на его лицо и с удивлением увидела, что он улыбается. С чего бы это? Для веселья время не слишком подходящее.

– Привет, – сказал он, приподнявшись на локтях. – Похоже, Двадцать два – это я.

– Это твой номер, – ответила я.

Улыбка его стала еще шире. Мне захотелось сказать ему, чтобы прекратил скалиться.

– Знаю. А у тебя какой?

Я подтянула рукав и повернула руку, чтобы он увидел число: «178». Его глаза расширились, улыбка увяла. Я почувствовала удовлетворение.

– Ты Сто семьдесят восемь? – спросил он и рывком встал.

Обо мне даже люди слышали.

– Да, – ответила я.

– Серьезно? – Он быстро окинул меня взглядом. Улыбка вернулась.

При виде его сомнения я нахмурилась, и он рассмеялся:

– Извини. Я представлял тебя иначе… не знаю какой. Повыше, может?

– Я не могу управлять своим ростом, – отрезала я, пытаясь вытянуться на лишнюю пару дюймов. Впрочем, это не помогло бы. Он нависал надо мной, и мне пришлось задрать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза.

Он рассмеялся, хотя я понятия не имела из-за чего. Что смешного в моем росте? Его громкий, искренний смех разнесся по залу, где успела воцариться тишина. Это был нездешний смех. И сам он был не из нашего числа, со своими пухлыми губами, которые ухмылялись в неподдельной радости.

Собравшись уйти, я шагнула в сторону, но он поймал меня за руку. Несколько рибутов так и ахнули. Никто и никогда не прикасался ко мне. Никто даже не приближался, за исключением Эвер.

– Не расслышал твоего имени, – сказал он и повернул мою руку так, чтобы рассмотреть надпись, не обращая внимания на дикость своего поступка. – Рен, – прочел он и отпустил меня. – А я Каллум. Приятно познакомиться.

Я пошла к выходу и уже возле двери мрачно оглянулась на него. Как оценить это знакомство, я понятия не имела, но слово «приятно» здесь совершенно не годилось.

День прибытия салаг был моим любимым днем. Утром, войдя с остальными тренерами в спортзал, я ощутила волнение. Я даже почти улыбнулась.

Почти.

Новички сидели посреди просторного помещения на сияющем деревянном полу возле нескольких черных матов. Когда мы вошли, они отвернулись от инструктора и посмотрели на нас, их лица были напряжены от страха. Похоже, никого еще не стошнило.

– Не смотреть на них! – гаркнул Мэнни Сто девятнадцать.

Мэнни отвечал за первые дни муштры. Он занимался этим дольше, чем находилась здесь я, и связано это было, по-моему, с тем, что он жалел об упущенной возможности хоть на минуту стать тренером.

Все салаги уставились на Мэнни – кроме номера Двадцать два, который успел послать мне очередную нелепую улыбочку.

У стены, за спиной Мэнни, выстроились медики КРВЧ, держа наготове свои планшеты и какие-то приборы, в которых я ничего не смыслила. Сегодня их было четверо – трое мужчин и одна женщина, все в неизменных белых лабораторных халатах. Врачи и ученые всегда приходили понаблюдать за новичками, а после уводили их на медицинские этажи зондировать и колоть.

– Добро пожаловать в Розу, – произнес Мэнни, скрестив на груди руки и сдвинув брови, словно хотел напугать. Меня он не обманул ни сейчас, ни в мою бытность двенадцатилетней салагой. – Ваши тренеры заберут вас завтра, – продолжил Мэнни. – Сегодня они будут только наблюдать.

Его голос гулко разнесся по залу. Это было огромное пустое помещение с грязными стенами – когда-то белыми, а теперь сплошь заляпанными кровью.

Мэнни начал перечислять номера, указывая на салаг, чтобы нам было видно, кто есть кто. Высшим номером был Сто двадцать один – накачанный подросток старшего возраста, который, наверное, и человеком выглядел грозно.

В корпорации были охочи до больших номеров. Я знала это не понаслышке. У моего организма было больше времени приспособиться к изменениям, поэтому я регенерировала и выздоравливала быстрее всех в филиале. Перезагрузка происходила лишь после полного прекращения жизнедеятельности. Мозг, сердце, легкие – все должно было отключиться, чтобы начался процесс. Я слышала, что проведенные после жизни минуты называли «отдыхом» – временем, за которое организм перестраивался, восстанавливался и готовился к дальнейшему. Чем дольше отдых, тем лучше рибут.

В тот день все происходило как обычно. Мэнни разбил салаг на пары и велел драться, давая им шанс произвести на нас впечатление. Сто двадцать один быстро увлекся и за считаные минуты превратил своего партнера в кровавое месиво.

Двадцать два пролежал на полу дольше, чем простоял перед своим более низкорослым и более юным напарником. Он был неуклюж и бестолково, без всякой пользы, совал всюду свои длинные руки-ноги. Двигался он как человек, словно вообще не перезагружался. Низшие номера выздоравливают медленнее, да и остаточных людских эмоций у них перебор.

Когда люди впервые начали восставать из мертвых, они назвали это «чудом». Рибуты были спасением от вируса, который выкосил большую часть населения. Они были сильнее, проворнее и почти неуязвимы.

Затем нас прозвали монстрами, когда выяснилось, что рибут переставал быть прежним человеком и превращался в его холодное, искаженное подобие. Люди отгородились от рибутов, повыгоняли их из домов и в конечном счете решили, что единственный выход – истребить их всех до единого.

Рибуты дали отпор, но их было меньше, и войну они проиграли. Теперь мы стали рабами. Проект начался почти двадцать лет назад – вскоре после войны, когда в КРВЧ сообразили, что приспособить нас к труду гораздо выгоднее, чем просто уничтожать каждого воскресшего. Мы не болели, обходились меньшим количеством воды и пищи, чем люди, и у нас был более высокий болевой порог. Мы, может быть, и монстры, но все равно сильнее, быстрее и намного выгоднее, чем любая людская армия. Ну, большинство из нас. Малые номера чаще гибли на местности, превращая мой тренерский труд в напрасную трату времени. Я всегда выбирала высшие.

– Даю этому Двадцать два шесть месяцев, – проговорил стоявший рядом со мной Росс Сто сорок пять. Он был немногословен, но я догадывалась, что тренерскую работу Росс любит не меньше, чем я. Увлекательное это дело – превращать перепуганного, бесполезного рибута в нечто более пригодное.

– Три, – возразил Хьюго.

– Замечательно, – прошелестела Лисси. Ее номер был сто двадцать четыре, она была младшим тренером и имела право выбирать новичков в последнюю очередь. Двадцать два мог стать ее наказанием.

– Возможно, твои салаги не лишились бы голов, учи ты их лучше, – сказал Хьюго.

Двумя годами раньше он был моим стажером, а теперь уже почти год сам работал тренером. У Хьюго уже был превосходный послужной список в том смысле, что многие его новички остались в живых.

– Голову отрубили только одному, – парировала Лисси, приглаживая непослушные кудри.

– Остальных застрелили, – подхватила я. – А номеру Сорок пять пробили череп ножом.

– Сорок пять был безнадежен, – огрызнулась Лисси, уставившись в пол. Испепелить меня взглядом ей, очевидно, не хватило смелости.

– Сто семьдесят восемь! – провозгласил Мэнни и подал мне знак.

Я прошла через спортзал в середину круга, образованного салагами. Большинство старались не смотреть мне в глаза.

– Добровольцы есть? – спросил Мэнни.

Взметнулась рука номера Двадцать два. Одна-единственная. Знай он, что его ждет, вряд ли вызвался бы.

– Встать! – скомандовал Мэнни.

Двадцать два вскочил с приклеенной улыбкой, изобличавшей неведение.

– Сломанные кости будут срастаться от пяти до десяти минут, в зависимости от твоего личного времени восстановления, – сказал Мэнни и кивнул мне.

Я схватила Двадцать два за руку, завела ее за спину и сломала одним быстрым движением. Он завопил, выдернул руку и прижал ее к груди. Салаги вытаращились, взирая на меня со смешанным чувством ужаса и восхищенного изумления.

– Попробуй врезать ей, – приказал Мэнни.

Двадцать два посмотрел на него. Лицо его исказилось от боли.

– Что?

– Врежь ей, – повторил Мэнни.

Новичок сделал нерешительный шажок в мою сторону. Потом слабо замахнулся – я отклонилась назад, избежав удара. От боли он согнулся, из горла вырвался слабый стон.

– Ты уязвим, – сказал Мэнни. – Мне плевать, что ты слышал, когда был человеком. Ты чувствуешь боль, тебя можно ранить. А на местности пять-десять минут – слишком большой срок для недееспособности.

Он подал знак остальным тренерам, и у салаг вытянулись лица, едва они поняли, что последует дальше.

Мне никогда не нравилось это упражнение. Слишком много крика.

Задача заключалась в том, чтобы отвергнуть и превозмочь боль. Переломы болят всегда как в первый раз; отличием рибутов было умение преодолеть страдания. Человек валялся бы на земле, заливаясь слезами. Рибуты же не признавали боли.

Я посмотрела на Двадцать два, который корчился на полу. Он взглянул на меня, и я удивилась, что он не воет. Обычно салаги выли, когда я ломала им руки.

– Ты ведь не сломаешь мне что-нибудь еще? – спросил он.

– Нет. Не сейчас.

– А, значит, позже? Класс. Буду ждать с нетерпением. – Он скривился, покосившись на свою руку.

Мэнни отправил тренеров назад к стене и подозвал салаг.

– Ты должен встать, – сказала я улыбчивому новичку.

Не замечая свирепого взгляда Мэнни, Двадцать два медленно поднялся на ноги и вопросительно вскинул брови.

– Теперь нога? – спросил он. – А можно в следующий раз сначала предупредить? Скороговорочкой, типа: «Эй, соберись, сейчас я голыми руками переломаю тебе кости».

Кто-то из стоявших позади меня тренеров фыркнул, и Мэнни нетерпеливо щелкнул пальцами.

– Двадцать два, двигай сюда и садись. Живо!

Я присоединилась к тренерам, коротко глянув на Двадцать два, который плюхнулся в круг. Он все еще следил за мной своими лучистыми глазами, и я быстро отвела взгляд. До чего же странный!

Глава третья

Взяв поднос, я снова покосилась на конец очереди. Двадцать два стоял в хвосте и вертел головой, рассматривая столовую. Когда его взгляд остановился на мне, я поспешно отвернулась, едва он начал махать рукой.

Женщина за стойкой как раз швырнула на мой поднос бифштекс, и я сосредоточилась на ней. Их было трое за стеклом – две женщины и мужчина. Раньше на хозяйственных работах в корпорации тоже состояли рибуты, однако со временем люди испугались безработицы, всполошились, и администрация им в угоду создала несколько новых рабочих мест. Но людям все равно не нравилось обслуживать рибутов.

Дождавшись, пока они заполнят поднос, я направилась через весь зал к своему обычному месту рядом с Хьюго. Там я вонзила вилку в отлично прожаренный бифштекс и бросила кусок в рот. КРВЧ растолковала родителям рибутов, насколько нам будет здóрово на ее попечении (не оставив другого выбора). Им было сказано, что мы принесем пользу. Что будем вести нечто похожее на жизнь. Не знаю, было ли нам здóрово, но кормили здесь определенно лучше. Рибутам требуется меньше еды, но наши успехи достигают пика лишь при хорошем и регулярном питании. Если нас не кормить, мы станем такими же немощными и бесполезными, как люди.

– Здесь свободно?

Я подняла глаза. Передо мной стоял Двадцать два с подносом в руках. Его белая футболка была заляпана кровью – наверное, кто-то из девяностых не упустил случая преподнести еще один урок. Обычно это длилось пару-тройку дней, пока эта буча не надоедала охране.

– Унтер-шестидесятые сидят там. – Я показала на стол Эвер. За ним болтали и смеялись, а один мальчишка неистово жестикулировал.

Двадцать два оглянулся:

– Это правило такое?

Я помедлила. Было ли это правилом? Нет, мы сами так решили.

– Нет, – ответила я.

– Значит, можно сесть?

Я не нашла никакой причины отказать, хотя эта идея по-прежнему казалась мне скверной.

– Валяй, – сказала я неуверенно.

Он плюхнулся на стул напротив. Несколько сто двадцатых повернули головы, на их лицах отразились недоумение и досада. Мария Сто тридцать пять покосилась на нас, взглянув сперва на меня, потом на Двадцать два. Я оставила эти переглядки без внимания.

– Зачем же вы так делаете, если правила нет? – спросил он, обведя рукой помещение.

– У близких номеров больше общего, – объяснила я, прожевывая бифштекс.

– Это глупо.

Я нахмурилась. Ничего глупого в этом не было. Это была правда.

– Не понимаю, каким образом минуты, проведенные в состоянии смерти, влияют на личность, – заявил он.

– Это потому, что ты Двадцать два.

Он выгнул бровь и снова взялся за нож; мясо он резал так, словно боялся, что оно прыгнет и даст ему сдачи. Потом сморщил нос и стал смотреть, как я ем.

– Вкусно? – спросил он. – Выглядит как-то странно.

– Да, вкусно.

Он недоверчиво уставился в тарелку:

– А что это такое?

– Бифштекс.

– Говядина, значит?

– Да. Что, никогда не ел мяса?

В трущобах не знали никакого мяса, если только человек не устраивался на работу в корпорацию. Фермы принадлежали КРВЧ, а охота редко бывала удачной. Чрезмерное увлечение ею давно привело к исчезновению диких животных. Иногда еще откуда-то выскакивала белка или кролик, но мне они почти не попадались. Рибуты ели лучше большинства людей, чем возбуждали еще большую ненависть.

– Нет, – отозвался Двадцать два. Судя по выражению лица, он и не собирался менять привычек.

– Попробуй, тебе понравится.

Он поднес кусок к губам и быстро положил в рот. Медленно прожевал, проглотил, скорчил мину и посмотрел на то, что осталось в тарелке:

– Не знаю. Чудной вкус.

– Ешь и не выпендривайся, – осадила его Лисси, сидевшая через несколько стульев от нас. Салаги всегда выводили ее из себя. Двадцать два не был исключением.

Он коротко глянул сначала на нее, потом снова на меня. От столь вопиющей непочтительности Лисси нахмурилась.

– Зануда, что ли? – спросил он меня тихо.

«Еще какая». Я едва сдержала улыбку, глядя, как Лисси неистово кромсает мясо, словно оно пыталось сбежать. Хьюго, передразнивая ее, занес нож над своим бифштексом. Росс Сто сорок пять дважды моргнул – наверняка эта была его манера улыбаться.

– Все говорят, что она будет моим тренером, – сказал Двадцать два.

Лисси вскинула голову и наставила на него нож:

– Все говорят правду. Поэтому заткнись и ешь.

Я в жизни не видела такой наглой рожи, как у этого Двадцать два. Его улыбка не исчезла, а лишь преобразилась в насмешливый, дерзкий оскал. Бросив вилку, он преспокойно откинулся на стуле. Ему было незачем говорить: «А ты рискни, заставь меня». Все было и так понятно.

Лисси проглотила остатки еды и вскочила, что-то бурча под нос. Когда она проходила мимо нас, взгляд ее, устремленный на Двадцать два, сверкал от ярости.

– Надеюсь, ты долго не протянешь и мне не придется возиться с тобой, – процедила она.

– По-моему, это относится ко всем ее салагам, – усмехнулся Хьюго, проводив взглядом Лисси, которая решительно проследовала к выходу, по дороге оттолкнув помешавшего ей рибута.

– Ее долг – сделать из них хороших рибутов, – сказала я, вспомнив нож, который выдернула из головы Тома Сорок пять.

– Так и сделай! – оживился Двадцать два. – Разве ты не можешь выбирать?

– Могу. И я не работаю с такими маленькими номерами.

– Почему?

– Потому что от них никакого толку.

Мария Сто тридцать пять хмыкнула, и Двадцать два весело посмотрел ей в спину, а после снова взглянул на меня:

– Может, это как раз потому, что ими не занимаешься ты. К тому же я оскорблен!

Нисколько, судя по улыбочке.

Я поковырялась вилкой в тарелке. В его словах был резон. У салаг с небольшими номерами не было никаких шансов. Из-за малых чисел? Или из-за Лисси, которая тренировала их одним лишь криком? Я посмотрела на него, не зная, что сказать. Об этом я никогда не задумывалась.

Его улыбка погасла, он явно принял мое молчание за отказ. О чем я думала на самом деле, ему знать не полагалось, поэтому я и держала рот на замке. Не дождавшись ответа, Двадцать два принялся за еду.

После ланча я прогулялась на шестой этаж. В промежутках между учебными циклами я часто скучала и не знала, куда себя деть. Не представляю, что бы я делала, если бы была рибутом с малым номером, которому никогда не суждено стать тренером. Им было совершенно нечем заняться, особенно с тех пор, как в КРВЧ сочли большинство развлечений необязательными для рибутов.

Я заглянула в крытое помещение с беговыми дорожками. Там было несколько рибутов: одни просто бегали, другие гонялись друг за другом. Затем дошла до следующего зала, где находился тир – как обычно, набитый битком. Это было нашим излюбленным времяпрепровождением. Рассредоточившись по кабинкам, рибуты наводили оружие на выстроенных у стены бумажных людей. Большинство успешно попадали в цель, то есть в голову. Настоящие пули корпорация нам не доверяла, поэтому мы пользовались пластиковыми.

Сунув руки в карманы черных брюк, я направилась к последней двери, в спортзал. На пороге я оглядела группы рибутов, разбредшихся по углам. Кто-то болтал, кто-то вяло изображал поединок, чтобы не ругалась охрана.

Эвер обрабатывала в углу бумажную мишень, унесенную из тира и приклеенную к стене. Сначала она разминалась, сжимая нож и вдумчиво изучая противника. Дылда Минди Пятьдесят один стояла рядом и следила, как нож вылетел из руки и ударился в стену, поразив бумажного человека в лицо.

Я направилась к ним. Эвер наклонилась к Минди и что-то проговорила ей на ухо. В этом углу спортзала раньше играли в дартс, потом КРВЧ запретила это, посчитав бесполезной игрой. Метание ножа тоже было игрой, но все-таки больше походило на упражнение. Я никогда не участвовала, но кое-кто из унтер-шестидесятых соревновался в количестве попаданий в голову за отдельную серию бросков. В прошлый раз я слышала, что Эвер очутилась в первой тройке.

Эвер взяла Минди Пятьдесят один за руку, но, заметив меня, торопливо отошла.

– Салют! – сказала она, нацепив улыбку.

– Привет, – отозвалась я, покосившись на Минди.

Та вытерла дрожащими пальцами глаза, и я пожалела, что пришла. Мне было не по себе от эмоций маленьких номеров. Собираясь уйти, я попятилась, но Минди опередила меня.

– Мне пора, – сказала она, сделав несколько шагов в сторону. – Эвер на сорок втором броске.

Я кивнула и посмотрела на Эвер, которая вытаскивала тупой нож из пробковой стены. Вернувшись на свое место, она искоса глянула на мишень и переложила оружие в другую руку.

– Ты разрешила Каллуму сесть рядом, – проговорила она перед самым броском и вскинула бровь. Нож угодил точнехонько в лоб.

– Он может сидеть где угодно, – ответила я, не в силах забыть дерзкий взгляд, которым Двадцать два наградил Лисси.

Эвер со смехом выдернула нож из стены.

– Само собой. Ты-то всегда сидишь с мелюзгой.

Я пожала плечами:

– Он попросил. Я не нашла причин отказать.

Она опять рассмеялась и встала на позицию в нескольких футах от бумажного человека.

– Справедливо. – Ее глаза зажглись. – Он тебе нравится?

– Нет.

– Почему? Он ничего из себя.

– Здесь все ничего.

Рибутам и впрямь была свойственна своеобразная привлекательность. После смерти, когда вирус начинал действовать и организм перезагружался, кожа очищалась, тело стройнело, в глазах появлялся блеск. Это была красота с налетом безумия.

Правда, мой личный налет больше смахивал на толстый слой.

Эвер посмотрела на меня, как на милого щенка, искавшего внимания. Я не любила этот взгляд.

– Нет ничего страшного в том, чтобы считать его симпатичным, – сказала она. – Это естественно.

Естественно для нее. У меня таких чувств не было. Просто не существовало.

Я снова пожала плечами, отведя глаза. Она часто огорчалась, когда я пыталась втолковать ей, что не испытываю тех же эмоций. В итоге я решила, что лучше вообще помалкивать.

Эвер отвернулась и стала переминаться с ноги на ногу, одновременно выдыхая и готовясь к новому броску. Сосредоточившись на мишени, она застыла с занесенным ножом. Затем резко шагнула, метнувшись вперед всем телом, и улыбнулась, когда нож вонзился в стену.

Она проделала это еще несколько раз, пока не набрала ровно пятьдесят бросков, и только тогда повернулась ко мне.

– О чем же вы говорили? – спросила она. – Я видела, как этот храбрец пытался втянуть тебя в беседу.

Мои губы чуть растянулись в улыбке.

– В основном о еде. Он никогда не ел мяса.

– Ах вон оно что.

– И еще он попросил меня его обучать.

Эвер отвернулась и фыркнула:

– Бедняга. Не представляю, как ты будешь его тренировать. Ты же его напополам разломишь.

Я кивнула, глядя, как нож опять полетел в мишень. Эвер была всего-навсего Пятьдесят шесть, но рибут из нее получился хороший. По крайней мере, адекватный. Она продержалась в живых четыре года, повинуясь приказам и успешно справляясь с заданиями.

– А тебя кто учил? – спросила я.

Когда Эвер была салагой, я уделяла ей мало внимания, хотя мы и жили в одной комнате. Она попала в корпорацию почти через год после меня, и я сама еще не была тренером.

– Маркус Сто тридцать, – ответила она.

Я кивнула. Его я помнила смутно. Несколько лет назад он погиб на местности.

– В команде новичков мой номер был самый низкий, и ему пришлось со мной повозиться. – Она пожала плечами. – Впрочем, он был неплох. Лисси тогда, к счастью, еще не появилась, иначе я была бы мертва в первую же неделю.

Многие стажеры Лисси прекрасно прошли обучение, однако череда негодных закрепила за ней славу убийцы салаг. Наверное, заслуженную. Возможно, Двадцать два станет очередной жертвой ее невезения.

Нож снова воткнулся в стену, и я посмотрела на Эвер.

– Сколько уже? – спросила она.

– Пятьдесят два.

– Отлично, черт побери.

Она ухмыльнулась, глядя на мишень, и я тоже не смогла удержаться от улыбки. Может, не все унтер-шестидесятые такие уж безнадежные.

Глава четвертая

Рано утром Мэнни привел салаг в спортзал, где должен был состояться отбор. Они двигались за ним ровным строем, со скованными страхом и усталостью лицами.

Следом вошли несколько врачей в белых халатах. Тесты и рентгенологические исследования должны были продолжиться и в этот день и еще больше вымотать новичков. Я вспомнила, как сама мчалась по беговой дорожке с крутым подъемом, увешанная всевозможными хитроумными устройствами. Врачи наращивали скорость, пока я не рухнула.

Позади тренеров столпились группы рибутов; всем было любопытно взглянуть, кому из новичков какой наставник достанется. Эвер стояла в углу слева в окружении нескольких унтер-шестидесятых. Привалившись к стене, она внимательно рассматривала новичков.

Я повернулась и сразу заметила Двадцать два. Он смотрел на Лисси, но, перехватив мой взгляд, улыбнулся и шевельнул губами.

«Пожалуйста», – проговорил он беззвучно.

Умолять меня было напрасным трудом. Живые мишени занимались этим регулярно. «Пожалуйста, не забирай меня». Или: «Пожалуйста, не трогай меня». Или: «Пожалуйста, не убивай меня». Всё без толку.

Но эта улыбка… я еле сдержалась, чтобы не улыбнуться самой.

Нет. Дикость какая! Я не позволю этому не в меру улыбчивому чудику спровоцировать меня на какую-нибудь глупость. Я была лучшим тренером и брала только лучших новичков.

«А может, они становятся лучшими благодаря тебе».

Эта мысль не покидала меня с прошлого вечера.

Дверь распахнулась, и в зал вошел офицер Майер, начальник пяти филиалов КРВЧ. Все сразу затихли. Он остановился возле медиков и сцепил руки на выпиравшем животе. Большую часть времени офицер Майер проводил в Розе, самом крупном комплексе из пяти, и часто приходил взглянуть на салаг. На протяжении всей шестинедельной обработки он наблюдал за ними, чтобы выделить годных и отсеять ненадежных.

– Сто семьдесят восемь, – произнес Мэнни.

Я посмотрела на него, и он кивнул в ответ. Мэнни уже знал, что я его выберу. Ему сказали другие рибуты.

Я перевела взгляд на Двадцать два. Сколько он протянет у Лисси? Через пару недель они отправятся на задание, а с послужным списком Лисси он проживет не больше двух месяцев.

Двадцать два не отвел своих темных глаз. Мало кто отваживался на это. Люди предпочитали вообще не смотреть на меня, а рибуты либо боялись, либо ощущали мое превосходство.

Да еще эта улыбка. Такая неуместная. Никто из салаг не улыбался, все они стояли с затравленным видом и представляли жалкое зрелище.

Он и впрямь был диковинным созданием.

– Сто семьдесят восемь? – повторил Мэнни, выжидающе глядя на меня.

– Двадцать два.

Это вырвалось у меня прежде, чем я успела передумать. А улыбка на его лице стала еще шире.

Тренеры удивленно посмотрели на салаг. Настроение Лисси заметно улучшилось.

– Двадцать два? – переспросил Мэнни. – Каллум?

– Да, – подтвердила я и украдкой взглянула на офицера Майера, который потирал подбородок и кривил рот в гримасе, граничившей с разочарованием. Я ждала его отповеди и была готова к приказу взять другой номер, но Майер промолчал.

– Хорошо, – произнес Мэнни. – Сто пятьдесят?

Хьюго открыл рот, потом захлопнул, нахмурился и повернулся ко мне:

– Ты уверена?

Двадцать два рассмеялся, и Мэнни жестом приказал ему заткнуться.

«Нет».

– Да, – ответила я.

– Я… тогда Сто двадцать один, – сказал Хьюго, глядя на меня так, будто ждал возражений.

Я не возразила. Просто стояла и смотрела, как другие тренеры забирали своих новичков и отваливали, чтобы обсудить процесс обучения. Оцепенев от собственного решения, я дождалась номера Двадцать два, который неспешно подошел ко мне, держа руки в карманах черных брюк.

– Значит, я тебе все-таки нравлюсь, – изрек он.

Я нахмурилась. Что тут скажешь? Да, он был необычен. Да, он был мне интересен. Но чтоб нравиться? Это чересчур.

– Или нет, – рассмеялся он.

– Я обдумала твои слова. О том, почему я не тренирую низкие номера.

– А-а, значит, я ни при чем.

Он улыбнулся, и мне показалось, что он не поверил ни слову. Мне стало не по себе, я неловко переступила с ноги на ногу. Появилась какая-то нервозность, а я никогда не нервничала.

– Ты хорошо бегаешь? – спросила я.

– Вряд ли.

Я вздохнула:

– Встречаемся каждое утро в семь на крытой беговой дорожке.

– Лады.

– Постарайся не кричать, когда я буду ломать тебе кости. Меня это бесит. Плакать можно, это ничего.

Он просто-таки покатился со смеху. Я не поняла над чем. В моих словах не было ничего смешного.

– Усек, – сказал он, тщетно пытаясь сдержать улыбку. – Кричать нельзя, плакать можно.

– Ты когда-нибудь держал в руках оружие?

– Нет.

– Особые навыки есть?

– В технике неплохо разбираюсь.

– В технике? – с недоумением повторила я. – Где ты видел в трущобах компьютеры?

– Я не из трущоб. – Произнося это, он понизил голос.

Я моргнула.

– Ты из рико?..

– Никто так не выражается, – усмехнулся он. – Просто Остин.

Да, никто так не выражался – никто из рико. А снаружи, в трущобах, мы пользовались испанским словом, которое переводилось как «богачи» и относилось к зажиточным городским районам.

Я быстро оглядела спортзал. Из рико было несколько рибутов, но они явно находились в меньшинстве. Я ни разу не обучала таких. Мой последний стажер, Мария Сто тридцать пять, выросла на улицах Ричардса, и это ее закалило. Из трущоб выходили лучшие, сильнейшие рибуты. Двадцать два оказался с двойным изъяном. Я уже сомневалась, что выбрала бы его, если б знала о его происхождении.

– Как ты умер? – спросила я.

– КДХ.

– Я думала, что в богатых районах уже ликвидировали вирус КДХ.

– Почти. Я просто один из немногих счастливчиков.

Я поморщилась. Умирать от КДХ было паршиво. Вирус получил свое имя от названия города, где находился первичный очаг эпидемии – Килл-Девил-Хиллз, что в Северной Каролине. Это был мутировавший штамм респираторного вируса, который часто встречается у детей. За несколько дней он уничтожил большую часть человечества.

– Меня отвезли в больницу в трущобах, потому что не могли позволить себе лекарства, – продолжил он.

– Идиотизм какой-то.

Всем было известно, что КДХ процветал в трущобах. Там никто не вылечивался.

– Ну да, они были в отчаянии. И не понимали…

– Что посылают тебя либо на смерть, либо на отбор.

– Да. А ты как умерла? – спросил он.

– Меня застрелили, – ответила я. – Еще что умеешь?

– Пожалуй, ничего. Погоди! Сколько тебе было лет, когда ты умерла?

– Двенадцать. Не обо мне речь.

– Кому понадобилось стрелять в двенадцатилетнего ребенка? – удивился он с невинностью человека, который провел всю жизнь за прочными стенами, где не случалось ничего плохого.

– Не обо мне речь, – повторила я. Да и какой смысл вдаваться в детали? Как объяснить жизнь в грязной лачуге с родителями-наркоманами, которые вечно орали и били меня, будучи на ломах? Богатому сынку не понять.

– Новенькие, ко мне! – крикнул Мэнни, созывая салаг к дверям спортзала.

– Мы еще не начинаем? – спросил Двадцать два.

– Нет, с тобой еще проведут тесты, – сказала я, показав на медиков. – Приступим завтра.

Он со вздохом провел рукой по лицу:

– Что, серьезно? Еще тесты?

– Да.

Он посмотрел на остальных салаг, уже присоединившихся к Мэнни.

– Ладно. Тогда до завтра.

– Двадцать два! – заорал Мэнни. – Шевелись!

Я махнула ему, чтобы шел. Он пробежал через зал и скрылся в дверях. Когда салаги вышли, все тренеры как один уставились на меня. Хьюго и Лисси подошли ближе, выражение лиц у обоих было совершенно одинаковое.

– Что с тобой стряслось? – удивленно спросила Лисси, уперев руки в бока и сдвинув брови.

– Он что, какой-то особенный? – осведомился Хьюго.

Лисси закатила глаза:

– Ага. Он и вправду особенный, Хьюго.

Я пожала плечами:

– Может быть, я сделаю его лучше.

– Не надейся, – буркнула Лисси и с гордо поднятой головой пошла прочь. Хью наградил меня еще одним ошеломленным взглядом и последовал за ней.

Когда я повернулась, чтобы тоже уйти, я встретилась взглядом с Эвер. Она улыбнулась, склонив голову набок, а потом кивнула, словно говоря: «Ты молодец».

Глава пятая

Посреди ночи меня разбудил какой-то шум.

Я моргала, пока не отступил сон, затем медленно разжала пальцы, мертвой хваткой сжимавшие простыню. Мне приснилось, что я сижу в углу крохотной квартирки и смотрю на родителей, которые кричат на каких-то людей в гостиной. Во сне они препирались из-за меня. Вряд ли я удостоилась бы от них такого внимания наяву.

Перевернувшись, я увидела, что Эвер сидит в постели и из ее приоткрытого рта вырывается звук, похожий на глухое рычание. В следующую секунду она принялась раскачиваться на матрасе, и шум стал громче.

– Эвер, – позвала я, садясь. Да, это против правил, но ведь кто-то должен был разбудить ее и успокоить.

Она обернулась ко мне. В блестящих глазах не было ни тени узнавания. И она действительно рычала.

– Эвер! – повторила я, отбрасывая одеяло и ставя ноги на холодный пол.

Когда я потянулась к ее плечу, она мотнула головой. Рот был открыт, и зубы царапнули меня по руке.

Я резко отдернула пальцы. Да что с ней такое?

Прижав руку к груди, я ощутила странно учащенное сердцебиение. Похоже, я нервничала. Такое со мной случалось редко.

Мой взгляд метнулся к стеклянной стене. Я увидела приближавшегося охранника с направленным на нас фонарем. Перед нашей комнатой он остановился и заглянул через стекло, потянувшись к коммуникатору. Когда он отвернулся и заговорил в микрофон, я опять посмотрела на Эвер, она раскачивалась на постели, издавая утробное рычание. Я хотела зажать ей рот, чтобы охранник ушел, пока она не попала в беду.

Вскоре раздался топот: по коридору бежал какой-то научный сотрудник в белом халате. Я судорожно вздохнула, когда он начал что-то горячо объяснять охраннику, глядя на Эвер и беспокойно хмуря кустистые брови.

Люди не переживают за рибутов. И не бегают к ним на помощь.

Ученый извлек из кармана шприц, и у меня свело желудок, когда я сложила два и два.

С ней что-то сделали, а теперь поняли, что все испортили. Испортили ее.

Эвер выпрыгнула из постели, взлетев высоко и быстро, как никогда, и ударилась всем телом о стену. Я ахнула и стала пятиться, пока не налетела на свою кровать.

Она врезалась головой в стекло, и, когда выпрямилась, я увидела, что по ее лицу струится кровь. В ярости она зарычала на людей, и оба отскочили, а ученый чуть не выронил шприц.

– Сто семьдесят восемь!

Я перевела взгляд на охранника.

– Угомони ее! – крикнул он с другой стороны перегородки.

Эвер начала ритмично и размеренно биться головой о стену.

Бум.

Бум.

Бум.

Она была сама решимость и смотрела на людей так, словно была готова за полсекунды раскроить им лица.

– Сто семьдесят восемь! Угомони ее, я приказываю! Уложи ее на пол!

Охранник в бешенстве смотрел на меня.

Я медленно встала с кровати и сжала кулаки, но вдруг обнаружила, что меня трясет.

«Мне не страшно».

Я мысленно повторила это. Не было никаких причин бояться Эвер Пятьдесят шесть. Она никак не могла причинить мне вред.

Или могла? Никогда прежде я не видела, чтобы рибут так себя вел. В ней не было ничего от той Эвер, которую я знала.

«Мне не страшно».

Я потянулась к ее руке, но Эвер с необыкновенным проворством метнулась через комнату и вспрыгнула на свою кровать. Там она стала качаться с ноги на ногу, глядя на меня так, словно приняла вызов.

– Спокойно, Эвер, – проговорила я.

Что с ней случилось?

И вдруг она бросилась на меня. Я крепко приложилась затылком о бетонный пол. Из глаз посыпались искры, она же с силой прижала мои закинутые за плечи руки и разинула рот, пригнувшись, будто хотела вырвать шмат мяса из моей шеи.

Я брыкнулась и сшибла ее с себя; она с громким рыком врезалась в кровать. Тогда я прыгнула на нее и навалилась на спину, она отчаянно вырывалась и не переставала рычать.

Щелкнул замок, дверь распахнулась, и я услышала звук шагов.

– Держи ее, – приказал охранник.

Я стиснула зубы и склонилась над Эвер, чтобы он не увидел моего отвращения.

Ученый опустился на колени и воткнул ей в плечо иглу. Руки у него тряслись.

Да что же этот идиот делает? Мы ведь не нуждались в лекарствах.

– Теперь она уснет, – глянул он на меня. – Ей просто приснился кошмар.

Черта с два она уснет. У рибутов слишком активный обмен веществ. Ее организм переработает препарат до того, как он успеет подействовать.

Эвер обмякла, и я с удивлением посмотрела на нее. Когда я обернулась к людям, те сделали грозные лица, пытаясь меня запугать.

Трудно бояться того, кому можешь сломать шею прежде, чем он поймет, что ты уже на ногах.

– Тебе нельзя об этом рассказывать, – строго произнес ученый. – Понятно?

Нет. Непонятно.

Что они ей вкололи?

И чем напичкали до того?

Что они с ней сделали?

Люди смотрели на меня в ожидании подтверждения того, что я поверила этому нелепому объяснению.

«Тупая рибутка – у нее же мозги не работают».

Однажды один охранник так и сказал мне.

– Понятно, – кивнула я.

Они вышли из комнаты, и дверь за ними закрылась. Я соскользнула с Эвер и вгляделась в ее лицо. Глаза были закрыты, дыхание – глубокое и ровное.

Заснула. В последнее время я редко видела ее спящей.

Я осторожно перевернула ее, подхватила под мышки и взгромоздила на кровать. Потом укрыла одеялом и легла на свою постель, не в силах отвести глаз от Эвер.

Сон так и не пришел. Я пролежала всю ночь, попеременно глазея то на Эвер, то в потолок. Когда она заворочалась, я тут же вскочила, наспех переоделась в спортивный костюм и выскочила за дверь, отвернув лицо, едва мне почудилось, что она вот-вот посмотрит на меня.

Двадцать два ждал меня на беговой дорожке, следя за гонявшими по залу другими рибутами.

– Доброе утро! – радостно воскликнул он.

Я ограничилась кивком, вовсе не считая это утро таким уж добрым. Все мои мысли были заняты только Эвер, и я не могла отогнать от себя злобный взгляд ее пустых глаз. Пришла ли она в себя? Вспомнит ли о том, что случилось ночью?

Мне было велено молчать.

А приказы я никогда не нарушала.

– Идем, – сказала я, шагнув на черную резину.

Крытая беговая дорожка не входила в число моих любимых мест в КРВЧ. Это было четырехсотметровое кольцо с пуленепробиваемой пластиковой будкой в центре, в которой находился охранник. В случае драки можно было быстро опустить оконные стекла и всадить пулю в голову.

Разрушить мозг. Единственный способ убить рибута.

Плохое освещение придавало моей бледной коже тошнотворный зеленоватый оттенок. А вот смуглая кожа моего стажера выглядела примерно так же, как и на свету, – почти красиво. Я отвернулась, стараясь не думать о том, на что похожи здесь мои белесые волосы.

Двадцать два с трудом одолел четверть мили; такие способности не сулили ему ничего хорошего на случай, если придется улепетывать от рассвирепевших людей. Оставалось надеяться, что на какое-то время этого удастся избежать.

С нами на дорожке было еще несколько рибутов, и среди них – Мария Сто тридцать пять, которая со смехом оглянулась, проносясь мимо нас. Ее темные волосы развевались на бегу. На моей памяти она была одним из самых резвых стажеров.

Двадцать два сбился на нестерпимо медленную трусцу.

– Две минуты идем, одну бежим, – вздохнула я.

Он кивнул, судорожно глотая воздух. Мне пришлось признать, что я и сама не слишком настроена бегать в это утро. Хотелось прерваться.

– А ты хорошо бегала, когда попала сюда? – спросил он, когда восстановил дыхание.

– Нормально. Лучше тебя.

– Ну, это не сложно, – улыбнулся он. – Сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– И мне. Мы тут надолго? А где-нибудь есть заведение для взрослых? Я ни разу не видел пожилых рибутов.

– Не знаю.

Я сомневалась в этом. К двадцати годам рибуты переставали возвращаться с заданий. Может, их переводили куда-то еще.

А может, и нет.

– Откуда ты? – спросил он.

– Из Остина.

– Я тоже. – Он просиял, словно у нас было что-то общее.

– Мы из разных Остинов, – скупо сказала я.

– Не понял? – нахмурился он.

– Ты из рико. Я из трущоб. Мы из разных Остинов.

Я никогда не видела рико – только отблеск огней над стеной, которая нас разделяла, но повидала другие Соединенные города Техаса. Нью-Даллас. Ричардс. Бонито. Несколько сотен квадратных миль посреди Техаса – вот все, что осталось от большой страны, которую мои родители знали в детстве. Корпорации удалось спасти от вируса и последующих нападений рибутов только Техас.

– Ах да. Я никогда не бывал в остинских трущобах, – признался Двадцать два. – То есть только раз, когда родители отвезли меня в больницу. Но я был в бреду и ничего не помню. Как думаешь, меня пошлют туда на задание? Мне бы хотелось повидать родителей. И брата. Ты видела своих родителей после Перезагрузки?

– Мои родители умерли вместе со мной.

– Ох, извини, – сказал он и посерьезнел. – Их… тоже застрелили?

– Да, – отрезала я, не желая обсуждать эту тему. – И ты не увидишь своих. Рибутов не посылают в родные места. Это смущает людей.

– А бывает, чтобы рибуты взяли да и куда-нибудь ушли?

Я хмуро посмотрела на него:

– Конечно нет. Даже если они захотят, их найдут. В изоляторе всем вживляют маячки. Наше местопребывание всегда известно.

Он вытянул руки:

– Где маячок? Ничего не помню.

– В том-то и дело. Мы не знаем, где он находится.

– Ах вот оно что, – ответил он чуть огорченно. – Но в других городах ты все-таки побывала?

– Побывала.

– Это же здорово! Если бы не Перезагрузка, мы так ничего бы и не увидели, кроме Остина.

– Ты будешь работать? – сказала я.

Салаги всегда спрашивали о поездках в другие города. Редкие выезды на особые задания были единственным преимуществом рибутом. Опасаясь распространения вируса, КРВЧ давным-давно запретила любые «путешествия», и этот закон действовал по сей день. Но в то утро мне было не до его расспросов. У меня и так голова шла кругом.

– Прибавь ходу, – велела я, переходя на трусцу.

На бегу Двадцать два не мог разговаривать, но едва мы перешли на шаг, он снова открыл рот и продолжил как ни в чем не бывало:

– Ты веришь в теорию эволюции?

«Может быть». Я бросила на него угрюмый взгляд:

– Нет.

– А по-моему, мысль, что рибуты – всего-навсего эволюционировавшие люди, вполне разумна. У нас есть иммунитет к вирусу. Это способ не умереть. Я слышал теорию, что КДХ создали люди, и думаю…

– Двадцать два! – перебила я его. У КРВЧ повсюду были камеры. Они видели и слышали все и не допускали подобных разговоров. – Хватит!

– Но…

– Ты можешь подождать с вопросами? – Я сказала это более устало и грустно, чем хотела, и он посмотрел на меня с тревогой.

– Ох да. Конечно. Прости.

– Просто я вымоталась. – Я не обязана была ничего объяснять, и мне не следовало этого говорить.

– Извини. Я буду молчать.

При виде его робкой, полной сочувствия улыбки во мне что-то шевельнулось. Чувство вины? Вот оно, значит, какое?

Он промолчал всю тренировку и только шумно дышал. Когда мы закончили, я кивнула и ушла переодеваться и принимать душ.

Прижав к груди одежду и полотенце, я побрела по скользкому полу в душевую. Там стоял пар, звучали стоны и смех. После прибытия новой партии рибутов душевые оживлялись, и нынешним утром веселье было в полном разгаре. Мимо меня пронеслись две девушки; одна, едва прикрытая полотенцем, повизгивала от возбуждения. Какой-то парень придержал шторку, и одна из девиц юркнула к нему.

В первую очередь душ предназначался для секса. И лишь во вторую – для мытья.

Душевые не были общими, но мужская располагалась по соседству – помещения разделяла лишь занавеска. Охранники иногда все-таки заглядывали и гнали мальчишек прочь, но чаще просто не обращали внимания. Рибуты делали почти все, что им велели, – игнорировали только эти запреты.

У людей секс был неотделим от любви. Моя мама не любила говорить о важных вещах, но этот наш разговор я помнила, хоть и смутно. Секс и любовь всегда были рядом.

Но не здесь. Подростковые гормоны никуда не девались, вот только чувств не стало. Все это, по общему мнению, не имело значения. Ведь мы даже не были людьми.

Ботинки скользили по плитке, и я осторожно ступала мимо задернутых шторок. Все еще полностью одетая, я зашла за последнюю. Поначалу на мое нежелание раздеваться косились, но теперь все усвоили: я не щеголяла наготой, завернувшись в одно полотенце. Меня совершенно не интересовал секс. И разумеется, мне ничуть не хотелось, чтобы на меня глазели, как на какого-то фрика.

У некоторых девушек тоже остались посмертные рубцы, но такого, как у меня, не было ни у кого. Я пробыла мертвой так долго, что к тому времени, когда три моих пулевых отверстия начали зашивать, мой организм рассудил, что именно такой и должна быть моя кожа. Результатом явились четыре уродливые серебристые скобы, которые стягивали кожу на груди, и два рваных шрама, тянувшиеся в обе стороны. Один причудливо извивался по левой груди и стал еще более отталкивающим, когда она увеличилась.

Смотреть на этот кошмар было незачем. Да никто и не подходил ко мне с предложением секса.

Никто не хотел прикасаться к номеру Сто семьдесят восемь. И увечья были ни при чем.

Глава шестая

В нашу комнату я вернулась перед самым обедом. Эвер была бледна. Все утро я избегала ее, но теперь с трудом оторвала взгляд от ее нездоровой кожи и дрожавших рук. Будь она человеком, я бы решила, что она заболела.

Я подошла к тумбочке за свитером, и Эвер подняла на меня глаза.

– Эй! – Она выдавила улыбку, и мне пришлось отвернуться. Она не знала.

«Разве она не должна знать?»

Мне велели молчать. Это был приказ.

Я задержалась на пороге, она по-прежнему сидела на кровати, накручивая край простыни на пальцы.

– Ты идешь? – спросила я.

Она взглянула на меня и улыбнулась чуть шире. Она всегда ждала меня, я ее – никогда. Похоже, ей это понравилось.

Когда она поднялась, ноги ее задрожали, и я чуть не спросила, не плохо ли ей. Глупый вопрос. Конечно, ей было плохо. И причиной тому – непонятные опыты КРВЧ.

Мы молча спустились в столовую. Когда нам наполнили подносы, мне пришла в голову дикая мысль сесть рядом с ней. Но она сразу направилась через зал, на ходу запихивая в рот бифштекс. Я поплелась к столу сто двадцатых.

Эвер плюхнулась напротив номера Двадцать два, он быстро оглянулся и улыбнулся мне. Однако, когда он увидел, как истово Эвер набивает рот мясом, улыбка сползла с его лица. Он сморщил нос и стал переводить взгляд с нее на меня, словно спрашивая: «Что это с ней?»

Я понятия не имела.

Он позвал меня жестом, но я не могла подойти.

Ладно, могла. Правила не было. Но это выглядело бы странно.

Двадцать два похлопал рукой по соседнему стулу, я нахмурилась и помотала головой. Эвер повернулась взглянуть, кому он машет, и взгляд ее скользнул по столу сто двадцатых. Она рассмеялась, и я обнаружила, что все тренеры тоже смотрят на меня с одинаково недоуменными лицами.

Лисси открыла рот, и я встала, прихватив поднос. Мне надоели вопросы и ошалелые взгляды. Ничто не мешало мне сесть там, где я хочу.

Я прошла через весь зал и поставила поднос на стол рядом с Эвер. Двадцать два сверкнул своими черными глазищами:

– Рен! Какая приятная встреча!

Эвер потрясенно уставилась на меня, когда я опустилась на стул. Я глянула на поднос своего нового ученика, где не было ничего, кроме нетронутого куска хлеба и шоколадного кекса.

– Что это? – спросила я. – Уже пообедал?

Он посмотрел на еду:

– Нет. Мне не очень хочется. По крайней мере, так кажется. Трудно объяснить.

– Сумеешь, когда поголодаешь, – сказала я. – Это не шуточки.

Рибуты ощущали голод не так быстро, как люди, но если уж испытывали, то лютый. Наши организмы могли неопределенно долго существовать без пищи, но игра не стоила свеч. За первые дни пребывания в центре я не съела почти ни крошки и проснулась однажды такой ослабевшей и голодной, что буквально поползла в столовую.

– Зато ты-то уж точно проголодалась, – со смехом сказал он Эвер, показывая на ее надутые щеки. Казалось, она хотела затолкать в рот сразу все мясо с тарелки. Глотая, она через силу улыбнулась.

Наверное, у меня был встревоженный вид, потому что Эвер скосила глаза на свой опустевший поднос и перевела их на меня.

– Я как-то странно себя чувствую, – сказала она негромко и удрученно.

– Что значит странно? – спросила я.

– Как будто по-настоящему проголодалась. И еще всё словно в тумане. – Она помрачнела. – Я ведь не могу заболеть?

Эвер пытливо смотрела на меня, я молчала. Она разочарованно уткнула глаза в тарелку.

– Правда, от еды мне немного лучше. Не так трясет, – добавила она.

Я снова ощутила какой-то укол – возможно, вины – и быстро переложила свое мясо ей на тарелку. Она вскинула глаза и благодарно улыбнулась.

– Бери и мое, – сказал Двадцать два и начал было подталкивать свою еду к ней.

Я резко схватилась за край его подноса:

– Съешь хоть немного. Тебе нужно набраться сил для тренировки.

– А почему ты сама отдала? – Он указал на мою тарелку.

– Потому что это я тобой командую, а не наоборот.

Эвер прыснула и отправила в рот огромный кусок мяса.

– Все равно я предпочитаю бифштекс, – сказала она.

– А я когда-нибудь смогу тобой командовать? – осведомился Двадцать два.

– Вряд ли. – Я подхватила свой поднос и встала.

– Нет, пожалуйста, не уходи!

Это сказала Эвер. Она смотрела на меня глазами, полными мольбы. Я снова видела перед собой ту тринадцатилетнюю девчонку, которая несколько лет назад испуганно сидела на кровати, в ужасе оттого, что ее соседкой по комнате будет Сто семьдесят восемь. За целый месяц она не сказала мне ни единого слова. А потом неожиданно выпалила: «Я из Нью-Далласа, а ты?» – и продолжила разговор, как с давней подругой. Дома у нее остались четыре сестры, и мне сдается, что она в итоге решила сделать меня своего рода заменой, просто иначе боясь сойти с ума.

И все-таки я даже не подозревала, что мое общество ее успокаивало. Мне захотелось снова сесть и насладиться чувством, что кто-то нуждался не только в моем номере и навыках поимки преступников.

Я села, и принятое решение сразу же показалось мне правильным. Эвер благодарно улыбнулась, я ответила тем же. Двадцать два пришел вдруг в такой восторг, что я опустила глаза в тарелку и начала сосредоточенно поедать бобы.

Посреди ночи я проснулась от глухого рычания. Я резко повернулась, моргая во тьме. Возле моей кровати стояла Эвер.

Я резко села, чувствуя, как бешено колотится сердце. Она перестала рычать и впилась в меня своими блестящими глазами.

– Эвер? – шепнула я.

И тогда она прыгнула на меня. Я соскочила с кровати и бросилась через комнату. Эвер повернулась ко мне и оскалила зубы.

Я вжалась в стену, глядя, как она медленно приближается. Сердце мое стучало чаще, чем когда за мной гналось двадцать горожан с фонарями и кухонными ножами. Меня успели пырнуть несколько раз, прежде чем я оторвалась от погони, но безоружная, рычавшая Эвер была почему-то страшнее.

– Эвер! – повторила я громче и поднырнула под ее руку, едва она прыгнула вновь.

Я метнулась через ее кровать и потянулась к тревожной кнопке. Я нажимала ее снова и снова, уже плохо соображая, пока на меня не навалилась Эвер. Ее пальцы сомкнулись на моей шее, и я хватила ртом воздух, толкнув ее что было мочи.

Она ударилась о стеклянную стену, но в следующую секунду уже вскочила на ноги, склонив голову набок и как бы изучая жертву. Я стиснула кулаки, ощутив боевой азарт. Когда она кинулась на меня, я рухнула на колени и поймала ее за лодыжку.

С воплем она грохнулась на пол, а я принялась выкручивать ей ногу, пока не хрустнула кость. Эвер издала крик, который наверняка разбудил все крыло. Она снова ринулась на меня, пытаясь удержаться на одной ноге, и мне пришлось сломать ей вторую.

Коротко всхлипнув, Эвер повалилась навзничь. Я села на свою кровать, глядя на дверь. Наверное, люди уже спешили к нам.

Но вот ноги Эвер срослись, а охранников так и не было. Я снова сломала их, не успела она подняться, и заткнула уши, чтобы не слышать ее воя.

Они так и не пришли.

Наверняка они всё знали. Эти сволочи не могли не знать, что Эвер слетела с катушек; что она напала на меня; что мне придется снова сидеть всю ночь и следить за ней даже после того, как она вырубится.

Они знали это, и им было наплевать.

Ничего удивительного – ведь рибуты всего лишь собственность, а не люди. Но гнев все равно душил меня. Из-за моего номера и безупречного послужного списка ко мне всегда относились более уважительно и предоставляли чуть больше свободы действий.

Но им не было дела до того, что случилось с нами.

Жители трущоб всегда знали, что их жизнь не стоит для корпорации ломаного гроша. Я тоже усвоила это с малых лет. КРВЧ могла быть «спасителем» для последнего поколения, для людей, которым она помогала в войне с рибутами, но только не для тех, кто голодал и умирал в трущобах.

Когда я стала рибутом, меня начали кормить и одевать, и я решила, что меня зауважали как лучшую из лучших. Мне показалось, что они не так уж и плохи.

Возможно, я ошибалась.

Утром я вышла из комнаты до того, как проснулась Эвер, но в душевой, куда пришла позже после пробежки, поймала себя на том, что высматриваю ее в толпе рибутов. Кто-то недоуменно пялился на меня, но я не обращала внимания. Мне нужно было поговорить с ней, и это был единственный способ.

Эвер так и не узнает, что за ночь я четыре раза сломала ей ноги. Не узнает, что с ней сделали.

Если я не скажу.

Она вышла из раздевалки в одном полотенце. Остановилась и озадаченно на меня посмотрела. Я жестом велела ей идти дальше, и она повиновалась: шагнула за шторку и задернула ее.

Я быстро огляделась, проверяя, нет ли слежки, и проскользнула туда же.

Эвер обернулась и вскинула брови, чуть улыбнувшись краем рта. Я вспыхнула, сделала шаг назад и наткнулась на занавеску.

– Привет, – сказала она.

Это был, скорее, вопрос, и ее улыбка стала шире, когда она сдвинула полотенце к груди.

– С тобой творится что-то неладное, – выпалила я.

– О чем это ты? – Улыбка погасла.

– Ты… у тебя по ночам бывают кошмары или что-то еще. Ты кричишь и нападаешь на меня.

Она задохнулась и резко села на пол, словно у нее подкосились ноги. Глядя, как рыдания сотрясают ее тело, я окаменела. Я не знала, что и думать. Все это смахивало на сильнейшую истерику.

Если только она не знала, что происходит.

Я присела рядом:

– Эвер.

Она продолжала плакать, раскачиваясь на коленях взад и вперед и пряча лицо в ладонях. От этих звуков мне вдруг стало не по себе, сильно сдавило грудь. Чувство не из приятных.

– Эвер, – повторила я, – ты знаешь, что с тобой?

Она судорожно глотнула воздуха, отняв от лица руки.

– Это… – Она снова разразилась рыданиями и припала ко мне.

Я едва не оттолкнула ее. Никто не приваливался ко мне, ища опоры, – может быть, вообще никогда (не считая тех раз, когда мама опиралась на меня, потому что была под кайфом и не могла идти). Не лучшее время, чтобы начинать – в голом виде, да и вообще! Но я подавила желание отстраниться.

Вместо этого я неуклюже похлопала ее по спине. Она уткнулась мне в плечо, заливаясь слезами совсем как человек.

– Это… они, – выдавила она. – Они что-то делают с нами.

– С кем? – спросила я.

– С унтер-шестидесятыми. – Она прерывисто вздохнула и выпрямилась; глаза ее были красны от слез. – Они начали делать нам уколы, от которых мы становимся…

Ей было незачем продолжать. Я уже знала, какими они становились.

– Я думала, что меня обойдут, ведь мой номер совсем близко к шестидесяти. Наверное, они сделали укол, когда я спала, а ты была на задании. – Эвер шмыгнула носом.

– Зачем им это нужно?

Она утерла слезы и пожала плечами:

– Мы не знаем. Это началось несколько недель назад. Кто-то сказал, что стал сильнее, но все остальные после этих уколов сделались странными и агрессивными.

Это было мягко сказано.

– Минди на прошлой неделе вообще крышу снесло, – продолжила Эвер. – Но она сказала, что ей сделали еще один укол и все вошло в норму. Все считают, что над нами ставят какие-то опыты.

Все? Кто это – все? Я ничего об этом не слышала.

– Мы не говорим об этом с обер-шестидесятыми, – сказала она тихо, заметив мое недоумение. – Нам запрещено. Соседям тоже нельзя ничего рассказывать. – Она склонила голову набок. – Тебе тоже не велели говорить?

– Да.

Это вызвало новую волну слез, хотя я не вполне поняла, с какой стати. Мне почудилось, что она выдавила «спасибо», но разобрать было трудно.

Я хотела встать, но Эвер вцепилась мне в руку:

– Что я натворила? Я тебя ранила?

– Нет. Ты долго кричала. Напала на меня. Сегодня ночью я несколько раз ломала тебе ноги. Прости, что пришлось это сделать.

Она уставилась на свои ноги.

– Ох. Ничего страшного.

– Прошлой ночью тебе сделали укол, но сегодня никто не пришел.

– Прости, – прошептала Эвер. – Вот почему ты такая измотанная. – Она утерлась уголком полотенца. – Что мне делать?

Я беспомощно пожала плечами:

– Не знаю.

– А вдруг я тебя искалечу?

– Я сильнее.

Она закрыла глаза и молча кивнула. По щекам снова потекли слезы.

Очевидно, в моих словах было мало утешительного.

Глава седьмая

Двадцать два упал на мат и сделал, как я велела: не заорал.

Уткнувшись в черный пластик, он вцепился в свою футболку, но не заплакал. Он получал травму за травмой, но был молодцом и держался спокойно.

Я опустилась рядом с ним на колени и подняла его штанину. Из кожи торчала кость.

– В таких случаях нужно поставить ее на место, – сказала я.

Он застонал и помотал головой.

– Ты должен. Тебе придется вправить кость, иначе нога срастется неправильно. Кость обрастет кожей, и мне придется вскрывать рану заново.

– Колоссально, – промямлил он, не поднимая головы.

– Сядь.

Медленно, морщась от боли, он оттолкнулся и сел. На нас уже пялились другие стажеры. Хьюго, стоявший на другом конце зала, посмеивался в кулак.

– Просто возьми и затолкай ее на место. – Я снова повернулась к нему.

– Вот так прямо взять и затолкать?! – возопил Двадцать два.

– Дай мне руку.

Он послушался. Рука была теплой и не такой ухоженной, как я думала. Мне всегда казалось, что ладони у богатых должны быть мягкие, без всяких отметин. Им ведь не приходится заниматься тяжелым ручным трудом, как живущим в трущобах. Я была уверена, что Каллум в жизни не строил забор и не работал на хлопковой ферме.

Но его руки оказались грубее моих, а когда я перевернула ладонь, то увидела на пальцах мелкие шрамы. Рубцы, оставшиеся от человеческой жизни, никогда не исчезают.

– Вот так, – сказала я, кладя его руку на кость. Затем с силой надавила, и он зажал другой рукой рот, чтобы не взвыть.

Издав приглушенный стон, он снова повалился на мат. Я ощутила укол вины. Снова эта вина! Я никак не могла понять, как относиться к этому новому чувству.

Вообще-то, я не собиралась ломать ему ногу. Это было хорошее упражнение, которое все равно понадобилось бы ему рано или поздно, но оно оказало досадное побочное действие, потому что он двигался не так быстро, как я приказывала.

– Тебе придется научиться действовать быстрее. – Наверное, я так извинилась. Получилось не очень. – То есть я не хотела…

Стоп. Я никогда не извинялась перед салагами. Моей задачей было научить его. Он должен знать, как вправить себе кость.

Двадцать два перевернулся на спину и весело посмотрел на меня. Ну, не совсем весело, еще и с гримасой мучительной боли.

– Если ты будешь извиняться за каждую мою травму, на это уйдет все занятие.

В груди у меня заклокотал смех, и я поспешно отвернулась, чтобы он не заметил улыбки.

– Вставай, – скомандовала я, вскочив на ноги.

– Нога-то все еще сломана.

– Мне наплевать. Подымайся. Если ляжешь на задании, тебе сломают вторую ногу, а потом отымеют.

Двадцать два кое-как поднялся.

– Там что, и правда так плохо? – спросил он, стараясь переложить вес на здоровую ногу.

– Зависит от многого, – ответила я.

– Например?

– От того, кто твой противник. Одно дело – отлавливать больного. Это довольно легко. А если это преступник из крупной банды, можно угодить в засаду. Еще зависит от того, насколько им станет страшно, а то иногда они борзеют и думают, что могут сопротивляться.

– А если они ничего не сделали?

– Чего не сделали?

– Не совершили того преступления, за которое мы их ловим? Вдруг они невиновны?

– Они всегда говорят, что ничего не делали. Наша задача доставить их сюда. Об остальном позаботится корпорация.

– А они отпускают невиновных? – спросил он.

Я замялась. Мне как рибуту не докладывали о судьбе пойманных мною людей. Но как девочке из трущоб мне была слишком хорошо известна правда. Если кого-то брали, он никогда не возвращался.

– Берут только тех, в чьей вине не сомневаются, – сказала я.

– Откуда они знают?

– Это не наше дело.

– Почему? Ведь мы же ловим этих людей.

– На этом наша работа заканчивается.

– И куда их потом отправляют?

Когда-то я сама над этим задумывалась. В какую-нибудь тюрьму? Маловероятно.

– Не знаю.

Он нахмурился:

– А кому-нибудь говорят? Родным, например?

Похоже, богатый мальчик не разбирался в положении дел. На сотню моих заданий в трущобах приходилось всего одно в зажиточном районе.

– Нет. Во всяком случае, я так не думаю.

– Но…

– Как нога? – перебила его я.

Он глянул вниз, подрыгал ею:

– Заживает.

– Тогда поднимай руки и будем продолжать.

Почти при каждом ударе он смотрел мне в глаза. Я не совсем понимала его взгляд – казалось, Двадцать два был чем-то заинтригован. От этого настойчивого взгляда в груди возникало легкое волнение, и это меня отвлекало.

– На сегодня достаточно, – объявила я, когда его челюсть срослась после второго перелома за день. Через десять минут наступало время ужина, и все уже покидали спортзал.

Я подала ему руку, помогая встать с мата, и он принял ее. Поднимаясь, он на секунду придержал меня за плечо и наклонился так близко, что я почувствовала на щеке его дыхание.

Моим первым желанием было отскочить. Никто не подходил ко мне вплотную. Что значит улавливать чужое тепло, я не помнила даже в мою бытность человеком. Но он заговорил так тихо, что слышно было только вблизи.

– Нас что, постоянно подслушивают? – спросил он.

– Не знаю, – ответила я шепотом. – На заданиях – точно. Здесь всюду камеры, так что вполне возможно.

Двадцать два выпрямился, но не отступил. Наверное, я приготовилась создать между нами более уместную дистанцию, но меня отвлекла его улыбка. Я всегда жила в мире, где приходилось смотреть снизу вверх, но сейчас мне впервые захотелось встать на цыпочки и приблизить наши лица.

Кто-то кашлянул, и я поспешно сделала большой шаг назад. Слышали нас или нет, но видели наверняка. Охранник в углу, камеры на стене, проходившие мимо рибуты – всем было отлично нас видно.

– Доброй ночи, – сказала я и быстро пошла прочь.

Глава восьмая

– Сегодня ты только смотришь, – напомнила я ему следующей ночью, когда мы оказались на крыше КРВЧ. – Не забывай об этом.

Двадцать два кивнул. Потом начал усиленно растирать руки и качаться на пятках. Салаги всегда нервничали, но я подозревала, что он и на крышу пойдет со своей обычной улыбочкой. Этого не случилось, и я почти заскучала по ней.

На крыше, в темноте, уже ждали челнок десять рибутов. Пятеро салаг с тренерами. Лисси бросила презрительный взгляд на приплясывающего Двадцать два и самодовольно посмотрела на своего стажера, однако Сорок три, с его маленькими ручонками и странным лицевым тиком, никак не тянул на предмет гордости.

– Молчи, пока не спросят, – продолжила я, не обращая внимания на Лисси. – На задании делай все, что велят офицеры, иначе тебя пристрелят.

Он снова кивнул, и в ту же секунду на крышу со стуком приземлился челнок. Порыв ветра взметнул мои собранные в хвост волосы. Открылась боковая дверь, внутри стоял Леб. Несмотря на холодную ночь, рукава его черной рубашки были закатаны. Высокий, крепко сложенный, он часто испытывал неудобство в жесткой и тесной форме КРВЧ.

Леб махнул рукой, приглашая нас внутрь. Мы стали заходить, гремя подошвами по металлу. Поскольку той ночью нас было десять, челнок выбрали среднего размера. Вдоль одной стены тянулись маленькие черные сиденья, напротив располагалось кресло побольше – для офицера. Дверь в кабину пилота была еще открыта, и я различила человеческий затылок. Пилоты не покидали челнок ни при каких обстоятельствах и никогда не общались с рибутами.

Пока я получала инструкции, Двадцать два неподвижно стоял рядом, и Леб развернул его руку, чтобы взглянуть на штрихкод. Он хмыкнул, и от улыбки черты его сурового лица обозначились резче.

– Слышал, ты выбрала Двадцать два, – сказал он. – Хотел убедиться воочию.

Я не знала, что на это ответить, и чуть кивнула, а он улыбнулся – единственный охранник, который вообще улыбался рибутам, тем более мне. Странный он был человек.

– Сели, – скомандовал Леб, захлопнул дверь кабины и плюхнулся на свое место. Он даже не расчехлил оружие. Леб был одним из немногих офицеров, кто оставлял пистолет в кобуре, когда рибуты входили в челнок. Другие совали ствол в лицо, стараясь держать его крепче, чтобы не дрожал.

Я села первой; Двадцать два последовал моему примеру, накинул на грудь ремни и неумело пристегнул. Теперь его трясло. Салаги всегда боялись челноков; в своей человеческой жизни они никогда не оказывались ни в летающих, ни в скоростных аппаратах. Большинство скрывали страх. Открыто демонстрировал свой ужас только Сорок три, дышавший тяжело и прерывисто. Лисси отвесила ему оплеуху.

Мы взлетели, и я внимательно посмотрела на Двадцать два. Он закрыл глаза и теперь выглядел почти человеком. У него еще не выработались ни ловкость, ни скорость, ни хищные повадки рибута. У него сохранялось множество неудобных людских черт. И все же, когда он вытянул ноги и провел руками по бедрам, я увидела в нем рибута – по медленным, выверенным движениям; по тому, как он своей позой старался использовать каждый квадратный дюйм пространства. Отличие рибутов от людей было тонким, но узнавалось безошибочно.

Леб перехватил мой взгляд и вскинул брови. Я быстро уставилась на свои руки.

– Можно разговаривать, – сказал он.

Двадцать два предпочел молчать, тогда как другие салаги начали что-то шептать своим тренерам; он же при каждой встряске хватался за сиденье.

– Бояться нечего, – заметила я. – Мы уцелеем, даже если упадем.

– Если голову не оторвет.

– Ну да. Но это маловероятно.

– Или обрушится потолок и вобьет голову в туловище. – Он бросил взгляд на черную металлическую поверхность.

– Поверь, что крушение челнока – последнее, что тебя должно сегодня волновать.

– Спасибо. Мне сразу стало намного лучше. – Двадцать два посмотрел на Леба. – А вы давно этим занимаетесь? Вам случалось…

– Двадцать два! – одернула я его.

Он посмотрел на меня, и я покачала головой. В челноке снова установилась тишина.

– А что такого? Он разрешил разговаривать.

– Это не значит, что с ним.

Двадцать два закатил глаза, и я ощутила гнев.

– Он мог бы наказать тебя за это, – проговорила я, взглянув на Леба и лежавшую рядом дубинку. Ни один офицер челнока ни разу не применил ее ко мне.

– Так и сделать? – осведомился Леб, изучая новобранца. К дубинке он не притронулся.

Я порывисто вздохнула. Да, он никогда не наказывал моих салаг, но ему и не приходилось. Все исправно выполняли мои команды.

Правда, было странно спрашивать у меня разрешения. Я знала это. Другие тренеры тоже знали.

– Нет, – ответила я.

Все рибуты уставились на меня. Я снова сосредоточилась на своем подопечном.

– Ты не сразу ответила – мне обидеться? – спросил он с улыбкой.

– Я могу передумать.

– А как ты ему скажешь? Он ведь прекратил разговор. Ясно же, что теперь нам снова можно общаться только друг с другом.

– Я найду палку и отделаю тебя сама, когда приземлимся.

– Обещаешь?

Со стороны Леба донесся звук, похожий на смех, и я удивленно обернулась. Леб опустил голову, пряча улыбку. Двадцать два ухмыльнулся.

– Соберись, Двадцать два, – сказала я.

– Ты можешь называть меня Каллумом?

– Соберись, Каллум, – повторила я спокойно и твердо.

– Извини, – отозвался он, нацепив более серьезную мину.

Челнок приземлился, и Леб подал нам знак вставать. Он распахнул дверь, и мы вышли во тьму. Легкий ветер взъерошил мой «хвост».

Город получил название Роза в честь женщины, которая его построила. Мне оно нравилось всегда, и я даже разволновалась, когда услышала, что буду базироваться в Розе.

Двадцать два вытаращил глаза. Рот его приоткрылся, на шее сильно забилась жилка. Его ужас был почти осязаем, но я, повернувшись, не увидела ничего необычного.

– В чем дело? – спросила я.

– Что это? Где мы?

– Это Роза, – ответила я и оглянулась, как будто решила убедиться. Разумеется, это была Роза.

– Но… это же трущобы?

– Да.

– Они все такие? – напряженно спросил он.

– Какие – такие?

Он показал, и я снова посмотрела вокруг. Трущобы Розы были похожи на остинские, разве что немного похуже.

Или, сказать по правде, хуже некуда. Розу строили больные. Поразительно, как они вообще выжили после бегства из Остина. Насколько я понимала, даже местный район рико не шел ни в какое сравнение с другими городами Техаса.

Все сохранившиеся здания были деревянными, послевоенной постройки. Одноэтажные домики на две комнатушки стояли впритык – иные едва держались. Люди, имевшие дом, считались счастливчиками. Жилье на другом краю города было не столь привлекательным.

«Нам повезло, что хоть крыша над головой есть», – сказала мама, когда нас вышвырнули из очередной квартиры. Кончили мы тем, что стали ночевать в брошенном здании и жили там, пока не нашлись деньги на коммуналку. Своего дома у нас никогда не было.

Я глянула на Двадцать два и чуть не поддалась искушению еще сильнее напугать его этим рассказом, но он все смотрел перед собой. Я проследила за его взглядом.

Дороги были в основном грунтовыми, но две главные улицы покрывал асфальт. Правда, безнадежно разбитый, весь в выбоинах – после того как стало ясно, что трущобы превратились лишь в питомник для переболевших рибутов, его никто ни разу не ремонтировал.

На одной стороне улицы устроили помойку, и воздух наполняла вонь от отбросов и человеческих экскрементов. Канализация в Розе по-прежнему оставалась делом будущего.

– Но они же не все так плохи? – спросил Двадцать два.

– Так – не все. Впрочем, похожи.

– В Остине?

Глупый вопрос – он наверняка уже знал ответ.

– Да. Я многое забыла, но там было примерно так же.

– И ты росла в…

Его сочувствие взбесило меня. Последним, в чем я нуждалась, была жалость со стороны мальчишечки из рико.

– На карту смотри, – приказала я резко. – Ты должен хорошо изучить Розу.

Двадцать два вытащил из кармана карту, и я не сумела отделаться от мысли, что он испытал облегчение, получив возможность глядеть не на меня, а на что-то другое.

– В какую сторону? – спросила я.

Он указал не туда.

– Там север.

– А нам не на север?

– Нет, – вздохнула я.

– Виноват.

Он принялся вертеть карту, щеки его зарделись. Я вдруг почувствовала жалость. Когда я была салагой, я тоже плохо читала карты. Люди не нуждались в картах. Вся их жизнь протекала на одном и том же пятачке с радиусом десять-пятнадцать миль.

– Ты здесь, – подсказала я, ткнув в карту. – А мы направляемся вот сюда.

Он вскинул на меня глаза и просиял:

– Отлично. Спасибо.

Я зашагала по улице, и Двадцать два припустил за мной. Через несколько шагов он оглянулся, я сделала то же самое и увидела Леба, который рассматривал что-то вдали, прислонясь к челноку.

– А он остается? – спросил Двадцать два.

– Да. Офицеры дежурят у челнока, пока не теряют аудио– или видеосвязь с рибутами. Тогда они отправляются на поиски. Но не жди, что они помогут выполнить задание. Их дело только следить за нами.

Мы свернули за угол, и я крадучись устремилась через полоску пожухлой травы к двери нашего объекта, Томаса Коула. Он убил своего сына.

Мне всегда поручали детоубийц.

Я не возражала.

В предписании об этом не говорилось, но было весьма вероятно, что убийство он совершил потому, что его ребенок умер и затем перезагрузился. Едва человек превращался в рибута, он становился собственностью корпорации, а та, хотя и без колебаний убивала нас в дальнейшем, не разрешала людям самим принимать такие решения. Даже если это были их родные дети. Некоторые родители поступали иначе и прятали детей от КРВЧ, но это тоже влекло за собой арест.

По-моему, большинство родителей не сожалели об изъятии перезагрузившихся детей. Они были рады от нас избавиться.

– С чего полагается начинать? – спросила я, оглянувшись на Двадцать два.

– Стучим.

Я кивнула. Это давало им шанс сдаться добровольно. Срабатывало редко.

Я постучала, вскинула кулак, разжала и показала Двадцать два растопыренную пятерню.

Затем пинком распахнула дверь.

Вся мебель, состоявшая в собственности Томаса Коула, была свалена у порога. Мой объект не впервые заваливал вход, но эта попытка была явно из худших.

Я убрала с дороги древнюю рухлядь и перепрыгнула через то, что осталось. Людям, которые баррикадировались в домах, было некуда больше идти. Ни друзей, ни семьи. К ним старались не прикасаться.

На моих губах заиграла улыбка. Я быстро согнала ее, когда Двадцать два одолел завал. Он мог решить, что я рехнулась, раз вздумала улыбаться в такое неподходящее время.

В коридоре грянули выстрелы, и две пули впились мне в плечо. Людям запрещалось хранить оружие, однако многие игнорировали запреты.

Я подала стажеру знак, чтобы убрался с пути. Он споткнулся о стул, не сводя глаз с отверстий в моем плече. Снова раздался выстрел, я увернулась, и пуля просвистела над шлемом, а Двадцать два вжался в гнилые доски стены.

Прикрывая лицо рукой, я вбежала в коридор. Неизвестно, какое там было оружие, и шлем мог не защитить от прямого попадания.

Но стрелок оказался мазилой. Эхо выстрелов звенело в ушах; одна пуля засела в груди, другая чиркнула по шее. Когда я свернула за угол и оказалась с объектом лицом к лицу, тот промахнулся с трех шагов.

На этом последнем выстреле патроны закончились.

– Двадцать два! – заорала я. Это была учебная миссия.

Коул пнул меня в живот. Я хапнула ртом воздух и с треском впечаталась в стену.

Он опрометью бросился к задней двери, и я с усилием выпрямилась. Болело в нескольких местах – сколько раз он попал? Наверно, четыре. Навылет прошли только две пули. Дома придется выковыривать остальные ножом.

– Сюда, – скомандовала я Двадцать два, метнувшись вслед за человеком.

Мельком заметив ужас на его лице, я понеслась во весь опор по грунтовой дороге. Коул улепетывал, разбрызгивая грязь.

Я прибавила скорость, из-за спины доносился топот моего стажера. По крайней мере, он научился не отставать.

Коул отшвырнул мне под ноги мусорный бак, я перепрыгнула, и Коул скрылся за углом. Бегал он быстрее, чем среднестатистический человек.

Погоня доставляла мне удовольствие.

Я свернула и отбила удар до того, как кулак коснулся моего лица.

Мне нравилось, когда объекты наглели и прекращали бежать.

«Да что мне может сделать эта белобрысая пигалица?»

Никто из людей вслух никогда не говорил мне таких слов, но я ясно читала это в их глазах.

Я ответила на немой вопрос стремительным ударом в челюсть.

Он пошатнулся, и я врезала еще. Теперь мои руки были в крови.

Одним движением я подсекла его и заковала в наручники. Он издал яростный вопль и начал брыкаться, отчаянно стараясь попасть мне в живот. Я схватила ножные браслеты и защелкнула их на его лодыжках.

Затем пристегнула цепочку и посмотрела на Двадцать два. Его грудная клетка вздымалась и опадала так быстро, что я решила, что он того и гляди лопнет. Лицо было красным, хотя казалось, что больше от гнева, чем от бега.

– Их надо спутывать по ногам, если бегут, – пояснила я. – Особенно прытких.

Коул плюнул мне на ботинки, и я пнула его в челюсть. Это было необязательно, но приятно.

– Рен Сто семьдесят восемь и Двадцать два, – произнесла я в микрофон. – Объект обездвижен.

– Идите к челноку.

Я взглянула на Двадцать два:

– Дорогу помнишь?

Его одышка уменьшилась, однако паника нарастала на глазах. Тот улыбчивый Двадцать два, что десять минут назад сидел в челноке, исчез, и на смену ему пришел затравленный рибут, который таращился на меня испуганными глазами. Не говоря ни слова, он ошалело смотрел то на пулевые раны в моем плече, кровь из которых залила почти все тело, то на обездвиженного мужчину у моих ног.

В первый раз они все бывали такими; мне следовало знать, что Двадцать два окажется худшим.

Я указала в нужную сторону, но он не шелохнулся. Я потащила Коула по грязи мимо него, но по пути схватила его за руку и как следует дернула:

– Уходим.

Он не ответил; мне пришлось оглянуться, чтобы увериться, что он и вправду пошел. Да, поплелся, уставившись себе под ноги.

– Эй, там! На помощь!.. – заорал вдруг Коул.

Я крутанулась и увидела человека в узких коричневых брюках, скорчившегося у стены дома. Обхватив руками колени, он сидел на корточках. Когда Двадцать два остановился, человек, вздрогнув, не удержался и опрокинулся на землю, заполошно хватая ртом воздух. Мы встретились взглядами, и я увидела в его глазах тень узнавания. Я работала на местности пять лет, и многие в Розе знали меня. Не было случая, чтобы встреча со мной их обрадовала.

Двадцать два прерывисто вздохнул, переводя глаза с меня на перепуганного человека.

– Нарушение комендантского часа, – сказала я в микрофон.

Человек издал вопль и кое-как встал.

– Не трогай, – отозвался голос из коммуникатора.

Я мотнула головой, но Двадцать два глазел на человека, который бросился наутек и теперь в страхе оглядывался на бегу.

– Нам приказано не вмешиваться, – сказала я и снова дернула за цепочку с Коулом. Затем повернулась, зашагала вперед, и только через несколько секунд Двадцать два последовал за нами.

Я зашвырнула Коула в челнок для людей, и мы в молчании направились к соседнему. Мне казалось, что надо что-то сказать, хотя я понятия не имела, что именно. Обычно в такие моменты я говорила: «Крепись, смирись со своей долей, станет легче», – но сейчас не могла вспомнить слов. При виде его печального лица говорить вообще расхотелось.

Мы вошли в челнок рибутов, и Леб велел нам садиться. Вернулись пока только Хьюго с его подопечным, а потому нам было нечем заполнить тишину, когда мы сели и пристегнулись.

Потом потянулись остальные рибуты, последними в челнок вошли Лисси и ее новичок. У номера Сорок три вокруг глаз темнели круги, по окровавленному лицу текли слезы. Похоже, объект им достался серьезный, а Лисси решила не опекать салагу. Двадцать два послал мне слабую улыбку признательности. На месте бедняги Сорок три мог быть он. Мои губы шевельнулись лишь самую малость.

– По местам, – сказал Леб и отвернулся, чтобы закрыть дверь кабины.

Сорок три так и стоял столбом, и Лисси резко дернула его за рубашку. Он резко развернулся и смазал ее рукой по лицу. Она задохнулась, вскочила и так толкнула его, что стажер едва не упал.

Леб пересек салон и схватил Сорок три за ворот. Потом грубо швырнул его на сиденье и жестом приказал Лисси тоже сесть. Пристегиваясь, она метнула на салагу яростный взгляд.

Сорок три продолжал пыхтеть, не отрывая золотистых глаз от Леба. Офицер не обращал на это внимания. Он просто сел, уставился на свои руки и погрузился в раздумья.

Стажер скривил рот, злоба сочилась из каждой его поры. Я видела такие реакции после первого задания, хотя многие новички лучше скрывали свои чувства. Ненависть новоиспеченных рибутов к сотрудникам корпорации была понятна. Им тыкали в нос стволы и заставляли выполнять грязную работу. Меня это больше не парило, но я помнила, что чувствовала сама, когда была салагой. Я поняла тогда, что у моего тренера выбора не больше, чем у меня. Это люди принудили нас к этому.

Я попыталась перехватить взгляд Лисси – пусть уймет своего стажера, пока не заметил Леб, но она обкусывала ногти и пялилась в борт челнока.

Сорок три сунул руку в карман. Я лишь успела заметить, как что-то сверкнуло, а он уже вскочил с места, но я знала, что это нож. По челноку разнесся крик. Сорок три бросился на Леба, метя ему в грудь.

Я отшвырнула ремни и тоже вскочила. Глаза офицера расширились, он не успел схватиться за оружие. Я заслонила его в тот самый миг, когда Сорок три нанес удар. Лезвие вошло мне в живот, как в непрожаренный стейк.

Сорок три выдернул нож, и тот, окровавленный, заплясал в его руках. Я подсекла противника и, когда он начал падать, без труда разоружила. Сорок три рухнул на колени, сотрясаясь от рыданий. За пронос в челнок оружия его ждала неминуемая ликвидация, и я почти понимала эти слезы.

Иные офицеры прибили бы его на месте, но Леб был из тех, кто оставлял суровые наказания на долю Майера.

– Класс, – пробормотала Лисси, не пошевелив пальцем, чтобы помочь своему подопечному.

Я вытерла лезвие о штаны и протянула нож Лебу. Тот так и сидел – жалкий, медлительный человечишка. Он уставился на меня, и я, вскинув брови, подала нож настойчивее. Тогда он взял.

– Спасибо, – сказал тихо.

Я нахмурилась, он опустил голову, и мне захотелось кивнуть или сказать «не за что». Благодарности я не ждала. Я даже не знала толком, зачем сделала это. Да, я считала его своим любимым офицером КРВЧ, но это было все равно что любить овощи. В них нет ничего интересного.

Прижимая к животу руку, я пошла на свое место. Рубашка пропиталась кровью.

Двадцать два сидел, обхватив голову. Я уставилась в пол, радуясь, что мне больше не надо выдерживать его испуганный взгляд.

Глава девятая

Сгорбившись, Двадцать два ковырялся ложкой в овсянке. Он подпер голову рукой, закрыл глаза и чуть ли не улегся на стол.

Мы с Эвер сидели напротив, и она, заметив его угрюмое выражение, с тревогой посмотрела на меня. Сегодня она выглядела немного лучше. Ночью никто не рычал. Я заснула и ни разу не просыпалась.

– Ты в порядке? – спросила у него Эвер.

Лучше бы не спрашивала. Он явно не был в порядке, как и большинство салаг после первого задания.

– Бессмысленно, – промямлил он.

– О чем ты? – спросила Эвер.

Двадцать два взглянул на меня:

– Ты зря теряешь со мной время. Надо было брать номер Сто двадцать один. Я никогда не научусь.

Эвер озабоченно сдвинула брови и смотрела то на меня, то него.

– Все образуется, – сказала она.

Соврала, конечно.

Двадцать два тоже уловил ложь. Он нахмурился и отвернулся с суровым гневом в темных глазах.

– Тот тип выстрелил в тебя четыре раза, – сказал он. – А ты и глазом не моргнула, как будто все это не с тобой происходит.

– В меня много стреляли. Привыкаешь, – ответила я.

– Это ты привыкаешь. А я не могу.

– Тренер изрешетил ее, – негромко проговорила Эвер, и я застыла. – Она тоже боялась, поэтому они с охранниками палили в нее, пока страх не прошел.

Это была правда, но я рассердилась на Эвер за болтливость. Поначалу пули парализовали меня, напоминая о моей человеческой смерти, и тренер счел это неприемлемым. Он попросил охрану стрелять в меня, пока во мне не выработается равнодушие.

Двадцать два немного смягчился и повернул ко мне голову.

– А кто был твой тренер? – спросил он, вкладывая отвращение в каждое слово. Это он зря. Единственной причиной, по которой я выжила, было то, что мною занимался хороший тренер.

– Сто пятьдесят семь. Он умер на местности несколько месяцев назад.

Во всяком случае, так сказал мне Леб. Моему тренеру было почти двадцать лет.

– Просто позор, что я не остановил того молодчика, – пробормотал Двадцать два, скрестив на груди руки.

– Все дело в том, что ей это пошло на благо, – объяснила Эвер, не обращая внимания на мое недовольство. – Пойдет и тебе.

– Не надо мне этого блага. Я вообще не хочу этим заниматься. – Надувшийся, со скрещенными руками, он напоминал капризного трехлетку. Это было почти умилительно.

– У тебя нет выбора, – сказала я.

– Значит, должен появиться. Я ни в чем не виноват. Я не просил о смерти и воскрешении из мертвых.

Я оглядела помещение в надежде, что люди не слышали. За такие речи рибутов списывали.

– Возьми себя в руки! – понизила я голос. – Труднее всего бывает в самом начале. Ты приспособишься.

– Нет, не приспособлюсь. Я не хочу превращаться в какого-то монстра, которому нравится охотиться на людей.

И с этими словами он сделал жест в мою сторону.

Мне будто нож вонзили в сердце. Я моргнула, не зная, как понимать эту боль. Его упрек зазвенел у меня в ушах, и мне вдруг стало трудно дышать.

«В какого-то монстра, которому нравится охотиться на людей».

Его слова задели меня; я совсем не хотела, чтобы он думал обо мне так.

С каких это пор меня стало волновать отношение салаг?

– Ну так проваливай!

Резкий ледяной голос Эвер заставил меня вскинуть глаза. Она гневно смотрела на Двадцать два, сжимая вилку, как будто подумывала использовать ее в качестве оружия.

Он взял поднос и встал. Я украдкой глянула на него и увидела на его лице полнейшую растерянность и удивление. Чем они были вызваны, я поняла плохо. Он открыл рот, посмотрел на Эвер и отчего-то передумал говорить. Потом повернулся и, ступая очень неуверенно, ушел.

Эвер выдохнула и ослабила хватку на вилке.

– Это же чушь. Ты ведь понимаешь? Полнейший бред.

– Что именно? – Мне все еще было не продохнуть. Его обидные слова продолжали звучать в голове.

– Ты не монстр, которому нравится охотиться на людей.

Я нахмурилась. Такое обвинение казалось справедливым. Парня можно было понять.

– Рен, ау!

Она заглянула мне в лицо и накрыла ладонью мою руку:

– Он не прав. Проехали?

Кивнув, я высвободила руку. У Эвер была теплая кожа – намного теплее моей, и от этого стеснение в груди только усилилось.

– Я все еще не верю, что ты выбрала Каллума, – произнесла она, принимаясь за овсянку.

– Пожалуй, с ним будет нелегко, – отозвалась я.

– Но ты всегда берешь большие номера, – напомнила она. – Ты всегда и во всем поступаешь одинаково.

Я подняла глаза и натолкнулась на ее испытующий взгляд. Так она смотрела во время беседы в душевой. Она не знала, как меня понимать.

– Он попросил его взять.

– И все? Он попросил, а ты и взяла?

– Я была ему нужнее.

Ее брови поползли вверх, и Эвер медленно расплылась в улыбке:

– Это верно. – Она положила в рот ломтик бекона. – Вдобавок он очень клевый, когда не нудит.

– Он… – Я не знала, как продолжить. Сказать «нет» я не могла. Это было не так. То, что он клевый, видели все. Любой оценил бы эти глаза и улыбку.

Я почувствовала, как вспыхнуло лицо. Неужто покраснела? Меня ни разу не посещали подобные мысли о мальчишках.

У Эвер отвисла челюсть. Она пошутила насчет «клевого» и уж никак не ждала, что я соглашусь. Прикрываясь ладонью, она покатилась со смеху.

Я пожала плечами, смущенная тем, что выдала себя. Тем, что вообще испытывала подобные чувства.

Но это очень понравилось Эвер. Она обрадовалась, чего не случалось уже несколько дней, и я улыбнулась ей в ответ.

– Поплыла, – поддразнила она чуть слышно.

Когда я вошла в спортзал, то увидела, что Двадцать два одиноко стоит в углу, спиной к другим тренерам и салагам. На лице у него застыло все то же печальное выражение.

Неожиданно меня пронзила вспышка ярости. При виде него сердце вдруг отозвалось странным тревожным стуком, я почувствовала, как от гнева тело сотрясает дрожь. Да какое право он имеет горевать, ведь это меня он назвал монстром! Мне захотелось встряхнуть его и крикнуть, что не ему меня судить.

Я испытала желание бить его по лицу, пока он не возьмет свои слова назад.

Когда я подошла, он поднял глаза, выражение лица чуть смягчилось.

– Рен, я…

– Заткнись и становись в стойку.

Он не принял стойку. Он словно прирос к своему месту и потянулся ко мне рукой. Я быстро шагнула назад.

– Прости, я не хотел…

– Подними руки! – взревела я так, что он подпрыгнул. Мне не понравилась его робкая улыбочка.

Руки он тоже не поднял, и тогда я с силой врезала ему по лицу. Он пошатнулся и упал на задницу.

– Вставай и подними руки, – сказала я коротко. – Блокируй следующий удар.

Он опешил, из носа потекла кровь, однако встал и прикрылся руками.

Я умышленно нанесла ему три удара, которых он не мог отразить. Быстро, стремительно, гневно. В груди горело, такого со мной никогда не было. Горло ломило от разраставшегося комка.

Он грохнулся на мат в десятый раз, лицо превратилось в неузнаваемое кровавое месиво. Теперь он не встал. Он сдулся и тяжело дышал.

– Ты прав, – сказала я. – Надо было брать номер Сто двадцать один. Но я приписана к тебе, а потому предлагаю прекратить ныть и взять себя в руки. Выбора больше нет, богатый мальчишечка. Осталось то, что есть, навсегда. Привыкай.

Я повернулась и под взглядами всех тренеров и салаг пулей вылетела из спортзала.

– Молодчина, Сто семьдесят восемь, – кивнул мне охранник.

Мне стало тошно. За пять лет работы в КРВЧ я много раз слышала эти слова, но сегодня не испытала ни гордости, ни удовлетворения.

Я бросилась в душевую и направилась к раковине. Неуклюже повернув кран, я испачкала его кровью Каллума Двадцать два.

Вода, омывшая мои пальцы, покраснела; я сжала губы и отвернулась. Меня никогда не мутило от вида крови, но сейчас все изменилось. Его окровавленное лицо никак не выходило у меня из головы.

Я вымыла руки четыре раза. Закончив, посмотрелась в зеркало. Не помню, когда я делала это в последний раз. Наверное, много лет назад.

Чем моложе был рибут, тем быстрее угасали человеческие воспоминания. Я помнила целые периоды из своей жизни до двенадцати лет, но детали смазались. Однако я не забыла своих глаз. Я считала их такими же светло-голубыми, какими они были до смерти.

В зеркале отразилось иное. Синева была яркой, жгучей, неестественной. Нечеловеческой. Я думала, что мои глаза будут страшнее. Холодными и бесстрастными. Но они были… красивыми? Показалось странным размышлять о себе в таких выражениях. Однако глаза были большими и печальными, а насыщенный синий цвет смотрелся и правда неплохо.

На первый взгляд – ничего ужасного. Меня можно было даже назвать симпатичной. Я была невысокой – ниже многих тринадцати– и четырнадцатилетних салаг. «Хвост» распушился щеткой белокурых волос – я обрезала их сама чуть выше плеч.

Я была не такой страшной, как воображала. Если честно, то и вообще не страшной.

И уж точно ничем не напоминала монстра, которому нравится охотиться на людей.

Глава десятая

Ночной воздух был неподвижен, когда я открыла дверь лестничной шахты и вышла на крышу. Люди ждали меня на краю, и я зашагала к ним, поправляя шлем.

– Я доверяю тебе, Сто семьдесят восемь. – Офицер Майер поставил руки на широкие бедра и посмотрел на меня в ожидании ответа.

– Спасибо, – произнесла я машинально. Офицер Майер повторял это при каждой нашей встрече, как будто старался себя убедить. Я была единственным рибутом, который поддерживал постоянную связь с начальником.

Вряд ли мне кто-то завидовал.

Я виделась с ним часто, потому что Роза была самой крупной базой и здесь находился его офис. Рядом стояла женщина по имени Сюзанна Палм, она появлялась очень редко. Она была президентом КРВЧ, я понятия не имела, чем она занималась, но ее нынешнее присутствие не предвещало ничего хорошего.

– Я полагаю, тебе сказали, что это секретная миссия? – спросила Сюзанна.

Она с прищуром смотрела на меня, и я уловила неодобрение. Возможно, ей было просто неудобно на ее нелепых каблуках. Или ей досаждали постоянно выбивавшиеся из прически завитки каштановых волос, тронутых серебром. Меня бы они точно достали.

Я кивнула, и на крышу тотчас же приземлился челнок. Дверь открылась, офицер Майер отступил, послав мне ободряющий взгляд. Я не приободрилась. Срочная одиночная миссия была последним, чего мне сегодня хотелось. Но мне пришлось признать, что я надеялась на погоню. Пусть мне достанется бегун. Уж такой выдался день, что я была готова не задумываясь расплющить человеческое лицо.

Перед глазами снова возник окровавленный Двадцать два, и я отогнала навязчивый образ. Правда, вряд ли надолго. Он маячил перед моим мысленным взором весь день и отзывался тяжестью в груди. Мне хотелось приказать мозгу, чтобы перестал валять дурака. Двадцать два очухается за считаные часы, никакого непоправимого вреда я ему не причинила.

Когда я вошла в маленький челнок, Леб сцепил руки и едва ли взглянул на меня. Из-за его почти осязаемой неловкости я разнервничалась. Офицер Майер редко поручал мне что-то приятное, но отвечал за выполнение задания, как правило, Леб. Очевидно, ему тоже «доверяли».

Челнок был всего один – значит пленник полетит с нами. Я села на одно из четырех небольших сидений напротив Леба и пристегнула ремни, стараясь не обращать внимания на его встревоженный вид. Мне он не понравился. Я предпочла сосредоточиться на предписании, которое лаконично гласило: «Майло, старше тридцати, рост от пяти футов и десять дюймов до шести, волосы каштановые». О причинах задержания не было сказано ничего. Они знали, что я не спрошу.

В голове промелькнули слова моего стажера о том, что мы не ведали вины людей, которых отлавливали. Эту мысль я тоже отогнала. Я могла сколько угодно интересоваться человеческими преступлениями, но корпорация ни за что не предоставила бы мне таких сведений.

Над Розой мы пролетели в молчании; наконец челнок пошел на снижение и приземлился. Дверь открылась – передо мной было самое сердце трущоб. Я отстегнула ремни и встала. Грунтовая дорога вилась меж деревянных домиков, темных и притихших: действовал комендантский час.

Мы находились очень близко от дома объекта. Офицер Майер не любил рисковать и в отличие от меня не находил ничего приятного в погоне.

Дом был такой же развалюхой, как все остальные, – с одним немаловажным исключением: окна. Два прямоугольных окна в передней стене зияли, ничем не прикрытые. Любой мог войти туда и взять что угодно. У большинства домов в Розе окон не было, а если имелись, то небольшие и наглухо задраенные. В трущобах процветало воровство, а окна словно приглашали поживиться.

Этот человек был полным идиотом.

Я выпрыгнула из челнока и затрусила по грязи к крыльцу. Поднявшись по ветхим ступеням, я подошла к двери, остановилась и чутко прислушалась. Тишину нарушал только шум листвы на деревьях.

При выполнении спецзаданий офицера Майера стучать было не обязательно. Я пнула дверь со всей мочи, и та распахнулась во тьму.

Я вошла и взглянула налево, где во мраке угадывались очертания дивана и нескольких стульев. Сразу за гостиной начинался коридор, но я не заметила никаких признаков жизни в остальных комнатах. Возможно, мне повезло, и человек этот спал без задних ног.

Почти беззвучно я прокралась мимо дивана и дальше по коридору. Дверь в комнату слева была открыта: ванная. Еще одна, последняя, находилась прямо напротив. Я приложила к ней кончики пальцев, другой рукой взялась за ручку и повернула. Та скрипнула, и я досадливо скривилась.

Толкнув дверь, я глянула в темноту на постель. Пустая.

Краем глаза я уловила движение и вцепилась обеими руками в косяки. Окон в спальне не было. Он очутился в ловушке.

Вспыхнул свет, и я удивленно заморгала. Человек – очевидно, тот самый Майло – стоял у кровати в одних трусах, носках и футболке.

И ухмылялся.

Я склонила голову набок, удивившись такой реакции. Он окинул меня взглядом и улыбнулся шире, сжимая что-то в руке. Эта была металлическая трубка длиною примерно два дюйма.

– Сто семьдесят восемь, в наручники его! – гаркнул в коммуникатор офицер Майер.

У меня чуть не лопнула барабанная перепонка, и я быстро выдернула устройство. Потирая ухо, мрачно уставилась на Майло.

– Кто командует твоим челноком?

Он подался ко мне. Я отступила на шаг и предупреждающе выставила руки. Он раздосадованно крякнул.

– Может, хватит? Я на твоей стороне.

На моей? Что еще за сторона?

Я обернулась на звук шагов: из-за угла появился Леб, в его расширенных глазах застыла паника. Он посмотрел на меня, затем на Майло, и я быстро потянулась за браслетами, не понимая, почему до сих пор не обездвижила объект.

Майло направил на Леба какую-то серебряную штуковину, и паника на лице офицера сменилась гневом.

– Что скажешь, Леб? Твой тоже сдох? – осведомился Майло.

Я застыла. Этот человек знал Леба.

Леб открыл было рот, но сразу захлопнул и повернулся ко мне. Он был встревожен. Напуган. Мною? Но Леб никогда не боялся меня.

Он выдохнул и ущипнул себя за переносицу:

– Ты вырубил связь. Даже на челноке.

– Замечательно, – изрек Майло и бросил свое устройство на постель. – Ты зря не предупредил, я был бы признателен.

– У меня не было времени, – ответил Леб. – Я получил задание полчаса назад.

– Умно с их стороны, – вздохнул Майло. – Может, исправишься и дашь мне уйти? Скажешь, что я смылся.

– Она не дает людям смыться, – возразил Леб.

Это была правда. И с чего Лебу его отпускать?

– О чем ты думал, черт тебя подери? – сердито продолжил Леб. – Они выяснят, зачем ты заблокировал связь. Потом убьют ее, а может быть, и меня.

Я моргнула, выронив коммуникатор, и Леб виновато взглянул на меня, когда я поспешно подняла прибор. За что меня убивать? Я выполняла приказы.

– Ступай в челнок, – приказал Леб Майло. – Сто семьдесят восемь, надень на него наручники.

– Что?! – воскликнул Майло, когда я шагнула к нему. – Да ладно тебе, старина, ты же не выдашь меня им!

– У меня нет выбора, – ответил Леб и подал нам знак следовать за ним. – Если мы сейчас же не сядем в челнок и не вернемся в корпорацию, они убьют меня и ее, а тебя все равно возьмут через несколько дней.

– Но… – Взгляд Майло заметался от меня к Лебу, неизменно притягиваясь к браслетам в моей руке.

Вдруг он бросился в коридор, оттолкнув Леба. Я хотела поймать его запястье, но ухватила только за футболку. Он вырвался и кинулся в дверь, поскальзываясь в носках на полу.

– О да, Майло, это удачная мысль, – сухо заметил Леб. – Бежать от номера Сто семьдесят восемь.

Я устремилась в гостиную и прыгнула на Майло. Мы грохнулись на пол; Майло зарычал и принялся извиваться подо мной. Я взялась за наручники, а он вцепился в диван.

– Может, прекратишь? – прогремел рядом Леб, и я увидела его ботинки. – Пусть наденет, и не рыпайся.

Майло застонал, но поутих достаточно, чтобы я сковала ему руки. Затем я рывком поставила его на ноги, он сдул волосы с глаз, после чего извернулся и посмотрел на Леба:

– Но я думал…

– Заткнись и молчи, пока не сядем в челнок, – перебил его Леб, задержавшись на пороге и положив руку на дверную ручку. – Уразумел?

Майло мрачно кивнул, и Леб распахнул дверь. Возле челнока стоял озадаченный пилот.

– Все в порядке, – сказал ему Леб. – Летим домой.

Офицер кивнул и запрыгнул в кабину, а я знаком велела Майло забираться внутрь. Отсеки для людей находились в задней части челнока, чтобы обезопасить дежурного офицера. Майло пролез в небольшое отверстие, и я захлопнула за ним дверь.

Затем села сама, не сводя глаз с Леба. Он демонстративно избегал моего взгляда.

– Помогите же мне, – зачастил Майло, прижавшись лбом к стеклу. – Может, при перевозке? Могу же я сбежать, когда меня будут отправлять в Остин?

– Может быть, – отозвался Леб.

– Или даже сегодня ночью. Ты знаешь, где выход? Тебе…

– Может, дашь мне минуту подумать? – озлился Леб и подался вперед, упершись локтями в колени и запустив пальцы в темную шевелюру.

В челноке наступила тишина, только двигатель гудел. Майло переводил взволнованный взгляд с меня на Леба и снова на меня.

– Она умеет говорить? – спросил он немного позже.

Леб не ответил и ничем не показал, что услышал.

– У тебя много одиночных заданий с ней? – спросил Майло. – Тони оценил бы это. Ты объяснил ей, что к чему? Может, она меня выручит. Или в конечном счете – нас.

Леб поднял голову и уставился на Майло:

– С Адиной продвинулись?

– Нет. В прошлом месяце они только в Остине потеряли еще трех повстанцев, которые действовали в КРВЧ, и временно прекратили вывозить рибутов.

Повстанцы. В детстве я слышала, как о них перешептывались. Жители трущоб объединялись против корпорации, сносили барьеры между трущобами и рико, хотели восстановить гражданское правительство. В школе одна девочка заявила, что ее отец входил в бригаду, напавшую на филиал КРВЧ. Через несколько дней все семейство сгинуло без следа.

Мои глаза расширились, и Леб заметил выражение моего лица. Он издал долгий вздох и что-то пробормотал себе под нос.

– Что это значит – «временно прекратили вывозить рибутов»? – спросила я.

– Ой, да ладно тебе, – произнес Майло, стрельнув глазами в сторону Леба. – Ты что, ничего ей не рассказал?

– Я не стану вам помогать, пока не вызволите Адину, так что не вижу смысла, – ответил Леб. – А теперь ей вообще может грозить ликвидация, поэтому и говорить не о чем.

Мне захотелось, чтобы Леб замолчал. К горлу подступила тошнота, и я проглотила комок.

– Перестань, – закатил глаза Майло. – Ничего они не сделают своей драгоценной Сто семьдесят восемь. Они все равно считают ее пустой оболочкой. Извини, крошка. – И он состроил гримасу.

– Рен, – поправила я и нахмурилась. Пустая оболочка? Я этого не знала. Я была не такая чувствительная, как унтер-шестидесятые, но кое-что во мне сохранилось.

Я была совершенно уверена, что кое-что осталось.

– Послушай, – Майло повысил голос, чтобы мне было слышно через стекло, – рибуты бегут.

Это было странно. Я недоверчиво глянула на него, не понимая, к чему он клонит.

– Да, они бегут и уже образовали резервацию в Северном Техасе, неподалеку от границы. Тебе говорят, что они погибли на местности? А трупов непостижимым образом не могут найти? Так вот: они не погибли.

Когда умер мой тренер, я не видела его тела.

С большими глазами я повернулась к Лебу.

– Сто пятьдесят семь? – спросила я.

– Да. Он бежал. – Леб неловко поерзал.

– Как?

Он отвел взгляд:

– Я сумел добраться до маячка и вывез его, когда он был на задании.

– Но почему ты это сделал?

С какой это стати человек стал помогать рибуту? Мы ведь были величайшими врагами человечества.

– Потому что они обещали помочь моей дочери, – ответил он. – Она – рибут в остинском филиале, и повстанцы сказали, что вызволят ее, если я помогу выбраться большому номеру – тому, от кого КРВЧ не ожидает побега. – Его взгляд стал жестче, и он уставился на Майло. – Они солгали.

– Мы не солгали! – вскинулся тот. – Но мы только что потеряли троих, и уж прости, но вывозить номер Тридцать девять для нас сейчас не главная задача.

– Ты помогаешь бежать большим номерам? – переспросила я, по-прежнему не понимая почему.

– Они приоритетны, потому что приносят большую пользу КРВЧ. Но мы вызволяем и малые номера. Все зависит от того, кто окажется под рукой.

– Зачем? – спросила я, не веря ушам.

– Потому что мы ничего не изменим, пока вы все работаете на КРВЧ, – объяснил Майло. – Если нам когда-нибудь выпадет шанс избавиться от нее, то понадобится помощь. Нам будут нужны отморозки, прошедшие боевую подготовку. И мы сочли, что все вы не упустите случая податься в бега.

– Но…

Мы не были людьми. И хоть я и не собиралась откровенничать с этим парнем, но помоги мне кто-нибудь бежать, я бы именно скрылась. И не стала бы отираться поблизости, чтобы помогать горстке людишек. Мне с трудом верилось в существование резервации рибутов, тем более – пребывавшей в союзе с этими повстанцами из числа людей.

– Или, по крайней мере, им нужно убрать вас, чтобы напасть, – добавил Леб, словно прочтя мои мысли.

Челнок начал снижаться, и Майло посмотрел на Леба расширенными глазами:

– Ты ведь поможешь мне? Выручишь меня из беды?

– Не исключено, – отозвался Леб, проведя рукой по лицу. – Я могу попытаться что-нибудь подстроить, когда тебя повезут в Остин. Но в Розе сегодня Сюзанна Палм. Тебе придется пережить допрос.

От лица Майло отхлынула кровь, но он кивнул.

– А потом ты меня вытащишь? Потому что…

– Я же сказал, что попробую, – огрызнулся Леб и повернулся ко мне. – Тебя будут спрашивать, что происходило в период радиомолчания. Ты должна сказать им нечто вроде правды.

Я недоуменно моргнула. Люди сошли с ума.

– Подобие правды. Доложи им, что Майло начал болтать о резервации рибутов и побегах. Скажешь им, что он сообщил о бегстве номера Сто пятьдесят семь и хотел помочь и тебе бежать. Потом заяви, что считаешь его психом. Что ты не сбежала бы, даже будь он нормален. Прикинься обычной, какой ты бываешь, – бесстрастной, как будто вообще бесчувственной.

– По-моему, у меня как раз такое лицо.

– Отлично. Тебе придется что-то им выложить. Они ни за что не поверят, что он просто молчал, пока не работал коммуникатор. – Он посмотрел на меня с мольбой. – Но только, пожалуйста, не говори обо мне и Адине. Ты в состоянии передать, что я лишь приказал тебе помалкивать? У меня двое детей, а жена умерла. Мне нельзя попадаться.

Челнок приземлился, и я кивнула. Леб, похоже, не уверился в моей надежности.

– И никому из рибутов не говори, – торопливо шепнул он. – Сейчас мне уже не вывезти никого. На этот раз я чуть не провалился и больше рисковать не хочу. – Он повернулся к Майло. – Особенно когда некоторые не держат слова.

Майло ответил яростным взглядом, и в этот момент дверь открылась, явив нашим взорам офицера Майера, который стоял на крыше, уперев руки в бока и всей своей тушей излучая гнев. Сюзанна стояла рядом и если и рассвирепела, то не показывала этого. Она лишь вскинула брови при виде меня и криво улыбнулась, когда заметила Майло.

Люди не зря содрогались при звуке ее имени, я не могла их за это упрекнуть.

– Отведите его в комнату для допросов, пусть ждет Сюзанну, – гавкнул офицер Майер Лебу. – Потом ступайте в следственное помещение и ждите меня. А ты марш сюда!

Последнюю фразу он выкрикнул в мою сторону, и я пулей вылетела из челнока.

Майер схватил меня за руку и поволок вниз по лестнице, как нашкодившего ребенка. Он не выпустил меня, пока мы не дошли до его кабинета на девятом этаже – тогда он бросил мою руку и вставил в замок ключ.

Шваркнув дверью, он резко повернулся ко мне лицом и очутился так близко, что я улавливала его затхлое дыхание.

Он принялся на меня орать. Я не поняла ни слова.

Все люди и впрямь слетели с катушек.

– Простите, сэр, но я вас не понимаю, – произнесла я спокойно.

Майер с усилием перевел дух.

– Зачем ты выключила коммуникатор? – процедил он сквозь зубы и указал на прибор, который я так и держала в руке.

– Он неисправен, визжал прямо в ухо.

Я протянула ему коммуникатор. Он оттолкнул мою руку, и пластмассовая коробочка заскользила по плиточному полу, остановившись под его длинным стеклянным столом.

– А камеру?

Он брызнул слюной, и я с трудом подавила желание утереться.

– Не знаю. Разве она не работает? – невинно спросила я.

– Что произошло в доме?

– Преступник начал разглагольствовать о резервации рибутов. Говорил чушь, будто собрался нас спасти. Тут, поскольку пропала связь, пришел офицер, и мы вместе доставили объект на челнок.

Он придержал ладонью кулак. Я уже приготовилась к удару.

– И что?

– На борту он продолжил говорить. Сказал, что Сто пятьдесят семь не умер, а сбежал.

– Дальше? – прорычал Майер.

– Это все. Офицер приказал мне молчать. Человек продолжал кричать о резервации рибутов.

– Он сказал, где она находится?

– Нет.

Во всяком случае, не совсем. «Северный Техас» – довольно расплывчатое указание. Насколько я знала, к северу от нас простиралась сплошная безжизненная пустыня.

– Он говорил, что они хотят помочь вам бежать?

– Да, он заявил, что хочет помочь мне. Но я думаю, сэр, что он просто безумен.

Офицер Майер прищурился на меня, и несколько секунд в помещении слышалось только его прерывистое сопение.

– Ты считаешь его безумным, – проговорил он медленно.

– Рибуты не убегают. Я видела попытки. Их убивают. Даже если удастся, бежать все равно некуда.

– А как же резервация?

– Сэр, мне трудно в это поверить.

Я не солгала. Я не могла ее представить. Как там жили? Откуда брали пищу? Почему их не трогали люди?

Майер вперился в меня взглядом, проверяя на лживость.

– Я не знал, что выйдут такие накладки. Но я послал тебя потому, что доверял тебе. – Он яростно втянул воздух и на шажок отступил. – Эти люди… Я знаю, тебе этого не понять, но мы спасли их. Мы – единственный выживший штат, потому что вовремя закрыли границы и прекратили все перемещения граждан. А эти люди считают, что могут идти куда хотят и делать что им заблагорассудится. У нас были причины установить такие правила! Мы защитили их, а эти повстанцы, – он будто выплюнул это слово, – воображают, что у них есть какая-то миссия по спасению всех и каждого. Они только множат смерть. Путешествуют из города в город, нарушая законы! Это место, – обвел он комнату яростным жестом, – предназначено для защиты людей. Именно этим ты и занимаешься. Тебе ведь это известно?

«Защита» была неподходящим словом для моего ремесла, но я почти поняла его доводы. Люди предпочли оставлять в живых молодых рибутов, чтобы те зачищали города. Выпалывали преступников и больных без риска заразиться самим и распространить вирус дальше.

– Да, – ответила я.

Он подступил так близко, что мне захотелось толкнуть его в грудь, чтобы полетел через комнату.

– Я буду следить за каждым твоим шагом. Заикнешься об этом хоть словом, и тебе конец. Понятно?

Я кивнула.

В его речах не было ничего похожего на доверие.

Глава одиннадцатая

Вернувшись к себе, я крадучись легла и повернулась к стене. Я решила, что офицер Майер вполне мог следить за мной в эту самую минуту, и боялась за свое лицо, которое могло выдать вертевшиеся в голове мысли.

Побег?

Это было нелепо. Планировка зданий КРВЧ полностью исключала бегство. За нами постоянно наблюдали; нас окружала вооруженная охрана; наши маячки были вживлены неизвестно куда, а горожане все до единого горели желанием передать нас в руки корпорации при первой же встрече.

Впрочем, как выяснилось, не все.

Я подтянула колени к груди и нахмурилась, пытаясь разобраться. Сначала я решила, что мятежники нас попросту подставляют. Сулят рибутам помощь в побеге, заморочив их байками о резервации, а потом убивают. Но в этом не было никакого смысла. Если они и правда хотели избавиться от рибутов, то почему не ликвидировать их на заданиях? Заваривать такую кашу с хитроумным побегом из корпорации казалось чрезмерной глупостью даже для человеческого ума.

Но если нас не подставляли, если нам искренне помогали в надежде на ответную помощь, то придумано было ловко. Со стороны людей казалось самонадеянным ждать сотрудничества от рибутов, но если их цель заключалась в том, чтобы избавиться от КРВЧ, то план был очень неплох.

Я стиснула лицо руками. Я не знала, как относиться к людям, решившим действовать совместно с рибутами. Этим они привносили в уравнение здравый смысл, и ненавидеть их становилось труднее.

Остаток ночи я почти не сомкнула глаз, а утром когда повернулась, то увидела Эвер. Она лежала, сжавшись калачиком и натянув одеяло до подбородка. Пальцы ее дрожали. Я села, свесила ноги с постели, и быстро отвела глаза, когда она заметила мой взгляд.

Мне хотелось поговорить с ней о ночных событиях, но вышло бы подло. Если уж кто и нуждался в побеге, так это она, а Леб ясно дал понять, что не собирался помогать нам. Да и о чем бы я рассказала? «Кое-кто скоро сбежит, но только не ты и не я»?

Я соскользнула с постели, надела спортивный костюм, взглянула на нее напоследок и вышла из комнаты. Двадцать два ждал меня на беговой дорожке. Глаза у него были круглыми и полными раскаяния.

– Послушай, Рен, я…

– Сперва пробежимся, – перебила его я, стараясь не смотреть в эти глаза. Из-за них я снова почувствовала себя виноватой, а мне этого не хотелось, коль скоро он считал меня монстром.

Я пустилась бежать по кругу, и он последовал за мной. Никто из нас не заговаривал первым. За всю пробежку он не сказал ни слова и продолжил безмолвствовать всю тренировку. Только по-прежнему слал мне виноватые взгляды, но я игнорировала их и говорила только по делу.

– Встретимся через час на крыше, – сказала я, когда занятие кончилось. Нам предстоял отлов больных, и я была благодарна за передышку. Перевозить людей в больницу было простым заданием, которое сложно провалить. И оно редко сопровождалось насилием.

Двадцать два кивнул, и я повернулась, чтобы уйти, но заметила Леба, который смотрел прямо на меня, прислонясь к стене спортзала. Я пропустила Двадцать два вперед, замедлила шаг возле двери и задержалась на полкорпуса.

– Спасибо, – шепнул Леб, наклонив голову и обращаясь к полу.

– Он еще у тебя? – спросила я, глядя в дверной проем. – Тот пеленгатор?

– Нет. Я вернул его, чтобы не догадались о сообщнике в здании.

Я взялась за край двери, вспомнив дрожащую Эвер.

– И ты действительно не можешь…

– Нет.

– Но…

– Нет. – Его взгляд метнулся к настенной камере. – Иди. Майер заметит, что мы разговариваем.

Он был прав, и я со вздохом зашагала по коридору. Может, это и вовсе дурная идея – помочь Эвер бежать. Она была не в лучшей форме, а по следу бежавшего рибута всегда отряжали офицеров КРВЧ. Это представляло огромный риск для любого рибута, а что говорить о ней, да еще в таком состоянии? Даже найди я способ отправиться вместе с ней, ее шансы выжить были бы в лучшем случае призрачными. Возможно, ей было правильнее остаться здесь.

Поглубже нахлобучив шлем и подтянув ремешок, я нервно посмотрела на Эвер. Она дрожащими руками прилаживала коммуникатор – ее трясло сильнее, чем утром.

– Помочь? – спросила я.

Она помотала головой и передвинула микрофон ко рту.

– Каллуму лучше?

– Ему просто отлично, – буркнула я.

– Послушай, ему ведь правда паршиво. Может, дашь ему послабление? Первые недели даются очень тяжело.

Я пожала плечами, хотя и признавала ее правоту. В памяти всплыли его большие печальные глаза, и я вздохнула.

Эвер встала, и ноги тотчас ее подвели. Судорожно хватая ртом воздух, она повалилась на пол.

– Тебе… – Я осеклась, когда она вскинула голову и сверкнула глазами.

В следующую секунду Эвер вскочила и бросилась на меня. Мы упали, и она прижала мне плечи, навалившись всем телом.

Я стала брыкаться, но она не сдвинулась и только с рычанием оскалила зубы.

В коридоре появились два человека, у одного был планшет. Эвер резко повернула голову и метнулась к ним. Врач, державший планшет, быстро нажал кнопку замка.

Я медленно поднялась, глядя не на людей, а в пол.

Бум.

Бум.

Бум.

Закрыв глаза, я вслушивалась в ритмичные удары Эвер. Я не хотела заниматься этим сегодня. Пусть вернется настоящая Эвер – та, которая поднимала мне настроение и охотно шла со мной в столовую.

Мне не хватало ее.

Я снова открыла глаза и выдохнула. Эвер медленно повернулась и ощерилась, как будто я ее оскорбила.

– Осторожно, Сто семьдесят восемь! – сказал снаружи врач.

«О, спасибо тебе, человече. Что б я делала без твоих советов».

Она метнулась на меня, как зверь, и вцепилась в рубашку, когда я попыталась увернуться. Я услышала сзади треск материи: она вырвала добрый лоскут. Эвер сгребла то, что осталось, и потянула меня к себе, обхватывая за пояс. Ее зубы царапнули по моей шее, и я ударила ее локтем в бок, высвобождаясь из захвата.

Я прыгнула на кровать, но Эвер оказалась проворнее. Сомкнув пальцы на моем запястье, она резко дернула мою руку, так что плечо выскочило из сустава, и сбросила меня на пол. Потом она оседлала меня и принялась душить.

Из моего рта вырвался слабый стон. Я сжала губы от стыда, надеясь, что люди не услышали.

Но Эвер услышала. Взор ее прояснился, и она быстро отдернула руки. На милом лице проступил ужас.

– Прости, – сказала Эвер, отползая, и глазами, полными слез, посмотрела на стоявших снаружи людей.

– Ничего, – прохрипела я, садясь и приваливаясь к кровати. Вывихнутая рука безвольно висела. – Поставь-ка ее на место, будь добра.

Она схватила меня за руку и вправила ее, склонив голову и заливаясь слезами.

– Прости, – повторила она шепотом, когда вошли люди.

– Не беда, Эвер. Честное слово. – Я улыбнулась, но она не смотрела на меня.

– Легкая слабость? – участливо осведомился врач, как будто не он сделал это с ней.

Эвер молча кивнула; он достал шприц и жестом велел подставить руку.

– Это поможет, – сказал он, введя жидкость, и потрепал ее по затылку.

Она закрыла глаза и несколько раз вздохнула.

– Ну что, получше? – спросил врач. – Сможешь выйти на ночное задание?

Она закивала, размазывая по щекам слезы.

Человек задумчиво пожевал губу.

– Сегодня ведь просто забор больных, если не ошибаюсь?

– Да, – подтвердила Эвер.

– Ладно. – Он ткнул в меня пальцем. – Смени рубашку, на спине вся разорвана.

Люди вышли. Я поднялась, сняла черную рубашку и заменила на такую же. Надела ее поверх майки, поправила шлем и камеру.

– Готова? – спросила я Эвер, подав ей руку.

Мы пошли на крышу. Эвер смотрела в пол, не замечая моих частых взглядов. Сейчас мы всяко не могли поговорить, потому что через коммуникаторы люди слышали каждое наше слово.

Двадцать два и другие рибуты уже сидели в челноке, пристегнутые и готовые к полету. Единственной учебной парой сегодня оказались Хьюго с его стажером, остальные были уже проверены в деле. В основном это были унтер-шестидесятые – за исключением Марии Сто тридцать пять, которая вышла на вторую одиночную миссию со времени нашей подготовки. Отлов больных не требовал особых навыков. Войдя в челнок, я присмотрелась к унтер-шестидесятым, выискивая признаки безумия, которым страдала Эвер. Но взгляды были потуплены, а лица ничего не выражали.

В углу челнока стояли два офицера. Молодого звали Пол, другого я не знала. Незнакомец презрительно усмехнулся, оскалил желтые зубы и указал на меня стволом.

– Сесть, – скомандовал он.

Присутствие двух офицеров было дурным знаком.

Я скользнула на место рядом с Двадцать два, проигнорировав его попытки перехватить мой взгляд. Не то настроение.

В полной тишине мы прилетели в самое сердце трущоб и высыпали из челнока, едва желтозубый пролаял приказ. Сегодня здесь было теплее; пронизывающий ветер, задувавший последние несколько ночей, утих.

– Карта с собой? – спросила я у Двадцать два, протянув ему предписание, как только за нами захлопнулась дверь челнока.

Он кивнул и помахал ею.

– С больными проще, – сказала я, пока он изучал карту. – Мы просто забираем тех, кто заражает город.

– А какое им до этого дело? – спросил он, показав на челнок.

– Они пытаются избавить население от болезни. У них ничего не выйдет, если больные будут расхаживать свободно и заражать всех подряд. Они хотят предотвратить вторую массовую эпидемию.

Он нахмурился, но комментировать не стал.

– Туда? – указал он рукой.

– Да.

Мы двинулись по грязной улице мимо лачуг и палаток. Этот район города был недостроен, и некоторые люди еще продолжали жить в самодельных домах, пока не возводили что-нибудь более надежное. Это были худшие из трущоб, в воздухе висел отвратительный запах болезни и смерти. От теплой погоды смрад усилился, хотя и не настолько, как бывало летом – тогда приходилось задерживать дыхание.

Я остановилась перед палаткой из какого-то пластика. Не слишком прочная на вид, она была еще и настолько дырявая, что вряд ли могла вообще служить укрытием. Тонкие ветки, которые поддерживали ненадежное сооружение, казались в лучшем случае шаткими.

– Белл Тревис! – позвала я.

Изнутри донесся кашель; затем передняя стенка разошлась, и появилась молодая женщина. Ее сальные темные волосы свалялись, вокруг запавших глаз чернели круги. На подбородке виднелись красные пятна. Наверное, забрызгала, когда кашляла кровью.

Она выставила вперед руки. Больные редко оказывали сопротивление.

– Взял ее, – отчитался Двадцать два, ставя женщину на ноги.

– Ты должен надеть наручники, – напомнила я.

– Зачем? Что она сделает – сбежит? – Он посмотрел на женщину. – КДХ?

Она кивнула. Голова моталась, как у новорожденного. Он бережно приложил ее к своей груди.

– Не разговаривай с ней, Двадцать два.

Он лишь нахмурился, повернулся и направился к челноку.

– Двадцать два! – Я раздосадованно выдохнула и произнесла в микрофон: – Сто семьдесят восемь и Двадцать два. Задание выполнено.

– Идите на челнок. Присматривай за своим стажером, Сто семьдесят восемь.

Я прибавила шаг, чтобы нагнать Двадцать два, который, наклонившись, говорил с женщиной.

– В конце ты вообще ничего не почувствуешь, – сказал он.

– Двадцать два!

– Все онемеет. Ты даже не заметишь, как умрешь, – обещаю.

– Не смей разговаривать с людьми! – приказала я, схватив его за руку.

Он остановился и дерзко уставился на меня. Руку выдернул, но дальше пошел молча. Возле челнока для больных он осторожно помог женщине забраться внутрь и притворился, будто не замечает моего раздражения, когда мы потащились к нашему.

Остальные рибуты уже построились, и мы встали с краю. Офицеры были мрачны, и у меня свело желудок. Что-то явно произошло. Я глянула на Эвер, но она тупо таращилась в землю.

– Появились случаи, когда рибуты приносили с местности предметы и угрожали офицерам, – объявил Пол. – Теперь перед посадкой будет производиться досмотр.

Я сняла рубашку и, как обычно, развела руки.

– Снять всё, – махнул рукой Пол. – Майки тоже. Вывернуть карманы, спустить штаны. Трусы оставьте. Нам незачем на это смотреть.

Другие рибуты мгновенно повиновались: зашуршали рубашки, мягко шлепнулись брюки.

Я нащупала пуговицу, зыркнув на полуобнаженный строй. Казалось, никто не смущен. Наверняка все они, так или иначе, уже повидали друг дружку в исподнем. Краем глаза я заметила, что даже Двадцать два подчинился приказу.

Никто и никогда не видел меня без одежды.

– Эй, ты!

Я подняла голову и увидела, что желтозубый наставил на меня ствол. Молча мотнув головой, он ждал.

У меня так тряслись пальцы, что я никак не могла расстегнуть брюки. Пуговицы просто отказывались попадать в петли. Но это было не самое страшное – черт с ними, с брюками.

А вот рубашка! Я не могла ее снять.

– Кто это? – осведомился желтозубый.

– Сто семьдесят восемь, – ответил Пол.

В конце концов, почему я должна была раздеваться? Я спасла Леба. И вовсе не я бросилась на офицера с ножом.

– В чем дело? – Пол ткнул меня в спину пистолетом.

Головы всех рибутов повернулись в мою сторону. Мария Сто тридцать пять усердно нахмурилась и чуть ли не сочувственно кивнула мне, чтобы я подчинилась.

«Я же спасла его!» – хотелось мне крикнуть.

– Эй! – выпалил Двадцать два и проворно перехватил пистолетный ствол. Я тихо ахнула. – Может, хватит? Она не обязана, если не хочет.

Пол выдернул пистолет и впечатал ствол в голову Двадцать два. Я поморщилась, когда тот пошатнулся, и вновь взялась за брючную пуговицу. Пол отошел от меня и навел оружие уже на Двадцать два.

Желтозубый раздраженно вздохнул, убрал свой пистолет и устремился ко мне. Подойдя, он резко рванул меня за пояс, протолкнул пуговицу и сдернул брюки.

– Любой другой заработал бы пулю в мозг, – буркнул он, схватив меня за подол майки и сорвав ее через голову.

Я прижала руки к тонкому белому лифчику и попыталась вздохнуть, но легкие не слушались. Грудная клетка вздымалась и опадала слишком часто, горло свело от боли.

– Во имя Техаса! – произнес желтозубый в крайнем негодовании, силком разведя мне руки. – Можно подумать, что ты салага!

При виде моих уродливых шрамов он поморщился и быстро отвел взгляд. А вот рибуты не отвели. Все они пялились на меня.

Я отвернулась, стараясь унять трясучку в руках. Не удалось.

Двадцать два не смотрел на меня. Он стоял, отвернувшись, демонстрируя мне свой затылок. Он ничего не видел.

– Ладно, одевайтесь. Все по местам! – скомандовал Пол.

Я схватила рубашку, майку и начала торопливо натягивать их, не спуская глаз с Двадцать два. Он так и не обернулся.

Застегнув брюки, я села рядом с ним и быстро накинула ремни. Руки по-прежнему дрожали, я положила их на бедра и перехватила взгляд Каллума. Тогда я со всей мочи прижала ладони, но это не помогло.

Наконец я подняла голову, но тут же перехватила сочувственный взгляд Эвер, и мне стало еще хуже. Я снова уставилась на свои колени.

Когда челнок приземлился, я вышла последней, за Каллумом. Дрожащие ноги отказывались идти. Я здорово отстала, пока остальные рибуты строем направились к лестнице и спустились вниз. Каллум стоял на верхней ступеньке и ждал меня, придерживая дверь. Я вцепилась одной рукой в перила и с трудом заковыляла по лестнице, проклиная свои маленькие непослушные ножонки.

Вдруг я почувствовала чье-то прикосновение: это Каллум взял меня за свободную руку и сплел наши пальцы. Ощущать тепло его кожи на своей мертвенно-холодной ладони было приятно, и я с признательной улыбкой ответила на пожатие. Его большие глаза были полны тревоги и сострадания, но он улыбнулся в ответ.

Мы медленно спустились по лестнице и вошли в дверь восьмого этажа. Мне не хотелось с ним расставаться, но юноши жили слева, а девушки – справа. На прощание он снова сжал мне руку, и я торопливо сунула ее в карман, чтобы сохранить тепло.

Вернувшись в свою комнату, я сняла рабочую одежду и переоделась в спортивный костюм. Взгляда Эвер я избегала.

– Рен, в этом нет ничего… – начала она.

Я зыркнула на нее, легла на кровать, и Эвер умолкла. Накрывшись одеялом с головой, я свернулась калачиком и лежала, пока меня не объяла тьма.

Глава двенадцатая

– Жаль, что ты пропустила утреннюю пробежку. Я был неподражаем.

Когда я прошла через зал и остановилась перед ним, Каллум скалился от уха до уха. Его широкая, лучистая улыбка снова вернулась.

– Извини, – сказала я, озираясь вокруг. Несколько рибутов во все глаза пялились на меня. – Я проспала. – От улыбки Каллума у меня вспыхнули щеки. – Спасибо, что все равно пришел. Это и правда здóрово.

– Да ладно, чего там, – пожал он плечами.

Я заметила, что с другого конца зала на меня пристально смотрит Хьюго, и, скрестив на груди руки, уставилась в сверкающий деревянный пол. Мне захотелось уползти в угол, спрятать лицо и никогда больше не видеть этих людей.

– Ну, будешь бить меня или как? – осведомился Каллум.

У меня вырвался удивленный смешок, я торопливо закашлялась, скрывая его. Но было поздно: он услышал и пришел в щенячий восторг.

– Буду-буду, – сказала я и зарделась, когда снова взглянула в его глаза.

Каллум выставил кулаки, и я нанесла легкий удар, который он без труда блокировал. Я врезала посильнее и отшатнулась в последний миг, чтобы не угодить ему в челюсть.

– Быстрее, – велела я. – Чуть не попала.

– Тебе, наверное, придется смириться с тем, что толком мне никогда не выучиться, – ответил он, пригибаясь и уворачиваясь от моего кулака.

– Нет.

– Нет? – Он подскочил, когда я сделала подсечку.

– Молодец.

– Спасибо. Значит, нет? Ты не смиришься?

– Нет. Все мои стажеры отлично справляются. Во время обучения никто не погиб. А после – только двое.

– Из скольких? – спросил он и робко ударил. Я легко уклонилась.

– Ты даже не пытаешься, – заметила я, чувствуя, как уголки рта сами ползут вверх.

– Немножко пытаюсь. – Он вскочил на ноги.

– Попытайся хорошенько.

Он ударил сильнее, но я так же с легкостью увернулась. По крайней мере, этот удар был уже получше.

– Так из скольких? – повторил он вопрос.

– Их было двадцать или двадцать пять. Примерно.

Мы начали обмениваться более сильными ударами; мой кулак врезался ему в подбородок. Я перехватила его руку и дернула так, что он приземлился на пятую точку. Он тотчас попробовал подсечь меня, как я и учила. Я улыбнулась.

– Умора, да? – спросил Каллум, бросив свою затею, когда я отскочила.

– Нет, вполне сносно, – ответила я и пригнула голову, чтобы он не увидел, как мое лицо еще больше расплывается в улыбке.

Он вдруг поймал меня за кисть. Я споткнулась и ударила его коленями в живот, грохнувшись сверху. Каллум издал стон, слившийся со смехом.

– Я победил! – прохрипел он.

– Это называется победой?

Я начала сползать с него, но он схватил меня за руку, приподнялся на локтях, и мы оказались лицом к лицу.

– Да.

Я смотрела не в его темные счастливые глаза, а на наши сплетенные кисти, пытаясь перебороть тепло, волной растекавшееся по всему телу. Да еще щеки пунцовые стали. Ну и дела.

– Прости меня за те слова, – проговорил он тихо. – Я не хотел.

Высвободив руку, я соскользнула с него на прохладный пол. Пусть сокрушается – очень даже хотел.

– Ладно, проехали.

– Нет, – твердо сказал он, садясь рядом и наклонившись ближе, чтобы никто не подслушал. – Мне не следовало говорить, что тебе нравится охотиться на людей лишь потому, что у тебя это здорово получается…

– Мне нравится, – перебила его я. – Отчасти. Особенно погоня. Но… – Я не знала, как выразиться, чтобы он понял – еще не дозрел.

– Но – что?

– Но у меня и выбора нет, – произнесла я негромко. – Я почти не помню, как жила человеком, а если что-то и всплывает в памяти, то лишь кошмары. Это все, что я знаю. Все, что умею. Поэтому – да, иногда мне это нравится.

– Это можно понять. – Похоже, он на самом деле так думал.

– А еще я ничего не чувствую. То есть не так, как надо. Я – Сто семьдесят восемь. У меня не может быть никаких эмоций.

– Вранье, – возразил он весело.

– Нет, не вранье.

Каллум придвинулся еще ближе, и я уловила свежий запах его кожи. Это был запах чистоты, запах жизни, запах номера Двадцать два, и мне захотелось завернуться во что-нибудь, чтобы скрыть исходивший от меня смертный смрад.

– А я говорю, что это ложь. Ты отмутузила меня будь здоров. Это была злость. А когда говорила о своей человеческой жизни, в глазах появилась печаль. – Он склонил ко мне голову, и до меня донеслось тепло его дыхания. Я удивленно втянула воздух, и Каллум улыбнулся. – Ты многое чувствуешь.

– Сто семьдесят восемь! Двадцать два! Займитесь делом!

Я вскинула голову и увидела смотревшего на нас охранника. Быстро поднявшись, я подала руку Каллуму. Он принял ее и вскочил на ноги.

– Прощаешь? – спросил он, встав в боевую стойку. Его глаза были большими и круглыми, как у щенка, выпрашивающего подачку.

– Да, – рассмеялась я.

– Сделай так еще раз! – взмолился он, радостно подпрыгивая.

– Что сделать?

– Засмейся.

– Давай заключим сделку. Если сумеешь меня ударить, я засмеюсь.

– До чего же ты странная!

Вечером спортзал начал пустеть, и я разрешила Каллуму идти на ужин. Когда я уже собралась последовать за ним к двери, на глаза мне попалась Эвер. Она направлялась к зоне для метания ножей. Я смотрела, как она подобрала тупой клинок, сделала несколько шагов назад и замерла, готовясь к броску.

Затем метнула нож. Тот отскочил от стены и упал на пол.

Каллум вопросительно взглянул на меня, придерживая дверь, и я взмахом руки велела ему не ждать:

– Иди, я буду через минуту.

Я подошла к Эвер. Она посмотрела на меня и потянулась дрожащей рукой за ножом.

– Привет! У тебя все в порядке?

– Я хотела спросить тебя о том же.

Она шагнула назад и метнула нож. Лезвие воткнулось в стену дюймах в шести от мишени.

– Просто блеск.

Следующие несколько бросков также не достигли цели. Нож даже не вонзался в стену. Эвер была бледна, ее шатало, а ведь действие той дряни, что ей ввели ночью, наверняка уже закончилось.

– Да что это со мной сегодня! – саркастически заметила Эвер, нагнувшись за ножом после очередного промаха. – Правда странно?

Я скрестила руки и постаралась смотреть сочувственно. Не знаю, насколько хорошо у меня получилось. Мне хотелось сказать что-нибудь, что угодно, но я не могла найти слова, которые не показались бы подозрительными офицеру КРВЧ.

– По мне, так это прямо противоположно тому, чего от меня хотят, – проворчала Эвер и снова бросила нож. Тот вонзился бумажному человеку в живот. Она склонила голову набок. – Угу. Ну, это хотя бы его охладит.

– Эвер…

– Сто семьдесят восемь! – (Я обернулась на зов охранника.) – Офицер Майер ждет тебя в своем кабинете.

Я кивнула, пытаясь сохранить бесстрастное лицо, но внутри у меня все оборвалось. Это не предвещало ничего хорошего.

Виновато взглянув на Эвер, я вышла из спортзала и поднялась по лестнице. Холод, царивший в белом коридоре девятого этажа, пробирал до костей, и я опустила рукава, остановившись перед кабинетом офицера Майера.

Когда дверь отъехала в сторону, начальник уставился на меня из-за массивного стеклянного стола. Его пухлые пальцы щелкнули по экрану, и он мотнул головой, указывая на стул:

– Садись.

Я села и замерла, натянувшись как струна. Может быть, он прознал о моем разговоре с Эвер? Или еще хуже: выяснил, что я солгала насчет Леба и Майло?

– Занятный выбор стажера, – изрек Майер, откинувшись в кресле и сцепив руки.

Мне с трудом удалось сдержать вздох облегчения.

– Объяснить не хочешь? – спросил он.

– Я хотела проверить, сумею ли подготовить номер поменьше.

Он кивнул, качаясь взад и вперед.

– Тяжело продвигается?

– Мы только начали.

– Он плохо подчиняется приказам. Вчера нахамил офицерам челнока.

– Он еще зелен.

– Тебя тоже не слушается. – Багровое лицо офицера Майера сморщилось. – Или еще шуточки отпускает, как будто забаву себе нашел. Я наблюдал за вами в спортзале.

Я вперилась взглядом в стол, нервно потирая ладони. Меня никогда еще не отчитывали за обучение салаги.

– С малыми номерами часто бывает… трудно, но этот – наглец. Странно, что ты избила его всего один раз. – Он подался вперед, громыхнув креслом о пол. – Да и в челноке, насколько я слышал, вчера возникли проблемы.

– Я… – начала я, прочистив горло.

– Все в порядке, – махнул он рукой. – Мне, конечно, не понравилось, что ты ослушалась приказа, но я велел офицерам не заставлять девушек снимать майки. Мы же не звери, хвала Техасу.

Я кивнула.

– Спасибо, – сказала тихо и даже отчасти искренне.

– Я объяснил им, что ты, наверное, огорчилась из-за своего стажера, и мне это понятно. Тебе и следует огорчаться. Я сам расстроен.

Я проглотила комок и встретилась с ним взглядом. На языке Майера «расстроен» не означало ничего хорошего.

– Пока что мы его не ликвидируем. Мне уже пришлось ликвидировать Сорок три за покушение на жизнь офицера. Между прочим, спасибо тебе за тот случай. Леб был очень признателен.

Я снова кивнула и сплела пальцы: «Пока».

– Но ему необходимо подтянуться. Либо ты заставишь его выполнять приказы, либо у меня не останется выбора. Так ему и передай.

От чудовищного напряжения у меня потемнело в глазах, не хватало воздуха. Нельзя допустить, чтобы его уничтожили. Я просто обязана натаскать его как можно лучше и как можно скорее.

Офицер Майер снова переключил внимание на стол и надавил пальцами на стекло.

– Это всё. Можешь идти.

Я встала и быстро пошла к двери, но остановилась, снова услышав свой номер.

– Я не шучу насчет ликвидации, – сказал Майер. – Мне не нравится, что ты напрасно расходуешь свое время. Покажи мне результат, или ему конец.

Глава тринадцатая

«Мне необходимо сделать тебя лучше».

«Мне необходимо вывести тебя в отличники».

Эти слова не переставая звучали в моей голове, пока я шла в столовую. Еще не было случая, чтобы моим стажерам угрожали ликвидацией. Я понятия не имела, как об этом говорить.

«Я не хочу, чтобы ты погиб».

Когда я толкнула красную дверь, меня тут же оглушил дикий шум, царящий в зале. Охранники редко позволяли нам буйствовать, но сегодня, похоже, сделали исключение. Все сто двадцатые номера и несколько унтер-шестидесятых сидели за столами, остальные рибуты с громкими криками толклись в углу столовой, создавая огромную свалку. Кто-то подзуживал, кто-то лупил соседа, но все пытались протолкнуться в середку и посмотреть, что там творилось.

Каллум. Я оглянулась вокруг, но не нашла его. Зато увидела бледную Эвер, которая одиноко дрожала за столом. Она показала пальцем на толпу.

Я бросилась через зал, чувствуя, как в груди закипает гнев. У меня не было времени заниматься дурацкими игрищами девяностых. Я не могла допустить, чтобы офицер Майер увидел, как Каллума избивают другие рибуты.

– С дороги! – рявкнула я, оттолкнув нескольких, чтобы пробиться в центр толпы.

Постепенно осознавая, кто перед ними, рибуты начали затихать, многие торопливо побежали за свои столы.

Я отпихнула номер Девяносто и глянула вниз на то, из-за чего разгорелся сыр-бор.

На полу боролись Каллум и какой-то маленький рибут – лет тринадцати. Обезумевший пацан трясся всем телом и отчаянно пытался укусить Каллума. Судя по окровавленным рукам Двадцать два, несколько раз у него уже получилось.

Номера мальца я не знала, но догадаться было несложно. Ниже шестидесяти. И ему недавно делали уколы.

Каллум пытался бежать, но толпа не пускала и каждый раз загоняла его обратно. Неожиданно пацан прыгнул, впился Каллуму в плечо и вырвал кусок мяса.

С выражением предельного ужаса и недоумения Каллум отдернул руку. Его затравленный взгляд метнулся по сомкнутому вокруг кольцу и остановился на мне с явным облегчением. Обычно моему появлению никто не радовался.

– Прочь! – гаркнула я.

Рибуты бросились врассыпную, а я схватила за рубашку мелкого, когда тот снова изготовился напасть на Каллума, с силой ударила его в лицо и отшвырнула в сторону двери. Неужели за ним не явятся? Неужели охранники намеренно оставили его здесь в таком состоянии?

К пацану устремилось несколько унтер-шестидесятых, а я опустилась на колени возле Каллума. Когда я уже открыла рот, собравшись наорать на него и спросить, почему он, будучи сильнее, не побил этого недомерка, которому вздумалось попробовать его на вкус, Каллум вдруг обхватил меня за талию и прижал к себе.

– Спасибо, – произнес он, все еще задыхаясь.

Я замерла от тепла его объятий. Это было слишком приятно. И я никак не могла вспомнить, из-за чего хотела накричать на него.

– Извини, – сказал он, отстранившись и поднеся руки к груди. – Я испачкал тебя кровью.

В зале стало удивительно тихо. Все смотрели на нас, и я понизила голос:

– Ты цел?

Стоп. Я хотела сказать что-то другое. Я собиралась ругаться.

– Этот малыш попытался меня сожрать. – Он посмотрел на свои руки. – Полюбуйся! Он уже начал!

В нескольких местах были вырваны солидные куски мяса. Я сглотнула, с трудом сдерживая тошноту. Пацан действительно вгрызался в его плоть, как дикое животное.

Что же все-таки с ними делали?

– Почему ты не дрался? – спросила я, стараясь говорить сдержанно, хотя внутри все клокотало. Мне было нужно, чтобы Каллум успокоился и не сходил с ума из-за какого-то текущего эксперимента КРВЧ.

– Я… не знаю. Он же ребенок. А когда он вдруг начал кусаться, я совсем растерялся.

– Ты должен был дать отпор.

– Меня загнали в угол! – Он посмотрел через мое плечо, и голос его упал почти до шепота. – А еще он ровесник моего младшего брата.

– Он тебе не брат.

– Знаю, но все равно…

– Мне необходимо, чтобы ты стал лучше, – сказала я.

– Тебе и впрямь наплевать, что он едва меня не сожрал? – спросил Каллум и снова выставил руку.

– Через минуту все затянется.

– Да не в этом же дело! Я ранен!

– Мне необходимо, чтобы ты стал лучше, – повторила я.

– Я…

Тут по столовой разнесся визг, я обернулась и увидела, что обезумевший малец завис в прыжке и приготовился обрушиться на только что вошедшего охранника. Прыгнул он так высоко, что это было неестественно даже для рибута.

Никто и оглянуться не успел, как его зубы сомкнулись на шее человека. Я быстро пригнула голову Каллума и тут же услышала, как другие рибуты попадали на пол. Заговорило оружие.

С каждым выстрелом, которых насчиталось десять или пятнадцать, Каллум резко дергался. Потом наступила тишина. Я выждала еще немного и медленно подняла голову. Подросток и охранник были мертвы, хотя охранник, наверное, умер в тот самый миг, когда ему вырвали горло.

– Что… – Глаза Каллума округлились от испуга. – Что с ним такое?

– Сошел с ума, – ответила я, не зная, как объяснить иначе. Здесь, в столовой, где КРВЧ слышала каждое наше слово, сказать правду я точно не могла.

Он промолчал, но быстрый взгляд в сторону унтер-шестидесятых явно говорил о том, что он уже что-то слышал.

– Каллум!

Он повернулся ко мне, и его серьезное лицо слегка смягчилось. Это было приятно. Как будто он смотрел на меня не так, как на остальных.

– Мне необходимо, чтобы ты стал лучше. Без шуток. Ты должен слушаться приказов и больше работать. Они не терпят тех, кто выделяется. – Я кивнула на мертвого рибута, и Двадцать два сглотнул. Он понял. – Договорились?

– Да.

Когда перед отбоем я вернулась в наш отсек, Эвер сидела на постели и содрогалась всем телом. В мертвых глазах не было ни проблеска надежды, но она все еще оставалась собой. Дрожащим, жалким подобием себя.

Я села на свою кровать, и Эвер вскинула голову. В пронзительном взгляде полыхнула ярость.

– Я мертва.

– Как и все мы, – попыталась я улыбнуться.

У нее вырвался сухой смешок, на лице проступило удивление.

– Никак ты пошутила?

– Немножко. Не очень удачно.

– Мне понравилось. – Эвер сжала губы и стала болтать ногами. Мне показалось, что она едва сдерживает рыдания. – Но на этот раз я мертва по-настоящему. Еще не убили, но меня уже нет.

Я открыла рот и снова захлопнула, оглядевшись по сторонам. Люди наверняка записывали каждое слово. Они могли слушать.

– Ты есть, – сказала я очень мягко.

– Леви был мертв, – продолжила она, – еще до того, как попытался загрызть Каллума. Он уже много дней как умер. Он еще ходил, но ничего живого в нем не осталось. Только сбрендившая оболочка. – Она с такой силой натянула рукава, что я подумала: сейчас оторвутся. – А когда он пошел на Каллума, я поняла. Каллум очень вкусно пахнет. Как… – Ее лицо исказилось, и она договорила шепотом: – Как мясо.

Меня замутило, и я уставилась на свои ступни, надеясь, что она не заметит, до чего мне тошно.

– Это пройдет. Наверно, это просто…

– Если я напала на тебя ночью – прости, – сказала Эвер. Она вскочила на ноги, сжав кулаки, и выкрикнула, обратившись к стеклянной стене: – НО Я НЕ ВИНОВАТА!

– Эвер! – Я нервно посмотрела за стекло.

– Какое им дело? – бросила она, забираясь под одеяло. – Они убили меня.

– Ты еще здесь, – шепнула я.

– Едва ли.

Глава четырнадцатая

Эвер заталкивала пальцем свисавший изо рта кусок говядины. Щеки раздулись, а глаза слипались, хотя она проспала всю ночь.

На ланче я не пошла за стол сто двадцатых и села рядом с ней. На ее подносе лежала целая груда мяса.

– С тобой все нормально? – спросил Каллум, откусив от сэндвича с арахисовым маслом.

Она сделала глоток.

– Я сбрендившая оболочка.

Каллум недоуменно посмотрел на меня, но я отвела глаза и заработала вилкой.

Я ничего не могла объяснить. Офицер Майер следил за каждым моим шагом.

Дожевав и проглотив всё, Эвер вцепилась в край стола. Поднос опустел, и она подняла на нас дикий, невидящий взгляд.

Ее ноздри раздулись, когда она с глухим рычанием повернулась к Каллуму; лицо исказил хищный оскал. Она схватила его за руку, и он выронил сэндвич, расширенными глазами глядя то на нее, то на меня.

– Эвер, – сказала я, оторвав ее руку от его кисти. Она уже пригнулась, чтобы укусить. – Прекрати.

Она бросилась на Каллума; тот отпрянул и закрылся руками. Я поймала ее за запястье, когда она попыталась перескочить через стол. Эвер прыгнула на меня; я обхватила ее одной рукой, другой же сгребла остатки своего бифштекса и затолкала ей в рот.

Она клацнула зубами, едва не отхватив мне пальцы, но приняла пищу с коротким вздохом облегчения.

– Вот, держи еще. – Каллум подтолкнул свой поднос.

Я пропихнула мясо сквозь зубы Эвер, и та неистово зажевала, роняя куски. Доев, она опять потянулась к Каллуму.

– Эвер! – Я обхватила ее крепче. – Пожалуйста, остановись.

Мои тихие слова подействовали, она успокоилась. Я осторожно ослабила хватку, и она повернулась ко мне с мокрыми, полными тревоги глазами.

– Прости, – прошептала она, взирая на груду пустых подносов и куски пищи. Потом, шатаясь, поднялась на ноги и торопливо пошла к выходу. Ее так и швыряло из стороны в сторону.

Каллум проводил ее взглядом и вопросительно посмотрел на меня. Я чуть заметно пожала плечами, зыркнув на камеру. Он понял намек и снова взял в руки сэндвич.

После ланча мы отправились в спортзал и заняли наше обычное место на мате. Я уперла руки в бока и смерила Каллума взглядом. Пора ему браться за ум.

– Сегодня мы не уйдем, пока ты не ударишь меня, – объявила я.

– Что?!

– Ты ни разу меня не задел, а должен уже научиться бить. Мы останемся здесь, пока у тебя не получится.

– Но я… – Он глупо улыбнулся и пожал плечами. – Я не хочу тебя бить.

– Это не обсуждается. Я твой тренер, – нахмурилась я. – Ты что, вообще не старался?

– Нет, почему же. В основном старался.

– Больше никаких «в основном». Мы не тронемся с места, пока не сумеешь меня ударить. А я буду обороняться всерьез.

Он недоверчиво посмотрел на меня.

– Давай, – поманила я.

Перестав улыбаться, он осторожно шагнул вперед и вскинул руки. Но этим все и кончилось.

– Вперед! – приказала я.

Он выбросил кулак, но я без труда увернулась.

– Чему я тебя учила? Бей быстро! Не ограничивайся одним тычком. Я ничего не делала на пробу и просто била. Что ты должен был сделать?

– Ударить еще раз.

– Да. Сбей меня с толку. Удиви. Давай снова.

Он принялся наносить удар за ударом, и все прошли мимо. Он был медлителен и неуклюж, руки и ноги действовали вразнобой. Я буквально видела, как работал его мозг, и уворачивалась еще до того, как он решал бить.

– Стоп, – вздохнула я.

Он уронил руки и посмотрел виновато:

– Извини, я стараюсь…

– Да знаю.

Я заправила за ухо прядь волос и нахмурилась, глядя в пол. Меня вдруг осенило.

– Что случилось? – спросил Каллум.

– Я что-то делаю неправильно? – спросила я тихо, стыдясь других тренеров. Я была лучшей. Я не могла ошибаться.

– Ты все делаешь правильно. Это я недотепа.

– Наверное, я не так объясняю. Или плохо учу. Хочешь перейти к другому тренеру?

– Нет, – отказался он сразу.

– Точно? Я не хочу, чтобы ты провалился из-за меня.

– Ты же знаешь, что ты ни при чем, – сказал Каллум, опять округлив глаза. – Пожалуйста, не отдавай меня никому.

– Тогда скажи мне, что я делаю не так.

Он замялся:

– Я не знаю. Вроде все правильно… Наверное, я просто не понимаю, как двигаться с такой скоростью. Я пытаюсь запомнить, но ничего не держится, а мозг не слушается тела. Словно учишься танцевать и не знаешь, куда девать ноги, и все кажется бессмыслицей.

Мои брови взлетели вверх.

– Ты умеешь танцевать?

– Конечно. – Он удивленно посмотрел на меня. – Это обязательное требование.

– Чье?

– Школ. Это базовый навык. А разве в трущобах не учат танцевать?

– Нет. Там точно не учат. – Я закатила глаза: ох уж эти рико. – Там повезет, если историк продержится несколько месяцев.

– Ничего себе.

Неожиданно для себя я порывисто протянула к нему руки:

– Научи меня танцевать.

– Что? – поразился он.

– Танцевать научи.

– У нас нет музыки!

– Ну и что? Представим, что есть. – Я нетерпеливо покачала руками. – Давай же!

Он шагнул вперед и обнял меня за талию. Лицо мое вспыхнуло; по коже пробежали колкие мурашки. От тепла его рук по всему телу разнеслись мелкие трепетные волны.

– Руку сюда, – сказал он и положил одну мою ладонь себе на плечо, а другую накрыл своей лапищей; мне вдруг захотелось сплести наши пальцы и прижаться к нему плотнее.

При этой мысли я заморгала и потупилась, упершись взглядом ему в грудь. Мне хотелось приложиться к ней щекой. Почувствовать тепло и вдохнуть его свежий, живой запах.

– Ты такая маленькая, – сказал он.

Я увидела улыбку, заигравшую у него на губах. Он не сказал ничего нового, но я все равно улыбнулась.

– Да, я замечала.

– Извини. Это очаровательно.

Мне показалось, что слово «очаровательно» не очень подходило ко мне. Скорее, к нему.

– Мы не танцуем, – напомнила я.

– Ладно. Я делаю шаг назад, ты тоже. – Он глянул вниз: я наступила ему на ногу. – Нет, ты должна ждать меня. Я веду.

– Почему это ты ведешь?

– Потому что ты понятия не имеешь, что делаешь.

– Справедливо.

Он шагнул назад.

– Двигайся быстрее, – сказал он, так как я по-прежнему стояла на месте.

Я рассмеялась, и он, посмотрев на мои губы, расплылся в широченной ухмылке.

– Мы бы затанцевали раньше, если бы я знал, что сумею тебя рассмешить!

Я шагнула к нему, улыбаясь ему в унисон.

– Теперь назад, – скомандовал он тихо, сжигая меня взором.

Чуть не запутавшись в ногах, я так и сделала, и он крепче придержал меня за талию. Как было бы легко обвить его руками за шею, прижаться всем телом и забыться в этих объятиях!

Подняв голову, я увидела веселые искорки в его глазах. Неужели он прочел мои мысли?

Нечаянно я снова отдавила ему ногу, и он хохотнул:

– По крайней мере, ты не во всем хороша!

– Чем это вы занимаетесь? – Грубый голос охранника разогнал чары, и я отскочила от Каллума.

– Тренируемся, – ответила я, надеясь, что щеки не слишком пылают.

Охранник нахмурился. Глядя на его непомерно густые усы, скрывавшие весь рот, я едва не поморщилась от отвращения.

– Что-то не похоже!

– Мы пробуем новые способы. К нему нужен особый подход.

– Еще бы, – буркнул охранник. – Ладно. Но долго я этого не потерплю.

Я кивнула, и он потопал прочь; затем опять занял свой пост у двери.

– Давай дальше, – сказала я Каллуму.

Он так стремительно заключил меня в объятия, что у меня захватило дух.

– Куда же девается эта скорость, когда мы деремся? – осведомилась я, едва мы возобновили движение.

– Это мне нравится больше, – тихо ответил он.

Мне следовало сказать, что никому нет дела до того, что ему нравится. Но я лишь покачала головой.

– Сейчас я буду тебя кружить, – предупредил он, отступая и поднимая руку.

Я больше не боролась со счастливой улыбкой на своем лице. Мне хотелось, чтобы это скольжение по сверкающему полу спортзала под неслышную музыку длилось вечно. Я и так позволила этому продолжиться дольше, чем собиралась; разрешила себе позабыть о том, что лишь искала способ сделать из него лучшего охотника, лучшего убийцу.

Наконец я выскользнула из его объятий и выбросила кулак, но отдернула, не коснувшись лица. Он остановился, и я помотала головой, указав на его ноги.

– Продолжай двигаться. А потом бей.

– Сердитый танец! – рассмеялся он.

Я ударила снова, и он блокировал мою руку, продолжая двигаться, как будто мы все еще танцевали. Я невольно просияла:

– Молодец.

Мы долго кружили в нашем изломанном танце, нанося удары и двигаясь так, что у меня в животе оживал странный теплый комок. Я не сводила глаз с его тела, подмечая мышцы, которые вздувались, когда он сжимал кулак. Очертания бедер под черными брюками. Его напряжение, когда он отражал удар.

Он не издал ни звука, когда остальные рибуты пошли на обед, и не посетовал на многочасовую тренировку с редкими перерывами. Его пытливый, сосредоточенный взор был прикован ко мне, и я была счастлива. Мне казалось, что в мире ничего больше нет, – ничего, кроме его мелькавших кулаков.

Меня затопило отчаянное желание перехватить их, завести за спину и поцеловать его. Я никогда не целовалась, но могла поклясться, что ощущала его губы всякий раз, когда на него смотрела.

Когда он опустил руки, отступил и тем разрушил колдовство, мне пришлось несколько раз моргнуть, чтобы рассеялся туман. Я видела Каллума словно в дымке, и мне на миг почудилось, что так и есть. Но вот я моргнула еще, и все исчезло – остались только он и опустевший, безмолвный спортзал. Я посмотрела на часы: двадцать три шестнадцать.

Он тяжело дышал, а я следила за тем, как поднималась и опадала его грудь, туго натягивая белую футболку.

– Ты должен был продолжать, пока не ударишь меня, – напомнила я.

Это прозвучало жестче, чем мне хотелось. Я боялась, что голос дрогнет и он сразу поймет, что мне совершенно все равно – ударит он или нет.

Но мне было не все равно. Если он не ударит, если не станет лучше, его ликвидируют. При мысли о нем бездыханном я до боли стиснула кулаки.

Каллум промолчал. Уперев руки в бока, он мрачно смотрел в пол и стоял так, пока я не встревожилась, не означает ли это какой-то немой бунт.

Но вот он поднял руки и знаком велел мне подойти. Лицо его было суровым, решительным, однако во взгляде промелькнула уступка.

Я даже не сразу заметила разницу. Пара секунд ушла на осознание того, что мне пришлось ускориться, одновременно уворачиваясь и выставляя блок. Недавние чары разрушились, и я дралась, защищалась и двигалась так, как делала только на местности.

Увидев приближение его левого кулака, я успела только наполовину выставить кисть – он схватил меня за запястье и нанес мне в скулу хук справа.

Удар был сильнее, чем я ожидала. Мои колени ударились о мат, и я поспешно вытерла нос в надежде, что Каллум не заметил кровь.

Он стоял спиной, сцепив на затылке руки и выставив локти вперед.

– Каллум, – позвала я; он не пошевелился. – Это было по-настоящему круто.

Он скрестил руки на груди и повернулся ко мне. Я думала, что он мог и расплакаться, но нет, глаза были сухи. Чисты, печальны и злы.

– Прости, – произнес он негромко.

– Не извиняйся, – возразила я, поднимаясь. – Это я тебя заставила.

– Все равно нужно извиниться, – промямлил он, глядя себе под ноги.

– Идем. Я доведу тебя до отсека, чтобы не было неприятностей.

Он поплелся за мной, игнорируя мои взгляды через плечо. Я вдруг испытала нелепое желание спросить, не рассердился ли он.

Ответ я знала заранее, что бы он ни сказал. Так или иначе, я не должна была этим заморачиваться. Стажеры часто на меня злились. Трудно не озлиться на ту, кто лупит тебя большую часть своего времени. Но было странно огорчаться из-за побоев, нанесенных мне.

– С тренировки, – бросила я охраннику, стоявшему перед мужской половиной. Тот коротко кивнул.

Перед своей дверью Каллум остановился, и я быстро глянула внутрь. Комната была в точности как моя, только на соседней койке спал мальчишка.

– Спокойной ночи, – сказала я.

Мой голос чуть дрогнул. Но почему? Грудь сдавило тяжестью, как будто я… опечалилась. Я не знала, что и думать. Гнев, страх, нервозность – с ними я могла совладать. Но с печалью?

О ней я думала редко.

Каллум наконец посмотрел мне в глаза. А потом обнял и прижал к себе так крепко, как никогда прежде. Потом он осторожно дотронулся до моего лица, в тех местах, куда недавно ударил, и тяжесть, стискивающая мою грудь, отступила. От прикосновения его нежных пальцев по коже россыпью взметнулись искорки, и я закрыла глаза, не в силах совладать с волной счастья, охватившей меня.

– Давай ты больше не будешь заставлять меня бить тебя? – шепнул Каллум.

Я кивнула и открыла глаза.

– Но других тебе бить придется.

Он рассмеялся, его грудь всколыхнула мою, и мне снова до дрожи захотелось поцеловать его.

Но я не могла этого сделать. Ведь повсюду охранники. Да и что скажет сам Каллум? Захочет ли прикасаться к холодным, мертвым губам номера Сто семьдесят восемь?

– Заметано, – сказал он и нагнул голову так, что наши лбы почти соприкоснулись.

А может, и захочет.

Но пальцы ног не послушались меня. Они изменили мне первыми, эти десять предателей. Они должны были первыми приподнять меня, малорослую, чтобы мои губы приложились к его губам.

Они не шевельнулись. Он выпустил меня, и я заправила за ухо волосы, не зная, что сделать еще.

– Пока, до утра, – пробормотала я, поворачиваясь.

– Эй! Но я ведь стал лучше? – спросил он.

«Ты и так хорош».

Я отогнала эту мысль как неправильную. Он оказался бы мертв, если бы не стал лучше.

– Да. Ты стал лучше.

Только я по-прежнему сомневалась, что этого хватит.

Глава пятнадцатая

Натягивая свитер поверх майки, я украдкой взглянула на Эвер. Сегодня она казалась вполне нормальной. Зашнуровывала ботинки – уравновешенная, спокойная.

Слишком спокойная.

Вряд ли Эвер спала ночью. Она бодрствовала, когда я вернулась, и сидела в постели, когда я проснулась. После утренней тренировки я застала ее в той же позе, она по-прежнему неподвижно смотрела в стену.

– Ты готова? – спросила я, шагнув к двери.

Эвер пугала меня. У нее были ледяные глаза, и я не исключала, что в любую секунду она прыгнет и вырвет мне горло.

Она медленно встала и слабо вздохнула, когда мы встретились взглядами. Затем подошла и обняла меня.

Я обмерла, ожидая подвоха – подлинной цели объятия, но она лишь прижалась крепче.

Медленно я сомкнула руки у нее на спине, осторожно примяв мягкий хлопок рубашки. Эвер была теплой – не такой, как Каллум, но намного теплее меня, хотя ее тело тряслось, как от холода.

Она отстранилась, снова вздохнула и попыталась улыбнуться сквозь навернувшиеся слезы.

– Прости, – шепнула она.

Сначала я услышала треск. Я упала, не успев понять, что она пнула меня в ногу и сломала коленную чашечку.

– Эвер, ты что… – Я сжала губы, чтобы не заорать, когда она схватила меня за лодыжку и одним чудовищным вывертом сломала вторую ногу.

Я отогнала боль, переместив ее в ту часть мозга, которую не признавала. Она обернулась покалыванием, отказываясь уйти в полный игнор, но я была мастерица лишать свое тело чувствительности.

Эвер выскочила в дверь, метнув на меня виноватый взгляд. Она была самой собой. Тогда зачем она это сделала?

Я вцепилась в матрас и кое-как встала. Ноги пронзила боль, и я с хрипом схватилась за койку, чтобы не упасть.

Грянул выстрел.

Я резко повернула голову и увидела, как замерли проходившие мимо рибуты.

Тишина.

Здешняя тишина никогда не предвещала ничего хорошего.

Я оттолкнулась от кровати и тотчас рухнула на пол; сломанные ноги не выдержали нагрузки. Впиваясь пальцами в холодную плитку пола, я выползла в коридор и оглянулась по сторонам.

Охранник в дальнем конце был мертв: он распростерся на полу, сраженный пулей в голову. Его кобура была пуста.

– Кто это сделал? – ахнула я, хотя уже знала ответ.

Стоявшая неподалеку юная рибутка скорбно взглянула на меня.

– Эвер.

Я схватила ее за руку, она подскочила, расширив от страха глаза, но мне всего лишь понадобилась опора, чтобы встать. Кости начинали срастаться, но меня продолжало шатать.

Я только хотела попросить ее помочь мне идти, как прогремел новый выстрел. Она вырвала руку и бросилась в противоположную сторону.

За стену было не уцепиться, я привалилась к ней и поплелась по коридору. Навстречу бежали рибуты, спасаясь от пальбы. Очередные выстрелы прозвучали, когда я распахнула дверь на лестницу. Благодаря перилам мне удалось двигаться быстрее, и я заспешила вниз.

– Эй! – Я поймала за руку Хьюго, который взбегал наверх. – Где она?

– Шла в столовую, – ответил он и сдвинул брови, осматривая меня. – Что с тобой?

Почувствовав, что одна коленная чашечка со щелчком встала на место, я ринулась дальше, подволакивая вторую ногу.

– Куда ты? – крикнул Хьюго мне вслед. – Она убивает охранников, ты пулю поймаешь!

Его предупреждающие вопли заглохли, когда я вбежала в дверь седьмого этажа. В ушах загремели выстрелы, и я затравленно огляделась по сторонам.

На полу лежали два мертвых охранника. На пороге столовой маячила Эвер, на голове ее был шлем. В нее попало несколько пуль, и белая рубашка была вся в крови.

Из-за угла выскочил охранник, и Эвер резко развернулась к нему с оружием наготове. Он не успел опомниться, как она выпустила очередь ему в грудь. Лицо ее застыло, губы плотно сжались, глаза беспрерывно сканировали местность, выискивая новую опасность.

Но она все равно оставалась собой.

Взявшись за дверь столовой, она расстегнула шлем, и тот свалился на пол. Что она творит? Ее же убьют, как только перешагнет через порог!

Мои ноги зажили, я побежала. Она уже открывала дверь, и я попыталась выкрикнуть ее имя. Голос не слушался.

– Рен!

Кто-то дернул меня за руку, я повернулась и увидела встревоженное лицо Каллума. Вырвавшись, я бросилась вслед за Эвер, которая входила в столовую.

– Стой, Рен! – Каллум устремился за мной.

Я влетела в дверь и увидела, как Эвер взобралась на стол. Отшвырнув оружие, она подавала знаки офицерам, сидящим в маленькой клетушке под потолком. Вся ее поза словно кричала: чего вы тянете?

Я подскочила, потянулась за ее рукой:

– Эвер, пре…

Мой голос потонул в грохоте выстрелов.

В лицо брызнула кровь.

Голова Эвер мотнулась назад.

А потом я очутилась на полу, и кто-то крепко обхватил меня, прикрывая всем телом. По-моему, он что-то говорил, но слух отказал мне, и я не понимала слов. Запах был знакомый.

Каллум.

– Очистить зал!

Тусклый человеческий голос из интеркома разогнал пелену и заставил меня вздрогнуть.

Каллум разжал руки, но я не смогла двинуться с места.

«Очистить зал».

Нужно было идти.

Но я не могла. Не могла даже пошевелиться.

Каллум подхватил меня под мышки и поставил на ноги. К лицу прижалась ткань, я открыла глаза и увидела, что он стирал своей футболкой кровь Эвер.

– Шагай, – сказал он.

Я моргнула и попыталась поставить ногу вперед другой. Споткнулась.

Каллум обхватил меня за талию, притянул к себе и потащил в коридор.

Он завел меня в мужской туалет и подтолкнул к раковине, медленно отпуская. Я прислонилась к холодной кафельной стене и прикрыла веки, держась за край раковины.

Ощутив что-то теплое и влажное на лице, я открыла глаза и обнаружила, что он умывает меня губкой.

– Ты носишь майку?

Странный вопрос, я не поняла. Дотронувшись до рубашки, я отняла руку, и та оказалась мокрой, красной. Я резко втянула воздух.

Каллум задрал мне рубашку сзади, чтобы проверить, так как я не ответила. Я носила майку. Всегда.

Он стянул с меня черную рубашку, отбросил и принялся мыть мои окровавленные пальцы, пока не отмыл дочиста. Потом швырнул губку в мусорное ведро.

Он потянулся ко мне, и я оттолкнула его. Мне показалось, что я закричу, если он обнимет меня и прижмет так же, как несколько минут назад сделала Эвер.

Кричать нельзя. Я сама установила это правило.

Но он вместо этого взял мое лицо в ладони и вынудил посмотреть в его черные глаза.

– Мне очень жаль, – прошептал он, чуть не плача.

Мне самой полагалось расплакаться. Как и Эвер, останься она жива. Человек – тот и вовсе ревел бы белугой.

Плач был уместен. Она заслуживала слез.

Я стряхнула его руки и зажала ладонью рот, чтобы удержать зародившийся в груди вопль. Нельзя было сломаться у него на глазах.

Я выскочила из туалета, прижимая ладонь к губам, быстро поднялась наверх и добралась до своего отсека. Там я свернулась на матрасе и с головой укрылась одеялом, чтобы не видеть пустую постель.

Но слез так и не было.

Глава шестнадцатая

Той же ночью нас с Каллумом отправили на задание.

Я чуть не отказалась. Мне хотелось остаться в кровати и проверить, сжалятся ли надо мной, послав какого-нибудь другого рибута выполнять эту дурацкую миссию.

Но я ни разу не видела никаких проявлений жалости от корпорации и решила не бросать Каллума на произвол судьбы. Поэтому я оделась, нахлобучила шлем и поплелась через здание филиала.

КРВЧ выяснила, что в Розе проживал взрослый рибут, и приказала немедленно доставить его к нам. Причины не уточнялись, но я подозревала, что его протестируют, а потом убьют. В больницах перезагрузка зрелых людей исключалась, но если кто-то умирал на стороне и превращался в рибута, то нашей задачей было схватить его до того, как он начнет убивать.

На крыше нас встретили Лисси и Девяносто три. Четверо юных рибутов на одного взрослого. Так было нужно.

– Как у него дела? – спросила Лисси, кивнув на Каллума.

Я моргнула, не в силах произнести ни слова. Все вокруг казалось нереальным, далеким, и мне чудилось, что если я до чего-нибудь дотронусь, то рука пройдет насквозь.

Лисси уставилась на меня, как на дебилку; тут подоспел и челнок. Каллум коснулся моего плеча, я обернулась и увидела его встревоженное лицо. Так же он смотрел на меня всю тренировку, пока я вяло наносила и отбивала удары. Он врезал бы мне сотню раз, если бы захотел. Я не могла сосредоточиться, никак не удавалось настроиться на текущий момент.

Дверь челнока распахнулась. Мы вошли внутрь и по команде Леба расселись. Я машинально пристегнула ремни, откинулась и закрыла глаза.

«Прости».

Услышав голос Эвер, я прерывисто вздохнула и резко открыла глаза. Голос звучал настолько явственно, что я даже удивилась, когда не увидела ее перед собой, а лишь напоролась на ответный взгляд Леба.

Он стоял почти впритык, и я нахмурилась от такой близости. Почему он не сел на свое место?

– Сто семьдесят восемь, ты в норме? – спросил он негромко.

Рядом со мной переминался с ноги на ногу Каллум. Места Лисси и Девяносто три были пусты. Мы приземлились.

Леб присел передо мной и отстегнул мои ремни. Я медленно встала, не понимая, куда ушло время. Голова совершенно не соображала.

Нетвердой походкой я покинула челнок и потупилась под раздраженными взглядами Лисси и Девяносто три.

Каллум извлек карту и указал на запад. Лисси и Девяносто три повернулись ко мне в ожидании подтверждения.

Я знать ничего не знала.

Лисси хмуро зыркнула на меня через плечо Каллума. Потом кивнула, и они с Девяносто три зашагали на запад. На Главной улице они откололись: Лисси свернула с мощеной дороги и скрылась на грязной улочке за небольшим домом.

Мы двинулись следом. Каллум сплел свои теплые пальцы с моими, я стала смотреть на них, но вовремя опомнилась и вскинула голову, пока все это не попало на камеру. Офицер Майер не погладит за такое по головке.

– Что я должен знать? – спросил Каллум, стиснув мою руку. – Насчет сегодняшнего?

Я не поняла, что он имел в виду.

– Схватка со взрослым рибутом, – подсказал он и заглянул в предписание. – Грегор, взрослый рибут.

Грудь сдавило какое-то чувство, и теперь я узнала его безошибочно. Вина. Я должна была подготовить его. Мне не следовало стоять столбом и прислушиваться к звучавшему в голове голосу Эвер.

– Он не побежит, как сделал бы человек; он останется и даст нам бой, если подойдем, – ответила я, впервые за весь день заговорив по делу. – У взрослых перезагрузка приводит к безумию и крайней агрессивности. Нам приказано захватить его, если получится, или убить, если придется. Его сила будет зависеть от той, которой он обладал, будучи человеком, поскольку вряд ли долго пробыл рибутом. Но он будет проворен. Рефлексы рибутов устанавливаются мгновенно. Не вздумай с ним разговаривать. Взрослого рибута не вразумишь. Кем бы он ни был раньше, того человека больше нет.

– А почему взрослые рибуты отличаются от молодых? – спросил Каллум.

– Говорят, это как-то связано с незрелостью нашего мозга. Взрослый мозг хуже переносит перезагрузку, чем детский. – Я пожала плечами. – Не знаю. Мне кажется, что дело, скорее, в перемене.

– В перемене?

– Мои родители всегда начинали орать друг на друга, когда что-то менялось. Например, приходилось переезжать или КРВЧ выпускала новую вакцину, которая была им не по карману. Но я переносила это легче. По-моему, мы лучше приспосабливаемся.

– Похоже на правду, – чуть улыбнулся он.

Лисси остановилась перед домом с покосившейся крышей. Оба окна были завешены простынями. Она повернулась, и я быстро выпустила руку Каллума. Без его тепла сразу стало тяжело – хоть бы она перенаправила камеру, чтобы я снова могла чувствовать пожатие его пальцев.

– Заходите сзади, ребята, – сказала Лисси. – Мы пойдем спереди.

Я кивнула и пошла в обход дома, где снова, едва мы скрылись из виду, нащупала руку Каллума. Он смотрел вперед, но притянул меня ближе, и мы соприкоснулись плечами.

На секунду я прикрыла веки. По коже заплясали теплые мурашки, и я вдруг увидела в темноте Эвер, почувствовала на спине ее ладонь.

«Прости».

Из горла вырвался слабый стон, я открыла глаза. Каллум, само участие, уже смотрел на меня, и я быстро отвернулась.

– Приготовься к бою, – сказала я, прочистив горло и стараясь не замечать звучавший в голове голос.

Я потянулась к двери заднего входа и тотчас услышала крик Лисси.

– Сто семьдесят восемь! – заорал Девяносто три.

В считаные секунды я обогнула дом, Каллум следовал по пятам.

Грегор был до того огромен, что Лисси, вскочившая ему на спину и обхватившая руками толстую шею, казалась просто куклой. У него был мутный взгляд, как у всех взрослых рибутов, которых я видела, а рот все время оставался открытым, даже когда он не рычал. Бешено размахивая огромным ножом, рибут пытался дотянуться до Лисси.

Девяносто три бросился на него, и Грегор черкнул ножом в его сторону.

Голова Девяносто три мотнулась назад, но я закрыла глаза руками и не увидела, как он рухнул наземь.

– Лисси, слезай… – Голос Каллума оборвался, и я услышала сначала вопль Лисси, а после – очередной глухой удар.

«Убери руки с глаз».

«Пошевеливайся».

Мое тело и мозг словно существовали отдельно; тело отказывалось подчиняться. Я впилась пальцами в кожу, пытаясь оторвать руки от лица, но они не двигались, будто окаменели.

Наваждение спало, только когда до моих ушей донесся рев Каллума. Я наконец-то отняла руки и увидела, как он вырвал у Грегора нож и зашвырнул его подальше. Лисси и Девяносто три неподвижно лежали на земле, и Каллум споткнулся о застывшее тело, когда Грегор ударил его в челюсть.

Он с трудом устоял на ногах и с мольбой посмотрел на меня.

«Помоги мне!»

Ноги послушались помимо моей воли. Я ринулась через грязь и что было мочи пнула Грегора в живот. Рибут чуть качнулся, и в его темных глазах сверкнул боевой азарт.

Я обнаружила, что эта черта роднила меня с взрослыми рибутами. Они с радостью принимали бой, стремясь дать выход скопившейся агрессии и злобе. Я понимала их. Но в этот раз силы оставили меня.

Грегор выбросил кулак. Я увернулась, но тотчас последовал новый удар. Он был опытным бойцом в своем человеческом прошлом.

Кулак впечатался мне в скулу, и я со стоном грохнулась наземь.

Я хотела немедленно вскочить на ноги и в отчаянной схватке выплеснуть давно искушавший меня боевой раж, но конечности словно налились свинцом, и все движения уподобились человеческим.

Я успела только встать на колени, как снова рухнула от удара его ноги.

Мощные удары сыпались один за другим, пока Каллум не прыгнул на него и оба не рухнули на землю. Каллум попытался прижать громилу к земле, но Грегор схватил его за грудки и отшвырнул через всю лужайку.

Мне удалось встать до того, как рибут переключился на меня, и я вскинула сжатые кулаки, приняв защитную стойку. Нужно было во что бы то ни стало опередить его. Он был сильнее – значит мне придется стать быстрее.

Когда он сделал замах, я молниеносно метнулась ему за спину и пнула в зад. Он упал на колени, и, едва сдерживая ликование, я тут же потянулась за наручниками.

Но как только я дернула его за руку, заводя ее назад, он крутанулся, схватил меня за лодыжку, и я с размаху села на землю. Его нога впечаталась в мой шлем, расколотив камеру.

– Сто семьдесят восемь! – заорал мне в ухо офицер Майер. – У нас пропала картинка с твоей камеры!

Грегор бросился по мою душу, но Каллум успел обхватить меня за талию и оттащить. Потом он обежал вокруг меня и с размаху врезал рибуту по лицу.

– Сто семьдесят восемь! – вопил офицер Майер.

– Он… он ее разбил, – ответила я, задыхаясь. Меня чуть повело, когда я поднялась на ноги.

Каллум обернулся на мой голос, и Грегор со всей мочи ударил его в живот и яростно вцепился в голову. Ему удалось сорвать шлем, и он с рычанием отшвырнул его в сторону.

– Сто семьдесят восемь! Надень шлем Двадцать два! Нам видно только землю!

Подавив острое желание сорвать коммуникатор, я бросилась к ним, пытаясь разнять Грегора и Каллума. В панике, вся перепачканная, я первым делом проверила, цел ли мой стажер, и не заметила, откуда мне прилетело. Только почувствовала, как с хрустом сломался нос.

Я снова уткнулась в грязь и не смогла вспомнить, зачем мне нужно подняться.

– Сто семьдесят восемь!!!

На этот раз голос офицера Майера донесся издалека; я покосилась на коммуникатор, валявшийся на земле.

– Сто семьдесят восемь, доложи…

Я ударила кулаком и с удовольствием услышала, как треснуло маленькое пластмассовое устройство. Мне даже захотелось улыбнуться, но я не успела: чья-то рука схватила меня за ворот. Когда я разлепила глаза, то увидела, что Грегор изготовился к очередному удару.

Мне было наплевать. Пусть бьет.

Каллум перехватил кулак, и Грегор выпустил меня. Я снова повалилась на землю. Это был лучший удар Каллума. Огромный рибут пошатнулся и тут же схлопотал еще один неслабый тычок.

– Может, заткнешься?! – крикнул Каллум.

С учетом того, что мы с Грегором не проронили ни слова, я могла только гадать, к кому он обращался.

Он замахнулся в третий раз, но Грегор успел перехватить его руку и сломать ее.

Каллум даже не поморщился. Он прихлопнул ладонью кость, ставя ее на место, и пнул Грегора в живот. От боли тот согнулся, и Каллум двинул ему коленом в лицо.

Грегор с воплем упал, а Каллум одним махом заковал его в ручные и ножные браслеты. Здоровенный рибут беспомощно задвигал ногами, но деваться ему уже было некуда.

Каллум опустился на колени рядом со мной, и я с трудом заставила себя сесть, вытирая рукавом окровавленное лицо.

– Прости, – прошептала я, не в силах взглянуть на него.

– Двадцать два! – Мне было слышно, как офицер Майер кричал ему в ухо. – Что у вас происходит?

Когда он бережно дотронулся до моей щеки, я наконец решилась поднять глаза. Он слабо улыбнулся и хотел уже ответить, но нахмурился: офицер Майер снова начал орать.

Я осторожно вынула из его уха коммуникатор и положила на землю.

– Да это же бунт, – произнес он негромко, придвинулся и заключил меня в объятия.

В его крепких руках я вдруг почувствовала себя маленьким ребенком, а когда прижала лицо к его груди и вдохнула его такой чистый, такой свежий запах, то поняла, что мне это очень нравится.

– Прости, – повторила я. – От меня не было никакого толку…

– Нет, был, – возразил он, ласково перебирая мои волосы. Мне нравилось тепло его пальцев и те нежные волны, что разливались во мне от его касаний. – Мне очень жаль, что Эвер погибла. Она была твоей лучшей подругой?

Я никогда не думала о ней в таком смысле.

– Да, – ответила я.

Он крепко обхватил меня за талию. Из лежащего на земле коммуникатора неслись приглушенные вопли офицера Майера. Я закрыла глаза и отрешилась от звуков. Никто нас не увидит и не услышит. Последние пять лет я ежесекундно находилась под неусыпным наблюдением охранников и офицеров КРВЧ.

Я впервые ощутила свободу.

Конечно, она была ложной, ведь маячок выдавал мое местонахождение, но я, пусть на миг, забылась в объятиях Каллума, убедив себя, что это не так.

Когда я отстранилась, он попытался снова обнять меня, но я помотала головой и указала на его коммуникатор.

– Вставь его, – сказала я. – Иначе они пришлют новых рибутов, и, когда выяснится, что мы живы, будут неприятности.

Он вздохнул и нехотя вставил коммуникатор в ухо.

– Каллум Двадцать два и Сто семьдесят восемь. Задание выполнено. Лисси Сто двадцать четыре и Рауль Девяносто три мертвы. – Он выслушал ответ и огляделся. – Хорошо. – Подобрал и надел шлем, поправил камеру. – Теперь видно? С ней все в порядке. Просто раздавили коммуникатор. – Каллум подмигнул мне. Он отлично знал, что случилось.

Помедлив секунду, он огорченно посмотрел на меня.

– Не могли бы вы прислать… – Вздох. – Хорошо. – Он мотнул головой в сторону Девяносто три и Лисси. – Они хотят, чтобы мы доставили их назад.

Я кивнула, поборов отвращение.

– Да, это обычная процедура, когда рибуты гибнут на местности. Я заберу их.

– Рен, я могу сам…

– Все хорошо, – возразила я, прилаживая цепочку к запястьям сначала номера Девяносто три, потом – Лисси. – Ты заберешь его.

Каллум приковал Грегора и нахмурился, рывком подняв рибута на ноги.

– Нет.

Я недоуменно подняла брови.

– Нет, – повторил он в микрофон.

– Что они говорят? – спросила я.

– Ничего. Ты уверена, что дотащишь? Я могу взять одного.

– Запросто. Ты получил какой-то приказ?

– Да нет же. Идем. – Он подтолкнул Грегора.

– Каллум, ты не имеешь права игнорировать их.

В ответ он лишь весело улыбнулся:

– Пошли! Все в порядке.

Я усомнилась в этом, но побрела за ним, волоча за собой двух мертвых рибутов.

Из-за угла выбежал Леб, при виде нас он остановился и поморщился, глядя на меня. Я провела рукой по лицу и обнаружила кровь.

– Где твоя аппаратура? – спросил он.

– Разбилась.

Он вынул из кармана свой портативный коммуникатор и поднес к губам, повернувшись к нам спиной.

– Двадцать два и Сто семьдесят восемь со мной. Разбили устройство. Возвращаемся.

Мы с Каллумом переправили взрослого рибута, Лисси и Девяносто три в грузовой челнок, а сами пошли к своему. Там плюхнулись на наши места, Леб сел напротив, и челнок оторвался от земли.

Каллум раздосадованно вздохнул и сдвинул шлем так, чтобы камера смотрела в потолок. Потом вынул из уха коммуникатор и подсунул его под себя.

– Никак не умолкнут, – пояснил он в ответ на наши испуганные взгляды.

– Чего им… – Я осеклась и посмотрела на Леба; челнок уже набирал высоту.

– Здесь больше нет ни камер, ни переговорных устройств, только ваши. То есть его, – произнес Леб. Он кивнул на свой карманный коммуникатор. – По моему им слышно не все. Он отключается, когда я им не пользуюсь.

Каллум удивленно смотрел то на меня, то на него.

– Что они говорят? – спросила я, игнорируя этот взгляд.

– Мне велели убить Грегора.

Я ахнула и зажала рот, борясь с внезапной тошнотой.

– Не следовало этого делать, малыш, – заметил Леб. – Они явно недовольны.

От сочувственного тона Леба мне стало еще хуже; я отняла руку ото рта и вцепилась в сиденье.

– Ты не можешь не выполнить приказ, – произнесла я дрожащим голосом.

– Могу и не выполнил. Они меня не заставят.

– Но ты же знал! Взять живым, если получится, и убить, если понадобится!

– Это не понадобилось. Он был обезврежен. Единственная нужда возникает при самозащите. Они не могут заставить меня совершить убийство.

– Но…

«Но тогда они убьют тебя».

Произнести это вслух было выше моих сил.

– Мне известно, что они могут сделать со мной, – негромко проговорил Каллум. – Я им не палач.

Я вскочила, еще не зная, как поступлю, и в итоге отвесила ему затрещину. Он прикрылся руками, когда я замахнулась снова. Гнев на его тупость был так силен, что едва не прожег меня насквозь.

Мне хотелось кричать на него; спрашивать, как можно быть таким безмозглым, когда я только что потеряла Эвер, но я не выговорила ни слова. Горло словно сжало тисками.

– Извини, – сказал он, пытаясь поймать меня за руки и пресечь мои вялые удары.

– Сто семьдесят восемь! – сказал Леб.

Он подошел сзади, подхватил меня под руки и поволок прочь; я подчинилась, безвольно опустив плечи.

– Извини, – повторил Каллум, сделав большие умоляющие глаза. – Не сердись! Я просто не смог.

Я отвернулась, Леб со вздохом сел на место.

Наши глаза встретились, и он резко вздохнул, едва заметно покачав головой: нет.

Он знал, о чем я думала.

Я склонилась над ним и уперлась руками в сиденье. Он вжался в стену.

– Ты можешь помочь? – прошептала я.

– Нет, – сразу ответил он.

Краем глаза я заметила, что Каллум подался вперед, пытаясь подслушать, и послала ему предостерегающий взгляд. Он откинулся на спинку.

– А ему одному поможешь?

– Нет.

– Пожалуйста. Его убьют.

Его лицо посуровело.

– Это печально, но, даже если бы я захотел, понадобилось бы время. А времени у него, похоже, нет.

– Я думаю, что смогу убедить офицера Майера позволить ему продолжить обучение. Я приму удар на себя. Скажу, что это я не подготовила его как следует.

– Ну, тогда все и образуется.

– Нет, не образуется, – прошептала я. – Сколько, по-твоему, он протянет? Еще одно неповиновение приказу – и его ликвидируют.

Или его убьет человек. Или КРВЧ начнет колоть ему инъекции.

Леб коротко глянул на Каллума:

– Я не могу. Риск слишком велик.

– Пожалуйста. Я сделаю все, что попросишь. Только скажи.

В глазах у него что-то мелькнуло, лицо немного расслабилось. Он погрузился в раздумья, и я замерла, но он снова помрачнел и отвел взгляд.

– Нет. – Его категоричный ответ совпал с посадкой челнока. – Займи свое место.

Конечно, он отказался. Да и что я могла ему предложить? Что могло понадобиться человеку от рибута?

Я села, дверь челнока открылась, и перед нами предстал взбешенный офицер Майер.

– Ко мне в кабинет, оба! И поживее!

Глава семнадцатая

Багровый от гнева, офицер Майер свирепо смотрел на нас из своего кресла.

– Сесть, – скомандовал он; мы повиновались. – Сначала ты. – Он посмотрел на меня. – Это худшая работа, какую я видел в твоем исполнении. Клянусь, порой мне казалось, что ты просто стояла и наблюдала!

Я сглотнула, не зная, что сказать, так как это в точности описывало положение дел.

– Теперь ты, – обратился он к Каллуму. – Ты не подчинился прямому приказу, а в челноке вынул коммуникатор. Имел сказать что-то не для наших ушей?

– Нет, я просто устал от вашего крика, – промямлил Каллум.

Офицер Майер треснул по столу кулаком:

– Ты не смеешь уставать! Если мне угодно кричать на тебя, то я буду кричать! Разве твой тренер не велел тебе подтянуться и не выпендриваться? Разве она не сказала тебе выполнять все приказы?

– Сказала, – ответил Каллум.

– Тогда почему бы мне тебя не ликвидировать?

– Я никого не хочу убивать, – тихо сказал Каллум.

– Я не просил тебя убить человека, я велел убить рибута. Спятившего рибута, который прикончил двух твоих же товарищей. Я думал, ты будешь рад это сделать.

Каллум помотал головой.

– Тогда придется тебя ликвидировать. – Майер кивнул, словно дело было решенное, и мне показалось, что кто-то стиснул мне горло.

– Нет, это не…

– Я не с тобой говорил, – рявкнул офицер Майер и вновь повернулся к Каллуму. – Тебя предупреждали, но ты предпочел не подчиниться прямому приказу. Я не вижу никаких улучшений, а здесь, к сожалению, не место для бесполезных рибутов.

– Но он стал лучше! – возразила я, не обращая внимания на яростный взгляд, который послал мне Майер, когда я опять заговорила без спроса. – Именно он выполнил сегодняшнее задание. Без него я была бы мертва, а объект остался бы на свободе.

Офицер Майер сжал губы, глядя то на меня, то на Каллума, и я почувствовала искру надежды.

– И еще я плохо подготовила его к убийству объекта.

– Почему?

– Я не привыкла натаскивать такие низкие номера. Не понимала, что его могут одолеть эмоции. – Лгалось мне легко. Подумай я чуть лучше, то знала бы, что Каллум не годился для убийств. – Это моя вина.

– Нет, не твоя…

– Молчи, когда не спрашивают! – прикрикнул офицер Майер на Каллума и снова повернулся ко мне. – Может, тогда тебя ликвидировать?

Я судорожно глотнула, хотя его слова не стали полной неожиданностью с учетом моего признания в неумелости.

– Мне кажется, что, если мы продолжим учебу, он будет лучше повиноваться приказам.

– Значит, ты не считаешь, что мне следует тебя ликвидировать? – Офицер Майер чуть улыбнулся, и я испытала внезапное желание стереть эту гримасу с его лица. Ему явно нравилось наблюдать, как я изворачиваюсь.

– Я предпочту, чтобы вы обошлись без этого, сэр.

Он издал протяжный, преувеличенный вздох, откинулся в кресле и скрестил руки. Потом в течение нескольких мучительных секунд переводил взгляд с меня на Каллума, и мертвая тишина нарушалась только гудением его компьютера.

Наконец он махнул рукой:

– Ладно! Двадцать два, марш в свой отсек. Сто семьдесят восемь, задержись на минуту.

Каллум вымелся вон, и я облегченно вздохнула. Офицер Майер встал, собрал бумаги, прихватил компьютер.

– Как только мы выявим следующего взрослого рибута, я снова отряжу вас и прикажу его убить, – пообещал он. – Уже несколько дней мы выслеживаем одного, так что долго ждать не придется. Если Двадцать два опять откажется выполнить задание, ты его ликвидируешь.

Меня захлестнуло слепое бешенство, и я чуть не задохнулась. В груди разжегся такой костер, что я сжала кулаки и уставилась себе под ноги – только бы не вскочить и не свернуть ему шею.

Это я должна его ликвидировать?

– Тебе придется сделать это на местности. В этих стенах… сегодня немного шумно после гибели той сумасшедшей девки.

«Той сумасшедшей девки». Моей лучшей подруги.

Я буквально услышала, как что-то щелкнуло у меня в голове. Щелк.

Майер подал знак встать, и я поднялась на дрожащих ногах. Он распахнул дверь кабинета.

– Мы скажем, что это сделал человек. Нам совершенно не нужна еще одна ликвидация. В последнее время их было слишком много.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Офицер Майер направился в коридор и поманил меня за собой.

– Ты постаралась на славу, – сказал он, собираясь уходить. – Но он тянет тебя на дно. Пора с этим кончать.

Он пошел по коридору, я вперила взгляд в его спину. Какое искушение! Раз – и все. Он будет мертв еще до того, как рухнет на пол. А через несколько минут умру и я. Возможно, через несколько секунд – смотря как далеко окажутся охранники.

Я заставила себя пойти в противоположную сторону. Мертвой я уже точно не помогу Каллуму.

Открыв дверь на лестницу, я наткнулась на Каллума, который одиноко стоял во тьме.

Бум.

Бум.

Бум.

Я повернулась на звуки, донесшиеся с нижнего этажа. Там ночевали рибуты.

– Что это? – спросил Каллум.

Я знаком велела ему идти за мной, спустилась по лестнице, распахнула дверь и шагнула на восьмой этаж.

Бум.

Бум.

Бум.

Звук шел справа, из женского крыла.

– Зачем они это делают? – прошептал Каллум.

– Так вела себя Эвер, – ответила я. – Когда она…

Когда сошла с ума.

Может, они накачали всех? Но кому нужны вконец обезумевшие рибуты?

– Шагай к себе! – гавкнул охранник.

Я вошла на женскую половину и остановилась. Почти во всех комнатах девчонки повставали с постелей и методично бились в стену.

Они провожали меня взглядами, пока я шла к своему отсеку.

Их не накачали.

Это был бунт.

Глава восемнадцатая

Утром я сидела на краю беговой дорожки и наблюдала за тем, как бежит Каллум. Ночью я почти не спала даже после того, как прекратился шум; пустая кровать Эвер то и дело притягивала взгляд. У меня не было сил тренироваться.

Интересно, выжила бы она, если бы человек помог ей выбраться отсюда? Стало бы ей лучше, окажись она вне досягаемости КРВЧ? Или хуже?

Даже после рассказа о повстанцах и мифической резервации рибутов побег не привлекал меня. Внешний мир был полон людей, которые ненавидели нас, и там же располагалось правительство, призванное порабощать нас или убивать. Снаружи, будучи человеком, я голодала бы, подцепила пару-тройку болезней, а кончила бы пулей в башку. В филиале же меня исправно кормили, одевали и предоставляли ночлег.

Но теперь я не могла думать ни о чем, кроме бегства.

Вся территория Розы была окружена забором с подведенным к нему током. Даже если бы рибут нашел маячок и избавился от него, ему все равно пришлось бы перебираться поверху или подныривать снизу.

Перелезать будет больновато.

При том условии, что мы отсюда и рванем. Вооруженная охрана патрулировала городскую черту с обеих сторон, а на вышках, стратегически расставленных через каждые полмили, сидели снайперы.

До сих пор моим замыслом было бежать опрометью в надежде не получить пулю в голову и перелезть через электрифицированный забор.

Это был не лучший план.

Я следила за Каллумом, который нарезал круги по дорожке. Он подтянулся почти по всем показателям. Стал быстрее, сильнее, увереннее. Его тело сделалось крепче, движения – более отточенными и обдуманными.

Но я прекрасно понимала, что до соответствия стандартам КРВЧ он не доживет. Даже если он справится со своей величайшей помехой – ничтожными двадцатью двумя минутами, – он не создан для подчинения приказам. У него набиралось слишком много вопросов. И он на все имел собственное мнение.

Я не знала, как спасти его, не избавляясь от маячков. Найти же маячок было немыслимо без пеленгаторов КРВЧ. Я их никогда не видела и удивилась бы, выяснив, что они находятся в одном здании с рибутами.

Мне нужен был кто-то осведомленный в местонахождении пеленгаторов. То есть Леб.

При мысли, что я вынуждена положиться на человека, у меня сводило живот. У него не было никакой причины мне помогать, а у меня – ему доверять.

Я прижала ладонь ко лбу и заставила себя отвести взгляд от Каллума. Когда я смотрела на него, мысли мои путались и голова отказывалась соображать. Я превращалась в жалкий клубок эмоций и не могла спокойно размышлять о том, что было нужно Лебу, чего он хотел больше всего и не мог сделать…

Дочь.

Он хотел выручить свою дочь.

«Они обещали помочь моей дочери, – так он сказал. – Они солгали».

Я медленно поднялась на ноги, охваченная возбуждением. Нужно было найти его. Сейчас же.

– Стоп! – скомандовала я Каллуму.

Он замер на дорожке и недоуменно взглянул на меня. Грудь у него ходила ходуном.

Я махнула рукой:

– Идем!

Каллум поспешил за мной в коридор. Сегодня Леб дежурил в спортзале, и я должна была добраться до него как можно быстрее. Скоро офицер Майер подберет для нас задание, сопряженное с убийством. Времени почти не осталось.

Я свернула за угол и распахнула дверь в спортзал, отыскивая глазами Леба. Он стоял, прислонившись к стене, и старательно притворялся, будто не замечает меня.

– Отжимайся, – велела я Каллуму, указав на пол.

Он беспрекословно улегся, но проводил меня взглядом, когда я сделала несколько шагов к Лебу. Охранник чуть качнул головой. Он не хотел разговаривать.

Плохо дело.

Я быстро оглядела зал. Хьюго и Росс были на другом краю и занимались муштрой своих салаг. Остальные рибуты кто упражнялся, кто беседовал. Я немного приблизилась к Лебу.

– Да, улучшения есть! – заявила я громко, надеясь на то, что операторы камер не заметили отсутствия вопроса со стороны Леба.

Он уставился на меня с каменным лицом. Он не шутил.

Я повернулась в сторону Каллума.

– Он действует гораздо быстрее, – продолжила я, пригнула голову и вперилась взглядом в пол. – Твоя дочь, – прошептала я.

Молчание затянулось слишком надолго. В зале было почти с десяток рибутов, и несколько секунд я слушала только удары кулаков, сокрушавших тела.

– При чем тут она? – пробормотал наконец Леб.

– Я могу вытащить ее.

Он ничего не сказал. Он умолк наглухо, и я в конце концов глянула на него через плечо: его лицо выражало потрясение, почти ужас. С тем же успехом я могла посулить убить его дочь, а не спасти.

– Уже пытались, – выдавил он.

– Я подготовлена лучше любого человека. Меня этому научили. Если тебе нужна она, то не обойтись и без меня.

Он помедлил, глядя на меня большими глазами.

– Откуда мне знать, что ты сдержишь слово, когда выберешься отсюда?

– Может, просто поверишь?

Одного взгляда на его лицо хватило, чтобы понять: это не вариант.

Мы опять замолчали, и Леб, сдвинув брови, таращился в пол. Наконец он спросил:

– Ты ведь хочешь податься в резервацию?

– Если она действительно существует.

– Так и есть.

– Ты бывал там?

– Нет, но о ней рассказывают рибуты, те, что встречались с повстанцами. – Он говорил почти взволнованно. – Я могу приказать мятежникам в Остине не давать тебе карту, пока ты не приведешь Адину. Сделаешь?

Моей главной заботой была не резервация, а Каллум, но Лебу было незачем это знать.

– Да. Но тебе придется дать мне портативный пеленгатор. Без него мне ее не вызволить.

Леб кивнул, и в моем сердце зажглась надежда. Это и правда могло получиться.

– Поторопись, – сказала я, отходя от него, потом мотнула головой, обращаясь к Каллуму: – Можешь идти в душ.

Каллум наградил меня очередным недоуменным взглядом, который я оставила без внимания, и мы разошлись по душевым. Сердце гулко стучало от предчувствия, но я никак не могла решиться посвятить Каллума в свой план. Вдруг он станет надеяться, а весь мой замысел рухнет?

Я подхватила полотенце, шагнула в кабинку и задернула шторку. Перекинула полотенце через боковую перегородку и взялась за подол рубашки.

– Рен?

Резко обернувшись, я увидела за шторкой силуэт.

– Каллум?

Он отдернул занавеску и шагнул в кабинку, весело глянув на мои пальцы, все еще крепко сжимавшие подол.

Я быстро отпустила ткань и разгладила на животе рубашку. Он просто стоял. Я не знала, как себя вести. Может, он решил, что мне хочется секса? Руки у меня вдруг затряслись, и я испытала облегчение оттого, что он не набросился на меня с ходу.

И может быть, капельку огорчилась.

– О чем ты разговаривала с Лебом? – спросил он.

Я скрестила руки на груди, досадуя на себя за то, что как дура ждала его поцелуя.

– О планах.

– Что это значит?

Меня подмывало сказать ему, что я собиралась его вызволить. Хотелось попросить поднапрячься и еще какое-то время побыть молодцом, пока я не обдумаю все детали. Я знала, что он будет счастлив, обнадежен и взволнован. Но я боялась, что он не выдержит и сломается, если все пойдет прахом.

– Планах насчет того, чтобы помочь нам отсюда выбраться? – спросил он.

– Не знаю.

Надежда уже поселилась в его глазах. Вот тебе и уберегла!

– Ты будешь выполнять приказы, пока я все не выясню?

Он заколебался. Ненадолго, но хоть так.

– Да.

Я подождала. Он думал иначе.

Его «да» было враньем.

– В пределах разумного, – уточнил он.

Вот это была правда.

– Они в любой день могут отправить нас с предписанием на убийство, – проговорила я тихо. – Если до этого дойдет, убивать придется тебе.

– Нет.

– Каллум…

– Приятно, что теперь ты зовешь меня Каллумом, – улыбнулся он.

– Ты должен это сделать.

– Нет, не буду. – Он потянулся, чтобы отвести одну мою руку от груди.

Я не позволила.

– Леб не поможет, если ты будешь мертв.

– Они не заставят меня убивать.

– Это же взрослый рибут. Он даже не личность!

Каллум мрачно посмотрел на меня:

– Разве люди не говорят то же самое про нас?

– Да, но со взрослыми это именно так, они…

– Ты этого не знаешь. Так утверждает КРВЧ. Я склонен усомниться.

– Ты же видел Грегора, – возразила я. – Он был безумен. И все взрослые, которых я видела перезагруженными, были такими же! Каллум, они даже разговаривать больше не могут…

– Нас послали изловить его, чтобы КРВЧ ставила над ним опыты. Я бы тоже дрался! Вдобавок со мной случилась истерика, когда я восстал. А с тобой?

– Да.

– Значит, возможно…

– Это не важно! – с жаром перебила я. – Либо ты убьешь следующего, либо КРВЧ тебя ликвидирует!

– Ты правда убила целую кучу? – спросил он.

– Да, – ответила я, опустив глаза и даже не думая. Мне никогда не приходило в голову отрекаться.

– Людей тоже?

– Да.

– Тебя заставляли?

– Иногда я сама предлагала. – Я вскинула глаза, а он резко втянул воздух, услышав это признание.

– Зачем тебе это понадобилось? – спросил он срывающимся голосом.

– Потому что объекты убивали моих товарищей-рибутов.

– Значит, потому что была зла.

Я помедлила и крепче обхватила себя руками.

– Пожалуй.

Его лицо выражало недоумение, ужас и, может быть, даже легкое отвращение. Мне сдавило грудь, и я закрыла глаза, пытаясь отогнать тяжелый груз, мучивший меня.

– Мне было всего лишь двенадцать, когда я умерла; я пробыла здесь долго и считала себя обязанной делать все, что… то есть я и должна делать все, что мне велят. Люди, которых я убила, были плохими, и я не…

– Я тебя не сужу, – перебил меня Каллум, подходя ближе; лицо его смягчилось. – Ладно, раньше осуждал, но напрасно. Прости. Я здесь всего несколько недель, а ты… Не могу представить, каково это – провести тут пять лет. – На его губах заиграла улыбка. – Может, и не придется! Вы с Лебом выглядели чертовски серьезно.

– Или не придется потому, что ты снова не подчинишься и тебя убьют.

– Или так, – согласился он и со смешком потрепал меня по голове. Очевидно, собственная смерть его мало заботила.

– Это буду я, Каллум. Если ты не уничтожишь объект, то ликвидировать тебя должна буду я.

– Ах вот как. – Он вопросительно посмотрел на меня.

– Я не сделаю этого, – сказала я, не сумев скрыть раздражения.

– Но в таком случае…

– В таком случае они, наверное, ликвидируют и меня.

– Черт побери, Рен… – Он с силой выдохнул и заложил руки за голову. – Так нечестно.

– Это правда.

– Нет. Они не сделают этого. Ты же их драгоценная Сто семьдесят восемь! Офицер Майер поорет и уймется, а меня убьет кто-нибудь другой.

– Я такой же рибут, как все, – напомнила я. – Меня уничтожат, если я взбунтуюсь.

– Значит, либо я убью этого человека, либо буду виноват в твоей смерти? Прекрасно! Хорошенький же выбор ты мне оставила.

– Я не хочу, чтобы ты умер.

– Теперь ты подлизываешься! – Он потянул меня за талию поближе к себе. Я не отстранилась и положила ладонь на его теплую грудь. – Я просто не хочу быть…

– Такой, как я? – подсказала я.

– Нет. Я не хочу, чтобы меня превратили в машину для убийства.

Мне было нечего ответить, поскольку я уже и была такой машиной. Сжав губы, я умоляюще посмотрела на него.

– Ох уж этот взгляд! – простонал он, взяв мое лицо в свои ладони. – Не смотри на меня так!

– Ты сделаешь это? Пожалуйста!

Он со вздохом опустил руки:

– Я должен решить сейчас?

– Задание может поступить в любую минуту.

– Я… наверное, могу попытаться.

От его пораженческого тона внутри у меня все перевернулось.

– Спасибо. – Я сделала шаг назад, показывая, что разговор окончен.

– Ладно, принимай душ. – Он взялся за шторку, но задержался. В его глаза вернулся веселый блеск. – А то я могу и остаться!

Издав слабый стон, я прижала руки к груди:

– Я… мм…

Да. И нет. Меня замутило.

– Извини, – усмехнулся он и вскинул ладони. – Ты прямо в ужас пришла. Я в основном шутил.

– Нет, я не в ужасе, – возразила я, заставив себя расслабиться. Он послал мне прощальную улыбку, отвел шторку и вышел.

Не успела я задернуть ее, как в кабинку сунулась какая-то унтер-шестидесятая. Оказывается, их собралась уже небольшая толпа, и все девчонки потешно улыбались.

– Ага! Мы так и знали, что ты наконец сломаешься! – обрадовалась она. – Он реально клевый!

Я резко задернула шторку и сделала долгий выдох, уткнувшись лбом в холодный кафель.

Мне не следовало запинаться и мямлить. Я не должна была приходить в ужас. Мне хотелось… ладно, я не знала, хотелось ли мне раздеться и принять душ вместе с ним, но мне нравились его объятия. Я подумала, что понравились бы и поцелуи. Правда, я не могла быть уверена в этом, потому что никогда не целовалась.

Эвер пришла бы в восторг. Она бы слушала мой рассказ каждой клеточкой своего тела. В ее глазах зажглась бы надежда на то, что я все-таки могу оказаться нормальным существом. Она сказала бы что-нибудь теплое и приятное, хотя я и не представляла, что именно.

Я тосковала по ней.

Тем же вечером после ужина я заметила женщину, которая выходила из моей комнаты, и замедлила шаг. Она перехватила мой взгляд и махнула рукой внутрь помещения.

– Смена одежды, – бросила она и поспешила прочь.

Я недоуменно взглянула на аккуратную стопку. Смена одежды была только вчера.

На самом верху лежала черная фуфайка. Она была великовата.

Но под ней оказался сложенный бумажный листок.

Я бросила фуфайку на кровать, прижала листок к груди, отвернулась от прозрачной стены и украдкой расправила бумагу.

Это была карта пяти городов Техаса, маршрут от Розы до Остина обозначался синим цветом. Леб обвел кружком перекресток Нельсон– и Холли-стрит, в паре кварталов от которого обычно садились челноки, и пометил: «Жди меня здесь». В конце городской черты, аккурат между двумя вышками, стояла звездочка. Может быть, это место, где мы покинем город? Синяя линия тянулась через мили деревьев между двумя городами и утыкалась в слово «туннель», нацарапанное у границы остинского района рико.

У меня перехватило дыхание, а карта чуть дрогнула, когда я прочла крошечные буквы внизу.

«Я в деле».

Глава девятнадцатая

Предписание на убийство пришло на следующий день.

Мне выдали оружие и приказали либо вручить его Каллуму для ликвидации рибута, либо использовать самой против Каллума. Уже много месяцев мне не давали пистолета для применения на местности, и я чувствовала на бедре его холодную тяжесть.

Карта лежала в кармане, хотя я сомневалась, что Леб сумеет раздобыть пеленгатор за один день. Я не собиралась бежать, не удалив сперва маячки. Это было бессмысленно.

Если Леб не появится до вечера, Каллуму придется выполнить предписание.

Каллум был уже на крыше и, увидев меня, покосился на оружие. Холодный ветер принес с собой смрад из трущоб, и я заметила, как он поморщился, но не поняла от чего – при взгляде на пистолет или от запаха.

Челнок с глухим ударом приземлился, и дверь открылась: внутри нас ждал Пол. Леб не летел с нами, а потому, возможно, ждал нас в условленном месте с пеленгатором.

Я не могла дышать. Каждый вздох давался с трудом, нестерпимо болела грудь. Это могло стать моим последним заданием. Моим последним полетом в челноке. Последним днем в заведении, которое я пять лет называла домом.

Пол указал на сиденья, и я поковыляла на свое место.

Каллума трясло, пока он пристегивался. Мне хотелось успокоить его, сказать, что ему не придется выполнять задание, но я не знала этого наверняка.

В молчании мы достигли трущоб. Когда челнок сел, Пол порылся в кармане и протянул мне четыре патрона.

– Перед посадкой выбросишь все неиспользованные, – предупредил он, когда я зажала их в горсть.

Я кивнула и следом за Каллумом вышла в холодную ночь. Пока я заряжала пистолет, Каллум не сводил с него глаз. Я не хотела насторожить офицеров КРВЧ, наблюдавших за нами по видеосвязи. Они должны были как можно дольше верить в наше повиновение приказам.

Я протянула пистолет Каллуму, но он не шелохнулся.

– Каллум, – сказала я тихо.

Он взялся за рукоятку и дальше держал оружие на отлете, словно заразное. Наши взгляды встретились.

– Это обязательно? – спросил он напряженно.

«Нет».

– Да. – Я прочистила горло и мотнула головой вправо: – Идем туда, так короче.

Каллум нахмурился и уткнулся в предписание с картой; затем посмотрел на меня и открыл было рот – скорее всего, сказать, что мы собрались не в ту сторону. Но быстро захлопнул его, на лице отразилось понимание, и я отвернулась, чтобы в КРВЧ не увидели надежды на моем.

Доведя его до пересечения Нельсон– и Холли-стрит, я завертела головой в поисках Леба.

Никого.

Ночь была тихой: шумел только ветер в кронах да стрекотали цикады; мы стояли посреди грунтовой дороги, окруженной маленькими палатками.

Может, он и не собирался сегодня приходить?

– Дай-ка мне карту, – попросила я, мороча невидимых зрителей.

Каллум протянул ее, и я притворилась, будто изучаю прямые линии, соответствовавшие улицам Розы. Времени было в обрез, и очень скоро у офицеров КРВЧ возникнут подозрения. Я редко нуждалась в карте.

Я вновь украдкой огляделась, но вокруг не было никого – только мы с Каллумом. Я протяжно выдохнула.

– Нам сюда, – сказала я, изо всех сил пытаясь не выдать нашего поражения.

Каллум упал духом и посмотрел на пистолет:

– Значит, мне придется выстрелить ей в голову? Убить себе подобную? – Он заглянул в предписание. – Даниелла. Я должен стать убийцей Даниеллы?

От его выбора слов и гнева, звучавшего в каждом слоге, я поморщилась. В КРВЧ не могли не услышать.

– Да, – ответила я. – Целься в лоб, а не в лицо. Тебе нужно разрушить мозг. Стрелять лучше дважды, для надежности.

– А что потом? Потащу ее в челнок?

– Ты или я.

Пришлось отвернуться, я не сумела вынести его обвиняющий взгляд. Каллума бесила главным образом корпорация, но и мне доставалось изрядно. Простит ли он когда-нибудь, если я заставлю его это сделать?

– Я…

Меня перебил пронзительный голос в ухе, мы с Каллумом одновременно скривились и выдернули коммуникаторы.

– Что это было? – спросил Каллум, потирая ухо.

Я шарила взглядом по местности; надежда переполняла все мое существо, снова стало трудно дышать.

Из-за палатки выглянул широкоплечий детина в черном. Он поднялся с колен и побежал к нам, а когда остановился, сдвинул шляпу.

Леб! В одной руке у него был нож; другой он извлек из кармана какой-то черный предмет, и Каллум шагнул вперед, вскидывая пистолет. Я помотала головой, и он медленно опустил ствол, не сводя глаз с ножа Леба.

– Стой смирно, – произнес Леб и поднес черный предмет к моей груди.

Это был маленький прибор размером с его ладонь. Когда Леб провел им вдоль моего правого плеча, зажглась красная лампочка.

– Сними куртку, – распорядился он.

– Как тебе удалось раздобыть его так быстро? – спросила я, стряхивая с себя куртку.

– Достать не проблема, – пробормотал он. – Вот когда поймут, что он исчез, и начнется переполох – это будет проблема.

Он вскинул нож и сделал выше локтя разрез, затем выковырял лезвием и сбросил на землю крохотное металлическое устройство. Я зажала кровоточащую рану. Она была не настолько глубокой, чтобы болеть, но пальцы, когда я приложила их к коже, все равно задрожали.

Я уставилась на окровавленный серебристый маячок. Свобода! Теперь я могла бежать, и никто не узнает, где я нахожусь. Что делаю. О чем говорю.

Взмахом руки Леб велел Каллуму подойти ближе, но тот стоял столбом и пялился на кровь, сочившуюся из моего плеча. Он казался потрясенным и счастливым одновременно, как будто никак не мог поверить в реальность происходящего.

– Может, поторопишься? – рявкнул Леб, схватил его за руку и провел пеленгатором вдоль туловища. – Небось офицер челнока уже мчится сюда!

Леб развернул Каллума и принялся водить пеленгатором вдоль спины, пока не зажглась лампочка. Офицер задрал ему рубашку и сделал короткий разрез под лопаткой, потом извлек маячок и осторожно положил на землю.

После этого Леб подал нам знак следовать за ним и побежал. Мы миновали два квартала и остановились за темным домом на заднем дворе, полном мусора и сломанных игрушек.

Леб что-то сунул мне в руку, и я увидела какие-то бумаги, пеленгатор и карту остинских трущоб. Я считала, что обойдусь и без карты, благо довольно хорошо запомнила местность, но Леб пометил участок в центре жилой зоны.

– Ее зовут Адина, – сказал он, постучав по конверту и фотографии темноволосой рибутки. – Она выходит на ночные задания по вторникам и средам. Челнок обычно садится в конце Гваделупа-стрит. Отдашь ей это письмо. Я записал на карте адрес повстанцев. Если заберешь Адину, отправляйся туда, и тебе скажут, как попасть в резервацию.

– Отлично, – отозвалась я, засовывая все в задний карман. – У тебя есть патроны? У нас всего четыре.

Леб расчехлил пистолет и высыпал мне в ладонь штук десять.

– Они тщательно скрывают это место от КРВЧ, пойдут на все, чтобы тайна не открылась. Идите ночью. Не привлекайте к себе внимания. – В другую руку он вложил мне нож. – Это тоже возьми. Ступайте.

– Спасибо, – сказала я, и Леб пустился бежать. Через несколько секунд он оглянулся, кивнул мне на прощание и скрылся в проулке.

Я застыла на месте. «Ступайте», – сказал Леб. В какую сторону? Куда? В какую-то мифическую резервацию рибутов, которой, может быть, вообще не существовало?

Меня охватила паника, когда я осознала, что натворила. Я находилась в трущобах, среди людей, и не могла вернуться в КРВЧ.

Не могла вернуться домой.

– Рен!

Я подняла глаза и увидела возбужденное лицо Каллума. Он отломал от моего шлема камеру, вынул из моей онемевшей руки коммуникатор и швырнул то и другое на землю.

– По-моему, нам нужно бежать.

Глава двадцатая

Я схватила Каллума за руку, мы бросились в темный проулок и понеслись во весь дух к заброшенному убежищу. В послевоенные годы оно должно было помочь людям снова встать на ноги. Когда Розу захватили наркоторговцы и гангстеры, КРВЧ заколотила вход.

Мы находились на краю Розы, у городской черты и в самом сердце трущоб. Филиал корпорации располагался за полями на другой стороне города, но отрядить за нами погоню было легко и много времени не требовало. Это место не очень годилось для укрытия. Дома были крошечными, а о надежности палаток на соседней улице не приходилось и говорить.

Тишину разорвала сирена, вспыхнул и дернулся луч прожектора. Я протиснулась за хибару и вжалась в трухлявую стену. Каллум сделал то же, не отрывая взгляда от неба, где висел челнок, высвечивая лучом улицу. Каллум повернулся ко мне.

– Идем дальше? – прошептал он.

Да. Или может быть? Я не знала. За последние пять лет я почти ничего не решала сама. Я знала правила КРВЧ и следовала им.

Луч прыгнул к нам, Каллум вцепился в мою руку, и мы понеслись по травяным плешам, окружавшим лачугу. Я успела услышать выстрелы, перед тем как пули прошили мне плечи и сбили шлем.

– Сюда! – позвала я, выпустив руку Каллума, когда мы ринулись через грунтовку.

Луч потерял нас, едва я юркнула меж домов и помчалась через газоны, но я успела рассмотреть вдалеке офицеров – огромный отряд, растекавшийся по улицам.

Остановившись за старым убежищем, я дернула за ручку с такой силой, что постройка качнулась, как будто вот-вот рухнет. Дверь распахнулась легко, от неожиданности я пошатнулась и шагнула внутрь, но тут же попятилась и налетела на Каллума.

Люди. Повсюду. От них несло въевшейся грязью, отбросами и заразой. Я знала этот запах.

Знакомая картина: люди ютились по тесным углам; иные обозначили территорию только одеждой или палками. Я заметила «дороги» на месте вен, дрожащие руки, отчаяние на лицах.

В детстве я много месяцев прожила в похожем месте, пока мои предки-торчки ловили кайф – наркотик был так силен, что они зачастую не успевали вернуться с небес на землю, как уже снова ширялись. Сквоттеры, обитавшие в заброшенных зданиях, были худшими среди обитателей трущоб; едва у них появлялся цент, они отдавали его затормозившим развитие Розы наркодилерам и уголовникам.

Большую часть скитаний с родителями я позабыла, но помнила запах и то, как утыкалась ночами в одеяло, чтобы его не чувствовать.

Каллум издал рвотный звук, что привлекло несколько любопытных взглядов. Часть людей лишь бессмысленно заморгали и вытаращились, будучи слишком обдолбанными, чтобы признать двух стоявших перед ними рибутов. Но остальные наширялись меньше.

Я поднесла палец к губам, моля о молчании, но тщетно. Обычные люди уже были плохи, но эти – намного хуже.

Они подняли крик, и я вдруг испытала желание достать пистолет и начать пальбу. Их было около тридцати. Сколько времени это займет?

– Мы можем выйти вон оттуда…

Голос Каллума вторгся в мои мысли, и я удивленно посмотрела на него. Я почти забыла о его присутствии.

И тут до меня дошло, что он придет в ужас, если я начну убивать людей. И снова посмотрит на меня как на чудовище. Сам он готов умереть за отказ отнять чью-то жизнь.

А вот я, не задумываясь, перебила бы всех до единого.

– Рен, – позвал он, настойчиво потянув меня за руку.

Я послушно двинулась за ним к главному входу. Мы вышли в темноту и устремились в противоположную от луча прожектора сторону.

О своей ненависти к людям я забыла. К объектам нас учили относиться бесстрастно. Но я ненавидела их, даже когда оставалась одна.

Грязные, мерзкие, буйные, самовлюбленные, дерганые – и вот мне предстояло провести среди них дни, а то и недели, в поисках Адины и мифической резервации рибутов!

Мне захотелось возненавидеть за это Каллума, но разум мгновенно возразил, что виновата только я, и больше никто. Это я не сумела подчинить Каллума заведенному порядку. Я не смогла обучить его правилам выживания в стенах филиала КРВЧ. Я ввергла его в это безумие, где смерть неминуема.

Пули взрыхлили за нами землю, впились в лодыжки Каллума и разбрызгали по грязи кровь. Он перешел на шаг, и тогда я обогнала его, схватила за руку и поволокла.

Вскоре мы очутились в более благополучном районе трущоб. Дома здесь стояли ближе друг к другу; кругом было тихо. Стрельба прекратилась, и я уже стала надеяться, что нас потеряли.

Не тут-то было – нас обнаружил пеший отряд. Из-за угла, держа оружие наготове, хлынули офицеры: шесть, семь – нет, девять человек.

– Пригнись! – крикнула я и толкнула его к земле, когда началась пальба.

Оставив Каллума лежать, я бросилась на солдат. За пластиковыми масками оказалась пара знакомых лиц, хотя я с удивлением отметила отразившийся на них ужас.

Офицер выстрелил мне в голову, я ударила его ногой в грудь, увернувшись от пули и выбив у него пистолет. Другие попытались схватить меня, но я отскочила быстрее, чем успели засечь их нерасторопные человеческие глаза.

Я вскинула оружие. Первый, второй, третий! Я выстрелила каждому в грудь, не обращая внимания на пули, которые прошили мою куртку и сбили шлем.

Один из солдат отцепил от пояса гранату и яростно метнул в мою сторону, но промахнулся на несколько футов.

Каллум.

Граната пролетела мимо него и ударилась в дом позади. Каллум припал к земле, и деревянная хижина взорвалась, окутав пламенем и его, и всю лужайку.

Ствол уперся мне в лоб. Испытав секундную панику, я сделала подсечку, и пуля лишь царапнула ухо. Мои пальцы сомкнулись на пистолете, и я перенаправила выстрел в грудь нападавшего.

Земля колыхнулась от нового взрыва, я отстегнула гранату от пояса мертвого офицера и бросила в бежавших ко мне людей.

Остался один, и я, повернувшись, увидела, как он прицелился в лежавшего на земле Каллума, который отчаянно пытался сбить с ног огонь.

Я выстрелила трижды, промахиваясь от подступившего страха. На третьем выстреле офицер упал, и я метнулась к Каллуму: вспрыгнула на него и принялась кататься с ним в обнимку по грязи. Потушив упрямое пламя голыми руками, я вскочила и рывком подняла Каллума на ноги.

Он качнулся и поднес плясавшие руки к глазам. Кожа побагровела, местами обуглилась. От рубашки не осталось почти ничего, брюки превратились в опаленные лохмотья.

– Цел? – спросила я, быстро оглядываясь по сторонам.

– Да, – произнес он с запинкой. – Я… прости, я хотел убежать, но не успел затушить первый пожар, как они устроили второй, и…

– Все нормально, – перебила я и взяла его за руку со всей доступной мне нежностью. – Бежать сможешь?

Он кивнул и поморщился от боли, когда мы побежали. Нам оставалось миновать всего один квартал; я направлялась к ближайшему укрытию, какое могла придумать.

Большой мусорный контейнер стоял невдалеке от кирпичного здания школы и был, как всегда, переполнен. Я подтолкнула его ближе к стене и знаком велела Каллуму спрятаться за ним. Моим первым желанием было запрыгнуть внутрь и укрыться под грудой мусора, но я точно знала, что любой офицер перво-наперво заглянет под каждую крышку и в каждую дверь. Контейнер скрывал нас не полностью – мы были открыты сбоку, если смотреть под нужным углом, – но я тешила себя надеждой, что на такой открытой местности им не придет в голову нас искать.

Крадучись, я обогнула контейнер и привалилась к стене рядом с Каллумом, с тревогой взглянув на его почерневшие от огня руки. У меня никогда не было таких сильных ожогов, но я отлично помнила боль и от меньших, помнила о нестерпимом жжении, которое невозможно заглушить, и об отвратительном ощущении, когда новая кожа затягивает мертвую.

Каллум старался не прижимать руки к туловищу; на лице отразилось такое страдание, что мне захотелось обнять его. Вот только своими прикосновениями я бы сделала ему еще больнее.

Не в силах больше смотреть, как он мучается, я закрыла глаза руками и пожалела, что мало следила за временем его регенерации. Сколько это займет? Десять минут? Двадцать?

Я еще крепче прижала к лицу ладони, но как только мне наконец удалось отогнать от себя образ измученного болью Каллума, на смену страшной картине пришла другая, еще более страшная. Наркопритон.

«Не шевелись».

Я судорожно вздохнула: воспоминание было настолько четким, как будто все произошло минуту назад.

«Не смотри на нее».

Говорила мама; меня обдало ее зловонным дыханием, когда она зашептала мне в ухо и так обхватила за животик, что стало больно.

Я не послушалась. Не обращая внимания на перепуганных обитателей притона, я посмотрела прямо в лицо рибутки, стоявшей посреди комнаты.

Она заметила мой взгляд, ее светло-зеленые глаза сверкали во тьме.

«Сто тринадцать», – обратилась она к другому рибуту, и тот повернулся. Она указала на меня.

«Что?» – спросил он.

«Это ребенок».

«Ну и что?»

«Разве она должна быть здесь? Оглянись вокруг».

«Нас это не касается. Мы пришли за объектом».

«Но…»

«Семьдесят два!» – осадил он ее.

Она закрыла рот и перед уходом грустно взглянула на меня. Я смотрела ей вслед даже после того, как она ушла, и жалела, что не могла пойти с ней.

Наверное, мама заметила это, потому что с гневом и отвращением столкнула меня с колен.

При этом воспоминании мое сердце странно забилось, в памяти всплыли лица родителей. Мама была белокурой, как я, хотя ее волосы и потемнели от жира и грязи. У папы были густые кустистые брови, и он их постоянно сдвигал, пребывая в печали или глубокой задумчивости.

Я стиснула шлем, изгоняя образы. Здесь они были мне ненавистны. Я не желала это помнить. Не хотела идти в Остин. Грудь пронзила такая боль, что мне показалось на миг, будто в меня выстрелили.

– Рен!

Голос Каллума вырвал меня из моих мыслей. Его лицо было очаровательно в своей тревоге.

– Ты в норме? – спросил он.

Его кожа еще не зажила до конца; раны закрывались и розовели прямо на глазах. Но выглядел он настолько лучше, что я испытала отчаянное желание броситься ему на шею.

– Да. А ты?

Каллум повернулся и прижался ко мне, упершись ладонями в стену. Я вдавилась в кирпич, застигнутая врасплох его внезапной близостью.

– Как тебе удалось? – спросил он с улыбкой и чертиками в глазах. – Как ты сумела уговорить Леба помочь нам?

– Леб сопровождал меня на одиночной миссии, и я захватила человека, который заявил, что они помогают рибутам бежать и направляют их в какую-то резервацию. Мы заключили сделку.

– Что-то связанное с его дочерью?

– Мне пришлось пообещать ее спасти. Она рибут из Остина. – Слова давались мне с трудом, дыхание пресекалось. Я не могла говорить нормально в столь тесном соседстве с его телом.

– Что это за резервация? Неужели рибуты там просто живут? На воле?

– Не знаю. Сомневаюсь, честно говоря.

– Итак, мы находим Адину, встречаемся с этими людьми и отправляемся в резервацию?

– Да.

– А куда мы пойдем, если там ничего не окажется?

– Я не знаю. – Меня вновь охватила паника. – Я не думала об этом и просто… – Я умолкла, надеясь, что мне не придется договаривать. Но он лишь вопросительно поднял брови. – Я просто не хотела, чтобы ты умирал.

Он взял мое лицо в ладони и запрокинул так, что мне не осталось ничего другого, как заглянуть в его черные глаза. Мне казалось, что ему уже не прижаться теснее, но он подался вперед и словно вобрал меня в себя. Я чувствовала, как вздымается и опадает его грудь, и осторожно прикоснулась к ней пальцами.

– Спасибо.

Я моргнула, так как не рассчитывала на благодарность и не была уверена, что заслужила ее. Я не знала, что сказать, но он, похоже, ответа и не ждал.

Для поцелуя ему пришлось немного сдвинуть шлем и нагнуться, но я не верила, что он это сделает, пока не ощутила бережного прикосновения губ. От удивления я вздрогнула и почувствовала, как он улыбнулся.

А дальше меня унесло.

Напоминать пальцам ног не пришлось. Я встала на цыпочки, вытянулась в струну и обняла его за шею. Он сомкнул руки на моей талии и привлек к себе.

Все происходило не так, как я представляла. Поцелуи слегка ошарашили меня. Будучи человеком, я считала их лишь легким путем распространения микробов и относилась к ним с опаской. Рибутом же я испытывала недоумение. Я не вполне понимала, что в них приятного.

Теперь же мне стало непонятно одно: как можно захотеть поцеловать кого-то, помимо Каллума.

Когда он отвел голову, я чуть не притянула ее обратно, но, глядя на его милую улыбку, не захотела это пропустить.

– Я же говорил, что нравлюсь тебе!

Я рассмеялась, и его лицо осветилось щенячьим восторгом, как будто он сам сомневался в своих словах.

Он отступил и снял через голову остатки рубашки. Расстегнул и осторожно положил шлем; затем посмотрел на брюки, которые больше напоминали шорты с длинной бахромой. Даже черные трусы было видно. Он опустился на землю, и я тоже соскользнула по стене. Мой мозг приказывал продолжить бег, но ноги вдруг отказались подчиняться.

– А больно, между прочим, – заметил он и вытянул руку, рассматривая новую кожу. – У тебя бывали ожоги?

– Не такие, – еле слышно ответила я дрогнувшим голосом.

– В чем дело? – Он придвинулся ближе. – Испугалась за меня?

Я скрестила руки на груди и насмешливо сдвинула брови, из-за чего его улыбка стала еще шире. Когда он потянулся ко мне, у меня запылало лицо.

– Каллум, ты в одних трусах.

– Нет, сверху штаны. Типа. – Он взял меня за руку и нахмурился. – Да ты продрогла! Иди ко мне.

– А ты разве не замерз? – спросила я, когда он усадил меня к себе на колени, и я обняла его за голые плечи.

– Нет. Здесь не холодно.

Я решила, что он меня поцелует, но Каллум уткнулся мне в шею и осторожно нащупал губами место, от прикосновения к которому меня охватил восторг.

– От тебя так приятно пахнет, – пробормотал он, снова лаская мою шею.

– Нет, не приятно, – возразила я, пытаясь отгородиться и чувствуя, как меня душит стыд. – От меня несет смертью.

– С ума сошла, – усмехнулся он, прижав меня крепче. – Ты не мертва. Никакой смертью от тебя не пахнет.

– Я долго пробыла мертвой.

– А потом перестала. Вот запах и живой! – Он поднял голову и припал губами к моим.

Я собралась оттолкнуть его посильнее, но тело вовсе не хотело, чтобы он ушел. Его губы отдалились лишь на дюйм.

– Нам нельзя здесь задерживаться, – сказала я.

– Почему? Тут очень уютно. Ночная прохлада с ароматом помойки. Замечательно!

– Они будут… – Я осеклась, услышав приближающиеся шаги.

– Пусто, – раздался голос офицера. – Девять человек мертвы – судя по всему, погибли недавно.

Каллум, услышав число, удивленно посмотрел на меня, и я уставилась в землю, боясь увидеть в его глазах отвращение.

– Приготовься бежать, – шепнула я ему на ухо.

– Проверьте там! – крикнул офицер.

Донесся хруст гравия; шаги направлялись к нам, и я задержала дыхание, боясь пошевелиться. Крышка контейнера откинулась и ударилась в стену над нашими головами. Офицер зашуршал мусором.

– Чисто! – откликнулся он.

Шаги удалились, переговоры офицеров постепенно стихли.

Каллум ухмыльнулся и принялся раскачивать меня, пока я не выдавила улыбку.

– И почему я не удивлен, что ты нашла хорошее укрытие?

– Нам повезло, – ответила я, расстегивая шлем и кладя его на землю.

– На их месте я бы особо не усердствовал в поисках. Они знают, что им придется иметь дело с тобой.

– Мне… мм… я… эти девять охранников…

Я откашлялась. С языка уже готов был сорваться вопрос, не страшно ли ему оттого, что я убила всех этих людей, но он, похоже, не ужасался. А я не собиралась приковывать его внимание к тому факту, что я, возможно, чудовище и вовсе не та, с кем ему следовало целоваться.

– Знаю, – произнес он спокойно. – Тебе пришлось спасать нас.

Я благодарно улыбнулась ему и медленно выдохнула. При известном старании могла бы иных покалечить, а не убить. Но не стоило просвещать его в этом смысле.

– Когда окажемся в Остине, мне нужно будет кое-что сделать, – выразительно посмотрел на меня Каллум. – Я хочу повидать родных.

– Нет, – сразу же покачала головой я. – Это плохая мысль.

– Но мы же все равно туда пойдем? За Адиной?

– Да, но…

– Только повидаться! И сказать, что у меня все хорошо.

– Они не… – У меня не хватило мужества сказать ему, что его просто не захотят видеть. Что его родители считают сына мертвым, а увидев его точную копию, посчитают это не чем иным, как обманом, пусть даже и очень правдоподобным.

– Они захотят, – возразил на мои невысказанные слова. – Мне известно, что КРВЧ запрещает нам общаться с родными, но они не знают моих родителей. И братишку Дэвида… – Каллум провел рукой по коротким темным волосам. – Мы и вправду были очень дружны. Думаю, он захочет увидеться.

Я тоже не знала его родителей, но могла предугадать реакцию, когда на пороге их дома появится какой-то монстр, похожий на умершего сына.

– Сколько твоему брату? – спросила я.

– Тринадцать.

– Он не заболел на пару с тобой?

– Нет, – помотал головой Каллум. – Когда я умер, он был совершенно здоров.

Наверное, тринадцатилетний подросток скорее примет рибута, чем взрослый, с учетом того, что ему самому в любую минуту грозит подобная участь. И все-таки мне не нравилась затея с родителями.

– По-моему, тебе нельзя к ним идти.

– Я должен, – ответил он и заправил мне за ухо непослушную прядь. – И будет лучше, если со мной пойдешь ты.

Я вздохнула: он пойдет – со мной или без меня.

– Ты же понимаешь, что без тебя и часа не пройдет, как меня прикончат, – напомнил он.

– При нынешнем раскладе я буду поражена, если мы вообще выберемся из Розы.

– Ты только что в одиночку убила девять офицеров. Я думаю, что все обойдется. – Он прислонился к стене и крепко обнял меня за талию, когда я попыталась сойти с его колен. – Каков наш план? Уходим из Розы сегодня же?

– Мне кажется, завтра ночью будет лучше. Согласен? Сейчас они начеку и ждут прорыва.

Каллум согласно кивнул:

– Побудем здесь. Наверное, этот район они больше проверять не станут.

– Хочется верить, – отозвалась я, вставая с его колен и устраиваясь рядом.

Он вложил свою руку в мою и нежно поцеловал в щеку. Я придвинулась чуть ближе, и, когда его теплое плечо коснулось моего, мне пришлось опустить голову, чтобы скрыть глупую улыбку, которая предательски расползалась по лицу.

Глава двадцать первая

– Рен!

Когда я повернулась на приглушенный голос, шею пронзила острая боль. Чувствуя под щекой что-то теплое и прочное, я с трудом заставила себя разлепить веки.

Моя голова лежала у Каллума на плече. Я заснула. С удивлением втянув в себя воздух, я резко села и огляделась – нет ли опасности. Пустынные улицы заливал свет раннего утра.

– Я подумал, что ты захочешь выйти до общего пробуждения, – объяснил Каллум, улыбаясь краешком рта.

– Я что, уснула? – тупо спросила я.

– Да.

– Извини. – Я не могла поверить, что просто взяла и вырубилась. На несколько часов. К нам мог подкрасться кто угодно.

– Ничего страшного, – сказал Каллум и потянулся. – Я бодрствовал и нес вахту. К тому же во сне ты такая хорошенькая и совсем не страшная.

Мои щеки залило краской, когда он наклонился ко мне, чтобы поцеловать, и вынудил зардеться еще гуще.

– Вообще-то, да, – отозвалась я, когда он отодвинулся. – Наверное, нужно идти, пока на улицах не стало слишком людно.

Я не знала, где можно спрятаться лучше, но мы должны были попасть на другой конец города, поближе к забору у городской черты.

– Может, поищем мне одежонку? – спросил Каллум, застегивая шлем. – Мне, конечно, и в белье нормально, но это привлечет нежелательное внимание.

– Возможно, – ответила я, сдержав усмешку. Затем осмотрелась, встала и осторожно заглянула в мусорный контейнер.

– Что ты делаешь? Неужели ищешь одежду в помойке?

Я показала ему грязный бумажный пакет:

– Можно проделать дырки.

– По-моему, мы соберем больше зрителей, если нарядимся в пакеты, – возразил он сухо.

Я бросила пакет и потянулась за своим шлемом, озираясь по сторонам. Людей видно не было, но шарканье ног доносилось отовсюду. Пора было подумать и о пропитании – голод уже давал о себе знать, – но сейчас важнее пересечь еще спящие улицы, пока не стало слишком многолюдно.

– Никто не приходил? – спросила я.

– Нет. Сперва я слышал офицеров, но вот уже два часа, как все тихо.

– Спасибо, – сказала я, привалившись к стене и улыбнувшись ему. – За вахту.

Он провел пальцами по моим забранным в хвост волосам:

– Да не вопрос. Мое плечо всегда в твоем распоряжении.

Никогда прежде я не видела в его глазах такой нежности, и мне пришлось сдержать себя, чтобы тут же не забраться к нему на колени и не воспользоваться таким заманчивым предложением. Он снова нагнулся поцеловать меня, и я позволила – буквально на секунду.

Затем я отстранилась, еще раз внимательно оглядела окрестности, вскочила и застегнула шлем.

– Время утренней пробежки, – объявила я. – Может быть, нам удастся проскочить незамеченными.

Каллум кивнул, поднялся на ноги и крепко сжал мои пальцы. Мы выбежали из-за контейнера и понеслись по проулку. Ноги месили грязь, и я отпустила руку Каллума, чтобы живее работать локтями, по мере того как мы удалялись от центра города к палаткам и самым жутким трущобам. Грязь была вязкой, и я оглянулась проверить, все ли в порядке у Каллума.

Он исчез.

Я резко остановилась и принялась отчаянно глотать воздух, вертя головой по сторонам. Потом побежала обратно к школе и снова свернула за угол.

Там никого не было, даже людей. В соседнем заднем дворе хлопало на ветру белье, и я поспешила убраться подальше от шума, напрягая слух и пытаясь определить, где Каллум.

Меня захлестнула такая паника, что я зажала рот ладонью, чтобы не выкрикнуть его имя. Выдать себя было бы не самым разумным поступком.

Закрыв глаза, я прислушалась. Где-то бежали люди, донеслось несколько возгласов, но не было ни малейшего признака Каллума.

Однако крики бежавших людей не предвещали ничего хорошего, особенно для беглого рибута. Я бросилась на шум голосов и возле угла здания остановилась как вкопанная, осознав, что это офицеры КРВЧ, выкрикивавшие друг другу команды. Их не было видно, но они находились близко – в квартале или двух.

А вдруг они уже нашли его?

Что мне делать, если не найду его я? Отправиться в Остин без него и уповать на то, что он доберется сам?

Идея была настолько дикой, что я чуть не рассмеялась. Свернув наугад, я пустилась бежать. Без него я никогда не совершила бы побег. И навсегда осталась бы в своей маленькой белой камере бесчувственной и всем довольной, пока не умерла бы.

Я никуда не собиралась идти без Каллума.

И тут я остановилась, отбросив всякие мысли об осторожности.

Я выкрикнула его имя так громко, что горло резануло болью. Но я закричала еще раз и в отчаянии прислушалась, ожидая ответа.

– Рен!!.

Далекий крик донесся сзади, со стороны школы, и я опрометью ринулась туда, не обращая внимания на людей, которые выползали из домов и таращились на меня.

Я распознала звуки, когда миновала школу и устремилась к центру города. Это были истеричные, злобные вопли. Я уже слышала такое при поимке рибута простыми обывателями.

Свернув за угол, я увидела Каллума, который мчался ко мне. Его разорванные штаны развевались лохмотьями, обнаженные колени и бедра кровоточили.

За ним гналась ватага разъяренных горожан. Их было около пятнадцати, большей частью без оружия, но к ним присоединялись все новые: люди выскакивали из жилищ посмотреть, что стряслось. Им редко доводилось сталкиваться с рибутом, не находящимся под защитой КРВЧ, и они явно намеревались воспользоваться случаем. Они поднимали пыль, и воздух был полон ее, она летела им в лица и возбуждала кашель.

Каллуму успело достаться. Лицо было расквашено, одно плечо торчало под нелепым углом, и я бросилась к нему.

Парнишка наших лет поймал его за здоровую руку и дернул к земле, но Каллум так пнул его в грудь, что тот перелетел через дорогу. Не будь я сосредоточена на его спасении, я бы гордо улыбнулась при виде столь молниеносной реакции.

Каллум кое-как поднялся и отразил удар женщины, накинувшейся на него с бейсбольной битой. В его глазах мелькнуло огромное облегчение, когда я метнулась вперед, вырвала биту и зашвырнула ее подальше. На мое плечо опустилась чья-то рука, и несколько человек ахнули, когда я рухнула навзничь.

На меня навалились гурьбой, выкрикивая вещи, которых я не понимала. К шее потянулся огромный кулак, и я отбросила его, испепелив мужчину взглядом. Брыкнув ногой, я вытащила из брюк пистолет, и чьи-то хищные клещи враз попытались его выхватить. Похоже, все тут горели нетерпением всадить нам по пуле в мозг.

Прямо передо мной Каллум отшвырнул какого-то типа, поднял меня на ноги и вырвал из их цепких рук. Я резко развернулась и навела на толпу ствол. Несколько человек в испуге вскинули руки, но большинство продолжили надвигаться.

У меня осталось мало патронов, и я выстрелила в ногу самому резвому, после чего мы с Каллумом рванули в противоположную сторону.

– Чудовища! – донесся сзади женский крик. – Бездушные монстры!

Постепенно люди выдохлись и начали отставать – неразвитые легкие и слабые ноги подвели их. Мы мчались по пыльным улицам в самую гнусную часть города. Возле старой амбулатории я снова оглянулась и поняла, что мы здорово оторвались.

Остановившись у какого-то одноэтажного здания, я уперла руки в бедра и судорожно вдохнула.

– Прости, – сказал Каллум, привалившись к стене и тяжело дыша. – Я должен был…

Он покачал головой и чуть дернул плечами.

Я посмотрела на него, снова испытывая прежнюю тревогу, хотя он стоял передо мной. Я постаралась скрыть страх; отогнать тошнотворное чувство близкой потери, которое никак не утихало, но мне, очевидно, это не удалось, потому что он послал мне недоуменный взгляд. Пришлось отвести глаза. Фраза не складывалась, и я не знала, как сказать ему, что ужаснулась при мысли о какой-то случившейся с ним беде. Все вертевшиеся в голове слова казались жалкими. Вслух они прозвучали бы еще хуже.

Я прочистила горло.

– Что стряслось?

– Какие-то два типа схватили меня. Я хотел крикнуть, но мне сразу врезали по голове. Потом поволокли в переулок, чтобы… – Он мрачно посмотрел на меня. – Чтобы позабавились все? Они, выходит, и правда нас ненавидят?

Я поколебалась и кивнула, потому что так оно и было. Он разочарованно потупился.

– Прости, – проговорила я тихо. – Это я виновата. Я часто работала в этом районе. Меня презирают. Наверное, им нужна была я.

Он пожал плечами и потер голову:

– Ты ни при чем. Но у меня отняли шлем.

Я так отвлеклась на свои нелепые чувства, что даже не осознала этого факта. Бессмысленно было скрывать мой ужас.

– Да, хорошего мало, – вздохнул Каллум.

Это уж точно. Офицеры наверняка станут целиться в голову, и без шлема он обречен.

– Ты помнишь, где его отобрали? – спросила я.

– По-моему, когда мы очутились в центре города.

Я оглянулась, как будто и впрямь могла разглядеть шлем.

– Не вздумай возвращаться! – вскинулся Каллум.

Взвывшая сирена подтвердила его правоту. В небесах заревели челноки; я нащупала в кармане пистолет и прижалась к стене рядом с Каллумом.

– Что будем делать? – спросил он, глядя в небо.

– Тсс.

Из дома донесся шорох, затем – сопение, и мы с Каллумом одновременно развернулись. Доски были старыми, белая краска везде облупилась; в щели я уловила движение, придвинулась ближе, и кто-то судорожно вздохнул.

Дверь рядом со мной распахнулась, и я отскочила от маленькой девочки. Щурясь на солнце, она захлопала усталыми глазами.

– Грейс! – позвал ее чей-то испуганный голос, но девочка не двинулась с места и смотрела на меня.

На порог выбежала всклокоченная девчонка-подросток и сгребла Грейс.

– Мы не сделали ничего плохого, – сказала она, пятясь и прижимая малышку к груди.

– Мы здесь не ради вас, – ответил Каллум, еле сдерживая досаду.

Она подняла взгляд на челноки и снова посмотрела на нас:

– Вам нельзя тут оставаться.

Я оценивающе оглядела простершийся перед нами открытый участок. Травяные проплешины да рощица деревьев в нескольких ярдах – но чахлых и наполовину облетевших. Спрятаться негде, и нас наверняка заметят, если мы задержимся на пустыре.

– Вы беглые? – спросила она.

Мы не ответили, и я испытала некоторую гордость за то, что Каллум не доверился этому человеческому существу.

– Нельзя оставаться, – повторила она. – Извините. Я понимаю, что вы… поневоле такие, но вам придется уйти. – Она показала налево. – Вон там есть яма, ее не видно за деревьями. Попробуйте спрятаться.

Я удивленно посмотрела на нее, и Каллум потянул меня за руку.

– Идем, – позвал он, всматриваясь в небо. – У нас появился шанс.

Я пошла за ним и уже на ходу оглянулась на подростка:

– Спасибо.

– Ага. Удачи.

То и дело поглядывая на челноки, я бежала вслед за Каллумом. Они нацелились на другие районы, но один челнок висел в воздухе, развернув нос в нашу сторону.

Я понеслась по траве к деревьям, моля, чтобы нас не заметили. Небольшая яма выглядела так, будто кто-то начал копать могилу, да передумал на полпути. Она была не очень глубокая, но могла помочь.

Каллум прыгнул в нее, и я последовала за ним, съехав по грунту. Яма была слишком мала, чтобы вытянуться, и я подобрала ноги к груди.

Когда гудение челнока приблизилось, я уткнулась в колени и взмолилась, чтобы он не останавливался. Если нас засекут – нам конец. Один шлем на двоих, пустырь и пистолет с несколькими патронами.

Челнок с глухим ударом сел, и я попыталась отогнать нараставший ужас.

– Я не забыл тебя поблагодарить? – шепнул Каллум. – За то, что вызволила меня? Хочу успеть, раз мы скоро умрем.

Я сжала губы и уставилась в землю. Сказать «на здоровье» казалось глупостью, так как мы находились в считаных секундах от смерти. Уместнее было бы «прости».

Под ботинками захрустела трава, спасая меня от надобности вообще раскрывать рот.

– Это здание заброшено, – произнес офицер КРВЧ. – Проверь – может быть, там и прячутся.

Я выдохнула, поняв, что нас не заметили, пока мы бежали к яме.

– Там лишь какая-то ребятня, – отозвался другой голос. – Говорят, что никого не видели.

– Что они там делают?

– Живут, судя по обстановке.

– Ладно, пакуй их. Забросим в сиротский приют на обратном пути.

Я закрыла глаза, на грудь навалилась тяжесть. В трущобах было мало мест хуже, чем сиротский приют. В детстве я строила сложные планы насчет того, как избежать его, если родителей не станет.

– Нет! – донесся пронзительный крик. – У нас все хорошо! Не трогайте!

Я впилась пальцами в землю, отгоняя неуместное желание выскочить из ямы и броситься им на помощь.

Вопли продолжались все время, пока офицеры прочесывали район. Мне хотелось заткнуть уши, как я делала маленькой, но я боялась показаться Каллуму странной и жалкой.

Когда они погрузились в челнок и взлетели, я с облегчением выдохнула – больше оттого, что наконец стихли крики.

Каллум откинулся головой на стенку ямы и робко улыбнулся:

– С тобой все нормально? Ты какое-то время была сама не своя.

– Порядок.

Я встала и выглянула из ямы. Вокруг было тихо и безлюдно, дверь старой амбулатории моталась на ветру. В небе, в полумиле от нас, остался всего один челнок. Другие, наверное, приземлились по окружности Розы.

– Я должна раздобыть тебе шлем, – объявила я.

– Что? Нет! Останемся здесь и продержимся до ночи…

– А потом придется пересекать городскую черту, где будет вооруженная охрана. Даже со шлемами шансы призрачные. Без них же…

– Что ты собираешься делать? Вернуться в город и поискать?

– Скорее, сниму с офицера.

– Час от часу не легче! – простонал он.

– Останешься здесь, – сказала я, не желая потерять его снова – к тому же он был прав. Мы нашли отменное укрытие.

– По-моему, ты вообще меня не слушаешь, – почти весело заметил Каллум.

– Я слушаю, просто не отвечаю.

Он покачал головой, на губах играла улыбка.

– Ладно. Я останусь. Постарайся не умереть.

– Если вдруг почему-то придется уйти – возвращайся сразу же, как сможешь. Я буду ждать тебя здесь.

– А если не вернешься ты?

Я помедлила, не находясь с ответом.

– Я вернусь.

– Отличный запасной план! – рассмеялся он, дрожащей рукой проведя по лицу. Я нахмурилась, и он озадаченно посмотрел на меня. – Что такое?

– Почему ты дрожишь?

– А, это! – Он оглядел себя. – Не знаю. Может, проголодался.

Я глянула на другую руку, которая подрагивала у него на бедре. Паника нахлынула так внезапно, что мне пришлось отвернуться, чтобы он не увидел моего лица.

Трясучка.

Как у Эвер.

Я сделала глубокий вдох, решив не пугать его. Дело могло быть просто в голоде. Он провел в корпорации всего несколько недель. Наверняка его еще не начали колоть.

Не могли начать.

– Я попробую раздобыть еды, – сказала я и впилась пальцами в почву, собираясь выбраться из ямы.

– Не волнуйся, со мной все в порядке.

Я перекинула ноги, встала и повернулась к нему. Сверху он казался маленьким, его голая грудь была перемазана и кровоточила, длинные голые ноги виднелись сквозь лохмотья.

– Может, найду и какую-никакую одежду.

– Обязательно. И книжку захвати. Что-нибудь занимательное.

Я не поняла, что он шутит, пока по его лицу не расплылась улыбка.

– Просто вернись, хорошо? Больше мне ничего не нужно.

Я улыбнулась, кивнула и шумно выдохнула, бросив взгляд на дорогу, по которой мы пришли.

Наверное, все люди уже высматривали рибутов. Я глянула на свою одежду. Черную форму рибута узнает любой – даже тот, кто ни разу со мной не встречался.

Отвернувшись от Каллума, я сняла рубашку и убедилась, что белая майка прикрывает грудь. Швырнув рубашку ему, я сняла шлем, а после и обруч; потом отвела волосы с глаз.

– Сначала будет стриптиз? – улыбнулся из ямы Каллум. – Я подписываюсь!

– Я пытаюсь слиться с толпой. Похоже на человека?

– Только глаза прикрой. Это наше единственное отличие.

Он заблуждался, но тем не менее я кивнула, извлекла из кармана пистолет и протянула ему:

– Воспользуешься, если иначе будет никак. Патронов мало.

– Оставила бы лучше себе.

Я помотала головой и попятилась, когда он попытался вернуть оружие.

– Короче, стреляй, если попадешь в беду, хорошо?

– Хорошо.

– И это надень. – Я бросила ему свой шлем.

– Нет, забери! Он все равно мне мал.

– В самый раз. Я не могу в нем расхаживать, не привлекая внимание.

Каллум затянул ремешок, и я кивнула. Шлем сидел слишком высоко, но защищал прилично.

Я сделала несколько пробных шагов, стараясь двигаться медленнее и чуть вразвалку. Люди более неуклюжи, разболтаны и рассеянны, но я должна была скрыть свою характерную походку. Оглянувшись на Каллума, я попыталась ответить на его улыбку. Затем сделала глубокий вдох, опустила голову и устремилась вперед.

На мощеной улице, которая шла по границе трущоб, я пригнула ее еще ниже, хотя не заметила ни одного человека. Чем ближе я подходила к центру города, тем дома становились все больше и прочнее.

Из нескольких мне приходилось в свое время забирать объекты. Днем здесь было не так уныло. Все здания в Розе представлялись мне уродливыми развалюхами, но на свету они выглядели почти симпатичными. Большей частью дома были одинаковыми – две комнатки с крошечным окном спереди, – но в нескольких двориках росли цветы, а кое-где даже имелись сады.

Раньше я не замечала садов.

За спиной раздались шаги, и я быстро оглянулась. Это был всего лишь старик, покачивавший пакетом на ходу.

Я прибавила скорость и вот уже почти полетела над тротуаром, но вовремя спохватилась, что это только привлечет ненужное внимание. Замедлив шаг, я сунула руки в карманы и втянула голову в плечи.

«Ты вылитая мартышка, когда так делаешь!» – прозвучал в голове мамин смех.

«Не сутулься, Рен! Покажи свое милое личико. Не знаю, в кого ты такая, но прятать его совершенно незачем».

Когда старик прошел мимо, я закрыла глаза, и в темноте всплыло лицо матери. Ее правда: она не была хорошенькой. Она смахивала на жердь даже до того, как подсела на иглу; у нее никогда не было ни круглых щек, ни пухлых губ, за которые другие женщины удостаивались оценивающих взглядов.

На перекрестке я посмотрела налево. Люди обгоняли меня, спеша, очевидно, по домам. Сзади из-за угла появились два офицера с оружием наготове.

Я метнулась к другой стороне кирпичного здания и оглянулась: патрульные внимательно осматривали улицу.

Рука машинально потянулась проверить, правильно ли сидит шлем, но коснулась только волос.

«Ну конечно. Я же оставила его Каллуму».

Один меткий выстрел – и ему придется ждать меня вечность.

Надо было сказать, чтобы уходил без меня, если не вернусь. Может быть, и послушался бы.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь заглушить странный трепет в груди. Итак, я осталась без шлема, но все же была сильнее и быстрее этих людей. Я могла справиться с ними до того, как прозвучат выстрелы.

При звуке шагов рядом я снова запаслась воздухом, повернулась и напоролась на взгляд какой-то женщины. Она округлила рот, попятилась, и я на секунду испугалась: вдруг закричит?

Но она, разумеется, закричала.

Я побежала за угол, выждав ровно столько, сколько понадобилось офицерам, чтобы увидеть, куда я направилась. Женщина скрылась, едва они пустились в погоню.

Как только они свернули, я прыгнула, целясь ногой в шею того, что был пониже ростом. Второй вскинул пистолет, и я дважды врезала ему по лицу, не успел он спустить курок. С утробным стоном он повалился на землю подле своего напарника.

Я нагнулась к его шее, но он в ужасе поднял руки и бешено замотал головой.

Помедлив, я взглянула на второго офицера, который встал на колени и хрипел. Убить их было легко. Готовность сдаться ничего не значила. Я снова потянулась к его горлу, но остановилась, когда он зажмурился и отвернул голову. В его покорной позе было что-то неправильное.

Я расстегнула ремешок и сорвала с офицера шлем. Сунула его под мышку и подобрала с земли пистолеты.

– Пожалуйста, – произнес он тихо.

Я посуровела и выпрямилась, заталкивая оружие за пояс.

– Рубашку снимай.

Он дико посмотрел на меня, но расстегнул свою черную рубашку и протянул ее мне. Не спуская с них глаз, я начала медленно отступать, но ни один не тронулся с места, чтобы пойти за мной.

Я пожалела о своем решении сразу, как только скрылась за домом и пустилась бежать. Надо было убить обоих. Должно быть, уже схватились за коммуникаторы и сообщают другим мое точное местонахождение.

Пробежав еще квартал, я присела у стены и прислушалась, нет ли погони.

Тишина. Мертвая, если на то пошло, так как люди позапирались в домах.

Я выпрямилась и повела носом, выискивая еще кое-что прежде, чем вернуться к Каллуму.

Пищу.

Мне не хотелось рисковать и возвращаться к центральным магазинам. Лучше, наверное, поживиться в каком-нибудь доме.

Я приложила ухо к соседней стене, но там звучали голоса. Я пересекла лужайку и проверила следующий дом, затем еще один в поисках тишины.

В четвертом доме царило безмолвие. Я обошла его сзади и прислушалась снова: ничего. Я принялась дергать заднюю дверь, пока не сломала замок. В крохотной кухне было пусто, но на деревянной стойке лежала буханка хлеба. Я схватила ее и проверила холодильник, но мяса не нашла. Этого следовало ожидать. Большинство жителей Розы считали его непозволительной роскошью.

– Что-то ищешь?

Я подпрыгнула, захлопнула дверь и навела ствол на возникшую передо мной молодую женщину. Та спокойно выдержала мой взгляд, когда я попятилась к выходу.

– Не ори, – сказала я. – Вот это возьму и уйду.

Я прижала хлеб к груди.

Она вскинула руки:

– Я не ору. Но…

Я подала ей знак замолчать, так как снаружи донеслись крики и топот ног. Офицеры отдавали друг другу команды, и я стиснула пистолет, выискивая в лице женщины повод схватить ее за горло и задушить вопль.

Она лишь смотрела на меня.

Голоса стихли, я выглянула за дверь и увидела, что преследователи разбежались в разные стороны. Я повернулась к женщине и спросила:

– Ты сможешь промолчать несколько минут?

– А ты оставишь полбуханки? Ребенок придет из школы голодный. Больше ничего нет – ты, наверно, заметила.

Я опустила ствол, чувствуя себя неуютно под ее взглядом. Люди всегда избегали смотреть мне прямо в лицо, а ее светлые глаза не отпускали меня ни на секунду.

Угрызения совести были худшим из чувств, какие я знала. Вздохнув, я положила буханку на стойку. Я была бы сама не своя, если бы вернулась из школы и не нашла хлеб. Впрочем, в детстве я сходила с ума по любой пище.

Женщина вынула из буфета нож и задержала над хлебом, пока я не помотала головой.

– Ладно, проехали, – сказала я, распахивая дверь. – Замок почини, я его сломала.

Она снова уставилась на меня, лицо было непроницаемо. Ни страха, ни враждебности – вообще ничего. Она просто смотрела.

Я повернулась, чтобы уйти, и сунула пистолет за пояс.

– Постой, малая, – сказала женщина.

Отрезав изрядный ломоть, она завернула его в тряпку и протянула мне.

Я медленно взяла его и подержала, давая ей возможность передумать, но этого не случилось.

– Спасибо, – сказала я.

– На здоровье.

Глава двадцать вторая

Каллум взглянул на меня из ямы, лицо светилось от радости. Он сидел, одной рукой обхватив колени; шлем лежал рядом. Я так обрадовалась, увидев его, что даже не сделала выволочку: надо было надеть.

– Достала все-таки! – сказал он с искренним удивлением, кивая на шлем у меня под мышкой.

– Да. – Я спрыгнула в яму и вручила ему трофеи. – Рубашку тоже забрала. Надеюсь, она не сильно провоняла человеком.

Он поднес рубашку к носу:

– Не, класс!

Я протянула ему хлеб:

– Это тоже тебе.

Он развернул тряпицу и потрясенно посмотрел на меня:

– Серьезно? Ты иногда обалдеть какая добрая.

– Ешь всё, я не хочу, – соврала я.

Каллум нахмурился и положил хлеб на землю:

– Не валяй дурака! Мы ничего не ели с прошлой ночи. – Он просунул руки в рукава, застегиваться не стал, разломил краюху и протянул половину мне.

– Забирай себе, я не голодна, – отказалась я, соскальзывая на землю.

– Рен! Ешь, тебе сказано! Я, знаешь ли, бываю и крут. Не надо со мной нянчиться.

Резкость, проступившая в его тоне, заставила меня помедлить.

– Я не хотела…

Он закрыл мне рот поцелуем, и я ответила, испытав облегчение оттого, что можно не договаривать. Потом он чуть отодвинулся и вложил хлеб мне в руку; я улыбнулась и взяла.

– Откуда такая роскошь? – спросил Каллум, откусывая.

– Зашла в чей-то дом, – отозвалась я с набитым ртом. – Хочешь поспать? Я покараулю.

– Не, я не устал, – возразил он, приканчивая хлеб.

– Но ты же ночью не спал совсем!

– А я вообще не сплю. Просто не могу.

– Эвер тоже мало спала, – сказала я, чертя пальцами по земле. – Унтер-шестидесятые все такие?

– Ну да, я про это слышал. Неделю назад я спал больше, но теперь ни в одном глазу.

– А чувствуешь себя хорошо?

– Отлично. Они делали Эвер уколы? Те, что сводят с ума?

Я кивнула, упорно глядя в землю.

– А вдруг…

Я подняла голову и увидела его встревоженное лицо.

– Вдруг и тебе сделали? – подсказала я.

– Ну да.

– То есть ты не знаешь?

– Нет. Но мы с соседом мало разговаривали. Он вряд ли сказал бы.

– Но самочувствие у тебя хорошее?

– Да, разве что… – Он посмотрел на свои дрожавшие руки.

– Возможно, ты просто проголодался. Ты всегда мало ел. И устал. Тебе надо поспать.

– Пожалуй. А если дело не только в этом? Тогда в чем?

– Ты убрался оттуда, – ответила я с уверенностью, которой не чувствовала. – Много уколов они не успели тебе сделать. А если что и ввели, то оно просто выветрится.

Он кивнул и откинулся на стену ямы.

– Ага. Я уверен, что все нормально. Я ведь недолго там пробыл.

Он старался убедить скорее себя, чем меня, но я улыбнулась и кивнула:

– Точно.

– Попытаюсь заснуть, – объявил он, закрывая глаза. Потом приоткрыл один и выставил руку. – Не хочешь ко мне?

– Не могу. Кто-то должен остаться на вахте.

– Обнимашки! Один разок. Может, два. Максимум пятнадцать.

– Каллум! – рассмеялась я. – Спи!

– Ладно. – Он нарочито вздохнул, не прекращая кривиться в улыбке.

Когда через несколько часов я высунулась из ямы, ночь казалась обманчиво мирной. По округе задувал ласковый ветерок, тревоживший последнюю листву. Было так хорошо, что меня на миг посетила дикая мысль взять и улечься с Каллумом под деревьями.

Неожиданно он сел рядом, озираясь по сторонам. Он долго пытался заснуть – или притворялся, будто пытался, пока наконец не сдался и не уставился в земляную стену. Это так напомнило Эвер, что у меня перехватило дыхание, как будто кто-то сел мне на грудь.

Я развернула карту и ткнула в указанное Лебом место будущего побега.

– Проскочим здесь, – провела я пальцем маршрут. – Надеюсь, мы подберемся поближе к забору, прежде чем нас засекут. Отсюда – в рощу и на север, пока люди не отстанут. Затем повернем и пойдем на юг.

– Понял, – кивнул Каллум.

Я выбралась из ямы первой, он последовал за мной. Трущобы были ярко освещены – нас продолжали искать офицеры КРВЧ, но над полем висела темнота.

Когда я двинулась по направлению к городской черте, Каллум взял меня за руку и сплел наши пальцы. Мы шли чуть медленнее, чем обычно. Ноги у меня налились свинцом, а желудок требовал пищи. Я чуть не поддалась соблазну сделать остановку и поискать съестного, но побоялась снова привлечь внимание преследователей. Необходимо было как можно скорее подобраться к границе города, пока нас не обнаружили.

Каллум выглядел получше, чем раньше. На голод не жаловался, казался спокойным и уравновешенным.

– Ты знаешь, кто застрелил тебя и твоих родителей? – спросил он.

– Нет. Это все равно не важно.

Он выдержал паузу и покосился на меня:

– А ты скучаешь по маме и папе?

– Не знаю. – Это был единственный правдивый ответ на такой вопрос.

– Как это ты не знаешь?

– Вот так. Я плохо их помню, а в том, что всплывает в памяти, хорошего мало. Но иногда я чувствую… что-то странное.

– Вроде грусти?

– Пожалуй.

– Ты хотела бы их увидеть, будь они живы?

– Каллум, ты никогда не убедишь меня в том, что это здравая мысль. И – ответ «нет». Я не хотела бы их видеть.

На несколько минут он умолк. Мы шли через жилой район, выбирая путь за домами по мере приближения к городской черте.

– Чем ты занималась? – снова заговорил он. – Когда была человеком?

– Мне было двенадцать. Ходила в школу и работала.

– Работала? Где?

– В пабе. Мыла посуду. Туда рвалось много малышни, но им понравился мой рост. Я занимала мало места.

– А что, в трущобах нет возрастных ограничений при найме?

– Нет. Можешь работать – проси, чтобы взяли. А в рико есть такие ограничения?

– До шестнадцати лет. Работать можно по окончании школы. Богатые идут в ремесленное училище, остальные начинают трудиться.

Я удивленно посмотрела на него:

– Мне казалось, что у вас все поступают в училище.

– Не, слишком дорого.

– Ну а ты в таком случае чем занимался? – спросила я.

– Работал в поле. – Он рассмеялся при виде моего изумления. – А что? Кто-то же должен.

– Ну да, но… я не думала, что этим занимаются люди из рико.

– А кто же еще? – пожал он плечами. – В трущобах рабочих не набирают из-за риска заразиться. Рибутам не позволяют прикасаться к продуктам. КРВЧ пробовала их возвращать, но люди возмутились. Мы приводим их в ужас.

– Еще бы.

Показались огни границы города, и я остановилась и вынула карту. Домов стало меньше, потом они и вовсе кончились. На южной стороне Розы царило запустение. КРВЧ находилась западнее, худшие районы трущоб – восточнее. Деревьев тоже почти не было, и перед нами простирался пустырь с редкими вкраплениями травы. Корпорация постаралась расчистить местность, чтобы никто не выскользнул из города. Здесь было светлее, чем в солнечный день.

– Леб послал нас в местечко, где не особенно спрячешься, – заметила я, юркнув за дерево и поманив Каллума.

– Вряд ли где-то лучше, – отозвался Каллум. Он придвигался ко мне, пока мы оба не скрылись за стволом.

Увы, он был прав – скорее всего. Леб нарисовал звездочку аккурат между двумя высокими металлическими вышками и счел этот маршрут наиболее безопасным. Между вышками было несколько сотен ярдов. Я выглянула из-за дерева и увидела офицера, который прохаживался перед забором. На поясе у него виднелся внушительный пистолет.

– Давай просто побежим, – предложил Каллум. – Что нам терять?

Он шагнул вперед, словно собрался рвануть сию же секунду.

– Наши головы, – раздраженно бросила я, потянув его назад. – Наверху снайперы.

– А что еще делать? К тому же вон что у нас есть. – Он постучал по шлему.

Я чувствовала его правоту, но меня уже в который раз взбесило его пренебрежение к собственной жизни.

– Эти шлемы не вечные, – возразила я. – Не для того я тебя спасла от расстрела в филиале, чтобы ты умер днем позже. Хотя бы притворись, что не хочешь погибнуть! – Я снова взглянула на карту. – Не может быть, чтобы не нашлось места получше. Глупость какая-то.

Каллум удивленно посмотрел на меня:

– Я не хочу погибнуть.

– По твоему поведению не похоже.

– Я уже умер однажды. Обошлось! – улыбнулся он.

– Не смешно. На этот раз ты умрешь по-настоящему. А что потом? Что, я одна потащусь в эту дурацкую резервацию? Если бы не ты, я ни за что не сбежала бы.

– Я тебя об этом не просил, – сказал он. – И что это значит: «никогда не сбежала бы»? Неужели тебе там нравилось? В тюрьме?

– Да. Там было лучше, чем в моей человеческой жизни.

– Но тебя заставляли убивать людей!

– Я не… – Обхватив себя руками, я смолкла. Я не могла сказать ему этого.

– Тебе наплевать? – не унимался он. – Тебя не мучает совесть? Печаль?

– Нет, – ответила я, глядя в землю. – Сначала – бывало. Но теперь… нет.

Я покосилась на него и увидела, что он совсем пал духом.

– Не знаю, с чего ты это заладила, – проговорил он.

– С того, что это правда.

– Нет, не правда. Я видел твое лицо, когда забирали тех ребятишек. Ты чувствуешь то же самое, что и все мы. – Он задумчиво взглянул на меня, и вдруг в его глазах заплясали чертики. – И ты совершенно без ума от меня.

От неожиданности я хихикнула:

– А что? Так и есть.

С этим я не могла поспорить и лишь улыбнулась. Он взял меня за руку, притянул к себе и нежно поцеловал в губы.

– Леб хотел, чтобы мы выбрались, – сказал он. – Нам не спасти его дочь, если погибнем. Должно быть, он счел этот путь наилучшим.

– Да, – признала я, пряча карту в карман. – Только бы головы уберечь.

– Так побежим быстрее! – Он вскинул брови, ожидая от меня одобрения.

Я кивнула:

– Когда нас заметят, помчимся зигзагами. Им будет труднее прицелиться.

– Усек.

Я в последний раз огляделась по сторонам, вынырнула из-за дерева и устремилась в открытое поле.

Сирена включилась, когда мы сделали лишь несколько шагов. Здесь она звучала громче и выла с одной из башен. Я ощутила пули раньше, чем услышала выстрелы.

Они впивались мне в плечи и отскакивали от шлема. Я буквально летела над землей, и Каллум не отстал, даже когда я прибавила скорость и принялась петлять.

Внезапно мир окрасился в ослепительно-белый цвет, а земля качнулась, едва я грохнулась. Второй взрыв, прогремевший ближе, швырнул меня в сторону, ногу пронзила острейшая боль.

Я оглохла. И ослепла. Когда мне наконец удалось встать, земля под ногами вновь дрогнула; взрыв был настолько силен, что меня отбросило на несколько футов.

Я снова поднялась, и пуля чиркнула по уху. Следом засвистели новые, они взбивали землю, словно тяжелые капли дождя.

Каллум. Я не видела его.

– Каллум! – Я вбежала в самый дым и налетела на чью-то грудь.

Лица мне было не разглядеть, но я почувствовала, как к моей голове приставили пистолет. Увернувшись, я врезала невидимому преследователю в живот и сбила его с ног подсечкой. Потом вырвала у него пистолет и врезала стволом по черепу.

– Рен…

Голос Каллума прозвучал тихо, но когда я пригляделась, оказалось, что он стоит рядом и кричит во все горло. Его шлем наполовину снесло, и левая часть головы была полностью обнажена. Я взяла его за руку, и мы помчались к забору.

На бегу он оглянулся и в страхе расширил глаза. Я повернула голову и увидела позади целую толпу офицеров КРВЧ.

Когда они открыли огонь, я уткнулась подбородком в грудь и выпустила руку Каллума, чтобы бежать быстрее.

Впереди, совсем близко, я отчетливо видела забор. Он был не очень высок – футов пятнадцать.

Зато под напряжением.

Я уже слышала электрический гул. Нам предстояло вытерпеть те несколько секунд, что понадобятся, чтобы взобраться и перелезть, но нас могло сбросить ударом тока.

Каллум налетел на ограду за миг до меня. Я увидела, как его тело пронзила судорога, едва он схватился за провод, но Каллум выдержал, и на лице у него застыла решимость.

Я вцепилась в проволоку и задохнулась, когда нутро опалило огнем. Удар был настолько силен, что я чуть не закричала, едва не нарушила свои же правила.

Со всей возможной прытью я взлетела на забор; к тому моменту, как я достигла вершины и перевалилась через край, мои руки успели почернеть.

Меня трясло так сильно, что трудно было стоять – не то что бежать. Но я услышала, как гул прервался: ток выключили, чтобы прошли офицеры КРВЧ. Нас схватят, если не пошевелимся. Каллума колотило не меньше моего, так что я обняла его за талию и развернула к деревьям.

Наш путь лежал на север. Я внезапно запаниковала, не сразу вспомнив, в какой он стороне. Остин находился на юге, но я не хотела, чтобы КРВЧ увидела, как мы туда и рванем. Если они будут знать, куда мы направились, то подготовят встречу.

В небе пророкотал челнок, осыпав нас очередным градом пуль. Я услышала треск, потом удар по голове.

Остатки шлема осыпались наземь.

Направо. Север был справа.

Мозг отказывался бежать, однако ноги понесли меня сами, справляясь с травой и грязью намного лучше человеческих.

Нас окружили деревья – прекрасные деревья, и мы неслись опрометью, раздвигая ветви. У меня перевернулись все потроха, но я прибавляла скорость, пока голоса офицеров не остались вдали.

Затем резко остановилась и подняла глаза на взмывший челнок. Подав Каллуму знак не отставать, я рванула в гущу деревьев и укрылась за мощным стволом. Я больше не видела преследователей, но слышала топот и крики, доносившиеся с разных сторон.

Взглянув на Каллума, я увидела, что судороги прошли: он впился пальцами в дерево и пристально изучал окрестности. И тоже без шлема, – наверное, тот рассыпался так же, как мой.

– Ты цел? – спросила я, тяжело дыша.

– Да. Могу идти дальше.

Я посмотрела на небо, где пролетел еще один челнок, и нерешительно вышла из-за ствола. Где-то рядом зашуршала под сапогами палая листва, и я, прищурившись, всмотрелась в темноту. Они предусмотрительно не пользовались фонарями. Так легче подкрасться.

Приложив палец к губам, я кивнула Каллуму и осторожно направилась на запад. Он понял, и мне захотелось обнять его за бесшумную поступь. Я осторожно обошла упавшую ветку и оглянулась.

Мы пробирались сквозь лес, пока я не перестала слышать погоню. Ночную тишину нарушал лишь шорох листьев и далекий гул двигателя челнока.

– Побежали? – шепнула я Каллуму, повернув на юг.

Он кивнул с серьезным видом, но на губах заиграла улыбка.

Я тоже позволила себе улыбнуться – всего на миг. А потом мы пустились бежать.

Глава двадцать третья

Тишина клубилась вокруг меня. Я никогда не знала, что бывает такая тишина. Звучание города, гул челноков, дыхание пытавшейся уснуть Эвер были мне знакомы, но эта тишина была совершенно чужеродной. В этом мире я чувствовала себя посторонней. Мы только вышли из Розы, но я словно очутилась на другой планете, где не было ничего, кроме ветра, ласкавшего мою кожу, и Каллума.

Деревья служили надежным укрытием, но почва была неровной, сплошь в ямах, сухих ветках и комьях прелой листвы. Я перепрыгивала через препятствия, уворачивалась, спотыкалась, но постепенно восстанавливалась, и мое дыхание мало-помалу выравнивалось, как и у Каллума.

Регенерация вызвала лишь короткое облегчение, и мне пришлось замедлить бег, когда свело желудок. Мы пробежали всего-навсего мили четыре, но у меня уже горело лицо, а ноги подкашивались. Каллум глянул на меня и сдвинул брови. Он тоже сбавил темп, поймал меня за руку и остановил.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Да, – кивнула я. – Наверное, просто проголодалась.

Я не ела уже больше суток, и организм восставал против длительной пробежки при малом запасе топлива. Если на то пошло, он вообще не терпел недоедания. За последние пять лет он приучился питаться сытно и регулярно.

Стоять оказалось хуже, и я поморщилась, дотронувшись до левого плеча. Сразу за ним образовалась плотная шишка. Там засела пуля, теперь уже стянутая кожей.

Я попыталась отогнать боль, но это было нелегко – мешала слабость. Боль пульсировала, не давая о себе забыть, и я нахмурилась. До чего некстати!

– Что с тобой? – спросил Каллум, потянувшись к моему плечу.

Я шагнула назад и отвернулась. Еще не хватало, чтобы он все прочел по моему лицу. Даже в своей человеческой жизни я не думала, что это кому-нибудь удастся.

– Ерунда, – буркнула я. – Пуля застряла.

Он снова протянул руку, и я позволила ему нащупать шишку через куртку.

– Хочешь, я выну?

Я в растерянности огляделась. Вокруг было темно и пустынно. Мы были еще очень далеко от Остина и достаточно отошли от Розы, чтобы не бояться офицеров и челноков. Я смахнула с лица непослушные пряди.

– Лучше, наверное, пойти дальше.

Каллум ухмыльнулся и протянул ладонь:

– Дай мне нож, а остальное не твоя забота.

Я так и сделала, испытав слабое облегчение от его отказа продолжать путь. Это было последнее, чего мне хотелось.

– Пожалуй, будет проще, если ты сядешь, – сказал Каллум, стряхивая с меня куртку.

Еще раз для верности осмотревшись, я медленно опустилась на землю, скрестила ноги и ненадолго прикрыла глаза, чувствуя крайнее изнеможение. Каллум уселся сзади, скользнув пальцами по моим рукам, и я вздрогнула. Он нащупал в рубашке входное отверстие от пули, а когда заговорил, я почувствовала на шее его дыхание.

– Придется снять это, – произнес он.

Я высвободила руки из рукавов, но рубашку оставила, и та повисла, прикрывая майку.

– Хм! Просто взять и расковырять ножом? – спросил Каллум, придерживая мое плечо.

– Да. Не осторожничай. Чем быстрее, тем лучше.

– Ладно.

Каллум выдохнул, и я ощутила, как острие ножа проткнуло кожу. Он поднажал, и я закрыла глаза. Блокировать боль было легче, когда он дышал мне в шею и согревал меня своим теплом.

Когда пуля шлепнулась на землю, Каллум отложил нож и погладил меня по рукам. Он подался вперед, пока не коснулся щекой моего лица, пощекотав щетиной. Затем переплел свои пальцы с моими и повернулся так, что его губы коснулись моего виска.

– Ничего ужаснее в жизни не делал, – прошептал он весело.

Я рассмеялась, и он сжал мне руку, а губы, прижавшиеся к моей коже, растянулись в улыбке. Когда я повернулась, наши взгляды встретились – а после и губы, на один кратчайший миг. На этот раз отстранился Каллум. Его лицо выражало сочувствие и тревогу.

– Может, поищем еду? – спросил он. – У тебя измученный вид.

Я резко выдернула руку и отскочила от него, просовывая руки в рукава.

– Со мной все хорошо. Идем дальше.

Было видно, что он хочет возразить, но, когда я надела куртку и решительно пошла вперед, он безропотно последовал за мной. Я уже начала подумывать, не поймать ли какого-нибудь зверька, но никого не увидела, да и костер мы все равно не смогли бы развести. Дым сразу выдал бы нас.

Люди испытывают голод совсем не так, как рибуты. Они мучаются, чахнут, отвлекаются от дел. Когда я была человеком и меня одолевал голод, я вообще не могла думать ни о чем другом, кроме еды.

Мозг рибутов устроен иначе. Я могла сосредоточиться на других вещах, но гложущее чувство в желудке у рибутов было сильнее. Мне казалось, что там поселился монстр, который пожирал меня изнутри.

Замышляя побег, я не подумала о еде. Я не учла очень многого: где мы будем спать, откуда возьмем воду и чистую одежду. Охваченная паническим желанием спасти Каллума, я не задумалась о том, что за пределами моей тюрьмы может быть хуже. Возможно, корпорация была права и делала доброе дело, предоставляя нам пищу и кров. Да, мы находились в рабстве, но то, что ожидало нас здесь, могло оказаться гораздо хуже.

«Прости». Голос Эвер прозвучал так же отчетливо, как в тот день, когда она умерла. Вот ей бы точно не стало хуже здесь. И вообще, если бы я была более внимательна, если бы тщательнее обдумала план побега, когда впервые узнала о такой возможности, она сейчас могла бы жить.

Под гнетом вины я прикрыла глаза. Голодной или сытой – ей бы понравилась воля.

– Я правильно понимаю, что резервация там? – спросил Каллум, оторвав меня от мрачных мыслей. Он смотрел на черное небо, показывая рукой на север.

– Да.

– Значит, челноки КРВЧ туда и отправились. Думаешь, им известно ее местонахождение?

– Логика подсказывает, что да.

– Но ты ведь не веришь в ее существование?

– Нет, и никогда не верила. Самое большее – кучка рибутов меняет убежища, скрываясь от КРВЧ. – Я вздохнула, видя его разочарование. – Извини. Врать мне, что ли, чтобы тебе было легче?

– Нет, – рассмеялся он. – Мне нравится, что ты всегда говоришь правду.

– Я просто не вижу никакого смысла во лжи.

– Это очаровательно.

– Спасибо, – сказала я, чувствуя, как в груди разливается тепло. По крайней мере, его не встревожил тот факт, что мы действовали вслепую. Такой оптимизм успокаивал, и я взяла его за руку, когда мы тронулись в путь.

С восходом солнца густой лес сменился лугом, заросшим буро-зеленой травой. До Остина оставалось добрых десять миль, и нас легко мог засечь любой челнок КРВЧ.

Остановившись, я провела рукой по лицу. Надо бежать. Бегом мы уже добрались бы до места, а в Остине еду найти легче.

– Может, передохнем? – спросил Каллум.

– Думаю, придется, пока не зайдет солнце, – ответила я, развернулась и поплелась назад к деревьям. Плюхнувшись под одним, я привалилась к стволу и вытянула ноги. Каллум остался на месте, обозревая окрестности.

– Как далеко мы от Остина? – спросил он.

– На полпути. Осталось миль десять.

– Я собираюсь поискать еду. – Он повернулся ко мне. – Подождешь меня здесь? Я буду рядом.

– Где же ее найти? – Я недоумевающе взглянула на деревья.

– Пойду вон туда, – показал Каллум. – Мм… – Он несколько раз повернулся. – На восток. Правильно? Восток – там?

Я кивнула:

– Что ты рассчитываешь там обнаружить?

Он вскинул бровь:

– Рен, еда бывает не только в столовой.

Я попыталась подавить улыбку, но губы сами собой растянулись.

– Наслышана. Ты всерьез думаешь, что найдешь там пищу?

– Я работал в поле и знаю, что искать. А на обратном пути, когда возвращались в город, мы подворовывали, если фермеры КРВЧ не смотрели.

Я начала вставать, но он помотал головой.

– Отдыхай, – сказал он. – Я недалеко. Тут никого нет.

Я взглянула на небо. Оно действительно было чистым и голубым, и ни одного челнока на горизонте. Честно говоря, моему телу никуда идти не хотелось.

– Только не потеряйся, – попросила я, прислонившись головой к дереву. – Кричи, если попадешь в беду.

Он кивнул, бросил мне улыбочку и пошел прочь, но двигался медленно и ступал тяжело. Должно быть, он тоже устал и проголодался, но скрывал это лучше меня. Я поневоле восхитилась его способностью улыбаться, даже когда дела совсем дрянь.

Из листвы выглянуло солнце, я прищурилась, голова начала клониться набок. Я не хотела закрывать глаза, но веки слипались, словно налитые свинцом, и вскоре я перестала сопротивляться.

Проснулась я внезапно, ноги дернулись и проехались по влажной земле. Я открыла глаза. Лист щекотал мне руку, я оттолкнула его, быстро глянув на солнце. Оно висело уже высоко над деревьями.

– Каллум? – негромко позвала я, вставая. Затем повернулась кругом, но в лесу не было никого, только вспорхнула с ветки какая-то пичуга.

Я запахнула куртку и снова посмотрела на солнце. Где оно было, когда я заснула? Не могла же я проспать так долго! От силы час. А скорее всего, и меньше. Какой же надо быть тупицей, чтобы его отпустить! Сейчас нам просто необходимо держаться вместе, а я позволила ему в одиночку разгуливать по этой глуши.

Крикнула птица, я вздрогнула, засовывая озябшие руки в карманы. Куда разумнее было бы бежать из КРВЧ летом. Да и вообще – любой план, отличный от нашего, теперь казался умнее.

Я сглотнула, стараясь не паниковать; минуты шли, а Каллума все не было. Переминаясь с ноги на ногу, я подавила острое желание помчаться на поиски в лес. С ним ничего не случилось. Если повторять это про себя, то так и окажется.

Сзади послышался шорох, и я напряглась. Рука метнулась к оружию. Но мгновением позже передо мной нарисовалась ликующая физиономия Каллума, и я выдохнула, ответив ему такой же улыбкой.

– Прости, что так долго, – сказал он. – Я зашел чуть дальше, чем собирался.

Он держал перед собой рубашку. Я нахмурилась, когда он опустился на колени и высыпал содержимое. Присев рядом, я взяла маленький темный кругляш.

– Какая-то черная фигня, – проговорила я, вскинув брови, и уставилась на твердые бурые шарики, смешавшиеся со всем остальным. – Это что, орехи?

– Рен! – сказал он со смехом, быстро подобрав орех. – Это пекан. Ты что, пекана никогда не видела?

– Надо же! В скорлупе, пожалуй, не попадались.

Каллум огляделся, нашел камень и положил пекан на землю.

– Щипцов у нас нет, так что будем изобретать.

Он с силой ударил, и скорлупа треснула. Каллум выудил кусочки ореха и ссыпал их мне в ладонь.

– Спасибо, – пробормотала я, удивленно хлопая ресницами.

– А это хурма, – указал он на темно-бурый фрукт. – Просто типа выдавливаешь в рот. Я ее не очень люблю, но сойдет.

Я съела пару кусочков пекана, пока Каллум колол остальные; затем сдавила хурму и подставила рот. Она оказалась сладкой и сочной; когда я отбросила кожуру, мои руки успели почернеть от сока.

Мы ели в молчании, и, когда прикончили все, я вытерла пальцы о штаны. Каллум подошел к дереву, сел, отвел руку, и я с удовольствием приникла к нему.

– Спасибо, – сказала я, положив голову ему на грудь.

– Не за что.

Он утвердил подбородок у меня на темени, поглаживая мою руку. Мы долго молчали, и я закрыла глаза; моя голова покачивалась в такт его дыханию.

– Ты с самого начала хотела идти в Остин? – спросил наконец он.

– То есть? – Я подняла веки, вздрогнув от его голоса.

– Ну, когда обещала Лебу найти его дочь. Ты так и хотела сделать? Или думала только о том, чтобы сбежать?

– Я не знала, куда пойду. Если резервация и правда существует, мне бы хотелось выяснить, где она находится. Ясно же, что я совершенно не приспособлена к жизни дикарем.

– А по-моему, так вполне, – хмыкнул Каллум.

– И еще мне не хочется доказывать его правоту, – тихо добавила я. – Я знаю, Леб думает, что мы убежим. Они не доверяют нам, и я не хочу подтвердить, что есть причины для недоверия.

Он погладил меня по щеке и осторожно поцеловал в макушку.

– Хорошая мысль, – прошептал он.

Глава двадцать четвертая

Мы вышли из укрытия после заката. За день пролетели два челнока КРВЧ, но потом все стихло.

Я снова ненадолго заснула, однако Каллум бодрствовал и был начеку. С тех пор как мы покинули филиал, он так и не сомкнул глаз, и у него опять дрожали руки. Он заметил мое внимание к ним, но мы оба делали вид, что ничего страшного не происходит. Впрочем, других признаков недомогания не было, и я не стала заговаривать об ужасах, которые наверняка не случатся.

Не могут случиться.

Когда мы выбрались на опушку леса, я посмотрела на небо и глубоко вздохнула. Горизонт был чист.

Тяжело ступая по траве, мы побежали. Ветер свистел в пулевых отверстиях моей куртки, и я морщилась от холода. Грудь сдавливало, саднило горло, но мы продолжали мчаться, то и дело с опаской поглядывая вверх.

Миль через пять снова показался лес, и мы перешли на ходьбу, скрытые кронами деревьев. Я набрала полную грудь воздуха и обняла себя руками, пытаясь хоть немного согреться.

– Сколько времени идти по этому туннелю? – спросил Каллум, когда мы перевели дух.

– Понятия не имею. На карте написано просто: «туннель». Если его не будет, всегда можно снова перелезть через забор.

– Бесподобно! В прошлый раз и труда не составило. – Он обнял меня за плечи и притянул ближе.

Деревья здесь стояли реже, вразброску, и были не таким надежным прикрытием, как в окрестностях Розы, но мы все равно пошли шагом, слишком устав, чтобы бежать.

Вскоре на горизонте показался Остин, и губы Каллума тронула улыбка.

– Он красивее Розы.

– Мы подходим со стороны рико.

Здания выглядели смутно знакомыми. Три высоких, из стали и стекла, были окружены несколькими пониже, которые едва виднелись поверх деревьев. Самое высокое находилось в восточной части города, и его верхушка была ослепительно-белой, словно служила маяком и возвещала путникам близость дома. Это было забавно, с учетом того, что в этой части Остина чужаков не жаловали.

– Ты уже бывала в этом районе? – спросил Каллум.

– Нет. Только проездом по пути в изолятор, когда умерла, но шок еще сохранялся. Я толком ничего не запомнила.

– Ты помнишь, как умерла? Или как очнулась?

– Как очнулась – помню.

– Ты поняла, что мертва? Я вот не понял.

– Отчасти, – ответила я. – У меня была истерика, и все смешалось. Помню только, что пробудилась в покойницкой и начала кричать.

– Тебя вывезли из палаты восстановления? Жуть какая!

– Да. Они решили, что я окончательно умерла. В больнице всех малолеток, кто мог перезагрузиться, помещали в палату восстановления и привязывали к койкам. Тех, кто становился рибутом, переводили в изолятор; остальных отправляли в покойницкую.

Никому не пожелаешь очнуться в покойницкой среди умерших за день, ожидающих кремации. Помещение было набито битком, когда там очутилась я.

Я посмотрела на Каллума, отгоняя воспоминания.

– Ты не понял, что умер?

– Нет. Я решил, что уснул. Звал родителей. Мне казалось, что рибуты чувствуют себя иначе. Но я ощущал себя прежним и все не мог поверить, пока не попал в Розу.

– Ага, – согласилась я.

Ближе к городу лес стал гуще; и наконец, когда я отвела очередную ветку, показались серый забор из проволочной сетки и мигающие красные огни. Я остановилась и вынула карту. От забора расходилось негромкое гудение – он тоже был под током.

Мы отступили под сень деревьев и стали пятиться, пока забор не пропал из виду. Если карта Леба не врала, туннель должен был находиться где-то поблизости.

– Здесь? – спросил Каллум, заглядывая мне через плечо.

– Предположительно, – ответила я, всматриваясь в землю. Было слишком темно, чтобы хоть что-нибудь различить. Я наклонила карту к нему. – Мы правильно пришли? Похоже, что туннель находится неподалеку от центра города.

Каллум взглянул на карту, затем осмотрелся в темноте.

– Давай попробуем чуть сдвинуться на запад, – предложил он. – По-моему, мы недостаточно приблизились к центру.

Я кивнула и пошла за ним, пиная комья земли и все подозрительные камни. Я и сама не знала, что искала. Наверное, нужно было спросить у Леба, как выглядит этот туннель. Или для чего он использовался. Или уверен ли Леб, что он еще сохранился.

Я сунула карту в карман и вздохнула. Мы прошли на запад, потом обратно на восток, затем опять на запад, прочесывая местность и роясь в палой листве и сучьях.

– Похоже, нас снова ждет казнь на электрическом стуле? – Каллум прищурился на небо. Уже начинало светать.

– Не исключено.

– Чудесно. В прошлый раз у меня чуть кишки не расплавились. Болтанка была еще та!

Я весело улыбнулась:

– Давай-ка подойдем поближе к забору.

Он последовал за мной. Услышав гудение тока, я остановилась. А когда повернулась, то увидела, что Каллум стоит на коленях и разгребает ворох веток. Указывая на небольшое отверстие, он ухмыльнулся, затем уперся руками в края и заглянул внутрь.

– Уж слишком оно мало!

– Я первая, – сказала я.

Опустившись на колени подле него, я заглянула в дыру, которая казалась всего лишь убогой ямой. Помедлив, я обернулась к Каллуму. Мне стало немного не по себе при мысли, что придется ползти по тесному, темному подземному ходу. Я не знала, что там внутри, но мне пришлось поверить, что Леб не подверг нас опасности, когда на кону стояла жизнь его дочери.

– Если угодно, то электрический стул никуда не делся, – показал на забор Каллум.

– Думаю, нам следует выбрать путь поспокойнее.

Собравшись с духом, я вползла в отверстие и уже через мгновение услышала, как Каллум устремился за мной.

В туннеле едва удавалось двигаться на четвереньках. У меня еще осталось немного свободного места, но когда я извернулась и глянула на Каллума, то различила лишь спину, задевавшую потолок.

Свод туннеля поддерживался белыми деревянными брусьями, на вид не слишком прочными. Больше не было ничего, кроме земли под пальцами.

– А вдруг он обрушится? – подал голос Каллум. – Так и останемся здесь навеки, похороненными заживо?

– Наверное, да.

– Класс! Спасибо, что обнадежила.

Мне захотелось повернуть голову и улыбнуться ему, но угроза обрушения туннеля не была призрачной. Возможно, хватило бы и толчка, да и темно было так, что все равно ничего не увидишь.

Я поползла вперед, вдыхая поглубже, чтобы замедлить воздух, стремительно вырывавшийся из легких. Дыхание Каллума, несмотря на его страхи, было неспешным и ровным; оно успокоило и меня, когда я закрыла глаза и прислушалась.

Я продолжала ползти, пока не ударилась головой обо что-то твердое. Остановившись, я вытянула руку и принялась шарить.

Не замурован ли туннель?

Каллум наткнулся на мои ноги и тоже замер.

– Что случилось?

– Путь перекрыт, – ответила я, толкая шершавый предмет. – Может, нам лучше…

Препятствие сдвинулось раньше, чем я успела произнести трусливые слова о надобности забыть и наш план, и Леба с Адиной. Я толкнула еще, и появилась полоска света. Это были бревна, – вероятно, их навалили, чтобы замаскировать вход.

Я напирала плечом, пока верхнее не скатилось с глухим стуком. Теперь можно было разобраться со следующим. Наконец я выбралась из туннеля и повалилась на траву, усиленно дыша. Было холодно, трава оказалась сырой от росы, но я не расстроилась и лишь судорожно глотала свежий воздух.

Ни выстрелов, ни бомб, ни крика – только утренняя прохлада, шелест листвы и стрекот цикад. По сравнению с таким легким проникновением в Остин побег из Розы предстал далеким кошмаром.

Каллум отряхнулся и шутливо взъерошил мне волосы. Пыль так и полетела. Он коротко улыбнулся, но глаза его смотрели на что-то вдали.

Я обернулась. Туннель вывел нас на холм, откуда открывался прекрасный вид на остинский район рико. Живя в трущобах, я никогда не видела его с такой ясностью.

Район был невелик, примерно десять-пятнадцать квадратных миль, – второй Остин. Первый находился в нескольких милях к югу и, если верить рассказам, представлял собой сплошные руины. Во время войны рибуты уничтожили большинство людских городов.

Я слышала, что Остин называли лучшим городом Техаса. Судя по другим, где я побывала, так оно и было. Он стоял на берегу озера, искрящегося в утреннем свете. Центральные здания были выше, чем в Розе, иные имели по десять-пятнадцать этажей.

Через городской центр проходила широкая улица, которая начиналась неподалеку от окружавших озеро деревьев и упиралась в небольшое симпатичное круглое строение. Оно как бы изображало первоначальный остинский Капитолий. В Техасе не было Законодательного собрания, и я не знала, что находилось в этом здании теперь. Наверное, оно пустовало.

– Где живут твои родители? – спросила я, укладывая бревна на место.

– За Капитолием, на бульваре Лейк-Тревис, – ответил Каллум, указав на широкую улицу. Он вдруг нахмурился и взялся за живот.

– Что с тобой? – Я встала и вытерла руки о штаны.

– Я действительно… – Он сделал глубокий вдох, прижав к животу ладонь. – Похоже, я по-настоящему проголодался.

Он побледнел, а руки теперь дрожали сильнее, чем прежде. Я сглотнула и потянулась к его кисти.

– Наверное, у родителей найдется еда?

Мой голос звучал ровно, хотя меня саму затрясло. Эвер тоже страдала от голода в столовой, когда набивала рот мясом.

– Думаю, немного найдется, – кивнул Каллум.

– Идем – может, еще и по пути чем-нибудь разживемся, – сказала я, крепко сжимая его руку. Солнце уже стояло высоко, и скоро везде станет людно.

Он спустился за мной с холма, и мы пошли дальше по траве; чем ближе мы подходили к зданиям, тем тише становился стрекот цикад. Попасть за капитолий можно было лишь через город, так как ограда КРВЧ находилась неподалеку от окраины, а мне не хотелось рисковать и подходить к ней слишком близко.

Крадучись мы двинулись по переулку, тянувшемуся за кирпичными и деревянными постройками. На соседней улице я заметила нескольких человек, дернула Каллума за руку и ускорила шаг. Он шел, опустив глаза и зажав кулаком рот.

– Что это? – спросил он глухо.

– Где?

– Запах. – Он остановился, подался вперед и уперся руками в бедра. Затем втянул воздух, и я положила руку ему на плечо. – Чем это пахнет – мясом?

Я повела носом, но уловила лишь свежий утренний воздух – возможно, с примесью аромата травы или водорослей.

«Он очень вкусно пахнет. Как… мясо».

Слова Эвер промелькнули в моем мозгу, и я повернулась к людям, испытав леденящий ужас.

Он учуял людей.

Я схватила его за руку, и он резко выпрямился, тараща на меня глаза.

– Тогда пойдем за мясом, – сказала я. – Где тут закусочная?

Каллум не ответил и уставился на людей. Лицо его было непроницаемо.

– Помнишь, как тот малыш хотел меня съесть? – спросил он негромко.

– Или мясная лавка, – продолжила я, не обращая внимания на его слова. – Или бакалея. Где они тут?

– А потом Эвер повела себя так, будто тоже хотела меня съесть. Помнишь? Она вконец одичала и спятила. – Он посмотрел на свои руки.

Мое сердце колотилось вовсю. Я отказалась отвечать, потому что иначе мне пришлось бы признать, что нам следует бояться действий, учиненных над ним КРВЧ, а он и так уже испугался.

– Ты ведь этого не допустишь? – сказал он тихо, переводя взгляд с меня на людей.

Я помотала головой, и вышло излишне рьяно.

– Нет. Не допущу.

Он кивнул и сунул руки в карманы.

– Закусочная примерно в квартале отсюда. Думаю, мясо там есть.

Я подхватила его под руку, и мы рванули вперед. Каллум опустил голову и делал глубокие вдохи, стараясь как можно дольше не сбивать дыхание.

– Вон там, – указал он на потрескавшуюся деревянную дверь за вонючей помойкой.

В помещении гремели тарелки и шипели сковороды; я вынула из-за пояса пистолет и пнула створку.

В кухне работали двое: мужчина и женщина – лет тридцати с лишним и гладкие, как и подобало сытым рико. Мужчина увидел нас первым, издал вопль и вцепился в женщину.

Наверное, мы выглядели хуже, чем обычно, а может быть, рико не привыкли встречаться с рибутами, но я никогда не сталкивалась с таким ужасом. Женщина немедленно разрыдалась и попыталась оттащить мужчину к соседней двери.

– Стойте, – велела я, наведя на него ствол. – Мы ничего вам не сделаем, нам просто нужна еда.

Оба застыли, крепко держась друг за друга и всхлипывая.

– Может, вы прекратите реветь и принесете ее? – рявкнула я. Почему людям обязательно нужно плакать?

Женщина судорожно глотнула воздуха, отцепилась от мужчины и бросилась к холодильнику. Каллум с тихим стоном уткнулся мне в темя.

– Мяса, – уточнила я.

Она повернулась, держа в руках две упаковки сырого мяса, и протянула их нам, содрогаясь от ужаса.

– Жареного или вареного, ты… – Я сделала глубокий вдох. – Мы не животные. – Я указала на стейк, шипевший на гриле, и мужчина стал торопливо заталкивать его в контейнер. – И хлеб не забудь.

Он сунул в пакет целую буханку, туда же отправился контейнер с мясом. Затем он шагнул ко мне, но женщина толкнула мужчину себе за спину и выхватила пакет. Потом повесила его на палец и осторожно сделала шажок в нашу сторону.

Что-то мелькнуло – я заметила это лишь краем глаза, – а в следующий миг на нее уже навалился Каллум.

Оскалив зубы.

Рыча.

Но меня это уже не взбесило. Мой взгляд метнулся к остекленевшим глазам Каллума.

Ноги отказались служить мне, и я в ужасе смотрела, как он развел ее суетившиеся руки и попытался добраться до шеи.

«Ты ведь этого не допустишь?»

Его слова вывели меня из транса. Я прыгнула на него, оттолкнув мужчину. Схватила Каллума за ворот и отшвырнула от рыдавшей женщины с такой силой, что он ударился о стену. Он моргнул и встряхнул головой, но так и не стал прежним.

Это был не Каллум.

Люди съежились на полу, а я подхватила пакет и подбежала к нему.

– Каллум, – сказала я дрожащим голосом.

Он снова моргнул, и вдруг лицо его ожило, глаза недоуменно уставились на меня. Я быстро подтолкнула его к двери, пока он не заметил, в каком состоянии пребывали люди.

– Что…

– Шагай, – перебила я, схватила его за руку и пустилась бежать.

Он сбавил скорость, и я дернула его со всей мочи, увлекая от двери и дальше, по переулку. Мы пронеслись по деловому району и выбежали на широкую мощеную дорогу, которая уходила к дальним домам. Здесь дорога раздваивалась, и я повернула голову к Каллуму:

– Куда?

Оглянувшись, я проверила, нет ли кого-нибудь из КРВЧ, но сзади пока царила тишина. Небо было чистым, утренний воздух – неподвижным.

Каллум указал направо, и мы направились туда. Невдалеке от домов он остановил меня и махнул рукой на ближайшие кусты.

– Я должен что-нибудь съесть, а уж потом подходить к людям, – сказал он, кивнув на мясо. – Не принимать же родных за говядину.

Я снова оглянулась – по-прежнему никого.

– Может, нам лучше пойти дальше? Те люди могут в любую секунду переполошить КРВЧ, и тогда…

– Нет, они этого не сделают, – фыркнул Каллум. – Разве им нужно, чтобы все знали про двух рибутов, которые навестили их забегаловку? Да туда никто носа не сунет! – Он указал на пустое небо. – Они никому не скажут.

Я осмотрела местность. Он был прав: ни челноков, ни охранников.

Последовав за Каллумом в заросли кустарника, я плюхнулась рядом с ним на траву, распечатала контейнер с мясом и протянула ему. Он моментально впился в кусок и принялся поглощать его с невиданной ранее жадностью. Я немного взяла себе, подтолкнула к нему остальное, и он беспрекословно все съел. Я общипывала хлеб, наблюдая за ним.

Покончив с едой, он утерся рукой и уставился на траву. Затем сорвал былинку и принялся мять в пальцах, которые почти перестали дрожать.

– Значит, я напал на ту женщину? Я типа вырубился, но помню… – Его голос был напряжен и тих.

Я не ответила, но он и не нуждался в этом, так как знал, что случилось. Несколько томительных секунд мы просидели молча, пока до меня не дошло, что самое время, наверное, сказать что-нибудь утешительное.

– Может, это пройдет, – проговорила я. – Или обратимся за помощью, когда доберемся до резервации. Там наверняка уже сталкивались с подобным.

– Это верно, – кивнул он.

Я рывком поднялась на ноги и протянула ему руку. Солнце входило в зенит, и у нас оставалось мало времени. Пара из закусочной могла и передумать.

– А пока не дошли, постараемся, чтобы ты не голодал. Я уверена, что все обойдется.

Он взял меня за руку и встал с некоторым облегчением на лице. Он поверил.

Я попыталась улыбнуться, будто тоже поверила.

Глава двадцать пятая

Мы прошли по мощеной дороге и свернули на улицу поуже. Дома там были меньше, чем я представляла, однако чистые и ухоженные, без того мусора, которым были завалены газоны в трущобах Розы.

– Уже близко? – спросила я и указала на внушительные деревья близ городской черты. – Я могу подождать там. Может, схожу проверить охрану на границе трущоб.

– Нет, ты должна пойти со мной! – возразил Каллум, удивленно взглянув на меня.

– По-моему, это плохая мысль. Но я буду рядом.

– Нет, идем вместе! Они захотят с тобой познакомиться.

– Они ничуть не захотят со мной знакомиться.

– Нет, захотят. Ты спасла меня.

– Я пойду, но буду держаться сзади, – вздохнула я. – А то напугаю их до смерти.

– Ничего подобного. Ты вовсе не страшная, пока не нападаешь на людей.

– Напугаю. И ты тоже.

– Ну, я-то уж точно не страшный! И близко нет.

Дальше спорить я не стала и лишь вздохнула; он улыбнулся.

Я искренне надеялась, что он был прав.

Оглянувшись, я посмотрела на верхушки домов побольше, которые высились над деревьями. Видны были только крыши, но сам размер уже выдавал достаток.

– А там что? – спросила я.

– Богачи.

– Я думала, вы тут все богачи.

Каллум весело зыркнул в мою сторону. После еды цвет кожи у него восстановился, и он почти не отличался от себя прежнего.

– Мы живем здесь в основном потому, что недвижимость передается по наследству из поколения в поколение. У моих родителей никогда не было денег. У их родителей – тоже.

– Чем они занимаются? – спросила я. Мне казалось, что богатые люди вообще ничего не делают, но если Каллум трудился в поле, то у родителей наверняка была какая-то работа.

– Мама – учительница, а папа работает на пищевой фабрике. Правда, маму уволили, когда я заболел, так что не знаю, продолжает ли она преподавать.

– Почему?

– Из-за риска инфекции, – объяснил Каллум. – Она подцепила от меня какой-то ослабленный штамм КДХ, а здесь боятся заразить детей.

– Может, ее взяли обратно, когда поправилась.

За каждым домиком виднелись уютные дворики с деревянными изгородями, и, проходя мимо, я заметила растущие там деревья и цветы. Здешняя атмосфера была бодрее во всех отношениях.

Мы свернули за угол, и Каллум вдруг резко остановился, скривившись от горя.

Я проследила за его взглядом и увидела небольшой белый дом с синими ставнями. К передней двери вела мощенная камнем дорожка; маленькие окна, выходившие на улицу, придавали ему странное очарование.

Но перед входом стоял деревянный щит с черной надписью крупными буквами: «Карантин до 24 ноября. Торги – 1 декабря».

Я быстро глянула на Каллума:

– Торги? Это значит, что…

– Они лишились его, – подхватил он убитым голосом.

– Но как?

– Они были по уши в долгах. Потратили все, что накопили, пытаясь меня спасти, и наверняка… – Он сглотнул, и я взяла его за руку.

– У них были друзья?

– Да, но никто бы их не пустил – мало места. И они не взяли бы три лишних рта, когда у всех дела стали хуже некуда.

– Ну и куда же они пошли? – спросила я.

– Не знаю. Скорее всего, туда. – Он посмотрел на восток, в сторону трущоб. – Там КРВЧ селит бездомных. Здесь подобного не потерпят.

Из дома, отстоявшего на квартал, вышел человек. Он хлопнул сетчатой дверью и направился в цветник.

– Нам нельзя торчать на виду, – сказала я.

Каллум продолжал смотреть на трущобы, и меня охватила паника при мысли, что нам придется идти туда. Мне казалось, что у меня будет больше времени.

– Давай-ка зайдем. – Я потянула Каллума за руку. – Пересидим там хотя бы до захода солнца. Никто не сунется в карантинный дом.

– Можно пойти и в трущобы, не откладывая.

– Ночью безопаснее. – Я снова дернула его за руку, и он наконец взглянул на меня. Лицо у него смягчилось. Наверное, заметил мой испуг.

– Ладно, давай.

Мы поднялись по каменным ступеням к маленькой белой двери. Она была заперта, но Каллум распахнул ее мощным пинком.

На первый взгляд дом выглядел больше, чем был на самом деле. Комнаты полупустые, почти без мебели, а вот полы оказались деревянными, блестящими – я никогда таких не видела. В кухне не было стола; в гостиной – лишь старый диван и телевизор. Сложилось впечатление, что здесь побывали воры.

В боковое окно лился солнечный свет, отражавшийся от полов и танцевавший на голых кремовых стенах. Что бы на них ни висело раньше, оно пропало, остались лишь дырочки от гвоздей.

– Наверное, им разрешили взять фотографии, – сказал Каллум, проходя дальше по коридору.

– И мебель?

– Нет, это все, что у нас было.

Я смущенно отвела глаза, хотя имущества у его родителей было намного больше, чем у моих за всю их жизнь.

– Идем, – позвал он.

Ступая по серому ковролину, я последовала за ним в тусклый коридор. Каллум быстро заглянул в первую дверь слева – пустая каморка с несколькими плакатами, на которых изображались герои комиксов. Во вторую дверь он вошел.

Это была его комната. Казалось, ее не трогали со дня его смерти: постель не убрана, по столу разбросаны бумаги и книги; на книжной полке фотографии и электроника неизвестного мне назначения.

Деревянная мебель была старой и обшарпанной, но в комнате царил уют. Стеганое синее одеяло на краю постели выглядело лучше, чем мое тонкое покрывальце в КРВЧ, а солнечные лучи, струившиеся сквозь прозрачные белые занавески, делали комнату просторной и теплой.

– Надо было продать все это или отдать Дэвиду, – молвил Каллум, проведя пальцами по своему, как я решила, школьному ридеру. В трущобах нас часто учили по старым бумажным книгам, но ридеры я тоже видела.

– Нельзя. Когда умираешь и перезагружаешься, все твое имущество становится собственностью КРВЧ.

Они называли это платой за безопасность.

– Ах вот оно что.

Он сел на свою кровать, включил стоявшее на ночном столике радио. Комната наполнилась звуками скрипки и мужским голосом.

– Я скучаю по музыке, – понуро признался Каллум.

– Я тоже скучала – на первых порах.

– Зря я позволил им оплачивать лечение, – сказал он, растирая руками лицо. – Я же знал процент выживаемости и понимал, что в конечном счете это бессмысленно. Я просто ужасно боялся стать рибутом. Настолько, что меня стошнило в изоляторе. – Он поднял взгляд и улыбнулся. – Пока не увидел тебя. Помню, как лежал на полу, пялился на тебя и думал: «Не все еще пропало, если здесь такие клевые девчонки».

Я отвернулась, пряча улыбку; к лицу прихлынул жар. Кровать скрипнула: он встал и поцеловал меня в макушку.

– Пойду проверю, работает ли водопровод. Может, примем душ. – На пороге он ухмыльнулся: – Порознь, разумеется.

Я вся запылала, и это ощущение ничуть не уменьшилось к его возвращению. Он открыл шкаф и вынул оттуда полотенце, черные хлопчатобумажные штаны и зеленую футболку.

– Работает, – сообщил он, протянув мне одежду. – Шмотки будут великоваты, но ты, наверное, хочешь переодеться.

– Спасибо.

– Соседняя дверь.

Белокафельная ванная сияла чистотой. Я успела забыть, что такое отдельная ванная. Раздевшись, я осторожно шагнула под душ. Вода была теплой и приятной; у водостока она бурлила уже красной. Я вся была в крови из-за многочисленных огнестрельных ран.

Из душа я вышла чистой и гладкой; единственным изъяном была изуродованная грудь. Натянула на себя одежду Каллума, расчесала волосы. Потом собрала свою одежду и бросила в угол его комнаты.

Он перестилал постель; светло-серое белье было таким мягким на вид, что мне сразу захотелось забраться под одеяло.

– Я подумал, что тебе захочется поспать, – сказал Каллум, надевая последнюю наволочку. – Ложись запросто, а я пойду в душ.

Я кивнула, но когда он вышел, села за его стол. Взяв электронную рамку, я нажала на кнопку и вывела на экран первый снимок.

Это был Каллум.

Типа.

У Каллума-человека были пышные всклокоченные волосы и светло-карие глаза, на лице застыла непринужденная улыбка. Он обнимал какого-то паренька, но я могла смотреть только на него. На его нечистую кожу и дурацкую улыбку; на невинность, которой он буквально лучился.

Прежде его кожа была темнее. Рибуты выглядели более бледными – знак прикосновения смерти, – но я редко это замечала. В людях горел некий свет, и лишь кончина могла потушить его.

Я надавила на кнопку и пролистала десятки фотографий Каллума с друзьями. Узнать его было почти невозможно.

Каллум подошел сзади, я подняла голову и испытала чуть ли не облегчение оттого, что он был таким, каким я его узнала. Лицо, суровое и волевое, не имело ничего общего с мальчишкой на фото. Взгляд его темных глаз рыскал по комнате – очевидно, теперь уже инстинктивно, в поисках съестного. Он заглянул через мое плечо, нахмурился и потянулся за рамкой.

– Я больше не похож на себя, – сказал он.

– Да, не похож.

– Я не думал, что так изменился. Прошло всего несколько недель.

– Изменился. – Я тронула его пальцы. – Таким ты мне нравишься больше.

Он перевел взгляд со снимка на меня, потом на стену. Я обернулась: он смотрел на наши отражения в зеркале.

– Я больше не выгляжу как человек, – продолжил Каллум.

– Да. Не выглядишь.

Он грустно посмотрел на снимок.

– Когда я очнулся после смерти, то решил, что в основном остался прежним.

– Ну, в каком-то смысле это так, – признала я, забрав у него фоторамку. – Твои человеческие воспоминания начинают исчезать. Особенно о том, что не хочется помнить.

Он поднял бровь:

– А ты разбираешься.

Я пожала плечами, и он поставил рамку на стол, взял меня за руку и поднял со стула.

– Потанцуем? – Он обнял меня, не дав ответить. – Теперь у нас есть музыка. И мне не нужно тебя бить, когда закончим.

– Не нужно. Но если я вконец оттопчу тебе ноги, то можешь не жалеть.

– Этот ход я пропущу, но спасибо.

Он закружил меня раз, другой, третий, пока я со смехом не уткнулась ему в грудь. Я встала на цыпочки, чтобы поцеловать его, он подхватил меня, поднял в воздух и держал, пока я не обвила ноги вокруг его талии.

– Другое дело, – произнес он, коснувшись своими губами моих.

Я закрыла глаза и позволила себе раствориться в поцелуе. Мне нравилось, что можно не беспокоиться ни о внезапном нападении, ни о прохожих. Нравилось ни о чем не думать, чувствуя вкус его губ и тепло его рук.

– Это не танец, – заметила я наконец с улыбкой.

– Он самый, что ни на есть, – возразил Каллум, медленно кружа меня по комнате. – И мой любимый, между прочим.

– Мой тоже. – Я уткнулась в него лбом, вздрагивая от счастья.

Когда песня кончилась, он сел на кровать, взяв меня на колени, запустил пальцы в мои мокрые волосы и поцеловал в шею.

Мне захотелось просунуть руки ему под рубашку и кончиками пальцев прикоснуться к его теплой спине, но я не решилась, мгновенно прикинув, сколько людей или камер за нами следят.

Но их не было. Мы были одни.

Поэтому я сделала как хотела, закрыла глаза и сосредоточилась только на нем.

На нашем дыхании, слившемся воедино.

Его руках, плотно сомкнувшихся на моей талии.

Моих губах на его щеке.

Моем взгляде, искавшем его глаза, и моей улыбке при виде вспыхнувшего в них желания.

Его пальцах, касавшихся моей спины; прохлады, обдавшей кожу, когда он чуть приподнял мою футболку.

Я обмерла, а затем отскочила так быстро, что чуть не сверзилась с кровати. Без его тепла мне сразу стало плохо, но я настолько испугалась, что не могла даже взглянуть на Каллума.

Предлагая переждать в доме, я совсем не подумала о постели. Я не учла, что мы будем одни.

Я не сообразила, во что могут вылиться эти два обстоятельства, если их объединить.

– Извини, – сказал Каллум тихо и чуть смущенно. – Ты не хочешь?

Но я лишь неуверенно хмыкнула.

Что я могла сказать? Я никогда не думала о том, хотелось ли мне секса вообще.

И уж точно не предполагала, что кому-то захочется секса со мной.

– Я… гм… никогда… – Подняв наконец глаза, я увидела на его лице искреннее изумление.

– Ты прикалываешься, – заявил он. – Пробыла там пять лет, и ни разу не было?

– Конечно нет. Никто не хотел ко мне прикасаться. До тебя меня даже не целовали.

Он склонил голову набок, озадаченно рассматривая меня:

– Это же нелепо, Рен.

– Но это правда.

Он придвинулся и коснулся меня коленом.

– Ты просто не хотела, вот тебя и не трогали.

Возможно, он был прав. Я прижала ладони к бедрам, но руки так дрожали, что я поспешно сцепила кисти.

– Впрочем, я тоже не удосужился, – сказал Каллум.

Я испытала внезапное облегчение.

– Серьезно? Секс – первое, чем обычно занимаются новички.

– По-моему, все сразу решили, что я с тобой, и стали держаться подальше. – Он встретился со мной глазами и улыбнулся. – Так и было. И есть. – Он подался вперед и тронул мои губы своими. – Я твой.

Я почувствовала, как в животе растеклась странная тяжесть. Мне было и весело, и жутко, и жарко; хотелось обнять его и больше не отпускать. Я сплела наши пальцы. На этот раз дрожала только я, он был спокоен.

– Мо… можно и заняться, – проговорила я сбивчиво. – Но нам придется оставить футболку.

Каллум покосился на нее:

– Почему?

– Там кошмар. Пусть лучше будет на мне.

– Кошмар? – повторил он недоуменно.

Я промолчала, и на его лице проступило понимание.

– Ох. Так это туда тебе выстрелили?

– Да.

– Рен, мне наплевать на шрам.

– Он уродливый. И там не один.

– В тебя выстрелили не один раз?

– Да. Трижды.

– Тебе же было двенадцать! Кому это понадобилось?

– Не знаю, – тихо и напряженно ответила я. – Ничего не помню.

– Вообще ничего?

В мозгу разнесся крик – мой собственный крик, который превратил бы меня в лгунью, ответь я «нет».

– Кое-что помню, – признала я. – По-моему, это был мужчина. Мы жили в меблированных комнатах; он вошел и начал орать на моих родителей. Не помню, в чем было дело, но вроде из-за наркотиков. А они, как обычно, были под сильным кайфом. – Нахлынули образы, и я нахмурилась. – Мама увела меня в спальню, и я решила, что мы попробуем выбраться из окна. Помню, как я смотрела на траву и думала, что до нее очень далеко. Потом я услышала выстрелы и закричала, а мама зажала мне рот, и…

«Ты хочешь нас убить?»

Я сглотнула, когда в голове прозвучал мамин голос.

– Это все, что я помню, честное слово.

Каллум глубоко и прерывисто вздохнул.

– Прости. – Он выражал ужас всем своим существом.

– За то, что спросил? – уточнила я со смешком.

– Конечно нет.

– Короче, мы можем заняться тем, чего ты хочешь, но ее я не сниму, – заявила я, скрестив на груди руки.

Каллум рассмеялся и попытался умолкнуть при виде моего недоумения, но вырвался новый смешок, и он покачал головой.

– Нет, – сказал он, заведя мне за ухо прядь и поцеловав в щеку. – Подождем, пока ты не расщедришься на что-то большее, чем «можем заняться тем, чего ты хочешь». – Он снова прыснул.

Я залилась краской и уставилась в пол.

– Ох. Я не хотела, это не было…

– Ерунда. – Он прикоснулся губами к моему лбу и соскользнул с постели. – Для протокола: я и не рассчитывал.

Мне захотелось провалиться сквозь землю. Растаять и превратиться из рибута в густую кровавую кашу.

– Я могу спать в родительской комнате, – сообщил Каллум.

Я быстро схватила его за руку:

– Нет, ты ведь останешься?

Я все еще хотела с ним близости, пусть даже не той.

– Конечно. – Он был доволен моим вопросом; я прочла это по глазам, когда он улегся в постель.

Я скользнула к нему и стала придвигаться ближе, пока он не заключил меня в объятия. Я уткнулась в его грудь; он съехал ниже и коснулся губами моего уха.

– Когда у нас будет секс, то весь этот бред насчет «сниму – не сниму» пойдет побоку.

– Но…

– Нет уж, извини. Мне наплевать на шрамы, и тебя они тоже не должны волновать. Всё или ничего.

– Тогда, возможно, ты ни с чем и останешься.

– Я тебя умоляю! Ты долго не продержишься.

Я рассмеялась и приподняла голову, чтобы поцеловать его. Каллум крепче прижал меня к груди, наши губы встретились, и я на секунду подумала, что он мог быть прав.

Глава двадцать шестая

– Рен! – Дыхание Каллума пощекотало мне ухо, и я шевельнулась, задев его щеку лбом. – Солнце садится.

Сквозь сомкнутые веки казалось, что комната купается в оранжевом свете. Кожа Каллума блестела и выглядела почти человеческой.

Я вытянула ноги на мягких простынях. Одеяло я, как выяснилось, сгребла в кулак и подтащила к подбородку. Я находилась внутри облака – роскошного, пышного – и утопала в постели, мягче которой не было ничего на свете. Облако пахло Каллумом: мылом, пряностями, теплом и, безошибочно, самую капельку – рибутом.

Он убрал волосы с моего лба и прижался к нему губами, рассыпав искорки восторга по моему лицу до самой шеи.

– Скоро надо выходить.

Его темные глаза встретились с моими, и я не нашла смысла притворяться, будто мне не страшно. Каллум и сам все видел. Он погладил меня по щеке, и по его пристальному взгляду я поняла, что он не корит меня за страх.

Я кивнула, но не двинулась с места. Вот бы остаться с ним в этой постели на весь день, на всю ночь, на всю неделю! Забыть про дочь Леба, забыть о мифической резервации и обо всем, кроме его рук и улыбки.

И вдруг я увидела, что его трясет. Отдернув от меня пальцы, он откатился в сторону, сел и свесил ноги с кровати. Затем украдкой взглянул на дрожащие руки и потянулся за одеждой.

От ужаса я чуть не задохнулась и уткнулась лицом в подушку, боясь закричать.

– Может быть, у меня найдется футболка поменьше, – проговорил Каллум, вскакивая и подходя к шкафу. – Из тех, что я носил года в четыре.

Я прыснула, не отрывая лица от подушки; потом села и постаралась придать лицу спокойное выражение. Но паника застряла в груди – настойчивая, глумливая.

– Хотя бы в семь, – возразила я. – Не такая уж я маленькая.

– Вот, – сказал он и бросил мне голубую рубашку. – Тоже великовата, но можно завязать узлом.

Он пошел переодеваться, а я натянула свои штаны и его рубашку, которая доходила мне до середины бедер. Я попробовала сделать узел, но бросила это дело и затолкала ее в брюки. Взяла со стула черную фуфайку, которую он вынул специально для меня, и улыбнулась, приложив к лицу мягкую ткань.

Вернулся Каллум и положил в сумку фоторамку, маленькую камеру и смену одежды.

– Можно проверить, не осталось ли у родителей еды, но я сильно сомневаюсь в этом, – проговорил он, застегнув сумку на молнию и забросив ее за спину.

В кухне было голо, если не считать нескольких забытых надколотых тарелок. Каллум пожал плечами и протянул мне руку:

– Готова?

«Конечно нет».

– Готова, – ответила я.

Потом еще раз обвела взглядом комнату, и мы вышли сначала в коридор, потом в гостиную. До самого выхода Каллум старался не смотреть вокруг и, даже открывая мне дверь, глядел в пол. По сравнению с прошлым вечером температура упала на несколько градусов, и холод пробирал до костей. Даже Каллум зябко поежился.

– До перехода сделаем небольшую остановку, – заявил он, указав на соседний дом. – Я должен выяснить, где моя семья.

– И как ты себе это представляешь? Заглянем и спросим?

– Ну да, – ответил он и потянул меня за руку в обход дома. Не успела я ничего сказать, как он уже постучал в окно.

Занавески разошлись, и за стеклом показался мальчик ненамного младше нас. Увидев, кто перед ним, он издал вопль и поспешно задернул шторы.

– Эдуардо! – крикнул Каллум. – Мне нужно только узнать, куда подевались мои родители и Дэвид!

Эдуардо выглянул снова, прижался лбом к стеклу и расширил глаза.

– Каллум?!

– Да.

– Дело плохо?

Вопрос мог означать что угодно, но Каллум кивнул.

– Да. Дело плохо.

Эдуардо в ужасе моргнул, стекло запотело от его дыхания.

– Ты сбежал?

– Да. Ты знаешь, куда подались мои?

– Мама сказала, что в Высотки.

– Спасибо, – отозвался Каллум и сделал шаг назад.

– Погоди, – сказал Эдуардо, поднимая раму. Каллум отступил еще немного. – Какой у тебя номер?

– Двадцать два, – вскинул запястье Каллум.

– Клево! – пискнул Эдуардо.

Я рассмеялась, и Каллум послал мне улыбку.

– А это кто? – спросил Эдуардо.

– Рен. Сто семьдесят восемь. Не называй ее клевой.

– Сто семьдесят восемь! – излишне громко воскликнул мальчишка. – Во имя Техаса!

– Спасибо, – снова сказал Каллум и потянул меня в сторону. Мы собрались уйти.

– Стойте, стойте! – позвал Эдуардо. Мы обернулись, и он нервно закусил губу. – Когда ты умер, моя мама спросила, чего бы я хотел, если бы заболел.

– А чего бы ты хотел? – повторил Каллум.

– Ну, ты понял. Чтобы она знала наверняка. – Он изобразил из пальца пистолет и приставил к виску.

Я слышала об этом. Моего мнения на сей счет никто не спрашивал, и я не знала, что сказать. Такое же выражение появилось на лице у Каллума. Он вопросительно посмотрел на меня.

– Нет, – сказала я.

Эдуардо уставился на Каллума в ожидании подтверждения, и я на мучительно долгую секунду подумала, что он не согласится.

– Нет, – наконец произнес Каллум. – Рискни стать рибутом.

– Ты говоришь так, потому что у тебя мозги потекли? – спросил Эдуардо.

– Может быть. – Каллум весело затряс головой, и мальчишка оскалился в улыбке.

Я потрясенно взглянула на Каллума, когда он рассмеялся и отвернулся. В жизни не видела столь дружеской беседы между человеком и рибутом.

– Ты знаешь, где находятся Высотки? – осведомился он, приобняв меня за плечи.

– До главной площади, наверное, дойдем. – Я оглянулась на запертое окно Эдуардо. – Вы дружили?

– Да.

– Он нас не очень-то испугался.

– Большинство детей больше боятся Перезагрузки, чем самих рибутов.

– Пожалуй, и правильно.

Мы двинулись по задворкам и дальше шли молча. С каждым шагом мой страх усиливался, и перед мысленным взором начали проступать знакомые картины трущоб.

Дойдя до стены, я остановилась. Кто-то красиво расписал ее, изобразив играющих детей и взрослых, бегущих в лучах солнца. Мне захотелось удавить художника.

Офицеров с этой стороны не было. Кому придет в голову пробираться в трущобы?

– Я боюсь. – Признание вырвалось у меня помимо моей воли.

Каллум взглянул на стену.

– Возвращаться?

– Да.

– Может быть, там лучше, чем тебе помнится.

Я выпрямилась во весь свой маленький рост и сделала глубокий вдох. Выбора не было. Придется идти.

– Дай мне сначала проверить, – сказала я.

Взобравшись наверх, я осмотрелась и не увидела ничего, кроме травы, пока не взглянула налево и не заметила офицера, стоявшего в нескольких футах от стены.

– Тихо, – шепнула я Каллуму и спрыгнула с мягким стуком.

Офицер повернулся. Каллум приземлился рядом со мной, и мы побежали. Вокруг царила тишина. Офицер либо был мятежником, либо решил не суетиться из-за пары полоумных детишек, прокравшихся из рико в трущобы.

Все казалось знакомым. Вдалеке находился центр трущоб, справа – больница, слева – кварталы лачуг.

Пахло смертью. Чистый воздух рико исчез, от аромата цветов осталось одно воспоминание.

Я ощутила себя дома. Мы были в худшем районе трущоб, где когда-то жила моя семья; прищурив глаза, я узнала большое здание, набитое крошечными квартирками.

«Ты хочешь нас убить?»

Споткнувшись обо что-то, я шмякнулась носом в грязь, ахнула и выбросила из головы родительские образы.

– Рен, – произнес Каллум, опустившись на колени рядом.

Мое дыхание вырывалось короткими толчками, как у человека. Я тоже встала на колени и уперлась руками в бедра.

Зачем я согласилась сюда идти? Зачем так надругалась над собой?

Каллум подхватил меня и понес на руках. Я зарылась лицом ему в грудь и попыталась дышать пореже, но тело все равно сотрясала дрожь.

Сразу за зданием больницы он быстро свернул и бережно усадил меня. Я подтянула ноги к груди. Он присел на корточки и чуть взъерошил мне волосы.

– Не хочу здесь находиться, – прошептала я, уткнувшись лицом в колени. Мне было стыдно.

– Я понимаю. – Он продолжал гладить меня по волосам, и это успокаивало. Дыхание постепенно замедлилось, а после прошла и дрожь.

– Вспомни что-нибудь светлое и расскажи, – предложил Каллум.

– Такого нет.

– Должно же быть хоть что-нибудь.

– Если и есть, я не помню.

– А ты подумай.

Это казалось напрасным трудом, но я закрыла глаза и попробовала. Мне не вспомнилось ничего, кроме криков и выстрелов.

– Мама сказала, что я похожа на мартышку, – проговорила я наконец.

Он непонимающе посмотрел на меня:

– Прошу прощения?

– Она сказала, что я похожа на мартышку, когда сутулюсь, и что у меня милое личико, которое не нужно прятать.

– Личико и правда милое, – чуть улыбнулся он.

– Ну и вот – наверное, это и есть светлое. Во всяком случае, с души не воротит.

– Какая она была? – спросил Каллум.

– Не знаю. Помню только урывками.

– Теперь уже больше?

– Да.

– Может быть, это значит, что ты скучаешь по ней?

– Может быть, это значит, что у меня жалкое подсознание?

Он рассмеялся и нежно поцеловал меня в лоб.

– Тебе не хватает родителей, – сказала я. Это был не вопрос.

– Да. – Он чуть ли не устыдился.

– Тогда пойдем их поищем, – вздохнула я и медленно встала. – Скоро мне надо быть на Гваделупа-стрит и высматривать челноки. Адина выйдет на ночное задание.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Можем еще отдохнуть.

– Мы весь день отдыхали.

– Ну, не только, – возразил он с лукавой улыбкой, от которой я покраснела.

Он обнял меня за талию и поцеловал. Да, это верно – значительную часть дня мы больше целовались, чем спали.

– Спасибо, – произнес Каллум, отпустив меня. – За то, что пошла со мной и не зудела, когда я захотел повидать родителей.

– Еще как зудела.

– Тогда спасибо за то, что зудела минимально.

– Не за что.

– Туда? – показал он пальцем.

Я кивнула, и мы пошли по дороге. Было безлюдно. Ни души, и это подтверждало правильность моих воспоминаний: в трущобах Остина строго соблюдался комендантский час.

Из-под ботинок поднимались пыль и грязь, и ветер возвращал их мне на брюки. От пронизывающего холода я поежилась и обхватила себя руками.

Ноги мои едва волочились, шарканье подошв звучало знакомо и успокаивало.

– Привал? – спросил Каллум, весело посмотрев на мою обувь.

– Нет. Это напоминает… – Я подняла голову и увидела справа школу. Три одинаковых белых здания. Она была больше, чем в Розе, и уж точно живее. Ее украсили всем, что подвернулось под руку. Густой черной жидкостью кто-то нарисовал крупные цветы, как бы стелющиеся по стене.

Одна сторона самого крупного здания была чем-то покрыта, и я почувствовала, как сдавило горло, когда вспомнила, что это такое.

– Задержимся на минуту? – спросила я, выпустив руку Каллума.

– Конечно. А что это? – спросил он, следуя за мной следом.

– Фотоколлаж. Здесь собраны все умершие дети.

Лицо Каллума просветлело.

– И ты там есть? В человеческом виде? – Он ускорил шаг и обогнал меня.

– Вряд ли. По-моему, фотографии отдают родители. Но я подумала, что, возможно…

Я подошла к стене. Сотни приклеенных к ней снимков защищал толстый пластик. Каждый месяц учителя снимали его, добавляли новые, а мы собирались вокруг и рассказывали истории о ребятах, которых не стало.

– Может, эта? – спросил Каллум.

Я посмотрела на худенькую светловолосую девочку:

– Нет.

Снова и снова я всматривалась в лица на стене, но ни в ком не узнавала себя. Скорее всего, у родителей вообще было мало моих фотографий, и мне с трудом верилось, что кто-то стал бы их искать после нашей смерти.

А потом я увидела ее.

Девчушка не хмурилась в объектив, но весь ее вид выражал недовольство. Несмотря на грязные белокурые волосы и мешковатую одежду не по размеру, выглядела она очень грозно, насколько вообще может быть грозным одиннадцатилетний ребенок. Сразу было понятно, что сломать ее нелегко. У нее были яркие голубые глаза – единственная симпатичная часть лица.

Это была я.

Я тронула пластик, прикоснувшись к уродливому человеческому личику.

– Вот это ты? – спросил Каллум, встав рядом. – О нет.

– Я самая, – тихо возразила я.

Он прищурился в темноте, вглядываясь в снимок. Наверное, рассматривал впалые щеки, или острый подбородок, или взгляд, обращенный к камере.

– Ты уверена?

– Да. Я помню, как учитель фотографировал.

– Сейчас ты другая.

– Она была редкая уродина.

– Никакая не уродина. Посмотри на себя! Ты была клевая. Не слишком веселая, но клевая.

– Она никогда не веселилась.

– Я рехнусь, если ты продолжишь говорить о себе в третьем лице.

Я улыбнулась:

– Извини. Я больше не чувствую себя этой особой.

– Это верно. – Он присмотрелся снова. – Никогда об этом не думал, но я рад, что ты не человек. Правда, дико звучит?

– Нет. Я тоже рада, что ты не человек. – Я протянула руку. – Идем.

– Подожди, – сказал Каллум и вынул из сумки фотокамеру, потом поднес ее вплотную к снимку и щелкнул затвором. – Надо, чтобы у тебя остался хотя бы один портрет.

Убрав камеру, он взял меня за руку, и мы устремились в город. Когда мы дошли до супермаркета и небольших лавок, дорога стала шире. В центре пролегал прямой и длинный проспект, который я в своей памяти заменила аналогичным из Розы.

Но он оказался другим. Все деревянные дома были выкрашены, как будто там жили богачи, которым некуда девать деньги. Однако здесь не оказалось обычного белого или серого цвета. Каждый дом был искусно расписан: огромные розовые цветы, оранжево-красные языки пламени на дверях, а на торцах – просто отпадные разноцветные скелеты.

– Здесь красивее, чем в Розе, – удивленно заметил Каллум.

– Вон там Высотки, – отозвалась я, указав на трехэтажный комплекс в конце улицы.

Он сжал мою руку. Мы дошли быстрее, чем я ожидала. Удивительно, но я сразу направилась куда надо.

– Могло быть… и хуже, – произнес Каллум, взглянув на Высотки.

Могло. Под самой крышей кто-то нарисовал солнце, а между окнами – небо и деревца. Ничего подобного я не помнила, знала только, что этажей всего три, это было самое высокое здание в остинских трущобах.

Мы приблизились к двери, и Каллум изучил прикрепленный к стене список жильцов.

– Квартира двести третья, – сказал он, указав на фамилию «Рейес».

Затем подергал дверь главного входа, но та оказалась заперта. Он дернул сильнее, тогда замок поддался, и мы проскользнули внутрь.

Я поплелась за Каллумом на второй этаж. Обычные грязно-серые стены, усыпанный мусором бетонный пол. До меня доносились приглушенные людские голоса; и вот Каллум приложил ухо к двери с номером двести три.

Он жестом подозвал меня, но я смогла сделать всего несколько шагов. Меня охватил липкий ужас. Надо было отговаривать его пожестче.

Каллум постучал, и голоса за дверью смолкли.

– Мама? Папа? – прошептал он.

Из квартиры донесся грохот, и Каллум подскочил. Мне захотелось закрыть глаза руками и спрятаться, пока все не кончится, но я выстояла.

Дверь со скрипом отворилась. Я никого не увидела, но Каллум улыбнулся. Створка отошла чуть дальше.

Мужчина, ее приоткрывший, был очень похож на Каллума: высокий, худощавый, с темными волосами, такими же всклокоченными, как у сына на старых снимках.

Он потрясенно разинул рот, дрожа всем телом. Он шарил ошалелым взглядом по Каллуму, словно что-то искал.

За его спиной показалась женщина, ее темные волосы были собраны в неряшливый пучок. У нее была такая же, как у Каллума, смуглая кожа, хотя чуть темнее – ведь она была человек; глаза же, тоже черные, были расширены и безумны. Она зажала ладонью рот, издавая странные животные звуки.

– Все хорошо, это же я! – произнес Каллум и перестал улыбаться.

Я на секунду задержала дыхание, надеясь на лучшее.

Слезы могли быть от счастья.

Шок – оттого, что они не чаяли увидеть его вновь.

Сейчас они обнимут его и скажут, как стосковались по нему.

Отец издал сдавленный всхлип и зажмурился.

Он был не в силах взглянуть.

– Это все еще я! – в отчаянии воскликнул Каллум.

Его мать взвыла, и я быстро оглянулась. Из квартиры напротив таращился какой-то человек.

Я шагнула вперед и тронула Каллума за руку; его родители при виде меня впали в полную истерику.

– Идем, – позвала я мягко.

– Мама! – вскричал Каллум, чуть не плача. – Разве ты… – Обеими руками он схватил ее кисть. – Это по-прежнему я, посмотри!

Она, вырываясь и рыдая, еще крепче зажала ладонью рот. Наверно, Каллум был слишком холодным. Мертвым.

– Папа, взгляни на меня, – попросил он, оставив в покое мать и отчаянно пытаясь перехватить взгляд отца. – Только взгляни!

Они не послушались. Отец начал суетливо махать руками: уходи. При этом он посматривал в коридор.

– Уйди. – Его голос был глух и сдавлен, он толкнул жену к себе за спину. – Если тебя увидят…

КРВЧ арестовала бы обоих родителей, если бы застала здесь Каллума.

– Но… – Каллум судорожно вздохнул, заметив что-то позади них.

Я привстала на цыпочки. Возле дивана стоял темноволосый мальчик. Дэвид, как я предположила. Его взгляд был прикован к Каллуму, но он и шага не сделал к брату.

– Уходи, – повторил отец, отступив в квартиру.

Дверь захлопнулась.

Глава двадцать седьмая

При взгляде на Каллума, который беспомощно смотрел на то место, где только что стояли его родители, меня охватило разочарование. Возможно, мне раньше казалось, что он был прав насчет них.

Я протянула ему руку, но он витал в другом измерении и забыл о моем существовании. Когда я сжала его ладонь, он вздрогнул.

– Пойдем, – сказала я, осторожно потянув его за собой.

Он дал увести себя по коридору, безвольно шел за мной вниз по лестнице, но то и дело оглядывался даже после того, как скрылась из вида дверь. Я боялась, что он вырвется и сделает вторую попытку, а потому крепче стиснула его пальцы. Мы вышли в холодную ночь.

Каллум остановился перед зданием. Его куртка распахнулась на ветру, когда он повернулся ко мне лицом. Он был так спокоен и бесстрастен, что мне стало страшно пошевелиться – только бы не сорвался.

Но мы стояли у всех на виду в окружении домов, полных любопытных людей, которые уже прильнули к окнам. Двумя этажами выше я видела Дэвида, с разинутым ртом упершегося ладонями в грязное стекло.

Я осторожно потянула Каллума за руку, и он последовал за мной, когда я перешла на бег. Мы снова устремились по длинной улице мимо броско раскрашенных домов. Я не знала, куда направлялась, но, когда мы добежали до супермаркета, Каллум свернул с дороги. Он провел рукой по шее сзади и обогнул деревянное здание; я молча пошла за ним.

Коснувшись пальцами стены, он тяжело вздохнул:

– Дай мне минуту.

Он закрыл глаза, но я все равно кивнула, так как не знала, что сделать еще. Мне давно следовало подыскать слова утешения. Я ведь ждала такого исхода – почему не подумала?

Просто стоять столбом и пялиться на него уж точно было не лучшим способом успокоить. Я обняла его за талию и прижалась щекой к плечу.

– Сочувствую тебе, – шепнула я.

По щекам Каллума скатились маленькие слезинки. Он поцеловал меня в лоб, затем кашлянул, отстранился и пристыженно протер глаза, как будто не хотел выдать своих слез и уничтожал улики.

Я подумала, раз у человека есть слезы, значит есть и чувство стыда.

– Значит, идем за Адиной? – спросил он.

Ему явно не хотелось говорить о том, что случилось, и я не могла винить его за это.

Когда я сплела наши пальцы, то почувствовала, как сильно дрожит его рука. Я сделала глубокий вдох. Возможно, он так переживал из-за родителей.

Или собрался впасть в безумие.

Так или иначе, я не показала свой страх и крепче сжала его руку, когда мы вынырнули из переулка и торопливо зашагали по улице. В этом районе крохотные домишки лепились друг к другу впритык, а в конце дороги высился совершенно неуместный здесь многоквартирный комплекс. Все дома тоже были расписаны: одни – рисунками, другие – словами. Дерзкими словами. Теми, за которые в Розе полагался немедленный арест.

«Верните Техас!»

«Техасцы хотят свободы!»

Каллум покосился на них.

– Странные места, – пробормотал он.

Он был прав. В Остине моего детства я не помнила ничего броского и бунтарского. Что-то изменилось.

Рев челнока заставил меня обернуться. Он коснулся земли в конце Гваделупа-стрит, и мы вжались в стену, когда из люка вышло пятеро рибутов. Все они выглядели одинаково в черной одежде и шлемах, но я заметила у одного длинный хвост темных волос.

– По-моему, это она, – произнесла я, выглянув из-за угла.

Группа разделилась. Темноволосая девушка пошла по Первой улице и сразу скрылась из виду.

Мы побежали следом, хоронясь за домами от остальных рибутов. Свернув на Первую улицу, я увидела Адину, она стояла перед зданием и изучала предписание.

Каллум привалился к проволочной изгороди, тяжело дыша и держась за живот.

– Если там человек, то мне не стоит входить…

Я заколебалась, переводя взгляд с него на нее. Наверное, он был прав.

– Ладно. Никуда не уходи, хорошо? Кричи, если почувствуешь… себя странно. И будь готов бежать, когда мы вернемся.

Он кивнул и махнул рукой, отпуская меня. Я бесшумно метнулась через лужайку; Адина тем временем постучалась в дверь дома. Затем отвела ногу и распахнула ее сильным пинком.

Людских криков не последовало; я прокралась за ней по лестнице. Уперев руки в бока, Адина стояла посреди небольшой гостиной и осматривалась. Похоже, что дом был пуст.

Я обхватила ее сзади, и она ахнула. Другой рукой я нащупала камеру, сорвала ее со шлема и отшвырнула к стене.

Адина сбросила мою руку с живота и нанесла удар, чуть промахнувшись мимо скулы. Я попыталась поймать ее взгляд и вразумить, но она вновь накинулась на меня – быстро и яростно. Я увернулась и сделала подсечку. Она подпрыгнула над моими ногами и врезала мне в лицо кулаком.

Я удивленно моргнула. Неплохо для номера Тридцать девять.

Уклонившись от очередного удара, я перехватила ее руку и завела за спину; затем подтянула к себе, пока наши лица не оказались совсем рядом. Я не хотела говорить при включенном коммуникаторе и выразительно посмотрела ей в глаза.

На ее лице отразилось недоумение. Она оттолкнула меня и вскинула руки, словно желая продолжить поединок. Я подняла свои в знак того, что сдаюсь, и показала пальцем на свой штрихкод.

Она нерешительно шагнула вперед и сдвинула шлем, открыв длинные каштановые волосы. Затем посмотрела на меня расширившимися золотисто-карими глазами, полными подозрения и любопытства.

Я полезла в карман, и она вцепилась мне в запястье. Я раздраженно зыркнула на нее, стряхнула ее руку и вынула записку Леба. Протянула ей, и она хмуро уставилась на нее. Потом выхватила листок из моих пальцев.

С непроницаемым лицом Адина быстро пробежала глазами текст. Когда она снова посмотрела на меня, я потянулась к ее коммуникатору. Она не противилась, и я стиснула прибор в кулаке.

– Хочешь пойти со мной? – прошептала я.

– В ту самую резервацию? – спросила она, заглянув в записку.

– Да.

Я быстро обернулась к дверному проему: Каллум так и стоял возле изгороди, запрокинув лицо.

Несколько секунд она молчала, сжав губы и задумчиво сдвинув брови. Когда взглянула на меня снова, я уже не сомневалась, что услышу отказ. Неделями раньше, до встречи с Каллумом, я и сама сказала бы «нет».

Адина чуть заметно кивнула.

– Да? – уточнила я.

– Да, – подтвердила она, аккуратно сложила записку и сунула в карман.

Я раздавила коммуникатор и бросила на пол обломки. Извлекла пеленгатор и принялась водить им вдоль ее тела, пока не зажглась лампочка – маячок оказался над левой ключицей.

– Твой маячок, – прошептала я, достала нож и сделала надрез чуть ниже шеи. Адина не шелохнулась, когда я вытащила устройство и аккуратно положила на пол.

– Меня зовут Рен, – представилась я.

– Адди, – сказала она. – Ты знаешь моего отца?

– Да, но нам надо бежать. Они…

Сдавленный, полный ужаса крик взрезал тишину ночи. Я резко обернулась, отыскивая глазами Каллума.

Он исчез.

Я вылетела за дверь, слыша за спиной шаги Адди, быстро сбежала по ступеням и выскочила на газон.

Калитка в соседней изгороди была открыта.

Дверь в дом – выломана.

Я опрометью пересекла двор и перепрыгнула через ее остатки. В кухне царил полный разгром: стулья расшвыряны, стол перевернут.

– Каллум? – крикнула я.

Из дальней комнаты донесся рык, я кинулась в коридор и замерла на пороге спальни.

Человек был распростерт на полу, руки Каллума сомкнулись на его горле. Застывшие глаза мужчины смотрели мимо меня.

Он был мертв.

Каллум ослабил хватку, разинул рот и приготовился вырвать здоровенный шмат из шеи.

Я бросилась через комнату и оттолкнула Каллума до того, как он впился в свою жертву. Мы грохнулись на пол, и зубы Каллума царапнули по моему плечу, а сам он утробно рычал и молотил руками. Я прижала их к полу и навалилась сверху.

– Каллум, – процедила я, с силой припечатав его руки, когда он попытался вырваться.

Я смотрела то на него, то на мертвеца. Нельзя, чтобы он увидел. Если вытащу из комнаты, то можно и вовсе ничего не говорить. Незачем ему знать.

– Бери за ноги, – велела я Адди, хватая Каллума под мышки.

Она повиновалась и резко свела ноги Каллума, когда тот вздумал ее пнуть. Мы дружно подняли его.

– Унтер-шестидесятый? – спросила она.

– Да. Двадцать два.

– Она сбежала! Тридцать девять сбежала!

Крик, раздавшийся из соседней двери, заставил нас вскинуть головы. Придется спешить. Держа Каллума за ноги, Адди быстро попятилась назад в комнату, направляясь к выходу в задней части дома; она ежесекундно озиралась, чтобы видеть дорогу.

Дверь с улицы распахнулась, когда мы выскочили во двор; я стала отчаянно озираться в поисках укромного места. С Каллумом на руках от погони нам было не уйти.

Двор дома был обнесен каким-то гнильем, и я припустила вперед по траве. Каллум покачивался на весу и больше не сопротивлялся. Только хлопал глазами и тряс головой, словно старался прочистить сознание.

Адди отперла калитку, мы скользнули в переулок. Крики и топот звучали совсем близко. Я впилась пальцами в плечи Каллума, и мы побежали. Нельзя было зайти так далеко и угодить в плен.

Когда мы приблизились к разбитой дороге с ветхими домами и несколькими лавками, Адди резко свернула, и я не стала спорить, поскольку она лучше знала город, а у меня не осталось светлых идей.

Крики стали громче, едва она пересекла двор и обогнула дом. В окне мерцал тусклый свет, и я постаралась бежать как можно тише.

Мы устремились в крохотный сарайчик, где едва могли поместиться втроем. Адди выпустила ноги Каллума, и те поволочились в пыли, пока не пошли. Он осторожно высвободился из моего захвата, Адди распахнула дверь.

Мы вбежали внутрь. Я налетела на грабли и споткнулась об ящик с инструментами, но потом все же отыскала свободное местечко у стены. Каллум устроился рядом на полу, я уже хотела сказать ему, чтобы не рассиживался и приготовился бежать, однако он был настолько сломлен, что у меня не нашлось слов.

Адди попробовала запереть дверь, но, похоже, испортила замок, а потому бросила это дело и придержала ее за ручку, вслушиваясь в происходившее снаружи. Невдалеке орали, и я положила руку на пистолет.

– Это Адина? Что случилось? – прошептал Каллум, повернувшись ко мне. Глаза у него были круглые и тревожные, будто он уже что-то заподозрил.

– Ты вырубился на минуту, – шепнула я, когда голоса начали отдаляться.

– И да, я Адди, – подхватила Адина.

Каллум посмотрел на нее, но она продолжала сосредоточенно вслушиваться в звуки погони. Тогда он обернулся ко мне, и мне пришлось опустить взгляд, чтобы он не заметил страха.

– Рен, – произнес он спокойно и твердо. – Что там произошло?

Нужно было сочинить какую-нибудь ложь. Придумать байку, чтобы заполнить пробелы. Может, сказать ему, что на него напали, а я вовремя подоспела?

Но меня замутило от этого вранья. Он примется благодарить, и меня вырвет.

Я все медлила с ответом, а он смотрел на меня так, словно уже знал: случилось нечто ужасное. Чувствуя, как все тело сотрясает противная дрожь, я скрестила на груди руки и прошептала:

– Прости. Нельзя было тебя оставлять.

– Я кого-нибудь ранил?

Я кивнула. Горло опять горело, и я попыталась глотнуть. Не помогло.

– Я кого-то убил?

– Да, – выдавила я.

Он молчал, и я наконец решилась поднять глаза. Скованный ужасом, он словно застыл.

– Ты не виноват, – сказала Адди. – Я видела, что творят эти уколы, сама там была и…

Каллум предупреждающе вскинул руки. Она закрыла рот и пожала плечами, выразительно посмотрев на меня. Сказать ей больше было нечего.

Как и мне. Шаги снаружи стихли, и я сползла по стене, опустившись рядом с Каллумом. Его глаза были закрыты, руки сцеплены на затылке.

– Прости, – прошептала я. – Это моя вина. Я обещала, что ты никому не причинишь вреда, – и не сдержала слова.

Что значит еще один труп при моем-то послужном списке? Мне хотелось сказать ему об этом, напомнить, что я убила больше людей, чем довелось бы ему когда-либо. Но такие сомнительные доводы вряд ли утешили бы его.

Каллум встряхнул головой, опустил руки и посмотрел мне в глаза. Я ожидала увидеть скорбь, но его взгляд был жестким и злым. Решив, что он начнет кричать на меня, я уже внутренне собралась, но он лишь сжал мою руку.

– Это не твоя вина, – твердо сказал он. – Виновата корпорация.

Адди пробормотала что-то похожее на согласие. Я вскинула голову, сообразив, что она могла оказаться в той же ситуации.

– А ты себя хорошо чувствуешь? – спросила я. – Тебе делали уколы?

– Делали. Правда, пока все нормально. Я сейчас между курсами.

– То есть? – не понял Каллум.

– Они делают много курсов, – объяснила Адди. – У тебя, видно, первый.

– Пожалуй. Я пробыл там всего несколько недель.

– Тогда наверняка первый. Сначала тебя накрывает, потом тебе что-то дают, и ты снова нормальный. Какое-то лекарство или противоядие. А дальше начинают заново.

В огромных глазах Каллума загорелась надежда; я тоже слушала, затаив дыхание.

– Я точно не знаю, – быстро добавила Адди. – Но друзья сказали, что на прошлой неделе мне сорвало чердак, а сейчас все в порядке. Вовремя, кстати. И на том спасибо.

– Твой отец мог это знать, – сказала я.

Возможно, именно поэтому он так торопился раздобыть для нас пеленгатор. Я сжала кулак, и ногти впились в ладонь. Леб не позаботился проверить состояние Каллума.

– Если есть противоядие, то оно может быть у повстанцев, – с надеждой предположил Каллум. – А если нет, они достанут.

Я посмотрела на него с сомнением. Мне еле удалось уговорить Леба помочь нам – и только в обмен на ответную помощь.

– Я не могу оставаться таким, – заявил Каллум, не обращая внимания на мои опасения. – Ведь будет только хуже? – обратился он к Адди.

– Вероятно, – тихо ответила она. – Тем, кого просто кололи без перерывов… им лучше не стало.

В горле вдруг образовался комок, и мне пришлось несколько раз сглотнуть, чтобы вернуть дар речи.

– Мы должны хотя бы попросить повстанцев, – сказал Каллум.

– Попросим, – кивнула я. – А если откажут, добудем сами.

– Серьезно? – вскинула брови Адди. – Ты знаешь, как проникнуть в КРВЧ?

– Да.

Она сжала губы и шагнула ко мне.

– Только что выкрала меня, а теперь хочешь…

Какой-то звук заставил нас оглянуться. Дверь сарая распахнулась.

На пороге стоял офицер КРВЧ.

И направлял на нас пистолет.

Глава двадцать восьмая

Я вскочила и бросилась на офицера, мучительно сознавая отсутствие шлема. Но Адди успела первой и схватила его за руку в тот самый миг, когда он выстрелил. Пуля прошла мимо и пробила стенку сарая.

Офицер выстрелил снова, и Адди споткнулась: пуля попала ей в грудь. Офицер крутанулся ко мне, и тут я врезалась в него и повалила в грязь. Каллум метнулся к нам и вывернул из его руки пистолет.

Снаружи донеслись крики: другие офицеры услышали шум схватки. Я топнула по ноге человека и била, пока не раздался хруст; он взвыл и пополз прочь.

Перепрыгнув через него и протянув руку Каллуму, я бросилась к двери. Адди выбежала следом за нами.

Мы пересекли двор и вернулись на разбитую мостовую. Оглянувшись, я увидела преследователей: их было пятеро. Один выстрелил, и я пригнулась, прикрыв руками затылок, как будто это могло остановить пулю.

Адди была отличной бегуньей благодаря длинным ногам; она вырвалась вперед и на перекрестке свернула налево. Под свист пуль мы устремились за ней и как раз успели заметить, как она резко свернула еще раз – снова налево, обогнув двухэтажное здание. Я последовала за ней, она уже ждала в дальнем конце, прижавшись к стене и наблюдая за улицей, с которой мы только что выбежали. Офицеры пронеслись мимо; мы выдержали полсекунды, бросились обратно и поспешили в противоположную сторону.

Вскоре мы оказались на краю города, где густые лесопосадки сменялись пустырем перед забором КРВЧ. Мы остановились в темноте, и я оглянулась на далекие дома. Офицеров не было видно, но над городом кружили челноки, обшаривая улицы лучами прожекторов.

– Неужели это… и был весь твой план? – поразилась Адди, держась за дерево и переводя дух. – Просто схватить меня и бежать?

– У тебя есть лучше? – угрюмо осведомился Каллум.

– Держу пари – что-нибудь да придумала бы.

Я закатила глаза и вытащила из кармана карту Остина. Мы были недалеко от повстанцев. До их убежища можно было добраться за десять минут, если не будет преследования.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила я Каллума.

– Нормально, – кивнул он. – Но все еще… – Он поднял руку, показывая, как сильно она дрожит.

– Тебе нужно мясо, – сказала Адди. – Помогает. Особенно когда так тянет на человечинку. Оно вроде как обманывает организм на какое-то время.

– Найдем, как только доберемся до повстанцев, – отозвалась я, еще раз огляделась и села на землю.

Каллум устроился рядом и переплел свои трясущиеся пальцы с моими. Мне захотелось обнять его крепко-крепко, вселяя уверенность в том, что все будет хорошо; себя я тоже хотела убедить в этом. Но пришлось сдержаться: Адди могла не понять.

Она все еще стояла и перечитывала отцовскую записку.

– Почему он послал тебя? – спросила она, не поднимая глаз.

– Потому что я искала способ выбраться и заключила с ним сделку.

– Он поможет тебе, если ты поможешь мне.

– Да.

– Ты могла нарушить уговор и просто сбежать.

– Мы не узнаем, где находится резервация, пока я не доставлю тебя к повстанцам.

Она закусила губу и вздохнула:

– Они нам совсем не доверяют.

– Леб был очень добр ко мне, – возразила я, испытав угрызения совести, когда осознала, что ее разочарование адресовалось отцу. – Он лучший офицер из тех, с кем я работала. И он сказал, что у него есть еще дети, поэтому понятно, почему он не хотел рисковать всем.

– Пожалуй. – Она посмотрела на Каллума. – А ты сбежал из-за того, что сходил с ума?

– Нет, это началось позже. – Он издал невеселый смешок и провел рукой по лицу. – Меня хотели ликвидировать за отказ убивать.

Адди отвернулась, явно почувствовав себя неуютно, и я сжала руку Каллума. Он уставился в какую-то далекую точку, и мне отчаянно захотелось сменить тему.

Наконец Адди тоже опустилась на землю, и мы долго просидели в молчании, прислушиваясь к невнятным переговорам офицеров вдалеке и рокоту челноков. Рука Каллума грела меня, но я все равно дрожала. Наверное, больше от страха, чем от ветра, хлеставшего по щекам.

Каллум сидел, уткнув глаза в землю, я старалась не смотреть на него, но его отрешенное лицо притягивало меня как магнитом. Я поймала себя на том, что открываю и закрываю рот, пытаясь подобрать слова утешения и не находя ни одного.

Когда я открыла его в сотый раз, Адди встала и отряхнула брюки.

– Я ничего не слышу, – сказала она, наклонив голову в сторону тихого города. – Может, рванем?

Я кивнула, подала руку Каллуму и встала. Он тоже поднялся, скрестил на груди руки, протяжно выдохнул и присмотрелся. Впереди было чисто, офицеры и челноки скрылись.

– Как ты? – спросила я, тронув его за плечо.

Он кивнул, отводя глаза:

– Все нормально. Идем знакомиться с этими повстанцами.

Глава двадцать девятая

Из адреса, который дал нам Леб, следовало, что повстанцы расположились за школой в том районе города, который я хорошо изучила в детстве. Дорога петляла, а дома были сплошным убожеством – некоторые разваливались. Эта часть трущоб больше напоминала Розу, хотя многие здания были выкрашены в яркие, радостные цвета.

Мы чередовали быстрый шаг с трусцой, при каждом звуке прячась за домами и деревьями. Стояла кромешная тьма, но рассвет мог заняться в любую минуту, а я хотела добраться до мятежников затемно.

– Туда, – сказала я, указав на грунтовую дорогу.

Мы пошли медленнее, всматриваясь в череду коричневых домов. Если верить карте, нам нужен был последний справа.

Дойдя до конца улицы, мы побрели по жухлой траве к входу. Этот дом был из некрашеной бурой древесины, без передних окон и более узкий, чем все остальные, но вытянутый чуть дальше вглубь. Если целью повстанцев было не выделяться, то они своего добились.

Сбоку виднелась невысокая деревянная изгородь. Я поманила Адди и Каллума.

– В заднюю дверь, – шепнула, наскоро оглядевшись.

Мы перемахнули через изгородь и приземлились в грязном крошечном дворике. Я первой подошла к коричневой двери и осторожно постучала костяшками пальцев.

Тишина.

Я постучала снова, уже чуть громче, и нервно покосилась на Каллума. Общение с человеческими существами приучило меня к постоянной тревоге. Я терпеть не могла зависеть от них, но в его глазах была такая отчаянная надежда получить от этих людей ответы на все вопросы, что я сцепила зубы и пересилила себя.

Мужской голос еле слышно спросил из-за двери:

– Кто здесь?

– Мы, – тихо ответила я. – Мм… нас послал Леб.

После недолгого молчания послышалось чье-то взволнованное перешептывание и возня.

Я выпустила руку Каллума и взялась за пистолет, решив не извлекать его до поры и дать им шанс.

Прошла почти минута, и дверь наконец распахнулась. На пороге стоял кучерявый темноволосый паренек с заспанными глазами. Он целился мне в голову из дробовика.

Давать людям шанс было дурацкой идеей.

Я сжала рукоятку пистолета, но человек вскинул руку в предупреждающем жесте. Его трясло.

– Я не хочу стрелять, – произнес он. – Это простая предосторожность. Если хотите войти, то вам придется сдать оружие.

– Но свое вы оставите? – уточнил Каллум.

Расслабленный, непринужденный тон Каллума насторожил парня. Я видела, как забегали его глаза, с каким трудом он сглотнул, окинув Каллума взглядом. Он был намного ниже – почти с меня ростом, если на то пошло, – и выглядел нелепо со своей пушкой. Наверное, мы были ровесники, хотя он мог быть и немного младше.

– Если хотите войти, вам придется сдать оружие, – повторил он.

– Ладно, – ответила я, протягивая пистолет. Все равно не нужен. Я могла за пару секунд отобрать у него дробовик, сломать шею и сплясать на его трупе.

Я с улыбкой вручила ему пистолет.

– Еще что-нибудь есть? – спросил он, опустив дробовик, и выразительно посмотрел на Адди.

– У меня ничего. – Она подняла руки.

Я отдала ему и нож. Парень взял его и оглянулся. Переминаясь с ноги на ногу, он явно не знал, что делать дальше.

За его спиной появился еще один человек. Он был намного выше; ручища, которой он взялся за косяк, казалась просто огромной. У него был такой вид, будто он только-только проснулся: щурясь на нас, мужчина запустил пальцы в свою седеющую шевелюру.

– Кто из вас Рен? – осведомился он.

– Это я.

– А ты, значит, Адина? – спросил он, и та кивнула. Он переключился на Каллума. – А ты Двадцать два.

– Каллум.

– Тони, – представился он и положил руку мальчишке на плечо. – Это Гейб. Леб поклялся, что вы нас не убьете. План остается в силе?

Вопрос был адресован мне.

Каллум даже прыснул, и я чуть улыбнулась:

– Да.

Тони мотнул головой, и Гейб отступил, продолжая держать меня на мушке, когда я перешагнула через порог. Под ногами скрипнули половицы, и я сощурилась в темноте, а Тони повел нас по коридору в гостиную. Там горели две слабые лампочки. Единственное окно в доме находилось в кухне слева и было занавешено темными шторами.

В комнате обнаружился еще один человек – худощавый, с каштановыми волосами до плеч. Он сидел на мягком коричневом диване и хмурился. Он был примерно одного возраста с Тони и следил за каждым моим движением.

Мой взгляд метнулся к кухне, но больше в доме, похоже, никого не было.

Тони большими шагами пересек гостиную, остановился у кухонного стола, взял лист бумаги, вернулся ко мне и протянул его со словами:

– Как обещано.

Это была карта. Я взяла ее и взглянула сперва на Техас, а после – на примечания внизу. Резервация рибутов находилась в нескольких сотнях миль к северу, неподалеку от исторической границы Техаса.

– Мы можем помочь вам одолеть часть пути, – сказал Тони. – Останетесь до завтрашнего вечера, а потом…

Он умолк, вперившись взглядом в Каллума. Я обернулась и увидела, что тот втиснулся в стену, зажав рукой нос и рот, и содрогается всем телом.

– О господи! Ему делали инъекции? – спросил Тони.

– Да. Вы…

– Десмонд, найди веревку, – велел он, и долговязый парень выскочил в коридор. Через секунду он вернулся с двумя мотками и направился к Каллуму.

– Что это вы делаете? – взвилась я, загородив его телом.

– Сядь, – приказал Тони Каллуму. – Руки за спину.

Каллум шагнул вперед, словно собрался подчиниться, и я притянула его к себе.

Десмонд приблизился с видом, будто хотел просочиться меж нами, и я послала ему предостерегающий взгляд. Тони выставил руку, останавливая его.

– Это ради нашей безопасности, – объяснил Тони. – Унтер-шестидесятые становятся неуправляемыми от препаратов КРВЧ.

– Все в порядке, Рен, – сказал Каллум, погладил меня по плечу и шагнул к Десмонду и Тони.

Десмонд указал на пол, и он уселся за диваном, завел руки за спину, а Десмонд принялся обматывать их веревкой.

– А у тебя сейчас перерыв между курсами? – спросил Тони у Адди.

– Да. – Она посмотрела на меня. – Я сказала им, что может существовать противоядие или какое-нибудь лекарство.

Десмонд закрепил путы на запястьях Каллума и перешел к лодыжкам.

– Есть такое. Правда, не у нас.

– А у кого? – спросила я. – В КРВЧ?

– Может, присядешь? – осведомился Тони, указав на стол. – Хочешь воды, кофе или еще чего-нибудь?

Я помедлила. Они рехнулись, эти люди? Они всерьез собрались распивать воду и кофе в обществе рибутов?

Адди пошла за стол, но я не захотела баловаться кофейком, когда Каллум лежит связанный на полу. Я села рядом с ним, и он слабо улыбнулся.

– Я хочу только одного – достать противоядие, – сказала я, скрестив ноги и посмотрев в глаза Тони.

Он погрустнел, и мне стало неловко от его сочувствия. Я не знала, как вести себя при таких реакциях – тем паче людских.

– Оно хранится в лабораториях КРВЧ. Достать… невозможно. Сожалею.

Это ему невозможно.

– А у вас там есть свои люди? – спросила Адди. – Вроде моего папы?

– Я сам такой человек, – отозвался Тони, прислонившись к стене. – Уже несколько лет я служу охранником в корпорации.

– Где? – недоуменно посмотрела на него Адина. – Я вас ни разу не видела.

– Я работаю на людских этажах, в операторских. – Он повернулся ко мне. – Но уверяю тебя, никому из наших невозможно вынести антидот. А среди медиков наших нет, и к тому же нас обыскивают перед уходом. – Он снова наградил меня этим жутким сочувственным взглядом. – Извини.

Если повторит еще, я сверну ему шею.

– Ничего страшного, – ответила я. – Значит, придется проникнуть туда и взять самой.

Гейб расхохотался, но сразу смолк, когда я повернулась к нему.

– О, – глотнул он. – Да ты серьезно!

Тони и Десмонд недоуменно переглянулись. Тщательно подбирая слова, Тони проговорил:

– Милочка, разве ты не прожила пять лет в стенах КРВЧ?

– Прожила. Не называйте меня милочкой.

– Прошу прощения. Но ты должна знать тамошние меры безопасности. Войти ты сможешь. Причем с высочайшей вероятностью. Но выйти уже не сумеешь.

– А ночью? – спросила Адди. – Когда охраны мало?

– Их все равно больше. Вдобавок они запирают двери. Ее засекут камеры.

– Мы найдем способ отключить питание, – сказала я.

– Есть запасные генераторы, – возразил Тони. – Включаются за минуту. Ты не успеешь.

Я сцепила руки, в желудке образовался и принялся нарастать ком. Плевать мне было на их слова. Я придумаю, как достать противоядие.

– Бомба, – сказала я. – Что, если мы взорвем часть филиала? Мимо этого не пройдут.

– Классная мысль, – фыркнул Десмонд.

– А я так не думаю, – посуровела Адди. – Ты же рибутов убьешь!

– Не говоря о том, что тут у нас маловато бомб, – подхватил Тони. – Послушай, мил… извини, Рен, если бы я думал, что способ есть, я бы сказал. Но ты ничего не можешь сделать. – Он глубоко вздохнул. – То есть могла бы – с армией рибутов. Но ее нет, и я не вижу выхода.

Я застыла, взгляд метнулся к Адди. Мы подумали об одном.

– Сколько их там? – спросила я.

– Сотня с лишним. – Адди посмотрела на Тони; глаза ее горели. – Правильно? Чуть больше сотни?

– Ты имеешь в виду остинский филиал? Да, там осталось около сотни рибутов. Но это не армия, это узники.

Я глянула на Каллума – он сидел, удивленно выгнув бровь. Я положила руку ему на колено, слегка сдавила и посмотрела Тони в лицо:

– Значит, мы их освободим.

Глава тридцатая

Я повернулась к двери: вошел новый человек. В последний час люди прибывали устойчивым потоком, и кухня постепенно наполнялась. Все собирались вокруг Тони, и мне были слышны обрывки разговоров по ходу того, как они обсуждали, нужно ли мне помогать. Похоже, что мнения разделились между теми, кто считал мой план «идиотским», и теми, кто находил его «гениальным».

Тони и Десмонд вышли сразу, как только я выдвинула идею освободить всех остинских рибутов. У них состоялся жаркий спор в дальней комнате; в итоге Десмонд вылетел пулей и вскоре вернулся с первым мятежником.

Повстанцы были в основном мужчины, но разных лет. Одним было шестнадцать-семнадцать, как Гейбу; другие успели поседеть. Я решила, что Гейб был сыном Тони, но тот не называл его папой, а после я услышала, как Гейб признался Адди, что вырос в приюте. Я не понимала, что было общего у всех этих людей, помимо откровенной ненависти к КРВЧ и дикого желания помочь рибутам.

Странное это было общество.

Десмонд заметил, что я смотрю на них, и сдвинул брови. Взгляда он не отвел, продолжая стоять, прислонясь спиной к кухонной стене и скрестив ноги в тяжелых черных ботинках. Он громче других повстанцев выступал против помощи мне. «Не собираюсь подыхать за них!» – так он выразился, и я могла его понять. А еще он был одним из тех в этой комнате, кто ни капельки не боялся нас, и я не знала, что и думать.

Перед нами с Адди возник невысокий мужчина.

– Это тебя взяли на задании прошлой ночью? – спросил он, криво улыбаясь и уперев руки в бока.

– Ага, – ответила она, настороженно взглянув на меня.

– Значит, это ты побывала на Первой улице? Или кто-то из твоего отряда?

– Да, – удивленно подтвердила она. – Меня послали туда, но объекта не оказалось дома.

Мужчина хохотнул.

– Так это ж я был! – Он победно вскинул руки. – Снова удрал!

– Вы Генри? – со смехом спросила Адди.

– Он самый, – осклабился тот и удалился в кухню к мятежникам.

Адди проводила его взглядом.

– Странные они, эти люди. – Она поставила локоть на колено и подперла рукой голову. – Но нам без них, понятно, не обойтись.

– Нам? – вскинула я брови. Мы так и сидели за диваном, Каллум молчал и не двигался.

– Только не говори, что ты собралась вломиться в КРВЧ в одиночку.

– Я просто не сообразила, что ты хочешь помочь.

– Там все мои друзья. Конечно хочу. – Она покосилась в сторону кухни. – Вот бы папа пришел! Мы бы поговорили.

– Вряд ли ему удалось выбраться из Розы.

– Ага. – Она чуть нахмурилась. – Поверить не могу, что он работает на КРВЧ. То есть я знаю, что он за повстанцев, но все равно. Это странно.

– А что, он там не работал, когда вы в последний раз виделись? – спросила я.

– Ни в коем случае, – фыркнула она. – Я не видела его с тех пор, как умерла шесть лет назад, – наверное, персонал меняется, но он ненавидел КРВЧ. Я умерла дома от КДХ, а когда перезагрузилась, он спрятал меня. Сказал, что не отдаст меня КРВЧ.

– Ты шутишь. Надолго? – Из родителей мало кто оставлял у себя перезагрузившихся детей, хотя меня не очень удивило, что Леб был из таких.

– Всего на пару недель. В конце концов наступила ясность, и я поняла, что он не сможет скрывать меня вечно. Его бы схватили. Поэтому однажды он отправился на работу, а я просто ушла. Явилась в медицинский центр и назвалась сиротой.

Это объяснило, почему Леба, имевшего ребенка-рибута, приняли на службу в КРВЧ. Там ничего не знали.

Каллум что-то промычал, я повернулась к нему. Он сидел, привалившись к спинке дивана, и тупо смотрел в стену. Я взяла его за руку, но прошло несколько секунд, прежде чем он моргнул и посмотрел на меня. Взгляд его даже не фокусировался.

– Все нормально? – спросила я. – Поесть хочешь?

Он не ответил. Глаза его сверкнули в сторону людей, рот открылся в хищном оскале, и раздалось глухое рычание. Я быстро отдернула руку и отпрянула, когда он забился в своих путах. Люди обернулись на шум, и из толпы выступил Тони.

– Почему вы не отнесли его в спальню? Нечего ему тут делать.

Адди подхватила Каллума за ноги, я – под мышки. Он извивался всем телом, и Адди поспешила в коридор, где распахнула вторую дверь справа.

В комнате не было ничего, кроме кровати и небольшого комода. В углу лежала небольшая стопка одежды да несколько книг – Каллум вряд ли нанес бы большой ущерб, начни он бушевать и пытаться сбросить веревки.

Мы уложили его на постель, и Каллум перестал сопротивляться, когда я положила ему на лоб руку и запустила пальцы в волосы. Он слабо улыбнулся перед тем, как закрыть глаза, и мне захотелось лечь рядом.

Адди выскользнула из комнаты, и на пороге возник Тони, который жестом велел мне идти за ним. Я вышла в коридор и притворила дверь.

– Значит, вот какие дела, – негромко произнес Тони, быстро оглянувшись на собравшихся в кухне людей. – У тебя много сторонников, готовых помочь.

Такого я не ожидала, судя по отрывочным репликам, которые доносились до меня, не говоря уже о взглядах в мою сторону.

– Однако нам нужна пара недель на подготовку, чтобы сработать наверняка, – продолжил он. – Мы поищем оптимальные пути входа и выхода; возможно, попробуем поставить наших людей на ключевые посты в ночь штурма. Но… – Он посмотрел на дверь спальни. – Они не велели мне говорить, но я считаю, что ты должна знать.

– О чем? – Я почувствовала, как подкосились ноги.

– У антидота существует окно возможности. Если прождать слишком долго, а процесс зайдет далеко, то он не поможет.

Я проглотила комок и не своим голосом спросила:

– Что за окно? Сколько у меня времени?

– Двух недель точно нет, – ответил он. – Поэтому они и хотели, чтобы я молчал. Я скажу так: стадия, возможно, еще приемлемая, но времени мало. Как давно он такой?

– Недомогание и трясучка появились дня три назад. Но отключаться он начал только вчера.

Тони скривился и провел рукой по волосам.

– Ну да. Времени в обрез.

– Сколько?

– Не знаю. Это новая программа; медики еще сами толком не разобрались. Некоторым продолжают вводить инъекции без перерывов, чтобы посмотреть, что будет, и это плохо. Но я бы сказал… возможно, сутки. Не исключено, что и больше, но риск велик.

Я уперлась рукой в стену, потому что мир пошатнулся и я побоялась упасть.

– Значит, идти надо сегодня ночью.

– Да.

Я на секунду прикрыла глаза.

– Какой в этом смысл? КРВЧ хочет от нас избавиться?

– О нет. Вы, ребята, им позарез нужны, но только как агрессивные, безмозглые солдаты. Они пока не добились этого, особенно от унтер-шестидесятых. А теперь решение найдено. Или будет найдено, если добьются желаемого эффекта.

По сути, им нужны были такие же, как я. Те, у кого почти полностью отсутствует свобода воли. Я глубоко вздохнула и кивнула:

– Хорошо. Я пойду сегодня независимо от того, поможете вы мне или нет. Так и передайте.

– Я так и думал, – улыбнулся он краем рта.

Когда он уже повернулся, чтобы уйти, я придержала его за рубашку. Мне пришлось потрудиться, чтобы изгнать из своего взгляда малейшее подозрение, но это, конечно, не удалось.

– Зачем вам освобождать рибутов? – спросила я. – Что с вами стряслось?

Он рассмеялся и поднес ладонь ко рту.

– Со мной?

– Да. Вы помогали рибутам бежать и просто отпускали?

– Не отрицаю. Это и правда был единственный выход.

– Какой выход?

– Мы хотим избавиться от КРВЧ. Иметь равные доли в пище, лекарствах и всем остальном, что КРВЧ раздает живущим за стеной, – нас-то она считает пропащими. Нам не справиться с КРВЧ, если все вы останетесь на ее стороне.

– Но КРВЧ защищает вас, – возразила я, повторив мантру, которую твердила все пять лет, пока была рибутом. – От нас, от вирусов, от преступников…

– Спорный вопрос, – отозвался Тони, вскинув брови. – Сначала, наверно, так и было, но не сейчас. Почти все эти преступники, – закатил он глаза, – за которыми вы гонялись, были из наших. Или просто теми, кто задумал какое-то безумство – не знаю что: оставить дома своего восьмилетнего ребенка, который умер, а потом ожил. Все купились на байку, которую КРВЧ сочинила про вас – дескать, бездушные твари. Большинство людей так ни разу и не пообщались с рибутом.

Он говорил дело. Люди встречались с нами лишь по ночам, когда мы на них охотились. Нам редко позволяли перемолвиться с ними словом.

– Идем, – позвал Тони, мотнув головой в сторону кухни. – Если выступаем сегодня, надо разработать план.

Я заглянула в спальню, но Каллум лежал спокойно, глаза его были закрыты. Мне хотелось остаться с ним, но Тони был прав. Нельзя просто ворваться в здание КРВЧ и понадеяться на удачу. Нужен план.

Вслед за Тони я вошла в кухню, поманив за собой Адди. Люди сидели за столом и за стойкой, стояли группами; при виде нас все смолкли.

– Сегодня или никогда, – объявил Тони. Он положил руку мне на плечо, и я подскочила, толкнув Адди. – Это предложение Рен.

– Прекрасно, – сказал Десмонд. – Значит, никаких предложений. По любому тупая затея, расходимся по домам.

Тони пригвоздил его взглядом; Десмонд вздохнул, прислонился к стене и что-то невнятно пробормотал. Затем вдруг все загалдели, и Тони поднял руки.

– Тихо! – крикнул он. – Угомонитесь на секунду! Какие у нас главные задачи? Что надо сделать, чтобы все получилось?

– Обесточить, чтобы они не увидели нас! – пискнул лысый коротышка.

– Вы же сказали, что есть запасные генераторы, – напомнила Адди.

– Есть, – подтвердил тот. – Но их удастся подключить только через минуту, и можно успеть проникнуть внутрь.

– Правильно, – согласился Тони. – Наверное, мы сумеем войти в здание до подачи электричества.

– И первым делом отпереть комнаты рибутов, – подхватила Адди. – Ночью всех сажают под замок.

– Да, – кивнул Десмонд. – Операторская находится на четвертом этаже, и там будет вооруженная охрана. Пойдете вдвоем и разблокируете помещение. Потом Адди побежит на восьмой освобождать рибутов, а Рен отправится в лаборатории на седьмой.

– А куда мы денемся потом, всей оравой? – спросила я. – Просто побежим и будем уповать на лучшее?

Десмонд издал нарочито долгий вздох, давая понять, что́ он думает об этой идее.

– Что предлагаешь, Дес? – осклабился Тони.

– Просто бежать нельзя. – Тот раздраженно взмахнул руками. – Даже если кто-нибудь улизнет, КРВЧ погрузится в челноки и перебьет половину с воздуха.

– Здравая мысль, – проговорила Адди, пожевывая губу. – Мы можем вывести из строя челноки?

– Если найдутся добровольцы, то да, – ответил Тони. – Можно пробраться в ангар, вывести из строя двигатели и хотя бы задержать погоню. Действовать придется быстро, но думаю, со значительной частью мы управимся.

Челноки. Большие грузовые челноки корпорация использовала для переброски крупных групп преступников. До резервации рибутов были сотни миль, но на челноках такой путь можно преодолеть за считаные часы.

– Что, если мы захватим челноки? – спросила я.

– Прошу прощения? – не понял Тони.

– Насколько трудно ими управлять? Почему бы не взять парочку из тех, что побольше, вроде транспортников, и просто не улететь?

– Мм… что ж, это возможно, – сказал Тони. – Их довольно легко пилотировать. Я мог бы набросать вам схемку и быстренько провести урок. При посадке вы, скорее всего, разобьетесь, но рибутам это не страшно.

– А у них есть система слежения GPS? – поинтересовалась Адди.

– Да. Правда, аппаратуру легко снять. Я сам и сниму, когда мы будем готовы уходить. – Он окинул взглядом кухню. – Впрочем, мне понадобится помощь.

Воцарилась тишина, и Десмонд угрюмо скрестил на груди руки. Остальные люди старательно отводили от меня глаза – все, кроме Гейба, который привалился к стене рядом с белокурым пареньком примерно наших лет.

– Я помогу, – сказал Гейб.

Тони поморщился, словно собрался возразить, но светловолосый парень опередил его:

– Да ладно! Ты запретил входить в здание, но об ангаре речи не было.

– Точно, – шмыгнул носом Десмонд.

Тони закатил глаза, потом весело посмотрел на ребят:

– Хорошо. Гейб и Зик, вы пойдете со мной. – Он обратился к Десмонду: – Сможешь отключить электричество? Это можно сделать за несколько кварталов от места.

– Ага. Сделаю. – Похоже, Десмонд, был не в восторге.

– Отлично. – Тони сцепил кисти. – Хорошо. Я послал одного малого за схемой здания – изучим ее, когда принесет. Вы, двое, не желаете отдохнуть? Или перекусить?

Мой желудок свело от простого упоминания о пище.

– Поесть было бы здорово, если у вас найдется.

– Конечно, – отозвался он и махнул в сторону стола. – Присаживайтесь.

Мы с Адди уселись за кухонный стол, и тут же почти все словно растворились – кто-то перешел в гостиную, кто-то выскользнул в заднюю дверь и отправился с поручениями. Я следила за дверью в комнату, где сидел Каллум, но мимо нее никто не прошел.

Тони поставил перед нами сэндвичи. Хлеб был мягким и свежим, бобовая паста и овощи – восхитительными. Тони, похоже, с удовольствием смотрел, как я проглатывала огромные куски, и мне удалось выдавить в промежутке «спасибо».

– Ешь на здоровье. На стойке – еда для Каллума, можешь потом отнести. – Он принес два стакана воды и повернул в гостиную. – Дай знать, если что-нибудь понадобится.

– Странно, – пробормотала Адди, послав мне недоуменный взгляд.

– Правда, скажи? Дать ему знать, если нам что-нибудь понадобится. Чума. Думаешь, они что-то замышляют?

– Нет, – помотала она головой. – Папа не послал бы нас в ловушку. – Она извернулась и глянула на людей. – По-моему, они искренне хотят помочь.

Я проследила за ее взглядом до места, где стояли Тони и Десмонд. Наклонясь друг к другу, они о чем-то тихо разговаривали.

– По мне, так они больше хотят помочь себе, – негромко заметила я. – Но мне не жалко.

Глава тридцать первая

После еды Адди захотела отдохнуть, и Тони предоставил ей свою комнату, предложив вздремнуть и мне. Я отказалась. Разве могла я уснуть, когда Каллум лежал связанный за стеной, а меня мутило от тревоги?

Прихватив сэндвич Каллума, я вышла в коридор и заглянула в комнату для гостей. Он лежал на боку и пялился в стену. Ноги и руки были по-прежнему связаны.

– Тебе неудобно? – спросила я, ставя тарелку на ночной столик. – Я могу развязать тебя, если хочешь, а ты поешь.

Он не ответил. Я опустилась на колени и встрепала ему волосы:

– Каллум!

Он не шелохнулся. Глаза были пусты, и он даже не моргнул, когда я помахала рукой перед его лицом.

А вдруг уже поздно? Вдруг мы уже миновали это самое окно?

Мое сердце бешено заколотилось. Стук в ушах был единственным звуком среди безмолвия.

– Каллум.

Я в отчаянии потрясла его за плечо. Кровать скрипнула, когда я его сдвинула.

Тщетно.

Этот бессмысленный взгляд был невыносим. Я тряхнула Каллума сильнее, повторяя его имя, а боль в груди все усиливалась. Слезы хлынули прежде, чем я успела понять, что заплачу, и я зажала рот, чтобы приглушить всхлип. Но он все равно вырвался и разлетелся по комнате; за ним быстро последовал второй. Я думала, что плач приносит облегчение, но слезы были почти мучительны. Мне хотелось загнать их обратно. Тело отказывалось повиноваться.

Я выпустила его плечо и обмякла на полу. Наверное, надо было сбегать за Тони или Адди и спросить, не сильно ли он плох, но меня душил страх. Я не хотела снова видеть сочувствие в их глазах.

– Рен?

Я вскинула голову на голос Каллума. Он моргнул и сдвинул брови, шевельнув связанными руками.

– Что случилось?

Я бросилась к постели, в секунду распутала веревки и уткнулась ему в шею. Он обнял меня, потерся щекой, согрел дыханием.

– Извини, – сказала я, сделав глубокий вдох.

– Не надо извиняться за плач.

– Нет, за все остальное. За то, что дала тебе напасть на человека, а вызволила в самое неподходящее время. Нужно было сначала проверить. Я ведь знала, что они делают это с унтер-шестидесятыми, но даже не подумала выяснить.

– Да, – сказал он, еле сдерживая смех. – В следующий раз, когда решишь спасать мою жизнь, будь любезна учесть все заранее. Это просто никуда не годится.

Я рассмеялась, крепко обняв его одной рукой.

– Не извиняйся, – повторил он, коснувшись губами моего уха. – Я могу только благодарить.

– Пожалуйста, не надо. Мне станет тошно.

Он усмехнулся и принялся водить пальцем по моему подбородку, пока я не повернулась к нему лицом. Тогда он поцеловал меня, и я поняла, что он решил выразить благодарность таким способом, против которого я, конечно, не возражала. Когда он снова посмотрел на меня, губы его чуть изогнулись в печальной улыбке.

– Только не оставляй меня таким, ладно?

Я шмыгнула носом и потупила взор.

– Не хочу, чтобы они превратили меня… – Каллум осмотрел себя. – В такую бешеную тварь. – Он поцеловал меня в щеку. – Иначе получится, что они победили, понимаешь?

Все выглядело именно так: они победили.

– Я больше не хочу убивать, – скривился он. – А тем более – пожирать. И если ничего не получится, то просто не оставляй меня таким. Договорились?

Я кивнула, сжимая губы, чтобы удержать слезы.

– Хорошо.

Каллум помолчал, задумчиво сведя брови.

– И помоги им в любом случае, даже если не достанем антидот, – кивнул он на дверь. – Отправляйся в резервацию и поднимай остальных рибутов.

– Чтобы людям помочь?

– Да. Ты не должна допустить, чтобы КРВЧ победила. После всего, что она сделала. Поэтому даже если я… если я не выкарабкаюсь, ты должна им помочь.

Он знал, что помощь людям волновала меня меньше всего. Они были мне нужны лишь для того, чтобы вылечить Каллума, а потом мы бы с ним убрались подальше от всех, чтобы никогда больше не возвращаться. О том, как поступить, если его не удастся спасти и придется примкнуть к людям, я думать не хотела.

– До этого не дойдет. Ты поправишься.

– Рен, ты хотя бы подумай об этом. Не забывай, какая ты крутая.

– Я подумаю, – рассмеялась я через силу.

Это была ложь. Я не собиралась обдумывать сценарии, где не будет его.

Вскоре Каллум снова забылся, хотя я видела, что он боролся с отключкой. Я еще долго сидела на полу, пока не поняла, что больше не в силах видеть эти пустые глаза. Запретив себе новый приступ паники, я связала его и перешла в гостиную, где прошагала из угла в угол весь день и начало вечера.

Солнце только село, и мне не терпелось отправиться в филиал, но Тони настоял на том, что раннее утро – более подходящее время. Охранников меньше всего между четырьмя и шестью пополуночи, и правильнее идти к шести, потому что в лабораториях будет мало дежурного персонала. Никто не знал, как выглядело противоядие, и мне понадобится человек, который покажет.

Тони сидел за кухонным столом, с ним было еще с десяток заговорщиков. Они изучали схему остинского филиала КРВЧ. Помочь нам вызвалось больше людей, чем я ожидала. Несколько человек ушли, уверенные, что к утру мы будем мертвы, но остальных, похоже, столь дерзкий план захватил – после многих-то лет борьбы с корпорацией.

Во входную дверь проскользнули Гейб и Зик – тот самый светловолосый паренек. Гейб, прижимавший к груди черный холщовый мешок, кивнул Тони.

– Достал, – сообщил он, бросил мешок на диван и начал рыться внутри.

Он выложил на стол несколько черных пистолетов и желтые, странной формы патроны. Нахмурившись, я подобрала один и повертела в пальцах.

– Что это? – спросила я, рассматривая желтую пластиковую пулю. Из нее торчала крошечная игла.

– Дротики с транквилизатором, – ответил Гейб. – Тони не хочет, чтобы ты убивала людей.

Я вскинула брови и повернулась к Тони, он спокойно выдержал мой взгляд, откинувшись на спинку стула.

– Эти штуки и правда действуют? – спросила я, показав ему желтый дротик. – Быстро?

– Через пару секунд. Целься в грудь или в руки и ноги.

– А вырубают надолго?

– На часы. Можешь не волноваться. Я верну тебе настоящий пистолет, но не хочу, чтобы ты применяла его там. Большинство тех ребят просто выполняют свою работу, а некоторые из них – с нами.

– Ладно, – кивнула я и бросила дротик на стол.

– Шлемы нашел? – спросил Тони.

– Ага, Генри скоро принесет, – ответил Гейб.

Адди взяла со стола один из пистолетов, вставила дротик и принялась внимательно изучать оружие. Увидев это, Гейб тут же метнулся за диван.

– Не бойся, человек, – усмехнулась она. – Я знаю, как обращаться с пистолетом.

– Гейб, – поправил он и переменился в лице, когда она прицелилась в стену за Зиком.

– Выйди из-за дивана, Гейб. Я не собираюсь в тебя стрелять. Пока не напросишься.

Он вышел из укрытия и осторожно потянулся за пистолетом:

– Я просто возьму.

Закатив глаза, Адди протянула ему оружие, и я весело глянула в ее сторону.

– Эй! – послышался голос Десмонда; я обернулась. Он шлепнул в миску черпак не пойми чего. – Ужинать будешь?

– Да, спасибо.

– Тогда иди и ешь.

Я поспешила в кухню и заглянула в миску. Там было что-то типа рагу. Поднося ложку ко рту, я с благодарностью посмотрела на Десмонда. Не ожидала, что меня еще раз накормят.

– Я был лучшего мнения о малых номерах! – воскликнул в гостиной Гейб, и я увидела, что Адди приставила к его груди пистолет с транквилизатором.

– Адина, кончай мучить Гейба, – хохотнул Тони.

Я чуть не прыснула от смеха, но натолкнулась на испепеляющий взгляд Десмонда. С трудом я проглотила то, что было во рту, и утерлась. Весь вечер он был угрюм, молчалив и нашего плана явно не одобрял.

– Зачем ты помогаешь, если не хочешь? – спросила я.

– Разве я не сказал, что помогу? – отозвался Десмонд. Он собрал свои каштановые волосы в короткий хвост, и скулы теперь резко выступали. Симпатягой он не был, даже когда находился в хорошем настроении.

– И выглядел очень довольным.

В ответ я получила лишь еще один яростный взгляд. Я прикинула, не поесть ли в другой комнате, но у меня накопилось слишком много вопросов. Он не боялся меня, но ненавидел лишь немногим меньше, чем среднестатистический человек.

– Но зачем вообще помогать, если ты нас ненавидишь? – надавила я.

Он протяжно выдохнул и прислонился к стойке.

– Нет никакой ненависти. Просто я не верю, что ты не вернешься и не перебьешь нас.

По мне, так оправданная тревога.

– Поэтому ты захотел рискнуть и выпустить всех?

Некоторое время он молчал, сунув руки в карманы джинсов.

– Несколько лет назад это уже обсуждалось. Когда мы решили, что для успешной борьбы с КРВЧ рибуты должны бежать, нашлись такие, кто подумал, что вам захочется истребить нас поголовно.

– Ах вот оно что. И ты согласился.

Он откашлялся:

– Может, самую малость. Но тут вмешался Тони: давайте, мол, спасем одного, потолкуем без слежки КРВЧ и выясним, чем они дышат. Так мы и сделали.

– И… что же было с этим рибутом? Понравился?

– Нет. Или… да черт ее знает! Она сидела в гостиной и ревела. Ни слова нам не сказала.

– Так она небось думала, что вы ее убьете.

– Ну да. Никто вообще не ждал такой реакции. Мы думали, она будет драться, нападать на нас. Когда до нас дошло, что ничего подобного не будет, мы не смогли ее убить. До нас доходили слухи о рибутах на севере, поэтому мы отвезли ее так далеко, как только смогли, и отпустили. Попросили узнать у тех рибутов, которых она найдет, смогут ли они принять других спасенных. Ну, чтобы выяснить, захотят ли они с нами сотрудничать. И они захотели.

– Почему вы не смогли ее убить? – спросила я. – Корпорация убивает нас постоянно. Тони не мог этого не видеть.

– Не сомневаюсь, что он видел. Но все по-другому, когда ты сидишь напротив пятнадцатилетней девчонки, которая почти ничем не отличается от тебя. – Он пожал плечами. – Мне всегда казалось, что мы отчаянно рискуем, освобождая вас, но это было лучшим вариантом из двух паршивых. И вот я здесь. В надежде, что вы будете достаточно благодарны, чтобы не вернуться и не перебить нас.

– Если это тебя утешит, то мне совершенно незачем возвращаться и убивать кого-либо из вас.

На лице Десмонда появилось слабое подобие улыбки.

– Я оценил.

– Дес, хорош! Они не убийцы. – Тони положил руки мне на плечи, и я подскочила, чуть не выронив ложку. Поразительно – он запросто ко мне прикоснулся!

Правда, меня это покоробило, и я увернулась, метнув на него хмурый взгляд. Он то ли не заметил, то ли не обиделся, потому что ответил улыбкой. Я снова посмотрела на Десмонда. Может быть, он тут один здоровый?

– Рен, давай еще разок обсудим карту вместе, – позвал меня Тони. – Я хочу убедиться, что мои ребята будут знать, куда идти, но пойдут-то они за тобой.

Я кивнула, подошла к столу и остановилась позади людей, а Тони вновь обозначал путь, которым нам предстояло проникнуть в филиал. Стало темно, и ему пришлось придвинуть лампу ближе.

– А выйдете вот здесь, – закончил Тони, проведя пальцем через вестибюль КРВЧ. – Ну или где захотите. После освобождения сотни рибутов у вас, наверное, будет широкий выбор.

Мои губы дрогнули в улыбке.

Он понятия не имел, о чем говорил.

Глава тридцать вторая

Дрожа от ночного холода и обхватив себя руками, я смотрела из-за деревьев на здание КРВЧ. Башня не то в пятнадцать, не то в двадцать этажей темнела на границе остинских трущоб. Ребенком я ни разу не видела ее, просто никогда не забредала так далеко.

В нескольких ярдах слева от меня ждала группа примерно из десяти человек, все они были одеты в нечто напоминающее форму корпорации. Мы надеялись, что в суматохе никто не заметит этот маскарад и повстанцы сумеют подняться наверх и захватить оружие и лекарственный препарат. Риск был огромный, и я улавливала страх в их напряженных, бесстрастных лицах.

Сзади что-то невнятно промычал Каллум, и Тони с Адиной потуже притянули его веревками к валуну. Мы вырыли рядом яму – всего несколько футов глубиной, но ее хватало, чтобы скрывать его, пока мы будем в здании. Ноги Каллума были надежно связаны, рот – замотан тряпкой, которая заглушала периодические взрыкивания, и он едва мог пошевелиться.

Когда оба вылезли из ямы, Адди прикрыла ее ветками. Каллума почти не было видно, но я различала блеск его безжизненных глаз, когда он поднял к нам голову. Он так и не пришел в чувство.

И снова я с ужасом подумала, что уже слишком поздно.

Потом отошла на несколько шагов, пока не проступило небо. Солнце только всходило, и горизонт был расцвечен красным, оранжевым и синим.

«Ребенком я отправилась на север, перед самой эпидемией. – Я закрыла глаза, едва в ушах зазвучал мамин голос. – Мы ехали из Остина три дня, а когда добрались, то помню, как глазела на небо и удивлялась, куда оно делось. В Техасе, золотце, неба больше. Больше ничего нет, но все же стоит поглядывать вверх и ценить».

– Рен.

Я открыла глаза и не отводила их от цветных разводов, пока те не исчезли вдали.

– Рен, идем же, – позвала Адди. – Совсем скоро Десмонд вырубит электричество.

Я повернулась и увидела, что она протягивает мне шлем. Пока я застегивала ремешок, Тони смотрел на Каллума.

– С ним ничего не случится до твоего возвращения, – кивнул он. – Сюда никто не полезет, они все ринутся в противоположную сторону.

– Вы знаете, как скоро подействует противоядие? – спросила я. – Он сможет сразу бежать?

– Мгновенно. По моему опыту, чем меньше номер, тем быстрее наступает эффект. – Он помолчал, потом кашлянул. – Что мне делать с ним, если ты не вернешься?

Я старалась не смотреть на Каллума. При каждом взгляде на него меня охватывал жуткий страх, и я никак не могла сосредоточиться.

– Я вернусь.

Других вариантов не было.

Тони хотел что-то сказать, но передумал и только печально улыбнулся. Не очень-то обнадежил.

– Ладно, милочка.

Он отошел к Гейбу, Зику и остальным людям.

Мы с Адди приблизились к сетчатому забору, окружавшему территорию КРВЧ. Он не был под напряжением, но мы решили дождаться отключения питания, чтобы нас не засекли камеры.

Тишину утренних сумерек нарушал только стрекот цикад да легкий шорох ветра в листве. Я боялась, что Адди услышит, как громко колотится мое сердце, но она даже если и слышала, то виду не подавала и невозмутимо смотрела на здание и единственного охранника рядом. Собрав всю волю, я подавила съедающий душу страх и отогнала противный голосок, твердивший мне, что другого случая спасти Каллума не будет. На сомнения и страхи я сейчас просто не имела права.

Главное – сосредоточиться.

Огни погасли, и я пустилась бежать, слыша рядом топот многих ног. Схватившись за металлическую ограду, я перемахнула через нее, на несколько секунд опередив Адди. Люди последовали за нами.

Ближе к зданию я вскинула руку, и все, кто находился сзади, остановились. Держа пистолет с транквилизатором наготове, я осторожно прошла по траве до бетонной плиты. И вдруг мой ботинок еле слышно скрипнул, на шум обернулся дежурный офицер. Я не стала дожидаться, пока он крикнет, и нажала на курок.

Дротик впился ему в грудь. Офицер успел сделать шаг, и голова его упала на грудь; я подхватила его под мышки и оттащила к стене здания, надеясь, что там он не попадет в обзор камеры слежения.

Быстро сняв с ремня охранника ключ и карточку-пропуск, я отомкнула замок и знаком велела Адди поторапливаться. Она ворвалась внутрь, а я шагнула за порог и придержала дверь для всех остальных.

В центре пустого и темного вестибюля стоял круглый стол. До этого я ни разу не видела вестибюля КРВЧ. Рибутов всегда высаживали на крыше, куда садились челноки.

На стенах висели рекламные плакаты, прославлявшие успех корпорации.

«Заболели? Положитесь на КРВЧ!»

Женщина на плакате улыбалась – очевидно, от радости, что полностью излечилась от неизвестной хвори.

«КРВЧ защитит вас!»

Здесь были изображены рибуты – правда, расплывчато и вдалеке, возле корпуса челнока.

Адди на ходу недоуменно покосилась на стены.

– Они это серьезно? – пробормотала она.

Мы пошли к лестнице, ступая по черной блестящей плитке, напоминавшей темную реку. Людей мы еще раньше пропустили вперед, они направлялись на верхние этажи, где хранились съестные припасы, лекарства и оружие. Я почти расстроилась, провожая их взглядом. Половина из них, а то и все, шли на верную смерть и знали это.

Я тихо прикрыла за собой дверь на лестницу, и мы понеслись наверх, перескакивая через две ступеньки, пока не достигли четвертого этажа. И тут со щелчком зажегся тусклый свет. Генераторы заработали.

Адди взялась за дверную ручку и обернулась ко мне. Я кивнула.

Она приоткрыла дверь самую малость, чтобы заглянуть в щелку.

– Два охранника в конце коридора, – шепнула Адди. – По меньшей мере два в комнате, насколько могу судить. – Щель чуть расширилась. – Видишь, куда идти?

Передо мной протянулся белый коридор. В дальнем конце скучали охранники. Прислонясь к стене, они преспокойно беседовали, несмотря на временное отключение электричества.

Слева находилась операторская. В открытую дверь я увидела двух офицеров – один сидел за большим компьютером, другой стоял сзади и смотрел через его плечо. Судя по расслабленному выражению их лиц (и отсутствию оружия в руках), камеры слежения пока не засекли наше появление.

Это обнадеживало.

Я кивнула Адди:

– Беру двоих в комнате.

Она распахнула дверь. Как только из конца коридора открыли огонь, я пригнулась, обогнула Адди и метнулась к операторской. Охранники забыли про компьютер и схватились за пистолеты. Но они были слишком медлительны.

Я выстрелила дважды, попав одному в грудь, а другому в шею. Они рухнули через пару секунд, но прежде я услышала, как тяжело упали два тела в коридоре.

Можно было ненадолго выдохнуть. Первый этап позади.

С победной улыбкой я повернулась к Адди, и улыбка вмиг сползла при виде ее ошеломленного лица. Она моргнула и прикоснулась к виску.

На пальцах осталась кровь.

Вмиг я перепрыгнула через офицера и сдвинула ее шлем. Кровь пропитала ее волосы и испачкала мне пальцы, пока я искала пулевое отверстие.

– Нет, все нормально, – сказала Адди и отвела мою руку, потом поправила шлем, дрожа всем телом. – Просто царапина.

Я кивнула, хотя внутри все оборвалось. Не похоже на царапину.

Адди вытерла рукой окровавленный лоб и шагнула мимо меня в операторскую, отпихнув ногой ближайшее тело. Там она уселась за компьютер и несколько раз прикоснулась к экрану, пока я нервно выглядывала в коридор в ожидании новых охранников.

Мне невероятно повезло, что пуля не попала ей точно в голову. Вряд ли я смогла бы самостоятельно добраться до медицинских лабораторий и освободить рибутов. Без нее я застряла бы, а Каллум остался бы в яме до прихода КРВЧ.

Взявшись за косяк, я стала наблюдать за Адди. Она снова дотронулась до экрана и вдруг отняла руку и откинулась на спинку стула. Я уже хотела спросить, в чем дело, когда на экране вдруг вспыхнула красная надпись:

«Двери открыты».

– Готово, – сказала Адди, вскакивая со стула.

Мы опрометью бросились в коридор и обратно к лестнице; я чувствовала мощный прилив энергии, внезапно осознав, что у нас и правда могло получиться.

– Сколько мне ждать? – окликнула меня Адди, взлетая вслед за мной по ступеням. – Я, наверно, первая доберусь до челноков.

– Сколько сможешь, – отозвалась я, минуя шестой этаж. – Но если КРВЧ начнет окружать, то сразу снимайся. Найди пилота на второй челнок.

– Хорошо.

Перед дверью седьмого этажа я остановилась и проводила взглядом Адди, которая устремилась на восьмой. Она ободряюще улыбнулась, но из-под шлема по-прежнему струилась кровь. Ей пришлось утереться, прежде чем продолжить путь.

– Удачи, – сказала я вдогонку.

– Тебе она нужнее, – рассмеялась Адди. – Мне будет в помощь сотня рибутов.

Она скрылась за углом, а я стиснула рукоятку пистолета с транквилизатором и вновь повернулась к двери. Вот оно, это место. Если я не попаду в лабораторию, надежды для Каллума нет.

Пальцы сомкнулись на холодном металле дверной ручки.

Дверь распахнулась с другой стороны, и я отпрянула, чуть не загремев по лестнице, но успела схватиться за перила.

На лестничную площадку выбежали три офицера с оружием наготове.

Первый нажал на спуск, и я пригнулась. Прицелившись ему в ногу, я выстрелила дротиком и отскочила в сторону, когда он полетел со ступенек.

Второму офицеру выстрел пришелся в живот, а третий попал мне в плечо. Я перехватила его руку, не дав снова нажать на курок, завела ее за спину и туда же вдавила ствол. Затем не стала удерживать, когда он повалился ничком.

Азарт схватки затмил мой страх, и я уже чуть ли не с улыбкой перескочила через тела и достигла двери. Я распахнула ее и увидела длинный белый коридор – пустынный, если не считать удиравшего человека. Человека в белом лабораторном халате.

Расширив глаза, я потянулась за настоящим пистолетом. Мне был нужен этот тип.

– Стоять! – крикнула я и выстрелила, умышленно взяв левее.

Но он не остановился. Его ботинки с пронзительным скрипом ударяли по плитке, пока он несся к выходу в конце коридора. Я бросилась за ним, целясь в правое плечо. Затем нажала на спуск.

Он издал вопль, споткнулся и со стоном упал на колени. Его глаза округлились, когда он оглянулся и увидел меня.

Упершись окровавленной рукой в пол, он попытался встать, но я поспела первой. Схватила его за ворот халата, другой рукой сжала шею и посмотрела на имя. Бишоп.

– Слушай меня, Бишоп, – сказала я. Он дернулся, и я сдавила крепче. – Предлагаю сделку. Ты проведешь меня вон туда, – я указала на лабораторию слева, отгороженную прозрачным стеклом, – а я тебя не убью.

Бишоп не ответил. Он продолжал извиваться, по щекам текли слезы. Он был молод – наверное, чуть старше двадцати, с круглым симпатичным лицом. Коротковат для мужчины, но мне все равно пришлось встать на цыпочки, чтобы держать его.

– Эй, – позвала я, чуть ослабив хватку. – Согласен?

Он кивнул. Изо рта вырвался сдавленный всхлип, и Бишоп открыл его шире. Готовясь крикнуть.

Я приставила к его виску пистолет и поволокла по безлюдному белому коридору.

– Больше всего на свете не люблю, когда кричат.

Он захлопнул рот.

Я остановилась перед лабораторией, потянулась за пропуском Бишопа и вставила карточку. Дверь открылась. Бишоп запнулся на пороге, когда я втащила его внутрь.

Узкий проход продолжался почти на всю длину коридора. Вдоль стен тянулись мониторы, по центру стояли столы. Пахло антисептиками и рибутами. Кто-то старался изгнать запах смерти и потерпел неудачу.

Тони сказал, что противоядие хранится в задней части лаборатории под замком в большом застекленном помещении. Я потащила человека мимо компьютеров, длинных столов и толстых фолиантов.

Штативы со шприц-тюбиками аккуратными рядами стояли на стеллаже – как Тони и говорил. И они были подписаны взятыми наугад буквами и цифрами, смысла которых я не понимала. Тони об этом тоже говорил. Как же узнать, какой из них нужен мне?

Я чиркнула пропуском Бишопа по замку, и двери открылись. Шагнув в прохладное помещение, я отпустила человека и ткнула пистолетом в его здоровое плечо.

– В котором из них антидот?

Он захлопал глазами. Скосив их на мой штрихкод, он чуть не заплакал.

– Сто семьдесят восемь, – сказала я. – Это не для меня.

Он замялся, взгляд забегал между мной и полками с препаратами. Он знал, что можно сказать неправду. Он мог всучить мне какой-нибудь страшный яд, который сделает с Каллумом ужасные вещи. Я очень надеялась на его человеческий страх передо мной.

– Сказано же тебе: я Сто семьдесят восемь. – И с этими словами я сильнее надавила стволом. – Убью тебя и глазом не моргну.

Он сделал прерывистый вдох и указал на штативы, которые стояли на нижней полке. Их было три, по пятьдесят шприц-тюбиков в каждой. Жидкость была мутная, почти серая.

– Вынимай, – приказала я. – Все до единого.

Сверху донесся шум. Я застыла и посмотрела на потолок. Это был топот ног. Бежали сотни рибутов. Потолок дрожал, разносились крики и смех.

Адди выполнила задачу.

Я улыбнулась и снова переключилась на человека: тот стоял столбом и таращился на меня. Я мотнула головой; он опустился на колени и вытащил первый штатив, украдкой глянув в мою сторону.

– Вы нас убиваете, – прошептал он.

– Да неужели? – Я обвела рукой помещение, показывая на бесчисленные ампулы. – А я вот считаю, что это вы виноваты, пичкая нас этой дрянью.

– Мы защищаемся от вас, – возразил он, утерев нос и выставив на пол второй штатив. – А вы… – Он ткнул пальцем в потолок, уже понимая, что произошло. – Вы взяли и выпустили всех.

– Мы их спасли.

Бишоп что-то буркнул и поставил третий штатив на первые два.

– Вот. Это оно.

– Ты уверен, что не ошибся? Потому что я проверю очень скоро. И честное слово – ты не обрадуешься, если я вернусь.

– Это то, что нужно, – кивнул он.

Мне хотелось вопить и скакать от восторга, но я сдержалась. Почти у цели! Осталось только выбраться из здания.

Я нагнулась за штативами.

И поняла свою ошибку в тот самый миг, когда перестала следить за Бишопом.

Он выбежал из застекленной комнаты. Я резко развернулась и бросилась за ним.

Поздно. Мои руки ударились о стекло.

Я оказалась взаперти.

Глава тридцать третья

Глядя на меня с другой стороны стекла, Бишоп расплылся в ухмылке. Потом порылся в кармане, вынул коммуникатор и чуть не выронил, когда поднес ко рту.

– Бишоп, – произнес он. – Медлаборатория на седьмом этаже. Передайте офицеру Майеру и мисс Палм, чтобы немедленно прибыли в Остин. Я поймал номер Сто семьдесят восемь.

«Я поймал номер Сто семьдесят восемь». Слова зазвенели в ушах, горло перехватило. Он не мог меня одолеть. Я не потерплю поражения из-за одного жалкого человечишки.

Я вынула пистолет. Не может быть, чтобы стекло оказалось пуленепробиваемым.

Не имело права.

Я выстрелила. Пуля прошла насквозь, разослав паутину трещин. Глаза Бишопа округлились, он попятился и врезался в лабораторный стол.

Я усмехнулась и снова подняла пистолет.

Впустую.

Патроны кончились. Я потянулась за транквилизирующим пистолетом, где их было полно, но он ничем не мог помочь против человека за стеклом.

Бишоп облегченно вздохнул и вновь произнес в микрофон:

– Нет, все в порядке, но поторопитесь.

– Не двигайся с места, – услышала я далекий ответ. – Не спускай с нее глаз.

Бишоп судорожно глотнул и закивал, после чего еще на несколько шагов отошел от стекла.

Я посмотрела на штативы, стоявшие у меня в ногах. Нет. Я не позволю Каллуму умереть тупым, бесчувственным роботом КРВЧ.

Я выберусь отсюда.

Отведя ногу, я изо всех сил ударила по стеклу.

Трещина от пулевого отверстия прозмеилась до потолка.

Я ударила снова. Есть! Еще одна трещина.

Бишоп, спотыкаясь, бросился в другой конец лаборатории.

– Эй! – заорал он в микрофон. – Скорее! Она…

Стекло обрушилось. С победным кличем я бросилась вперед, оставив антидот до поры на полу. Бишоп уже бежал к двери, и я не собиралась повторить ту же ошибку.

Схватив его за волосы, я дернула что было сил, он взвыл и стал хватать ртом воздух. Из горла вырвался сдавленный звук.

– Пожалуйста, не убивай меня! – всхлипнул Бишоп.

Я вспомнила то, что этот парень говорил про нас. Мне не хотелось, чтобы он оказался прав, поэтому я лишь ударила его со всей силы. Врезала так, что послышался хруст, и он осел на пол. Потом, для верности, выстрелила ему в шею дротиком, и он повалился.

Вернувшись бегом к штативам с антидотом, я сгребла их, выскочила из лаборатории и понеслась по коридору. Он по-прежнему пустовал, и через секунды я уже распахнула дверь на лестницу.

По ступеням вприпрыжку, со смехом спускались рибуты. Все были в шлемах и боевом снаряжении, и я не увидела в этой ораве ни одного охранника.

Я затесалась в толпу и позволила потоку увлечь меня вниз. Здание сотрясалось от взрывов и выстрелов, но ликование ничуть не уменьшилось. Я тоже не могла сдержать ликующей улыбки.

До свободы оставался шаг.

Когда мы очутились на цокольном этаже, я увидела в дымном вестибюле тела офицеров – мертвых или вырубленных. Прижав к груди штативы, вместе со всеми я выбежала в заднюю дверь. Утреннее солнце обожгло глаза; я сощурилась и устремилась по траве к деревьям, за которыми оставила Каллума.

Сразу слева были припаркованы два больших челнока КРВЧ. Перед одним стояла Адди, она помогала рибутам, направляла их по местам. Увидев меня, она просияла. Крови на лбу, к моему великому облегчению, больше не было.

– Давай их сюда! – метнулась она ко мне. Я сунула ей штативы и выдернула один шприц-тюбик для Каллума. – Тащи его живо, пора взлетать!

Адди поспешила назад к челнокам, а я бросилась к забору и, схватившись за металлическую сетку, вмиг перемахнула его. На другой стороне, не останавливаясь, я влетела в подлесок, перепрыгнула через лежащее бревно, крепко сжимая в руке антидот. Вот и яма. Я быстро разгребла листья и отшвырнула ветки.

Каллум лежал, подтянув колени к груди; глаза его были приоткрыты. На мое появление он никак не отреагировал, даже не пошевелился.

Я спустилась в яму и усадила его. От него осталась лишь жалкая оболочка.

Я вонзила в плечо иглу и ввела жидкость.

Ничего не произошло.

Минута – а дальше будь что будет. Я отмела все прочие варианты, развязала его и плюхнулась ему на колени. Положила ладони на щеки; тишину нарушали только мои отчаянные попытки раздышаться. Он качнул головой и уставился мимо меня в пустоту.

– Каллум, – прошептала я, ласково перебирая его волосы.

Вдруг уже поздно? Вдруг это не тот препарат? У меня перехватило горло, и я сжала губы, чтобы подавить крик. Вдруг тот человек подсунул мне что-то другое? Или…

Каллум резко втянул воздух и вскинул голову. Потом несколько раз моргнул, и внезапно цвет его лица снова стал прежним.

Из груди у меня вырвался смех, больше похожий на всхлип. Я обняла Каллума за шею и припала к нему губами. Я целовала его щеки, пока он тоже не рассмеялся.

Потом заглянула в глаза:

– Как ты себя чувствуешь? Теперь все хорошо?

Его лицо расплылось в улыбке. Заразительной, счастливой, полной надежды – моей любимой. Он кивнул, подался ко мне и прикоснулся губами к моей щеке:

– Ты в курсе, что бываешь удивительно хороша?

Я прыснула, чмокнула его еще раз и вскочила на ноги:

– Нужно выбираться отсюда.

Впившись пальцами в землю, я выпрыгнула из ямы и повернулась помочь Каллуму. Но он уже вылез сам и стоял, расширенными от удивления глазами глядя на развернувшееся перед ним зрелище.

Через лужайку бежали рибуты, на земле в беспамятстве лежали офицеры. Стены здания КРВЧ были изрешечены пулями. Из нескольких окон верхних этажей валил дым.

Я взяла Каллума за руку, мы выбежали из-за деревьев, перескочили через забор и ринулись вперед по траве.

– Заходим! Заходим! – вопила Адди. – Дружно, живее!

Тони и остальных повстанцев нигде не было видно, и я задержалась возле Адди по пути во второй челнок.

– Тони! – крикнула я.

– Он ушел. Они справились. – Она захлопнула заднюю дверцу челнока и бросила мне пеленгатор. – У меня есть еще один на борту.

– Спасибо. – Я передала пеленгатор Каллуму, открыла дверь кабины второго челнока и жестом велела ему садиться.

– Ты умеешь летать?

– Залезай и помалкивай, – со смехом ответила я.

Он сел на пассажирское место, и я сразу захлопнула дверь. Приборная доска была очень похожа на схему, нарисованную Тони. Рычаг по центру поднимал и сажал челнок, кнопки с обеих сторон предназначались для шасси и связи. Кто-то успел завести двигатель, и лампочки уже горели: все было готово к взлету.

В дверь ударились пули. Я увидела в окно несколько офицеров КРВЧ, запоздало спешивших через лужайку. Быстро взявшись за рычаг, как научил меня Тони, я перевела его в верхнее положение.

Мы оторвались от земли. Я толкнула рычаг дальше, и челнок накренился. Сзади завопили и попадали с ног, а Каллум вцепился в приборную доску, но я сосредоточилась на полете и надавила на рычаг, прибавляя скорость.

– Держи. – Я подала Каллуму нож. – Дай им пеленгатор. Пусть поскорее вырежут маячки.

Каллум кивнул и скрылся в салоне. Я повела рычаг вправо, пока не увидела второй челнок невдалеке от нас. Он держал курс на север, и я отправилась следом.

Вдруг я почувствовала чью-то руку под своим подбородком и от неожиданности подпрыгнула. Когда я обернулась, передо мной предстала улыбающаяся от уха до уха физиономия Каллума. Продолжая улыбаться, он снял с меня шлем и поцеловал в щеку.

– Я же веду! – рассмеялась я, и он поцеловал меня снова.

– Да я заметил, – хмыкнул Каллум. – Ну и распушила ты хвост! Спасти меня было мало?

Я усмехнулась и заслужила еще один поцелуй. Затем он наконец плюхнулся на соседнее сиденье, положив на колени наши шлемы. Было слышно, как позади со звоном падали маячки под бурное ликование рибутов.

– Мы хоть знаем, куда летим? – спросил Каллум, подавшись к окну. Под нами проплывали трущобы, где уже начали собираться люди.

– У Адди есть карта, мы следуем за ней, – отозвалась я. – Но если разделимся, то общее направление мне известно.

Мы увидели, как приоткрылась боковая дверь челнока Адди. Сверкнул на солнце серебряный дождь – маячки.

– Эй! – крикнула я, извернувшись на сиденье. – Бросайте маячки за борт!

Несколько рибутов кивнули, и я снова устремила взор вперед.

Мы пролетели над забором КРВЧ на границе Остина, и я покосилась на правое окно. Небо позади было чисто, здание КРВЧ быстро уменьшалось в размерах.

Я шумно выдохнула, взглянула на Каллума и улыбнулась при виде его волнения. Потом сосредоточилась на небесном просторе и чуть сдвинула рычаг. Мы находились на расстоянии нескольких челночных корпусов от Адди, и я нажала на кнопку с надписью «крейсерский режим». Затем отпустила рычаг, а челнок продолжил полет.

– Эгей!..

Я обернулась и увидела девицу примерно моих лет, которая враскорячку стояла на пороге кабины и криво улыбалась. Она склонила голову набок, качнув хвостом темных волос.

– Нам интересно, куда мы летим. – Она перевела взгляд на Каллума. – И кто вы такие.

Из-за ее плеча, привстав на цыпочки, высунулся рибут помладше.

– Я слышал, Адди говорила, что она – Сто семьдесят восемь.

– Ага, – отозвалась я, протянув руку. – Рен. Сто семьдесят восемь.

Девица вскинула брови и пожала ее:

– Бет. Сто сорок два.

– Каллум, – представился Каллум. Он не назвал номер, но я заметила, как удивилась Бет, успевшая взглянуть на его запястье.

– Мы летим на север, – сказала я. – К старой границе Техаса. Говорят, что там находится резервация рибутов.

Рибуты, стоявшие у нее за спиной, притихли; некоторые подступили поближе, чтобы лучше слышать.

– Это там рибуты живут сами по себе? – спросила Бет.

– Да. Во всяком случае, так нам сказали. У нас есть карта.

Бет оглядела челнок:

– А ты не боишься напугать их до смерти, прибыв на двух челноках КРВЧ?

– Мы сядем за несколько миль до резервации и дальше пойдем пешком.

Я умолчала о том, что так нам посоветовали люди – чтобы нас не перестреляли. Пусть о повстанцах узнают потом.

Бет смотрела то на меня, то на Каллума. По общей тишине я догадалась, что в остинском филиале она была в высшей лиге – а то и самым высоким номером.

С негромким смешком Бет отступила назад.

– Занятный план. Надеюсь, что он сработает. – Она мотнула головой в сторону переднего окна. – Полюбуйтесь, ребята, только не все сразу.

Я стала смотреть прямо по курсу, а в кабину зашли несколько рибутов. Челноки поднимались на небольшую высоту, и деревья проплывали довольно близко. Впереди простиралась равнина, вдали искрилось озеро. Я различала остатки заброшенных магистралей, сквозь черный асфальт которых пробивалась трава.

Каллум подался вперед, во все глаза глядя на открывшийся простор. Он все еще был немного бледен, но в остальном стал прежним.

– Как ты? – спросила я тихо.

Он взял меня за руку и приложил ее к губам:

– Отлично. Я не забыл тебя поблагодарить? Наверно, надо еще разок.

– Не забыл, – рассмеялась я.

Придвинувшись ближе, он обнял меня и поцеловал в губы. Я коснулась его руки, чувствуя себя на верху блаженства. Позади кто-то кашлянул.

– Мы целуемся или летим? – осведомилась Бет раздраженно и в то же время весело.

Я усмехнулась и отстранилась от Каллума.

– Все правильно. Летим.

Мы продолжали двигаться к северу. В челноке стало тише, рибуты по очереди заходили в кабину, чтобы взглянуть на панораму. Под нами тянулись все больше леса и луга, но пару раз промелькнули животные. Один раз мы пролетели над большим стадом коров, и я задумалась над тем, где жители резервации добывали пищу. Охотились? Разводили скот?

Остинские рибуты мало общались со мной и Каллумом. Они предпочитали перешептываться сзади, бросая на нас подозрительные взгляды. Такое поведение меня не удивляло и уж конечно не обижало.

Многие рибуты таращились на меня, однако не заговаривали, и я провела пальцем по числу 178 на запястье.

– Как по-твоему, там будут важны номера? – спросила я Каллума тихо.

– Надеюсь, что нет, – отозвался он и со вздохом откинулся в кресле. – Вернее, не думаю. Это все придумала КРВЧ.

Но мы-то купились. Мы с готовностью разделились на касты и вели себя соответственно. Я оглянулась на Бет, стоявшую в обществе двух девушек и юноши. Незачем спрашивать – и так было видно, что это сто двадцатые из остинского филиала. Их лица были серьезны; паренек сдвинул брови, внимая Бет. Остальные рибуты отирались рядом, но никто не переступал незримой черты.

Как будут разделяться вольные рибуты, я не представляла. Может, никак. Может быть, Каллум прав и номера не играли никакой роли вне КРВЧ.

Я посмотрела на него, улыбнулась и повернула руку номером вниз. Хорошо, если так и будет.

Каллум вдруг выпрямился и показал пальцем:

– Смотри!

Я повернулась к его окну и увидела остатки города. Он был больше всех, какие я знала, и находился в кольце автострад. Издалека он казался нетронутым, но стоило нам приблизиться, как я различила разрушенные дома.

– Что это был за город? – спросила я.

– Не знаю. Только, по-моему, для Далласа или Форт-Уэрта мы забрались слишком далеко на запад. – Он улыбнулся мне. – Когда-нибудь мы там побываем. Я слышал, они огромные.

Мысль о посещении старых городов никогда не приходила мне в голову. Они меня не привлекали, но сейчас перспектива показалась заманчивой.

– Когда-нибудь – да.

Через двадцать минут челнок Адди пошел на снижение, и я протянула руку к Каллуму.

– Шлем. И свой надень. – Я оглянулась на рибутов. – Всем надеть шлемы и пристегнуться!

– Но я ничего не вижу! – с тревогой ответил Каллум, сделав, как я велела.

Я присмотрелась к местности. Она выглядела плоской, но с высоты было трудно судить.

– Мы сядем в нескольких милях от пункта назначения, – сказала я. – Дальше придется идти пешком.

Он кивнул и еще раз огляделся, когда мы начали снижаться.

– Я так понимаю, мы разобьемся?

– Наверно, – усмехнулась я.

Потянув на себя рычаг, я попыталась опустить челнок плавно, но земля вдруг резко приблизилась и понеслась прямо на нас. Я вцепилась в приборную доску, и тут мы перевернулись – один раз, второй, третий. Когда челнок завалился набок, Каллум сверзился на окно, а я рухнула на него, едва отстегнула ремень.

– Прости, – проговорила я со смехом и схватилась за кресло пилота, чтобы добраться до двери. Открыв ее, я выкарабкалась наружу и плюхнулась в оранжево-красную пыль. Челнок Адди замер в нескольких ярдах от нас, я смотрела на него, щурясь от яркого солнца. Адди тоже совершила жесткую посадку, но хоть не перевернулась. Земля за ее челноком была сухой и ровной, солнечные лучи нещадно палили красноватую почву.

Меня обдало порывом ветра. Я подала руку Каллуму, и он спрыгнул на землю. Когда я открыла заднюю дверь, то обнаружила, что из рибутов получилась куча-мала, но все улыбались и с любопытством глазели на пейзаж. Потом они начали выходить и подняли радостный галдеж.

– С мягкой посадкой! – крикнула Адди.

Я обернулась и увидела, что она уже стоит возле своего челнока.

– Представь себе, они живы! – Я со смехом пожала плечами.

– Не слишком ли низкую планку ты себе задала? – осведомилась Бет, подойдя ко мне и шутливо толкая меня в плечо.

Я рассмеялась, но вокруг вдруг наступило молчание. Болтовня и смешки прекратились. Все притихли.

Каллум тронул меня за руку, я повернулась и увидела, как он медленно расплывается в улыбке.

Я проследила за его взглядом и увидела большой деревянный щит:

ТЕРРИТОРИЯ РИБУТОВ.

ЛЮДЯМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!

Благодарности

«Перезагрузка» дошла до читателей стараниями множества людей, и я навеки благодарна всем вам.

Спасибо моему агенту Эммануэль Морган, которая всем сердцем поверила в «Перезагрузку» и приложила немыслимые усилия к тому, чтобы Рен и Каллум попали в приличное издательство. А также вам – Элисон, Эллен, Джуди и Сара из литературного агентства «Stonesong», за ваши энтузиазм и поддержку!

Спасибо моему редактору Кари Сазерленд за художественное чутье и поразительное внимание к мелочам. Ее стараниями эта книга стала намного лучше. А также Фаррин Джейкобс, Элис Джерман и всему коллективу издательства «Harper» за столь неусыпную заботу обо мне и «Перезагрузке».

Спасибо Люси Стилл и Лейну Шефтер-Бишопу за потрясающую работу, проделанную с правами на экранизацию, а также всем сотрудникам компании «Paradigm» – от друзей по переписке до президента за наш общий праздник. Спасибо вам, Линдси и Пегги, за возможность работать на свежую голову, вплоть до моей готовности писать роман по ночам.

Спасибо всем участникам блога «The Lucky 13s» за дружеское участие и ответы на мои вопросы (включая тупые). Натали, Кин, Мишель, Эми, Рут, Коринн, Л. Дж., Дебора, Джемма, Лори и Стефани – спасибо вам за то, что нашли время поделиться своими историями и выслушать мои.

Джон Т., Сара и Шон – спасибо за прочтение и критику не только «Перезагрузки», но и последней книги; Вонгу и Ханне Р. – за отзывы о первой части рукописи, и Ханне П. – за то, что стала первым поклонником «Перезагрузки» и указала на мелкие ошибки (вполне справедливо). Спасибо всем друзьям, кто прочел мой труд, порадовался вместе со мной и не озлился на меня за потерянные воскресенья – Мишель и Джошу, Саре и Шону, Мели и Дж. П.: спасибо, что терпели мои выходки!

Спасибо моим родным, которые поддерживали мои труды на поприще словесности, даже когда я писала романы от руки. Спасибо маме и папе за то, что много читали мне и научили мечтать.

Спасибо тебе, Майк, за твой неувядающий оптимизм и энтузиазм – ты никогда не возражал против того, что я забывала о тебе и общалась с воображаемыми людьми.

А также моей сестре Лауре – первой, которой понравилась «Перезагрузка», и единственному человеку на свете, кто прочел все мои предыдущие неудачные опыты. Спасибо тебе за то, что стала моим первым и лучшим критиком.

Content

Эми Тинтера
Перезагрузка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Благодарности