Пьер Алексис Понсосн дю Террайль

Подвиги Рокамболя, или Драмы Парижа

Об авторе и его герое

Пьер Алексис Понсон дю Террайль (фр. Pierre Alexis, vicomte Ponson du Terrail, 8 июля 1829, Монмор, Верхние Альпы – 10 января 1871, Бордо) – популярный французский писатель, один из создателей жанра роман-фельетон (иначе – роман в выпусках, роман с продолжением).

Понсон дю Террайль начинал свою творческую деятельность в жанре готического романа. Пытаясь превзойти успех Эжена Сю и в подражание ему, он принялся в 1857 за приключенческий роман о разбойнике Рокамболе, давший начало саге "Похождения Рокамболя", или "Драмы Парижа" (не закончена).

Он отличался быстротой писания (опубликовал свыше 70 произведений) и чудовищными стилистическими промахами. Наводнил своими романами всю парижскую прессу. Имел огромный успех у современников. Написал роман «Молодость Генриха IV».

Участвовал во франко-прусской войне, создал в своем имении нечто вроде партизанского отряда. Укрылся в Бордо от преследований немецких солдат, которые сожгли его фамильный замок под Орлеаном. Здесь и умер. Похоронен на кладбище Монмартр. (данные из Википедии)

Книга I. Два брата

Это было в 1812 году.

Великая армия отступала, оставляя за собою Москву с пылающим Кремлем и большую часть своих батальонов, погибших во льдах Березины.

Шел снег…

Небо было обложено со всех сторон мрачными, серыми тучами, а земля представлялась одной необозримой, белой, снеговой равниной, по которой тащились остатки горделивых легионов нового Цезаря, которые еще так недавно шли на завоевание мира… их не мог одолеть тогда целый Европейский союз, а теперь они отступали перед единственным неприятелем – северной стужей.

Ужасную картину представляло их отступление.

Здесь отчаянно боролась со сном группа всадников, закоченев и с трудом удерживаясь в седлах; в другом месте толпа пехотных солдат торопливо делила между собой дохлую лошадь, между тем как стая воронов старалась оспорить у них куски мертвечины, а дальше окоченелый солдат безумно ложился на снег и знал, что не проснется уж больше.

По временам где-то вдали раздавались как бы глухие раскаты грома: это были выстрелы русских орудий, и тогда-то беглецы снова поднимались и, подчиняясь инстинкту самосохранения, торопливо ускоряли свое отступление.

У опушки небольшого леска был разведен костер, около которого сидели три кавалериста.

Громадных трудов стоило им развести огонь и откопать из-под глубокого снега кучу обледенелого хвороста.

Тут же около них стояли и их лошади, понурив головы и неподвижно смотря в землю.

Первый из этих всадников носил на себе лохмотья мундира, на котором виднелись еще полковничьи эполеты. Это был человек высокого роста и вполне благородной наружности – ему было не больше тридцати пяти лет. Правая рука его находилась на перевязи, и на голове красовалась повязка, сквозь которую просачивались капли крови…

Русская пуля раздробила ему локоть, а сабельный удар раскроил лоб.

Другой был капитан, так, по крайней мере, можно было предполагать по отрепьям его костюма, хотя в то время уже не было больше ни капитанов, ни полковников, ни солдат.

Великая армия представляла собой плачевное сборище оборванцев, бежавших скорее от северных морозов, чем от сынов Дона и Азии, которые повсюду гнали и подстерегали полузамерзших пришельцев.

Капитан был тоже молодой человек, с подвижными чертами лица и нерешительным взглядом. Его черные волосы свидетельствовали о его южном происхождении, а протяжная речь изобличала одного из тех итальянских выходцев, которыми изобиловала французская армия Первой империи, он был счастливее полковника и, не будучи ранен, легче сносил смертельный холод.

А третий из них был простой гвардейский гусар. Его суровое лицо по временам делалось еще свирепее и в особенности в то время, когда до него доносился грохот русских выстрелов.

Наступала ночь, и во мгле казалось, что белая земля сливается с мрачными облаками.

– Фелипоне, – обратился полковник к итальянскому капитану, – мы ночуем здесь… Я очень слаб и сильно устал, да и к тому же моя рука заставляет меня выносить ужасные мучения.

– Нет, полковник, – вскричал гусар Бастиан, прежде чем итальянец успел ответить, – мы должны продолжать дорогу, иначе вы замерзнете.

Полковник посмотрел сперва на солдата, а затем на капитана и, наконец, тихо заметил:

– Вы думаете?

– Да, да и да, – повторил опять гусар с живостью человека, вполне убежденного в своих словах.

Что же касается капитана, то он, казалось, что-то обдумывал.

– Ну, Фелипоне? – настаивал полковник.

– Бастиан прав, – ответил, наконец, капитан, – да, мы должны сесть на лошадей и ехать до тех пор, пока будем в состоянии сидеть в седле… Здесь же дело дойдет до того, что мы не в силах будем преодолеть сна, во время которого этот костер потухнет, и тогда ни один из нас уже не проснется… К тому же… Слушайте… Русские приближаются… я слышу выстрелы их пушек.

– О, несчастье, – прошептал глухо полковник, – мог ли я когда-нибудь подумать, что нам придется бежать от горсти казаков… О, холод, холод, какой ты жестокий и – убийственный враг… Боже! если бы мне не было так холодно…

И, не договорив своих слов, полковник нагнулся к огню, стараясь отогреть свои окоченелые члены.

– Гром и кровь, – ворчал про себя Бастиан, – я бы никогда не поверил, что мой полковник – этот истый лев… не выдержит этого проклятого ветра, который свищет по замерзшему снегу.

Солдат шептал эти слова про себя, не спуская в то же время с полковника взгляда, наполненного любовью и уважением.

На посиневшем лице раненого отражалось. жестокое страдание: он дрожал всем телом, и, казалось, вся жизнь его сосредоточилась в глазах, сохранивших свое нежное и гордое выражение.

– Ну, что ж, поедемте, если уж вы этого желаете, – проговорил он, – только дайте погреться еще минутку. О, какой ужасный холод! Никогда еще, кажется, я не страдал так сильно… и, кроме того, мне так хочется спать… Господи! если бы можно было уснуть хоть на час… Только на один час!

Итальянец-капитан и гусар переглянулись между собой.

– Если он заснет, – прошептал Фелипоне, – нам ни за что не разбудить его и не посадить на лошадь.

– В таком случае, – отвечал Бастиан на ухо капитану, – я посажу его сонного, на руках, силы у меня достаточно, а чтоб спасти полковника… я превращусь в Геркулеса.

Закинув назад голову, капитан прислушивался к доносившемуся издали шуму.

– Русские должны быть с лишком за три лье отсюда, сказал он наконец, – ночь уже наступает, и они. наверное, сделают привал, не дойдя до нас. Если полковнику хочется спать, так пусть его заснет, а мы посидим около него.

Услышав эти слова, полковник протянул итальянцу руку.

– Спасибо, Фелипоне, – сказал он, – спасибо, старый друг, какой ты добрый и мужественный, ты. вот не боишься этого проклятого северного ветра. Ох, этот холод!

– Но ведь я не ранен, – возразил итальянец, – так что же мудреного, если я страдаю меньше вас?

– Друг мой, – продолжал полковник, между тем как гусар подбрасывал в костер хворост и сухие ветви, – мне тридцать пять лет. Поступив шестнадцати лет на службу, я был в тридцать полковником, – это доказывает тебе мою храбрость и выносливость. А теперь вся моя энергия, мужество и даже равнодушие к бесчисленным лишениям нашего благородного, но сурового ремесла, все это сокрушено смертельным врагом, называющимся Севером. Мне холодно!.. Понимаешь ли ты это? В Италии я пролежал 13 часов на поле битвы под грудой трупов, голова в крови, а ноги в грязи. В Испании, при осаде Сарагосы, я шел на приступ с двумя пулями в груди; при Ваграме я пробыл до вечера на лошади, несмотря на то, что ударом штыка мне насквозь проткнули бедро. А теперь я только тело без души, почти мертвец… трус, бегущий от презираемого врага! от казаков! И все это только потому, что мне холодно!

– Полно, Арман, не падай духом! Не вечно же мы будем в России. Вот вернемся в наш теплый климат… будем опять видеть солнце… и тогда львы выйдут из оцепенения…

Полковник Арман де Кергац грустно покачал головой.

– Нет, – сказал он, – не видать мне больше ни солнца, ни Франции… Еще несколько часов такого ужасного мороза, и я умру!

– Арман! Господин полковник! – воскликнули в один голос капитан и гусар.

– Я умираю от холода, – прошептал полковник с печальной улыбкой, – от холода и сна.

Голова его начинала склоняться на грудь, и мало-помалу им овладевало непреодолимое оцепенение, от которого погибло столько благородных людей во время этого печального бегства из России. Полковник сделал над собой громадное усилие и сказал, порывисто откинувшись назад:

– Нет, нет, нельзя еще засыпать, нужно подумать об оставшихся там. – И он устремил свой взгляд по направлению к Франции.

– Друзья мои, – продолжал он, обращаясь к преданному солдату и к капитану, – оба вы, без сомнения, переживете меня и сохраните память обо мне. Выслушайте же мою последнюю волю: я поручаю вам мою жену и моего ребенка.

И снова, протянув руку Фелипоне, он продолжал:

– Я оставил там. в нашей милой Фракции, девятнадцатилетнюю жену и новорожденного ребенка. Жена будет, может быть, скоро вдовой, а ребенок осиротеет.

– Арман! Арман! – сказал капитан. – Не говори таких вещей, ты будешь жив!

– О, мне самому хочется еще пожить! – воскликнул он. – Пожить, чтобы вновь увидеть их обоих!

Взор полковника при таких словах засветился надеждой и горячей любовью.

– Но, – продолжал он с грустной улыбкой, – я могу ведь умереть, и тогда вдове и сироте нужны будут покровители.

– О, полковник! – воскликнул Бастиан. – Вы знаете, что, если бы с вами случилось несчастье, ваш гусар отдал бы всю свою жизнь до последней капли крови за вашу жену и вашего ребенка.

– Спасибо! – сказал полковник. – Я надеюсь на тебя. – Потом он взглянул на итальянца и прибавил: – А ты что скажешь, мой старый товарищ, мой брат и друг?..

Капитан вздрогнул, и на лице его промелькнула тень. Казалось, что последние слова полковника вызвали у него какие-то далекие воспоминания.

– Ты только что сказал, Арман, – отвечал он, – что я твой товарищ, твой друг и брат!

– Ну, так если я умру, ты будешь опорой моей жене и отцом моему ребенку.

Лицо капитана вспыхнуло, но полковник не заметил этого и продолжал:

– Я знаю, что ты любил Елену, и мы предоставили ей выбор между нами. Я был счастливее тебя: сердце ее избрало меня, и я благодарен тебе за то, что ты перенес эту жертву и остался другом бывшего соперника.

Капитан опустил глаза. Яркий румянец его лица сменился матовой бледностью, и если бы полковник был в спокойном состоянии и не чувствовал физических и нравственных страданий, он понял бы, что в терзавшемся воспоминаниями сердце итальянца происходит жестокая борьба.

– Если я умру, – продолжал полковник, – ты женишься на ней. Вот, возьми… – С этими словами он расстегнул мундир и подал Фелипоне запечатанный конверт.

– Это мое завещание, – сказал он, – я написал его под влиянием какого-то странного предчувствия, еще в самом начале нашего несчастного похода. Этим завещанием, друг мой, я отдаю тебе половину моего состояния, если ты женишься на моей вдове.

Побледневшее лицо капитана сделалось багровым, нервная дрожь потрясла все его лицо, и он протянул к завещанию судорожно дрожавшую руку.

– Будь покоен, Арман, – проговорил он глухим голосом, – в случае несчастья с тобой я исполню твою волю. Но ты не умрешь и увидишь свою Елену, к которой я не чувствую теперь ничего, кроме искренней и почтительной дружбы…

– Я замерзаю, – повторил полковник тоном человека, уверенного в своей близкой смерти.

Голова его склонилась на грудь, и сон овладевал им с неотразимым упорством.

– Дадим ему поспать несколько часов, а сами постережем, – сказал капитан Бастиану.

– Чертовский ветер, – пробормотал с гневом Бастиан, помогая итальянцу уложить полковника около костра и покрыть его уцелевшими у них лохмотьями одежды и одеял.

Через пять минут Арман де Кергац спал крепким сном. Бастиан не спускал с него ласкового взгляда преданного пса, беспрестанно подбрасывая в костер хворост и наблюдая, чтобы ни одна искра или горячий уголь не отскочили на его уснувшего начальника.

Капитан же сидел, опершись головой на руки; глаза его были опущены в землю, а в голове вертелись тысячи смутных мыслей.

Человек этот, в дружбу которого полковник слепо верил, имел все пороки, свойственные вырождающимся народам. Алчный и злопамятный, он был со всеми вкрадчив и уступчив. Выслужившись из рядового, он сумел сойтись с богатыми и титулованными офицерами французской армии и, не имея ни гроша за душой, приобрести товарищей-миллионеров.

Фелипоне дослужился до капитанского чина во время войны, когда смерть косила офицеров, и благодаря скорее обстоятельствам, чем личной храбрости. Он участвовал во многих сражениях, но ни разу не отличился каким-нибудь подвигом. Может быть, он и не был трусом, но не обладал и отважной смелостью.

Фелипоне и полковник Арман были уже пятнадцать лет друзьями. Три года тому назад, будучи оба капитанами, они познакомились в Париже с Еленой Дюран, дочерью поставщика армии, прелестною молодою девушкой, и оба влюбились в нее. Елена выбрала полковника.

С этого дня Фелипоне затаил в себе страшную, беспощадную ненависть к своему другу, на которую способно только сердце южанина, ненависть, сдержанную и безмолвную, скрывавшуюся под личиной дружбы, но которая должна была разразиться при первом удобном случае. Много раз он прицеливался в дыму сражений в полковника, но каждый раз колебался, придумывая более жестокое мщение, чем такое убийство.

Итальянец дождался, наконец, этой мести и хладнокровно обдумывал ее в то время, как полковник спал под внимательным надзором Бастиана.

– Глупец! – подумал Фелипоне, бросая время от времени мрачный взгляд на уснувшего офицера. – Глупец! Он отдает мне, бедняку, свои деньги и жену, которая меня отвергла… Трудно было бы красноречивее произнести свой смертный приговор.

Взгляд капитана остановился на минуту на Бастиане.

– Этот человек стесняет меня, – думал он, – тем хуже для него!

Фелипоне встал и подошел к свой лошади.

– Что вы делаете, капитан? – спросил гусар.

– Хочу осмотреть свои пистолеты.

– А! – сказал Бастиан.

С этим чертовским снегом, – продолжал спокойно капитан, – нет ничего удивительного, если замки отсырели… в случае нападения казаков…

С этими словами Фелипоне вытащил из чехла один пистолет и небрежно взвел курок. Бастиан смотрел на него спокойно, без всякого недоверия.

– Порох сух, кремень в хорошем состоянии. Теперь посмотрим другой. – Он взял другой пистолет и также внимательно осмотрел его.

– А знаешь, – сказал он вдруг, взглянув на гусара, – я когда-то владел с удивительным искусством этим оружием.

– Очень может быть, капитан.

– На дуэли, – спокойно продолжал Фелипоне; – я целился на расстоянии тридцати шагов в сердце противника и всегда убивал его.

– А! – рассеянно прошептал Бастиан, всецело поглощенный своими обязанностями ночного сторожа.

– Больше того, – продолжал капитан, – я несколько раз держал пари, что прострелю правый или левый глаз своему противнику, и всегда попадал в цель. Но, видишь ли, Бастиан, лучше всего метить в сердце: тут мгновенная смерть.

И капитан опустил дуло пистолета, – Что вы делаете? – вскричал Бастиан, отскочив назад.

– Целю в сердце, – холодно отвечал Фелипоне и, прицелившись в солдата, прибавил: – Я не хочу тебя напрасно мучить. Ты меня стеснял, мой милый, тем хуже для тебя.

В темноте сверкнул огонь, раздался выстрел, вслед за ним болезненный крик, и гусар упал навзничь.

Этот выстрел и крик мгновенно пробудили полковника от его летаргического сна, и он приподнялся, думая, что напали русские.

Но Фелипоне, взяв другой пистолет, уперся ему в грудь коленом и грубо повалил его на землю. Пораженный этим неожиданным нападением, полковник увидел над собой искаженное, насмешливое лицо своего врага, оживленное зверской улыбкой, и с быстротою молнии понял всю низость, всю безграничную подлость человека, в которого он верил.

– А! – издевался итальянец. – Ты был настолько глуп, полковник Арман де Кергац, что верил дружбе человека, у которого отнял любимую им женщину… Настолько глуп, что вообразил себе, будто этот человек простит тебе когда-нибудь! Твоя глупость дошла до того, что ты составил духовное завещание, умоляя этого любезного друга жениться на твоей вдове и принять половину твоего состояния! А затем спокойно заснул с надеждой проснуться, увидеть лучшие дни и соединиться с женой и ребенком, предметами твоей пламенной любви!.. Трижды дурак!.. Так нет же, ты не увидишь их больше и. сейчас уснешь навсегда, мой милейший друг.

Капитан приставил дуло своего пистолета ко лбу Армана де Кергаца. Тот под влиянием чувства самосохранения пытался освободиться от противника и столкнуть давившее его колено. Но Фелипоне еще крепче прижал его к земле, сказав: «Это бесполезно, полковник, вы должны остаться здесь».

– Подлец! – прошептал Арман де Кергац с презрением во взгляде.

– Будь покоен, – насмешливо продолжал Фелипоне, – воля твоя будет исполнена: я женюсь на твоей вдове, буду носить по тебе траур и вечно оплакивать тебя. Я умею соблюдать приличия.

Пистолет коснулся лба полковника, прижатого к земле коленом итальянца, и Фелипоне выстрелил так же хладнокровно, как он стрелял перед тем в преданного гусара.

Пуля раздробила череп полковника Армана де Кергаца, и окровавленный мозг брызнул на руки убийцы.

Тут же, в луже крови, лежал Бастиан, и только один Бог был свидетелем этого преступления.

* * *

Спустя четыре года после описанной нами ужасной сцены, в мае 1816 года мы видим Фелипоне полковником и счастливым супругом Елены де Кергац.

Полковник жил летом в прекрасном барском поместье в Бретони. Замок, носивший название Керлован, был родовой собственностью и завещан полковником Арманом де Кергацем своей жене. Построенный на самом берегу моря, на вершине утеса, он господствовал с противоположной стороны над красивой бретанской долиной, поросшей розовым вереском и окаймленной густыми лесами.

Трудно себе представить более дикий и живописный вид, чем этот старый феодальный замок, совершенно переделанный, благодаря громадному богатству полковника Фелипоне, в современном вкусе внутри и сохранивший снаружи свой вид поэтической древности. С восточной и западной сторон замок окружал большой парк со столетними вязами. В переднем фасаде был уступ, размытый волнующимся внизу сердитым морем, которое вечно подмывает своими волнами берега Бретони. На этой же стороне, от одной башни к другой, шла площадка, построенная во времена Крестовых походов.

Полковник приехал в Керлован в конце апреля в сопровождении жены, находившейся в последнем периоде. беременности – первым плодом от второго брака, и четырехлетнего ребенка, которого звали Арманом, как и его отца, несчастного полковника, убитого итальянцем.

Во время Реставрации полковник Фелипоне получил графское достоинство, так что вдова Армана де Кергаца, принадлежавшего к старинной дворянской фамилии, сохранила своей титул графини.

Граф, так мы будем теперь называть итальянца, проводил все время на охоте и в знакомстве со всеми соседними владельцами. Графиня же жила в полном уединении.

Люди, знавшие прежде при дворе императора Наполеона I прекрасную блестящую Елену де Кергац, с трудом узнали бы ее теперь в этой бледной, изможденной женщине, с грустным взглядом, усталой походкой и печальной улыбкой покорности.

Четыре года тому назад к графине де Кергац, томившейся уже несколько месяцев смертельным беспокойством относительно судьбы своего мужа, явился капитан Фелипоне, весь в черном.

Капитан, как известно, любил Елену, но его любовь внушала молодой женщине только глубокое отвращение к этому человеку, потому что она инстинктивно угадывала его фальшивую извращенную натуру.

Много раз после своего замужества она пыталась открыть глаза своему мужу Арману де Кергацу на его дружбу с итальянцем, но, к несчастью, полковник питал к нему слепую, непоколебимую привязанность.

Увидев капитана, графиня вскрикнула, предчувствуя несчастье. Фелипоне медленно подошел к ней, взял ее обе руки в свои и сказал, утирая лицемерные слезы:

– Господь прогневался на нас, графиня: он отнял у вас мужа, а у меня друга. Будем же вместе оплакивать его…

Только спустя несколько дней вдова узнала о завещании своего мужа, в котором он, безумец, умолял ее выйти за своего убийцу и дать в лице его своему ребенку второго отца.

Но отвращение графини к Фелипоне было так сильно, что она возмутилась и ответила ему отказом.

Итальянец был сговорчив и терпелив: казалось, его самого удивила воля покойного друга. Он считал себя недостойным занять его место и просил только, как милости, позволить ему быть простым покровителем, преданным другом несчастной вдовы и опекуном сироты-малютки.

В продолжение трех лет этот человек так хорошо играл свою роль, выказал так много привязанности, доброты, преданности и самоотвержения, что, наконец, обезоружил графиню. Она стала думать, что ошибалась, составив себе о нем такое дурное мнение.

Затем настали неприятные последствия времен Империи. Графиня де Кергац по своему рождению была незнатного происхождения, но она была вдовой офицера, служившего в армии Наполеона, и вследствие этого подверглась некоторому преследованию; тут она больше, чем когда-нибудь, поняла ужасное одиночество вдовы, обязанной жить для своего сына.

Фелипоне занимал при дворе хорошее положение и мог быть полезен в будущем для сироты.

Это обстоятельство повлияло на графиню в пользу итальянца: она уступила, наконец, его настояниям и согласилась выйти за него замуж.

Но странное дело! Как только связала она свою жизнь с этим человеком, прежнее отвращение, внушаемое им и которое ему удалось изгладить, вспыхнуло в сердце графини с новой силой. Фелипоне же, достигнув своей цели, счел лишним продолжать играть роль терпеливого лицемера. Его извращенная натура, злой и мстительный характер приняли незаметно свой настоящий вид, и он, казалось, хотел отомстить Елене за ее прежнее пренебрежение.

Тогда для бедной женщины началась одинокая жизнь, полная скрытых страданий, причиняемых ей тиранией мужа. Фелипоне улыбался Елене при людях и был ее палачом наедине. Негодяй изобретал необычные мученья для этой благородной женщины, имевшей несчастье поверить ему.

Его ревнивая ненависть распространялась даже на ребенка, напоминавшего ему первого мужа графини; и когда она снова готовилась стать матерью, в голове итальянца созрел такой гнусный расчет: «Если маленький Арман умрет, мой ребенок наследует огромное состояние, а четырехлетнему ребенку так легко умереть…»

Граф Фелипоне приехал в Керлован, обдумывая этот план.

Итак, графиня жила в Керловане в полном уединении, посвящая все свои заботы сыну, а граф вел разгульную жизнь.

Однажды вечером, в конце мая, она оставила маленького Армана играть на площадке замка и, чувствуя потребность своей страждущей души – почерпнуть в молитве новые силы, ушла в свою комнату и опустилась на колени перед большим распятием из слоновой кости, висевшим над изголовьем ее кровати.

Наступила уже мрачная и туманная ночь, а она все еще молилась. Был сильный морской ветер, и бушевавшие волны с шумом ударялись о берег. Графиня вспомнила про сына. И под влиянием какого-то зловещего предчувствия уже выходила из комнаты, чтобы позвать ребенка, как к ней вошел муж.

Фелипоне был в охотничьем платье, в сапогах со шпорами. Он провел весь день в соседнем лесу и, казалось, только что вернулся.

При виде его графиня почувствовала, что сердце ее сжалось еще сильнее от смутного страха.

– Где Арман? – спросила она его с живостью.

– Я только что хотел спросить вас об этом, – сказал граф. – Меня удивляет, что он не с вами.

Графиня вздохнула при звуках этого лицемерного голоса, и страх ее усилился еще больше.

– Арман! Арман! – звала графиня, отворив окно, выходившее на площадку.

Ребенок не откликался.

– Арман! Мой милый Арман, – повторяла мать с тоской.

То же молчание.

Стоявшая на столе лампа освещала очень слабо большую комнату, в которой оставили старую обивку стен и почерневшего дуба мебель. Тем не менее графине показалось при свете, упавшем на лицо итальянца, что оно покрыто смертельной бледностью.

– Мой сын! – повторяла она с мучительной тоской. – Что вы сделали с моим сыном?

– Я? – ответил граф с легкой дрожью в голосе, не ускользнувшей от встревоженной матери. – Я даже не видел вашего сына! Я только сию минуту сошел с лошади.

Последние слова итальянец произнес уже своим обыкновенным голосом и совершенно спокойно.

Тем не менее графиня, волнуемая зловещими мыслями, выбежала из комнаты, крича: «Арман! Арман! Где Арман?»

* * *

Граф Фелипоне вернулся с охоты и сошел с лошади на дворе Керлована минут двадцать тому назад.

Прислуга замка состояла из десяти человек, в числе которых был один берейтор и два псаря. Трое последних жили на дворе, занимаясь конюшнями и псарней, остальные были рассеяны по замку.

Поэтому граф поднялся по главной лестнице, никого не встретив, и вошел в длинную галерею, окружавшую весь первый этаж, из которого был вход в комнаты и выход на площадку.

Площадка эта была любимым местом прогулки итальянца. Он приходил сюда обыкновенно после завтрака или обеда выкурить сигару и взглянуть на море.

Стеклянная дверь, ведущая на площадку, была отворена. Фелипоне машинально вошел в нее.

Было уже почти темно. На горизонте виднелся еще последний отблеск сумерек, отделявший волны океана от облаков. Шум моря, плескавшегося о подножье утеса, доносился до площадки глухим рокотом.

Сделав несколько шагов, граф споткнулся. Под ноги ему попал какой-то предмет, издавший при этом прикосновении глухой звук. Это была деревянная лошадка, с которой играл ребенок. Пройдя еще немного, он увидел при замирающем вечернем свете ребенка, сидевшего неподвижно в уголке перил площадки.

Арману надоело играть с лошадкой. Он сел на минуту отдохнуть, но вскоре им овладел внезапный детский сон, и теперь он крепко спал. Увидев ребенка, граф остановился как вкопанный.

Он целый день охотился, а одиночество дурной советник для тех, кого мучают преступные мысли.

Фелипоне проездил пять-шесть часов по просекам обширных, пустынных и безмолвных лесов Бретани. Охота была неудачна, он перестал слышать лай своих собак и, погрузившись мало-помалу в смутные думы, опустил повод на шею лошади. Тогда-то к нему вернулась упорная мысль, не дававшая ему покоя с самого начала беременности жены.

Маленькому Арману исполнится в один прекрасный день двадцать один год, и все огромное состояние его отца перейдет к нему. Если же он умрет, наследство после него перейдет к матери, а ей наследует мой ребенок. И итальянец опять увлекся гнусной мечтой о смерти ребенка. И вот, по возвращении с охоты, первый предмет, попавшийся ему на глаза, был этот самый мальчик, уснувший в уединенном месте, вдали от людских глаз и в тот ночной час, когда мысль о преступлении легче всего поселяется в презренной душе.

Граф не разбудил мальчика, а облокотился на перила площадки и наклонил голову.

Внизу на сто с лишком сажен клокотали волны с белыми гребнями, которые могли легко заменить могилу.

Фелипоне обернулся и окинул быстрым взглядом площадку. Она была пуста и начала уже покрываться ночным мраком.

Громкий голос моря, казалось, говорил ему: «Море не возвращает своей добычи».

В голове этого человека мелькнула адская мысль, а в сердце его явился страшный соблазн.

– Могло ведь случиться, – прошептал он, – что ребенок, желая посмотреть на море, влез на перила. Могло также быть, что он, усевшись на них, заснул, как это случилось на площадке… Во сне он потерял равновесие…

По бледным губам итальянца скользнула зловещая улыбка.

– И тогда, – добавил он, – у моего собственного ребенка не будет брата, а мне не придется отдавать опекунских отчетов.

При последних словах граф снова наклонился к морю. Волны глухо бушевали и как бы говорили ему: «Отдай нам ребенка, который тебя стесняет; мы сбережем его и оденем в красивый саван из зеленых морских трав».

Он снова бросил вокруг себя испытующий быстрый взгляд преступника, боящегося, что за ним следят. Безмолвие, мрак и уединение говорили ему: «Никто не увидит тебя, никто никогда не засвидетельствует перед людским судом, что ты убил бедного ребенка!»

У графа закружилась голова, и он перестал колебаться.

Сделав еще один шаг, он взял спящего ребенка на руки и бросил беззащитное создание через перила.

Глухой шум, раздавшийся две секунды спустя, дал ему знать, что океан принял и поглотил свою добычу.

Ребенок даже не вскрикнул. Фелипоне неподвижно простоял несколько минут, трясясь, точно в лихорадке, на месте, где он совершил преступление, потом негодяю сделалось страшно, и он хотел убежать, но вскоре к нему возвратилось хладнокровие, свойственное великим преступникам, и он понял, что бегством только выдаст себя. Нетвердою походкой, но уже со спокойным лицом, тихо ступая, он сошел с площадки и направился в комнату жены, звеня шпорами и стуча каблуками своих толстых сапог по каменным плитам галереи.

Графиня выбежала из своей комнаты, призывая сына, а муж шел следом за нею, показывая сильное беспокойство, так как ребенок, окончив играть, обыкновенно тотчас же приходил к матери.

Крики графини подняли на ноги весь замок. Сбежались слуги, но никто из них не видел маленького Армана с тех пор, как мать оставила его на площадке.

Осмотрели замок, сад, парк; ребенка не было нигде. В этих бесплодных поисках прошло около двух часов. Обезумевшая графиня ломала в отчаянии руки, а ее пылающий взор хотел, казалось, проникнуть в самую глубину души Фелипоне, которого она уже считала убийцей своего сына, чтобы узнать, что он сделал с ним.

Но итальянец отлично притворялся глубоко огорченным человеком. В его голосе и жестах было столько, по-видимому, искреннего отчаяния и удивления, что мать подумала еще раз, что обвиняет мужа в исчезновении сына под влиянием того непреодолимого отвращения, которое она чувствовала к нему.

Вдруг вошел слуга, держа в руках украшенную белым пером шляпу мальчика, упавшую во время сна с его головы на край площадки.

– Ах, несчастный! – воскликнул Фелипоне с выражением, обманувшим бедную мать. – Он, должно быть, влез на перила. – Но в ту минуту, как графиня отступила в ужасе при этих словах и при взгляде на предмет, как бы подтвердивший роковую истину, на пороге залы, где тогда находились супруги, появился человек, при виде которого граф Фелипоне смертельно побледнел и отшатнулся, пораженный изумлением.

Вошедший был человек лет тридцати шести в длинном синем сюртуке, украшенном красною орденскою ленточкой, какие носили тогда солдаты, служившие Империи и оставленные Реставрацией.

Он был высокого роста, во взгляде его сверкал мрачный огонь, лицо бледно от гнева.

Сделав несколько шагов к отступавшему в ужасе Фелипоне, он протянул к нему руку, воскликнув: «Убийца! Убийца!»

– Бастиан! – прошептал, обезумев, Фелипоне.

– Да, – сказал гусар, потому что это был он, – Бастиан, которого ты думал убить наповал… Бастиан, найденный час спустя казаками в луже крови; Бастиан, пробывший в течение четырех лет в плену, у русских, но теперь освободившийся, пришел требовать у тебя отчета за кровь своего полковника, которою обагрены твои руки.

И в то время, как пораженный ужасом Фелипоне продолжал отступать перед этим страшным видением, Бастиан взглянул на графиню и сказал ей:

– Этот человек убил ребенка, как убил его отца.

Графиня поняла. Обезумевшая мать превратилась в тигрицу перед убийцей своего ребенка: она бросилась к нему, чтобы растерзать его своими когтями.

– Убийца! Убийца! – кричала она. – Тебя ждет виселица! Я предам тебя в руки палача!..

Но негодяй все продолжал отступать, а несчастная женщина вскрикнула, почувствовав, как что-то шевельнулось у нее под сердцем, и остановилась, бледная, изнемогая… Человек, которого она хотела предать в руки правосудия, в руки палача, этот подлый злодей был отцом другого ребенка, начинавшего уже шевелиться у нее под сердцем.

* * *

В конце октября 1840 года, то есть спустя двадцать четыре года после только что рассказанных нами событий, однажды вечером в Риме молодой человек, походивший по одежде и манерам на француза, переправился через Тибр и вошел в Транстеверинский квартал. Он был высокого роста, лет двадцати восьми. Его мужественная красота, черные глаза с гордым и кротким взглядом, большой лоб, на котором виднелась уже глубокая преждевременная морщина, служащая признаком забот и тайной печали мыслителя или художника, словом, вся эта прелестная смесь энергичной молодости и грусти привлекала к себе любопытное внимание и служила предметом тайного восхищения транстеверинок, этих римских простолюдинок, славящихся своей красотою и добродетелью. День клонился к вечеру. Последний солнечный луч, угасавший в волнах Тибра, скользил по вершинам зданий вечного города, бросая пурпурный и золотистый отблеск на окна дворцов и разрисованные стекла церквей.

Погода была тихая и теплая. Транстеверинцы сидели у дверей своих домов: женщины пряли, дети играли на улице, а мужчины курили свои трубки, прислушиваясь – к песне уличного артиста. Он пел, стараясь заработать несколько сантимов в узкой извилистой улице, по которой шел молодой человек.

Посередине этой улицы находился маленький кокетливый домик с плоской крышей, стены его были обвиты ирландским плющом, ветви которого сплетались с лозами зреющего золотистыми гроздьями винограда.

С улицы дом казался необитаемым и запертым. Ни малейшего шума или движения не было слышно за затворенными ставнями его нижнего и первого этажей.

Молодой француз остановился у двери, вынул из кармана ключ и, отперев, вошел в дом. Маленькая передняя из белого и розового мрамора вела на лестницу, по которой он быстро поднялся.

«Где же Форнарина? – думал он, направляясь в первый этаж. – Несмотря на все мои приказания, она все-таки бросает свою госпожу. Плохой же дракон караулит мое сокровище… сокровище неоцененное».

Он тихо постучал в маленькую дверь, выходившую на площадку лестницы.

– Войдите! – сказал изнутри кроткий голос.

Посетитель отворил дверь и очутился в хорошеньком будуаре со стенами, обтянутыми серой персидской материей, с мебелью из розового дерева и загроможденном ящиками цветов, издававших сильный аромат. В глубине будуара на турецком диване полулежало прелестное создание, перед которым молодой человек остановился, как бы ослепленный, несмотря на то, что видел ее далеко не в первый раз. Это была женщина лет двадцати трех, маленькая, нежная, с белым, несколько бледным, цветом лица, с пепельными волосами и голубыми глазами, – цветок, распустившийся под тепловатым северным солнцем и перенесенный на время под жгучее итальянское небо.

Красота этой молодой женщины была поразительна, и те транстеверинцы, кому удавалось ее видеть сквозь решетчатые ставни при наступлении вечера или при восходе солнца, останавливались перед ней в безмолвном восхищении.

Увидев француза, молодая женщина вскочила с дивана – с радостным криком.

– Ах! – воскликнула она. – Как я вас ждала, Арман, и мне казалось, что вы сегодня запоздали более обыкновенного.

– Я прямо из мастерских, – отвечал он, – и мог быть здесь раньше, дорогая Марта, если бы ко мне не пришел кардинал Стенио Ланди, желающий купить статую! Он отнял у меня несколько часов… Но, – продолжал художник (это был действительно французский скульптор, отправленный академией в Рим), – вы сегодня что-то бледнее и грустнее обыкновенного, Марта, вы даже как будто встревожены чем-то…

– Вы находите? – спросила она, вздрогнув.

– Да, – отвечал он, садясь с нею и пожимая с любовью и уважением ее руки, – вас мучает какой-то тайный страх, моя бедная Марта, вы чего-то боитесь… Что же с вами случилось? Говорите же, отвечайте мне!..

– Да, мне страшно, Арман, – сказала она с усилием, – действительно боюсь… Я ждала вас с таким нетерпением.

– Боитесь? Чего?

– Послушайте, – продолжала она с оживлением, – нужно уехать из Рима… Это необходимо! Несмотря на то, что вы спрятали меня в малолюдном предместье большого города, куда никогда не заглядывают иностранцы… Но я ошибалась, думая, что буду здесь избавлена от преследований моего злого гения… Отсюда, как и из Флоренции, мы должны уехать.

При этих словах по лицу молодой женщины разлилась странная бледность.

– Где же Форнарина? – спросил вдруг молодой скульптор.

– Я послала ее за вами, но вы, вероятно, разошлись дорогой.

– Эту женщину я поместил возле вас с приказанием никогда не оставлять вас одну, моего ангела, а она, может быть…

– О, не думайте этого, Арман, Форнарина скорее умрет, чем выдаст меня.

Арман, взволнованный, встал и начал ходить взад и вперед по будуару неровными, поспешными шагами.

– Да что же, наконец, случилось с вами?.. Что вы видели, дитя мое, почему хотите уехать?

– Я видела его.

– Кого?

– Его!

Марта подошла к окну и сквозь решетчатые ставни указала одно место на улице.

– Там, – сказала она, – вчера в десять часов вечера, после того, как вы ушли… Он прижался у этой двери, устремив огненный взгляд на мой дом. Он как бы видел меня, хотя в доме не было огня, тогда как сам он был освещен лунным светом. Я отступила в ужасе… и, кажется, вскрикнула, падая в обморок… Ах! Я очень страдала…

Арман подошел к Марте, усадил ее снова на диван и, взяв за руки, опустился перед ней на колени.

– Марта, – сказал он, – хотите вы меня выслушать, согласны вы верить мне, как отцу, как старому, надежному другу, как самому Богу?

– О да! – отвечав она. – Говорите… защитите меня… у меня нет никого, кроме вас, на этом свете.

– Марта, – продолжал художник, – шесть месяцев тому назад я увидел вас в полночь, на церковной паперти, плачущую, на коленях. Вы были в таком отчаянии и так прекрасны в ту минуту, что я принял вас за ангела, оплакивающего погибшую душу, вверенную его попечениям и отнятую у него адом! Вы плакали, Марта, вы просили Бога взять вас к себе, послав вам смерть. Я подошел к вам, взял вас за руку и шепнул на ухо несколько слов надежды. Не знаю, убедил ли вас мой голос или он нашел дорогу к вашему сердцу, но вы вдруг встали и оперлись на меня, как на покровителя. Вы хотели умереть, я не допустил этого; вы были в отчаянии, я отвечал вам словами надежды; ваше бедное сердце было истерзано, я старался излечить его. С этого дня, дитя мое, я был счастливейшим из смертных; да, может быть, и вы не так сильно страдали?

– Да, Арман, вы добрый, благородный человек, – прошептала она, – я люблю вас!

– Увы! – сказал француз. – Я не больше как бедный художник, не имеющий имени и, может быть, даже отчества, потому что меня пятилетним ребенком нашли в море, когда я, цепляясь за обломки, боролся со смертью. У меня нет ничего, кроме моего резца, другой будущности, кроме славы, которой я постараюсь достигнуть, и тогда вы будете моей женой: я сумею вас защитить и заставить весь мир смотреть на вас с уважением. Но, – продолжал молодой человек после минутного молчания, – для того, чтобы я мог защитить вас, я должен знать вашу тайну. Неужели вы опять скажете, как во Флоренции: «Уедемте, не спрашивайте меня!»? Кто этот ужасный человек, преследующий вас? Разве вы думаете, что я не достаточно силен, чтобы защитить вас от него?

Марта сидела бледная, дрожа всем телом и опустив глаза в землю.

– Послушай, моя возлюбленная, – продолжал Арман грустным и ласковым голосом, – разве ты думаешь, что, каково бы ни было это терзающее тебя прошлое, оно может уменьшить мою любовь?

Марта гордо подняла голову.

– О! – сказала она. – Если только любовь не преступление, то мне нечего краснеть за свое прошлое. Я полюбила горячо, свято, с доверием восемнадцатилетней девушки, полюбила человека с подлым сердцем, грязной и низкой душой, но которого я считала добрым и честным. Этот человек соблазнил меня, вырвал из родительского дома: этот человек был моим палачом, но Бог свидетель, что я бежала от него, как только узнала его.

– Расскажи же мне, – прошептал он, – расскажи мне все, и я сумею защитить тебя, я убью этого негодяя!

– Ну хорошо, – отвечала она, – так слушайте же.

И, вполне доверяя этому сиявшему любовью взгляду, которым французский художник смотрел на нее, она начала.

* * *

– Я родилась в Блоа. Отец мой был честный негоциант, а мать принадлежала к мелкому дворянству нашей провинции. Матери я лишилась десяти лет и до семнадцати прожила в стенах монастыря, в Туре. Вскоре, не выходя оттуда, я познакомилась с моим обольстителем. Отец мой оставил торговые дела, составив себе небольшое, но честно нажитое состояние, и купил в шести лье от Блоа маленькое поместье, куда и привез меня из Тура.

На расстоянии часовой езды от Марньера, так называлось наше поместье, находилось большое имение Го-Куан, принадлежавшее дивизионному генералу графу Фелипоне.

Граф обыкновенно проводил лето вместе с женою и сыном, виконтом Андреа, в своем замке.

Генерал Фелипоне был отвратительный человек; он мучил свою жену и довел несчастную женщину до того, что она состарилась преждевременно и была постоянно больна.

Когда я приехала в Марньер, у моего отца возникли с Фелипоне какие-то недоразумения относительно леса, что и заставило его познакомиться с графом. Меня тоже представили ему.

Виконта Андреа тогда не было, и его ожидали только в конце месяца.

Графиня от души полюбила меня, и мы скоро сошлись с ней душа в душу.

Вскоре приехал и виконт – красивый и надменный молодой человек, и с приездом его здоровье графини, как мне казалось, заметно ухудшилось, и она не раз говорила мне:

– Я чувствую, что скоро умру…

И действительно, через несколько времени после этого, как-то ночью, меня разбудили: из Го-Куана был прислан человек с просьбой, чтобы я приехала к графине, которая умирает и желала бы перед своей смертью повидаться со мной.

Мы застали ее в постели и при последних минутах – священник читал уже отходную; вокруг нее стояла на коленях ее прислуга и горько плакала. Но ни графа, ни виконта не было дома. Мы напрасно искали их.

– Они на охоте, – прошептала больная… – Я их не увижу уж более…

И действительно, они были где-то в лесу, так что чужая рука закрыла ей глаза.

Она умерла ровно в десять часов утра, и последними ее словами было: «Андреа… неблагодарный сын!..»

И я слышала, как старый лакей, стоявший в углу, добавил при этом:

– Это виконт убил свою мать!

Но, представьте себе, мой милый друг, я уже находилась под влиянием этого человека и даже любила его, и он также признался мне в своей страсти ко мне. Не знаю, как это произошло… но не больше как через три месяца после смерти его матери наступила такая минута, когда я верила ему, как богу… когда он произвел на меня какое-то особое, потрясающее действие и приковал к себе.

Тогда-то однажды он сказал мне:

– Марта, клянусь тебе, что ты будешь моей женой, но так как мой отец никогда не согласится на этот брак, то уедем отсюда в Италию, там мы обвенчаемся, а со временем будем надеяться, что отец примирится с нами.

– Ну, а мой? – спросила я в испуге.

– Твой приедет к нам!..

– Но зачем же нам теперь скрываться от него?

– Твой отец замечательно честен, так что ежели мы откроемся ему теперь, то он немедленно отправится к моему отцу и сообщит ему все, и тогда мы должны будем расстаться.

Я верила этому человеку – уступила и последовала за ним.

Темною ночью, на почтовых лошадях, мы уехали с Андреа в Италию в окрестности Милана. Перед отъездом я написала своему отцу письмо, которое и оставила на столе в своей комнате.

В Милане Андреа нанял большой дом, познакомил меня, под видом своей жены, со всей знатью и начал вести веселую жизнь.

Несколько раз я просила его написать моему отцу, чтобы тот приехал к нам, но он всякий раз говорил мне, что имеет известие о том, что мой и его отцы так сердиты, что не захотят видеть нас, и при этом всегда добавлял:

– Погоди!.. Время все изменит!

Я писала сама несколько раз, но все письма мои оставались всегда без ответа; впоследствии я узнала, что людям было строго приказано не относить их на почту, а доставлять их Андреа. Так продолжалось несколько месяцев. У Андреа были лошади и множество знакомых; он веселился, и, пожалуй, можно было бы даже подумать, что я одна из самых счастливых женщин… так, по крайней мере, могло казаться по виду.

На все мои вопросы и напоминания о женитьбе он обыкновенно сердился и нетерпеливо отделывался от меня какими-нибудь пустыми отговорками. Однажды на мое новое напоминание о данном им слове он резко заметил:

– Погоди… когда отец умрет, тогда я женюсь на тебе.

И при виде моего удивления он вынул из кармана листок почтовой бумаги и предложил мне прочесть написанное на нем.

Это было письмо от его отца, я читала его и чувствовала, как я бледнею. В нем было сказано:

«Мой милый сын! Я не вижу ничего дурного в том, что вы обольщаете девушек из наших окрестностей, но я вполне уверен, что вы не сделаете глупости и не женитесь ни на одной из них, так как у меня уже есть для вас подходящая богатая невеста…»

Это письмо выпало у меня из рук, и я с испугом посмотрела на Андреа.

– Что же вы намерены делать? – прошептала я.

– Ждать, – ответил холодно он, – я знаю своего отца… Он способен лишить меня наследства, если я не исполню его желания.

– Но чего же ждать?

– Его смерти, – ответил он, напевая какую-то арию.

С этой минуты я начала его понимать… Он хотел сделать из меня содержанку… я заболела: со мной сделалось что-то вроде горячки. Я молилась, призывала Бога, просила прощения у своего отца. Я валялась в ногах у Андреа, умоляя его возвратить мне мое счастье. Андреа фразировал и насмехался надо мной.

Когда я совершенно поправилась, то обратилась к одному старому священнику и спросила его совета, что мне делать.

– Поезжай, мое дитя, к своему отцу, – сказал он, – Бог милосерден и простит тебя и заставит этого человека исправить свою ошибку перед тобой…

Мой отец!

Я решилась последовать его словам и просить Андреа отпустить меня.

Как-то утром я сообщила ему о моем отъезде.

– Куда же ты поедешь? – спросил он меня. – К отцу, – ответила я.

Ну, если так, то я должен, наконец, сообщить тебе всю истину, – сказал он и подал мне траурное письмо, извещавшее о смерти моего бедного отца.

– Мой отец умер от горя… и я была его убийцей…

– Бедная Марта! – прошептал скульптор, беря за руку молодую женщину.

Марта вытерла глаза и продолжала:

– Мой отец умер, я осталась одна. В первые дни траура он был особенно внимателен ко мне, но скоро все вошло в свою колею, и он по-прежнему стал смотреть на меня как на свою игрушку. Может быть, он и любил меня, но так, как любят статую, собаку, лошадь…

Тогда я решилась бежать от этого человека. Но куда бежать?.. Куда идти?..

Однажды вечером, в театре, Андреа поссорился с одним молодым австрийским офицером, вызвал его на дуэль, которая должна была состояться на другой день.

Оружием были выбраны пистолеты; согласно условию, противники должны были приближаться друг к другу и стрелять по желанию.

Офицер стрелял первый и сделал промах, тогда Андреа продолжал наступать на него.

– Стреляйте же! – кричали ему секунданты.

– Нет, еще не время, – ответил виконт и подошел так близко к своему противнику, что пистолет коснулся его груди.

Офицер не пошевелился и стоял самым спокойным образом.

Другого бы подобная смелость обезоружила, но негодяй не признавал жалости.

– По правде, – сказал он, улыбаясь, – вы еще так молоды, что для вашей матери будет большим горем узнать о вашей смерти.

И при этих словах он выстрелил.

– Презренный, – прошептал с отвращением Арман.

– Это еще не все, – продолжала Марта, вздохнув. – Андреа был игрок, по счастью, ему так везло, что он несколько месяцев подряд выигрывал громадные суммы… Наш дом превратился в игорный, где разорилось множество молодых людей из лучших миланских фамилий. Но наконец и его счастье отвернулось от него.

Однажды ночью, когда они играли в садовой беседке, Андреа проиграл громадные суммы. Все уже разъехались, и виконт играл только вдвоем с бароном Сполетти, который и был его счастливым партнером этой ночи.

Андреа был бледен и взволнован, и его бледность увеличивалась по мере того, как его банковые билеты переходили на сторону барона.

Сполетти играл совершенно хладнокровно, как вообще все люди, которые верят в свое счастье. Около него лежал портфель, туго набитый банковыми билетами, и он отвечал на все суммы, какие только ни назначал Андреа.

Наконец дело дошло до последнего билета в тысячу франков, и он был проигран.

Тогда Андреа дошел до того, что предложил Сполетти играть в долг.

– У меня, – сказал он, – нет здесь больше денег, но мой отец имеет триста тысяч ливров годового дохода. Я ставлю на слово сто тысяч экю.

Барон подумал и согласился.

– Хорошо, – ответил он, – я принимаю ваши сто тысяч экю, – на пять пуан.

Андреа был бледен и заметно взволнован; он лихорадочно стасовал карты и принял предложенное условие.

Ужасно было видеть эту партию и этих игроков, из которых для одного проигрыш составлял полное разорение, а для другого только потерю того, что им было выиграно.

Барон был спокоен и играл с полной уверенностью в своем счастье.

В две сдачи Андреа записал четыре очка и сразу оживился, но радость его была непродолжительна, в следующую сдачу он проиграл, затем еще раз, и барон, в свою очередь, записал четыре очка.

Партнеры переглянулись.

– Я откладываю партию, – сказал Андреа. Барон колебался.

– Нет, – наконец ответил он, – к чему? И он сдал и открыл карту.

– Король, я выиграл, – добавил Сполетти, – вы мне должны сто тысяч экю.

– Я их удваиваю, – пробормотал Андреа задыхающимся голосом.

Но барон холодно встал.

– Мой дорогой, – сказал он, – у меня принцип – не играть более одной игры на слово. Уже – светло, и я смертельно хочу спать. Прощайте.

Несколько мгновений Андреа оставался неподвижен и жадным взором следил за тем, как барон укладывал в портфель золото и банковые билеты.

Барон пожелал мне спокойной ночи и вышел из беседки.

Андреа встал тоже и пошел его провожать.

У нас в доме уже спали.

Я была тоже расстроена проигрышем виконта и задумчиво стояла у порога беседки.

Прошло несколько минут. Вдруг я услышала крик… – один только крик… а затем я увидела перед собой бледное лицо Андреа. Глаза его горели каким-то особенным блеском, вся одежда его была в беспорядке; в одной руке он держал маленький окровавленный кинжал, а в другой – портфель барона Сполетти. Вся рубашка его была в брызгах крови…

Теперь, в свою очередь, я вскрикнула и бросилась бежать – он не удерживал меня.

Я побежала через сад, наткнулась дорогой на что-то мягкое – это был труп Сполетти, и, уже не помня себя, выбежала из дома и побежала через город до той самой церкви, где ты нашел меня…

– А! Мой ангел, – прошептал Арман, – теперь я понимаю, почему ты постоянно опасаешься этого человека.

– Вы не знаете еще всего, – ответила тихо Марта. – Этот человек отыскал нас во Флоренции и прислал мне следующую записку: «Возвратись немедленно ко мне, иначе твой новый любовник умрет». Вы понимаете теперь, отчего я настаивала уехать из Флоренции. Этот человек был бы вашим убийцей… К чему нам оставаться в Риме, когда он уже нашел нас.

И Марта бросилась в объятия молодого человека и страстно прижала его к своему сердцу.

– Бежим, – говорила она с особенной нежностью, – бежим, мой милый друг, бежим от убийцы.

– Нет, – ответил с особенной живостью Арман, – мы не уедем отсюда, мое дитя, но если бы этот человек осмелился только прийти сюда, то я бы его убил.

Марта дрожала так, как дрожат осенью листья на деревьях во время сильного ветра. Арман посмотрел на часы.

– Я дойду только до своей мастерской, – сказал он, – и вернусь через час. Мне нужно захватить пистолеты. Моя милая Марта, я проведу ночь у порога этой комнаты, и горе изменнику Андреа, ежели он только осмелится показаться сюда.

И, сказав это, скульптор вышел. В дверях он встретился со старой служанкой Форнариной.

– Я видел твою хозяйку, – сказал он, – она ожидает тебя. Запри дверь на два поворота ключа и ни за что не отпирай никому. У меня есть свой ключ…

– Слушаю, синьор, – ответила почтительно старая служанка и низко поклонилась.

Но едва только Арман отошел от дома, как она слегка свистнула, и вместо того, чтобы запереть дверь, оставила ее полуоткрытой.

На улице было темно и пусто. Когда Форнарина свистнула, то на противоположной стороне улицы показалась какая-то тень, которая медленно отделилась от перил набережной и направилась к домику, где жила Марта; через несколько минут после этого дверь домика полуотворилась, и чей-то голос тихо шепнул:

– Форнарина?

– Я, господин. Это вы, ваше сиятельство?

– Да.

– Хозяин ушел, но он должен скоро вернуться.

– Хорошо, мы будем иметь достаточно времени, – пробормотала тень, и затем незнакомец сунул в руку старой итальянки кошелек, полный золота.

– Возьми и ступай, – приказал он.

– Да спасет вас само небо, – пробормотала старуха, вешая на ладони золото.

А между тем незнакомец вошел в дом и, поднявшись по лестнице, остановился перед комнатой Марты и постучал три раза в дверь.

Молодая девушка задрожала. Это не мог быть Арман, который ушел в свою мастерскую; это не была тоже и Форнарина, входившая всегда без шума.

А покуда она обдумывала это, дверь отворилась, и на пороге показался человек.

При виде его Марта вскрикнула и в испуге отступила назад.

– Это я, – проговорил вошедший и, сбросив с себя плащ, подошел к молодой девушке.

– Андреа!.. – прошептала она, задыхаясь.

– Ну да! Андреа. Неужели тебя удивляет эта случайность?

Марта не отвечала и отступила от него.

– Моя милочка, – продолжал холодно Андреа, – вы оставили меня из-за связи… Но вы должны бы были подумать, что я не позволю вам бежать от меня безнаказанно.

– Послушайте!

– Неужели вы предполагали, что виконт Андреа позволит увезти у себя свою содержанку, и притом еще какому-то скульптору без имени и без состояния.

Виконт сопровождал эти слова насмешливой улыбкой.

Марта опустилась в изнеможении на диван.

– Ну-с, пойдемте, дорогой ангел, – проговорил он с предательской нежностью.

И при этом он сделал несколько шагов вперед и взял ее за руку.

Марта вскрикнула.

– Нет! Нет!.. Уйдите, – шептала она.

– Я так и сделаю, – ответил спокойно Андреа, – но я надеюсь, что вы последуете за мной?

И адская улыбка показалась на его губах.

– Так как, – продолжал он, – я приехал, собственно, за вами. Посмотрите, в конце этой улицы нас ожидают носилки, а на другой стороне Тибра приготовлен почтовый экипаж, который и доставит нас прямо в Неаполь. Я нанял отель в Ишиа… и, собственно, для тебя, дорогой друг.

– Никогда… никогда… – шептала, потерявшись, Марта. – Я вас презираю.

– Может быть, но я тебя люблю, – перебил Андреа. – Я тебя разлюбил в то время… но теперь я все еще тебя люблю. Ты меня презираешь и ненавидишь – это основание для того, чтобы я похитил тебя… Ну, поскорей, моя милочка, накинь на себя какую-нибудь мантилью и следуй за мной… Нам нужно торопиться.

И, говоря это, Андреа схватил молодую женщину на руки.

– Ко мне! Ко мне! Арман! Форнарина! – кричала Марта, тщетно стараясь освободиться из сильных рук виконта.

Форнарина не отвечала, но на улице раздались чьи-то торопливые шаги. Марта узнала их – это шел скульптор. Арман не дошел до своей мастерской и, мучимый особенным предчувствием, вернулся с дороги. Проходя по улице, он купил в одной лавке кинжал и спешил к своей Марте.

– Арман! Арман! Помоги! – кричала молодая женщина.

– Арман не получит тебя, – нагло ответил Андреа и, вскинув ее на плечи, начал сходить с лестницы.

Марта продолжала бороться.

Арман услышал ее, и в ту минуту, когда Андреа сошел с последней ступени, на пороге показался скульптор.

– Дорогу! – крикнул Андреа.

– Назад, разбойник! – ответил Арман, хватаясь за свой кинжал.

– А! А! – улыбнулся со злостью виконт. – Значит, нужно поиграть ножом.

И, подвинувшись назад, он бросил Марту на пол.

Затем он выхватил свой кинжал, и с минуту соперники оглядывали друг друга.

Комната, в которой они находились, полуосвещалась маленькой лампой, но ее света было вполне достаточно, чтобы молодые люди могли рассмотреть друг друга.

– Так это вы, Андреа? – спросил, наконец, скульптор.

– А это вас называют Арман? – задал, в свою очередь, вопрос виконт самым насмешливым тоном.

– Презренный! – крикнул Арман. – Прочь отсюда, негодяй! Пошел вон сейчас же!

– В таком случае отдай мне мою содержанку. Я беру свое… отдай мне ее, и я сейчас же уйду.

– Тварь! – пробормотал Арман, подходя к виконту.

Но Андреа сделал скачок назад и взмахнул своим кинжалом.

– Мне кажется, – заметил он, – что мы собираемся поиграть с этой бедной Мартой.

– Это будет игра смерти для тебя, – ответил ему Арман и бросился на него.

Но Андреа продолжал отступать, как делают это обыкновенно тигры для того, чтобы собраться с силами и вернее напасть.

И действительно, он наконец бросился на скульптора, но его кинжал ударился о кольчугу, которую скульптор имел на себе, и, не причинив ему вреда, соскользнул.

Тогда враги сцепились, нанося друг другу массу ран.

Это была ужасная, ожесточенная драка…

Бились на жизнь и смерть…

Обитатели улицы слышали крики и шум, но считали за лучшее не вмешиваться в чужое дело, говоря, что «у прекрасной француженки, вероятно, было два обожателя, которые и встретились теперь».

Битва продолжалась недолго – один из соперников нанес удачный удар другому в горло, и тот, обливаясь кровью, упал на пол.

Тогда победивший, несмотря на то, что сам истекал кровью, подошел к молодой женщине, которая лежала без чувств, и подняв ее, вынес из дома.

Это был виконт Андреа.

А побежденный – Арман…

И в то время, когда он находился в предсмертной агонии, его враг похищал у него ту женщину, которую он любил так, как никто еще, может быть, не любил.

* * *

Во вторник 1843 года в одном из громадных домов улицы Дюпере художник Поль Лора давал костюмированный бал.

Все художники, скульпторы, артисты, актеры и актрисы сошлись здесь братски, чтобы повеселиться и отдать должную дань могучему таланту хозяина праздника.

В мастерской, обращенной в большую залу, танцевали маски. И каких только представителей истории нельзя было тут встретить: дамы короля Людовика XV танцевали с пажами Карла V, а в первой кадрили сошлись одновременно королева Елизавета Английская, маркиз де Лаи-цун, Агнесса Зоре и Людовик XIII.

Покуда в мастерской танцевали, некоторые из присутствующих гостей сидели на террасе и наслаждались чистым и свежим ночным воздухом.

Было уже одиннадцать часов, около одной из колонн, на террасе, сидел замаскированный, по виду еще молодой человек в костюме придворного времен Марии Стюарт.

Облокотившись на руки, он, казалось, не принимал ни малейшего участия в веселье, и веселые звуки музыки нисколько не занимали его и не доходили до него.

– Так-то все идет в этой жизни, – шептал он тихо, – люди преследуют счастье и не достигают его… Как вы смешны… вы танцуете, вы поете, и вы ни о чем больше не думаете, и даже не подозреваете, что есть люди, которые плачут и мучаются.

Он мечтал.

Так прошло несколько времени, наконец, он встал и начал тихо ходить по террасе.

В это время на балкон вышел еще один человек в маске, в ярком костюме Дон-Жуана.

– Мне кажется, – начал он, подходя к придворному, – Марий Стюарт, – что вы так же мрачно настроены, как и ваш костюм.

– Вы находите? – ответил тот и невольно вздрогнул, услышав его голос, который, как казалось ему, он уже не раз слышал.

– Мне казалось, – продолжал насмешливо Дон-Жуан, – что вы мечтали о чем-то очень патетическом, если можно только так заключить по вашим последним словам.

– Может быть.

– Не сказали ли вы только что: «О! если бы у меня было золото, то я был бы этим человеком!» – и вы посмотрели при этом на Париж.

– Да, – отвечал придворный, – я даже добавил при этом, что если бы нашелся такой богатый человек, то ему предстояло бы выполнить в этом Париже, который простирается теперь у наших ног, великое дело.

– Вот как, – заметил Дон-Жуан, – ну, а может быть, я и есть этот человек… я…

– Вы?

– Мой старый отец, которому предстоит в самом непродолжительном времени отправиться к своим предкам, оставит мне после себя четыреста или пятьсот тысяч ливров, годового дохода.

– Вам?

– Мне.

– Сколько такой человек может принести истинной пользы…

– Конечно, я и думаю жить в свое удовольствие – похищать чужих жен, девиц и вообще наслаждаться вполне жизнью.

– Бесчестность, – прошептал придворный.

– Полноте, мой милый, бесчестность только и встречается в глупостях. К тому же, говоря таким образом, не нахожусь ли я в своей роли, не Дон-Жуан ли я?

И, смеясь каким-то особенным смехом, Дон-Жуан снял с себя маску.

Придворный Марии Стюарт вскрикнул и отступил.

– Андреа! – пробормотал, он.

– Постойте! – заметил виконт (так как это был он). – Вы меня знаете?

– Может быть.

– В таком случае, долой маску, добродетельный человек, чтобы я знал, перед кем я развивал свой взгляд на вещи.

– Если это вам угодно, милостивый государь, то я исполню это во время ужина.

– Это почему?

– Я держал пари, – ответил лаконически придворный и вошел в зал.

– Это странно, – пробормотал Андреа, – мне кажется, что я уже слышал этот голос.

– За стол! За стол! – раздалось в это время со всех сторон.

Ужин был подан.

Большинство гостей уже разъехалось, так что ужинало только человек тридцать.

Шумно и весело сели они за стол, и все тотчас же сняли маски.

Один только человек в костюме придворного двора Марии Стюарт не садился и не снимал с себя маски. Он стоял молча сзади своего стула.

– Долой маску! – крикнул ему женский веселый голосок.

– Только еще не теперь, – ответил он.

– Как, вы ужинаете в маске?

– Я не ужинаю.

– Да вы будете же пить?

– Тоже нет.

– Боже мой! – раздалось с разных сторон. – Какой странный голос.

– Господа! Я держал пари.

– Посмотрим, в чем оно состоит.

– Я держал пари, что только тогда сниму маску, когда расскажу таким веселым господам, как вы, печальную историю.

– Черт побери… печальную историю… это что-то очень скучно! – протестовала молоденькая водевильная актриса, одетая пажом.

– Любовную историю.

– О, если это любовная история, то это другое дело, – крикнула одна из графинь, – это другое дело. Все любовные истории смешны.

– А моя история между тем печальна.

– Ну, рассказывайте же.

– Но она не очень длинна, – продолжал замаскированный.

– Вашу историю!.. Историю!.. – раздалось со всех сторон.

– Слушайте, господа, – начал рассказчик, – есть много людей, которые любят многих женщин, я же любил только одну, и любил ее чисто и свято, не спрашивая даже, кто она и откуда.

– А! Так это была незнакомка, – прервала его актриса-паж.

– Я нашел ее однажды ночью на церковной паперти и всю в слезах; она была похищена, обольщена и брошена. Ее обольститель был негодяй, убийца и вор.

Голос рассказчика был резок и производил глубокое впечатление на слушателей. Виконт Андреа вздрогнул.

– Итак, – продолжал человек в маске, – этот человек, которого она ненавидела и презирала, захотел однажды отнять ее у меня, он тайно, как вор, забрался ко мне и утащил ее. На пороге дома мы встретились. У нас не было другого оружия, кроме кинжалов… эта женщина была наградой победителю. Мы дрались. Не знаю, сколь ко времени продолжался бой, но этот человек остался победителем, и в то время, когда я лежал в луже крови, он похитил женщину, которую я любил.

Рассказчик приостановился и посмотрел на виконта Андреа. Андреа был бледен, и холодный пот покрывал его лоб.

– Три месяца, – продолжал замаскированный, – я находился между жизнью и смертью. Молодость и сила взяли свое. Я был, наконец, спасен; выздоровев, я хотел отыскать ту, которую я любил и которую похитили.

Я нашел ее, нашел умирающей, в одной из грязных гостиниц в верхней Италии, где она находилась, оставленная всеми и брошенная своим похитителем. Она умерла на моих руках, против воли своего палача.

Рассказчик остановился и окинул взглядом присутствующих.

Все внимательно слушали его, и ни у кого на лице не было заметно улыбки.

– Итак, – окончил он, – этот вор, этот убийца, этот палач женщины найден мною час тому назад… Этот негодяй здесь… между вами!

И при этих словах он поднял руку и, показав на виконта, добавил:

– Вот он!

Андреа задрожал на своем стуле, тогда незнакомец снял маску.

– Арман! Скульптор Арман!.. – раздалось с разных сторон.

– Андреа! – вскрикнул он. – Андреа! Узнал ли ты меня?

Но в эту минуту и в то время, пока присутствующие не могли еще прийти в себя, находясь под влиянием только что происшедшей сцены, дверь залы отворилась, и в нее вошел человек, одетый во все черное.

Этот человек – подобно старому служителю, который пришел к Дон-Жуану во время одной из его оргий сообщить ему о смерти отца, – этот человек, не обращая внимания на сидящих за столом, медленно подошел к виконту и громко сказал:

– Господин виконт Андреа, ваш отец, генерал Филипоне, который уже давно серьезно и тяжело болен, чувствует себя очень нехорошо и желает видеть вас при своей смерти, то есть иметь то утешение, которого была лишена ваша покойная мать при своей смерти.

Андреа встал и, пользуясь тем впечатлением, которое произвело на присутствующих это известие, торопливо вышел; но в ту же минуту человек, который сообщил ему это известие, этот человек взглянул на Армана, который было хотел остановить Андреа, и громко вскрикнул:

– Боже! Лицо моего полковника!

* * *

За час перед этим в предместье С-Гонорэ произошла сцена совсем другого рода.

На конце улицы Экюрю-де-Артуа возвышался старый и мрачного вида отель; судя по его виду, можно было подумать, что он необитаем.

В этом отеле, в первом этаже, в большой комнате лежал одинокий умирающий старик.

Другой старик, но только гораздо крепче и сильнее его, приготовлял ему питье.

– Бастиан, – прошептал умирающий слабым голосом, – я умираю. Довольно ли ты отомстил мне? Вместо того, чтобы отправить меня на эшафот, как ты это мог сделать, ты удовольствовался тем, что остался подле меня, живым укором моих преступлений; ты сделался моим управителем, ты, ненавидящий меня, называл меня постоянно вашим сиятельством, и я чувствовал каждую секунду горькую историю твоего голоса… А! Бастиан! Бастиан! Доволен ли ты своей местью? И довольно ли я наказан?

– Нет еще, – ответил гусар Бастиан, который в продолжении тридцати лет мучил – своего убийцу, повторяя ему постоянно: «А! Бесчестный человек, если бы ты не женился на вдове моего полковника!..»

– Что же тебе надобно еще, Бастиан? Ты видишь, я умираю, и умираю, оставленный всеми.

– В этом и состоит моя месть, Фелипоне, – возразил ему глухим голосом управляющий, – ты должен умереть, как умерла твоя жертва, твоя жена, не простившись с твоим сыном.

– Мой сын! – прошептал старик и, сделав громадное усилие, приподнялся на кровати.

– А! – говорил Бастиан. – Ты вспоминаешь своего сына… Да, твой сын такой же эгоист, как и ты; у него нет сердца: он похищает и обольщает молодых девушек, убивает людей, с которыми он дерется на дуэли, обманывает в играх, и это твой сын, а ты – не правда ли? – был бы теперь очень счастлив, если бы он находился около тебя:

– Сын мой! – повторил умирающий с особенной нежностью.

– Ну так нет, – продолжал Бастиан, – ты не увидишь его… твоего сына нет дома… он на балу, и я один только знаю, где он, но не поеду за ним.

– Бастиан! Бастиан! – умолял Фелипоне, задыхаясь. – Бастиан! Неужели ты будешь непоколебим!

– Послушай, Фелипоне, – ответил серьезным тоном старый гусар, – ты убил моего полковника, его сына и его жену. Неужели же я поступаю чересчур строго за трех человек?

Фелипоне вздохнул.

– Я убил Армана де Кергаца, – прошептал он, – я был виноват в смерти его вдовы, которая умерла с горя… но что касается его сына…

– Бесчестный! – воскликнул Бастиан. – Неужели ты будешь отрицать то, что ты бросил его в море!

– Нет, – ответил Фелипоне, – но он не умер.

Это известие произвело потрясающее действие на Бастиана, который невольно вскрикнул:

– Как! Ребенок не умер?

– Нет, – пробормотал Фелипоне. – Он был спасен рыбаками, отвезен во Францию и потом воспитан во Франции. Я это узнал только неделю тому назад.

– Но где он и как ты это узнал?

Голос больного слабел, и его конец быстро приближался.

– Говори, говори! – настойчиво требовал Бастиан.

– В последний раз, когда я выезжал из дому, – продолжал Фелипоне, – скопление экипажей на одной улице задержало несколько мою карету при въезде на одну площадь. Я выглянул из окна и рассматривал проходящих, но вдруг я был невольно поражен – передо мною, в нескольких шагах, стоял молодой человек лет тридцати – совершенный двойник Армана де Кергаца…

– Говорите, говорите! – повторял взволнованный Бастиан.

– Я последовал за этим человеком и узнал, что его зовут Арман, что он артист, не знавший своих родителей и помнящий только то, что его вытащили из моря рыбаки в ту минуту, когда он уже утопал…

При этих словах Бастиан выпрямился.

– Так слушай, – сказал он, – если ты хочешь видеть в последний раз своего сына и если ты не пожелаешь, чтобы я замарал скандальным процессом твою память, то ты должен сейчас же подписать документ, которым ты возвратишь настоящему наследнику все то, что ты украл у него. Я должен найти его.

– Это излишне, – пробормотал старик, – я наследовал полковнику Кергацу только потому, что предполагалось, что его сын умер; а теперь ему стоит только показаться, чтобы закон ввел его во владение всем имением.

– Это верно, – согласился Бастиан, – но как доказать, что это он?

Умирающий вместо ответа указал рукой на маленькую шкатулку.

– Мучимый совестью, – сказал он, – я написал историю моих преступлений и положил ее вместе со всеми бумагами, которые помогут узнать ребенка.

Бастиан подал шкатулку умирающему, который отворил ее дрожащими руками и вынул оттуда связку бумаг.

– Хорошо, – сказал тогда старый гусар, – я найду ребенка.

И потом добавил растроганным голосом:

– Я прощаю тебя – и ты увидишь своего сына в последний раз.

Сказав эти слова, Бастиан торопливо вышел из комнаты умирающего, спустился с лестницы и, проворно вскочил в стоящую у подъезда карету, крикнул кучеру:

– Пигаль – мигом!

Умирающий остался один – у него уже было только одно желание: свидеться в последний раз со своим сыном, и это желание поддерживало еще его угасающие силы.

Прошло около часа.

Наконец дверь отворилась, и как будто само провидение пожелало еще раз опечалить последнее чувство этого человека.

В комнату, где уже витала смерть, вошел его сын в ярком маскарадном костюме.

– О! – пробормотал Фелипоне. – Это уже слишком!

И, повернувшись к стене, он испустил последний вздох, прежде чем его сын подошел к нему.

Андреа взял его за руку и приподнял ее – она уже начинала холодеть, он дотронулся до его сердца – оно уже не билось.

– Он умер, – заметил он хладнокровно, – а жаль.

В эту минуту на пороге комнаты показался еще человек.

Андреа обернулся и отступил на шаг.

Перед ним были два человека, скульптор Арман и Бастиан.

– Господин виконт Андреа, – начал Бастиан, подходя к нему, – ваш отец убил первого мужа своей жены, потом бросил в море вашего старшего брата, но этот брат не умер… вот он, – и он указал Андреа на Армана.

– Этому-то брату ваш раскаявшийся отец при смерти отдал все то, что он похитил у него и что было должно перейти к вам. Вы здесь у господина графа Армана де Кергаца, а не в своем доме… Выйдите отсюда.

Андреа в ужасе смотрел на Армана, который сделал несколько шагов вперед, грубо взял его за руку и, подведя к окну, сказал:

– Смотри, вот тот Париж, где ты хотел быть при помощи твоего громадного состояния злым, духом, я заменю тебя и постараюсь быть в нем добрым гением. А теперь – вон отсюда, так как я могу забыть, что у нас была одна мать, вспомнив твои преступления и женщину, которую ты убил… Вон!

Арман говорил повелительно, как хозяин дома, и первый раз Андреа трепетал и исполнял приказание.

Он вышел медленными и тихими шагами, но в дверях он приостановился и, взглянув на Армана, крикнул вызывающим голосом:

– Кому-нибудь из двоих, добродетельный братец!.. Мы посмотрим, кто одержит верх: филантроп или разбойник, ад или небо… Париж будет ареной нашей битвы.

И он вышел, гордо подняв голову и улыбаясь сатанинской улыбкой, из того дома, который не принадлежал уже более ему и где его отец испустил свой последний вздох.

Книга II. Таинственное наследство

1. Сэр Вильямс

Была мрачная декабрьская ночь. Мелкая, насквозь пронизывающая изморозь покрывала мостовые парижских улиц, чуть освещенных фонарями.

Последний удар полуночи, пробивший на церковных часах, уныло дрожал в воздухе.

Париж как будто опустел в этот поздний час, и в городе царило мертвое молчание, нарушаемое по временам лаем цепных собак или шагами ночного обхода.

По набережной св. Поля медленно шел человек, закутанный в плащ. По временам он останавливался и пристально осматривал окрестности.

Пройдя мост Дамьетт, он вышел на набережную св. Людовика и быстро окинул глазами верхи окрестных кровель.

Позади отеля Ламбер в улице св. Луи, на самом верху шестиэтажного дома, светился, несмотря на эту позднюю пору, маленький огонек. Это было тем более странно, что этот дом отличался самою скромною наружностью и по виду был занят самыми скромными ремесленниками или мещанами, которые, как известно, не имеют привычки засиживаться долго по ночам.

Впрочем, огонек этот горел на окне и, очевидно, служил сигналом, так как господин в плаще, заметив его, проговорил: – Так, Коляр дома и ждет меня.

Затем он сложил пальцы особенным манером и свистнул так, как обыкновенно свищут ночные воры.

Почти вслед за этим огонек в окне погас и через каких – нибудь десять минут невдалеке от отеля Ламбер раздался протяжный свист, и вскоре послышались шаги, и близ незнакомца появилась какая – то человеческая фигура.

– Ты, Коляр? – прошептал незнакомец.

– Здесь, ваше сиятельство.

– Отлично, Коляр, ты верен своему слову.

– Конечно…. Ваше сиятельство, только знаете что: не называйте меня больше по имени. У рыжей отличный слух и память, а ваш друг Коляр побывал уже в каторге, где ему и теперь сберегается еще местечко – если, конечно, он вздумает вернуться туда.

– Пожалуй, что ты и прав, но ведь мы одни здесь.

– Нужды нет, а если вам будет угодно перетолковать со мной, то покорнейше прошу вас пожаловать со мной вон под мост, да, кстати, и разговаривать – то будем лучше по – английски. Это премилый язык, и его никто не понимает в Иерусалимской улице.

– Пойдем, пожалуй, – согласился незнакомец, следуя за своим провожатым.

Они вошли под мост и уместились на камне.

– Вот так – то будет гораздо удобнее, – заметил Коляр. – Хотя отчасти и холодновато… но ведь мы, вероятно, не будем разговаривать особенно долго?

– Ты прав, – согласился незнакомец.

– Давно ли изволили пожаловать из Лондона?

– Сегодня в восемь часов, и, как видишь, не терял времени по пустякам.

– Это всегдашняя привычка моего бывшего капитана, – заметил почтительно Коляр.

– Ну, а ты что сделал здесь в эти три недели?

– Набрал маленькое общество…

– Недурно…

– Хотя, признаться вам, для нашего ремесла в Лондоне несравненно больше дельных людей. Я набрал лучших. из здешних, но все – таки нам придется поработать несколько месяцев, чтобы выдрессировать этих гусей. Впрочем, вы, ваше сиятельство, увидите сами.

– Когда же?

– Да хоть сейчас.

– Ты приказал им собраться?

– Да. И если вы захотите, то вы их увидите так, что они не будут вас видеть.

– Пойдем, – проговорил вместо ответа «их сиятельство» и; встал с камня.

– Одно только, – возразил было с замешательством Коляр, но незнакомец его тотчас же перебил:

– Что там еще?

– Если мы не сойдемся?

– Сойдемся.

– Гм! Я ведь уже стар, ваше сиятельство, Мне надо подумать о старости.

– Ты прав, но я не стою за ценой. Сколько тебе нужно?

– Пустяки: тысяч двадцать пять в год и еще хоть десятую долю с каждого дельца.

– Согласен.

– А об жалованье людям…

– Э, приятель, я знаю твою ловкость, но чтобы говорить об жалованье людям, когда я их не видал…

– И то правда, – согласился, в свою очередь, Коляр.

– Ну, идем же. Сколько их?

– Десять человек. Довольно ли?

– Покамест – да. Потом увидим.

Коляр и его капитан вышли на набережную и вошли в лабиринт кривых переулков.

– Тут, капитан, – проговорил наконец Коляр, останавливаясь в Змеиной улице, перед старым большим домом с закрытыми ставнями.

Коляр поспешил – вложить ключ в замок двери и, отворив ее, прошел в узкий и темный коридор.

– Вот и наша агентура, – проговорил он и осторожно запер за собою дверь.

Вслед за этим он высек огонь и засветил маленький фонарь.

В конце коридора находилась лестница, у которой вместо перил висела грязная, засаленная веревка.

Коляр и капитан поднялись на второй этаж.

– Отсюда, ваше сиятельство, вы будете иметь полную возможность оценить моих молодчиков.

И, оставив капитана одного впотьмах, Коляр прошел с фонарем в ближайшую комнату, которая прилегала к площадке, и почти вслед за этим капитан увидел перед собой свет, мелькнувший из отверстия в стене.

В это – то отверстие, действительно, было очень удобно видеть все, что делается и говорится в этой комнате.

Капитан начал с того, что осмотрел ее меблировку, напоминавшую собой гостиную мещанина средней руки.

– Вот, – сказал Коляр, возвратясь через несколько минут к своему начальнику. – Это квартира моего помощника, он известен за удалившегося от дел торговца, который живет с своею женою, как голубь с голубкой.

– А! Следовательно, он женат.

– Да, почти…

– Жена его?..

– Госпожа Коклэ – милейшая особа, – проговорил важно Коляр, – она может быть, смотря по надобности и делу, графиней, княгиней, благотворительницей и вообще всем, чем только понадобится. Здесь, в этой улице, она считается образцом набожности.

– Недурно… Где же сам господин Коклэ?

– Вы его тотчас же увидите, – ответил Коляр и три раза стукнул в потолок.

Почти тотчас же вслед за этим наверху послышался небольшой шум, и вскоре на лестнице раздались чьи – то шаги. В комнату вошел человек лет пятидесяти, лысый, худощавый и с приплюснутым лбом.

На нем был надет старый, истасканный халат с зеленовато – желтыми разводами и на ногах туфли с застежками.

На первый взгляд можно было подумать, что перед вами находится честный, смиренный лавочник, – он даже и улыбался как – то торжественно и простодушно.

Но капитан был настолько опытен, что сразу заметил в нем громадную силу, смелый характер и достаточно зверства.

Коклэ не походил ни на капитана, ни на Коляра.

Капитан был сухощавый молодой человек, безбородый, лет двадцати восьми. В Лондоне, где он составил себе таинственную известность, его называли Вильямсом; впрочем, вряд ли это было его настоящее имя.

Коляр был худощавый мужчина лет тридцати пяти, с черною бородою и усами. Он служил когда – то в военной службе и до сих пор сохранил красивую воинственную осанку.

Коклэ раскланялся с капитаном и искоса посмотрел на Коляра. «Это начальник», – ответил лаконически Коляр.

Тогда Коклэ посмотрел еще раз на капитана и тихо шепнул:

– Однако молод еще!

– Ничего, брат, – ответил ему также конфиденциально Коляр, – мы на это не обращаем внимания. Вот увидишь, что это за человек.

– Через несколько минут прибудут и наши кролики, – продолжал уже громко Коляр, – я распорядился, чтобы они были здесь около часа. Ты примешь их, Коклэ.

– Ну, а вы? – спросил мнимый лавочник.

– Я пойду потолковать с его сиятельством и, кстати, покажу ему наших молодцов и познакомлю, его с их биографией. Так наше дело пойдет гораздо скорее.

– Хорошо! – согласился Коклэ. – Понимаю.

В эту минуту у наружной двери дома раздался слабый, осторожный стук.

– Один уже идет, – заметил вполголоса Коклэ, и, взяв свечку, спустился с лестницы; между тем, Коляр с капитаном погасили фонарик и поместились в комнате, смежной с гостиной Коклэ.

Через две или три минуты после этого лавочник воротился назад, но уже не один, а в сопровождении сухопарого молодого человека, одетого довольно щеголевато, но от которого так и пахло Итальянским бульваром.

– Это артист, капитан, – отрекомендовал Коляр в то время, когда капитан Вильямс приготовлялся заглянуть в отверстие. – Я вполне уверен, что из него вышел бы превосходный юрист или дипломат, если бы только он не поссорился с рыжей, которая отправила его на морские купанья в Рошфор. Хотя его настоящее имя шевалье д'Орни, он для предосторожности называет себя Бистоке.

Очень неглупый парень, недурно плутует в ландскнехт, а в случае нужды он умеет довольно чисто владеть и ножом. Он настолько сухопар, что, пожалуй, пролезет и в игольное ушко.

– Увидим еще, – заметил довольно презрительно капитан.

Вскоре вслед за Бистоке пришли один за другим рослый рыжий детина – Муракс и маленький человек с зеленоватыми глазками – Николо.

– Это друзья, – продолжал пояснять Коляр, – Муракс и Николо дружны между собою лет, пожалуй уж, двадцать; в Тулоне они десять лет носили одинаковые побрякушки и до того подружились, что по выходе из острога вступили в товарищество. По воскресеньям Муракс скачет через барьеры, одетый Геркулесом, а Николо – шутом или иногда для разнообразия паяцем. Они могут быть полезны для вашего сиятельства.

– Да, эти мне больше нравятся, – ответил лаконически капитан.

Вслед за этими уличными артистами Коклэ был осчастливлен посещением высокой личности с красно – рыжими волосами. На этом госте была надета синяя блуза, а его руки были черны, как у кузнеца.

– Это наш слесарь, – заметил Коляр.

Вильямс кивнул головой.

За слесарем следовал толстенький господин, отчасти плешивый, но очень пристойно одетый, в белом галстуке и синих очках. Он нес под мышкой черный кожаный, портфель.

– Это писец одного нотариуса, – пояснил Коляр, – разные обстоятельства вынудили г. Ниворде оставить своего хозяина и открыть свою конторишку. У него капитальный почерк, с помощью которого он может подделываться под все руки – что делать! Особенная страсть к перу!

– Ну, это увидим, – заметил опять Вильямс.

Остальные четыре посетителя были настолько незамечательны, что о них не стоит даже и говорить.

Скоро смотр окончился.

– Угодно вам выйти к ним, ваше сиятельство? – спросил тогда Коляр.

– Нет, – ответил Вильямс.

– Как! Разве вы недовольны ими?

– И да, и нет, но я желаю вообще оставаться неизвестным для них и иметь дело с этим обществом исключительно через тебя.

– Это как вам угодно.

– Завтра мы увидимся и тогда посмотрим, что можно сделать хорошего из этих молодцов.

Сказав это, Вильямс отошел от своего наблюдательного поста и тихо вышел на лестницу, предварительно шепнув Коляру:

– Завтра в тот же час и на том же месте.

И затем он скрылся на лестнице, а Коляр вошел к своим людям.

Вильямс из Змеиной улицы отправился на набережную, а оттуда вышел на площадь Шатле. В эту минуту из улицы Сент – Дени выехала карета. Кучер ее крикнул «берегись»! и проехал так близко от капитана, что Вильямс, бросив взгляд в карету, не мог не заметить сидящего в ней.

– Арман! – вскрикнул тогда он, но экипаж ехал так быстро, что человек, которого Вильямс назвал Арманом, наверное, не успел даже заметить его и услышать его глухой крик.

Капитан был глубоко поражен этой встречей и с минуту неподвижно смотрел на удалявшийся Экипаж, но потом вздрогнул и медленно, с глубокой ненавистью крикнул:

– А! Вот мы когда встретились – то, любезный братец, ты – бессмысленное воплощение добродетели, и я – олицетворенный дух зла и порока! Ты, конечно, мчишься утешить какое – нибудь горе украденным тобою золотом?! Хорошо же, я воротился и хочу золота и отмщения.

На следующий день Вильямс не заставил себя ждать и исправно пришел на свидание с Коляром, под мостовую арку.

Коляр уже был там и при первом свистке немедленно появился перед своим капитаном.

– Капитан, – проговорил он внушительно, – я, кажется, нашел превосходный след!

Вильямс молча взглянул на него.

– Дело идет о двенадцати миллионах, – добавил уже тихо Коляр и увлек своего начальника под мостовую арку.

* * *

Дня через два после свидания капитана Вильямса с Коляром, служившим еще в Лондоне под его начальством, в улицу св. Екатерины въехала барская карета и остановилась у одного старинного великолепного дома.

Из этой кареты вышел мужчина и вошел в этот дом, где его встретил старик с седыми волосами и бакенбардами.

Он торопливо подошел к приехавшему и сказал ему с живостью:

– Я сильно беспокоился за вас, вы никогда так не запаздывали.

– Бедный мой Бастиан, – ответил ему Арман де Кергац (так как это был именно он), – для того, кто хочет делать добро, время – ходячая монета, которую надобно тратить решительно и без всякого сожаления.

И, сказав эти слова, молодой человек вошел в отель. Войдя в свой кабинет, Арман сел в кресло к письменному столу.

– Вы, конечно, ляжете теперь почивать? – спросил его Бастиан.

– Нет, друг мой, мне необходимо написать еще несколько писем, – ответил ему тихо Арман.

– Вы убьете себя этой работой, – заметил ему отеческим голосом старик.

– Бог милостив! Я служу ему, и он подкрепит меня и сохранит мою бодрость и силу.

В это время в дверь комнаты слегка стукнули.

– Войдите, – сказал Арман, удивляясь подобному несвоевременному визиту.

Дверь отворилась, и на пороге появился уличный комиссионер в сопровождении слуги.

– Граф де Кергац? – проговорил вошедший.

– Я, – ответил ему Арман.

Комиссионер поклонился и подал письмо.

Почерк был незнакомый…

Граф взглянул на подпись и прочел: «Кермор». С этим именем у Армана де Кергаца не было сопряжено никаких воспоминаний.

– Посмотрим, что это, – прошептал он и тихо прочел:

«Граф! Ваше сердце великодушно и полно благородства. Всем известно, что вы посвятили все свое состояние на добрые дела. Теперь к вам обращается человек, терзаемый угрызениями совести и чувствующий приближение смертного часа. Врачи определили мне шестичасовой срок жизни: поспешите ко мне, я хочу возложить на вас святое, благородное дело. Вы один только можете выполнить его».

Арман пристально посмотрел на комиссионера.

– Как зовут вас? – спросил он, несколько подумав.

– Коляр. Я живу в отеле г. Кермора, и швейцар поручил мне отнести к вам это письмо.

И при этих словах Коляр состроил преглупую физиономию.

– Где же живет эта особа?

– Улица Сент – Луи.

– Лошадей, – лаконически приказал Арман.

И спустя двадцать минут после этого, карета графа де Кергаца въезжала уже в ворота мрачного, старинного дома. Окна первого и второго этажей этого дома были герметически закрыты так, что сквозь них не пробивалось почти ни малейшего света.

Старый слуга, отворивший ворота, высадил Армана из кареты и почтительно сказал:

– Не угодно ли будет графу следовать за мной?

– Иду, – ответил ему Арман.

Поднявшись по лестнице и пройдя целый ряд мрачных зал и комнат, слуга, наконец, приподнял портьеру, из – за которой блеснул свет.

Арман находился в спальне.

Посредине ее стояла кровать старинной работы, с позолоченными столбиками и шелковым полинялым балдахином. На ней лежал сухой, худенький старичок с пожелтелым лицом и совершенно лысою головой.

Он приветствовал Армана рукою и указал ему на стул, стоявший у изголовья его кровати.

Слуга осторожно вышел и запер за собою дверь.

Арман с удивлением смотрел на этого старика, ему не верилось, чтобы он был так близок к смерти.

– Милостивый государь, – начал старик, как бы угадывая его мысли, – я действительно не похож на умирающего, а между тем мой доктор – человек, вполне знающий свое дело и искусный, сказал мне, что в моей груди уже скоро должна лопнуть одна большая жила и что к девяти часам я не буду больше жить.

– Медицина иногда ведь тоже ошибается, – попробовал было утешить его Арман.

– О, нет, – ответил старик, – мой врач не может ошибиться. Но дело не в том, – продолжал старик, – я – барон Кермор де Кермаруэ и вместе со мною угаснет моя фамилия, по крайней мере, в глазах света; но во мне живет тайное убеждение, что в этом мире есть еще существо моей крови – мужчина или женщина. Я не оставляю по себе ни родных, ни знакомых, и вообще меня Некому будет оплакивать, так как я уже двадцать лет не выхожу за порог этого дома. Итак, в последние часы моей жизни мне стало грустно при мысли, что никто, кроме этого старика слуги – моего единственного собеседника этих последних пятнадцати лет, – никто не закроет мне глаз и что все мое громадное состояние за неимением наследников перейдет к государству. Мое же состояние громадно – в полном и точном смысле этого слова, и происхождение его столь же странно, как тягостна и ужасна для меня кара, которую господь бог Наслал за грех моей жизни.

Арман слушал его, не проронив ни одного слова.

– Выслушайте меня, – говорил барон де Кермаруэ, – мне на вид уже около семидесяти лет, а на самом деле мне только пятьдесят три года. В 1824 году, когда я был еще простым гусарским поручиком и когда вся моя будущность заключалась только в шпаге, мне пришлось однажды возвращаться из отпуска в свой корпус в сопровождении двух гусарских офицеров.

В тридцати двух километрах от Тулузы, у самой подошвы Пиренеев, нас застигла ночь, невдалеке от дрянной гостиницы посреди дикой и уединенной местности; о продолжении пути нечего было и думать, а потому мы и покорились необходимости провести ночь под ее кровлей.

В гостинице было уже много посетителей и, между прочим, две дамы с погонщиком ослов, которые возвращались откуда – то с купаний и были тоже застигнуты ночью.

Одна из них была старуха, а другая прехорошенькая двадцатилетняя девушка.

Мы были молоды, милостивый государь, притом же достаточно пьяны и притом считали себя в завоеванной стране.

Один из нас, бельгиец по происхождению и человек без всяких правил, предложил нам такое дело, которое бы мы, будучи в здравом смысле, наверное, с негодованием отвергли бы, – но мы были пьяны и приняли его со смехом.

Я не буду говорить о том, что происходило затем, но скажу только, что наутро мы были уже далеко от этой гостиницы, оставив в ней мать и ее опозоренную дочь, о которой я знал только, что ее зовут Терезой и имел на память от нее только один медальон, который сорвался у нее с шеи.

Мы достигли Барселоны через несколько дней и как раз накануне большого сражения, в котором были убиты оба мои сотоварища по этому гнусному делу.

Но меня бог спас и сохранил, и во мне возникло тогда странное убеждение, что провидение щадило меня для того, что приготовляло мне более страшное возмездие, чем мгновенная смерть.

По окончании войны я поселился в Мадриде у одного старого еврея, торговавшего кожей. Он был французский выходец 1709 года; однажды ночью меня разбудили. Оказалось, что мой хозяин отчаянно болен и что он находится в ужасном бреду. Я знал, что у него нет никого близких и потому немедленно отправился к нему и стал ухаживать за ним. Через несколько времени он пришел в себя; поблагодарив меня за мои хлопоты, спросил, как меня зовут.

– Кермор де Кермаруэ, – был мой ответ.

– Кермаруэ! – закричал тогда он каким – то странным голосом.

– Ну да!

– Перо! перо! – стал он умолять, указывая на свой письменный стол.

Я исполнил его желание, хотя решительно не понимал, что он хочет делать.

Старик написал две строчки и подписался.

В них было сказано: «Завещаю г. Кермаруэ все свое состояние».

Через четверть часа после этого его уже не было больше в живых.

В бумагах его мы нашли разъяснение его поступка. Мой дед – барон де Кермаруэ, эмигрируя из Франции, оставил ему на сохранение двести тысяч ливров.

Террор вынудил еврея удалиться из отечества; он приехал в Испанию, занялся торговлей и при помощи денег моего деда нажил громадное состояние. Дед оставил ему двести тысяч ливров, а он возвратил мне двенадцать МИЛЛИОНОВ; Я немедленно уехал из Испании в Париж и, право, готов был бы перевернуть весь мир, чтобы отыскать Терезу и предложить ей свою руку, но здесь, в Париже, меня ожидало достойное возмездие.

Бог покарал меня.

Двадцать лет уже, как я страдаю этим недугом и не выхожу из этой комнаты, а сегодня, когда мне остается всего несколько часов жизни, я решился обратиться к вам. Кто знает, может быть, опозоренная мной девушка еще жива… может быть, даже я отец… Теперь понимаете ли вы меня?

– Да, – прошептал Арман.

– Я узнал, – добавил умирающий, – что вы посвятили себя на добрые дела.

У вас есть свои агенты и своя полиция; вы отыскиваете самые скрытые бедствия. Я надеялся и думал, что вы можете найти ту, которой я завещаю все свое богатство.

– Но, – заметил скромно Арман, – сумею ли я…

– Постарайтесь.

– А если эта особа умерла и если у нее нет ребенка?

– Тогда я вас делаю своим наследником. Но, милостивый государь, я… Богатство мое пригодится на ваши добрые дела. Вот ключ – когда я умру, снимите его с моей шеи и отворите шкатулку: в ней вы найдете два завещания, составленные в разное время, – одно, делающее вас моим наследником, а другое – Терезу или ее ребенка, если вы их найдете; к этому завещанию приложен медальон, бывший на ней в роковую ночь. В этом медальоне волосы и портрет женщины – по всей вероятности, ее матери, вот что я вам могу дать для указаний.

Голос умирающего слабел, час кончины близился. «К шести часам, – прошептал он, – я пригласил священника».

В эту самую минуту раздался звонок: это был священник.

Спустя два часа после этого барон де Кермаруэ скончался.

Полицейский комиссар немедленно все опечатал, а Арман воротился домой, унося с собой два завещания.

При покойнике остался только один комиссионер, принесший графу де Кергацу письмо от барона де Кермаруэ.

Оставшись один, Коляр улыбнулся.

– Ах ты, старикашка, – пробормотал он, – ты, брат, умер спокойно. Я пришел к тебе нищим и вымолил у тебя позволение пожить для того, чтобы узнать, что можно извлечь из богатого человека, умирающего без наследников.

– Да… мы посмотрим теперь, – продолжал он, – кто из нас скорее найдет Терезу – ваш ли добродетельный граф де Кергац или наш капитан Вильямс. Нам достанутся, старикашка, твои миллионы…

И при этом Коляр расхохотался самым наглым образом.

2. Вишня и Баккара

Через две недели после свидания капитана Вильямса с Коляром в один солнечный январский день в пятом этаже одного из домов улицы Темпль, у окна, выходившего во двор, прилежно работала молодая девушка. Она была высока, стройна и бела, как лилия, между тем как волосы ее были цвета воронова крыла.

Ее прозвали в магазине, где она училась делать цветы, Вишней.

Вишня открыла окно и, продолжая работать, беззаботно распевала один из модных романсов Альфреда Мюссе.

При последнем куплете хорошенькие ручки молодой девушки докончили стебелек пиона.

– Ну, – заметила она при этом, – через десять минут моя работа будет кончена, и тогда я отнесу ее, а на обратном пути постараюсь побывать и в мастерской господина Гро.

И при этом Вишня улыбнулась.

– Да, наконец – то пришло воскресенье, – мечтала она, – если завтра будет такая же погода, как и сегодня, то я буду одна из самых – счастливейших женщин! Мой жених повезет меня обедать со своею матерью в Бельвиль.

– Бедный Леон, – проговорила девушка, принимаясь снова за работу, – как ему не хочется ехать домой за бумагой для продажи своей маленькой земельки. Ах! Если бы г. Гро не обещал назначить его через месяц в подмастерья, то он уже давно бы уехал.

И при этих словах Вишня полупечально улыбнулась и взглянула на клетку, в которой порхала маленькая синичка.

– У тебя, милочка, будет скоро прехорошенький хозяин, – сказала она при этом и встала со своего места, – мы будем тогда уже вдвоем насыпать тебе корм. Но это будет только через два месяца… А как это долго, когда кого – нибудь любят!..

И Вишня опять вздохнула.

В это время на лестнице раздались чьи – то шаги, и чей – то голос, не менее свежий, но гораздо звучнее, чем у Вишни, запел одну из арий Надо.

– Суббота, – подумала Вишня и подвинулась к двери. – Опять Баккара, зачем это моя важная сестрица повадилась так часто жаловать ко мне?

Дверь Вишниной комнаты отворилась, и вошла женщина.

Это была родная сестра Вишни, она была так же хороша, как и ее сестра, но отличалась от нее только тем, что была блондинка, ее звали Баккара.

За шесть лёт перед этим она бежала от своего отца, резчика на меди, и против его воли сошлась с бароном д'О., который нарочно для нее построил дом; целых пять лет она не виделась со своей сестрой, так как отец проклял ее.

Когда он умирал, она возвратилась к его смертному одру, и он простил ее.

Похоронив отца. Баккара перевезла к себе свою мать и снова зажила своей прежней жизнью.

Вишня же любила честного ремесленника Леона Роллана, по ремеслу столяра – краснодеревщика, и должна была в самом непродолжительном времени сделаться его женою.

Сестры постоянно виделись между собою, но Вишня никогда не была в доме своей сестры.

Сестры поцеловались.

– Здравствуй, Вишенка.

– Здравствуй, Луиза, – ответила молодая девушка, имевшая особенное отвращение к насмешливому прозвищу Баккара, которое дали ее сестре несколько кутил на одном пикнике, где она имела счастье выиграть груды золота в эту игру.

– Неужели это ты все сегодня сработала? – спросила Баккара, садясь около сестры и рассматривая ее работу.

– Да, сегодня, – улыбнулась Вишня, – мне нужно поскорей окончить эту работу. Я хочу сегодня кончить свое платье.

– Вот как, ты, кажется, собираешься нарядиться завтра?

– Конечно, ведь завтра воскресенье.

– Как! Только поэтому? Вишня сконфузилась.

– Леон повезет меня со своей матерью в Бельвиль.

– Следовательно, ты все еще любишь своего Леона?

– Разве ты могла сомневаться в этом? – ответила Вишня.

– Он такой честный и красивый.

– Положим, что и так, – возразила Баккара, – но ведь, выйдя за ремесленника, ты будешь всегда остро нуждаться.

– Что же такого? Леон скоро будет сделан мастером – тогда он будет получать уже целых десять франков в день, а – на эти деньги мы устроимся.

Баккара презрительно улыбнулась.

– Ты хорошо знаешь, – сказала она, – что я могу тебе всегда дать четыре и даже хоть десять тысяч франков.

– Ни за что, – возразила ей Вишня, – честная девушка может брать деньги от отца или мужа.

– Но ведь я тебе родная сестра!

– Я бы и взяла, если бы у тебя был муж.

Баккара нахмурилась и прикусила себе губы.

– Ты можешь возвратить мне их, – добавила она как бы вскользь, – когда выйдешь замуж, ведь у Леона есть деньги.

– Нет, благодарю, – ответила Вишня, – я вообще не люблю занимать деньги.

Молодая девушка, разговаривая с сестрой, снова принялась за работу, между тем как Баккара подошла к окну и бросила мимолетный взгляд на одно окно соседнего дома.

Это окно было заперто и даже закрыто жалюзи.

– Его опять нет дома, – проговорила чуть слышно Баккара и обернулась назад.

Вишня работала, но между прочим потихоньку наблюдала за своей сестрой.

– Скажи мне, милая Луиза, наконец, – спросила она самым простодушным тоном, – к чему следует приписать то, что ты сделалась так любезна ко мне и стала бывать у меня чуть не каждый день?

Баккара вздрогнула.

– Или у тебя дело в нашем квартале? – продолжала Вишня.

– Нет, – ответила старшая сестра, – я бываю у тебя потому, что люблю тебя и имею чересчур много свободного времени.

Вишня улыбнулась:

– Да ведь у тебя всегда было много свободного времени. Однако ты…

– Изволь, душа моя, я тебе выскажусь в таком случае прямо, – перебила ее Баккара. – Я влюблена. Я, которая известна всему Парижу под именем бессердечной, я, про которую говорят, что она смеется над мужчинами, как француз над китайцем.

Вишня невольно приподняла голову и посмотрела на свою сестру.

– Да, – продолжала Баккара, – с месяц тому, когда я была у тебя и увидала там, в окне, молодого человека, который взволновал так мое сердце, что оно, никогда не любившее, сильно забилось… Там, – добавила она, – вон в этом окне.

– Вижу и знаю даже того, о ком ты говоришь, – заметила, улыбаясь, Вишня, – это Фернан Роше.

– Ты знаешь его? – радостно переспросила Баккара.

– Да.

– О, ты не знаешь, как я люблю его, – продолжала Баккара, – я люблю его так, как ты никогда не любила и не будешь любить своего Леона.

– Вот как! – проговорила недоверчиво Вишня.

– Я видела его всего три раза, но так влюбилась в него, что готова решиться на всякую глупость. Да кто же он? Говори мне скорей. Как ты с ним познакомилась?

– Очень просто, – ответила Вишня, не узнавая сестры. – Он, кажется, очень небогатый человек и служит в какой – то конторе. Когда он переезжал сюда, то ему пришлось купить письменный стол и кровать у хозяина моего Леона. А так как он получает всего двести франков в месяц, то ему было очень стеснительно отдать сразу всю сумму, которую он должен был за эту мебель. Леон, по своей доброте, устроил, что его хозяин, рассрочил ему этот долг. С тех пор мы и знакомы. Он всегда кланяется мне. Да вот и он сам!

В соседнем доме в это время растворилось окно, и в нем показался молодой человек.

Баккара мгновенно побледнела.

Вишня подошла к окну и начала что – то напевать.

Молодой человек обернулся к ней и вежливо поклонился, хотя, казалось, очень удивился, что сзади молодой девушки стояла другая, поразительно схожая с ней.

– Это моя сестра, – сказала ему Вишня.

Фернан поклонился.

– Пригласи его, – шепнула Баккара умоляющим голосом.

Вишне стало жаль сестру, и она, не подумав, предложила Фернану зайти к ней.

– Благодарю вас, – ответил молодой человек, – но мне некогда, я еду сейчас обедать в гости, и мне нужно еще успеть переодеться.

– Он уходит, – прошептала Баккара, – я хочу знать, где он будет, и узнаю это. Может быть, к какой – нибудь женщине… О, я буду ужасно ревнива.

Вишня с удивлением слушала сестру.

– Но ведь г. Фернан не муж и не любовник тебе? – заметила она.

– Он будет им.

– Твоим мужем?

Баккара пожала плечами и замолчала.

– Впрочем, – проговорила Вишня, – кажется, Леон

говорил, что Фернан хочет жениться.

Баккара вздрогнула.

– Он? Жениться?

– Да, кажется, – ответила простодушно Вишня.

– Я не хочу этого!

– По какому же праву?

– Да разве в любви есть права! – воскликнула Баккара и, бросив взгляд в зеркало, казалось, в один миг вообразила всю силу и величие своей красоты.

– Однако мне пора, – заметила Вишня, вставая.

Сестры простились и расстались.

Вишня пошла в улицу Темпль, а Баккара села в дорогой купе, запряженный серой лошадью, и приказала кучеру следовать за вышедшим из дому Фернаном.

Купе поехал, а Баккара осторожно опустила плотные шторы.

3. Фернан

Фернану было не больше двадцати шести лет, он был бледный молодой человек, с лицом скорее выразительным, чем красивым.

Фернан был сирота, воспитанный своим дядей, который после себя не оставил ему никакого наследства.

Он служил в Министерстве иностранных дел и получал по двести франков в месяц.

В свободное время он писал водевили и зарабатывал этой работой еще небольшие суммы.

Фернан был влюблен в дочь своего начальника Эрмину де Бопрео, у которой, как говорили, было около восьмидесяти тысяч приданого.

И Фернан знал, что ему придется долго бороться со всеми препятствиями, чтобы достигнуть своего заветного желания – руки Эрмины.

Итак, молодой человек был приглашен к г. Бопрео на обед, а потому и обратил особенное внимание на свой туалет.

Господин Бопрео, приглашая молодого человека к себе, и не подозревал никогда о взаимной любви его и своей дочери. Фернан был умен и трудился над большим сочинением о международном праве, и на это – то сочинение сильно рассчитывал де Бопрео, предполагая издать его под своим именем и надеясь, таким образом, добиться крестика Почетного Легиона и места директора департамента.

– Приходите в три часа, – сказал ему Бопрео, – мы до пяти часов поработаем.

Фернан прошел бульвар, поворотил в улицу Темпль и направился к дому, где жил его начальник.

Баккара видела, как он вошел в этот дом, и не теряя времени, вошла в ворота его и прошла прямо к привратнику.

Здесь жила какая – то болтливая старуха, которой Баккара немедленно сунула в руку луидор.

– Кто этот господин? – спросила она.

– Чиновник Министерства иностранных дел, – ответила старуха, пряча деньги поглубже. – Он идет. к начальнику.

– А как зовут этого начальника?

– Г. Бопрео.

– Женатый?

– Да.

– Жена его молода?

– Нет, лет сорока.

– А… у них есть дочь?

– И прехорошенькая, – ответила старуха, – и, я думаю, молодой человек, собственно, и ходит из – за нее.

– Вы думаете? – спросила Баккара изменившимся голосом.

– Когда он уходит отсюда? – добавила она.

– Часов в десять вечера.

– Хорошо, – пробормотала Баккара и бросила еще один луидор.

* * *

А в это время Фернан входил к своему начальнику.

Г. де Бопрео был незначительный дворянин из графства Венсен, он приехал в Париж без всего, но благодаря своей гибкости, добился через двадцать лет своего теперешнего места начальника отделения, которое и занимал уже около десяти лет.

Лет за восемнадцать перед этим он познакомился с молодой девушкой – сиротой, у которой не было никогда родных, кроме старой тетки. Эта девушка, по имени Тереза д'Альтерив, была жертвой гнусной засады, вследствие чего у нее родился ребенок – дочь Эрмина.

Г. Бопрео увидал Терезу. Справился о ее приданом и сделал предложение. Тереза не скрыла от него ничего, а Бопрео сказал на это:

– Я признаю вашего ребенка своим.

Тереза не раздумывала и согласилась. В свете Эрмину считали законной дочерью г. Бопрео. От этого брака с Терезой у него было два сына, из которых один уже умер, а другой, пятнадцати лет, жил дома. Единственная служанка господина начальника была послана за провизией, а потому, когда Фернан позвонил у двери г. Бопрео, ему отворила сама Эрмина. Увидев молодого человека, девушка вся вспыхнула, а Фернаном овладело то сильное и наивное смущение, какое овладевает влюбленным в присутствии любимой женщины.

Тереза Бопрео сидела в гостиной и рукодельничала; увидев молодого человека, она ласково подала ему руку.

– Фернан, – предложила Эрмина, обращаясь к молодому человеку, – хотите аккомпанировать мне на фортепиано?

Эрмина при этих словах разложила ноты.

– Я принес вам хорошую весточку, – проговорил молодой человек, – моя драма принята и пойдет зимой, а тогда я буду иметь возможность сделать…

– Я уже говорила с мама, – шепнула Эрмина.

– И..?

– Она говорит, что если вы меня любите, то можно попробовать поговорить с папа.

В эту минуту подошла к влюбленным молодым людям Тереза и, обняв свою дочь, тихо спросила:

– А вы ее любите?

Фернан молча стал на колени.

– После обеда, – сказала она тогда, – господа, уйдите в кабинет, а я поговорю с мужем.

Но почти в ту же минуту в комнату вошел Бопрео.

Походка его была неровна, а лицо багрового цвета. Очевидно, с ним приключилось что – нибудь особенное, и его однообразная жизнь, вероятно, выдержала какое – то таинственное потрясение.

4. Гиньон

Получив деньги за свою работу, Вишня встретилась с Леоном, узнала от него, что его уже сделали, совершенно неожиданно, мастером и что поэтому их свадьба может быть через две недели.

Простившись с ним, как прощаются все влюбленные, она отправилась к матери своего жениха в Бурбонскую улицу, но на дороге встретилась с Гиньоном – худеньким сухопарым живописцем – маляром, другом Леона.

Гиньон остановил молодую девушку и предупредил ее, чтобы она отсоветовала своему жениху продолжать знакомство со слесарем Росиньолем, с которым он познакомился только два дня и который, как кажется, большой мошенник.

– Словом, вы хорошо бы сделали, – добавил Гиньон, – если бы уговорили Леона. У меня явилась преглупая мысль…

Простившись с ним, девушка пошла по направлению к Бурбонской улице, и в это – то время ей повстречался пожилой господин, маленький, толстенький, с багровым лицом и в синих очках.

На нем был надет синий сюртук с золотыми пуговицами и ленточкой Почетного Легиона в петлице.

Господин этот был не кто иной, как Гастон Исидор де Бопрео, начальник отделения Министерства иностранных дел. Сначала он приостановился и посмотрел на нее, а потом, заметив, что она не обращает на него внимания, поворотил назад и последовал за ней.

Итак, когда Вишня рассталась с Гиньоном, она встретилась с г. Бопрео, который, повинуясь неопределенному влечению своего сердца, последовал за ней.

Хотя подобное приключение не было новостью для начальника отделения, так как он сотню раз ходил за гризетками и заговаривал с ними с дерзостью, отличающую пожилых мужчин, но на этот раз остановили ли его скромные, приличные манеры этой молодой девушки, но им овладела какая – то робость, необыкновенная в мужчине его сорта, и он удовольствовался только тем, что шел вслед за нею, пожирая ее своими глазами.

Вишня скоро заметила его преследование и прибавила шагу.

Начальник отделения сделал то же самое.

Девушка вошла в дом к матери своего жениха и просидела у нее более часа.

По выходе от нее она увидела г. Бопрео, стоявшего на тротуаре; тогда молодой девушкой овладел страх, и она, чтобы избавиться от него, пустилась чуть не бегом.

Но начальник отделения догнал ее и сделал попытку заговорить с ней.

– Милостивая государыня! – начал было старый ловелас, но Вишня сейчас же остановила его.

– Я не разговариваю с мужчинами, – сказала она, – которые преследуют меня на улице. Идите своей дорогой!

Но г. Бопрео не унимался и продолжал следить за молодой девушкой, хотя уже издалека.

Дойдя до своего дома, Вишня проворно вошла в свою комнату, а г. Бопрео, прождав на улице около часа, решился обратиться к дворнику, не позабыв при этом предварительно сунуть ему в руку сто су.

– Вы напрасно теряете время, сударь, – ответил ему дворник, пряча монету в карман, – эта девушка честная.

– Я очень богат, – возразил Бопрео.

– Будь вы хоть богаче короля, то и тогда вы ничего не добьетесь. Другое дело, если бы это была ее сестра.

– Какая сестра?

– Гулящая, – ответил простодушно дворник.

– Как ее зовут?

– Баккара.

В голове г. Бопрео промелькнула адская мысль.

– Где она живет? – спросил он торопливо.

– В Монсейской улице.

– Так, – проворчал Бопрео и ушел, погруженный в задумчивость.

Он испытывал первую боль неизлечимого недуга, известного под именем старческой любви.

Вот была причина того, что г. Бопрео вернулся домой в страшно раздражительном виде.

Впрочем, он скоро победил себя, так как, вероятно, нашел какое – нибудь средство добраться до Вишни.

После обеда Фернан ушел работать в его кабинет, а Эрмина, по знаку своей матери, удалилась в свою комнату.

Тереза Бопрео осталась одна с своим мужем.

– Мне нужно с вами поговорить, – начала она, обращаясь к нему.

– Что? – спросил начальник отделения, погруженный в свои любовные мечты.

– Дело идет о моей дочери, – продолжала госпожа де Бопрео, – она теперь в таком возрасте, когда ей пора уже выйти замуж.

– Положим, – прервал ее муж, – но для того, чтобы выйти замуж, нужно сначала отыскать мужа?

– Может быть, она уже нашла!

– Богат он? – спросил торопливо г. Бопрео.

– Это прекрасный молодой человек, и Эрмина может быть вполне счастлива с ним.

– Так. Богат он?

– Нет, но у него очень хорошая будущность.

– Мало…

– Но Эрмина любит его.

– Его имя?

– Фернан Роше.

Бопрео подпрыгнул на своем стуле.

– Этого никогда не будет! – вскрикнул он, вставая

со своего места. – Это чистая глупость!

Тереза невольно заплакала.

– А, вы плачете! – заговорил он насмешливо. – Плачете потому, что я не хочу отдать вашу дочь за человека, у которого нет ничего!

– Но ведь вы же сами находили, что он честный и трудолюбивый молодой человек! Зачем…

– Зачем, зачем! – перебил ее Бопрео. – Да потому, что у него нет ничего.

– Но ведь и у вас не было ничего, – заметила холодно Тереза.

– Зато у вас был ребенок, – закричал он, выходя из себя. – Хотите, чтобы я согласился на этот брак? Это зависит вполне от вас.

– Что же нужно сделать?

– Отдайте все ваши деньги нашему сыну Эммануэлю, и тогда…

– Никогда! – вскричала Тереза. – Я не позволю себе обобрать одно дитя в пользу другого!

– Как хотите, – заметил холодно Бопрео. – Следовательно, нам нечего больше и толковать об этом. Женившись на вас, я признал Эрмину своею законною дочерью, следовательно, до ее совершеннолетия она не имеет права выходить замуж без согласия своего отца. Я не даю этого согласия.

– Мы подождем, хотя бы мне пришлось признаться во всем перед своей дочерью, хотя бы мне пришлось краснеть перед ней.

Но в эту минуту дверь залы отворилась, и на пороге ее появилась Эрмина, бледная и серьезная.

– Мама, – сказала она, – вы благородная и святая женщина, и вам никогда не придется краснеть перед своей дочерью.

И при этих словах она подошла к своей матери и опустилась перед ней на колени.

– Милая мама, – прошептала молодая девушка, – простите меня. Я все слышала. Я знаю, что вы лучшая из всех матерей и благороднейшая из всех женщин, дочь ваша гордится вами.

После этих слов она встала и посмотрела на Бопрео.

– Милостивый государь, – начала Эрмина, – мама не хотела лишать меня денег, но сама я вправе отказаться от своего наследства; я согласна на ваши условия.

И, холодно поклонившись, девушка подбежала к двери кабинета и позвала Фернана. Роше показался на пороге. Эрмина взяла его за руку и подвела к г. Бопрео.

– Не правда ли, – сказала она, – ты возьмешь меня и без приданого?

– Мне ничего не нужно, кроме вас, – ответил в восторге молодой человек.

– Ну, так я буду вашей женой. Садитесь и пишите расписку в получении моего приданого. Только на этом условии г. Бопрео и соглашается отдать вам мою руку.

И при этом молодая девушка бросила взгляд невыразимого презрения на начальника отделения, ошеломленного подобной самоотверженностью.

На другой день после этого, в воскресенье, уже известный нам Коляр шел около восьми часов утра по Шоссе д'Антенской улице. Оттуда он повернул по улице Виктуар и пошел к небольшому павильону, расположенному в конце сада одного старинного дома.

В этом павильоне с месяц назад поселился капитан Вильямс.

В Лондоне капитан предводительствовал шайкой мошенников и носил титул баронета, узаконенный за ним вследствие покупки им одной недвижимой собственности.

Теперь у капитана были черные волосы и усы, а в Лондоне он был рыжим.

Когда Коляр вошел к нему, то он сидел в халате у камина и причесывался.

– Я только месяц в Париже, – думал он, – а мои дела идут очень недурно, и если нечистая сила будет продолжать помогать мне, то я непременно овладею деньгами барона Кермора де Кермаруэ.

Монолог его был прерван двумя ударами в дверь. Вошел Коляр.

– А, это ты!

– Я исправен?

– Совершенно. Садись.

Вильямс закурил папиросу и пристально посмотрел на своего подчиненного.

Коляр начал свой рапорт:

– Жена де Бопрео есть именно нужная нам Тереза. Дочь ее Эрмина – дитя барона Кермора де Кермаруэ. У дочки есть обожатель. Они уже помолвлены. Свадьба назначена через две недели.

– Жених Эрмины, – продолжал Коляр, – ничтожный чиновник Министерства иностранных дел. Его зовут Фернан Роше, и он положительный бедняк, нанимающий небольшую комнатку в улице Темпль.

Вильямс записал все это в свою записную книжку.

– Дальше? – заметил он холодно.

– Мне понравилась одна молоденькая девушка, по прозвищу Вишня, – продолжал свой доклад Коляр.

Капитан нахмурился.

– Я подружился с ее женихом, а он, в свою очередь, дружен с женихом Эрмины де Бопрео. От Леона Роллана я узнал, что Бопрео только тогда согласился на брак своей дочери, когда она отказалась от своего приданого. У Вишни есть сестра – распутная особа, по имени Баккара, которая влюблена по уши в Фернана Роше.

– Так, хороша она?

– Прелестна.

– Ловка?

– Замечательно, и женщина с железным характером.

– Хорошо, – заметил Вильямс, – она освободит меня от Фернана. Продолжай!

– Бопрео влюблен в Вишню. Вчера днем он следил за ней на улице Темпль, а вечером бродил там, где она живет.

– Где квартира Баккара? – прервал его капитан.

– Мосейская улица, маленький дом на правой руке.

– Прекрасно. Теперь найди для меня небольшой дом в Елисейских полях, с сараем для двух карет и конюшней на пять лошадей.

– Будет исполнено, – ответил Коляр и вышел.

Сэр Вильямс приказал своему человеку заложить лошадь в тильбюри и стал одеваться.

Через полчаса после этого он был уже у подъезда отеля, где жила Баккара.

Она была еще в постели, когда приехал Андреа.

– Меня нет дома, – сказала она своей горничной, когда та доложила ей о приезде богатого англичанина.

Камеристка вышла, но вскоре снова вернулась с карточкой в руке.

– Сударыня, этот молодой человек, – сказала она, – имеет до вас какое – то серьезное дело.

Баккара с досадой взяла карточку и небрежно взглянула на нее.

«Сэр Вильямс Л., баронет», – прочла она и сердито обернулась к стене.

– Я не знаю его, – проговорила она, принимаясь снова за свои любовные мечтания.

– Милорд желает сказать вам только несколько слов, – настаивала горничная.

– Убирайся! Я не знаю его.

– Он поручил мне сказать вам только одно имя.

– И знать его не хочу.

Тон Баккары был повелителен и сердит.

– Барыне совершенно ничего не стоит выслушать это имя, – продолжала камеристка, которой, вероятно, было щедро заплачено.

– Фанни, – сказала сухо Баккара, – с этой минуты ты у меня больше не служишь.

– Милорд поручил мне сказать, – добавила с необыкновенным хладнокровием горничная, – что он приехал к барыне поговорить о г. Фернане Роше.

При этом имени Баккара спрыгнула со своей постели.

– Фернан! Фернан! – вскрикнула она. – В таком случае проси его. Беги, скажи ему, чтобы он подождал.

Голос Баккары прерывался от волнения.

Войдя к Баккара, сэр Вильямс начал с того, что выпытал у нее признание в том, что она влюблена в Фернана Роше, и, сообщив ей, что тот женится на Эрмине де Бопрео, предложил свои услуги, чтобы расстроить этот брак, и в несколько минут так овладел влюбленной Баккара, что та решилась, по его настоянию, принять к себе г. де Бопрео, приехавшего к ней, чтобы упросить ее продать ему ее сестру Вишню.

– Мое положение и богатство, – говорил начальник отделения, – позволяет мне сделать многое для женщины.

– Ну, любезнейший, – перебила его Баккара, выходя из своей аристократической роли, – вы, вероятно, не сорите миллионами, как ваш начальник Вилдье, который из – за меня разорился, или Леопольд Марлот, закуривший мне папироску своим последним тысячефранковым билетом.

– Вас обманули в справках обо мне.

На губах куртизанки появилась презрительная улыбка.

– У вас есть сестра, – продолжал смущенный Бопрео.

– Да, но вы напрасно теряете время, она вполне честная девушка, – проговорила Баккара и, взглянув на портьеру, за которой спрятался сэр Вильямс, увидела за ней бледное лицо баронета, который как будто говорил:

– Вы забываете мои приказания и слова и, вероятно, желаете женить Фернана?

– Я подумаю, сударь, – ответила она и сделала движение, что желает раскланяться с Бопрео.

– Ах! Будьте сострадательны, – начал начальник отделения.

Но Баккара встала и перебила его.

– Приходите завтра, – проговорила она отрывисто. Бопрео взялся за шляпу и тоже встал.

– Завтра? – спросил он.

– Да, – прошептала Баккара, опустив голову и выпроваживая старика.

После его ухода она осталась с глазу на глаз с сэром Вильямсом.

– О, какая мерзость! – прошептала она, – продать свою сестру? Никогда, никогда! Говорят, что у Баккара нет сердца, это правда, но своих кровных она любит. Никогда, никогда! – повторила она еще раз с особенной твердостью.

– Моя милая, – сказал холодно сэр Вильямс, – один Бопрео может только расстроить свадьбу своей дочери с Фернандом Роше, и вы напрасно обошлись с ним так сурово.

Этих слов было довольно, чтобы заставить молодую женщину ради своей любви решиться продать свою сестру.

В воскресенье, как мы уже знаем, Вишня собиралась ехать с Леоном за город.

Окончив свое платье, она оделась и, купив себе молока и булку, села за завтрак.

В это время к ней постучались.

– Войдите, – сказала она.

В комнату вошла бледная высокая девушка в черном платье.

– Ах, это вы, барышня! – проговорила почтительно Вишня, – как вы добры, что навестили меня. – И при этом она с любовью пожала худенькие ручки молодой девушки.

– Я давно не виделась с вами, и мне также захотелось принести вам свой новый адрес. Я живу теперь на улице Мелэ, № 11.

* * *

История той, которую Вишня принимала теперь с таким почтением и удовольствием, была очень проста и вместе с тем глубоко трогательна.

Ее звали Жанной Бальдер, она была дочерью полковника, убитого при осаде Константины. Оставшись после смерти своего отца без всяких средств, Жанна поселилась вместе со своей матерью и старой кухаркой в том же доме, где жили родители Вишни.

Это было в то время, когда Баккара бежала от своего семейства.

Жанне было тогда восемнадцать лет. Она была хороша той смелой, горделивой красотой, которая составляет исключительное достояние и отличие чистокровных аристократов.

Госпожа Бальдер скоро умерла, и Жанна осталась одинокой в мире, но чистой, как цветок, растущий на краю пропасти.

– Так вы переехали? – повторила свой вопрос Вишня.

– Да, мы с Гертрудой (так звали ее кухарку) нашли, что для нас теперь слишком дорого платить шестьсот франков. А я пришла к вам теперь, моя милая Вишенка, попросить об одном деле, – продолжала с благородною откровенностью Жанна.

– Я всегда к вашим услугам, барышня, располагайте мною.

Жанна слегка покраснела.

– Гертруда очень стара и почти не видит, – начала она тихим голосом, – она, бедная, выбивается из сил для улучшения моего существования. Так мне бы хотелось помочь ей, но для этого нужно денег.

– Возьмите у меня! – вскричала Вишня. – У меня есть в сохранной кассе двести франков.

– Нет, благодарю тебя, моя милая подруга, – ответила Жанна, – я не об этом хотела говорить. Мне нужна работа. Рекомендуй, пожалуйста, меня в какой – нибудь магазин, где бы я могла брать работу.

– Как! Барышня, вы хотите портить ваши прелестные ручки? Разве они созданы для работы?

– Труд так благороден, что его никогда не нужна стыдиться, – ответила Жанна, вздохнув.

– Я сделаю вот как, – предложила тогда Вишня, – в одном магазине вышиванья я очень дружна со старшей мастерицей. Я буду брать у нее работу для вас, вы отдавайте мне ее каждую неделю, а я буду относить ее вместе со своей работой, тем более это будет удобно потому, что наши магазины рядом. Согласны вы на это, барышня?

Жанна поцеловала Вишню и от всего сердца поблагодарила ее за это доброе предложение.

– У меня есть тоже до вас просьба, – добавила нерешительно молоденькая цветочница. – Вы не откажетесь пообедать вместе с нами? Вы не будете стыдиться нас?

– Стыдиться! – воскликнула тоном упрека Жанна. – О, конечно, нет!

– Ну, сегодня, например?

– Извольте, моя милочка, – согласилась Жанна и, поцеловав Вишню, отправилась домой.

После ее ухода Вишня проворно собралась и отправилась в Бурбонскую улицу к матери своего жениха.

Леон тоже не заставил себя долго ждать и явился аккуратно в пять часов.

– Я пригласил с собой одного приятеля, славный малый, зовут его Коляр, – прибавил он, когда Вишня сообщила ему, что Жанна согласилась также сопровождать их.

В эту минуту постучались в дверь, и вошел сам Котляр.

Помощник капитана Вильямса был одет с некоторой щеголеватостью самого дурного тона и с первого же взгляда не понравился молодой цветочнице.

Он раскланялся чересчур непринужденно, и это – то окончательно раздосадовало девушку.

– Любезный друг, – сказал Коляр, обращаясь к Леону, – я не могу обедать с вами. Сегодня я был осчастливлен приездом ко мне моего старикашки – отца, а потому я и пришел извиниться перед вами.

Вишня улыбнулась при этих словах. Коляр раскланялся еще раз и вышел. Пройдя несколько шагов, он сел в ожидавший его фиакр, в котором уже сидели два человека в блузах. Поместившись в фиакр, он крикнул кучеру:

– К Бельвильской заставе! – и, не торопясь, стал менять свой костюм, снимая с себя сюртук и надевая вместо него синюю блузу и фуражку.

В это же самое время Леон с матерью, Вишней и Жанной ехали в другом фиакре в Бельвиль, к ресторану под названием «Бургонские виноградники».

Приехав в ресторан «Бургонские виноградники», Леон Роллан поместился вместе со своими дамами в общей зале второго этажа, куда скоро вошли Николо и слесарь, а почти вслед за ними вошел туда и Арман де Кергац, который еще дорогой слышал о том, что эти бандиты сговаривались напасть и убить Леона Роллана.

Арман де Кергац был одет в простонародную блузу, что и было причиной того, что все общество, находившееся в зале, приняло его за ремесленника.

Леон только что хотел сесть за стол, как к нему подошел слесарь.

– А, это ты, дружище, – начал он вызывающим голосом.

Леон посмотрел на него с удивлением.

– Вы верно, ошиблись? – заметил он.

– Ну нет. ведь тебя зовут Леон Роллан?

– Да.

– Ты столяр, у которого есть душечка с двумя детьми…

Но он не договорил, так как на него кинулся Арман и так сдавил его, что несчастный слесарь мгновенно понял, что у него сильнейший противник.

Николо не осмелился явиться на помощь к своему товарищу, так как он видел перед собой дуло револьвера, который Арман вынул из своего кармана.

Все это произошло так быстро, что Леон и его спутницы долго не могли прийти в себя.

Слесарь и Николо бежали, а Арман по просьбе Леона, который не переставал считать его простым ремесленником, остался с ними обедать.

Его в особенности занимала Жанна.

Убежав из ресторана, бандиты явились к Коляру и сообщили ему о своей неудаче.

Коляр сел к окну и стал наблюдать за всеми выходящими из «Бургонских виноградников», желая узнать, кто был тот человек, который помешал их плану.

Они ждали целый час, окидывая испытующим взглядом каждого прохожего, как вдруг слесарь глухо вскрикнул: «Вот он!»

И Коляр увидел Армана де Кергаца, которого он сейчас же узнал, несмотря на его одежду.

Арман шел под руку с Жанной, а за ним следовали Вишня и Леон с матерью.

– Силы небесные! – заорал Коляр, бросившись на

улицу. – Хороши мы! Это ведь Арман!

Выскочив на улицу, Коляр нанял первого попавшегося ему под руку извозчика и, пообещав ему на хорошую водку, полетел с докладом к сэру Вильямсу, которого он застал в то время, когда тот собирался ехать к Баккара.

Выслушав его, капитан хладнокровно зевнул и спокойно сказал:

– Ты говоришь, что Арман познакомился с Леоном

Ролланом?

– Да.

– А Роллан знает Фернана Роше?

– Да.

– Ну, так мы должны спрятать посредника. Найду средство.

– Но ведь тогда Вишня может пойти к Арману.

– И ее уберем, – добавил Вильямс.

– Ого!

– То есть попросим Бопрео смотреть за ней.

Затем разговор между ними окончился, и капитан

поторопился к Баккара, которая на этот раз уже не заставила его так долго ждать, как в первый раз. Она приняла его в своем будуаре.

– Я намерен предложить вам лучший предлог, какой только есть, чтобы вынудить Бопрео отказать Фернану Роше в руке своей дочери.

Молния злобной радости сверкнула в глазах куртизанки.

– В самом деле?! – вскрикнула она.

– Через двое суток, – ответил холодно Вильямс, – Фернан будет здесь, около вас.

Баккара была вне себя от восторга.

– Что нужно сделать? – спросила она с необыкновенной решительностью.

– Садитесь и пишите.

Баккара повиновалась.

«Мой возлюбленный Фернан! Уже четыре дня, как я не видела тебя. Вот каковы мужчины. Они требуют, чтобы мы любили их вечно, а сами, встретив какую – нибудь куклу – честную девочку, как они обыкновенно называют какую – нибудь дрянь с красными руками, бессмысленной улыбкой, костлявою шеей, и только потому, что у нее двести тысяч франков приданого, пускаются вздыхать с намерением жениться. Надеюсь, Фернан, что когда ты свершишь этот великий подвиг, то представишь меня своей жене.

Честное слово, мой возлюбленный, я повеселюсь на твоей свадьбе, и как мне забавно будет видеть, когда мой бывший любовник поведет под руку свою супругу, разодетую в померанцы.

Я ревнива, мой милый, и сделаю сцену твоей будущей, если ты сегодня же вечером не будешь здесь, на коленях передо мной; целую тебя.

Баккара

P.S. Это письмо доставит тебе Фанни. Дружок! Не делай ей глазок. Я еще не хочу верить, хотя меня и уверяли, что ты ухаживаешь за моей горничной. О, мужчины!»

– А теперь, – продолжал сэр Вильямс, – вы должны сделать так, чтобы Бопрео доставил возможность прочесть своим это миленькое письмецо.

– Но как это сделать?

– Очень просто: когда Бопрео придет сюда, то вы должны признаться ему, что любите Фернана, и если он женится на Эрмине, то ему, то есть Бопрео, не видать никогда Вишни, затем передайте ему эту бумажку и скажите: устройте, чтобы ваша дочь прочла ее и написала отказ своему жениху, и принесите мне его. А тогда в награду за это вы узнаете, как можно достать мою сестру. До свиданья!

Сэр Вильямс встал и, поцеловав руку Баккара, вышел из комнаты.

В этот вечер он был на балу в Министерстве иностранных дел, где его сейчас заметили и где он был представлен Эрмине и госпоже Бопрео.

В двенадцать часов он был уже дома.

Через три дня после описанной сцены в семействе г. Бопрео Фернан по приглашению своего будущего тестя пришел ранее обыкновенного к своей невесте и вместе с ней и Терезой Бопрео ездил в концерт.

В шесть часов вернулся домой сам начальник отделения, и все сели обедать.

После обеда и кофе он аккомпанировал Эрмине на фортепьяно, поговорил еще несколько минут и потом распростился, оставив у камина мужа и жену.

Проводив жениха до дверей гостиной и пожав ему руку, Эрмина села опять за фортепьяно.

В ту минуту, когда Тереза наклонилась за щипцами, Бопрео ловко подбросил уже известное нам письмо.

Тереза увидела его и, подняв, спросила мужа:

– Это ваше?

Бопрео покачал отрицательно головой и, взяв конверт, взглянул на адрес:

«Г. Фернану Роше», – прочел он.

– Вероятно… Фернан выронил его, – заметил он спокойно и самым добродушным тоном.

– Странный адрес, – продолжал он, – внизу написано: «Через мою горничную». Ого!

Бопрео при этих словах развернул письмо и стал читать.

– Ого! – воскликнул он. – Скажите, пожалуйста! Нет, это уже слишком.

Окончив чтение, он посмотрел на свою жену и сказал:

– Это письмо от Баккара – молодой камелии, оно адресовано к человеку, которого вы хотели сделать своим зятем. Поздравляю вас с подобным выбором. Не желаете ли прочитать? – И он протянул письмо к своей трепетавшей жене.

Тереза пробежала его и, вскрикнув, лишилась чувств.

В свою очередь, молодая девушка взглянула на письмо, прочла несколько строк и выронила его из рук.

Эрмина Бопрео не испустила ни одного вопля, не проронила ни одной слезинки.

Жизнь ее была разбита.

– Батюшка, – сказала она грустным, но твердым голосом, – попросите господина Роше забыть, что он был моим женихом.

– О! – вскричал старик, разыгрывая самое глубокое негодование. – Мерзавец! Если он только осмелится прийти сюда!

– Успокойтесь, батюшка, – продолжала гордо Эрмина, – господин Роше никогда не будет моим мужем!

И, сказав это, она подошла к столу и написала следующие строчки:

«Милостивый государь!

Событие, о котором я нахожу бесполезным напоминать, вынуждает меня отказаться от наших бывших намерений. Я решилась поступить в монастырь. Посещения ваши будут совершенно напрасны».

Она подписалась и подала это письмо г. Бопрео.

«Теперь Вишня моя», – подумал он и тотчас же отправился в Монсейскую улицу.

Кучер, судивший по его синей одежде и орденской ленте, подумал, что он везет чуть не самого пэра, и помчался так быстро, что через каких – нибудь двадцать минут высадил своего седока у решетки небольшого отеля, где жила Баккара.

Между тем сэр Вильямс сидел у Баккара и уговаривал ее написать Вишне следующее письмо, которое, по его словам, было необходимо для того, чтобы осчастливить Баккара.

Баккара еще раз повиновалась ему и написала:

«Милая сестрица, если ты сейчас же не поспешишь ко мне на помощь, то твоя Луиза погибла. Дело идет о моей будущности и жизни. Беги сейчас в Змеиную улицу № 19, спроси там госпожу Коклэ и скажи ей: „Я пришла к моей сестре“, тогда ты узнаешь, что нужно сделать, чтобы спасти меня.

Твоя Луиза».

Перо выпало из рук Баккара, и две слезы, долго сдерживаемые, скатились наконец по ее щекам.

– Бедная сестра! – чуть слышно прошептала она.

– Теперь подождем Бопрео, – сказал хладнокровно Вильямс.

В эту минуту раздался звонок.

Бопрео был принят, и Баккара, взяв письмо с отказом Эрмины, взамен этой услуги сказала ему, чтобы в десять часов он был в Змеиной улице № 19, где он и найдет Вишню.

Бопрео уехал, а сэр Вильямс, отослав письмо Баккара с ее горничной Фанни к Вишне, последовал за начальником отделения в Змеиную улицу.

– Кто кого одолеет, господин Бопрео! – шептал он, садясь в свой тильбюри.

Вишня прочла вероломное письмо сестры и, ничего не подозревая, торопливо поехала в Змеиную улицу.

Она отыскала дом № 19 и, поднявшись на лестницу, встретилась на площадке с какой – то старухой.

– Где живет госпожа Коклэ? – спросила она.

– Это я, – ответила старуха, – что вам нужно?

– Я пришла поговорить с вами о моей сестре Луизе.

– О какой Луизе?

– Баккара, – добавила в смущении Вишня.

Старуха сейчас же переменилась и очень любезно попросила молодую девушку следовать за собой.

Она ввела Вишню в большой зал подозрительного вида, где вся обстановка носила на себе отпечаток бедности и какой – то постыдной роскоши, и, попросив подождать, вышла, не позабыв запереть за собой дверь.

Прошло около получаса, проведенного Вишней в догадках о том, что могло случиться с Баккара, когда, наконец, молодая девушка почувствовала сзади себя какой – то странный шорох. Она обернулась и вскрикнула от испуга. Подле дивана, на котором она сидела, отворилась дверь, оклеенная такими же обоями, как и стены комнаты, и в комнату вошел человек, которого Вишня не узнала с первого взгляда.

Это был де Бопрео.

Он затворил за собой дверь и сделал жест рукой.

– Здравствуйте, милое дитя, – начал он развязным тоном и снял шляпу, обнажив при этом свою лысую голову.

При виде его Вишня встала с дивана и инстинктивно отступила назад. Но пожилая наружность и лысая голова де Бопрео отчасти успокоили ее.

– Здравствуйте, здравствуйте, милое дитя, – повторил он отеческим тоном.

– Милостивый государь, – спросила Вишня, – вы и есть тот человек, которого я жду?

– Да, моя красавица.

И старик взял ее за руку.

Молодая девушка отдернула свою руку и не хотела садиться.

– Моя сестра – прошептала она.

– Такая же очаровательная особа, как вы? – перебил ее Бопрео.

– Сестра писала мне…

– Ах, да, знаю.

– Что же я должна делать?

– Да, да, Баккара действительно рассчитывает на вас. Э, да сядьте же здесь. Разве вы боитесь меня?

– Нет, – пробормотала Вишня, поддаваясь добродушному тону старика.

Она решилась сесть на диван.

– Ну – с, поговорим сначала о вас, – начал, улыбаясь, начальник отделения.

– Обо мне?

– Да, послушайте, – продолжал он, подвигаясь все ближе к ней. – Посмотрите – ка на меня хорошенько. Вы не узнаете меня?

Вишня тогда только вспомнила, что встретилась с ним в Бурбонской улице.

– Милое дитя, – продолжал старик, – может быть, я кажусь вам… немного зрелым… мне, конечно, уже не двадцать лет… но верьте мне, я порядочный человек. и даже очень порядочный. И умею быть щедрым… Что вы, например, думаете о хорошенькой квартирке на улице Бланш или хоть в Сен – Лазар? Положим, тысяча франков за квартиру, горничная, пятьсот франков в месяц и сто луидоров на ваш туалет?

– Милостивый государь! – вскрикнула Вишня, задыхаясь от негодования.

Бедная девочка поняла, наконец, все, все – до самой низости и подлости своей сестры.

Вне себя от ужаса, она вскочила и хотела бежать – дверь была заперта.

А Бопрео, пользуясь ее смущением и испугом, обнял ее за талию и хотел поцеловать.

Вишня вырвалась.

– Негодяй! – кричала она. – Помогите!

Но ее никто не мог слышать, а Бопрео хохотал.

– Полно, крошечка, – говорил он, улыбаясь, – нас никто не услышит, мы одни в целом доме. Будь спокойна, я сдержу свои обещания, и в доказательство… – Он хотел снова обнять ее.

Но Вишня отскочила от него и, вооружившись подсвечником, который стоял на камине, приняла такую оборонительную позу, что Бопрео невольно задумался; но, впрочем, это продолжалось недолго. Бопрео ободрился и только хотел снова накинуться на молодую девушку, как дверь подле дивана снова отворилась, и на пороге показался человек.

Бопрео отступил.

– Сэр Вильямс, – проговорил он с ужасом.

Это был тот самый баронет сэр Вильямс, которого накануне представили ему в Министерстве иностранных дел.

Вид этого человека, встреченного им в высшем обществе и знавшего его положение и административные обязанности и застающего его теперь в покушении на честь молоденькой и беззащитной девушки, – все это произвело на Бопрео поражающее действие.

Сэр Вильямс подошел между тем к молодой девушке и ласково сказал:

– Не бойтесь ничего, сударыня, этот негодяй не посмеет вас больше тронуть. Коляр! Коляр! – крикнул он, оборачиваясь назад.

Дверь опять отворилась, и на этот раз Вишня узнала в вошедшем нового приятеля своего Леона. Она бросилась к нему, как дитя к матери.

– Ты проводишь эту девицу, – сказал ему Вильямс, – и отвечаешь мне за нее…

– Ба! Да это же мамзель Вишня! – вскричал, в свою очередь? Коляр. – Так нас не обманули!

И вслед за этим он взял молодую девушку за руку и вышел с ней, оставив г. Бопрео один на один с сэром Вильямсом.

Оставшись наедине, капитан начал с того, что запугал начальника отделения каторгой, а затем постепенно сообщил ему о том, какое громадное наследство должно принадлежать Эрмине, и, наконец, вошел с ним в сделку, по которой Бопрео обязался выдать за него свою дочь и вообще исполнять все то, что капитан ему прикажет, взамен чего сэр Вильямс обещал ему полное молчание о происшествии с Вишней и эту девушку в тот день, когда он женится на Эрмине.

И когда Бопрео вышел из Змеиной улицы, то его уже связывал темный договор с сэром Вильямсом.

Погибель Фернана Роше была решена.

На другой день после этого де Бопрео пришел в присутствие около десяти часов утра.

Вильямс держал его в своих руках двойной приманкой: Вишней и миллионами таинственного наследства.

Не успел он сесть в свое зеленое кожаное кресло, как вошел Фернан Роше.

Он не знал еще ничего про ужасное письмо.

– Я пришел отдать вам отчет о вчерашнем вечере, куда вы поручили мне вчера съездить.

– А! Я уверен, что вы скучали, – ответил ему Бопрео, протягивая руку.

– Кстати, у меня есть еще просьба до вас: мне надо уйти на несколько времени, так будьте добры, побудьте здесь вместо меня. Вот вам ключи от кассового сундука – в нем теперь около тридцати двух тысяч франков. Если кому – нибудь понадобятся деньги, то вы потрудитесь выдать, – добавил Бопрео, вставая с кресла.

Здесь надо заметить, что он заведовал кассой так называемых «негласных пособий», а потому и имел особенные ключи от общего кассового сундука всего министерства.

– Но… – начал было Фернан.

– Полноте, – перебил его Бопрео, улыбаясь. – Заприте вашу контору и приходите сюда.

Фернан вышел.

Тогда Бопрео подошел к сундуку, отпер его и, вынув оттуда зеленый портфель, спрятал его в обширном кармане своего белого пальто.

Когда Фернан воротился, Бопрео как ни в чем не бывало передал ему ключи и дружески усадил его на свое место.

– Господа! – сказал он, выходя в соседнюю комнату, – я ухожу на час, меня заменит г. Роше. В случае нужды обращайтесь к нему.

Затем начальник отделения спокойно спустился по главной лестнице министерства и, завернув за угол бульвара, сел в наемную карету и велел кучеру везти себя в улицу ср. Лазаря.

Оставшись один, Фернан занялся корреспонденцией своего начальника. Так прошло около четверти часа, как вдруг в залу вошел комиссионер, который был не кто иной, как Коляр, и, подойдя к Фернану, подал ему письмо, добавив:

– За труды мне заплачено.

Коляр подал ему письмо Эрмины, данное ему сэром Вильямсом,

Фернан узнал почерк своей невесты и, распечатывая его, невольно радовался, но едва он взглянул на первые строки, как внезапно побледнел, зашатался, и в глазах его все потемнело. Что означал этот презрительный отказ? И что заставило ту, которая еще вчера улыбалась ему, написать это жестокое письмо? Фернан все позабыл: свои обязанности, кассу, вверенную ему Бопрео, и стремительно выбежал из комнаты.

Он бросился в улицу св. Лазаря и хотел во что бы то ни стало увидеться с Эрминой.

Швейцары, видя, что он уходит без пальто и шляпы, вообразили, что г. Роше идет в верхний этаж.

Фернан унес с собой ключи от кассы, которые ему – вверил его начальник г. де Бопрео.

Прошло около получаса, Фернан не возвращался. Наконец вернулся и Бопрео.

– Г. Роше ушел, – сообщил ему один из швейцаров.

– Ушел? Странно…

– Они, вероятно, где – нибудь в отеле, потому что ушли без шляпы и пальто.

– Странно! – повторил он еще раз и, войдя в свою залу, принялся за дело, как будто Фернан должен был сейчас же воротиться.

Через несколько минут после этого к господину начальнику отделения явился какой – то музыкант, присланный самим министром, и предъявил документ на выдачу ему тысячи франков из негласного пособия.

Бопрео послал тогда за главным кассиром всего министерства и попросил его отпереть сундук теми ключами, которые были у него.

Касса была открыта, и в ней не оказалось портфеля с тридцатью двумя тысячами франков.

А Фернана Роше все еще не было, и на него всецело пало обвинение в похищении им этих денег, тем более, что ключи от кассы были у него, и он вышел из министерства в сильном волнении, без шляпы и пальто.

Фернан Роше погиб!..

Пока в Министерстве иностранных дел происходили все эти события, Фернан Роше бежал со всех ног в улицу св. Лазаря.

Единственная служанка де Бопрео отперла ему дверь. Фернан хотел войти в комнату, но она, остановясь на пороге, загородила ему вход.

– Барина нет дома, – сказала она.

– Я желаю видеть дам.

– Их нет дома.

– Я подожду, – сказал тогда Фернан и хотел отстранить служанку.

Но здоровенная нормандка пересилила его и оттолкнула.

– Вы напрасно трудитесь, – добавила она при этом. – Они не вернутся.

– Не воротятся? – переспросил он как – то глупо.

– Они уехали на три дня.

– Уехали?

– Да – с

– Но это невозможно!..

– Я вам верно говорю! Они уехали в провинцию к тетке барыни.

У Фернана потемнело в глазах; он, не помня себя, сбежал с лестницы и бросился бежать.

Но вскоре силы покинули его, он вдруг остановился и грохнулся на тротуар.

Фернан пришел в себя только вечером, когда он уже находился в квартире у Баккара, которая подняла его на улице и перевезла его в своей карете в свой отель.

Открыв глаза и придя несколько в себя, Фернан увидел в Баккара ту женщину, которой удивительная и поразительная красота осуществила бы самые идеальные творения скульпторов и живописцев.

По приказанию доктора Фернана уложили спать и, само собой, ему надо было прийти немного в чувство.

Баккара, подобно какому – нибудь стратегу – полководцу, составляющему в несколько мгновений план будущего сражения, успела в один миг, одним движением руки, сделать себя еще прекраснее и обольстительнее прежнего.

Синий бархатный пеньюар обрисовывал до половины ее гибкий стан и прекрасные формы, на полуобнаженных плечах рассыпались золотистые локоны; горе, смешанное с радостью, придавало ее лицу какое – то восхитительное одушевление, а любовь делала ее столь прекрасной, что красота Эрмины, Вишни и даже самой Жанны с ее аристократическим профилем померкли бы перед этой чарующей красотою.

Фернан мысленно задал себе вопрос, не ангел ли перед ним и не находится ли он уже в лучшем мире?

Баккара была действительно прекрасна до того, что могла свести с ума и мудреца.

Быстро приближалась ночь. Бледный свет сумерек уже не проникал больше через шелковые занавески окон; угасающий огонь камина бросал только быстрые, причудливые отблески на предметы, окружавшие Фернана, а Баккара была все тут, наклоняясь над ним и пожимая его руки.

Прошла ночь, настал день, и солнечный луч, скользя по обнаженным деревьям сада, проник за мягкие занавески алькова Баккара и играл в белокурых волосах куртизанки и на бледном лице бедного Фернана.

Роше мгновенно забыл Эрмину и думал, что он все еще бредит.

Баккара держала его голову в своих руках, смотрела на него с любовью и восторженно повторяла:

– О, как я люблю тебя!

Но вдруг, часов в девять утра, на улице послышались чьи – то шаги и несколько голосов.

Баккара едва успела накинуть на себя капот, как у дверей сильно постучали.

– Именем закона, отворите! – послышалось снаружи.

Фернан Роше был арестован по обвинению его в краже тридцати двух тысяч франков из кассы министерства, где он служил.

Его увели в полицейскую префектуру.

Баккара упала без чувств.

Когда она пришла в себя, то лежала в кровати и около нее находились Фанни и какой – то маленький человек, выдавший себя за доктора, – это был агент Вильямса, они уверили Баккара, что она видела все, что только произошло перед этим, в бреду, так как она уже больше недели как больна.

Через несколько времени после этого Баккара убедилась, что ее обманывают, и хотела заявить обо всем префекту полиции, тогда сэр Вильямс без дальних церемоний отправил ее насильно в Монмартр – сумасшедший дом к доктору Бланш.

Вишня, выведенная Коляром от Коклэ, была посажена в закрытый фиакр и отвезена им в Буживаль, где ее поместили в принадлежавший сэру Вильямсу уединенный дом, находящийся среди огромного пустынного сада.

Здесь она была поручена строгому караулу и попечениям одной из отвратительнейших женщин – мегер – вдове Фипар – любовнице уже известного нам акробата – шута Николо.

Когда Фернана потребовали к допросу, то он, как и следовало ожидать, заявил, что не виновен.

Тогда сделали обыск в его квартире и у Баккара, в спальне которой было найдено его пальто, в кармане которого находился украденный портфель.

Тогда Фернан Роше был переведен в Консьержери.

Теперь мы вернемся назад и посмотрим, что делал в это время граф Арман де Кергац.

Расставшись с Жанной, которую, как мы знаем, он проводил до самой ее квартиры, он вернулся домой

и тогда же почувствовал, что он начинает любить эту молодую прелестную девушку.

Проведя самую тревожную ночь, он на другой день позвал к себе Бастиана.

– Мой старый дружище! – сказал он ему. – Надень свой синий сюртук и отправляйся в улицу Мелэ, № 11 и посмотри, нет ли в этом доме свободной квартиры. И вообще, постарайся устроить так, чтобы ты мог переехать туда.

Поместившись в этом доме, ты должен навести самые точные справки о девице Жанне, которая живет там, и если только она окажется честной и достойной девушкой, то познакомься с ней.

Бастиан в точности выполнил приказания Армана и под благовидным предлогом познакомился с Жанной, которая жила вместе со старой кухаркой Гертрудой.

Дня, через два после этого Бастиан устроил совершенно свою новую квартиру в улице Мелэ, Ng 11 и, заперев ее на ключ, отправился к Арману за получением новых инструкций.

На повороте в улицу Лошадиных шагов мимо него промчался щегольский тильбюри, запряженный английской лошадью, которой правил молодой человек; возле него сидел грум.

При виде этого молодого человека Бастиан невольно вскрикнул.

– Боже мой! – проговорил он, несколько оправившись. – Да ведь это Андреа, но Андреа с черной бородой и волосами.

Проговорив это, старый гусар проворно вскочил в первый попавшийся ему на глаза фиакр и крикнул кучеру:

– Луидор! Два луидора – но только не теряй из виду этого тильбюри!

– Ого! – ответил извозчик, – барин, вероятно, русский князь, и ежели он обещает заплатить так хорошо, то у моей лошади вместо ног будут крылья.

И он изо всех сил стегал свою лошадь.

Лошаденка помчалась быстрее стрелы.

Бастион гнался за сэром Вильямсом и догнал его тогда, когда он только что вошел в свой павильон.

Старый гусар, не теряя времени, вступил в разговор с его грумом и узнал, что его барина зовут сэр Вильямс и что он английский баронет.

Бастиан не удовлетворился этим и пробрался к самому баронету под предлогом купить у него лошадь.

Но сэр Вильямс ни малейшим признаком не выдал себя, хотя Бастиан сказал ему прямо, что он узнает в нем виконта Андреа.

Хладнокровие англичанина окончательно сбило его с толку.

– Я хочу раздеть вас, – проговорил тогда Бастиан.

– Это зачем? Разве я каторжник?

– Нет, но у вас на теле должно быть неизлечимое родимое пятно.

– Вы думаете? – усмехнулся джентльмен, притворяясь испуганным.

– Я уверен в этом, – настаивал Бастиан. – На левой груди у вас должно быть черное пятно. Я видел вас ребенком. Я видел вас нагим.

– У меня много родимых пятен, – ответил англичанин и при этом раскрыл ворот своей рубашки.

Вся его грудь была мохнатая, как у обезьяны. Бастиан между тем помнил, что у виконта Андреа все тело было совсем белое.

Этого вполне было достаточно, чтобы поколебать его глубокое убеждение в тождестве баронета сэра Вильямса с виконтом Андреа, и лицо его, за минуту перед этим базовое от гнева, покрылось вдруг смертельной бледностью.

– Это не он, – прошептал Бастиан.

Тогда, в свою очередь, сэр Вильямс нашел выгодным для себя выпытать у бедного гусара все то, что тот знал про Армана и Жанну, и затем вызвал Бастиана на дуэль, находя, что ему будет гораздо лучше отвязаться от него раз и навсегда.

– А, ты опять влюблен, Арман де Кергац? Ну, так это обстоятельство дозволит мне рассеять тебя немножко и остановить твои деятельные розыски наследников Кермона, – проговорил сэр Вильямс после ухода Бастиана.

– Да, добавил он, немного подумав, – я сделаю из этой Жанны себе любовницу, когда убью Бастиана,

Воротившись в отель, Бастиан рассказал Арману о своей встрече.

– Уверен ли ты, что это не он? – спросил еще раз граф.

– Да, я теперь почти убежден в этом.

– Так, но ты не будешь драться с ним, лучше буду драться я. – Бастиан молча пожал плечами.

– А теперь расскажи мне о Жанне, – спросил его опять Арман.

Бастиан рассказал ему все то, что он узнал относительно молодой девушки, и Арман решился в тот же вечер посетить ее.

Сэр Вильямс дрался с Бастианом и выбил у него из рук оружие, но не воспользовался тем, что мог убить старика.

Накануне этой дуэли Жанна, уже познакомившаяся с графом Арманом и полюбившая его от всей души, неожиданно получила письмо без подписи.

Она распечатала его и прочла:

«Я вас люблю. С первого раза, как я увидел вас, я понял, что моя судьба и жизнь связаны с вашей и что мое счастье находится в ваших руках».

Жанна невольно приложила руку к своему сердцу.

– Это от него, – прошептала она.

«Сегодня я осмелился писать вам потому, что завтра мне угрожает большая опасность: я дерусь на дуэли в семь часов утра».

Письмо выскользнуло из рук молодой девушки, она вскрикнула и упала без чувств на пол.

Когда она очнулась, было уже совсем темно, она лежала на кровати, и Гертруда ухаживала за ней.

Подле Гертруды Жанна увидела незнакомое лицо. Это была женщина еще молодая, но с изнуренным лицом.

Она жила как раз над квартирой Жанны, слышала ее крик и падение тела и, побуждаемая Коляром, с которым находилась в коротких отношениях, поспешила спуститься вниз и предложить свои услуги.

Эта особа подсыпала Жанне в чашку бульона усыпляющий порошок.

Минут через десять после этого Жанне захотелось уснуть, и голова ее тяжело опустилась на грудь, а тело скатилось на пол, но на этот раз Гертруда уже не могла прийти поднять ее.

Старуха тоже была опоена и уснула, сидя на стуле в двух шагах от своей хозяйки.

Через час после этого Коляр с помощью фальшивого ключа отпер двери комнаты Жанны и смело подошел к молодой девушке, которая спала непробудным сном.

– Теперь, – заметил он, улыбаясь, – будущую любовницу сэра Вильямса не разбудишь и пушкой.

Жанна проснулась уже не в улице Мелэ, а в богато убранной спальне загородного павильона сэра Вильямса, куда ее перевезли во время ее летаргического сна.

Теперь мы вернемся несколько назад, то есть к дуэли сэра Вильямса с Бастианом.

– Экий я болван, – ворчал старый гусар, – только я и мог допустить обезоружить себя таким образом. Просто срам!

Баронет в это время подошел к графу Кергацу

– Кажется, граф, – сказал он, – я очень похож на вашего брата, которого вы отыскиваете по всему свету?

– Поразительно! – ответил задумчиво Арман, – только у Андреа были белокурые волосы.

– У меня черные. Мои отлично выкрашены.

– Однако, граф, – продолжал сэр Вильямс, – если у вас осталось хоть малейшее сомнение, то не откажите почтить меня своим приездом к завтраку – когда вы назначите. Я могу показать вам для удостоверения подлинности моих документов наше генеалогическое древо.

– Милостивый государь!..

Баронет принял откровенный вид и обратился ко всем со следующими словами:

– Господа, вы, вероятно, были влюблены хоть один раз в жизни. Я же влюблен теперь. Честь встретиться здесь с вами в это утро лишила меня удовольствия видеть мою maitresse вчера вечером, и я спешу наверстать потерянное время. Она живет в таинственном коттедже у опушки леса, и никто не бывает и не входит туда. Я стерегу ее с ревностью дракона. А потому я и вынужден оставить вас теперь.

Сэр Вильямс проворно вскочил в тильбюри и обратился еще раз к графу де Кергацу.

– Не правда ли, граф, что храм счастия есть не что иное, как дом, в котором живет любимая женщина?

– Может быть, – ответил ему нехотя Арман, подумав о Жанне.

– А когда имеешь невесту, которую боготворишь, то ее следует прятать от всех взоров.

При этих словах сэр Вильямс насмешливо захохотал, и в этом смехе вылилась вся сатанинская душа Андреа.

Арман вздрогнул: все подозрения снова зашевелились в его душе.

– Если вы любите какую – нибудь женщину, – добавил сэр Вильямс, – то советую вам беречь ее. – И при этом он хлестнул по лошади и быстро умчался.

Арман побледнел, как смерть; он еще раз вспомнил про Жанну, и ему сделалось страшно.

Сэр Вильямс говорил последние слова насмешливым голосом Андреа, и его сатанинский хохот отозвался в душе Армана как погребальный звон.

Между тем сэр Вильямс побывал в коттедже, посмотрел на спящую Жанну и решил:

– Мне нужно не обладание ей, нет, мне нужно ее сердце! Она начинала любить тебя. Теперь она полюбит меня!

– О, господин граф, – добавил он, хохоча, – у меня явилась великолепная идея: теперь уж не вы граф де Кергац, а я! А когда я женюсь на Эрмине, когда золото Кермаруэ перейдет ко мне, в тот день я тебе крикну: «Арман! Арман! Твоя возлюбленная Жанна стала моей любовницей, а тебя она приняла за лакея!»

И он тотчас же распорядился, чтобы вся прислуга выдавала его их новой хозяйке за графа де Кергаца.

– Теперь надо подучить Вишню, и если Жанна не поверит прислуге, то поверит ей, – решил он и направился к павильону, где помещалась бедная цветочница.

Ему стоило очень небольших хлопот спутать Вишню; выставив ей себя каким – то небесным ангелом и выдавая себя за графа де Кергаца, он уверил неопытную девушку, что хочет жениться на Жанне де Бальдер и что они все были жертвами его лакея Бастиана, который нарочно подкупил мошенников, чтобы разыграть с ними историю, происшедшую в «Бургонских виноградниках».

Затем он сообщил ей, что Баккара продала ее одному старому чиновнику, г. Бопрео, который готов решиться на все, лишь бы овладеть ей.

– Дитя мое, – докончил сэр Вильямс выразительным тоном, – я обладаю громадным состоянием и трачу его на благотворения и на препятствование злу. У меня есть своя полиция, через посредство которой я и узнаю все. Извещенный об угрожающей вам опасности, я поспешил к вам на помощь. Вот теперь вы и знаете всю тайну моего поведения относительно вас. Я прошу вас довериться мне и позволить спасти как вас, так и Леона Роллана, от общей опасности и даже смерти.

Этих последних слов было вполне достаточно, чтобы она окончательно доверилась сэру Вильямсу.

– Теперь послушайте меня, моя милая Вишенка, – продолжал капитан. – Жанна в настоящее время спит и проснется тогда, когда я уже уеду. Мне необходимо уехать на неделю. Вы останетесь в замке и в продолжение нескольких дней, пока я должен скрывать вас от вашей сестры и Бопрео, замените ей друга, сестру и поверенного всех её тайн.

– Слушаю, граф, – прошептала Вишня.

– Я буду писать ей каждый день. Она, вероятно, будет читать вам мои письма. Не старайтесь доказывать ей, что настоящий граф де Кергац не этот мошенник Бастиан. Предоставим все времени и письмам.

Вишня восторженно взглянула на сэра Вильямса и тихо сказала:

– Ах, граф, как может она, видя вас, не полюбить? – Прощайте, мне пора ехать, – ответил ей капитан.

– Когда же я увижу Леона? – спросила она еще раз.

– Не знаю. Но надейтесь на меня. Ручаюсь вам, что через две недели вы будете его женою.

И сэр Вильмс спокойно вышел из комнаты.

– Кажется, – пробормотал он, – шутка вполне удалась. Я сделал больше, чем предполагал. Я не только лишил Армана жены, но даже отнял у него его имя. Теперь надо заняться миллионами простака Кермора. Месть моя удается.

Итак, бесчестный Андреа торжествовал во всех отношениях: Фернан был в тюрьме, Вишня и Жанна спрятаны, Баккара помещена в сумасшедший дом, и теперь граф Арман де Кергац больше не найдет и следов наследников покойного барона Кермора де Кермаруэ.

В тот день, когда Вишня поверила письму своей сестры и пошла в Змеиную улицу, ее жених Леон Роллан был послан своим хозяином на два дня в Монморанси.

Вернувшись оттуда, он, по обыкновению, дождался восьми часов вечера, то есть окончания работы в своей мастерской, и поторопился к Вишне.

У дверей ее маленькой комнаты не было видно света, а потому Леон подумал, что она еще не возвращалась, и стал дожидаться ее на нижней ступеньке лестницы.

Прошел час. Вишни все не было, тогда Роллан спустился в комнату к привратнику.

– Девицы Вишни нет дома? – спросил он.

– Ах, это вы, Леон?

– Да, я.

– Я ее не видел уже два дня.

– Как два дня?

– Я говорю вам чистую правду, Роллан, третьего дня приходила сюда Фанни – служанка госпожи Баккара; мне кажется, что случилась какая – нибудь история или с ее сестрой, или с матерью. Я предполагаю это потому, что девица Вишня что – то очень проворно собралась и у нее было такое печальное лицо. Ее уже нет три Дня.

Леон в недоумении бросился со всех ног в Монсейскую улицу, в дом, где жила Баккара.

Но и здесь он не узнал ровно ничего, Баккара уехала еще, вчера.

Тогда он направился к своей матери, но крестьянка не видела Вишни уже более трех дней.

У Жанны он застал Гертруду всю в слезах. Жанна тоже исчезла. Добрая кухарка показала ему письмо, найденное ею в той комнате, где она оставила Жанну.

Письмо это было написано почерком Жанны.

Вот его содержание:

«Добрая Гертруда!

Когда ты проснешься, то меня уже не будет. Я уезжаю. Надолго ли, сама не знаю. Куда – еще не могу сказать, Впрочем, знай, что я бегу от человека, которого я думала, что люблю. Это граф де Кергац. Я теперь еду с человеком, которого действительно люблю, но не могу назвать.

Прости твоей Жанне, которая так любит тебя».

– Нет, тут, наконец, с ума сойдешь, – пробормотал Леон, хватаясь за голову.

В это время на лестнице послышались шаги, и вскоре на пороге комнаты показались Арман де Кергац и Бастиан.

Андреа, расставаясь с графом, смеялся так едко, что Арман, казалось, узнал в нем своего брата.

Граф сел в карету и велел кучеру ехать, как можно скорее.

– У меня ужасное предчувствие, – сказал он Бастиану. – Поедем в улицу Мелэ.

При виде горя Роллана и плачущей Гертруды он мгновенно догадался, что случилось какое – нибудь несчастье.

– Жанна! Где Жанна? – вскрикнул' он.

Леон молча протянул ему письмо, Арман прочел и прислонился к стене, чтобы не упасть.

– Андреа! – прошептал тогда он. – Это все его дела. Теперь я узнаю его. Это непременно Андреа!

* * *

Пора вернуться нам теперь к госпоже Бопрео и Эрмине.

На другой день после ужасной истории с письмом они уехали в Бретань к тетке госпожи Бопрео – баронессе де Кермадэк и поселились в ее родовом замке Женэ.

Начальник отделения был от души рад тому, что он оставался один, так как теперь мог свободно приняться за поиски Вишни, которую он уже привык считать своей.

Баронесса де Кермадэк была женщина восьмидесяти лет, и хотя она вела очень однообразную и экономную жизнь, но все – таки была очень довольна приезду племянницы с дочерью.

Она охотно прервала чтение своего любимого Амадиса и поставила весь штат своего замка на ноги, чтобы принять как можно лучше приехавших гостей.

Но здесь мы должны добавить, что весь ее штат состоял из двух стариков и пятнадцатилетнего мальчика Ионы.

Прожив у нее три дня, госпожа Бопрео и Эрмина окончательно свыклись со своим новым образом жизни.

Перемена местности и окружающих лиц действовали исцелительно на Эрмину.

Но вдруг совершенно неожиданно на третий день вечером на двор Женэ въехала с шумом карета, и, к удивлению госпожи Бопрео и ее дочери, из нее вышел сам начальник отделения.

Поцеловавшись с женой и дочерью, он счел нужным сказать: «Я взял отпуск, чтобы приехать к вам». Но при этом он, конечно, не счел нужным сообщить, что приехал, в Женэ только по приказанию сэра Вильямса.

На другой же день после приезда в замок он остался наедине с своей женой и сообщил ей, что за Эрмину сватается тот самый молодой англичанин, которого ей представили на бале в Министерстве иностранных дел.

– Сударь, – заметила ему на это Тереза, – когда женщина любит одного, то она не в состоянии полюбить другого.

– Но если она видит, что обманута, – возразил с горячностью Бопрео, – и если она видит, что человек, которого она любит, – вор, преступник, вы думаете, женщина устоит, если человек, молодой, красивый, богатый, одаренный самыми возвышенными качествами, предлагает ей руку, если она может, наконец, забьггь с ним свое прошлое.

Госпожа Бопрео прежде всего была мать: у нее в голове мелькнула надежда, что, может быть, ее дочь еще будет счастлива.

– И вы говорите, что он любит Эрмину? – спросила она в сильном волнении.

– Без памяти.

– Следовательно, надо возвратиться в Париж?

– Зачем? Он может приехать сюда.

– Как сюда? Под каким же предлогом?

– Мы уже придумали средство – сэр Вильямс уполномочил меня.

– Вас?

– Ну да. Сударыня, итак, вот это средство: сэр Вильямс, как англичанин, очень любит путешествовать. Он приедет в Бретань, затем собьется с дороги и попадет в Женэ.

– Ну, а потом?

– Потом он едет к соседу баронессы, к г. де Ласси, откуда он может опять и опять приехать в Женэ.

– Но как же он попадет к де Ласси?

– У него будет к нему рекомендательное письмо от племянника де Ласси, маркиза Гортрана де Ласси.

Бопрео еще много говорил своей жене относительно его будущих планов, но она уже давно во всем согласилась с ним.

В тот же день вечером Бопрео отослал сэру Вильямсу письмо, в котором уведомлял, что благодаря его стараниям дело поставлено так, что вся остановка теперь только за ним, а потому – чтобы он немедленно приезжал в Женэ.

Возвратясь из Буживаля, сэр Вильямс был уверен, что найдет у себя письмо от Бопрео, и не ошибся.

Прочитав его, он съездил к Гортрану де Ласси, достал у него посредством обмана рекомендательное письмо к его дяде и затем немедленно возвратился домой, где Коляр хлопотал уже, укладывая его чемодан.

– Поговорим теперь серьезно, – сказал ему капитан.

– Я вас слушаю.

– Я поеду заняться теперь двенадцатью миллионами. Но ты останешься здесь лицом к лицу с нашим врагом, которого надо очень остерегаться.

– Вы говорите про Армана де Кергаца?

– Конечно.

– За ним надо наблюдать.

– Ну да! Фернан в тюрьме и не страшен. Вишня и Жанна в Буживале, и ты мне отвечаешь за них своей головой.

– Головой?

– Ну да.

– Кроме этого, надо опасаться Леона Роллана.

– Надо его упрятать.

– И я тоже думаю. – Баронет несколько задумался.

– Как ты думаешь, твой Николо в состоянии убить его одним ударом кулака?

– Одним? Право, не знаю, но двумя…

– Да хоть тремя; дело только идет о том, чтобы его убить.

– Но где и как?

Баронет сэр Вильямс улыбнулся.

– Разве трудно затащить человека куда – нибудь за город – да хоть в кабак.

– О, – прервал его Коляр, – мне пришла в голову великолепная мысль.

– Поделись – ка ей со мною.

– Ведь я считаюсь его другом, а потому и скажу ему, что знаю, где Вишня, а затем как – нибудь вечером повезу его в Буживаль, а на дороге Николо и слесарь покончат с ним.

– Мысль не дурна. Исполняй ее по возможности скорее. Впрочем, дождись лучше моего письма.

Дав ему еще несколько приказаний и инструкций, сэр Вильямс в этот же вечер поторопился уехать в Бретань.

Приехав в Женэ, сэр Вильямс прикинулся разочарованным молодым влюбленным и в короткое время овладел всеми. Даже сама Эрмина относилась к нему с большим сочувствием, видя в нем жертву любви, так как Бопрео рассказал про него, что он влюблен, но что предмет его страсти не отвечает ему.

Баронесса де Кермадэк, начитавшаяся старинных рыцарских романов, находила сэра Вильямса героем и сочла своим долгом устроить его судьбу.

И эта старая барыня, охотно покидавшая действительную жизнь для мира романов и повестей, решила так:

– Так как сэр Вильямс отправился к моему соседу шевалье де Ласси, – говорила она, – то нам нужно будет снова повидаться с ним и познакомить его покороче с Эрминой. Мне более всего нравится для этого охота, встреча в лесу. – И, решив таким образом, она немедленно написала письмо к де Ласси, прося его устроить охоту.

Таким образом, сэр Вильямс торжествовал, и Бопрео приобрел себе новую союзницу в старой вдове. Эрмине предстояло теперь вести борьбу против своей родни, поощрявшей обольщение и преданной совершенно гнусному негодяю Андреа.

Покуда все это происходило в Бретани, граф Арман де Кергац, по просьбе Леона Роллана, отправился в тюрьму, где содержался Фернан Роше.

Он нашел его в самом ужасном положении.

Молодой человек был близок к помешательству.

Роше сидел на кровати, опустив голову на руки.

Несчастный прошел уже все степени расслабления и отчаяния, а теперь находился в полуидиотизме.

Де Кергац внимательно выслушал рассказ заключенного и, когда тот окончил, пристально посмотрел на Леона.

– Все это, – проговорил медленно граф, – более запутанно, чем в какой – нибудь мелодраме бульварного театра. Исчезновение Жанны, Вишни, обвинение этого молодого человека – все это, я уверен, действия одной и той же руки. Скажите, хороша ли собой ваша бывшая невеста?

– Я не знаю, – ответил Фернан, – но я люблю ее.

– Богата она?

– Нет, и даже Бопрео согласился на нашу свадьбу только при условии, чтобы я не требовал приданого, хотя имение шло к ней от матери, а де Бопрео даже и не отец ее.

– Как! – воскликнул де Кергац, вдруг осененный какой – то мыслью, – госпожа Бопрео уже второй раз замужем?

– Мне кажется, что в первый раз была просто ошибка.

Арман невольно вздрогнул: ему пришло на память то сведение, что наследница Кермаруэ вышла в Париже замуж за чиновника Министерства иностранных дел.

Имя ее?! – вскричал он.

Тереза, – ответил Фернан.

При этом имени Арман вскрикнул.

– Да, ее зовут Терезой, разве вы не знаете?

Граф де Кергац не отвечал.

– Все это, – думал он, – очень странно и совершенно согласуется с сообщенными мне сведениями. Неужели Эрмина де Бопрео дочь барона Кермора де Кермаруэ? Нужно повидаться с госпожой де Бопрео, и – кто знает? – может быть, тогда мы и найдем ключ к этой тайне.

– Граф, – проговорил Леон, следивший за всеми движениями Армана, – мне пришла в голову одна мысль.

– Я слушаю, говори.

– Если вы полагаете, что девица де Бопрео действительно наследница двенадцати миллионов и что тот или та, которые погубили Фернана, знают об этом обстоятельстве и что даже это – то наследство и было причиной их поступков, то тогда можно и даже следует предположить, что им хорошо известно, в чьих руках находятся деньги.

– Это верно, – заметил Арман.

– Но если они это знают, то, может быть, им выгодно, чтобы девица де Бопрео до известного времени не знала ничего?

– Это действительно может быть.

– Таким образом, Эрмина Бопрео, владея 600 000

ливров годового дохода, очень может захотеть выйти

замуж только по своему выбору, а следовательно, если

она узнает о своем новом положении…

– Все это верно и логично – но к чему же было похищать Вишню и Жанну?

– Ну, это – то, – ответил работник, – очень нетрудно понять: Жанна и Вишня знают Фернана, а Фернан, в свою очередь, знаком с Бопрео, следовательно, все это и составляет цепь, в которой необходимо оборвать звенья.

Арман невольно вздрогнул.

– И, – добавил Леон, – вы знаете Жанну и Вишню.

Де Кергац, наконец, отгадал.

– Да, – прошептал он, – ты прав. Но эта истина еще темнее прежних сомнений.

– Что сделалось с Вишней? – думал честный Роллан.

– Жанна… моя Жанна, – прошептал Арман.

И при этом с его губ сорвалось гнусное, но роковое имя Андреа!

Затем граф послал Бастиана и Леона – первого к сэру Вильямсу, а второго к госпоже Бопрео.

Через четверть часа после этого оба вернулись и сообщили, что ни Бопрео, ни сэра Вильямса нет в Париже и никто не знает, куда они уехали.

– Все это совпадает и сцепляется между собою, – пробормотал он, – это рука Андреа; теперь я готов поклясться в этом.

В это время камердинер графа приотворил несколько дверь и доложил Арману, что его желает видеть какая – то дама.

Де Кергац вздрогнул.

– Ее имя? – спросил он живо.

– Его сиятельство не знает этой особы.

– Впустите.

Дверь отворилась, и на пороге комнаты показалась женщина, закутанная в большую шаль. Леон Роллан попятился назад.

– Баккара! – вскрикнул он радостно. – Баккара!

Это была действительно та, которую сэр Вильямс выдал за сумасшедшую.

Она явилась для того, чтобы спасти Фернана.

Баккара бежала из сумасшедшего дома, связав свою бывшую горничную Фанни, которую оставил при ней сэр Вильямс, и одевшись в ее платье.

В таком виде она явилась к своему барону д'О., который, по ее просьбе, дал ей рекомендательное письмо к префекту полиции.

Баккара была у него, рассказала ему все дело, и хотя ей почти ничего не удалось сделать, все – таки увиделась с Фернаном, который и посоветовал ей ехать к графу де Кергацу.

Отыскав таким образом первую нить тайны, Арман решился прежде всего укрыть Баккара от преследований и захотел уже начать действовать как можно осторожнее, чтобы не возбудить подозрение своего неприятеля.

Но, как и предвидела куртизанка, люди капитана не дремали – тем более, что они были встревожены побегом Баккара.

Баронета не было в Париже, а потому. Фанни уведомила об этом побеге его наместника Коляра.

– Черт побери! – вскричал Коляр. – Если Баккара найдет Леона – то мы погибли, и мне придется вернуться в каторгу.

Коляр невольно задумался.

Он колебался отзывать баронета, чтобы не затянуть дело о браке и двенадцати миллионах.

Поэтому он отказался от этого и решился на другое, что, по его мнению, могло принести еще лучшие плоды.

Коляр, долго не думая, бросился прямо в мастерскую господина Гро и вызвал Леона Роллана.

– Что ты так грустен? – спросил он, встречая столяра.

– Э, брат, до веселья ли теперь, когда Вишня исчезла.

– Вот о ней – то я и хочу поговорить теперь с тобой, – ответил ему на это многозначительно Коляр.

– Как! – вскричал радостно Леон, – ты знаешь, где она?!

Коляр, по – видимому, колебался.

– Да говори же!

– Я ее видел с каким – то молодым человеком, брюнетом и одетым, как принц.

– Но этого быть не может, – прошептал несчастный работник. – Она, вероятно, сопротивлялась, звала на помощь?

– Бедный мой друг, – проговорил печально Коляр, – как ты еще мало знаешь женщин. Я тебе должен сказать печальную новость. Она была совершенно спокойна и даже улыбалась.

– Коляр! Коляр! – возразил горячо Роллан. – Или ты ошибся, или ты лжешь.

– Ну нет, брат, я ее отлично узнал.

– Куда же ехал их экипаж?

– Я не знаю. Я не следил за ними.

– Коляр! – вскричал Леон, сильно сжимая руку мошенника. – Ты пойдешь со мной.

– Куда? Теперь ночь. Буживаль далеко.

– Мы там будем ночевать.

Коляр подумал.

– Пожалуй, – наконец проговорил он, – пойдем, только не раньше, как через час: мне еще нужно кое – куда сбегать.

Ему было нужно успеть приготовить западню.

– Ты придешь сюда через час или подождешь меня? – прибавил он.

Подожду, – ответил Леон, лицо которого было мертвенно бледно.

Коляр ушел.

Леон Роллан задумался.

Этот час казался ему целой вечностью, однако, ему пришло в голову уведомить как – нибудь Армана, и он написал карандашом следующую записку:

«Господин граф! Один рабочий из нашей мастерской видел Вишню в Буживале, я иду туда с ним искать ее».

Когда он оканчивал эту записку, мимо него проходил человек в блузе, напевавший вполголоса какую-то песню.

– Гиньон, – окликнул его Леон, узнав в нем своего друга.

– А, это ты, Леон?

– Вишню видели.

– Где? – спросил с живостью Гиньон.

– В Буживале, мой друг.

– Кто же ее видел?

– Коляр.

При этом имени на лице Гиньона выразилось полное отвращение.

– Я нахожу, – сказал он, – что этот Коляр просто мерзавец.

– Ты ошибаешься, он отличный малый.

– По – твоему, может быть, но, по – моему, я верю в свои слова.

– Все равно, – пробормотал Леон, – я пойду с ним в Буживаль.

– Когда?

– Я его жду. Кстати, отнеси это письмо графу.

– Изволь, приятель, охотно готов.

– Я его уведомляю, что отправляюсь с Коляром искать Вишню.

Гиньон нахмурился.

– Послушай моего совета, – сказал он, – не ходи.

– Да ведь он видел Вишню.

– Может быть, а все – таки…

– Ты глуп, – оборвал его Леон. – Коляр честный человек и мой истинный друг.

– Ну так исполни же хоть мою просьбу, я ведь тебе тоже друг.

– Какую?

– Обещай мне, что ты скажешь Коляру, что писал графу о том, что идешь в Буживаль.

Между тем Коляр уже успел распорядиться и нанял Николо за двадцать пять луидоров задушить и утопить Роллана.

Затем он вернулся к Леону.

– Пойдем, – сказал он столяру, беря его за руку, – пора! Через час будет уже темно, да и теперь уже не светло, а небо черно, как в аду.

И Коляр повел с собой Леона Роллана, погибель которого уже была решена.

Когда Арман прочел письмо Роллана, он несколько удивился.

– Что это за Коляр? – спросил он.

– По – моему, он просто мошенник, – ответил Гиньон.

– В таком случае этого нельзя оставлять без внимания, – проговорил Арман и послал нанять извозчика.

Затем он посадил с собой Гиньона, заметив:

– Поедем туда, я хочу посмотреть на этого человека.

Несмотря на то, что они собрались и ехали скоро, они уже не застали Роллана и Коляра.

5. Рокамболь

Выйдя с Леоном на улицу, Коляр нанял фиакр, стоявший на бульваре и с виду совершенно похожий на тот экипаж, в котором была похищена Вишня, и, усадив в него Леона, приказал кучеру везти их в Буживаль.

– Вот и ночь наступила, – заметил столяр. – Что мы теперь будем делать?

– Ночью, – проворчал Коляр, – меньше видно, но зато ум изощряется гораздо больше, чем днем.

– Что ты говоришь? – переспросил его Леон.

– В Буживале, на самой проезжей дороге, есть кабак, куда обыкновенно по вечерам собираются слуги из соседних замков и окрестные крестьяне. Мы послушаем, что они будут болтать, и узнаем, может быть, кое – что без всяких расспросов.

– Отлично, – согласился Леон. – Далеко это?

– Нет. Мы сейчас подъедем.

Минут через пять после этого фиакр выехал на шоссе и вскоре по знаку Коляра остановился.

– К кабаку неловко подъезжать в фиакре, – заметил он при этом, как – то странно улыбаясь.

Они сошли, а кучер повернул лошадей и уехал.

Если бы столяр не был так рассеян, то он, конечно бы, заметил, что кучеру не было ничего заплачено, да он и не требовал платы.

Кабак, о котором, говорилось, был уединенный домик, построенный на берегу реки.

Трудно было бы представить себе что – нибудь более, мрачное: он был слеплен из разных обломков и глины и выкрашен краской. Над его дверью красовалась вывеска с надписью:

«Свидание гвардейских гусаров. Напитки и кушанья. Содержит Дебардер».

Прежде всего у всякого являлся вопрос, что это за Дебардер? Это была женщина, наполовину мужчина, с резким хриплым голосом, в деревянных башмаках и резиновом пальто. Она жила одна с мальчуганом лет 12—ти – хитрым, наглым и уже развращенным, которого звали Рокамболь.

Рокамболь был найденышем: однажды он зашел в кабак, спросил чего – то и потом хотел было уйти, не заплатив денег. Старуха схватила его за ворот, началась борьба, во время которой Рокамболь схватил нож и хотел убить старую кабатчицу, но вдруг опомнился.

– Старуха, – крикнул он, – ты видишь, что я человек бывалый и мог бы сразу покончить с тобой, но у тебя не найдется, вероятно, и двадцати франков, а потому – то заключим лучше союз.

И между тем, как старуха дрожала от ужаса, смотря на этого негодяя, он спокойно продолжал:

– Я тебе говорю, что я человек уже бывалый, попробовал и исправительного, побывал и в пенитенциарной колонии, и к тебе зашел, удрав оттуда. Я, пожалуй, согласился бы и назад, потому что у меня нет ни гроша, но ведь и ты не останешься внакладе, если возьмешь меня к себе. Ты живешь одна. К тому же уж старуха, и хоть воровка, а не годишься для дела, и во мне ты приобретешь себе здоровую руку.

Эта циническая откровенность вполне понравилась кабатчице; она приняла Рокамболя, и он действительно сделался вскоре ее верным помощником и называл с какою – то насмешливою нежностью «маменька».

Рокамболь распоряжался продажей напитков, поджидал посетителей и, выпивая вместе с ними, тщательно обыскивал их карманы, когда они, пьяные, валились под стол.

Эта кабатчица была не кто иная, как вдова Фипар, любовница Николо, та ужасная старуха, которой Коляр поручил Вишню.

Когда Коляр и Леон вошли в это милое заведение, буфет которого был украшен дюжиной бутылок с этикетками самого разнообразного сорта, вроде «Напиток счастливых любовников», «Совершенная любовь» и т. д., то в кабаке было пусто и за стойкой сидел Рокамболь и читал какую – то комедию, его достойная «маменька» дремала, сидя на стуле, стоявшем у печки.

– Эй, старуха, – крикнул Коляр, войдя и стукнув кулаком по столу, – нельзя ли у вас выпить?

– Входите, братцы, – ответил ему Рокамболь, не отрывая своих глаз от книги.

Вдова Фипар проснулась и, протерев глаза, узнала Коляра.

– А, это вы, господин Коляр, – заговорила она необыкновенно вежливо, – с тех пор, как мы вас не видели…

Коляр сделал таинственный знак и громко сказал:

– Отведи – ка нам зеленую комнату, старуха.

– Нельзя, г. Коляр.

– Это почему?

– Оттого, что она занята до семи часов.

– Кем еще?

– Людьми очень почтенными, – проворчала старуха, выпрямляясь во весь рост, – кучером и камердинером из соседнего замка.

– Гм! – промычал Коляр, толкая локтем Леона. – Так отведи нам желтую комнату.

– Рокамболь, – приказала вдова Фипар величественным тоном, – проводи этих господ в свободную комнату и выслушай их приказания.

– Ладно, идет! – крикнул молодой негодяй и, взяв свечку, пошел впереди Коляра и Леона по маленькой круглой лестнице, ведущей наверх. Этот верхний этаж кабака состоял из трех каморок: одной довольно большой и двух маленьких нечистоплотных чуланчиков, которые на языке вдовы Фипар получили название кабинетов. Они были отделены один от другого довольно тонкой перегородкой.

Рокамболь с шумом отворил дверь желтого кабинета, меблированного столом и четырьмя стульями.

Коляр и Леон сели.

– Что прикажете? – спросил Рокамболь.

– Вина – пятнадцать бутылок.

– Так! Что еще?

– Сыру.

– А дальше?

– Фазана.

Рокамболь вышел.

– Ты думаешь, что мы здесь что – нибудь узнаем?

– Я даю голову на отсечение, что лакеи, про которых сейчас говорила вдова Фипар, – ответил Коляр, – что – нибудь да выболтают про этого молодого человека.

Леон яростно сжал кулаки.

Рокамболь принес две бутылки вина, хлеба и сыру и только что начал было рассказывать Коляру о том, какой у них рядом поселился богатый англичанин, как внизу раздался голос вдовы Фипар, громко кричавшей:

– Рокамболь! Рокамболь!

– Сейчас, маменька, сейчас, – ответил негодяй и поторопился сбежать вниз.

– Тише, идут! – прошептал Коляр, кладя палец на губы и показывая этим, что надо молчать.

Два посетителя, оставившие за собой зеленый кабинет, всходили по лестнице. Коляр приотворил дверь и выглянул, но затем мгновенно захлопнул ее.

Николо явился со слесарем. Посетители заняли зеленый кабинет и потребовали вина.

– Господа могут делать здесь все, что им угодно! – заметил Рокамболь, – шум не воспрещен.

– И даже бить бутылки?

– Если заплатят за них, – крикнул Рокамболь и сбежал вниз.

– Знаешь, – сказал потихоньку Коляр Леону, – это преудобный дом; здесь можно убить человека – и никто об этом и не узнает.

Леон с удивлением посмотрел на своего собеседника. На губах Коляра играла мрачная улыбка, придававшая его лицу странное выражение:

– Да, – продолжал он, – предположим, что здесь убит человек, я хочу сказать, утоплен. Река ведь под боком, и колеса машины постоянно вертятся. Обыкновенно берут человека уже мертвого и бросают его под машину. Колесо подхватывает труп, и тогда разберите, что было причиной его смерти: преступление или просто несчастный случай. Трудновато.

– Действительно, – заметил Леон, изумляясь обороту, который принял их разговор.

– Т – с—с… слушай… – проворчал Коляр.

Разговор, происходивший в зеленом кабинете, был на самом деле очень интересен.

– Видишь ли, братец, – говорил Николо своему товарищу, – чтобы покончить с человеком, надо поступать так: берут его за шею всеми десятью пальцами сразу и нажимают посильнее, как раз на адамово яблоко, понимаешь? И вот и вся штука. Человека как и не было.

– Ты находишь, что так лучше? – спросил слесарь.

– Я уже не раз испытал, и мне всегда блистательно удавалось.

Все, что говорилось в зеленом кабинете, было отлично слышно сквозь тонкую перегородку. Леон посмотрел на Коляра.

– Там убийца, – сказал он.

– Гм! – промычал экс – каторжник. – Как для кого.

– Что?

– Отделаться от человека, который мне мешает, еще, собственно говоря, не большое преступление.

Леон невольно вздрогнул.

– Вот, например, хоть ты, – продолжал Коляр – ты мне мешаешь.

– Я?! – вскрикнул работник, все еще ничего не подозревая.

– Это, братец, так говорится. Но все – таки можно все предполагать.

– Так, – пробормотал Леон, задумываясь о Вишне.

– Ты, друг мой, дружен с людьми, которые мне мешают… с этим твоим графом де Кергацем.

Леон опять вздрогнул и посмотрел с беспокойством на Коляра.

– Так ты его знаешь? – спросил он.

– Да, несколько слышал о нем. Граф этот да ты… вы оба мне мешаете.

На этот раз Леон посмотрел еще беспокойнее на Коляра. Его речь казалась ему чересчур странной.

– И что особенно мне мешает, – продолжал Коляр насмешливым тоном, – так это ваше знакомство. У меня, конечно, будь уверен, есть на это свои причины. Итак, я тебя привожу сюда… положим, вечером… вот как сегодня.

– Коляр – проговорил взволнованно Леон, – ты что – то очень странно шутишь со мной. Вместо того, чтобы говорить о Вишне, ты…

– Ах, да! – спохватился Коляр. – Я было и забыл о ней.

– Да я – то не забыл. Ты здесь ее видел?

– Может быть.

– Как! Может быть?..

И Леон привстал со стула.

– Если я привел тебя сюда, – ответил ему прехладнокровно Коляр, – то, конечно, у меня были на это причины…

И при этом он постучал в перегородку и громко крикнул:

– Друзья, сюда! Голубок попался и не вырвется, как в Бельвиле.

И Леон увидел, как распахнулась дверь и на пороге появились Николо и слесарь.

На их лицах можно было ясно прочитать смертный приговор столяру.

Леон узнал в них тех двоих негодяев, которые привязались к нему в «Бургонских виноградниках».

Только теперь он понял, что Коляр был предателем, что Вишни не было в Буживале и что он попал в западню. Он понял, что погибель была неминуема.

Но, повинуясь чувству самосохранения, он невольно схватил нож, лежавший на столе, и отпрыгнул назад.

– А, подлец! – крикнул он Коляру. – Ты хочешь меня убить!

– Ты мне мешаешь, – ответил ему на это лаконично Коляр и, обратясь к своим молодцам, спокойно добавил:

– Малый хочет поиграть с ножом. Ну пусть поиграет. А все будет лучше его утопить: следов не останется.

Комната, где происходила эта сцена, была не больше шести футов в ширину, посередине стоял стол, а окно приходилось как раз против двери.

Так как Роллан отпрыгнул к окну, то между ним и его противниками находился стол. Леон прислонился к стене и, угрожая им ножом, овладел стулом, сделав из него себе щит.

Предчувствуя смерть, он сделался неустрашим.

– Подходите, – крикнул он, – подходите! Хоть одного, да убью.

И при этом он махал перед собой ножом.

– Эй, малый, не балуй, – посмеялся еще раз Коляр, – ты делаешь глупости – ведь не уйдешь от нас, будь спокоен. Смело и навсегда можешь распрощаться со своей Вишней. Ты, братец, останешься здесь и отлично уляжешься на дне реки.

– Помогите! – крикнул столяр, пытаясь отворить окно.

Но Николо схватил бутылку и с ловкостью акробата пустил ее прямо в голову Леона.

Этот удар ошеломил столяра, он глухо вскрикнул И упал на колени, выронив нож.

Тогда – то клоун в один прыжок очутился возле него и обхватил его своими крепкими руками.

– Душить его, что ли? – спросил он.

– Нет, – крикнул Коляр, – утопить, это будет проще.

И Коляр, не сходя с места, бросил Николо черный шелковый платок, служивший ему вместо галстука.

Леон, хоть и был оглушен, но все еще отбивался и глухо кричал. Бутылка рассекла ему лицо, и он был весь залит кровью.

– Живо, – крикнул Коляр, – хотя мы здесь и в совершенной безопасности, но все же не надо копаться.

И в то время, как слесарь и Николо боролись с Леоном, Коляр обвязал ему вокруг шеи платок и принял на себя обязанность душителя.

Но вдруг за окном показалась тень. Раздался выстрел – и Коляр, как сноп, упал навзничь.

Спасителем Леона Роллана был граф де Кергац, который, не застав столяра, поехал за ним в погоню.

Де Кергац, стоя под окном кабака на громадной куче хворосту, видел все, что происходило в зеленом кабинете, и узнал в Коляре того комиссионера, который приходил к нему от барона Кермора де Кермаруэ.

Тогда – то он понял, откуда Андреа мог узнать о двенадцатимиллионном наследстве.

Вслед за выстрелом Арман вышиб раму и с другим пистолетом в руке вскочил в комнату.

– Бельвильский господин! – крикнул Николо, тот час же узнав графа, и со всех ног бросился бежать по лестнице.

Внизу вдова Фипар и Рокамболь спокойно сидели друг против друга и играли в карты.

Когда раздался выстрел, вдова невольно вздрогнула, но Рокамболь прехладнокровно сдал карты и спокойно заметил:

– Вот и нет человека! Однако, право, глупо так стучать из – за пустяков.

И, сказав это надгробное слово, он опять взялся за карты.

– Ну, маменька, играйте внимательнее, я уже…

Но шаги Николо, бежавшего со всех ног по лестнице, прервали негодяя, и перед взволнованною вдовою Фипар предстал ее незаконный супруг.

– Мы погибли! – крикнул он. – Коляр убит. Бельвильский господин… граф… ты знаешь?.. Я бегу… старайся тоже удрать.

И Николо мгновенно и одним прыжком очутился за дверью и исчез в темноте.

– Мы погибли, – пробормотала в испуге вдова Фипар.

Но Рокамболь уже овладел собой.

– Не бойся, маменька, – сказал он. – Рокамболь с тобой! Мало ли что у нас может случиться. Из этого еще не выходит, чтобы ты была виновата во всем. Упади поскорее в обморок… это прекрасно и, главное, отлично доказывает невиновность.

Распорядившись таким образом, смелый мальчуган бросился на лестницу и заорал во все горло:

– Воры! Разбойники!

Когда он влетел в желтый кабинет, то ему представилась следующая картина: граф де Кергац стоял наклонившись над умирающим Коляром, а Леон Роллан, пришедший уже в себя, сидел на слесаре.

При виде Рокамболя Гиньон, бывший до сих пор простым зрителем, бросился на молодого кабатчика.

– Разбойники! – продолжал кричать Рокамболь и, сообразив, что здесь произошло что – то недоброе, хотел уже повернуть назад, но Гиньон догнал его и, схватив очень удачно руками, повалил на пол.

– Воры! Разбойники! – орал по – прежнему Рокамболь.

Но Гиньон, подняв нож, который только что перед этим выронил. Леон, приставил его к горлу Рокамболя и сказал:

– Если ты пикнешь еще, то будешь убит.

– Так как ты скотина, то я помолчу, – проворчал негодяй, не потерявший и в эту минуту своего дикого хладнокровия.

– Хорошо сыграно, – ворчал между тем Коляр, смотря с ненавистью на Армана, – вы в выигрыше, но капитан отомстит за меня!

– Негодяй! – вскрикнул де Кергац. – Неужели ты и перед смертью будешь скрывать преступление и умрешь без покаяния в грехах?!

– Вы ничего не узнаете, – пролепетал умирающий.

– Во имя бога, перед которым ты скоро предстанешь, – умолял де Кергац, – скажи мне: где Жанна и Вишня?

– А, – засмеялся Коляр, – вы хотите знать это, ваше сиятельство, ну, так знайте же, что Жанна любовница сэра Вильямса! А теперь вы больше ничего не узнаете. – И, произнеся эту фразу, он конвульсивно вытянулся и окончил свою грешную жизнь.

Тогда граф перешел к слесарю и, приложив свой пистолет к его лбу, грозно сказал:

– Говори, что ты знаешь, или прощайся с жизнью.

– Я ничего не знаю, – прохрипел тот, – мальчик должен знать кое – что.

Рокамболь слышал эти слова и прехладнокровно крикнул:

– Я – то все знаю! Арман вскрикнул.

– Я знаю, где они, – повторил Рокамболь.

– Говори же! – крикнул Гиньон, приставляя нож к его горлу.

– Ничего не скажу. Если хотите, то можете смело зарезать меня.

Тогда Арман подошел к нему.

– Денег, что ли, нужно тебе? – сказал он.

– Да, барин. Жизнь без денег ужасно глупая штука.

– Сколько же тебе нужно?

– На первый случай – всего десять луидоров.

Арман молча бросил ему кошелек.

– Теперь велите оставить меня.

Граф сделал знак рукой – и Гиньон немедленно отпустил Рокамболя.

Мальчуган был совершенно хладнокровен и спокоен. Он посмотрел на Армана, зевнул и сказал:

– Коляр все наврал. Сэр Вильямс похитил особу, но она еще не любовница его. Она, видите ли, не хочет этого.

– Где же она? – с живостью спросил граф.

– Недалеко отсюда. Я вас сейчас туда провожу.

– Идем же скорей!

– Идемте, идемте, – проговорил Рокамболь и, спрятав кошелек в карман, подошел снова к нему.

– Господин граф, – сказал он, – вы ведь человек рассудительный. Ведь это стоит дороже десяти луидоров.

– Ты получишь пятьдесят, если я только найду Жанну.

– Это дело, – проворчал Рокамболь и пошел вперед.

Арман, Гиньон и Леон последовали за ним. Слесарь был отпущен и немедленно убежал. Гиньон продолжал все еще держать Рокамболя за шиворот.

– Дурак ты, дурак, – заметил ему ребенок, – ты все еще думаешь, что я убегу. Я, брат, право, не прочь заработать пятьдесят луидоров.

Проходя через кабак, они увидели вдову Фипар, лежащую в обмороке.

– Бедная маменька, – проговорил Рокамболь, – она уж очень испугалась. Надо хоть поцеловать ее, – прибавил он насмешливым тоном.

И при этом наклонился, делая вид, что целует ее, а на самом деле быстро шепнул ей на ухо:

– Беги скорей… Я сыграю с ними шутку, и они ничего не узнают.

Старуха не пошевелилась и, казалось, была в самом деле в обмороке.

Рокамболь шел вперед, а за ним шел Гиньон, не выпускавший все – таки его из своих рук.

– Обе женщины, то есть Вишня и Жанна, находятся в маленьком домике, – говорил мальчуган. – Вот вы увидите.

Он вошел на мостик водяной мельницы и сказал Гиньону:

– Идите направо, приятель; если упадете в воду, то это будет очень плохая штука.

– Ступай сам направо! – ответил ему Гиньон.

– А плавать умеете? – спросил опять Рокамболь.

– Нет, – ответил работник.

– Ну, это плохо, – проворчал мальчуган, и, дойдя до середины мостика, где уже не было колеса, он сделал быстрое движение и, толкнув Гиньона, подставил ему подножку и вместе с ним полетел в воду.

– Посмотрим, по шерсти ли тебе дана кличка Guignon[1], – проговорил в это время маленький негодяй.

И в то же время он крикнул графу:

– Прощайте, господин граф, вы не узнаете, где Жанна.

Ребенок пошутил и надсмеялся над взрослым и остался верен сэру Вильямсу.

Делать было нечего.

Де Кергац и Леон Роллан проворно вернулись в кабак, рассчитывая узнать что – нибудь от старухи.

Но вдова Фипар уже исчезла.

Кабак был пуст, и Арман нашел в нем только один еще неостывший труп Коляра.

А теперь мы снова вернемся в Бретань.

Сэр Вильямс не терял здесь времени понапрасну; он поместился у кавалера де Ласси, который принял его со всем радушием скучающего человека, и в короткое время заслужил его полное расположение и привязанность.

Заручившись такими вескими данными, сэр Вильямс приступил уже к более решительным действиям.

Он открылся перед де Ласси в том, что любит Эрми – ну, но что, к несчастью, не пользуется ее расположением.

Де Ласси принял это сообщение близко к сердцу и решился помочь бедному англичанину, который так страдал из – за своей любви к Эрмине.

По его предложению была устроена большая охота на старого кабана, на которой присутствовал и господин Бопрео с дочерью.

Во время этой охоты сэр Вильямс имел возможность порисоваться в глазах молодой девушки, убив в двух шагах от нее старого кабана, на которого он бросился один.

Сцена была настолько потрясающая и вместе с тем страшная, когда сэр Вильямс храбро бросился на рассвирепевшего зверя, что с Эрминой сделалось дурно, и молодой англичанин стал представляться ей чем – то вроде героя.

– Каково? – пробормотал сэр Вильямс, возвращаясь с охоты и нагибаясь к господину де Бопрео.

– О, отлично, великолепно! – проговорил тот.

– Если бы у вашей дочери не двенадцати миллионов приданого, – заметил также тихо сэр Вильямс, – то я бы, поверьте, не стал рисковать: я ведь ставил на карту свою жизнь.

Вскоре после этой охоты он сделал предложение, но Эрмина письмом поблагодарила его за оказанную ей честь и ответила, что она все еще любит Фернана и не может забыть его.

Рокамболь, как и следовало ожидать, преспокойно себе выплыл на берег, обогрелся на барке и явился на другой день утром чуть свет в кабак.

Дверь этого милого заведения была отперта.

Вдова Фипар удрала отсюда еще вчера и скрывалась

теперь в павильоне, где жила Жанна. Рокамболь взобрался в первый этаж.

Труп Коляра все еще лежал в луже крови.

– Это скверно, – подумал он, – граф удрал и, конечно, не скоро явится сюда. Но первый, кто пожалует сюда, уведомит кого нужно, и тогда мы действительно пропали. Эх, бедняга, – продолжал он, поднимая труп, – и твое дело не лучше Гиньона.

В это время в нижнем этаже раздался маленький шум.

Рокамболь проворно схватился за нож.

Но в ту же минуту до него долетел хорошо знакомый ему голос:

– Эй, Рокамболь!

– Ладно, – пробормотал мальчик, – это наш Николо, трусить нечего.

Это был на самом деле паяц Николо, который пробродил всю ночь по полям, к утру немного успокоился и решился сходить узнать, что произошло после его бегства.

– Идите, тятенька, идите сюда! – крикнул ему мальчуган.

Николо взошел по лестнице и остановился, дрожа всем телом, на пороге желтого кабинета.

Юморист Рокамболь посадил труп Коляра и прислонил его к стене.

– Шабаш, – сказал он, показывая на него пальцем.

– А старуха? – спросил паяц.

– Улизнула, – ответил Рокамболь. – Ну, папенька, болтать некогда. Сначала нужно припрятать покойного господина Коляра. Это его нисколько не огорчит, а мы будем в выигрыше.

– Да ведь не мы же его убили, – заметил Николо, – и кто же смеет нас обвинять!

Рокамболь пожал плечами и презрительно посмотрел на паяца.

– Папенька, – сказал он, – хотя вы и не виновник моих дней, но, между нами сказать, я об этом не жалею.

– Что такое? – спросил Николо.

– А то, что вы глупы, как настоящий паяц, – продолжал Рокамболь, – у вас ум в ногах, а не в голове.

– Дурак, – проворчал Николо.

– Предположим, что сюда пожалует полиция, – продолжал Рокамболь. – Ну, конечно, нас с вами немедленно забирают и засаживают. Затем начинают рыться в разных бумагах; оказывается, что папенька Николо жил в одном портовом городе, откуда и вышел с волчьим паспортом и со всеми признаками бывшего каторжника.

– Черт побери! Я об этом действительно не подумал, – проворчал старый паяц.

– Что же касается до меня, – начал опять мальчуган, – так я улизнул из пансиона, куда меня поместила исправительная в ожидании моего совершеннолетия, и меня возвратят на старое место.

– Ты прав, – проворчал опять Николо, – но куда же мы денем твоего милого господина Коляра?

– Если бы дело было ночью, то я бы сказал, что мы похороним его в саду, но так как теперь уже день, то я думаю, что будет гораздо лучше спустить его в погреб. У нас есть старая пустая винная бочка, мы выбьем у ней с одной стороны дно, а потом заколотим отверстие.

Николо и Рокамболь подняли труп и спустили его в погреб, где мальчуган выбил у большой бочки дно.

Покойный господин Коляр, как выражался о нем шутник Рокамболь, был помещен в этот импровизированный гроб, и бочка была приперта к стене.

Затем распорядители этого погребения замыли кровь в желтом кабинете и привели все в порядок.

Когда все окончилось, Рокамболь налил себе стакан водки, закурил трубку, уселся на скамейку и, посмотрев на паяца, насмешливо сказал:

– Теперь, тятенька, мы можем потолковать и относительно наших дел.

– О чем толковать? – переспросил Николо.

– Черт побери, – ответил ему весело Рокамболь, – уж, конечно, не о политике.

Николо засмеялся.

– Конечно, – продолжал мальчуган, – господин граф, убивший покойного Коляра, не будет трубить об этом, но он, вероятно, захочет узнать, где сидят теперь девочки. А потому – то, если мы и безопасны в отношении полиции, то не то мы должны чувствовать в отношении к графу, поэтому мое мнение, что нам нужно удрать: вам с маменькой в Париж, а мне в порт Марли, где меня приютит дядя Морис. (Дядя Морис был содержатель кабака, пользовавшегося почти такою же славою, как и заведение вдовы Фипар).

– Твоя правда, – сказал Николо, одобряя совет мальчика. – Но как нам поступить с девочками?

– Я устрою все как нельзя лучше, – ответил ему на это Рокамболь, – я займу место Коляра.

– Ну, теперь, – добавил он, – марш вперед!

Они вышли.

Рокамболь взял кусок угля и написал им на двери кабака, которую запер на ключ: «Заперт по случаю банкротства».

Жанна, сидевшая все это время в павильоне, постоянно получала письма от сэра Вильямса, в которых он, выдавая себя, за графа де Кергаца, писал ей о своей глубокой любви к ней, о том глубоком счастье, которое ожидает его, если она полюбит его, и т. д. Все эти письма были без подписи, и только два последних он осмелился уже прямо подписать «де Кергац».

Жанна ждала его приезда и не могла дождаться.

Наконец, вечером, на закате солнца, раздался стук колес экипажа, катившего по песку главной аллеи. Жанна побледнела, хотела подняться, но силы оставили ее, и она не смогла встать со стула.

Дверь отворилась, и служанка Мариетта доложила: – Граф Арман де Кергац!

Жанна глухо вскрикнула; ей казалось, что все силы ее вдруг оставили.

Вернемся немного назад.

Когда Арман и Леон вышли из кабака в ночь убийства Коляра, то они скоро поняли, что им ночью здесь ничего не отыскать и не сделать, а потому и воротились в Париж.

– Граф! – проговорил Бастиан, встречая Армана. —

Мы теперь знаем, где сэр Вильямс, – и при этом он

подал ему рапорт его тайной полиции.

В этом извещении было сказано, что сэр Вильямс едет по дороге в Бретань к кавалеру де Ласси. Арман задумался.

– Андреа, – сказал он, наконец, – это он. Надо торопиться, если мы хотим спасти Эрмину.

– Конечно, – заметил Бастиан.

– Ты сейчас же поедешь туда, мой друг, – сказал Арман. – Из Керлована ты можешь отлично наблюдать за всем, что делается в Манцаре и Женэ. Ты будешь писать мне ежедневно, и если понадобится, то я тотчас же приеду.

Бастиан уехал в Керлован ровно за двадцать четыре часа до начала охоты, на которой сэр Вильямс убил кабана.

Баронет явился Эрмине при романтических и драматических условиях; он явился ей героем темных приключений, человеком, играющим жизнью из – за улыбки. А теперь он хотел, чтобы она увидела в нем истинного джентльмена, холодного, сдержанного, меланхоличного англичанина, строго следующего всем условным приличиям.

После охоты на кабана был большой обед, и во время этого стола он едва поднимал на нее свои глаза, но говорил умно и старался выказать и свое умственное превосходство, – словом, заботился выставить ей на вид свои нравственные качества в таком же ярком свете, как и физические. Простившись в этот день с Бопрео и баронессой, сэр Вильямс вздумал убедиться, не вернулся ли Арман в Керлован и не наблюдает ли он за его действиями.

Он направился по направлению к старому замку и дорогой от попавшегося ему навстречу крестьянина узнал, что в Керлован приехал управляющий графа Бастиан.

Сэр Вильямс не знал о побеге Баккара и о том, что теперь уже Арман де Кергац не мог больше сомневаться в его личности. Поэтому он хотя и опасался отчасти соседства Бастиана, но надеялся, что тот при встрече с ним все – таки его не узнает.

– Мне хочется, – сказал он себе, – постучаться в ворота замка и сделать визит этому Бастиану.

Баронету понравилась эта мысль. Достигнув дна лощины, где был поворот на Керлован, сэр Вильямс увидел на противоположной стороне утеса силуэт человека. Он увидел, что этот человек медленно спускался и направлялся ему навстречу. Затем явилась еще одна тень, и вдруг баронет очутился лицом к лицу с двумя людьми.

– Сэр Вильямс, – произнес чей – то голос, заставивший мнимого англичанина невольно содрогнуться.

– Это он. Я его узнаю, – твердила другая личность.

Баронет узнал голоса Бастиана и старого сумасшедшего Жерома, некогда жившего у его отца Фелипоне.

Тогда сэр Вильямс инстинктивно схватился за седельные кобуры, ища своих пистолетов. Но их не было.

Конюх кавалера де Ласси, седлая накануне его лошадь для охоты, вынул пистолеты, чтобы вычистить их, и забыл потом положить на место.

Бастиан разговорился с сэром Вильямсом, дал ему понять, что он знает все о двенадцати миллионах и зачем баронет вздумал жениться на Эрмине, и, наконец, предложил ему сойти с лошади и поговорить с ним.

Хотя сэру Вильямсу все это было больше чем неприятно, но ввиду необходимости он исполнил это требование Бастиана.

– Милостивый государь, – начал хладнокровно старый гусар, – раньше всего я хочу поговорить с вами об одной вашей знакомой.

– Как ее зовут?

– Баккара.

– Я ее не знаю, – ответил спокойно баронет.

– Вам, конечно, изменяет ваша память, потому что вы же засадили ее в дом умалишенных.

Сэр Вильямс заметно побледнел.

– Да, – продолжал Бастиан, – она вышла, и мы теперь все знаем…

– Так вот, эта Баккара вышла оттуда.

– Вышла! – вскрикнул баронет, выходя из своей роли.

– А, наконец вы себе изменили, – заметил при этом Бастиан. Сэр Вильямс кусал себе губы.

Затем Бастиан вскочил на лошадь сэра Вильямса и предложил ему идти перед собой.

Сэр Вильямс видел в его руке пистолет, а потому и не счел нужным заставлять упрашивать себя. Они двинулись в путь.

– На этот раз, – думал Бастиан, – он у нас в руках, и, хотя бы пришлось убить его, он не ускользнет из моих рук.

Вдруг сэр Вильямс споткнулся и упал, потом, когда доверчивый Бастиан думал, что он сейчас подымется и пойдет дальше, ловкий и быстрый, как змея, баронет скользнул под брюхо лошади и всадил ей кинжал в бок. Лошадь зашаталась. Бастиан страшно вскрикнул и полетел с крутизны вниз. Сэр Вильямс сбросил лошадь и всадника с высоты утеса в море.

Вслед за криком Бастиана раздался глухой шум, и потом наступило мертвое молчание. Лошадь и человек разбились о скалы, покрытые пеной морского прибоя.

На этот шум вернулся безумный Жером и, не видя Бастиана и лошади, бросился на сэра Вильямса, который держал в своей руке кинжал.

Баронет был молод, изворотлив и силен, но и старик, несмотря на свой возраст, сохранил редкую силу.

Но вдруг старик глухо застонал, руки его разжались.

– Убийца! – прошептал он в последний раз и упал навзничь.

Тогда баронет спокойно скрестил руки и сказал:

– Я решительно сильнее всех этих людей.

И затем он отправился дальше пешком.

– Жалко лошади: мне за нее давали две тысячи экю, – проговорил он.

Это было надгробное слово в память старого гусара.

И на этом сэр Вильямс опять торжествовал.

* * *

Прошло еще несколько дней, и, наконец, Эрмина согласилась выйти за сэра Вильямса, но только тогда, если он докажет невиновность Фернана Роше.

Баронет вполне согласился с ее желанием и в тот же день уехал в Париж.

Теперь он был уже вполне уверен, что двенадцать миллионов не минуют его карманов.

Приехав в Париж, сэр Вильямс очень удивился, когда его камердинер доложил ему, что Коляр не был уже несколько дней.

– Что бы это значило? – подумал баронет.

Но его размышления были прерваны появлением Рокамболя, который насвистывал самым беспечным образом.

При виде Вильямса он тотчас же перестал свистеть и снял почтительно свою шапку.

– Иди сюда! – крикнул ему баронет.

– Двигаюсь по вашему приказанию.

– Откуда ты пришел и где Коляр?! – крикнул на него сэр Вильямс.

– Отчего же и не сказать, – ответил мальчуган, и при этом он принял таинственный вид.

Вильямс не возражал, он понял, что в его отсутствие произошли какие – то важные события. Он ввел мальчугана в зал своего отеля и запер за ним дверь.

– Ну, рассказывай теперь!

– Птички чуть не улетели.

– А что же делал Коляр?

– Он в матушкином кабаке в Буживале, вот уже пять дней, как покоится в погребе – в пустой бочке.

– Что ты врешь?!

– Да чем же, черт возьми, бочка не приличный гроб.

– Да что ты толкуешь о гробе?

– Коляр умер, надо же было похоронить его.

– Как! Умер?!

– В Буживале, пять дней тому назад, от выстрела в грудь. Его убил граф.

– Граф! – вскричал баронет, задрожав всеми членами.

– Да, граф де Кергац.

– Следовательно, Арман отыскал Жанну! – с ужасом вскрикнул опять капитан.

– Ну нет. – И Рокамболь рассказал ему все, что произошло.

Сэр Вильямс выслушал все очень внимательно.

– Ну, это еще не важность, – заметил он. – Итак, кабак опустел со времени его убийства?

– Да, капитан.

– А предполагаешь ли ты, что Коляра можно еще узнать?

– Конечно, в подвалах люди долго сохраняются.

Капитан несколько подумал и решил, что для освобождения Фернана всего удобнее взвалить всю вину на мертвого.

Затем он расспросил Рокамболя о Николо и нашел нужным пожертвовать им для этого же дела.

– Твоя мать и ты покажете, что Коляр был убит Николо, – приказал он.

Рокамболь пожал плечами.

– Да ведь он поплатится за это головой, – заметил мальчуган.

– Конечно. Так что же?

– Да ведь он невиновен!

– Ты еще молод, – проговорил баронет равнодушным тоном.

– Следовательно, эта неудача – великая преступница, – сказал Рокамболь. – Впрочем, – добавил он уже про себя, – это не огорчает меня, он уже успел порядочно надоесть нам.

А теперь несколько слов о Жанне.

Когда сэр Вильямс вошел к ней, то она сейчас же увидела, что это не то лицо, которое она знала как графа Армана де Кергаца.

Для того, чтобы уверить её в противном, сэр Вильямс призвал служанку Марианну и Вишню, которая тоже подтвердила его слова.

Он рассказал ей, что тот, кто выдавал себя за него, просто негодный мерзавец, – его лакей Бастиан, который нарочно и устроил всю историю в «Бургонских виноградниках».

– Этот негодяй был мой лакей – добавил он.

Жанна вскрикнула и упала без чувств.

Она любила лакея!

Когда она очнулась, около нее уже не было баронета и сидела только одна Вишня, которая и подала ей письмо от него.

В этом письме сэр Вильямс писал ей, что он хорошо сознает, что она не может полюбить его сейчас же, и потому он надеется на время, которое, быть может, устроит все так, что по его возвращении она и согласится принять его руку и имя.

Жанна прочла это письмо и залилась слезами.

Уже поздней ночью сэр Вильямс и Рокамболь спустились в погреб, где лежал Коляр.

Здесь баронет вынул из его кармана часы и кошелек с деньгами и на место их вложил письмо, писанное рукой Коляра к одной девице, живущей в Лондоне, в котором он уведомлял ее, что ему удалось обокрасть начальника отделения в Министерстве иностранных дел г. Бопрео и что он скоро приедет к ней с кучей банковских билетов.

На другой день после этого Николо по заявлению вдовы Фипар был арестован, и на обыске в его комнате были найдены часы и кошелек убитого, которые ему подбросил Рокамболь.

Коляр был вынут из бочки и доставлен в полицейскую префектуру. Письмо, написанное сэром Вильямсом, было найдено, и Фернан Роше был немедленно освобожден, а сэр Вильямс, не теряя понапрасну времени, уехал в Бретань с известием, что ему удалось оправдать Фернана, хотя тот и был вполне виноват в этой краже.

Эрмина решила сдержать свое слово и сделаться его женой.

К Арману прискакал его лесничий из Керлована и рассказал ему все, что произошло там.

Трупы Бастиана и Жерома были найдены на берегу моря.

Но Арман де Кергац не поддался на этот обман – ор понял, что низость, Андреа опять восторжествовала, и немедленно собрался в дорогу.

Еще несколько минут – и Эрмина должна была подписать свой свадебный контракт.

Это было в замке баронессы де Кермадэк.

Гости уже все собрались, жених с невестой были тоже готовы, наступила торжественная и главная минута.

– Господин нотариус, – сказала баронесса де Кермадэк, – не угодно ли прочитать контракт?

Но в эту самую минуту во двор замка въехала почтовая карета.

Из нее вышли три человека. Сэр Вильямс почувствовал, что ему дурно.

Эрмина задрожала, и ее сердце радостно забилось новой надеждой.

Дверь комнаты отворилась, и на пороге появился человек.

– Граф Арман де Кергац, – доложил человек.

Арман медленно подошел к баронессе.

– Извините меня, – сказал он, – что я осмелился явиться к вам без приглашения в это торжественное время, но меня принудили к этому особенно важные обстоятельства.

– Граф, – ответила ему баронесса, – что бы ни заставило вас быть теперь здесь, я от души рада вас видеть в своем замке.

– Я душеприказчик покойного барона Кермона де Кермаруэ, умершего два месяца тому назад и оставившего после себя двенадцать миллионов наследства.

Затем Арман попросил баронессу предложить нотариусу оставить на несколько минут эту комнату.

Когда это было исполнено, граф подошел к госпоже де Бопрео и, показав ей ее медальон, спросил:

– Сударыня, не узнаете ли вы эту вещь?

Арман видел, как бедная Тереза опустила голову, и по выражению ее лица убедился, что это была именно та, кого он так долго искал.

– Надо будет изменить свадебный контракт, – сказал тогда граф, – так как барон Кермор де Кермаруэ назначил своей наследницей госпожу Эрмину де Бопрео.

Сэр Вильямс был ошеломлен, госпоже Кермадэк показалось, что она видит все это во сне. После этого Арман подошел к Вильямсу.

– Вы были очень ловки, но все ваши козни рушились. Мне даже говорили о мошеннике, бежавшем из Лондона и переменившем свое имя. Но теперь все нити вашей интриг против наследства этой девушки находятся в моих руках.

Затем он позвал Фернана и Баккара, которые рассказали все, что произошло.

– Слышишь ли, демон, твои козни и тут рушатся. Зло побеждено. Слышишь ли, Андреа?

И при этом же де Кергац показал на дверь проклятому брату и грозно крикнул:

– Вон!

Фернан и Эрмина упали в объятия друг друга. Сэр Вильямс уходил, но его глаза сверкали мрачным огнем.

В дверях он обернулся к Арману и злобно сказал:

– Брат! Ты еще торжествуешь, но наступит и мой час: я буду отомщен.

И почти в то же время госпожа Бопрео подошла к своему мужу и резко проговорила:

– Я надеюсь, милостивый государь, что вы не будете присутствовать на свадьбе моей дочери и человека, которого вы так низко оклеветали.

Господин Бопрео молча вышел и последовал за сэром Вильямсом.

Тогда встала и Баккара.

– Прощайте! Прощайте, господин Фернан, будьте счастливы, – пробормотала она и тихо хотела выйти.

Но Арман подбежал к ней и удержал ее за руку.

– Погодите, дитя мое, – сказал он, – подите сюда и обопритесь на меня. Как бы ни были велики ваши ошибки и преступления, но бог простит вас, так как он прощает тех, кто много страдал.

– Идем, тестюшка, – говорил сэр Вильямс, усаживаясь с Бопрео в почтовую карету графа де Кергаца, – нас победили, но мы отомстим за себя. Поедем. Вы получите Вишню, а я сделаю из Жанны свою любовницу.

И они уехали.

Когда сэр Вильямс приехал в Буживаль, он застал обеих девушек вместе.

Жанна увидела его, и ей овладел какой – то панический испуг, она дрожала, как молодая лань.

Сэр Вильямс бросился к ее ногам.

– Вас ли я вижу? – говорил он, покрывая страстными поцелуями руки молодой трепещущей девушки.

Через несколько минут после этого сэр Вильямс вспомнил о Вишне.

– Дитя мое, – сказал он, – вы сейчас увидитесь с Леоном.

Вишня радостно вскрикнула, вздрогнула и опустилась на стул, тогда сэр Вильямс подбежал к ней и, вынув из кармана маленький флакончик, дал из него молодой девушке несколько капель. Вишня сейчас же оживилась.

– Моя милая, – сказал ей тогда Вильямс, – бегите скорей в павильон, где вас мучила эта старуха. Будьте спокойны, ее уже больше нет там. Войдите в ту комнату, где вы жили, и ожидайте там, Леон сейчас придет.

Сказав это, сэр Вильямс проводил Вишню до двери и запер за ней дверь.

Затем он вернулся опять к Жанне.

Сердце Вишни сильно билось.

Она живо добежала до известного ей павильона и нашла там все в том же виде, как было и при ней.

Прошло несколько минут, дверь павильона отворилась, и в комнату вошел человек.

– Леон, – подумала девушка и, обернувшись назад, испуганно вскрикнула.

Перед ней была гаденькая личность начальника отделения Бопрео.

Вишня сразу узнала этого человека в длиннополом синем сюртуке и с орденской ленточкой в петличке.

Бопрео вошел и запер за собою дверь.

– Ах, моя миленькая крошка, – начал он полулюбезно, полунасмешливо, – как я рад увидеться вновь с вами.

Вишня в ужасе отступила несколько шагов назад.

– Как! – засмеялся Бопрео, – вы думаете и теперь убежать от меня, от вашего друга. Ай! ай! ай!

И он побежал к ней, но Вишня отскочила от неге и забежала за стол.

– Перестань глупить, моя душечка, успокойся, – заметил насмешливо старый ловелас, – будь уверена, что теперь ты не уйдешь от меня.

– Леон! Леон! Ко мне, сюда! – кричала молодая девушка, совсем потерявшись.

Бопрео расхохотался.

– Экий шутник сэр Вильямс, – сказал он, – он вас уверил, что придет Леон. Это я вас ждал, душечка! Леон не придет. Мы здесь совершенно одни. Дверь заперта, а сэру Вильямсу нет нужды в этот раз разыгрывать роль протектора.

– На помощь, ко мне, Леон! – кричала, чуть не задыхаясь, Вишня.

Она поняла, что ее ждет гибель, и молодая девушка попробовала опять убежать, но Бопрео догнал ее.

В продолжение нескольких минут Вишня бросалась в разные стороны и не находила нигде себе защиты от преследований старичка.

Но вскоре она почувствовала, что ею начинает овладевать глубокий сон и голова ее становится тяжелей.

Сэр Вильямс дал ей принять какую – то наркотическую жидкость.

Бопрео уже начинал торжествовать, но в эту минуту на лестнице раздались чьи – то шаги, громкие крики, и через секунду дверь была выломана.

В комнату вбежали два человека.

Один из них бросился прямо на Бопрео, мгновенно свалил его с ног и, наступив на его грудь коленом, грозно крикнул:

– Презренный негодяй! Ты напрасно сказал ей, что я не приду.

Эти два человека были граф Арман де Кергац и Леон Роллан.

– Леон, – прошептала в это время чуть слышно Вишня, – мне кажется, что я умираю.

Но в эту минуту она вздрогнула, встрепенулась и, как бы придя на мгновение в себя, проговорила:

– Жанна… там… в большом доме… Спасайте Жанну!

Но как же они успели попасть вовремя?

Это случилось при помощи Рокамболя.

Сэр Вильямс, уезжая в Бретань, нанял мальчугана оберегать Вишню и Жанну и обещал уплатить ему за это двадцать тысяч франков при получении двенадцати миллионов приданого Эрмины.

Когда он вернулся из Бретани, то Рокамболь сейчас же смекнул, что дело, должно быть, не удалось.

Арман тоже не медлил и достиг Парижа только двумя часами позже сэра Вильямса.

Зная, что Жанна находится еще в руках этого негодяя, он тотчас же по приезде в Париж и не заезжая домой, поскакал в Буживаль.

Здесь Леону Роллану посчастливилось схватить Рокамболя, который и нашел более выгодным для себя сторговаться с Арманом и, взяв с него обещание, что тот: ему уплатит пятьдесят тысяч франков, указать, где находились молодые девушки.

Оставшись наедине с Жанной, сэр Вильямс употребил все свое красноречие и всю силу своих демонских способностей, чтобы увлечь молодую девушку.

Еще несколько мгновений – и… кто знает, что бы было. Но сэр Вильямс чересчур уж забылся и начал целовать ее.

Жанна вздрогнула и отшатнулась.

– Нет, – проговорила она, – вы не Арман де Кергац. Он не сделал бы этого.

Тогда сэр Вильямс, в свою очередь, вздрогнул и, как ужаленный, приподнялся.

– Да, – ответил он зло – насмешливым тоном, – я не Арман де Кергац. Я брат его, тот несчастный Андреа, которого он проклял. Но, несмотря на это, вы меня все – таки полюбите.

И он бросился на Жанну.

– Мы одни, – говорил он, – Арман не спасет вас!

Но при этих словах дверь комнаты, где происходила эта сцена, с шумом распахнулась, и на пороге ее показался граф Арман де Кергац.

– Ты ошибаешься, Андреа, – крикнул он, – и для тебя наступил час смерти, но не мщения. На колени! На колени, негодяй! – И Андреа увидел перед собой дуло пистолета.

Как он ни был храбр, но, наконец, понял, что теперь для него все потеряно.

Тогда Арман обратился к Жанне.

– Этот человек вас обидел и оскорбил, – сказал он, – но мы дети одной матери. Хотите или нет простить его?

– О, прости! Мой Арман! – прошептала Жанна, и в этих словах вылилась вся глубина ее души.

Тогда Арман поднял свой пистолет и обратился к сэру Вильямсу.

– Ради нашей матери, которую ты убил, ради твоей жертвы Марты и, наконец, во имя этого честного ребенка, которого ты оскорбил, – я прощаю тебя. Иди, проклятый, и да помилует тебя когда – нибудь бог, как ты никогда и никого не миловал.

А в той части церкви, где обыкновенно в средние века помещались кающиеся, стояла на коленях, одетая во все черное, молодая послушница – сестра Луиза.

В мире кутил и камелий она была известна под именем Баккара.

* * *

Через неделю после этого, в одно прекрасное утро, часов в одиннадцать в церкви св. Луи венчались одновременно три пары: граф Арман де Кергац женился на Жанне де Бальдер, Фернан Роше – на Эрмине де Бопрео, а Вишня выходила замуж за честного работника Леона Роллана.

* * *

Книга III. Клуб червонных валетов

I

Однажды вечером по дороге в Ниверне ехала почтовая коляска.

Это было осенью, то есть, вернее, в конце октября 1849 года.

В этой коляске, верх которой был опущен, сидели мужчина и дама и между ними помещался прехорошенький четырехлетний ребенок.

Господину было не больше тридцати семи или восьми лет. Он был высокого роста, брюнет с голубыми глазами.

Женщине могло быть не больше двадцати пяти лет, она была блондинка с выразительным и привлекательным взглядом, хотя во взгляде ее больших черных глаз проглядывало как будто затаенное горе.

Сзади их коляски помещались два лакея.

Эти путешественники были не кто иные, как граф и графиня де Кергац, возвращавшиеся из Италии в свое прелестное имение Магни, где они хотели провести остаток осени, чтобы вернуться в Париж не раньше как в половине декабря.

Граф и графиня уехали из Парижа через неделю после их свадьбы и провели медовый месяц в Италии, на берегу Средиземного моря, в прелестной вилле, которую граф купил в окрестностях Палермо.

После этого они возвратились опять в Париж и поместились в отеле графа, в улице св. Екатерины.

Но перемена воздуха подействовала так губительно на здоровье Жанны де Кергац, что граф, опасаясь за ее жизнь, тотчас же вернулся опять в талию, где и прожил с лишком три года.

Но, наконец, они вспомнили и о своей родной Франции; желание увидеть старые родные места заставило их решиться вернуться домой.

Они доплыли на пароходе до Неаполя, проехали всю Италию, побывали в Риме, Венеции и Флоренции и возвратились во Францию через Варнский департамент – эту миниатюрную Италию. Через две недели после этого мы уже встречаем их в почтовой коляске на дороге в Ниверне, в нескольких часах езды от замка де Магни, который был куплен графом де Кергацем года три тому назад, то есть до вторичной поездки в Италию.

– Жанна, моя милая, – говорил Арман, играя белокурыми волосами маленького Гонтрана, – тебе не жалко теперь нашей виллы в Палермо, этой обетованной земли?

– О, нет! – ответила Жанна, – для меня будет везде обетованная земля, где ты будешь со мной.

Ангел мой, – говорил Арман, я так счастлив с тобой, что бог, может быть, лишит меня даже части рая.

– Если ты хочешь, друг мой, – добавил он, – то мы проведем всю осень в Магни и вернемся в Париж только в январе.

– О, как бы я хотела этого, этот город так черен… и наводит на столько ужасных воспоминаний.

Арман вздрогнул.

– Бедная моя Жанна, – проговорил ласково граф, – я вижу то беспокойство, которое проглядывает теперь в твоих глазах, и я понимаю тебя.

– Нет, Арман, ты ошибаешься. Но знаешь, счастье так подозрительно и беспокойно.

И при этих словах она ласково, но как-то грустно посмотрела на Армана.

– Так как, – продолжал граф, – даже и в Палермо у тебя не раз срывалось с языка одно роковое и проклятое имя.

– Андреа, – прошептала в сильном волнении молодая женщина.

– Да, Андреа. Помнишь, как я часто повторял: «Я боюсь адских замыслов этого человека». Мне кажется, что наше счастье преследует его, как угрызение совести. Боже! Если бы он знал, что мы здесь.

– Да, – прошептала графиня, – я говорила тебе это, мой милый Арман, но я была тогда в каком-то сумасшествии, забывая, как ты благороден и силен. С тобой я могу жить повсюду, не опасаясь ничего.

– Ты права, дитя мое, – ответил ей растроганный граф. – Я силен, чтобы защитить тебя, силен потому, что бог со мной и назначил меня твоим покровителем.

Жанна бросила на своего мужа взгляд глубокой надежды, доверия и любви.

– Я очень хорошо знаю, – продолжал Арман, – что Андреа принадлежит к числу тех людей, к счастью, очень редких в настоящее время, которые подняли знамя зла на нашей земле. Знаю также и то, что его адский гений долго не унимался в борьбе со мной и что эта борьба была ужасна и жестока, но, успокойся, дитя мое, наступил час, когда и этот демон осознал, что его борьба бессильна, и этот-то час наступил уже давно для Андреа, и он оставил нас в покое, не думая больше преследовать нас.

Арман вздрогнул и опять продолжал:

– На другой день после нашей свадьбы, мой дорогой ангел, я послал этому недостойному брату через Леона Роллана двести тысяч франков, приглашая его оставить Францию и уехать в Америку, где все могло Постепенно забыться и он мог раскаяться. Не знаю, озарил ли господь бог светом душу этого человека, но, по крайней мере, моя полиция, которую я вверил на время моего отсутствия Фернану Роше, эта полиция может подтвердить, что Андреа выехал из Франции и не возвращался больше назад. Кто знает, может быть, он и умер.

– Арман, – прошептала молодая женщина, – к чему делать подобные предположения?

Вместо ответа граф нежно поцеловал ее в лоб.

– Но к чему, – продолжал он, – вспоминать о старом горе. Будем жить счастливо, заботясь о своем ребенке, помогая бедным и утешая их, насколько возможно.

Коляска продолжала быстро катиться вперед и вперед, когда вдруг ямщик громко и грубо крикнул кому-то: «Берегись!»

Этот крик невольно заставил молодых супругов прекратить их разговор и посмотреть на ту личность, из-за которой это произошло.

Посередине дороги лежал неподвижно какой-то оборванный человек.

– Берегись, пошел! – повторил ямщик.

Но он не двигался, хотя передние лошади были всего в нескольких шагах от него.

Ямщик крикнул еще, но, видя, что человек не. поднимается, он остановил лошадей и сошел с козел.

– Верно, пьяный, – заметил де Кергац и, обратившись к своим лакеям, приказал одному из них посмотреть, чтобы человеку не сделали какого-нибудь зла.

Лакей соскочил с заднего сиденья и подбежал к лежавшему.

Это был нищий, весь в рубище, он был без чувств.

– Бедняга! – прошептала графиня, между тем как у ней на глазах показались слезы, – может быть, он упал от истощения и голода.

– Поскорей, Франсуа, достаньте из корзинки бутылку малаги и что-нибудь из кушанья.

Арман вышел из коляски и подбежал к нищему.

Он был почти молодой человек, хотя на его лице уже ясно отпечатались глубокие следы горя и лишений.

Граф нагнулся к нему, заглянул в его лицо и невольно вскрикнул:

– Боже! Какое ужасное сходство с Андреа!

Госпожа де Кергац подошла к нему и, взглянув на лицо лежавшего, подобно графу, не могла заглушить в себе крик удивления, смешанного с ужасом.

– Андреа! – прошептала она.

Хотя между тем было почти невероятно, чтобы сэр Вильямс – этот элегантный молодой человек – мог дойти до такого ужасного положения и бродить по дорогам в почти раздетом виде и без обуви.

Но как бы то ни было, если даже это был и он, то лицо этого человека ясно говорила, сколько он вынес страданий и горя.

А между тем, это были его черты, его рост, его волосы.

Лакеи подняли этого человека, а Арман дал ему понюхать спирту.

Многих хлопот стоило привести этого бедняка в чувство. Наконец, он вздохнул и пробормотал несколько непонятных слов.

– Было очень жарко… я был очень голоден… я не знаю, что произошло, но я упал…

Говоря таким образом, нищий бессмысленно оглядывался по сторонам.

Но вдруг он взглянул на Армана, задрожал и, сделав несколько усилий, хотел вырваться у поддерживавших его лакеев и бежать.

Но его ноги были распухшими от долгой ходьбы, и он не был в состоянии сделать даже двух шагов.

– Андреа! – вскрикнул Арман, – Андреа, ты ли это?

– Андреа? – повторил нищий глухим голосом, – зачем вы мне говорите об Андреа? Он умер. Я его не знаю. Меня зовут Жером, нищий.

И при этом все его члены дрожали. Но силы изменили ему опять, и он снова упал в обморок.

– Это мой брат! – проговорил граф, который уже при одном виде его в таком ужасном и жалком положении простил ему мгновенно все те преступления, которые он сделал против графа и его жены.

– Твой брат, – повторила графиня де Кергац, и ею овладело то состояние, в котором находился Арман.

Нищего перенесли в коляску, и граф крикнул ямщику:

– До Магни остается всего три лье – хоть убей лошадей, а доезжай до этого замка в три четверти часа.

Ямщик ударил по лошадям, и коляска понеслась быстрее молнии.

Когда через некоторое время после этого нищий открыл свои глаза, он находился уже не на большой дороге, но в постели, стоявшей в обширной и хорошо меблированной спальне.

Около него сидели мужчина и женщина и внимательно слушали, что говорил низенький человек – доктор.

– Эта продолжительная бесчувственность, – говорил врач, – происходит от чрезмерного изнурения организма голодом, сопряженным с громадными переходами. Вы видите – ноги распухли. Он сделал со вчерашнего дня, вероятно, не менее двадцати лье.

– Андреа, – прошептал де Кергац, нагибаясь к нищему, – ты здесь у меня… у своего брата… у себя.

Андреа, так как это был действительно он, продолжал смотреть на него испуганным взором. Судя по выражению его лица, можно было подумать, – что он видит какое-нибудь ужасное видение, которое тщетно желает прогнать от себя.

– Брат, – повторил де Кергац растроганным ласковым голосом, – брат, ты ли это?

– Нет, нет, – бормотал он, – я не Андреа, я нищий, у которого нет ни родных, ни крова. Человек, которого преследует страшная судьба и которого постоянно мучают угрызения совести. Я один из тех великих преступников, которые добровольно приняли на себя обет скитаться всю жизнь.

Граф де Кергац радостно вскрикнул.

– О, брат! – прошептал он, – наконец-то ты раскаялся.

И при этих словах он сделал знак рукой. Жанна поняла его и вышла вместе с доктором. Когда Арман остался один с виконтом Андреа, он взял его за руку и сказал:

– Мы дети одной матери, и если ты искренне раскаялся…

– Наша мать… – прервал его глухим голосом Андреа. – Я был ее палачом, – и затем добавил:

– Брат, когда я отдохну немного и когда мои распухшие ноги позволят мне продолжать мой путь, ты мне позволишь, конечно, опять идти. Кусок хлеба и стакан воды – вот все, что мне нужно. Нищему Жерому ничего больше не нужно.

– Боже! – прошептал граф де Кергац, сердце которого болезненно сжималось при виде его. – До какого ужасного, брат, ты дошел положения?

– До добровольной нищеты, – ответил ему тихо Андреа. – Раз раскаяние осенило мою душу, и я решился искупить все мои преступления.

Я не растратил те двести тысяч франков, которые получил от тебя, но положил их в нью-йоркский банк, а проценты с этого капитала поступают ежегодно в кассу для бедных и больных. Я теперь не нуждаюсь ни в чем. Я посвятил себя хождению по миру и прошению милостыни. Я ночую обыкновенно в конюшнях или просто где-нибудь около дороги. Может быть, когда-нибудь в будущем бог, которому я молюсь и день и ночь, смилуется надо мной и простит меня.

– Аминь! – прервал его граф. – Во имя великого бога, я прощаю тебя, брат!

И, обняв Андреа, он добавил:

– Мой возлюбленный брат, хочешь ли ты жить вместе со мной, не как мошенник или преступник, но как мой друг, мой равный – сын моей матери, как заблудившийся грешник, для которого, после его раскаяния, открылись объятия всех? Оставайся, брат, между мной, моей женой и ребенком ты будешь счастлив, так как ты прощен!

Через два месяца после этой сцены мы встречаемся с графом Арманом и его женой во время их разговора в маленьком кабинете их старого отеля в улице св. Екатерины в Париже. Это было в начале января, часов в десять утра.

– Мое милое дитя, – говорил граф, – я был вполне счастлив твоей любовью ко мне, но теперь я положительно счастливейший человек во всем мире с тех пор, как раскаяние моего дорогого брата возвратило нам его.

– О, – возразила Жанна, – бог велик и добр, и он настолько смилостивился над ним, что он сделался теперь человеком святой жизни.

– Бедный Андреа, – прошептал граф, – какую примерную он ведет теперь жизнь. Какое раскаяние! Моя милая Жанна, я открою тебе ужасную тайну, и ты увидишь, насколько он изменился.

– Боже! Что же это еще? – спросила она с беспокойством.

– Ты ведь знаешь, на каких условиях Андреа поселился у нас, то есть он по наружности только живет нашей жизнью, на самом же деле он занимает маленькую холодную комнатку на чердаке, проводит все свое время в посте и молитвах и не позволяет себе никогда ни малейшей прихоти, ни излишества.

– И, – добавила Жанна, – молится ежедневно с раннего утра до десяти часов.

– Это все еще пустяки, – перебил ее снова граф, – ты не знаешь, дитя мое, самого главного.

– Я знаю, – возразила Жанна де Кергац, – что нам стоило громадного труда и усиленных убеждений, чтобы удержать его от поступления в монастырь. Я знаю даже и то, что он ежедневно в десять часов утра уходит из отеля в улицу Коломбьер, где под скромным именем Андре Тиссо занимается в каком-то коммерческом доме перепиской бумаг, просиживая за этим делом до шести часов вечера и получая за свой труд скромное вознаграждение в сто франков в месяц.

– И он вынудил меня брать с него ежемесячно восемьдесят франков, – добавил Арман.

– Такое раскаяние, такое самоуничижение, такая примерная жизнь, – пробормотала Жанна в восхищении, – должны быть угодны богу, и я уверена, что он уже давно прощен.

– О, это все еще пустяки, мои друг, – продолжал граф, – если бы ты знала…

– Да говорите же, – возразила Жанна, – говорите, Арман, я хочу все знать.

– Андреа носит на себе власяницу, и все его тело представляет из себя сплошную рану.

Госпожа де Кергац вскрикнула.

– Это ужасно! – сказала она. – Это ужасно! Но как ты…

– Узнал, ты хочешь сказать?

– Да, – ответила графиня, кивая утвердительно головой.

– Сегодня ночью я долго не спал, занимаясь с Фернаном Роше и Леоном Ролланом. Они ушли от меня в два часа ночи. Еще за обедом я заметил, что Андреа был очень бледен, да к тому же и он сам жаловался на свое нездоровье. Итак, беспокоясь об нем целый вечер, я вздумал ночью навестить его. Ты ведь знаешь, что он сделал распоряжение, чтобы в его комнату никогда не входили слуги, так как он уверял, что делает это для того, чтобы самому убирать ее и делать себе постель. Но сегодня ночью я убедился, что ему незачем было делать постель, которая оставалась всегда нетронутой, – Андреа спал на голом холодном полу, не покрываясь ничем, кроме своей власяницы.

– Боже! – вскричала графиня, – и это в январе месяце!

– Он убьет себя, – проговорил, глубоко вздыхая, граф. – Я поднялся осторожно по лестнице и подошел к его двери. Постучав в нее и не получив никакого ответа, я приотворил ее и вошел в его комнату, и какую же ужасную картину я увидел перед собой: Андреа лежал на полу, около него горела свеча, а рядом с ней открытый том сочинений св. Августина. Несчастный от сильной усталости заснул, читая книгу. Тогда-то я увидел, что вся его спина и грудь были исцарапаны до крови ужасной власяницей. Ив эту минуту я понял, почему иное неловкое движение заставляло не раз бледнеть его лицо и проявлять на нем следы мучений.

– Арман, – прервала его госпожа де Кергац, – мы должны употребить все усилия, чтобы убедить его перестать терзать себя. Вы должны поговорить об нем со священником церкви св. Лаврентия, которого он избрал своим духовником.

Граф опустил голову.

– Андреа непоколебим, – прошептал он, – и я опасаюсь, что он погибнет под тяжестью этих добровольных испытаний. Он ужасно похудел и побледнел, он спит только тогда, когда усталость и утомление сбивают его с ног. Андреа необходим свежий воздух, деятельность и разнообразие. Я бы хотел убедить его сделать какое-нибудь путешествие. Но, увы! он мне, наверно, откажет в этом, и кто знает, а может быть, и уедет от нас.

– О, этого не будет! – вскричала Жанна. – Этот дорогой для нас раскаявшийся грешник… Постой, Арман, хочешь ли ты, чтобы я доказала ему, что провидение вполне удовлетворено, о, ты увидишь, мой дорогой Арман, как я буду красноречива и убедительна. Я должна его убедить!

– Послушай меня, – сказал граф, – у меня есть превосходная мысль для того, чтобы вырвать его из этого губительного состояния.

– В самом деле? – заметила радостно графиня.

– Увидишь, моя милочка.

И граф де Кергац задумался.

– Ты знаешь, – начал он, немного погодя, – что во время моего отсутствия Фернан Роше и Леон Роллан с помощью сестры Луизы помогли многим бедным. Фернан Роше и его молодая жена, которая в настоящее время патронесса новой церкви Сент-Винцент де Поль, заботилась о тех несчастных, которых обыкновенно называют позолоченной нищетой, то есть о бедных чиновниках, получающих крошечное жалованье, на которое им невозможно прокормить своих громадных семейств. Леон Роллан и его прелестная и добродетельная жена занимались предместьем св. Антония – местностью самой обширной и самой бедной в Париже.

У Леона громадная мебельная мастерская, в которой работает больше двухсот бедняков, а Вишня открыла модный магазин, где занимается множество молодых сироток, которые бы, наверное, погрязли в пороке, если бы только они были оставлены на произвол судьбы. И наконец, госпожа Шармэ выбрала для себя ту часть Парижа, где она когда-то была известна под именем Баккара.

– Я все это знаю, мой друг, – заметила графиня.

– Итак, бедные и несчастные, – продолжал де Кергац, – ничего не потерпели от моего отсутствия. Но этим еще не все было наполнено. Если деяния добра шли своею дорогой, то деяния справедливости и правосудия не подвигались вперед.

– Что ты этим хочешь сказать? – прервала его графиня.

– Слушай, Жанна, слушай меня! – Граф продолжал:

– Однажды вечером, или лучше сказать – ночью, лет десять тому назад на террасе одного из громадных домов Парижа встретились два человека. Оба они смотрели с высоты на обширный Париж, кипящий карнавалом. Один из них громко крикнул: «Вот обширное поле сражения для того, кто может иметь достаточно золота к услугам зла. Видите вы этот необъятный город – в нем для человека, располагающего свободными капиталами, найдется множество невинных девушек, продажных душ, мошенников, убийц и т. д. Вот великое и приятное наслаждение». И этот человек смеялся, говоря эти слова. Можно было подумать, что это был сам сатана или Дон-Жуан, отживший свой век и начинающий новую жизнь.

– Итак, – окончил граф, – человек, который говорил таким образом, был Андреа, а другой – я. Но ты знаешь, в чем заключалась борьба зла и добра и как зло было побеждено. Но ведь Андреа не был единственным представителем зла. Париж вмещает еще массы подобных ему. О! сколько еще виновных достойны наказания, и сколько жертв, которых нужно отнять у них.

Госпожа де Кергац внимательно слушала.

– Я понимаю тебя, – проговорила она наконец. – Ты хочешь возложить на раскаявшегося Андреа отыскание и предотвращение преступлений.

– Ты отгадала, мое дитя, может быть, хоть это занятие в пользу добродетели развлечет его.

– Мне кажется тоже, – ответила госпожа де Кергац. В это время внизу у швейцара раздался звонок.

– Вот и донесения моих агентов, той полиции, которую я держу от себя. Люди, служащие у меня, преданы мне, усердны. Но им необходим руководитель и наставник.

Лакей подал графу конверт, Арман проворно распечатал его и прочел.

На осьмушке почтовой бумаги было написано следующее:

«Тайные агенты господина графа напали в настоящее время на странное и таинственное общество, которое уже в продолжение двух месяцев волнует целый Париж».

– Ого! Ого! – прошептал Арман и продолжал чтение.

«Это общество, – доносил тайный корреспондент, – кажется, пустило корни во всех слоях города Парижа. Его основания, члены, начальники и средства к существованию еще неизвестны для нас. Одни только результаты его деятельности уже стали проявляться в самых ужасных формах. Цель этого общества бандитов заключается в том, чтобы, несмотря ни на какие средства, захватывать в свои руки компрометирующие бумаги, посредством которых мог бы быть нарушен семейный покой. Какое-нибудь неосторожно написанное письмо грозят послать ее мужу и т. д. и т. д. Это общество, назвавшееся клубом червонных валетов, распространило свои действия повсюду…»

«Агенты господина графа, – оканчивалась эта корреспонденция, – деятельно работают, но до сих пор им удалось только узнать то, что выше изложено».

– Смотри, – сказал тогда граф Арман, – разве не виден во всем этом перст божий. Мы только что искали средство занять чем-нибудь Андреа, и вот тебе это донесение.

И в то время, как Жанна пробегала глазами это письмо, Арман позвонил.

– Пошлите мне Германа, – приказал он вошедшему слуге.

Герман был старый слуга и доверенное лицо графа.

– Ты сейчас поедешь в улицу Вье-Коломбьер и попросишь моего брата тотчас же приехать домой.

Герман уехал. Через час после этого вернулся Андреа.

Для тех, кто знал когда-нибудь Андреа, он был теперь положительно неузнаваем.

Он был бледен, истощен, ходил, опустив глаза в землю, и притом нередко все его тело нервно вздрагивало, как бы от сильных страданий.

Он едва посмотрел на графиню, как будто в эти четыре года его постыдное поведение с ней не могло еще забыться им.

– Дорогой брат, – прошептал Арман, крепко сжимая его руку.

– Вы требовали меня, Арман, – проговорил Андреа дрожащим голосом. – Я поторопился оставить свое бюро.

– Я звал тебя, дорогой Андреа, – заметил граф, – потому что я нуждаюсь в тебе.

В глазах Андреа блеснула радость.

– О, нужно ли умереть за вас? Арман улыбнулся.

– Нет, – ответил он, – нужно сперва пожить.

– И пожить разумно, мой милый брат, – добавила госпожа де Кергац и, взяв обе руки Андреа, крепко сжала их в своих руках.

Андреа покраснел и хотел освободить их.

– Нет, нет! – говорил он. – Я недостоин вашего внимания.

– Брат мой!

– Оставьте! Оставьте бедного грешника и дайте ему нести его крест.

Жанна подняла свои глаза к небу.

– Это святой! – подумала она.

– Брат! – сказал тогда де Кергац, – ты ведь знаешь, что я принял на себя задачу.

– О, – заметил Андреа, – честную и святую задачу, брат.

– И я нуждаюсь в твоей помощи для продолжения моих действий.

Виконт Андреа вздрогнул.

– Я уже давно хотел просить тебя, Арман, принять меня в участники твоих дел, но я недостоин этого. Увы! Что сделается с милостыней, когда она пройдет через мои загрязненные руки.

Брат, – ответил ему Кергац, – милостыня не состоит только в том, чтобы подавать ее обыкновенным образом. Необходимо также наказывать или предупреждать зло.

И при этом Арман рассказал своему брату организацию своей полиции.

Андреа слушал его очень внимательно и, казалось, даже был очень удивлен тем, что узнал.

– Итак, брат, мужайся и сделайся разоблачителем зла.

Андреа слушал внимательно и молчал. Но вдруг он поднял голову, в его глазах мелькнула молния огня.

– Хорошо, – сказал он, – я буду таким человеком. Граф де Кергац радостно вскрикнул.

– Я буду, – продолжал виконт, – мстителем тех людей, которых ваши агенты не могли открыть. Я узнаю их законы, членов, начальников и разоблачу их.

И во время произнесения им этих слов в нем сделалась мгновенная перемена.

Перед графом де Кергацем стоял снова высокий, гордо надменный сэр Вильямс, и на губах его мелькнула холодная, зло-насмешливая улыбка.

Жанна взглянула на него и невольно затрепетала, но испуг ее продолжался недолго – перед ней опять сейчас же стояла смиренная изнуренная и слабо-тщедушная личность раскаявшегося Андреа. В эту минуту дверь в комнату отворилась, и на пороге ее показалась фигура женщины, одетой во все черное.

Подобно виконту, эта женщина была только своей тенью.

Одна только ее красота еще не поддалась той метаморфозе, которая произошла с Баккара, когда она сделалась сестрой Луизой. Да, она была в полном и точном значении слова кающеюся Магдалиной.

Баккара, да простят нас, что мы будем называть ее этим именем, была все еще красавица. При виде ее Жанна бросилась к ней и взяла ее за руки.

– Здравствуй, моя милая сестра, – сказала она.

И Баккара, подобно Андреа, тихо отняла от нее свои руки и чуть слышно прошептала:

– Ах, сударыня, я даже недостойна поцеловать подол вашего платья.

Тогда граф Арман де Кергац взял Баккара и Андреа за руки и сказал:

– Вы оба раскаявшиеся, и раскаяние ваше спасло и подняло вас, соединитесь для общей цели и блага: вы оба вполне достойны сражаться под одним знаменем, бороться против распространения зла.

Баккара взглянула тогда на Андреа, и сердце ее мгновенно похолодело.

Ей казалось, что какой-то тайный голос шептал ей:

– Может ли этот чудовищный злодей раскаяться когда-нибудь?! Нет и нет!

II

Покуда все это происходило в отеле графа де Кергаца, на противоположном конце Парижа, то есть в предместье Сент-Оноре, на углу маленькой улицы Берри, впрочем, несколько позже, разыгралась сцена совершенно противоположного характера.

Была уже глубокая ночь, и весь Париж, окутанный густым туманом, покоился глубоким сном.

В то время, когда на часах церкви св. Филиппа било одиннадцать часов, несколько человек, пришедших с разных сторон, прошли незаметно в улицу Берри и потихоньку проскользнули в двери одного простенького домика этой улицы.

Эта дверь вела в длинный и темный коридор, который оканчивался не лестницей в верхний этаж дома, но, наоборот, спускался вниз под землю. Когда первый из посетителей отсчитал пять ступеней, то он, был внезапно схвачен, и чей-то голос глухо спросил его:

– Куда вы идете – может быть, вы хотите украсть мое вино?

– Любовь очень полезная вещь, – ответил этот ночной посетитель.

– Хорошо, – сказал ему на это голос.

И вслед за этим отворилась дверь, и лестница несколько осветилась.

Через несколько секунд посетитель вошел в подземную залу, которая вполне достойна коротенького описания.

Это было попросту отделение большого винного погреба, по стенам которого стояло около дюжины кресел.

Затем на опрокинутой бочке лежала доска, а посредине погреба стоял стол, на котором помещалась лампа.

Перед столом стояло кресло.

Оно служило председательским местом для главы этого общества.

Около лампы на столе лежала толстая книга, но тот, кто бы посмотрел ее, наверное, был бы не в состоянии определить, на каком языке она написана.

Человек, который встретил первого посетителя, задавал свой вопрос еще пяти человекам и получал всякий раз от каждого из них все тот же ответ; наконец, запер дверь на ключ и занял свое председательское место.

Этот человек был еще очень молод. Ему было не больше восемнадцати-двадцати лет. Впрочем, никто не мог решить этого вопроса. Он был одет, как одевались тогда все богатые и независимые молодые люди.

Несмотря на его молодость, во всей его фигуре проглядывала какая-то особенная самоуверенность и наглая насмешка над всем миром.

А его взгляд, казалось, господствовал над всеми шестью человеками, которых он впустил.

Все шесть посетителей были закутаны в длинные черные плащи.

Когда они сняли их, то председатель этого собрания оглядел каждого из них испытующим взглядом.

Первый из вошедших в залу и сидевший ближе всех к столу был человек уже пожилых лет, высокого роста, худощавый, украшенный множеством орденов и в парике. Во всей его фигуре проглядывало что-то военное.

Председатель, обратился к нему и сказал:

– Здравствуйте, майор, вы очень аккуратны. Второму из этого общества было не больше тридцати лет. Он носил длинные волосы и вообще смахивал на артиста.

– Здравствуйте, Фидиас, – сказал председатель, указывая место с левой стороны стола.

Третий был не старше самого председателя.

Он принадлежал к числу тех молодых людей с лорнеткой в глазу и с маленькими закругленными усиками, которых мы можем видеть постоянно в первом ряду кресел на всевозможных пикантных спектаклях и концертах и вообще во всех салонах среднего общества.

Но, как и у президента, у него был насмешливый и дерзкий взгляд.

– Здравствуйте, барон, – сказал опять председатель. Четвертый из этого общества совершенно отделялся от трех первых.

Это не был элегантный денди или молодой светский человек, ухаживающий за актрисами и посещающий Торгона и английское кафе, но он был просто ливрейный лакей.

Но это был не простой лакей, а слуга, доверенное лицо своего господина, человек в таком возрасте, что мог с успехом ухаживать за горничными и камеристками и подчас исполнял роль провинциальных дядюшек и деревенских нотариусов.

Поклон, с которым обратился к нему председатель, заключал в себе столько любезного и таинственного, что ясно указывал на то, как высоко его ценят.

Пятый из них был уже пожилой, старик, но старик крепкий, привычный к разным упражнениям.

Его лицо было покрыто странными следами каких-то знаков. Были ли это следы оспы, или ожога купоросом, или порохом, это невозможно было решить, это была глубокая тайна.

Он был одет так, как будто собирался ехать на бал.

И, наконец, шестой и последний из всего этого общества был самым странным существом высокого роста и почти оливкового цвета. Его короткие курчавые волосы вились, как у барана.

В среде, где он жил, его называли Шерубен де Шармер.

Когда все посетители заняли свои места, то председатель еще раз поклонился им общим поклоном и занял свое место.

– Господа, – начал тогда он, – наше общество, основанное нами под названием «Клуб червонных валетов», состоит в настоящее время из двадцати четырех членов, в большинстве случаев незнакомых один другому, что и составляет большую гарантию для управления.

Шесть членов этого общества, не видавшиеся никогда между собой, посмотрели с большим любопытством друг на друга.

– Каждый из вас, – продолжал председатель, мог познакомиться раньше с законами нашего клуба, прежде чем войти в число его членов, главным условием для которого должно быть безусловное повиновение нашему таинственному начальнику, которого знаю только я один.

Все шесть членов клуба молча поклонились.

– Итак, – продолжал председатель, сегодня вас соединило здесь приказание нашего начальника, чтоб вы могли познакомиться, так как вам предстоит работать почти всем сообща. Мы находимся у конца одной операции, которая может принести нам баснословное богатство. – При этих словах обществом овладело особенное внимание. – В чем заключаются планы нашего начальника, я не знаю хорошенько. А мои обязанности заключаются только в том, чтобы дать вам известного рода инструкции.

– Вы, господин майор, бываете в свете?

– Да.

– И вы знакомы с маркизой Ван-Гоп?

– Да, – ответил опять майор Гарден, махнув утвердительно головой.

– У нее в среду бал, – продолжал Рокамболь.

– Слышал.

– И вас пригласят, вероятно, на него?

– Конечно.

– Ну-с, так потрудитесь представить вот этого молодого человека маркизе, – проговорил председатель, указывая на того из членов клуба, который назывался Шерубен.

Майор молча взглянул на него и поклонился. Затем Рокамболь обратился к лакею в ливрее. – Вы жили у герцога Шато-Мальи?

– Да, – ответил тот.

– И, вероятно, хорошо изучили его привычки?

– Да, я всегда старался изучать характеры своих хозяев.

– Отлично. Это нам пригодится. Итак, вам отказал герцог?

– Я сам сделал это по вашему требованию.

– Ну, да, я и говорю это.

– Вы отправитесь на улицу Сент-Луи к слесарю и, зайдя в его лавочку, скажете ему: «Я видел Николо» – и вслед за этим закажете ему сделать два ключа по образцу, который должен быть у вас, если вы исполните мои инструкции.

Ливрейный лакей молча вынул из кармана ключ.

– Теперь, господа, я закрываю заседание, – проговорил Рокамболь.

Все последовали его примеру и, одевшись, молча вышли из погреба.

Проводив их, Рокамболь запер дверь и вошел за перегородку комнаты, где находился уже известный нам сэр Вильямс в смиренном костюме Андреа.

– Так ли? – спросил его Рокамболь. Сэр Вильямс молча кивнул головой.

– Пойдем к тебе, – заметил он тихо.

Председатель клуба червонных валетов задул лампу и сделал несколько шагов вперед. Сэр Вильямс пошел вслед за ним.

Рокамболь подошел к двери и отворил ее.

– Идемте, – сказал он, беря сэра Вильямса за руку и увлекая его.

Он вывел его в коридор и, вместо того, чтобы идти по нему, повернул несколько вправо и поднялся по лестнице в первый этаж.

Капитан поднялся за ним наверх, который казался тоже необитаем.

Выходя из погреба, Рокамболь задул лампу, так что они шли в глубокой темноте.

Поднявшись на первый этаж, председатель клуба червонных валетов отворил дверь и ввел Андреа в роскошно меблированный кабинет, наполненный громадным количеством платья и вообще разных вещей, которые могут быть необходимы всякому молодому человеку при разных обстоятельствах.

Рокамболь вошел. Капитан последовал за ним, и когда таинственная дверь заперлась за ними, то он сейчас же убедился, что она так хорошо скрыта под большим дорожным сундуком, что никому и в голову никогда не может прийти, что за этим сундуком скрывается проход.

– Вы видите, дядя, что теперь господин виконт де Камбольх не имеет ничего общего с этим негодяем, который председательствует в клубе червонных валетов и сходит в погреб по потайной лестнице.

Говоря таким образом, Рокамболь засмеялся и отворил вторую дверь.

Тогда сэр Вильямс очутился на пороге маленькой спальни, убранной с таким кокетством, что она могла бы составить собой идеал какой-нибудь аристократки или артистки.

В камине горел заманчивый огонек.

– Капитан, – проговорил Рокамболь, подвигая сэру Вильямсу удобное и большое кресло. – Нам будет здесь, у огня, гораздо лучше, чем в гостиной. Я стараюсь удалиться от своего человека. Эта каналья из честнейших людей, а потому я и постараюсь при первой возможности отделаться от него.

– Это от тебя вполне зависит, сын мой, – ответил баронет с чисто отеческой нежностью.

Рокамболь прошел через свою гостиную и, выйдя в переднюю, где дремал его лакей, разбудил его и сказал:

– Жак, перенеси этот стол в мою спальню, я буду ужинать с дядей около камина.

Дядей Рокамболь называл сэра Вильямса.

Лакей поторопился немедленно исполнить приказание своего господина.

Когда все было готово, Рокамболь отпустил лакея, сказав ему:

– Ты можешь идти спать. Лакей поклонился и вышел.

Рокамболь запер за ним дверь, опустил гардины и сел на свое место.

– Мы теперь, дядя, одни, – сказал он, – и можем поговорить.

– И мы поговорим, мой сынок, так как мне нужно дать тебе много инструкций. Но раньше всего – где помещены твои финансы?

– Мои или клуба?

– Черт побери! Конечно, твои.

– Увы! – заметил печально Рокамболь, – они находятся в самом грустном виде. Я проиграл вчера сто луидоров. Вы мне посоветовали.

– Отлично, очень хорошо. Необходимо уметь проигрывать. Это, выходит, сеять немного, а собирать обильно.

– У меня на конюшне три лошади, – продолжал Рокамболь, – лакей, грум. Титина тоже чего-нибудь да стоит.

– Ты бросишь ее. Титина чересчур вульгарная женщина. Я тебе найду получше ее.

– Все это, – продолжает Рокамболь, – при разумном ведении дела составляет бюджет в сорок тысяч ливров годового дохода.

– Как!? – вскрикнул баронет. – Ты тратишь такую сумму!?

– Пока нет еще, но вы бы могли, дядя, прибавить и еще кое-что.

– Хорошо, если ты будешь дельно работать.

– Черт побери! Мне кажется, что я недурно веду дела.

– Гм! Относительно…

И сэр Вильямс улыбнулся самым добродушным образом.

– И если бы вы давали одним тысячным билетом более…

– В год или в месяц?

– В месяц, дядюшка.

– Мой сын, – заметил серьезно баронет, – бог свидетель, что я не имею привычки жалеть для дела каких-нибудь пустяков вроде свечных огарков.

– О, я это хорошо знаю, – ответил Рокамболь.

– Но, однако, я ожидаю того, что у нас называется коммерцией.

– Это верно, дядя.

– Это мое правило. Впрочем, если ты желаешь тысячной прибавки, то я не вижу причины отказать тебе в ней.

– Вы знаете, дядя, что я не сплю за работой.

– Дело в том, – проговорил сэр Вильямс, – что теперешнее дело стоит того, чтобы о нем подумать.

– Я вполне уверен в этом, дядя, так как вы мне сказали, что дело стоит кой-чего.

– Оно колоссально… баснословно, – ответил холодно баронет.

– Можно узнать, в чем оно заключается?

– Конечно, так как я вполне доверяю тебе.

– Ваше доверие хорошо помещено, – заметил тихо Рокамболь, – я уже больше не дурак, чтобы изменять вам.

– Ясно, – прервал его хладнокровно сэр Вильямс, – что между подобными нам личностями преданность, благодарность и подобные слова – мыльные пузыри. Между мной и тобой заключаются выгоды. Истинная дружба не имеет других законов.

– Вы, верно, говорите о золоте, дядя.

– Если ты найдешь кого-нибудь, кто покажется тебе более энергичен и более выгоден для тебя, то ты не останешься моим.

– Я никогда не был подлецом, – ответил Рокамболь, наливая баронету в стакан вина.

– Но так как ты не найдешь человека лучше меня, то я и не стесняюсь открыться и доверить тебе часть моих планов.

– Посмотрим их.

– Во-первых, – спросил сэр Вильямс, – как ты находишь мою комедию, которую я разыграл, чтобы вернуться в семейство моего брата?

– О, великолепно! – ответил Рокамболь с восторгом. – Ваша бесчувственность на большой дороге была так хорошо разыграна, что если бы я не был почтальоном, то вас бы, наверное, раздавили. Сцена встречи, раскаяние, угрызения совести и ваша жизнь – все это стоит вне всякой похвалы, дядя.

– Не правда ли?

– Только, – возразил Рокамболь, – я не понимаю одного: что вам за охота продолжать так долго играть эту роль Мне кажется, что это просто невыносимо.

– Что делать. А необходимо, чтобы я постепенно приготовил мою маленькую месть. Они все теперь в моих руках.

И баронет счел по пальцам.

– Во-первых, Арман – хозяину честь.

– Вы знаете, – заметил Рокамболь, – что у меня для него приготовлен ловкий удар ножа.

– Погоди еще. Черт побери, как ты торопишься! Жанна еще не любит меня, а нужно, чтобы она полюбила. Да и ребенок наследовал бы ему.

И адская улыбка, которая появилась в это время на губах баронета, оледенила душу Армана де Кергаца.

– За ним, – продолжал сэр Вильямс, – следует mademoiselle Баккара. О, эта, в тот день, когда она будет в моих руках, горько пожалеет, что ушла от доктора Бланш.

– Однако она очень мила, – заметил Рокамболь, – но она дурно окончила. Если бы она вела себя как следует, ей предстояло бы прелестное будущее. Женщина, подобная ей и в ваших руках, дядюшка, проложила бы себе славную дорогу.

– В моих руках есть одна особа, подобная ей.

– Ого! Увижу я ее?

– Я тебя познакомлю с ней, если ты будешь умен, – возразил баронет отеческим тоном, как бы обещая своему сыну какую-нибудь игрушку.

– Честное слово, дядюшка! – вскричал Рокамболь, растроганный до глубины души подобным вниманием к его особе, – если бы чувствительность была сродни мужчинам, то я бы расцеловал ваши руки. Вы просто сливки всех дядюшек.

– Ладно, – ответил, улыбаясь, сэр Вильямс. – Но все-таки давай продолжать наш счет: после Баккара я, конечно, не позабуду нашего друга Фернана Роше. Этот господин не желал побывать невинным на галерах, так его пошлют туда за преступление. Он очень богат, чтобы украсть, ну так мы сделаем из него убийцу. Ты знаешь, любовь очень полезная вещь.

– A mademoiselle Эрмина? – полюбопытствовал Рокамболь.

– Мой милый, – проговорил баронет с убийственным спокойствием, – если мне отказывает женщина, которую я хотел сделать своей, то я сумею раздавить эту женщину так, чтобы она погрязла и потопила с собой в своем позоре свое счастье, спокойствие, дорогое имя.

– Трое, – сосчитал Рокамболь.

– Затем, – продолжал баронет, – мы, конечно, устроим что-нибудь и для этого честного Леона Роллана – мерзавца, из-за которого у меня убили Коляра.

– А Вишня? – спросил еще раз негодяй.

– Между нами говоря, – ответил ему сэр Вильямс, – я не хочу делать вреда Вишне. Только эта старая каналья Бопрео, к которому я еще питаю маленькую слабость, влюблен в нее, как и в первые дни их встречи, и я…

– Все ли это?

– Да… Кажется…

– Но Жанна?

– О, эта, – сказал сэр Вильямс, – я ее ненавижу, но я любил ее. – Это слово в устах ужасного начальника клуба червонных валетов было равносильно смертному приговору для графа Армана де Кергаца.

– Дядя, – проговорил Рокамболь, – а можно узнать, что вы желаете предпринять в отношении всех этих Особ?

– Нет, – ответил решительно баронет, – неужели ты не знаешь, мой сын, что человек, который хочет отомстить за себя, должен скрывать от других план своей мести.

– Итак, вы будете продолжать носить по ночам власяницу?

– Конечно.

– И спать зимой в нетопленой комнате?

– Да.

– И работать по двенадцать часов в день, занимаясь перепиской?

– Нет, так как мой любезнейший братец дал мне теперь, другое занятие.

– Уж не сделал ли он вас своим управляющим? – спросил насмешливо Рокамболь.

– Лучше этого, мой друг: он назначил меня начальником своей полиции.

Рокамболь, подносивший в это время ко рту стакан с вином, откинулся назад и разразился гомерическим смехом.

– Невозможно! – вскричал он.

– Да, мой сын, – продолжал баронет, между тем как в его глазах просвечивал адский огонь. – Вот до чего дошел этот человек – у него есть своя полиция. Ты знаешь, мой милый, какая это полиция. Это просто сборище глухих и слепых. Эта полиция могла узнать только то, что уже успело обежать весь свет, то есть то, что есть клуб червонных валетов.

– Боже! – вскрикнул Рокамболь, подскакивая на своем месте, – что вы наделали, дядя!

– Отличную штуку: я сделал громоотвод. Представь только себе то, что как бы ни была худа эта полиция, но ведь она могла когда-нибудь наткнуться на какое-нибудь дело нашего общества.

– Это верно, – заметил Рокамболь.

– Итак, – продолжал сэр Вильямс, – самое дельное – парализовать действия этой полиции и направлять ее. Я признаю этот способ и одобряю его. Я поместил маленький документ куда следует. Этот документ говорит о клубе червонных валетов, об их обществе и целях. Но подробности были скрыты. Тогда-то граф поторопился вверить мне новую великую обязанность: открыть начальника этого общества.

– Ну, так что же вы теперь будете делать? – спросил председатель клуба червонных валетов.

– Я открою этих бандитов.

– У! – прошептал пораженный Рокамболь.

– То есть ты снарядишь четырех или пять человек, которым мы сообщим только одни пустяки и которым дадим вообще ничего не значащие поручения, и таким образом, отдав их в руки полиции, мы доставим возможность удовлетвориться вполне правосудию и вместе с тем спасем все наше общество. Ну, что ты на это можешь сказать?

– Дядя, – пробормотал Рокамболь, находясь в каком-то немом восторге, – вы просто великий человек – гений.

– Необходимо же быть хоть чем-нибудь на этом свете, – ответил смиренно сэр Вильямс.

– Итак, – возразил Рокамболь, – все это великолепно, но если вы сохраняете в тайне вашу месть, то не должен ли я, по крайней мере, знать кое-что и о том предприятии, которое вы называете гигантским и для которого вы приказали мне собрать тех шестерых членов нашего общества, которых вы видели сегодня вечером.

Осторожный человек должен всегда сохранять свое последнее слово до самого конца.

Баронет отодвинул стол, закурил сигару, откинулся в своем кресле, вздохнул несколько раз и медленно сказал:

– Ты знаешь уже, что богатый голландец маркиз Ван-Гоп проводит зимы в Париже. Он получил около шестисот ливров годового дохода, но все это ничто в сравнении с тем. что он мог бы иметь, если бы он не женился.

– О, – заметил Рокамболь, – вот это так странно.

– Это вот следствие чего. У маркиза Ван-Гопа был дядя. Этот дядя покинул родину без гроша и, отправившись в Индию, поступил там на службу компании и вскоре приобрел баснословное состояние. После своей смерти он оставил двадцать миллионов своей единственной дочери, прижитой им с одной индианкой, эта дочь была помещена в один из английских институтов.

Ну, – прервал Рокамболь, – это начинает пахнуть романтическим.

– Роман есть история жизни, мой сын, – возразил ему серьезно баронет. – Но я продолжаю. Десять лет тому назад маркиз отправился в Индию, чтобы повидаться со своим дядей, там он влюбился в свою кузину, Кузина не замедлила сделать то же и категорически объявила своему отцу, что она не будет ничьей женою, кроме него.

Но, на беду, маркиз, по обыкновению всех богатых голландцев, вздумал предпринять путешествие. Он начал с Антильских островов, побывал в испанской гавани, где и влюбился тотчас же в молоденькую креолку по имени Пепа Альварес. Маркиз был молод и легкомыслен, и вместо того, чтобы жениться на своей кузине, он вступил в брак с сеньоритой Пепой Альварес.

– Глупец, – пробормотал Рокамболь, – разве можно обращаться так с двадцатью миллионами.

– Положим. Я продолжаю. Но маркиз не воображал, какой вулкан страсти он зажег в сердце молодой индианки. Она полюбила его. Вот уже восемь лет, как маркиз женат, и уже пять лет, как индианка только и мечтает о том, как бы ей отомстить.

– Следовательно, она ненавидит маркиза?

– Напротив. Она обожает его больше, чем когда-нибудь.

– Боже! – заметил простодушно Рокамболь. – А между тем нет ничего легче, как избавиться от соперницы, когда человек родился в Индии и владеет притом двадцатью миллионами.

Сэр Вильямс пожал плечами.

– Ты еще молод, – заметил он с презрением. Рокамболь внимательно посмотрел на него.

– Черт побери! – заметил он. – Мне кажется, что есть более пятидесяти способов сделать человека вдовцом. Если бы эта индианка дала мне сто тысяч франков…

– Она обещала мне пять миллионов, – ответил холодно баронет.

Рокамболь вскрикнул от удивления.

– И маркиза жива еще? – спросил он.

– Да, – ответил баронет.

– В таком случае она обещала вам их только час тому назад.

– Нет, уже целый год.

– И вы…. ждали?

– Мой сын, – прервал его сэр Вильямс, – наш разговор доказывает мне…

– Что?

– То, что ты недурной исполнитель, но очень плохой сообразитель.

– Но?.. – спросил Рокамболь, кусая себе губы.

– Неужели ты предполагаешь, – начал внушительно сэр Вильямс, – что если какая-нибудь женщина любит мужчину, который не любит ее, а любит, наоборот, другую женщину, то достаточно убить эту женщину, чтобы он полюбил ту?

– Вы правы, дядя.

– Но пойми же, молодой повеса, что маркиз любит свою жену и что если бы его жена умерла, то он был бы способен убить себя. И тогда индианка потеряла бы все.

– Я понимаю, наконец, дядя.

– На самом же деле надо устроить дело так, чтобы маркиз не любил своей жены, когда она умрет, и вместе с тем не любил бы и другой женщины, кроме индианки.

– Черт побери!

– Так как индианка поняла это очень хорошо, то ей и не оставалось больше ничего делать, как обратиться ко мне и предложить мне пять миллионов.

.. – Где вы ее встретили? – спросил Рокамболь, заинтересованный рассказом баронета.

– В Нью-Йорке в прошлом году; о, это целая история, которую я тебе и расскажу.

– Послушаем, – пробормотал Рокамболь. Баронет закурил вторую сигару и продолжал:

– Это было за несколько дней до нашего отъезда из Нью-Йорка. Вообще, надо сказать, нам очень не посчастливилось в Америке, где наш баланс то поднимался, то опускался, так что я уехал в Европу всего со ста тысячами франков – как видишь, очень незавидной суммой, если принять во внимание наше трехлетнее пребывание в Соединенных Штатах.

Однажды вечером мимо меня проехала карета, запряженная четырьмя лошадьми. В этой карете сидела женщина лет двадцати пяти, но с такой странной физиономией, что я ее никогда не забуду. Эта женщина и я обменялись взглядами. Карета остановилась.

– Кого вы ищете? – спросил я ее.

– Твердого человека, – ответила она.

– Вы страдаете, верно, от любви, и вы подобны теперь игрушке, у которой отняли, ее тигра?

– Да, – ответила она. – Я ненавижу насмерть.

– Мщение стоит дорого.

– У меня двадцать миллионов, – ответила она холодно.

Я не нашел нужным расспрашивать больше и поместился около нее.

Она сделала знак, и наш экипаж проворно поехал и остановился вскоре за городом около небольшой виллы, находящейся в прелестном саду.

Я сошел первым и помог ей сойти.

Она посадила меня на диван и рассказала историю, которую ты уже знаешь.

– Я вас не знаю, – сказала она, – я не знаю, откуда вы, но я прочла в ваших глазах, что вы тот, кого я искала для моей мести.

– И вы не ошиблись, – ответил я. – Но что вы хотите сделать?

– Я люблю своего кузена и хочу быть его женой.

– Для этого нужно, – заметил я, – чтобы маркиза умерла.

–. Я это знаю, и нет ничего легче, как сделать это. У меня есть рабы, которые по первому моему слову закололи бы мою соперницу. Но он будет любить ее и мертвой. Я не хочу этого.

– Что вы дадите тому, кто уничтожит все препятствия и заставит вашего кузена полюбить вас?

– Все, что он захочет.

– В таком случае, – сказал я, – в тот день, когда вы сделаетесь маркизой Ван-Гоп, вы мне дадите пять миллионов.

– И она умрет?

– Да.

– Умрет и будет забыта?

– Умрет и будет проклинаема тем, кто ее обожал. Она пристально посмотрела на меня.

– Вы говорите, – промолвила она медленно, – что она умрет насильственной смертью?

– Да.

– От чьей же руки?

– От руки ее собственного мужа. Индианка радостно вскрикнула.

– О, – проговорила она, – разве это возможно?

– В Париже все возможно, когда я там.

– Но наконец…

– А! – сказал я. – Вы хотите узнать? Это бесполезно. Для вас довольно того, что через год маркиза будет убита и проклята своим мужем и. что через два месяца после этого вы выйдете замуж за вашего кузена, который и проведет остальное время своей жизни у ваших ног

Она молча встала и, подойдя к рабочему столу, отворила его.

– Вот вам и задаток, – заметила она, подавая мне листочек бумаги; я взглянул на него и прочел:

«Уплатить подателю сего пятьсот тысяч ливров. Моему банкиру г. Маршону в Лондоне.

Дай Натха Ван-Гоп»

Индианка понимала дело. Можно было безбоязненно начать свои услуги.

После этого она написала еще чек. Этот был написан в виде векселя.

«По предъявлении я уплачу подателю пять миллионов. Дай Натха, маркиза Ван-Гоп»

– Вы поставите число, – сказала она, – в день моей свадьбы, так как это обязательство будет действительно только с того дня.

– Сударыня, – сказал я, – я уезжаю завтра в Париж, где маркиз Ван-Гоп обыкновенно проводит зимы. Не думайте и не занимайтесь мной и будьте уверены, что я сдержу свои обещания. Если вы получите письмо из Буживаля, без подписи, в котором вас будут просить приехать, то не медлите.

Я простился с индианкой, и через два дня после этого мы были уже в открытом море.

– И… – полюбопытствовал Рокамболь, – виделись ли вы снова с Дай Натха, дядя?

– Вчера, – ответил баронет.

– Она в Париже?

– Два дня, она дожидается.

И при этих словах на губах сэра Вильямса показалась адская улыбка.

Рокамболь понял, что маркиза Ван-Гоп осуждена на смерть за пять миллионов пятьсот тысяч ливров.

Баронет пил кофе маленькими глотками, закуривая уже третью сигару.

– Дядя, – спросил Рокамболь, – можно спросить тебя еще об одном?

– Я сказал тебе все, что мог.

– Относительно маркизы: я понимаю ту ужасную драму, которую вы ей готовите. Но что это за госпожа Маласси?

– Это, – ответил баронет, – один из эпизодов этой ужасной драмы, как ты говорил. По виду госпожа Маласси не имеет ничего общего с маркизой Ван-Гоп, в сущности, – эти две дамы идут рука об руку.

– Как!? – вскрикнул Рокамболь.

– Маркиз Ван-Гоп связан с герцогом де Шато-Мальи.

– Он его банкир, кажется?

– Во-первых. Затем еще кое-почему.

– Но мадам Маласси любовница герцога.

– Я это знаю.

– Герцог женится на ней. Если ему это только дозволят сделать. И таким образом, он лишит наследства своего племянника.

– Вас, верно, интересует его племянник?

– Нет, но он заплатит пятьсот тысяч франков, если его дядя умрет от удара.

– Пятьсот тысяч франков не пять миллионов. Индианка гораздо великодушнее.

– Как смотреть на вещи. Но у меня еще много оснований, чтобы вести эти два дела одновременно.

– А! – вырвалось у Рокамболя, который был очень заинтересован делом.

– Во-первых, – продолжал сэр Вильямс, – маркиз Ван-Гоп и его жена положительно не знают, в чем заключаются требования госпожи Маласси, и знают только то, что герцог влюблен в нее и что он имеет намерение жениться на ней. Маркиза любит Маласси как свою родную сестру и считает ее самой честной женщиной и желает от всего сердца видеть вдову женой герцога.

Но маркиз имеет больше оснований. Маркиз любит свою жену и ревнует ее тень.

Племянник герцога был представлен к нему в дом два года назад и вздумал ухаживать за маркизой, через что и сделался смертельным врагом маркиза.

Маркиз Ван-Гоп, искренний друг старого герцога, и советовал ему жениться на госпоже Маласси.

– Это все? – спросил холодно Рокамболь. – До сих пор я, по правде сказать, не вижу еще основательных доводов вести и соединять эти два дела вместе.

– Это, пожалуй, верно. Но настоящая причина моих планов выясняется двумя словами: «Две женщины падают гораздо скорее, чем одна».

В тот день, когда Маласси полюбит, а она в таких годах, когда женщины не могут любить скрытно, она найдет нужным открыть о своей любви маркизе, которая, в свою очередь, будет так поражена этим, что откроется тоже госпоже Маласси.

– Все это очень верно, дядя, но…

– Но, – повторил баронет, наморщив бровь.

– Есть еще другая вещь.

– Может быть, только это последнее слово моего дела, и ты больше ничего не узнаешь.

И, сказав это, сэр Вильямс хладнокровно встал.

– После этого, – заметил Рокамболь, – имея в виду, что вы воплощенная мудрость, мне остается только просить вас извинить мне мою нескромность.

– Прощаю тебя, сын мой.

– А я прошу об одном слове. О пустяках… о цифрах.

– А ты хочешь знать о деньгах?

– Совершенно верно.

– Что ты хочешь знать?

– Дело в том, – начал негодяй, – что вы меня сделали вашим лейтенантом, и я управляю и даю после вас инструкции всем членам клуба червонных валетов.

Итак, было условлено, что половина всего поступает в вашу пользу, четверть мне и четверть членам клуба.

– То, что сказано, то уже сказано, мой сын.

– Будет ли то же самое и в деле Ван-Гоп – Маласси?

– Почти. То есть ты получишь миллион и миллион на остальных. Постой, знаешь, если хочешь, то мы не дадим ничего членам клуба.

– Идет. Но ведь это составляет только два миллиона?

– Потому что три миллиона я оставляю себе.

И баронет произнес эти слова таким тоном, что он не допускал противоречия.

Рокамболь молча опустил голову.

– Мой милый друг! – добавил баронет, – я рассчитываю через год жениться на вдове Армана де Кергаца и поднести ей достойную свадебную корзину.

Сказав эти слова, баронет застегнул наглухо свой сюртук.

– Позвони, – сказал он, – и вели отвезти меня.

Когда Рокамболь исполнил это приказание, сэр Вильямс распорядился, чтобы его отвезли домой.

Доехав до предместья Сент-Оноре, он отпустил кучера и дал ему шесть франков на чай, а сам отправился пешком по направлению к улице Валуа.

Здесь он позвонил у одного дома и, когда привратник отворил ему дверь, вошел в него и, поднявшись по лестнице до пятого этажа, постучал в маленькую дверь.

– Кто там? – спросил чей-то женский голосок.

– Тот, кого вы ждете, – ответил сэр Вильямс.

И при этом он подумал: «Положительно будущая соперница Баккара живет немного высоко. Но она находится теперь накануне перехода из своей мансарды на подушки коляски. Так-то все идет в этом свете».

Дверь отворилась, и сэр Вильямс очутился лицом к лицу с одной из прелестнейших нимф.

Комната, куда только что вошел баронет, служила помещением пороку.

А перед ним стояла молоденькая девушка замечательной красоты. Ей было не больше восемнадцати лет. Ее звали Женни, а история ее жизни была очень обыкновенна и проста.

Шестнадцати лет она вышла из пансиона и осталась круглой сиротой, что и вынудило ее выйти замуж за своего опекуна, который отобрал ее состояние и вручил ей вместо него свою руку и старость.

Подобная жизнь не могла быть приятна молодой женщине, которая только что начинала жить.

Она долго не раздумывала и бежала от мужа.

Но нужно было же жить.

Это заставило Женни попробовать сначала счастье на мелких чиновниках и постепенно подниматься все выше и выше.

Ей повезло.

Женни была молода, грациозна, красива и настолько ловка, что через несколько времени ее уже начали замечать в свете, результатом чего было то, что один очень красивый молодой человек нанял ей прехорошенький отель в улице Лаффит и отдал в ее распоряжение грума и коляску.

Но, увы, счастье ее продолжалось очень недолго.

Ее обожатель поссорился с одним господином, дрался на дуэли и был убит.

И с этого дня до самой встречи с сэром Вильямсом она влачила довольно незамечательную жизнь.

Она была одной из тех женщин, про которых обыкновенно говорят: «У нее есть все, чтобы быть замеченной, но… ей нет удачи». При таких обстоятельствах она встретилась с сэром Вильямсом, который искал женщину, необходимую ему для исполнения его адских предначертаний.

В день известного нам сбора членов клуба червонных валетов, утром, Женни получила следующую записку:

«Ждите сегодня ночью от двух до трех часов; может быть, вы получите состояние от человека, который встретил вас вчера.

Баронет».

И, как мы видим, баронет был точен и аккуратен в своих словах.

Сэр Вильямс извинился перед молодой женщиной, что он обеспокоил ее в столь поздний час, и, усевшись в кресло перед камином, начал внимательно рассматривать молодую девушку.

– Что бы ты сказала, моя крошка, – начал сэр Вильямс насмешливым тоном, – если бы я предложил тебе хорошенький отель, лошадей и грума?

У молодой женщины закружилась голова от этих слов.

– Вы мне даете это?! – вскричала она.

– Я еще не сказал этого, – ответил сэр Вильямс, я вообще деловой человек и не делаю ничего даром.

Но что же вы требуете от меня? – заметила живо Женни. – Вы, может быть, влюблены…

Она произнесла эти последние слова с глубокой иронией.

Сэр Вильямс невольно улыбнулся, и эта улыбка так осветила его лицо, что сразу выказала всю его адскую красоту.

– О, э, – проговорил он, – ты меня плохо разглядела, моя милочка, иначе бы ты не могла сказать таких слов.

– Извините, – прошептала Женни, – но вы так плохо одеты, что вам можно дать около пятидесяти лет, а может быть, вам всего каких-нибудь тридцать.

– Двадцать девять, – поправил спокойно баронет. – Но дело идет не обо мне, моя крошка, так как, если бы я захотел, ты бы полюбила меня только из-за меня.

– Без отеля?

– Да, без отеля.

Тон сэра Вильямса был так самоуверен и насмешлив, что Женни невольно вздрогнула.

– После этого, – прошептала она, – вы, может быть, человек очень могущественный. Кто знает?

– Я говорил тебе об отеле, лошадях и груме, продолжал сэр Вильямс.

Глаза молодой женщины сверкнули особенным блеском.

– Твоя прислуга состояла бы из горничной, кучера, повара и грума.

Женни боялась проронить хотя бы слово из его речи.

– Ах, да, я забыл, – добавил сэр Вильямс, – конечно, все твои расходы были бы уплачены и ты получала бы тысячу экю ежемесячно на булавки.

– Вы хотите, чтобы я сошла с ума! – вскричала опять молодая девушка.

– Итак, моя милая, как видишь, – проговорил важно сэр Вильямс, – я очень рассчитываю на твои услуги, если делаю подобные предложения.

– Значит, вы надеетесь получить обратно свои затраты? – спросила она.

– Конечно.

– Сколько же вы надеетесь взять через меня?

– Двенадцать миллионов.

– Двенадцать миллионов, – прошептала с удивлением молодая девушка, – если бы мне попался человек, имеющий такие громадные деньги…

– Я рассчитываю дать тебе его.

У куртизанки опять закружилась голова.

– Этот человек, – продолжал сэр Вильямс, – женат. Он любит безумно свою жену.

– Его заставят забыть свою страсть, – проговорила холодно Женни.

Я вручаю тебе его, – добавил баронет, придав тону своего голоса ужасное значение.

– И вам возвратят его в том виде, в каком вы того хотите.

– Я тебе даю на это три месяца сроку. Постарайся в это время развратить его и возврати мне его идиотом. Мне больше ничего не нужно.

– А двенадцать миллионов?

– А это другое дело, мы поговорим об этом в следующий раз. Я не тем теперь занят.

– Где вы мне представите голубка?

– Я не знаю сейчас. Мы это увидим еще.

– Можно узнать его имя?

– Конечно. Его зовут Фернан Роше, – ответил баронет и встал. – Ну, прощайте. До утра.

– Спокойной ночи, папа, – проговорила Женни, дрожа всем телом.

Сэр Вильямс сделал несколько шагов к двери и приостановился.

– Кстати, – сказал он, – у тебя нет другого названия, кроме Женни? Оно чересчур простонародно и вообще ничего не выражает.

– Так найдите мне другое имя.

– У тебя очень хорошенькие глазки, – проговорил баронет, – и очень похожи на бирюзу, а потому я тебя назову Бирюзой. Это будет очень мило и оригинально.

– Отлично! – вскрикнула Женни.

– Прощай же, Бирюза, – сказал сэр Вильямс. – До свидания.

И баронет вышел от молодой женщины и направился прямо в отель графа де Кергаца, куда он пришел уже на рассвете.

В то время, когда сэр Вильямс проходил двором отеля, он не мог не заметить света в одном из его окон.

– Постой, – прошептал он, – этот бедный Арман все работает. Вот еще представитель филантропии.

И вместо того, чтобы прямо подняться по лестнице в свою комнату, баронет принял на себя смиренный и убогий вид, с которым он всегда появлялся перед своим братом, и постучался в дверь его комнаты.

– Войдите! – крикнул удивленный граф. Он провел всю ночь в работе.

– Как, дорогой Андреа, – вскричал Арман, увидев перед собой баронета, – вы еще не ложились?

– Я только что вернулся, брат.

– Вы вернулись?

– Да, я провел эту ночь в Париже. Так как вы сделали меня начальником вашей полиции, – проговорил он, улыбаясь, – то ведь нужно же мне и выполнять свои обязанности.

– Уже?

– Да. Я напал уже на след, и червонные валеты, в моих руках.

– Как! – вскричал опять граф, – вы уже имеете доказательства?

– Но они еще так слабы, брат, что я ничего не скажу вам покуда.

И он вышел, опустив голову.

– Бедный брат, – прошептал Арман де Кергац, – какое глубокое раскаяние.

Войдя в свою комнату, сэр Вильямс запер за собой дверь, усевшись в кресло, вынул из своего письменного стола толстую книгу.

На заглавном листе ее красовалась надпись: «Журнал моей второй жизни».

Раскаявшийся Андреа писал ежедневно свой дневник.

– Да, это, право, великолепная выдумка с моей стороны, – шептал он, улыбаясь своей адской сатанинской улыбкой, – я оставлю когда-нибудь нарочно эту книгу на столе, братец мой, вероятно, заметит ее и прочтет этот, например, кусочек.

И баронет раскрыл одну страницу и прочел:

«3 декабря.

О, как я страдал сегодня! Как Жанна была хороша. Жанна, которую я люблю так безумно…» и так далее, и так далее.

– А право, когда он прочтет эти строки, то будет готов убить себя, чтобы только доставить возможность своему братцу жениться на его вдове.

И сэр Вильямс, забыв об этом, задумался о своей первой жертве – Фернане Роше.

На углу улицы Сен-Жермен, при пересечении с улицей Сены, существовал во времена нашего рассказа старый дом особенной постройки, принадлежавший долгое время какому-то провинциальному семейству и проданный впоследствии с аукционного торга.

Он был долго необитаем и, вероятно, так бы и развалился, если бы в один день его не наняла госпожа Шармэ.

Хотя в Париже вообще не принято заниматься кем бы то ни было, но переезд госпожи Шармэ в этот дом вызвал в улице Бюсси известного рода волнение.

Госпоже Шармэ было еще не больше двадцати шести лет, но она отличалась еще замечательной красотой.

Она обыкновенно вставала очень рано и, выходя тотчас же из дому, возвращалась к себе только к двум часам. После этого времени ее посещали множество важных особ, духовных лиц и знатных дам.

Соседи ее не могли не узнать историю ее жизни.

А госпожа Шармэ была не кто иная, как бывшая Баккара.

Как мы помним из первой части нашего рассказа, она поступила в день свадьбы Фернана Роше послушницей в монастырь, где и пробыла около восемнадцати месяцев.

Однажды утром она получила следующую записку:

«Я дрался сегодня утром на дуэли в Медонском лесу и ранен пулей в грудь. Доктор А., которого вы знаете, сообщил, что мне остается прожить всего несколько часов. Не приедете ли вы пожать мне в последний раз руку?»

Письмо это было подписано бароном д’О.

Баккара поспешила на улицу Нев-Матурен и нашла барона уже умирающим.

– Дитя мое, – сказал он, когда молодая женщина опустилась перед ним на колени, – ты была честная и верная девушка; моя любовь довела тебя до порока и моя же любовь даст тебе возможность исправить мою ошибку против тебя и сделать хоть немного добра.

Умирающий вынул из-под своей подушки запечатанный конверт и передал его молодой женщине.

– Вот, – сказал он, – мое завещание. Я последний в своем семействе и роде, у меня нет никого, кроме дальних родственников, которые даже не носят моей фамилии и гораздо богаче меня. Я оставляю и завещаю тебе все свое состояние, чтобы ты могла быть полезной добру.

И при этом барон поцеловал прелестную руку Баккара.

Раскаявшаяся грешница не могла отказаться от такого состояния, при посредстве которого она могла сделать много добра, и тогда-то сестра Луиза оставила монастырь и сделалась госпожой Шармэ.

И с этой минуты она и поселилась на улице Бюсси, в этом мрачном, уединенном доме, о котором мы только что говорили.

Однажды вечером, то есть через два дня после свидания сэра Вильямса с Жённи, в среду, в тот день, когда, как мы знаем, у маркизы Ван-Гон должен был быть бал, раздался звонок: он невольно заставил вздрогнуть госпожу Шармэ, которая занималась в то время надписью какого-то адреса на письме.

Было около пяти часов.

Госпожа Шармэ вышла из своего кабинета в приемную, где лакей доложил ей, что приехала прелестная и добродетельная маркиза Ван-Гоп.

Но нам нужно сказать здесь несколько слов.

Маркиза делала много добра и раздавала бедным порядочные суммы денег.

Она много слышала о благотворительности и добрых делах госпожи Шармэ и вспомнила о ней в этот день по следующему обстоятельству.

Одна молодая девушка, жившая всего в нескольких шагах от маркизы, обратилась к ней е письмом и просила оказать ей какую-нибудь помощь, так как обстоятельства довели ее до того, что ей предстоял выбор между дорогой порока и смертью.

Госпожа Ван-Гоп тотчас же подумала о Шармэ.

Она поехала к ней просить содействия в этом деле и захватила с собой письмо бедной просительницы.

Через час после этого она вернулась в свой отель, где был назначен большой бал и где ей должны были представить Шерубена.

Через несколько часов после посещения маркизой Ван-Гоп госпожи Шармэ у одного из домов улицы Шоссе д’Антен остановился молодой человек и, войдя в него, позвонил в дверь квартиры № 45, где жил майор Гарде н.

– Как прикажете доложить о вас? – спросил его лакей, отворивший ему дверь.

– Шерубен, – проговорил вошедший, следуя за лакеем.

Это был тот член клуба червонных валетов, замечательная красота которого дала ему всеобщее название херувима.

Шерубен прошел через маленькую гостиную и приемную и вошел в кабинет майора, который полулежал в кресле.

Майор был человек лет пятидесяти, высок ростом и имел вполне воинственный вид и грудь, украшенную множеством орденов.

Он был очень странный человек, послуживший на своем веку в Пруссии, Испании и Португалии.

Он жил в Париже уже три года и проживал ежегодно около тридцати тысяч франков.

Был ли майор богат или беден? Этого никто не знал.

Но он жил очень весело и ни в чем не стеснял себя, а большего и требовать от него никто не мог.

Услышав доклад о вошедшем, майор полуобернулся и протянул ему руку.

– Здравствуйте, – тихо проговорил он, – вы аккуратны, а точность уже есть половина успехов. Садитесь-ка, у нас еще есть время выкурить сигару.

И при этом он посмотрел на часы.

– У маркизы соберутся все только около полуночи, а мы приедем в половине одиннадцатого, она будет еще почти одна, и это и будет лучшее время для того, чтобы представить вас.

Шерубен сел в кресло, которое майор подвинул к нему.

– Кстати, – спросил опять хозяин, – как вас зовут, мой уважаемый друг, так как, вероятно, Шерубен только ваше прозвище?

– Меня зовут Оскар де Верни, – ответил молодой человек.

– Вы служили?

– Нет, майор.

– Отлично. Это я вас спрашиваю для того, чтобы не сбиться. У вас такое лицо, которое как нельзя лучше удовлетворяет своей цели, когда нужно вскружить голову какой-нибудь женщине. Шерубен поклонился.

– Но, – продолжал майор, – для любви фигура не единственный ручатель успеха. Даже самому красивому человеку приходится преодолеть и побороться кое с чем в присутствии известных особ, а маркиза…

– Совершенно справедливо, – перебил его молодой человек, – но не беспокойтесь, я хорошо изучил свое ремесло.

Этот ответ, сделанный довольно сухим тоном, заставил майора прикусить язык и удовольствоваться легким наклонением головы.

– Кстати, – заметил опять Шерубен, – вы позволите, майор, задать вам один вопрос?

– Сделайте одолжение.

– Что вы думаете относительно нашего общества?

– Гм! Я думаю хорошо.

– Это не ответ.

– Что же вы хотите знать?

– Очень простую вещь: чем мы рискуем во всем этом деле? Так как, наконец, я должен сознаться вам, что я действую впотьмах.

– Извините меня, – ответил майор, – но я вас буду просить, господин Шерубен, объясниться более ясно.

– Хорошо, – проговорил молодой человек, – скажите, как[вы попали в наше общество?

– Как и вы. При посредстве господина Камбольха.

– И вы не знаете начальника?

– Нет, – ответил майор самым искренним тоном.

– И вы не находите, что мы поступаем чересчур легкомысленно?

– В чем, позвольте узнать?

– В том, что мы повинуемся невидимому могуществу.

– Нисколько! Если оно исполняет свои условия так хорошо, как оно исполняло их до сих пор.

– Но ведь мы играем в большую игру.

Я не нахожу. Наше ремесло не очень опасно, так как самая строгая полиция постоянно констатирует его. Мы любезны и нас любят.

Майор улыбнулся и посмотрел на Шерубена.

– Что же тут худого? – добавил он.

– Действительно, ничего.

– Посмотрим дальше. Случайно может быть, что наша любовь приведет к дурным последствиям и произойдет какая-нибудь катастрофа – так разве это уголовное преступление?

– Вы правы, – повторил еще раз Шерубен.

– Впрочем, – закончил майор, – я не знаю, какая роль выпала на долю наших собратьев, но я нахожу, что ваша совершенно безопасна. Кто может доказать, что я не был знаком с вами вчера или на днях? Мало ли, где мы могли встретиться с вами. На водах, в гостях. Мне всегда казалось, – .го вы очень порядочный человек, и я не затруднился нисколько представить вас маркизе. Положим, могло случиться, что вы полюбили маркизу и она вас тоже, ну чем же я-то тут буду виноват? Что я могу сделать? Следовательно, и маркиз не может быть недоволен мною.

– Вами-то, конечно, нет, но мною?

– И вами тоже. Вы ведь не его друг, а следовательно, и не изменяете ему. Он может вас убить, но дело никогда не дойдет до суда исправительной полиции.

– Вы правы. Мы можем ехать.

Майор позвонил и приказал подавать лошадей.

* * *

Ровно в половине одиннадцатого они уже были на улице Шоссе д’Антен.

У маркиза Ван-Гопа было еще очень немного гостей – не более тридцати человек окружали маркизу, сидевшую в своем будуаре, между тем как ее муж принимал гостей в зале.

Маркиз Ван-Гоп был человек лет сорока, хотя казался гораздо моложе своих лет.

Он был высок ростом, белокур и очень красив собой.

Маркиз Ван-Гоп был очень добр, честен, нежен и ужасно ревнив, хотя и ревновал свою жену не потому, что видел измену с ее стороны, но потому, что боялся ее.

И эта ревность отравляла спокойную, счастливую и роскошную жизнь богатого банкира, делавшего всевозможные усилия, чтобы скрыть свои мучения.

Летом маркиз выезжал на воды в Баден, на Пиренеи или в Виши.

В то время, когда вошли майор Гарден и Шерубен, маркиз разговаривал с высоким шестидесятилетним стариком – герцогом де Шато-Мальи.

Герцог и хозяин прогуливались вдоль залы, делая поворот у двери будуара, где сидела маркиза. Подле маркизы Ван-Гоп находилась особа, которая казалась даже издали дивной красавицей.

Эта обольстительная женщина, грациозно игравшая веером, была госпожа Маласси – искренний друг маркизы Ван-Гоп.

Войдя в залу, майор подошел прямо к хозяину.

Маркиз подал ему руку с видом бесцеремонности и любезности, ясно означавшей, что майор был очень коротко знаком с его домом.

– Маркиз, – проговорил майор, – позвольте представить вам моего друга, даже родственника, г. Оскара де Верни.

И при этом он указал на Шерубена, который вежливо поклонился.

Маркиз взглянул на молодого человека и невольно вздрогнул.

Шерубен действительно мог напугать своею наружностью такого ревнивого мужа, как г. Ван-Гоп.

Молодой человек обладал той дивной и убийственной красотой, которая соблазняет всех женщин с живым впечатлительным и романтическим воображением.

Шерубен, превратившийся теперь в Оскара де Верни, был типом молодого кутилы. Его взгляд был томен и носил на себе отпечаток бессонных ночей.

Странное предчувствие овладело сердцем маркиза Ван-Гопа, когда он увидел этого молодого человека.

Майор Гарден и Шерубен, поздоровавшись с хозяином, тотчас же отошли от него и прошли в будуар к маркизе.

Маркиза Ван-Гоп слушала в это время какой-то анекдот, который рассказывала госпожа Маласси.

Подле маркизы стоял высокий белокурый молодой человек лет двадцати шести или восьми и очень красивый собой. Это был племянник герцога де Шато-Мальи.

Молодой граф де Шато-Мальи слушал остроумный рассказ госпожи Маласси, не улыбаясь и не обнаруживая признаков одобрения, на его губах нельзя было не заметить легкого выражения презрения к словам рассказчицы.

Сзади молодого графа стоял человек, оригинальная физиономия которого и эксцентричный костюм оставались незамеченными только благодаря сосредоточенности всеобщего внимания на рассказе госпожи Маласси.

У этой личности лицо было кирпичного цвета, с ярко-рыжими волосами, спускающимися до плеч и завитыми на висках.

На нем был надет сюртук василькового цвета, – нанковые панталоны и громадный воротничок, в котором исчезла вся нижняя часть его лица. На его пальцах красовалось множество бриллиантовых колец. На вид ему было не больше "сорока – сорока пяти лет.

Нельзя было ошибиться в том, что он уроженец туманного Альбиона, тем более что его имя Артур Коллинс как нельзя больше шло к нему.

Сэр Артур явился к маркизу Ван-Гопу утром в день этого бала с рекомендательными и кредитными письмами от лондонского торгового дома Фли, Боуэр и К, самого богатейшего между всеми финансовыми домами Англии.

Маркиз выплатил сэру Артуру по переводу десять тысяч ливров и пригласил его к себе на бал. Сэр Артур приехал ровно в десять часов и долго говорил с маркизой, у которой еще тогда никого не было, и отошел в сторону, когда приехали другие гости.

Когда госпожа Маласси оканчивала свой рассказ, то граф неожиданно почувствовал, что до него слегка в дотронулись.

Он обернулся и очень удивился, увидев сзади себя оригинального господина.

– Извините, граф, – проговорил Артур по-французски, но с заметным английским произношением. – Но я бы желал поговорить с вами.

Граф молча последовал за англичанином в угол залы.

– Граф, – начал спокойно сэр Артур, – вы, вероятно, видите меня в первый раз и, верно, находите, что я нескромен.

– Нисколько, милорд, – ответил вежливо граф.

– Я не милорд, – заметил англичанин, – а просто джентльмен, но это безразлично. Я желаю, граф, поговорить с вами об особе, которая находится здесь и которая, по всей вероятности, интересует вас.

Граф казался очень удивленным.

– Я бы желал знать ваше мнение о той даме, которая только что забавляла всех.

– Решительно никакого, – ответил граф, слегка вздрогнув.

– Вы находите, что она умна?

– Как бывшая парфюмерша.

Сэр Артур таинственно улыбнулся.

– Она красавица, – заметил он.

– Ей сорок лет.

– Тридцать шесть, – поправил его англичанин.

– Положим, что так; но что же из этого?

– То, что герцог Шато-Мальи, ваш дядя…

При этих словах молодой граф невольно вздрогнул и пристально посмотрел на своего собеседника, которого он никогда прежде не видел и который разговаривал теперь с ним именно о его дяде и его страсти.

– Ваш дядя, – продолжал между тем хладнокровно сэр Артур, – совершенно противоположного с вами мнения, граф, и в доказательство этого…

– А! – заметил граф. – У вас есть даже и доказательства?

– Да.

– Какое же, например?

– То, что через месяц госпожа Маласси – эта вдова парфюмера и женщина сомнительного поведения – сде лается герцогиней де Шато-Мальи.

Граф побледнел и прикусил губу.

– Я знаю, – продолжал сэр Артур, – что вы давно уже ожидаете этого.

– Милостивый государь! – прервал его молодой граф.

– Позвольте, граф, – продолжал англичанин совершенно спокойно, – не угодно ли вам выслушать более терпеливо меня, потому что я имею очень важные причины говорить с вами об этом горестном деле.

Англичанин сел и пригласил графа последовать его примеру.

– Герцог де Шато-Мальи, – продолжал Артур, – имеет огромное состояние, которое должно было бы перейти к вам, но которое достанется все сполна госпоже Маласси по свадебному договору. Это почти неизбежно.

– Но, милостивый государь, – прервал его снова глухим голосом граф, – для чего вы предсказываете мне то, что я, к сожалению, уже давно угадал?

– Граф, – проговорил спокойно сэр Артур, – если я позволил указать на угрожающее вам несчастье, то это потому… – Он приостановился.

– Потому… – повторил в страхе молодой граф.

– Потому, – продолжал медленно англичанин, – что на этом свете существует только один человек, могущий воспрепятствовать браку герцога де Шато-Мальи и таким образом спасти вам ваше наследство.

Граф чуть не вскрикнул.

– Кто же он?

– Этот человек – я.

Но в эту минуту возвестили о приезде господина и госпожи Роше.

Сэр Артур не обратил ни малейшего внимания на входивших и продолжал также спокойно разговаривать с молодым графом. Вы?

– Я, – повторил еще раз англичанин, – я…

– Как?! Вы можете…

– Граф, я нарочно приехал в Париж. Но только…

– А! Следовательно, есть препятствие.

– Могут быть с вашей стороны, – пояснил этот вопрос сэр Артур.

– С моей стороны? – переспросил граф, удивляясь все более и более.

– Да. Вы можете не согласиться на некоторые условия.

– А, я теперь понимаю, – заметил граф, – вы предлагаете мне известного рода сделку,

– Может быть. Но дело идет не о деньгах. Этот неожиданный ответ поразил молодого графа.

– Объяснитесь, милостивый государь, – сказал он. – Я, право, не понимаю вас.

Сэр Артур наклонился к уху своего собеседника и тихо шепнул:

– Если бы от вас потребовали миллион из герцогского наследства, отдали бы вы его?

– От всего сердца.

– Успокойтесь же. Этого не нужно. Я уже предупредил вас, что дело идет не о деньгах. Мне нужно было узнать только, как могут быть велики жертвы, которые вы были бы способны сделать для достижения обещанных мною результатов.

Граф чувствовал некоторое беспокойство и смотрел с большим удивлением и любопытством на сэра Артура.

– Любезнейший граф! – продолжал сэр Артур тоном самого добродушного человека. – Ваш дядюшка – влюбленный старик, а у него организм, вполне располагающий к апоплексическому удару.

– Что вы этим хотите сказать? – прошептал граф, побледнев.

– Я хочу сказать, что если бы его брак не удался, то это могло бы вызвать удар.

И при этих словах англичанин так улыбнулся, что граф задрожал.

– Послушайте же, – продолжал сэр Артур, – герцог влюблен, а шестидесятилетние влюбленные всегда глухи и слепы.

Госпожа Маласси, хотя и была ветрена, но вместе с тем она действовала всегда так осторожно или смело, что не оставила никаких следов прошлого времени. Из этого выходит, что что бы ни говорили про госпожу Маласси, он ничему не поверит.

– Это верно, – ответил граф тоном глубокого убеждения.

А потому и выходит, что нужны осязательные, несомненные улики, перед которыми рассеялось бы всякое сомнение, и только тогда он мог бы уступить перед ними и оставить свое намерение, но таких улик нет или, вернее сказать, покуда еще не существует.

Эти слова вызвали со стороны графа резкое движение.

– Я этого не понимаю, – сказал он. – Итак, нужны улики. Подождите, вы сейчас все узнаете. Я говорю, что я могу довести дело до того, что эти доказательства ее ветрености будут существовать.

– Вы можете это сделать? – пробормотал граф.

– Да! И эти улики поразят герцога, как громом, а та, которую он мечтает теперь сделать своей женой, будет для него хуже всякой низкой твари. Граф задумался.

– Заметьте, – продолжал англичанин, – что вашему дядюшке уже целых шестьдесят лет, что он принадлежит к роду тех устаревших волокит, изнуривших свой организм, которых каждая безделица может убить. Разве вы можете отвечать за то, что через какую-нибудь неделю после свадьбы госпожа Маласси проснется утром и найдет его мертвым в постели?

Это, конечно, может случиться. – Тогда только вы спохватитесь, что ваша излишняя деликатность была причиной того, что, допустив его до этого неравного брака, вы сократили ему жизнь. Граф молчал.

– Итак, – продолжал сэр Артур, – решайтесь же. Я не могу предполагать, чтобы вы заботились о счастье госпожи Маласси.

Граф поднял голову и пристально посмотрел на своего собеседника.

– Извините, – проговорил он, – но я все-таки не знаю ваших условий. Вы не хотите денет… следовательно, я, право, не знаю…

Сэр Артур в свою очередь бросил на графа проницательный взгляд.

– Граф, – сказал он отчетливо, – в этом мире существует женщина, которая пренебрегла мною.

Граф покосился на англичанина и сознался, что рыжие волосы его оправдывают отчасти холодность и жестокость той особы, на которую он жалуется.

– Женщина эта, – продолжал между тем сэр Артур, – молода, прекрасна и вообще обладает всем тем, что может вскружить голову такого человека, как вы.

– Я не понимаю вас.

– Если вы поклянетесь мне честью вашего герба, что станете преследовать вашей любовью эту женщину и сделаете все возможное, чтобы она полюбила вас…

– Гм! Странное мнение, – пробормотал граф.

– Я англичанин, – ответил сэр Артур.

Этот ответ вполне удовлетворил графа, и он замолчал.

– С той минуты, как вас полюбят, – продолжал сэр Артур, – наследство герцога де Шато-Мальи будет ваше.

– Милостивый государь, – прервал его строго молодой граф, – вы предлагаете возвратить мне мое наследство посредством такого дела, за которое почти всякий возьмется, но женщина, о которой вы говорите…

– Настоящая добродетель, – ответил холодно англичанин, – я предлагаю вам далеко не легкое дело, но когда хочешь…

– Вы правы, но ведь может понадобиться терпение, может пройти полгода, наконец, год.

– Ничего, я терпелив.

– Ну, а если дядя женится в это время?

– Ведь вы честный человек?

– Конечно.

– Давая клятву, вы сдержите ее?

– Без сомнения.

– Итак, поклянитесь, что если я помешаю их браку, то вы точно так же верно исполните ваше обещание, как я.

– Честное слово! – сказал граф. – Я клянусь! Но…

– А, – возразил сэр Артур, – нашлись ограничения.

– Да.

– Посмотрим их.

– В том случае, если я не буду иметь успеха, несмотря на все мое старание.

– Если вы употребите все свои старания и если эти старания соединяться еще с моими…

– А! Вы будете тоже помогать мне?

– Конечно, – ответил, улыбаясь, англичанин. – Я очень искусен. Но если, несмотря на вашу энергию, желание и на мою помощь, вы будете иметь все-таки неудачу, то это будет означать, что мое мщение невозможно, и я перенесу все это вполне безропотно.

– При таких условиях я еще раз возобновляю свою клятву.

И при этом граф поклялся еще раз.

– А теперь, – заметил англичанин, – мне остается добавить еще то, что с этой минуты нас соединяет тайная и торжественная клятва, о которой никто не должен знать.

– Я буду нем как рыба.

– Отлично. Малейшая нескромность с вашей стороны может разрушить все и заставит меня выехать немедленно из Парижа.

Граф наклонился к уху сэра Артура.

– А теперь, – сказал он, – позвольте мне узнать, кто же эта женщина?

– Тише! – ответил ему шепотом англичанин. – Может случиться, что сегодня же ночью в одной из этих зал два человека вызовут друг друга на дуэль и что вы будете свидетелем.

– Так что же из этого?

– Один из них будет муж этой дамы, с этой минуты вы и начнете ухаживать за ней, так как, по всей вероятности, муж ее уедет один с этого бала. —

В это время часы пробили одиннадцать.

– Прощайте, – заметил англичанин, вставая. – Мы. увидимся.

Сказав это, он отправился в игорную залу.

В эту самую минуту майор Гарден подвел Шерубена к маркизе.

При виде молодого человека, принявшего робкий и скромный вид, испанская креолка почувствовала необыкновенное волнение.

Майор заметил это и шепнул своему сотоварищу:

– Наш таинственный начальник не ошибся, мой друг, ваша физиономия произвела большой эффект:

– Смотрите: маркиза уже смутилась, а ее муж уже ревнует, – добавил он.

– Вы думаете? – заметил Шерубен и невольно вздрогнул.

В то время, как майор Гарден разговаривал с Шерубеном, молодой граф де Шато-Мальи выбирал, кого бы пригласить на вальс. Вдруг его взгляд остановился на госпоже Роше.

Она была еще в первый раз на балу у маркизы, с которой познакомилась не больше года.

Граф де Шато-Мальи никогда не видал Эрмины, и она сразу понравилась ему

Он танцевал с ней.

Когда последние звуки вальса умолкли, граф провел ее на ее место и остался около нее.

– По правде говоря, – думал он, смотря на прелестную Эрмину, – она замечательно хороша, и если бы это была именно та особа, которую приносят мне в. жертву, то я приобрел бы состояние моего дяди без всякого отвращения.

Размышляя таким образом, граф посматривал вокруг себя, отыскивая странного англичанина.

Но сэра Артура не было в зале, он находился в игорной зале близ того стола, который был назначен для игры в экарте, но за которым еще не было игроков.

Джентльмен как будто искал партнера.

В это время мимо него прошел молодой человек с красивой бородкой и дерзкой физиономией.

Это был виконт де Камбольх, бывший у маркизы в первый раз и представленный ей каким-то важным иностранцем.

Виконт жил очень открыто и пользовался известностью богатого человека, имеющего отличных лошадей.

– Не хотите ли сыграть партию? – предложил ему сэр Артур, неловко кланяясь.

Виконт де Камбольх поклонился, сел и бросил на стол пять луи, англичанин вытащил из портфеля банковый билет в пять луидоров.

Началась игра.

Стол их стоял в углу залы, где еще было немного публики, так как всех интересовала игра, происходившая в ее другом конце, где играли в вист, по пяти луи за фишку.

Таким образом, оба игрока, оставаясь совершенно одни, могли смело разговаривать вполголоса, и притом так, что их никто не слышал.

Сэр Артур внезапно переродился и даже потерял свое британское произношение. в

– Клянусь, любезнейший Рокамболь, – сказал он, – что ты совершенно светский человек, в полном и точном значении.

– Гм! Мы стараемся, насколько хватает сил, – ответил смиренно виконт де Камбольх, – но вы, капитан, право, неподражаемый англичанин. Вас невозможно узнать. Я сам ошибся бы, если бы не присутствовал при вашем туалете.

Баронет сэр Вильямс, ибо это был он, расхохотался.

– Уверяю тебя, – заметил он, – что мой филантроп брат, узнавший меня в день моей дуэли с Бастианом, наверное, не узнал бы меня теперь.

– Когда же надо начать? – спросил Рокамболь.

– Подождем случая. Впрочем, все подготовлено. Тюркуаза уже готова и знает свое дело; я перевез ее вчера в маленький отель на улице Монсей. Она знает свою" роль. А ты?

– Я могу так же хорошо управляться со шпагой, как хорошо знаю, что сэр Артур и сэр Вильямс одно и то же лицо.

– Только ты не делай глупостей и помни, в какое место надо нанести удар, а также и то, что дело стоит миллионов.

– Будьте вполне спокойны, дядя.

– Сейчас начнется игра в ландскнехт, – проговорил сэр Вильямс, – маркиз только что сообщил мне об этом – тут-то и надо будет действовать вполне умно.

– Ума у нас достанет, – заметил Рокамболь с редким нахальством и фатовством.

И почти вслед за этим к англичанину подошел маркиз Ван-Гоп и сказал:

– Вы, вероятно, будете играть с нами в ландскнехт!

– Yes! – ответил сэр Артур, вставая. Близ стола уже стояло около двенадцати человек, и между ними молодой граф де Шато-Мальи и Фернан Роше.

Рокамболю выпал жребий метать карты. Виконт взял колоду и бросил на стол два луи.

– Господи, – заметил он, смеясь, – я никогда не мечу два раза – вы увидите, что талия будет сейчас передана.

Виконт ошибся и выиграл.

– В таком случае; – проговорил он небрежно, – кто желает выиграть мои четыре луи? Ведь это будет верный выигрыш.

Поставили четыре луи, и виконт снова выиграл.

– Странно, – заметил он и, продолжал метать, выиграл шестьдесят луи.

– Браво! – сказал сэр Артур. —

– Честное слово, этого никогда не случалось, господа, а в силу этого я не хочу передавать карт и играю на сколько бы то ни было. Тут лежит сто двадцать восемь луи. – И при этих словах виконт вытащил из кармана хорошенький кошелек.

– Ва-банк! – сказал в то время голос на конце стола.

Виконт молча поднял голову и посмотрел на сказавшего эти два слова.

Это был Фернан Роше.

Рокамболь, уже приготовившийся играть, холодно положил карты.

– Я передаю, – сказал он.

Эти слова были сказаны замечательно нагло и дерзко.

– Милостивый государь! Что это значит? – спросил Роше.

– Извините, – ответил Рокамболь, передавая карты своему соседу с правой руки, баронету сэру Вильямсу, – я просто пользуюсь своим правом и передаю карты.

– Но вы только что объявили, что не передадите карт.

– Я передумал, – ответил спокойно виконт де Камбольх.

И, сказав это, он вышел из-за стола. \ Случай этот произвел некоторое волнение, но так как игроки не смущаются такими безделицами/-то вскоре все было забыто, и игра пошла своим чередом.

В это время граф де Шато-Мальи нагнулся к сэру Вильямсу и тихо спросил:

– Кто этот молодой человек?

– Виконт де Камбольх.

– А другой?

– Муж дамы, с которой вы только что танцевали. Понимаете?

– Да… – прошептал молодой граф, сердце которого сильно забилось.

Фернан Роше вышел одновременно из-за стола с виконтом де Камбольхом и пошел вслед за ним.

Виконт вошел в одну из отдаленных комнат и сел. Фернан подошел к нему и поклонился.

– Я надеюсь, что вы не откажетесь объясниться со мною, – сказал Фернан.

– Охотно, – ответил виконт и нагло посмотрел в лорнет на Фернана Роше.

– Милостивый государь, – проговорил резко Фернан, окончательно взбешенный подобной дерзостью. – Где вы обыкновенно играете?

– В обществе, – ответил насмешливо Рокамболь.

– В каком?

– В том, милостивый государь, где я имел честь встретить вас.

– Мне остается только удивляться тому, – заметил колко Фернан, – что. я сам нахожусь в нем, так как всякое общество, в котором встречаются люди, подобные вам, должно быть очень странным обществом.

– Я об этом уже подумал, – ответил Рокамболь, – и именно в ту минуту, когда вы поставили против меня карту. Я хороший знаток физиономий, а так как всякая игра, по моему мнению, есть род битвы – нечто вроде дуэли, то я имею привычку, перед тем как садиться играть, рассматривать своих противников.

Фернан Роше мгновенно побледнел.

– Я посмотрел на вас… – продолжал между тем виконт де Камбольх.

– Ну и что же?

– Что? Я не остался доволен вами, а потому и отказался от борьбы.

И при этом Рокамболь нагло расхохотался. Фернан вышел из себя и схватил за руку виконта.

– Вашу карточку! – воскликнул он, – завтра в семь часов в Булонском лесу.

– Милостивый государь! – возразил спокойно Рокамболь, – я замечу вам только то, что вместо того, чтобы требовать карточку от другого, вам надо бы дать прежде свою.

– Это верно, – согласился Фернан и почти в глаза бросил ему свою карточку.

Рокамболь взял ее, посмотрел на нее в лорнет и прочел:

«Г. Фернан Роше, 5, улица Исли».

Ироническая улыбка появилась на лице ученика баронета сэра Вильямса.

– Любезнейший, – сказал он нагло, – я швед и называюсь виконтом де Камбольхом. В моем отечестве дворяне никогда не дерутся с мещанами. Впрочем, так как мы во Франции…

– Довольно, – прервал его Фернан, – завтра в семь часов утра.

– Извините, – ответил холодно виконт де Камбольх, – сегодня по выходе отсюда меня будет ожидать почтовый экипаж, и я уеду в Италию. А потому, если вы желаете драться, то пойдемте сейчас же. Мы найдем оружие и место в двухстах шагах отсюда.

Фернан согласился. – Если у вас есть супруга и она здесь, – заметил предупредительно Рокамболь, – то вы сделаете очень хорошо, если предупредите ее, что уедете отсюда на несколько часов.

– Это почему?

– Потому что вы, вероятно, не возвратитесь. Я надеюсь убить вас.

Фернан пожал плечами.

– Идемте, – сказал он.

– Слушайте, – заметил Рокамболь, следуя за ним, – теперь уже два часа, и вместо того, чтобы искать свидетелей, я полагаю, не лучше ли взять нам их здесь?

– Как хотите, – ответил Фернан Роше.

Он никогда еще не был в доме маркиза, а потому и находился теперь в затруднительном положении. Но вдруг он очутился лицом к лицу с майором Гарденом.

Открытая физиономия и вполне воинская осанка майора сразу понравились Фернану, и он, не задумываясь, подошел к нему и сказал:

– Вы, кажется, служили в военной службе?

– Большую часть свой жизни.

– В таком случае вы, милостивый государь, может быть, не откажете мне в одной услуге?

– В какой? – ответил Гарден, вежливо кланяясь.

– Меня только что жестоко обидели. Мой противник уезжает с восходом солнца и согласен драться со мной не иначе как сейчас.

– Вы, вероятно, желаете иметь меня своим секундантом? – заметил совершенно добродушно майор.

– Вы угадали, хотя я и не имею чести быть с вами знакомым.

– Я друг дома и знаю, кого здесь можно встретить. Я, ваш слуга.

Майор поклонился.

Покуда Фернан переговаривался с майором, виконт де Камбольх отправился прямо к сэру Артуру, которого он тотчас же и нашел в танцевальной зале, где он., разговаривал, стоя у окна, с маленьким толстопузым стариком.

Этого чистенького и молчаливого старичка можно было встретить на всех балах и пирах. Он обыкновенно садился в уголок и молча смотрел целую ночь на танцующих и уходил, когда приказывали сопровождающие его люди, которым он повиновался, как маленький ребенок.

В свете, куда являлся этот старичок, его считали сумасшедшим и приписывали это сумасшествие несчастной любви.

Этого маленького старичка мы уже давно знаем. Это был не кто иной, как г. Бопрео, тот самый, которого его жена и дочь нашли за год до нашего рассказа в одном из провинциальных домов для умалишенных.

Для объяснения этого мы заглянем несколько назад.

Г. де Бопрео, если только вы еще помните, был пойман Леоном Ролланом на месте его преступления в маленьком домике в Буживале, куда ремесленник едва успел прийти вовремя, чтобы спасти свою невесту от его насилий.

Вишня от действия наркотического вещества, данного ей сэром Вильямсом, упала в обморок, и испуганный Леон, вообразивший, что она умерла, растерялся до такой степени, что забыл о Бопрео, который воспользовался этим и бежал.

С этих пор он исчез для всех.

А так как негодование госпожи де Бопрео и Эрмины было велико и они чувствовали презрение к этому человеку, то о нем никто и не беспокоился.

Через три года Эрмина, вышедшая замуж за Фернана Роше, получила совершенно неожиданно письмо из провинции, на штемпеле которого стояло: «Прованс, Сен-Реми». В этом письме директор больницы для умалишенных уведомлял ее, что ее отец, находящийся пансионером в его заведении, находится теперь в таком положении, что его совершенно безопасно держать дома.

Госпожа де Бопрео и ее дочь, узнав о несчастье старика, тотчас же простили его и поехали за ним.

Де Бопрео был совершенно помешан и положительно не мог рассказать, что было с ним в эти три последние года.

Мать и дочь от души пожалели его и привезли в Париж. С этих пор он снова вступил в свое семейство и, так сказать, переродился.

Эрмина полюбила его и брала постоянно с собой, когда выезжала в свет.

Итак, сэр Артур разговаривал с де Бопрео, когда к нему подошел виконт де Камбольх.

– Тестюшка, – говорил баронет, – признайтесь-ка, что никогда вы бы не узнали меня в этом костюме.

– Вполне согласен, – ответил де Бопрео, – но согласитесь также, мой достопочтенный зятюшка in partibus, что я очень недурно вел себя с тех пор, как возвратился в семейство.

– Соглашаюсь, папа, вы настоящий образец сумасшедших и играете свою роль превосходно.

– Рад, что вы согласны с этим, – заметил с гордостью де Бопрео.

– История с Сен-Реми просто восхитительна, а все-таки, мой милый Бопрео, вы все еще думаете о Вишне.

– Конечно, зятюшка.

– И вы правы, папа, терпение! Будет и на нашей стороне праздник.

– Вы предполагаете?

– Думаю, по крайней мере, что если вы будете вести себя хорошо и делать все то, что я попрошу, то мне удастся доставить вам через несколько дней случай поговорить с Вишней в таком доме, дверей которого ее муж будет не в состоянии сломать.

Бопрео только радостно ахнул и вздохнул.

Милейший, – продолжал баронет, – кто желает достигнуть конца, для того все средства хороши. Благодаря моей находчивости вы возвратились к домашнему очагу, вас приняли с распростертыми объятиями, вы теперь катаетесь как сыр в масле, а так как вас теперь все принимают за сумасшедшего, то никто и не будет иметь недоверчивости к вашим поступкам.

– Следовательно?

– Следовательно, из этого тоже надо извлечь известную пользу, и с сегодняшнего дня я делаю вас своим помощником в одном задуманном мною предприятии.

– В каком это? – полюбопытствовал де Бопрео.

– Вы очень любите своего зятя?

– Фернана? Я бы считал себя счастливцем, если бы мог задавить его.

– Следовательно, вы бы были рады, если бы с ним случилось какое-нибудь несчастье?

– Я был бы просто в восторге.

– Отлично. Итак, смотрите.

И при этом сэр Вильямс указал старичку на молодого графа де Шато-Мальи, сидевшего подле Эрмины.

– Красивый молодой человек! – воскликнул мнимый сумасшедший.

– Он подойдет сейчас к вам. Его зовут граф де Шато-Мальи, он будет уверять вас, что когда-то был коротко знаком с вами, а так как вы сумасшедший, то в этот нет ничего необыкновенного. Вы притворитесь, что узнали его, и представьте его своей дочери. Завтра вы получите от меня более подробные сведения.

Сказав это и видя перед собой виконта де Камбольха, сэр Вильямс отошел от Бопрео.

– Все устроено, – доложил Рокамболь, – он идет за мною.

– Oh, yes! – ответил на это мнимый англичанин и пошел вслед за виконтом.

Проходя по зале, он встретился с молодым графом де Шато-Мальи.

– Вон сидит маленький старик, – шепнул он ему. – Видите вы его?

– Да, – ответил граф.

– Ну так это отец ее.

– Вы представите меня?

– Вы сделаете это сами. Он помешан. Вы скажете, что вы его старый знакомый, – он будет в восхищении от этого и введет вас в дом к этой красавице.

– Иду, – ответил граф.

В это время Фернан подошел к Эрмине и сказал ей:

– Милый друг, не сердись на меня, я уеду с бала. Тебе здесь весело, а мне необходимо ехать. Я оставлю тебя под покровительство де Бопрео.

– Как! – заметила Эрмина. – Ты хочешь ехать?

– Я возвращусь через час или никак не больше, как через два. Я, по крайней мере, так надеюсь.

– Что с тобой? – спросила с беспокойством молодая женщина. – Что же случилось?

Фернан нарочно улыбнулся и постарался придать своему лицу веселое выражение.

– Успокойся, – сказал он, – я еду помочь одному бедному… Ты ведь знаешь, что я не всегда могу располагать собой.

Эта ложь дала возможность Фернану уехать с бала и не напугать молодую женщину.

От жены он подошел к Бопрео и сказал ему:

– Папаша, вы отвезете Эрмину домой.

– Хорошо, – ответил старик, кивнув головой. Виконт де Камбольх и его секундант уже были внизу лестницы, когда к ним присоединились Фернан с майором Гарденом.

Граф де Шато-Мальи подошел к де Бопрео только тогда, когда Фернан уже уехал с бала.

– Здравствуйте, господин де Бопрео, – сказал он, улыбаясь.

Бывший начальник отделения притворился несколько удивленным.

– Извините, любезный друг, – заметил он, – но ведь у меня очень плохая память, и я всегда забываю имена своих самых коротких знакомых.

– Я был также одним из ваших коротких знакомых, – заметил граф, взяв его за руку и пожав ее. – Неужели вы не узнаете вашего молодого друга, который был знаком с вами года два или три тому назад?

– А ведь в самом деле! Но ваше имя?..

– Граф де Шато-Мальи.

– В самом деле? – вскрикнул де Бопрео, сделавшийся отличным актером, побывав в школе сэра Вильямса. – Теперь вполне узнаю вас, мой любезнейший.

И при этом он стал пожимать его руки.

Вслед за этим граф де Шато-Мальи стал уверять мнимого помешанного, что он тысячу раз встречался с ним во всех частях света, а де Бопрео, в свою очередь, притворился внимательным к его словам.

Эта комедия, сочиненная гениальным сэром Вильямсом, была превосходно разыграна.

– Вы танцевали сейчас с моей дочерью, – заметил де Бопрео.

– Как! С вашей дочерью? – переспросил простодушно граф.

– Конечно. Та дама, с которой вы только что разговаривали.

– В самом деле? Эта милая и прекрасная дама – ваша дочь?

– Да. Она замужем за Фернаном Роше.

– В таком случае, сделайте одолжение, представьте меня ей.

– Охотно, – ответил маленький старичок "и взял графа под руку.

Навстречу им попалась вдовушка Маласси, которая, переглянувшись со старым герцогом де Шато-Мальи, собиралась уехать.

Герцог только и ждал этой минуты, он поторопился пробраться через толпу, чтобы предложить ей свою руку, но было уже поздно, так как госпожа Маласси и молодой граф столкнулись лицом к лицу.

Вдова была слишком тактична, чтобы не улыбнуться тому, кого она вскоре могла лишить наследства.

– Мне кажется, граф, – шепнула молодому человеку госпожа Маласси, – что вам очень нравится общество этого старика.

Может быть. – Он умен?

– Почти столько же, сколько и вы.

– Да, в самом – деле?

– Честное слово, он большой мастер рассказывать.

– Вы не шутите?

– И он рассказал мне, – добавил насмешливо граф, – пресмешную историю.

– Вы расскажете ее мне?

– Она очень длинна.

– Прошу вас.

– Извольте, если вы уж так желаете. Он рассказывал мне историю одного шестидесятилетнего старика, который выжил из ума и хочет жениться во второй раз на интриганке и лишить для нее свою родню наследства. – И, сказав это, граф дерзко поклонился вдове и отошел.

Госпожа Маласси побледнела от подобной дерзости, но вскоре после этого оправилась.

– Увидим, – прошептала она, – кто кого одолеет, любезный граф.

Старый герцог подал руку госпоже Маласси и проводил ее до кареты.

– Вы поедете со мною, – сказала она самым очаровательным голосом.

Влюбленный старик не заставил ее повторять эти слова и проворно поместился около вдовы.

Когда карета отъехала от подъезда, госпожа Маласси немедленно приступила прямо к делу и цели.

– Позвольте мне поговорить с вами, – начала решительно вдовушка, – я хочу сообщить вам небольшую новость.

– Ого! Вы заинтересовываете меня.

– Эта новость заключается в том, что я уезжаю. Хотя, госпожа Маласси произнесла эти слова самым натуральным и спокойным голосом, но они подействовали ужасным образом на герцога, который в продолжение нескольких минут не мог ничего сообразить.

– Да, любезный герцог, я уезжаю, и завтра поутру.

– Вы… вы уезжаете, – наконец выговорил он. – Но зачем и куда?

– Я уезжаю, но не., могу объяснить вам ни цели моей поездки, ни причин, вызвавших ее, – заметила она, улыбнулась и добавила:

– Вы видите, мой бедный друг, что я не могу отвечать на ваши вопросы.

– Вы хотите убить меня, – прошептал старик таким голосом, что госпожа Маласси невольно вздрогнула и поняла, как была велика и сильна любовь этого старика к ней.

– Я? Убить вас?! – вскричала она.

– Я, право, ничего не знаю, но, ради бога, Лора, не шутите со мной так жестоко.

– Я не шучу, любезный герцог, но я вижу, что вы так поражены известием о моем близком отъезде, что я не могу больше скрывать от вас истинную причину.

– Вы все-таки едете?

– Еду – утром.

– Но куда?

– Вы это узнаете впоследствии.

– Но, наконец, вы, может быть, едете только на несколько дней?

– Нет, на год или два. Я еду в Италию. Герцог чуть не упал в обморок.

– И уезжаю для того, чтобы меня немного позабыли в Париже.

– Забыли? Вас?

– Да, и раньше всего чтобы сделали это вы, – ответила она холодно. – Когда женщина скомпрометирована так, как я, то ей остается только одно: расстаться с обществом и бежать. Вот это-то я и хочу сделать, любезный герцог.

– Лора! Лора! – чуть слышно проговорил старик, с которым сделалась нервная дрожь, – ради бога, объяснитесь.

– Как? – возразила она с необыкновенным воодушевлением. – Вы не понимаете? Когда я сделалась вдовою, я была одинокой и беззащитной, в это время я встретила вас и имела непростительную слабость принять сперва вашу дружбу, предложенную вами с таким бескорыстием.

Сказав это, вдовушка немного приостановилась, как бы будучи не в силах говорить от волнения, которое овладело ей.

Герцог схватил ее руки и начал страстно целовать их.

– Боже! – продолжала она. – Я была слаба… виновата… вы дали мне обещания, которым я, по своей простоте, поверила. Увы! Сегодня я убедилась в своем заблуждении и должна принять свои меры.

– Но… Я сдержу свои обещания.

– Поздно, – ответила она сухо.

– Поздно?

– Да, потому что весь Париж говорит об этом. Я это видела сегодня у маркизы. И ваш дерзкий племянник чересчур сильно дал мне почувствовать это.

– Мой племянник?! – воскликнул в гневе герцог.

– Да.

– Милостивая государыня, – возразил герцог, доведенный до безумия всей этой сценой, – мой племянник дурак, которого я научу оказывать должное почтение его тетке, герцогине де Шато-Мальи.

Госпожа Маласси вскрикнула и упала в объятия своего старого обожателя.

– Домой! – крикнул герцог своему кучеру. Прошло несколько минут, и карета остановилась у подъезда.

Госпожа Маласси все еще была в обмороке, и старый герцог бесполезно хлопотал о том, чтобы привести ее в чувство.

В его отеле все – уже спали, кроме швейцара, лакея и дворника. Только они и видели, что герцог приехал домой с женщиной, одетой по-бальному.

– Скорее, скорее! – кричал герцог. – Перенесите барыню в комнату герцогини… доктора… нет, спирту!

Госпожу Маласси перенесли в нижний этаж дома, где долго жила покойная герцогиня де Шато-Мальи.

Там герцог употребил все свои усилия привести ее в чувство, он называл ее такими нежными именами и говорил таким отчаянным голосом, что она, наконец, решилась открыть глаза и осмотреться с удивлением вокруг себя.

– Ах! – наконец, воскликнул радостно старик. – Наконец-то вы возвращены мне.

– Боже! Где я? Куда вы завезли меня? – говорила она слабым голосом. – Да говорите же скорей.

– Вы у меня.

– У вас? – вскрикнула она с притворным ужасом и вскочила.

– Вы у себя, – повторил герцог, – у себя, а не у меня, потому что не далее как через три недели вы будете герцогиней де Шато-Мальи.

Госпожа Маласси опять вскрикнула, но на этот раз она уже не нашла нужным вторично упасть в обморок.

– Нет, нет, – проговорила она, – это уже невозможно. Вы обесчестили меня. Вы безумны и жестоки, потому что вы не думаете, как мне кажется, привезти меня сюда днем, как вашу жену, после того, что вы привезли меня сюда тихонько ночью, при ваших слугах…

– О, тогда, – добавила она отчаянным голосом, заставившим герцога окончательно потерять голову, – тогда ваш племянник стал бы иметь полное право сказать мне прямо в лицо, что он подразумевал сегодня, говоря: мой дядя украл у меня наследство, женившись на своей любовнице.

Госпожа Маласси рассчитывала на эффект этих слов и, встав, завернулась в мантилью и послала рукой прощальное приветствие обезумевшему герцогу.

– Прощайте, – добавила она, – вы погубили меня. Прощаю вас потому, что я любила вас. Прощайте.

И она вышла, оставив герцога пораженным до такой степени, что у него недостало сил бежать за ней и остановить ее.

Через пять минут после этого она была уже дома.

Всякая другая женщина удовольствовалась бы тем, что поймала герцога на слове, но она знала хорошо людей, с которыми имела дело, а потому и не решилась оставить своей комедии, не доведя ее до конца.

Госпожа Маласси собиралась нанести окончательный удар. Уходя от герцога, она думала: через три недели я буду герцогиней де Шато-Мальи. Если бы я не упала в обморок, то он отложил бы свадьбу на три месяца, а если бы я осталась теперь у него, то тогда бы все пропало.

При этом она улыбнулась и добавила: у герцога есть ключ от сада – следовательно, через час он будет здесь.

Дом, который принадлежал вдове Маласси, состоял из большого строения, выходящего на улицу, из павильона, находящегося посреди сада. В этом-то павильоне она, собственно, и жила теперь. При ней находились горничная, кухарка и управитель, которого она только что перед этим наняла.

Хотя она и пришла пешком, но можно было подумать, что она приехала в карете, потому что возвратилась в три часа ночи и в бальном костюме, – следовательно, ее люди не могли подозревать, что она приехала не с бала, а откуда-нибудь из другого места.

Павильон госпожи Маласси был обширен, отлично меблирован и состоял из трех этажей.

В него было два входа. Один через сени, а другой через дверь, внизу лестницы, которая выходила прямо в сад и скрывалась за решеткой, которая шла до стены и примыкала к другой маленькой двери, выходившей на улицу Лаборд, пустую не только ночью, но и днем.

В эту последнюю дверь никто не имел права входить, кроме госпожи Маласси, впрочем, почти никто не видел, что и она входила через нее. Однако от этой двери было два ключа: один у вдовы, а другой – у герцога де Шато-Мальи.

Этим ключом он мог отворять не только дверь в сад, но и ту, которая вела в павильон. Очень часто в полночь, когда уединенная улица Лаборд становилась окончательно пустою, два человека пробирались к двери сада. Один из них отпирал ее, а другой оставался сторожем. Первый из них пробирался около решетки в павильон и поднимался по лестнице, которая вела в верхний этаж – в комнаты госпожи Маласси.

Он выходил оттуда почти всегда через час, товарищ его ждал обыкновенно у калитки.

Этот товарищ ночных похождений и, был не кто иной, как лакей, который, как мы уже знаем, заставил прогнать себя и унес «нечаянно» ключ от сада.

Когда госпожа Маласси вернулась домой, она застала своего нового слугу разговаривающим с горничной. Этот слуга, поражающий своим странным и грубым лицом, атлетическим сложением, широкими плечами и взглядом, обнаруживающим дикие страсти, был тот самый человек, которого мы уже встречали в собрании клуба червонных валетов.

Вдовушка отпустила его спать и прошла в свою комнату.

– Поскорее, – сказала она своей горничной, – набей чемодан или какой-нибудь картон любыми вещами и поставь их посредине комнаты.

– Вы едете? – спросила горничная, удивляясь подобному приказанию.

– Нет, но я показываю вид, что еду. Горничная была вполне опытная женщина.

– Вы изволите дожидаться господина герцога? – спросила она.

– Да. Теперь он уже сам хочет жениться на мне.

– А вы не хотите?

– Нет.

– В таком случае я пойду укладывать свои вещи, потому что надеюсь переехать вскоре в отель де Шато-Мальи.

– Это очень может случиться, – заметила госпожа Маласси, которая вполне вверилась своей горничной.

Этим она оправдывала мысль, что женщина, доверяющая своей служанке, – не из высшего звания.

Горничная проворно исполнила приказание свой госпожи и уложила в чемодан несколько вещей.

– Я не имею права давать вам советов, – сказала она, – но если вы, барыня, позволите мне сделать одно замечание, то я осмелюсь вам доложить, что вы должны показывать вид, что действительно уезжаете.

– Я это и намерена делать.

– Но, будучи на вашем месте, я написала бы герцогу трогательное прощальное письмо.

– Действительно, это хорошая мысль.

– И в то время, когда герцог, входил бы сюда, я бы сделала вид, что запечатываю его.

– Ты умная девушка!. Теперь можешь уйти.

– Вы очень добры, – сказала горничная, уходя.

Оставшись одна, госпожа Маласси последовала совету своей камеристки и села за письменный стол и только что начала писать, как невольно вздрогнула и стала прислушиваться.

Ночь была тиха, так что можно было расслышать малейший шорох.

Вскоре бряцанье ключа и потом скрип отворившейся двери поразил слух вдовы.

– Вот он! – подумала она.

В самом деле, по дорожке сада послышались чьи-то шаги, отворилась дверь, и потом шаги раздались уже на лестнице.

Госпожа Маласси продолжала писать.

Но вот в дверь ее комнаты постучались два раза.

– Войдите, – сказала она, не оборачиваясь.

Дверь отворилась, и на пороге показался человек.

Будучи уверена, что увидит перед собой бледное и встревоженное лицо старого герцога, вдова спрятала письмо в картон и медленно обернулась.

Перед ней был чужой.

Госпожа Маласси громко вскрикнула.

Фернан Роше и майор Гарден, как мы уже знаем, нашли виконта де Камбольха внизу лестницы.

Рокамболь поклонился своему противнику.

– Позвольте мне, – сказал он, – сделать вам небольшое предложение. Я живу очень недалеко отсюда, и у меня на квартире есть шпаги. Впрочем, если вы не пожелаете сражаться ими, то мы можем послать за шпагами в оружейную Лепажа или Девима.

– К чему, мы будем сражаться вашими шпагами.

– Хорошо. Но затем я нахожу, что до лесу очень далеко.

– В таком случае пойдемте, куда хотите.

– Недалеко отсюда, между улицами Курсен и Лаборд, есть глухое место, где нам будет отлично.

– Согласен, – сказал Фернан.

– У меня здесь есть экипаж, а так как, по моему мнению, совершенно излишне делать наших людей поверенными, то я отошлю своего грума домой и отвезу вас сам к месту сражения.

Фернан молча поклонился.

Рокамболь усадил майора и Фернана на заднее место, а сам с сэром Артуром поместился на переднем.

Через несколько минут они уже были в предместье Сент-Оноре и остановились у крыльца дома, где жил виконт де Камбольх.

– Господа, – сказал виконт, передавая вожжи сэру Артуру, – я вас попрошу несколько обождать.

И, сказав это, он проворно сходил к себе наверх, взял две пары шпаг и также скоро возвратился.

– Теперь я к вашим услугам.

Экипаж снова двинулся в путь и вскоре остановился у пустоши, известной под названием равнины Монсо.

В то время на часах одной из колоколен пробило два с половиной часа.

Ночь была светлая, а воздух был сух и холоден.

– Нам будет так светло драться, как днем, – заметил Рокамболь Фернану.

Майор Гарден и мнимый англичанин стали мерить шпаги.

Гарден хоть и знал, что произойдет дуэль, но он не знал причины ее, а также и того, что в лице сэра Артура скрывался главный начальник всего клуба червонных валетов.

В силу этого последнего обстоятельства сэр Артур и разыгрывал перед ним роль англичанина, говоря ломаным французским языком и вытягивая из горла такие звуки, что никто другой, кроме настоящего природного англичанина, не мог бы произнести их.

Мнимый англичанин нашел время подойти к Рокамболю, снявшему уже плащ, и шепнул ему-

– Помни удар, который я показал тебе.

– Я знаю и помню его очень хорошо.

– В особенности не наделай глупостей да не убей его.

– Будьте спокойны.

– Милостивый государь, – заметил Фернан, подходя к сэру Артуру, – теперь действительно очень холодно, а потому нам надо поторопиться.

Оба противника стали друг против друга, и сэр Артур сказал:

– Начинайте, господа!

Дуэль продолжалась около получаса, и, наконец, шпага Рокамболя вытянулась и, согнувшись, вонзилась острием в плечо Фернана, который почти в ту же минуту упал.

– Ну, – прошептал сэр Вильямс, – только бы он не убил его. Мне нужно нечто получше его жизни.

Майор Гарден, видя, что Фернан упал, предположил, что он убит или ранен, и хотел подойти к нему, но Рокамболь сказал:

– Любезнейший майор! Сделайте мне одно одолжение.

Майор посмотрел на него.

– Завернитесь в ваш плащ и возвратитесь на бал… или идите домой, ваши услуги более не нужны нам.

Майор поклонился и ушел.

Рокамболь и сэр Артур наклонились к Фернану, который лежал в обмороке.

Кровь лилась довольно обильно из его раны, несмотря на то, что она не была глубока.

– Уверен ли ты, что не убил его?

– Конечно.

Баронет взял фонарь и стал осматривать рану.

– У тебя ли ящичек, – спросил он. – который я прислал тебе утром? рокамболь достал ящичек из кеба и подал его сэру Вильямсу.

Затем они перенесли раненого Фернана в экипаж и положили его на заднее сиденье.

Сэр Артур сел в кеб и стал поддерживать Фернана, а Рокамболь повел лошадь.

– Теперь ночь, – заметил при этом мнимый англичанин, – и виконту Камбольху не придется краснеть.

Через четверть часа после этого они уже были у подъезда того дома в Монсейской улице, где жила Тюркуаза.

Женни поспешила посветить давно ожидаемым гостям.

Она была не одна. За ней следовал низенький, толстенький господин в голубых очках, в котором Баккара, наверное бы, узнала того мнимого доктора, которого она увидела около себя четыре года тому назад в день ареста Фернана Роше.

– Все ли у тебя готово? – спросил ее сэр Вильямс.

– Конечно, все.

Тогда сэр Артур и его мнимый кучер при помощи толстенького человечка вынули Фернана из кеба и осторожно внесли в комнаты.

Затем сэр Вильямс перевязал его рану и, оставив его на попечении Тюркуазы и мнимого доктора, вернулся на бал, где добрался до оконного проема в стене и там спрятался.

Отсюда он мог видеть все и вместе с тем оставаться незамеченным.

Прежде всего ему бросился в глаза молодой граф де Шато-Мальи, танцующий с Эрминой, потом старый герцог, любезничающий с госпожой Маласси, и, наконец, Шерубен, танцующий вальс с маркизой Ван-Гоп.

Когда Фернан Роше пришел в себя, он увидел, что находится в прелестно убранной комнате.

Около него находился маленький толстячок, в котором раненый сразу предположил доктора.

Толстячок взял его за руку и попробовал пульс.

– У вас небольшая горячка, – сказал он. – Что, вы чувствуете боль?

– Немного, – ответил раненый и при этом сделал резкое движение.

– Вам надо лежать, не шевелясь, – заметил ему тогда мнимый доктор.

– Разве я опасно ранен?

– Нет, я думаю, что вы пролежите не больше недели.

– Вы мне позволите спросить вас кое о чем?

– Сделайте одолжение.

– Где я? В больнице?

– Нет.

– Так где же?

– Я не могу сообщить вам по поводу этого ровно ничего. Я был приглашен к вам два часа тому назад. Вы лежали одетым, и за вами ухаживала молодая женщина лет двадцати.

– Моя жена?!

– Не знаю; блондинка небольшого роста, но очень хорошенькая собой.

– Это не Эрмина, – заметил тихо раненый. – У кого же я?

– Право, не знаю.

– Здесь, кажется, нет никого из мужчин?

– Нет.

– И вы не знаете, кто эта дама?

– Я не знаю ее имени, так как при мне ее ни разу не называли.

– Странная тайна, – подумал раненый.

В это самое время Фернан услышал легкие шаги по ковру и увидел перед собой молодую женщину, которая произвела на него особенное впечатление.

Женщина, бывшая перед ним, была прелестным созданьем красоты.

Черное бархатное утреннее платье на голубой подкладке увеличивало еще больше очаровательную белизну ее рук и шеи, а томная меланхолическая улыбка, свойственная женщинам, испытавшим уже горе в жизни, мелькала на ее прелестном личике.

Она взглянула на Фернана и беспокойно спросила:

– Как вы себя чувствуете?

Он было хотел поблагодарить ее, но она торопливо прижала свой розовый пальчик к его губам и добавила: г

– Тише! Доктор вам запретил говорить.

– В настоящее время я больше пока не нужен здесь, – заметил толстенький доктор. – Рана не опасна, а через несколько часов я приду опять, чтобы сделать перевязку.

Сказав это, он вышел.

Фернан находился в недоумении.

– У кого я? Зачем? И почему не дали знать моей жене?

Фернан мало-помалу стал свыкаться со своим положением и незаметно для себя влюбился в свою хорошенькую сиделку, которая ни за что не хотела сообщить ему своего имени, уверяя, что это глубокая Тайна и что она сама находится под чужим влиянием.

Красавица-сиделка Фернана написала по его просьбе письмо Эрмине, в котором уведомила ее, что Фернан ранен и потому не может вернуться домой раньше как через восемь дней, и при этом добавила, чтобы она была вполне спокойна, так как рана совсем не опасна.

«К счастью, у той, которая была причиной нашей дуэли, – говорилось в письме, – премиленькая белая ручка, которая и взялась написать тебе эту записку вместо меня. До свидания».

Написав все это в полной уверенности, что Фернан не будет сам читать письма, она подала его ему, и он, действительно, подписал его, не читая.

Фернан уже начинал поддаваться влиянию этой очаровательницы.

На другой день после отправки этого письма к Эрмине молодая красавица подошла к нему.

– Мой дорогой больной, – сказала она, – ваша сиделка просит у вас позволения отлучиться на несколько часов и побыть в это время наедине с доктором, который, несмотря на его педантский вид, очень неглупый малый.

Молодая женщина, высказав эти слова, улыбнулась и вышла из комнаты, куда вошел толстенький доктор.

Молодая красавица вошла в свою уборную, переоделась в самый простенький костюм и приказала своей горничной нанять фиакр.

Через несколько минут после этого молодая женщина вышла из своего отеля, села в стоявший у подъезда наемный фиакр и приказала кучеру везти себя к Бастилии и остановиться на углу Сен-Жерменского предместья.

Куда же она ехала?

А теперь нам пора посмотреть, что делают наши знакомцы первого эпизода нашей истории.

Мы говорим о Вишне и Леоне Роллане.

В день их свадьбы при выходе из церкви граф де Кергац, уезжая в Италию, вручил честному работнику два объемистых пакета: в одном из них заключалось письмо Жанны к Вишне, а в другом письмо и банковский билет в сто тысяч франков, который де Кергац дарил Роллану с тем, чтобы тот устроил большую столярную мебельную мастерскую и дал бы в ней занятие двумстам работникам.

Жанна тоже просила Вишню открыть большой модный магазин и в его мастерской дать занятие бедным девушкам.

Спустя шесть месяцев после этого, в предместье св. Антония были открыты две громадные мастерские, занявшие собой почти целый дом.

По прошествии же трех лет Роллан сделался одним из самых известных – фабрикантов и имел громадное число рабочих.

В тот день, когда наша прелестная незнакомка оставила Фернана наедине с доктором, а сама, переодевшись, поехала к Бастилии, Леон Роллан занимался со своим конторщиком в своей конторе.

В это время к нему подошел один из его учеников по имени Мине.

– Что тебе. Мине? – спросил его Леон.

– Хозяин, – ответил мальчик, – с вами желает говорить какая-то молодая девушка.

Леон, подумав и предположив, что это, верно, одна из работниц его жены, которая занималась в верхнем этаже, сказал:

– Зови ее. Я здесь.

Через минуту после этого Роллан увидел перед собой уже известное нам очаровательное маленькое созданьице и невольно вздрогнул.

– Господин Роллан? – проговорила она вкрадчивым, нежным и мелодичным голосом.

– Это я.

Молодая женщина бросила какой-то странный, недоверчивый взгляд на присутствующих в конторе

Леон понял, что ей не хотелось говорить при них, и сделал им особенный знак.

– Что вам угодно? – повторил он свой вопрос, когда конторщик и подмастерье вышли из комнаты.

Она потупилась и вздрогнула.

– Вы, – сказала она, – года два тому назад давали работу Филиппу Гарену.

– Очень может быть, и мне что-то помнится это имя, – сказал Леон, припоминая. – Эго был, кажется, человек лет пятидесяти.

Молодая девушка кивнула головой и опять посмотрела на него так, что он вздрогнул всем телом.

– Это был провинциальный работник, – продолжал Леон, вспомнив, наконец, личность, о которой шел разговор. – Он работал у меня около шести месяцев.

– Совершенно верно.

– Потом, сколько мне помнится, он вернулся на родину, где у него оставалась дочь.

– Я, – пояснила молодая девушка, вся вспыхнув.

– Вы? – переспросил Леон.

– Да. Меня зовут Евгения Гарен, – ответила она грустным голосом.

– Ваш отец…

– Он-то и прислал меня сюда.

– А! Понимаю, – заметил Леон, – он, верно, беспокоится, что поторопился уйти от меня. Но будьте уверены и скажите ему, – добавил Леон Роллан, улыбаясь, – что у меня найдется опять для него работа и даже деньги, если он теперь нуждается в них.

– К несчастью, он не может уже работать… он ослеп.

– Ослеп! – вскрикнул Леон.

– Да. Уже шесть месяцев.

– Вы не ошиблись, что обратились ко мне, – сказал тогда Леон Роллан.

Незнакомка сконфузилась.

– Вы, может быть, ошибаетесь, – сказала она. – Мы пришли просить у вас работы. Мой отец послал меня и сказал: «Госпожа Роллан добрая и достойная женщина и, вероятно; не откажется дать тебе работу».

– Конечно, нет, – ответил Роллан.

– Одно только меня беспокоит, – продолжала молодая девушка, – я не могу ходить работать в мастерскую, так как мой отец ослеп и к тому же болен.

– Ну, это еще вполне поправимо. Вишня будет вам давать работу на дом. Моей жены нет теперь дома, но она скоро будет; если хотите, подождите ее.

– Я подожду, если позволите, – ответила она печально/

Леон посмотрел на нее, на ее чистенький костюм, за которым она напрасно старалась скрыть свою бедность, и испытал какое-то особенное чувство к ней, объясняя это простым состраданием.

– Пойдемте наверх, – сказал он, – там вы подождете в швейной. Моя жена теперь скоро вернется домой.

Молодая девушка молча встала и последовала за ним.

– Странно, – думал между тем Леон, поднимаясь по лестнице, – этот Филипп Гарен был порядочный плут, когда он работал у меня.

И, оборотясь к молодой девушке, он спросил:

– Где живет ваш отец?

– В двух шагах отсюда: улица Шарон, № 23.

– Я схожу сейчас же к нему. Я только что хотел идти туда, на эту улицу, когда вы пришли ко мне. Там у меня склад дров.

– Мамаша, – добавил он, входя в мастерскую, – Вишня еще не возвращалась?

– Нет еще, – ответила старуха.

– Вот эта молодая девушка подождет ее, я особенно рекомендую ее как дочь одного из бывших моих работников.

Затем он обернулся к молодой девушке и предложил ей позавтракать с ними.

– Благодарю вас, – ответила она печально, – но извините меня, если я не приму ваше предложение. Мой отец…

Леон был тронут до слез и подумал, что она, вероятно, не принимает его предложения потому, что у ее больного отца нет совсем хлеба.

– Подождите здесь, – сказал он, – я сейчас же вернусь.

И, накинув на плечи пальто, он проворно сошел с лестницы, вышел из дому и направился на улицу Шарон.

Через несколько минут после этого он был уже у дома № 23.

– Где живет Филипп Гарен? – спросил он у привратницы.

– Шестой этаж, в коридоре третья дверь налево. Леон Роллан поднялся по грязной узкой лестнице на самый верх дома и постучался в указанную ему дверь.

– Войдите, – раздался из-за нее чей-то разбитый голос.

Леон отворил дверь и невольно вздрогнул при виде той ужасной нищеты, которая царствовала в этой крошечной конурочке, все убранство которой состояло из кровати, соломенника, стола и двух стульев.

Старик лежал на соломеннике, прикрытый тонким одеялом. Но столе стояла кружка с водой, кусок хлеба и несколько пустых обломанных и потрескавшихся тарелок.

Леон узнал своего бывшего работника, глаза которого были красны и тусклы.

– Кто там? – спросил он плачевным голосом.

– Это я – Леон Роллан.

– Возможно ли?! – вскрикнул слепой. – Такая честь жалкому бедняку

– У меня была ваша дочь.

– Ах! – продолжал старик, едва удерживаясь от рыданий. – Без этого божьего дитятка я бы умер с голоду.

И при этом старик рассказал, что почти полгода она работает по восемнадцать часов в сутки за пятнадцать су, и это все из-за него.

– Вы отлично сделали, мой друг, что прислали ее ко мне. Ваша дочь теперь у меня, и моя жена даст ей работу, а покуда, мой друг Гарен, позвольте мне услужить вам и дать взаймы немного денег.

Слепой закрылся руками.

– Ах, – прошептал он, – я не смею и не могу отказаться, когда моя бедная дочь…

И при этом он смиренно протянул руку.

Леон положил в нее две золотые монеты и сказал:

– Прощайте покуда. Завтра я буду у вас, а теперь пришлю к вам вашу дочь.

Роллан спустился вниз и подошел к привратнице-старухе в чепце вроде турецкой чалмы.

– Подите к Гарену, – сказал он, подавая ей шесть франков, – затопите у него камин, купите говядины и сварите ему супу. Вообще, позаботьтесь о нем. Я еще зайду сюда.

Привратница, ввиду подобной щедрости, отвесила ему поклон до самой земли и поспешила исполнить его приказание.

Леон Роллан направился домой, и в то время, когда он шел по площади, его догнала Вишня, возвращаясь от графа де Кергаца.

Вишня в эти четыре года превратилась в прелестную молодую особу, на которую любовались все жители предместья и не называли ее иначе как «прелестная, очаровательная госпожа Роллан».

– Милочка, – сказал ей Леон, – пойдем поскорее, тебя уже давно ждут дома. т – Кто?

– Одна бедная девушка.

И Леон рассказал своей жене, что произошло в ее отсутствие.

Евгения Гарен сидела в столовой и ожидала их. Вишня взглянула на нее и невольно вздрогнула.

– Вот и оба попались! – подумала Евгения. – Через неделю этот человек будет страстно и безумно влюблен в меня, а эта особа станет также сильно ревновать.

Через час после этого мнимая дочь Филиппа Гарена поднялась по грязной лестнице дома № 23 и вошла в каморку слепого.

Привратница точно исполнила приказания Леона Роллана: она затопила камин и сварила суп, который старик и доедал, когда к нему вошла его мнимая дочь.

– Ну, господин слепой, – сказала она, – хорошо ли вы сыграли вашу роль?

– Отлично. И если бы вы были тут, моя добрая барыня, то вы бы похлопали мне. Я так хорошо плакал, что дурак совершенно растаял.

Слепой расхохотался.

– Он дал мне целых сорок франков, – продолжал он рассказывать, – и прислал нашу привратницу, вдову Фипар, затопить у меня камин и сварить мне супу.

– Вижу, вижу, – заметила, улыбаясь, молодая женщина, – что у вас отличный аппетит.

– Гм… Аппетит-то хорош, но жажда еще сильнее, и если бы соблаговолили, милая барыня, приказать потешить меня винцом.

– Погоди, старый пьяница, – ответила, смеясь, молодая женщина, – ты тогда разболтаешься и можешь наделать кучу глупостей.

– Следовательно, я должен утолять свою жажду одной водой.

– Пока я не дозволю тебе пить вино. В тот день, когда тебе будет дано это разрешение, ты можешь спать хоть в самом кабаке.

– А смею спросить: скоро это будет?

– Не знаю еще. Ну, я не могу долго сидеть в вашей конуре, слушайте хорошенько: мы условились, что вы будете получать от меня ежемесячно по десять луи. Если вы только будете честно и добропорядочно выполнять роль слепого.

– Совершенно верно, моя добрая, но даю вам честное слово Гарена, что я отлично исполняю роль слепого, несчастного отца.

– А если вы дотянете свою роль до конца, то вам заплатят еще тысячу экю. Конечно, по окончании всей этой комедии.

Мнимый слепой радостно вскрикнул.

– Прощайте. Я зайду сюда завтра утром. Роллан не может прийти завтра ни утром, ни вечером, я это знаю. Но если бы он пришел вечером, то вы, вероятно, сумеете сказать ему, что я пошла по делу.

Сказав это, мнимая Гарен встала и, спустившись по лестнице, зашла к привратнице, которая была не кто иная, как вдова Фипар, приемная мать негодяя Рокамболя – щеголеватого виконта де Камбольха.

Так как вдова Фипар была посвящена в тайны мнимой дочери отца Гарена, то Тюркуаза вошла к ней, не стесняясь, и сказала:

– Я бросила вам наверху узел. Вы отнесете его в комнату, нанятую вами для меня в улице Лапп, и найдете швею, которая бы как можно скорее сшила все, что там завернуто. Понимаете?

– Конечно, моя красавица.

– До свидания.

Тюркуаза вышла от нее и, наняв фиакр, приказала ехать в улицу Монсей.

Через несколько минут после этого она уже была дома, то есть в отеле, куда поместил ее сэр Вильямс, сделавший из нее орудие своих преступных планов.

Войдя к себе, она поторопилась сбросить с себя свой костюм, приняла ванну и оделась в великолепный костюм.

– Что он? – спросила она у служанки.

– Ничего, доктор был и перевязал его. Он все спрашивал, скоро ли вы вернетесь.

Тюркуаза расхохоталась.

– Ну, бедный голубок, попался, – заметила она, – и я убеждена, что через три месяца от полезет в скважину замка по первому знаку моего мизинца.

Сказав это, молодая женщина прошла в комнату, где ожидал ее раненый Фернан.

– Наконец-то, – прошептал он при виде ее.

– Неужели вы е таким нетерпением желали меня видеть, – спросила вкрадчиво молодая женщина, бросая на Фернана такой взгляд, который невольно заставил его покраснеть.

– Извините меня, – прошептал он.

Она улыбнулась еще раз и небрежно бросилась в большое кресло, стоявшее около кровати больного.

С этой минуты Фернан Роше стал жить как во сне. А она, его очаровательница, по-прежнему продолжала окружать себя глубокой тайной.

Через несколько дней после этого он мог уже вставать, и Фернан был очень обрадован, когда прелестная незнакомка сказала ему:

– Сегодня великолепный день, солнце так и греет, и в воздухе очень тепло. Если вы будете благоразумны, то я позволю вам пройти раза три по саду… конечно, опираясь на мою руку.

Дня через три после этого, когда Фернану сделалось уже почти совсем хорошо, прелестная незнакомка сказала ему:

– Мой друг, я попрошу вас оказать мне большую услугу.

– Все, что вы хотите, лишь бы я мог доказать вам свою…

– Можете, – перебила она, – к чему все эти громкие фразы. Слушайте меня хорошенько.

– Говорите.

– Вы, конечно, знаете, что я не могу сказать вам ни моего имени, ни названия улицы, где стоит этот дом.

– Да.

– Следовательно, вы, верно, не откажетесь дать мне ваше честное слово, что вы будете повиноваться мне слепо.

– Даю.

– Слепо – в точном значении этого слова, так как я завяжу вам глаза.

Фернан удивился.

– Завязав вам глаза, вас посадят в карету, но предварительно вы возьмете с собой это письмо, в нем будут заключаться мои инструкции, и вы увидите, чего я жду от вас.

– Это что-то вроде главы из сказок «Тысячи и одной ночи».

– Почти что так.

– Но куда же меня повезут?

Молодая женщина расхохоталась.

– Странный вопрос! – заметила она. Зачем же вам глаза завязывают?

– Да, вы правы.

– Вы сядете в карету, вас повезут… затем остановятся, и вы выйдете. Тогда вы снимете повязку и прочитаете мое письмо.

– А когда надо ехать?

– Сейчас же.

Затем она села к письменному столу и, написав несколько строчек, приказала подать Фернану его плащ.

– Вот этим платком, – сказала она, снимая со своей шеи маленький платочек, – я завяжу вам глаза, и вы должны думать обо мне, пока у вас будут завязаны глаза.

Затем Тюркуаза завязала ему глаза, посадила его при помощи кучера в карету и захлопнула ее дверцы.

Кучер ударил по лошадям, и карета покатилась.

Карета ехала быстро, беспрестанно поворачивая в разные стороны, и, наконец, часа через два остановилась.

– Мы приехали, сказал кучер, отворяя дверцу кареты.

Фернан поспешил выйти из экипажа и осмотреться.

Была ночь.

Он находился в конце Амстердамской улицы, как раз против Западной железной дороги.

Фернан поспешил подбежать к фонарю и прочел письмо, оно, впрочем, было очень коротко.

«Мой друг!

Вы уже почти поправились и потому в состоянии возвратиться домой, где вас так нетерпеливо ждет ваша жена, которая вас так любит.

Прощайте и не выходите больше на дуэль.

Прощайте, не сердитесь на меня и скажите самому себе, что видели все это во сне.

В нашей жизни, право, нет ничего лучше снов».

Фернан глубоко вздохнул и слегка вскрикнул.

– Я должен увидеть ее, – прошептал он, – хотя бы для этого пришлось перевернуть весь Париж.

На следующий день после того, как Фернан был выпровожен из маленького отеля Тюркуазы, часов в двенадцать ночи в квартире Рокамболя сидел сэр Вильямс.

Виконт курил сигару, а сэр Вильямс кушал прекрасный пирог, вознаграждая себя им за ту постную пищу, которой он довольствовался в отеле графа де Кергаца.

– Дядя, – заметил Рокамболь, – мы не видались уже три дня, и теперь, вероятно, есть уже что-нибудь новенькое.

– Вероятно, племянник.

– Пока вы будете ужинать, я прочитаю вам наши записки.

Сэр Вильямс молча кивнул головой.

Рокамболь встал, взял туго набитый картон и развернул его, устроив из своих коленей что-то вроде стола. «

– Посмотрим, – пробормотал капитан, продолжая ужинать.

– Начинаю с отчета Шерубена.

– Это самый важный.

Все члены общества червонных валетов писали постоянно свои донесения Рокамболю.

Рокамболь начал читать.

Из отчета было видно, что Шерубен уже успел заинтересовать маркизу.

– Ох, – заметил Рокамболь, – пять миллионов этой индийской барыни достаются нам не легко.

– Но до них все-таки доберутся.

– Маркиза – чистая крепость из добродетели.

– Да, – согласился сэр Вильямс.

Рокамболь перебрал опять бумаги и продолжал читать.

– Записка о Маласси.

– Эта записка писана Вантюром, – заметил он, – а для управляющего и лакея Маласси он довольно ловок.

– Читай, – заметил сэр Вильямс. Рокамболь перевернул листок и стал читать:

«Маласси вернулась ночью с бала. Вскоре она услышала шаги и предположила, что это герцог де Шато-Мальи, но ожидания ее не оправдались, так как вместо него к ней вошел шестой червонный валет. Она слабо вскрикнула, между тем как дверь ее комнаты заперлась и в ней воцарилось глубокое молчание.

Неизвестно, что произошло в ее комнате, но г. Шампи ушел перед самым рассветом и с тех пор не приходил больше к ней.

Госпожа Маласси стала выходить ежедневно из дом в два часа и возвращаться к себе только в четыре.

В четверг, в семь часов утра, пришел к ней сам герцог, судя по его встревоженному лицу и беспорядку в одежде, можно было предположить, что он не ложился спать всю ночь.

При виде его Маласси тоже побледнела и не смогла скрыть своего волнения. Впрочем, она имела достаточно характера и силы воли, чтобы не выдать себя перед ним, и отлично разыгрывала свою роль.

Герцог бросился перед ней на колени и страстно умолял ее, это продолжалось довольно долго, и, наконец, она уступила под условием, чтобы свадьба их была самая скромная, и притом ночью, и чтобы после свадьбы они тотчас же уехали в Италию.

В заключение всего этого я нахожу нужным заметить, что она потребовала также от герцога, чтобы он не был у нее до дня первого оглашения.

Жду приказаний».

– Недурно, – проворчал сэр Вильямс, – но только чересчур уже быстро, так, что его надо несколько придержать. Дело молодого графа де Шато-Мальи еще немного продвинулось вперед.

– Что нового от Фипар? – добавил он.

– Маленький рапорт, – ответил Рокамболь, – я его записал со слов моей маменьки, которая приходила ко мне сегодня вечером.

– Читай!

«Белокурая дамочка бывает аккуратно и ежедневно у отца Гарена, она сидит у него и шьет. Роллан тоже приходит ежедневно, под предлогом узнать о здоровье старичка, а на самом деле что-то долго просиживает с молоденькой дамой.

Уже два дня, как его голос что-то особенно дрожит, когда он спрашивает у меня, дома ли девица Евгения.

Вчера он явился раньше обыкновенного и в то время, когда маленькая дама еще не была у Гарена. Я сказала ему, что ее нет дома, он побледнел, но все-таки пошел наверх».

– Птица в сетях, – заметил опять сэр Вильямс и вынул из кармана маленький сверток бумаги.

Это было письмо Тюркуазы и заключало всего несколько строк:

«Любезный попечитель! Мне кажется, что бедную Вишню Роллан в самом непродолжительном времени постигнет глубокое несчастье. Ее сумасшедший супруг окончательно обезумел. Он готов ежеминутно броситься передо мной на колени и если и удерживается от этого, то только потому, что около нас находится постоянно мой отец Гарен.

Ваша козочка».

Сэр Вильямс прочел еще раз это послание и, наконец, сжег его на свечке.

– Дядя, – заметил Рокамболь, – могу я вам задать один вопрос?

– Да.

– В Тюркуазу влюбились одновременно Фернан и Леон?

– Конечно.

– К чему же эта двойная игра? Можно ведь было просто найти двух женщин.

Сэр Вильямс пожал плечами.

– Решительно ты глупее, чем я предполагал, – сказал он.

– Но…

– Как, – продолжал сэр Вильямс, не обращая ни малейшего внимания на обиженный протест Рокамболя, – разве ты не предвидишь той минуты, когда оба эти человека дойдут до предела своей страсти?

– Что же тогда?

– Что? Тогда мы подготовим маленькую сцену: они встретятся и убьют друг друга, как какие-нибудь пьяные мясники.

– Славно! Славно! – вскрикнул в восторге Рокамболь и посмотрел на своего капитана с восхищением.

Сэр Вильямс предался размышлениям, которых Рокамболь не решился прервать.

Так прошло около десяти минут. Но вдруг англичанин поднял голову.

– По моему мнению, – начал сэр Вильямс, вдохновляясь, – сердце женщины бывает иногда очень загадочно, но, чтобы узнать его, бывает много данных.

– Так.

– Кто знает, может быть, она уже втайне любит Шерубена.

– Может быть.

– Но будучи добродетельной, она сама не хочет сознаться себе в этом, – следовательно, мы должны как-нибудь вырвать у нее это признание.

– Да можно ли это?

– На свете все возможно.

– Так, дядя.

– Маркиза часто ездит в оперу?

– Почти постоянно.

– Отлично. Послезавтра идут «Гугеноты». Ты отправишься к Шерубену и скажешь ему, что ты мастер делать царапины в плечо. Он должен позволить тебе нанести этот удар. И кто знает, – может быть, маркиза пошлет на другой день после вашей дуэли узнать о его здоровье.

– Черт побери! Ваша мысль, право, недурна, дядя.

– Постой и слушай. Ты пошлешь Шерубена в оперу и велишь ему поместиться поближе к ложе маркизы.

– Так.

– В антракте ты поссоришься с ним и, конечно, будешь разговаривать с ним настолько громко, что маркиза услышит вас и узнает точно о часе и месте дуэли и дальнейших подробностях ее. Конечно, ты не позабудешь и об адресе Шерубена.

– Понимаю.

– А в ожидании этого пусть Шерубен завтра же переедет в улицу Пепиньер, № 40.

– То есть в дом госпожи Маласси.

– Верно.

– Окна этой комнаты выходят в сад, и их можно видеть из квартиры Маласси.

– Отлично! Отлично! – бормотал восхищенный Рокамболь.

– Маркиза бывает иногда у своей приятельницы, и я готов побиться с тобой об заклад, что в день дуэли раньше полудня маркиза будет уже у госпожи Маласси. Вантюр будет извещать нас. Как тебе все это нравится?

– Восхитительно, бесподобно, но…

– Еще что?

– Ведь «но» может быть всюду. Если Шерубен не захочет…

– Что?

– Да быть ранен.

– Ты с ума сходишь, виконт.

– Да ведь это неприятно.

– Мой друг, раз человек попался в наши руки, – заметил холодно сэр Вильямс, – то он вполне наш.

– Мне больше нечего возразить, – проговорил смиренно Рокамболь.

Баронет молча встал, застегнулся и протянул руку Рокамболю.

– Прощай, до завтра, Вечером буду.

– Поедете в моем экипаже?

– До улицы Бланш.

Сэр Вильямс действительно доехал до улицы Бланш и, остановившись там, направился в улицу Монсей. Здесь он вошел в отель Тюркуазы.

– Ах! Это вы, – сказала она, – я так и думала, что вы приедете ко мне сегодня вечером.

– То есть, вернее сказать, утром, так как теперь, уже три часа утра.

– Все равно.

– Завтра поутру ты отвезешь своего мнимого отца в лечебницу Дюбуа – она находится в предместье Сент-Дени.

– Наконец-то, – радостно проговорила Тюркуаза.

– Остальное ты сама знаешь.

– А Фернан?

– О! Еще рано. Черт возьми! Как рано для того, кто хочет обобрать человека на пять миллионов.

– У меня хватит терпения, – заметила она, – и я уверена, что если он еще раз вернется сюда, то оставит здесь все свое состояние до самой последней частицы его.

– Ну, а честь своей жены? – проговорил баронет спокойным голосом.

Тюркуаза нагнула голову и тихо прошептала: Да будет так!

На следующий день после свидания сэра Вильямса с Рокамболем, вечером, в половине восьмого, маркиза Ван-Гоп сидела в своем будуаре и одевалась.

Маркиз присутствовал тут же и любовался красотой своей жены.

Маркиз был страстный игрок в шахматы и в этот вечер поджидал к себе хороших игроков, а потому и не хотел лишать себя случая поиграть в свою любимую игру.

– Друг мой! – сказал он своей жене, – я заеду за тобой в театр к последнему акту.

– Просите майора в залу, – распорядилась маркиза.

– Вы уже одеты, – заметил живо маркиз, – и вы можете принять его здесь.

Майору было уже около пятидесяти лет, и этим-то и объяснялось то доверие, которое выказывал ему маркиз. Майор вошел в будуар.

– Вот кстати-то, – проговорил любезно маркиз. Майор поцеловал руку маркизы и посмотрел вопросительно на ее мужа.

– Вы любите оперу? – спросил вместо ответа маркиз.

– Да, очень.

– Ну и отлично, вот маркиза предлагает вам место в своей ложе на сегодняшний спектакль.

На губах у маркизы появилась легкая улыбка.

– Майор, – проговорила она насмешливым тоном, – вы знаете страсть моего мужа к шахматной игре, и эта страсть заставляет его теперь отдать свою жену под покровительство друга.

И затем, взглянув на своего мужа, добавила: – Идите, милостивый государь, идите играть в шахматы.

Через десять минут после этого майор сел вместе с маркизой в карету и поехал с нею в оперу.

Театр был полон.

Рядом с ложей маркизы поместился Шерубен с каким-то молодым человеком, а напротив – виконт де Камбольх.

В антракте маркиза Ван-Гоп услышала разговор в соседней ложе, из которого узнала, что виконт вызвал Шерубена на дуэль; тогда она почувствовала, что уже любит Шерубена, и в мучительном страхе и волнении за его жизнь вернулась домой, не зная, на что решиться и что предпринять.

Она долго молилась, и, наконец, ею овладело какое-то особенное состояние, в котором ей представилось как бы наяву место битвы, противники, и при этом ее воображение до того разыгралось, что ей казалось, она слышит стук их шпаг и вдруг один из них как будто вскрикнул и упал. Это был он! Она зашаталась и лишилась чувств.

На другой день она очнулась только в двенадцать часов. Бедная женщина лежала на полу.

В эту минуту раздался звонок, молодая женщина подбежала к окну и посмотрела в него.

Прошло несколько минут, показавшихся ей чуть не целым веком, но, наконец, вошел человек в одежде посыльного. Это было письмо от госпожи Маласси.

Маркиза вздохнула свободнее и почувствовала, что возвращается к жизни.

Госпожа Маласси писала:

«Милая моя маркиза! Вот уже целая неделя, как мы не виделись с вами. У меня было много неприятностей в это время, а потому я прошу вас ради нашей дружбы побывать у меня сегодня же, так как я дала себе слово не выходить сегодня из дому; причину этого я сообщу вам при нашем свидании.

Маласси».

Маркиза чуть не вскрикнула от радости – это письмо было благодетельным предлогом для нее и давало ей возможность узнать о результате поединка.

Молодая женщина позабыла даже о том, что была еще в бальном костюме, и, проворно закутавшись в шаль, приказала подать карету. Через полчаса после этого она была уже у своего верного друга – вдовы Маласси.

«Возвратился ли он? Жив ли он?» – думала она, входя к ней.

– Дорогая моя! – проговорила Маласси при виде входившей гостьи. – Как я рада, что наконец-то вижу вас.

Она встала и подошла к маркизе.

– Боже мой! Что с вами? – удивилась маркиза, всматриваясь в бледное изнеможенное лицо вдовы. – Вы больны?

– Ничего, друг мой, не беспокойтесь, – ответила ей Маласси и глубоко вздохнула. – Я просто дурно спала эту ночь.

– Как и я, – заметила тихо маркиза.

– Представьте себе, – начала Маласси, усаживая маркизу около себя на диване, – с некоторых пор я страдаю бессонницей. Сегодня ночью я тоже не спала до пяти часов, и только что было легла в постель, как слышу, что в нашем саду поднялся какой-то необыкновенный шум и крик.

У маркизы при этих словах сделалась нервная дрожь, но у нее достало силы воли сдержать себя.

– Ужасное происшествие! – продолжала между тем вдова.

– Боже? Что же случилось?

– Страшное несчастье! – ответила Маласси. – Бедный молодой человек, который жил в этом доме…

– Что? Говорите же скорее! – проговорила маркиза взволнованным голосом.

– Он дрался на дуэли. Его принесли чуть живого… почти мертвого.

Маркиза вскрикнула и упала без чувств. С этой минуты тайна ее сердца была выдана. Маласси подбежала к сонетке и начала дергать ее. Явился Вантюр.

– Ага! – проговорил он, переглянувшись с вдовой. – Мне кажется, что и эта барыня попалась в наши руки.

Неужели же и вдова Маласси уже успела сделаться орудием адских интриг сэра Вильямса и его клуба червонных валетов?

Это мы увидим ниже.

Вдова Маласси попалась в сети сэра Вильямса и его сообщников при посредстве Вантюра, который выследил, как она ходила на свидания к молодому человеку, который явился к ней, как мы уже знаем, ночью вместо герцога и, прикинувшись влюбленным, окончательно овладел сердцем старой красавицы. Вантюр сообщил ей, что он знает и прошлую ее жизнь с такими подробностями, которые вынудили, наконец, Маласси войти в соглашение с ее бывшим лакеем.

Итак, вдова позвала Вантюра, который помог ей положить маркизу на диван, затем он вышел, а Маласси – употребила все свое старание, чтобы привести молодую женщину в чувство.

– Боже, – прошептала наконец маркиза, оглядываясь с удивлением вокруг себя. – Что случилось?

– Успокойтесь, моя милая, дорогая маркиза. Его рана не смертельна и его, наверное, спасут.

Маркиза опять не выдержала и радостно вскрикнула. Но при этом крике она вспомнила, что выдала себя, и тихо прошептала:

– Боже! Я погибла!

При этих словах Маласси, изучившая вполне добропорядочную свою роль, опустилась перед ней на колени и, посмотрев на нее с выражением особенной нежности и преданности, тихо сказала:

– Я была до сих пор вашим другом – хотите ли, чтобы я с этой минуты стала вашей сестрой?

Маркиза молча сжала руки Маласси, и это пожатие показало вдове, что гордая креолка влюбилась.

Перед ногами маркизы открылась громадная пропасть.

* * *

А теперь мы вернемся назад и посмотрим, что делает наша старая знакомая Эрмина де Бопрео, которая, как мы знаем, вышла замуж за Фернана Роше.

Вернувшись в четыре часа домой с бала маркизы Ван-Гоп, она, конечно, очень удивилась, что Фернана еще не было дома, но, вспомнив, что он хотел ехать на помощь какому-то бедному семейству, она вскоре успокоилась и легла спать.

Проснувшись на другой день и не видя Фернана, она начала опять беспокоиться и, наконец, дошла до такого положения, что решилась съездить к графу де Кергацу, который, по ее мнению, должен был знать, где находится Фернан, если только он действительно уехал исполнять поручение графа.

У графа де Кергаца она застала виконта Андреа, который с некоторого времени стал очень ревностно заниматься исполнением дел по своей новой должности.

Де Кергац удивился исчезновению Фернана, но сколько ни думал, не мог объяснить дела. Эрмина уже собиралась ехать домой от графа, когда ей подали письмо Тюркуазы.

Эрмина прочла его и молча передала де Кергацу, который, в свою очередь, передал его виконту Андреа.

Молодая женщина была удивлена и глубоко поражена тем, что это письмо, написанное рукой женщины, было подписано Фернаном.

Виконт Андреа начал успокаивать ее и поклялся ей, что он во что бы то ни стало отыщет ей ее мужа, который, по его мнению, вероятно, сделался жертвой общества червонных валетов.

– Много ли у вас знакомых в доме маркизы Ван-Гоп? – спросил между прочим виконт Андреа.

– Почти никого. Впрочем, я познакомилась у нее с одним молодым человеком – графом де Шато-Мальи.

– Я знаю его, – заметил граф де Кергац.

– В таком случае, – посоветовал виконт, – самое лучшее – поговорить с графом де Шато-Мальи, который может узнать, с кем и как уехал ваш муж.

– Я сейчас же отправлю к нему отца, – проговорила взволнованная Эрмина и поторопилась домой.

Но ей незачем было посылать де Бопрео, так как, в силу счастливых стечений обстоятельств, то есть, вернее сказать, вследствие инструкций сэра Вильямса, граф де Шато-Мальи сам приехал с визитом к Эрмине Роше.

Узнав от нее об исчезновении Фернана, он обещал молодой женщине оказать все свое содействие, чтобы помочь ей разыскать Фернана.

Она протянула ему руку и грустно улыбнулась.

Граф де Шато-Мальи решился немедленно привести свое обещание в дело и тотчас же поехал к майору Гардену, который, по его словам, должен был знать кое-что по этому делу, так как он вышел с бала вместе с Фернаном.

Граф скоро вернулся назад. Эрмина указала ему на стул подле себя.

– Ну, что? – спросила бедная женщина. Граф вздохнул.

– Как я слышал, – начал он тихо, – у вашего мужа была дуэль с одним шведским виконтом де Камбольхом. Эта дуэль произошла, как говорят, на шпагах и ночью, потому что виконт де Камбольх был должен утром ехать в Италию. Ваш муж будто бы был ранен в руку и отнесен в какой-то ближний дом.

– Где же этот дом? – перебила его живо Эрмина.

– Не знаю. Кажется, г. Роше находится теперь у какой-то баронессы, которая коротко знакома со всеми этими господами.

Эрмине сделалось несколько легче, она подумала. что все это произошло без воли и согласия Фернана.

И она, может быть, даже и успокоилась бы. удовольствовавшись подобным объяснением, если б только ее не страшили странные выражения этого письма, которое было подписано самим Фернаном.

Тогда целомудренная, чистая женщина, сохранившая в супружестве всю наивность молоденькой девушки, попробовала добиться истины и. расположив в свою пользу графа де Шато-Мальи. разузнать через него все подробности.

Конечно, если бы при этом присутствовал баронет сэр Вильямс, он бы радостно улыбнулся, видя, как удаются все его планы и адские замыслы.

Право, нельзя было бы даже и желать ничего лучшего от первого свидания молодой женщины со своим будущим соблазнителем.

Но надо сознаться при этом, что Эрмине Роше было очень нетрудно сделать ошибку и довериться вполне графу де Шато-Мальи, физиономия которого была так симпатична и благородна.

Граф был красноречив, страстен и говорил так увлекательно о той преданности, которую почувствовал к ней с первого же дня их встречи, что невольно становился опасен.

Через час после этого он уже настолько расположил к себе молоденькую женщину, что она позволила ему прийти к ней, как только он получит какое-нибудь самое ничтожное сведение о дуэли Фернана с виконтом де Камбольхом.

Тогда Эрмина показала ему письмо, которое она получила от Тюркуазы.

Но едва только граф де Шато-Мальи взглянул на него, как вздрогнул и вскрикнул:

– Я знаю этот почерк!

Вы его знаете! – вскрикнула в свою очередь Эрмина, почувствовавшая, что вся кровь прилила к ее сердцу.

– Да, знаю, – проговорил он и, взглянув с состраданием на Эрмину, добавил:

– Бедная вы женщина!

– Вы знаете ту женщину? Кто она?

Тогда граф де Шато-Мальи сообщил ей, что будто бы он знал эту женщину уже давно и что она принадлежит к разряду женщин самого распутного поведения.

Граф подал оба письма, Эрмина сличила их и невольно побледнела.

– Почерк действительно один и тот же, говорила она испуганным голосом.

Де Шато-Мальи, казавшийся очень взволнованным или, по крайней мере, притворившимся таким, взял руку Эрмины, поцеловал ее самым почтительным образом и тихо сказал тоном самого глубокого участия:

– Я прошу вас в вашем глубоком несчастье положиться на меня как на самого преданного вам друга, который один только может спасти вас и помочь вашему горю.

И, сказав это, он опустился перед ней на колени и добавил:

– Позвольте преклониться перед вами, как преклоняются перед добродетелью, преследуемой пороком.

Эрмина слушала его, не отнимая от него своей руки. Она смотрела на него как на человека, которого само небо послало ей как покровителя.

– Но прежде чем сказать вам, какой вы подвергаетесь опасности, – продолжал граф, – позвольте задать вам только один вопрос.

– Говорите, – прошептала молодая женщина.

– У вас дети?

– Да, сын одного года.

– Итак, во имя этого-то сына я прошу вас теперь надеяться на меня как на друга.

Человек, говоривший эти слова, был молод и имел вполне честный, открытый вид, и он так благородно предлагал свою дружбу, что молодая женщина не могла не поверить ему и почувствовала особенное влечение к нему.

– Я надеюсь на вас, – прошептала она.

Тогда граф де Шато-Мальи почтительно отодвинул от нее свое кресло, как будто доверенность ее к нему поставила невидимую преграду между ним и ею.

– Простите меня, – продолжал он, – если я позволю себе рассказать вам теперь для уяснения всего дела несколько подробностей холостой жизни.

Эрмина не отвечала, приглашая своим молчанием продолжать разговор.

Граф в нескольких словах рассказал ей тогда, что Топаза, то есть, по его словам, автор письма, принадлежит к кругу самых развращенных женщин, вся цель жизни которых заключается в разорении тех бедных молодых людей, которые имеют несчастье попадать в их сети. Затем он добавил, что и он был одним из таких несчастных, поддавшихся влиянию этой женщины, и что он был спасен благодаря двум своим друзьям, которые схватили его ночью и, посадив в почтовую карету, увезли его в Германию – почти за триста лье от этой женщины-минотавра, поедавшего его живым.

Граф умолк и посмотрел на Эрмину.

Молодая женщина была бледна, как статуя, и вся ее жизнь, казалось, сосредоточилась в ее взгляде и на словах графа.

– Целый год путешествий и преданность моих друзей с трудом могли излечить от этой ужасной болезни, и вот, если верить почерку письма, в какие ужасные руки попал ваш муж.

Две слезы скатились по щекам молодой женщины и капнули на руку.

– Я буду повиноваться вам, – прошептала она, – как брату.

– Прекрасно, – отвечал он, – таким образом я спасу вас. С этого дня я более здесь не должен показываться. Супруг ваш не должен знать, что я был здесь. Я должен быть для вас совершенно незнакомым.

– Боже мой! – прошептала она испуганно. – Неужели я более не увижу вас?

– Увидите, – отвечал граф. – завтра вечером, когда стемнеет, выходите из дому, нанимайте карету и поезжайте в Елисейские поля. Я буду ждать вас в конце аллеи лорда Байрона.

Эрмина, по-видимому, была в нерешительности, и поэтому он, устремив на нее спокойный взгляд, спросил:

– Взгляните на меня: разве я не чистосердечен?

– Я пойду, – сказала она, слегка покраснев. Граф встал и, поцеловав руку, прибавил:

– Верьте мне. Я спасу вас.

Он сделал несколько шагов к двери, но затем воротился:

– Ни слова об этом никому, даже вашей матери. Помните, что от этого зависит успех.

– Будьте покойны, – отвечала она.

Граф ушел, оставив Эрмину, погруженную в бездну мрачного беспокойства, но тем не менее доверчиво относящуюся к человеку, которого Вильямс, проклятый, поставил на ее пути.

Граф де Шато-Мальи приезжал к Эрмине в фаэтоне, обыкновенно лишь с маленьким грумом.

Молодой граф был немного взволнован сценой, разыгранной им с искусством даровитого актера. За неделю перед этим он, быть может, посовестился бы самого себя, но теперь… жребий брошен. Притом же он говорил, что в любовных делах цель оправдывает средства.

* * *

В подобных размышлениях он подъехал к дому. Квартира его была в первом этаже, она отличалась богатством, но вместе с тем той простотой, которая сразу дает понятие о человеке мужественного и строгого характера. Все комнаты оклеены были темными или серыми обоями, на стенах развешаны картины Мурильо и Габека, позолоты и разных побрякушек почти нельзя было заметить, что доказывало, что граф не принадлежит к числу тех людей, которые желают выставить напоказ свое богатство.

Прислуга графа состояла из грума-британца, старухи кухарки и арапа по имени Снежный Ком.

Снежный Ком, отворив графу дверь, сообщил, что его ждет какой-то незнакомец.

Граф спокойно вошел в залу.

У камина сидел человек, одетый в узкие клетчатые панталоны, нанковый жилет и коричневый сюртук со стоячим воротником, на голове круглая прямая шляпа с небольшими полями. Одним словом, это был Артур Коллинс, тот самый, с которым мы уже познакомились на балу у маркизы Ван-Гоп и который был секундантом у виконта Камбольха на дуэли с Фернаном Роше.

– А, наконец, – небрежно проговорил он, увидев входящего графа.

– Здравствуйте, милорд, – обратился граф, садясь.

– Ну, как дела? – спросил сэр Артур.

– Все исполнено согласно вашим инструкциям, – ответил граф.

– Письмо, которое я вам послал, вы показали?

– Да, и представил очень нелестную картину моей мнимой страсти к этой также мнимой женщине, которую вы называете Топазой.

Затем граф подробно рассказал описанную нами выше сцену.

Сэр Артур слушал его с важным видом, по временам лишь кивая головой в знак одобрения. Наконец, когда граф начал рассказывать о страданиях, простодушном доверии и о легкомысленном предании себя Эрминою на его волю, на лице англичанина изобразилось живое удовольствие.

– Да, дела ваши, милый граф, идут успешно, – проговорил он наконец.

– Вы думаете?

– Без сомнения. В этом, что вы ей рассказали, есть много правды.

– И Топаза существует?

– Конечно, потому что она писала.

– И настоящее имя ее Топаза?

– Нет, но это безразлично.

– Однако мне приятно думать, что она менее опасна, нежели можно предполагать по сделанному мною портрету.

– Ошибаетесь, вы еще далеко от истины.

– Но в таком случае мы совершаем гнусное дело. Сэр Артур улыбнулся и устремил на графа неподвижный пытливый взгляд.

– Вы шутите? – спросил он холодно.

– Нисколько. Я начинаю даже жалеть, что заключил с вами условие.

– Хотите уничтожить его?

– Гм… – отвечал граф в нерешимости, – я не прочь употребить все усилия, чтобы понравиться молоденькой хорошенькой женщине, но быть участником разорения ее мужа…

Сэр Артур пожал плечами.

– Вы не в своем рассудке, – проговорил он после короткого молчания. – Заметьте, что не вы отдали г. Роше в руки этой женщине, вы не принимали никакого участия ни в ссоре, ни в дуэли, ни в похищении раненого.

– Положим, что так, однако…

– Следовательно, – продолжал англичанин, – разорение Роше вас не касается. Ваше дело – понравиться его жене, вот и все. Наградою за это будет дядюшкино наследство, которое у вас отнимут, если я откажусь помочь вам. Впрочем, успокойтесь: Фернан Роше не разорится.

– Вы обещаете мне это?

– Не забудьте, что у него двенадцать миллионов.

– Черт возьми! Я никак не предполагал, что он так богат.

– Начинаете ли вы наконец понимать меня?

– Почти.

– Вы уже приобрели доверие и дружбу госпожи Роше. Надежда, что вы возвратите ей мужа, что вырвете его из рук этой ужасной женщины, заставит ее пренебречь всеми приличиями и обращаться с вами как с братом.

– Но ведь я не возвращу ей мужа. – Вы возвратите его.

– Я вас не понимаю, – проговорил граф изумленно. – Завтра вечером у вас будет свидание с нею, не так ли?

– Да, к вечеру, на Елисейских полях.

– Вы возвестите ей о возвращении мужа через три дня, не вдаваясь ни в какие подробности, и потребуете, чтоб она не расспрашивала его и не намекала ни на письмо, ни на Топазу.

– А Роше возвратится?

– Ну да.

Но в таком случае все мои надежды рушатся.

– Ах, да! Я забыл сказать, что он возвратится домой – неожиданно, прогнанный Топазою и влюбленный в нее до безумия, он придет к жене мрачный, в дурном настроении духа, одним словом, в таком виде, который характеризует мужа, влюбленного в другую женщину.

– Что же из этого выйдет?

– О! Вы слишком любопытны, – отвечал сэр Артур. – Ваше дело исполнить в точности мои инструкции, и будьте уверены, что через месяц госпожа Роше будет обожать вас и, что еще важнее, ваш дядюшка откажется от женитьбы на вдове Маласси и не лишит вас наследства.

После этих слов Артур Коллинс распростился с графом и вышел.

Он сел в наемную карету и велел везти себя в предместье Сент-Оноре, к виконту де Камбольху, где, переменив свой костюм, он должен был превратиться в кающегося грешника, в виконта Андреа – правую руку Армана де Кергаца, начальника полиции, старающегося открыть и уничтожить вредное общество червонных валетов.

* * *

Тайны, открытые Эрмине графом, повергли несчастную женщину в отчаяние. Напрасно утешал он ее, напрасно уверял, что все кончится благополучно: несчастная Эрмина видела только одно – измену любимого ею мужа.

Трудно описать, как страдала эта несчастная женщина в продолжение последующей ночи и другого дня. Но тем не менее она сохранила обет молчания и ни с кем не делилась своими страданиями.

Следующая ночь и день прошли для нее без всяких радостных утешений. У нее было только одно порывистое желание – увидеть поскорее графа де Шато-Мальи, который накануне высказал ей столько чувств преданности, что она стала считать его своим вернейшим другом.

Когда наконец стемнело, Эрмина тайком, как беглый преступник, выбежала из своего дома, дошла до площади Гавр, села в фиакр и велела ехать на Елисейские поля.

Конечно, ни одно свидание не было так предосудительно, как то, на которое ехала эта несчастная женщина. Но она ехала на это свидание для того, чтобы вырвать мужа из рук ужасной женщины. И, несмотря на все это, Эрмина в продолжение всего пути дрожала как осиновый лист. Зловещий голос говорил ей, что опасность, которой она подвергается, больше той, которую она хочет устранить.

Фиакр наконец остановился.

Эрмина, сердце которой сильно билось, бросила беспокойный взгляд вдоль аллеи лорда Байрона, но там никого не было. Граф заставил ждать себя, это была тонкая политика. Несчастная Эрмина ждала со страшным замиранием сердца более четверти часа. Он все не являлся.

Наконец вдали показался всадник, ехавший крупной рысью.

– Это он! – прошептала Эрмина, сильно вздрогнув. Это действительно был де Шато-Мальи.

Быстро соскочив с лошади, он подошел к фиакру.

– Ну что? – спросила Эрмина дрожащим голосом.

– Со вчерашнего дня я сделал громадный шаг, – отвечал граф. – Я узнал, где ваш муж и где живет это отвратительное создание. Будьте уверены, что я возвращу вам вашего мужа, но позвольте мне увидеть вас послезавтра, так как сегодня я ничего еще не могу вам сообщить.

Эрмина хотела было расспросить его. Он нежно поцеловал ее руку и сказал:

– Не забудьте, что вы обещали повиноваться мне. Итак, прошу вас приехать сюда послезавтра, т. е. в воскресенье.

После этого граф быстро сел на лошадь и поскакал. Эрмина, не узнав ничего утешительного, возвратилась домой еще печальнее и мрачнее.

В продолжение двух дней Эрмина совершенно предалась своему ребенку, как бы стараясь найти спасение в материнской любви, точно так, как корабль во время бури старается скорее войти в гавань. Она прильнула к колыбели своего младенца так, как утопающий держится за спасительный канат.

В воскресенье она явилась в назначенное время на свидание. Граф в этот раз не заставил ждать себя.

– Радуйтесь, – воскликнул он, – ваш муж возвратится.

Эрмина задрожала от радости.

– В среду вечером он приедет домой, но умоляю вас об одном: не делайте ему никаких упреков и не произносите ни имени этой женщины, ни моего. Даете мне в этом слово?

– Даю.

– Благодарю! Прощайте.

Озаренная надеждою, она возвратилась домой и стала считать минуты, оставшиеся до возвращения ее мужа.

В среду вечером несчастная Эрмина сидела и, сильно взволнованная, смотрела лишь на часы, но проходил час за часом, пробило наконец полночь.

Он не возвращался.

Она снова пришла в отчаяние.

В два часа ночи кто-то позвонил в отель.

– Ах, это он, это он! – вскрикнула она с замиранием сердца.

Она хотела встать, хотела бежать к нему навстречу, броситься в его объятия, но волнение не позволило ей даже сдвинуться с места, голос ее замер, дыхание остановилось… Она чувствовала, что силы ее оставляют, и она, разбитая, упала на диван в будуаре.

Возвратимся теперь к Леону Роллану.

Прошло около недели с тех пор, как Тюркуаза, под именем Евгении Гарен, явилась в мастерскую улицы св. Антония, где Вишня, по рекомендации ее мужа, дала ей работу.

Этих немногих дней было вполне достаточно для того, чтобы собрать грозу над головою счастливого и мирного семейства, которое до сих пор охраняли любовь и труд. И все это произвел один чарующий взгляд мнимой работницы.

Мы уже знаем, какой она произвела переворот в продолжение нескольких часов в сердце мебельного мастера.

В продолжение почти целого дня Леон Роллан не мог дать себе положительно никакого отчета в испытываемом им смущении. Следующую за этим ночь он провел без сна, так прошло несколько дней, в которые Леон почти постоянно уходил из дому и вообще не занимался больше своими делами.

Он уже почти не мог преодолеть своего увлечения и ходил как помешанный. Леон стал чувствовать необходимость уединения и потому каждый день после ужина находил предлог удалиться из дому. Так прошло еще несколько дней, а его увлеченье принимало все большие и большие размеры, так что он уже не стал находить себе дома ни малейшего покоя.

Однажды вечером, сидя в своей конторе, он сообразил все и тогда же дал себе слово и обещание превозмочь себя и затушить свою страсть.

Леон решился удалить Евгению Гарен из Парижа и с этой целью вздумал дать ей денег на дорогу.

Итак, он вышел из своей квартиры и направился на улицу Шарон.

У него в кармане была тысяча франков, которые он хотел подарить отцу Гарену с тем только, чтобы тот уехал поскорее из Парижа.

Вдовы Фипар на этот раз не было в привратницкой, так что он поднялся прямо по лестнице до квартиры слепого.

Леон позвонил.

– Войдите, – ответил ему молодой голосок. Роллан вошел в каморку и очень удивился, увидев, что в ней не было старика Гарена. Евгения Гарен поспешила сообщить ему, что она должна извиниться перед ним в том, что они не решились сказать ему прямо того, что уже давно задумали сделать. По ее словам, старик Гарен был не в силах выносить больше тех благодеяний, которые делал для них Роллан, а потому и решился уехать в больницу.

– А я, – докончила молодая девушка, – перееду завтра из этого дома.

Эти слова поразили как громом Леона Роллана.

– Вы… уезжаете… из этого дома? – проговорил он, как будто не расслышав сказанного.

– Да, – ответила она просто, – я поступаю горничной в одно английское семейство, что делать, я буду, по крайней мере, помогать своему отцу.

В продолжение нескольких минут Леон хранил гробовое молчание, но, наконец, зло взяло верх над добром, и порок остался победителем, над добродетелью.

– Вы не уедете! – вскрикнул он. Она посмотрела на него с ужасом.

– Почему?

– Потому, – ответил он страстным голосом, – потому, что я люблю вас.

И несчастный упал при этих словах к ногам демона-соблазнителя.

Бедная Вишня!

Вероятно, читатель помнит, как Фернан при свете фонаря прочел письмо Тюркуазы.

Он был убит, уничтожен и поражен его содержанием.

– О! Я отыщу ее! – воскликнул он и пошел неверными шагами куда глаза глядят.

Он шел часа два и наконец вышел в улицу Исли.

Тогда только он пришел несколько в себя и позвонил у своего отеля.

Ему отворили.

Фернан вошел и осмотрелся, в с дном только окне он заметил свет.

Этот свет выходил из окна комнаты его жены.

Фернан вздохнул и молча прошел дальше.

Эрмина ждала его. Он вошел, и бедная женщина бросилась к нему с радостным криком:

– Наконец, это ты!

Эти горячие объятия, этот голос чистого сердца окончательно привели Фернана в себя и вывели из того нравственного оцепенения, в котором он находился.

Он крепко обнял жену и поцеловал.

– О, Эрмина, – проговорил Фернан, – боже, как я страдал и как ты должна была страдать.

Молодая женщина уже начинала думать, что граф де Шато-Мальи солгал, как вдруг Фернан зажал ей рот и сказал:

– Не правда ли, ты прощаешь меня?

Он просил прощенья – следовательно, он был виноват.

Эрмина молчала и смотрела на него.

– Да, – продолжал он, – твой Фернан, ангел мой, любит тебя, твой Фернан, которому ты веришь, вел себя в это время как какой-нибудь ветреник, как ребенок… он забыл, что для него уже прошло время шалостей, что У него есть жена и сын, и оставил тебя одну на бале, одну – тебя, и пошел рисковать своей жизнью, которая ему даже и не принадлежала, и все это за одно неосторожно сказанное слово. Из-за глупой ссоры в карты я оставил тебя и пошел драться в два часа ночи!

– Боже! Боже! – прошептала Эрмина, – я так и предполагала. Но… – продолжала она, глядя на него с глубокой любовью, – ты легко ранен?

Она смотрела не него и, казалось, искала место, куда проникло лезвие шпаги.

– Пустяки, – проговорил он, – простая царапина. Впрочем, я пролежал из-за нее целую неделю, так как у меня вследствие нее открылся сначала бред. Меня отнесли сам не знаю куда и тебе написал сам не знаю что. О! Все это какой-то фантастический сон, – прибавил он и дотронулся рукой до лба.

Затем Фернан вскочил со своего места и подошел к колыбели сына.

Можно было предположить, что он хотел избежать объяснений и прибегнуть к родительской нежности.

Он взял сына на руки и осыпал его поцелуями.

Ребенок проснулся и расплакался.

Эрмина, как и всякая мать, слыша слезы своего ребенка, забыла собственное горе, ревность и муки и обратилась вся к нему.

Тогда Фернан снова положил ребенка в постель.

Если бы сэр Вильямс присутствовал при этой сцене семейного счастья, то и он бы усомнился в своем могуществе, увидев, как теперь возвратилось счастье под кров, откуда хотел его изгнать этот адский гений.

Но вдруг Фернан вздрогнул и отшатнулся. Перед ним воскресло воспоминание старого… проклятый, гибельный, соблазнительный образ снова явился перед его глазами.

Он невольно задрожал всем телом и побледнел.

– Эрмина, – прошептал он, хватая свою жену за руку, – дай мне одно обещание!

Она грустно взглянула на него и тихо сказала:

– Говори.

– Обещайте мне, – продолжал Фернан, – не расспрашивать меня никогда о том, что происходило в течение этих семи дней.

– Обещаю, – проговорила она с глубокой покорностью.

– И что ты никогда не будешь расспрашивать меня, – продолжал Фернан, – кто ухаживал за мной во все это время.

– Обещаю, – повторила еще раз молодая женщина, поняв, что граф де Шато-Мальи не обманывал ее.

– От этого зависит все твое счастье, – добавил Фернан и глубоко вздохнул.

Дня три или четыре после этого Фернан делал неимоверные усилия, чтобы изгладить из своей головы образ Тюркуазы, но это не легко удавалось ему.

На третий день поутру он, по обыкновению, уехал кататься верхом и не возвращался весь день. Наступила ночь, его все не было, и Эрмина напрасно ждала его. Ею овладело ужасное беспокойство.

Вдруг послышался топот.

– Это он! – подумала молодая женщина, бросаясь к окну.

Действительно, это была его лошадь, но его самого не было.

Эрмина вне себя выбежала во двор и узнала от комиссионера, который привел лошадь, что ему поручил доставить ее домой какой-то человек, который, сойдя с нее, пересел в коляску к молоденькой даме в голубом платье.

Более он ничего не знал.

При этом рассказе у Эрмины закружилась голова: она не сомневалась больше, что белокурая дама, о которой поведал посыльный, приведший лошадь, была не кто иная, как та низкая тварь, которая похитила у нее сердце ее мужа, и что Фернан снова попался в руки этого минотавра. Она приказала подать карету и, не помышляя даже о том, что поступает неосторожно, села в нее и приказала кучеру ехать на улицу Лаффит, № 41.

Прелестная и добродетельная Эрмина вспомнила про графа де Шато-Мальи и, не рассуждая, что ехать к нему открыто, в десять часов утра, значит скомпрометировать себя навеки, бросилась к нему, предполагая, что он поможет ей еще раз отвратить опасность и спасти ее от грозящего ей несчастья.

В то время как ее карета остановилась у подъезда графа и Эрмина выходила из нее, из ворот отеля графа де Шато-Мальи выехал фиакр, в котором сидел сэр Артур Коллинс.

Он узнал Эрмину, и на его кирпичном лице появилась гнусная, мерзкая улыбка.

– Наконец-то, – прошептал он, – графу решительно везет.

Но посмотрим теперь, как все это произошло.

Фернан Роше, как мы уже знаем, поехал верхом кататься. Он долго ездил и уже хотел возвратиться домой, когда вдруг услышал сзади себя хлопанье бича и бряцанье почтовых колокольчиков.

Обернувшись, он увидел почтовую карету, которая быстро пронеслась мимо него.

Хотя экипаж ехал и очень скоро, но он все-таки успел заметить того, кто ехал в нем. Это была его прелестная незнакомка.

Он вскрикнул от удивления, смешанного с испугом и радостью, и помчался вслед за каретой, которая уже успела скрыться в это время за углом улицы.

Он хотел еще раз видеть ее. Она, вероятно, уезжала на долгое время из Парижа, это можно было предположить уже потому, что карета была нагружена чемоданами и дорожными баулами, а сзади нее сидели лакей и горничная.

Она уезжала этого уже было довольно, чтобы Фернан отказался излечиться от своей болезни и забыть свою соблазнительницу. У него оставалась теперь только одна мысль, одно желание, одна цель: соединиться с нею.

Его отель в улице Исли, его жена, сын, вся его тихая и приятная жизнь все сразу исчезло из его памяти.

Карета опередила его и скрылась вдали, но он расспрашивал у проходящих о ней и достиг Адской заставы ровно через двадцать минут после того, как экипаж, за которым он гнался, переехал через нее.

Прелестная незнакомка ехала по дороге в Орлеан.

Фернан, не задумываясь, пустил свою лошадь в галоп, но карета неслась с ужасающей быстротой, так что Фернану удалось нагнать ее только в то время, когда она въехала в маленький городок Этамп и остановилась у гостиницы «Золотой рог».

Фернан подъехал к дверцам кареты.

Тюркуаза увидела его и вскрикнула от удивления.

Фернан провел с ней целый день и, будучи окончательно увлечен молодой женщиной, поклялся ей в любви и упросил ее вернуться с ним обратно в Париж. Тюркуаза прикинулась ему влюбленной в него и уверила его, что она убегает от любви к нему во Флоренцию.

Карета быстро умчалась в Париж, куда и приехала ночью. Забывчивый Фернан и не подумал о том, как должны были беспокоиться о нем дома и в каком отчаянии должна была находиться его жена. Он не спросил у своей спутницы, куда она везет его.

Экипаж быстро проехал по улицам Парижа и, наконец, въехал в сад.

На следующий день, лишь только появились первые лучи солнца, Тюркуаза распорядилась призвать комиссионера и приказала ему отвести лошадь в улицу Исли и передать Эрмине то, что так взволновало ее.

Однажды вечером госпожа Шармэ возвратилась домой часов в пять и привезла с собой хорошенькую девочку лет четырнадцати или пятнадцати.

Эта благотворительная дама была неутомима в исполнении своих обязанностей и почти каждый день спасала и вырывала у порока какую-нибудь бедную девушку.

В этот день ей особенно посчастливилось, так как ей удалось спасти от порока целое семейство, состоящее из трех сестер-сирот. Старшей из них – двадцатилетней девушке – она доставила место камеристки в одном английском семействе, вторую из них – семнадцати лет – она поместила в один магазин шелковых изделий и, наконец, третью, которой было не больше пятнадцати, но которую уже пытался соблазнить один старый развратник-торгаш, Баккара взяла на время к себе.

Баккара сидела со своей гостьей в своей комнате, как вдруг услышала звон колокольчика, раздавшийся во дворе.

У нее не бывали так поздно, а потому это посещение, по ее мнению, было вызвано чем-нибудь особенным и не терпящим отлагательства.

Госпожа Шармэ позвонила и приказала старой служанке присмотреть за девочкой.

– Поди погрейся, дитя, на кухне, – сказала она при этом. – Женевьева сейчас сходит с тобою в магазин и купит для тебя белье и одежду.

Девочка и служанка вышли через одну дверь, а через другую слуга ввел какую-то даму.

Это была Вишня.

Удивление Баккара было более чем сильно, когда она увидела перед собой свою младшую сестру Вишню, не выезжавшую почти никуда в сумерки. Но это удивление перешло в беспокойство, когда она разглядела хорошенько ее.

Вишню нельзя было положительно узнать: она похудела, побледнела, и во всех ее движениях нельзя было не заметить глубоких страданий.

Вишня бросилась на шею своей сестре и страстно обняла ее.

– Я пришла к тебе, – проговорила она, – потому что я страдаю и не хочу довериться никому, кроме тебя.

– Ты страдаешь! – воскликнула с беспокойством Баккара.

Она осыпала ее поцелуями и, взяв с материнской нежностью за руки, посадила к себе на колени. Вишня залилась слезами.

– Боже! – проговорила Баккара. – Неужели твой ребенок?..

– О, нет, – ответила сквозь слезы Вишня.

– Твой муж?

Вишня не отвечала, но еще сильнее разрыдалась.

– Леон болен?

– Нет.

Баккара стала догадываться, что произошла какая-нибудь домашняя сцена, и вскрикнула, как раненая львица.

– О! Если только Леон позволил себе хоть сколько-нибудь огорчить мою милочку Вишню, то клянусь честным словом Баккара, что я сумею разделаться с ним!

И при этом ее глаза заблистали, как молнии, и напомнили ту энергичную и смелую женщину, которая однажды вечером в доме сумасшедших чуть было не убила горничную Фанни.

– Ах! – прошептала Вишня, – он не так виноват, как несчастлив… он сошел с ума.

Бедная Вишня, удерживая рыдания и слезы, рассказала своей сестре, какая ужасная перемена совершилась с некоторых пор с Леоном, который перестал любить ее, сделался ей неверен, и им овладело какое-то странное безумие.

Она рассказала, что вот уже целая неделя прошла с тех пор, как Леон бросил свою мастерскую, своих работников и жену и жил неизвестно где, почти не заглядывая домой и возвращаясь к себе только поздней ночью.

Передавая все это сестре, Вишня рыдала и, наконец, созналась, что желает умереть.

– Умереть! – вскрикнула Баккара. – Умереть? Тебе, дитя мое? О, я клянусь тебе, что открою ту недостойную тварь, которая похитила у тебя твоего мужа, я возвращу его тебе!

Баккара снова прижала свою сестру к сердцу и поклялась еще раз возвратить ей привязанность ее мужа и заставить его устыдиться своего гнусного поведения. Послушай, – добавила она, – не хочешь ли ты остаться у меня и пока пожить со мною? Я буду так любить тебя, что ты, моя крошечка, перестанешь плакать и будешь почти счастлива.

Говоря это, Баккара нежно улыбалась Вишне и старалась ободрить ее.

– А ребенок! – воскликнула Вишня.

– Ступай же и привези его поскорее сюда.

– О, нет! – прошептала она, – он еще любит его, целует его, он приходит домой только из-за него. Он убьет меня, если я увезу ребенка, – добавила она с каким-то немым страхом.

Так поезжай домой, – заметила Баккара, я приеду к тебе сегодня вечером, часов в девять.

В то время, как Вишня собиралась ехать домой, во дворе снова раздался звонок, и почти вслед за этим доложили о приезде виконта Андреа.

При этом имени Баккара невольно вздрогнула, а Вишня побледнела.

Несмотря на раскаяние этого человека и на уверенность Вишни, что брат графа Армана де Кергаца сделался святым человеком, Баккара чувствовала всегда страх при встрече с ним. Когда он вошел, она невольно попятилась назад.

– Госпожа Шармэ, – сказал он, – извините меня, что я пришел сюда так поздно. Арман пожелал, чтобы я увиделся с вами сегодня же вечером. Я должен сообщить вам несколько важных известий.

– Прошу виконта садиться, – ответила Баккара. – Я сейчас же возвращусь к вам.

Андреа молча поклонился и подошел к камину.

Вишня вышла, Баккара проводила ее.

Вдруг, в то время, как она проходила через обширные и мрачные сени, Вишня с живостью схватила руку сестры.

– Ах! – вскрикнула она. – Какая мне сейчас пришла ужасная и странная мысль!

– Что с тобою? – прошептала с беспокойством Баккара.

– О, нет! Это невозможно!

– Но… что с тобой?

Нет, это просто безумие с моей стороны.

Баккара чувствовала, что рука ее сестры дрожит в ее руке.

– Да говори же! – проговорила она. – Говори же скорей, какая это мысль.

– Послушай, – прошептала Вишня, – сейчас, когда вошел этот человек, сделавший мне так много зла…

– Ну, что же?

– Мне вдруг показалось, что он и теперь… похитил у меня моего Леона.

Баккара невольно вздрогнула.

– Ты права, – заметила она, – эта мысль не может иметь места. Ты просто теряешь рассудок.

Затем она в последний раз поцеловала Вишню в лоб и проводила ее домой.

Но предположение Вишни, что виконт Андреа мог быть таинственной рукой, нанесшей ей удар, заставило Баккара затрепетать. К ней явилось во второй раз ужасное подозрение, что покаяние виконта неискренне. Она думала: неужели человек, униженный, обманувшийся во всех надеждах, человек, покинувший борьбу с той гордой улыбкой, которая должна была сиять в лице падшего ангела, в то время, как он летел в пропасть, человек, который явился вдруг, по прошествии нескольких лет, согбенный угрызениями совести, ведущий аскетическую жизнь… неужели этот человек принадлежит к числу страшных, неутомимых комедиантов? Не подвергся ли он снова, в последний раз метаморфозе для того, чтобы отомстить самым безжалостным образом? Г-жа Шармэ некоторое время стояла неподвижно, предавшись размышлениям.

Затем она вошла в залу. Виконт Андреа все еще стоял перед камином, спиной к двери.

– Извините, виконт, – проговорила Баккара, – я заставила вас ждать.

– Я к вашим услугам, – отвечал он, поклонившись.

– Прошу вас садиться, сказала она, указав на кресло.

Виконт повиновался

После короткого молчания Баккара наконец проговорила:

– Виконт, открыли ли вы уже что-нибудь, касающееся червонных валетов?

– Да, – отвечал он спокойно, – кажется, я уже ухватил одну из нитей интриг.

– Ах, посмотрим, – сказала Баккара.

Первые донесения полиции Армана неверно определили эту ассоциацию. Общество червонных валетов первоначально устроилось в квартале Бреда и состояло из нескольких женщин и нескольких предприимчивых волокит Сначала целью этого общества был исключительно торг любовными письмами, но впоследствии к этому торгу ассоциация присоединила еще различные виды этого промысла: так, например, какой-нибудь член общества заставлял какого-нибудь мужа, сбившегося с пути в квартале Бреда, представить его в свете, где он старался понравиться своим хорошеньким личиком какой-нибудь сорокалетней женщине, а любовница его старалась пленить ее мужа. Таким образом, и муж и жена попадали во власть плута и его любовницы.

– Кто же начальник этого общества? – спросила г-жа Шармэ.

– Женщина.

– Кто она?

– Позвольте мне прежде сообщить вам о несчастье, так как я пришел, собственно, для этого.

Баккара побледнела.

– Я хочу поговорить с вами о человеке, которого мы оба должны любить, так как провинились перед ним.

Ах, проговорила Баккара, стараясь казаться спокойной, – не о г-не ли Роше вы хотите говорить?

– Вы угадали, – сказал лицемер, вздохнув.

– Боже мой! Что случилось с ним? Не болен ли он? Не умер ли?

– Он попал в западню червонных валетов.

– Это невозможно: Роше любит свою жену, – проговорила Баккара с видимым беспокойством.

– Слушайте, – продолжал спокойно виконт/ – у г. Роше есть любовница.

Эти слова поразили Баккара как громом. Сделавшись г-жой Шармэ, она навсегда отказалась от Фернана, но слова «у него есть любовница» мгновенно разожгли в Баккара чувство ревности. Она стала ревновать если не за себя, то, по крайней мере, за Эрмину.

– Да, – повторил Андреа, – у Роше есть любовница, ее зовут Тюркуаза и… странным стечением обстоятельств она живет в улице Монсей, в вашем прежнем отеле.

Баккара страшно побледнела и почувствовала, что готова упасть в обморок.

Убедившись по молчанию несчастной женщины, что мщение удается, виконт тайно трепетал от радости, свойственной лишь палачу. Пытка бедной Баккара началась.

Затем Андрёа подробно рассказал о дуэли; как Фернан, лишившись чувств, был перенесен к любовнице своего противника, как воспламенился, к ней безумной страстью, как возвратился – домой и как снова исчез.

Баккара слушала слова виконта с притворным, но сжимающим сердце спокойствием.

– Но, – проговорила она наконец, – что же тут может быть общего с червонными валетами?

– Представьте себе, что один из моих агентов нашел распечатанное письмо. Оно лежало в кармане сюртука, вывешенного в магазине старой одежды.

При этом виконт подал г-же Шармэ письмо следующего содержания:

«Милая крошка! Артур продал оба твои письма. Его жена заплатила за них лишь шесть тысяч франков, да и то для этого заложила у тетеньки целую кучу безделушек. Но она обещала отпустить к тебе своего мужа. Ты поживишься от него. От меня ты можешь получить тысячу экю, остальное принадлежит кассе».

– Письмо без подписи, – заметил виконт, – но взгляните – в углу стоит В и около него нарисовано сердце. Затем вот еще другое письмо, написанное тем же почерком.

Он подал Баккара письмо, писанное Тюркуазой к Эрмине и подписанное Фернаном.

– Итак, нельзя сомневаться, что Фернан Роше попался в руки червонных валетов. Они не разорят его, потому что он слишком богат, но они убьют горем несчастную жену.

Баккара начала зорко наблюдать за лицом виконта, но оно было смиренно и печально.

– Виконт, – проговорила она вдруг, – рассказанное вами для меня ужаснее еще тем, что моя сестра сейчас уехала от меня в слезах.

Виконт выразил удивление с таким драматическим искусством, что зародившееся в Баккара подозрение тотчас же поколебалось.

– Да, – продолжала она, – мне кажется, что участь моей сестры такая же, как и госпожи Роше. До сих пор муж ее был трудолюбивым и любящим мужем, но вот не далее как с неделю или две он совершенно изменился. У него, кажется, тоже есть любовница.

Говоря это, Баккара не спускала с виконта испытующего взгляда.

– По всей вероятности, – отвечал Андреа, – тут есть странное соотношение.

– Виконт! – воскликнула вдруг Баккара, – извините меня, но сейчас зародилось во мне страшное подозрение. Послушайте, ведь мы можем все говорить друг другу, не правда ли?

– Да, – отвечал виконт, вздохнув, – так как мы оба принадлежали к стаду заблудших овец.

– Видя мою сестру в слезах и услышав ваш рассказ о несчастье, постигшем г-жу Роше, я начинаю подозревать в этом вооруженную силу для мщения.

При этом она впилась испытующим взглядом в лицо виконта.

Продолжайте, спокойно сказал Андреа, поняв значение этого взгляда.

– Итак, мне показалось вдруг, что вы… человек который раскаялся, которого посетила милость божья, который ведет жизнь кающегося грешника… что вы… та тайно вооруженная ко мщению сила, которая…

Баккара остановилась.

– Позвольте мне, – сказал виконт после короткого молчания, взяв руку Баккара и поднеся ее к губам, – позвольте мне поцеловать бичующую меня руку. Сомневаясь в моем раскаянии, вы дали мне почувствовать, что бог еще не простил меня.

Он не стал ни оправдываться, ни негодовать на несправедливое подозрение, он только глубоко вздохнул.

– Ах, простите меня, виконт, за мое безумство, – проговорила она тотчас же.

– Мой брат Арман будет ожидать вас сегодня вечером в своем отеле. Вы приедете?

– Да, виконт. В котором часу?

– В десять.

Затем виконт встал, собираясь уходить.

– Вы меня прощаете, не правда ли? – сказала Баккара, протягивая ему руку.

– Дай бог, – прошептал он с печальной улыбкой, – чтобы мне было так прощено, как я прощаю вас. Прощайте, молитесь за меня, молитесь. Вы уже прощены, а молитвы кающихся всего скорее доходят до Христа.

Затем виконт ушел, оставив бедную, женщину погруженной в глубокую задумчивость.

Она угадала и была уверена, что сэр Вильямс производит громадные подкопы и воздвигает смелое здание на мнимом смирении и на полном и общем доверии, которое он сумел приобрести; она поняла, что только она одна может еще бороться с этим человеком.

– Боже мой, – подумала она, – лишь бы де Кергац дал себе открыть глаза.

Она отправилась в кабинет и написала записку следующего содержания:

«Граф! Я полагаюсь на вашу честь м на вашу скромность. По прочтении письмо это немедленно сожгите и постарайтесь, чтобы ни г-жа де Кергац, ни виконт Андреа не знали о том, что я вам писала. Вы назначили мне свидание в десять часов. Примите меня в восемь. Я пройду с улицы Львов св. Павла, через маленькую дверь в садовую залу. Мне нужно сообщить вам вещи, которые только вы одни в целом мире можете знать. Вся надежда на вас.

Луиза Шармэ».

Она послала это письмо через посыльного комиссионера, приказав вручить его самому графу.

Спустя час комиссионер возвратился от графа с запиской следующего содержания:

«Жду вас. Я был один, когда принесли ваше письмо, оно сожжено».

Баккара наскоро пообедала, оделась в широкую черную шубу и, закрыв лицо густой вуалью, отправилась на вышеозначенное свидание.

Минут через двадцать она постучалась у садовой калитки, ей отпер старый слуга, прошел с ней по темному коридору и затем ввел в небольшую залу, слабо освещенную лампой с матовым шаром.

Баккара села на стул и, не поднимая вуали, стала ожидать графа. Прошло более двадцати минут – граф все не являлся. Она уже стала опасаться, не случилось ли чего с вмешательством сэра Вильямса. Но затем, усмирив свое беспокойство и изгнав на время воспоминания о Фернане, возбужденное вестями, сообщенными сэром Вильямсом, она с нетерпением стала ожидать графа.

Наконец послышались скорые шаги, сначала по песку сада и затем по коридору. Это был граф.

Он вошел в залу и запер за собой дверь. Баккара подняла вуаль.

– Здравствуйте, моя дорогая, – проговорил граф, – как ваше здоровье?

Он был страшно бледен и, видимо, взволнован.

– Боже мой, воскликнула Баккара, что с вами, граф, что случилось?!

– Ах, отвечал граф, я еще не могу опомниться от ужасных вестей, сообщенных мне братом Андреа.

Он замолчал.

Баккара вздрогнула от надежды, ей казалось, что какое-нибудь непредвиденное происшествие открыло ему глаза и что он уже стал смотреть на сэра Вильямса как на злодея.

Посмотрим прежде всего, что произошло в отеле де Кергаца. Жанна Бальдер, выйдя замуж за графа де Кергаца, была совершенно счастлива. Наслаждаясь, с одной стороны, горячей любовью мужа, а с другой бесконечными радостями материнства, Жанна превратила отель де Кергаца в прелестное убежище, где она была счастлива вдали от всего света.

Два ее друга Эрмина Роше и Вишня, с которыми ее соединяли так крепко ее прошлые несчастья и страдания, навещали ее. Одна из них привозила ей вести из большого света, другая просьбы и жалобы бедного класса, которые она по возможности старалась удовлетворить, рассыпая щедрой рукой благодеяния.

Вообще графиня де Кергац мало выезжала в» свет и только в редких случаях оставляла своего мужа одного.

Жанна чувствовала также материнскую привязанность к Андреа – этому преждевременному старику, сделавшемуся теперь безвреднее малого ребенка и обрекшему себя на такое жестокое покаяние за свои прошедшие преступления.

Она каждый день на коленях умоляла бога возвратить спокойствие милому брату ее мужа и смягчить угрызения его совести.

Жанна часто обращалась к Андреа с неподражаемой добротой и расточала перед ним множество ласк и внимания. Она часто умоляла его, чтобы он отказался от этой строгой жизни, и случалось так, что на ее доводы и просьбы Андреа вдруг заливался слезами, смиренно целовал край ее платья и тихо говорил: «Вы женщина, заставляющая невольно мечтать об ангелах, которые дозволяют нам веровать в милосердие божье».

Зима в тот год была очень холодная, так что Жанна, просыпаясь по утрам и замечая на деревьях иней или снег, всегда горько сожалела при воспоминании о том, что Андреа спит на голом, холодном полу чердака, находившегося как раз под самой крышей.

Однажды она вздумала зайти в комнату к Андреа, которого не было дома, и для этого заказала слесарю особенный ключ, с помощью которого она могла ежедневно в отсутствие Андреа входить к нему и отапливать его комнатку маленькой переносной печкой.

Однажды она потеряла в его комнате шпильку с кораллом, которая выпала нечаянно из ее волос.

Возвратившись домой, виконт сейчас же догадался, кто бывает в его комнате.

– Ага, – пробормотал он, – теперь, я думаю, можно и не прятать моего дневника, в котором я по-своему описываю каждый день моей жизни.

На следующий же день он, уходя из своей комнаты, не запер ящика своего стола и положил в него журнал. В этот день Жанна несколько замешкалась и пришла в комнату к Андреа только около четырех часов.

Она, как и все женщины вообще, была любопытна, а так как ящик стола не был закрыт, она и вздумала заглянуть в него.

Увидев книгу, она не устояла, чтобы не развернуть ее и не прочесть записок кающегося грешника.

Она читала его исповедь и не могла оторваться от книги.

Ей хотелось дочитать до конца. Граф Арман, оставшийся один в комнате маленького Армана, прочитав письмо от Баккара и не видя около себя своей жены, пошел на чердак Андреа.

Дверь его комнаты была не заперта.

Арман увидел, что Жанна сидит перед столом Андреа, облокотясь на руки, погруженная в чтение какой-то рукописи.

Он позвал ее. Она не отвечала. Граф взглянул на нее и невольно отступил.

Жанна была бледнее белой мраморной статуи. Две горячие слезы катились по ее щекам. Арман обнял ее – она вздрогнула, подняла голову и потом вдруг вскочила и вскрикнула.

– Боже! Я думаю что я схожу с ума.

Голос ее изменился, а глаза как-то странно блуждали.

Она схватила Армана и мгновенно посадила на свое место.

– Смотри… смотри… читай! – проговорила она. Арман повиновался.

Он сел и начал читать. Прочитав заглавие и первые страницы, он почувствовал то же, что и Жанна. Им овладело страшное волнение, и его кровь застывала в нем по мере того, как он читал.

– Ах, несчастный! – вскрикнул он, дочитав до последней страницы. – Теперь только я понимаю главную причину его раскаяния!

Граф положил рукопись в стол, задвинул ящик, взял жену на руки и унес ее из комнаты, в которой дух зла еще раз восторжествовал.

Вот это-то происшествие и было причиной того, что Баккара увидела его таким встревоженным и бледным.

Граф де Кергац, конечно, не поверил Баккара, когда она сообщила ему, что виконт Андреа разыгрывает одну комедию и что под скромным платьем кающегося бьется подлое и злобное сердце баронета сэра Вильямса.

Граф молча взглянул на нее и холодно сказал:

– Вы помешаны!

– Прощайте, граф, – сказала она. – В тот день, когда несчастье придет в ваш дом, тогда вы только сознаетесь, что я говорила правду. Я явлюсь к вам. Явлюсь защитить вас.

– Боже! – шептала Баккара, выходя из отеля графа де Кергаца. – Дай мне силы спасти их всех. Когда я называлась еще Баккара, в то время, когда я была потерянной женщиной, я восторжествовала однажды над этим демоном. Теперь, боже, я возвратилась к тебе, и ты не оставишь меня!

В то время, как Баккара уходила от графа де Кергаца, баронет сэр Вильямс находился у своего молодого друга виконта де Камбольха.

Сэр Вильямс курил сигару и, казалось, наслаждался совершенным счастьем.

Дядя, – проговорил Рокамболь, – вы, право, удивительный человек.

– Ты это находишь, племянник?

– Вы один только можете вести так дело.

– О каком ты говоришь деле?

– Да хоть бы о том, как вы рассказали Баккара и вашему филантропу-братцу половину всего нашего плана.

– Конечно, – проговорил, улыбаясь, сэр Вильямс, – я недурно это устроил, и главное, очень смело.

– Вы сказали графу де Кергацу, что Фернан Роше находится, конечно, по вашему мнению, в руках червонных валетов?

– Да.

– Потом вы пошли еще дальше, показав записку Тюркуазы, написанную сегодня утром под вашу диктовку и найденную будто, бы в старом платье в магазине.

– Да, племянник, я сделал и это.

– Вы не остановились и на этом и отправились сообщить Баккара, что ее бывший любовник ушел от своей жены и находится у Тюркуазы.

– Да, и это верно, – прервал его сэр Вильямс, – и я даже от души потешился, – потому что бедняжка вытерпела здоровую пытку, которая могла бы даже насмешить любого китайского мандарина.

– Затем, – продолжал Рокамболь, – вы сказали госпоже Баккара тот же спич, какой вы преподнесли и добродетельному графу де Кергацу.

– Верно.

– Ну, дядя! Говоря по правде, это очень мило, но опасно.

– Ты находишь, племянник?

– Да.

– Ну-с, так докажи же свои слова, – заметил сэр Вильямс тоном профессора математики, приглашающего ученика разрешить трудную задачу.

– Я нахожу, дядя, что вы поступили необдуманно.

– Докажи.

– Во-первых, вы сказали правду, следовательно, навели графа на след, который он искал.

– Ну, потом?

– Затем вы сделали Тюркуазу поверенной в нашем тайном деле.

– Довольно! – прервал его баронет. – Мой любезный племянник, ты дурак!

– Так ли это?

– Конечно, бессмысленный дурак.

– Следовательно, Тюркуаза… Маласси… де Шато-Мальи?

– Ровно ничего не знают, болван.

И при этом сэр Вильямс рассказал ему в нескольких словах истинное положение дела.

– Дядя, – заметил еще раз Рокамболь довольно серьезно, – все это прекрасно, и теперь я не имею больше ничего против вашей гениальности.

– В таком случае, – проговорил баронет сэр Вильямс, закуривая новую сигару, – так как время дорого, а проводить его в пустых разговорах – значит терять, то я и отдам тебе сейчас же мои приказания, и ты, конечно, доставишь мне удовольствие.

– Какое же, дядя?

– Исполнять их в точности вместо того, чтобы возражать мне, это будет проще и, главное, от этого дело пойдет гораздо успешнее и скорее.

Рокамболь молча наклонил голову с видом глубочайшей покорности.

– Завтра, – начал сэр Вильямс, – ты пойдешь к майору Гардену и отдашь ему этот пакет. В нем новые инструкции начальника.

– Пойду, дядюшка.

– Затем ты сядешь верхом на лошадь и отправишься в два часа в Булонский лес к павильону Эрменонвиль. Ты, конечно, наденешь изящный утренний костюм.

– Отлично, – пробормотал Рокамболь. – Я напялю на себя…

– Любезный мой виконт! – прервал его баронет, – вы употребляете иногда такие простонародные выражения…

– Я не употребляю их в хорошем обществе, – ответил Рокамболь дерзко.

– Мой племянник, ты дурак! – сказал баронет холодно. – Если бы я не принадлежал к хорошему обществу, ты никогда бы не был в нем.

– Простите, капитан, я просто хотел пошутить.

– Предполагаю, что это верно, – ответил спокойно баронет, – потому что я размозжил бы тебе голову, если бы ты на самом деле вздумал говорить дерзости.

Сэр Вильямс сопроводил эти слова таким взглядом, что Рокамболь невольно вздрогнул.

– Ну, слушай меня, – продолжал сэр Вильямс, – в два часа ты случайно встретишь коляску голубого цвета. В ней будут сидеть мужчина и женщина.

– Кто же?

– Тюркуаза и Фернан.

– Хорошо.

– Тогда ты подъедешь к ним, поклонишься учтиво Фернану Роше и посмотришь презрительно на женщину.

– Понимаю.

– т Ты скажешь тогда ему: милостивый государь, могу ли я рассчитывать на то, что вы меня узнали?

– Черт возьми! Как ему не узнать меня – я-таки порядочно его проучил.

– А Конечно, он ответит тебе утвердительно, тогда ты скажешь ему, что если ты перенес его после того, как ранил, в дом к своей любовнице, то единственно для того, чтобы не напугать его жены, а никак не для того, чтобы он стал ухаживать за ней, затем ты поздравишь его с успехом ухаживания за ней, скажешь, что только сегодня поутру узнал, что он – твой преемник, и удивишься, что он едет в коляске, купленной на твои деньги.

– О, теперь, дядя, – вскрикнул Рокамболь, – вы не будете больше порицать мою прозорливость.

– В самом деле?

– Черт возьми! Очень естественно, что после такой сцены Фернан будет считать себя обязанным купить отель, заплатить за коляску, лошадей и заставить Тюркуазу возвратить мне драгоценные вещи и банковые билеты, которых я никогда не давал ей.

– Это еще не все. Тюркуаза выедет из отеля, – продолжал Рокамболь, – наймет где-нибудь комнатку, возьмет для прислуги женщину с платою по одному луи в месяц, после чего Фернан, увлеченный подобной деликатностью, купит ей потихоньку маленький отель в двести или в триста тысяч франков да прикупит мебели тысяч на пятьдесят экю, да экипажей и лошадей на триста или четыреста луи и, конечно, поднесет все это благородной и добродетельной Тюркуазе, которой было ничего не нужно, кроме хижины и сердца Фернана. Итого, в первый же месяц полмиллиона, из которого отсчитают Тюркуазе сорок или /пятьдесят тысяч, что будет очень довольно для нее.

Рокамболь казался восхищенным.

– Дядя, – сказал он, – подле вас черт – мальчишка!

– И я того же мнения, заметил скромно баронет, но ведь я еще не все сказал тебе: завтра вечером ты отправишься в Елисейские поля, на улицу Габриэль, № 16, в маленький новый отель. Там тебе отворит дверь лакей с лицом медного цвета и спросит, зачем ты пришел. Ты дашь ему свою визитную карточку и попросишь, чтобы тебе дали возможность увидеться с мисс Дай Натха Ван-Гоп.

– С индианкой?

– Да, с будущей маркизой.

– Ну, что же я должен сказать ей?

– Отдать вот это письмо. После этого ты подождешь ее приказаний. Заметь, что индианка говорит только по-английски.

– Но ведь я-то только бормочу на этом языке. – Вполне довольно.

– Все?

Ну нет, так как я имею всегда привычку кончать тем, с чего бы надо было начать. Завтра поутру, перед тем, как отправиться к майору Гардену, ты велишь запрячь тильбюри и поедешь в улицу Рошетуар, № 41, ты увидишь там старого привратника с седыми усами, говорящего на ломаном французском языке. Он дает уроки фехтования. Ото единственный человек в Париже, который умеет нанести отличнейший удар, которому он выучился в Италии. Здесь он почти неизвестен. У меня нет времени научить тебя ему. Он выучит тебя в десять или пятнадцать уроков наносить этот удар.

– А кто умеет хорошо наносить его?

– Тот убивает своего противника.

– А как называется этот удар? – спросил. Рокамболь.

– Стопистольным.

– Почему это?

– Потому что ты заплатишь за первый урок пятьдесят пистолей да за последний еще столько же.

– Стало быть, мне должно убить кого-то?

– Да.

– Когда?

– Может быть, через две недели, а может быть, и еще позже.

– Могу ли я знать? Совершенно бесполезно.

– Ну пожалуйста.

Изволь. Это, видишь ли, человек, на вдове которого я хочу жениться.

Рокамболь невольно вздрогнул.

– Отлично, – пробормотал он, – я вижу, дядя, что вы каждому воздаете должное по его заслугам.

Сэр Вильямс встал со стула, надел шляпу и бумажные перчатки, принял смиренный вид и потупил скромно глаза.

– Прощай, сказал он, я увижусь с тобой через два дня. У меня назначено в десять часов свидание с Арманом и Баккара.

– Прощай, великий гений! проговорил подобострастно Рокамболь.

Сэр Вильямс отправился пешком. Дойдя до Нового моста, он остановился и облокотился на его перила.

Ночь была темная и холодная.

– О, Париж, – подумал он, – ты решительно царство зла. Арман, Жанна, Фернан и Эрмина, вы сначала победили меня. Но вы теперь попались мне. Я держу вас в когтях. Ты, Арман де Кергац, умрешь. А ты, Жанна, полюбишь меня!

В тот же час и по тому же месту ехал фиакр. В нем сидела женщина. Эта женщина разгадала этого демона и будет тайно следить за ним. С этих пор между ней и им началась скрытая, но великая борьба.

До сих пор мы, так сказать, протянули только одни нити огромной интриги, которую сплел сэр Вильямс, а теперь мы переходим прямо к описанию самого действия и в силу этого будем иногда оставлять в тени двух главных героев этого рассказа, то есть сэра Вильямса и Баккара, составляющих между собой два враждебных принципа, ведущих друг с другом самую ожесточенную войну, а потому мы ограничимся просто описанием одних происшествий.

Как мы уже знаем, Фернан, вернувшись в Париж, остался у своей соблазнительницы Тюркуазы, которая в несколько дней увлекла так несчастного Роше, что он окончательно обезумел и страстно влюбился в молодую очаровательницу. В это время он совершенно забыл об Эрмине и их ребенке и находился в каком-то чаду ее чарующей власти, мешавшем ему даже осмыслить свое положение.

Как уже нам известно, Тюркуаза не хотела рассказывать Фернану про свою прошедшую жизнь. Все, что он мог узнать от нее, заключалось только в том, что она сказала ему, что была распутной женщиной до тех пор, пока не полюбила его.

Фернан Роше ни о чем не расспрашивал.

Тюркуаза хорошо поняла, что единственным средством покорить и привязать окончательно к себе этого человека, привыкшего жить с женой – прелестным, чистым, благородным и вполне возвышенным созданием, – было сделаться живой противоположностью.

Тюркуаза была совершенно права. Тайна слабостей человеческого сердца именно и заключается в противоположностях.

Она начала с того, что выставила Фернану всю непрочность их настоящего положения и в особенности любви.

– Поэтому, – продолжала она, – я уже начертила и составила вполне план моего с тобой поведения. Друг мой, ты возвратишься сегодня же домой.

Фернан вздрогнул как ужаленный и с испугом посмотрел на Тюркуазу.

– Сегодня вечером, – начала она снова, – ты выдумаешь для твоей жены какую-нибудь причину, которая бы могла хоть несколько оправдать твое двухнедельное отсутствие. Ты будешь приходить сюда каждый день во всякую пору… не полный ли ты здесь властелин?

Тюркуаза ласково провела рукой по голове задумавшегося Фернана.

– Но покуда, мой милый друг, – сказала она, – воспользуемся последним днем нашей счастливой жизни. Погода прекрасна, я велю заложить карету, и мы поедем в лес кататься.

В продолжение целого часа ловкая сирена окончательно настроила полупомешанного Фернана и довела его до такого положения, что он уже окончательно был не в состоянии мыслить о том, что он делает.

Фернан был на все согласен. Эрмина пропала безвозвратно, так как ее муж согласился обманывать ее.

В час Тюркуаза и Фернан сели в коляску и поехали в лес.

Экипаж соблазнительницы проехал по Амстердамской улице через Гаврскую площадь и выехал в улицу Исли.

Фернан невольно вздрогнул.

– Мой бедный друг! – проговорила Тюркуаза насмешливо, – мне кажется, что было бы гораздо лучше, если бы я высадила вас теперь же здесь, около вашего дома.

– Нет, нет, – прошептал он, – я люблю вас.

Коляска быстро пронеслась в Елисейские поля, а оттуда в Булонский лес и увезла с собой женщину-вампира и ее жертву. Было два часа.

В это же время Рокамболь, уже получивший особенные инструкции от сэра Вильямса, подъехал к павильону Эрминонвиль, где уже остановился экипаж Тюркуазы.

Мнимый шведский дворянин находился всего в двух шагах от них. Он молча поклонился Фернану и бросил презрительный взгляд на молодую женщину.

Фернан не мог не заметить того, что Тюркуаза мгновенно побледнела и нервно вздрогнула.

– Боже! Что с вами? – прошептал он.

– Ничего, ничего, – пролепетала она изменившимся голосом.

Фернан посмотрел в сторону и тогда только заметил Рокамболя.

Появление его, в свою очередь, смутило и Фернана. Рокамболь подъехал к коляске и разыграл ту сцену, которую сэр Вильямс предвидел заранее.

Тюркуаза, конечно, притворилась глубоко смущенной и закрыла свое лицо руками.

Фернан был бледен и взволнован, но выслушал. молча виконта до конца.

– Виконт, – наконец, сказал он, – мы, кажется, известны уже друг другу, так что наши объяснения были бы излишни.

Виконт молча поклонился.

– А теперь, – продолжал Роше, – позвольте попросить вас запомнить, что завтра, в этот же час, вы получите обратно все ваши вещи и все то, что принадлежало вам.

– О, милостивый государь, – заметил небрежно Рокамболь, – не позволите ли вы мне оказать маленькую любезность этой даме?

– Вы ошиблись, милостивый государь, – ответил гордо Фернан, – моя дама не принимает ничего без моего позволения.

– Мне ничего не надо, – проговорила Тюркуаза, бросив на Рокамболя взгляд, полный ненависти.

– Теперь, – продолжал виконт, – вы должны понять, что нам следует еще увидеться с вами. Наше знакомство, начавшееся так хорошо…

– Должно иметь свои последствия, – добавил Роше гневным голосом. – Я совершенно согласен с вами и потому-то всегда и готов к вашим услугам, но это будет не ранее того времени, когда я освобожу мою даму от всяких отношений к вам. Это, конечно, будет сделано завтра же. Ну, а послезавтра я буду иметь честь представить себя в ваше распоряжение.

– Тот, кто находится теперь перед вами, милостивый государь, – ответил. Рокамболь, – приехал только сегодня и собирался уехать завтра же «утром. Я смею предполагать, что это положение, в которое я был поставлен вами, дает мне право на некоторые преимущества, как, например, драться тогда, когда это будет возможно для меня.

– Вполне согласен.

– Ровно через неделю и в этот же самый час, так как я приеду поутру и буду иметь возможность успеть прислать вам моих секундантов.

– Хорошо, – ответил Фернан, – итак, через восемь дней я буду ждать ваших секундантов.

Виконт молча, но любезно поклонился Тюркуазе, пришпорил свою лошадь и быстро ускакал.

– Домой, – распорядилась Тюркуаза. Коляска повернула назад и помчалась. Фернан и Тюркуаза молчали всю дорогу.

Когда экипаж остановился у крыльца, Тюркуаза выпрыгнула из него, поспешно взбежала в отель и скрылась в своем будуаре.

Фернан последовал за нею.

Молодая женщина упала на диван и залилась слезами.

Фернан нагнулся к ней, взял ее за руку и тихо сказал:

– Женни!

Она вздрогнула и выпрямилась.

– Уезжайте! Я не хочу более вас видеть!

– Уехать… – повторил он с ужасом.

– Да, потому что это в первый раз теперь я заметила, какое я ужасное и недостойное созданье. Уезжайте, потому что я люблю вас и сама сознаю, что недостойна вашей любви. Уезжайте! Умоляю вас!

И при этом молодая женщина опустилась перед ним на колени, как бы прося о помиловании.

– Вы, – продолжала Тюркуаза, – единственный человек, которого я любила и который позволил мне надеяться в продолжение нескольких дней, что и погибшая женщина может восстановить себя.

Она была прелестна, говоря эти слова.

Фернан стоял молча и любовался ее чарующим взглядом. Наконец он не выдержал и, взяв ее за руку, проговорил:

– Женни! Вы были правы, говоря, что любовь восстанавливает женщину.

Она печально покачала головой.

– Да, вы были правы – продолжал он, – я не хочу знать прошедшего и желаю думать только о настоящем. Женни, забудьте все так, как я забываю. Женни! Я ничего больше не знаю, кроме того, что я люблю вас.

Он обнял ее и прижал к своему сердцу.

Но вдруг Женни вырвалась, она уже не плакала и сделалась холодна, решительна и полна гордого достоинства.

– Друг мой! – проговорила она, протягивая Фернану руку г – Благодарю вас за ваше великодушие. Я люблю вас, Фернан, и люблю так же сильно и страстно, как бы вас любила женщина настолько добродетельная, насколько я порочна, а именно потому я и решилась расстаться с вами. Идите, друг мой, возвращайтесь в ваш дом, к вашей жене и к вашему сыну. Увы! я, быть может, лишила вас привязанности вашей жены. Прощайте, забудьте обо мне и не – презирайте. Если бы вы могли знать…

– Я ничего не хочу знать! – отвечал Фернан решительно, я хочу знать только одно: любите ли вы меня?

– О, да, отвечала она голосом искренности и отчаяния.

– Я в этом уверен и поэтому никогда не решусь покинуть вас. Завтра вы отошлете этому человеку все, что вы получили от него: карету, лошадей, бриллианты, банковые билеты и даже купчую крепость на дом, за который ему тотчас же будет заплачено. Через неделю я его убью, – прибавил он, нахмурившись.

– Друг мой, – проговорила Тюркуаза, устремив на него глаза, полные слез, – вы не подумали о том, что, живя с вами, я все-таки останусь тем, кто я и теперь.

Фернан вздрогнул.

– Останусь содержанкой, т. е. рабой, животным, вещью своего хозяина.

– Вы дороги мне, в моих глазах вы никогда не будете…

– Я буду ею в глазах света и, наконец, в своих собственных глазах, а этого довольно. Вы женаты и на мне жениться не можете, а потому прощайте, прощайте навеки!

Фернан бросился на колени и стал рыдать, как ребенок.

– Итак, – прошептала Тюркуаза, – вы не хотите расстаться со мной?

– Нет, с жизнью скорей расстанусь!

– В таком случае, если вы согласитесь исполнить некоторые условия… быть может, я соглашусь.

– О, говорите скорей! Я на все согласен.

– Друг мой! Прежде чем я упала в пропасть, в которой я нахожусь до сих пор, я была честной женщиной. В шестнадцать лет меня насильно выдали за дряхлого старика, который и был причиной моего нравственного падения. Он промотал все мое приданое, так что я убежала от него, я успела унести лишь десять тысяч франков – печальные остатки после кораблекрушения. Сумма эта, увеличенная процентами еще на две тысячи, у меня до сих пор в целости.

– Так что же?

– То, что я, умея вышивать по канве, могу зарабатывать по три франка в день, то есть тысячу франков в год. Это составит с процентами от капитала тысячу пятьсот франков. И как я буду счастлива, владея при этом любовью моего милого Фернана!

– Ах, – воскликнул Фернан, – я никогда не допущу, чтобы вы, моя милая, так бедно жили!

– Вы должны повиноваться мне, делать все, что захочет Женни!

– Хорошо, – отвечал влюбленный. – Что же мне еще делать?

– Отправиться домой, на улицу Исли.

Фернан вздрогнул, вспомнив про несчастную Эрмину, которая, вероятно, уже оплакивала его как умершего.

– Ты придешь ко мне завтра.

– Но… – хотел было возразить Фернан.

– Без всяких «но». Я так хочу! – сказала она повелительно и затем улыбнулась.

Влюбленный не осмелился возражать и поэтому тотчас же удалился.

– Наконец-то, – проговорила Тюркуаза. – Ну, теперь он положительно в моих руках и завтра же откроет для меня свою казну… О, мужчины, как их легко дурачить!

Читателю следует припомнить, что г-жа Роше, увидев незнакомца, приведшего лошадь ее мужа, покрытую пеной, пренебрегла всеми приличиями и поехала к графу де Шато-Мальи, в котором она видела вернейшего друга.

Сэр Артур известил графа заранее о скором посещении Эрмины, так как он уже знал, что лошадь Фернана отведена домой.

В прихожей графа раздался звонок, и затем в комнату вошел лакей с докладом:

– Неизвестная дама желает говорить с вами.

– Проси ее сюда.

Дама, покрытая вуалью, вошла.

Граф притворился, что не угадывает, кто бы могла быть эта дама, и лицо его выражало глубокое удивление.

Но когда лакей ушел и Эрмина подняла вуаль, де Шато-Мальи воскликнул:

– Это вы? Вы здесь? Вы? Ах, извините меня, что я принимаю вас так… и в этой комнате… но я никак не мог думать.

– Граф, – сказала Эрмина, садясь на стул, – я приехала к вам как к другу.

– О! От души благодарю вас. Но, боже мой, что же такое случилось?

– Он уехал, – сказала Эрмина прерывающимся голосом.

– Уехал! – воскликнул граф.

– Да, вчера, в восемь часов. Он возвратился к этой женщине.

Граф де Шато-Мальи счел нужным вскрикнуть от удивления и негодования.

– Но это невозможно. Уехал, вероятно, не он, а она. Она должна быть сегодня на дороге в Италию.

– Но в таком случае, – испуганно вскрикнула Эрмина, – и он уехал с ней!

Придя в себя, Эрмина подробно рассказала графу о том, как привели домой лошадь, которую Фернан отослал с комиссионером.

– Я поклялся быть вашим другом и возвратить вам мужа, – с жаром проговорил граф, – и я сдержу обещание. Если он уехал из Парижа с этой женщиной, я поеду за ним и заставлю его возвратиться.

Эрмина смотрела на него взглядом, выражающим беспредельную преданность и доверие.

– Вы подождете меня здесь час или два, пока я возвращусь. Я немедленно должен узнать всю истину.

– Хорошо, – сказала Эрмина, озаренная надеждою. Граф позвонил.

– Опустите вуаль, – проговорил он быстро. Эрмина повиновалась.

– Жан, – обратился де Шато-Мальи к вошедшему лакею, – не принимать никого! Вели закладывать, скорей!

Лакей ушел, а граф отправился в гардеробную – переодеться.

Эрмина, оставшись одна, закрыла лицо руками и горько заплакала.

Граф был в соседней комнате и, услышав раздирающие душу рыдания, был тронут ими, но лишь на минуту.

Он вышел из гардеробной, одетый в утренний костюм, в котором заметна была некоторая небрежность.

– Я не побегу, а полечу, – сказал он, целуя еще раз у Эрмины руку. – Я возвращусь через час.

Граф ушел. Эрмина поняла свое положение и перестала плакать. Она находилась у мужчины. Этот мужчина – не отец ее, не муж, не брат и даже не родственник. Этот мужчина, которого она за неделю перед этим еще не знала, уже был так крепко связан с ее судьбой, что она находилась у него на квартире одна. Тогда только Эрмина вздрогнула и хотела бежать.

Без сомнения, она считала графа честным дворянином, но Эрмина была женщиной и догадалась, что он любит ее. Она забыла на время, зачем приехала и для чего он оставил ее одну, ей захотелось поспешно уйти: она стала бояться, но если бы она ушла, увидела ли бы она когда-нибудь Фернана? Эта мысль вынудила ее остаться.

Прошел час, в продолжение которого Эрмина, со свойственным всем женщинам любопытством, рассматривала обстановку комнаты, а также и мелкие вещи, лежавшие на столе.

Вдруг она услышала стук подъезжающей к воротам кареты и задрожала, подумав, что это должен быть граф де Шато-Мальи, который скажет: «Он уехал».

Действительно, это был он.

– Ваш муж, – сказал торжественно граф, – в Париже. Она вскрикнула от радости.

– Он в Париже, и я возвращу его вам.

– Сейчас? – воскликнула она.

– Нет, не сейчас, но завтра.

Она опустила голову, и слезы, как капли росы, покатились по ее лицу.

Граф стал перед нею на колени и нежно проговорил:

– Бедная, как вы его любите!

Этот нежный голос проник в сердце молодой женщины и заставил ее смутиться.

– Он меня любит, – подумала она, – но я должна быть безжалостной.

– Приезжая сюда, вы в глазах света поступили, быть может, неосторожно, однако, завтра в четыре часа мы должны увидеться опять здесь.

– Я приеду, – отвечала Эрмина с покорностью.

Возвратясь домой, Эрмина предалась мрачному уединенному размышлению. Она не смела делать никаких вопросов прислуге, не смела даже поделиться горем с матерью, потому что де Шато-Мальи, на которого она вполне полагалась, просил ее не доверяться никому.

На другой день, в четвертом часу, Эрмина тайком вышла из дому, села в первый попавшийся фиакр и поехала в улицу Лаффит к де Шато-Мальи.

Она позвонила трепетной рукой. На этот раз ей отворил сам граф, который удалил из дому всю прислугу, желая избавить Эрмину от неловкого положения.

– Я могу, – сказал он, – сообщить вам до мельчайших подробностей о поведении вашего мужа.

– Я слушаю вас. Говорите скорей.

– Слушайте, – начал граф, – и будьте тверды. Эта ужасная женщина дала мне слово, что уедет из Парижа, и действительно, третьего дня поутру она отправилась в почтовой карете, но, к несчастью, на бульваре у церкви Магдалины она встретила Роше, прогуливающегося верхом. Увидев ее, он бросился за нею в погоню, и она снова возвратилась в Париж.

– Вы видели ее? – спросила Эрмина, дрожа.

– Видел, сегодня утром.

– А его?

– Рассудите сами, – возразил граф, – что это было бы неосторожно. Я мог бы сразу потерять влияние, почти беспредельное, которое я имею на эту женщину по причине знания ее ужасных тайн.

– Итак… она… прогонит его?

– Да. Сегодня вечером.

– Он снова возвратится к ней, – печально проговорила Эрмина, – потому что он ее любит.

Де Шато-Мальи встал пред нею на колени и печальным голосом произнес:

– Ваш муж безумнейший, жалкий человек, если не любит вас. Будь я на его месте, я всю жизнь проводил бы, стоя пред вами на коленях.

Эрмина вздрогнула и быстро отняла руку, которую граф держал в своих руках.

Де Шато-Мальи понял, что не следует идти далее, чтоб не потерять ее доверия. Он встал и продолжал говорить спокойно:

– Я уверен, что когда он ясно увидит бесчестность этой женщины, то постыдится самого себя, с раскаянием бросится пред вами на колени и будет просить у вас помилования.

–: Ах! Если бы ваши слова сбылись! – проговорила Эрмина с радостной улыбкой.

– Но отложим в сторону настоящее горе и поищем лучше средства защитить вас в будущем: дело идет о вашем ребенке.

Эти слова заставили Эрмину вздрогнуть.

– Состояние у вас громадное, – продолжал граф, – но тем не менее вы не должны позволять расточать его, ибо у вас есть сын.

– Вы благородный человек, – сказала Эрмина, протягивая графу руку.

– Я постараюсь доказать вам это. Ваш муж уже, быть может, будет дома, когда вы приедете. Притворитесь, что верите всему, что он будет говорить, будьте с ним кротки, ласковы, не делайте ему никаких упреков, и тогда Роше будет опять ваш.

– Но ведь он любит эту женщину, – проговорила Эрмина с отчаянием.

– Положим, что так, однако… любовь, основанная не на уважении, не может быть прочна. В самую минуту, как он узнает о всей подлости и низости этой женщины…

– Но кто же откроет ему низость этой женщины?

– Я, – с достоинством отвечал граф. – С вашей стороны нужно только мужество и решимость.

– За это я ручаюсь.

– Итак, прощайте. Я навсегда ваш неизменный друг. Скоро ли я буду иметь счастье видеть вас? – спросил он робким, дрожащим голосом.

– Да, если только это будет нужно для Фернана, – отвечала Эрмина, слегка покраснев.

Граф пожал ей руку, удержал вырывающийся из груди вздох и проводил ее до двери.

Г-жа Роше возвратилась домой еще более встревоженной, чем была накануне. Отчего же это произошло?

Она любила своего мужа, но, думая о нем, она не могла не думать о де Шато-Мальи. Эрмина доставила мужу громадное богатство, в продолжение четырех лет не переставала любить его ни на одну минуту, слепо доверялась ему во всем, а он самым бесстыдным образом променял ее на низкую, продажную женщину, которой принес в жертву семейное счастье, домашнее спокойствие и, может быть, будущность своего ребенка. Граф же, напротив, предался ей с полным самоотвержением, он сделался ее советником, другом, покровителем. Он не требовал от нее ничего и готов был страдать молча, лишь бы она была счастлива.

Известно, что, когда женщина сознает нравственное превосходство человека, она очень близка к тому, чтобы полюбить его.

Лакей Фернана стоял у подъезда и, увидев г-жу Роше, объявил, что «барин пришел домой».

Сердце Эрмины страшно забилось; но не от радости, а от страха, что муж потребует у нее отчета о ее отсутствии.

Она подошла к двери на цыпочках, едва держась – на ногах от слабости и внутреннего волнения.

Она тихо вошла в комнату и увидела блудного отца, весело играющего со своим маленьким сыном. Он улыбался и казался совершенно спокойным. Эрмине показалось, что она видит сон.

– Ах! Ты здесь, моя милая? – воскликнул Фернан, подходя к своей жене.

Эрмина с неописуемой радостью бросилась в его объятия и в один миг забыла все свои муки и подозрения.

– Ах, наконец я вижу тебя! – воскликнула она, трепеща от счастья.

– Боже мой! Что с вами, мой друг? – сказал Фернан спокойно. – Уж не думала ли ты, мой любезный друг, что я исчез с лица земли?

Слова эти привели Эрмину в недоумение; она не нашлась, что сказать, и лишь устремила нежный взгляд на своего мужа.

– Правда, – продолжал Фернан, улыбаясь, – я отлучился из дому, не предупредив вас, любезный друг, и виноват в этом, но этого уже больше не случится.

Эрмине эти слова показались искренним раскаянием.

– Обещаете мне это? – спросила она наивно.

– Обещаю, – отвечал он. – В самом деле, в эти десять дней я делал подряд две непростительные глупости: во-первых, дрался, как молодой мальчишка, которому нечего терять, во-вторых, необдуманно уехал за тридцать миль.

– Ах, – сказала она наконец, – вы проехали тридцать миль!

– Да. О, непростительное легкомыслие! Вследствие пари…

Эрмина взглянула на него испытующим взглядом и задрожала, услышав из уст своего мужа такую наглую ложь.

– Да, моя милая, – продолжал Фернан, – преглупое пари, за которое я мог поплатиться жизнью моей бедной лошади. Вообрази, я встретился с виконтом А… Ты, кажется, его знаешь, он ехал на английской призовой лошади. Он начал ее восхвалять, говоря под конец, что ни одна лошадь не может сравниться с нею. Я поспорил, и мы держали пари на двадцать пять луи. Мы поехали до Этампа. Я прискакал первый, но был совершенно разбит, так что проспал после этого тридцать часов. Вот и вся тайна моего отсутствия. Но я раскаиваюсь в этом, моя милая. По правде говоря, вы сильно беспокоились обо мне?

– Нет, – сказала Эрмина с притворным равнодушием, – ведь я получила о вас известие через человека, который привел лошадь.

– Ах, – проговорил Фернан, заметно смутясь, – вы видели его?

– Да.

– Что же он вам сказал?

– Что вы в Этампе отдали ему вашу лошадь на сохранение.

– И больше ничего?

– Больше ничего. Фернан вздохнул свободнее.

– Вообще, чтобы в будущем не заставлять вас беспокоиться, условимся, что вы будете мне заранее прощать эти глупости, если я буду поздно возвращаться домой или если даже…

Он остановился, как бы не решаясь высказаться дальше.

– Если даже… – повторила Эрмина.

– Если даже совсем не приду, – докончил Фернан.

– Как вам будет угодно, – отвечала она прерывающимся голосом.

Эрмина еще до сих пор любила своего мужа, но – увы! – она перестала уважать его, ибо он обманул ее и собирался обманывать еще.

Фернан Роше перестал любить жену и думал лишь о Тюркуазе.

После того как Фернан по приказанию Тюркуазы удалился из отеля, она, одевшись в шерстяное платье, простые башмаки и маленький чепник Евгении Гарен, отправилась на улицу Шарон. Войдя в дом, где жил ее отец, она постучалась к привратнице.

Увидев Тюркуазу, вдова Фипар (так звали привратницу) поспешно вышла к молодой женщине и, улыбнувшись, сказала:

– Ах! Вы отлично сделали, что приехали.

– Почему?

– Потому что муженек бедняжки Вишни совсем помешался.

Тюркуаза засмеялась.

– Дайте ключ и затопите скорей камин, а то ужасно холодно.

Привратница взяла ключ, висевший на гвозде, захватила связку дров и пошла вместе с Тюркуазой вверх по лестнице в третий этаж. Там они вошли в маленькую, весьма бедную комнатку, но которая, однако, была пышным салоном в сравнении с конурой, в которой жил отец Гарен с дочерью Евгенией и куда приходил навещать его Леон Роллан.

Объясним эту перемену квартиры и слова привратницы «совсем помешался».

Деятельность Тюркуазы имела две цели: в отеле Монсей, под именем Женни, она должна была завлечь и разорить Фернана. Затем, под видом работницы, дочери Гарена, должна была свести с ума Роллана, честного мужа прелестной Вишни.

Расскажем, что произошло в продолжение короткого времени между Тюркуазой и Леоном Ролланом.

Проведя несколько часов у молодой девушки, мастер осыпал ее уверениями в своей нежной любви. Евгения плакала и открылась Леону, что также его любит.

Он возвратился домой, не помня себя от радости, и. подобно Фернану, начал обманывать свою жену. Двух женщин в одно время любить невозможно. Леон полюбил Евгению, следовательно, перестал любить Вишню.

На другой день, вместо того, чтобы зайти прямо в комнату отца Гарена, он постучался к привратнице.

– Не сдается ли здесь квартира внаем? – спросил он.

– О, сдается, сударь, – отвечала вдова Фипар, – и преважнейшая квартирка, на третьем этаже?

– Сколько комнат?

– Две комнаты, кухня и одна темная комната.

– За какую цену?

– Триста франков.

– Покажите.

Привратница поспешно повела его на третий этаж и показала эту квартиру.

– Хорошо, – сказал Леон, – я оставляю ее за собой. Спустя три часа квартирка эта была убрана скромно, но со вкусом, Леон издержал для этого тысячу франков. Затем он отправился к Евгении Гарен, которая в это время сидела за работой у своей маленькой чугунной печки. Он молча взял ее за руки и дрожащим голосом проговорил:

– Простите меня, если вас побеспокою: я хочу показать вам квартиру, которая сдается в этом доме.

Она посмотрела на него с притворным удивлением, как бы ничего не понимая. Он нежно взял ее за руку и повел на третий этаж.

– Как вам нравится эта квартира? – спросил он.

– Я думаю, что в ней живет особа, которая богаче меня, – сказала она, взглянув на него с простодушной улыбкой.

– Ошибаетесь, это ваша квартира, дорогая Евгения.

– Моя!? – вскрикнула она.

– Простите меня, – проговорил он, вставая пред нею на колени, – быть может, я вас этим обижаю, но я не могу смотреть, как вы сидите наверху, в этом ужасном чердаке.

– О! – воскликнула она, закрыв лицо руками. – До чего я дожила… какое унижение!

Наконец, после долгих просьб влюбленного она согласилась поселиться в новой квартире и принять в подарок всю ее обстановку.

С этой минуты началась для Вишни мучительная и безнадежная жизнь.

В продолжение четырех дней Леон почти не сидел дома, с женой обращался весьма сухо, даже грубо. Он жил только для Евгении, мечтал во сне и наяву только о ней.

На пятый день поутру Леон, по обыкновению, побежал на улицу Шарон и хотел уже на крыльях любви взбежать на лестницу, но его остановила вдова Фипар.

– Господин Роллан! – закричала она, и на лице ее появилась насмешливая улыбка.

– Что вам надо? – нетерпеливо спросил он.

– Возьмите ключ. Какой ключ?

– От квартиры мамзель Евгении.

– Разве она ушла со двора?

– Да.

– В восемь часов утра?!

– Нет, гораздо раньше… лишь только немного рассвело.

– Куда же она пошла?

– Не знаю.

Леон взял ключ и, мучимый дурным предчувствием, отправился наверх. На столе в столовой он нашел письмо, которое прочел жадным взором. Оно состояло лишь из нескольких строк:

«Мой друг! По непредвиденным причинам, которых я не могу вам сообщить, я должна разлучиться с вами на день или два, но мы вскоре опять увидимся. Я люблю вас.

Евгения».

Письмо это сразило Леона: он сел, облокотился на стол, закрыл лицо руками и заплакал, как осиротевший ребенок. В таком положении он просидел более часа.

Он заходил днем, заходил вечером и на другой день – Евгения не возвращалась. Леон провел эти два дня в страшных мучениях, ему приходила даже мысль о самоубийстве, но слова «я люблю вас» его подкрепляли.

На третий день около четырех часов он опять пришел, но Евгения все не возвращалась.

Спустя десять минут после его ухода, она приехала. Сев спокойно за свой рабочий стол, она начала расспрашивать привратницу, которая разводила огонь в камине:

– Что случилось? Расскажи-ка мне, моя милая.

– Случилось то, что господин Роллан плакал, как маленький ребенок, думая, что вы влюбились в другого.

– Когда он приходил в последний раз?

– С четверть часа тому назад.

– Хорошо; я думаю, он теперь не скоро придет, и я успею написать письмо. На всякий случай, Фипар, смотрите через окно, и если увидите, что он идет, – скажите. Я не должна ему показываться.

Тюркуаза взяла перо и бумагу, подумала немного и начала писать:

«Мой друг!

Я обманула вас, мой бедный Леон, написав, что мы скоро увидимся. Я уехала с твердым намерением никогда с вами не видеться. Прощайте навеки!»

– Да, – сказала про себя Тюркуаза, – эти два слова имеют много силы. Мой почтенный покровитель будет от них в восхищении.

Она продолжала писать:

«Да, мой друг, мы не должны более видеться. Сохраним воспоминание о прошедшем, как о прекрасном сновидении. Друг мой! Я люблю вас, быть может, более, нежели вы меня, и если бы вы были свободны, ваша любовь была бы для меня земным раем, но вы женаты, вы отец, и как ни чиста и беспорочна была моя любовь к вам, я все-таки сделалась причиной раздора в вашей семейной жизни.

Вот почему я бегу от вас. Помните о ваших святых обязанностях мужа и отца, а меня старайтесь забыть.

Дай бог, чтобы и со мной случилось то же.

Прощайте еще раз. Простите и забудьте.

Евгения».

Она оставила письмо на столе незапечатанным.

– Если он не лишит себя жизни до послезавтра, – подумала Тюркуаза, – то дойдет до того, что заложит обручальное кольцо, чтобы купить мне букет. О, мужчины, мужчины, какие вы слабые, жалкие создания!

Затем она уехала.

Спустя час явился несчастный Леон.

– Ну, что? – спросил он у привратницы.

– Она пришла.

Леон вскрикнул от радости и хотел бежать по лестнице. Вдова Фипар удержала его за полу сюртука.

– И опять ушла, – сказала она, улыбнувшись. Он побледнел и задрожал всем телом.

– Мадемуазель Евгения, кажется, разбогатела: она была одета как герцогиня, на ней была шляпка с перьями, – продолжала вдова, получившая от Тюркуазы приказание действовать подобным образом.

– Вы с ума сошли! – проговорил Леон.

– Она приехала в карете парой, с кучером в галунах.

Леон не хотел больше ничего слушать – он пошел проворно в третий этаж.

– Господин Леон, – крикнула ему вслед старуха, – я забыла вам сказать, что она была не одна. В карете сидел еще такой красавец!

Леон промолчал.

Дверь маленькой квартиры была отперта, огонь пылал в камине.

Он надеялся, что привратница обманула его.

– Евгения! Евгения! – крикнул он. Но квартира была пуста. Он нашел на столе незапечатанное письмо, взял его дрожащей рукой и стал читать.

Вдова Фипар, стоявшая в это время на лестнице, услышала вдруг крик и глухой стук. Это был стук от падения тела на пол. Несчастный Леон упал без чувств.

В то время, когда Евгения Гарен, или Тюркуаза, переодетая простой работницей, отправилась на улицу Шарон, наемная карета выехала из улицы Клиши и остановилась перед решеткой сада отеля Монсей.

Из этой кареты вышла женщина, одетая в черное платье и с густой вуалью на лице. По ее скорой походке можно было заметить, что она молода. Она смело позвонила у решетки, как будто бы возвращалась домой.

Когда ворота отворили, она быстро прошла через сад, к главному входу отеля.

– Эта дама, – проговорил лакей Тюркуазы, – пришла сюда, как к себе в дом.

– Мадам Женни живет здесь?

– Здесь, – ответил бесцеремонно и почти дерзко лакей.

Посетительница была одета просто, и главное в трауре, и этого уже было вполне довольно, чтобы вызвать дерзость лакея, служащего у женщины такого разряда, как Тюркуаза.

– Здесь, – повторил он не менее нахально, – но ее тут нет.

Она подняла свою вуаль и сказала повелительно:

– Проводите меня в залу, я подожду. Лакей остолбенел.

Баккара прошла мимо него и, войдя в залу, бесцеремонно села у пылавшего камина.

Затем она подала лакею свою визитную карточку и сказала:

– Когда ваша барыня вернется домой, то вы скажете ей, что я жду ее.

Лампа, стоявшая на камине, бросала свет на лицо говорившей эти слова, а могущественная красота ее окончательно смирила дерзость лакея.

– Она ушла со двора? – спросила Баккара, устремив на лакея свой зоркий взгляд, не допускавший лжи.

– Точно так, сударыня.

– Когда она вернется домой?

– Через час.

– Можете идти.

Баккара повелительно указала на дверь. Лакей немедленно исполнил это приказание.

Через час после этого вернулась Тюркуаза.

– Сударыня, – сказала ей горничная, побежавшая навстречу своей барыне, – вас дожидается какая-то дама.

Тюркуаза вздрогнула.

Но вдруг в ее голове промелькнула вдохновенная мысль, она была почти гениальной женщиной.

Тюркуаза несколько помедлила и вошла в залу, где сидела Баккара, погрузившаяся в воспоминанья прежних дней. Шум отворившейся двери вывел госпожу Шармэ из задумчивости.

На пороге стояла Тюркуаза, одетая работницей, на ее голове был надет маленький белый чепчик.

Баккара приняла ее за горничную и спросила:

– Ваша госпожа возвратилась?

– Возвратилась, – ответила Тюркуаза, подходя и кланяясь Баккара.

– Скажите ей, что я жду ее.

– Прошу извинить меня, – проговорила Тюркуаза, запирая дверь, – я явилась к вам в таком костюме, который заставил вас, вероятно, принять меня за горничную.

Баккара удивилась и пристально посмотрела на Тюркуазу.

– Я – Женни.

– Вы?

– Да, меня зовут также и Тюркуазой.

– Ах, – заметила Баккара, – так это вы и есть Женни.

– Это я, – ответила Тюркуаза с кроткой улыбкой, удивившей Баккара.

Она ожидала, что Тюркуаза будет говорить с ней с гордым и даже дерзким видом.

– Мне передали вашу карточку, – добавила Тюркуаза, – и хотя я имею честь видеть вас в первый раз, хотя ваше имя совершенно не известно мне, но я прошу вас быть вполне уверенной, что я готова служить вам.

– Вы правы, – ответила Баккара, встав со своего места и против воли выказав красоту своего гибкого стана, – действительно, вы никогда не видали меня, и имя», выставленное на моей карточке, неизвестно вам.

Тюркуаза молча поклонилась – она имела достаточно времени, чтобы рассмотреть всю красоту своей гостьи.

– У меня сперва было другое имя, – продолжала Баккара.

– В самом деле? – заметила Тюркуаза, притворяясь так искусно удивленной, что даже сама Баккара поверила ей.

– Это имя, к несчастью, имело очень печальную известность.

Тюркуаза смотрела на нее внимательно, как обыкновенно смотрят на тех, кого окружает особенная таинственность.

– Несколько лет тому назад, – продолжала между тем госпожа Шармэ, – меня называли Баккара.

Тюркуаза невольно вздрогнула. Ей, дебютирующей грешнице, Баккара должна была казаться каким-то сверхъестественным существом, славе которого и высокому положению завидуют.

– Как?! – вскрикнула Тюркуаза, – вы… вы… Баккара?

– Да, я была ею, но теперь меня зовут госпожа Шармэ.

Баккара невольно вздохнула.

– Не ваш ли это дом? Не у вас ли я теперь нахожусь? – спросила Тюркуаза.

Баккара внимательно наблюдала за ней.

– Да, – продолжала молодая грешница, одушевляясь, – здесь все мне говорило об вас, и к тому же у меня целую неделю находился в услужении Жермен.

– Мой кучер?

– Да.

– Он говорил много о вас… Вы были уже львицей, – продолжала Тюркуаза, – а я была еще тогда ребенком, но я уже так много слышала тогда о вас. Я хотела видеть вас! Ваш отель продавался, я и подумала, что, купив его, я наследую вашу славу. Мне хотелось, чтобы меня принимали за вас. Поэтому-то я и взяла к себе Жермена…

Баккара слушала ее, улыбаясь. Тюркуаза так мило и ловко разыграла роль чистосердечной женщины, что лукавая Баккара едва не поддалась на обман.

– Я уважала вас уже по слухам, – продолжала Тюркуаза, не переставая пожимать руку Баккара, – и оставила здесь все в том же виде, как это было при вас.

– Вот как!

– Все осталось так, как это было накануне вашего отъезда. Уборная, будуар, зала – вот эта комната…

– А Жермен? – спросила Баккара.

– Он рассказывал мне однажды, что вы как-то безжалостно разорили одного князя и что вы, славившаяся своей бессердечностью и холодностью, кончили тем, что полюбили…

– Он вам это говорил? – проговорила Баккара изменившимся голосом.

– И полюбили так, – продолжала Тюркуаза, – как можно любить только однажды в жизни, как можем полюбить только мы – женщины, обратившие любовь в ремесло. Разве это не правда?

– Почти правда. А он говорил вам о нем? – спросила Баккара, заметно смутясь.

Тюркуаза молча кивнула головой.

– Что же он говорил?

– Ах! – вскричала Тюркуаза. – Извините меня. Я безумная, я вонзила нож в ваше сердце.

Сказав эти слова, это отвратительное создание, умевшее принимать все формы и надевать все маски, заплакало и упало на колени перед Баккара.

Но Баккара растрогалась ненадолго и тотчас же овладела собой.

– Но в чем же вы извиняетесь, дитя мое, – сказала она совершенно спокойно, – какое же вы мне сделали зло? И какую только глупую историю рассказал вам этот Жермен?

Тюркуаза удивилась. Она живо приподнялась и отступила назад.

– Итак, это неправда?

– Что?

– То, что рассказывал Жермен.

– Посмотрим, моя милая, – сказала Баккара спокойно, – что он рассказывал вам?

– Но ведь вы должны будете очень страдать, если это правда.

– Ничего, говорите.

Эти два слова Баккара проговорила коротко, но очень отчетливо.

– Итак, – начала Тюркуаза, останавливаясь от нерешительности почти на каждом слове, – он сказал мне, что человек, которого вы любили… что этот человек – вор!

У Баккара даже и бровь не шевельнулась.

– И вы поверили.?

– Он сказал мне, кроме того, что однажды утром его арестовали здесь и что вы тогда лишились чувств.

Тюркуаза остановилась.

– Ну, что же еще?

– То, что, придя в себя, вы сделались точно помешанная, и с тех пор вас больше не видали.

– Все?

– Все. Только мне кажется, что я угадала сама остальное.

– Посмотрим, что же было, по-вашему?

– Мне кажется, что вы должны были воспользоваться вашим кредитом, чтобы спасти человека, которого вы так горячо любили.

– Вы это отгадали?

– Ах, – вскрикнула опять Тюркуаза, – так все это правда?

– Почти все. Его действительно арестовали, но он был совершенно невиновен.

Тюркуаза вздохнула гораздо свободнее.

– И вы спасли его?

– Да.

– И вы были… счастливы?

– Нет, – ответила Баккара глухо, – он не любил меня, потому что любил другую.

– Следовательно, он оставил вас?

– Я сама… Но скажите, моя милая, разве Жермен не сказал вам его имени?

– Он только сказал мне, что это был баронет высокого роста. Имени его он не знал.

– В самом деле?

– О! – продолжала между тем Тюркуаза. – Еще несколько дней тому назад я восхищалась вами – прежней очаровательной Баккара, я хотела и старалась принять вас за образец… но теперь…

Тюркуаза вздохнула еще раз и потупилась.

– А теперь? Ну, что же? – спросила Баккара.

– Я теперь восхищаюсь больше женщиной любящей, чем той, которая отличалась своим бессердечием.

– Но почему же это, моя милая?

– Потому что, – проговорила Тюркуаза вдруг изменившимся голосом, – потому что я, так же как и вы тогда, полюбила.

Баккара устремила на Тюркуазу свой ясный и пытливый взгляд – взгляд, проникавший до самого сердца, но Тюркуаза сумела его выдержать.

– В самом деле? Бедное мое дитя! – сказала Баккара. – Вы любите?

Тюркуаза молча положила свою руку на сердце.

– Послушайте! – тихо сказала она. – Я не знаю, что привело вас сюда, не знаю, чего вы хотите от меня, но, ради бога, дайте мне время все высказать вам, потому что только одна вы можете понять меня и, быть может…

– Что?

– Дадите мне совет.

– Я вас слушаю, мое дитя!

Тогда Тюркуаза рассказала ей все, что мы уже знаем относительно того, как к ней перенесли Фернана Роше, как она ухаживала за ним, как выпроводила его, не умолчала о встрече в лесу и таким образом познакомила Баккара с тем, что произошло с Фернаном, начиная с его дуэли с виконтом де Камбольхом до последней катастрофы.

– Что же вы хотите сделать теперь? – спросила ее ласково Баккара.

– Вы видите мой костюм, – ответила Тюркуаза, – я тоже начала краснеть за свою прошлую жизнь и вспомнила про вас. Теперь Тюркуазы больше не существует, перед вами – Женни. Та Женни, которая наняла комнату за двести франков в год и хочет жить в ней трудами своих рук.

– Вы… вы решились на это?

– Да, – ответила она, – и если он любит меня… тогда, по крайней мере, никто не будет иметь возможности сказать, что я расточаю его состояние. Мне лично нужна только одна его любовь.

Тюркуаза замолчала и принялась вздыхать.

Баккара вдруг встала со своего места. Резким движением головы она откинула назад свою шляпку, из-под которой высыпались ее густые и блестящие белокурые локоны.

В то же время глаза раскаявшейся развратницы блеснули молнией, и на ее губах появилась презрительная и гордая улыбка.

Госпожа Шармэ превратилась в Баккара, в то отчаянное создание, которое когда-то привлекало к себе всю молодежь.

Она имела громадное преимущество перед Тюркуазой, будучи красивой и многознающей женщиной.

– Ты очень хитра, моя милая, – сказала она едким, насмешливым голосом, обвив ее своим молниеносным взглядом, – но ты забыла, что я Баккара.

Это быстрое превращение смутило бы и поразило всякую другую женщину, но не белокурую Женни, молодую ученицу баронета сэра Вильямса.

Баккара в эту минуту сияла смелостью, решимостью и энергией. При ней не было только кинжала, чтобы напомнить сцену в доме умалишенных, где она так ловко вынудила Фанни выдать ее тайну.

Но надо сказать правду, что Женни была ей достойной соперницей.

Она скоро оправилась и со спокойным, улыбающимся лицом приготовилась к битве.

– Или вы помешаны, – сказала она наконец, – или вы находитесь под влиянием прилива крови к голове.

– Вы ошибаетесь, моя милая, – ответила Баккара.

– Или вы любите того же, кого и я.

– Это последнее верно.

Баккара говорила совершенно хладнокровно, и Женни поняла, с какой соперницей она имеет дело.

Случается, что тишина бывает иногда страшнее бури. Женни в свою очередь замолчала и ждала, чтобы Баккара высказала ей свою волю.

– Послушай, моя милая, – начала Баккара, садясь в кресло, – я сделала тебе честь, выслушав тебя, и за это, я полагаю, ты также доставишь мне удовольствие выслушать меня.

– Прошу вас говорить, – пробормотала Тюркуаза.

– Я старше тебя, моя милая, – продолжала Баккара, – а судя по тому, что тебе известна моя прошлая жизнь, ты можешь быть уверена, что я держу свое слово.

Тюркуаза не забыла вздрогнуть и вообще обнаружить испуг.

– Слушай же, – продолжала Баккара, – тот, про которого ты только что говорила, уверяя меня, будто бы любишь его, – любим мною уже четыре года, и для него-то я переменила образ своей жизни.

Женни не преминула сделать движение удивления, смешанного с испугом.

– Итак, я позволю себе допускать, что и ты любишь его… действительно любишь, но для этого нужно, чтобы ты доказала это.

– Взгляните на мою одежду! – Это не доказательство.

Тюркуаза подбежала к столу, живо открыла ящик его и сказала:

– Вот, вот, смотрите.

Она вынула при этом из ящика пакет, сорвала с него печать и положила перед Баккара все, что в нем находилось.

– Вот, смотрите, – продолжала она, – вот купчая крепость на этот дом, купленный виконтом де Камбольхом, моим бывшим любовником, а вот и его дарственная запись, подписанная им же.

– Далее? – заметила сухо Баккара.

– Вот обязательство в сто шестьдесят тысяч франков, под три процента, а вот еще другое, приносящее мне шесть тысяч ливров дохода.

– Что же это доказывает? – спросила Баккара.

– Взгляните на адрес. Баккара взглянула и прочла: «Господину виконту де Камбольху».

– Что же, ты хотела возвратить ему это? – спросила она.

– Да, – ответила Тюркуаза, – вот прочтите это письмо.

Баккара взяла у нее листок бумаги и прочла его:

«Милый виконт!

Простите меня за то, что я обманывала вас, но я все же слушалась больше сердца, чем думала о своих интересах.

Сегодняшняя встреча выяснила мне то, что я должна теперь делать. Возвращаю вам все ваше и выезжаю из вашего отеля, который вы можете принять в свое владение хоть сейчас же. Прощайте.

Женни».

– Неужели – вы сомневаетесь и теперь? – спросила Тюркуаза, смотря на Баккара.

– Да, но постойте, объясните мне сперва еще одну вещь.

И при этом Баккара вынула из своего кармана письмо.

Это было то самое письмо, про которое сэр Вильямс, превращенный в виконта Андреа, рассказывал накануне, что оно было найдено в кармане старого платья. Оно было без адреса и назначалось женщине, сообщнице в торге любовными записками.

– Вы узнаете это письмо? – спросила она.

– Это мое письмо, – быстро проговорила она, – но каким образом оно к вам попало?

– Это безразлично.

– Признаюсь – я писала его.

– Когда?

– С полгода тому назад.

– Кому?

– Женщине, которой уже нет в живых.

– Звали ее?

– Генриетта де Бельфонтен, а также Торпилла.

– Я знала ее, – сказала Баккара.

– В то время, – прибавила Тюркуаза, – эта несчастная, я и многие другие были в страшной нищете. Жить ведь надо чем-нибудь, мы и устроили маленькую торговлю любовными письмами. Это предприятие вывело меня из нищеты, и когда я встретилась с виконтом, дела мои поправились.

Чистосердечное признание Тюркуазы произвело на Баккара живое впечатление.

– А это что? – спросила она, указав на нарисованное внизу сердце.

– Я была другом Генриетты, она пустила меня в ход. Это сердце значило, что я люблю ее.

Это объяснение рушило все предположения Баккара.

– Одно из двух, – подумала она, – или она еще лукавее, нежели я предполагала, или она говорит правду.

– Хорошо, – сказала Баккара, – прости меня, милая моя, и не будем больше говорить об этом письме.

Она спрятала письмо в карман.

– Теперь о Фернане, – продолжала она, – если бы он был беден, то возвращение подарков твоему виконту могло бы показать, что ты любишь его, но он богат, у него двенадцать миллионов, и ты уверена, что он даст тебе вдесятеро больше, чем стоят эти подарки.

– Это правда, – сказала Тюркуаза, – но все-таки я люблю его.

При этом она открыла другой ящик, вынула оттуда запечатанное письмо, адресованное на имя Фернана, и подала его Баккара.

– Читайте, и вы, быть может, убедитесь в этом. Баккара вскрыла письмо и прочла:

«Милый друг! Если ты принял предложенные мною сегодня условия и согласен любить меня в бедности, приходи ко мне завтра на улицу Бланш, № 17.

Женни».

– Милая моя, – сказала Баккара, вставая, – я не знаю, какого ты происхождения и чем была в детстве, но о себе могу сказать, что в восемнадцать лет я была простой здоровой девкой и не побоялась бы любого мужчины.

При этом она обвила нежную шею соперницы так, что последняя даже не могла испустить крика.

– Видишь, – проговорила наконец Баккара, – что, если б я захотела, я могла бы удавить тебя как ребенка.

Тюркуаза побледнела, но не упала духом.

– Слушай, – продолжала Баккара, – я даю тебе минуту на размышление: ты любишь Фернана?

– Да, – сказала Тюркуаза твердо.

– Я тоже его люблю. Итак, одно из двух: или ты откажешься от него сейчас, или ты умрешь.

– Я уже выбрала, – спокойно отвечала Тюркуаза.

– Ты отказываешься?

– Нет, убейте меня. Но знайте, что он меня любит и отомстит за меня.

После короткого молчания Баккара сделала последнее испытание.

– Вот что, друг мой, – сказала она, – я не убью тебя за то, что ты любишь Фернана, но убью, если ты откажешься повиноваться мне в продолжение часа.

– Говорите.

– Позвони и вели заложить карету. Тюркуаза повиновалась.

Баккара взяла векселя, купчую крепость на дом, оба письма, к виконту и к Фернану, положила их в пакет и затем бросила в огонь.

– Что вы делаете? – испуганно спросила Тюркуаза.

– Жгу ненужные бумаги, – хладнокровно отвечала Баккара. – Поедем со мной!

Спустя после этого пять минут обе женщины сидели уже в карете.

– На улицу Бюсси! Скорей! – закричала Баккара кучеру.

В четверть часа карета остановилась у ворот.

Баккара провела Тюркуазу в свой кабинет, открыла конторку и вынула оттуда пачку банковых и процентных билетов на сто шестьдесят тысяч франков.

В это время вбежала к ней с радостным приветствием маленькая жидовочка.

– Позови, душечка, Маргариту, – обратилась к ней Баккара.

Девочка убежала и возвратилась в сопровождении Маргариты.

– Маргарита, – сказала г-жа Шармэ, – я уезжаю на два дня. Позаботься об этой малютке. Ты отвечаешь мне за нее.

Затем Баккара и Тюркуаза сели опять в карету.

– Теперь, – сказала она, – мы поедем к нотариусу – написать купчую крепость на твой отель.

– Но ведь он уже не мой.

– Он принадлежит виконту, но для него безразлично, получить ли обратно дом или заплаченные за него деньги.

– Кто же купит отель?

– Я.

– Вы? – воскликнула Тюркуаза.

– Да. Я отказалась от света и от моей прежней жизни единственно из любви к Фернану. Пока я думала, что он любит свою законную жену, я не раскаивалась в этом, но, увидя, что он любит женщину, подобную мне, я решилась сделаться прежней Баккара.

Карета подъехала к подъезду нотариуса.

Купчая крепость на монсейский отель была совершена, и обе женщины вошли в залу отеля.

– Теперь, – проговорила Баккара, подавая Тюркуазе перо, – пиши к виконту, что возвращаешь ему все подарки и сто шестьдесят тысяч франков за отель, проданный тобой прежнему владельцу.

Когда письмо было окончено, Баккара положила в пакет вместе с ним сто шестьдесят тысяч франков, запечатала его и приказала лакею отнести его тотчас же по принадлежности.

– Вы позволите мне написать несколько слов Фернану? – спокойно спросила Тюркуаза по уходе лакея.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я хочу, чтобы завтра он приехал сюда за тобой: я хочу сама увидеть, действительно ли он тебя любит.

– О! – сказала Тюркуаза с уверенностью. – Вы в этом убедитесь.

– Тем лучше.

В это время вошла горничная.

– Сударыня, – обратилась она к Тюркуазе, – комиссионер, которого вы требовали, пришел.

За ней показался человек в голубой куртке, с черной бородой и плешивой головой.

– Пойди с ним наверх, – сказала Тюркуаза, – и вели ему взять чемодан в моей комнате.

Затем она надела шляпку и, прощаясь, протянула руку к Баккара.

– Прощай, моя милая, – отвечала та, – и помни, что если ты разоришь моего или, вернее, нашего Фернана, я отыщу кинжал без ножен, который у меня где-то припрятан, и ножнами для него будет твоя грудь.

Тюркуаза ушла и догнала комиссионера в саду. Комиссионер этот был не кто иной, как сэр Вильямс.

– Честное слово, – проговорил последний, – вот силач-баба! Я видел, как она чуть тебя не задушила.

– Как, вы разве были там?

– Еще бы! Я часа два сидел в комнате подле залы, потом надел кучерское платье и возил вас к нотариусу.

– Вы гениальный человек!

– Друг мой! Она обещала убить тебя, если ты разоришь Фернана, а я обещаю изжарить тебя на сковороде, если ты мне изменишь.

Баккара, оставшись одна, упала на колени и истерзанным голосом воскликнула:

– Боже, прости меня! Но я должна его спасти… должна спасти всех.

Баккара снова сделалась госпожой Шармэ.

Рокамболь, или г. виконт де Камбольх, в точности исполнял инструкции сэра Вильямса.

В семь часов утра он отправился в улицу Рошетуар, № 41 к привратнику, чтоб он научил его наносить стопистольный удар.

Он вынул из кармана билет в тысячу франков, подал его профессору фехтования, сказав:

– Я не люблю вдаваться ни в какие объяснения. Покажите мне, как нанести удар, и не старайтесь узнавать, кто я.

Привратник поклонился и повел Рокамболя на чердак, превращенный в фехтовальную залу, где и дал ему урок. Отсюда Рокамболь отправился к майору Гардену, затем, как мы уже знаем, в два часа встретился с Фернаном в Булонском лесу.

Молодой виконт возвратился в Париж и остановился на улице Габриэль, около небольшого отеля. По-видимому, здесь его ждали, потому что, как только он подъехал, человек отворил ворота и взял под уздцы лошадь, которую Рокамболь передал ему в то же время, как и свою визитную карточку.

В конце коридора лакей отворил дверь, и виконт очутился в весьма странной комнате, по обстановке похожей на будуар султанши. На полу, устланном коврами, Рокамболь увидел широкую бархатную подушку, а на ней сидящую по восточному обычаю женщину. Цвет лица ее был смугло-золотистый, почти оливковый, лет ей было около тридцати. Она отличалась таинственной красотой, свойственной только этому племени. Костюм ее состоял из полупрозрачного платья яркого цвета, через которое виднелась шея, плечи, руки и нижняя часть обнаженных ног, на руках и ногах были надеты толстые золотые браслеты.

Рокамболь подал ей письмо сэра Вильямса, она взяла «го и взглянула на надпись, глаза ее заблистали, она вдруг вскочила на ноги, и на лице ее вспыхнули все вулканические страсти Индии.

Что произошло тогда между тропической девой и львом парижских бульваров – это тайна, но только потом Рокамболь поехал к маркизе Ван-Гоп, которая приняла его довольно любезно, предполагая, что он имеет какое-нибудь дело до ее мужа, к которому очень часто обращались по банкирским делам очень многие из знатных иностранцев.

Рокамболь же, под видом виконта де Камбольха, дождался маркиза Ван-Гопа и, рассказав ему историю того, как Дай Нахта любила маркиза, а также и то, что он был влюблен в индианку, передал ему ее письмо, в котором она писала маркизу, что она отравилась и должна скоро умереть, а потому и просит его заехать к ней проститься.

– Ступайте, – докончил Рокамболь, – сказала она мне, и попросите того человека, которого я любила, прийти проститься со мной, ибо я умру.

Маркиз встал, он чуть не задыхался.

Несколько минут собеседники молчали, но, наконец, маркиз заговорил первый, узнав от Рокамболя, что она отравилась соком плода манценило, поднял свою правую руку и, указав на кольцо, надетое у него на одном из пальцев, в которое был вделан камень голубого цвета, сказал:

– Она будет спасена: этот камень расходится в воде и служит противоядием против яда манценило.

– Она не умрет, – добавил маркиз, – клянусь вам. Затем он отправился вслед за виконтом де Камбольхом к Дай Натха.

Дай Натха оделась так, что маркиз был сразу ослеплен ее туалетом.

– Здравствуйте, братец, – сказала она по-английски, подходя к маркизу, – благодарю вас, что вы не отказали поспешить ко мне.

Маркиз был глубоко тронут и нежно пожал ей руку.

– Мне нужно поговорить с вами, – сказала она. – Я надеюсь, что вы не откажетесь уделить мне несколько минут времени. Мне бы хотелось сказать вам несколько слов.

Маркиз молча наклонил голову.

– Мой милый, – продолжала она, обращаясь к Рокамболю, – вы, верно, извините меня, если я вас попрошу оставить нас вдвоем.

Рокамболь немедленно исполнил эту просьбу. Тогда Дай Натха взяла своего двоюродного брата за руку и посадила около себя на диван.

– Вы знаете, друг мой, – сказала она, – как я вас любила. Вы были молоды, прекрасны, я хотела видеть вас для того, чтобы сказать вам, что, несмотря на то, что вы не исполнили своей клятвы, я вас любила в продолжение двенадцати лет и следила за вашей жизнью очами воспоминаний. Моя любовь, мой друг, походила на болезнь, но наступило время, когда чаша моего терпения переполнилась – это случилось сегодня. Я не имела больше сил влачить эту жизнь и отравилась.

Она достала при этом флакон и подала его маркизу. Маркиз невольно побледнел: в этом флаконе оставалось не больше половины красноватой жидкости. Он взял ее за руки.

– Я спасу тебя, моя милая, у меня есть синий камень.

– Бросьте его, мой друг, я должна умереть. Жизнь без вас – моя смерть.

Маркиз встал на колени.

– А если бы ее не было, вы любили бы меня? – спросила она вдруг.

– Я любил бы ее и мертвую, – ответил маркиз. Дай Натха вздрогнула.

– Я от вас потребую сейчас клятвы, – сказала она, – я умирающая.

– Я дам и сдержу ее.

– Если я расскажу вам тайну, клянетесь ли вы повиноваться мне слепо?

– Клянусь прахом наших отцов, Дай Натха.

– А могу я задать вам еще один вопрос?

– Да.

– Что бы было, если бы ваша жена была неверна вам?

– Ах! – вскрикнул маркиз.

Тот, кто увидел бы теперь маркиза Ван-Гопа и кто встречал его в свете – спокойным и хладнокровным, – тот не узнал бы его теперь. Маркиз был страшен. Он сделался бледен и смотрел на Дай Натха, как какой-нибудь змей, очаровывающий свою жертву.

Дай Натха улыбалась.

– Убей меня, клятвопреступник, – сказала она – убей прежде, чем получишь доказательства, которые я обещала тебе.

Маркиз вздрогнул – он вспомнил клятву, и его рука, поднятая над индианкой, мгновенно опустилась.

– Говори, Дай Натха, – крикнул он с бешенством, – и докажи. Если ты только сказала правду – умрешь не ты, а она! И я не буду любить Пепу Альварес уже за гробом: я буду любить тебя тогда живой и женюсь на тебе.

– Ты говоришь правду? – сказала она.

– Да, но говори скорей!

Индианка не потеряла своего спокойствия и отвечала:

– Я выпила сегодня яд. Через восемь дней я умру. Ты только один можешь спасти меня.

– Досказывай! Досказывай! – крикнул маркиз.

– Ты поклялся, – проговорила она тихо и отчетливо, – так слушай же меня.

Маркиз опустился в кресло, точно убитый, кинжал выпал из его рук.

Дай Натха говорила голосом ужасной истины.

– Если через семь дней ты не застанешь твою жену в чужом доме и у ног ее ты не увидишь мужчину, то ты дашь мне умереть.

– И ты докажешь мне, что она виновна?

– Докажу. Теперь помни свою клятву, так как ты обещал мне повиноваться.

– Я буду повиноваться тебе.

– Ты мужчина, – продолжала Дай Натха, – а мужчина должен всегда суметь скрыть в себе самые жестокие горести, мужчина должен иметь силу скрывать свои чувства и, наконец, мужчина должен, если только нужно, надеть на себя ледяную маску.

По мере того, как Дай Натха говорила, черты лица маркиза принимали прежнюю ясность и спокойствие, а выражение его глаз сделалось холодно.

– Поезжай домой, – сказала ему Дай Натха, – возвратись и жди. Помни, что для того, чтобы я могла предать в твои руки виновных, необходимо, чтобы они думали, что они находятся вне опасности.

– Но одно только… его имя?

– Какое имя?

– Имя этого человека?

– Теперь еще рано.

– Хорошо, – проговорил холодно маркиз, – я буду ждать до назначенного дня, и когда настанет этот день, если ты сказала правду, – я убью ее, если же ты солгала, то умрешь ты.

– Я не умру, – сказала она. – А ты будешь любить меня?

– Буду.

– А буду ли я твоей женой?

– Клянусь прахом наших отцов.

– Хорошо, Ван-Гоп, – сказала она. – Теперь до свиданья. Через семь дней мы увидимся.

И при этом она подняла упавший кинжал и подала его маркизу.

– Возьми, – добавила она, – и из любви ко мне убей ее этой игрушкой. Он был сделан для неё.

Жестокая, зверская улыбка мелькнула при этом на лице индианки.

– Прощай и уходи!

Она отворила дверь, противоположную той, через которую он вошел, и пихнула его в коридор, где его схватил за руку какой-то человек.

– Прощай! – крикнула еще раз Дай Натха. Маркиза повели по темному коридору и по узенькой лестнице, и, наконец, он очутился во дворе, откуда маркиз пошел, шатаясь как пьяный, как человек, перед которым исчезло и прошедшее, и будущее.

Дай Натха возвратилась в залу к виконту Камбольху. Рокамболь во время своего жительства в Нью-Йорке научился говорить по-английски довольно бегло. Индианка села подле него и сказала:

– Он ушел!

– Как кажется, убежденным.

– И ожидающим доказательств.

– Он их будет иметь, – заметил хладнокровно адъютант сэра Вильямса.

– Уверены ли вы?

– Вполне.

– Ведь от этого зависит моя жизнь, – заметила она спокойно.

– От этого зависит выигрыш пяти миллионов.

– Потому что, – добавила она, – если маркиза невиновна, я все-таки умру.

– Как?!

– Во-первых, он убьет меня.

– Но… если бы он не убил вас… вы не приняли яд… я думаю, что тогда?

– Нет, я приму его.

– Зачем?

– Потому что голубой камень, спасающий тех, кто выпил сок манценило, отравляет тех, кто не принимал никакого яда.

– Черт побери! – пробормотал Рокамболь.

– К тому же я решилась умереть, если он не будет любить меня и если мне нельзя будет сделаться его женой…

– Вы будете ей, – ответил решительно Рокамболь. Тогда индианка вынула флакон, из которого была отлита половина жидкости, и выпила остаток до последней капли.

– Теперь, – заметила она хладнокровно, поставив флакон на стол, – меня может возвратить к жизни только его любовь и голубой камень.

– Вы будете жить, – сказал Рокамболь, который глубоко верил в гений сэра Вильямса.

Баккара поместилась в своем прежнем отеле, причем ее первой заботой было отказать людям, служившим у Тюркуазы.

Она оставила только одну горничную, думая, что, как бы ни была хитра Тюркуаза, а, вероятно, она чем-нибудь да выдавала свои тайны и себя, а следовательно, оставя ее, можно будет посредством золота купить у нее эти тайны.

Баккара, однако, ошибалась.

Сэр Вильямс предвидел все это и принял свои меры. Тюркуаза отказала своей горничной накануне, так что та, которая осталась у Баккара, не знала ровно ничего.

Баккара провела ночь в ужасном волнении.

Она ожидала утра, считала минуты, часы и не могла дождаться, скоро ли наступит другой день.

В восемь часов она уже позвонила.

– Вероятно, – сказала она, – скоро придет сюда г. Роше и спросит вашу бывшую госпожу. Вы проводите его в залу и попросите подождать.

Она не ошиблась. Ровно в девять часов Фернан подошел к решетке сада.

Его попросили в залу.

– Барыня одевается и просит вас подождать, – сказала ему горничная.

Роше был очень бледен и сильно взволнован.

Он возвратился накануне домой с твердым намерением сознаться во всем перед женой, и мы видели, как он нагло лгал.

Эрмина поняла с этой минуты, что ее достоинство супруги и матери повелевает ей держать себя в совершенном отдалении, поэтому, когда Фернан пошел со двора, она уже не спрашивала его, куда он идет.

Роше пришел к Тюркуазе в сильном волнении, он решил не принимать жертвы, которую она хотела принести ему. Он составил план поведения. Он решил возвратить виконту де Камбольху все его подарки и сумму, заплаченную им за отель, после чего он хотел просить Тюркуазу принять этот отель в подарок.

В зале все было в прежнем порядке, как и накануне, так что ничто не могло возбудить его подозрений, и когда он услышал в соседней комнате шорох шелкового платья, то был вполне уверен, что это Тюркуаза.

Дверь отворилась. Фернан невольно отступил назад. Перед ним была не Тюркуаза, а госпожа Шармэ, или, вернее сказать, не госпожа Шармэ, не строгая женщина в чёрной одежде, не дама человеколюбивого общества, посвятившая свою жизнь на делание добра, но это была Баккара – да, Баккара, блистающая молодостью и красотой, Баккара, сделавшаяся прежней львицей, которую весь Париж привык встречать на Лоншанском гулянье в великолепной коляске, запряженной четверкой темно-серых лошадей. Баккара, казалось, помолодела лет на пять.

На ней было надето прелестное утреннее полуоткрытое платье, не скрывавшее белизны ее плеч.

– Здравствуйте, любезный, – сказала она развязным тоном.

Ее черные глаза приняли прежнее соблазнительное выражение, а на губах явилась та очаровательная улыбка, из-за которой люди рисковали своей жизнью.

Фернан молчал.

– Вы не хотите дать мне руку?

– Госпожа Шармэ! – прошептал потерявшийся Фернан.

– Ошибаетесь, мой прекрасный друг, жестоко ошибаетесь. Я не госпожа Шармэ. Госпожа Шармэ умерла, а теперь здесь Баккара.

И при этом молодая женщина подвинула ему стул.

– Вы очень любезны, – продолжала она, – что пришли раньше всех поздравить меня с этой метаморфозой. Быть первым – очень умно, а в особенности в любви, мой милый, старшинство принимается всегда в уважение.

– Вы сошли с ума! – проговорил Фернан.

– Merci за комплимент, мой друг, мне стыдно, что я была дружна с вами. Продолжайте же… если вы для этого пришли в десять часов утра.

Фернан находился в очень неловком положении.

– Прелестнейший друг, – продолжала Баккара, – может быть, вы не ожидали встретить меня здесь?

– Нет, – пробормотал Фернан.

– Вы хотите сказать, что вы пришли к Тюркуазе? Фернан вздрогнул.

– Может быть…

– Тюркуаза выехала отсюда.

– Что вы говорите?

– Гм! Я снова купила свой отель, следовательно, ведь ей нужно же было уехать отсюда.

Фернан опять вздрогнул.

– Вы… купили?

– Конечно! Да где же вы находитесь, что не знаете этого, мой любезный? Разве вы не знали, что этот отель принадлежал мне? Разве вы забыли, как гостили здесь у меня?

Она посмотрела на него с насмешливым и вместе с тем благосклонным видом.

– И вы снова купили его?

– И заплатила, милейший, сто шестьдесят тысяч франков чистыми деньгами. Эти-то сто шестьдесят тысяч Тюркуаза и отослала виконту де Камбольху.

При этом имени Фернан едва мог только удержаться и не выказать своего гнева.

– Но что же это за шутка? – проговорил он.

– Я не шучу.

– Этот отель принадлежит вам?

– Мне.

– А ваш дом на улице Бюсси? Баккара как-то странно улыбнулась.

– Гм! – заметила она. – Может быть, я уже продала его, и даже той же Тюркуазе.

– Но, – добавила она через несколько минут, – я не хочу обманывать тебя, мой милый. Тюркуаза уже не имеет больше средств покупать дома, а покойная госпожа Шармэ владеет еще своим домом на улице Бюсси. Только к этому я могу еще добавить, что ее наследница Баккара, конечно, поспешит продать его.

– Я вижу просто сон, – заметил Фернан.

– Почему это?

– Потому, что я не узнаю вас.

Она молча, но пристально посмотрела на него. Прошло минуты две.

– Неблагодарный! – прошептала она.

– Нет, – проговорил он, – я не могу верить и не верю, чтобы госпожа Шармэ, женщина с сердцем и умом, чтобы эта добродетельная госпожа Шармэ…

– Ее больше не существует, мой любезный.

– Как! – воскликнул он. – Вы, которая вела в продолжение четырех лет примерную жизнь, вы, которую больные находили у своего изголовья, – вы хотите приняться опять за эту постыдную жизнь?

Баккара расхохоталась и привела этим смехом Фернана в полное недоумение.

– Голубчик, – сказала она, – если ты хочешь выслушать меня, ты не будешь больше так удивляться. Я расскажу только самую обыкновенную историю.

– Я вас слушаю.

– Когда-то и где-то была или, лучше сказать, жила одна гадкая развратная женщина, которая из глубины своей нечестивой жизни вдруг увидела частичку голубого неба и на этом небе звездочку. Это была звезда любви. Человек, которого она полюбила, был бедный чиновник, он любил бедную, честную и невинную девушку, на которой он женился.

– Довольно, – прервал ее Фернан, – я теперь знаю, о ком вы говорите.

– Погодите и не перебивайте меня.

– Хорошо, – прошептал Фернан, потупив глаза. Тогда Баккара передала ему его собственную историю, сказав, что она уступила его честной, невинной и благородной девушке, а сама порвала" со своей прошлой жизнью. «Но вдруг, – продолжала она, – мне на дороге стала женщина, которая во всем гораздо ниже меня, и теперь я не хочу оставаться простой зрительницей».

Фернан считал себя оскорбленным всем этим и ушел от Баккара, предварительно узнав, что Женни переехала в улицу Бланш, № 17.

Когда он ушел, молодая женщина не могла удержаться от слез.

– Боже! – прошептала она. – Я хотела возвратить его жене, думала образумить его и не могла заглушить биение собственного сердца!

О слабость человеческая!

И Баккара глубоко вздохнула.

Через два часа после этого Баккара ехала по улице предместья св. Антония и приказала остановиться у подъезда мастерской Леона Роллана.

Она быстро взбежала по лестнице и остановилась у дверей комнаты Вишни.

Молодая женщина сама отворила дверь и бросилась в объятия сестры.

– Ах, иди, иди, мой друг, – сказала она, – ты очень одолжила меня, что пришла навестить, потому что я сильно страдаю.

Вишня была одна, так как мать Роллана ушла со двора.

– Боже, как ты переменилась, – прошептала Баккара, садясь со своей сестрой в маленькой гостиной.

Вишня глубоко вздохнула и тихо сказала:

– О, моя жизнь – чистый ад. Баккара взяла ее за обе руки.

– Надейся, – шепнула она. Вишня залилась слезами.

– Но, – прошептала Баккара, – какое же он чудовище, если позволяет себе заставлять тебя так сильно страдать!

– Нет, – ответила Вишня, – он и сам страдает, как какой-нибудь осужденный.

– Ты говоришь, что и он страдает?

– Ужасно, смертельно.

– Разве он сошел с ума?

– Да, с горя, что эта тварь не любит его. Она уже оставила его, – добавила она, несколько помолчав.

– Она, сама?

– Да.

– Ах, так это еще лучше для тебя, так как, когда пройдет первое кружение головы, он возвратится к тебе. – Баккара нежно обняла свою сестру и страстно поцеловала ее.

– Все проходит со временем, – продолжала она, – а в особенности любовь, если только она произошла в минуту безумия. Ты говоришь, что она его оставила?

– Да. Уже три дня.

– Ты вполне уверена в этом?

Вишня утвердительно кивнула головой.

– Так будь уверена, моя милочка, что уже близко то время, когда он будет на коленях просить у тебя прощения.

Горькая улыбка показалась на лице Вишни.

– Я уже заранее простила его и охотно бы согласилась быть несчастной, лишь бы только он не страдал. А он так страдает.

Вишня при этом старалась скрыть свое волнение.

– Боже! – продолжала она. – Если бы ты только могла видеть, в каком он отчаянии со вчерашнего дня. Он даже хотел ночью убить себя.

Баккара удивилась.

– Да, он хотел даже сегодня ночью броситься из окна, и когда я удержала его, то он был очень недоволен мной и крикнул: «Зачем ты удержала меня?»

– Но разве ты забыл свое дитя? – сказала я тогда ему, и это-то напоминание о невинном малютке заставило его вздрогнуть. Он подошел к нему, поцеловал его и принялся плакать. Затем он поцеловал у меня руку и ушел, дав мне предварительно клятву в том, что он не лишит себя жизни. Сегодня утром он не говорил ни со мной, ни со своей матерью и все время целовал и играл с нашим ребенком.

– Но почему же ты убеждена, что она оставила его? – спросила Баккара. – Разве он тебе говорил о ней?

– О нет, – ответила, вздохнув, Вишня, – я узнала это из письма, которое я нашла сегодня на полу и которое он все время перед тем, как потерять его, страстно целовал.

Сказав это, Вишня расстегнула свой корсаж и подала сестре листочек почтовой бумаги.

Баккара взглянула на него и невольно вздрогнула.

Она узнала почерк Тюркуазы.

Молодая женщина поискала у себя в кармане и вынула из него записку, которую она старательно сличила с письмом, адресованным Леону Роллану.

– Наконец-то, – проговорила она, – у меня находится ключ к нашей тайне.

Ум Баккара как будто озарился ярким светом, и она более, нежели когда-нибудь, убедилась в подлости Андреа и его участии во всех ужасах. Она уже не сомневалась больше, что женщина, околдовавшая Леона Роллана, была Тюркуаза. которая очаровала и увлекла Фернана Роше.

Баккара все поняла и, конечно, не могла уже верить той сказке, которую рассказывала Тюркуаза о своей любви к Фернану Роше и о готовности ради него жить где-нибудь на чердаке, довольствуясь самым незначительным содержанием.

Для Баккара теперь это было ясно как день, теперь только нужны были доказательства, а их-то и не было, так как сэр Вильямс умел уничтожать их все до самого последнего.

Это письмо освещало все так, как молния освещает ночь, и, казалось, было написано огненными буквами, из которых составилось «сэр Вильямс».

И теперь между сэром Вильямсом и ею должна была произойти беспощадная борьба; такая борьба, в которой малейшая оплошность могла бы стать смертным приговором доверчивому и неосторожному противнику.

Баккара поняла, что ей нужно скрывать свою тайну и что ее не должны знать ни де Кергац, ни Фернан, ни даже ее сестра или кто-нибудь другой.

И поэтому она ни слова не сказала Вишне и ограничилась только тем, что обняла сестру, поцеловала ее в лоб и тихо сказала:

– Слушай меня хорошенько и верь моим словам, так как я клянусь тебе, что говорю тебе правду, – верь мне, что через две недели Леон успокоится и будет любить тебя по-прежнему.

Вишня радостно вскрикнула:

– Боже! Если бы это была правда!

Баккара молча поцеловала ее и вышла, захватив с собой письмо, написанное Тюркуазой к Леону Роллану.

– Куда прикажете ехать? – спросил у нее кучер, когда она села в карету.

– Поезжайте по бульварам до площади св. Магдалины, – сказала она, предаваясь размышлениям.

Проехав немного, она приказала поворотить в улицу Бюсси и вернулась в свой отель.

Здесь ей сообщили, что к ней уже два раза приходил виконт Андреа, который, не дождавшись ее, оставил ей письмо.

В этом письме было написано всего несколько строчек.

Виконт Андреа извещал Баккара, что он получил несколько таких серьезных сведений относительно клуба червонных валетов, что ему необходимо немедленно повидаться с ней.

Баккара приказала своей прислуге сообщить виконту, когда он придет, что ее нет дома, затем она сказала своей горничной и слуге: «Я намерена продать этот дом, в который я, по всей вероятности, не возвращусь несколько дней. Пока этот дом не продан, вы оба останетесь здесь, а когда он перейдет в другие руки, то вы будете иметь полное право удалиться с шестьюстами ливрами ежегодного пенсиона».

После этого Баккара приказала им удалиться и велела прислать к ней маленькую жидовочку.

– Ах, какое прелестное платье! – вскрикнула, вбегая, молоденькая жидовочка и подбежала к Баккара.

– Ну, дитя мое, – сказала Баккара, целуя ее, – ну, что ты поделывала здесь со вчерашнего дня?

– Мне было очень скучно без вас, – ответила молодая девочка. – Вы теперь не уедете больше?

– Нет, уеду, но только возьму и тебя вместе со мной.

– Ах, как я рада, – проговорила девочка, – что я не останусь здесь.

– Почему?

На лице девочки появилось выражение страха.

– Потому что тогда я не увижу уже больше этого господина.

– Какого?

– Который приходил сюда.

Баккара вздрогнула и невольно вспомнила, какой взгляд бросил на эту девочку сэр Вильямс, когда выходил из комнаты.

– Ты говоришь про того господина, который ходит в длинном сюртуке?

– Ну да. Он приходил сегодня два раза.

– И ты его-то и боишься? Девочка молча кивнула головой. Баккара невольно задумалась.

– У него презлое лицо, – продолжала девочка, – и он смотрит на меня всегда так, что мне делается страшно.

– Ах ты моя бедненькая!

– Я знала только одного человека, – продолжала жидовочка, – который смотрел на меня так же.

– Кто же это был?

– Тот, кто хотел меня усыпить.

Это, конечно, до крайности удивило Баккара, которая стала расспрашивать девочку и узнала от нее, что она ясновидящая и что ее уже не раз усыплял господин, который жил над ними, когда она жила еще со своей матерью.

Баккара слушала ее, задумавшись и погрузясь в глубокое размышление.

– Боже, – наконец проговорила она, – я теперь помню, что, когда я жила в квартире Бреда, то нередко ходила к ясновидящей узнавать, любят ли меня. Иногда она ошибалась, но часто говорила правду. О, если бы я могла читать посредством этой девушки в глубине сердца Андреа!

И при этом глаза Баккара сверкнули молнией.

– Итак, – продолжала Баккара, – этот господин, который жил над вами, усыплял тебя?

– Да.

– И ты его боялась?

– О, да… еще бы!

– Ну, а если бы я сделала то же самое? Ребенок посмотрел с любопытством на молодую женщину и наивно сказал:

– Но ведь вы не злая.

– Конечно, я тебя люблю.

– В самом деле?

– Но, однако, – продолжала Баккара, – если бы я захотела усыпить тебя?

Маленькая еврейка посмотрела снова на свою покровительницу.

– О, я не побоялась бы!

– Хорошо. Садись же тут.

Сказав это, Баккара заперла дверь комнаты, в которой они находились, на задвижку и поставила лампу на сундук, так что маленькая жидовка осталась в полусвете.

Затем она подошла к ней и, посмотрев пристально на нее, сказала:

– Спи! Я тебе приказываю.

Во взгляде Баккара в эту минуту была та обязательная сила, которой она когда-то обладала.

– О, как вы на меня смотрите! – прошептала жидовочка.

– Спи! – повторила повелительно Баккара. Ребенок как бы попытался противиться и избегнуть этого ослепительного взгляда? но был побежден. Прошло несколько минут.

– Спишь ли ты? – спросила она, наконец.

– Да, – отвечал ребенок, не открывая глаз.

– Каким сном?

– Тем самым, которым вы мне приказали.

Эти два ответа поразили Баккара. Она с трудом верила себе и тому, что имела возможность вызвать этот сон.

– Что же ты видишь? – спросила она снова.

Ребенок был как бы в нерешительности.

– Смотри на меня, – сказала Баккара. Ясновидящая пошевелилась, попыталась привстать и снова упала на стул.

– Вы думаете о нем, – наконец, прошептала она.

– О ком?

– О том человеке, который приходил сюда и смотрел на меня.

– Потом… Что дальше? Ясновидящая молчала.

– Видишь ли ты этого человека?

– Да… да… я вижу его.

– Где он теперь?

– Я не знаю… я не вижу… а, постойте, вот он. Он идет по большой улице… по широкой улице… – и при этом жидовка показала на запад.

– Видишь ли ты на этой улице церковь? – спросила Баккара.

– Да, – отвечал ребенок.

«Это предместье Сент-Оноре», – подумала Баккара и затем спросила:

– Куда идет этот человек? Следи за ним. Куда он идет?

– Он идет… очень скоро… он все приближается.

– Дальше?

– Постойте, постойте! Вот едет карета.

– Он садится в карету?

– Нет, он встречается.

И маленькая ясновидящая, казалось, сосредоточила все свое внимание на карете, о которой говорила.

– О, какая прекрасная дама! – вдруг вскрикнула она.

– Какая дама? – спросила Баккара, желавшая бы лучше следовать за Андреа, чем интересоваться каретой и дамой.

– Я ее никогда еще не видела, – ответил ребенок.

– Так почему же ты ее замечаешь?

– Потому что она едет сюда.

– Сюда? – переспросила удивленная Баккара.

– Да, сюда.

И ребенок, потерявший Андреа из виду, казалось, занялся исключительно только дамой.

– Она очень хороша собой и очень грустна, – продолжала девочка.

– Ты говоришь, что она грустна?

– Да.

– Но отчего?

Ребенок молча приложил руку к своему сердцу.

– О, она страдает, – проговорила она наконец.

– Знаешь ли ты ее? Жидовка кивнула головой.

– Хотя я никогда не видела ее, но она приходила сюда.

– Часто?

– Нет, только один раз.

– И она едет сюда?

– Да… да… Карета теперь переезжает большую площадь, – произнесла медленно жидовка, как будто она на самом деле следила за экипажем глазами. – Она переезжает мост и едет по берегу реки.

Баккара слушала ее, чуть не задыхаясь.

– Далее, далее? – шептала она.

– Я вижу, карета приближается!

Жидовка остановилась, а Баккара не решалась больше спрашивать ее.

В это время на улице раздался шум колес подъехавшего к дому экипажа.

Во двор отеля Баккара въехала карета, и почти вслед за этим старый лакей доложил:

– Госпожа маркиза Ван-Гоп!

Ребенок был прав – маркиза приехала из предместья Сент-Оноре и, действительно, была уже один раз у Баккара. Баккара была страшно поражена всем этим, но, однако, она имела достаточно времени, чтобы сказать:

– Попросите подождать ее здесь одну минуту.

И затем она быстро подняла кресло со спящей девочкой и унесла ее в соседнюю комнату. Когда маркиза вошла в залу, там уже никого не было.

Она села.

Лицо ее носило на себе отпечаток глубокого нравственного горя и страданий.

Сквозь отверстие, проделанное в стене, Баккара видела, как вошла маркиза, как она села и как бросила вокруг себя какой-то грустный взгляд. Пораженная всем этим, Баккара вернулась снова к маленькой жидовочке, которая все еще спала в кресле.

Подойдя к ней, она приложила свою руку ко лбу ребенка и повелительно сказала:

– Посмотри!

– О, это она… я вижу ее, – прошептала чуть слышно маленькая ясновидящая, не открывая глаз.

– Кто она?

– Дама, ехавшая в карете, она теперь там… – добавила она, указывая головой на залу.

– Что же ты видишь?

– Она очень грустна.

– Почему?

– Она сильно страдает.

– Она любит, – подумала Баккара.

– Можешь ли ты узнать причину ее грусти? Ребенок не отвечал, но вдруг лицо его выразило внезапный испуг.

– О! – вскричала ясновидящая, – я вижу его.

– Кого?

– Того самого человека, который приходил сюда.

– Андреа! – вырвалось у Баккара.

– Я его вижу, – продолжал между тем ребенок, который, как казалось, потерял из виду маркизу Ван-Гоп.

– Где он?

– О, высоко, высоко! На той самой улице… в доме с каким-то молодым человеком.

– Что он делает?

– Они говорят о ней.

Теперь Баккара поняла этот внезапный переход, который явился у ясновидящей.

Жидовочка Сара ни на минуту не оставляла маркизу только потому, что сэр Вильямс занимался ею.

Это все заставило молодую женщину сильно задуматься. Какое отношение могло быть между бесчестным Андреа и маркизой Ван-Гоп?. – Итак, – начала опять Баккара, – он говорит о ней?

– Да, – ответил ребенок, лицо которого все еще выражало ужас и испуг.

– Что же он говорит?

– Я не знаю… они хотят убить ее. Баккара невольно задрожала.

– Что дальше… дальше? – твердила она. Но ясновидение ребенка мгновенно исчезло.

– Я уже больше ничего не вижу, – прошептала девочка и опустила голову.

Баккара перестала расспрашивать маленькую жидовочку и, оставив ее, вошла в залу, где ее ждала маркиза.

Маркиза Ван-Гоп, как мы уже знаем, была однажды у Баккара по делу милосердия. А теперь она пришла осведомиться о своей protegee.

Баккара, казалось, хорошо понимала истинное состояние сердца своей посетительницы.

– Я исполнила поручение, которым вам было угодно почтить меня, – сказала Баккара, кланяясь маркизе. – Я навела справки о молодой девушке, о которой вы мне писали, и получила самую лучшую рекомендацию ей.

– А, очень рада, – проговорила маркиза.

– Она оказалась, – продолжала Баккара, – вполне достойной вашего внимания, и я нисколько не колебалась употребить в ее пользу ту сумму, которую вы дали в мое распоряжение.

– Очень вам благодарна, – заметила маркиза, – но скажите, будет ли достаточно этой суммы?

– На некоторое время будет достаточно. Мне удалось поместить ее белошвейкой в воспитательный дом на улице Клиши.

– Отлично, – заметила Ван-Гоп, – я была бы очень вам благодарна, если бы вы привели ее ко мне.

– Потрудитесь назначить день, когда я могу исполнить ваше желание, – заметила вежливо Баккара.

– В четверг, в двенадцать часов, я буду одна и буду ждать вас.

– Прекрасно. Мы будем.

– Или нет, погодите, – проговорила живо маркиза, – вы, кажется, сказали мне, что поместили ее на улице Клиши?

– Да.

– Не согласитесь ли вы съездить теперь же туда со мной?

– С удовольствием.

Баккара прошла в свой кабинет, где еще спала маленькая ясновидящая, и разбудила ее, приложив к ее лбу свою руку.

Когда ребенок проснулся, она шепнула ей, чтобы девочка шла к Маргарите.

Затем госпожа Шармэ надела на себя шляпку и закуталась в большой темный платок, в котором она походила на монахиню.

Маркиза и Баккара сели в карету и поехали вдоль бульвара до улицы Шоссе д’Антен.

Странное стечение обстоятельств помогло Баккара узнать тогда же несколько подробностей относительно маркизы Ван-Гоп, с которой она ехала.

Близ оперы их обогнал какой-то всадник и почтительно поклонился маркизе.

При виде его госпожа Ван-Гоп заметно задрожала и мгновенно побледнела, затем в ее взгляде блеснула ненависть. Этот взгляд, бледность и смущение не могли ускользнуть от Баккара, которая быстро взглянула на виновника этой перемены с маркизой.

«Кто знает, – подумала она, – может быть, этот человек и заставляет ее страдать».

Через час после этого маркиза была уже дома.

Баккара проводила ее и, наняв карету, села в нее и велела везти себя на улицу Бюсси.

Дорогой она опять встретилась с всадником, вид которого заставил побледнеть маркизу Ван-Гоп.

– Однако, – прошептала Баккара, – мне нужно узнать, что это за человек.

Решив таким образом, она приказала кучеру следовать в отдалении за этим молодым человеком и ни в коем случае не терять его из виду. Она проследила за ним до его квартиры и узнала при посредстве комиссионера, что это был виконт де Камбольх.

На следующий день после этого воскресшая Баккара переселилась снова на свою старую квартиру на улицу Монсей.

Госпожа Шармэ мгновенно и совершенно исчезла, а на место ее явилось прежнее безрассудное существо.

Маленькая жидовка была просто в восхищении. Она даже и во сне не видала подобного великолепия и пышности. Отель Баккара казался ей дворцом волшебниц.

Так как у Баккара в старое время было много приятельниц, то она и поспешила уведомить их о своем новом перерождении.

Раньше всех она написала об этом к госпоже Сент-Альфонс – хорошенькой брюнетке, успевшей разорить уже не одного человека.

Альфонсина не заставила себя долго ждать и ровно в час на другой день была уже у Баккара.

Баккара встретила ее очень любезно и предложила ей ехать с ней вместе в Булонский лес.

Во время ее туалета ей доложили, что ее желает видеть какой-то господин, и при этом камеристка подала ей визитную карточку.

«Андреа Тиссо, бухгалтер», – прочла Баккара и приказала горничной ввести его в будуар и попросить подождать.

Она была вполне уверена, что виконт, находясь в соседней комнате, не упустит ни одного слова из их болтовни с подругой.

Горничная вышла.

– Да, – проговорила Баккара довольно громко, – я теперь положительно отказываюсь от всех моих бывших занятий и делаюсь снова прежней Баккара.

– И прекрасно, милочка.

– А если я в продолжение этой недели не вскружу восемь или десять голов, то я готова потерять навсегда свое имя.

– Я уверена, что ты останешься при нем, – ответила Альфонсина.

– Теперь самое время, – продолжала, смеясь, Баккара, – погулять в Булонском лесу. Сегодня отличный случай повидаться со всем нашим кружком. Я надеюсь, ты мне поможешь в этом?

– Конечно.

– Нет ли чего-нибудь новенького у нас?

– Ты, вероятно, знаешь, что Бельфонтен померла?

– Ба! От любви?

– Нет, от чахотки. Баккара громко захохотала.

– Артур Комбрэ женился.

– Неужели?

– Да, в провинции.

– Ну, радуюсь за него.

– Жоржетта, наконец, устроилась.

– Жоржетта?

– Да.

– Но как?

– Вышла замуж за милорда.

Разговор молодых женщин еще долго вертелся на пустяках.

– Тебя ведь ждут, – заметила, наконец, Альфонсина.

– Ах, да!

– Кто это?

– Добродетельный человек, – ответила Баккара и добавила:

– Поди, займи его!

Госпожа Сент-Альфонс зевнула и вышла в будуар, где уже сидел сэр Вильямс.

Когда Альфонсина вышла, Баккара позвала к себе Сару, снова усадила ее и начала расспрашивать.

– Можешь ли ты видеть сквозь стены? – спросила она.

– Да, – ответил ребенок.

– Смотри же туда, – приказала Баккара, указав рукой на комнату, где сидел Вильямс.

– Ну, что ты там видишь?

– Прекрасную комнату.

– Опиши мне ее.

– Голубые стены и мебель.

– Что дальше?

Ребенок как будто колебался.

– Там кто-то есть, – прошептал он наконец.

– Где?

– Там.

– Там мужчина?

– Да.

– Вглядись хорошенько. Не узнаешь ли ты его?

– О, да, да. это он!

– Кто он?

– Тот человек, которого я боюсь.

– О чем он думает теперь?

– О гадких вещах.

– Он ненавидит меня?

– Насмерть.

– О ком же он теперь думает? – спросила Баккара.

– Обо мне, – проговорил ребенок и задрожал всем телом.

Уже целые сутки, как виконт Андреа был в большом смущении.

Быстрое превращение Баккара сильно занимало его: он окончательно не мог дать себе отчета в том, что оно означало.

Когда Баккара вышла в будуар, она так хорошо изобразила на своем лице удивление, что даже сэр Вильямс был обманут ее игрой.

– А, так это вы, мой милый, – сказала она, улыбаясь, – прошу извинить, что заставила вас так долго ждать.

Сэр Вильямс был в недоумении от этой самоуверенности.

Баккара нагнулась к нему и потом быстро сказала:

– Господин виконт, вы, бывший всему виной и который теперь сделался праведником, вы, вероятно, будете ко мне снисходительны.

Виконт задрожал.

– Я любила Фернана, – продолжала тихо Баккара, – моя любовь воскресила меня, и я вернулась к добру. В тот же день, когда я узнала, что он любит подобную мне личность… я опять сделалась прежней Баккара.

Она протянула ему руку и добавила:

– Прощайте… теперь, с этого времени, нас разделяет пропасть. Вы меня более не увидите, но, вероятно, пожалеете обо мне?

Затем Баккара отступила назад и показала жестом, что не желает больше входить в какие-нибудь объяснения.

После этого она поторопилась обернуться к госпоже Сент-Альфонс и добавила скороговоркой:

– Ты едешь в лес?

Недоумевающий Андреа взял свою шляпу и, направившись к выходу, прошептал:

– Да простит вас бог, дитя мое!

И он вышел, почти уверенный в новом превращении Баккара.

Виконт Андреа уехал, а Баккара со своей подругой сели в ландо и быстро понеслись по улице Клиши, между тем как сэр Вильямс направился к Тюркуазе.

Это все происходило в начале февраля.

Весь блестящий Париж пользовался прелестным днем и выехал в Булонский лес.

Ландо, рысаки и красота двух женщин скоро привлекли всеобщее внимание.

Один из них иностранный граф Артов, другой – молодой барон де Манерв, друг бедного барона д’О, которого, как мы уже знаем, убили три года тому назад на дуэли.

– Будь я проклят, – вскричал барон де Манерв, – если эта очаровательная блондинка не Баккара!

И он так осадил лошадь, что она взвилась на дыбы.

– Что это за Баккара? – спросил его джентльмен, обменявшись быстрым поклоном с госпожой Сент-Альфонс.

Барон де Манерв взглянул на своего приятеля так, как бы посмотрели на водовоза, вошедшего в многолюдную залу Сен-Жерменского предместья.

– Но, мой милый, – заметил он вполголоса, – да откуда же вы?

– Черт возьми! – ответил ему очень наивно граф Артов. – Я из дому и вот уже шесть недель, как вернулся из-за границы.

– Все это так, но который же вам год?

– Двадцать, любезнейший барон.

– Ну, так вы были еще ребенком во время Баккара.

– Но, наконец, объясните мне, что это за Баккара?

– Мы сделаем вот что, – заметил барон, – повернем наших лошадей и поедем вслед за их ландо. Я расскажу вам ее историю, и потом, если вам вздумается, я представлю вас ей.

Граф, конечно, согласился, и оба всадника поехали за мчавшимся ландо.

Барон передал своему товарищу все, что знал сам о Баккара, бывшей любовнице барона д’О., не позабыв, конечно, добавить при этом, что она считалась львицей парижского контрабандного света, из-за которой застрелился не один человек.

– Но у ней не было сердца, – заметил граф.

– Как вы еще молоды, – пробормотал барон, пожимая плечами.

– Очень может быть.

– Вы читали Бальзака?

– От доски до доски.

– Помните вы Феодору?

– Из романа «Peau de chagrin» ("Шагреневая кожа")?

– Ну да.

– Помню.

– Итак, по чувствительности сердца Баккара выкроена по той же самой мерке, как и Феодора.

– Это дьявол!

– Единственный человек, которого она любила целую неделю, был барон д’О.

– Но ведь она же жила с ним четыре года.

– Он ее любил благодаря нежной почтительности, которую она оказывала ему.

– Что дальше? – спросил молодой человек, которого начал интересовать этот рассказ.

– В один прекрасный или, может быть, даже и не прекрасный день Баккара исчезла.

– Из Парижа?

– Нет, со света.

– Что это за шутки?

– Я и не думаю шутить над умершим другом, – ответил барон де Манерв. – Однажды вечером бедный д’О. пришел ко мне – это было, сколько мне помнится, ровно за год до его смерти: «Друг мой, – сказал он мне, – я хочу посоветоваться с тобой». – «Я слушаю тебя», – ответил я, будучи поражен его необыкновенной бледностью. – «Баккара не любит меня больше». – «Ба! – заметил я тогда ему. – Ты это только теперь заметил?» – «Я это знаю, – сказал он, – но только выразился не так». – «Ну так что же?» – «Я хочу сказать, что она оставила меня». – «Что?» – невольно переспросил я. Он молчал и тяжело дышал. Так прошло несколько минут. – «Я более ничего не знаю, – продолжал он, наконец, – все дело представляется мне в тумане, и я знаю только то, что она кого-то сильно полюбила». – «Ты, мой друг, бредишь, – заметил я. – У Баккара нет сердца». – «Верно, нашлось», – ответил он, подавая мне листок почтовой бумаги, то есть письмо от Баккара, где она извещала его, что не хочет больше жить с ним, так как она безнадежно любит одного человека, а потому и оставляет свет и поступает в сестры милосердия.

– Ну!

– Ну, д’О был просто в отчаянии и хотел даже застрелиться.

– Мой милый, – посоветовал я тогда ему, – у нас есть лекарства от любви: самоубийство, время и путешествие. Поезжай в Италию, Турцию, Грецию, возвращайся назад, конечно, через Германию, ну, и если по возвращении ты не вылечишься от своей болезни – тогда покончи с собой. Барон последовал моему совету, путешествовал целый год, вернулся таким же больным, как и при отъезде, искал какой-нибудь ссоры и, наконец, был убит на дуэли.

– Ну, а Баккара?

– Баккара стала его наследницей. Но какое употребление сделала она из этого богатства… это тайна.

– Разве ее больше не видели?

– Никогда.

– И вы думаете, что это она сидит с Альфонсиной?

– Готов побожиться.

Говоря таким образом, они не теряли из виду ландо и, проехав за заставу, повернули в аллею Нельи и въехали воротами Мальо в лес.

– Пришпорьте вашу лошадь, – предложил барон, – и мы их сейчас же нагоним.

Топот скачущих лошадей был услышан едущими в ландо, и госпожа Сент-Альфонс обернулась назад.

– Взгляните, – шепнула она Баккара, – вот и мой граф.

Баккара повернулась. В это время молодые люди приблизились.

– Pardieu! – вскрикнул барон. – Но ведь это Баккара!

– С костями и телом, – ответила молодая грешница, – но это тайна. Т-с-с!

И при этом она приложила палец к губам.

– Отлично! – заметил барон. – Вы мне расскажете об этом после, а теперь, – добавил он, – милейшая Баккара, позвольте представить вам моего друга, графа Артова.

Баккара ответила на поклон графа, как герцогиня.

– Хотите узнать две почти невозможные вещи? – продолжал, смеясь, барон.

– Говорите, я вас слушаю.

– Женщина, вернувшаяся с того света…

– Это верно.

– И мужчина, который не способен состариться.

– Граф Артов исключение, – сказала холодно Баккара.

– Но, однако, это исключение подтверждает правило, – прибавил барон де Манерв.

– Господа! – заметила Баккара. – Я начинаю принимать у себя со следующей среды. Позвольте мне начать мои приглашения с вас.

Молодые люди поклонились, она молча простилась с ними кивком головы, сделала рукой знак, и ландо поехало дальше.

– Сегодня же вечером, – заметила Баккара госпоже Сент-Альфонс, – весь Париж будет знать, что я воскресла.

И в самом деле, не успело ландо сделать тур по лесу, как уже Баккара успела поменяться двадцатью поклонами со светской молодежью.

В пять часов они вернулись домой.

– Милочка, – сказала Баккара своей бывшей приятельнице, – наверное, молодой граф приедет к тебе сегодня вечером. Ты, верно, знаешь, что ты должна делать?

– Ты делаешь мне большую честь своим доверием, и я постараюсь оправдать его.

– Прощай, – ответила ей на это Баккара, ловко выскакивая из своего ландо, – прости меня, что я не приглашаю тебя обедать сегодня, но я еще не устроилась. Я надеюсь, что ты уступишь мне завтра место в твоей ложе в опере. Прощай!

Баккара вошла к себе, заперлась в своем будуаре, бросилась на колени и залилась горькими слезами. Бедная актриса не была больше на сцене, и госпожа Шармэ плакала о гнусной роли порочной Баккара.

Барон де Манерв и его молодой друг вернулись из лесу около пяти часов, пообедали вместе и потом поехали в свой клуб около девяти часов вечера.

Граф Артов был немного навеселе.

– Милый барон, – сказал он, – знаете ли вы, что Баккара восхитительная и очаровательная женщина?

– Проклятие! Кому же это вы говорите? И если вы только хотите хоть отчасти поделиться с ней вашими миллионами…

– Ну, так что же тогда?

– То, что она сумеет отлично обобрать вас.

– И полюбить меня?

– Нет, вы слишком богаты, и притом же ведь у ней нет сердца.

– Но… ведь она же любила…

– Этим-то еще хуже. Такие женщины, как она, любят только один раз, но она будет с вами восхитительна и сделает вам даже честь.

Говоря таким образом, барон вошел в хорошенькую курительную комнату, примыкавшую к большой зале клуба.

В этой комнате человек двенадцать молодых людей играли в карты.

Между ними находились уже знакомые нам виконт де Камбольх и Оскар де Верни, то есть Рокамболь и Шерубен.

Несмотря на значительные суммы, лежавшие на зеле-, ном поле, игра шла очень вяло. Играли небрежно, но зато говорили с большим одушевлением. Новостью дня было воскрешение Баккара.

Даже Рокамболь не хотел этому верить.

– Господа! – заговорил один из игроков. – Даю вам слово, что та особа, которую мы видели сегодня в лесу, была, наверно, Баккара.

– Но ведь она умерла, – заметил один из не верящих этому известию.

– Я сам видел ее.

– Но я все-таки не верю.

– Господа! – заметил важно виконт де Камбольх. – Я могу засвидетельствовать, что Баккара жива.

– Слышите!

– Но в лесу вы видели не ее.

– Ее!

– Я убежден в противном, – проговорил опять Рокамболь.

– Вы ее знаете?

– Никогда даже и не видал.

– Так на чем же вы основываетесь?

– Это моя тайна.

– Господа! – проговорил, входя, барон де Манерв. – Я могу вас уверить, что доказательство виконта недействительно.

– Что? – произнес придирчиво и вызывающе Рокамболь.

– Я видел Баккара, – продолжал барон.

– Вы ее видели?

– Да, и даже говорил с ней.

– Черт возьми! – подумал Рокамболь. – Может быть, тут замешан сам сэр Вильямс, а потому лучше замолчим и послушаем. – И вслед за этим громко добавил:

– Если вы, милостивый государь, говорили с нею, то я беру назад свои слова.

– А я приглашаю вас на ее первый зимний бал, – ответил барон. – У ней танцуют в следующий четверг.

– Это странно, – заметили в толпе.

– Да, но тем не менее вполне верно.

– Но откуда же она явилась?

– Этого никто не знает.

– Она богата?

– Кажется – будет.

– Что? – послышалось с разных сторон почти одновременно.

– Мой молодой друг, – проговорил барон, указывая пальцем на молодого графа, – хочет позаботиться об ее будущности.

– О, господа, это еще не решено, – заметил скромно граф Артов.

– Тем лучше! – проговорил чей-то голос. Все обернулись к говорившему.

Это был Оскар де Верни – Шерубен.

– Черт возьми! – засмеялся барон, – верно, и у вас, г. Верни, есть притязания на нее.

– Милостивый государь! – ответил ему на это холодно Шерубен. – Если вы мне позволите, то я вам расскажу мою генеалогию. И потом уже пойду далее.

– Посмотрим! Слушаем! – раздалось опять с разных сторон.

– Господа! – начал Шерубен, принимая позу рассказчика. – Цвет лица и волосы достаточно указывают на то, что я не француз.

– Вы итальянец?

– Нет, креол, креол испанского племени.

– И вы происходите?..

– От Дон-Жуана.

– Вы шутите!

– Нет.

– К чему же тут генеалогия?

– А очень просто. Это значит, что мое ремесло обольщать.

– Браво!

– Есть только три женщины, – продолжал Шерубен, – которыми бы я желал быть любим.

– Кто же?

– Клеопатра – египетская царица, прекрасная Империя и Баккара. Знаете ли, почему?

– Говорите.

– Потому что у ней не было сердца. Но опыт был невозможен над двумя первыми, потому что нас отделяет пыль веков.

– Достаточно.

– Но так как третья из них воскресла, то я и попытаю с ней свое счастье.

– И вы думаете, что вам удастся?

– Несомненно.

– Мой милый, – заметил барон де Манерв, – вы потеряете время. Баккара любит только золото. О! Вы можете с гордостью улыбаться, можете бросать вокруг себя удивленные взгляды, можете вспоминать с самодовольством о Дон-Жуане в лакированных сапогах, о множестве ваших успехов, но вам не удастся там, где нет ничего, где даже сам король теряет свои права.

– А я найду их.

– Милостивый государь, – заметил молодой граф, оскорбленный самоуверенным нахальством Шерубена и чувствовавший, что сам начинает приходить в ярость, – позвольте мне сказать вам только одно слово.

– Сколько вам угодно, господин граф.

– Вы богаты?

– Нет, у меня не больше тридцати тысяч годового дохода.

– А у меня с лишком двадцать миллионов.

– Ну, так что же из этого?

– То, что я решил победить Баккара.

– Так же, как и я.

– Хотите держать пари?

– Пожалуй.

Тогда Артов предложил ему пари, которое должно было состоять в том, что если г. Верни удастся влюбить в себя в течение двух недель Баккара, то граф обязывался уплатить ему немедленно пятьсот тысяч франков, если же он проигрывал пари, то граф вместо денег, хотел просто застрелить его.

Шерубен после долгого колебания принял его.

Шепот удивления пробежал по всему собранию.

– Подумайте хорошенько, – сказал еще раз граф.

– Все уже передумано, – ответил Шерубен.

– Итак, вы принимаете пари?

– Да, принимаю.

Но в дело вмешался Рокамболь, и, спросив у графа позволение, он отвел Шерубена в сторону.

Отойдя в сторону, Рокамболь заметил Шерубену, что он не имеет ни малейшего права выходить на Дуэль без разрешения их начальника, а потому и предложил ему сказать графу Артову, что он даст ответ на его предложение только завтра.

Когда Артов узнал об этом решении, то он вполне согласился с ним.

Через несколько времени после этого все общество разошлось.

Рокамболь велел Шерубену ожидать завтра инструкций и разрешения и возвратился к себе на квартиру. Здесь его уже ждал сэр Вильямс.

Председатель клуба червонных валетов поспешил сообщить все своему начальнику.

Сэр Вильямс молча выслушал его и задумался.

– Говоря по правде, – сказал он, – я не вижу причины, почему бы Шерубену не следовало принимать этого пари.

– Неужели?

– Да, и вот почему. Когда ты пришел, я отыскивал средство избавиться от Баккара, которая меня сильно стесняет. Может быть, я и нашел его.

Больше он ничего не сказал.

Шерубену было послано разрешение принять пари.

Книга IV. Грешница

В десять часов вечера г-жа Шармэ возвратилась уже домой.

– Господи, – шептала она, – прости меня и дай силы довести до конца начатое… я должна его спасти!..

Вскоре после ее прихода раздался в прихожей звонок, затем явился в будуар маленький грум г-жи Сент-Альфонс и подал Баккара письмо; она с нетерпеливою поспешностью открыла его и прочла:

«Милая моя!

Вооружайся!.. Граф приехал; он влюблен в тебя до безумия.

Из тщеславия он держал в клубе какое-то пари, и, предупреждаю тебя, сегодня вечером он явится к тебе каким-нибудь странным образом. В его присутствии я высказалась о тебе, как о женщине в высшей степени романтической и способной на все для человека, который, для того чтобы ей понравиться, не пощадит никаких средств.

Сент-Альфонс».

Письмо это, возвратившее Баккара всю энергию, было немедленно сожжено.

– Хорошо, – сказала она груму, – можете идти. Затем она позвонила горничной и велела помочь ей раздеться. Завернув волосы в фуляровый платок, надев ночной капот и атласные туфли с красными каблуками, она отправилась в нижний этаж своего дома, в кабинет барона д’О, выходивший в сад. Она предполагала, что молодой иностранец явится к ней через сад, с помощью лестницы, приставленной к наружной стене, поэтому она и сошла в нижний этаж, чтобы освещенным окном привлечь внимание этого искателя приключений.

Действительно, спустя четверть часа в саду послышался шум и затем легкий стук в окно.

Это был, конечно, иностранец – молодой повеса.

Баккара взглянула в окно и совершенно хладнокровно проговорила:

– Войдите, граф, не стесняйтесь. Если вы решились перелезть через забор, то, должно быть, с тем, чтобы пробраться и в окно.

Граф растерялся, но так как в голосе Баккара не слышалось ни гнева, ни насмешки, то он решился спрыгнуть в кабинет.

Она заперла окно, задернула занавески и, указав незнакомцу на стул, сама грациозно уселась на диване.

– Граф, – проговорила она, – я знаю о цели вашего рискованного посещения…

– Сударыня, я…

– Пожалуйста, не удивляйтесь, а лучше выслушайте меня. Вам двадцать лет, не правда ли?

– Да, – отвечал граф, улыбаясь.

– Мне, – продолжала Баккара, – двадцать семь; я прочла уже книгу жизни; вы только начинаете ее читать. Это преимущество дает мне право говорить с вами как с учеником; вы согласны с этим?

Граф поклонился.

– Так слушайте меня. Вам указали на меня как на женщину, ни во что не верующую, ничего не любящую и от которой погибают несметные богатства. На это вы отвечали: мне двадцать лет, я богат – и эта женщина должна меня полюбить!.. Не правда ли?

– Правда, – отвечал граф.

– Вы ошиблись, – решительно произнесла Баккара. – Я не могу вас любить и не хочу разорять.

– Простите, меня, – прошептал граф после короткого молчания, – но я вас люблю!..

– Дитя, – произнесла она с горькой улыбкой, – взгляните на меня хорошенько: я бедная женщина, разбитая жизненными невзгодами, состарившаяся от разрушительного действия необузданных страстей, женщина, играющая роль выше своих сил, которая просит вас как благородного дворянина сжалиться над ней…

Глаза Баккара оросились слезами.

– Вы правы, – сказал глубоко тронутый граф, – я действительно ребенок, который по своей глупости, быть может, огорчил вас.

– Граф, – прервала его Баккара, – можете вы мне поклясться честью дворянина в том, что все, что будет сказано здесь сегодня ночью, останется между нами тайною до гроба?

– Клянусь, – спокойно отвечал граф.

– Наружность ваша говорит в вашу пользу: я вижу вас в первый раз, но что-то мне говорит, что вы благородный, прямой человек и что сделаетесь моим другом.

– Располагайте мной, приказывайте… для вас я готов на все…

– Посмотрим, – сказала Баккара, – потому что я потребую от вас, быть может, слишком большой жертвы…

– Жизнь моя принадлежит вам!..

– О нет! Я попрошу у вас гораздо меньшего… Друзья ваши и вы, граф, жестоко ошиблись, предполагая, что я могу любить вас или даже позволить вам любить себя. Я ничего не могу для вас сделать, – почему – это моя тайна.

Граф побледнел, и на лице его отразилось сильное недоумение. Баккара заметила это.

– Послушайте, – сказала она, – хотите ли вы действительно быть моим другом?

– Неужели вы сомневаетесь в этом?

– И будете мне во всем повиноваться?

– Что только прикажете.

– В таком случае я решусь на то, что в глазах света и ваших товарищей я буду вашей любовницей, и вы будете здесь как у себя дома.

– Я вас не понимаю, – сказал граф.

– Это, конечно, удивляет вас, что женщина хочет быть скомпрометирована, оставаясь в душе и на деле добродетельною, между тем как все женщины делают это наоборот. Но объяснить эту странность я вам не могу, ибо это моя сокровенная тайна, которую впоследствии я вам, быть может, и открою.

– Я слепо буду повиноваться вам, потому что в вашем кротком взгляде, в вашем взволнованном голосе я угадал страшное горе. Душой я еще действительно ребенок в сравнении с вами, но сумею преобразиться в человека с сильною душою, если это нужно будет для оправдания вашего ко мне доверия и доказательств вам искренней дружбы. Впрочем, кто может знать, – проговорил он трепетным голосом, – быть может, когда-нибудь…

– Бедное дитя, – прервала его Баккара, грустно покачивая головой, – если я сохранила еще наружную оболочку молодости и обманчивую внешность жизни, полной аромата, то – увы! – сердце мое уже очерствело, душа истомилась – и я неспособна более любить. Будьте моим другом и не просите у меня ничего более.

Молодой граф встал перед нею на колени, молча взял руку и поцеловал ее. Баккара в это время наклонилась и с материнским чувством поцеловала его в лоб.

– Теперь, – проговорил граф, вставая, – считайте меня своим верным рабом, который по одному вашему знаку пойдет в огонь и в воду.

– Благодарю, – прошептала она, – я чувствую, что вы меня угадали. Подождите меня здесь одну минуту, – прибавила она, удаляясь.

Она пошла в свой будуар и через несколько времени вернулась, держа в руках бумагу.

– Потрудитесь принять этот вексель в сто тысяч франков на имя моего банкира, – обратилась Баккара к графу.

– Зачем? – спросил он, отступая на несколько шагов назад.

– Вы ведь должны будете присылать мне подарки, так как в глазах света я буду…

– Вы смеетесь надо мной.

– Нисколько. Примите только этот вексель.

– А потом?

– Завтра вы пришлете мне подарок… ну, хоть пару лошадей, браслет, ожерелье, которое я вечером надену.

– Я не возьму от вас этих денег. Я буду счастлив, если…

– Вы забываете, – прервала его Баккара, – что предложили быть мне другом и что при этом условии я не могу принять от вас даже булавку.

– Это правда, – сказал граф Артов, немного подумав, – простите меня…

Затем он взял вексель из рук Баккара и спрятал его в бумажник.

– Итак, при людях я буду обращаться с вами так, что все будут уверены, что вы вскружили голову непобедимой Баккара.

Слова эти напомнили графу о пари, которое он держал в клубе несколько часов тому назад.

– Ах да! – проговорил он. – Я должен предварительно испросить у вас прощения и затем признаться кое в чем, лично вас касающемся.

– Прощаю заранее. Говорите.

– Дело в том, что я был настолько самоуверен, что поклялся, что вы будете моей…

– Ну, что же, – сказала Баккара, улыбаясь, – будьте уверены – я вас не выдам.

– Это еще не все, если позволите, я скажу остальное.

– Я вас слушаю.

Тут граф подробно рассказал сцену, происходившую между Шерубеном и им.

Баккара слушала его спокойно, но когда он произнес имя Шерубена, она вдруг побледнела.

– Я начинаю думать, – проговорила она трепетным голосом, – что вас привело сюда само Провидение.

Молодой граф в недоумении пожал плечами.

– Держите пари, – сказала она повелительным тоном.

– Но если я буду держать пари, – возразил граф, – и если он проиграет, в чем я теперь не сомневаюсь, я убью его!.."

– Ну и что же, – отвечала Баккара торжественным тоном, – быть может, этот человек заслуживает того.

– Однако, мой друг, – продолжала Баккара, – уже полночь, а улица наша довольно пустынна. Итак, нам пора распроститься.

Она дружески протянула ему руку, позволила поцеловать себя в лоб и проводила молодого графа до садовой калитки, которую сама отворила.

– Я жду вас завтра утром, к завтраку, – сказала она, – приезжайте открыто, на своих лошадях. До свидания.

– Странная женщина, – проговорил граф про себя. – Я явился к ней как отчаянный искатель приключений, а выхожу искренним другом, готовым для нее в огонь и в воду… Неужели я в самом деле люблю ее?..

Баккара возвратилась к себе в будуар и увидела маленькую жидовочку, спящую на кушетке крепким сном.

– Боже, – подумала она, – эта ужасная способность покрыта такою непроницаемостью, в ней столько неопределенного, в ответах этой малютки столько противоречий, что, кажется, я никогда не открою всей истины. Она сказала мне уже, что сэр Вильямс меня ненавидит, что он питает злобу к маркизу, Фернану, Леону и в особенности к своему брату Арману; она мне, наконец, сказала, что есть еще человек, который хочет погубить г-жу Ван-Гоп, и что человека этого зовут Шерубен; но она не открыла мне пути, которым этот отвратительный сэр Вильямс хочет достигнуть осуществления своих коварных замыслов и козней… Боже, дай мне силы разрушить этот лабиринт несчастий!.. Надо, однако, во что бы то ни стало узнать, что может быть общего между таким ангелом, как маркиза Ван-Гоп, и таким мрачным существом, как Шерубен. Де Камбольх дрался с ним, и, узнав это, маркиза чуть не лишилась чувств… Чем это объяснить?.. Я положительно становлюсь в тупик-Баккара подошла к спящей девочке и положила ей руку на лоб.

– Я хочу, чтобы ты видела и говорила, – сказала она вдохновенным голосом.

Оскар де Верни, т. е. господин Шерубен, расставшись с Рокамболем на бульваре, направился к своему дому в улице Пепиньер.

– Я играю в весьма рискованную игру, – говорил он про себя, – если Баккара меня не полюбит, то этот дьявол убьет меня; если же я выиграю это пари, то буду обладать пятьюстами тысячами франков.

При этом лицо его осветилось самодовольной улыбкой.

– Ну, а если мне не позволят держать это пари? – продолжал он, нахмурившись. – Черт возьми! я сделал непростительную глупость, поступив в общество червонных валетов… положим, что у меня не было средств к жизни… Я работаю добросовестно, спрашивается, по какому праву они вмешиваются в мои личные дела и налагают на них запрещение?..

Придя домой, он отворил окно своей маленькой гостиной, выходившее в сад, и начал напевать какую-то арию.

Сквозь деревья виднелся флигель, занимаемый госпожой Маласси. Лишь только Шерубен пропел несколько слов, в окне флигеля показался свет.

Молодой человек тотчас же спустился вниз, прошел через двор и сад и вошел в тихо отворившуюся дверь флигеля. В прихожей было совершенно темно, но маленькая, нежная ручка взяла Шерубена за руку и повела вверх по темной лестнице и затем по коридору, в конце которого наконец открылась дверь. Дверь эта вела в спальню госпожи Маласси, освещенную лишь огнем догоравшего камина.

Шерубен вошел в эту комнату, и дверь тотчас же была тщательно затворена.

– Добрейший господин де Верни, – проговорила вдова, садясь, – вы сделали непростительную ошибку.

– Какую?

– Вы поторопились с выздоровлением.

– Как так?

– В глазах маркизы вы были опасно ранены. Из опасения за ваше здоровье сочувствие ее к вам увеличилось.

– Но разве она знает, что я уже выздоровел?

– Знает: она была здесь.

– Когда?

– Вечером, в пять часов.

– Кто же ей говорил о моем выздоровлении?

– Когда она была здесь, я послала горничную к привратнице – узнать о вашем здоровье.

– Ну и что же?

– Привратница сказала, что вы вышли с господином де Камбольхом, навещавшим вас ежедневно во время болезни, и что вы, должно быть, чувствуете себя хорошо, потому что были очень веселы.

. – А, черт возьми!., это скверно.

– До возвращения горничной маркиза была ужасно расстроена. Но, услышав известие о вас, она вдруг повеселела, и на губах ее заиграла самодовольная улыбка.»

– Однако, мне кажется, дело еще поправимо. Когда она к вам приедет?

– Дней через восемь.

– Как! Ведь она приезжала больше потому, что считала вас опасно раненным; теперь же она совершенно успокоилась.

– Ну, пока прощайте; завтра я вам сообщу, что намерен делать и как поступить.

Шерубен пошел домой и лег спать, крайне расстроенный тем, что госпожа Ван-Гоп узнала о его выздоровлении. Он сознавал, что действительно сделал непростительную глупость, но все-таки думал ее как-нибудь исправить.

Занятый этой мыслью, он проспал ночь весьма дурно. Рано утром ему подали записку, написанную Рокамболем под диктовку сэра Вильямса. Записка эта заключала в себе разрешение от имени главы – держать пари с чужестранным графом и явиться в назначенное время на свидание в Булонском лесу. Вчера Шерубен с радостью приветствовал бы это разрешение, но теперь принял его по весьма многим причинам довольно холодно.

Затем он встал, прочел газеты и около десяти часов отправился завтракать в Парижское кафе, отдав предварительно своему груму приказание привести туда к двенадцати часам его лимузенскую лошадь, Эбэну.

Войдя в Парижское кафе, Шерубен заметил двух молодых людей, которые накануне присутствовали в клубе при предложении графом Артовым странного и весьма рискованного пари.

– Ну как, – обратился к нему один из них, – вы решились?

– Да, – гордо отвечал Шерубен.

– Как, вы держите пари?

– Держу.

– И уверены, что Баккара полюбит вас?

– Весьма понятно, ибо в противном случае рискую быть убитым. Я изменяю только немного условия: вместо двухнедельного срока…

– Вы требуете месяц?

– Нет, напротив: одну неделю.

– Браво! – воскликнули в один голос молодые люди. Шерубен сел к соседнему столику и приказал подать себе завтрак.

Спустя несколько времени вошел барон де Манерв; не заметив Шерубена, он подошел к молодым людям.

– Вы, господа, – обратился он к ним, – были, кажется, вчера в клубе?

– Были.

– В таком случае вы знаете о пари?

– Знаем.

– Ну так посоветуйте господину де Верни не держать его.

Шерубен, услыша это, невольно вздрогнул.

– Отчего? – спросили они.

– Потому что граф Артов уже успел заручиться данными в свою пользу.

– У кого?

– У Баккара. Граф должен был завтракать у меня сегодня утром, но предупредил, что не будет, запиской следующего содержания.

При этом барон де Манерв вынул из бумажника письмо и прочел его вслух:

«Из собственного отеля, улица Монсей. Милейший барон! Баккара не позволяет мне ехать к вам сегодня завтракать. У моей красавицы расстройство нервов, и она хочет немного прокатиться.

Мы завтракаем, а затем поедем кататься. Извините счастливца.

Граф Артов».

– Взгляните, – сказал барон, подавая молодым людям письмо, – желтая бумага с буквою Б.

– Вензель Баккара?

– Как видите.

– Позвольте, тут еще post scriptum и, кажется, женской рукой.

– Это приписка самой Баккара, – сказал барон хладнокровно и затем прочел:

«Благодарю, добрейший барон, за сюрприз: молодой граф очарователен, и я почти влюблена в него, тем более что мне уже подходит третий крестик – время, в которое дочери Евы открывают иногда свое сердце.

Баккара».

– Черт возьми, – воскликнул один из молодых людей, – задатки слишком даже велики.

– Вы думаете?

– Без сомнения. И Шерубен проиграет пари.

– Но я думаю, узнав о положении дела, он не будет его держать.

– Не думаю.

– Как, вы сомневаетесь?

– Спросите его, – сказал молодой человек, указав на Оскара де Верни, спокойно завтракавшего за соседним столиком.

Барон оглянулся.

– Как, – сказал он удивленно, – вы здесь?

– Как видите, – сказал Шерубен, продолжая завтракать.

– И слышали наш разговор?

– Слышал.

– И что же вы на это скажете?

– Что граф счастливый человек благодаря, конечно, своему богатству, – сказал Шерубен с презрительной улыбкой.

– Во всяком случае, вы хорошо сделали, что не держали пари.

– Напротив, теперь я его держу скорей, чем когда-, либо.

– Вы с ума сошли!

– Может быть.

Заплатив за завтрак, Шерубен встал и раскланялся с тремя червонными валетами.

– Барон, – обратился он к Манерву, – не знаете ли, где я могу застать Артова?

– У Баккара, – отвечал барон, иронически улыбаясь.

– Отправлюсь туда, хотя это будет весьма оригинально. До свидания, господа!

Шерубен вышел. Грум подвел ему лошадь. Он вскочил в седло и поехал по направлению к лесу, где у него было назначено свидание с виконтом де Камбольхом.

Рокамболь уже с нетерпением ждал его.

– Ну, что, – спросил он, – виделись вы вчера вечером с госпожой Маласси?

– Да, маркиза приезжала к ней вчера вечером и, к несчастью нашему, узнала, что я уже выходил из дому.

– А, черт возьми, – пробормотал Рокамболь, нахмурившись.

– Говоря между нами, виконт, вы сделали маленький промах.

– В чем?

– В том, что назначили мне роль, при исполнении которой я не могу применить ни одной из своих способностей.

– Не понимаю, – сказал Рокамболь, пожимая плечами.

– Дело в том, что если меня называют Шерубеном-очарователем, то, вероятно, во мне есть что-то чарующее – что подействовало весьма сильно, быть может, даже сильнее, чем дуэль, от которой мы ожидали гораздо большего. Маркиза, узнав, что я ранен, упала в обморок и, придя в себя, чуть не призналась во всем…

– Да, – прервал его Рокамболь, – но я думал, что она сама навестит вас.

– В этом и состоит ваш промах.

– Однако, друг мой, нам надо поспешить с развязкой.

– Этого только я и хочу.

– Нам остается всего одна неделя.

– Ну, так устройте мне свидание с глазу на глаз с маркизою, – пробормотал Шерубен невольно изменившимся голосом.

– Хорошо, – твердо отвечал Рокамболь, – сегодня вечером у госпожи Маласси. Будьте в восемь часов дома.

– Ах да! – проговорил вдруг Шерубен. – Вы сообщили мне сегодня, что глава позволяет мне держать пари.

– Ну да. Что же вы, решились?

– Да.

В это время в конце аллеи показалась коляска, запряженная четверкой, с форейтором.

– Вот так кстати, – сказал Рокамболь, – это едет ваш противник: можете сейчас предложить ему пари.

Действительно, в коляске сидели Баккара и граф, которые, держались за руки, нежно глядели друг на друга.

Шерубен выбежал на середину дороги и сделал знак форейтору – остановиться.

Вернемся теперь в отель Ван-Гопа.

Услышав от Дай Натха ужасное открытие, маркиз Ван-Гоп в продолжение целого часа бессознательно бродит по Елисейским полям. Наступила ночь, пошел мелкий дождь с холодным ветром.

Маркиз сел на скамейку, закрыл лицо руками и горько заплакал – как осиротелый, покинутый ребенок.

Он просидел так несколько часов, не обращая никакого внимания на холодную и сырую погоду: горе заглушило в нем все внешние чувства.

Вдруг маркиз увидел мелькнувший сквозь деревья огонек.

Это был фонарь тряпичника, отправлявшегося на ночную работу.

Тряпичник этот был человек средних лет, высокий, широкоплечий, с лицом, выражающим полнейшую беззаботность и презрение ко всем невзгодам.

– Эхе! – сказал он, заметив маркиза. – Барин-то какой! Не боится дождя, как и я. – Сударь, – обратился он к маркизу, – вы, должно быть, нездоровы; если прикажете, я провожу вас домой или схожу за каретой.

– Благодарю, – отвечал маркиз, – я не болен, я так гуляю.

– Гм! – пробормотал тряпичник. – Извините, но мне кажется, что у вас какое-то горе на сердце. Я сам испытал это не далее как неделю тому назад. Вообразите – мне наговорили разных вздоров о моей жене.

У маркиза пробежала дрожь по всему телу.

– Я женат уже двенадцать лет, извольте видеть, – продолжал тряпичник, фамильярно садясь подле маркиза, – жена моя хороша собой, скромна, ну, одним словом, золото. Согласитесь, что после двенадцатилетнего беспорочного поведения жены было бы весьма глупо верить разным дрязгам и сплетням… Для этого нужно быть положительно набитым дураком.

Маркиз побледнел: ему показалось, что тряпичник рассказывает про него самого.

– И мог же я быть таким дураком, чтоб поверить этой долговязой Полине.

– Что это за Полина? – спросил пораженный маркиз.

– Э! так себе – пустая женщина, которой я, кажется, приглянулся, проходя часто мимо ее дома; она живет в улице Кокнар. Вот эта-то долговязая Полина и наговорила мне разных вещей о моей жене, но так, знаете, ловко, что я сдуру и поверил. Несколько дней я был страшно расстроен и плакал как маленький ребенок, но впоследствии оказалось, что я дурак набитый, а моя жена непорочна как ангел.

– И вы убедились в этом?

– Вполне.

Маркиз как будто чему-то обрадовался. Он встал, бросил своему собеседнику кошелек и торопливо удалился.

Ван-Гоп возвратился домой в двенадцать часов ночи. Он заперся в своей комнате и начал размышлять о таинственных словах Дай Натха и о неверности своей жены. И в одно мгновение ему пришло желание вбежать в комнату жены и убить ее; но тут он вспомнил рассказ тряпичника – и ярость его сразу охладела. Однако индианка поклялась представить доказательства…

Эта борьба с самим собою продолжалась в маркизе более часа; но наконец лицо его приняло спокойный вид, на губах появилась улыбка, и он пробормотал:

– Подожду, если Пепа действительно мне изменила, я убью ее; та же участь постигнет Дай Натха, если она солгала.

Со времени дуэли Шерубена с де Камбольхом прошла целая неделя. Желая рассказать, что произошло в продолжение этой недели, мы должны возвратиться к той минуте, когда маркиза пришла в себя после обморока у госпожи Маласси и увидела, что тайна ее сердца открыта.

– Желаете, чтобы я была вашей сестрою? – обратилась к ней вдова.

Несчастная женщина, невольно полюбившая человека, который лежал теперь смертельно раненный, быть может, уже умер, эта женщина сумела совладать с собою, сумела придать своему лицу выражение крайнего удивления, поразившего госпожу Маласси.

– Почему вы предлагаете это? – спросила она.

– Ваше беспокойство, обморок по поводу этого молодого человека… Я знаю, что женщины слабы и что не всегда умеют обуздать свои чувства…

– Позвольте, – перебила ее маркиза, – я вам докажу в нескольких словах, что вы ошибаетесь. Вчера я была в театре, рядом со мной в ложе сидели двое молодых людей; один из них был Оскар де Верни, которого мне представил на последнем балу майор Гарден. Вдруг является какой-то третий молодой человек по имени де Камбольх и вызывает де Верни на дуэль. Я слышала вызов и ответ де Верни. Майор Гарден, который был со мной в ложе, получил приглашение быть секундантом. Я пришла домой ужасно расстроенная, во сне я видела шпаги, предсмертные агонии, слышала стоны умирающих; я приезжаю сюда и узнаю, что дуэль состоялась и что один из участвующих в ней смертельно ранен. Ну, будь вы на моем месте, вы тоже беспокоились бы, так же были бы расстроены и упали в обморок, как и я…

Госпожа Маласси закусила лишь губу и не нашлась что ответить на это.

После этого маркиза часто приезжала к ней и как будто между прочим узнавала о состоянии здоровья несчастного, как она выражалась, Шерубена.

Однажды вечером, около пяти часов, маркиза, сидя у госпожи Маласси, была необыкновенно расстроена.

– Сударыня, – обратилась горничная к своей госпоже, – вот записка, которую мне велели вам передать.

– А! – воскликнула госпожа Маласси. – Это записка, должно быть, от господина Шерубена.

Сердце бедной маркизы сильно забилось.

– Что он, поправился? – спросила вдова.

– Да, я встретила его с сигарой во рту и под руку с каким-то молодым человеком. Привратница сказала мне, что это тот самый человек, с которым он дрался. Он дал мне записку и велел благодарить, что вы не забываете о нем.

Маркиза Ван-Гоп возвратилась домой, на этот раз сильно разочарованная в Оскаре де Верни, ибо предполагала, что все это было притворство, так как человек, получивший смертельную рану, не выходит через неделю из дому, весело покуривая сигару.

После этого маркиза перестала так часто навещать госпожу Маласси. Спустя три дня, т. е. на второй день как маркиз Ван-Гоп пришел домой после разговора с тряпичником, маркиза получила около пяти часов вечера записку следующего содержания:

«Многоуважаемая маркиза! Простите великодушно, что осмеливаюсь писать вам, но мы с Фанни положительно растерялись и не знаем, что делать; госпожа Маласси при смерти и вот уже более часа как ежеминутно произносит ваше имя.

Ваш покорнейший слуга Вантюр, управляющий госп. Маласси».

Граф Артов вышел в полночь от Баккара под впечатлением неведомого чувства. Неужели он любит эту женщину, к которой ворвался Дон-Жуаном, или он только чувствовал к ней сожаление и поэтому сделался ее искренним другом.

Он пришел домой сильно взволнованный, думая лишь о словах Баккара: «Я жду вас завтра утром к завтраку».

Граф лег спать, но сон его был весьма беспокоен.

Он проснулся в восемь часов, оделся в визитное платье, велел оседлать лошадь и поехал прокатиться по лесу. Проехав Рульское предместье и Елисейские поля, он возвратился бульваром и около десяти часов остановил лошадь у ворот отеля Баккара.

Грум провел его в гостиную. Баккара вскоре явилась в великолепном утреннем платье. Она весело протянула руку своему другу.

– Здравствуйте, друг мой, – проговорила она.

– Вы очаровательны сегодня, – сказал граф с восхищением.

– Благодарю за комплимент, – отвечала она, улыбнувшись. – Однако мы должны разыграть сегодня в глазах света роль влюбленных и поэтому уговоримся, как это сделать.

– Приказывайте, – отвечал влюбленный с покорностью ребенка.

– Во-первых, вы останетесь у меня завтракать.

– Ах, боже мой, – вскричал граф, – а Манерв меня ждет: я дал ему слово завтракать у него.

– В таком случае садитесь и напишите ему записку. Баккара продиктовала ему те строки, которые Манерв прочел в Парижском кафе двум молодым людям.

Отправив письмо, она снова села около графа и нежно проговорила:

– Друг мой, сегодня вы должны мне доказать вашу дружбу. Погода великолепная, и поэтому после обеда мы поедем прокатиться, но мне бы хотелось, чтобы эта прогулка резко бросилась в глаза свету. Мне сказали, что у вас прелестная коляска и четверка вороных лошадей.

– Да.

– В таком случае пошлите домой записку и велите кучеру приехать на этой четверке.

Граф повиновался: ровно в двенадцать часов коляска стояла уже у подъезда. Баккара успела в это время одеться.

– Послушайте, – сказала она уже в коляске, – вот какой мой план.

– Я вас слушаю.

– После прогулки вы привезете меня к себе домой, согласны?

– С большим удовольствием, – весело отвечал граф. По желанию Баккара коляска поехала по Монмартрскому предместью и Итальянскому бульвару; мимо Парижского кафе проехали шагом.

В это время выходил оттуда барон Манерв. Узнав лошадей и ливрею графских лакеев и. наконец, увидя его самого и Баккара, он крайне изумился скорому успеху молодого иностранца. Поклонившись, он подошел к коляске.

– А, барон Манерв! – вскричала Баккара, весело улыбаясь, – не хотите ли с нами прокатиться в лес?

– Нет, благодарю вас, я еду верхом; мы там, может быть, встретимся. Ах да, граф, – проговорил он вдруг, – вы едете в лес, так, наверное, встретите там Оскара де Верни, вашего противника.

– Этого господина, который держит из-за меня пари? – спросила Баккара, громко захохотав.

– Тот самый.

– Надеюсь, что теперь он откажется от пари?

– Ничуть, несмотря даже на то, что я прочел ему ваше письмо.

Затем лошади понеслись крупною рысью.

– Какого вы мнения, – обратилась Баккара к своему другу – о человеке, который держит пари, затрагивающее честь женщины, хотя бы даже падшей.

– Подобный человек – негодяй! – отвечал граф, немного смутившись.

– Я с вами согласна. А негодяи должны быть наказаны. Поэтому, желая отомстить ему, я некоторое время буду разыгрывать пред ним роль влюбленной в него; только дайте мне слово, друг мой, что вы не забудетесь и не будете ревновать.

– Хорошо, – отвечал граф покорно.

В это время коляску остановил Шерубен, как мы уже сказали, став поперек дороги.

– Граф, – обратился он к своему противнику, – я очень счастлив, что встретил вас…

– Мне, в свою очередь, тоже весьма приятно, – отвечал граф с холодною любезностью.

– Вчера вы предложили мне пари… Я не мог тотчас его принять, потому что был занят весьма важными делами. Сегодня я свободен и объявляю вам, что пари принимаю.

– Вам, может быть, неизвестно, барон, что женщина, о которой идет пари, это та самая, которая сидит вместе со мной в коляске.

– Мне очень хорошо это известно, – отвечал Шерубен, вежливо кланяясь Баккара.

– Я очень опасаюсь за вас, – проговорила Баккара, устремив на него проницательный взгляд, – потому что я люблю Станислава (так звали молодого графа).

– Вечно любить нельзя, – отвечал Шерубен, ничуть не смутившись.

– Пари ваше – дуэль? – спросила Баккара.

– Совершенно так.

– Следовательно, условия должны быть равные. Станислав бывает у меня каждый день, и поэтому дом мой для вас тоже открыт.

Она бросила на него какой-то странный взгляд и, коварно улыбнувшись, сказала: «До свидания».

Затем коляска снова быстро понеслась, объехала лес и спустя час уже въезжала во двор дома графа Артова, в улицу Пепиньер.

Баккара с любопытством осмотрела весь этот дворец, на устройство которого граф потратил более трех миллионов. Затем она прошла в сад, взошла на террасу бельведера, откуда начала осматривать окрестные здания.

– Отсюда великолепный вид, – сказала она, смеясь.

– Да, в особенности хорош этот сад, при доме № 40.

– Это не тот ли дом, где живет Шерубен?

– Тот самый.

Баккара немного задумалась, затем обратилась к графу:

– Вы обещали повиноваться мне беспрекословно. Уступите мне это место на сегодняшнюю ночь.

Граф Артов хотел было возражать, но Баккара взглянула на него с упреком, и поэтому, пожав плечами, он согласился.

Она спросила чернил и перо. Граф усадил ее перед бюро в нижнем этаже беседки и затем скромно удалился.

Баккара писала:

«Маргарита! Оденьте малютку Сару сегодня в восемь часов и привезите ее в карете в улицу Пепиньер, в отель графа Артова; я жду».

Получив письмо от управляющего госпожи Маласси, маркиза немедленно поехала навестить больную.

Вдова лежала в постели и водила вокруг бессмысленными глазами. Она пристально взглянула на маркизу и, казалось, не узнала ее.

– Это я, друг мой, – сказала госпожа Ван-Гол трепетным голосом.

Вдова ничего не отвечала.

– Боже мой! что с нею? – обратилась маркиза к вошедшему Вантюру.

– Два часа тому назад госпожа Маласси приехала и была совершенно здорова; но когда я подал ей письмо, присланное по городской почте, она, прочитав лишь первые строки, вдруг вскрикнула и упала в обморок.

– Где это письмо?

– Придя в себя, госпожа Маласси бросила его в камин.

– Вы посылали за доктором?

– Да. Он сказал, что это прилив к мозгу, и пустил ей кровь. В пять часов обещал заехать.

Лицо вдовы было сине-багрового цвета и действительно выражало признаки удара.

Немного спустя явился доктор.

Маркиза начала осыпать его вопросами и узнала, что с госпожой Маласси случился апоплексический удар, вероятно, от сильного душевного потрясения, что, приди он пятью минутами позднее, она была бы уже покойницей.

– Я полагаю, что мы спасем ее, – сказал доктор, – хотя опасаюсь за ее рассудок. Ночь решит все, – прибавил он хладнокровно.

– Я останусь при ней эту ночь, – сказала маркиза прерывающимся голосом.

Она села за стол и поспешно написала:

«Друг мой! Я теперь у госпожи Маласси. Она опасно больна, так что я считаю нужным остаться всю ночь при ней. Заезжайте за мной завтра утром.

Пепа».

– Отошлите эту записку моему мужу, – обратилась она к Вантюру, – я останусь здесь.

– Дело идет великолепно, – пробормотал Вантюр, выходя, – все отлично играют свои роли: доктор неподражаем, вдова больна хоть куда, а я, кажется, добросовестно исполняю предписания господина Шерубена.

Мнимый доктор, тот самый, который лечил Фернана Роше у Тюркуазы, прописал лекарство и через десять минут уехал, дав советы маркизе, как обращаться с пациенткой.

Мадам Маласси в продолжение ночи неподражаемо играла свою роль.

Часов около десяти, когда маркиза осталась одна, она, наконец, услышала ровное и спокойное дыхание, доказавшее, что больная заснула.

Маркиза немного успокоилась и невольно начала думать о человеке, которого она любила втайне, из-за которого в продолжение одной ночи перенесла столько душевных страданий… И этот человек так близко от нее.

Она знала, что Шерубен живет в третьем этаже этого дома и что окна его выходят в сад. Она встала, чтобы посмотреть, есть ли свет в его окнах, т. е. дома ли он.

В одном окне действительно виднелся свет, который в то время, как маркиза смотрела, перешел в другое окно. Маркиза с трепетом следила за этим светом.

Человек, которого она любила, был так близко от нее, а между тем они были разделены навеки. Эта мысль чуть не доводила ее до помешательства.

Но вдруг свет, за которым она следила с таким волнением, исчез.

Спустя некоторое время сердце маркизы сильно забилось: ей показалось, что она слышит в саду приближающиеся шаги.

Неужели это Шерубен?.. Но нет, как может человек в одиннадцать часов ночи решиться прийти к вдове, женщине одинокой…

Но между тем маркиза ясно увидела человеческую тень, приближавшуюся к дверям флигеля, и затем услышала мужские шаги по лестнице.

Сердце ее судорожно сжалось, и она чуть не лишилась чувств.

Дверь в спальню отворилась. Вошел человек… Это был Шерубен. Он как будто в нерешительности остановился на пороге.

– Маркиза, – прошептал он, кланяясь, – простите меня и позвольте оправдаться в таком дерзком посещении.

Маркиза, бледная как полотно, не отвечала ни слова.

– Я сейчас только приехал домой и, узнав, что госпожа Маласси опасно заболела, решился, несмотря на позднее время, навестить ее. Я не встретил никого из прислуги и поэтому явился сюда так неожиданно.

– Благодарю вас за ваше внимание к мадам Маласси, – проговорила наконец маркиза, – положение ее, кажется, уже вне опасности, потому что, как видите, она спит, а сон есть верный знак облегчения.

– В таком случае позвольте мне удалиться, – сказал Шерубен, устремив на маркизу пытливый взгляд.

Она ничего не отвечала. Очарователь подошел к двери, но вдруг, как будто под влиянием внезапного решения, он обернулся и подошел к маркизе:

– Маркиза, я вам сейчас солгал.

– Вы солгали мне? – спросила маркиза, вздрогнув.

– Да, – сказал Шерубен, – решительно солгал, потому что не решался сказать правду. Маркиза, – продолжал он, – меня привело сюда желание более сильное, чем желание узнать о здоровье больной…

У маркизы от страха потемнело в глазах.

– Это желание… – продолжал Шерубен с грустною улыбкою на губах.

– Позвольте, – перебила его маркиза.

– Нет, выслушайте несчастного до конца. Через неделю я прощусь с Парижем, с Францией и даже с Европой.

– Как, вы уезжаете? – спросила испуганно маркиза.

– Я сын корсара, – продолжал очарователь, – я родился в просторе океана, на экваторе. Во мне нет ничего европейского, кроме имени, которое я получил от усыновившего меня человека. В душе я дикарь, сын тропического неба. Я приехал десять лет тому назад с намерением преобразиться в европейца, но я не мог победить в себе первобытного характера, не мог потушить в себе клокочущих страстей. Однажды я встретил женщину… я полюбил ее со всей страстью дикаря… но – увы! – между мною и этой женщиной гробовая пропасть; пропасть эта добродетель… потому что она замужем.

Маркиза слушала его с замиранием сердца, она догадывалась, она чувствовала, что он говорит о ней, но не отвечала ни слова.

– Маркиза, я никогда вас более не увижу, быть может, вы никогда не услышите даже имени моего; но на коленях умоляю вас: если мысль, что где-то за морем страдает бедный дикарь, жизнь которого принадлежит вам, если мысль эта не оскорбит вас, то вспомните иногда, что человек этот стоял перед вами на коленях и просил вас доставить ему минуту блаженства, позволив прикоснуться устами к краю вашего платья.

Затем он медленно встал и трепетным голосом произнес:

– Прощайте навеки, маркиза.

В бедной маркизе происходила страшная борьба воли со строгим долгом.

Шерубен в дверях поклонился еще раз и затем, глубоко вздохнув, удалился.

В это самое время Баккара была у графа Артова.

– Друг мой, – обратился к ней граф за обедом, – зачем вы хотите провести сегодняшний вечер в бельведере?

– Это моя тайна и прошу вас, друг мой, не расспрашивать меня об этом, тем более что вы обещали мне это.

И Баккара свернула разговор на другую тему. В это время приехала маленькая жидовочка, красоте которой граф не мог не удивиться.

– О ней тоже не расспрашивайте, – предупредила Баккара, – это тоже тайна.

– Друг мой, – обратилась она к графу после обеда, – проводите меня с этой малюткой до бельведера.

Бельведер соединялся с домом стеклянной галереей, через которую граф и провел их.

Баккара, взяв из рук его свечку, попросила удалиться.

– Где же прикажете ждать вас? – спросил он.

– Где хотите: в саду или у себя в гостиной. Затем Баккара заперла за собой беседку.

– Странная женщина, – пробормотал граф, уходя. Баккара посадила малютку на стул, лицом к саду дома № 40, задула свечку и, положив ей руку на голову, произнесла:

– Спи!

И в то время, как девочка засыпала, она проговорила:

– Мне хотелось бы знать, дома ли он и что делается в доме, куда маркиза уже приехала.

Граф долго ходил по саду, по временам поглядывая в сторону бельведера.

– Что могла бы делать там Баккара? – задавал он себе вопрос.

Она показалась ему вдруг каким-то таинственным существом, исполняющим что-то зловещее.

Наконец, спустя час дверь беседки отворилась.

Граф побежал навстречу Баккара, которая казалась сильно расстроенною.

– Друг мой, – обратилась она к графу, – прикажите заложить карету.

– Вы уже едете?

– Да, я еду домой, потому что ко мне будет гость.

– Гость? В десять часов вечера?

– Да, и гостя этого зовут Шерубен.

– Шерубен? Но откуда вы это знаете?

– Я существо сверхъестественное, – отвечала Баккара, улыбаясь, – узнаю иногда будущее. До свидания, я жду вас завтра у себя.

Баккара села в карету и поехала в улицу Монсей.

Прошло около часа с тех пор, как Баккара уехала от русского графа; она вернулась в улицу Монсей и нашла у себя записку следующего содержания:

«Вы мне сегодня позволили бывать у вас, но не назначили ни дня, ни часа. Позвольте же, милостивая государыня, ввиду важности пари, которое я держал, просить вас принять меня сегодня же вечером в одиннадцать часов.

Целую ваши ручки. Шерубен».

Когда Баккара прочла это письмо, то ей невольно пришло на память, что уже час тому назад маленькая ясновидящая сказала ей, что Шерубен будет у нее в этот же вечер.

Баккара уложила спать Сару и приготовилась к приему Шерубена.

Она сама не расположилась, как накануне, в маленьком кабинете и не отослала своих людей… но, напротив того, вздумала принять его более открыто… Вместо того чтобы переодеться в капот, она осталась в своем утреннем наряде и пришпилила в волосы василек. Затем она поправила прическу и с удовольствием посмотрелась в зеркало, чтобы убедиться, что она все еще поразительно хороша.

Баккара хотела принять своего дерзкого соблазнителя в той самой хорошенькой гостиной, где шесть лет тому назад барон д’О. выставил так много роскошных вещей. Она развалилась на кушетке, придвинутой к камину, и облокотилась на стол в позе женщины, ожидающей лицо, вмещающее в себе, в ее глазах, весь мир.

Вскоре колокольчик известил ее о прибытии посетителя.

Было одиннадцать часов: Шерубен был точен… вполне точен.

Прошло около двух минут, наконец, вошла горничная и подала карточку Оскара де Верни.

– Просите, – ответила Баккара, не поднимая головы и не поворачиваясь.

Шерубен вошел. Он на минуту остановился на пороге, взглянул вокруг себя и с досадой увидел, что будущая жертва, вместо того чтобы ждать его в будуаре, приняла его в своей гостиной.

Он сразу понял, что Баккара была женщина далеко недюжинная.

Когда дверь отворилась, Баккара немного приподняла голову и, увидев его на пороге, улыбнулась и указала ему рукой на стул.

Горничная вышла, и Баккара осталась вдвоем с гостем.

Надо сказать, что Шерубен, идя к Баккара, дорогой сочинил хорошенькую речь, которую и приготовился сказать ей. Он уже заранее сообразил свое положение и, предвидя, что его примут холодно и презрительно, приготовил уже «несколько эффектных фраз и несколько таких взглядов, против которых, по его мнению, нельзя было устоять. К несчастью для него, он во всем ошибался.

Программа, составленная им, положительно не годилась, так как Баккара не выказывала ни холодности, ни гнева, ни презрения.

Она подала ему руку и просто сказала:

– Садитесь подле меня, ужасный ребенок.

Этот эпитет был сказан шутливым тоном и без всякой досады, что окончательно сбило с толку Шерубена,

– Действительно, – сказал он, – заслуживаю вполне название ужасного ребенка, потому что…

– Позвольте!.. – перебила она. – Прежде чем говорить о делах, я перебью вас…

– Слушаю.

– Хотите чаю? – спросила она, смеясь.

– Благодарю!

– Ну так мы теперь потолкуем.

Шерубен поклонился и начал было обдумывать новую речь.

– Знаете ли вы, каких, например, трудов стоило мне вразумить графа Артова?

– По какому поводу?

– Да по поводу вашего пари, – ответила она просто. Шерубен посмотрел на нее.

– Я не понимаю вас, – сказал он.

– Ну, так я объяснюсь проще… Слушайте меня… Вообразите себе, что граф принял это пари серьезно.

Она сделала ударение на последнем слове.

Шерубен привскочил на своем месте.

– Да, я тоже считаю это пари серьезным? – вскрикнул он.

Баккара начала опять улыбаться.

– Ну, если я вам укажу на одно небольшое препятствие, – сказала она, – то вы, верно, согласитесь со мной… я была хороша, а может быть, и теперь еще не дурна; я всегда славилась своею бесчувственностью – вот романическая сторона этого пари… Вы уже теперь рискуете своею жизнью, чтобы соблазнить женщину, у которой нет сердца.

Шерубен поклонился.

– Теперь мы взглянем на обратную сторону медали… Если действительно я такая, то вы только потеряете время и проиграете пари… дело довольно важное, так как вас тогда убьет граф.

– И будет вполне прав.

– Хорошо!.. но… если вы выиграете? (И при этом Баккара посмотрела на молодого человека так насмешливо, что он невольно покраснел.)

– Если вы его выиграете, – продолжала она между тем, – то вы составите себе состояние… ну, позвольте, возможно ли предположить, чтобы человек ценил свою любовь в двадцать пять тысяч франков годового дохода?

Эти слова поразили как громом Шерубена.

Баккара говорила ему, не стесняясь, что он держал постыдное пари – невозможное для порядочного человека…

Шерубен покраснел, как школьник, пойманный в какой-нибудь шалости.

На губах Баккара мелькнула едва заметная насмешливая улыбка, и эта-то улыбка окончательно смутила Шерубена.

– Послушайте, – продолжала она, – вы вели себя в отношении меня как неопытный школяр. Вам сказали, что у меня нету сердца, – может быть, это и правда.

– Я этого теперь не думаю, – пробормотал он.

– Это все может быть; но прежде чем было держать это постыдное пари, вам не мешало бы навести сперва некоторые справки.

И молодая женщина, на которую чарующий взгляд Шерубена не производил ни малейшего действия, смотрела на него и продолжала смеяться.

– Я поняла бы, – продолжала она, – держать пари, не рассчитывая на денежный выигрыш. То есть если бы вы сказали «я хочу быть любим этой женщиной, которая никого не любит» вместо того, чтобы заявить то громко в клубе… тогда, может быть, и была бы еще для вас какая-нибудь надежда тронуть меня, но…

Она улыбнулась и не докончила своих слов.

– Так вы считаете, – проговорил Шерубен, несколько оправившись от смущения, – мое пари проигранным?

– Мне кажется… если разве только…

– А, условие? Посмотрим, в чем оно заключается!

– Ну, – сказала она, – заключим условие… и не будем более говорить, и продолжайте, если хотите, бывать у меня…

– Я не понимаю вас, – сказал Шерубен.

– А между тем это так понятно.

– Как?

– Милейший мой, – сказала Баккара, – позвольте мне предположить, что во мне вас больше всего пленяет обещание графа дать вам пятьсот тысяч франков…

– Как вы могли это предполагать? – проговорил Шерубен с притворной гордостью.

– Отложим в сторону ваше самолюбие – я убеждена, что вы отказались бы от них с охотой… если бы я только могла полюбить вас…

– О, конечно!.. – пробормотал Шерубен. Он боялся, что его разгадают.

– Слушайте же меня, что я вам предложу сейчас – вы можете принять или не принимать… Или вы напишете графу тут же, у меня, и сейчас же, что вы отказываетесь от пари, или ваша нога никогда не будет у меня.

– Ну, а если я напишу это, что со мной будет тогда?

– Тогда, может быть, вас и простят, – проговорила Баккара и бросила такой взгляд на наглого искателя приключений, что он окончательно почувствовал себя обезоруженным.

– Ну, – добавила она настоятельно, – решайтесь же! Он еще несколько колебался.

– Вот бумага – садитесь там и пишите, я буду диктовать.

Шерубен вздрогнул и почувствовал, что он побежден. Он встал и сел к столу.

– Я жду, – проговорил он, взяв в руки перо.

– Граф, – диктовала Баккара, – забудьте мою вину перед вами; я отказываюсь от пари.

– Я не могу писать этого! – вскрикнул Шерубен, – это ведь настоящее письменное извинение!

– Вы напишете его, – сказала спокойно Баккара, голос которой звучал так нежно и очаровательно, – вы напишете ради любви ко мне…

Шерубен молча взял перо и написал.

– А теперь, – сказала Баккара, – поцелуйте мою руку, возьмите шляпу и отправляйтесь!

– Отправляться?

– Теперь уже двенадцать часов, – заметила Баккара, – если хотите успеть, то начинайте с послушания…

Очарованный Шерубен послушался и пошел домой…

– Когда я могу быть у вас? – спросил он.

– Послезавтра, прощайте.

Когда он ушел, она заперла за ним дверь, и, покачав головой, прошептала:

– Ты у меня в руках… ты самый обыкновенный Дон-Жуан, и наказание твое будет ужасно, если ты только не остережешься.

Можно было предположить, что Баккара угадывает то, что должно было случиться.

И действительно, Шерубен отрезвился сейчас же, как вышел на улицу.

– Какой я дурак, – подумал он, – я забыл о том, как бы мне пригодились пятьсот тысяч франков.

– Впрочем, – пробормотал он, – никто не принуждает меня сказать Баккара, что я отказываюсь от своего пари. Лишь бы только граф знал, что я держу это пари… теперь ясно как божий день, что она желает полюбить меня, но не хочет согласиться из-за пари… Следовательно, – добавил он, ударив себя по лбу, – пятьсот тысяч франков у меня в кармане… Идем к графу!

Шерубен знал привычки молодого графа, "то есть то, что он не ложился спать никогда раньше трех часов.

Было всего двенадцать часов… Шерубен подумал немного и отправился в клуб и действительно нашел графа за вистом.

– Граф, – сказал он ему вполголоса, – я могу попросить вас на одно слово?

– К вашим услугам, – ответил граф, вставая и отходя в сторону. – Я слушаю вас.

– Я только что от Баккара, – начал Шерубен.

– Так, – заметил равнодушно граф.

– Согласитесь ли вы в том со мной, что в деле, которое занимает теперь нас, хитрость употребительна?

– Смотря по обстоятельствам.

– Баккара не желает, чтобы я держал об ней пари.

– Она права.

– Поэтому я написал у нее письмо, в котором отказываюсь от нашего пари.

– А!

– Но я пришел сказать вам, граф, что мой отказ не серьезен.

– Хорошо!

– Разве только вы согласитесь дать мне слово, что вы ничего не скажете ей о настоящем разговоре.

– Даю вам это слово.

– Хорошо… до свиданья.

Шерубен поклонился графу и ушел, чтобы повидаться с виконтом де Камбольхом, который должен был ожидать его.

На другой день после этого граф Артов заехал к Баккара; она встретила его с улыбкой и, подавая руку, сказала:

– Хотите я вам сообщу какую-нибудь тайну?

– Да, – ответил он, кивая головой.

– Я сообщу вам кое-что, о чем вы полагаете, что знаете это один.

Он сделал движение невольного удивленья.

– Вчера вечером, в полночь, у вас был некто Шерубен.

– Вы это почему знаете? – спросил граф.

– Это для вас должно быть все равно.

– Так вы видели его?

– Нет! Но я знаю, с какой целью он был у вас в клубе.

– Вот как! – прошептал граф. – Если вы это знаете, то вы просто колдунья.

– Все это может быть. Садитесь здесь и прочтите это письмо.

Она подала ему записку, в которой Шерубен извинялся и отказывался от пари.

– Вот как! – заметил граф с притворным удивлением.

– Милое мое дитя! – сказала Баккара тоном матери. – Вы благородны и, как видно, умеете держать свое слово… Вы обещали не говорить о своем свидании с Шерубеном. Но я, как женщина всезнающая, по вашему выражению – колдунья, скажу вам, какая была цель этого свиданья: Шерубен просил вас считать ваше пари действительным и серьезным.

Граф вскрикнул от удивления.

– Но, – докончила она серьезным тоном, – г. Шерубен и не подозревал, что подписывал свой смертный приговор. Граф вздрогнул.

– Послушайте, – продолжала она медленно, – если бы этот человек был просто фатом, игравшим репутацией какой-нибудь женщины, то я сказала бы вам: «Выгоним его и пусть он живет»… Но этот человек – негодяй… вор– убийца и служит в настоящее время разумным исполнителем такого низкого преступления, которому даже нет названия… Граф! Исполните ли вы мою просьбу, если я когда-нибудь скажу вам: «Человек этот хвастун, он проиграл пари, так накажите же его по заслугам!..» Исполните ли вы тогда мою просьбу?

– Клянусь вам, – ответил молодой человек, начинавший глубоко, слепо и фанатически верить Баккара.

* * *

Вернемся теперь назад и посмотрим, что делает наш друг Фернан Роше.

Мы оставили его в то время, когда он, выйдя от Баккара, отправился к Тюркуазе.

Он любил ее… любил до безумия.

Дойдя до улицы Бланш, он Отыскал дом под номером 17-м и спросил у привратника, где живет госпожа Дела-кур, – это было имя, которое приняла Женни.

– Пятый этаж – вторая дверь в коридоре, – ответил ему привратник.

Эти слова болезненно сжали сердце Фернана. Он оставил Тюркуазу в отеле и нашел ее в мансарде. Он поднялся под впечатлением сильного волнения, отыскал указанную дверь и постучал в нес-

– Войдите! – отозвался звучный и веселый голосок.

Фернан отворил дверь и очутился в маленькой комнатке, скромная обстановка который вряд ли удовлетворила бы даже и гризетку.

Посреди этой гордой бедности Тюркуаза представилась Фернану чем-то вроде королевы, низвергнутой с престола, она была по-прежнему хороша, спокойна и весела.

– Здравствуйте, друг, – сказала она, – я ждала вас… И при этом она подставила ему свой лоб с такой грацией, что невольно очаровала бы всякого.

Фернан не сел, но усадил ее в кресло и стал перед ней на колени.

– Вы честное, благородное созданье, – сказал он.

– Неужели только потому, – прошептала она, – что я предлагаю вам свое кресло?

– Нет, потому, что вы поступаете благородно…

– Довольно, довольно! – прервала она, грозя пальчиком… – Вы просто неисправимы.

Он опустил голову и замолчал.

– Фернан, – продолжала она, – хотите быть моим другом?

– Как можно об этом спрашивать?

– Хотите бывать здесь меня?

– Когда?

– Когда хотите… каждый день. Он радостно вскрикнул.

– Но это будет только с одним условием.

– Каким?

– Что вы предоставите мне право жить по своей воле и никогда не будете затрагивать денежного вопроса.

– Хорошо, – ответил покорно Фернан.

– С этим условием я буду вас любить. – 14, взяв за руки своего друга, она с нежностью пожала, их.

Фернан пробыл у Тюркуазы целый день и ушел только в шесть часов, когда она потребовала, чтобы он шел домой.

Когда он вернулся домой, то у него собирались обедать.

Уже в течение нескольких дней помешательство господина де Бопрео, казалось, удвоилось. И он положительно впал в детство.

Г-жа Бопрео сидела в гостиной вместе с дочерью.

Обед был скучен; во все продолжение его царствовало молчание.

Это молчание так тяготило Фернана, что он вышел из-за стола за десертом и ушел к себе в курительную комнату.

Два или три дня после этого он был у Тюркуазы на самое короткое время и всякий раз дома отговаривался серьезными делами.

На четвертый день к ней приехал сэр Вильямс и предупредил ее, что Фернан купил для нее меблированный отель в улице Виль л'Евэк. предложил ей не выказывать своей радости, когда он придет, и вообще подольше не соглашаться на принятие этого подарка.

– Будьте спокойны, я хорошо сумею разыграть свою роль, – ответила ему Женни.

– Ну-с, и кроме того, – добавил сэр Вильямс, – переехав в отель, вы потрудитесь завтра, ровно в двенадцать часов, проехаться в коляске мимо окон известного вам достоуважаемого виконта де Камбольха.

Сэр Вильямс уехал, и почти вслед за ним к Тюркуазе явился комиссионер, который принес ей письмо.

Тюркуаза взглянула на адрес, узнала почерк Фернана и распечатала его.

«Дорогая моя Женни! Если вы только хоть немного любите меня, то вы докажете свою любовь и поедете с человеком, который подаст вам это письмо.

Ваш Фернан».

– Положительно, – подумала Тюркуаза, – мой покровитель очень не глупый малый.

Затем она, не задумываясь, отправилась с комиссионером, который и привез ее в отель, купленный для нее Фернаном на улице Виль л'Евэк.

Здесь она увиделась с Фернаном, приняла от него этот подарок и расположилась уже как дома.

На другой день после этого, поутру, к мастерской Леона Роллана подъехала коляска, из которой вышел виконт де Камбольх.

Он вошел в мастерскую и, сказав Роллану, что он нуждается в мебели, предложил ему немедленно отправиться с ним к нему на квартиру, чтобы осмотреть ее и вымерить.

Леон переоделся и поехал с виконтом.

Когда он был у него на квартире, пробило ровно двенадцать часов, и в это-то время мимо окон виконта проехала шагом коляска, запряжённая четверкой великолепных лошадей, и в этой коляске сидела Тюркуаза.

Рокамболь нарочно обратил внимание Леона на эту коляску и на сидевшую в ней даму.

Роллан узнал Тюркуазу и как сумасшедший убежал от виконта и бросился за ней, желая догнать ее…

Это ему долго не удавалось, но, наконец, на площади Баво, когда он думал, что догонит ее, потому что был всего за несколько шагов, коляска повернула на улицу Виль л'Евэк, где и въехала в ворота одного отеля.

Эти ворота затворились именно в ту минуту, когда Леон подбежал к ним. Не помня себя, он крепко дернул за шнурок колокольчика.

Калитка отворилась, и в ней показался человек.

– Что вам надо?. – спросил он.

– Мне нужно поговорить с вашей барыней!

– Положим, – ответил лакей, – но наша барыня имеет привычку принимать только тех, кто называет ее по имени или говорит свое имя…

Эти слова вызвали у Леона глубокий вздох. Он не знал, под каким именем была здесь Женни Гарен.

– В таком случае, – сказал он, – потрудитесь сказать ей, что ее желает видеть человек, которого она хорошо знает, – Леон Роллан.

– Подождите здесь, – предложил лакей, – я сейчас передам барыне о вашем желании.

Прошло около десяти минут, показавшихся Роллану чуть не целым веком.

Наконец человек вернулся назад.

– Барыня, – сказал он, – не знает вас совершенно, но готова принять вас.

У Леона помутилось в глазах. Или это была не его Женни, или она отказывалась от него. Он следовал за лакеем как пьяный, беспрестанно спотыкаясь.

Человек провел его через приемную и, введя в большую гостиную, где были собраны богатства и чудеса новейшей роскоши, указал ему на стул и сказал: – Потрудитесь обождать, барыня сейчас выйдет.

Леону стало казаться, что он помешался – его сразу охватило страшное сомнение, и он уже хотел бежать… но дверь уже отворилась и в ней показалась Тюркуаза.

Леон Роллан вскрикнул. Перед, ним стояла женщина, которую он знал под именем Женни Гарен.

– Женни!.. – прошептал он, подходя к ней.

Но Тюркуаза изобразила собой полное удивление, гордо поклонилась работнику и спросила:

– Вас зовут Леон Роллан?

Эти слова поразили как громом столяра… он посмотрел на стоявшую перед ним молодую женщину и зашатался.

– Мне передали, – продолжала Тюркуаза совершенно хладнокровно, – что вы желаете меня видеть… Что вам угодно?

Она указала ему на стул около камина, а сама села на кушетку, стоявшую подле камина.

– Сударыня… Женни! – прошептал опять Леон.

– Мне кажется, что вы ошибаетесь…

– О! – вскрикнул он, пораженный сходством, – нет, это просто невозможно!.. Женни!.. Это вы!

– Меня зовут не Женни, а Делакур.

– Боже! – прошептал опять Роллан, – но ведь у вас ее голос, ее взгляд…

– Успокойтесь немного, – сказала Тюркуаза, – и потрудитесь посмотреть на меня попристальнее… Вы, конечно, убедитесь тогда, что вы ошибаетесь.

– Нет! Это вы!..

Она покачала отрицательно головой.

– Мне кажется, – проговорил Леон, – что я действительно начинаю сходить с ума…

– Позвольте, – перебила его Тюркуаза, – что это за особа – Женни Гарен?

– Дочь одного из моих работников… бедная швея…

– Ну, так потрудитесь же взглянуть вокруг себя… И при этом Тюркуаза жестом указала на роскошь, окружавшую ее, и на богатое платье, надетое на ней. Этот довод имел полную силу.

– Наконец, – продолжала Тюркуаза с полным спокойствием, – вы, вероятно, убедились.

Леон поник головой.

Тюркуаза постепенно довела работника до глубокого отчаяния, а потом созналась ему, что она и Женни – одно и то же лицо, но что она скрылась от него, боясь, что он будет презирать ее, если узнает, что она обманывала его и что она совсем не то, за кого выдавала себя.

Леон вне себя бросился перед ней на колени и стал умолять ее не оставлять его…

Тюркуаза, получившая от сэра Вильямса известного рода инструкции, поклялась ему в любви и предложила ему бежать с ней из Парижа в Америку.

Леон согласился, но в эту минуту он вспомнил о своем ребенке:

– Мой ребенок… жена! – прошептал он.

Этого было вполне достаточно, чтобы Тюркуаза ушла от него в другую комнату и заперла за собой дверь. Леон остался, как пораженный громом. В комнате, куда вошла Тюркуаза, находился сэр Вильямс, видевший через отверстие в стене все, что происходило в зале.

– Ну, крошка, – сказал он, когда к нему вошла Тюркуаза, – садись и пиши поскорее письмо этому ослу.

Тюркуаза молча повиновалась.

Сэр Вильямс поторопился продиктовать ей письмо к Леону Роллану, в котором она извещала его, что одна только глубокая любовь к нему заставляет ее снова писать ему; она предлагала снова бежать с ним и притом взять с собой его ребенка, которому она бралась заменить мать.

«Если вы любите меня, то вы должны сделать это сегодня ночью или завтра утром, и мы тотчас же уедем», – было сказано в письме.

Ливрейный лакей подал это письмо Леону, который все еще стоял в зале.

Роллан прочел его и быстро вышел из комнаты.

Сэр Вильямс видел это и, обернувшись к Тюркуазе, сказал ей, чтобы она ехала завтра с Леоном в том почтовом экипаже, который будет стоять у подъезда…

– На первой же станции, – добавил сэр Вильямс, бывший в костюме сэра Артура, – вы получите от почтаря особенную инструкцию.

– А Фернан? – спросила Тюркуаза.

– Вы напишите ему письмо, – ответил сэр Артур и, усадив молодую женщину за письменный стол, продиктовал ей письмо к Фернану следующего содержания:

«Милый Фернан! Так как вы делаете мне сюрпризы, от которых я не имею возможности из любви к вам отказаться, то я нахожу нужным наказать вас. А так как я воображаю, что вы любите меня, то я и думаю, что Лучшее средство, чтобы наказать вас, будет заключаться в том, чтобы изгнать вас хотя бы на несколько часов. Но так как я не могу сделать этого в вашем же доме, то я и прибегаю к другому средству – т. е. изгоняю себя из Парижа на сорок восемь часов. Куда я еду – это тайна! Вот и наказание для вас. В особенности, Фернан, не вздумайте ревновать.

Женни».

Затем сэр Артур простился с Тюркуазой и спокойно вышел из ее отеля.

Он прошел улицу Виль л'Евэк до площади Больвоам, остановил наемную карету, сел в нее и приказал кучеру везти себя в улицу Лаффит. Он ехал к графу де Шато-Мальи.

Сэр Вильямс много думал и занимался в последнее время маркизой Ван-Гоп. Дай Натха и вообще пятимиллионным делом.

Граф был дома, и один в это время. Он только что вернулся с обеда из Английского клуба.

Грум подал ему карточку.

Граф взглянул на нее, вздрогнул и, приказав принять посетителя, велел больше никого не принимать

Сэр Артур не заставил себя долго ждать.

– О-о! – сказал он, входя, – очень рад, любезнейший граф, что застал вас здесь…

– И я тоже, сударь, – заметил граф. подвигая ему кресло.

Сэр Артур сел.

– Я уезжал, – начал он. – и теперь пришел узнать, как идут наши дела?

Граф глубоко вздохнул.

– Ах, my dear, – сказал он, – я ужасно боюсь, что наше дело проиграно.

– Что? – переспросил сэр Артур.

– Дела мои, или наши, если вы хотите, находятся все в одном и том же положении.

– Гм!

– Роше так же добродетельна, как и несчастна.

– А?!

Барон произнес это односложное восклицание с необыкновенным красноречием.

Оно выражало собой – что граф неловкий Дон-Жуан, не умеющий взяться как следует за это дело.

– Да, – продолжал он, – несмотря на все мои усилия, я еще не завоевал ни одного уголка в ее сердце.

– Славно! – заметил мнимый англичанин, – мне было бы очень приятно выслушать отчет об этих ваших усилиях…

– Это можно.

– Говорите, я вас слушаю, – проговорил сэр Артур и откинулся на спинку кресла.

Граф кашлянул и начал:

– Во-первых, я должен сказать вам, – начал он, – что госпожа Роше оказывает мне такое беспредельное, так сказать, братское доверие, что я начинаю чувствовать угрызения совести.

– Но, сколько мне кажется, – заметил сэр Артур, – это еще не вполне удобное средство получить наследство вашего дяди.

– Затем, – продолжал граф, – я должен сознаться, что наивность этой женщины служит более в ее пользу, чем против нее.

– Это как так?

– Очень просто: госпожа Роше, считая меня своим другом, почти братом, нисколько не боится меня, и ей никогда и в голову не приходит, что я могу любить ее.

– Как! Вы еще не признавались ей в своей любви?!

– Нет!

Баронет выразил сильное неудовольствие.

– Граф, – заметил он довольно резко. – вы настолько дурно исполняете свои обязательства, что я не вижу причины и мне исполнять свои.

Эти слова произвели на молодою графа совсем другое действие, чем этого ожидал сэр Вильямс. Он вдруг приподнялся со стула, и, взглянув прямо на своего собеседника, гордо сказал:

– Милостивый государь, мне кажется, что Бог мне простил бы, если бы я нарушил свою клятву и не исполнил того отвратительного обязательства, которое я принял на себя так необдуманно.

Сэр Артур до крови закусил губу.

– Нечего вмешивать бога, – пробормотал он, принужденно засмеявшись.

– Ошибаетесь.

– Но вы шутите?

– Нисколько, – ответил граф и презрительно посмотрел на своего собеседника.

– Вот что, – добавил он твердо, – обдумав все, я не желаю добывать себе состояние моего дяди ценою женщины.

– Право! – пробормотал сэр Артур, едва скрывая свое бешенство. – Можно подумать, что вы действительно любите госпожу Роше…

– По крайней мере, настолько, что уважаю ее. Сэр Артур привскочил на своем месте.

– Сколько мне кажется, – заметил он с досадой, – вы предлагаете мне уничтожение наших обязательств?

– Очень может быть.

– А я подтверждаю противное, вы дали мне слово, и я вам дал тоже свое.

– Милостивый государь, – сказал твердо граф де Шато-Мальи, – я возвращаю вам ваше слово. По-моему, моя совесть говорит мне, что презрение людей лучше угрызений совести и воспоминаний о подлости.

Сэр Артур понял, что проиграл. Он увидел, что одно из орудий его мрачной мести вдруг сломалось, и Эрмина уходила от него.

– Граф! – воскликнул он, чуть не задыхаясь от бешенства. – Если завтра днем мы где-нибудь встретимся и я подойду к вам со словами: вы не дворянин и вы нарушили вашу клятву… Что вы тогда скажете?

– Я промолчу, – возразил ему спокойно граф, – но в душе подумаю: «Не дворяне те, которые добывают себе состояние ценою подлости».

– Ну, а если я потребую у вас удовлетворения.

– Я, конечно, буду драться, – ответил граф твердо.

– Заметьте, граф, что если герцог женится на госпоже Маласси. то вы разорены навсегда.

– Я сумею перенести это несчастье. – ответил граф и добавил, указывая на дверь: – Довольно, милостивый государь, я хочу уважать госпожу Роше и надеюсь, что мы встретимся с вами только с оружием в руках.

Слова эти были произнесены таким холодным тоном, что сэру Артуру оставалось только взять шляпу и выйти.

– Мы увидимся, граф, – проговорил он.

– Когда вам будет угодно, – ответил граф.

Когда сэр Артур вышел, то граф де Шато-Мальи вздохнул гораздо свободнее.

– Я чувствую, – прошептал он, – что я становлюсь опять честным человеком.

После этого он взял перо и написал следующее письмо:

«Милостивая государыня!

Я вас буду просить назначить мне завтра свидание у себя дома, а не у меня, как это предполагалось раньше».

Это письмо было отослано Эрмине Роше.

– Черт возьми! – прошептал сэр Вильямс, уходя от графа, – неужели судьба помешает мне накануне самой победы… Нет! Я должен отомстить.

Вернемся теперь опять в Леону Роллану.

Выбежав от Тюркуазы, он как сумасшедший побежал домой… он не мог дать себе отчета, что происходило с ним… он был в каком-то опьянении…

Тюркуаза так и вертелась перед глазами бедного работника и своим чарующим видом лишала его всякой способности мышления.

Его уже ждали с нетерпением.

Леон сел нарочно около своего ребенка и старался всеми силами заглушить то ужасное видение, которое преследовало его… но все было напрасно… Тюркуаза так и мелькала перед его глазами.

Ночью он наконец не выдержал и хотел привести в исполнение требование Тюркуазы относительно своего ребенка…

Но Вишня внезапно проснулась и вскрикнула…

Этого крика, вырвавшегося из сердца матери, было вполне довольно, чтобы Леон на минуту пришел в себя… он положил ребенка в люльку и, сказав с отчаянием: «Я негодяй… прощай… прости меня!» – выбежал из комнаты.

Утром Вишня нашла в мастерской письмо Тюркуазы… она прочла его, поняла, зачем Леон хотел взять с собой ребенка, и упала без чувств.

Но в это время само провидение заступилось за несчастную мать и послало ей утешительницу и покровительницу в лице Баккара.

Баккара прочла это письмо и, поцеловав Вишню, сказала решительным тоном:

– Тюркуаза умрет от моей собственной руки!..

Она встала, как амазонка, приготовляющаяся к битве.

Теперь, прежде чем продолжать дальше, мы вернемся к сэру Артуру, когда он вышел от графа де Шато-Мальи.

Выйдя от графа, сэр Вильямс сел в карету и велел кучеру везти себя к своему другу виконту де Камбольху.

Ученик, по всей вероятности, ждал своего учителя и был дома.

– Черт возьми, дядя, – проговорил он при виде сэра Артура, – вы очень аккуратны.

– О, yes! – ответил англичанин, затворяя собственноручно за собой двери… – Ты видел Шерубена?

– Да.

– Ну, что?

– Она выслушала его признание.

– Ну?

– Ну, и ничего.

И Рокамболь рассказал подробно сцену, случившуюся накануне у Маласси.

– Вы видите, – добавил он, глубоко вздохнув, – мы ни на шаг не подвинулись вперед.

– Ты находишь?

– Да.

– Ты ошибаешься, пустейший человек. Рокамболь привскочил на своем месте.

– Друг мой, – проговорил сэр Вильямс, разваливаясь в своем кресле, – ты положительно обманываешь все мои лучшие надежды и ожидания.

– В чем это, дядя?

– Да хоть бы в том, что ты глуп.

– Очень вам благодарен за ваш комплимент.

– Мне сегодня некогда упрекать тебя, мой милый друг, а потому перейдем прямо к делу. В какой день Дай Натха приняла яд?

– Третьего дня.

– Так, он действует только на седьмой день, следовательно, у нас еще целых пять дней?

– Но, дядюшка, – проговорил Рокамболь, – Шерубен в две недели не мог ничего сделать с маркизой, что же он сделает в эти пять дней.

Сэр Вильямс только пожал плечами.

– Странно, – сказал он, – ты до сих пор смотришь на всех женщин, как будто все это одни лоретки.

– Я согласен, дядя, что я еще глуп, а вы – гениальный человек.

– Перейдем к другому, – перебил его сэр Вильямс.

– Позвольте, – возразил Рокамболь, – я хочу поговорить еще с вами о Шерубене.

– Что такое?

– Он видел Баккара.

– Когда?

– Вчера вечером… ее, кажется, невозможно склонить.

– Тем лучше! Она мне мешает.

Тогда Рокамболь рассказал про свидание Баккара с Шерубеном.

Сэр Вильямс слушал серьезно и задумчиво.

– Да, – прошептал он наконец, – мне бы очень хотелось узнать, что у нее на сердце.

– Шерубен будет это знать.

– Сомневаюсь.

– Это все, дядя.

Неутомимый гений зла приподнял голову.

– Нет, мне надо поговорить с тобой еще о Фернане и Леоне.

– Что мы сделаем, если Леон возьмет ребенка? – спросил Рокамболь.

Адская улыбка осветила на мгновение лицо сэра Вильямса.

– Я давно уже сердит на Вишню, – проговорил он, – и с удовольствием отдам ребенка в воспитательный дом.

– А отца?

– Это будет другое дело… я ведь тебе говорил уже давно, что мечтаю о небольшой трагикомедии между Леоном и Фернаном, Леон силен как черт, дать ему в руки нож – и он будет готов зарезать быка… Мне понравилась1 бы встреча между ними у Тюркуазы.

– Недурно!..

– Ночью, без огня, они оба, ослепленные ревностью, встретились бы в комнате женщины, которую оба любят до безумия… но, – вдруг резко прервал себя сэр Артур, – дело еще не в этом.

– Так в чем же?

– Тюркуаза поедет завтра утром.

– Да.

– Разве только Леон не явится к ней… тогда мы подстроим другую комбинацию.

– Куда же она едет?

– Сейчас узнаешь… ты будешь ее почтарем.

– Я?

– Ну конечно.

– Но Леон узнает меня.

– Нет… я тебе помогу переодеться и замаскировать хорошенько себя.

– Хорошо… куда я повезу голубков?

– Сейчас узнаешь, – ответил ему сэр Вильямс и принялся развивать перед ним план своих действий.

Когда Леон Роллан выбежал из дому, то он побежал прямо на набережную с той целью, чтобы броситься в воду. Но его удержал от этого ливрейный лакей Тюркуазы, следивший все время за его действиями.

– Вас ждут, – сказал он, удерживая Роллана за руку, – что вы делаете?

Лакей, не выпуская его руки из своей, шел с ним рядом. Леон не думал уже более о жене и забыл окончательно, что произошло сейчас у него дома. Во мраке его сердца и ума горела только одна блестящая звездочка – Тюркуаза.

Лакей нанял фиакр, посадил в него Леона и крикнул кучеру, чтобы он вез как можно скорее в улицу Виль л'Евэк.

Не прошло и четверти часа, как они подъехали к отелю Тюркуазы, ворота которого были отворены настежь.

Выходя из фиакра, Леон не мог не заметить во дворе дорожную карету, запряженную четверкой лошадей, с двумя почтарями на козлах. При стуке въехавшего во двор фиакра в окнах отеля замелькали огни.

– Готова барыня? – спросил лакей, сопровождавший Леона, у другого.

Леон, шатаясь, следовал за ним.

В это самое время Тюркуаза. закутавшись в шубу, торопливо спускалась с лестницы.

Лакей быстро подбежал к ней и шепнул ей что-то на ухо.

– Один?

– Да.

– А ребенок?

– Его нет с ним… он хотел утопиться… я едва спас его… он просто в отчаянии.

– Хорошо, – проговорила она и, подбежав к Леону, нежно взяла его за руку.

– Наконец-то! Ну едем же! – прибавила она, подвигаясь к карете.

– Дитя мое! – прошептал он.

Тюркуаза поняла, что все погибнет, если она будет медлить и не примет решительных мер.

– Прощайте! – проговорила она. – Навсегда!.. И она села в карету.

Эти слова окончательно помутили рассудок несчастного Роллана.

Он вскрикнул и бросился к ней.

Лошади тронулись крупною рысью и увезли с собой преступного отца и его обольстительницу.

Но Леон скоро опомнился, ночная прохлада освежила его больную голову, oн начал обдумывать свое положение, то, что бросает своего ребенка и жену, и вдруг вскрикнул:

– Нет, я не могу ехать, я негодяй, пустите меня, я не хочу бросать своего сына.

Молодая женщина спокойно отворила дверцу кареты.

– Остановитесь, почтарь, – приказала она. Карета остановилась.

– Я не могу оставить вас одного среди этой пустой местности. – сказала она, – мы уже отъехали пять лье от Парижа.

– Я ворочусь пешком, – повторил еще раз Леон Роллан.

– Нет, я довезу вас… почтарь, назад, – крикнула она.

– Сударыня, – ответил почтарь в рыжем парике, – мы проехали больше пяти лье и уже близко от станции… а мои лошади не довезут обратно.

– В таком случае везите до станции… мы возьмем там свежих.

Леон молчал.

Через четверть часа они остановились влево от дороги, у уединенного домика, с виду очень похожего на провинциальную харчевню.

– Эй! лошадей!.. – закричал почтарь в рыжем парике.

Дверь домика отворилась, и из нее вышел человек, в котором можно было сейчас же узнать Вантюра – управляющего госпожи Маласси.

Он был одет трактирщиком и держал в руке фонарь.

– Лошадей? – ответил он. – Теперь нет, а часа через два будут… Все в разгоне… Сейчас только что проехал англичанин и заплатил за двойные прогоны лошадей… Понимаешь?

– Судьба, – прошептал чуть слышно Роллан.

– Два часа вместе, – радостно вскричала Тюркуаза и бросилась на шею Леону.

Тюркуаза живо выскочила из кареты и побежала к харчевне. Леон шел за нею.

Кучер в парике переглянулся с молодою женщиной и как-то таинственно подмигнул глазом, а мнимый хозяин харчевни нагнулся к Тюркуазе и шепнул ей:

– Я здесь по приказанию, что бы я ни сказал – должно быть сделано.

Леон, конечно, ничего не услышал из этих слов и прошел вслед за молодой женщиной сперва в кухню, а потом в столовую харчевни.

Воспоминание о ребенке не давало ему в настоящую минуту покоя.

Молодая женщина села у пылавшего камина и, протянув к нему руку, сказала ему:

– Да, друг мой, я только мечтала, что мы можем быть соединены навеки… и вот в действительности нам нужно расстаться?

– Да, я точно предчувствовала это несчастье, – продолжала сна, – когда увидела вас в первый раз… – И при этом она рассказала ему, что увидела его в первый раз в Бельвиле, где он был со своей женой…

– О! – продолжала она. – Я была так счастлива тогда… а теперь я так страдаю.

Леон увидел, как из ее глаз выкатилась слеза и тихо покатилась по ее хорошенькой щеке.

– Но зачем же вы уезжаете? – спросил он.

– Зачем?.. Но ведь я люблю вас.

– В таком случае оставайтесь. – прошептал Роллан.

– Это немыслимо… я ревнива и не хочу делить вас. или все… или ничего!

– Боже! – прошептал опять Леон. – Я не хочу и не могу бросить своего ребенка.

Тюркуаза только что было собралась ответить ему, как в комнату, где они сидели, вошли почтарь и хозяин харчевни.

– Досадно, – заметила вполголоса Тюркуаза, – эти господа лишают нас возможности поговорить в последние часы.

Вантюр, разыгрывавший роль хозяина харчевни, как будто понял ее и поторопился сказать:

– Лошадей раньше двух часов не будет, а потому, сударыня, не будет ли вам угодно подняться во второй этаж… я затопил там для вас камин.

Тюркуаза встала и молча кивнула головой.

– Не угодно ли вам будет чего-нибудь покушать? – предложил импровизированный трактирщик.

– Да, – ответила она.

– Сейчас все будет готово, – ответил он и поспешил вперед.

Комната, в которую он ввел Тюркуазу и Леона, была не очень велика, она была уставлена старою мебелью и оклеена новыми дешевыми обоями. В камине пылал яркий огонь. Молоденькая горничная торопливо накрывала на стол.

Вантюр принес две бутылки, холодную курицу и миску с супом.

Леон машинально смотрел на все эти приготовления.

– Друг мой, – сказала ему Тюркуаза, садясь к столу, – не скушаете ли вы чего-нибудь со мной? – И при этом она с трудом улыбнулась.

Вантюр вышел.

Тюркуаза взяла одну из бутылок и налила Леону стакан вина – Я не хочу ни есть, ни пить, – прошептал он.

– Ну, выпейте, если только любите меня… – И при этом она бросила на него тот очаровательный взгляд, перед которым он никогда не мог устоять.

– Мне так хочется! – проговорила она и сейчас же мило улыбнулась.

Леон взял стакан и выпил его залпом. Тюркуаза тоже хотела выпить, но потом поставила его опять на стол и сказала:

– Какая гадость! Это простое сюренское вино. – И она выплеснула его в камин и налила себе стакан холодной воды.

Молодая женщина едва только дотронулась до супа Вантюра, поглодала косточку засохшей курицы и отодвинула от себя прибор.

– Мне хочется больше плакать, чем есть, – заметила она тихо и обняла Леона.

– Мой бедный друг!

Леон чувствовал, что сердце его разрывается на части.

Тюркуаза великолепно играла свою роль и успела придать страсти самые чарующие, увлекающие оттенки, самые мягкие речи и самый грустный тон.

В продолжение целого часа Леон слушал, как слушают во сне какие-нибудь гармонические голоса, как бы снисходящие с небес, и в то время как решение его возвратиться в Париж постепенно колебалось, сознание стало мало-помалу пропадать, как бы от опьянения.

Он был убежден, что ему остается всего несколько часов, которые он может провести с любимою им женщиной, а между тем он чувствовал непреодолимое желание заснуть… взгляд его отуманился, и хотя он все слышал, что она говорила, но сам тщетно старался сказать что-нибудь.

Тюркуаза, казалось, не замечала его состояния, – она продолжала ласкать его и называть самыми нежными именами.

Леон выпил в предложенном ему вине изрядную Дозу одуряющего вещества, но такого, от которого у него была поражена только одна физическая сторона.

Он не мог более сидеть на стуле и говорить… но все слышал.

Наступила минута, когда он откинулся на спинку стула, как заснувший человек… он продолжал слышать, но не мог двигаться.

Тюркуаза вдруг перестала говорить.

Леон слышал очень хорошо, как она встала, прошла на цыпочках, открыла двери и крикнула" свою прислугу.

Он было сделал особенное усилие, чтобы прервать это странное, ужасное состояние, и ничего не мог сделать.

Затем он услышал, как вошел Вантюр в сопровождении почтаря.

– Друзья мои, – сказала она, – я не поеду сегодня дальше… мой муж…

И она сделала резкое и сильное ударение на двух последних словах.

– Мой муж спит, он провел две бессонные ночи.

– Бедняжка! – пробормотал довольно громко Вантюр.

– Приготовьте лошадей к утру.

– Слушаю, сударыня!..

– А теперь потрудитесь перенести моего мужа на кровать, и как можно осторожнее… право, было бы грешно разбудить его… он спит так хорошо и сладко…

Леон слышал все, но тщетно старался отделаться от сна, сковавшего все его члены… можно было сказать, что он умер.

Вантюр и Рокамболь, все еще переодетый почтарем, взяли Леона Роллана и перенесли его на кровать.

Леон не мог пошевелиться… Он, однако, слышал еще через двери, как Тюркуаза сказала:

– Надо дать выспаться моему бедному другу – положите дров, я просижу ночь у камина.

Приказания, данные Тюркуазой, были исполнены. Леон мог узнать это, услышав, как в камин положили дров и затопили его. Он тщетно старался выйти из своего оцепенения или, по крайней мере, понять причину его и, наконец, стал убеждаться, что действительно спит и видит все это во сне.

Так прошло около часу, и вдруг до него долетел с улицы настоящий гвалт, звон бубенчиков.

Послышались усиленное хлопанье бича, грохот колес и топот нескольких лошадей. Кто-то остановился у дверей харчевни…

В то же время в дверь харчевни постучались, и какой-то незнакомый голос закричал:

– Эй! трактирщик, эй! отворяй живей.

При звуке этого голоса Леон услышал, как Тюркуаза с ужасом вскрикнула:

– Это он!

– Кто он? – подумал Леон, все еще стараясь преодолеть свое оцепенение.

В это самое время Роллан услышал, как хозяин харчевни, то есть Вантюр, отворил дверь и громко крикнул:

– Кто меня спрашивает?

– Тут почтовая станция?

– Тут, но у меня нет лошадей, – ответил Вантюр.

– Не видели ли вы кого-нибудь из проезжавших в карете? – продолжал голос.

– Как не видать… тут проехали даже две кареты… в первой ехал какой-то англичанин…

– А во второй?

– Дама со своим мужем. Тогда раздался голос:

– Это она!..

– Давно ли она проехала? – спросил опять приехавший.

– Да она еще не проехала.

– Как!

– Она остановилась здесь. Эта дама и ее муж спят там наверху.

Леон услышал тогда энергичную брань и крик ярости.

– А! – вскрикнул голос. – Это сам ад посылает их мне.

И почти вслед за этим на лестнице послышались торопливые шаги, дверь в комнату, где была Тюркуаза, отворилась с треском, и Роллан в то же мгновение услышал, как вскрикнула Тюркуаза.

Леон отдал бы половину своей жизни; чтобы иметь теперь возможность говорить и двигаться.

– А! так вы тут! – загремел голос… – Тут!., наконец-то я догнал вас…

– Пощадите! – вскрикнула Тюркуаза.

– Нет!., нет! и нет… я убью вас обоих.

– Пощадите! Пощадите! – молила отчаянным голосом молодая женщина, которая, как казалось Леону, упала на колени… – Поль, простите меня! – Никогда!.. – ревел неизвестный голос.

– Пощадите, Поль, хоть его, – повторяла растерявшаяся Тюркуаза.

И Леон услышал, как она поднялась со стула и встала перед дверью комнаты, где он лежал.

– А… – проворчал тогда неизвестный голос, – так это тут лежит тот человек, для которого вы изменили мне и с которым бежали… Ну… так он будет убит.

И в эту минуту до слуха Леона Роллана долетел резкий звук взводимого пистолетного курка.

– Поль! Поль!.. – повторила Тюркуаза отчаянным голосом.

– Ради бога, не убивайте его… я сделаю все, что вы только потребуете от меня.

– А!

– Я буду повиноваться вам… буду вашей рабой… буду любить вас от всего сердца…

Сердце Леона ужасно билось… он делал страшные усилия, чтобы только порвать эти невидимые узы, связывавшие все его члены.

– А! Вы будете меня любить? – проговорил между тем резко и насмешливо неизвестный голос.

– Клянусь вам!

– Вы будете мне повиноваться?

– Да.

– Вы поедете со мной?

– Куда хотите.

Леон почувствовал, что сердце его разрывается, и подумал, что он умирает.

– Нет, нет! – проговорил еще раз неизвестный. – Я не верю больше вашим обещаниям. Вот посмотрите, как я убью его.

Незнакомец подбежал к алькову, где спал Леон Роллан. Тюркуаза снова вскрикнула, и между ней и им завязалась борьба.

Но он одолел ее и, бросив Тюркуазу на пол, вошел в альков.

Леон слышал и чувствовал, как на него направлялся пистолет.

– Смотрите… – проговорил опять неизвестный голос, – я сразу убью его и не заставлю нисколько страдать… я человек вполне гуманный…

Тюркуаза глухо простонала.

– Видите, я мечу в висок, – продолжал опять тот же голос.

Леон почувствовал, что он. умирает. Он подумал о своей жене, о ребенке, и, поручив душу богу, приготовился к смерти.

Но между тем выстрела все еще не раздавалось. Прошло около двух минут.

– Впрочем, – сказал вдруг незнакомец, – ведь не он, однако, виноват, а только вы… а так как вы сказали мне, что поедете за мной, и так как вы поклялись, что никогда больше не увидитесь с ним…,

– Никогда! – вскричала Тюркуаза.

– В таком случае я прощаю его… едем сейчас!..

И Леон, ожидавший каждое мгновение смерти, расслышал шаги удалявшегося человека, за которым последовала Тюркуаза.

Он ясно понял, что тот, кого она называла Полем, отнял у него навсегда Тюркуазу, и попробовал опять сделать несколько тщетных усилий.

Но кто же приезжал за бежавшей?

Это мы сейчас узнаем.

Этот человек был виконт де Камбольх.

Бывший приемыш старухи Фипар выучился от своего знаменитого учителя сэра Вильямса неподражаемо менять свой голос и физиономию.

Таким образом, только что разыгранная сцена была сочинена гением сэра Вильямса.

Зачем?

Мы узнаем это несколько позже.

Когда Тюркуаза и Рокамболь вышли из комнаты, где спал Леон, и сошли вниз к Вантюру, то они все трое невольно расхохотались.

– Бедняга! – пробормотала Тюркуаза.

– Ну, милая, – заметил виконт, – ты будешь великолепною актрисою, ты отлично умеешь плакать и даже рыдать…

– Вы находите? – заметила гордо Тюркуаза.

– А этот Леон, вероятно, уверен, что ты жертвуешь собой ради любви к нему.

– Конечно, ну, а теперь вы, вероятно, сообщите мне подробности всего дела?

– О чем это?

– Да о том, что произошло здесь, так как я положительно ничего не понимаю из всего того, что произошло здесь.

– Но ведь и я тоже нахожусь в таком же полном неведении.

– Как!

– Очень просто… ты узнаешь все по приезде в Париж.

– Разве я еду в Париж?

– Да, и сейчас же.

– Вы едете со. мною?

– Нет, – ответил виконт де Камбольх и, подав руку молодой женщине, вывел из харчевни и провел под навес, : где стояла дорожная карета, запряженная четвериком свежих лошадей.

Тюркуаза села в нее.

– Эй! Почтарь! Гони во всю мочь до Парижа! Два золотых на водку! – крикнул во все горло Рокамболь и добавил шепотом: – На улицу Виль л'Евэк.

Карета тронулась, бич захлопал, бубенчики зазвенели, и Тюркуаза быстро понеслась в Париж.

* * *

Вантюр и виконт де Камбольх молча проводили ее и вернулись обратно в гостиницу, где им предстояло исполнить еще несколько поручений сэра Вильямса. В то время как Тюркуаза выехала из харчевни, на дворе стало уже светать. Она приехала в Париж в девять часов утра и, въехав во двор своего отеля, узнала от своего лакея, доверенного сэра Вильямса, что Фернан Роше только что вышел от нее.

Фернан, уже привыкший приезжать рано утром к своей возлюбленной Женни, по обыкновению, явился и в этот день и, ничего не подозревая об отъезде Тюркуазы, прошел прямо в ее комнаты.

Наверху он встретил только одну горничную Тюркуазы, которая и подала ему записку, продиктованную накануне сэром Вильямсом.

Записка эта произвела на Фернана почти такое же действие, как внезапный выстрел над ухом пугливой, лошади.

Он прочел вторично письмо, затем еще раз и, наконец, мало-помалу успокоился…

Он подумал и ушел, сказав, что зайдет вечером узнать; не приехала ли барыня.

Не прошло десяти минут после его ухода, как вернулась Тюркуаза.

Лакей, доверенный сэра Вильямса, передал ей запечатанное письмо.

Тюркуаза распечатала его и узнала почерк.

– Это от него, – подумала она.

«Милая моя красавица, – писал он, – вы, вероятно, воротитесь к девяти часам утра, если только мой друг виконт де Камбольх понял мои желания и хорошо исполнил их. Ложитесь спать, решительно никого не принимайте, и в особенности Фернана, который должен думать, что вы еще не приехали, и ждите меня. Я разбужу вас завтра часа в четыре или в пять».

– Все это ничего не разъясняет мне, – подумала она и немедленно легла в постель.

Утром ее разбудил резкий голос сэра Артура Коллинса.

Сонная красавица открыла глаза и увидала его сидевшим у ее ног.

– Ну, крошка, – проговорил он, – надо просыпаться и вставать.

– А! – пробормотала она. – А я так славно спала…

– Нам надо поговорить об одном важном деле.

– Поговорим, – заметила Тюркуаза.

– Тебе нравится этот отель?

– Что за вопрос!

– А триста тысяч франков, кроме этого, привлекают тебя или нет?

Тюркуаза презрительно сжала губы.

– Это немного, – сказала она, – Фернан сделает для меня гораздо больше.

– Ошибаешься, моя милая…

– Что? – вскрикнула она, привскочив на месте. Сэр Артур не моргнул.

– Мое дитя, – сказал он спокойно, – у тебя очень плохая память, и ты все время забываешь, что без меня Фернан и не знал бы даже о твоем существовании.

– Это правда, но…

– Это значит, что Фернан сделает для тебя то, что мне угодно.

– Как! – проговорила Тюркуаза. – Так, по-вашему, я не могу делать того, что хочу?!

– Нет.

Это-то «нет» было произнесено так отчетливо и таким тоном, что Тюркуаза мгновенно поняла, что ей надо подчиниться своему противнику.

– Но позвольте, – попробовала возразить она, – вы ведь все-таки не опекун мне, и если Фернану будет угодно разоряться на меня…

Сэр Артур пожал плечами.

– Что это, моя красавица, – проговорил он насмешливо, – да вы совсем не такая умная женщина, как я сначала предполагал. Неужели вы воображаете, что я устраиваю только ваши дела, а не свои…

– Это правда, – прошептала она, прикусив губу, – вы хотите получить за комиссию.

– Да, ровно два миллиона!..

Тюркуаза так и привскочила на своем месте.

– Вы с ума сошли! – вскрикнула она.

– Ну нет, – ответил сэр Артур, – я обделываю дела, вот и все.

Молодая женщина встала, надела капот и спокойно села в кресло.

Она была совершенно хладнокровна.

– Кто хочет слишком много, тот не получит ничего, – проговорила она, – Фернан любит меня и, поверьте, сделает все то, что я захочу.

Но эти слова нисколько не смутили сэра Артура и не лишили его хладнокровия.

– Ты ошибаешься, – сказал он, – мне стоит сказать только одно слово, чтобы Фернан больше никогда не был у тебя. У меня в руках находится одно из писем, которые ты писала к Леону Роллану.

Она невольно побледнела.

– Ну так я сознаюсь ему во всем, и он, конечно, простит меня.

Сэр Артур опустил свою руку в карман и, вынув оттуда кинжал, спокойно вытащил его из ножен.

– А это еще лучше письма, – добавил он прехладнокровно.

Тюркуаза испуганно протянула руку к сонетке. Баронет громко расхохотался.

– Вы знаете очень хорошо, моя милая, что все ваши люди принадлежат мне, следовательно, если бы я даже убил вас, то они помогли бы мне скрыть след моего, так сказать, преступления.

Тюркуаза опустила руку и глубоко вздохнула. Она поняла, что была связана по рукам и по ногам своим ужасным благодетелем.

– Однако, – продолжал он, – вы неблагоразумны, мой ангел, вы даже забыли уже то, что месяц тому назад вы мерзли от холода… в пятом этаже в Ситэ де Мартир… Вам теперь дали отель в пятьсот тысяч франков, одной мебели на сто тысяч экю, право на пятнадцать тысяч ливров ежегодного дохода… и вы все еще жалуетесь!.. Тюркуаза прикусила себе губы.

– Хорошо, – проговорила она, – говорите скорей ваши условия, я их принимаю…

– Отлично… наконец-то вы становитесь благоразумны, – заметил сэр Артур, садясь подле нее.

– Да, но я не предвижу, откуда могут явиться так скоро два миллиона; ведь для этого нужно время.

– Положительно это вздор, они будут у нас завтра же, если вы только будете ловки.

– Завтра?! Это немыслимо…

– Я говорю серьезно… к тому же, – добавил сэр Вильямс, – нам необходимо поторопиться.,

– Это, сколько мне кажется, совершенно напрасно… Фернан, право, богаче всякого индийского короля… а с терпением можно бы было сделать что-нибудь гораздо лучше.

– И это опять-таки все вздор, так как он получит от своей жены в приданое, по свадебному договору, ровно три миллиона… Итак, вот все, чем он может законно распоряжаться.

– А! – заметила разочарованно Тюркуаза.

– А так как он уже тронул первый миллион, – продолжал сэр Артур, – а я беру два остальных для себя, to для вас и останется триста тысяч… Все остальное принадлежит его сыну, и никто не имеет на остальное ни малейшего права.

– Это-то, положим, все верно… Но как взять эти два миллиона триста тысяч?

– Нет ничего легче.

– Как же?

– Дело в том, моя милая, что тот человек, который делает подарки вроде отеля, никогда не откажется подписать для женщины, которую он любит, обязательство в сто тысяч экю ежегодного дохода.

– Но, мой милый, сто тысяч экю – далеко не шестьдесят тысяч ливров дохода.

– Ну, я нашел возможность помочь этому цифровому недочету.

– Мне было бы очень любопытно узнать это средство.

– Оно очень просто… когда человек находится в опьянении от некоторых вин, то его зрение замечательно слабеет.

При этом сэр Артур вынул из кармана пять вексельных бланков и положил их перед молодой женщиной,

– Смотри хорошенько, – добавил он при этом.

– Ну, что же? – спросила она. – Я здесь вижу вексель в десять тысяч франков.

– Эх, если бы ты знала химию, – милочка, то ты, вероятно, поняла бы все без объяснений.

– То есть что?

– То, что существуют чернила, которые могут быть отлично смываемы… обыкновенно в состав таких чернил не входит чернильный орех.

– А, понимаю… то есть когда Фернан подпишет эти пять векселей чернилами из моей чернильницы, то весь текст их, за исключением, конечно, подписи, будет смыт и заменен другим, более подходящим для нас.

– Вы замечательно догадливы, – сказал, улыбаясь, сэр Вильямс, – и вполне понимаете намеки… Следовательно, теперь решено, что вы устроите так, что этот болван Фернан напишет «акцептирую» и подпишет под ним свою фамилию.

– Черт возьми, – пробормотала Тюркуаза, – все это очень хорошо, но, как кажется, не совсем исполнимо.

– Это почему?

– Потому что когда наступит срок уплаты по этим векселям, то он увидит, что был игрушкою обмана, и, вероятно, откажется платить и потянет нас к суду.

– То, что ты говоришь, совершенно верно, но векселя будут представлены не ему, а его жене.

– Почему же не ему?

– Ты это сейчас же узнаешь. Она заплатит потому, что не пожелает, чтобы память ее мужа была осквернена.

– Как память?..

– Ну, да.

– Так разве он умрет?

– Мне кажется.

На этот раз Тюркуаза с ужасом посмотрела на сэра Вильямса и отшатнулась.

– Что вы хотите этим сказать? – прошептала она.

– Гм! – ответил совершенно хладнокровно сэр Вильямс. – Срок первого векселя наступит только через три недели, а кто знает, что может случиться за это время.

Молодая женщина невольно побледнела… хладнокровие подлого Андреа возмущало ее.

– Нет, нет! – проговорила она. – Я никогда не буду сообщницей. Это верно, что я женщина без стыда и сердца… но я не хочу убивать…

Сэр Артур взял совершенно спокойно свой кинжал, который лежал на камине.

– Вы совершенно глупы, – сказал он, – вы торгуетесь со мной относительно жизни другого, упуская совершенно из виду, что ваша жизнь принадлежит мне.

Он поднял при этом свой кинжал так, что лезвие его блеснуло при свете свечи. Тюркуаза молчала… Он нагнулся к ней и тихо сказал: «Слушай!..»

Что произошло между сэром Вильямсом и Тюркуазой, этого мы в настоящее время не можем еще сказать. Но вечером в этот день, часов в семь, отель этой молодой женщины в улице Виль л'Евэк принял какой-то таинственный праздничный вид… лестница его была вся убрана цветами, а гостиная освещена как для бала.

Тюркуаза была разодета, хотя никуда не собиралась и ждала к себе только одного Фернана, к которому было отправлено ею письмо следующего содержания: «Приезжайте ко мне обедать; запрещение с вас снято. Жду вас ровно в семь часов».

В назначенное время. она услыхала во дворе стук колес кареты.

– Это, он, – подумала она, – он точен, как влюбленный!..

Через несколько секунд после этого в комнату к ней вошел Фернан.

Она не встала, а только обернулась, улыбнулась и протянула ему свою крошечную ручку.

– Здравствуйте, мой друг, – проговорила она ласково и нежно.

Он бросился к ней как школьник.

– Наконец-то я вижу вас, – прошептал он, – наконец-то я снова вижусь с вами!

– Неужели же вы могли предполагать, безумный, что не увидите меня больше никогда?

– Человеку, который любит так, как я, малейшее облачко на горизонте уже представляется чем-то вроде урагана.

– Если так, – ответила она, улыбаясь, – то я могу вам сказать, что ураган прошел и даже выглянуло солнце.

И при этом она снова улыбнулась и добавила:

– Ну, а что вы скажете мне, если я сознаюсь вам в одной правде?

– Говорите!

– Ну, так я не "выходила из этого отеля и никуда не выезжала из Парижа.

Фернан удивился.

– Сегодня утром, – продолжала она, – я сидела у себя во втором этаже и из-за занавески наблюдала за вами, когда вы поехала верхом.

– И вы были так жестоки, что даже не воротили меня?..

– Да, была так жестока.

– Но за что же… в чем я провинился перед вами?

– Это был просто женский каприз, – ответила она, – но, впрочем, теперь вы уже прощены, а потому и не жалуйтесь.

– Разве вы ждете гостей сегодня? – спросил он.

– Я даю обед.

– Кому?

– Тс-с, – ответила она, – вы это сейчас увидите, мой друг, а теперь я вам могу сказать только то, что ожидаю сегодня такого гостя, для которого я бы хотела иметь хрустальный дворец, самые изысканные вина и самые лучшие кушанья.

– Гм, – заметил Фернан, – вы заинтриговали меня. В эту самую минуту лакей отворил двери в столовую и доложил:

– Кушанье подано!

– Вашу руку, мой друг, – сказала она, беря его за руку.

К своему удивлению, Фернан увидел, что в столовой накрыт стол на два куверта.

– Но, – проговорил он, – где же ваш гость?.. Она взглянула на него и улыбнулась.

– Мы будем обедать только вдвоем, – проговорила она.

Тюркуаза представлялась теперь Фернану прекраснее мифологической Гебы… она наливала ему вино, и он пил, глядя на нее… Мы можем, со своей стороны, сказать только то, что Фернан мало-помалу пьянел, а Тюркуаза сохраняла все свое хладнокровие и только для виду подносила стакан к губам.

Через два часа после этого они кончили обедать и вошли в будуар.

Здесь Тюркуаза вдруг сделалась серьезною и почти печальною.

– Что с вами? – спросил ее Фернан, пораженный этой тоской.

– Со мной? – сказала она. – Решительно ничего, мой милый друг.

– Но вы сделались так грустны.

– Может быть, от полноты счастья, – ответила она и глубоко вздохнула.

– Я уверен, однако, – заметил Фернан, – что вы что-то скрываете от меня.

Тюркуаза молчала.

– Женни! – вскрикнул молодой безумец, опускаясь перед ней на колени. – Вы плачете!

Она отвернулась от него. На ее ресницах блестели слезинки.

– Вы ошибаетесь, – прошептала она, – со мной ничего.

– Вы грустны, вздыхаете, плачете, что все это значит… или я не ваш друг?

Тюркуаза не отвечала и залилась слезами.

– Вы ничего не можете сделать, – наконец сказала она.

– Я?.. Я не могу ничего сделать?

– Нет.

– Но что же значат эти слезы?

– Нет, нет, – шептала она, – это положительно невозможно.

Фернан стоял перед ней на коленях и страстно целовал ее руки.

– Женни, – шептал он, – ответьте мне только на один вопрос…

Она молча кивнула головой.

– Вы страдаете?

– Может быть!..

– В таком случае скажите мне, что я должен сделать… и я, не расспрашивая вас ни о чем, сделаю все, что только нужно…

– Вы клянетесь мне в этом?

– Клянусь.

Она радостно вскрикнула и прошептала:

– О, какой ты благородный и добрый, Фернан, я буду любить тебя всю свею жизнь…

Но при этом она опять стала как бы колебаться.

– Ну что же мне делать, говорите скорей? – настаивал Фернан.

– Вот что… мне нужно спасти одного моего родственника, – наконец выговорила она, как бы преодолевая себя…

– Глупенькая! – заметил, засмеявшись, Фернан. – Вам, верно, надо денег?

Она закрыла свое лицо руками и ничего не отвечала. Фернан протянул ей руку.

– Глупенькая! – повторил он. – И ты плачешь из-за таких пустяков? Из-за денег? Говори скорее, сколько тебе надо денег, чтобы спасти твоего родственника?

– Огромную сумму…

– Но какую же?

– Пятьдесят тысяч франков, – простонала она жалобно.

Фернан так и расхохотался.

– Это такие пустяки! – сказал он. – Я дам тебе сейчас записку к своему банкиру…

– Нет, – прошептала она, – мне этого не нужно.

– Тебе не надо пятидесяти тысяч франков?

– Надо…

– Ну, так дай мне перо…

– Вы дали мне клятву не расспрашивать меня?..

– Я еще раз повторяю свою клятву.

– Ну, так слушайте же меня – мне не надо записки на пятьдесят тысяч франков.

– А что же надо?

– Просто акцептировать на эту сумму векселей…

– Но…

– Я не могу вам больше ничего сказать… не спрашивайте меня, зачем это…

– Ну, где же твои векселя?

– Я сейчас принесу их… подождите меня здесь несколько минут, – сказала она и проворно выбежала из комнаты.

Она улыбнулась ему при этом так, что он потерял и последние остатки своего благоразумия.

Гостиная уже не была освещена так, как перед обедом, и только топившийся камин слабо освещал окружавшие предметы. Около камина сидел человек, закутанный в широкий плащ, в котором при полусвете, царствовавшем вокруг него, с трудом можно бы было узнать сэра Вильямса.

Тюркуаза положила ему на плечо руку, наклонилась к нему и шепнула:

– Дайте векселя, он теперь готов на все. Негодяй открыл свой бумажник и подал ей пять гербовых бумажек.

– Вот, – сказал он, – когда будут подписаны, ты принесешь мне их обратно.

– Хорошо… а потом?

– Черт возьми! Потом ты воротишься к нему, чтобы разыграть и остальную часть этой комедии.

– Скажите лучше, трагедии, – прошептала Тюркуаза дрожащим голосом.

– Ну, ну, – пробормотал подлый Андреа, – а ведь, право, будет очень интересно посмотреть на драку этих людей, которые будут резаться на ножах… Леон – Геркулес, и если только де Камбольх дал ему надлежащий урок, то он в десять минут убьет Фернана.

– Боже! – прошептала Тюркуаза. – Что же будет тогда со мною?

– Во-первых, ты – спрячешься в своей уборной.

– А потом… он тоже убьет меня!

– Нет, потому что к тебе скоро придут на помощь..

– Ну, а последствия этой истории?

– Тебя арестуют, конечно, будут допрашивать, а потом будет совершенно ясно для всех, что у тебя зарезались два человека из-за одной только ревности… вот и все. Репутация твоя – несколько пострадает, но тебя опять скоро выпустят, а вследствие этого ты попадешь в большую моду у всех ослов и сумасшедших.

– Ах! – прошептала Тюркуаза. – Это ужасно, и я положительно не хочу.

– Полно, не глупи… ты знаешь, что у тебя выбора нет, – холодно ответил он.

Тюркуаза замолчала; она была убеждена, что сэр Вильямс убьет ее, если только она вздумает отказаться быть его сообщницей.

Она взяла векселя и вошла в будуар, где ждал ее Фернан.

Роше был пьян – вокруг него все вертелось, и хотя будуар был освещен только одной свечкой, но ему казалось, что их стоят десятки.

Впрочем, нужно здесь заметить, что в ожидании этой страшной драмы, подготовленной подлым Андреа, камин в будуаре не был затоплен, так что если бы пришлось задуть свечу, то вся комната осталась бы во мраке.

Тюркуаза положила перед Фернаном пять векселей, которые тот хотя и с большим трудом, но все-таки подписал.

Тогда Тюркуаза крепко пожала его руку и прошептала: «Благодарю тебя, мой милый друг, за того, кого ты спасаешь этим!»

Она взяла векселя, воротилась в гостиную и подала их сэру Вильямсу, который взял их и спокойно сложил.

– Хорошо, – заметил он, – теперь отправляйся, человек с ножом скоро придет.

Тюркуаза воротилась в будуар, а Андреа вынул бумажник, чтобы положить в него добытые векселя… но он вдруг задрожал, потому что ему послышалось сзади человеческое дыхание.

Он обернулся…

Потухавшее пламя бросало вокруг себя слабый свет; но тем не менее низкий негодяй заметил в двух шагах от себя неподвижную тень – а наверху этой тени две блестящие точки, светившиеся во мраке, как глаза тигра.

Неужели в эту минуту к Фернану явился спаситель?

Вернемся назад.

Мы, вероятно, помним, что когда Тюркуаза уехала в Париж, то Рокамболь и Вантюр возвратились назад в харчевню.

– Черт побери! – ворчал импровизированный трактирщик. – Пусть меня лучше повесят, если я только хоть что-нибудь понимаю из всего этого.

Рокамболь расхохотался.

– Почтеннейший, – проговорил он, – человек никогда не может знать всего и всего понимать, но, пожалуй, я тебе объясню, почему этот болван, перед которым мы разыгрывали всю эту штуку, может слышать – но не может двигаться и говорить.

– Я не верю в колдунов, – заметил скептически трактирщик.

– Вы никогда не были в Америке, Вантюр? – спросил Рокамболь.

– Никогда.

– Очень жаль, иначе бы вы знали, что там живут дикие люди, обладающие многими весьма дельными познаниями как в медицине, так и в свойствах различных корней и трав.

Вот эти-то милые люди и продали мне тот серый порошок, который я всыпал вчера в бордо и который имеет свойство парализовать на известное время все чувства за исключением одного слуха.

– Так. А долго ли этот болван будет наслаждаться таким положением?

– До завтрашнего вечера.

– Ну, а завтра?

– Это уж мое дело.

– Что же мы-то будем делать до тех пор?

– Сначала поужинаем, а потом ляжем спать… Через несколько минут после этого они привели свой план в полное исполнение.

Леон Роллан находился все в одном и том же состоянии. Он вспомнил случаи, что живых людей принимали за мертвых, и затрепетал.

Наконец, на другое уже утро дверь в его комнату отворилась, и к нему кто-то вошел.

– Каков! – пробормотал голос трактирщика. – Хорош, он все еще спит и даже не проснулся в эту ночь.

И Вантюр опять ушел.

– Он, вероятно, опять придет, – подумал Леон, – потом зайдет еще раза два или три и, наконец, подумает, что я умер.

Конечно, если бы летаргия Леона Роллана продлилась еще несколько часов, то он очнулся бы, верно, с поседевшими волосами и состарившись на десяток лет – но это ужасное положение прекратилось вдруг.

Сначала к нему возвратилось зрение, затем он нервно вздрогнул и почувствовал, что движение тоже возвратилось к нему.

Он вскрикнул.

На этот крик явился трактирщик.

– А, наконец-то вы проснулись, – заметил он.

– Где она?

– А вы, барин, славно спите, – продолжал трактирщик.

– Где она? – повторил еще раз Леон.

– Кто она?

– Дама, которая приехала со мной.

– Гм!.. надо предполагать, милейший, что она так же думала о вас, как и о всяком другом… она снова уехала в Париж.

Леон вскрикнул… итак, это была правда, что Тюркуаза уехала.

Он проворно вскочил с постели.

– Я хочу ехать тотчас же в Париж, – крикнул он и бросился на лестницу.

Проходя через кухню, он услышал сзади себя хриплый голос, кричавший ему: «Барин, если хотите ехать в Париж, то я живо свезу вас туда».

Леон обернулся и увидал вчерашнего почтаря в рыжем парике, который сидел у печки и спокойно покуривал себе трубочку.

– Давай, скорей лошадей!

– Подаю, только, барин, я съем здесь кусочек хлеба да выпью стаканчик вина. Эй! Вантюр!

Вошел трактирщик.

– Я еду на обратных и вот зараз отвезу и барина, а поэтому-то, милый друг, дай нам чего-нибудь поесть и выпить.

– Я не голоден, – заметил Леон.

– Все равно! Вам, вероятно, захочется пить, когда я вам расскажу тайну одной особы.

– Вы!

– Ну да. И почтальон сел к столу.

Последние слова почтаря взволновали всю кровь у Леона.

Несчастный безумец машинально сел за стол с почтарем, налил себе стакан вина и выпил. Ему хотелось узнать что-нибудь.

Трактирщик уселся рядом с ними и снова налил Леону вина.

– Что же вы знаете? – допытывался Леон.

– Ведь я, – начал почтарь, – был в услужении у этой госпожи.

– А!

– Да выпейте же, – угощал между тем добродушный трактирщик, беспрестанно подливая Леону вина.

– Этот господин, – продолжал почтарь, – настоящий мерзавец, он бьет напропалую эту развратницу и, вероятно, кончит тем, что добьет ее.

– А! – вскрикнул Леон, схватив со стола большой кухонный нож. – Тогда ему будет беда!

– Если бы этот негодяй умер, – продолжал почтарь, – то она была бы одной из самых счастливейших женщин, так как она сходит с ума от любви к вам.

– Если так, – вскрикнул опять Леон, – то я убью его.

Через час после этого Леон был страшно пьян.

На Леона, как и вообще на всех людей из простого звания, вино действовало убийственным образом, возбуждая в нем жестокость и свирепость.

Трактирщик с помощью Рокамболя усадил Роллана в экипаж, который помчался быстрее вихря в Париж.

Когда карета доехала до Рульской заставы, то столяр, благодаря тому, что Рокамболь не переставал поить его всю дорогу, был почти не человеком – опьянение сделало из него хищного зверя.

Карета быстро проехала предместье, повернула в улицу Виль л'Евэк и с шумом въехала во двор отеля Тюркуазы. ЙГ

– Идем! Идем! – шептал почтарь.

Леон, шатаясь, следовал за ним и яростно махал во все стороны длинным ножом.

Глаза его налились кровью, и вокруг него все представлялось в красном цвете.

На дворе отеля и на лестнице не было ни души. Почтарь шел вперед и указывал ему дорогу.

– Я уверен, – говорил он, – что он теперь там наверху вместе с ней.

Они прошли приемную комнату и подошли к будуару. Здесь они встретили лакея.

– Куда вы лезете? – крикнул он. Леон молча, грубо оттолкнул его.

– Мне нужно видеть барыню! – крикнул он.

– Их нет, или, лучше сказать, они теперь с барином…

Эти несколько слов окончательно взъярили столяра.

Он толкнул еще раз лакея и громко стукнул в дверь будуара.

– Отворите, отворите! Или я вышибу дверь, – заорал он во все горло.

– А теперь, – проворчал Рокамболь, – будь что будет… я же бегу…

Отдав векселя сэру Вильямсу, Тюркуаза снова вошла в будуар, где Фернан полулежал на диване, предавшись какому-то восторженному блаженству.

– Вы благородны и добры, мой милый друг, – шептала она, садясь около него, – в настоящую минуту есть на этом свете один человек, который выходит из этого отеля, благословляя вас.

– Этому человеку надо благословлять тебя, мой ангел.

– Боже! – шептала она. – Я еще никогда не была так счастлива, как теперь.

В это самое время во дворе послышался какой-то особенный шум… на лестнице раздались шаги и чьи-то голоса.

Шум этот заставил Фернана невольно вздрогнуть… он привстал со своего дивана.

– Господи! – вырвалось у Тюркуазы, и Роше не мог не заметить, как она побледнела и смешалась.

Прошло еще около двух минут, шум все усиливался и усиливался и наконец раздался у самых дверей будуара, где они сидели.

– Она дома, я хочу ее видеть, – раздалось за дверью. При этих словах Тюркуаза вскрикнула, бросилась к двери будуара и проворно заперла ее на ключ.

– Что вы делаете? – вскричал Фернан.

– Тсс! – едва слышно прошептала Тюркуаза.

В приемной в это время происходило что-то вроде борьбы, и наконец в дверь крепко и громко стукнули.

– Это он! – вскрикнула Тюркуаза.

– Кто он?

– Он! он! – говорила она в страхе. – Бегите… в эту дверь ради всего святого…

– Бежать? – вскрикнул в свою очередь Фернан. – Но кто же этот человек, который смеет таким образом врываться к вам… Бежать?!

– Он убьет вас! – прошептала она с ужасом, который ясно проглядывал во всех ее движениях.

– Женни, моя милая, – кричал между тем из-за двери чей-то яростный голос, – Женни, отвори мне… я тебя прошу… мне надо только его…

И дверь комнаты начала колебаться, уступая силе,

– Бегите, Фернан, ради Бога, – повторяла молодая женщина, – этот человек, который там, этот человек – любим мною!.. Я обманула вас… простите меня…

В эту минуту дверь отворилась, и Тюркуаза выронила из рук свечу, которая потухла.

В комнате стало темно.

Тюркуаза бросилась к дверям уборной, чтобы спрятаться в ней, но в эту минуту дверь уборной отворилась: на пороге стояла женщина со свечой в руке.

Мы настолько хорошо знаем сэра Вильямса, что, вероятно, не можем усомниться в его храбрости. Тем не менее при виде этой неподвижной тени, при блеске двух ярких точек он страшно смутился и невольно отступил.

Тень в свою очередь приблизилась. Сэр Вильямс отступал, а тень продолжала подходить все ближе и ближе.

– Кто вы? Что это такое? – спросил он с внезапным ужасом, которому никогда не поддавался.

Тень молчала, но чья-то железная рука схватила сэра Вильямса за горло, и в то же время негодяй почувствовал, что к его лбу приставляют что-то холодное. Он понял, что это было дуло пистолета. И почти в то же время женский голос сказал ему: «Мне надо векселя… или вы будете убиты…»

Этот голос заставил его вздрогнуть всем телом.

– Векселя! – повторила тень повелительным голосом, не отнимая пистолета от его лба.

Сэр Вильямс узнал по голосу Баккара и понял, что она не остановится и убьет его, если он не послушается. Он молча подал векселя.

Но Баккара, так как это была она. не выпустила шеи баронета, которую она сдавила ему левой рукой.

– В огонь, – сказала она, – сейчас же бросьте все это в огонь или вы погибли!..

Баронету было трудно дышать, он стоял, прислонившись к стене между дверью будуара и камином, в котором догорала последняя головня.

Сэр Вильямс молча бросил туда векселя, которые мгновенно вспыхнули и осветили гостиную, что дало возможность двум действующим лицам этой сцены несколько минут смотреть друг на друга.

Сэр Вильямс узнал в своей противнице Баккара. Но если сэру Вильямсу было не трудно узнать Баккара, то зато ему было почти невозможно узнать виконта Андреа.

Мнимый англичанин сразу понял, что он может спастись только посредством какой-нибудь хитрости. Сила в этом случае была положительно неприменима.

– А! – прошептал он своим хриплым голосом. – Мне душно!..

Баккара отпустила его и отскочила на два шага назад, все еще держа в руке пистолет.

– Милорд, – проговорила она совершенно спокойно, – если вы не желаете умереть сейчас же, то повинуйтесь мне.

– А! – возразил сэр Вильямс, все больше и больше приобретавший свое обычное хладнокровие и искавший выхода из этого затруднительного положения.

– Наклонитесь, – продолжала Баккара резким голосом, достаточно доказывавшим, что она сумеет заставить повиноваться себе, – возьмите с камина свечку и зажгите ее… Знаете… ведь рыбак видит рыбака издалека.

Баронет молча повиновался.

– Зажгите другую, – сказала Баккара, – я вообще люблю симметрию и желаю теперь, чтобы у нас горели две свечки.

Сэр Вильямс исполнил и это приказание молодой женщины.

– Теперь, – продолжала Баккара, – негодяй, который ворует при помощи развратницы два миллиона триста тысяч франков, не может быть без оружия, и у него, вероятно, есть кинжал.

Сэр Вильямс покачал отрицательно головой.

– Ну, – повторила Баккара, – торопитесь же, милорд, и бросьте свою игрушку.

И, заметив, что он еще колеблется, она подняла свой пистолет и сказала:

– Ну, я целю в голову – Сэр Вильямс понял, что ему остается жить только несколько минут, если он вздумает еще колебаться, а потому он торопливо расстегнул свой сюртук, вынул из кармана кинжал и бросил его к ногам Баккара. г Молодая женщина наступила на него ногой и продолжала держать в руке пистолет.

– Она довольно сильна, – думал он, – лишь бы только она не узнала меня и отпустила, – затем он громко добавил: – Я бедный карманник, и, право, будет гораздо лучше, если вы отпустите меня… И без того уже печально лишиться всех этих векселей.

Между тем Баккара продолжала вглядываться в него и думала: я глубоко убеждена, что это Андреа, несмотря на все его новое превращение. Он не мог изменить в себе только одного своего взгляда, и я по этому-то взгляду и узнала его… но я не должна подавать вида, что узнаю его…

И, не переставая смотреть на него, она добавила:

– Я отлично вижу, что вы ловкий карманник, то есть просто английский плут, перед которым наши доморощенные французские плуты совершенно пасуют, но я все-таки не вижу данных для того, чтобы «-мне следовало вас отпустить.

Сказав это, она отступила еще на два шага и, достигнув двери, стукнула в нее два раза.

Эта дверь отворилась, и в гостиную вошел человек.

Он был высокого роста, молод и, подобно Баккара, держал в руке пистолет.

– Мой милый граф, – сказала она, – вот человек, которого я вам поручаю и оставляю его под вашей стражей.

– Хорошо, – ответил ей граф Артов.

Граф сделал шаг к своему пленному и холодно взглянул на него.

– Милостивый государь, – сказал граф, – я никогда не изменяю своего решения. Потрудитесь сесть вот там в амбразуре этого окна и сидите спокойно… Если вы пошевелитесь, то я пущу вам пулю в лоб.

– А я не пошевелюсь. – прошептал мнимый англичанин и сел на указанное ему место.

Тогда Баккара направилась к камину, взяла с него свечку и отворила дверь в спальню Тюркуазы, соединявшуюся с будуаром и уборной.

Итак, в ту минуту, как Леон Роллан приходил в бешенство, а Фернан вставал со своего места, пораженный и отрезвленный внезапным цинизмом Тюркуазы, – итак, в эту-то минуту дверь уборной отворилась и осветила всю сцену… В эту-то минуту на пороге уборной показалась женщина со свечой в руке… при виде ее растерявшаяся Тюркуаза отступила назад и вскрикнула от ужаса!..

В будуаре произошла сцена поразительная и ужасная. Два человека встретились лицом к лицу на близком расстоянии: один из них был бледен, с блуждающим взором; волосы его были растрепаны, и он яростно махал ножом во все стороны. В дверях стояла Баккара, распространяя вокруг себя свет, и казалась в эту минуту ангелом примирения. Несколько в стороне находилась Тюркуаза… ее лицо было искажено от ужаса, и она уже полагала, что теперь настал ее последний час.

Первое чувство двух людей, движимых обоюдною, ненавистью, всегда заставляет их взглянуть друг на друга.

Свет, распространившийся по всему будуару, остановил внезапный порыв Леона, который бросился к человеку, решившему, что это последняя ночь в его жизни. Фернан, со своей стороны, тоже взглянул на своего соперника. Взгляды их встретились… Оба они вскрикнули ужасно, дико, невыразимо, так, как могли бы вскрикнуть только отец и сын, встретившись лицом к лицу с оружием в руках.

– Фернан! – вырвалось у столяра, и нож вывалился у него из рук и упал на пол.

– Роллан! – вскрикнул в свою очередь Роше и отступил назад, пораженный глубоким ужасом.

Эти два человека были друзьями, связанными десятилетней дружбой.

В эту минуту к ним подошла Баккара, которую они оба тотчас же узнали. Она молча поставила свечу на стол – на тот стол, где Фернан только что подписал свое разорение. Затем она своею сильною и крепкою рукой схватила за руку Тюркуазу и бросила ее на колени между двумя людьми, которые чуть было не зарезались из-за нее.

Поза, жесты, взгляд Баккара были настолько величественны и повелительны, что ни Фернан, ни Леон, которые за несколько часов перед этим умерли бы за улыбку их идола, не нашли ни слова, ни движения, чтобы защитить ее и протестовать против такого грубого и энергического вмешательства Баккара.

– Бедные безумцы! – проговорила наконец она, пожимая плечами, и, подняв нож, выпавший у Леона, она приставила его к горлу Тюркуазы.

– Выбирай, – решительно и твердо сказала Баккара, – или полное признание во всем или смерть.

Леон и Фернан стояли неподвижно и молча смотрели на то, что происходило перед их глазами.

– Ну, змея! – продолжала Баккара. – Признавайся же скорей Леону Роллану, что ты хотела увезти его сына только для того, чтобы отдать его в воспитательный дом, и что все происшедшее в последнюю ночь было только одной комедией, и что ты же вооружила его руку против Фернана. Признавайся, или я тебя тотчас же убью. – и при этом она надавила на нож…

– г Признаюсь, что все это чистая правда, – прошептала растерявшаяся и испуганная Тюркуаза.

Леон глухо вскрикнул.

– А теперь, – продолжала Баккара, – теперь признавайся Фернану, что ты заставила его подписать векселей не на пятьдесят тысяч франков, а на два миллиона, что ты привлекла его сюда для того, чтобы убить, и что ты продала его жизнь за триста тысяч франков.

Фернан пришел в ужас.

– Ну, Признавайся же, – резко проговорила Баккара.

– Это правда, – прошептала опять Тюркуаза.

– А теперь, – добавила повелительно Баккара, – скажи им имя того чудовища, орудием которого ты была.

Но Тюркуаза ответила ей только каким-то странным хохотом.

Баккара толкнула его ногой.

– Сумасшедшая! – проговорила она. – Теперь она больше уже ничего не ответит.

Баккара бросилась к двери, ведущей из будуара в гостиную, и обернулась к молодым людям.

Фернан и Леон, казалось, едва понимали, что случилось, и стояли как две статуи.

– Идемте же, – крикнула им Баккара, – идите же оба, я покажу вам человека, который так давно уже преследует вас во мраке… Идемте… Идемте – он там… я сорву с него маску перед вами. Вы убьете его, как убивают бешеную собаку… Идемте же! – повторила она еще раз громким голосом.

Она с шумом растворила дверь в гостиную… но в ту же минуту раздался выстрел… затем глухой крик, и" Баккара отшатнулась назад.

– Неужели, – подумала она, – совершилось наконец правосудие, и граф Артов убил проклятого Андреа?..

Но нет – наказание еще не настигло этого великого преступника, и. казалось, провидение ожидало, когда он закончит свои злодеяния, чтобы поразить его своим беспощадным бичом.

Вот что произошло.

Когда граф Артов остался с сэром Вильямсом, то ни один из них не пропустил ни одного слова из сцены, происходившей в соседней комнате.

Была минута, когда сэр Вильямс, никогда ничего не боявшийся, струсил и понял, что его положение больше чем отчаянное, так как его бывшие жертвы беспощадно убьют его.

Что же оставалось ему делать?

Граф охранял единственный выход между двух опасностей: в сомнительной смерти от пули и несомненной от ножа, вложенной Рокамболем в руки Леона Роллана, – предстоял выбор.

Сэр Вильямс не колебался.

Граф стоял перед дверью, а он находился в амбразуре окна, ставни которого не были закрыты.

Андреа решился…

В ту минуту, как отворилась дверь будуара, в этот момент он живо отворил окно и выпрыгнул в него.

Граф спустил курок… раздался выстрел, и негодяй исчез в облаке дыма.

– Где он? Умер? – вскрикнула Баккара. Граф молча указал ей на открытое окно.

Баккара вздрогнула и несколько минут находилась в глубоком отчаянии.

Но вдруг она подняла голову, глаза ее снова оживились и заблистали, а лицо приняло обычное спокойное выражение. Она вздохнула и прошептала:

– Надо начинать игру снова. Не вечно же этот негодяй будет ускользать от меня…

Затем она обернулась к Фернану и рассказала ему, что все то, что произошло с ним и с Ролланом. было устроено нарочно с целью погубить их обоих.

– Я узнала это, – добавила она, – от горничной, которую я подкупила.

– А! – вскрикнул тогда Роллан. – Теперь только я все понимаю; но… этот человек!

– Какой?

– Который приезжал за Тюркуазой и хотел убить меня.

– Это был третий актер; вас обманывали обоих, и развязка этой комедии без меня была бы кровавая.

Они оба вздрогнули.

– Идите же, бедные безумцы, – проговорила Баккара, – и возвращайтесь к истинному счастию… и предоставьте, – добавила она с волнением, – заботу охранять вас тем людям, у которых нет в этом мире ни детей, ни любви…

Посмотрим теперь, что делал несколько часов тому назад граф де Шато-Мальи.

Мы помним, что после ухода сэра Артура от молодого графа этот последний написал к госпоже Роше, прося ее позволенья быть у нее.

Это было как раз за несколько часов до только что описанных нами потрясающих сцен, театром для которых послужил отель в улице Виль л'Евэк.

В восемь часов вечера граф де Шато-Мальи был у Эрмины Роше, которая видела в нем самого искреннего и доброго друга.

Он молча поцеловал поданную ему Эрминой руку и остановился перед нею.

– Боже! – заметила она, – что с вами, граф, вы так бледны? Уж не случилось ли какого-либо несчастия?

Он покачал головой и опустился на колени.

– Успокойтесь, я пришел поговорить с вами и открыть вам страшного преступника.

– Преступника? – переспросила она, не доверяя своим ушам.

– Да, меня самого…

– Вы просто с ума сошли, – заметила она, улыбаясь, – но в чем же состоит ваше преступление?

– Оно не имеет даже названия.

– Но что с вами?

– Вы только тогда поймете, – сказал он, – когда выслушаете меня.

– Я вас слушаю, хотя, право…

– Вы скоро убедитесь в том, что я говорю правду. Но позвольте мне раньше всего задать вам один вопрос?

– Задавайте.

– Не встречали ли вы где-нибудь и когда-нибудь англичанина по имени сэр Артур Коллинс, он ходит постоянно в синем фраке и нанковом жилете.

– Да, сколько мне помнится, – ответила она, подумав, – я видела его однажды на бале у маркизы Ван-Гоп.

– И видели его только там?

– Да.

– Вы никогда не встречали его раньше?

– Никогда.

– В таком случае он нагло лгал, – заметил граф, – и это чрезвычайно странно.

Эти последние слова удивили до крайности госпожу Роше.

– Что вы этим хотите сказать? – спросила она.

– Он уверял меня, – ответил граф де Шато-Мальи, – будто бы он любил вас и долго преследовал своим обожанием.

Она невольно улыбнулась.

– Он просто фат, – сказала она, – и я только раз видела его.

Но граф продолжал быть мрачным. – Нет ли у вашего мужа врагов? – спросил он.

– Не думаю, – ответила она, – Фернан очень добр для того, чтобы иметь врагов.

– Однако, – продолжал граф, – я уверен, что у вас или у него есть ужасный и смертельный враг.

– Боже! – прошептала Эрмина.

– И этот-то враг, – продолжал он. – это не кто иной, как сэр Артур Коллинс!..

– Это немыслимо! – заметила Эрмина.

– Однако – это верно…

– Но ведь это человек, которого я почти не знаю…

– Может быть, ваш муж знал его?

– Нет, – сказала она, – этого не может быть… я теперь вспоминаю, как Фернан указал мне на него на бале у маркизы Ван-Гоп и сказал: «Вот странная личность!..»

– Непонятно! – подумал граф и рассказал Эрмине все то, что произошло между ним и сэром Артуром Коллинсом.

Эрмина слушала его с возрастающим удивлением, мысленно спрашивая себя, не бредит ли он и возможно ли, чтобы этот человек мог быть виновен перед нею.

Сначала она не находила даже слов для ответа и смотрела на графа де Шато-Мальи с грустным удивлением.

– Женщина, на которую я осмелился поднять свой дерзкий взгляд, – продолжал тихо граф, – были вы…

Эрмина продолжала молчать.

– Англичанин сказал мне, – говорил между тем граф де Шато-Мальи, – что женщина, за которой я должен ухаживать, будет именно та, муж которой поссорится в этот вечер из-за карт.

Эрмина вздрогнула.

– Итак, вы видите, – продолжал граф, – что сэр Артур знал наперед, что произойдет… да, я негодяй и достоин вполне вашего презрения… но раскаяние мое искупает мою вину, и на этот раз я вас спасу.

В его голосе было столько искренности, безнадежности и угрызений совести, что молодая женщина была глубоко тронута.

– Послушайте, – сказала она, – встаньте, ваше раскаяние исправляет и сглаживает вашу вину.

Граф де Шато-Мальи радостно вскрикнул.

– О, теперь, – сказал он, – этот человек может обесчестить меня.

– Обесчестить вас? – проговорила она с ужасом.

– Да, – ответил граф и рассказал ей всю сцену, которая произошла вчера между ним и сэром Артуром.

Когда он замолчал, Эрмина протянула ему руку.

– Граф, – сказала она, – я вас охотно и от всей души извиняю… Хотите остаться моим другом?

Граф молча опустился перед ней на колени.

– Вы ангел доброты и невинности, – прошептал он.

– Нет, – заметила она с ласковой улыбкой, – я не ангел, а просто честная женщина, не забывающая своих обязанностей.

И она подняла его и посадила около себя.

– Вы меня назвали своим другом, – сказал он, – так позвольте же доказать мне это на деле и отдать свою жизнь до последней капли крови за исправление моей ошибки.

Она грустно покачала головой.

– Фернан, – проговорила она, – бедный больной… и его излечение может быть только со временем… Будем ждать и надеяться.

– О, вы правы, – прошептал граф, – надейтесь, так как положительно немыслимо, чтобы не настал тот час, когда он почувствует, что истинное счастье возможно только у ваших ног…

И, сказав это, граф поцеловал руку Эрмины и, простившись с ней, уехал домой.

– Мне кажется, – прошептал он, – что я остался по-прежнему честным человеком.

Когда граф вышел, Эрмина залилась слезами.

Она провела одна остаток этого вечера… Как мы знаем, он обедал у Тюркуазы.

Часу в десятом вечера раздался звонок и заставил невольно вздрогнуть молодую женщину. Вскоре послышались знакомые шаги, и на пороге комнаты показался Фернан. Он направился прямо к молодой женщине и опустился перед ней на колени.

– Если я поклянусь вам теперь, – прошептал он, рыдая, – посвятить всю свою жизнь на исправление тех мучений, которые я причинил вам, – простите ли вы меня тогда и будете ли меня опять любить?

Она вскрикнула и страстно обняла его.

Счастье снова входило под кров Фернана и Эрмины.

Мы потеряли из виду сэра Вильямса с той самой минуты, когда он выпрыгнул в ок" но, рискуя сломать себе ноги. Но и на этот раз судьба была за него, он соскочил самым благополучным образом и, не раздумывая, отправился на квартиру к Рокамболю, который, как мы уже знаем, счел за самое удобное возвратиться к себе домой еще в начале той трагедии, которая произошла в отеле Тюркуазы. Сэр Вильямс застал своего достойного ученика сидящим в мягком кресле и спокойно покуривающим сигару.

– Я нисколько не забочусь об участи моего хозяина, – думал он, – вероятно, он уже ушел с векселями… Тюркуаза тоже как-нибудь поладит с убийцей – а мне положительно нечего было там делать.

Это спокойствие ученика сразу показало сэру Вильямсу, что он ничего не подозревает о том, что произошло.

Рокамболь в свою очередь, видя бледность сэра Вильямса, невольно вскрикнул:

– Боже, дядя, что с вами? Что случилось?

– То, что мы разбиты… – Разбиты?..

– Женщиной, – добавил сэр Вильямс с горькой иронией.

– В самом деле, – пробормотал Рокамболь, побледнев от ужаса при одной только мысли о том поражении, которое потерпел сэр Вильямс, в гений которого он так глубоко верил.

Несколько минут продолжалось глубокое молчание.

– Да, – вздохнул через несколько минут сэр Вильямс, догадываясь о том, что происходило в душе его ученика, – мы побиты женщиной, но еще ничего не потеряно, и я, клянусь адом, выиграю это дело.

Тогда он рассказал в нескольких словах все, что произошло.

Рокамболь выслушал его до конца и ни разу не перебил.

– Действительно, – заметил он, когда сэр Вильямс остановился и успокоился, – Баккара вполне дельная баба, от которой нам необходимо отделаться как можно скорее.

– Это и мое мнение, и вслед за ней нужно отправить туда же Армана де Кергаца.

– Гм, – пробормотал Рокамболь, – я начинаю предполагать, дядя, что вы страдаете мономанией мести.

– Что?

– Я говорю, что вы страдаете мономанией, – повторил еще раз сухо Рокамболь.

Сэр Вильямс вздрогнул, взглянул на Рокамболя и замолчал.

– Вы даже забываете из-за мести действительность… нам, бедным смертным, право, не следует думать так много о мести, когда гораздо выгоднее заниматься денежными делами.

– Что ты этим хочешь сказать?

– То, что вы жалеете больше о том, что нам не удалось уничтожить Роше и Роллана, чем о потере двух миллионов.

– Это правда, – пробормотал сэр Вильямс, – но я их так ненавижу!

– Все это так, – продолжал, нисколько не смущаясь, Рокамболь, – но ведь нельзя же нам из-за всякой дряни бросать серьезные дела… положим, что вы можете иметь право мстить Арману де Кергацу, который отнял у вас двенадцать миллионов франков, но с какой же стати нам забывать теперь наши интересы ради каких-нибудь Фернанов, Ролланов и тому подобных личностей, которыми мы могли бы заняться в свободное время.

И, сказав это, Рокамболь посмотрел самым вызывающим взглядом на своего начальника.

– Что же, наконец, нужно, по-твоему, делать? – спросил его сэр Вильямс.

– Черт побери, да думать о пяти миллионах прелестной Дай Натха.

Эти слова окончательно возбудили деятельность сэра Вильямса.

– Это верно, – сказал он.

– Нам нужно торопиться, дядя.

– Сколько дней тому назад Дай Натха приняла ад?

– Завтра будет четыре дня.

Сэр Вильямс подскочил на своем месте.

– Черт побери! – вскрикнул он. – Ты вполне прав, племянник, что я все позабыл из-за этой ревности, и если только маркиза не умрет в течение этих трех дней, то тогда миллионы Дай Натха отправятся вслед за этими векселями.

– Итак, дядя, – заметил Рокамболь, – оставим на время Баккара в покое.

– Да, это нужно так сделать.

– Кстати, узнала она вас?

– Нет.

– А как вы думаете, подозревает она вас?

– А, ну это совсем другое дело, я ничего не могу сказать ни за, ни против – эта женщина держит себя очень таинственно.

– Эта таинственность будет скоро разоблачена.

– Кем?

– Шерубеном.

– Ты думаешь?

– Положительно… он был у нее уже два раза, и всегда по вечерам.

– Боже! – воскликнул сэр Вильямс. – В таком случае это ясно, что мы разгаданы.

– Почему так?

– Да потому что Баккара, может быть, уже напала на следы дела Ван-Гоп. Неужели ты думаешь серьезно, что она может любить Шерубена?

– Черт побери! – проворчал Рокамболь. – Об этом нужно подумать.

Сэр Вильямс молчал и сидел задумавшись.

– Мое мнение, – проговорил он наконец, – что нам необходимо как можно скорее отделаться от Баккара, иначе мы погибли.

– Аминь! – произнес Рокамболь.

– Мой милый друг, – начал через несколько минут сэр Вильямс, – ты видишь, что я опять сделался, как ты говоришь, вполне положительным человеком.

– Вот как, – пробормотал Рокамболь насмешливым голосом.

– Ну-с, итак, я предполагаю, что нам необходимо поскорее отделаться от Баккара… теперь надо только придумать средство для этого.

– Средство… да просто – удар кинжала.

– Это довольно опасно – сперва надо найти для этого опытного человека, так как я предполагаю, что ни я, ни ты не согласишься лично устроить это.

– Конечно… нет.

– Затем… убийство Баккара у нее на квартире и убийство Ван-Гоп могут, наконец, заставить полицию взглянуть посерьезнее на эти дела и, быть может, вынудить нас скрыться.

– Не задушить ли ее?

– Ну – это тоже неудобно. – Отравить?

– Да, – ответил сэр Вильямс, кивая головой.

– Это довольно трудно, дядя.

– Ты думаешь?

– Во-первых, у нас нет ни малейшей возможности действовать в отеле улицы Монсей. Вся прислуга Баккара предана ей.

– Это подробности.

– Которые в моих глазах, – ответил Рокамболь, – представляют собой известную важность.

– Ты забываешь Шерубена.

– Черт побери, это важно.

– В каком отношении?

– Вы думаете о Шерубене, желая воспользоваться его услугами при отравлении Баккара.

– Да.

– Напрасно.

– Почему так?

– Да потому, что он хочет выиграть свое пари – а если Баккара умрет, то он потеряет пятьсот тысяч франков и попадет в руки графа Артова.

Сэр Вильямс улыбнулся.

– Ты все еще молод, – заметил он.

– Однако я говорю чистую правду.

– Конечно, это могло бы быть правдой, если бы мы имели глупость сказать Шерубену: ваша Баккара стесняет нас, а потому избавьте нас от нее; но ведь можно сделать так, что и Шерубен не будет знать про это.

– Например, я бы желал знать, как вы это сделаете?

Тогда сэр Вильямс сообщил ему свой план, состоящий в том, чтобы подбавить в флакон с духами несколько капель яду, один запах которого отравляет сразу человека.

– Ты скажешь Шерубену, – добавил он, – что если она только понюхает из этого флакона, то мгновенно влюбится в него.

– Вот это отлично, – вскричал Рокамболь, – это великолепная мысль, за которую я приношу вам искреннюю благодарность и дань уважения.

– А теперь, – окончил сэр Вильямс, – поговорим немного о серьезных делах.

– Вы хотите говорить о Дай Натха?

– Да.

– Не должен ли я побывать у ней?

– Конечно… я тебя снабжу сейчас же инструкциями. Мы увидим вскоре, какой ужасный план составил этот негодяй.

На другой день после этого, утром, когда Шерубен только что собирался выйти из дому, ливрейный лакей подал ему небольшую записочку.

Молодой человек сел в кресло и, развернув письмо, пробормотал:

– Это, вероятно, от Баккара!.. Он не ошибся.

«Я довольна вашим поведением, – писала ему молодая женщина, – а в особенности тем, что вы сознались публично в клубе в бестактности вашего пари, а потому я хочу немного вознаградить вас. Сегодня вечером в одиннадцать часов калитка моего сада не будет заперта».

– Черт побери, – пробормотал опять Шерубен, – хотя это письмо и не подписано, но я вижу в каждой его букве имя Баккара… Мне сдается, что я выиграл пари… и если только граф Артов настоящий дворянин, то он отсчитает мне завтра пятьсот тысяч франков.

И, положив это письмо в карман, он уже собирался выйти из дому, как резкий звонок в прихожей заставил его отложить свое намерение.

– Я готов держать пари, – подумал он, – что это виконт.

Он был прав: дверь отворилась и вошел Рокамболь. – Здравствуйте, дорогой мой, – сказал он, протягивая руку Шерубену, – как идут дела?

– Отлично, – ответил самодовольно Шерубен.

Рокамболь улыбнулся и опустился в кресло.

– А, – заметил Шерубен, – вам, вероятно, нужно поговорить о чем-нибудь?

– Да, мой милый.

– Серьезно?

– Даже очень… но это дело всего десяти минут… а потом, если вы желаете, мы проедем в Булонский лес.

– Ион! – крикнул Шерубен. – Оседлай мне лошадь! Грум мгновенно исчез, чтобы исполнить приказание своего господина.

Шерубен сел напротив своего посетителя.

– Я вас слушаю, – сказал он.

– Мой милый, – начал виконт, – вы возьмите перо и напишите то, что я вам продиктую.

– Кому?

– Маркизе.

– А!

Шерубен был несколько неуверен в отношении победы над маркизой, которая представлялась ему образцом добродетели.

Он молча подошел к столу и взял перо.

Рокамболь начал диктовать.

«Милостивая государыня! Если бы один из смертных умолял вас ради его жизни и всего того, что только есть для него дорогого в этой жизни, – о том, о чем я вас хочу просить, – вы бы, конечно, не смели отказать ему, так как вы добры, как какой-нибудь ангел».

– Ну, это довольно чувствительное послание, – заметил Шерубен.

Рокамболь не слушал его и продолжал диктовать: «А между тем я весь дрожу, боясь, что вы откажете тому, кто имел смелость писать вам эти строчки.

Но между тем дело идет не о моей жизни или о моем счастье, а о существе слабом, беззащитном – о женщине – может быть, моей матери…»

– Постойте! – вскрикнул Шерубен. – У меня есть, оказывается, мать?

– Кажется, – ответил ему, смеясь, Рокамболь, – пишите.

Шерубен снова взялся за перо.

«Это слабое существо, – продолжал диктовать Рокамболь, – покинуто всеми и останется положительно одно в ту минуту, когда я покину навсегда Европу, – вот почему я вас осмеливаюсь умолять теперь позволить мне видеться с вами завтра в восемь часов вечера у госпожи Маласси. Послезавтра я уезжаю в Гавр, откуда отправлюсь в Индию… Я умоляю вас теперь на коленях исполнить мою просьбу и надеюсь на благородство вашей души».

– Однако это, право, замечательная мелодрама, – вскричал Шерубен, дописав последнюю строчку этого письма.

– Это верно, – согласился с ним Рокамболь, – но она произведет все-таки порядочный эффект.

– Вы предполагаете?

– Я положительно уверен в этом.

– И маркиза приедет?

– Конечно.

– Но… ведь у меня нет матери!..

– Да ее и не нужно.

– Почему?

– Потому что, как только приедет маркиза, вы броситесь перед ней на колени и скажете ей следующее:

– А вот, наконец, и ты, мой дорогой ангел, как я счастлив увидеть тебя опять.

– Маркиза, конечно, не ожидает подобной встречи, а потому будет сильно поражена этим и, вероятно, не станет вам возражать, а вы между тем будете продолжать.

– О, как я страдаю, когда не вижу тебя… Всякий раз, когда мы расстаемся до нового свидания, мое сердце разрывается на части.

– Но, – заметил Шерубен, – она уничтожит меня своим взглядом.

– Ей недостанет времени.

– Почему?

– Потому что через стеклянную дверь соседней комнаты будет произведен выстрел, который размозжит ей голову.

Шерубен вздрогнул.

– О, будьте вполне спокойны, – заметил прехладнокровно Рокамболь, – маркиз Ван-Гоп лучший из всех стрелков, которых я только знаю, и вы можете быть уверены, что он не убьет вас нечаянно.

– Но, – возразил Шерубен, – когда он убьет свою жену… то и меня будет ожидать та же участь?

– Нет.

– Но ведь это так должно быть.

– Положим… но он поклялся не трогать вас.

– Это успокаивает меня.

– Да и к тому же у вас будет вполне достаточно времени, чтобы бежать… у дверей будет ожидать почтовая карета… вы сядете в нее и отправитесь в Гавр, где и подождете меня, а оттуда мы проедемся с вами по Англии.

– Отлично.

– Но, кстати, что ваше пари?

– Тсс! – пробормотал Шерубен. – Сколько мне кажется, то оно выиграно.

– Как! Вы надеетесь? Шерубен вынул письмо Баккара.

– Прочтите, – заметил он, подавая, его Рокамболю. Виконт прочел его и возвратил тотчас же назад.

– Мой друг, – сказал он, – вы не боитесь ловушки?

– Боже мой! Какой ловушки?

– Баккара в глубине своей души должна ненавидеть вас… Ведь вы держали об ней пари?

– Мой милый, – ответил совершенно спокойно Шерубен, – женщины прощают всегда смелость… Баккара сходит с ума от меня.

– Что же из этого… на вашем месте я бы не надеялся. Фат только пожал плечами.

– Полноте, – сказал он, – вы не знаете женщин… Если бы Баккара не была искренна и я не произвел на нее впечатление, то она бы не потребовала от меня, чтобы я отказался от этого пари.

– Итак, она убеждена, что этого пари больше не существует?

– Конечно. Она хочет сохранить графа и его миллионы… этот граф представляет собой для нее прозу жизни, а я – поэзию ее сердца.

– Но пари все еще существует?

– Тайно.

– И вы надеетесь выиграть пятьсот тысяч франков?

– Конечно!..

– В таком случае, – заметил Рокамболь совершенно спокойно, – позвольте мне сделать вам небольшой подарок.

– Делайте…

– Я привез с собой из Америки особенную туземную эссенцию, которая распространяет великолепное благоухание вокруг себя и вместе с тем замечательно возбуждает нервную систему, располагая человека к приятному и веселому состоянию духа, что бывает очень полезно в таком положении, как ваше!..

– Конечно, – заметил Шерубен, – и ваш подарок для меня дорог.

– У меня есть еще один флакон… я вам пришлю его завтра… вы подарите его Баккара как какую-нибудь драгоценность и порекомендуете ей убедиться в том, понюхав этой эссенции… она из одного только женского любопытства понюхает.

– Вероятно, – заметил, улыбаясь, Шерубен.

– В особенности, – продолжал Рокамболь, – не нюхайте сами – иначе вы рискуете разоблачить все наши тайны… смотрите же, исполните в точности все, что я вам сказал.

– Будьте спокойны, но госпожа Маласси?

– Ее не будет дома… так что вы будете наедине с маркизой… Все это уже отлично обдумано и подстроено-

– Так!

– Итак, мой дорогой, – закончил Рокамболь, – отправимся теперь, если вы желаете, в Булонский лес. На обратном пути мы заедем ко мне, и я дам вам этот дорогой флакон.

Молодые люди сошли вниз и, сев на лошадей, отправились, через Елисейские поля, в Булонский лес.

Вечером в этот же день Оскар де Верни отправился в свой клуб… Граф Артов был уже там.

Шерубен раскланялся с ним.

Через две минуты после этого они встретились вместе с ним в курительной комнате.

Шерубен опять поклонился ему.

– Вы имеете что-нибудь сказать мне? – спросил его вежливо, но довольно гордо граф.

– Мне хотелось, граф, напомнить вам о нашем пари.

– Я держу его.

– Мне вот это-то и хотелось знать, потому что, сколько мне кажется, я выиграю его.

– А… – заметил совершенно спокойно граф.

Шерубен подал ему письмо, полученное им в этот день утром, и спросил:

– Вы, вероятно, знаете руку Баккара?

– Даже отлично.

– Так вы теперь узнаете ее.

– Нет… вы ошибаетесь, сударь. Шерубен удивился.

– Как! – проговорил он. – Это не ее рука?

– Нет, – ответил с глубоким убеждением граф.

– Но ведь нельзя же сомневаться, что это письмо от нее?

– Может быть… конечно, она могла, из благоразумия, попросить написать это письмо свою приятельницу или даже просто свою горничную.

Это было так правдоподобно и так походило на женские привычки, что убеждение Шерубена нисколько не поколебалось.

– Очевидно, – сказал он, – что если Баккара не писала сама, то, по крайней мере, заставила писать за себя.

– Может быть, – подтвердил опять граф.

– Итак, вы теперь думаете, что проиграете пари?

– Ну, нет еще…

– Как! – вскрикнул удивленный Шерубен.

– Очень просто… для того, чтобы я это думал, необходимо, чтобы я слышал, как Баккара скажет вам, Шерубену: «Я вас люблю».

– Но можете ли вы как-нибудь спрятаться у нее?

– Очень легко… я подкуплю ее горничную и при посредстве ее спрячусь к ней в уборную… Баккара, по всей вероятности, примет вас в своем будуаре.

– А когда вы услышите это знаменательное слово, то сочтете ли вы пари проигранным с вашей стороны?

– Да.

– В таком случае, – заметил нагло Шерубен, – советую вам написать вашему банкиру.

– Я сделаю еще лучше этого, – ответил граф, смотря на часы, – теперь ровно восемь – , она ждет меня в девять и, конечно, выпроводит ради вас еще до одиннадцати часов… я возвращусь домой, захвачу с собой пятьсот тысяч франков в банковых билетах и возвращусь потихоньку обратно к ней и спрячусь у нее в уборной… Если Баккара, как вы говорите, действительно любит вас, то вы возвратитесь от нее сегодня с пятьюстами тысячами франков.

Шерубен поклонился.

– Точно так же я возьму и свои пистолеты, – продолжал граф с таким хладнокровием, что невольно смутил Шерубена, – потому что если Баккара вас не любит и не она писала записку, которую вы мне сейчас показывали, то ваше пари проиграно, и я воспользуюсь своим правом, чтобы убить вас.

Шерубен невольно вздрогнул при этих словах, но так как он глубоко веровал в свою звезду, то быстро оправился от смущения.

– Вы правы, граф, – пробормотал он и поклонился.

– Прощайте, – ответил ему граф. Они раскланялись и разошлись.

Граф вышел из клуба и спокойно отправился сначала к себе, а потом к Баккара.

Шерубен вошел в игорную залу, проиграл около двух часов в вист и ровно в половине одиннадцатого встал со своего места и направился к выходу из клуба.

В дверях он столкнулся с Рокамболем.

– А! – заметил он. – Вы едете, верно, за пятьюстами тысячами франков.

– Да.

– Не забудьте только духов, которые я вам дал.

– Не беспокойтесь.

– Завтра мне положительно некогда, – добавил Рокамболь, – смотрите же не увлекитесь своим счастием и будьте к назначенному времени у госпожи Маласси.

– Будьте спокойны, я знаю хорошо свою роль и добросовестно сыграю ее.

– В эту минуту ваше письмо уже в руках маркизы… Прощайте, но не забудьте, что малейшая ошибка испортит все дело и через сутки вы будете убиты.

– Знаю, знаю!.. Прощайте.

Рокамболь вошел в клуб, а Шерубен вышел из него. Он отправился пешком до улицы Монсей и пришел туда ровно в одиннадцать часов.

Рука его сжимала склянку с духами, и он уже мысленно считал себя обладателем пятисот тысяч франков.

– Что это, – подумал он, – она пишет, что калитка будет отперта в одиннадцать часов, а на самом деле она заперта… подождем несколько минут.

Прошло около четверти часа, а калитка не отворялась.

– Тем хуже, – подумал он, – я звоню. И он действительно позвонил.

Калитка отворилась, и он вошел в дом к той, к которой он нес, сам того не зная, яд, данный ему виконтом де Камбольхом.

Ровно за час перед этим Баккара сидела в кабинете с графом Артовым.

Баккара рассказывала графу про Андреа и его мерзкие дела.

– Так вы узнали его вчера? – спросил граф.

– Да, по его взгляду, который он не может изменить… Андреа, – добавила она, – знает или, по крайней мере, должен знать Шерубена, и я уверена, что между ними есть какой-то отвратительный союз.

– Мы это узнаем, – сказал граф, – так как Шерубен умрет, если он только не выскажет нам всей своей тайны.

В эту минуту раздался звонок. Часы били одиннадцать с четвертью.

– Это он, – сказала Баккара и указала рукой на свою уборную.

Граф тихо встал, вошел в уборную и запер, за собой дверь.

Жидовочка спала, не раздеваясь, в этой же самой комнате, на диване. Она спала тем странным сном, во время которого Баккара советовалась с ней, как с каким-нибудь оракулом. Оставшись одна, молодая женщина опустилась на кушетку.

Но скоро дверь ее комнаты отворилась, и в ней показался Шерубен.

При виде ею Баккара пожала плечами.

– Как? – проговорила она. – Вы являетесь сюда без позволенья?

Шерубен невольно вздрогнул, но в эту минуту молодая женщина улыбнулась, и он принял эту улыбку за признак своего будущего торжества.

– Но, – заметил он, – разве я когда-нибудь ослушивался вас?

– Но ведь я сказала вам третьего дня, – возразила Баккара, – что я не хочу видеть вас раньше трех дней.

– Вы очаровательно притворяетесь.

– Я притворяюсь? Шерубен подал ей письмо.

– Что это? – спросила Баккара.

– Это мое оправдание.

Она прочла.

– Да кто же вам это писал?

– Вы…

– Я? Никогда!

– В таком случае вы, вероятно, продиктовали это письмо кому-нибудь, – пробормотал смущенный Шерубен.

Она ничего не ответила, и это-то молчание Шерубен счел за полупризнание и успокоился.

– В таком случае меня обманули и подшутили надо мной, – сказал он, – а так как я здесь…

– То и можете остаться, – докончила она за него и опять улыбнулась.

Шерубен почувствовал тогда, что пятьсот тысяч франков находятся уже в его кармане.

– Положительно, – подумал он, – духи моего друга виконта совершенно не нужны, но раз уже они со мной, то нужно воспользоваться ими.

И при этом он вынул из кармана пузырек с духами.

– Что это? – спросила Баккара, невольно вздрогнув.

– Это смиренный подарок, который я повергаю к вашим ножкам, – ответил Шерубен и подал ей герметически закупоренный флакон.

Баккара взяла его и посмотрела на него на свет. – Что в нем такое? – спросила она.

– Индийская эссенция, – ответил Шерубен, голос которого невольно дрожал.

– Для чего она?

– Для туалета… она распространяет вокруг себя великолепный запах.

Подозрение невольно промелькнуло в голове Баккара.

– Это какое-нибудь наркотическое средство, – подумала она, и при этом перед ней встала тень сэра Вильямса.

– Нужно посмотреть, – проговорила она и, сделав вид, что хочет открыть флакон и понюхать, неожиданно приостановилась и громко сказала: – Однако я положительно забываю свои дела с вами… погодите, я сейчас же вернусь.

И сказав это, она улыбнулась и вошла в свою уборную.

Там сидел граф Артов, перед которым лежали две пары пистолетов.

– Тсс! – прошептала молодая женщина, указывая на флакон.

Затем она нагнулась к дивану, где спала маленькая жидовочка, и, положив руку на ее голову, сказала:

– Я тебе приказываю видеть.

Ребенок пошевелился, вытянулся, но не открывал своих глаз. Он спал сном ясновидящих.

– Смотри, – повторила Баккара настоятельным тоном, – туда, в ту комнату, – и при этом она указала на стену, за которой сидел Шерубен.

Ребенок сделал испуганный жест.

– Что ты видишь? – спрашивала молодая женщина.

– Человека, который был в беседке, – ответила маленькая жидовочка.

– Это верно, – прошептала Баккара, между тем как граф смотрел с немым изумлением на эту сцену.

Затем Баккара сунула флакон в руки ребенка и спросила:

– Кто мне дал это?

– Он.

– Что в нем находится?

Ребенок крепко сжал его в своей руке и, казалось, сосредоточил на нем все свое внимание.

– О! – прошептала, наконец, с ужасом девочка.

– Говори… я требую этого, – настаивала Баккара.

– Это ликер, который сводит с ума людей.

– Когда его пьют?

– Нет, когда нюхают, – ответила, нисколько не колеблясь, молодая жидовочка.

– Итак, нюхая его, можно потерять рассудок?

– То есть, – ответил ребенок, – от него делаются очень веселым и выдают все свои тайны.

Баккара и граф были поражены.

– Спи! – повторила она, кладя ребенка на диван. Затем она простилась жестом с графом и возвратилась в гостиную.

И в это же время граф отворил потайной шкаф, чтобы слышать все, что будет происходить в будуаре.

Баккара, войдя к Шерубену, села около него и сказала:

– Итак, вы попались в ловушку, дорогой Верни!

И, произнося эти слова, тон ее голоса сделался резок и насмешлив.

Шерубен вздрогнул.

– Да, – продолжала молодая женщина тем же насмешливым тоном, – если только судить по письму, которое вы только что показывали мне.

– Но… – пробормотал было Шерубен.

– Ну-с, продолжайте!..

Замешательство Шерубена увеличивалось все больше и больше. Баккара засмеялась сардонически.

– Неужели вы могли предполагать, – сказала она, – что довольно бросить два или три притворно чарующих взгляда на женщину, чтобы заставить ее мгновенно влюбиться в вас?

– Но ведь, – пробормотал он, – вы все-таки дозволили же мне прийти сюда опять.

– Вы хотите, чтобы я была откровенна? – заметила серьезно Баккара.

– Да, – пробормотал Шерубен, начиная понимать, что над ним насмехаются.

– Господин де Верни, знаете ли вы, почему я не велела моим лакеям выкинуть вас прямо в окно, как бы следовало это сделать с человеком, который осмеливается держать пари о женщине, с дураком и фатом, который, одержав несколько успехов у гризеток, вообразил себе, что у него такой чарующий взгляд, что он сразу обольщает всех?

Обольститель затрепетал.

Баккара уже не смеялась больше, а, наоборот, смотрела на него самым презрительным образом.

Он почувствовал, что его постыдное пари проиграно.

– Я, – продолжала Баккара, – вместо этого подала вам свою руку и сделала это единственно потому, что я предполагала, что вы раскаетесь… Вы не знаете графа Артова, иначе вы бы никогда не осмелились держать это сумасшедшее пари… Так как, – продолжала Баккара, – он бы вас убил как бешеную собаку, без жалости и без угрызений совести, как какого-нибудь негодяя, который бросает грязью в такую женщину, у которой нет ни брата, ни отца, ни мужа, кто бы мог защитить ее!..

У Шерубена кружилась голова.

– Итак! – вскрикнул он. – Вы меня не любите? Громкий смех Баккара был ему ответом на этот вопрос.

И затем она презрительно посмотрела на него.

– Полноте… я… любить вас? Но вы сумасшедший… положительно сумасшедший.

Шерубен сделался чем-то вроде статуи. И тогда-то из уборной отворилась дверь, и в ней показался граф Артов.

При виде его Шерубен громко вскрикнул и попятился к двери будуара.

Но Баккара мгновенно загородила ему дорогу.

– А, а! – проговорила она, – ведь пари все-таки держалось… вы даже более подлы, чем я думала, вы сделали из своей любви ремесло и позволили себе оценить меня в пятьсот тысяч франков!..

У графа в руках был пистолет… он молча подошел к Шерубену, холодно посмотрел на него и сказал ему таким тоном, который ясно показал Шерубену, что его ожидает.

– Милостивый государь, я принес с собой пятьсот тысяч франков, которые я бы заплатил вам. Вы проиграли ваше пари и, конечно, найдете весьма естественным, если я потребую от вас буквального исполнения нашего контракта. Я вас сейчас убью…

За час перед этим элегантный виконт де Камбольх отправился к Дай Натха Ван-Гоп.

Улица, в которой жила мисс Ван-Гоп, была совершенно пустынна, так что когда он остановился у калитки отеля, можно было подумать, что он необитаем.

Лакей, ехавший с виконтом, проворно соскочил с своего места. Виконт позвонил.

Калитка сейчас же отворилась, и Рокамболь спросил по-английски: «Дома барыня?»

Как и при первом свидании, Дай Натха приняла его, лежа на подушках, – ее голые руки и ноги были убраны браслетами, а в волосах красовались большие кораллы.

Мисс Дай Натха Ван-Гоп была внучкою старых набобов и решалась одеваться по-европейски только в самых редких случаях.

Рокамболь заметил, что она была необыкновенно бледна и слаба.

Только одни ее глаза горели огнем, почти что лихорадочным. Она немного привстала и подала ему руку.

– Ах, мой друг, – сказала она, – я уже думала, что вы оставите меня умирать.

На губах молодого человека показалась улыбка.

– Что за вздор! – заметил он.

– Ведь сегодня пятый день, – продолжала она, – еще сорок восемь часов, и меня не будет на этом свете, если я не приму настоя голубого камня.

– Вы примете его.

– Когда?

– Завтра.

– Так это случится завтра?

– Да, – сказал Рокамболь, кивая утвердительно головой.

– Боже, как я боялась все это время! – продолжала Дай Натха. – Я думала, что вы слишком преувеличиваете силу и могущество вашего друга.

Под этим последним она подразумевала сэра Вильямса.

Рокамболь взглянул на нее и увидел, что во всей ее фигуре проглядывает полное утомление, выказывающее вполне ясно первые симптомы отравления.

– Гм, – подумал он, – если мы еще промедлим хоть несколько часов, то может случиться, что мы совсем лишимся этого индийского перла и пяти миллионов.

Затем он уже громко добавил:

– Право, будьте спокойны, все уже готово, и маркиза погибнет безвозвратно.

Ревность несколько воспламенила Дай Натха.

– Я хочу знать, – сказала она, – как все это сделается.

– Да вы это и узнаете, тем более что мы не можем обойтись без вас.

– Говорите, я вас слушаю.

– Во-первых, – начал Рокамболь, – вы напишете маркизу Ван-Гоп.

Дай Натха встала и позвонила.

– Перо! – приказала она вошедшему слуге.

– Я жду, – заметила она, садясь за письменный стол. Рокамболь продиктовал: «Друг мой, приезжайте ко мне сегодня вечером… к сожалению, вы убедитесь, что я умею держать свои обещания».

– Это все?

– Да!

Дай Натха подписалась.

Рокамболь взял от нее эту записку.

– Она будет завтра утром у маркиза Ван-Гопа, – сказал он. – Завтра в половине седьмого я буду здесь с человеком, который должен играть главную роль в вашем салоне.

– А больше вы ничего мне не скажете?

– Ничего, – ответил сухо Рокамболь, прощаясь с индианкой.

– Прощайте, – проговорила она, – и не забывайте, что теперь моя жизнь находится в ваших руках.

– Милейшая особа, – подумал между тем Рокамболь, уходя от нее, – если бы дело шло только о твоей жизни, то это не очень беспокоило бы меня, но твои пять миллионов стоят вполне того, чтобы мы спасли тебя.

От Дай Натха виконт де Камбольх проехал к госпоже Маласси, которую Вантюр еще утром предупредил, что вечером у нее будет гость.

– Вот, – сказал Вантюр, вводя к ней Рокамболя, – то лицо, которое вы ждете.

Вдова вспомнила, что она уже видела виконта у маркизы.

Рокамболь раскланялся с ней и выслал Вантюра. Вантюр немедленно исполнил его приказание, а Рокамболь преспокойно сел себе в кресло.

– Мне нужно, – сказал он, – сообщить вам несколько слов.

Маласси молча поклонилась.

– Я приехал, – продолжал Рокамболь, – потребовать от вас услуги, платой за которую будет ваш брак с герцогом де Шато-Мальи.

Мадам Маласси задрожала и вообразила, что, вероятно, за такую высокую плату от нее потребуют чего-нибудь невероятного.

– Я вас слушаю, – сказала она покорно.

– В таком случае будьте добры и напишите то, что я вам сейчас продиктую.

Вдова встала и села за письменный стол.

«Милая моя, – диктовал Рокамболь, – Шерубен непременно хочет видеть вас сегодня вечером, так приезжайте в восемь часов ко мне, чтобы утешить этого ревнивца, который только и мечтает о дуэли, чтобы иметь возможность убить вашего мужа».

Мадам Маласси подняла голову.

– Но, – заметила она, – ведь, право, это глупо!..

– Только пишите – остальное вы поймете потом, – заметил Рокамболь и продолжал диктовать.

«Я в семь часов не буду дома и отпущу Вантюра. Приезжайте ровно в восемь, но не забудьте закрыться хорошенько. Фанни примет вас и сходит за противным американцем… Видите, как я люблю вас».

Мадам Маласси покорно писала.

– А теперь. – продолжал виконт, – потрудитесь подписаться.

Она подписалась.

Рокамболь взял записку и положил ее к себе в бумажник.

– Милостивая государыня, – сказал он, – тогда, несколько дней тому назад, вы могли еще отказаться от услуг вашего управляющего, но теперь это уже поздно… тут дело идет не только о вашем браке, но и о вашей жизни.

– Жизни!

– Да, – ответил Рокамболь и сказал ей, что она должна будет умереть, если только не будет исполнять того, что от нее потребуют.

Результатом совещания с ней было то, что Маласси немедленно поехала к маркизе Ван-Гоп и упросила ее приехать к ней завтра в восемь часов вечера.

На другой день после этого маркиз Ван-Гоп получил от индианки письмо, в котором она уведомляла его, что доказательства находятся в ее руках и что она просит маркиза приехать к ней за получением их в семь часов вечера.

Маркиз сделал духовное завещание, которым завещал все свое имущество, в случае его смерти, городу Амстердаму, и отправился к Дай Натха.

Индианка приняла его и рассказала ему, что будто бы его жена влюблена в известного обольстителя всех красавиц легкого поведения – по имени Оскар де Верни, носящего также имя Шерубена-очарователя, и что она изменяет своему мужу при помощи госпожи Маласси, в доме которой и живет Шерубен. В доказательство своих слов она позвала Вантюра, который подтвердил ее слова, и показала уже известное нам письмо Маласси. написанное этой последней под диктовку виконта де Камбольха.

– Ну. а теперь, – сказала она, – вы все еще будете сомневаться?

– Я хочу видеть… видеть их обоих! – вскричал маркиз.

– Идите за этим человеком… вы увидите этого Шерубена на коленях перед вашей женой.

– Хорошо, – сказал маркиз, – я иду – час наказания наступил.

– О! яд… яд действует… торопитесь, Эркюль… мне кажется, что я умру.

– Вот голубой камень, – проговорил маркиз, бросив к ногам индианки кольцо. – Я всегда успею убить тебя, если ты солгала.

Маркиз все еще сомневался, не допуская мысли, чтобы его жена обманывала его.

– Ну, идем, негодяй, – сказал он, следуя за Вантюром, – и читай свою предсмертную молитву, потому что я убью тебя, если ты только солгал.

И маркиз вышел, между тем как Дай Натха собирала свои последние силы, чтобы достать кольцо, камень которого должен был возвратить ей жизнь.

Вантюр привез его к дому Маласси и спрятал его в уборной вдовы.

– Барыни нет дома, – сказал он, – и она не воротится раньше ночи… Теперь я вам более не нужен?

Маркиз молчал.

Он сел в уборной и положил перед собою заряженные пистолеты и стал ждать прибытия маркизы Ван-Гоп, решив убить ее и ее соблазнителя.

– Надо ускользнуть, – подумал Вантюр, уходя, – а этот бедняга Шерубен и не подозревает того, что ему придется отправиться вслед за маркизой!.. Одним червонным валетом будет меньше и одной частью больше в нашем дивиденде в сумме пяти миллионов.

На пороге калитки Фанни ждала маркизу, чтобы вести ее на смерть.

Возвратимся теперь опять назад.

Шерубен задрожал всеми членами, когда к нему подошел граф Артов, и бросил на него умоляющий взгляд.

– Милостивый государь, – продолжал граф, – вы фат и подлец, и вы будете наказаны за это.

Граф медленно поднял пистолет и хотел уже спустить курок, как Шерубен бросился в ноги к нему и, ползая на коленях, умолил о прощении.

– Хорошо, – сказала Баккара, – ты будешь прощен, но только с условием, что ты расскажешь нам всю правду о том, что есть общего между тобой и маркизой Ван-Гоп?

– О! – прошептал радостно он. – Я сделаю все, что вы только прикажете, но только пощадите меня.

Баккара сделала знак графу, который тотчас же опустил свой пистолет.

– Да… да, – бормотал Шерубен, – я расскажу все, но вы защитите меня от них, иначе они убьют меня!..

– Кто они?

– Червонные валеты.

– Я не ошиблась, – вскричала Баккара, – берегись, если ты только утаишь хоть одно слово, то ты ничем тогда не спасешь своей жизни.

– Я все скажу, – пробормотал Шерубен.

И рассказал все, что знал: о червонных валетах и о том, что они делают, и какую он играл роль в деле с маркизой Ван-Гоп, и о пятимиллионном вознаграждении индианки…

– Но кто же начальник этого общества? – настаивала Баккара.

– Не знаю, – ответил Шерубен, – об этом знает только виконт де Камбольх.

– Хорошо, – проговорила молодая женщина, – мы проверим твои слова.

Шерубен встал тогда, думая, что он уже спасен.

– Ты исполнил одно, – заметила Баккара, – исполни же и другое.

– Все, что вы хотите!..

– Что это? – спросила она, показывая на флакон.

– Одуряющее вещество!..

– Не яд ли это?

– Нет, – ответил с полным убеждением Шерубен.

– В таком случае мы это узнаем сейчас же… Я сделаю опыт над тобою.

Шерубен, не предполагавший никогда, что Рокамболь подсунул ему яду, с радостью согласился испытать на себе эти духи и таким образом спасти свою жизнь.

– Если бы это был яд, – думала Баккара, – то Сара, вероятно, сказала бы мне об этом, а она только говорила, что эта жидкость лишает рассудка, так пусть же этот человек будет хоть этим наказан. Она подала флакон Шерубену и сказала:

– Откупорь его и понюхай несколько минут. Шерубен молча повиновался, предполагая, что в флаконе находится одуряющая наркотическая жидкость.

Он и не подозревал, что вдыхает смерть.

Затем Баккара оделась и, оставив его под надзором графа Артова, велела подать карету и поехала к маркизе Ван-Гоп.

Когда она приехала туда, то маркиза уже давно спала.

Баккара позвонила и передала лакею, который отворил ей дверь, что она просит разбудить маркизу, так как ей нужно сообщить маркизе одно очень серьезное дело.

Маркиза приняла Баккара, которая передала ей о всех кознях, которых она была жертвой, и, посвятив ее во все подробности дела, увезла ее к себе.

Когда маркиза Ван-Гоп и Баккара вернулись в отель на Монсейскую улицу, то Шерубен лежал, растянувшись на полу, лицом к земле.

Баккара предположила, что граф убил его, и громко вскрикнула.

Граф сразу понял ее и сказал:

– Это не я, а сам Бог!

И при этом он рассказал, что после ее ухода и под влиянием яда Шерубен предался особенной неудержимой бешеной веселости, вслед за которой наступило полное изнеможение. Стих прекратился, и Шерубен впал в какое-то ужасное оцепенение.

– Так он умер? – спросила Баккара.

– Умрет через несколько часов.

Тогда Баккара обернулась к маркизе, онемевшей от ужаса и отвращения.

– Маркиза, – сказала она ей, – человек этот оскорбил нас обеих, но он умирает… помолимся за его душу.

Обе женщины стали на колени и начали читать отходную, и дневной свет застал их все в том же положении около тела Шерубена-очарователя, который умер, не придя в разум.

Наказание червонных валетов уже начиналось.

Мы оставили маркиза Ван-Гопа в комнате, куда его спрятал Вантюр.

Преступник, ожидающий, что за ним придут, чтобы везти его на эшафот, вероятно, не испытывал таких страшных мук, какие испытывал теперь маркиз, оставшись один с пистолетом в руках.

Он пришел сюда, чтобы убить… убить женщину, которую он так любил в продолжение двенадцати лет.

У маркиза на лбу выступил холодный пот.

Между тем в его душе все еще оставалась надежда на то, что она, может быть, еще не придет.

Каждый шум на улице вызывал у него нервную дрожь.

Вдруг раздались на лестнице чьи-то шаги.

Маркиз судорожно сжал пистолет.

Дверь отворилась, и вошла – женщина… но это не была маркиза.

Это была Фанни, бывшая горничная Баккара, преданная всей душой и телом сэру Вильямсу и которую червонные валеты поместили у мадам Маласси.

Она села к камину и развалилась на кушетке с непринужденностью герцогини.

Вероятно, она знала, что маркиз видит ее.

– Что за мучение! – ворчала она довольно громко, – ждать ежедневно, как барынина приятельница является на свидание со своим милым дружком… Признаюсь, что со стороны моей барыни крайне глупо и позорно уступать свой дом для подобных свиданий. Пусть она сегодня придет сюда одна… на дворе настоящий собачий холод.

Маркиз пришел в необыкновенную ярость, услышав этот циничный разговор: итак, тайна его позора была в руках горничной, как уже была в руках лакея… и в его душе разбилось и исчезло последнее чувство жалости, которое он все еще питал к той, которую он так любил в продолжение целых двенадцати лет.

Спустя четверть часа после этого на лестнице снова раздались шаги.

– Ну, – громко сказала горничная, – вот и маркиза. И при этом она встала и приняла почтительное положение, но, обернувшись назад, Фанни невольно вздрогнула и отступила назад как бы перед каким-нибудь привидением. Это была не маркиза!

Вошедшая женщина была высокого роста, закутанная в большой плащ.

Маркиз никогда не видал ее.

Это была Баккара.

Она сняла с себя плащ и явилась во всей прелести своего роскошного стана.

– Здравствуй, Фанни! – проговорила она спокойно. Фанни поклонилась и отступила еще дальше от нее.

– Гм, кажется, ты боишься меня, крошка! – заметила, смеясь, Баккара.

– Нет… – пробормотала она.

– Ты, как я вижу, не ждала меня?

– Я думала, что вы уже умерли.

– Это все может быть.

Фанни вздрогнула.

– Но ведь и мертвые возвращаются… и кулаки у них здоровее живых. (И при этом она дернула так за руку Фанни, что та невольно вскрикнула от боли. Баккара опять рассмеялась.)

– Ты из этого можешь заключить, что я хотя и привидение, но, однако, все еще сильна по-старому… Садись, мне надо поговорить с тобой.

Фанни дрожала всем телом и не садилась.

– Ну, – повторила Баккара, – садись и поговорим. Сказав это, она толкнула ее в кресло.

– Что вам угодно от меня? – шептала испуганная горничная, вспомнив с ужасом о той страшной ночи в сумасшедшем доме, когда Баккара чуть не убила ее.

– Мне нужно поговорить с тобой, – сказала Баккара и пристально посмотрела ей прямо в лицо.

– Что ты тут делаешь?

– Жду барыню.

– Врешь.

Баккара произнесла это слово твердо и холодно.

– Врешь! – продолжала она. – Твоя барыня уехала и воротится только ночью.

Фанни хотела отделаться наглостью.

– Я жду барынину приятельницу, – сказала она.

– Что же это за приятельница? Фанни колебалась.

Баккара расстегнула лиф своего платья и вынула оттуда кинжал с резною ручкою.

– Узнаешь его или нет? – сказала она. Фанни приподнялась и хотела бежать, но сильная рука

Баккара удержала ее на месте.

– Ну, отвечай же.

– Маркиза Ван-Гоп.

– А!.. Помни, что если ты солжешь хоть одно слово, то тебя ожидает смерть.

– Черт побери! – подумала горничная. – Не умирать t же мне в самом деле из-за них… я лучше скажу все!..

И она рассказала тогда все, что устраивал сэр Вильямс, чтобы доказать виновность и измену маркизы Ван-Гоп.

Фанни не колебалась и созналась во всем, не упустив ни одной из подробностей плана презренного Андреа.

Наконец, она протянула руку к уборной и. добавила:

– Маркиз, ее муж, – там.

Баккара встала, чтобы отворить дверь в уборную, но она отворилась сама, и на пороге ее появился маркиз Ван-Гоп.

Баккара подошла к нему.

– Милостивый государь, – сказала она, – довольны ли вы подобным оправданием маркизы в ваших глазах или вы хотите еще доказательств?

Маркиз молчал – на его глазах видны были слезы.

– Едемте со мной, – проговорила тогда Баккара, – и вы будете вполне удовлетворены…

В то время как все это происходило у госпожи Маласси, в отеле Дай Натха совершалась ужасная драма.

Когда маркиз отправился от нее к Маласси, то индианка, ужасно страдавшая от действия яда, с трудом дотащилась до кольца, брошенного к ее ногам маркизом, и, подняв его, опустила в стакан с водой.

Хотя она невыразимо страдала, но уверенность в целебную силу синего камня придавала ей силу и твердость.

Прошло около десяти минут, а вода все не окрашивалась синим цветом.

Дай Натха сделалось страшно… Она боялась умереть, прежде чем вода получит целебную силу противоядия.

С отъезда маркиза прошло уже три часа… она страдала невыносимо.

Но вдруг в гостиной раздались шаги…

– Это он, – подумала она.

Но портьера приподнялась, и в комнату вошел человек, которого она прежде никогда не видала. Это был граф Артов.

– Сударыня! – сказал граф. – Вы напрасно ожидаете, что этот камень разойдется… это простая бирюза!

Дай Натха дико вскрикнула.

– Этой бирюзой был заменен настоящий голубой камень без ведома маркиза Ван-Гопа, – добавил он. – Как это совершилось, вы можете узнать вот от этой дамы, – сказал граф, указывая на вошедшую в это время маркизу Ван-Гоп.

Маркиза предложила спасти ее от смерти. Но Дай Натха сперва долго отказывалась и только тогда согласилась, когда в комнату к ней вошли маркиз и Баккара.

– Проси прощенья, – сказал ей маркиз, – и ты будешь спасена.

– Простите! – прошептала побежденная индианка. Маркиз взял стакан и уже хотел поднести его к губам умирающей, но Баккара остановила его.

– Нет, – сказала она, – погодите!.. Если эта женщина хочет жить, то пусть она укажет нам людей, которым она обещала эти пять миллионов.

– Их двое, – прошептала Дай Натха.

– Как их зовут? – настаивала Баккара.

– Одного из них – де Камбольхом.

– О, я убью его, – прошептал маркиз.

– Другого… другого! – повторяла Баккара, надеясь хоть теперь услышать проклятое имя – сэра Вильямса. – Скорей… другого, начальника!

– Он из Нью-Йорка!..

– Имя… имя его?

Дай Натха открыла рот и, вероятно, хотела произнести имя этого недосягаемого демона, но голос ее прервался, и она протянула руку к питью…

– Имя его… имя его? – все еще спрашивала Баккара. Дай Натха сделала последнее усилие, чтобы взять стакан, потом громко вскрикнула и упала мертвою…

Баккара ждала слишком долго, яд действовал быстрее ее, и Дай Натха унесла в могилу разгадку этой страшной загадки – имя этого человека, которому, казалось, покровительствовал сам адский гений – дух зла.

В то время как происходили эти события, два человека сторожили в ночной темноте результаты своих преступных планов. Один из них – сэр Вильямс, главный двигатель всей этой драмы, завернувшись в плащ и тщательно закрыв свое лицо, стоял в восемь часов вечера в маленьком темном и вечно пустынном переулке, куда выходил сад госпожи Маласси.

Незадолго перед этим мимо него прошел Вантюр, который, конечно, не заметил его.

Из этого сэр Вильямс заключил, что маркиз Ван-Гоп находится уже в предназначенном ему месте.

Пробило восемь часов… потом половина девятого…

– Этот выстрел, которого приходится что-то долго ждать, – думал сэр Вильямс, – это правда, что он стоит пять миллионов.

Прошло еще полчаса.

Сэр Вильямс вздрогнул. Ему невольно пришло в голову имя Баккара.

Он подождал еще несколько минут, и так как тишина все еще продолжалась, то он не выдержал и побежал к главному подъезду.

В первый раз после своего превращения проклятый Андреа изменил своим благоразумным привычкам и рискнул быть узнанным. На этот раз он положительно потерял голову… Он поднялся по лестнице и, добравшись через отворенные двери до комнаты Маласси, не нашел в ней никого, кроме обезумевшей от страха Фанни.

Она бросилась перед ним на колени.

– Что случилось? – вскричал он громовым голосом. – Говори или я задушу тебя!..

Но ей незачем было отвечать – взгляд сэра Вильямса упал на кинжал, лежавший на камине, и он понял, что его страшный враг был уже тут.

– Где она?.. Где он?.. Где Шерубен? – спрашивал он.

– Он не был.

– А Баккара?

– Она уехала с маркизом.

– Куда они поехали?

– К Дай Натха.

– Все погибло! – заорал сэр Вильямс. – Все погибло – опять Баккара! – Ив припадке ярости вонзил этот кинжал по самую рукоятку в горло Фанни, которая почти мгновенно умерла.

– По крайней мере, – прошептал он, – хоть ты не изменишь мне.

И убийца бросился из дому, где он пролил кровь.

– Я не хочу, – шептал он, – чтобы Арман ускользнул от меня подобно другим! Я непременно хочу отомстить ему.

И он вскочил в первый попавшийся ему фиакр и приказал везти себя на улицу «Лорд Байрон».

Кроме сэра Вильямса, был еще один человек, который следил с лихорадочным волнением за исполнением своих планов.

Он вышел от Дай Натха, сказав ей, что возвратится через час.

Блестящий шведский виконт отправился в клуб и ровно в десять часов поехал опять в улицу «Лорд Байрон», ничуть не подозревая того, что в этот час Дай Натха умерла, а маркиз, Баккара и граф Артов нарочно устраивали для него безвыходную тюрьму.

Он позвонил, ему тотчас же отворили и провели наверх.

Войдя наверх и достигнув комнаты, где он оставил Дай Натха, он отворил дверь и только что переступил порог, как невольно попятился назад: на полу лежала мертвая Дай Натха, а по обеим сторонам двери стояли граф Артов и маркиз с пистолетами в руках.

Баккара сидела в нескольких шагах.

Рокамболь вскрикнул, поняв, что все погибло и что он пойман.

– Один! – прошептала с торжеством Баккара.

– Милостивый государь, – сказал маркиз, – я мог бы убить вас, но предпочитаю дать вам свободу защищаться… Идите в сад… у нас найдется оружие.

Но не успел пораженный Рокамболь ответить хоть одно слово, как дверь потайной лестницы затрещала и в комнату вбежал человек, который мгновенно бросился на Рокамболя и вонзил ему в грудь кинжал.

– А, разбойник! – вскричал он. – Вот уже целый месяц, как я наблюдаю за тобой, и на этот раз ты не ушел от меня, и у червонных валетов не будет более начальника.

Человек, ударивший Рокамболя, был благочестивый виконт Андреа, преданный брат Армана де Кергаца, святой человек, давший обет уничтожить червонных валетов.

В глазах маркиза Ван-Гопа, Фернана Роше, Леона, Вишни и Армана виконт Андреа был человек с благородным сердцем, тронутый раскаянием, человек, который не мог иметь ничего общего с таинственным и неизвестным начальником, имя которого было загадкой и который основал опасное общество… Одна только Баккара, пораженная такою наглостью, поняла, что этот человек, которого она одна разгадала, умел еще раз восторжествовать в своем поражении, и почувствовала, что добро опять побеждено злом…

Но Баккара надеялась на Бога, и Бог был с ней…

Начиная последний период всей этой ужасной драмы, мы должны на некоторое время оставить наших второстепенных героев и заняться графом и графинею де Кергац.

Прошло три месяца.

Мы находим Рокамболя в мансарде небольшого меблированного отеля в улице Фландр, куда он попал при помощи его названной мамаши вдовы Фипар, которая перевезла его к себе из госпиталя, где он лечился от раны, полученной им от сэра Вильямса.

Было утро…

Рокамболь, уже совсем поправившийся, ожидал к себе своего капитана, который устроил все дело так, что полиция окончательно потеряла следы при розыске убийц Дай Натха.

Сэр Вильямс был, как и всегда, аккуратен и не заставил себя долго дожидаться.

Он явился к Рокамболю и приказал ему ехать в Гавр, откуда вернуться в Париж под именем бразильского маркиза дона Иниго де Лос-Монтеса, и дал ему в услужение Вантюра, который в окрашенном виде должен был изображать из себя негра.

Через две недели после этого в десять часов утра во двор отеля Мерис, где обыкновенно останавливаются знатные иностранцы, въехала почтовая карета, в которой сидел молодой человек с черными, как смоль, волосами и бородой и с лицом цвета меди.

Это был маркиз дон Иниго де Лос-Монтес, или попросту Рокамболь.

Поселившись в отеле, он потребовал к себе управляющего и, расспросив у него, где живет граф де Кергац, к которому у него были рекомендательные письма, написал Арману де Кергацу вежливое письмо, прося его дозволения приехать к нему.

Через час после этого от графа Армана де Кергаца была прислана к мнимому бразильскому маркизу карета, в которой приехал виконт Андреа и от имени своего брата просил маркиза пожаловать к графу.

Когда они сели в карету и поехали, то Андреа нагнулся и шепнул на ухо бразильцу:

– Едем, волчонок, я ввожу тебя в овчарню.

– У меня, право, хорошие зубы! – ответил мнимый маркиз, улыбаясь и показывая свои острые и белые зубы!

Граф Арман и его жена уже решили переехать на дачу в Шату, когда они получили письмо от маркиза Иниго, и это обстоятельство чуть было не расстроило все планы виконта Андреа, которого они сперва предполагали оставить в Париже для того, чтобы избавить этого великого человека от тех мучений, которые он испытывал в присутствии Жанны.

Когда карета, в которой ехали виконт Андреа и новый бразильский маркиз, стала подъезжать к отелю, где жил де Кергац, то сэр Вильямс счел своим долгом приказать бразильцу начать ухаживать за Жанной де Кергац.

– Да вы очумели, дядя, – заметил Рокамболь.

– Нисколько.

– Да вы тронулись мозгами.

– В чем?

– Да во всем.

– Дурак, настоящий дурак!

– Однако!

– Олух, неужели ты не можешь понять, что если ты будешь ухаживать за ней, то я могу поссориться с тобой.

– Что?

– То, что устроится дуэль.

– Но, дядя…

– Ив глазах Жанны я буду ее спасителем, преданным братом, спасающим честь своего брата.

– Ну… а… он?

– Кто?

– Арман!

– Он узнает про это позднее, когда будет стоять против тебя со шпагой в руке… Понимаешь теперь?

Вы просто гений!

Молчи и прими праздничный вид.

– А Баккара не узнает меня?

– Никогда, ты теперь просто неузнаваем; да я теперь мало боюсь ее.

– Это почему?

– Потому что она уверена, что я сделался святым человеком.

– Вы убеждены в этом?

– Да.

– Ну, это хорошо.

– Мы подъезжаем… тесс!..

– Ладно! Я теперь снова маркиз… не бойтесь за меня, дядя.

И оба негодяя опять приняли серьезный и несколько сдержанный вид таких людей, которые час тому назад не знали друг друга.

Но мы не должны также терять из виду Баккара и ее молодого друга.

А потому нам необходимо вернуться назад.

Через два дня после так называемого ван-гоповского дела отель в улице Монсей опустел… Баккара снова переехала в свой дом в улицу Бюсси.

Мы находим ее, накануне этого переезда, сидящей вместе с графом Артовым в библиотеке ее монсейского отеля.

– Итак, вы убеждены теперь, что Андреа низкий негодяй? – спросила Баккара.

– Да, но зачем я не убил его в тот день, когда я целился в него, – ответил ей граф Артов.

– Тогда, – заметила молодая женщина, – мы, вероятно, избежали бы многих несчастий.

– Как, вы предполагаете, что он не оставил своих подлых замыслов?

– Никогда!.. Я в этом больше чем убеждена и уверена, что раньше всех он отомстит своему брату… а потом.»

– Потом?

– Мне, – ответила холодно и спокойно Баккара.

– О! – вскричал граф, вздрогнув. – Если только он осмелится коснуться вас, то я изрублю его на мелкие куски.

Баккара протянула ему руку и сказала:

– Вы благородный молодой человек.

– О! – прошептал граф восторженным голосом. – Это оттого, что я люблю вас…

– Тсс! – проговорила она, ударив его слегка своею прелестною ручкой по плечу. – Вы заставите меня побранить вас, мое милое дитя…

И, сказав это, она улыбнулась ему несколько грустно, но искренне и дружественно.

Но, – заметил вдруг граф, – уверены ли вы, что сэр Вильямс убежден, что вы не узнали его?

– В этом теперь я еще не могу уверять, вас, – сказала Баккара, – но это будет так через час.

– Это почему?

– Сэр Вильямс будет здесь.

– Здесь?

– Да, через час.

– Но может ли быть и зачем?

Баккара отворила ящик и вынула оттуда письмо, которое она показала графу, сказав:

– Прочтите!..

В этом письме сэр Вильямс просил молодую женщину позволить ему приехать к ней в этот день в два часа.

– Это наглость, – прошептал граф Артов.

– Он придет, – сказала Баккара, – для того, чтобы убедиться вполне, что я не подозреваю его.

– Вы думаете?

– Я уверена в этом.

В это время раздался звонок.

– Это он, – сказала Баккара, – спрячьтесь вот за этой дверью, о существовании которой никто не знает, и наблюдайте, что произойдет здесь.

Лишь только граф успел спрятаться, как возвестили о виконте Андреа.

Сэр Вильямс, желая вывести начистоту Баккара, сознался ей в своей любви к Жанне де Кергац, а Баккара в свою очередь рассыпалась перед ним в уверениях, что она теперь сама убедилась, что без его помощи им бы никогда не удалось открыть главу червонных валетов, и в доказательство своего доверия к нему она подарила ему только что привезенный для нее из Америки револьвер. Сэр Вильямс окончательно поверил Баккара, в особенности, когда она согласилась действовать с ним заодно, для открытия остальных членов этого преступного общества.

Прощаясь с ней, сэр Вильямс с жаром пожал руку молодой женщине и ушел, вполне убежденный в Том, что Баккара не признала его.

Молодая женщина подождала, когда шум его шагов совершенно затих, и потом отперла дверь, за которой находился граф Артов.

– Ну, – заметила Баккара, – думаете ли вы и теперь, что он раскаялся?

– А вы? Я чувствую себя положительно неспособным проникать в подобные тайны.

– Ну, а меня вы считаете способной на это?

– Да, – ответил с убеждением граф.

– Ну, так помните же, что виконт Андреа – негодяй!.. Он ушел от меня, предполагая, что ему больше нечего бояться меня, а я, наконец, убедилась, что обманула его и что уже недалеко то время, когда мы схватим его и принудим сознаться в своей подлости.

– Вы гениальная женщина, но…

– Но?..

– Зачем вы доверяете ему надзор за виконтом де Камбольхом, если вы уверены, что это он его начальник.

– Для того, чтобы заручиться его доверием.

– И?

– Потому, что у меня сложилось то убеждение, что только один его сообщник и может при случае разоблачить его козни.

– Так если виконт де Камбольх выздоровеет от раны, ему опять позволят начать его подвиги.

– Конечно, так как он один только знает сэра Вильямса и только он может сорвать с него маску лицемерия; если он умрет, то наше дело погибло. Надо молить Бога, чтобы он спас его… хотя бы ему пришлось привести в исполнение какое-нибудь новое преступление.

– Может быть, вы и правы, – прошептал граф Артов.

Андреа, согласно своему обещанию, стал почти ежедневно бывать у Баккара и аккуратно сообщать ей, что происходило с раненым виконтом де Камбольхом.

Баккара постоянно делала вид, что вполне верит ему, и просила его постоянно продолжал следить за ним.

Сэр Вильямс аккуратно и точно исполнял свои обязанности до самого отъезда Рокамболя в Гавр.

В этот день он явился к Баккара и сообщил ей, что Рокамболь, сделавшись идиотом, отправился в провинцию к брату своей матери – одному зажиточному землевладельцу.

– Хорошо, – заметила Баккара, – но что же, по-вашему, надо делать теперь?

– Право, не знаю…

– Нам, мне кажется, не следует терять его из виду.

– Хорошо, я устрою так, что за ним будут следить и в провинции.

– Где он?

– В Анжу.

– А деревня?..

– Я узнаю это вечером.

– Отлично! А мы тогда подумаем вместе, что нам следует делать, – заметила Баккара.

Сэр Вильямс, убежденный, что Баккара питает к нему безграничное доверие, уже собирался уходить, как вдруг из соседней комнаты отворилась дверь и в ней показалась жидовочка.

Баккара уже давно подготовляла эту сцену.

При виде ее сэр Вильямс мгновенно изменился в лице.

Баккара отлично заметила эту перемену, которая произошла с ним при виде ее.

Через две минуты он ушел, а Баккара прошла в свой кабинет, где ее ждал граф Артов.

– Ну? – спросил он, смотря на нее с любопытством.

– Друг мой, – сказала она, – он любит Сару… в это-то слабое место я и ударю.

– Но если его сообщник ускользнет от нас?

– Теперь я этого больше не боюсь… в продолжение трех месяцев он отдыхал и, конечно, что-нибудь да выдумал в это время… я уверена, что он не идиот, и надеюсь, что для него скоро наступит час искупления… накануне торжества зверь попадет в западню, которую я в продолжение трех месяцев рою под его ногами; приманкой в этой западне будет служить эта девочка, на которую он уже осмелился взглянуть своим преступным взором…

Де Кергац купил себе несколько месяцев тому назад виллу Примевер, находящуюся около реки в самой поэтической местности и в недальнем расстоянии от Парижа.

В Примевер-то он и переехал на дачу, оставив Андреа в городе. Андреа иногда приезжал на эту дачу и однажды, воспользовавшись отсутствием Армана, который был на свадьбе у одного бедного художника, высмотрел расположение комнат и приказал Рокамболю, который, как мы уже знаем, был принят в доме Армана де Кергаца, забраться ночью через окно в комнату Жанны де Кергац.

Жанна была страшно напугана, когда ночью в ее комнату влез Рокамболь и, бросившись перед ней на колени, стал объясняться ей в любви.

Жанна оцепенела от ужаса… Но в это время дверь ее комнаты отворилась, и вбежавший Андреа бросился на мнимого маркиза Иниго де Лос-Монтеса и, дав ему пощечину, вызвал его на дуэль, взяв предварительно с него и с Жанны слово, что все происшедшее здесь останется навсегда и для всех глубокой тайной.

На другой день после этого Андреа явился к Арману и, сообщив ему, что он вчера был глубоко оскорблен и вызвал своего обидчика на дуэль, просил его быть своим секундантом.

– С кем же ты дерешься? – спросил его Арман де Кергац.

– Даете ли вы мне слово уважать мою тайну, Арман?

– Даю.

– Ну, так я дерусь с маркизом доном Иниго де Лос-Монтесом.

– Как, – вскричал Арман, – с этим маркизом, который был рекомендован мне?

– Именно.

– Но… это невозможно!

– Вы мне дали слово, – холодно сказал Андреа, – и, конечно, никогда ему не измените.

– Странно, – прошептал Арман, – когда же ты думаешь драться?

– Завтра… на пистолетах в Венсенском парке… я вас попрошу озаботиться относительно другого секунданта.

– Хорошо, – сказал граф и поехал к Фернану Роше. Арман по дороге заехал в отель Мерис и условился с маркизом относительно часа, места и оружия.

Когда он приехал к Роше, то застал их и Баккара за завтраком.

Арман отозвал Фернана в сторону и сказал ему:

– Друг мой, я пришел попросить у вас одной услуги. Этих слов было вполне достаточно для того, чтобы

Баккара поняла, что опять случилось что-нибудь особенное.

Когда Фернан и Арман вышли из комнаты, то она упросила Эрмину устроить как-нибудь, чтобы она могла слышать все то, что они будут говорить.

Эрмина, вполне доверявшая Баккара, исполнила ее желание и дала ей возможность, спрятавшись, узнать о дуэли Андреа с бразильским маркизом.

– Это странно, – подумала она, – и я уверена, что тут опять кроются козни сэра Вильямса. – Она торопливо оделась и отправилась к графу Артову.

– Вы согласны оказать мне одну услугу? – спросила она молодого человека. г – Я раб ваш, – сказал он и с любовью посмотрел на нее.

Баккара рассказала ему тогда, что она слышала относительно дуэли, и попросила его собрать точные сведения об этом бразильском маркизе.

Граф немедленно исполнил ее просьбу и, заехав в клуб, встретился там с бароном де Манервом, у которого и узнал кое-что о бразильце, что, впрочем, ограничилось самыми краткими сведениями – хотя он и был секундантом. Баккара упросила де Манерва, конечно, через посредство графа Артова, быть свидетельницей этой дуэли, для чего и переоделась грумом, между тем как Артов был одет кучером.

Дуэль между бразильским маркизом и виконтом Андреа оказалась, как и предполагала Баккара, – пустой комедией. Рокамболь, или бразильский маркиз, стрелял первым и промахнулся. Тогда сэр Вильямс подошел к нему почти в упор и выстрелил в воздух, предварительно взяв с маркиза честное слово, что причина этой дуэли останется для всех и навсегда непроницаемой тайной.

Здесь мы должны заметить, что перед самой дуэлью Андреа взял Армана за руку и, отведя его в сторону, сказал:

– Мой дорогой и милый Арман, еще десять минут, и меня, может быть, уже не будет на этом свете.

– Молчи, – прошептал граф, почувствовавший, что вся кровь его прилила к сердцу.

– Я не хочу умирать, – продолжал Андреа, – не получив от тебя обещания.

– Ах, брат, брат, можешь ли ты сомневаться, что твои желания будут священны для меня.

– Поклянитесь же мне, что вы отправитесь в Бретань, в Керлован, и проживете там два или три месяца и что уедете туда сегодня же или завтра.

– Клянусь!..

– Не спрашивайте меня о причине.

– Хорошо.

Заручившись обещанием Армана, Андреа совершенно спокойно проделал всю комедию с дуэлью и, простив маркиза Иниго, доказал еще раз Арману все благородство своей души.

Одна только Баккара поняла истинное значение всей этой комедии и положительно убедилась в том, что дон Иниго не кто иной, как сообщник сэра Вильямса.

Она решилась во что бы то ни стало добиться истины: с этой целью она написала своей подруге Сент-Альфонс и предложила ей получить от Артова сто тысяч франков, если она удостоверится в том, что бразильский маркиз красится и что у него на груди есть шрам.

Граф Артов, по просьбе Баккара и при посредстве Сент-Альфонс, попросил барона де Манерва дать у себя холостой вечер-бал.

Барон с удовольствием согласился исполнить просьбу Баккара и написал собственноручно письмо к маркизу Иниго, приглашая его в самых любезных выражениях приехать к нему на другой день на вечер.

Написав это письмо, барон прочел его мадам де Сент-Альфонс.

– Какой вы умный и милый, – сказала она. – Мне надо повидаться с вами до вашего бала.

В этот же день граф де Кергац сообщил своей жене, что ему хотелось бы поехать на некоторое время в Керлован.

Жанна согласилась.

А это согласие вполне успокоило Андреа.

В этот же день, только позже, в девять часов вечера» сэр Вильямс посетил бразильского маркиза Иниго и сказал, что он уезжает на другой день в Керлован.

– Ты же останешься еще на три дня в Париже.

– А потом?

– А затем поедешь в Сент-Мало, где будешь ждать моих инструкций.

– Ну, а еще что?

– А покуда ты убери Сару.

– Сару?

– Ну да, жидовочку.

– Как же это сделать?

– Ты должен увезти ее.

– Та… та… – проговорил Рокамболь, глава которого заблестели. Взгляд этот не ускользнул от внимания сэра Вильямса.

– Однако, прелестный друг, – заметил ему Андреа, – если вы не будете вести себя прилично, то вы ведь не получите миллиона, да и, кроме того, будете еще убиты.

– Я буду скромен, дядя, но куда же мне свезти похищенную девушку?

– В Гавр, где я возобновил сношения с одним из моих лондонских приятелей по имени Джон Берд. Этот чудак ведет теперь очень недурно свои дела; он теперь капитан торгового корабля и пользуется большим уважением в своей среде… Этот-то Джон Берд остался вполне верен своему старому капитану и вообще сделает для меня все, что только можно и что мне будет угодно.

– Это излишние подробности, – заметил Рокамболь, – переходите-ка лучше, дядя, прямо к настоящему делу.

– Я долго думал насчет будущности Баккара, – продолжал сэр Вильямс, – и остановился на том, чтобы отправить ее на Маркизские острова.

– Черт побери!

– И дать возможность этой милочке сделаться женой какого-нибудь антропофага или быть съеденною им. Она довольно красивая девушка!..

– Славная мысль, – заметил холодно Рокамболь.

– Конечно!-

– Но как привести ее в исполнение?

– С помощью моего друга Джона Берда. Он грузит в Гавре какие-то товары, которые везет в Австралию. Он теперь в Париже.

– Он согласен?

– Вполне, и высадит ее на каком-нибудь пустынном берегу, где и найдут ее дикие… он даже, вероятно, сумеет продать ее за хорошую цену.

– Все это хорошо, но как передать ее Берду?

– Очень просто: ты сперва увезешь жидовочку и поручишь ее вдове Фипар, а затем уведомишь Баккара, что ее похитил негр… негр этот будет твой.

– Вантюр?

– Ну, да… конечно.

– В письме ты добавишь, что корабль, на котором он находится, стоит покуда в Гавре и что затем «Фаулер» отправится в Сент-Мало… там она найдет «Фаулер» на рейде и, конечно, поедет на корабль – остальное обделает все Джон Берд.

– Все это трудно исполнить.

– Если ты не сделаешь этого, то и не получишь миллиона, – заметил ему совершенно хладнокровно сэр Вильямс.

Рокамболь молча пожал плечами.

– Все? – спросил он.

– Почти. Ты приедешь затем в Керлован, где я тебе устрою опять свидание с Жанной, на котором тебя застанет сам Арман… он вызовет тебя на дуэль, ты нанесешь ему ловкий удар шпагой и получишь свой миллион.

– Отлично, дядя, отлично!..

– Ты условишься встретиться с Джоном Бердом в кабачке под вывеской «Свидание пешеходов».

После этого они расстались.

На другой день после бала Баккара получила от Сент-Альфонс письмо, следующего содержания:

«Милая Баккара! Ты права, я своими глазами удостоверилась, что у бразильского маркиза есть на груди только что зажившая рана. Он спит у меня теперь на диване до того крепко, что его можно вынести вместе с диваном – это последствие вчерашней выпивки. Я убедилась также и в том, что твой маркиз красится, так как его волосы от действия эссенции, которой я намочила свой платок, приняли белокурый цвет. Это вообще скверно выкрашенный маркиз.

Твоя навеки».

Баккара уже не сомневалась больше.

Она была теперь вполне уверена, что виконт де Камбольх и маркиз Иниго – одно и то же лицо.

Баккара оставила Сару на попечение Маргариты и поехала с этим открытием к графу Артову.

Переговорив с ним, она заехала к Сент-Альфонс и устроила так, что та написала маркизу – Иниго, приглашая его в этот вечер к себе на загородную дачу.

– А если он не приедет? – заметила Сент-Альфонс.

– Приедет… письмо твое написано таким языком, что в нем нельзя подозревать ловушки.

Маркиз Иниго, исполняя в точности приказания сэра Вильямса, отправился в указанный им кабачок.

Он встретился там с Джоном Бёрдом, которого узнал по приметам, указанным Андреа. Джон Берд согласился на все и при этом извинился, что несколько опоздал на это свидание.

– Виною этому, – сказал он, – была одна встреча.

– Встреча? – переспросил Рокамболь.

– Да, с одним человеком, который спас мою милую Пигиту, вынеся ее из огня во время пожара.

– Ну, – добавил Джон Берд, – я так обязан этому человеку за спасение женщины, которую я любил, что готов ради него отдать свою жизнь. Да, – продолжал он, – если бы капитан Вильямс просил у меня мой корабль и все мое состояние, то я был бы способен отдать ему все, но если бы граф попросил меня убить сэра Вильямса, то я тотчас же убил бы его.

– О! а как зовут этого графа?

– Граф Артов, – ответил Джон Берд. Рокамболь невольно задрожал.

Расставшись с Джоном Бердом, Рокамболь возвратился к себе и условился с Вантюром, что они вместе проберутся к Баккара и похитят Сару, а затем предложил ему убить графа Артова.

Вантюр вполне согласился на оба дела, выговорив себе за исполнение последнего десять тысяч франков, из которых половину Рокамболь вручил ему вперед.

В этот же день вечером, когда Баккара, получив письмо от Сент-Альфонс о мнимом бразильском маркизе, уехала к графу Артову, вся эта компания, т. е. Рокамболь, Вантюр и вдова Фипар, пробралась к Баккара и похитила Сару, которую и поручили вдове Фипар.

– Ну, я теперь принимаюсь за другое ваше дело, – заметил Вантюр, прощаясь с Рокамболем.

– Отлично.

– Приготовьте мне деньги, завтра все будет кончено. И они расстались.

Расставшись с Вантюром, Рокамболь отправился на свидание с Джоном Бердом, как это было у них условлено накануне.

– Милейший Джон, – сказал он, подходя к капитану, – дело готово…

– Отлично! Я тоже готов.

– Мы ее доставим завтра утром.

– Хорошо, мне, кстати, хотелось бы посмотреть, по-прежнему ли хорош у капитана Вильямса вкус, – заметил Джон Берд.

– Шутник, – пробормотал Рокамболь, взяв его фамильярно за руку.

– Послушайте, – сказал Рокамболь, – не хотите ли поехать со мной к одной хорошенькой дамочке – в Сент-Морис?

– Ладно. Мне нечего делать, – ответил Берд, – я оставил свою Пигиту в Гаврё.

В это время мимо них ехала карета.

Рокамболь нанял ее, и через полчаса они были уже в Сент-Морисе.

Несмотря на дождь, ночь была настолько светла, что Рокамболь мог рассмотреть местность и хорошенький домик, где они находились.

– Кажется, вас ждут, – заметил Джон Берд, – смотрите, ставни полуоткрыты…

– Подождите меня несколько минут, – сказал Рокамболь, – если я кликну, то вы, верно, придете?

– Конечно.

– Вы вооружены?

Джон Берд только мигнул глазом.

– Ладно. Где же мы увидимся?

– Через несколько дней на «Фаулере».

– Хорошо… прощайте.

Джон Берд пожал руку Рокамболя и остался сторожить у решетки дачи.

Рокамболь вошел в дачу.

– Идите за мной, – прошептали ему на ухо. Рокамболь в темноте не мог видеть того, кто ему говорил. Его ввели в ярко освещенную комнату, где на кушетке полулежала госпожа Сент-Альфонс. Дон Иниго, забывшийся несколько с Джоном Бердом, опять заговорил с ней с испанским акцентом.

Хорошенькая хозяйка смотрела на него со вниманием, которое он сначала принял за любезность.

– Милейший маркиз, – начала она, – а иногда бывают ужасные сходства.

– Бывают!

– Я даже побожилась бы, что если бы вы не были брюнетом, то я бы могла сказать, что я вас уже встречала…

Рокамболь вздрогнул.

– Кто же был этот блондин? – спросил он.

– Швед – виконт де Камбольх.

– Я не знаю его…

– Он уехал из Парижа три месяца тому назад…

– А я всего две недели здесь.

– И неизвестно, что с ним сделалось, – продолжала Сент-Альфонс.

– Тем хуже!

– Отчего?

– Потому что я бы хотел видеть его, если он так похож на меня.

– Право! – заметила она, – и вот здесь есть особа, которая знала его очень хорошо.

Рокамболь начал смутно понимать, что он попался в ловушку, и невольно задрожал.

Но в эту минуту отворилась дверь и на пороге ее показалась Баккара в костюме горничной.

– Попался, – прошептал Рокамболь, узнав сразу молодую женщину.

Баккара подошла к нему и спокойно сказала:

– Здравствуйте, виконт де Камбольх… Рокамболь вспомнил про свой кинжал и только что было решился разделаться с обеими женщинами, как дверь снова отворилась и в ней показалась новая личность.

Это был граф Артов. В руках у него были пистолеты.

Рокамболь оцепенел от ужаса.

– Ну, де Камбольх, – начала Баккара, – бросьте ваш южный выговор и говорите по-французски.

Рокамболь пожал плечами.

– Пожалуй, – сказал он, – если вы узнали меня.

– Если вы хотите жить, – продолжала Баккара, – то скажите, кто был ваш начальник и вообще все, что затевали!..

Рокамболь несколько колебался.

– Граф, стреляйте!..

Артов приподнял пистолет.

– Плохо, – подумал Рокамболь, – они меня убьют, если я не расскажу всего…

И, подумав немного, он рассказал подробно о всех планах Андреа.

– Графу остается недолго жить, – добавил он.

– Кто будет его убийцей? – вскрикнула Баккара.

– Этого я вам не скажу, хоть убейте меня, – проговорил нахально негодяй, – впрочем…

– Что?

– Если вы мне дадите вексель на сто тысяч франков – Граф молча подошел к столу, написал несколько слов и передал бумагу Рокамболю.

Негодяй положил ее спокойно в карман и уже, не стесняясь, досказал остальную часть планов сэра Вильямса.

– Как зовут убийцу? – повторила Баккара.

– Вы не угадываете? Это я!

– Вы? – повторила Баккара и успокоилась.

– Не правда ли, что моя тайна стоит ста тысяч франков?

– Да, я вполне согласен с вами, – ответил ему граф, – я честный человек, и вам теперь стоит только указать, кому я должен их выплатить.

– Но я сам могу получить их, граф!

– Немыслимо.

– Почему?

– Потому, – ответила Баккара, – что мертвые не нуждаются в деньгах.

– Мертвые? – пробормотал, бледнея. Рокамболь.

– Да, так как вы нисколько не спаслись от смерти.

Рокамболь задрожал.

– Есть ли у вас наследник?

– Но я не хочу умирать! – вскричал Рокамболь. Граф молча прицелился в него.

– Не трогайтесь – или вы сейчас же умрете. Назовите мне то лицо, которому вы хотите передать ваши деньги.

В то же время граф стукнул ногой об пол, и Рокамболь, испугавшись неминуемой смерти, увидел, как из уборной, вышли два человека, державшие в руках веревку и еще что-то, чего он не мог узнать.

Это, по всему вероятию, были орудия пытки, час которой теперь наступал.

Двое пришедших людей были геркулесовского сложения. Они развернули большой парусиновый мешок, при виде которого Рокамболь задрожал.

– Вы умрете. – проговорил хладнокровно граф, – а поэтому прошу вас назвать лицо, которому должны быть уплачены сто тысяч франков.

Баккара и мадам Сент-Альфонс поспешно вышли из будуара.

. – Не убивайте его, – прошептала лишь Баккара, бросая на графа умоляющий взгляд.

– Граф, – сказал Рокамболь трепетным голосом, – вы хотите меня утопить?

– Да, завязанного в этом мешке. Итак, ваш наследник?

– У меня нет наследника.

– В таком случае не угодно ли вам войти в мешок без сопротивления, ибо в противном случае вас свяжут.

– Я готов, – сказал Рокамболь, и вдруг лицо его озарилось улыбкой надежды.

Он тотчас же влез в мешок, который был немедленно завязан.

Окно, выходившее на реку Марну, было открыто. По данному графом знаку двое людей взяли мешок и изо всей силы бросили его в окно. Послышался плеск воды; потом все затихло.

Почему же на лице Рокамболя появилась радостная улыбка, когда он стоял лицом к лицу со смертью?.

В то время как связывали мешок, он незаметно просунул руку под жилет и взялся за рукоятку кинжала. Когда он упал в воду, то вонзил его в мешок и продрал тот с одного конца до другого. Высвободившись из него, он выплыл наверх, затем опять нырнул, опасаясь, что его увидят из окна, проплыл некоторое расстояние под водой, затем подплыл к берегу и вышел.

– Надо бежать скорее, – прошептал он и пустился изо всей силы вдоль берега.

На расстоянии четверти мили стоял маленький кабачок, содержателя которого все посетители называли «Пьяной Рожей».

Рокамболь направил свои шаги прямо к этому кабачку.

– Друг мой, – проговорил Рокамболь, – я только что из воды, поэтому мне нужно сухое платье.

И он бросил на стол луидор.

Пьяная рожа снял со стены матросскую куртку, старые панталоны и башмаки.

– Вот все, во что я могу вас нарядить.

– Ну, и отлично.

Рокамболь снял с себя мокрое платье и надел сухое, матросское.

Выпив рюмку водки, он бросил на стол второй луидор и пустился бегом к заставе, там сел в фиакр и велел себя везти в улицу Фландр ла Вильет.

. – Надо навестить матушку Фипар, – подумал он, – она приютит меня до завтрашнего дня.

Ключ торчал в двери, поэтому Рокамболь вошел, не разбудив вдовы Фипар, которая, выпив немного лишнего, спала крепким сном.

Он подошел к койке и толкнул ее.

– Матушка, – сказал он, – запри дверь на ключ и уступи мне свою постель. Если будут стучать, то не отворяй!

– Что случилось? – спросила старуха. Рокамболь удовлетворил ее любопытство, рассказав подробно о всем случившемся, но о ста тысячах франков он счел нужным умолчать.

Не раздеваясь, он бросился на постель и тотчас же захрапел.

В десять часов утра старуха его разбудила.

– Мне кажется, – сказала она, – что граф уже умер. Я ехала в фиакре и видела англичанина и Вантюра; они весело разговаривали и потирали руки. Я думаю, что дело сделано.

Рокамболь быстро встал, оделся и через час был у банкира графа Артова. Получив по векселю сто тысяч франков, он отправился по железной дороге в Бретань, к сэру Вильямсу.

Уже около недели де Кергац, жена его и виконт Андреа жили в Керловане.

Раз утром Андреа сел на лошадь и хотел ехать в Сент-Мало на свидание с Рокамболем, как вдруг на двор вышел де Кергац.

– Послушай, – обратился он к Андреа, – я решил покончить с одним вопросом.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Андреа, слезая с лошади.

– Ты дрался с Инито за меня? – спросил де Кергац.

– Брат, умоляю вас, не расспрашивайте!

– Этот негодяй оскорбил мадам де Кергац!

– Ради Бога!..

– Потом, опасаясь, чтобы он снова не повторил своих попыток, ты потребовал, чтобы мы уехали… не так ли?.. Ты молчишь… Милый Андреа, на коленях умоляю тебя, отвечай мне!..

Андреа утвердительно кивнул головой и лишь после долгих просьб рассказал все до мельчайшей подробности.

– О, я убью этого негодяя, – прошептал Арман в страшном волнении.

– Брат, – проговорил Андреа после короткого молчания, – поклянитесь, что если этот человек позволит себе еще раз… то вы разрешите мне действовать.

– Нет, Андреа, он меня оскорбляет – и я сам с ним расправлюсь.

Виконт Андреа вспрыгнул на лошадь и поехал в Сент-Мало.

При въезде в город он тотчас же увидел молодого человека в блузе, в котором узнал Рокамболя.

– Знаете, откуда я явился? – проговорил он.

– Полагаю, что из Парижа.

– Нет, со дна Марны, куда меня препроводили Баккара и граф Артов.

И он подробно рассказал о всем случившемся с ним, а также о смерти графа.

– Если действительно граф умер, – проговорил сэр Вильямс, – то Джон Берд избавит нас от Баккара, тем не менее надо спешить, сегодня вечером ты будешь в Керловане, конечно, доном Иниго. До свидания.

Сэр Вильямс отправился на почту и спросил, нет ли к нему письма до востребования. Чиновник подал ему письмо, в котором сэр Вильямс прочел следующее:

«Гавр. Англичанин торжествует. „Фаулер“ готов плыть на Маркизские острова; через три дня он будет на рейде Сент-Мало. Лица, интересующиеся продовольствием диких, могут приехать на корабль до его отплытия».

В назначенный час Рокамболь, преобразившись в дона Иниго, ждал сэра Вильямса в парке Керлована.

Сэр Вильямс не замедлил явиться; он соскочил с лошади и сел на траве подле Рокамболя.

– Готово все? – нетерпеливо спросил Рокамболь.

– Как нельзя лучше. Но только слушай меня теперь хорошенько.

И сэр Вильямс дал Рокамболю подробнейшие инструкции, как пробраться в комнату Жанны.

– Где же вы будете, когда в замке совершится катастрофа?

– Я уеду на охоту.

– А когда я убью графа?

– Ты убежишь со мной в Сент-Мало, на «Фаулер».

Сэр Вильямс подробно описал Рокамболю расположение дома де Кергаца, и поэтому он пробрался в него без всяких затруднений.

Он на цыпочках подошел к гостиной и два раза тихо стукнул.

– Войдите, Арман, – послышался женский голос. Рокамболь отворил дверь и остановился на пороге. Графиня сидела за пяльцами спиной к двери. Увидя дона Иниго де Лос-Монтеса, она издала пронзительный крик.

Рокамболь бросился перед ней на колени и проговорили

– Дорогая Жанна, простите меня… Жанна!.. Жанна!.. Не отталкивайте меня!..

В это время в комнату вбежал Арман, увидя дона Иниго, он бросился на него с яростью тигра.

– Негодяй! – вскричал он, схватив Рокамболя. – Вот тебе, подлец! – прибавил он вне себя от гнева и ударил Рокамболя по лицу.

– Пощечина, полученная мною от тебя, будет последней в твоей жизни! – закричал Рокамболь.

– Идем в сад! – сказал Арман, снимая со стены две шпаги. – Принесите факелов! – крикнул он людям.

Они вышли в сад и, освещенные факелами, скрестили шпаги.

В это время сэр Вильямс хотел сесть в лодку, чтобы подъехать к «Фаулеру», тут его ждал английский капитан Джон Берд, который сообщил ему, что Баккара уже на корабле.

Сэр Вильямс быстро вскочил в капитанскую лодку, капитан за ним, и они поплыли к «Фаулеру».

Войдя в капитанскую каюту, сэр Вильямс увидел Баккара, спящую безмятежным сном.

– Ах! – сказала она, проснувшись. – Это вы, виконт?

– Я уже не виконт, моя милая, а сэр Вильямс.

– Я знала, – спокойно сказала Баккара, – что под маской раскаяния всегда скрывался мстительный сэр Вильямс, который поклялся мне вечной ненавистью.

– Вы не ошибаетесь.

– Наконец, я знаю, что он похитил у меня девочку, к которой питает отвратительную страсть.

– Прикажите привести сюда Сару, – обратился сэр Вильямс к капитану, который тотчас же удалился.

– А ты знаешь, моя милая, что капитану этому поручено высадить тебя на какой-нибудь австралийский остров к диким, где…

– Ошибаетесь, – перебила его Баккара, – в Австралию повезут не меня, а вас.

В это время дверь каюты отворилась и на пороге остановился граф Артов.

Сэр Вильямс побледнел и отступил на несколько шагов назад.

Чтобы объяснить появление на корабле графа Артова, которого считали убитым, мы должны вернуться немного назад.

Вантюр, разузнав подробно у прислуги о расположении комнат графского отеля, успел однажды вечером, в то время как графа не было дома, пробраться в его спальню, где укрылся за занавеской.

– Здесь я буду ждать, пока его сиятельство ляжет спать, – подумал он. – Я убью его в постели без всякого шума, а потом, кстати, загляну в его конторку.

Спустя час. перед отелем остановился экипаж.

Дверь гостиную, находящуюся рядом со спальней, отворилась, и в нее вошел граф в сопровождении Сент-Альфонс.

Вантюр слышал весь их разговор, из которого узнал, что Рокамболь убит.

– Ах, черт возьми! – прошептал он. – Они убили его, заставив все высказать. Вот мои и десять тысяч франков.

Спустя час граф провел Сент-Альфонс на лестницу и велел ей подать карету, затем вошел в спальню, запер ее и стал ложиться спать.

– Очевидно, – думал убийца, – тайна сэра Вильямса обнаружена, и поэтому мне нет никакого расчета убивать графа. Надо переменить тактику.

И вдруг удивленный граф увидел пред собою негра с пистолетом в руках.

– Граф, – сказал он быстро, – не звоните и не кричите, я не сделаю вам ничего дурного, но только выслушайте меня.

– Кто вы такой и что вам нужно? – спросил граф хладнокровно.

– Я вор, но чуть не сделался убийцей.

– Вы хотели убить меня?

– Да. Ваша жизнь была оценена доном Иниго в десять тысяч франков.

– А, понимаю: вы хотите двадцать, вы их получите.

– Благодарю вас. Кроме того, я хочу сообщить вам об опасности, которая угрожает теперь госпоже Шармэ, и выдать вам сэра Вильямса – но это будет стоить шесть тысяч франков.

Граф, крайне встревоженный, выскочил из постели, сел за маленький столик и написал:

«Господину Ротшильду в улице Лаффит. Потрудитесь подателю сего выдать сто двадцать тысяч франков.

Граф С. Артов».

Он подал эту записку Вантюру, говоря:

– Я вас слушаю.

Вантюр спрятал ее в карман и затем рассказал графу, что сэр Вильямс намеревается при помощи Джона Берда похитить Баккара, увезти в Австралию и там высадить на какой-нибудь остров к дикарям; он рассказал также о совершившемся уже похищении маленькой Сары.

Спустя десять минут Вантюр выехал из отеля в экипаже графа, приказав кучеру ехать в улицу Мишодьер, где жил капитан Джон Берд.

– Ну, – обратился он к капитану, – вы решились похитить молодую женщину?

– Да, ибо не могу ни в чем отказать сэру Вильямсу.

– Но если я вам скажу, что эта женщина любима графом Артовым?

Джон Берд вздрогнул.

– И что он, – продолжал Вантюр, – ожидает от вас, что на приготовленное для Баккара место вы высадите самого сэра Вильямса.

– Если граф Артов прикажет, я беспрекословно ему буду повиноваться.

Вантюр, получив свои сто двадцать тысяч франков, уехал в Лондон.

Мы оставили де Кергаца и Рокамболя со скрещенными шпагами.

Что же произошло?

Рокамболь рассчитывал на свой тысячефранковый удар, но он ошибся, графу этот удар был хорошо известен.

Мнимый дон Иниго начал отступать, но, натолкнувшись задом на дерево, получил глубокую рану в грудь.

Он вскрикнул и упал без чувств.

Придя в себя, он увидел, что находится в доме своего противника.

– Рана весьма опасна, – сказал де Кергацу доктор, сидевший около его постели.

Услышав это, Рокамболь задрожал.

Затем он попросил Армана остаться с ним наедине, и когда граф исполнил его просьбу, то Рокамболь сознался ему во всем и постепенно рассказал о всех замыслах, преступлениях и кознях сэра Вильямса, сэра Артура и виконта Андреа, составляющих одно и то же лицо.

Затем он взял с Армана клятву, что он не будет преследовать его судом, если ему удастся выздороветь, и за сто тысяч франков передал Арману о намерениях Андреа против Баккара.

– Лошадь! – крикнул де Кергац и спустя десять минут скакал по дороге в Сент-Мало. Его сопровождали четыре вооруженных всадника.

Взойдя на «Фаулер», сэр Вильямс никак не ожидал встретиться с графом Артовым и поэтому при виде его совершенно остолбенел.

– Настал твой час! – сказала Баккара. – И ты будешь наказан! Взгляни теперь на твоих судей!

В это время деревянная перегородка раздвинулась, и «вот что представилось взору сэра Вильямса: на скамейке, обитой черным сукном, сидело шесть человек, одетых во все черное. Это были маркиз Ван-Гоп, граф де Шато-Мальи, Роше, Эрмина, Тюркуаза и Сара.

– Сэр Вильямс, – сказала Баккара торжественно, – вот ваши судьи!

– Пощадите! – простонал Вильямс.

Баккара обернулась к судьям и громко сказала:

– Если кто хочет пощадить этого человека, то пусть поднимет руку!

Поднялась только маленькая ручка Сары.

– Вильямс, – сказала тогда Баккара, – ребенок спасает тебе жизнь, но ты будешь наказан по заслугам.

У сэра Вильямса был вырезан язык и лицо обезображено выстрелом.

Когда рассвело, «Фаулер» снялся с якоря, увозя с собой в Австралию изувеченного Вильямса.

Эпилог

Через два месяца после этого Арман возвратился в Париж, а выздоровевший Рокамболь, получив от него сто тысяч франков, собирался также уехать из Керлована.

Проводя последнюю ночь в замке, он нашел за портретом записную книжку сэра Вильямса, исписанную разными проектами и способами к их осуществлению, и спрятал ее как драгоценную находку в карман.

Баккара вышла замуж за графа Артова и через две недели уехала с ним за границу.

Почти в то же время выехал и Рокамболь в Англию.

Он увозил с собою двести тысяч франков и записки сэра Вильямса – драгоценное наследие, которое когда-нибудь оплодотворится в его руках.

Книга V. Испанка

а двенадцатичасовом расстоянии от Гаврского рейда плыл по направлению к нему весьма быстро коммерческий бриг «Чайка».

Погода была великолепная, ветер попутный.

– Скоро мы приедем в Гавр? – обратился к капитану молодой человек, одетый в узкие клетчатые панталоны, шотландский плед поверх короткого коричневого пальто и маленькую шапочку с двумя ленточками сзади, – одежда, изобличавшая в нем англичанина.

– Если погода не переменится, – отвечал капитан, – то к утру мы войдем в Гаврский рейд.

– И вы уверены в этом?

– Да, но, повторяю, если не случится какого-либо несчастия.

Капитан, видя, что все обстоит благополучно, отправился в каюту отдыхать.

Молодой же человек-, сэр Артур, задумался, припоминая прошедшее из своей жизни.

– Я пробыл в Лондоне четыре года, проживая лишь по десяти тысяч франков, проводя вечера в Сити у купцов, которые ловили меня для своих дочек. К счастью, я вспомнил, что был некогда виконтом Камбольхом, а также маркизом доном Иниго де Лос-Монтесом, что был членом клуба червонных валетов и, наконец, что зоркий сэр Вильямс предсказал мне великую будущность.

Вспомнив про потерянного наставника сэра Вильямса, Артур тотчас же удалился в каюту.

Он сел за столик, отыскал между множества бумаг записную книжку, страницы которой были испещрены какими-то необыкновенными знаками, в виде иероглифов, и начал ее читать.

Книжка эта была та же самая, которую Рокамболь нашел накануне своего отъезда под одним из портретов в замке де Кергаца.

Вот что он прочел в ней:

«В Париже есть дом в улице…»

– О, осторожный, сэр Вильямс, – проговорил Рокамболь, – название улицы написано иероглифами, которых я не понимаю. – «В доме этом живут маркиз и маркиза де…» – Теперь опять имени не разберу: «Люди богатые. У них. есть семнадцатилетняя дочь и сын, который четырнадцать лет тому назад отправлен юнгою на английском корабле Индийской компании и с тех пор пропал без вести. В случае его возвращения он должен получить в наследство по смерти отца громадное состояние. Итак, следует…» – Опять иероглифы, непонятные для Рокамболя.

Вероятно, последними было сэру Вильямсу труднее писать, потому что он употреблял их только для имен лиц, адресов, чисел и, наконец, самых дерзновенных замыслов.

– Проклятый сэр Вильямс! – воскликнул с досадой Рокамболь. – Я знаю, что он намерен был делать: выдать себя за сына маркиза и получить наследство… но кто она и где она – этого я не знаю…

– Все наверх! – раздался вдруг повелительный голос капитана.

Рокамболь выбежал на палубу, чтобы узнать, в чем дело.

– Милостивый государь, – обратился он к молодому офицеру, человеку высокого роста, лет около двадцати восьми, – объясните мне, пожалуйста, причину этой тревоги.

– Будет сильная буря, – отвечал тот с хладнокровием моряка.

– И мы находимся в опасности? – спросил Рокамболь, крайне удивленный, ибо вокруг не было видно ни одной тучки.

– Может быть, – отвечал моряк, глядя в подзорную трубу вдаль, – впрочем, Господь милостив, а капитан этого брига, насколько я заметил, знает свое дело.

– Так вы здесь не более как пассажир? – спросил Рокамболь.

– Да, я мичман корабля Индийской компании.

– Вы едете в Гавр?

– В Париж, где должен найти свою мать и сестру, которых я восемнадцать лет не видал именно с тех пор, как я десяти лет отправился юнгой на корабле Индийской компании.

Рокамболь вздрогнул. Он вспомнил только что прочитанное в записной книжке сэра Вильямса.

– Вы француз?

– Да… однако извините, меня, я должен сходить в каюту за своими бумагами, которые я должен спасти в случае крушения.

Молодой моряк удалился.

Рокамболь мгновенно задался целью следить за ним, разузнать от него все и тогда – не отступать ни от каких средств, лишь бы достигнуть желаемого.

– Француз, – бормотал он, – Индийская компания… уехал юнгой… восемнадцать лет тому назад!.. Это он!

– Начинается! – закричал кто-то на корабле.

И только тогда Рокамболь вспомнил о предсказанной опасности.

Действительно, сначала подул сильный ветер, и затем сделалось совершенно темно, и среди этого мрака послышались вопли женщин, плач детей и громкая команда капитана.

– Вот я и готов, – обратился к Рокамболю моряк Индийской компании.

Действительно, через плечо у него была перекинута жестяная сумка, талия туго охвачена поясом, из-за которого виднелись два пистолета и рукоятка кинжала.

– Рубите грот-мачту! – раздалось среди оглушительного рева бури приказание капитана.

И несколько минут спустя грот-мачта лежала уже на палубе.

Рокамболь бросился в каюту, схватил свои драгоценные бумаги и кошелек с деньгами и, привязав их к поясу, сбросив с себя лишнюю одежду, побежал снова на палубу, не желая терять из виду молодого моряка.

Лишь только Рокамболь подошел к нему, как вдруг последовал страшный толчок и затем раздался продолжительный вопль ужаса и отчаяния.

Корабль ударился о подводный камень далеко от берега.

– Лодки на воду! – послышалось на палубе.

Но Рокамболь и молодой моряк бросились уже с борта и плыли почти рядом.

Они плыли так около часу.

– Вы устали? – спросил его молодой моряк, заметив, что Рокамболь отстает от него.

– Да.

– Соберите последние силы, мы приближаемся к какой-то скале, где можем немного отдохнуть.

Но Рокамболь почувствовал, что члены его немеют. Он вскрикнул и начал уже исчезать под водой. Молодой моряк, услыхав этот отчаянный крик, подплыл к утопающему и схватил его за волосы. Но Рокамболь уже лишился чувств.

Придя в сознание, он увидел себя лежащим на земле навзничь под открытым небом.

Он собрался с силами, встал и начал глазами искать молодого моряка, спасшего его от неминуемой смерти. Но его нигде не было. Лишь неподалеку от себя Рокамболь заметил жестяную сумку. Обрадовавшись, он подбежал к ней и убедился, что это действительно та самая сумка, в которую молодой моряк спрятал свои бумаги.

Вдруг до слуха его долетел неясный крик. Он несколько времени прислушивался и затем, направясь к месту, откуда слышался этот голос, подошел к круглой расселине футов восемь глубиной, с совершенно отвесными и гладкими стенками. На дне ее лежал молодой моряк.

– Ах, – вскричал он, увидя Рокамболя. – Наконец-то вы услыхали меня!

– Как вы сюда попали?

– Сегодня утром я увидел в открытом море проходивший корабль. Спеша подбежать к краю нашего островка, чтобы дать о себе знать, я упал в эту яму, откуда нет никакой возможности самому выбраться.

– К счастью, я здесь… но как вытащить вас оттуда?

– Недалеко от того места, где вы лежали, вы найдете мою сумку с бумагами, пистолеты и кушак; он довольно длинен и прочен для того, чтобы вытащить меня отсюда.

– Хорошо, я иду за ним, – сказал Рокамболь, и в голове его мелькнула адская мысль.

– Если я его вытащу оттуда, – рассуждал он, – то все мои планы лопнут как мыльный пузырь; если же я этого не сделаю и овладею его сумкой, то сделаюсь маркизом с громадными доходами. Эх, дружище, надеюсь, что ты не упустишь этого счастливого случая.

Он сел на песок, открыл жестяную сумку, вынул из нее все бумаги и спокойно начал их читать. Первая бумага, которую он развернул, был патент мичмана, из которого Рокамболь узнал, что моряка зовут Фридерик-Альберт-Оноре де Шамери и что он родился в Париже.

– Отлично, – проговорил он с самодовольной улыбкой. – Итак, меня зовут Фридерик де Шамери, и я служил в Индии.

Затем он прочел письмо, писанное женскою рукой, оно начиналось словами: «Любезный сын» и кончалось подписью: «маркиза де Шамери. Улица Ванно, 29, в мой отель».

И Рокамболь начал читать письмо матери к сыну.

«Вот уже восемнадцать лет, как тебя похитили у меня, и только вчера, на смертном одре твоего отца, я узнала, что с тобой сталось. Маркиз скончался сегодня ночью, умоляя разыскать тебя; а я считала тебя умершим и целых восемнадцать лет оплакивала тебя. Адресую это письмо в английское адмиралтейство, надеясь, что оно как-нибудь дойдет до тебя и что тогда ты приедешь к своей несчастной матери и сестре.

Только вчера я узнала причину странного поведения твоего отца. В продолжение восемнадцати лет маркиз жил в отдельной комнатке отеля, не говоря со мною ни слова и платя мне годовую пенсию в сто луидоров. Долгое время мы считали его помешанным. Но вчера мы узнали страшную тайну, которую считаем долгом и тебе сообщить.

Тридцать лет тому назад твой отец был гусарским полковником и не имел никакого состояния; мы полюбили друг друга и обвенчались. Ты первый плод нашей любви; но спустя шесть лет положение наше вдруг изменилось. Твоего отца назначили в алжирскую экспедицию; он поручил меня своей родственнице, маркизе де Шамери. Июльская революция не, дозволила ему продолжать службу, и он воротился ко мне в Оранжери в 1830 году. «Так как мы бедны, – обратился он ко мне, – а между тем нужно нам позаботиться о воспитании нашего сына, то я принял место управляющего в компании разработки рудников в Вогезских горах». Я с радостью приняла это известие, и мы переселились в маленький городок. Спустя три месяца родственник твоего отца, Гектор де Шамери, который безумно пленялся мною, вышел на дуэль из-за какой-то ссоры, получил рану и через неделю умер.

Он оставил духовное завещание, которым сделал твоего отца единственным наследником в ущерб своей побочной сестре по матери. Гектор де Шамери, знавший тайну матери, глубоко возненавидел это дитя позора. Теперь, любезный сын, ты поймешь жестокое мщение этой женщины. Вскоре после этого я родила твою сестру. Пять лет спустя вдова де Шамери умерла; отец твой поехал на ее похороны и вступил во владение поместием Оранжери, которое Гектор де Шамери оставил своей матери в пожизненное владение.

В это самое время тебя похитили у меня, и с тех пор я считала тебя умершим.

Я написала твоему отцу об этом страшном несчастии, но получила на это весьма сухой ответ, что меня крайне поразило. Через месяц он воротился, и я с ужасом увидела, что он совершенно поседел. С этого-то дня он и сделался угрюм и молчалив и совершенно отделился от нас.

Перед кончиной маркиз был болен всего одну неделю ив продолжение этого времени никого не впускал в свою комнату. Но вчера утром священник, причащавший его, упросил допустить меня к нему.

– Марта, – обратился он ко мне, – в предсмертный час я тебя прощаю.

– Боже мой, – вскричала я, – что же я сделала, в чем вы меня прощаете?

Дрожащей рукой он вынул из-под подушки пожелтевшую бумажку и подал мне ее. Это было письмо вдовы де Шамери, написанное ею к твоему отцу за два дня до смерти. Вот содержание его:

«Любезный кузен! Сын мой назначил вас единственным наследником. Вот причина, побудившая его сделать это завещание: он хотел лишить наследства молодую девушку, которая, теперь могу признаться, есть мое собственное дитя. Я надеюсь, любезный кузен, что вы сделаете что-нибудь для этой девушки, которой я, к несчастию, оставляю очень мало, в особенности если вы узнаете, что Гектор любил вашу жену и что не вам, а своей дочери оставил он сто тысяч ливров дохода.

Маркиза де Шамери».

Итак, в глазах твоего отца я сделалась преступною женщиною, а сестра твоя – дитя нравственного преступления. Однако мое отчаяние и вопли тронули твоего умирающего отца: он начал сомневаться в своем предположении. «О, прости, прости меня! – прошептал он. – Не оплакивай твоего сына: он не умер; я сам похитил его потому что я считал тебя преступной, и мне хотелось, чтобы он никогда не узнал проступка своей матери и чтобы не пользовался богатством, которое приобрел но постыдными средствами…» Теперь же, милый сын мой, я прошу тебя немедленно вернуться к нам… твоя мать, которая шестнадцать лет оплакивала тебя, умоляет тебя об этом».

– Черт побери, – проговорил Рокамболь, дочитав письмо до конца, – преинтереснейшая история!

Затем он прочел еще несколько писем и записок, из которых узнал подробности похищения молодого юнги и удостоверился в том, что это есть тот самый человек, о котором говорил сэр Вильямс в своей записной книжке.

Затем он собрал все бумаги, положил их в жестяную сумку, надел ее на себя, опоясался кушаком, заложил за него два пистолета и кинжал и, видя берег Франции, недолго думая, со всего размаха бросился в море и поплыл к берегу.

В Париже во вторник, на масленой неделе, на бульваре Сен-Мартен народное гуляние было в полном разгаре. Повсюду расставлены были балаганы, качели, карусели и т. п.

– Пожалуйте, господа, пожалуйте! Здесь можно видеть О'Пенни, татуированного начальника индейцев, которому враги выкололи глаза и отрезали язык. Пожалуйте скорей! – так кричала молодая цыганка, выплясывающая болеро на балконе одного из балаганов.

В числе любопытных зрителей, собравшихся около этого балкона, стоял отлично одетый молодой человек.

Как видно, и он заинтересовался словами цыганки, потому что лишь только она удалилась с балкона, он тотчас же вошел в балаган.

Посредине сцены стояло большое кресло, на котором восседал О'Пенни с голыми ногами и туловищем, испещренными красными, синими и зелеными наколками, с полуоткрытыми глазами и продетым в верхней губе кольцом.

Молодой человек внимательнее всех рассматривал мнимого дикаря; наконец подозвал к себе содержателя балагана, который рассказывал почтеннейшей публике биографию главы австралийского правительства.

– Ваш дикарь понимает по-английски?

– Как же, понимает, – отвечал балаганщик с достоинством.

– Сэр О'Пенни, – обратился молодой человек к дикарю по-английски, – на каком корабле вы прибыли в Европу? На «Фультоне», «Стойком» или «Фаулере»?

При последнем слове О'Пенни сильно вздрогнул. Выйдя из балагана, молодой человек шепнул на ухо цыганке:

– Милая моя, хотите заработать десять луидоров?

– О, конечно, сударь! – отвечала цыганка, – Что же прикажете делать?

– Где вы живете?

– Здесь же, в балагане; я жена паяца; мы караулим по ночам О'Пенни.

– Отлично. Итак, если в два часа ночи я постучусь к вам, вы или муж отопрете мне?

– Да, – отвечала удивленная цыганка.

Действительно, ровно в два часа молодой человек поднялся на ступени балагана и тихо постучался в дверь.

– Муж мой пошел провожать хозяина, – проговорила молодая цыганка, впустив ночного посетителя.

– Милая моя, – сказал молодой человек, запирая дверь, – хотя вы очень хорошенькая, но я пришел вовсе не за тем, чтобы говорить вам об этом. Вот обещанные мною деньги, и за это вы должны рассказать мне все подробности о вашем дикаре.

– К несчастью, я очень мало о нем знаю, потому что мы недавно служим у г. Бабино.

– Не знаете ли, где ваш Бабино купил этого дикаря?

– Кажется, в Лондоне. Наверное не могу вам сказать.

– Послушайте, если я вам дам тысячу франков, вы позволите мне увести дикаря?

Тысячу франков! воскликнула цыганка. О! Мне кажется, что мой муж отдаст вам в придачу и самого Бабино.

Молодой человек подошел к дикарю, спавшему неподалеку на койке, и разбудил его:

– Маркиз де Шамери, – сказал он по-английски, – желает засвидетельствовать глубокое почтение злополучному баронету сэру Вильямсу.

Услыша эти слова, О'Пенни подпрыгнул на койке и выпрямился; он хотел заговорить, но издал лишь какое-то глухое рычание.

– Будь покоен, старик, я вижу, что ты узнал своего Рокамбольчика; я пять лет оплакивал тебя, думая, что дикари тебя съели, но вижу, что они довольствовались только татуировкой. Тебя удивляет, должно быть, что ты видишь меня маркизом де Шамери, – имя это тебе знакомо: оно было помещено в твоей записной книжке… Но об этом после, а теперь скажи мне – ты хочешь здесь остаться?

Дикарь сделал отрицательный знак.

– Ну, так пойдем со мной.

Рокамболь вручил цыганке тысячу франков; накинул на бедного дикаря какой-то плащ, взял его за руку и вывел из балагана.

– В Сюренскую улицу, – приказал Рокамболь кучеру, усевшись с дикарем в купе, ожидавшем его неподалеку.

По дороге он рассказал ему о своих похождениях со времени исчезновения из Парижа, рассказал и о встрече с молодым моряком на «Чайке» и все остальное.

Экипаж остановился в Сюренской улице.

Рокамболь позвонил у дверей хорошенького домика.

Войдя в свою маленькую квартирку в мезонине, где он жил инкогнито, он провел О'Пенни в свою спальню и затем приказал своему лакею немедленно ехать за доктором.

Рокамболь подал проголодавшемуся дикарю остаток пирога и стакан бордосского, которое он с жадностью истребил.

Спустя некоторое время лакей воротился в сопровождении доктора.

– Посиди здесь, дядюшка, – обратился Рокамболь к дикарю, – а я пойду приготовить доктора, который без того может испугаться твоей образины.

Оставив О'Пенни, он ушел в гостиную, где ждал его доктор.

Рокамболь объяснил ему, что пациент – матрос, служивший в Индии под его начальством, попавший в плен к дикарям, которые татуировали его и отрезали язык.

Прежде чем приступить к консультации, вернемся немного назад и выведем на сцену несколько новых лиц.

В один прекрасный день февраля месяца в Елисейских полях был громадный съезд экипажей и всадников; пешеходы же непрерывною толпою двигались по боковым аллеям.

Больше всех обращала на себя внимание голубая коляска, запряженная четверкою гнедых.

В коляске этой сидели две дамы в легком трауре: одна из них была лет пятидесяти, другая лет двадцати. Эта молодая девушка была Бланш де Шамери, красавица в полном смысле этого слова, но на лице которой отражалась какая-то меланхолия. Она обладала тою чистою, добродетельною красотой, на которой взгляд останавливается с восторгом и благоговением.

Мимо этой коляски проехало красивое ландо, в котором сидела молодая женщина. В то время как ландо поравнялось с коляской, молодая женщина нагло взглянула на маркизу де Шамери и ее дочь. Последние проехали мимо с опущенными глазами.

– О! – прошептала молодая женщина. – Я заставлю вас смотреть мне прямо в глаза!

В это самое время около колясок встретились два всадника; один из них небрежно поклонился даме в ландо; другой весьма вежливо поклонился Бланш де Шамери.

Когда коляски проехали, всадники подъехали друг к другу и поклонились.

– Ты из лесу, Фабьен? – спросил Роллан де Клэ.

– Да, – отвечал Фабьен д'Асмолль.

– И едешь домой?

– Не знаю… быть может, я поеду еще в Елисейские поля… погода чудесная…

– То есть ты хочешь следовать за голубой коляской, в которой сидит очаровательная особа, с которой ты так умилительно раскланялся.

– Любезный Роллан, – сказал обидчивым тоном виконт Фабьен, – острота твоя вовсе неуместна.

– А! Ты обижаешься; уж не жених ли ты прелестной Бланш де Шамери?

– Нисколько, – грустно отвечал виконт Фабьен.

– А ты заметил ландо, в котором сидела молодая особа?

– Заметил; ну, и что же?

– Знаешь, кто эта дама?

– Знаю.

– Ее фамилия тоже де Шамери; это кузина Бланш… Виконт Фабьен д'Асмолль вздрогнул.

– Роллан, – проговорил он взволнованным голосом, – если ты принадлежишь к числу тех наивных провинциалов, которые видят в камелиях герцогинь, то я тебя прощаю.

Роллан де Клэ улыбнулся.

– Дама, с которой я раскланялся, есть госпожа де Шамери, сестра покойного маркиза Гектора де Шамери…

– Довольно! – закричал Фабьен. – Этих слов достаточно, чтобы я был готов перерезать вам глотку, но я испробую все средства к примирению; но прежде скажу вам, что ваша мнимая госпожа де Шамери не более как развратная женщина.

– Виконт Фабьен, – закричал Роллан, побледнев, – вы подлец!

Фабьен вздрогнул.

– Итак, до завтра, – отвечал он яростно.

– Хорошо; я жду ваших секундантов, – сказал спокойно Роллан и уже повернул лошадь.

– Еще одно слово! – крикнул Фабьен.

– Як вашим услугам.

– Я оскорблен вами, и, зная меня, вы не сомневаетесь, что мы будем драться. Но речь идет теперь не о нас, а о чести семьи, которою играет эта женщина, и я хочу раскрыть вам глаза на ее счет. Так как до этой минуты мы с вами были друзьями, то я уверен, что вы не откажетесь выслушать меня несколько минут, и для этого поедем шагом по аллее.

– Я всегда к вашим услугам.

И они поехали рядом по направлению к заставе Звезды.

– Во-первых, даю вам честное слово, – начал Фабьен, – что буду говорить вам лишь святую истину.

– Я вас слушаю.

– Покойный маркиз де Шамери наследовал своему кузену, маркизу Гектору де Шамери, убитому на дуэли восемнадцать лет тому назад. Ваша Андрэ действительно дочь маркизы, матери Гектора, но она в то же время дочь некоего Брюно, адвоката в Блоа, которого любила вдова де Шамери.

– Это ложь, – вскричал Роллан.

– Андрэ Брюно, а не де Шамери, как вы полагаете, – продолжал спокойно Фабьен, – воспитывалась у своей матери под видом сиротки; после смерти Гектора отец Бланш маркиз де Шамери оставил Андрэ двенадцать тысяч ливров пожизненного дохода, чего не нашел нужным сделать брат ее, маркиз Гектор. После смерти вдовы де Шамери Андрэ нахально и противозаконно присвоила себе имя и этим самозванством пользуется до сих пор.

– Милостивый государь! – воскликнул бешено Роллан.

– Позвольте, дайте мне договорить. Вы влюблены в Андрэ Брюно, и мне крайне неприятно разочаровывать вас, но делать нечего: тут дело идет о чести благородной семьи, и не я виноват, что ваша возлюбленная позволила себе так нахально смотреть на маркизу де Шамери и ее дочь…

– Виконт, – сказал Роллан, остановив свою «лошадь, – я вас слушал, пока хватало моего терпения, но теперь прощайте, до завтра.

Он пришпорил лошадь и поехал мелкою рысью в Флорентийскую улицу, где остановился у дома под № 18.

– Дома госпожа де Шамери? – спросил он у швейцара.

– Дома, пожалуйте.

Роллан де Клэ вошел к госпоже де Шамери весьма бесцеремонно, как к себе в дом.

– Доложите обо мне, – сказал он горничной, взяв ее за подбородок.

Горничная удалилась, а Роллан вошел в гостиную.

– Барышня теперь не может вас принять, – сказала горничная, – она просит вас пожаловать в восемь часов.

Роллан сдвинул брови и, не сказав ни слова, вышел, сел на лошадь и поехал домой в Прованскую улицу.

Роллан де Клэ был еще совсем юноша, без родителей и родных, но с двадцатью тысячами ливров дохода. Однажды, встретив Андрэ в каком-то обществе, он влюбился в нее до безумия и три месяца тому назад сделал ей предложение, которое она как будто не решалась принять, говоря, что она уже слишком стара для замужества.

Андрэ де Шамери была львица. Для Роллана же она была воплощенною добродетелью. Он бывал у нее несколько раз в день; она всегда с радостью его принимала. Но что с ней сделалось теперь?

Придя домой, он сел за письменный стол, написал и отправил по назначению следующую записку.

«Я сейчас только от вас; вы были дома и не приняли меня.

Я теряюсь в неизвестности, стараясь угадать причину вашей суровости, трепеща при мысли, что вы разлюбили меня. О! я жестоко страдаю. На коленях умоляю вас – объясните, что случилось? Жду ответа с нетерпением.

Роллан».

В ожидании ответа Роллан погрузился в размышления и дошел до того, что невольно начал верить словам своего прежнего друга виконта Фабьена.

Но сомнения его вдруг рассеялись как мрак от солнечного света. Грум принес ответ от Андрэ де Шамери, объясняющий, что неожиданный приезд барона де Шамери, ее родственника, был причиной, помешавшей ей принять Роллана, и что в знак примирения она просит пожаловать его сегодня вечером в восемь часов на чашку чая.

Было только пять часов, следовательно, осталось три мучительных часа.

Тут он вспомнил о ссоре с Фабьеном и о необходимости приискать секундантов, поэтому он наскоро оделся и отправился в клуб обедать.

Октав и Эдмон, его друзья, которых он застал здесь, согласились быть его секундантами. Роллан тотчас же написал Фабьену:

«Милостивый государь! Сегодня вечером меня не будет дома, а поэтому я не могу принять ваших секундантов. Но завтра в семь часов утра я буду с моими секундантами и шпагами в лесу, за Арменонвильским павильоном.

Ваш покорнейший слуга Роллан де Клэ».

Из клуба Роллан поехал домой, переоделся и на крыльях любви полетел к Андрэ.

Она протянула ему руку: он бросился перед нею на колени и робко проговорил:

– Я опять надоедаю вам своим дерзким вопросом. Решились вы уже согласиться на мое предложение? Я сегодня получил письмо от дяди, в котором он поздравляет меня с удачным выбором.

– Я должна еще подумать. Дайте мне неделю и обещайте, что в продолжение этого времени не будете стараться узнать о моем решении.

– Извольте, – отвечал Роллан с детской покорностью.

Вдруг он вспомнил про Фабьена.

– Вы знаете моего друга Фабьена д'Асмолля? – Спросил он, устремив на Андрэ испытующий взгляд.

– Остерегайтесь его, – сказала она спокойно, – это человек, которого нигде в порядочном доме уже не принимают. Два года он преследовал меня своею безумною любовью и, потерпев неудачу, чернит меня повсюду, где только может.

На другой день Роллан встал в пять часов утра, ожидая прибытия секундантов.

Октав и Эдмон прибыли аккуратно в назначенное время.

Роллан велел заложить трехместный экипаж, взял со стены шпаги, и. трое молодых людей уселись в карету и поехали.

Роллан приехал на место первый, и в ожидании противника молодые люди уселись на траве.

Спустя двадцать минут нетерпеливого ожидания вдали показался фиакр.

Из него вышел виконт Фабьен и два гусарских офицера.

– Господа, – обратился виконт к молодым людям, – имею честь представить вам моих кузенов, графа и виконта д'Оази.

Секунданты раскланялись между собою.

– Милостивый государь, – обратился один из них к Роллану, – важные обстоятельства принуждают виконта д'Асмолля просить вас о минуте разговора.

– Извольте, – отвечал Роллан, злобно улыбаясь. Виконт Д'Асмолль подошел к нему и отвел его в сторону.

– Милостивый государь, – обратился он к Роллану, – я должен объяснить вам причину моего опоздания.

– Я вас слушаю, – отвечал с достоинством Роллан.

– Ваш дядя, шевалье де Клэ, сегодня утром прислал мне письмо, которое я захватил с собой.

Он вынул из кармана письмо и подал его Роллану, который прочел следующее:

«Любезный Фабьен!

Так как я поручил вам моего ветреника, то и на этот раз должен посоветоваться с вами.

Роллан пишет мне о женитьбе. Он влюблен в девицу де Шамери и хочет на ней жениться. Она из хорошей фамилии и имеет двадцать тысяч ливров дохода. Скажите мне ваше мнение относительно этой женитьбы. Жму вашу руку.

Шевалье де Клэ».

– На это, – сказал Фабьен, – я ответил ему следующее.

И он подал Роллану копию письма.

«Милостивый государь и друг!

Девица де Шамери, на которой хочет жениться ваш племянник, называется настоящим именем Андрэ Брюно. На подобных женщинах не женятся. Вчера по этому самому поводу мы с ним рассорились, он оскорбил меня, и теперь я еду в лес, где с оружием в руках мы возобновим вчерашний разговор. Постараюсь нанести ему рану, с которой он пролежит в постели недель шесть. Надеюсь, что этого времени будет достаточно, чтобы навести его на более здравые понятия о супружестве и выборе подруги жизни.

Почтительно жму вашу руку. Виконт Фабьен д'Асмолль».

Прочитав это письмо, Роллан задрожал от ярости.

– Это письмо будет вам стоить жизни, – проговорил он прерывающимся голосом.

– Хорошо, – отвечал спокойно Фабьен и обратился к секундантам.

– Господа, мы к вашим услугам.

Он скинул верхнее платье и взял шпагу из рук своего секунданта.

Роллан в свою очередь сделал то же самое.

– Начинайте, господа, – сказал офицер.

Роллан с яростью тигра бросился на виконта, но Фабьен был холоден и вполне сосредоточен.

– Любезный мой, – сказал Фабьен, – вы слишком горячитесь и поэтому управляете оружием хуже обыкновенного… Если это продлится, я вас могу убить, хотя вовсе не имею такого намерения.

– Нет, вы должны умереть, – бормотал Роллан, не помня себя от ярости.

В это самое время он подставился под удар; Фабьен протянул руку; удар коснулся плеча. Роллан вскрикнул, выронил шпагу из рук и упал.

Секунданты бросились к нему. Он был без чувств. Его перенесли в экипаж виконта, и один из секундантов поехал за доктором, который объяснил, что жизнь раненого вне опасности.

Спустя несколько часов после состоявшейся дуэли Роллан де Клэ лежал перевязанный в постели, в лихорадке, но в полном сознании.

Ему подали письмо, которое он с жадностью схватил, догадываясь, что оно от Андрэ:

«Милостивый государь, – писала она, – сейчас я узнала, что сегодня утром вы дрались с Фабьеном д'Асмоллем. Судя по вчерашнему вашему разговору, я догадываюсь о поводе этой печальной дуэли. Когда будете постарше и поопытнее, вы поймете, что вернейшее средство скомпрометировать женщину – есть поединок из-за нее. Своими глупостями вы, кроме того, довольно скомпрометировали меня, и поэтому с прискорбием уведомляю вас, что сегодня я покидаю Париж.

Готовая к услугам Андрэ де Шамери».

Чтобы объяснить читателю причину, которая побудила Андрэ написать это письмо, мы заглянем в ее домашнюю жизнь.

Утром накануне дуэли в квартиру госпожи Андрэ де Шамери позвонил пожилой человек, в очках, одетый в изношенное платье, с портфелем под мышкой.

– Госпожа Шамери дома? – спросил он маленького грума, отворившего ему дверь. – Моя фамилия Росиньоль.

– Пожалуйте, мне приказано провести вас прямо к барышне.

Грум провел Росиньоля в гостиную, где он просидел минуты две.

Затем горничная провела его в спальню, обтянутую синим бархатом с золотыми багетами и меблированную с изысканною роскошью.

На кровати сидела Андрэ де Шамери, закутанная в соболью шубку. Она указала вошедшему на кресло, стоявшее возле изголовья.

– Не принимать никого, – сказала она горничной, – а если приедет барон, то проси его подождать. Можешь идти.

– Теперь мы с вами потолкуем, – обратилась она к Росиньолю по уходе горничной.

– Як вашим услугам, – отвечал он, поклонившись. – Судя по вашей записке, вы хотите мне поручить важные дела.

– Господин Росиньоль, – проговорила Андрэ, – вы состоите начальником агентства взысканий, перекупки сомнительных долговых обязательств и проигранных процессов, не правда ли?

– То есть я директор Страхового и судебного общества обеспечения проигрышей денежных претензий, – поправил Росиньоль с важностью.

– Положим, но я имею дело не к обществу, а лично к вам.

– Ко мне?

– Вы ведь из Блоа, не правда ли?

Росиньоль вздрогнул.

– Вы служили там у Корбона, нотариуса семейства де Шамери?

– Вы не ошибаетесь, отвечал Росиньоль, немного смешавшись.

– Он уволил вас за некоторые проделки, кажется, после смерти вдовы де Шамери.

– Вашей матери, – добавил он.

– Да. Приехав в Париж, вы начали заниматься всевозможного рода делами, меняли несколько раз фамилии и были не раз под судом…

– Милостивая государыня!..

– Но, в конце концов, как человек неглупый, вы сумели выпутаться, и господин Росиньоль. некогда Жюль Малуэн, сделался в глазах правосудия безукоризненным человеком, известным своею способностью развязывать запутанные дела.

– Если вы так подробно знаете мою биографию, то позвольте мне в свою очередь доказать, что и ваши тайны мне не чужды.

Тут Росиньоль рассказал все, что мы о ней уже знаем. Она совершенно спокойно слушала его.

– Таким образом, – сказал под конец Росиньоль, – вы несправедливо носите имя де Шамери. Вы имеете доходу около девятнадцати тысяч ливров и по смерти вашей родительницы могли бы сделать приличную партию, но вы предпочли вести жизнь независимую и несколько ветреную…

– Господин Росиньоль, – перебила его Андрэ, – до поведения моего вам нет дела.

– Я только хотел доказать вам, что знаю о вас больше, чем вы обо мне.

– Послушайте, – вдруг проговорила Андрэ, – хотите получить двести тысяч франков?

– Весьма понятно. Что прикажете делать?

– Прежде всего выслушать меня. Муж моей матери маркиз де Шамери получил огромное наследство после дяди своего шевалье де Шамери, который оставил духовное завещание следующего содержания:

«Назначаю своим единственным наследником племянника моего, Антуана-Жозефа-Фердинанда маркиза де Шамери. Я желаю, чтобы мое состояние оставалось в руках младшей линии де Шамери, главою которого в настоящее время – маркиз де Шамери».

– Маркиз де Шамери, – сказала она, – передал состояние своему сыну Гектору, т. е. моему брату, который, согласно завещанию шевалье де Шамери, сделал своим единственным наследником своего кузена, графа де Шамери. Но в духовной шевалье де Шамери была еще следующая приписка:

«В случае, если младшая линия Шамери пресечется в мужском колене, я требую, чтобы состояние мое перешло к дальним родственникам моим, Шамери де Шамеруа».

– Где же это завещание? – спросил Росиньоль.

– У меня; я нашла его в бумагах моей матери.

– Но я все-таки не могу понять, что вы намерены делать.

– У последнего маркиза де Шамери был сын десяти лет, который пропал без вести или, вернее, умер.

– Но о его смерти нет никаких доказательств.

– Этих-то доказательств мне и нужно. Ваша всесторонняя деятельность, надеюсь, не исключает из своей программы подделку актов о смерти?

– Пожалуй, что и так, – отвечал с достоинством Росиньоль.

– Кроме того, – продолжала Андрэ, – остался еще один Шамери де Шамеруа, но не далее как через две недели он будем моим мужем.

– Теперь понимаю, – проговорил он после короткого размышления, – дело ясное, что если доказано будет перед судом, что сын маркизы де Шамери умер…

– За это вы получите двести тысяч франков. Итак, я жду вас через неделю с свидетельством о смерти.

– Вы получите его, – отвечал самоуверенно Росиньоль.

Он взял у Андрэ в задаток десять тысяч и, удаляясь, проговорил:

– Через неделю вы услышите обо мне.

Лишь только Росиньоль вышел, в спальню вошел грум.

– Барон ждет уже давно; прикажете принять?

– Проси.

Через несколько секунд вошел красивый мужчина лет шестидесяти, одетый просто, но со вкусом.

– Здравствуйте, – сказал он, целуя руку молодой женщины, – как вы себя сегодня чувствуете?

– Как женщина, которая видела весьма странный сон. Сядьте, если хотите, я расскажу вам его.

Пожилой мужчина, вошедший так фамильярно в спальню молодой женщины, называвшей себя де Шамери, был некто барон Б.

– Что же приснилось вам? – спросил он, сев у изголовья Андрэ.

– Что я выхожу замуж.

Барон разразился хохотом.

– Вы смеетесь, следовательно, по вашему мнению, я женщина, неспособная соблазниться замужеством?

– Вы – пожалуй, но женихи…

– Женихи всегда найдутся у привлекательной женщины.

– А вы привлекательны?

– Имея девятнадцать тысяч ливров дохода – да.

– Действительно, моя милая, сон ваш самый вздорный; советую вам не выходить замуж, а довольствоваться моими поклонениями.

– Любезный барон, – проговорила Андрэ, – я выхожу замуж не во сне, а в действительности.

– Вы говорите серьезно?

– Очень серьезно.

– Когда же?

– Через две недели, а может быть, и раньше.

– Кто же этот счастливец?

– Красивый мужчина двадцати восьми лет с титулом барона.

– Промотавшийся?

– Да.

– Прощайте, – сказал барон, взяв свою шляпу и трость, – вы стали женщиной сильной. Прощайте, баронесса, – повторил он, злобно улыбаясь.

– Кстати, – сказала Андрэ, – вы знаете, что в глазах света вы всегда были кузеном моей матери?

– Я останусь им и теперь, но я сегодня вечером уезжаю на весьма продолжительное время и поэтому не буду иметь счастья присутствовать при вашем бракосочетании.

И барон ушел.

– Наконец-то, – прошептала Андрэ.

Она оделась в утренний туалет, велела заложить купе и поехала одна, около одиннадцати часов, в улицу Сен-Лазар.

Андрэ де Шамери вошла без доклада к госпоже Сент-Альфонс, той самой красивой брюнетке, с которой был дружен граф Артов.

Андрэ отправилась к ней прямо в спальню.

– Здравствуй, милая, – сказала она, бросая на диван муфту и перчатки, – как поживаешь?

Они пожали друг другу руки.

– Я сейчас сбыла с рук барона, – сказала Андрэ.

– Это немного рискованно, хотя не опасно.

– Я ему сказала о замужестве и сказала, что нареченный мой хорош собой.

– Ты не ошиблась: он действительно прехорошенький.

– И ты уверена, что он согласится?

– Утопающий хватается за соломинку, а бедный Шамеруа положительно погибает от долгов… Но, кстати, что ты сделаешь с Ролланом?

– О! С этим я легко развяжусь.

– Я, право, не понимаю, как ты можешь предпочесть ему…

– Три месяца тому назад я действительно хотела согласиться на его предложение, но в тот день, как ты открыла мне де Шамеруа, сообщив мне, что он на пути к аресту за ничтожные должишки, – в тот день я поклялась, что он будет моим мужем.

– Странная фантазия!

– У меня есть свои планы, – проговорила спокойно Андрэ.

В прихожей раздался звонок.

– Скорей, – сказала Сент-Альфонс, – это он; возьми свою муфту и перчатки и иди туда.

Андрэ проскользнула в уборную, затворила за собой дверь и села около нее в кресле.

Спустя минуту вошел барон де Шамеруа. Это был красивый мужчина высокого роста, лет около тридцати.

– Здравствуй, Эдгар, – проговорила Сент-Альфонс, лукаво улыбаясь.

– Здравствуй, Анаиса, – отвечал он. – Как здоровье?

– Благодарю. Сядь около меня. Мне нужно с тобой поговорить об очень серьезном деле.

– Записка твоя меня сильно удивила… я тебе нужен?

– Да. Слушай, Эдгар, на тебя подан к взысканию вексель в десять тысяч франков, и сегодня или завтра тебя посадят в тюрьму.

– Правда, – прошептал барон со вздохом.

– В несколько лет ты промотал пятьсот тысяч франков и вчера проиграл последний луидор и, кроме того, проиграл на слово тысячу франков.

Молодой человек вздрогнул.

– Я знаю тебя, – продолжала Анаиса, – если ты не заплатишь их сегодня, ты пустишь себе пулю в лоб.

– Совершенно верно.

– И ты не вспомнил о своей прежней Анаисе, – сказала она с упреком, – ведь и я отчасти причина твоего разорения.

– Анаиса, – проговорил барон угрюмо, – я упал низко, ниже, чем ты думаешь, но…

– Полторы тысячи франков, которые ты задолжал, я отослала уже от твоего имени, надеюсь, что ты мне их отдашь, когда будут. Но дела не в том, я пригласила тебя, чтобы спасти вполне: я хочу женить тебя на красивой тридцатилетней девице с девятнадцатью тысячами ливров дохода.

Барон отшатнулся в изумлении.

– Ты ее знаешь?

– Знаю.

– Черт возьми! – пробормотал де Шамеруа. – Это требует размышления.

– Размышлять некогда: да или нет. Если да, то после завтрака мы поедем на свидание с твоей будущей супругой, и через две недели ты будешь ее мужем, если же нет, то…

– Вези меня, – проговорил с каким-то отчаянием барон, – покажи мне эту женщину и расскажи вкратце ее биографию. Если я буду согласен, я отправлюсь прямо к ней, если же нет, ворочусь и пущу себе пулю в лоб.

– Даешь слово?

– Честное слово дворянина, которым никого еще не обманул.

– В таком случае отправляйся в гостиную, выкури там сигару, а мне пришли горничную; я оденусь.

Барон повиновался.

Сент-Альфонс отворила дверь в уборную.

– Ну, что? – спросила она.

– Он мне нравится, – отвечала Андрэ, – в нем есть еще гордость, которая отчасти даже пугает меня.

– Отчего?

– Быть может, от откажется.

– Никогда; в этом я уверена.

– Итак, я ухожу, – сказала Андрэ. – Пройду через кухню по черной лестнице. Ровно в два часа я буду в лесу.

В два часа ландо Андрэ де Шамери поравнялось с коляской Сент-Альфонс.

Барон де Шамеруа, пораженный красотой Андрэ, прошептал своей спутнице:

– Не рассказывай мне о ней ничего; я ничего не хочу знать… Женюсь!

Познакомимся поближе с виконтом Фабьеном д’Асмоллем.

Ему было тридцать лет, он был среднего роста и имел весьма привлекательную наружность.

Оставшись шестнадцати лет сиротою и получив в наследство огромное состояние, он пристрастился к наукам и путешествиям. Он путешествовал несколько лет и в двадцать четыре года возвратился в Париж с тем, чтобы поселиться в нем.

Он жил в Вернельской улице, рядом с отелем де Шамери.

Отец Фабьена, покойный виконт д'Асмолль, служил вместе с маркизом де Шамери, по прибытии своем в Париж Фабьен принят был маркизом как родной сын. Бланш де Шамери была тогда еще восьмилетним ребенком.

Когда он воротился из путешествий, ребенок превратился в прелестную молодую девушку. В первые три года своего пребывания в Париже Фабьен редко бывал у Шамери, но однажды вечером он был так поражен ангельским взглядом Бланш де Шамери, что почувствовал какое-то душевное волнение и месяц спустя Фабьен уже любил Бланш.

– Разумеется, – рассуждал он, – маркиз согласится на мое предложение, и Бланш, покорная воле родителей, пойдет за меня. Но я хочу, чтобы она сама полюбила меня, если я добьюсь этого – я женюсь, если же нет – то скрою свои чувства в глубине сердца.

Он чаще начал бывать у де Шамери и вскоре стал замечать, что Бланш краснела и смущалась в его присутствии. Он уже готов был открыться ей в любви, но непредвиденное событие разрушило все его планы.

Однажды, придя в отель де Шамери, Фабьен встретил маркиза. Жены его и дочери не было дома.

– Здравствуй, Фабьен, – обратился к нему маркиз, – я очень рад, что ты теперь пришел; я уже несколько дней собираюсь поговорить с тобой о весьма серьезном деле.

Он провел Фабьена в летнюю гостиную, запер дверь и после короткого молчания проговорил:

– Милый Фабьен! Ты сын моего лучшего друга, и я люблю тебя как отец. Веришь ли ты, что я от души желаю тебе добра?

– Безусловно, – отвечал Фабьен.

– Слушай же, – продолжал маркиз взволнованным голосом. – Я заметил, что ты любишь Бланш.

– Это правда, – отвечал Фабьен, и на лице его заиграла радостная улыбка.

– В таком случае, сын мой, ты должен отказаться от этой любви.

Фабьен вздрогнул.

– Заклинаю тебя прахом отца твоего, именем чести твоего рода, что даже после моей смерти ты не будешь просить руки Бланш у ее матери… Причина моего отказа есть тайна, которая вместе со мною сойдет в гроб.

Фабьен вышел из отеля де Шамери с разбитою душой.

На другой же день он уехал в Италию, где прожил более года, стараясь забыть свою любовь. Но по возвращении в Париж он чувствовал себя еще более влюбленным.

В продолжение этого года маркиз де Шамери скончался, унеся в могилу клятву несчастного Фабьена.

Но если д'Асмолль отказался от женитьбы на Бланш, он не мог отказаться видеть ее.

На другой же день своего приезда он отправился в отель де Шамери.

Увидя входящего Фабьена, Бланш побледнела как мраморная статуя. Фабьен понял, что он еще любим, и сердце его готово было вырваться из груди.

– Я поклялся маркизу, – подумал он, – никогда не жениться на его дочери, но я могу быть ее братом. Жена и дочь его остались одни; я заменю маркизе пропавшего сына, а Бланш – ее брата.

Чтобы угасить в сердце Бланш любовь к нему и вместе с тем не Дать простору своим к ней чувствам» Фабьен начал все реже и реже бывать в доме маркизы. Но каждый день, каждый час он тайно охранял Бланш и ее мать.

Читатель, вероятно, догадывается, какое роковое заблуждение руководило маркизом де Шамери. Из ложного письма покойной вдовы де Шамери, матери Гектора, он узнал о неверности своей жены и о внебрачном происхождении своей дочери, он содрогался при мысли, что сын его друга может сделаться ее мужем.

Фабьен уже положительно бросил мысль о возможности жениться на Бланш. Но вдруг неожиданное известие озарило его надеждой. Он узнал, что маркиз на смертном одре снял с него клятву и позволил жениться на его законной дочери Бланш.

Это случилось в день дуэли с Ролланом де Клэ.

Возвращаясь домой, Фабьен удивился, видя бегущего к нему слугу маркизы де Шамери.

– Ах, господин виконт, – сказал слуга, – пожалуйте к нам скорей, с барышней сделалось очень дурно!

Фабьен бросился в отель де Шамери.

Увидя Фабьена, маркиза от радости вскрикнула.

– Боже мой! – сказал Фабьен дрожащим голосом. – Что такое случилось?

– Успокойтесь, ничего… Бланш сделалось дурно, но теперь ей лучше… Ах, виконт, она чуть не умерла из-за вас…

– Из-за меня? – спросил Фабьен, изумившись.

– Вы дрались сегодня утром; Бланш узнала об этом в то время, как вы уезжали со своими секундантами. Окна ее комнаты выходят в сад, и из них видна аллея, ведущая к вашему павильону. Бедная Бланш упала без чувств на пол; она была ужасно бледна, и я уже думала, что она умерла. Придя, наконец, в себя, она открыла глаза и залилась слезами. Затем с ней сделался бред, в котором она произносила ваше имя, говорила о дуэли, шпагах, секундантах и т. п.

Маркиза остановилась и взглянула кротким, но испытующим взглядом на Фабьена.

Он стоял нахмурившись и был бледен как полотно.

– О, моя клятва… моя клятва! – воскликнул он прерывающимся голосом.

– Вы любите Бланш, – произнесла маркиза умоляющим голосом, – я это вижу… Фабьен, друг мой, сын мой… если вы ее любите, то не убивайте ее.

– Маркиза, я должен открыть вам тайну, которую хотел навсегда сохранить в глубине моего сердца. Я люблю Бланш, – сказал он, чуть не рыдая, – я люблю ее, но никогда не женюсь на ней!

– Но почему же? – спросила с отчаянием маркиза.

– Потому что в этом я поклялся вашему супругу.

– Но вы разве не знаете, – проговорила озаренная надеждою мать, – вы разве не знаете, что граф на смертном одре переменил свое мнение?

Тут маркиза рассказала ему до мельчайших подробностей о своих страданиях в продолжение восемнадцати лет и посвятила его в тайну, открытую покойным маркизом пред самою смертью.

Итак, Фабьен понял, что маркиз де Шамери не хотел допустить женитьбы его на Бланш потому, что считал Бланш плодом супружеской неверности. Но сознанием своего заблуждения перед смертью маркиз снимал с него клятву.

Когда маркиза кончила, Фабьен с радостью ребенка начал целовать ее руки.

– Матушка, ради Бога, пойдемте к ней! – проговорил он умоляющим голосом.

– Пойдемте, – радостно ответила маркиза.

Бланш знала уже о возвращении здравым и невредимым Фабьена, и потому, когда они вошли, она была несколько спокойнее и улыбалась им.

– Дитя мое, – обратилась к ней маркиза, – ты должна во всем простить Фабьена, потому что, как я сейчас узнала, он вполне достоин прощения. Он просит твоей руки, на что я уже дала свое согласие.

Молодая девушка вскрикнула и от радости чуть не лишилась, чувств.

Фабьен взял ее за руку и нежно проговорил:

– Дорогая Бланш, неужели вы сомневались, что я всегда любил вас и что вся жизнь моя принадлежит вам?

Вернемся теперь на Флорентийскую улицу.

Барон Шамери де Шамеруа по первому лишь взгляду на Андрэ решил жениться на ней.

В назначенный час он явился к ней.

Грум провел барона в будуар, где на кушетке возле камина лежала Андрэ в великолепном неглиже.

Он поцеловал ее руку и сел.

– Барон, – сказала она, – я знаю, зачем вы приехали, следовательно, мы должны обойтись без всяких вступлений. Вы хотите просить моей руки, я согласна.

Барон в свою очередь тоже утвердительно кивнул головой.

– Вы хотели застрелиться, – продолжала Андрэ, – но предпочли жениться на мне или, вернее, на моих девятнадцати тысячах ливров дохода.

– Час тому назад, – возразил немного сконфуженный барон, – это была бы правда, но теперь я женюсь на вас, потому что вы прекрасны…

– Хорошо, – сказала Андрэ, улыбнувшись. – Теперь я должна объяснить вам, почему я выхожу за вас.

На лице барона отразилось недоумение.

– Барон, – сказала она, – имя ваше послужит мне орудием мщения. Кроме того, выйдя за вас, я войду законным путем в фамилию де Шамери, которая меня отвергла.

– Понимаю, – пробормотал барон закусив губы.

Затем Андрэ подошла к комоду и, вынув оттуда пожелтевшую бумагу, сказала:

– Взгляните на эту бумагу. Это не более не менее как духовное завещание, по которому, если оно только будет в ваших руках, вы получите сотни тысяч ливров дохода.

– Что вы говорите! – вскричал барон, протягивая к бумаге дрожащую руку.

– Позвольте, – сказала она, – если вы осмелитесь дотронуться до бумаги, я брошу ее в камин и уже никогда не буду вашей женой. Бумага эта касается вас, но в настоящее время есть моя собственность. О существовании ее никто не знает, и если я ее уничтожу, то все, как для вас, так и для меня, погибло, – поэтому я хочу предложить вам условия.

– Чего вы требуете? – спросил барон, сгоравший от нетерпения.

– Вашей руки и имени.

– Я давно уже согласен.

– В таком случае, когда я сделаюсь баронессой Шамери де Шамеруа, вы прочтете завещание.

– О, надменная маркиза де Шамери, – прошептала она со злобой гиены, – скоро я выгоню тебя из твоего отеля!..

Бедная маркиза де Шамери все вздыхала о своем сыне. Прошел уже почти год, как она написала ему, но ответа не было.

Один только Фабьен был посвящен в тайну о нем.

Перед смертью маркиз обрадовал свою жену, что он ежегодно получал из Индии известия о сыне; следовательно, если случилось какое-нибудь несчастье с молодым моряком де Шамери, то не раньше как полтора года назад.

Между тем здоровье маркизы становилось все хуже и хуже.

Спустя неделю после дуэли Фабьен вспомнил о Роллане де Клэ.

– Надо, однако, узнать, как его здоровье, – сказал он и, попросив позволения у Бланш отлучиться на несколько часов, поехал в Прованскую улицу.

– Любезный противник, – сказал д'Асмолль, входя, – не удивляйтесь моему посещению, тем более что это в обычаях дуэли.

– Друг мой, – вскрикнул Роллан, – дружески протягивая Фабьену руку, – прости меня, я сознаю, что был не в своем уме!..

– А, так ты уже исцелил свое сердце?

– Да, – ответил Роллан, подавая Фабьену записку Андрэ, полученную им через несколько часов после дуэли.

– Все-таки, – проговорил Фабьен по прочтении записки, – я – предполагаю, что Андрэ, как ловкая интриганка, ждет твоего выздоровления и уже видит тебя у своих ног умоляющим о прощении и согласии на брак…

– Ошибаешься, – перебил его Роллан. – Прочти вот это, – добавил он, подавая Фабьену лежавший на столе пригласительный билет следующего содержания:

«Барон де Шамери-Шамеруа покорнейше просит вас пожаловать на бракосочетание его с девицей Андрэ Брюно де Шамери сего…»

– То есть бракосочетание сегодня уже совершилось, – сказал Роллан.

– Вот как, – проговорил Фабьен после короткого молчания. – Однако странно, почему она предпочла тебе барона де Шамеруа, тут кроется какой-нибудь гнусный умысел.

В душе Фабьена зародилось какое-то смутное предчувствие беды, угрожавшей маркизе и ее дочери, потому что он знал, какую злобу и ненависть питала к ним эта презренная женщина, называвшая себя де Шамери.

Фабьен воротился к обеду в отель де Шамери.

– Маркиза, – проговорил он после обеда, – сегодня я узнал интересную новость: эта женщина, которой вы платите пенсию, то есть Андрэ Брюно, вышла замуж.

– Замуж? Кто же мог жениться на этой жалкой девушке?

– Барон де Шамери-Шамеруа.

– Боже мой! – сказала маркиза, скорбно покачивая головой. – Наш последний родственник женится и дает свое имя этому погибшему созданию!..

– Маркиза, известно, что тьма ненавидит свет… эта женщина, осыпанная вашими благодеяниями…

– О, я знаю очень хорошо, что она питает к нам страшную вражду.

Вошел слуга и подал маркизе карточку: «Росиньоль, адвокат».

– Это имя мне незнакомо, – проговорила она. – Проси!

Минуту спустя вошел Росиньоль, тот самый человек, которого мы видели у Андрэ, но преобразившийся по наружности в приличного человека.

– Я адвокат вашего кузена барона де Шамери-Шамеруа и баронессы де Шамери-Шамеруа, вашей кузины…

– Продолжайте, – гордо проговорила маркиза.

– До начатия с вами процесса, в котором вы проиграете все свое состояние, доверитель мой предлагает вам мировую сделку.

– Процесс… мировая сделка… что же это такое? – проговорила изумленная маркиза и бросила вопросительный взгляд на Фабьена.

Фабьен вскочил со своего места, подошел к Росиньолю и измерил его взглядом с головы до ног.

– Милостивый государь, – сказал он вне себя от злобы, – не угодно ли вам говорить яснее!..

– Извините, я вас не знаю, я…

– Так я вам скажу, кто я. Я виконт Фабьен д’Асмолль, который через месяц женится на Бланш де Шамери и который теперь велит вышвырнуть вас в окно!..

. – В таком случае вы разорите свою невесту, – отвечал Росиньоль с адским хладнокровием.

Фабьен вздрогнул, предчувствуя что-то недоброе, и после короткого молчания сказал:

– Говорите, я вас слушаю. Росиньоль поклонился и начал:

– Маркиза, девица Андрэ де Шамери принесла барону в приданое девятнадцать тысяч ливров дохода и завещание.

– Завещание? – вскрикнули в один голос Фабьен и маркиза.

– Завещание шевалье де Шамери, дяди отца маркиза Гектора, – продолжал Росиньоль с тем же хладнокровием, – которому вы наследовали. Не угодно ли вам прочесть копию с этого завещания.

Росиньоль вынул из своего портфеля бумагу и громко прочитал ее.

– Следовательно, – сказал он в заключение, – так как сын ваш умер…

– Кто вам это сказал? – спросила маркиза в страхе.

– Кажется, уже восемнадцать лет, – отвечал, улыбаясь, Росиньоль.

Лицо маркизы прояснилось.

В эту минуту вбежала Бланш де Шамери.

– Мама, мама, – воскликнула она, – письмо из Лондона., с печатью адмиралтейства!

Маркиза с жадностью схватила письмо, но Фабьен взял его из ее рук, говоря:

– Позвольте мне сперва прочесть его.

Фабьен вскрыл письмо, торопливо пробежал его, и на лице его показалась радостная улыбка.

– Альберт приехал в Лондон, – проговорил он наконец.

Радостные восклицания одновременно вырвались из груди маркизы и ее дочери. Росиньоль хотел удалиться.

– Подождите, – обратился к нему Фабьен, – должны же вы принести вашему доверителю известие, основанное на неопровержимых доказательствах.

И он громко прочел ему письмо:

«Маркиза!

В ответ на ваше письмо от… имею честь препроводить вам сведение о вашем сыне.

8 апреля маркиз Альберт де Шамери получил, по собственной просьбе, отставку из службы в Индийской компании и немедленно отправился в Европу. Он прибыл в Лондон 5 ноября, откуда уехал во Францию на бриге «Чайка…»

– «Чайка», – вскричал Росиньоль с дикою радостью, – «Чайка» три месяца тому назад погибла со всеми пассажирами на пути из Ливерпуля в Гавр!

Маркиза де Шамери испустила крик отчаяния и упала без чувств.

Появились признаки предсмертной агонии.

– Берите этого человека, – приказал Фабьен вбежавшим лакеям, – и бейте его до смерти! Он убил вашу барыню!

Лакеи схватили Росиньоля за горло и в точности исполнили бы приказание Фабьена, если бы на пороге не явился незнакомец.

Это был человек лет двадцати восьми, высокого роста, с загорелым цветом лица. На нем был английский флотский мундир, который заставил вскрикнуть от радости Бланш и Фабьена.

Молодой моряк остановился на пороге.

– Кто говорит, что все пассажиры «Чайки» погибли? – спросил он торжественным голосом.

– Да, все… – простонал Росиньоль.

– Кроме меня. Альберта-Фридерика-Оноре де Шамери.

Фабьен и Бланш с радостным криком бросились к моряку.

– Шамери, брат мой, – проговорил Фабьен, – этот человек сейчас поразил насмерть вашу мать.

Моряк бросился в соседнюю комнату, куда уже была перенесена маркиза.

Но она все еще была без чувств.

– Маркиза не проживет и ночи, – объяснили призванные доктора после короткого консилиума.

Они не ошиблись: в три часа утра де Шамери скончалась, не придя в сознание, не благословив дочери и Фабьена и не увидав своего сына.

Спустя два дня Альберт де Шамери и Фабьен д’Асмолль возвращались с кладбища.

– Фабьен, брат мой, – проговорил после долгого молчания моряк, – ты поможешь мне исполнить последний долг?

Фабьен вздрогнул.

– Дворянин, – продолжал Альберт, – потерявший честь, опозоривший свое имя женитьбой на распутной женщине и ради нее питающий ненависть к нашему дому… человек, убивший нашу мать, должен погибнуть.

– Быть по сему! – решительно сказал Фабьен и подал своему брату руку.

Они отправились в Флорентийскую улицу в дом господ де Шамери-Шамеруа.

Человек, явившийся в отель во время обморока маркизы, назвавший себя Альбертом де Шамери и рыдавший над трупом маркизы, – был не кто иной, как Рокамболь.

Бланш была еще грудным ребенком, когда пропал ее брат; в отеле уже не было никого из старых слуг; маркиза умерла, не придя в сознание; следовательно, владея документами, Рокамболь смело сделался маркизом Альбертом де Шамери.

Весьма понятно, что он придумал ловкую историю чудесного спасения его с потонувшего брига «Чайка», а также объяснил опоздание приезда в Париж.

Андрэ де Шамери горько раскаивалась, что вышла замуж за барона, так как Росиньоль разрушил все ее планы известием, что молодой де Шамери жив и возвратился в Париж.

Мнимый маркиз де Шамери и Фабьен д'Асмолль подали лакею свои визитные карточки и прошли в гостиную.

Барон, сидевший в комнате жены, тотчас же вышел к ним.

Он узнал Фабьена, с которым когда-то был знаком, и знал, что он жених Бланш де Шамери.

Рокамболь заговорил первый.

– Имею честь видеть господина де Шамеруа?

– К вашим услугам, – отвечал барон.

– Меня зовут маркиз Альберт де Шамери. Барон почтительно поклонился.

– Милостивый государь, – продолжал Рокамболь, – два дня тому назад я вернулся домой после восемнадцатилетнего отсутствия. Я нашел свою мать, пораженную насмерть известием негодяя, который называл себя поверенным какой-то развратной женщины, присвоившей себе наше имя…

– Милостивый государь!..

– Позвольте!.. Эта развратница и самозванка, которая вышла замуж за одного из выродков…

– Довольно!.. Я вас понимаю. Я к вашим услугам.

– Надеюсь.

– Завтра.

– Нет, сейчас.

– Извольте. Какое оружие?

– Все равно. Шпага, если хотите; через час у Кателанекого оврага.

Молодые люди удалились.

Менее чем через час они приехали на назначенное место, привезя с собою шпаги и пистолеты.

Спустя некоторое время явился и барон де Шамеруа в сопровождении молодого человека, с которым Фабьен тотчас же провел переговоры.

Дуэль началась.

Мнимый маркиз дрался с поразительным хладнокровием и искусством, но барон де Шамеруа был также недюжинный боец.

Бой был жаркий, но непродолжительный. Рокамболь получил две легкие раны, но тут он употребил знаменитый удар, от которого барон грохнулся на землю.

– Моя мать отомщена! – воскликнул Рокамболь торжественно.

Смертельно раненный барон был тотчас же перенесен в карету.

Два дня спустя в парижской газете появилось известие об этой дуэли с присоединением краткой биографии возвратившегося после восемнадцатилетнего странствования молодого маркиза де Шамери.

Итак, мнимый маркиз де Шамери, которого раны вынуждали лежать в постели несколько дней, сделался героем.

Спустя три месяца он увидел в балагане дикаря О'Пенни, в котором узнал сэра Вильямса.

Как мы уже сказали, он привез его к себе на квартиру и послал за доктором, желая вылечить, насколько это будет возможно, своего злополучного наставника!

– Вот ваш пациент, – сказал Рокамболь, указывая доктору на О'Пенни.

Доктор, видимо, был поражен безобразием О'Пенни.

– Этот несчастный, – объяснил он – был жертвою татуировок два раза: сначала его выжигали, а затем, спустя некоторое время, его татуировали; но, быть может, он был жертвою какого-нибудь бесчеловечного мщения, а затем его бросили куда-нибудь на берег Австралии, где им завладели дикари.

Эта прозорливость специалиста по болезням, зарожденным под тропиками, встревожила немного Рокамболя.

И он рассказал доктору целый импровизированный роман из жизни Вальтера Брайта (так назвал он сэра Вильямса).

– Однако приступим к консультации, – сказал он по окончании своего рассказа.

– Извините, – сказал доктор, – еще один вопрос: где вы нашли этого человека.

– В балагане паяцев, совершенно случайно.

– Но он почти неузнаваем.

– Да, но я узнал его по шраму на груди; шрам этот от сабельного удара, который он получил из-за меня. Я был тогда еще гардемарином; однажды, сидя в гостинице, я поссорился с товарищем и вызвал его на боксировку, но он бросился на меня с обнаженной шпагой. В эту минуту между нами встал незнакомый человек, но он тотчас же упал, получив удар прямо в грудь. Сегодня вечером страшное безобразие этого дикаря привлекло мое внимание; увидя этот шрам, я начал подозревать, не тот ли это самый человек. Я шепотом спросил его по-английски: «Ты не Вальтер ли Брайт?» Он отвечал наклонением головы, и я купил его у балаганщика, привез домой и послал за вами, рассчитывая на ваше удивительное искусство.

Доктор велел О'Пенни встать и снова начал его осматривать.

– По всей вероятности, это австралийская татуировка; ее можно уничтожить.

– А ожоги?

– Об этом нечего и думать.

– А глаза?

– Один совершенно пропал, другой очень болен. Впрочем, я заеду завтра утром: мне нужно рассмотреть его при дневном свете, и тогда увидим, что можно будет сделать. До свидания.

Рокамболь проводил доктора и воротился к сэру Вильямсу.

– Ну, старикашка, – сказал он, хлопнув его по плечу, – постараемся немного переделать твою образину.

На лице сэра Вильямса заиграла отвратительная радостная улыбка.

Позвав лакея и отдав ему приказание ухаживать за О'Пенни, Рокамболь ушел.

Сев в экипаж, он сказал кучеру: «Домой!»

Экипаж быстро помчался в Вернельскую улицу.

Швейцар подал ему письмо. Маркиз с важностью открыл его и прочел:

«Герцог и герцогиня де Салландрера покорнейше просят маркиза Альберта де Шамери сделать им честь пожаловать к ним на обед в будущую среду».

На другой день около десяти часов маркиз отправился к сэру Вильямсу и уже застал там доктора, который осматривал его с большим вниманием.

– Теперь я не сомневаюсь, – сказал он Рокамболю, уводя его в другую комнату, – что уничтожу татуировку, но опасаюсь, что пациент ослепнет.

– Ах, черт возьми! – пробормотал Рокамболь и, оставив доктора, пошел к сэру Вильямсу.

– Ты умеешь еще писать? – спросил он, подавая чернила и перо.

Сэр Вильямс взял перо и трепетной рукой написал: «Я помню все и жажду отомстить за себя».

– Отлично! Но так как ты можешь потерять остатки зрения, то попробуй написать, закрыв глаза рукой.

Сэр Вильямс отвернул голову и написал:

«Будь я совсем слепой, я узнаю своих врагов по одному прикосновению к ним».

– Браво, сэр Вильямс!

И Рокамболь возвратился к доктору.

– Можете его лечить, – сказал он, – глаза ему не нужны.

Через месяц сэр Вильямс совершенно преобразился в европейца: татуировка была уничтожена, а ожоги, которыми было покрыто его лицо, придавали ему вид механика, обезображенного взрывом котла, или артиллериста, опаленного пушечным зарядом, но зато он поплатился последним своим глазом – он ослеп совершенно.

– Честное слово, – проговорил однажды Рокамболь в то время, как сэр Вильямс сидел развалившись в мягком кресле перед камином, – у тебя весьма почтенная физиономия, внушающая о тебе понятие как о пострадавшем герое. Я наговорил о тебе много разных разностей: ты убивал сотни тигров, ты спас целый экипаж от нападения пиратов, сипаи отрезали тебе язык, Индийская компания наградила тебя орденом… в глазах моей сестрицы Бланш де Шамери и ее жениха Фабьена ты человек, которому я обязан жизнью. Следовательно, ты отлично будешь поживать себе в отеле, если не откажешься давать мне советы.

Сэр Вильямс утвердительно кивнул головой.

– Так слушай хорошенько! Я расскажу тебе, что я делал в Париже с того дня, как явился оплакивать свою матушку, маркизу де Шамери. Сначала я усердно принялся горевать о потере своей матушки, так что сразу приобрел себе привязанность и уважение своей сестрицы Бланш и ее жениха; но чтобы внушить к себе уважение света, я вызвал на дуэль барона де Шамери-Шамеруа и положил его сильным ударом, хотя, как говорят, он поправился, но тогда все опасались за его жизнь… Я сделался героем дня. Свадьбу моей сестрицы Бланш мы отпраздновали через три месяца после смерти маркизы, т. е. шесть недель тому назад. Меня принимают везде с распростертыми объятиями, так, например, я запросто бываю у герцога де Салландрера, испанца, обладающего громадным состоянием и единственной дочерью. На этой дочери я хочу жениться. Старик де Салландрера состоит депутатом в Кортесе. Так как имя его должно угаснуть вместе с ним, он решил просить у королевы позволения передать достоинство гранда и герцогский титул будущему мужу сеньориты Пепиты Долорес Концепчьоны… Хе, хе, хе, дядюшка, что ты скажешь, если через несколько времени я сделаюсь испанским грандом, герцогом де Салландрера.

Сэр Вильямс как-то странно улыбнулся.

– Сеньорита, кажется, уже влюблена в меня, мать тоже благоволит, только герцога я еще не успел победить, но мы найдем для этого какие-либо средства, не правда ли, дядюшка?

Сэр Вильямс утвердительно кивнул головой.

– У меня есть уже некоторые планы, – продолжал Рокамболь, – но о них после, а теперь поговорим лучше о тебе или, вернее, о твоих и отчасти моих врагах, о которых я успел собрать некоторые сведения и справки.

Сэр Вильямс пошевелился на своем кресле.

– Арман наслаждается безмятежным счастьем; Баккара сделалась графиней Артовой… Вражда твоя к графу де Кергацу тебя два раза уже погубила, на твоем месте я оставил бы его в покое и занялся бы единственно Баккара, кстати, она и мне мешает в видах на сеньориту Концепчьону.

Вечером того же дня сэра Вильямса перевезли в отель де Шамери.

Герцог де Салландрера жил в Вавилонской улице, в пышном отеле, рядом с отелем Сент-Люс, купленном виконтом Фабьеном д'Асмоллем.

Единственной дочери герцога, Копцепчьоне, было шестнадцать лет, но она так созрела под жарким солнцем Испании, что теперь ей можно дать двадцать три года.

Черные волосы, синие глаза, розовые губки, миниатюрные ножки и ручки и при этом необыкновенная стройность делали Копцепчьону тропическою красавицею.

Часто можно было ее видеть на скачках, в Шанзильи, управлявшею четверкой лошадей.

Однажды Рокамболь проезжал на великолепном жеребце около каскада; здесь он увидел амазонку верхом на белой, как снег, арабской лошади, которая, испугавшись чего-то, вдруг встала на дыбы. Амазонка боролась с ней с необыкновенной энергиею и ловкостью, но вдруг тоненькая английская уздечка оборвалась, и лошадь с бешенством понесла амазонку.

Рокамболь поскакал за ней, догнав ее, он мощною рукою схватил Концепчьону и снял ее с седла.

Она горячо благодарила своего избавителя, спросила о его имени, на что получила ответ: «Маркиз де Шамери».

Через неделю мнимый маркиз де Шамери получил приглашение на бал, даваемый герцогом де Салландрера.

Через две недели он у них обедал.

В три часа фаэтон маркиза въехал во двор отеля де Салландрера. Здесь он увидел стоящий у крыльца тильбюри, который сразу узнал.

– Черт возьми, – пробормотал Рокамболь, – мой соперник, дон Хозе, не зевает.

– Герцога и герцогини нет дома, – сказал встретивший его лакей, – но барышня у себя в мастерской.

Концепчьона была художницей.

Рокамболь последовал за лакеем в мастерскую, где Концепчьона сидела с кистью в руке.

В нескольких шагах от нее дон Хозе рассматривал картину.

Он вежливо раскланялся с Рокамболем и затем опять сел.

– Здравствуйте, – сказала художница, протягивая мнимому де Шамери руку, – будьте, пожалуйста, нашим судьей. Дон Хозе утверждает, что фламандская школа стоит выше испанской. Какое ваше мнение, маркиз?

– Я не могу теперь его высказать.

– Почему?

– Мы с доном Хозе были соперниками.

– Значит, я догадываюсь о вашем мнении; вы предпочитаете испанскую школу фламандской.

– Может быть.

– Может быть, – повторил – дон Хозе с дерзостью, – маркиз профан в живописи.

– Не больше вас, – сказала Концепчьона, засмеявшись, и затем села против маркиза.

Она весело начала рассказывать маркизу о неловкости дона Хозе как охотника, о невежестве его в лошадях и пр.

Дон Хозе сидел, нахмурившись, и молча слушал эти насмешки.

Давно уже мнимый маркиз де Шамери питал надежду остаться как-нибудь наедине в Концепчьоной; теперь он больше всего надеялся на это. Но дон Хозе и не думал уступить ему место.

Молодые люди просидели в мастерской более двух часов – каждый в надежде, что соперник его уйдет.

– Дядя воротится к обеду? – спросил дон Хозе свою кузину.

– Да, – отвечала она небрежно.

– Так я подожду его и даже пообедаю здесь. Я хочу сообщить ему важные известия из Кадикса.

Рокамболь заметил, что от этих слов Концепчьона пошатнулась и чуть не лишилась чувств.

– Ага, – подумал он, – я, кажется, напал на след какой-то тайны, которую для памяти назову Кадикс.

Дон Хозе был красивый мужчина двадцати шести лет, высокого роста, с изящными манерами, надменного характера, свойственного всем испанцам.

Поговаривали в Париже, что он до безумия был влюблен в Концепчьону, но что она к нему не расположена, так что если и выйдет когда-нибудь за него, то единственно по воле отца, а не по велению своего сердца.

– Концепчьона расположена более ко мне, нежели к дону Хозе, – рассуждал Рокамболь, – герцог же и герцогиня – наоборот, следовательно, остается одно средство: уничтожить дона Хозе в их мнении. Главным образом нужно знать, нет ли у него любовницы.

Наконец дон Хозе встал и рассеянно подошел к картине.

В это время Концепчьона устремила на де Шамери умоляющий взгляд, перешедший потом на дверь.

Рокамболь понял этот маневр и поэтому встал, простился и ушел.

– Ну, прекрасная кузина, – проговорил дон Хозе, иронически улыбаясь, – что же вы теперь не насмехаетесь надо мной?

Концепчьона молча взглянула на него.

– Как досадно, право, что вы не можете отдать руку маркизу де Шамери… он красив собою, богат, из хорошей фамилии…

– Дон Хозе, – сказала она наконец, – ваша ревность неосновательна и даже смешна.

– Он влюблен в вас, и я просил бы не принимать его больше.

– Вы забываетесь, дон Хозе! – проговорила с достоинством Концепчьона. – К тому же забываете, что я невеста вашего брата, дона Педро…

– А вы забываете волю вашего отца. Концепчьона побледнела.

– Вы невеста моего брата, – продолжал дон Хозе, – но после его смерти сделаетесь моей женой… а я получил сегодня известие из Кадикса…

– Боже мой! – вскрикнула Концепчьона. – Он умер?

– Нет, но, по словам врачей, он умрет через две недели.

Концепчьона издала пронзительный крик и упала без чувств.

Рокамболь отправился прямо к сэру Вильямсу и, рассказав ему подробно о посещении Концепчьоны, попросил у него совета.

Он подал сэру Вильямсу аспидную доску, на которой тот написал:

«Ждать, пока Концепчьона напишет к тебе или назначит свидание, а за доном Хозе усиленно следить, чтоб разведать его тайну».

Не более как через час Рокамболь превратился в английского конюха с красным лицом и сине-багровым носом, изобличавшим пьяницу.

Он подошел к отелю де Салландрера и начал ждать выхода дона Хозе.

Спустя два часа соперник его вышел, сел в экипаж и уехал.

Рокамболь пустился вслед за экипажем, который проехал в Елисейские поля, в улицу Понтье.

Он видел, как испанец вошел в свою квартиру, а кабриолет скрылся за воротами.

Было десять часов вечера. Рокамболь остановился на углу улицы, решившись ждать дона Хозе.

Спустя четверть часа из дому вышел человек в матросском плаще и фуражке. Рокамболь сразу узнал в нем дона Хозе и незаметно последовал за ним.

Дон Хозе прошел площадь, остановился у четырехэтажного дома, вынул из кармана ключ, отпер наружную дверь и затем скрылся в темном коридоре.

Рокамболь, сев на тумбу, снова прождал до полуночи.

Наконец дон Хозе вышел и шепотом проговорил:

– Прощай, душа моя!

– Прощай, – ответил женский голосок из коридора. Рокамболь на этот раз не последовал за доном Хозе, но лишь посмотрел номер дома: 7-й.

– Завтра мы все разузнаем, – пробормотал он.

На другой день, к вечеру, Рокамболь, проезжая по площади Согласия, увидел у моста негра – грума Концепчьоны.

Увидя мнимого маркиза де Шамери, грум подошел и, сунув ему в руку записку, быстро удалился.

Рокамболь прочел следующее:

«Сегодня в полночь на бульваре Инвалидов, у садовой калитки отеля. Вы мне нужны. Явитесь переодетым».

Мнимый маркиз де Шамери, переодевшись работником, не замедлил явиться на назначенное свидание.

Ровно в двенадцать часов садовая калитка отворилась и из нее вышел негр.

– Кто вы такие? – спросил он.

– Записка на площади Согласия, около моста, – отвечал Рокамболь.

– Пожалуйте! – сказал негр и провел ночного посетителя в сад, в оранжерею, откуда они поднялись во второй этаж, занимаемый Концепчьоной.

Рокамболь очутился в ее будуаре.

– Маркиз, – сказала она спокойно, – настоящее мое положение заставляет меня довериться такому честному человеку, как вы…

– Я чувствую себя счастливым, что заслужил ваше доверие, – сказал Рокамболь, поклонившись.

– Через две недели я должна ехать в Испанию и через два месяца выйти замуж за моего кузена Хозе. Уже шесть лет, как я помолвлена с его младшим братом, доном Педро; но вот уже пять лет, как он умирает от страшного недуга, который из красивого юноши сделал предмет ужаса и отвращения: он потерял уже зрение, волосы его выпали, губы отваливаются кусками, язык весь в язвах, так что по полученному сегодня известию из Кадикса, где живет дон Педро, он не проживет и месяца, а как только он умрет, я должна обвенчаться с доном Хозе, тогда как я его ненавижу настолько же, насколько любила дона Педро.

– И вы должны выйти за него против воли?

– По непреклонной воле моего отца, – грустно проговорила Концепчьона.

Она встала, подошла к комоду, вынула из него сверток бумаг и, подавая его мнимому маркизу де Шамери, проговорила:

– Я доверяю вам мою рукопись, прочтите ее. Завтра в это время явитесь сюда же, и тогда я сообщу вам, какую услугу от вас потребую.

– Молю Бога, чтобы он послал мне счастье рисковать за вас своею жизнью, – сказал Рокамболь и, опустившись на одно колено, с жаром поцеловал нежную ручку Концепчьоны.

Она покраснела, но не старалась высвободить своей руки.

– Прощайте! – проговорила она взволнованным голосом. – До завтра!

Рокамболь спрятал бумаги в карман и удалился. Переменив свой костюм, он отправился к сэру Вильямсу.

Он сел к нему на кровать и, вынув из кармана рукопись Концепчьоны, рассказал своему наставнику о тайном свидании и разговоре с дочерью герцога де Салландрера.

Сэр Вильямс самодовольно улыбался.

Затем Рокамболь развернул сверток и прочел:

«Записки тайной истории фамилии де Салландрера, назначенные маркизу де Шамери, к которому я питаю безусловное доверие».

– О-го-го, – пробормотал Рокамболь, – начало хорошее.

И затем он вслух начал читать рукопись:

«Укрепленный замок де Салландрера находится в испанской Наварре, среди скалистых гор, которые делают его неприступным.

Когда Испания сопротивлялась императорским войскам, в 1809 году, французский отряд обложил замок и держал его в осаде в продолжение шести недель. Гарнизон замка состоял лишь из нескольких человек под командою капитана дона Педро д'Альвара. На другой день после того, как явился в замок французский парламентер, предлагающий сдаться с тем, что жизнь всего гарнизона будет пощажена, – дона Педро нашли мертвым у подножия вала. Чтобы описать смерть капитана, я должна вернуться немного назад. Бабушка моя, герцогиня де Салландрера, овдовев двадцати семи лет, влюбилась в дона Педро д'Альвара и вышла за него замуж. Девять лет спустя, т. е. во время осады замка, у нее было два сына: один тринадцатилетний – от первого мужа и другой восьми лет – от дона Педро д'Альвара. Дон Педро принял парламентера в большой зале и был уверен, что никто не слышал их переговоров. Затем он закрыл лицо руками и прошептал: «Дело короля Испании все равно проиграно, а поэтому моя уступчивость не есть измена; к тому же через год я буду генералом, а через два – испанским грандом».

Вдруг из-за широкой драпировки вышел его старший сын Паец и, устремив на него проницательный взгляд, сказал:

– Я слышал все.

Дон Педро схватился за шпагу, но мальчик выхватил пистолет, говоря:

– Одно движение – и я вас убью! Милостивый государь! – продолжал он. – Я ношу имя герцога де Салландрера, и хотя я еще ребенок, но умею ценить это имя и обязанности, связанные с ним. Первая из этих обязанностей – это сохранить замок моему государю; вторая состоит в том, чтобы предать смерти изменника, который согласился ввести неприятеля через подземный ход.

– Чего же вы хотите? – пробормотал капитан, задрожав.

– Вы умрете!., клянусь в этом прахом моих предков!..

Дон Педро, видя свое беззащитное положение, бросился перед Юным герцогом на колени и начал молить о пощаде.

– Нет, – сказал Паец решительно, – если я вас пощажу, вы при первом удобном случае отдадите замок, а поэтому вы немедленно должны умереть. Выбирайте род смерти: вам остается жить всего несколько минут. Выбирайте: или умереть смертью, которую припишут несчастной неосторожности и которая вместе с тем сохранит вашу память безупречною, или же умереть от этого пистолета; в последнем случае я должен буду громогласно объявить, что дон Педро д'Альвар был низкий, подлый изменник.

– Так убейте меня, – прошептал капитан, – но не позорьте моего имени.

– Извольте, – отвечал мальчик, указав на одно из окон залы.

– Идите за мной! – прибавил он повелительным тоном и начал задом отступать к окну.

Перед этим окном был висячий мостик, выдвинутый над страшною пропастью. Юный герцог вывел осужденного на смерть на середину этого мостика и затем велел ему стать на небольшую площадку, находящуюся сбоку мостика.

– Пощадите! – пробормотал капитан.

Мальчик, который в продолжение всего времени держал пистолет, направленный против капитана, быстро нагнулся и выдернул болт, находящийся сбоку. Доска опустилась, и изменник стремглав упал в пропасть, не успев даже вскрикнуть.

Спустя два дня раздробленное на куски тело злополучного капитана было найдено французами в скалах.

Через три дня осада была снята. Кончину капитана все приписали несчастному случаю.

Юный герцог никому не выдавал своей тайны. Он воспитывался и вырос вместе со своим младшим братом Рамоном, которого нежно любил.

Герцог дон Паец де Салландрера и дон Рамон д'Альвар сделались офицерами гвардии его величества Карла IV. Рамон женился на молодой девушке, донне Луизе, от которой родились двое сыновей-близнецов, их назвали Педро и Хозе. Дон Рамон возведен был королем в графское достоинство.

Но недолго радовался он своему счастию: вскоре он погиб, подобно своему отцу, таинственною смертью.

Молодая графиня Луиза д'Альвар уехала гостить к своей матери.

В это время герцог де Салландрера и граф д'Альвар последовали в Эскуриал за своим государем.

Однажды вечером граф д'Альвар получил записку следующего содержания:

«Дон Рамон! Один старый солдат, которого я сейчас причащал и которому остается жить только несколько часов, умоляет вас поспешить к его смертному одру. Имя его Яго Перетц. Он хочет открыть вам важную тайну».

– Кто принес эту записку? – спросил дон Рамон солдата.

– Крестьянин, который ждет ответа.

Спустя час дон Рамон сидел уже у изголовья умирающего солдата.

– Мне осталось жить всего несколько минут, – проговорил солдат, когда все, кроме Рамона, удалились, – а поэтому я должен открыть вам тайну, касающуюся смерти вашего отца…

– Он случайно упал в пропасть.

– Нет, я стоял в это время на часах и видел все: ваш отец, капитан дон Педро д'Альвар, сброшен с площадки висячего моста доном Паецем де Салландрера.

– Моим братом! – вскричал в ужасе дон Рамон. Он выбежал из избы, вскочил на лошадь и во весь опор поскакал домой.

– Что с тобой, Рамон? – спросил его Паец. – Ты ужасно расстроен.

– Потому, – отвечал Рамон, – что сейчас я слышал из уст умирающего о смерти моего отца.

Герцог вздрогнул.

– Яго Перетц мне сообщил, – продолжал Рамон, что отец мой сброшен с висячего моста доном Паецем герцогом де Салландрера.

– Отец твой был изменник: я убил его, чтобы не заклеймить тебя и нашу мать.

– Лжешь, подлец! – вскричал вне себя – Рамон и, кинувшись на своего брата, дал ему пощечину.

Герцог, не сознавая, что пощечина была ему нанесена братскою рукою, обнажил шпагу, и братья с ожесточением бросились друг на друга.

Через две минуты дон Рамон упал, не испустив даже крика: шпага дона Паеца прошла ему в сердце, и он умер под ударом.

Убийца, просидев всю ночь над трупом своего любимого брата, несколько раз решался покончить с собою, но его останавливала мысль, что после дона Рамона осталась вдова и двое малолеток и что он должен быть их покровителем.

Труп Рамона был скрыт в подземных темницах замка, и вскоре разошелся слух, что дон Рамон умер во Франции.

Донна Луиза никогда не узнала о трагической смерти своего мужа.

Дон Паец действительно сделался ей и детям ее покровителем.

Через несколько лет он женился на моей матери, и спустя год родилась я.

Отец мой поклялся, что дон Педро будет моим мужем; и когда мне исполнилось двенадцать лет, нас обручили. Тут он поклялся еще раз, что в случае смерти дона Педро, я сделаюсь женой дона Хозе.

Братьям-близнецам теперь двадцать шесть лет. Они. остались после смерти матери десяти лет, и тогда отец мой взял их к себе на воспитание. Пять лет мы жили вместе в нашем замке Гренадьер, близ Гренады. Дон Педро был кроткого, благородного характера; после того как нас помолвили, мы полюбили друг друга всем сердцем. Дон Хозе, напротив, был сурового, деспотического, честолюбивого характера и с юных лет начал питать к своему брату вражду, соединенную с ревностью ко мне.

Однажды в саду он открылся мне в любви и сказал, что если я не откажусь от дона Педро, то он решится на все, чтобы только завладеть моей рукой. Мне сделалось страшно, и я убежала.

Впоследствии я убедилась, что дон Хозе вовсе меня не любил и не любит, а льстится лишь на мое приданое и на. наследство по смерти моего отца.

Однажды ночью мне не спалось, и я вышла в сад подышать свежим воздухом. Просидев несколько минут под прикрытием мрака, я вдруг услышала приближающиеся шаги и затем сдержанные голоса, между которыми узнала голос дона Хозе.

– Итак, милый мой, – проговорил женский голос, – дон Педро женится на Концепчьоне и наследует все достоинства и богатства своего тестя, а ты останешься безо всего.

– Да, – мрачно отвечал дон Хозе.

– Если б он умер, ты жалел бы его?

– О! напротив, это было бы моим счастьем.

Затем они прошли мимо меня и удалились; я продолжала сидеть в своей засаде! Я тотчас же узнала молодую цыганку Фатиму, которая блистала в Мадриде, Гренаде, Севилье и Кадисе; и во всех этих городах богатая и знатная молодежь увивалась за ней, как за царицей. Она жила в Гренаде в палаццо, вместе со своей матерью – настоящей колдуньей, и тремя братьями, молодыми, дюжими парнями, которые, по народной молве, принадлежали к шайке разбойников.

Фатима, которая любила дона Хозе, тайно приходила к нему на свидание каждый вечер.

Итак, я продолжала сидеть в своей засаде.

Дон Хозе и цыганка снова прошли мимо меня, и я услышала следующее:

– Эта болезнь неизлечима, – сказала цыганка.

– Чем она проявляется?

– Гниением заживо всего тела.

– И нет возможности ее вылечить?

– Никакой.

– Сколько времени больной может прожить?

– От одного до пяти лет; но язвы показываются уже в первые месяцы.

– Болезнь эта заразительна?

– Да.

– Значит, здоровый от поцелуя больного заражается.

– И этого даже не нужно. Я тебе говорила, что мои братья недавно привезли из Африки маленького негра, пораженного этой болезнью. Если надеть на него восковую или смоляную маску и затем маску эту приложить к лицу здорового, то этого будет достаточно для привития болезни.

Затем я услыхала поцелуй, и цыганка ушла.

Я догадалась о страшном намерении дона Хозе и хотела рассказать все моему жениху, но он тогда уехал на несколько дней на охоту. Я ждала его со страшным нетерпением.

Наконец спустя несколько дней на пороге гостиной появился дон Педро, но – о ужас! – он был бледен, расстроен и, едва держась на ногах, не мог выговорить ни слова.

– Я заблудился в горах, – проговорил он наконец прерывающимся голосом, – и начал кричать. Вдруг ко мне пол бежали трое людей с лицами, выпачканными сажей и углем.

– Кто ты? – спросили они меня.

– Дон Педро д'Альвар, – отвечал я им.

– Они захохотали и бросились на меня; один из них свалил меня наземь и уперся коленом в грудь. Они начали меня бить и ногтями исцарапали лицо до крови, затем надели мне на голову мешок, покрытый внутри каким-то клейким веществом. Я лишился чувств. Сколько времени был я в этом состоянии – не знаю, но, придя в себя, я увидел, что лежу не в горах, а у ворот Гренадьера.

Боже, я не успела его предупредить. На него надели роковую маску.

Восемь дней я пролежала в бреду, произнося лишь: дон Хозе, цыганка, смоляная маска и неизлечимая болезнь. Никто не понимал этих слов, но дон Хозе догадался, что мне известна его тайна. Однажды он сел ко мне к изголовью.

– Милая Концепчьона, – проговорил он, – вы говорили в бреду престранные вещи.

– Прочь, убийца! – вскричала я.

– Что вы этим хотите сказать?

– Я слышала сговор с цыганкой о смоляной маске, – отвечала я в ужасе.

– Послушайте, – сказал он спокойно, – .вы называете меня убийцей, а знаете ли вы, что ваш отец убил моего отца и деда?

Тогда это мне было еще неизвестно. Дон Хозе с адским хладнокровием рассказал мне мрачную тайну моего отца.

– Но, – сказал он наконец, – герцог не знает, что мне известна его тайна, и если вы будете благоразумны, я буду молчать. Но если, напротив, вам вздумается разболтать историю о цыганке, если вы будете иметь глупость воображать, что я хотел убить своего брата, – в таком случае, милая Концепчьона, я обнаружу все и кончу тем, что всажу кинжал в сердце герцога.

Затем он нахально поцеловал меня и вышел из комнаты.

Спустя два месяца доном Педро овладела общая слабость и смертельная тоска; затем, проснувшись однажды утром, он заметил, что губы его распухли и посинели.

Призванный доктор после долгих расспросов больного сказал, что это сильная лихорадка, но, отведя отца моего в сторону, он шепнул:

– Этот молодой человек погиб: он одержим страшною болезнью, которая в средние века известна была под названием моровой проказы.

Отец мой и доктор терялись в догадках, где дон Педро мог заразиться этой болезнью: но, вспомнив о тех троих, которые надели на него липкий мешок, они решили, что он сделался жертвой страшного преступления.

Доктор предписал больному морской воздух, и несчастного дона Педро отправили в Кадис в сопровождении двух врачей.

Перед своим отъездом он пожелал остаться наедине с моим отцом и доном Хозе.

– Концепчьона была моей невестой, – проговорил он, – в то время, когда у меня было человеческое лицо; теперь же, отвратительно обезображенный, я молю Бога лишь об ускорении моей смерти. Дорогой дядя, поклянитесь мне, что после моей смерти Концепчьона будет женой моего брата.

– Клянусь! – прошептал герцог.

Дон Хозе купил мое молчание угрозой убить моего отца, но он не купит моего согласия на брак.

Спустя несколько месяцев отец мой должен был по делам ехать в Париж; он купил отель в Вавилонской улице, куда мы и переселились. Дон Хозе остался в Испании.

Два года радовалась я отсутствием этого чудовища. Но вот уже более года как он приехал погостить у своей невесты… И, Боже мой, приближается роковой час, когда я должна буду избрать одно из двух: или сделаться женой убийцы или сделаться убийцею своего отца!»

Этим заканчивается заветная рукопись Концепчьоны де Салландрера.

– Ну, дядюшка, – обратился Рокамболь к своему наставнику, – что ты скажешь?

Сэр Вильямс написал на грифельной доске:

«Тотчас же начать следить за доном Хозе. Ехать завтра на свидание с Концепчьоной и обещать ей, что через две недели она будет свободна».

На другой день мнимый маркиз де Шамери проснулся в хорошем расположении духа. Он оделся и сошел завтракать к своей сестре, виконтессе д'Асмолль.

– Здравствуй, сестрица, – проговорил он, поцеловав ее в лоб. – Где же Фабьен?

– Он скоро вернется. Он рано утром уехал верхом. Спустя пять минут явился Фабьен.

– А, милый Альберт! – сказал он. – Поздравляю тебя.

– С чем?

– Ты влюблен.

– Я?

– Разумеется.

– В кого же это?

– Странный вопрос. Ну, в Концепчьону де Саландрера.

– И не думал даже.

– Пожалуйста, не запирайся: ты бываешь у них почти каждый день, скажу больше: у тебя даже есть соперник в лице некоего дона Хозе, кузена Концепчьоны.

Молодая виконтесса добродушно улыбнулась.

В девять часов вечера Рокамболь отправился в Соренскую улицу, переменил там костюм и в десять часов был уже на углу улицы Понтье.

Дон Хозе опять вышел, закутанный в плащ, опять пошел в улицу Роше, где скрылся в темном коридоре дома № 7. Рокамболь ждал. Дон Хозе вышел оттуда спустя два часа и направился обратно в улицу Понтье.

Неутомимый Рокамболь последовал в отдалении за ним.

Но в то время, как дон Хозе отворял калитку, Рокамболь заметил на дворе запряженный экипаж.

– Ага! – подумал он. – Мой соперник собирается куда-то ехать.

Он добежал до биржи, сел в купе и воротился в улицу Понтье в ту самую минуту, как выезжал кабриолет.

– Поезжай за этим экипажем! – сказал он кучеру. Кабриолет проехал Елисейские поля, Королевскую улицу, бульвар и остановился на углу улицы Годо де Моруа.

Здесь дон Хозе вышел, отослал экипаж обратно и пошел пешком по тротуару.

Рокамболь посмотрел на часы: было три – четверти двенадцатого.

– Однако надо спешить к Концепчьоне, – прошептал он. – Завтра я постараюсь узнать, зачем этот идальго шагает сюда замаскированным.

Ровно в двенадцать часов Рокамболь подошел к садовой калитке отеля де Салландрера.

Негр, который его уже поджидал, провел его в мастерскую Концепчьоны.

При виде входящего маркиза де Шамери Концепчьона вздрогнула, и сердце ее сильно забилось.

Рокамболь догадался о причине ее смущения. Он вынул из кармана рукопись и подал ее молодой испанке.

– Сожгите эти бумаги, сеньорита. Содержание их я буду помнить так долго, пока освобожу вас от вашего врага.

Она взяла рукопись и поспешно бросила ее в огонь.

– Желаете ли вы, – продолжал мнимый маркиз, – чтобы я был вашим братом, другом, защитником?

– О, да! – отвечала она, и глаза ее заблистали надеждой.

– В таком случае выслушайте меня. Дон Хозе – низкий убийца: он убил своего брата, он убьет и вашего отца, если вы ему не покоритесь.

– Увы, я в этом уверена.

– Не далее как через месяц вы сделаетесь его женой…

– О, ужас! – воскликнула несчастная Концепчьона.

– Но этого не будет! – торжественно сказал Рокамболь, взяв ее за руку.

– О, спасите меня, спасите моего отца! – пролепетала молодая испанка.

– Дон Хозе будет убит мною на дуэли. Если через неделю принесут его в отель умирающим или даже труп его, – не обвиняйте никого в его смерти, никого, кроме божьего правосудия, которое рано или поздно карает убийц. Теперь прощайте. Мы увидимся с вами в день похорон дона Хозе.

Рокамболь, поцеловав руку молодой девушки, удалился.

– Боже мой, что я делаю! – прошептала она в отчаянии и, закрыв лицо руками, горько заплакала.

На другой день, в десять часов вечера, дон Хозе, одетый, как и прежде, мастеровым с длинной бородой, отправился, по обыкновению, в улицу Роше, в дом № 7, где, открыв своим ключом дверь темного коридора, поднялся по грязной лестнице в четвертый этаж.

Здесь он вошел в низенькую дверь, на которой прибита была дощечка с надписью: Г-жа Корили, полировщица.

Госпожа Корали, женщина лет сорока пяти, когда-то усердная посетительница всех парижских танцклассов и сделавшаяся теперь полировщицей, жила в крошечной комнатке с весьма скудной обстановкой.

– Приходил кто-нибудь? – грубо спросил дон Хозе.

– Никто, – отвечала почтительно полировщица.

– Хорошо. Заприте дверь на задвижку.

Дон Хозе подошел к углу комнаты и отдернул ситцевую занавеску, за которою скрывалась потайная дверь.

Он отворил ее и, пройдя длинный коридор, вошел в прекрасную большую комнату: отсюда прошел в дверь направо и, отворив ее, очутился в великолепной гостиной стиля Людовика XV.

На пороге соседней комнаты показалась женщина, которая, протянув дону Хозе руку, увлекла его за собой в роскошный, в полном смысле этого слова, будуар.

Женщина эта была цыганка двадцати трех лет; она была одета в черное бархатное платье с красными отворотами, убранными золотыми блестками; из-под платья виднелась чудная ножка, обутая в мавританские сандалии. На ее роскошных черных волосах покоилась красная камелия, а в ушах сверкали бриллиантовые серьги, не столь блестящие, как ее большие черные, глаза, не столь ослепительные, как белизна ее маленьких зубов, проглядывавших во время улыбки из-за розовых губок.

– Наконец-то ты пришел, мое солнышко, – проговорила она, – я уже думала, что ты не придешь сегодня, и меня, более чем когда-либо, мучило чувство ревности.

– Безумная, – сказал дон Хозе с упреком.

– Быть может, что я и безумная. Но согласись, если б тебя держали круглый год в позолоченной темнице, запрещая выходить на улицу и даже подходить к окну…

– Фатима, – перебил ее дон Хозе, – неужели ты сомневаешься, что кроме тебя я не люблю никого на свете?

– Даже и твою невесту? – спросила она, улыбнувшись.

– Разве ты не знаешь, что она ненавидит и презирает меня? О, будь покойна, Фатима, лишь только я сделаюсь мужем Концепчьоны и получу от ее отца его титулы и грандство, я буду для нее холоден как лед, потому что я люблю только одну женщину на свете – тебя, моя неоцененная.

– О, я верю тебе, когда слышу эти слова из твоих уст, но, когда тебя нет со мной, мне лезут в голову страшные мысли, и тогда я невольно начинаю вспоминать о своей прежней жизни, о моих триумфах как танцовщицы, о громких аплодисментах… и мечтаю снова увидеть синее небо моей дорогой Гренады…

– Утешься, друг мой, мы скоро уедем в Кадис: дон Педро уже умирает.

Цыганка поникла головой.

– О! – сказала она. – Надо было страстно любить тебя, чтобы совершить такое преступление.

Вдруг она порывисто вскочила и выхватила у него из рук носовой платок.

– А, изменник! – вскричала она и схватила кинжал. – Говори, откуда ты взял этот женский платок!

– Это мой, – отвечал дон Хозе, побледнев.

– Лжешь, здесь буквы К. и С. Говори, или я убью тебя!

– Ну, ну, успокойся, мой тигренок: К. и С. – это вензель моей кузины Концепчьоны де Салландрера; я забыл дома носовой платок, и она дала мне свой.

Цыганка выронила из рук кинжал, но на лице ее все-таки выражалось недоверие.

– Веруешь ты в Бога? – спросила она после короткого молчания.

– Верую.

– Ну, так поклянись твоим Богом, что ты не изменял мне.

– Клянусь.

Лицо ревнивой цыганки прояснилось.

– Слушай, – сказала она, – до тех пор, пока я не сделалась преступницей ради любви к тебе, ты мог меня бросить во всякое время, но с того дня, как я омочила свои руки в крови твоего брата, ты на всю жизнь принадлежишь мне. Преступление служит нам неразрывной цепью.

– Но ведь преступление совершила не ты, а твои братья, которым я обещал сто тысяч дукатов из приданого моей будущей жены.

– Да, но если я укажу им на тебя, то с меня они ничего не возьмут!

– Фатима, ты оскорбляешь меня, сомневаясь в моей клятве.

– О, прости меня, это взрыв ревности.

Дон Хозе поцеловал ее в лоб, затем встал, закутался в плащ и прицепил бороду.

– Прощай! – сказал он. – Мне нужно быть дома, потому что у герцога де Салландрера является иногда фантазия заехать ко мне после клуба.

– Прощай, до завтра. Помни о том, что мы навеки принадлежим друг другу и что ты умрешь, если изменишь мне.

Дон Хозе вышел из улицы Роше, обезумев от ярости цыганки.

Он солгал, что платок принадлежит Концепчьоне. Фатима проводила дона Хозе до дверей коридора, где стояла до тех пор, пока не затих стук шагов.

Войдя в будуар, она вдруг вскрикнула. Перед ней стоял мужчина с кинжалом в руке, тем самым, который она выронила.

Незнакомец был среднего роста, бледный, с длинной, густой бородой. Одет он был в узкие панталоны, изношенный коричневый плащ и грязные сапоги с отворотами.

– Кто вы? – в страхе спросила молодая цыганка.

– Доброжелатель.

– Что вам угодно?

– Поговорить с вами о доне Хозе.

– Говорите, я вас слушаю.

– Имя ваше Фатима?

– Да.

– Я хочу сообщить вам кое-что о женщине, которую любит дон Хозе.

– Вы лжете! – вскричала она, и глаза ее засверкали, как у разъяренной львицы.

– Выслушайте меня! – сказал незнакомец гордо.

– Говорите.

– У дона Хозе есть брат, которого зовут дон Педро. Гитана вздрогнула.

– Он умирает, – продолжал незнакомец, – от страшной болезни, которую ему насильственным образом привили. Вы и дон Хозе совершили над ним это гнусное преступление.

– О, пощадите, – воскликнула она, думая, что незнакомец пришел мстить за дона Педро, – пощадите, я его любила!

– Это не мое дело, – проговорил незнакомец, засмеявшись, – и я пришел вовсе не затем…

– В таком случае, чего же вам нужно от меня?

– Вы говорили сейчас дону Хозе: «Я убью тебя, если ты когда-нибудь мне изменишь!»

– Да, и клянусь, что сдержу Слово.

– Ну, так я покажу вам дона Хозе под руку с вашей соперницей.

– Где? Когда? – спросила Фатима, задрожав всем телом.

– Через неделю, в маскараде.

– О, мой сон, – прошептала она, – я видела это во сне. Вы, верно, сатана? – проговорила цыганка, с ужасом посмотрев на незнакомца.

– Может быть, – сказал он, захохотав действительно адским смехом. – Но, если хотите, я еще больше вам расскажу.

И он рассказал ей некоторые подробности о ее прежней жизни и о том, как дон Хозе привез ее в Париж.

– Вы живете здесь со старухой-кормилицей и негром. Оба они служили у вас в Испании и в прежнее время водили к вам много любовников. Ну, теперь довольно с вас? – спросил незнакомец.

– О, да, я вижу, что вам известны мои тайны.

– И вы верите мне, что дон Хозе обманывает вас?

– Может быть… но мне нужны доказательства.

– Они будут у вас через неделю.

– О, в таком случае эта рука, вооруженная кинжалом, сумеет вонзиться в грудь изменника по самую рукоятку! Клянусь в этом верою моих предков, именем того божества, о котором нам запрещено говорить непосвященным, клянусь, что я убью дона Хозе в тот день, как встречу его с моей соперницей!

– Хорошо, я верю твоей клятве. Но прими мой совет: кто хочет мстить, должен молчать – сохранять на устах улыбку…

– А в сердце злобу. О, будьте покойны: я буду улыбаться ему и услаждать его своими ласками.

– Теперь еще один совет: не доверяйся своей кормилице и негру, как смертельным врагам.

Незнакомец повернулся к камину и указал на китайскую вазу.

– Каждый вечер перед приходом дона Хозе приподнимайте эту вазу, и вы найдете под ней записку с моими инструкциями. Через три дня я приду опять сюда. Я ухожу, но вы не должны знать, каким образом, а поэтому я завяжу вам глаза.

– Завязывайте, – проговорила она с покорностью. Незнакомец вынул из кармана фуляровый платок, сложил его вчетверо и завязал глаза молодой цыганке.

– Считайте до полутораста, а затем можете снять повязку.

Гитана повиновалась, сосчитала и потом сдернула платок.

Незнакомец исчез.

– Это был сам дьявол! – проговорила суеверная цыганка и начала молиться.

На другой день Фатима в ожидании прихода дона Хозе вспомнила о китайской вазе. Она приподняла ее и нашла записку, на которой написаны были знаки, известные только испанским цыганам.

Кроме того, здесь находился маленький пакетик, запечатанный сургучом.

Фатима прочла следующее:

«Под страхом смерти проглоти порошок, находящийся в этом пакете!»

– Нет никакого сомнения, – прошептала она, – что я видела самого дьявола, который покровительствует мне. Предки наши ходили на шабаш и отдались ему… кто знает, не его ли я детище.

Суеверная цыганка высыпала порошок в рюмку воды, которую выпила залпом.

В это время в гостиной послышались шаги.

Она бросила записку в огонь и отворила дверь будуара.

– Здравствуй, моя милая, – проговорил дон Хозе, целуя молодую цыганку.

Он снял плащ и поставил на камин бутылку в плетенке.

– Что это? – спросила Фатима.

– Это мараскин, который я сегодня получил из Испании.

Он позвонил и велел вошедшему негру подать рюмок.

Прежде чем идти дальше, вернемся немного назад.

Накануне дон Хозе вышел от Фатимы в весьма мрачном настроении.

Эта женщина, которую он уже разлюбил, отдав сердце другой, эта женщина владела его тайной и может поступить с ним как с убийцей, если он бросит ее. Она сейчас угрожала убить его, если узнает об измене.

Дон Хозе употреблял тщательные предосторожности, отправляясь к цыганке: он переодевался работником с длинною бородою, выходил по черной лестнице через двор и возвращался тем же путем через кухню, где его ожидал лакей.

Лакей этот, по имени Цампа, жил у дона Хозе уже четыре года.

Перед тем Цампа был приговорен в Мадриде к смерти за убийство старухи со служанкой. Благодаря необыкновенной силе и ловкости, ему удалось убежать с самого места казни и укрыться в обширном отеле де Салландрера, который находился на этой же площади.

Вооруженная сила окружила отель и обыскала все его закоулки. Но тщетно: преступник исчез как призрак.

Спустя два дня дон Хозе, проснувшись, увидел пред собою человека – это был Цампа.

Он просил у него защиты, говоря, что будет слугой, который пойдет за него в огонь – и в воду.

– Я сбрею бороду, – проговорил он, – выкрашу свои рыжие волосы в черную краску, и тогда никто меня не узнает.

Дон Хозе увидел в Цампе человека, который в случае нужды сделается его наемником-убийцею и по одному его знаку зажжет Мадрид со всех четырех концов.

– Хорошо, – сказал он, немного подумав, – я сделаю тебя своим лакеем.

С тех пор между господином и слугою установилась некоторого рода дружба. Цампа знал все тайны своего барина, кроме отравления дона Педро.

Дон Хозе возвратился домой бледный и расстроенный.

– Ваше сиятельство, – обратился к нему Цампа, – вы, должно быть, поссорились с вашей красавицей. Вы так расстроены.

– Нет, так, маленькая неприятность. Но удивительное дело, что Фатима перестала мне нравиться.

– Это потому, ваше сиятельство, что вы любите другую.

– Быть может, и потому.

– К тому же Фатима – женщина, не получившая никакого образования, дикого характера, которая в припадке ревности может дойти до того, что кинжалом коснется вашего сердца.

– Этого-то я и боюсь.

– В таком случае, надо от нее избавиться.

– Это не так легко, как тебе кажется.

– Убить ее, и дело с концом.

Дон Хозе пристально посмотрел на Цампу.

– Ты вовсе не глупый малый, – сказал он.

– У меня есть отличный яд, привезенный с Маркизских островов; он убаюкивает человека в двадцать четыре часа.

Дон Хозе немного подумал и затем вдруг проговорил:

– Завтра мы возобновим этот разговор, а теперь я пойду спать.

Теперь читатель может догадаться, что заключалось в бутылке с мараскином, которую дон Хозе принес молодой цыганке.

Она сама откупорила бутылку и налила две рюмки.

В голове ее мелькнуло подозрение.

– За твое здоровье, – сказал дон Хозе и залпом выпил свою рюмку.

Подозрение Фатимы рассеялось, и она тоже выпила.

Вечер прошел обыкновенно, в нежных уверениях в любви.

Пробило полночь, и дон Хозе, поцеловав цыганку, удалился.

– Бедная Фатима, – прошептал он уходя, – тебе рано еще умирать, но что же делать!

Фатима, войдя в будуар, увидела пред собою вчерашнего незнакомца.

– Вы пили это? – спросил он, указывая на бутылку с мараскином.

– Пила, – отвечала она.

Незнакомец, не говоря ни слова, взял кусок сахару, обмочил его в мараскин и дал его попугаю, сидящему в углу на жердочке.

– Что вы делаете? – спросила в недоумении Фатима.

Незнакомец безмолвно указал ей на попугая, который, как только проглотил сахар, захлопал крыльями, бился несколько секунд и упал к ногам своей хозяйки.

– Видите, что дон Хозе отравил вас. Одной рюмки этого ликера достаточно, чтобы превратить в холодный труп такую красавицу, как ты.

Вернемся назад.

Банко была шестнадцатилетняя девушка, блондинка с голубыми глазами, белыми как снег зубками, вздернутым носиком, розовыми губками и детскими ручкой и ножкой.

Родители ее когда-то исполняли величественную должность привратников у испанского генерала С. Но Банко родилась уже в Париже.

В пятнадцать лет она выпорхнула из бедного родительского дома.

Иностранный богач поднес ей ключи от великолепной квартиры в Кастильонской улице, куда она и переехала.

Целый год уже Банко, благодаря свой красоте, жила в неге и роскоши.

Родители ее, гордые испанцы, торжественно отказались принимать и даже видеть свою дочь.

Это презрение наконец разозлило Банко, и львица задалась мыслью отплатить за это своим родителям.

При ней жила компаньонка, женщина лет сорока пяти, по имени Карло. Она была домоправительницей Банко, давала ей советы и, где могла, обкрадывала.

Князь уехал на три месяца в Италию.

Вечером после его отъезда Банко в сопровождении своей компаньонки отправилась в итальянскую оперу.

Здесь Карло указала ей на дона Хозе д'Альвара, говоря:

– Этот господин очень хорошо знаком с генералом С. Если бы вам познакомиться с ним, то вы отлично могли бы унизить ваших спесивых родителей.

– Я с ним познакомлюсь во что бы то ни стало, – проговорила Банко решительно.

На следующий день Карло, необыкновенно пронырливая, узнала адрес дона Хозе и собрала о нем некоторые сведения.

Возвратившись однажды вечером домой, дон Хозе нашел у себя письмо, присланное по городской почте. Оно написано было красивым, женским почерком, но без подписи.

«Если в доне Хозе есть мужество его предков, если он не боится романтических приключений, он придет завтра в половине двенадцатого вечером на угол бульвара и улицы Годо де Моруа. Там к нему подойдет мужчина и скажет по-испански: идите за мной. Дон Хозе последует за ним и исполнит все, что тот скажет».

Дон Хозе нашел это приключение интересным и решил отправиться на свидание.

На следующий день дон Хозе ушел немного раньше от Фатимы, зашел домой переодеться и ровно в половине двенадцатого стоял на углу улицы Годо де Моруа. Спустя десять минут подле него остановился фиакр, и он услышал оттуда мужской голос:

– Идите за мной.

Дон Хозе приблизился к фиакру.

– Садитесь, – сказал незнакомец.

Дон Хозе сел. Незнакомец тотчас же завязал ему глаза, говоря:

– Вы не должны знать, куда приедете.

Фиакр тронулся и лишь после часовой быстрой езды остановился.

Незнакомец провел дона Хозе через сад, затем ониподнялись по лестнице и прошли несколько комнат.

– Снимите повязку, – сказал провожатый, уходя. Дон Хозе снял платок и был чрезвычайно изумлен, увидя себя в хорошенькой гостиной.

Портьера соседней комнаты отдернулась и взору дона Хозе представилась Банко, одетая в коротенькую красную юбочку, черный бархатный корсаж с вышивками и польскую шапочку.

При виде ее дон Хозе был убежден, что находится в присутствии знатной дамы, и поклонился чуть не до земли.

Она грациозным жестом пригласила дона Хозе сесть.

– Чтобы объяснить вам мое странное поведение, – проговорила она робко, – вы должны узнать, кто я.

– Я вас слушаю, – отвечал дон Хозе.

– Ах, пане, – сказала она с грустью, – в нашей стороне мы, знатные девушки, никогда не выходим замуж по влечению сердца. Я дочь польского князя и вышла замуж за знатного иностранца. Мне семнадцать лет, а мужу моему шестьдесят три. Это человек грубого, деспотического характера, делающий надо мною неслыханные насилия в припадках безумной ревности. Вот уже год, как я живу в Париже, и все это время он не выпускает меня из дому.

– Почему же вы не стараетесь избавиться от подобного тиранства?

– Напротив того, стараюсь, и поэтому-то вы и находитесь здесь.

Дон Хозе улыбнулся.

– Шесть лет тому назад, – продолжала мнимая полька, – цыганка предсказала мне, что я буду очень несчастна, что человек, явившийся с севера, будет деспотически обращаться со мной, но что потом он увезет меня к западу и что здесь я встречу человека верхом, который бросит на меня любопытный взгляд, – этот человек будет моим освободителем. Если этот человек полюбит вас, прибавила цыганка, не зная вашего имени и места, где вы живете, – в книге судеб написано, что тиран ваш умрет.

– Странное пророчество, – прошептал дон Хозе.

– Недавно я поехала кататься с моим ненавистным мужем; в Елисейских полях я встретила всадника, он бросил на меня любопытный взгляд, которым меня сильно поразил. Всадник этот – вы, дон Хозе.

– Ого! – подумал испанец. – Уж не намеревается ли она заставить меня убить ее мужа.

Затем он сказал:

– Если цыганка сказала правду, если любовь моя убьет вашего мучителя – надейтесь, потому что я люблю вас.

Она не старалась освободить своих рук, которые он держал. В это время стенные часы пробили час.

– Боже мой, – сказала она, – уезжайте скорей, – сейчас приедет мой тиран.

– Когда же мы увидимся?

– Завтра ждите опять в улице Годо де Моруа. Человек с длинною бородой опять завязал ему глаза, провел его по лестнице, через сад к фиакру и лишь на углу улицы Годо де Моруа снял с него повязку. Дон Хозе пошел домой пешком.

В продолжение всей недели дон Хозе каждый вечер навещал Банко и уже разлюбил Фатиму. Каждый вечер отправлялся он к мнимой польке тем же самым способом, как и в первый раз.

Однажды вечером дон Хозе, выходя из дому, не заметил, что за ним следят, а между тем замаскированный Рокамболь следовал за ним до улицы Годо де Моруа, заметил таинственного незнакомца, а также номер фиакра и надпись на нем: «Брион, содержатель экипажей, в улице Басс-Рампар».

– Теперь я знаю довольно, – говорил про себя Рокамболь, – знаю, что дон Хозе каждый вечер навещает свою любовницу в улице Роше и что, возвратясь от нее, отправляется в улицу Годо де Моруа. Сверх того, я знаю, что фиакр, который его там дожидается, принадлежит Бриону.

На следующий день в одиннадцать часов маркиз де Шамери заехал к содержателю экипажей Бриону и, сказав, что ему нужен месячный экипаж, начал рассматривать все фиакры и, узнав наконец примеченный накануне номер, сказал:

– Ну, вот хоть этот.

– К сожалению, он занят уже, – отвечал содержатель.

– Кем?

– Одним господином за тысячу франков в месяц, который ездит в нем только три часа в сутки, и то поздно вечером.

– Куда же это?

– Кучер не говорит; ему обещано пятьсот франков, с тем – чтобы он молчал.

– Оригинально, – пробормотал Рокамболь и. уехал, не условясь об экипаже.

Через час после его отъезда к содержателю карет явился человек с рыжими волосами, красным лицом и багровым носом – наниматься в конюхи.

Содержатель экипажей принял его на испытание.

Джон (так назвался мнимый конюх) разговорился между прочим с кучером, который ездил с таинственным незнакомцем, и дал ему тысячу франков с тем, чтобы он позволил заменить себя на один лишь вечер.

Кучер согласился, объяснив Рокамболю, что каждый вечер в одиннадцать часов он отправлялся в Кастильонскую улицу, где мужчина с длинною бородою садился в фиакр, потом он ехал в улицу Годо де Моруа, где и останавливался. Господин, ждавший на тротуаре, садился в него, и длиннобородый господин завязывал ему глаза. Потом фиакр выезжал из Парижа через улицу Клиши и останавливался у дачи, налево от железной дороги. Там длиннобородый мужчина высаживал господина с завязанными глазами, брал его за руку и уводил в сад. Спустя час он снова приводил господина с завязанными глазами, возвращался с ним в Париж и высаживал его на прежнем тротуаре.

Для мнимого Джона этого было достаточно.

На следующий день в одиннадцать часов вечера фиакр, по обыкновению, выехал из улицы Басс-Рампар, но на козлах его на этот раз сидел переодетый Рокамболь.

В Кастильонской улице он посадил длиннобородого мужчину, затем в улице Годо де Моруа – дона Хозе, наконец поехал в Аньер, где узнал описанную ему красивую дачку, у которой он и остановился.

После того, как дон Хозе был выведен из фиакра с завязанными глазами, Джон привязал лошадь к садовой решетке, а сам влез в фиакр и притаился в уголке.

Спустя несколько минут длиннобородый мужчина воротился и тоже влез в фиакр, не заметив в темноте сидящего там человека, который тотчас же схватил его за горло и, наставив кинжал, прошептал:

– Молчи, или ты умрешь!

Тут только длиннобородый мужчина заметил, что кучер был не вчерашний.

– Что вам от меня нужно? – в ужасе прошептал он.

– Выбирай – или остаться в фиакре с кинжалом в груди, или говори правду, за что получишь сто луидоров.

– Если ваша милость обещает мне, я все скажу.

И управитель девицы Банко подробно рассказал о ночных посещениях дона Хозе.

– Но какую цель имеет твоя госпожа? – спросил Рокамболь.

– Она хочет, чтобы дон Хозе со временем ввел ее в большой свет, к испанскому генералу С, у которого ее родители служат привратниками. Барышне во что бы то ни стало хочется унизить их.

– Хорошо, – сказал Рокамболь, – теперь я нанимаю тебя, оставляя в то же время в услужении у Банко. Каждое утро ты будешь относить на почту письмо с адресом Р. К., до востребования, где ты будешь меня уведомлять обо всем, что происходит у Банко. По субботам ты в свою очередь будешь получать письма со вложением пятисот франков.

– Согласен.

Спустя немного времени Джон отвез дона Хозе и его провожатого обратно в Париж.

Однажды утром Банко приехала из своей виллы в Париж, в свою роскошную квартиру в Кастильонской улице. Она намеревалась уже ехать обратно, когда в прихожей раздался звонок.

Через три минуты маленький грум подал ей карточку: Мортон Тайнер, эсквайр, а на другой стороне было написано по-испански: касательно дона Хозе д'Альвара.

– Проси, – сказала Банко и, торопливо сбросив с себя шаль и шляпку, бросилась на кушетку, где уселась с небрежною грациею.

Мортон Тайнер вошел.

Это был англичанин с медно-красным цветом лица, курчавыми волосами и черными бакенбардами.

– Сударыня, – обратился он на ломаном французском языке, – вы говорите по-испански?

– Немного.

Англичанин продолжал по-испански.

– Я пришел говорить с вами о доне Хозе.

– Что это за дон Хозе? – спросила Банко.

– Молодой испанец, которого вы завербовали себе в любовники и которого вы каждый вечер увозите с завязанными глазами в вашу аньерскую виллу. Я знаю до мельчайшей подробности ваше обращение с ним.

Банко вздрогнула.

– Я друг вашего князя К., – продолжал Тайнер, – я друг дона Хозе, и я пришел к вам тоже как доброжелатель.

– Это трудновато.

– Нисколько. Пока князь К. не узнает о вашей измене, он будет счастлив, пока дон Хозе будет принимать вас за польскую княгиню и жену иностранного генерала – он будет любить вас…

– Дальше, – проговорила Банко в нетерпении.

– Но если дон Хозе узнает ваше настоящее положение, он откажется от ночных посещений и не введет вас в дом знакомого мне испанского генерала.

– Скажите, пожалуйста, вы и это знаете?

– Я вам сказал, что знаю все.

– Чего же вы от меня хотите?

– Я хочу, чтобы вы приняли меня в вашу игру.

– Но… зачем же?

– Это моя тайна.

– А вы обещаете мне, что князь ничего не узнает?

– Обещаю.

– И дон Хозе также?

– Разумеется.

– Я согласна.

– Отлично. Но я должен предупредить вас, что кто хочет быть моим партнером, должен быть молчалив как рыба; малейшая нескромность сопровождается ударом кинжала.

Банко в страхе подняла глаза на незнакомца и, встретив его решительный взгляд, сразу поняла, что находится во власти этого таинственного человека.

Спустя два дня дон Хозе явился с завязанными глазами в аньерскую виллу уже в десятый раз.

– Друг мой! – обратилась к нему Банко. – На днях я попрошу, вас провести со мною целый день.

И она указала на хорошенький будуар.

– О! – вскричал восхищенный дон Хозе. – Это будет райский день.

– Есть у вас безусловно преданный вам слуга?

– Есть – человек, жизнь которого в моих руках.

– В таком случае отправляйте этого человека каждый день в три часа в Тюильрийский сад в ливрее и с синей кокардой…

– Вы просто загадка.

– Живая, не правда ли?

– И восхитительная, – сказал он, целуя маленькую ручку Банко.

На другой день Цампа прогуливался в ливрее по Тюильрийскому саду, а дон Хозе был у Концепчьоны де Салландрера.

Минуты через три к Цампе подошел незнакомец, который впоследствии являлся у Фатимы в образе сверхъестественного существа.

– Вас зовут Цампой? – спросил его таинственный незнакомец.

– Да.

– Дон Хозе взял вас к себе, чтобы избавить от смертной казни?

Цампа вздрогнул. Он никогда не допускал, чтобы дон Хозе мог выдать кому-либо эту тайну (а между тем он рассказал ее Банко, желая доказать, что имеет человека, жизнь которого в его руках), и сразу в глазах португальца сверкнула молния ненависти и жажда мести.

Незнакомец продолжал:

– Достаточно одного слова, сказанного императорскому прокурору, чтобы сдать вас в руки испанского правосудия.

– Чего вы от меня хотите?

– Я хочу, чтобы вы изменили дону Хозе, мне необходимо это для достижения моей цели. Ручаюсь вам, что дон Хозе не узнает вашей измены.

– Чем же я могу услужить вам?

– Когда я узнаю, зачем дон Хозе ходит каждый вечер в улицу Роше, ты получишь десять тысяч франков, а когда брак дона Хозе с Концепчьоной сделается невозможным, ты получишь сто тысяч; а в промежутке этого времени ты будешь получать от меня жалованья по две тысячи франков в месяц.

Цампа, подкупленный столь дорогою ценою и руководимый ненавистью к своему избавителю, рассказал до мельчайшей подробности о Фатиме, ее ревности, а также о потайном входе в будуар молодой цыганки.

– Нужно надавить на пружину, – объяснил Цампа, – картина поворачивается и открывается вход.

– Ты разве бываешь у цыганки?

– Каждый день: я одеваюсь в черный фрак и белый галстук и отправляюсь туда в качестве домашнего доктора.

– Отлично, завтра ты проведешь меня в этот тайник. В девять часов вечера ты будешь здесь.

– Слушаю, – сказал Цампа и, поклонившись незнакомцу до земли, ушел.

Теперь вернемся к отравленной Фатиме.

– Дон Хозе отравил вас! – произнес таинственный незнакомец.

– Но ведь он пил мараскин вместе со мной, – проговорила взволнованным голосом цыганка.

– Дон Хозе заблаговременно принял противоядие.

– А, понимаю, – вскричала она, – но он не рассчитывал на мой кинжал… Если я должна умереть…

– Вы не умрете, друг мой, ибо тоже приняли противоядие – тот белый порошок, который вы нашли под вазой.

– А! – радостно вскричала суеверная цыганка. – Теперь я уверена, что вы отец мой. Теперь я убедилась, что дон Хозе хотел моей смерти, дайте мне доказательство его измены, и вы увидите, что я умею держать клятву!

– Терпение – и вы все узнаете… Теперь слушайте меня! Завтра дон Хозе узнает, что вы живы, а так как он решил, что вы должны умереть, то употребит другой способ, – но не бойтесь ничего: я бодрствую над вами. Но вы должны продолжать свою роль.

– Какую?

– Быть с ним по-прежнему ласковой.

– Но ведь он узнает, что я приняла противоядие.

– Не вставайте завтра с постели до трех часов; а когда придет дон Хозе, пожалуйтесь ему на тяжелую голову и продолжительный сон и припишите это большой дозе опиума, который вы будто бы приняли.

Он опять завязал глаза Фатиме и скрылся, прошептав ей на ухо:

– Остерегайтесь кормилицы и негра!.

Спустя два часа после того, как дон Хозе отравил гитану, он был уже у восхитительной Банко.

Она была бледна и казалась сильно расстроенною:

– Боже мой, что с вами? – спросил дон Хозе.

– Друг мой, – отвечала она после короткого молчания, – я должна вас оставить: я уезжаю.

– Оставить меня? Это невозможно.

– Такова воля моего мужа.

Дон Хозе вообразил, что влюблен в нее до безумия и что ему невозможно жить с ней в разлуке.

– О, вы не уедете, это невозможно! – воскликнул он, падая пред ней на колени.

– Что же это такое? Кто бы мог подумать, что вы меня любите!

– О, как я вас люблю!

– Это уже слишком, – сказала Банко, громко захохотав.

– Слишком?

– Вы любите меня?

– До безумия.

– Лицемер, а любовь ваша к Концепчьоне де Салландрера, которая считается уже вашей невестой, наконец, любовь к женщине по имени Фатима, к которой вы ходите каждый вечер…

– Кто вам это сказал? – спросил изумленный дон Хозе.

– Сеньор дон Хозе, – проговорила она торжественным голосом, – мне нужна жизнь этой женщины… или мы никогда больше не увидимся.

Банко думала, что жертва эта будет свыше его сил, и, вероятно, Мортон Тайнер, научивший ее так действовать, не счел нужным сообщить ей, что испанец решил уже отравить молодую цыганку.

– Боже мой, – прошептал дон Хозе, – вы хотите сделать меня убийцей?

– Да, или отказаться когда-либо видеться со мной.

– В таком случае, она умрет сегодня ночью, – сказал решительно испанец.

– Хорошо.

В это время вошел длиннобородый мужчина, завязал ему глаза и через час высадил его на тротуаре улицы Годо де Моруа.

На следующий день дон Хозе с трепетным нетерпением ждал десяти часов вечера, желая увидеть труп когда-то любимой им женщины.

В половине десятого он постучался в ее будуар.

– Войдите! – сказал голос, который потряс все фибры его души.

Дверь отворилась, и Фатима, живая и улыбающаяся, явилась на пороге.

Дон Хозе отступил в изумлении.

– Здравствуй, моя радость, – сказала цыганка, бросившись к нему в объятия.

Каким образом Фатима осталась жива – это было для него загадкой.

Гитана в точности исполнила инструкции таинственного незнакомца: она была весела и ласкала человека, к которому питала смертельную вражду; она также жаловалась ему на слабость и продолжительный сон, объясняя это приемом слишком большой дозы опиума.

– Я бы тебе посоветовал не употреблять больше опиума, – проговорил он рассеянно.

– Хорошо, милый мой, я всегда исполняю твои желания.

– AI Значит, ты больше не ревнуешь?

– Нет.

– Ты говоришь правду?

– Да, потому что убедилась, что ты любишь меня.

– О! Конечно… Однако мне пора идти: меня ждет сегодня герцог де Салландрера.

И дон Хозе ушел, замышляя новый план.

Читатель, вероятно, догадывается, что Рокамболь или, как мы его называем, таинственный незнакомец, получил противоядие от Цампы и при его же помощи прошел в будуар молодой цыганки.

На следующий вечер дон Хозе возвратился домой совсем расстроенный, найдя Фатиму живою.

– Фатима жива! – сказал он Цампе.

– Жива!.. Но это невозможно.

Тогда дон Хозе рассказал ему все, что говорила Фатима об употреблении опиума.

– Да, – проговорил Цампа, – опиум есть противоядие. Но мы испробуем что-нибудь другое.

Однако дон Хозе не забыл о своем обычном свидании и, переодевшись, отправился в улицу Годо де Моруа.

Спустя десять минут вошел Рокамболь. Цампа раболепно поклонился ему.

Рокамболь прошел в гостиную и, усевшись в кресле дона Хозе, спросил:

– Ты ничего не имеешь сказать мне?

– Цыганка не умерла.

– Знаю. Твой барин скоро вернется?

– Часа через два.

– Спрячь меня… там… в кабинете… Куда он выходит?

– В коридор.

– Из него слышно, что говорится здесь?

– Все.

– Хорошо. Что бы ни случилось, в точности повинуйся своему барину, – сказал Рокамболь и заперся в кабинете.

Почти вслед за тем раздался звонок. Дон Хозе возвратился сильно встревоженный. Он двадцать минут ждал на тротуаре, а фиакр не приезжал. Наконец, к нему подошел ливрейный лакей и вручил ему письмо следующего содержания.

«Вы меня обманули. Цыганка жива, я знаю, что она радуется вашею любовью, и я должна умереть. Не ждите 4 больше фиакра… до тех пор, пока не исполните вашего слова».

Дон Хозе воротился домой, окончательно решив убить гитану.

Он показал письмо Цампе и сообщил ему о своем неизменном намерении.

– Право, я не знаю, что вам посоветовать, – проговорил Цампа, – мое снадобье потеряло силу.

– А кинжал?

– Это надежнее: опиум не помешает ему.

– Так приготовляйся; я заплачу тебе.

– О, нет, я не в состоянии… поручите это Нарциссу (так звали негра, служившего у Фатимы).

– Ступай за ним!

Через час Цампа возвратился в сопровождении негра, и смерть цыганки была решена.

Дон Хозе лег спать.

Цампа хотел выпустить Рокамболя, но его там уже не было.

После рокового свидания с доном Хозе Фатима провела ночь весьма беспокойно. В ней волновались тысячи чувств.

Следующий день она просидела, запершись в своем будуаре, с нетерпением ожидая прихода таинственного покровителя, но день прошел, а он не явился.

Вечером она приподняла вазу и нашла там следующую записку.

«Положи три зерна опиума в кушанье твоей кормилицы. Она должна спать эту ночь как убитая. Дон Хозе не придет сегодня. Ложись пораньше, но не спи и запрись на задвижку».

Фатима тотчас же вынула из своей шкатулки кусочек гашиша и вложила его в сушеную смокву, которою угостила свою кормилицу.

Вскоре после этого вошел негр с запискою дона Хозе следующего содержания:

«Милая Фатима! Сегодня герцог де Салландрера дает обед. Я должен присутствовать на нем и не могу быть у тебя. Но душой я всегда с тобою вместе. Ложись сегодня пораньше, потому что ты не совсем здорова».

Повинуясь инструкциям незнакомца, Фатима тотчас же после обеда легла в постель. Ей вдруг послышался легкий шум у камина. Обратив туда глаза, она увидела, что картина поворачивается… и в одну минуту перед ней явился таинственный незнакомец.

– Вставай, – прошептал он, – и иди тихо за мной!

Фатима повиновалась.

Он взял ее за руку и увел за собой в тайник, поставив картину на прежнее место.

Тайник состоял из узкого и длинного коридора, окружавшего часть, квартиры цыганки: т. е. будуар, гостиную и комнату кормилицы.

Рокамболь указал гитане на щель в комнату кормилицы.

– Смотри и слушай! – прошептал он.

Фатима приложила глаз к щели и увидела, что старуха и негр собирают вещи и укладывают их в чемоданы.

По разговору их она убедилась, что ее собираются убить и затем, захватив все ее драгоценности, уехать в Испанию.

– Я вынесу чемодан по черной лестнице, – говорил негр, – и ворочусь через улицу Роше.

– Странно, – проговорила старуха, – как меня ко сну клонит.

Нарцисс взвалил на плечи чемодан и унес его. Действие гашиша дало себя знать: кормилица закрыла глаза и, упав на чемодан, захрапела.

– Теперь веди меня к старухе! – сказал Рокамболь, выходя из своей засады.

Он взвалил ее на плечи и воротился в спальню в сопровождении изумленной цыганки.

– Раздень ее и уложи в свою постель. Цыганка поспешно исполнила его приказание.

Рокамболь задул свечку и закрыл одеялом лицо кормилицы.

– А, понимаю, – сказала цыганка, – но ведь он увидит, что это не я.

– Ошибаешься: негры совершают убийство только впотьмах.

Рокамболь укрылся вместе с Фатимою в занавесях окон.

Нарцисс воротился и, не найдя кормилицы в комнате, подумал, что она уже ушла.

– Э, странно… – подумал он.

Затем он на цыпочках подошел к спальне и отворил дверь.

– Как она сладко спит! – усмехнулся он, услыхав сильное дыхание.

Он подполз к постели, сразу встал, поднял руку и затем быстро опустил ее.

Послышался вздох. Негр проколол сердце кормилицы, и она умерла во сне.

Убийца отбросил кинжал и поспешно задернул занавеску; в это время мощная рука схватила его за горло, а другая приставила к нему окровавленный кинжал.

Фатима по приказанию Рокамболя зажгла свечку и отдернула занавеску.

– Не меня убил ты, презренный, а Намуну.

– О, пощадите, пощадите! – заревел убийца.

– Если хочешь жить, то говори правду, – сказал Рокамболь. – Кто велел убить твою госпожу?

– Дон Хозе.

– Подтвердишь ты это на суде, если тебе обещают жизнь?

– Клянусь.

– Где платок, который тебе дал дон Хозе?

Негр вынул из кармана дамский батистовый платок с вензелем и короной.

– Что тебе велено было сделать с этим платком? – спросил Рокамболь.

– Обмакнуть в крови убитой и отнести к дону Хозе. Рокамболь подошел к кровати и обмакнул в кровь платок.

– Если хочешь остаться жив, – сказал он негру, – отнеси этот платок дону Хозе и скажи ему, что дело сделано. Ступай!

Негр удалился.

– Одевайся, – обратился Рокамболь к цыганке, – и забери все свои драгоценности.

– Куда же вы меня поведете?

– Узнаешь потом… Пойдем.

Спустя десять минут молодая цыганка вышла из своей квартиры вместе с Рокамболем.

В то же самое время негр вручил Цампе платок, сказав:

– Дело сделано.

С того самого часа, как негр, подкупленный ценою золота, взял кинжал из рук дона Хозе, испанцем овладело необыкновенное волнение.

В четыре часа Цампа воротился из Тюильрийского сада с пакетом, в котором находился носовой платок Банко и записка:

«Сегодня в полночь фиакр будет ждать, но вы сядете в него только в том случае, если сможете возвратить мне этот белый платок красным».

Через час дон Хозе отдал этот платок негру, когда тот пришел за письмом, которым испанец уведомлял Фатиму, что не может быть у нее вечером.

Теперь дон Хозе ждал с каким-то тоскливым нетерпением известия о смерти когда-то любимой им женщины.

Наконец Цампа пришел.

– Ну что? – спросил его дон Хозе лихорадочным голосом.

– Кончено! – сказал Цампа.

– Умерла?

– Умерла, – спокойно отвечал Цампа, подавая своему барину окровавленный платок.

При виде его дон Хозе отшатнулся и у него потемнело в глазах.

Он завернул платок в бумагу, спрятал его в карман и, закутавшись в плащ, отправился в улицу Годо де Моруа, где его ждал фиакр, из которого послышался голос:

– Цвет вашего платка?

– Красный, – отвечал дон Хозе и сел в фиакр, в котором с завязанными глазами доехал до Аньера и очутился в гостиной.

Он ждал более часа; мнимая княгиня не являлась.

Вдруг из-за портьеры соседней комнаты вышла замаскированная женщина, которая, подав дону Хозе письмо, быстро удалилась.

Письмо было следующего содержания:

«Не знаю, исполнили ли вы слово, но мне невозможно сегодня видеться с вами. Если платок будет мне возвращен красным, в таком случае не выходите завтра из дому от пяти до десяти часов. Не принимайте никого и отошлите вашего слугу на целые сутки».

Рокамболь завязал Фатиме глаза и привез ее в свою маленькую квартиру на Сюренской улице.

– Ты останешься здесь четыре дня, – сказал он, – в ожидании минуты твоего мщения. Но ни под каким видом не выходи отсюда ни на шаг и даже не подходи к окну-

Он велел приготовить ей комнатку, затем, переодевшись, поцеловал ее в лоб и удалился.

В передней лакей подал ему два письма из отеля де Салландрера: первое – было приглашение на обед к герцогу; второе – от Концепчьоны – просьба приехать непременно на этот обед.

Выйдя на улицу в двенадцатом часу, Рокамболь сел в фиакр и поехал в Кастильонскую улицу.

Приехав к Банко, Мортон Тайнер распорядился, чтобы управитель ее надел бороду и немедленно ехал за доном Хозе, так как он уже окрасил платок.

– Боже мой! – воскликнула Банко. – Он убил ее?

– Успокойтесь, платок окрашен в крови болонки, но он уверен, что это кровь его любовницы.

И он продиктовал ей письмо, которое замаскированная Карло подала дону Хозе.

– Все это очень хорошо, – сказала Банко, – но к чему это письмо?

– Ты должна идти к нему завтра вечером.

– Что же я буду говорить?

– Завтра я научу тебя.

– Еще один вопрос.

– Какого рода?

– Где же тут ваше мщение, о котором вы мне говорили, и каким образом вы расстроите свадьбу дона Хозе?

– Я держу Фатиму под замком, но обещал ей показать дона Хозе рука об руку с тобой.

– Со мной?

– Да, и это будет в среду, на маскараде у генерала С

– Так я буду у генерала С.?

– Да. Когда дон Хозе пойдет с тобою под руку, цыганка, вероятно, бросится на него с пистолетом в руке.

– О, это не совсем безопасно.

– Не беспокойся: пистолет я буду заряжать без пули. От этого произойдет только маленький скандальчик: гитану арестуют, с дона Хозе снимут маску, подойдет Концепчьона и увидит своего жениха между двумя любовницами… Однако прощай, мы завтра увидимся.

На следующий день в шестом часу купе мнимого маркиза де Шамери въехало во двор отеля де Салландрера.

Концепчьона де Салландрера сидела в своей мастерской, окруженная толпой молодых людей и дам.

Рокамболь любезно поклонился этому обществу и подошел к Концепчьоне.

Она бросила на него взгляд, говоривший:

– Боже мой, вы явились так поздно, а мне многое нужно передать вам.

Вскоре приехал дон Хозе в очень мрачном настроении. Начался общий разговор, в котором кто-то коснулся газетного известия об убийстве, совершенном в улице Роше. Рокамболь взял газету и прочел вслух о таинственном убийстве в улице Роше, где довольно верно описывалось убийство кормилицы вместо молодой цыганки.

Во время чтения Рокамболь несколько раз бросал пытливый взгляд на дона Хозе. Он был бледен и с трудом сидел на стуле. Концепчьона заметила это, и в голову ее вкралось подозрение.

Вскоре явился лакей в парадной ливрее и доложил, что подано кушать.

Маркиз де Шамери подал руку Концепчьоне, бледной и трепещущей не менее самого дона Хозе.

– Дама-испанка, о которой идет речь в газете, – прошептал Рокамболь, – есть цыганка Фатима, а человек в одежде мастерового – он! Убитая женщина есть кормилица, убийца – негр; он впотьмах вместо госпожи убил служанку… Наконец, – добавил Рокамболь, когда они входили в столовую, – он отравил и дона Педро, чтобы жениться на вас, и, чтобы устранить последнее препятствие, решился избавиться от своей сообщницы в преступлении.

Рокамболь уселся за столом рядом с Концепчьоной.

– Если вы хотите, чтобы я вас спас, – прошептал он ей во время тостов, – то скройте новую тайну в глубине сердца. В будущую среду вы должны быть на балу у генерала С.

В девять часов дон Хозе вышел или, вернее, выбежал из отеля, так как был крайне расстроен, узнав о непростительной ошибке негра.

Привратник его дома вручил ему письмо. Он сразу узнал почерк Фатимы; она писала:

«Дон Хозе, ты жесток к своей Фатиме: она любила тебя, а ты хотел ее убить, но я прощаю тебя. Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет в Париже. Прощай, дон Хозе, будь счастлив с той, которая сменила меня в твоем сердце. Не бойся за тайну, так долго связывавшую нас друг с другом. Никто никогда не узнает, что ты отравил своего брата дона Педро. Еще раз прощай навеки.

Фатима».

Дон Хозе изумился содержанию этого письма; сначала он не верил ему, но мало-помалу поверил.

Пробило полночь. Дон Хозе вдруг услышал стук кареты, остановившейся у ворот. Спустя минуту раздался звонок. Дон Хозе сам отпер дверь, так как Цампу он отправил еще с утра.

Вошла дама, закрытая густой вуалью, она быстро направилась в освещенную гостиную.

Это была Банко – его княгиня.

– Здравствуйте, мой друг, – сказала она, – благодарю вас за послушание, ведь Фатима умерла, не правда ли?

– Да.

– Як вам на этот раз только на одну минутку – с просьбой.

– Какой?

– В среду вы пришлете мне два пригласительных билета с пробелом для имени на бал к супруге испанского генерала С. Бал этот будет костюмированный, и маска обязательна.

– Как же вам их доставить?

– В среду я пришлю вам письмо, в котором опишу свой костюм и признаки, по которым вы меня легко узнаете. Отдайте посланному билеты и напишите несколько слов о вашем костюме.

– Хорошо.

Она поцеловала его и побежала к двери. Минуты через две послышался стук отъезжающего экипажа.

В среду вечером отель испанского генерала С. был в полном освещении. Здесь собралась вся парижская и иностранная знать.

Длинная вереница экипажей стояла уже по обеим сторонам улицы.

В одиннадцать часов вечера подъехал к крыльцу экипаж, запряженный четверкой белых, как снег, лошадей.

Из экипажа вышли две дамы в богатых костюмах польских крестьянок.

Одна из них была высокая стройная женщина с золотистыми кудрями. Другая была женщина полная, по-видимому, не первой молодости.

Лишь только они вошли в залу, к ним подошел мужчина в черном костюме с красными отворотами и взял под руку толстую даму; молодая стройная женщина шла рядом.

– Я видела своего отца, – проговорила Банко с детскою радостью.

– Да, он величествен в своей красной одежде швейцара и, наверное, не подозревает, что распахнул двери перед своей дочкой.

– А где же мой испанец?

– Он приедет с герцогом и герцогиней. Ты знаешь его костюм?

– Знаю: коричневое домино с зеленым бантом на плече.

– Возьми его под руку и разыграй с ним сцену ревности, но когда увидишь синее домино с красным бантом на правом плече, то постарайся возвысить голос.

– Отлично. А вы обещаете мне скандальчик, о котором я мечтаю?

– Будь покойна: твой родитель – твой царь увидит тебя, когда ты будешь уезжать на своей четверке.

– Ах! Как отлично я отомщу этой каналье.

В это время Рокамболь взял у полной дамы ее пригласительный билет и, спрятав его в карман, удалился.

Он поспешно вышел из отеля и поехал на Сюренскую улицу.

Он надел на Фатиму сверх богатого цыганского костюма синее домино с красным бантом и маску, а сам переоделся арлекином.

Они вышли и сели в наемный купе.

Дорогой Рокамболь снял повязку с глаз Фатимы и дал ей кинжал – тот самый, которым негр убил кормилицу. Цыганка конвульсивно сжала его и спрятала под домино.

Не доезжая до отеля, Рокамболь вышел из купе, говоря:

– Я должен подъехать в моей коляске, которая ждет меня здесь, вот тебе билет на имя баронессы Арлевской, с которым тебя свободно пропустят; там мы увидимся.

Спустя несколько минут перед Фатимой расступились, когда она показала свой билет.

У самого входа в залу Рокамболь подал Фатиме руку.

– Смотри, вот дон Хозе, – сказал он шепотом, указывая на испанца, который вошел под руку с герцогиней де Салландрера, – но успокойся: это не она, но скоро ты увидишь его с твоей соперницей.

Сердце цыганки сжалось, и она невольно схватилась за кинжал.

Спустя полчаса дон Хозе, оставив герцогиню, начал бродить по залам, отыскивая свою польскую княгиню. Наконец он увидел ее в толпе, с трепетом сердца пробрался к ней и, пригласив на кадриль, подал ей руку.

Рокамболь, оставив гитану в соседней зале, подошел к Концепчьоне и также ангажировал ее на кадриль vis-a-vis с доном Хозе и польской княгиней.

Раздались звуки оркестра; кадриль началась.

– Ведь это дон Хозе? – спросил он шепотом Концепчьону. – Она вздрогнула, узнав голос маркиза де Шамери.

– Вы хорошо сделали, что приехали, – продолжал он, – так как в последний раз танцуете с вашим кузеном.

– Боже мой, разве он умрет?

– Да.

– О, пощадите его! – молила молодая испанка. – Я ему прощаю.

Когда кадриль кончилась, Рокамболь прошептал ей:

– Сеньорита, ради Бога, уезжайте и увезите с собой герцогиню.

Концепчьона повиновалась и, сказав матери, что ей нездоровится, поехала вместе с ней домой.

Рокамболь искал глазами дона Хозе и полячку, но их в залах не было.

Он обошел сад и снова воротился в залу за гитаной.

– Пойдем, – сказал он ей, – время настало.

Он увел ее в сад, остановился в пустой аллее и, вынув из кармана флакон, подал его цыганке.

– Выпей, – сказал он, – это придаст тебе отваги. Цыганка выпила и, отбросив флакон, спросила:

– Где же они?

– Тут в беседке.

Цыганка бросилась за решетку беседки и подползла к дону Хозе, который, ничего не слыша и не видя, объяснялся в любви своей мнимой княгине.

Рокамболь отошел в сторону, сбросил с себя домино и остался в костюме арлекина.

– Теперь Фатима не узнает меня, – проговорил он и начал прислушиваться.

«Бедная Фатима, – подумал он, – она питала ко мне полное доверие, а я заставил ее выпить яд, убивающий в двадцать минут… Но это для того, чтобы она молчала после его смерти…»

В эту минуту раздался громкий болезненный вопль.

– Браво, – пробормотал Рокамболь, – цыганка сдержала слово, дон Хозе умер!..

На следующий день после бала у генерала С. маркиз де Шамери завтракал в cafe de Paris. Несколько молодых людей сидели за соседними столиками; все они были одного общества с маркизом.

– Скажите, пожалуйста, Шамери, – спросил, входя, молодой хорошенький блондин с маленькими усиками, – вы были вчера на бале у генерала С.?

– Был, – ответил Рокамболь, разрезая крылышко куропатки, – а вы?

– Как? Вы говорите об этом бале таким спокойным тоном?

– А почему же и не так?

– Следовательно, вы ничего не знаете?

– Знаю только то, что этот бал был великолепен и очень оригинален.

– И больше ничего?

– Я знаю еще, что генеральша С. была прелестнее обыкновенного.

– Но где же вы были, mon cher? – заметил блондин.

– Спал; я лег сегодня ровно в три часа утра.

– Что-о? Вы уехали с балу в три часа?

– Ровно в два.

– А, теперь я понимаю.

– Ну, а я так ровно ничего не понимаю.

– Я этим хотел сказать, что не удивляюсь больше, что вы не знаете…

– Что?

– То, что произошло на этом бале.

– Уж не сгорел ли отель, – заметил совершенно равнодушно Рокамболь, – или не поджег ли кто-нибудь себе платья?

– Хуже того, мой милый.

– В таком случае, я теряюсь и предвижу только одно возможное приключение.

– Какое?.. Говорите же? – раздалось с нескольких сторон.

– Генерал очень ревнив и, вероятно, сделал сцену какому-нибудь юноше, когда тот ухаживал за его женой.

Блондин передернул плечами.

– Нет, любезный, – сказал он, – вы простодушны и наивны в таких делах, как моряк…

– Но, наконец, объяснитесь же, Макс! – раздалось опять с разных сторон.

– Вероятно, вы знаете, – начал блондин, – что на балу у генеральши С. было много испанцев?

– Да, генерал в большом уважении и почете у своих соотечественников.

– Вы, конечно, знаете герцога де Салландрера?

– Знаю, – ответил маркиз, – герцогиня знакома с моей сестрой – виконтессой д'Асмолль.

Рокамболь говорил о своей сестре с небрежностью и простодушием, которые блондин называл морскими.

– Так речь идет о герцоге? – спросил он.

– Нет, об его племяннике.

– Ах, знаю! Высокий смуглый молодой человек, очень красивый собой, но, сколько мне кажется, глуповатый и даже отчасти нахальный.

– Ну, вот об нем-то и речь.

– Его, кажется, зовут доном Хозе?

– Да.

– Разве он был на балу?

– На свою беду.

– Что? Как!.. Что с ним случилось?

– Довольно серьезное происшествие – он умер.

– Что вы! Что же, с ним случился удар?

– Удар кинжалом.

– На балу?

– Ну да… после вашего отъезда… в три часа.

– Господа! – сказал Рокамболь. – Я думаю, что Макс или сошел с ума, или был вчера на представлении Густава III и грезит им до сих пор. Разве мыслимо в Париже убивать кинжалами?.. Разве, наконец, это могло случиться на балу?..

– Господа! – перебил его холодно блондин. – Повторяю еще раз, что дон Хозе убит вчера ночью кинжалом…

– На балу?

– На балу.

– Я бы желал знать подробности этого происшествия, – заметил Рокамболь.

– Да их почти не знают.

– Кто же убил его?

– Женщина.

– Из ревности?

– Да. Его любовница.

– Вот как!

– При такой кузине, как дочь герцога де Салландрера, он мог иметь любовницу!.. – вскрикнул Рокамболь.

– О, наивный моряк! – заметил Макс.

– Что же узнали еще?

– Что на бал пробралась женщина в домино и маске и следила за доном Хозе, который ухаживал за второй любовницей.

При этих словах Рокамболь выронил из рук вилку.

– Как! – вскрикнул он. – Их было две?

– Две.

– И он еще намеревался жениться! Что за Дон-Жуан – черт бы его побрал!

– Итак, – продолжал рассказчик, – она следила за доном Хозе в саду… там-то, в то время, как он стоял на коленях перед другой…

– Но кто же была эта другая?

– Погодите и позвольте мне сперва сказать, кто была первая.

– Это справедливое желание.

– Хорошенькая смуглая девушка с огненным взором – испанская цыганка, которую дон Хозе привез с собой в Париж. Нанося удар ему, она сбросила с себя домино и маску и сказала:

– Узнаешь ли ты меня, подлец?

– И убила?

– Он даже и не вскрикнул и умер мгновенно.

– Это пахнет просто мелодрамой, – заметил один из слушателей.

– Ваше сравнение гораздо удачнее, чем вы даже и думаете, – продолжал рассказчик.

– В самом деле?

– Ни одна трагическая актриса не была бы лучше этой цыганки, когда она замахнулась кинжалом и вскричала: «Я отомщена!»

– Конечно, ее арестовали?

– Сейчас же… ее обступили со всех сторон, начали расспрашивать… сначала даже все думали, что она сумасшедшая, но вдруг она побледнела, зашаталась, глухо вскрикнула и грохнулась на пол.

– Без чувств?

– Нет, мертвая.

– Господа! – крикнул Рокамболь. – Эта смерть уже совершенно излишняя для правдоподобия рассказа. Если мы сейчас же не арестуем нашего приятеля Макса, то он в двадцать минут убьет всех гостей генерала… Я хорошо сделал, что уехал раньше, а иначе…

– Любезнейший маркиз, – перебил его сухо рассказчик, заметно нахмурившись, – вы шутите очень мило, не посмотрите на меня хорошенько… Уверяю вас, что я говорю правду – кому угодно держать пари на сто луидоров – пожалуйста.

– Да ведь это неслыханная вещь! – заметили почти в один голос два или три молодых человека. – Это ведь просто страница из Crimes Celebres!

– Совершенно согласен с вами, – сказал Рокамболь, – а между тем в словах Макса звучит истина.

– Я видел, – продолжал блондин, – собственными глазами труп дона Хозе, когда его уносили, и мертвое тело цыганки, лежавшее на диване в красной гостиной.

– Но от чего же она умерла?

– Доктор утверждает, что от яда, принятого ею за несколько минут до убийства дона Хозе.

– Следовательно, она сама себя наказала, – заметил спокойно Рокамболь.

– Очень не мудрено. Теперь представьте себе весь эффект этой драмы, ужас и уныние гостей, суматоху, гвалт – и, наконец, выслушайте ее последнюю, так сказать, комическую часть.

– Как, неужели не обошлось и без комического?

– Разумеется, как и во всех драмах.

– Что же такое?

– Я уже говорил вам, что дон Хозе был убит у ног другой своей любовницы?

– Говорили.

– Вы, вероятно, заметили ее, если только были на jtom балу.

– Как она была одета?

– Польской крестьянкой.

– Вся в бриллиантах?

– Буквально.

– Она приехала с другою дамой – на четверке белых, как снег, лошадей?

– Да, да.

– Ну, так кто же она? Какая-нибудь княгиня?..

– Как бы не так! Когда дон Хозе упал, она лишилась чувств… Все бросились к ней, сняли с нее маску… и узнали… ну, да вам никогда не догадаться!.. Это была дочь генеральского привратника.

Громкий и дружный смех всей компании был ответом на эти слова.

– Ну, не смейтесь, господа! – заметил Макс серьезно. – Может случиться, что и вы тоже влюбитесь в нее. Эта женщина, из-за которой убили дона Хозе, эта дочь привратника, которую приняли за княгиню, танцевавшая с посланником и со всею аристократией, – первая красавица всего Парижа… вы все ее знаете…

– Как же ее зовут?

– Банко.

– Конечно! – заметил громко Рокамболь. – У нее есть ложа в опере.

– Она на содержании у одного русского князя. Теперь мне понятны и белые лошади и бриллианты…

– Она дочь привратника в отеле генерала С. – проговорил Макс медленно и с ударением на словах.

– Но я удивляюсь не столько этому, как тому, что она могла попасть на этот бал, – заметил холодно Рокамболь.

– Это правда!

– И право, не могу этого понять.

– Позвольте же, – перебил опять Макс, – и дайте мне досказать все подробности этой истории.

– Говорите…

– Итак, Банко лишилась чувств в ту минуту, когда дон Хозе упал мертвый… Это убийство произошло в саду, где, разумеется, было не так светло, как в залах… Сначала никто не понял того, что случилось. Видели только, как дон Хозе упал… Танцевавшие сбежались, окружили маску, которая была в обмороке, арестовали цыганку и перенесли дона Хозе на диван в гостиную. Никто из окружавших Банко не знал ее в лицо. Сначала она была предметом общих попечений об ней; ее перенесли тоже в гостиную, и дамы поспешили снять с нее маску. Наконец, Банко открыла глаза и обвела вокруг себя изумленными глазами. В это время к ней подошел молодой человек и… вскрикнул от. удивления.

– Это невозможно! – прошептал он.

– Что вы хотите этим сказать? – обратились к нему.

– Вы знаете эту даму? – спросил он вместо ответа.

– Нет… Это, говорят, какая-то иностранка.

– В таком случае, – сказал он, – она поразительно похожа…

Он' не успел договорить своих слов, как подошел другой танцор и, не задумываясь, сказал: «Да ведь это Банко!»

Это имя мгновенно пробежало в толпе и дошло до ушей самого генерала. Пораженный этим именем, генерал подошел тоже к ней.

– И узнал дочь своего привратника?

– Ну нет; ее узнал отец. Услыхав имя Банко, он подошел вместе с прочими, – право, это имело трагикомическую сторону. При виде своей дочери отец побледнел от гнева, а она расхохоталась ему в лицо. Вышел громадный скандал. Отец Банко хотел вывести ее, но она, не стесняясь, сказала ему:

– Отправляйтесь, папаша, в свою дворницкую. Эти наглые слова вызвали реакцию у генерала, и без того уже взволнованного необъяснимым и таинственным убийством дона Хозе. Он остановил привратника и, подойдя к Банко, сказал ей:

– Прежде чем вас выведут отсюда, сударыня, не угодно ли вам объяснить, как вы попали сюда?

– Милостивый государь, – ответила ему весьма хладнокровно Банко, – вы сами сделали мне честь пригласить меня!

– Пригласить вас? – повторил с презрением генерал, делая особенное ударение на последнем слове.

– Да! Ваш приятель дон Хозе привез мне сегодня пригласительный билет.

Эти слова открыли глаза генеральше. Она вспомнила ту сказку, которую накануне дон Хозе рассказывал про одну иностранную княгиню.

– Так, следовательно, Банко была действительно любовницей дона Хозе? – спросил блондина мнимый маркиз де Шамери, по-видимому, очень заинтересованный рассказом Макса.

– Кажется, что так, но она отпирается от этого… По ее словам, дон Хозе был просто одурачен ею.

– Вот как!

– И он умер прежде, чем получил награду за свою небольшую подлость. Он, видите ли, влюбился в Банко – а она обещала ему свое сердце взамен пригласительного билета… Но так как дон Хозе умер, то билет достался ей даром.

– Чем же все это кончилось?

– Да тем, что я уехал домой в самую минуту этого объяснения.

– И вы больше ничего не знаете?

– Ничего, но я могу только утвердительно сказать, что через час после убийства дона Хозе все гости уже разъехались.

– Ну, право же, – проговорил маркиз де Шамери, вставая и расплачиваясь, – я сейчас поеду кгенералу, а потом в отель де Салландрера.

Вслед за этим Рокамболь пожал руки своим приятелям и направился к двери, где остановился и, обращаясь к блондину, сказал:

– Милый Макс, позвольте мне задать вам еще один вопрос?

– Слушаю вас.

– Вы не насмехаетесь надо мной?

– То есть как же это?

– Во мне теперь родилось одно маленькое подозрение.

– В чем же оно состоит?

– В том, что вам вздумалось помистифицировать меня и заставить прогуляться к таким покойникам, которые находятся в самом добром здоровье.

– Позвольте мне заметить вам, что если бы меня вздумали так мистифицировать, то я вышел бы на смертельный поединок. А я, по правде вам сказать, не имею ни малейшего желания драться с вами.

– Простите меня!.. Но, право, все это так необыкновенно, – сказав это, Рокамболь поклонился и вышел.

– Этот господин порядочный простак, – заметил после его ухода Макс.

– Да, он не способен представить на какой-нибудь светский бал дочь своего привратника! – добавил один из молодых людей.

– И убить кого-нибудь кинжалом. Он кроток, как какая-нибудь молоденькая девушка, желающая выйти замуж, – докончил третий.

Если бы сэр Вильямс мог слышать эту апологию своему ученику, он, наверное, засмеялся бы им в лицо.

Маркиз де Шамери подъехал к отелю генерала. Двор отеля был полон народа. С раннего утра весть о происшествии на балу у генерала пронеслась по всему Парижу, и карточки соболезнования посыпались градом к генералу, но он никого не принимал.

Впрочем, тело цыганки лежало в зале нижнего этажа, такчто мнимый маркиз де Шамери мог свободно видеть его.

– Бедная девушка! – прошептал Рокамболь с приличным этому случаю волнением.

– Ну, – добавил он мысленно, – тебе посчастливится, если тебя признают за ту самую женщину, которая жила в улице Роше, так как и я даже не узнаю тебя.

И затем он отправился в Вавилонскую улицу, то есть в отель де Салландрера.

Здесь его встретил швейцар в глубоком трауре.

– Герцог и герцогиня не принимают, – сказал он, когда Рокамболь потребовал, чтобы доложили о нем.

– Даже и друзей?

– Никого… завтра будут похороны дона Хозе, и вы получите пригласительный билет.

Рокамболь подал карточку и уехал.

– Держу пари, – сказал он себе, – что не далее как сегодня же вечером я получу весточку от Концепчьоны. Пойду теперь поболтать с сэром Вильямсом.

Выходя из кареты, во дворе своего отеля Рокамболь увидал своего зятя, виконта Фабьена д'Асмолля, возвращавшегося домой и уже знавшего о происшествии на балу у генерала С.

– Ты был вчера у генерала? – спросил он.

– Был.

– А сегодня утром промолчал о катастрофе?

– Да ведь я и сам ничего не знал. Это ведь случилось, как говорят, в три часа, а я уехал с бала ровно в два и сегодня утром за завтраком в cafe de Paris узнал подробности.

– Гм, гм… – пробормотал виконт, беря своего шурина за руку и наклоняясь к его уху. – Ты все еще любишь Концепчьону?

Маркиз притворился смущенным и взглянул вопрошающим взглядом на Фабьена.

– Что такое? – пробормотал он.

– Дон Хозе убит!..

– Ну так что же?

– Он ведь был женихом.

– В таком случае, мне кажется, невеста его должна разочароваться относительно его.

– Отчего?

– Оттого, что у него были две любовницы.

– И еще какие! – прошептал виконт и затем громко добавил: – Все это прекрасно, но я возвращаюсь к тому, что ты говорил.

– А именно?

– У Концепчьоны теперь нет больше жениха.

– Но, мой друг, – сказал Рокамболь, умевший покраснеть кстати и проявить должное замешательство, – я не люблю… и никогда и не думал о Концепчьоне де Салландрера…

– Зачем притворяться…

– Да уж, конечно, не теперь перед открытой могилой…

– Эх, Боже ты мой, да я и не говорю, что сегодня… речь идет о будущем, мы еще потолкуем; ты идешь к Бланш?

– Конечно.

И Рокамболь, будучи в восторге от своего мнимого зятя, последовал за ним к виконтессе и просидел у нее до восьми часов вечера.

Затем он отправился к сэру Вильямсу, нуждаясь в его совете.

Но когда Рокамболь изложил ему весь ход дела, то сэр Вильямс написал ему следующий короткий ответ:

– Жди письма от Концепчьоны или свидания с нею.

– Однако, черт побери! – пробормотал Рокамболь. И прождал целый вечер, но ни письма, ни посланного не было, и он, чтобы как-нибудь заполнить время, поехал в клуб и проиграл там в карты почти до трех часов ночи. Выходя из клуба, он получил через негра Концепчьоны письмо от нее и, вернувшись домой, прочел его.

В этом письме Концепчьона описывала состояние своей души и все то, что произошло со времени убийства дона Хозе.

«Мне хотелось бы увидеться с вами (Писала она), вы добрый и честный человек, вы протянули свою руку на защиту бедной, всеми покинутой девушки… Мне кажется, что вы придадите мне бодрости… Видеть вас! – Но где?.. Когда?.. Я едва нашла возможность писать вам это письмо. Завтра будут похороны дона Хозе. Приезжайте, но вы не увидите меня: по испанскому обычаю, дамы не присутствуют на выносе. А между тем я надеюсь видеть вас вечером или на другой день. Прощайте, маркиз, пожалейте меня… благодарю вас!..

Концепчьона».

– Честное слово, – прошептал Рокамболь, – девочка не ценит всей важности своих последних слов. Ей, видите ли, хочется, чтобы я пожалел ее, так как суровая необходимость вынудила ее распорядиться жизнью кузена, и вместе с тем она благодарит меня, что я не отказался содействовать ей в этой маленькой операции. По-видимому, это все не логично, а между тем для меня ясно, что Пепита Долорес Концепчьона де Салландрера бессознательно любит господина маркиза Альберта-Фридерика-Оноре де Шамери. Как подумаешь, что меня звали некогда Рокамболем, что я был приемышем мамаши Фипар, что я подвел под гильотину Николо – а теперь я маркиз де Шамери, по которому сходит с ума дочь герцога де Салландрера!.. А тут еще философы уверяют, что одна добродетель может довести до всего!..

Рокамболь не додумал своей мысли и, задув свечу, бросил сигару.

Господин маркиз де Шамери изволил проснуться на другой день только в десять часов утра; ему всю ночь снился замок де Салландрера.

Одевшись в траурное платье, он зашел к сэру Вильямсу; слепой еще ничего не знал о письме Концепчьоны.

Рокамболь прочел ему письмо.

Выслушав его до конца, сэр Вильямс написал на доске:

– Дело подвигается. Концепчьона любит тебя, и самое главное препятствие теперь больше не существует: дон Хозе выписался из списка живых. Но…

Слепой приостановился и задумался.

– Но? – повторил Рокамболь. Сэр Вильямс написал:

– Герцог де Салландрера – гранд Испании, и притом первого класса; у него семьсот или восемьсот тысяч ливров годового дохода, и состояние его увеличится теперь наследством после дона Педро и дона Хозе…

– Славный кусок! – проговорил Рокамболь, читавший из-за плеча сэра Вильямса.

Слепой продолжал писать:

– Маркиз де Шамери хотя и хорошей фамилии, но принадлежит к дворянству, стоящему ниже герцогов де Салландрера.

– Черт бы тебя побрал, дядя! – вскричал Рокамболь с негодованием истинного маркиза, у которого оспаривают его достоинство. – Ты, кажется, забываешь, что мы ходили в Мальту?

Полудобродушная, полунасмешливая улыбка показалась на отвратительном лице слепого.

Сэр Вильямс, видимо, был в хорошем расположении духа и, пожав плечами, написал:

– Ты забываешь, племянник, что мамаша Фипар заперла перед тобой ворота… в Мальту?..

Рокамболь закусил губы.

– Притом же у маркиза де Шамери только семьдесят пять тысяч ливров дохода… сущая безделица!..

– Что ж такого! Концепчьона ведь любит меня…

– Ну, а герцог де Салландрера, наверное, будет метить гораздо выше… Поэтому-то надо ловко выспросить

Концепчьону и узнать, не сватался ли уж за нее какой-нибудь вельможа.

– Сватался., я и сам это знаю.

– Кто? – написал слепой.

– Наш общий старый знакомый!

– Кто такой?

– Граф де Шато-Мальи, теперь герцог с огромнейшим состоянием, которое перешло к нему после смерти его дяди, которого чуть было не женили на парфюмерше Маласси… помнишь ведь?

Слепой кивнул утвердительно головой.

– Но этому герцогу отказали, – добавил Рокамболь.

– Это понятно, потому что дон Хозе был тогда жив, – писал слепой, – но теперь его уже нет на этом свете, и месяца через два…

Он отступил и написал особенно ясно следующие три слова:

– Вот где опасность.

– О! Она есть еще и в другом месте, – добавил Рокамболь.

– Где же?

– Я тебе говорил, дядя, что Баккара в очень хороших отношениях со всем семейством герцога.

При имени Баккара сэр Вильямс вздрогнул; и на ere лице внезапно изобразился гнев.

– Ну, – сказал Рокамболь, – если уже я начал, так надо же и кончить… Баккара, то есть нынешней графини Артовой, нет теперь в Париже… Она уехала в начале прошлой осени в Россию и воротится в будущем месяце; ее ждут со дня на день… как видишь, я собрал верные справки.

– Дальше? – написал опять слепой.

– Я уже не раз встречал многих из лиц, знавших виконта де Камбольха и маркиза дона Иниго де Лос-Монтеса. Я так изменился, что никто из них не узнал меня в коже маркиза де Шамери… но графини Артовой я все-таки опасаюсь…

– И хорошо делаешь, – написал слепой.

– Два года тому назад Баккара была на водах в Висбадене, где и познакомилась с семейством герцога де Салландрера. Граф Артов подружился с герцогом, и хотя у Баккара достало такта не сопровождать своего мужа в свете, но её принимают семейно в отеле де Салландрера. Герцогиня и Концепчьона очень любят ее. Именно граф Артов и представил им молодого герцога де Шато-Мальи.

Сэр Вильямс нахмурился.

– Вот видишь, дядя, – сказал Рокамболь, – не выходит ли из всего этого, что у тебя счастливая рука, потому что ведь это ты свел всех этих людей.

Сэр Вильямс глубоко вздохнул.

– Итак, Баккара снова примется за дело… она уже раз отлично надула нас и опять надует, если мы только не примем мер предосторожности.

Вильямс энергично кивал головою в знак своего полного согласия.

– Слушай же, дядя, – продолжал Рокамболь, – я, конечно, не осуждаю твоей вражды к милому братцу, графу де Кергацу, но полагаю, что тебе не худо бы отказаться от нее хоть на некоторое время… Эта вражда не приносит тебе ровно ничего, кроме несчастия. Если бы ты поменьше занимался своим братцем-филантропом и побольше Баккара, то у тебя, наверное, остались бы целы и глаза и язык. Может быть, – добавил Рокамболь, безжалостно насмехаясь, – ты бы, наконец, удалился с твоею красоткою Сарой куда-нибудь в провинцию.

При имени Сары Вильямс побледнел.

– Э-ге! – улыбнулся опять Рокамболь. – Да ты все еще не забыл ее… а?

Лицо слепого перекосилось.

– Ну, – продолжал Рокамболь, – так давай же составлять план, которым отомстим за тебя графине Артовой и вместе с тем вознаградим твою мудрость выдачей тебе Сары.

Сэр Вильямс сделал такое живое движение, которое сразу показало всю его зверскую радость. Рокамболь посмотрел на часы.

– Мы потолкуем об этом вечером, – сказал он, – теперь одиннадцать часов, а я должен ехать на похороны дона Хозе, так как я получаю после него наследство, состоящее из его невесты.

Ровно в полдень печальная колесница выехала со двора отеля де Салландрера.

Вереница траурных карет стояла около отеля.

За колесницей следовала карета, где сидели герцог де Салландрера и испанский священник – духовник герцогини.

Герцог был угрюм и убит горем и как будто провожал смертные останки своего единственного сына.

Когда поезд подъехал к церкви Маделэн, где должно было происходить отпевание, все провожавшие гроб были поражены бледностью герцога и нервною дрожью всех его членов.

В толпе пробежала зловещая фраза:

– Герцога убила смерть дона Хозе, он не проживет и трех месяцев!..

Во время печальной церемонии Рокамболь с зятем стояли позади всех гостей, рядом с прислугой герцога, которая переносила гроб с колесницы в церковь.

Мнимый маркиз выбрал с намерением это место.

Он надеялся встретить здесь черного грума Концепчьоны.

И не ошибся.

Негр стоял в первом ряду ливрейных лакеев, и в ту самую минуту, как Рокамболь, по примеру прочих, подошел и окропил катафалк святой водою, негр взял кропилку из его рук и проворно сунул ему бумажку.

После отпевания тело дона Хозе поставили во временный склеп, так как оно должно было быть отправлено в Испанию, – и потом все присутствующие молча разъехались.

Герцога де Салландрера внесли в карету на руках. Он был без чувств.

Через час после этого Рокамболь вернулся домой и прочитал сэру Вильямсу записку от Концепчьоны, которую ему сунул негр.

«Маркиз и друг! Мы уезжаем завтра в Салландрера провожать тело дона Хозе д'Альвара, которое должно быть погребено в фамильном склепе герцогов де Салландрера.

Я не могу и не хочу уехать, не повидавшись с вами. Сегодня в полночь приходите к калитке у бульвара Инвалидов.

Концепчьона».

– Что ты на это скажешь, дядя? – спросил Рокамболь.

Сэр Вильямс написал:

– Надо идти!..

– Еще бы… но я спрашиваю относительно этой записки?

– Я скажу, – написал слепой, – что ты сделаешь очень хорошо, если припрячешь все эти письма. В случае неудачи, если Концепчьона вздумает забыть тебя в Испании или даже выйти замуж за герцога де Шато-Мальи или за кого-нибудь другого, ты тогда будешь иметь возможность положить их в свадебную корзинку. Это производит всегда надлежащий эффект.

– Шутник! – заметил, улыбаясь, Рокамболь и, простившись с своим мудрым наставником, вышел из дому.

Ровно в полночь мнимый маркиз де Шамери был у калитки на бульваре Инвалидов и при помощи негра проник во второй этаж отеля, где его ждала Концепчьона.

Из свидания с ней он вынес глубокое убеждение в том, что она его любит, и потому вышел от нее через час такой походкой, какой обыкновенно в древние времена римские триумфаторы входили в Капитолий.

– Она любит меня, – пробормотал он, – и с помощью черта я умру в шкуре испанского гранда. Нужно отдать полную справедливость, что это довольно приличная оболочка.

С такими-то размышлениями он вышел на бульвар Инвалидов, который был положительно пуст. Мелкий и частый дождь резал лицо.

Рокамболь поспешно зашагал к набережной, где он оставил свой купе, но его внимание было привлечено криками и бранью мужчины, который бил какую-то женщину.

Рокамболь вступился за нее, ударил мужчину и потом прогнал его. Оставшись с женщиной, он подошел с ней к фонарю и чуть не вскрикнул от ужаса. Перед ним стояла Баккара или ее живой портрет.

Эту несчастную звали Ребеккой, и она была побочной сестрой графини Артовой.

– Ну, булочник положительно желает услужить сэру Вильямсу, – проговорил Рокамболь, – иначе он не натолкнул бы меня на эту тварь!

И, сказав это, Рокамболь посадил Ребекку в свой экипаж и привез ее к себе на квартиру.

– Ну, а теперь расскажите мне свою историю, – сказал он, сажая ее в кресло в своем кабинете.

– Моя история очень обыкновенна, – ответила она с грустной улыбкой, – и очень похожа на историю всех бедных девушек.

– Все равно – говорите все, может быть, само небо послало вам во мне покровителя.

– Вы так добры.

– Вы дитя любви?

– Да.

– Ваша мать любила вашего отца?

– Просто обожала…

– Вы ненавидите вашу сестру?

– О, всей душой!

– Я тоже, – произнес холодно Рокамболь.

– Вы?

– Да.

– Что же она вам сделала?

– Я слишком много любил ее.

– А она?..

– Пренебрегла мною.

– Понимаю.

Ребекка задумалась.

– Так вы ее ненавидите? – повторил еще раз Рокамболь.

– О!..

– И вы согласитесь отомстить ей и за себя и за меня?

– От всего сердца! – вскричала Ребекка.

Через четверть часа после этого маркиз де Шамери был уже у сэра Вильямса.

Пробило два часа ночи, но слепой не ложился, он нетерпеливо поджидал Рокамболя. Сэр Вильямс до того вошел в роль своего ученика, что даже мысленно влюбился в прекрасную Концепчьону де Салландрера. А так как Рокамболь ушел от него на свидание с молодою девушкой, то сэр Вильямс горел нетерпением узнать результаты этого свидания.

Рокамболь, приберегавший эффекты к концу, не сказал ему о своей странной встрече, но передал ему подробно про свое свидание с Концепчьоной и про свои успехи в отношении ее сердца.

Сэр Вильямс был просто в восторге.

– Бедный мой старичок! – сказал Рокамболь, видя, как подействовало на слепого его торжество… – Согласись, что ты с большим талантом сыграл в Буживале любовную сцену с твоею будущею belle-soeur, графиней Жанной де Кергац?

– Согласен, – написал сэр Вильямс.

Тогда Рокамболь рассказал сэру Вильямсу про свою встречу с Ребеккой.

– Разумеется, – добавил он, – что ты, как человек гениальный, найдешь, вероятно, средство воспользоваться ею.

Сэр Вильямс кивнул головою и задумался. Наконец, грифель слепого снова заходил по доске и Рокамболь прочел:

– Ложись спать, мой милый, и приходи завтра.

– А ты что-нибудь придумаешь!

– Да, я уже нашел путь.

Повинуясь своему наставнику. Рокамболь воротился к себе, припрятал письма Концепчьоны и лег спать.

Ровно в девять часов на другой день он уже был у сэра Вильямса.

Слепой не спал всю ночь. Он сидел на кровати. Лоб его был покрыт крупными каплями пота.

– О-го. – пробормотал Рокамболь. – Ты, кажется, обдумывал все дело?

– Да.

– Ну, и нашел?

– Да. Слепой написал:

– Когда возвратится Баккара?

– Через неделю.

– Наверное?

– Да.

– Отлично.

И затем из-под грифеля сэра Вильямса вышла следующая фраза:

– Нужно найти восторженного, пылкого юношу, который бы мог серьезно влюбиться в графиню Артову. Найди такого юношу – и Баккара не возрадуется больше,

– Э! э, мне кажется, что я начинаю смекать. Что же касается до юноши, то я уже придумал кое-что и немедленно отправлюсь завтракать к виконтессе д'Асмолль.

И, сказав это, Рокамболь ушел от сэра Вильямса.

Чтобы объяснить последние слова Рокамболя, необходимо передать читателю разговор, происходивший накануне между виконтом Фабьеном д'Асмоллем и его шурином, когда они возвращались с похорон.

– Кстати, – заметил виконт после того, как Рокамболь произнес еще несколько сожалений о смерти своего соперника, – ты помнишь Роллана?

– Роллана де Клэ, твоего друга?

– Да.

– Он, кажется, путешествует по Германии, чтобы вылечиться от своей несчастной любви к баронессе Андрэ де Шамери-Шамеруа?

– Он уже воротился.

– Когда же?

– Сегодня утром.

– А!

– Смотри, вот письмо от него.

И Фабьен подал Рокамболю следующую записку:

«Любезный друг!

Я был очень болен морально, когда ты женился, и потому не мог быть у тебя на твоей свадьбе, и уехал в Германию, даже не простившись с тобою. Возвратившись не более часа назад – я спешу написать тебе несколько слов и уверить тебя еще раз в моей неизменной и глубоко признательной дружбе.

Не откажись представить завтра виконтессе д'Асмолль преданного тебе

Роллана де К.»

– Кажется, что он излечился от любви, – заметил Рокамболь, прочитав эту записку и не предвидя, чтобы этот ветреник мог понадобиться ему когда-нибудь.

– Ты думаешь?

– Разумеется, если он воротился и пишет своим друзьям, чего, конечно, не делают, когда находятся под; влиянием любви.

И Рокамболь, у которого на уме было совсем другое, не сказал больше ни слова о Роллане де Клэ. Но через сутки, то есть на следующее утро, это письмо пришло ему на память, и он отправился завтракать к виконтессе д'Асмолль.

Роллан де Клэ сидел уже в кабинете виконта вместе с Фабьеном, когда туда вошел Рокамболь.

– А, ты пришел очень кстати, – заметил Фабьен, увидя своего шурина, – ты сейчас услышишь историю Роллана… а она, право, стоит того, чтобы ее послушать.

– Ну, в чем дело? – спросил мнимый маркиз, пожимая руку де Клэ.

– Ты говорил мне вчера, что влюбленные не пишут своим друзьям?

– Это, по крайней мере, мое предположение.

– Ты ошибаешься.

– В самом деле? – заметил Рокамболь и посмотрел на Роллана.

Лицо этого юноши было серьезно и задумчиво.

– Неужели же я ошибся? – проговорил маркиз. – И вы все еще до сих пор влюблены?

– Увы.

– Но заметь, – добавил, смеясь, Фабьен, – должно быть, теперь мода менять предметы своих страстей.

– Клин клином вышибай! – пошутил Рокамболь.

– Сравнение вполне верно.

– Представьте себе, что бедный Роллан уезжает из Парижа в отчаянии и клянется, что не воротится в Париж, пока не исцелится совершенно.

– Недурное лекарство.

– Без всякого сомнения, так как он излечился всего в какие-нибудь три месяца, если даже не меньше того… Не в начале четвертого он неожиданно почувствовал сердечную пустоту, он жаждет любви, в дело вмешивается, вероятно, сам черт, и вот мой бедный друг возвращается домой с новой страстью.

Рокамболь вздрогнул.

– Я еще не знаю всех подробностей, – добавил Фабьен, – но ведь любовь нуждается в излиянии, и Роллан, вероятно, расскажет нам про них.

– Боже! – проговорил печально Роллан. – Я и сам не знаю до сих пор никаких подробностей.

– Ты смеешься над нами?

– Нет, женщина, которую я люблю… Он остановился в нерешимости.

– Как это хорошо звучит: женщина, которую я люблю! – заметил насмешливо Рокамболь.

– Я видел ее только мельком, – договорил, наконец, Роллан.

– И влюбился?

– До безумия!

– Право, и это выражение очень недурно, – заметил опять Рокамболь.

– О, пожалуйста, не смейтесь, – проговорил печально Роллан, – но я, право, очень страдаю.

– Так ты приехал, верно, лечиться от этой любви в Париж? – сказал Фабьен.

Роллан покачал головой.

– Я видел ее, но никогда не говорил с ней.

– Да вы просто бочонок с порохом! – воскликнул Рокамболь. – Что за черт, влюбиться до безумия в женщину, которую видел только мельком и с которой даже никогда не говорил, – ведь это может случиться только в романах!

– Это и есть полный роман.

– Можно прочесть его?

– Я, пожалуй, сам расскажу его вам, так как он очень немногосложен: когда я приехал в Баден, то один из моих случайных приятелей потащил меня на бал в Maison de conversation для того, чтобы показать мне первую красавицу всего сезона – графиню Артову.

При этом имени Рокамболь чуть не вскрикнул.

– Приятель этот, – продолжал Роллан, – сказал мне, что графиня Артова была известна прежде в Париже под именем Баккара… я прежде слышал уже об этой женщине и потому с большим любопытством отправился на этот бал, где провальсировал с нею и тут же влюбился в нее до безумия.

– Вы, однако, скоро влюбляетесь! – заметил, улыбаясь, Рокамболь.

– Любовь рождается мгновенно, – ответил Роллан. – Вы сказали почти правду, назвав меня бочонком с порохом… достаточно было только одной искры!..

– Нужно было беречься огня и не подходить близко к камину, – ответил хладнокровно Рокамболь.

– Ну-с, в этом-то и заключается ваш роман? – спросил Фабьен.

– Нет.

– Так продолжайте же!..

– По выходе с этого бала мне казалось, что я сойду с ума.

– Ты давно уже сошел! – заметил Фабьен.

– Ну, не мешай! – проговорил Рокамболь. – Продолжайте, господин Роллан, продолжайте…

– На следующий день я поклялся, что буду преследовать графиню и что заставлю ее рано или поздно полюбить меня, хоть бы мне пришлось для этого выполнить двенадцать египетских работ и завоевать весь мир.

– И схватить при этом с неба несколько звезд для ее ожерелья? – перебил Рокамболь, бывший в веселом расположении духа. – Как все это прекрасно и какая веселая вещь – эта любовь!

– На следующий день, – продолжал Роллан, – я бродил целый день по аллее Лихтенталь, на гулянье, около Maison de conversation, в надежде встретить графиню. В пять часов я был в английской гостинице, где она остановилась, и, к великому своему прискорбию, узнал там, что она еще утром уехала из Бадена.

– И, конечно, в Париж?

– В Гейдельберг.

– Вы, вероятно, последовали за ней?

– Без сомнения.

– И опять встретились с нею?

– Я спас ей жизнь, – ответил самодовольно Роллан.

– Позвольте, – перебил Рокамболь, – вы спасли жизнь графине?

– Да.

– А только что перед этим говорили, что видели ее мельком и даже не говорили с ней?

– Совершенно верно I

– Скажите, пожалуйста! Как это мило!..

– А я, – заметил в свою очередь Фабьен, – положительно не понимаю ничего и предполагаю даже, что сумасшествие моего друга Роллана перешло в мономанию.

Роллан пожал плечами.

– Ты поймешь все, – сказал он, – когда узнаешь, что со мной случилось.

Но Фабьен не дал ему продолжать.

– Пойдем лучше завтракать, – сказал он, – а после ты доскажешь нам свои интересные приключения.

Рокамболь пошел вслед за ними.

– Черт возьми! – подумал он. – Кажется, сам дьявол начинает помогать мне, и если он потребует у меня какого-нибудь вознаграждения за свои услуги, то мне придется свести с ним прескверный счетец!

По окончаний завтрака виконт Фабьен д'Асмолль увел опять в кабинет своего шурина и своего бывшего Друга.

У Роллана де Клэ хватило такта не упоминать во время завтрака о Баккара.

– Любезный друг! – заметил Фабьен, предлагая своим гостям сигары. – Не думай, что ты отделаешься дешево от нас.

– То есть как это?

– Мы желаем слушать продолжение твоих любовных похождений.

– А я, – добавил Рокамболь, – кроме того, горю нетерпением узнать, каким образом вы спасли жизнь женщине, которую вы видели только мельком.

– И с которой ты никогда не говорил…

– Извини, мы обменялись с ней несколькими словами.

– Когда ты спасал ей жизнь?

– Нет, когда я вальсировал с ней. Фабьен и маркиз расхохотались.

– Пожалуйста, не смейтесь, – заметил Роллан.

– Да ведь, право, нельзя не смеяться.

– Неужели?

– Еще бы, я не раз слышал о Баккара, но она не была тогда немой.

– Да и на бале же она говорила, – добавил со своей стороны Рокамболь.

– Конечно, нет, – возразил Роллан, – но ведь она была такой только тогда, когда я спас ей жизнь.

– Это почему?

– Оттого, что она лежала тогда в обмороке.

– Резон! – заметил Рокамболь.

– Но надеюсь, что она пришла же в себя?

– Конечно.

– И не поблагодарила тебя?

– Меня уже не было там, я даже ретировался не добровольно, а меня просто прогнали.

– Ха, ха, ха!

– Это целая история.

– Ну, рассказывай ее.

Роллан кашлянул, принял преважный вид и, откинувшись на спинку кресла, начал свое повествование.

По его словам, оказалось, что он последовал вслед за графиней Артовой в Гейдельберг и терпеливо ожидал, в продолжение нескольких дней, встречи с ней. Однажды это ему удалось следующим образом: графиня Артова, или Баккара, ездила ежедневно кататься на лодке, гребцами которой были два бородача самого свирепого вида. Отправившись в один прекрасный день на такую прогулку, она опрокинулась вместе с лодкой и гребцами в воду. Роллан де Клэ бросился в воду и вытащил ее из воды. На другой день после этого происшествия он послал ей свою визитную карточку и взамен получил письмо, в котором графиня писала ему, что никогда не забудет того, что обязана ему жизнью, и надеется, что он пожалует к ней в Париж через две недели, где она лично поблагодарит его за спасение своей жизни.

– Это значило, – добавил он, – что она не желала видеть меня в Гейдельберге.

– Ну, что же ты сделал?

– Я еще не знал, на что мне решиться, когда получил другое письмо.

– От кого?

– От моего дяди шевалье. Ему нужно было видеть меня по одному семейному делу… Я поехал, надеясь вылечиться там от своей любви… но я страдаю теперь еще больше, чем в Гейдельберге, – графиня приедет через неделю, и я должен непременно видеть ее и добиться ее любви.

– О-го-го!.. – проговорил Фабьен. – Это «добиться» мне очень нравится.'

– И мне тоже, – заметил Рокамболь и удалился под предлогом, что ему нужно ехать…

Мнимый маркиз прошел к сэру Вильямсу.

– Дядя, – сказал он, – я нашел восторженного юношу.

– Который может влюбиться в Баккара? – написал наставник.

– Который уже влюблен в нее.

И Рокамболь рассказал сэру Вильямсу все виденное и слышанное им.

Отвратительная улыбка осветила лицо калеки.

Спустя несколько часов после продолжительного и таинственного разговора с сэром Вильямсом Рокамболь отправился в Сюренскую улицу, где находилась побочная сестра Баккара – Ребекка.

Приехав к ней, он велел ей переодеться в привезенное им платье.

Когда Ребекка переоделась, то он взял ее с собой и отвез в Пасси в улицу Помп, где и поместил ее в хорошеньком маленьком домике.

Ребекка, видя действия Рокамболя, пришла, наконец, к тому убеждению, что он действует совершенно серьезно, и решила так:,

– Я, кажется, напала на порядочного человека, который не смотрит на издержки.

Но каково же было ее удивление, когда Рокамболь сказал ей:

– Я готов держать пари, что ты воображаешь, будто я сделаюсь твоим другом.

– Еще бы! – ответила она, нахально улыбаясь, и наливая себе стакан шампанского. – Вы, я думаю, имеете на это полное право!

– Ты находишь?

– Но если вы действуете таким образом…

– Ты ошибаешься…

– Что-о!? Что же вы хотите сделать из меня?

– Порядочную женщину… с хорошим положением в свете…

– А, – заметила, смеясь, Ребекка, – уж не филантроп ли вы, обращающий на путь истинный бедных порочных женщин?..

– Не совсем так, но я хочу сделать тебя достойным того имени, которое ты теперь должна носить.

– Вы дадите мне имя?

– Конечно.

– Какое же?

– Тебя теперь зовут графиня Артова, то есть Баккара, – медленно и отчетливо проговорил Рокамболь.

Здесь мы должны заметить, что Рокамболь, прежде чем быть у Ребекки, заехал на квартиру убитого дона Хозе и, припугнув Цампу тем, что знает всю его историю и может отправить его на эшафот, завербовал его в свои агенты и немедленно определил его слугой к герцогу де Шато-Мальи. Исполнив это, он отослал своего лакея Жермена к Роллану де Клэ и снабдил его надлежащими инструкциями, как ему действовать, когда он будет находиться в услужении у него.

Через неделю после этого мы находимся в квартире Роллана де Клэ при его разговоре с его новым лакеем Жерменом, которого он принял к себе в услужение по рекомендации мнимого маркиза де Шамери.

Жермен, посвященный в тайны своего барина, сообщил Роллану, что ему удалось узнать, что графиня Артова приехала в Париж.

– Так тебе сказала это горничная ее? – спросил Роллан де Клэ, внутренне радуясь этому известию.

– Да-с… третьего дня… инкогнито и без мужа.

– Но зачем же инкогнито?

– Этого она сама не знает.

– Но… где же она живет?.

– В Пасси, только я не мог узнать ни улицы, ни дома. Надеюсь, что сегодня вечером…

– Жермен! – перебил его Роллан де Клэ. – Если вы узнаете мне адрес ее, то я подарю вам десять луидоров.

– Помилуйте! – ответил презрительно лакей. – Я служу барину не из интересов.

– А из чего же?

– Из гордости. Я бы был очень рад, если бы моему барину удалось сделаться любовником графини, и я очень бы гордился этим.

– И я сделаюсь им! – произнес важно Роллан. Он ровно ничего не подозревал.

В это время к нему позвонили.

– Прикажете отказать? – спросил лакей.

– Нет, проси!..

– Так вы изволите дать мне надлежащие инструкции вечером?

– Да.

Через несколько минут после этого к Роллану вошел Октав. Де Клэ обернулся и увидел сзади себя своего приятеля. Он был в трауре.

– Откуда ты? – спросил его Роллан.

– Из провинции, где только что похоронил своего отца, оставившего мне после себя Пятьдесят три тысячи ливров годового дохода и отличное имение.

– Это недурно.

Затем товарищи завели обыкновенный пустой разговор, во время которого Роллан не преминул похвастаться своими успехами в отношении Баккара.

Октав, конечно, не придавал особенного значения его словам и все время шутил.

Роллан вынул письмо, полученное им от Баккара на водах, и показал его своему приятелю. Октав прочел его и важно сказал:

– Это ясно, что она любит тебя.

– Из чего же ты заключаешь это?

– Обрати Внимание на этот дрожащий почерк, которым написано это письмо, – сказал он, – и ты придешь к тому же заключению.

Роллан вздохнул.

– Ия думаю даже, что она приехала, собственно, для тебя в Париж.

– Полно, пожалуйста, – заметил скромно Роллан.

– Давай держать пари, – продолжал Октав, – что ты увидишься с ней не позже, как через два или три дня.

– Полно! – проговорил Роллан. – У меня кружится голова от твоих слов.

– Идет пари?

– От всего сердца!

И приятели держали пари на двадцать пять луидоров. Затем они собрались идти в cafe de Paris.

Но в самую минуту их выхода Жермен подал Роллану письмо.

– Я, верно, выиграл пари? – заметил, улыбаясь, Октав.

И не ошибся.

В письме было написано, что Роллана де Клэ ожидают в одиннадцать часов ночи у заставы Звезды, куда он должен приехать верхом и дозволить сделать с собой все, что найдет нужным тот человек, который проводит его к одной особе в улицу Помп.

– Ну, что? – вскричал Октав.

– Удивительно! – прошептал Роллан и позвал к себе Жермена.

– Знаком тебе почерк субретки, о которой ты мне говорил утром? – спросил он.

– Да… Как, эта дрянь осмелилась писать? – вскрикнул лакей, взглянув на письмо.

Роллан больше не сомневался, что это письмо было от Баккара.

Через час после этого приятели сидели в cafe de Paris, и Роллан, не стесняясь, рассказывал своим сотоварищам о том, что он пользуется взаимной любовью графини

Артовой, которая единственно для него приехала тайком от мужа в Париж и назначила ему свидание.

При этой беседе присутствовал и мнимый маркиз де Шамери, который, впрочем, скоро уехал из cafe de Paris и, вернувшись домой, рассказал обо всем слышанном Фабьену.

– Я не верю этому, – заметил Фабьен, – и, во всяком случае, жалею Роллана, которого, наверно, убьет граф Артов, если узнает об этом.

При этих словах Фабьена дверь отворилась, и вошел Роллан де Клэ, спешивший поделиться со своими приятелями успехами в любви.

– Ты забываешь, – заметил ему Фабьен после того, как Роллан в подтверждение своих слов показал письмо, присланное ему утром, – что я дружен с графом Артовым и что я буду поставлен в очень неловкое положение, если его жена полюбила тебя.

Роллан де Клэ понурил голову.

– Смотри, не мистифицируют ли тебя, – заметил ласково Фабьен, – а ты, вероятно, уже успел повсюду разболтать о своих мнимых успехах.

Роллан побледнел.

В эту минуту дверь кабинета, где они сидели, отворилась И в него вошла виконтесса д'Асмолль, приглашая всех к обеду.

Роллан подал ей руку, и гнев этого человека утих перед лицом ангела.

Ровно в полночь Роллан был у заставы Звезды.

Шел мелкий и частый дождь. Ни один экипаж не проезжал по улице, ни один огонек не мелькал в окнах домов, стоявших редко между садами, образующими длинную улицу Пасси от юго-запада к северо-востоку,

– Черт побери! – подумал Роллан. – Пожалуй, Фабьен был прав, сказав мне, что меня мистифицируют.

Прошло десять минут… четверть часа… Дождь резал ему лицо.

Кругом него царствовало то же безмолвие.

Роллан уже начинал терять терпение, когда вдруг вдали, около леса, мелькнул огонек каретных фонарей.

Его сердце забилось; он пустил свою лошадь навстречу экипажу.

В нескольких шагах от него остановился крытый купе, с козел которого спрыгнул лакей.

– Не вы ли господин де Клэ? – спросил он.

– Я, – ответил Роллан.

Тогда лакей попросил его сойти с лошади и, посадив Роллана в купе, захлопнул дверцу и велел кучеру ехать. Лошади помчались крупною рысью.

– Графиня осторожна, – подумал тогда Роллан, – она не хочет, чтобы я знал, куда меня везут и где меня принимают.

Через четверть часа после этого карета остановилась, и лакей высадил его и на немецком языке предложил ему следовать за собой.

Роллан поднялся за своим проводником на крыльцо и, пройдя лестницу, вошел в первый этаж и остановился на пороге той самой комнаты, где находилась Ребекка – графиня Артова.

Комната, куда он вошел, была освещена только одной лампой под матовым абажуром.

Но как ни мало было освещение этой комнаты, а молодой человек все-таки мог приметить женщину, сидевшую в большом кресле у камина.

У нее была грустная улыбка, грустный взгляд и роскошные золотистые волосы графини Артовой, и сходство было так поразительно, что Роллан подбежал к ней, упал на колени и впился губами в протянутую ему маленькую ручку.

– О! – прошептал он. – Как вы благородны и добры, графиня!

Она безмолвно пожала ему руку, как бы под влиянием сильного волнения, затем приподнялась и сказала ему дрожащим голосом:

– Сядьте тут… подле меня.

Роллан был фат, болтливый хвастун, но он веровал в свои иллюзии и до такой степени был убежден, что любит графиню до безумия, что вся кровь прилила ему к сердцу, и прошло несколько Минут, прежде чем они смогли обменяться хоть одним словом.

Изучила ли мнимая графиня свою роль знатной барыни, или свобода обращения, живость ума и рассчитанная сдержанность бывают врожденными у некоторых женщин, вышедших из грязи на уровень хорошего общества, сменивших лохмотья на шелковые платья, нищету – на относительную роскошь. Вопрос этот трудно решить.

Как бы то ни было, но с той минуты, как Рокамболь сказал Ребекке: «Тебя зовут графиня Артова», – она так освоилась со своей новой ролью, что могла бы даже провести мужчину более опытного, чем Роллан де Клэ. Свидание их продолжалось около четверти часа, и, наконец, они расстались, условившись, что будут встречаться тогда, когда она будет иметь возможность и время.

– А теперь уезжайте, – сказала Ребекка, – до завтра!

– Где?

– Здесь.

– Как я попаду сюда?

– Вы найдете купе на том же месте, где он был и сегодня.

Затем она проводила его до дверей на лестницу.

– В моем сердце рай! – прошептал молодой человек, выходя на улицу.

Роллан де Клэ любил метафоры.

На другой день после того, как Роллан был на свидании у Ребекки, во двор отеля графа Артова въехала почтовая карета, из которой вышла настоящая графиня Артова.

Случай, казалось, благоприятствовал темным замыслам Рокамболя, так как графиня приехала действительно двумя днями ранее своего мужа.

Целых два года путешествовала она и совершенно преобразилась.

Баккара уже не существовала.

Ее везде ждали с нетерпением и везде встречали радушно.

Графиня приехала ровно в пять часов. Вся прислуга ее стояла на дворе и почтительно приветствовала свою госпожу.

Она прошла прямо в кабинет своего мужа и занялась рассматриванием полученной, в ее отсутствие, из Парижа корреспонденции второстепенной важности.

Внимание ее остановилось раньше всего на пригласительном билете с черною каемкой.

Этот билет извещал о смерти дона Хозе – жениха Концепчьоны де Салландрера, единственного человека, который мог препятствовать, по мнению Баккара, браку молодой сеньориты де Салландрера с герцогом де Шато-Мальи – протеже графа и графини Артовых.

Графиня задумалась, узнав о смерти дона Хозе. Затем она написала записку в три строчки и отдала ее лакею, приказав отправить ее немедленно к герцогу де Шато-Мальи. Эта записка была следующего содержания:

«Любезный герцог! Я два часа в Париже и жду вас к себе на чашку чаю. Мне необходимо переговорить с вами о многом.

Графиня Артова».

Отправив это письмо, Баккара написала еще несколько строчек своей сестре и, уведомив ее о своем приезде, просила ее приехать к ней вечером или на другой день поутру.

Едва окончила она это письмо, как ей доложили о приезде герцога де Шато-Мальи.

Герцог любил Концепчьону де Салландрера, и любил безнадежно, безропотно.

При жизни дона Хозе герцог получил отказ и держался с тех пор в отдалении, стараясь забыть ангельскую красоту Концепчьоны. Когда дон Хозе умер, то молодой герцог, повинуясь человеческому эгоизму, невольно порадовался его смерти и стал опять надеяться.

Но герцог де Салландрера уехал с семейством в Испанию хоронить дона Хозе, и Шато-Мальи не видал ни Концепчьоны, ни ее отца, как того требовали высшие приличия. Однако же в его душе мелькнул сладкий луч надежды, и он не смел признаться себе в нем, но все-таки надеялся.

И вдруг он получил записку от графини Артовой, и эта записка увеличила его надежду. Если графиня звала его к себе как можно скорее, то это значило, что она хотела сообщить ему что-нибудь особенно важное или желала говорить с ним о Концепчьоне.

Когда герцог вошел, графиня сидела в кабинете мужа перед столом, на котором лежала тетрадь, исписанная крупным мужским почерком.

– Здравствуйте, герцог! – сказала она, протягивая ему руку. – Садитесь здесь подле меня!..

Герцог поцеловал протянутую ему руку.

– Я поспешил, – сказал он, – воспользоваться вашим любезным приглашением, графиня! Что граф?

– Он приедет дня через три, – ответила она, – и я, может быть, не решилась бы беспокоить вас до его приезда, если бы не прочитала вот этого письма.

И при этом она указала на пригласительный билет на похороны дона Хозе.

Герцог мгновенно побледнел.

– О! – прошептал он. – Я был на его похоронах и…

Он приостановился, как бы в нерешительности.

– И вы все еще любите Концепчьону де Салландрера?

– Все еще, – пробормотал герцог едва слышно и вздохнул.

– Может быть, вы станете вздыхать не так печально, – сказала она, – когда прочтете вот эту тетрадку.

– Что же это такое? – спросил герцог.

– Позвольте, не хотите ли вы сперва ответить на мои вопросы?

– Спрашивайте, графиня.

– Нет ли в России, в городе Одессе, одной из ветвей вашей фамилии.

– Есть, кажется, кузен.

– О нем-то я и хочу говорить с вами.

– А, вы его знаете?

– Да, это он и передал мне эту рукопись. Герцог протянул свою руку к тетрадке.

– Подождите же! – проговорила графиня. – Эту рукопись я прочту вам.

Герцог превратился весь в слух.

Из этой рукописи, прочитанной самой Баккара, герцог де Шато-Мальи узнал, что он родственник герцогов де Салландрера и даже должен носить их фамилию.

– Это сон! – бормотал герцог, пораженный этим открытием…

– Ну так проснитесь же, – сказала Баккара, – и потолкуем!

Герцог де Шато-Мальи не отвечал.

– Так вы разлюбили Концепчьону? – спросила графиня, желая вывести его из нравственного оцепенения.

– О нет… я люблю ее!..

– И отлично!.. Дон Хозе ведь умер, а он был наследником герцога и всех его имений.

– Ну, что же из этого? – проговорил де Шато-Мальи, по-видимому, ничего не понимая.

– Как, вы не понимаете того, что герцог отказал вам потому, что хотел иметь зятя из своего рода, а теперь примет ваше предложение с громадною радостью? Все

Салландрера вполне одинаковы, любезный герцог, они не хотят, чтобы их род пресекся… Когда последний из них прочтет письмо своего предка и сличит его почерк с фамильными бумагами и узнает, в чем заключается свидетельство епископа Бургосского, тогда, мой друг, от вас уже будет зависеть, сделаетесь ли вы мужем сеньориты Концепчьоны.

– Не обольщайте меня безумными надеждами, – прошептал герцог. – если мне откажут, я убью себя.

– Послушайте, – сказала тогда Баккара, – поезжайте домой и напишите полковнику де Шато-Мальи, – чтобы он прислал вам обе бумаги, служащие подтверждением всего того, что вы только что слышали… я завтра же пошлю своего человека в Одессу.

– И вы получите их?

– Через две недели.

– Но должен я написать об этом герцогу де Салландрера?

– Нет.

– Почему?

– Потому что надо дать время остыть праху дона Хозе. Я говорю это о герцоге с герцогиней, так как уж мне известно, что Концепчьона ненавидела своего будущего мужа.

– Вы думаете? – заметил герцог, и глаза его сверкнули радостью.

– Я убеждена в этом… Когда мы получим бумаги, когда герцог с семейством воротится в Париж – вы предоставите мне действовать и вести переговоры о вашей свадьбе… Прощайте… я слышу звонок и хорошо знакомый мне голос. Сестра моя, кажется, ждет меня в гостиной.

– Прощайте, графиня! – сказал герцог, целуя ее руку. – Вы позволите мне взять с собой «моего родственника»?

– Возьмите… но приезжайте к нам обедать ровно через три дня… Граф приедет послезавтра в ночь.

Герцог ушел, унося с собой рукопись, в которой заключалась история его странного происхождения, а графиня Артова отправилась навстречу своей сестре – Серизе.

Благодаря Цампе Рокамболь на другой же день после этого имел возможность прочесть тетрадь кузена герцога де Шато-Мальи, а также и письмо, которое он написал в Одессу.

Когда Рокамболь прочел эти важные для него документы, то он немедленно отправился к сэру Вильямсу и рассказал ему содержание их.

– Ну, дядя, что ты думаешь насчет всего этого?

– Я думаю, – написал сэр Вильямс, – что из десяти шансов девять говорят в пользу того, что герцог де

Шато-Мальи непременно женится на Концепчьоне де Салландрера.

– Не говори этого, дядя! – воскликнул Рокамболь. – А то я, пожалуй, задушу тебя.

На губах слепого мелькнула добродушная улыбка. Он пожал плечами и написал:

– . Чтобы этого не случилось, надо прежде всего сделать так, чтобы Баккара не могла заниматься герцогом. Следовательно, нужно поспешить с исполнением маленькой комедии, которую мы придумали.

– За этим дело не станет, дядя, будь вполне уверен и спокоен.

– Затем надо сделать так, – написал слепой. – Надо устроить так, чтобы графа не убивали.

– Графа Артова?

– Да.

– Почему?

– Потому что если Роллан убьет его на дуэли, то Баккара станет его оплакивать и ради скуки займется герцогом де Шато-Мальи.

Рокамболь как-то недоверчиво посмотрел на сэра Вильямса.

– Однако, – сказал он, – дядя, мне кажется, что горе и печали помрачили твой рассудок.

Слепой пожал плечами и насмешливо улыбнулся. Он взял грифель и написал:

– Ты просто дурак, мой милый племянник.

– Почему?

– Потому что нужно все разжевать, прежде чем положить тебе в рот, – был ответ.

– Но если графа не нужно убивать?

– И не убьют.

– Так зачем же и устраивать эту дуэль?

– Необходимо.

– Не для того ли, чтобы убить Роллана де Клэ? Слепой покачал отрицательно головой.

– Я придумал гораздо лучше, – написал он, – граф сойдет с ума.

– Когда?

– Во время дуэли.

– Как же это? Должно быть, сам черт поможет тебе в этом.

– Именно… ты узнаешь это со временем.

– Теперь все?

– Не совсем, нам надо будет перехватить то, что пришлют герцогу из Одессы, и убить самого герцога.

– Ты сошел с ума, дядя, я еще не хочу идти в каторгу.

– Тебе давно уже пора быть там, – появилось на доске.

Рокамболь расхохотался.

– Ну, – заметил он, – в таком случае я бы не хотел быть на одной цепи с такой рожей, как у тебя, дядюшка, она у тебя до того безобразна, что наводит страх на людей.

– У маркиза де Шамери не больше проницательности, чем у виконта де Камбольха, и ему гораздо лучше обращаться за всем к своему добрейшему дядюшке – сэру Вильямсу, – появилось опять на доске.

– Чтобы попасть в каторгу?

– Нет, милый, чтобы жениться на Концепчьоне.

– Эта развязка недурна.

– Но мой ветреный племянничек должен во всем повиноваться мне и не расспрашивать.

– Ладно, что же я должен делать?

– Отправиться тотчас же к Ребекке и продиктовать ей следующую записку: «Мой влюбленный Роллан, я не свободна сегодня вечером. Но завтра буду дома ровно в пять часов… Мы увидимся – я пробуду у тебя целый час. Любящая тебя»

– И больше ничего?

– Ничего. Иди себе.

И сэр Вильямс величественным жестом выпроводил своего ученика, который отправился к Ребекке.

На другой день после этого он виделся с Ролланом де Клэ, который поспешил сообщить ему, что получил еще письмо от Баккара и показал его Рокамболю.

Убедившись, что оно дошло по адресу, мнимый маркиз де Шамери отправился к виконту д'Асмоллю и предупредил его, что ему, вероятно, скоро придется быть секундантом у Роллана де Клэ, который, как кажется, действительно успел подвинуть свои любовные дела с графиней Артовой.

– Сомневаюсь, – заметил Фабьен, – ведь Роллан фат и хвастун.

– В таком случае, – проговорил мнимый маркиз де Шамери, – было бы очень хорошо, если бы граф Артов проучил его хорошенько.

– Что, вероятно, и будет, – добавил Фабьен.

– Тебе бы следовало побывать у него, – сказал Рокамболь, – и заметить ему, как глупо навязывать всякому встречному свои тайны.

– Я так и сделаю, – ответил Фабьен, – так как, кстати, мне нужно побывать в одном месте недалеко от него.

Фабьен исполнил это намерение и, спрятанный Ролланом в другую комнату, увидел сам, как ровно в пять часов к нему приехала мнимая Баккара.

– Ты видел и слышал? – спросил его Роллан, когда Ребекка ушла.

– Видел.

– Я солгал?

– Нет.

Де Клэ принял победоносную позу. После этого Фабьен вернулся домой.

– Что с тобою? – спросила его жена. – Ты так бледен!..

– Ничего, – ответил Фабьен, стараясь улыбнуться, – успокойся, пожалуйста.

– Ты не обманываешь меня? – спросила она тревожно.

– Нет… мне только пришлось разочароваться в порядочности одной женщины… вот и все, моя милая Бланш.

Виконтесса не настаивала больше. Когда Рокамболь и виконт остались одни, маркиз де Шамери посмотрел на него пристально и спросил:

– Ну, что?

– Роллан не солгал, – ответил виконт, – его не мистифицировали.

– Графиня любит его?

– Я видел ее там, – ответил ему Фабьен и рассказал все, чему был свидетелем у Роллана де Клэ.

В эту самую минуту, вошел лакей и подал маркизу письмо. Рокамболь взглянул на почерк, которым был написан адрес, и невольно вздрогнул.

Это было письмо от Концепчьоны, в котором она полупризнавалась ему в любви и просила его тотчас же повидаться с ней, как только они приедут в Париж.

– Черт побери! – пробормотал Рокамболь. – Нам остается очень немного времени… Успею ли я избавиться в такой короткий срок от этой очаровательной Баккара, которая, пожалуй, разрушит все мои планы, когда они уже так близки к исполнению? Пойду посоветоваться со старым философом.

Через несколько минут после этого он был уже у своего наставника, который слушал, как лакей читал ему газеты.

– Дядя! – начал Рокамболь, выслав из комнаты лакея и садясь около сэра Вильямса. – Право, наша комедия разыграна довольно недурно… Фабьен пребывает в полном убеждении, что видел графиню Артову у Роллана де Клэ.

Сэр Вильямс радостно улыбнулся.

– Я получил письмо от Концепчьоны, – продолжал Рокамболь.

Слепой зашевелился.

– Она любит меня по-прежнему и через неделю будет здесь.

Слепой слушал и радостно улыбался. Рокамболь прочел ему письмо Концепчьоны.

– Ну, дядя, – сказал он, – что ты думаешь обо всем этом?

– Мы должны поторопиться в деле Баккара, – появилось на доске.

– А ты отвечаешь за успех?

– Конечно.

– Следовательно, мне нечего опасаться скорого возвращения Концепчьоны?

– И думать нечего.

– А относительно герцога де Шато-Мальи?

– Видишься ли ты с доктором-мулатом, который лечил меня?

– Иногда.

– Ты должен повидаться с ним.

– Зачем?

– Слушай, ты знаешь, что такое белладонна?

– Да, ядовитое растение.

– И да и нет… она не отравляет, а только сводит с ума через час после приема ее. «

– Ты, право, все знаешь, дядя, и я удивляюсь, как это ты не составишь себе карьеры.

Слепой вздохнул глубоко и продолжал писать:

– Белладонну-то мы и пустим в дело, если мы не придумаем только чего-нибудь лучшего и если ты…

– Понимаю, – сказал Рокамболь, – ты желаешь, чтобы я попросил у мулата какого-нибудь снадобья, которое сводит с ума?

– Именно так!.. – появилось на доске.

– Но… для чего?

– Узнаешь со временем, а теперь это моя тайна.

В этот же день вечером мнимый маркиз де Шамери был в опере, куда собрались почти все друзья и знакомые Роллана де Клэ, желая убедиться своими глазами в том действительно, что он не хвастает и не лжет, будто графиня Артова будет сидеть у него в ложе.

Было уже восемь часов, а к Роллану все еще никто не входил.

Но наконец в дверь его ложи постучались, и он поспешно встал, чтобы отворить.

Раздался шелест шелкового платья; нежный аромат духов разлился по ложе-Маркиз де Шамери, Октав с приятелями, словом, все, заметившие нетерпение Роллана де Клэ, обратили свои глаза на его ложу.

Вошла дама под вуалью, подала Роллану руку и села подле него, не подымая вуали.

Если бы графиня Артова явилась сама с открытым лицом и в оперном туалете в ложе Роллана де Клэ, то она, конечно, не произвела бы таких скандальных толков, как появление этой женщины, упорно сидевшей под вуалью в продолжение двух часов.

До самого конца спектакля Роллан выставлял себя неимоверно счастливым и обращал на себя всеобщее внимание, служа предметом всевозможных комментариев.

Когда спектакль окончился, то дама под вуалью взяла Роллана под руку и вышла вместе с ним.

Октав со своими приятелями выстроились в шеренгу на пути их собрата Ловеласа.

Они видели, как он прошел в подъезд и поднялся со своей дамой на лестницу, ведущую в ресторан, находившийся в конце оперного пассажа.

Роллан де Клэ и его дама намеревались поужинать в ресторане.

– Однако ведь мы не видали ее, – заметил один из этих молодых людей.

– Увидим, – ответил Октав.

– Когда же?

– Сейчас. Я беру это на себя, Роллан не подозревает, что я знаю этот ресторан как свои пальцы.

– Вот как!

– Пойдемте! – скомандовал торжествующий Октав и поднялся, в сопровождении целой толпы молодых людей, в ресторан, где ужинал Роллан де Клэ.

– Где кабинет, только что занятый мужчиной и дамой? – спросил он у лакея.

– Номер седьмой.

– Так отворите нам номер восьмой, – распорядился он.

Заняв кабинет номер восьмой, Октав указал своей компании на отбитый уголок в зеркале, через который они отлично могли видеть все, что делалось в соседнем с ними кабинете, и убедиться, что с Ролланом де Клэ ужинала сама Баккара.

Между тем мнимый маркиз де Шамери, поняв, что его планы принесли известный результат, преспокойно отправился домой спать.

– Кажется, все идет хорошо… даже очень хорошо, – думал он, внутренне радуясь.

На следующий день, в пять часов утра, к нему явился Цампа и донес ему, что приехал граф Артов.

– Когда?

– Сегодня ночью или утром – судя по этому письму к моему герцогу де Шато-Мальи.

Рокамболь взял от него письмо и прочел:

«Любезный герцог! Мой муж приехал и ждет вас сегодня к обеду, мы опять потолкуем о наших делах, а затем вы отправитесь со Станиславом в свой клуб. Так приезжайте же, мой милый герцог, я буду вам больше чем благодарна, так как съезжу в ваше отсутствие к моей дорогой сестре.

Ваша слуга и друг графиня Артова».

– Отлично уладилось, – подумал Рокамболь и спросил Цампу:

– Герцог поехал к графу?

– Только что.

– Хорошо.

– Будут еще какие-нибудь приказания? Рокамболь утвердительно кивнул головой.

– Надо найти, – сказал он, – средство узнать, что делается у графа Артова.

– Я узнаю.

– День за днем, час за часом.

– Будет исполнено. Больше ничего?

– Ступай себе… Оставшись один, он расхохотался.

– Сегодня утром, – подумал он, – мы с Вильямсом ломали голову, как бы нам свести графа Артова с Ролланом, и вот какой нам предстоит теперь богатый к этому случай… Герцог де Шато-Мальи состоит членом того же самого клуба, где находится и вся наша компания: Роллан, Фабьен и я. Роллан сегодня обедает у Фабьена, вечером мы отправимся все в клуб… только мне необходимо немедленно повидаться с Ребеккой.

Решив таким образом, мнимый маркиз переоделся и отправился к Ребекке.

Через четверть часа он уже был у нее.

– Милая моя, – сказал он ей, – дай мне скорее перо и чернил.

Затем он сел к столу и почти неподражаемо написал на конверте почерком Баккара:

«Господину Ролла ну де Клэ».

– Отлично! – продолжал маркиз. – Я обладаю талантом подделываться в совершенстве под все почерки и руки. Графиня Артова побожилась бы, что этот адрес сделан ее собственной рукой.

И затем он особенно искусно написал записочку, всего в три строчки, совершенно подделавшись под почерк Баккара. Окончив, он вложил ее в конверт, запечатал и подал Ребекке.

– Сегодня вечером, – распорядился он при этом, – поезжай в девять часов к Роллану, его не будет дома – ты отдашь это письмо его лакею и прикажешь ему отнести письмо в клуб. Роллан приедет… Тогда ты скажешь ему: мой муж ведь в клубе с герцогом де Шато-Мальи?

– Хорошо… а потом?

– Потом ты проведешь с ним два часа и уедешь домой, не назначая ему больше свиданий.

– Больше ничего?

– Ничего, – ответил Рокамболь и, потрепав Ребекку по щеке, вернулся домой.

Роллан каждую субботу обедал у своего приятеля – виконта Фабьена д'Асмолля, а потому-то маркиз и был уверен, что застанет его там.

Действительно, он не ошибся. Роллан де Клэ приехал ровно в шесть часов.

– Господа! – заметил Фабьен после обеда. – Поедем сегодня вечером в клуб поиграть в вист.

– Я только что хотел предложить то же самое, – добавил Рокамболь.

– Поезжайте раньше меня, – продолжал Фабьен, – а я завезу жену к маркизе Р. и сейчас же оттуда проеду в клуб.

Ровно в девять часов виконт уехал со своею женою, а Рокамболь повез в своем фаэтоне Роллана де Клэ в клуб.

Когда Роллан с Рокамболем вошли в клуб, там было еще не много народу, несколько молодых людей играли в карты и курили сигары, гостиные были почти пусты.

В этом интимном собрании молодых людей председательствовал Октав и проворно выигрывал сотню за сотней луидоров, когда приехал маркиз де Шамери со своим спутником.

– Черт побери! – вскричал Октав при виде их. – Вы, право, очень милы, господа, что пришли теперь сменить меня; вы не можете себе представить, как мне не везло в карты эти дни!..

– Да ведь ты выигрываешь сегодня? – заметил один из этой компании.

– Правда, но я проиграл вчера, а в силу этого я встаю и – прекращаю игру, тем более что приехал Роллан, с которым мне нужно переговорить кое о чем…

И Октав встал, преспокойно спрятав в карман свой выигрыш.

– А, Роллан!.. – заметил кто-то из игроков.

– К вашим услугам, господа!

– Мы слышали о тебе славные вещи, сеньор Дон-Жуан!

– Обо мне?

– Ну да… – ответил Октав.

– Ах ты болтушка, – проговорил фат, вполне восхищенный тем, что его похождения с графиней Артовой известны чуть не целому Парижу.

Рокамболь наклонился к уху Роллана и шепнул ему:

– Я ведь говорил вам, что благодаря Октаву через три дня весь Париж узнает вашу историю.

– Что делать! – ответил Роллан. – Этот юноша болтлив до крайности.

– Господа! – заметил другой игрок вполголоса. – Я, право, не имею ровно ничего против того, что Дон-Жуана де Клэ только что поздравляли за его заслуги в делах любви, но я, с своей стороны, предлагаю вам присутствовать в самом непродолжительном времени при одной веселенькой драме в действительности. В Мальо произойдет через неделю славная дуэль!

– Гм, не мудрено.

– И, – добавил Октав, – этого только и недостает к славе Фауста де Клэ.

– Господа! – вскричал Роллан, восхищенный в душе тем оборотом, какой принимал разговор. – Покорнейше прошу вас оставить эту опасную и неуместную тему разговора!

– Изволь, mon cher, так зачем же было и показываться таким образом в опере?..

Роллан вместо ответа замурлыкал какую-то арию и сел за игорный стол.

В эту самую минуту приехал Фабьен.

К Фабьену, как к человеку женатому, серьезному и безукоризненному джентльмену, питали какое-то почтительное уважение, и появление его остановило все шутки, содержанием которых была репутация графини Артовой.

Виконт обменялся несколькими пожатиями рук и, наклонившись к уху маркиза де Шамери, сказал ему:

– Ты придумал плохое дело, мой милый!

– Относительно чего?

– Предложив Роллану приехать сюда…

– Это почему?

– Потому что граф Артов приехал.

– Ну, так что же?

– Он будет здесь вечером.

– Но ведь он не член этого клуба?

– Нет, но его введет сюда член клуба.

– Кто?

– Герцог де Шато-Мальи.

– Да ты почему знаешь, что он приедет сюда?

– Вот записка, полученная мной от графа через пять минут после вашего отъезда. – И Фабьен подал маркизу записку следующего содержания:

«Любезный мой виконт!

В ожидании, пока вы сделаете мне честь и представите меня вашей супруге виконтессе д'Асмолль, не откажитесь приехать сегодня вечером в клуб, чтобы я мог поскорее пожать вашу руку.

Ваш граф Артов».

Прочитав эту записку, Рокамболь как будто не понял ее.

– Что же из этого следует? – сказал он.

– Я бы не желал, чтобы граф встретился здесь с Ролланом.

– Пустяки!

– Да, впрочем, вот и он сам, – добавил Фабьен, – следовательно, делать нечего.

Граф и герцог вошли без всякого шума, не обратив на себя внимания игроков. Фабьен воспользовался этим и пошел им навстречу. Рокамболь следовал за ним без малейшего колебания.

– Любезный граф, позвольте вам представить выходца с того света, моего шурина маркиза де Шамери, отставного моряка службы Индийской компании.

Граф и Рокамболь раскланялись. Затем герцог де Шато-Мальи представил графу Артову еще нескольких человек из игравших в карты.

Его имя прозвучало как гром в тихую погоду.

Личность графа была настолько замечательна, что сразу внушила к себе всеобщее уважение и даже страх.

Один из игроков наклонился к уху Октава и шепнул ему:

– Мне кажется, Роллан поступал необдуманно, хвастаясь своим счастьем.

– Не беда, – ответил Октав, – он выпутается из беды, молчи!.

При имени графа Артова Роллан де Клэ не мог не содрогнуться и не взглянуть на него.

Взгляды их встретились… Роллан с графом виделись в Бадене не более часа на бале в казино, но и этого было достаточно, чтобы граф узнал его.

– Господин де Клэ? – проговорил он, кланяясь. Роллан неловко ответил на этот поклон.

– Милостивый государь, – продолжал граф, – позвольте поблагодарить вас как от имени моей жены, так и от меня лично за то, что вы спасли ее в Гейдельберге почти от верной смерти.

– Бедняга! – прошептал Октав.

Игроки обменялись насмешливыми взглядами, которые не ускользнули от Артова.

Он нахмурился, вспомнив, что Роллан в Бадене ухаживал за его женою, а в Гейдельберге он писал ей несколько любовных писем, которые остались, конечно, без всякого ответа.

Виконт д'Асмолль приметил это движение бровей у графа и угадал, что дело плохо.

Роллан, с своей стороны, считал долгом ненавидеть графа, а граф сейчас же понял, что имеет дело с фатом, и Роллан вследствие этого страшно не нравился ему.

– Давайте играть в вист, – предложил Фабьен, желая отдалить графа от Роллана.

– Эта игра чересчур уж спокойна, – заметил граф.

– Не лучше ли в бульот? – предложил Рокамболь. Все согласились.

Партия началась.

Роллан с каким-то ожесточением и радостью старался обыграть графа. Признак этот не предвещал ничего хорошего для тех, кто знал графа.

Но в это время вошел слуга Роллана и подал ему письмо.

– Вы позволите, господа? – проговорил Роллан, улыбаясь от удовольствия.

Распечатав записку, он бросил конверт под стол и обратился к Октаву:

– Это от нее, – заметил он вполголоса, делая вид, что забывает, что граф ждет его очереди сдавать.

И Роллан де Клэ, отуманенный похвалами своих приятелей, хотел подать это письмо Рокамболю.

Но в эту самую минуту виконт Фабьен д'Асмолль с негодованием вырвал записку из рук изумленного Роллана.

– Вы просто фат, мой милый друг, – сказал он ему полусерьезно, полушутя, – и с вашей стороны нехорошо компрометировать оперную танцовщицу.

Ошеломленный Роллан не мог сообразить, следовало ли ему сердиться или обратить все это в шутку.

Но письма уже не было, Фабьен сжег его на свечке. Один только конверт валялся еще на полу.

– Ступай, мой друг, ступай себе на свидание, – продолжал, смеясь, Фабьен, – Шамери заменит тебя… Вам сдавать! – обратился он к графу, чтобы отвлечь его внимание.

Роллан встал с торжествующим видом.

– Извините меня, граф!..

– Сделайте одолжение! – ответил граф, по-прежнему хмурясь.

– Этот Роллан, замечательно счастливый господин! – заметил тогда громко юный Октав. – Его даже здесь отыскивают самые модные светские барыни!

Граф невольно вздрогнул при этих словах.

– Модные дамы! – сказал Фабьен. – Полно, пожалуйста! Это просто незначительная танцовщица.

– Совсем не танцовщица… а светская женщина… Виконт д'Асмолль посмотрел прямо и строго в лицо

Октаву и сказал ему:

– Вы, милостивый государь, слишком молоды, чтобы рассуждать о таких вещах, позвольте дать вам один совет.

– Какой? – спросил юноша.

– Теперь полночь, – ответил Фабьен, посмотрев на часы, – а дети вашего возраста давно уже спят в это время.

Через час после этого игра окончилась.

Фабьен и Шато-Мальи уехали.

Граф читал английскую газету, облокотясь на тот самый стол, под которым лежал конверт, брошенный Ролланом.

Но граф читал машинально. Он был задумчив и озабочен. Насмешливые взгляды, не выходили у него из головы; поступок Фабьена, торопливо сжегшего записку, полученную Ролланом, казался ему очень странным.

Вдруг, отодвигая стул, граф увидел конверт, и, поддаваясь непобедимому любопытству, он схватил его с жадностью и взглянул… Рокамболь, в нескольких шагах от него спокойно читавший столбцы Times, видел, как граф побледнел и зашатался.

– Кажется, он узнал почерк, – подумал он, – честное слово!.. Фитиль зажжен, и пороховой бочонок взорвется.

И Рокамболь потихоньку ушел из комнаты, оставив графа Артова одного и, так сказать, совершенно уничтоженного.

Книга VI. Смерть дикаря

раф Артов был одною из тех северных натур, одаренных удивительным самообладанием и скрытностью.

Несколько минут он стоял неподвижно, устремив глаза на конверт, который казался ему надписанным рукою его жены. То был действительно растянутый и несколько крупный почерк.

«В этом конверте, – подумал граф, – заключалось письмо к Роллану де Клэ, то есть к человеку, который, по словам графини, преследовал ее своими несносными любезностями и хотел даже пробраться к ней в Гейдельберг, в ее виллу на берегу Неккара».

Граф сейчас же вспомнил о насмешливых взглядах за игорным столом, о победоносном виде Роллана при получении этого письма, о неделикатном ожесточении, с которым он старался обыграть его, об угловатости речи, с которой он принял его благодарность, и, наконец, о поспешности, с какою Фабьен вырвал из его рук письмо и сжег на свече. Последнее-то обстоятельство приняло в глазах графа всю важность открытия. Он сложил конверт вчетверо, хладнокровно положил его в карман и вышел, не обратив внимания на маркиза де Шамери, который казался углубленным в чтение Times.

Но Рокамболь следил за ним, и когда граф ушел, то он посмотрел на часы и пробормотал:

– Теперь полночь, если не случится только чего-нибудь непредвиденного, все идет пока очень хорошо. Баккара, конечно, ждет своего мужа, если только она воротилась от своей сестры. Можно предполагать, что этот барин разразится припадком горячки и, пожалуй, убьет ее без всяких объяснений.

На губах Рокамболя показалась улыбка.

– Эта развязка, – прошептал он, – будет коротка, а вообще самые короткие мелодрамы считаются всегда лучшими… Если же, напротив того, графини еще нет дома, то граф, вероятно, отправится к нему… И тогда выйдет преуморительная история… Ребекка не посмеет нарушить моих приказаний, она, наверное, уехала уже теперь от Роллана, и объяснение его с графом выйдет презабавное.

И Рокамболь опять принялся за чтение Times.

В это время граф Артов мчался во весь опор в улицу Пепиньер. На дворе отеля стоял заложенный купе графини; пар, валивший от лошадей, прикрытых попонами, свидетельствовал, что она только что приехала.

– Давно ли ты здесь? – спросил граф, выходя из фаэтона.

– Ее сиятельство приехали сию минуту, – ответил ему кучер.

Граф молча поднялся по лестнице.

Баккара действительно сейчас только приехала от сестры, с которою провела целый вечер. Когда муж ее вошел, графиня сидела на кушетке в своем будуаре. Ее спокойное лицо осветилось радостью, столь чистой и целомудренной, когда вошел граф, что он почувствовал себя как бы завороженным этим спокойствием.

– Здравствуй, друг! – сказала она, протягивая ему руку. – Какой ты милый, что возвращаешься домой всегда аккуратно.

Граф взял руку графини и сел подле нее. Он был очень бледен, но ни малейшая молния гнева не сверкала в его глазах, и графиня, несмотря на свою проницательность, не заметила сначала его мучительной тоски.

– Какой, однако, ты серьезный! – заметила она. – Ты, верно, проигрался?

Граф молча пожал плечами.

– Уж не разлюбил ли ты меня? – тихо спросила она. У графа потемнело в глазах; он провел рукою по лбу, как будто его преследовало какое-то страшное видение. Однако ж он сейчас же оправился.

– Милая моя Луиза! – проговорил он. – Позволь мне приложить мою руку к твоему сердцу.

Графиня не понимала его, но немедленно взяла своего мужа за руку и сама прижала ее к своему сердцу.

Оно билось совершенно спокойно и ровно; улыбка не сбегала с ее уст, а взгляд выражал обычную меланхолию.

– Но что с тобой, мой возлюбленный Станислав? – спросила она. – К чему все эти глупости?

– Луиза! – сказал он. – Позволь задать тебе несколько вопросов.

– Сделай одолжение, господин пристав! Какое же я сделала преступление?

– Не знаю, – проговорил он холодно. Графиня посмотрела на своего мужа.

– Господи, не помешался ли он? – прошептала она.

– Кажется, – ответил ей граф тоном глубокого убеждения.

Баккара вздрогнула и невольно взволновалась.

– Ты только что приехала? – спросил он.

– Да, сию минуту.

– Ты была у сестры?

– Разумеется, у сестры.

– А! – прошептал граф и задумался.

Баккара мгновенно поняла, что ее муж находится в припадке ревности.

Быть может, другая женщина, более молодая, более гордая, не столь любящая и, главное, не столь опытная в житейских треволнениях, возмутилась бы при одном намеке на подозрение… Но графиня называлась прежде Баккара; она знала, что воображение поддается предвестникам несчастия слишком скоро для того, чтобы самый доверчивый и самый благородный человек мог бы постоянно быть огражден от подозрительности.

Она ограничилась тем, что посмотрела на своего мужа и сказала ему, улыбаясь:

– Бьюсь об заклад, что ты ревнуешь меня?

– Это правда, – ответил граф, невольно побежденный спокойствием жены.

– Ну, так исполни же свой долг – употреби права мужа и спрашивай меня, мой дорогой Станислав.

– Ты, кажется, говорила мне, – пробормотал граф с некоторым замешательством, – что Роллан де Клэ ухаживает за тобой?

– Сначала в Бадене, а потом в Гейдельберге. Он вытащил меня из воды, когда я и не воображала тонуть, потому что умею плавать, и счел необходимым назвать себя моим избавителем.

– Именно так.

– Я знаю только то, что де Клэ отъявленный фат, он способен хвастаться своими любовными удачами, даже и такими, каких у него никогда не бывало. Поэтому-то я и не принимала его… Однако ж, так как я все-таки считаю себя обязанной ему, мне хочется просить тебя об одном позволении.

– Говори, – сказал граф, решившись выслушать жену до конца.

– Завтра вечером у нас будут некоторые из твоих друзей, между прочими д'Асмолль, ты ведь, кажется, приглашал его, без церемонии, на чай!

– Да, что же?

– Ну, так позволь мне пригласить этого де Клэ. Мы поблагодарим его; через неделю он привезет нам свою визитку, ты пошлешь ему взамен свою, – тем дело и кончится.

– И больше ничего?

– Положительно ничего.

– Ты не видала его по возвращении?

– Не видала!..

– Странно!.. – проговорил граф, полуубежденный спокойствием жены.

Но Баккара нахмурилась.

– Послушай, милый Станислав! – сказала она, взяв его за руку. – Объяснимся, пожалуйста. Ты такой добрый, такой благородный человек, ты слишком хорошо знаешь мою любовь к тебе, чтобы обижать меня без всякой причины.

– Вы справедливы, – пробормотал граф.

– Теперь моя очередь допрашивать, – сказала Баккара с внезапной требовательностью в голосе, – отвечайте же мне!

Граф молчал.

– Где ты был, что слышал, что тебе говорили?

– Я был с Шато-Мальи в клубе и встретил там этого де Клэ, который обходился со мной чрезвычайно дерзко.

– Это не должно удивлять тебя, так как он осмелился писать ко мне любовные письма. И больше ничего?

– Нет. С де Клэ было несколько мальчуганов – его приятелей, которые хвастались его любовными интригами и бросали на меня насмешливые взгляды.

– Это становится серьезнее. Де Клэ способен компрометировать меня. В таком случае я беру на себя труд хорошенько проучить его… Ну-с, дальше?..

– Дальше, – продолжал граф дрожавшим от волнения голосом, – пока де Клэ играл в карты, ему принесли письмо, которое, как он объявил во всеуслышание, писала ему таинственная дама под вуалью. Эта дама, которую он имел претензию считать аристократкой, ждала его в его квартире. И, – добавил граф с возрастающим волнением, – он бросил конверт под стол, а письмо подал маркизу де Шамери, который, как кажется, в дружбе с ним, но в эту минуту виконт д'Асмолль вырвал записку из его рук и сжег ее.

– Но ведь это настоящий скандал! Ну, что дальше?!.

– Эти господа уехали… движимый любопытством, я почти машинально поднял этот конверт… вот он – прочтите его!..

– Дай сюда! – проговорила живо графиня, протягивая свою руку.

Граф в волнении смотрел на свою жену. Но вдруг Баккара побледнела, вскрикнула и вскочила со своего места, как бы укушенная ядовитою змеей.

– О, это невозможно!.. – вскричала она вне себя. – Это просто безумие, затмение рассудка… это положительно мой почерк… и так хорошо подделанный, что можно подумать, что это я сама писала…

И Баккара опустилась на стул… Но порыв ее негодования был так велик, голос звучал так правдиво, а испуг выразился так наивно, что граф не выдержал и упал перед ней на колени.

– О! – вскрикнул он. – Прости меня, Луиза, что я осмелился усомниться в тебе!

Графиня обвила руками его шею и поцеловала его черные кудри.

– Да и кто не усомнился бы, – прошептала она. Вдруг граф Артов поднялся с места.

– Графиня, – сказал он так серьезно, что заставил бы содрогнуться самых храбрых, – Роллан де Клэ есть презренный негодяй, и потому он умрет завтра же…

И этот человек, этот аристократ, в жилах которого текла кровь древних татар, выпрямился с свирепым и угрожающим видом и поклялся убить фата, осмелившегося навести подозрение на женщину, которой он, граф Артов, не побоялся дать свое имя…

Он сделал шаг к двери с намерением отправиться к Роллану де Клэ, дать ему пощечину и заставить его драться сейчас же, без всяких объяснений.

Но графиня опять превратилась в Баккара, то есть в женщину, некогда подчинившую юного графа своей воле и отказавшуюся от своей власти только тогда, когда она поняла, что обязанность ее кончена.

– Не уходи, – сказала она, – и выслушай меня прежде.

Во взгляде и в голосе ее было столько требовательности, что граф остался.

– Выслушай же меня! – сказала она. – И ты увидишь, права ли я…

– Говорите, что я должен делать!

– Друг мой! – заметила тихо графиня, рассматривая конверт. – Этот почерк похож на мой до такой степени, что, наверное, озадачил тебя и ты вывел такое заключение, какое не могло родиться в твоей голове в минуту хладнокровия.

– Пожалуй, что ты и права… но… этот почерк?

– Из двух одно: или де Клэ хвастался, что имел со мной свидание, подделал мой почерк, – словом, вел себя как презренный негодяй, или же все это есть не что иное, как прихоть случайности, по воле которой два существа, родившиеся в разных концах света и никогда не видавшие друг друга, бывают иногда удивительно схожи между собою. А в данном случае имеют одинаковый, совершенно схожий между собой почерк.

– Но ведь это почти невероятно!

– Ничего нет невозможного, мой друг…

– Но эти взгляды… эти улыбки…

– Замечал ли ты их раньше?

– Нет.

– Ну, так, право, это тебе просто показалось. Но я такого мнения: или де Клэ подлец… и тогда его следует наказать публично, среди белого дня… собрав, конечно, предварительно полные доказательства его подлости.

– Это правда.

– Или это просто случайность, а в таком случае посмотри на меня хорошенько, мой дружок, и спроси себя: мыслимо ли, чтобы женщина, которую ты возвысил до себя и которая дерзнула принять предложенное тобою имя, была до такой степени низкою, чтобы запятнать честь, даровавшую ей твое прощение?..

И графиня смиренно преклонилась перед своим повелителем…

Граф обнял ее и проговорил с восторгом:

– О, я желал бы, чтобы целый свет – свет, осмелившийся осуждать меня, – видел и прочувствовал, чего ты стоишь, моя ненаглядная жена!..

Прошла минута безмолвия и волнения между супругами.

Но вдруг графиня прервала это молчание.

– Позволь мне. дружочек, действовать самой, как бывало?

– О, делай что хочешь.

– Я приглашу де Клэ завтра вечером на чай. Замечай за ним, сколько тебе угодно, и если он осмелится хоть на один момент выйти из пределов глубокого уважения, я сама выдам его тебе.

– Изволь, – сказал граф.

Баккара взяла перо и написала следующее:

«Милостивый государь!

Я не забыла, чем я обязана вам, и очень хорошо помню происшествие на берегу Неккара. Позвольте мне просить вас пожаловать к нам завтра вечером, в воскресенье, и принять мою благодарность за чайным столом в обществе коротких наших знакомых.

Готовая к вашим услугам графиня Артова».

Графиня запечатала записку и оставила ее на столе в будуаре.

– Мой лакей отнесет ее завтра утром, – сказал граф. Супруги вышли из будуара.

Почти в ту же минуту отворилась дверь, ведущая в кабинет, через который некогда вошел Вантюр к графу. Теперь эта комната обратилась в будуар. Только на этот раз вошел не Вантюр, бывший управитель Маласси, а Цампа – орудие Рокамболя, новый камердинер герцога де Шато-Мальи, Цампа, который, повинуясь приказанию своего незнакомца, устроил себе связь с отелем Артова. Он подошел к столу, где лежала записка графини, осторожно распечатал ее, списал и опять запечатал гербовой печатью, которая лежала на столе.

– Дело, кажется, спешное, – сказал он про себя, – не сбегать ли мне в Сюренскую улицу? Мой незнакомец сказал мне, что на всякий случай он будет там от двенадцати до двух часов ночи.

И Цампа вышел на цыпочках из будуара.

Он не ошибся и действительно застал Рокамболя, переодетого в свой обычный костюм с застежками.

– А, верно, что-нибудь новенькое? – заметил Рокамболь, увидя Цампу.

– Право, не знаю, – ответил Цампа.

– Так зачем же ты пришел?

– Да отдать вам копию с одного письма, которое графиня написала перед тем, как идти спать.

– Что же это за записка?

– Я распечатал ее и списал…

– Ну, так давай же копию…

Рокамболь внимательно прочитал приглашение графини Артовой, написанное ею Роллану де Клэ.

– Черт побери! – проговорил он. – И ты думаешь, что это не новости?

– Я сказал, что не знаю.

– А я говорю, что ты болван.

– Покорнейше вас благодарю!

– Ты, братец, бессознательно спас наше дело… мы бы погибли, если бы ты не принес мне этого лоскутка бумаги.

– Стало быть, вы довольны мною?

– Очень доволен, и особа, в интересах которой я теперь действую, конечно, наградит тебя.

Цампа поклонился.

– Приказаний не будет?

– Никаких… Ступай себе спать.

Цампа молча повернулся и вышел, а Рокамболь поспешно переоделся и помчался в своем фаэтоне в Пас-си. Ребекка собиралась ложиться спать, когда он приехал. Как истая дщерь Евы, делающая из своей красоты профессию, она никогда не ложилась до двух часов ночи, если даже ей решительно нечего было делать, кроме как гадать на картах.

– Как! – сказала она с удивлением. – Вы приехали в такую позднюю пору?

– Моя милая, – отвечал Рокамболь, – возьми перо и пиши, но как можно лучше.

– Это зачем?

– Пиши под мою диктовку то, что я буду тебе сейчас диктовать; оно должно быть непременно одинакового почерка с теми, которые ты уже писала Роллану.

– Отлично, – ответила Ребекка и села к столу, а Рокамболь стал диктовать ей.

На следующее утро Роллан де Клэ встал довольно рано и в особенно веселом расположении духа.

У изголовья его сидел Октав, куря сигару и читая газеты.

– Э-ге! – заметил мальчуган. – Ты теперь уподобляешься Франциску I, когда он спал на пушечном лафете накануне Мариньянской битвы…

– Ты находишь?..

– Еще бы… ты по меньшей мере рыцарь, если уж не король; и никогда в душе рыцаря не царствовало такое безмятежное спокойствие перед битвою.

– Что ты тут говоришь о битвах?

– Как, ты не боишься?

– Чего?

– Графа Артова.

Роллан презрительно пожал плечами. – Во-первых, мой любезный, – сказал он, – я не вижу, почему я должен бояться графа Артова.

– Но ведь… рано или поздно… он все узнает.

– Очень немудрено…

– И вызовет тебя на дуэль.

– Ну так что же! Пусть вызывает!

– Говорят, он страшный человек…

– Все мужчины одинаковы.

– Но ведь он уже убил не одного из своих противников…

– А теперь я убью его, и это будет гораздо оригинальнее и лучше.

– Ты очень мил.

– Ах, милейший, – заметил Роллан с энтузиазмом, – какая это женщина, какой ангел, вчера она ездила к сестре и хотя боялась, что ее муж успеет воротиться, а все-таки заехала ко мне…

В эту минуту позвонили.

– Что, если это сам граф Артов, – подумал Октав. Но его предположение не оправдалось.

Камердинер подал Роллану на подносе письмо.

– От нее! – заметил Роллан вполголоса и, взяв письмо, распечатал его и прочел:

«Мой возлюбленный Роллан!

Пишу к тебе в три часа ночи, пока спит мой тиран и все, меня окружающее.

О, мой небесный ангел, над нашими головами бушует буря, и судьба завидует нашему счастью…»

– О-го, нет ли каких-нибудь новостей? – подумал Роллан.

«Вчера я поступила очень неосторожно, написав тебе собственноручно… безумная я, безумная, ты сказал мне, что сжег мое письмо, но ты не сжег конверта, и он попал в руки графа… муж узнал мой почерк. Он приехал вне себя домой от ярости, когда я только что успела воротиться от тебя… О, я думала, что он убьет меня… однако же у меня достало духу солгать, отпереться от всего, сослаться на случайность, что женские почерки бывают иногда похожи друг на друга…

Наконец он поверил мне, но потребовал от меня, чтобы я написала тебе приглашение на завтрашний вечер к чаю.

Он намерен подсматривать, следить за нами…

Роллан, друг мой, будь же тверд, показывай ко мне равнодушие, как будто ты никогда и не видал меня. Я же со своей стороны клянусь, что моя наивность, осторожность и холодность будут больше чем великолепны. О, мы будем спасены, если ты только будешь столь же тверд, как и я…

Прощай, до завтра… или нет, завтра я буду для тебя чужою, совершенно чужою, – но это только до первого удобного случая, когда мы будем иметь возможность остаться с тобой наедине…

Прощай, я люблю тебя…»

Письмо, разумеется, было без подписи. Роллан, как самый отвратительный фат, подал его Октаву.

– Честное слово, – проговорил Октав, – я охотно отдал бы мисс Элен – мою ирландскую кобылу – за то, чтобы быть завтра вечером у графа Артова. Мне, по правде сказать, очень любопытно знать, как ты будешь вести себя там.

Раздался еще звонок, и камердинер вошел снова с другим письмом.

Оно было запечатано печатью с гербом графа Артова и написано рукою Баккара.

– Какая, право, досада, – заметил опять Октав, – что я не знаком с графом… мне так хочется посмотреть.

Ровно в девять часов вечера виконт д'Асмолль и маркиз де Шамери выехали из Вернэльской улицы в отель графа Артова.

– Откровенно говоря, милый Альберт, – сказал Фабьен дорогою, – если бы я не боялся возбудить подозрения бедного графа, я ни за что бы не поехал к нему и, конечно бы, сослался на мигрень нашей дорогой Бланш.

– Отчего это? – спросил наивно Рокамболь.

– Да очень просто – ехать к графу для меня теперь истинное наказание, а целовать руку его жены – одно постыдное лицемерие.

– Следовательно, по-твоему, не следует никуда и ездить?

– О, ты и не думаешь, как я глубоко верил раскаянию этой женщины, как веровал в нее, как чтил эту высокую добродетель, отделившуюся от грязи, как отделяется алмаз от углерода, и что же, через десять минут мне придется стать с ней лицом к лицу и смотреть на ее раскаявшееся лицо и при этом думать: «Эта женщина – воплощенная ложь!»

– Граф – человек безукоризненный во всех отношениях, – проговорил Рокамболь, – и его жена, вероятно, сумасшедшая, если не любит его…

– И предпочла ему этого болвана де Клэ! – добавил Фабьен с горечью.

Карета остановилась у подъезда. Лакей в графской ливрее с гербами поспешно отворил дверцу кареты и откинул подножку.

Молодые люди поднялись по парадной лестнице и вошли в гостиную.

Эта огромная комната с темными обоями и темными картинами испанской и фламандской школ освещалась только двумя лампами под матовыми шарами, которые стояли на камине. Эти лампы вместе с двумя свечами, горевшими на пианино, распространяли в этой комнате какой-то таинственный полусвет. По простой ли случайности или так было подстроено – но освещение это не позволяло Фабьену и Роллану де Клэ приметить маленькой разницы в лице мнимой и настоящей графини Артовой.

Когда виконт д'Асмолль и Рокамболь вошли к графине, то она сидела около рабочего столика в обществе семи или восьми персон.

Баккара рассказывала герцогу де Шато-Мальи про некоторые особенности русской жизни.

Граф Артов сидел на диване и разговаривал вполголоса с одним из гостей.

Он поспешно встал, услышав доклад о виконте д'Асмолле и маркизе де Шамери, и пошел им навстречу.

– А, милости просим, дорогой Фабьен! – сказал он виконту. – Графиня уже думала, что вы нас забыли и не приедете, а ей очень хочется видеть вас…

– Графиня слишком любезна, – заметил Фабьен и, подойдя к Баккара, поцеловал ей руку.

– Любезный виконт, – сказала она, – вы, как видно, сделали очень много хорошего с прошлого года.

– Я женился, позвольте представить вам моего шурина маркиза де Шамери.

Несмотря на свое обычное хладнокровие и самообладание, Рокамболь слегка вздрогнул; он невольно боялся встретиться со взглядом графини. Но он стоял в тени и к тому же великолепно изменил свою наружность и голос.

Баккара взглянула на него совершенно равнодушно, поклонилась и повернулась к двери, откуда входило совершенно новое лицо.

При виде его, при его имени Фабьен содрогнулся – это был Роллан де Клэ.

Он вошел проворной непринужденной поступью и поклонился графине.

Граф пожал ему руку и тихо сказал:

– Здравствуйте, мой противник в картах, вы очень любезны, что пожаловали к нам.

Роллан взглянул на графа, и ему показалось, что взор его был холоден, как клинок шпаги, и несмотря на то, что он был храбр, ему вдруг сделалось страшно, и его тайный страх укрепил в нем решимость согласоваться с секретными наставлениями полученного утром письма. Он поклонился графине и, сказав ей какой-то уже давно избитый комплимент, отошел в сторону.

– Эта женщина обладает редкою и наглою смелостью! – подумал Фабьен.

– Я трепещу, – шепнул ему на ухо Рокамболь, – чтобы Роллан не наделал каких-нибудь глупостей!

В десять часов подали чай, и разговор сделался общим. Роллан смотрел украдкою на графиню и думал:

– Удивительно, она еще никогда не была так прекрасна, она прекраснее, моложе и гораздо изящнее в обращении, чем была вчера. И если подумать, что все это делается единственно для меня!..

Заговорили о путешествиях.

Графиня была очень весела: она рассказала про свое пребывание в Гейдельберге, несчастное приключение на водах Неккара и героизм Роллана, бросившегося в воду спасать ее.

Во время этого рассказа Роллан слегка покраснел и смутился под холодным взглядом графа… Но граф знал, что он писал любовные письма к его жене, и, следовательно, мог приписать этой причине его смущение. Впрочем, Роллан безукоризненно соблюдал приличие и сдержанность: он не подходил близко к графине, не старался сесть около нее и даже целых два часа терпеливо играл в вист.

В полночь Фабьен, сидевший почти все время как на иголках, стал собираться домой. Он подошел к Роллану и шепнул ему:

– Пойдем, умоляю тебя, ради нашей дружбы. Роллан, не возражая, встал с места и взялся за шляпу. За исключением двух английских офицеров, все гости уже разъехались, оставались также Рокамболь, Роллан и Фабьен.

Между тем как граф прощался с гостями, Роллан поцеловал руку графини и шепнул ей:

– Видите, графиня, я в точности исполнил ваше приказание.

Затем он поклонился и ушел, оставив Баккара в недоумении: что он хотел ей этим сказать и какие могла она отдавать ему приказания.

Она тщетно старалась объяснить себе эти слова, когда ей, наконец, пришло в голову, что Роллан, не отказываясь от роли вздыхателя, хотел, вероятно, намекнуть ей, что догадывается, по каким причинам она не приняла его в Гейдельберге, и таким образом приписывал рыцарскую заслугу своей сдержанности.

– Ну, – сказала она мужу, когда они остались вдвоем, – какое впечатление произвел на тебя сегодняшний вечер, мой дружочек?

– Я нахожу, что мы вчера совершенно напрасно оклеветали Роллана и что я был, вероятно, очень смешон, когда взбесился на тебя за сходство почерков.

– Следовательно, ты не ревнуешь больше? – спросила, смеясь, графиня.

– О, конечно, нет, и ты лучшая из женщин, если прощаешь меня.

Граф почтительно поцеловал руку своей жены и вышел в свой кабинет.

На другой день после этого, около полудня, граф Артов поехал верхом в Булонский лес. За ним следовал нарядно одетый слуга.

Объехав озеро и Прэ-Камелан, граф почувствовал жажду и, пришпорив лошадь, помчался к Арменонвильскому павильону. Доехав до него, граф сошел с лошади и, войдя в одну из отдельных беседок, спросил себе мороженого.

В соседней с ним беседке разговаривали два человека. Конечно, граф и не подумал бы прислушиваться к их разговору, если бы он не узнал голоса одного из них, Октава, которого граф видел накануне в клубе.

И граф невольно стал прислушиваться.

– Честное слово, – говорил Октав, – мне очень хотелось быть вчера на вечере у графа Артова.

– Роллан, должно быть, был недурен, – отвечал его собеседник. Его голос был незнаком графу.

Он невольно содрогнулся.

– Но, – продолжал Октав, – я не видел его сегодня утром, и, кажется, все обошлось благополучно.

– Что все?..

– Но ведь Роллан был скромен, вежлив, сдержан и вообще вел себя вполне тактично.

– Но это его роль.

– Графиня тоже показала полное равнодушие, так что ни один мускул не дрогнул на ее лице.

При этих словах холод охватил сердце графа, и он чуть не разбил блюдечко, которое держал в руке… однако он сдержал себя и, побуждаемый желанием узнать правду, стал опять прислушиваться…

– Честное слово, – продолжал между тем Октав, – только женщины и могут иметь «чело, никогда не краснеющее», как это говорит достопочтенный Жан Расин.

– Это верно, они больше мужчин умеют управлять собой.

– А графиня, по словам Роллана, была просто восхитительна. Она притворилась, что видит его в первый раз, и едва говорила с ним.

– Однако уверен ли ты, что Роллан не хвастает?

– Да.

– И его на самом деле любят?

– Конечно.

– Ты видел у него когда-нибудь графиню?

– Нет, но я видел ее в опере.

– С ним?

– Да.

– Она была без вуали?

– Нет, но она сняла ее потом в ресторане.

При этих последних словах у графа на лбу выступил холодный пот.

– К тому же, – продолжал Октав, – я наперсник Роллана; он показывает мне все ее письма. Я ведь первый узнал, что графиня принимала его в Пасси. Наконец, я был вчера утром у Роллана, и при мне принесли письмо…

– От графини?

– Разумеется. В этом письме графиня предупреждала его, что он получит другое, которое будет приглашением на чай.

Граф чуть не вскрикнул при этих словах.

– Только ты, конечно, понимаешь, – продолжал Октав, – что одно второе письмо было написано рукою графини.

– Первое, как и все остальные, рукою ее горничной. Баккара чересчур осторожна.

– Но ведь Роллан рискует в таком случае своей жизнью.

– Я говорил ему то же самое.

– Я никогда не видал графа Артова, но знаю достоверно, что он ужасный, неумолимый человек, владеющий великолепно оружием.

– Да, если у него достало духу жениться на Баккара, так надо же иметь такие качества, потому что…

Октав не успел договорить, ему послышался дикий вопль, и когда он поднялся со своего места, то… в дверях беседки, где он сидел, стоял сам граф Артов.

Он был бледнее мертвеца, губы его судорожно подергивались, а глаза горели каким-то особенным огнем.

Он подошел к испуганному Октаву и с необыкновенною силой поставил его на колени.

– Милостивый государь, – сказал он хриплым голосом, – вы, вероятно, узнали меня – я граф Артов – тот самый, над честью которого вы издевались целый час. Я мог бы тотчас же убить вас – даже без всякого оружия… но вы еще ребенок, у вас, может быть, есть мать, которая любит вас, и я оставляю вам жизнь… я прощаю вас, но только с одним условием.

В этот момент граф был положительно страшен и так величествен, что обоих юношей объял ужас. Октав, дрожа как осенний лист, пробормотал какое-то извинение.

Граф поднял его и сказал:

– Милостивый государь, вы должны поклясться мне, что воротитесь немедленно домой, не будете целые сутки никуда выходить и не увидитесь с Ролланом де Клэ.

– Клянусь!.. – прошептал Октав.

– Помните, что если вы не сдержите этой клятвы, то я убью вас… хотя мне нужна не ваша жизнь… но его…

И, сказав это, граф вышел.

– Роллан погиб! – пробормотал Октав.

Мы должны теперь вернуться несколько назад и познакомиться покороче с доктором-мулатом, занимавшимся специально излечением болезней, зарожденных под тропиками.

Доктору было уже сорок лет.

Он родился в Гваделупе и всю свою жизнь занимался токсикологией, то есть наукой о ядах.

Доктор Самуил Альбо занимал прекрасную квартиру в первом этаже отеля, в предместье Сент-Оноре, при его доме находился огромный тенистый сад.

В тот день, как граф Артов нечаянно услышал разговор Октава в Арменонвильском павильоне, – маркиз де Шамери приехал к доктору и застал его занятым в рабочем кабинете, который его многочисленные клиенты прозвали «палатою ядов».

По стенам этой комнаты тянулись огромные полки с книгами; на столах стояли химические реторты, склянки, кувшины, колбы. Здесь он проводил научные исследования.

Когда Рокамболь вошел к нему, то доктор сидел перед столом и тщательно рассматривал в увеличительное стекло ткань широкого, зеленоватого сухого листа, который по своей форме и объему не принадлежал к европейским растениям.

– Здравствуйте, доктор! – сказал ему Рокамболь, протягивая руку. – Извините, что я потревожил вас. Но я проезжал мимо и, вспомнив, что вы спасли моего бедного матроса и что я еще не успел поблагодарить вас, не мог не завернуть к вам и не загладить свою ошибку.

Произнося эти слова вежливым тоном вельможи, Рокамболь небрежно положил на камин банковский билет в тысячу франков.

Доктор предложил маркизу садиться и пододвинул ему стул.

– Вы слишком добры и любезны, маркиз, – сказал он, – что обеспокоили себя из-за таких пустяков.

– А разве вы считаете ни во что удовольствие видеть вас, доктор?

Мулат молча поклонился.

– Вот, – продолжал Рокамболь, – вы опять за своими книгами, допрашивая постоянно науку и медленно убивая себя над изысканиями новых средств для скорейшего исцеления своих ближних…

– Маркиз! – ответил скромно доктор. – Чем больше изучаешь науку, тем яснее видишь, что в ней есть тайны, которые можно уразуметь только после больших затруднений.

Рокамболь завел тогда разговор о ядах и, узнав, от доктора, что у него есть яд, производящий почти мгновенное помешательство, незаметно, во время выхода доктора из кабинета, украл немного этого яда и, спрятав, простился с ним и уехал.

Ровно в час пополудни он приехал домой. На дворе отеля стоял наемный фиакр.

– Это еще что? – подумал удивленный маркиз де Шамери. – Кто это еще пожаловал ко мне?

И, обратившись к лакею, он спросил: – У кого гости?

– У господина виконта – граф Артов.

– Граф Артов?! – повторил с удивлением маркиз.

– Точно так-с…

– Ого, должно быть, случилось что-нибудь новенькое, – подумал Рокамболь, – бьюсь об заклад, что взрыв уже последовал… надо быть вполне осторожным!

И Рокамболь торопливо отправился к Фабьену, сидевшему в кабинете вдвоем с графом Артовым.

Лицо графа было бледно, а губы судорожно подергивались.

Фабьен обрадовался приходу своего шурина.

Рокамболь невольно приостановился на пороге и молча посмотрел на встревоженные лица собеседников, как бы спрашивая себя, что произошло между ними.

Граф Артов оставил Октава ошеломленным происшедшею сценой и опять помчался к заставе «Звезда».

Здесь он остановился, соскочил с лошади, отдал ее своему кучеру и сел в первый попавшийся ему наемный купе.

– Вернэльская улица! – крикнул он кучеру. – Отель де Шамери…

Граф желал видеть Фабьена, вспомнив про то, что накануне тот сжег записку Роллана де Клэ.

А если Фабьен поступил таким образом, то это ясно указывало на то, что он посвящен в тайны Роллана.

Поступок Роллана, конверт, рассказ Октава – все это сложилось так вместе, что могло убедить самого недоверчивого человека, а в душе графа все еще шевелилось сомнение, до такой степени он любил свою жену и веровал в нее… до такой степени чистою и благородною она казалась ему еще вчера… Но сомнение графа было непродолжительно. Он понял, что виконт Фабьен д'Асмолль скажет ему всю правду, если он вынудит его к тому, и поэтому-то и отправился к нему.

Фабьен спокойно писал письмо, когда граф явился к нему, как снег на голову.

– Любезный граф, вас ли я вижу? – проговорил Фабьен, догадавшись по его бледности, что случилось что-нибудь особенное.

– Я к вам по делу… – ответил ему граф.

Фабьен подвинул ему стул и не заметил даже, что граф не подал ему руки.

– Любезный виконт! – начал граф, не садясь на предложенный ему стул. – Вы, кажется, очень дружны с господином де Клэ?

– Пожалуй, да, а пожалуй, и нет, – ответил Фабьен, слегка вздрогнув, – собственно говоря, наши отцы были друзьями, а я обещал только его дяде-опекуну наблюдать за ним…

– Мы ведь с вами дружны уже семь лет… не так ли?

– Совершенно верно, любезный граф.

– Вы серьезно ведь были моим другом?

– Сколько мне кажется, я и теперь не переменился… Но, – добавил Фабьен, улыбаясь, – к чему этот церемонный тон, мой милый граф?

– То есть вы хотите сказать – торжественный?

– Пожалуй, хоть и так.

– Дело в том, что завтра в это же время один из ваших друзей – я или господин де Клэ – будет убит.

Фабьен вскочил со стула.

– Вы, кажется, сошли с ума? – сказал он.

– Любезный виконт, я задам вам теперь один серьезный и очень важный для меня вопрос и именем нашей дружбы попрошу вас ответить на него.

– Извольте, граф.

– Третьего дня Роллан де Клэ получил в клубе письмо.

– Да.

– И показал это письмо вашему шурину маркизу де Шамери.

– Это верно.

– Затем вы вырвали его из рук де Клэ…

– И это все правда.

– И сожгли.

Фабьен утвердительно кивнул головой.

– Зачем же вы сожгли его?

Этот вопрос был сделан графом каким-то странным, отрывистым голосом.

– Очень просто – оттого, что Роллан – фат, – ответил Фабьен, доведенный до крайности.

– Гм, это ведь не ответ на мой вопрос, – заметил граф.

– Ну, так потому, что Роллан компрометировал женщину…

– Позвольте заметить вам, что если бы эта женщина была неизвестна вам…

– Вы хотите сказать, что я бы не поступил так?..

– Ну да…

– Положим, что вы и правы.

– Но эту женщину знаете не только вы, но и многие из этих господ – между прочим, и господин Октав…

– Все это очень немудрено, право, Роллан не умеет хранить своих тайн.

– Так согласитесь же, что вы сожгли эту записку не без причины, так как вы находились между людьми, посвященными в эту тайну.

Фабьен не предвидел этого страшного и неоспоримого по логике аргумента; он смутился и не отвечал.

– Вами руководила другая, более уважительная причина, – продолжал граф, – то есть между вами находился муж этой женщины… Виконт, заклинаю вас честью, отвечайте мне!

– Вы правы, – пробормотал почти уничтоженный Фабьен.

– После вашего отъезда я остался у карточного стола. Под этим столом я нашел конверт, в котором господин де Клэ получил это письмо. Я поднял его и узнал почерк моей жены.

Фабьен молчал.

– Я сейчас же воротился домой и показал конверт своей жене. Она вскрикнула от изумления, и этот крик был настолько искренен, что я подумал, что де Клэ – подлец и что он подделался под ее почерк.

– Это опять-таки очень немудрено, – сказал Фабьен, надеясь, что у графа не было других доказательств виновности его жены.

– Позвольте… позвольте, я еще не закончил… жена предложила мне пригласить г. де Клэ, и вы вместе с ним провели у меня этот вечер…

– Я, право, не заметил ни одного слова и ни одного даже взгляда…

– Погодите, погодите… – перебил его граф и рассказал ему в нескольких словах все то, что он только что слышал и что за тем последовало.

Во время этого рассказа он смотрел на Фабьена проницательным, испытующим взглядом, как бы желая проникнуть в сокровенную глубь его мыслей.

У виконта д'Асмолля выступил на лбу холодный пот.

– На свете нет ничего невозможного, – добавил граф, – возможна всегда и ошибка, несмотря даже на очевидность фактов… Но я вспомнил ваш поступок, и непобедимое желание узнать наконец истину вынудило меня ехать к вам…

– Неужели же я должен сказать ее вам?

– Иначе я сейчас же еду к де Клэ и убью его.

– Но, граф!..

– Если же вы подтвердите, что моя жена виновна, я вызову его на дуэль и убью его честно. Если же вы скажете мне, что она невинна, я поверю вам на слово.

Виконт д'Асмолль сидел как на иголках.

– Ну, что же вы молчите? Фабьен глубоко вздохнул.

– Пошлите ваших секундантов к Роллану, – чуть слышно прошептал он.

Граф вздохнул и зашатался.

Эти слова этого честного человека произвели на него действие громового удара, но он почти сейчас же оправился и сказал:

– Хорошо, я вам верю… А у вас есть доказательства?

– К несчастию!..

– Вы видели графиню у Роллана?

– Да.

Это последнее слово Фабьен произнес чуть слышно и глухим голосом.

В это самое время вошел Рокамболь.

Присутствие его становилось здесь больше чем необходимым; оно придавало бодрости Фабьену, который, несмотря на свое нравственное мужество, уже начинал падать духом.

У графа Артова достало еще силы воли протянуть руку вошедшему маркизу.

– Здравствуйте, – сказал он при этом слегка дрожащим голосом.

– Любезный виконт, – продолжал он затем, обращаясь к Фабьену, – вы всегда были мне другом и сейчас доказали мне, что ваши чувства не изменились.

– О, как теперь, так будет и всегда! – проговорил Фабьен.

– Ну, так докажите же мне на деле это…

– Чем?

– Я не попрошу вас, конечно, быть секундантом вашего друга!..

– Прежнего, граф, а теперь я его презираю.

– Нет, я прошу у вас более простой услуги. Мне просто не хочется возвращаться сегодня домой – позвольте мне пробыть до завтра у вас.

– Располагайте моим домом, граф, – сказал Рокамболь.

Тогда граф сел и написал своей жене следующее письмо:

«Графиня!

Вчера и даже сегодня час назад я все еще сомневался… Теперь же сомнение невозможно для меня. Завтра я дерусь с Ролланом де Клэ и надеюсь убить его.

Через час после того я уеду из Франции, если не убьют меня самого… но я не хочу погибнуть от его руки. Я вас любил и прощаю вас.

Граф Артов».

Написав эту записку, граф запечатал ее и сказал виконту д'Асмоллю:

– Я оставлю вас ненадолго, мой друг, до свидания… Прощайте, маркиз.

И граф вышел, спокойный по наружности, но с разбитым сердцем.

– Куда прикажете везти? – спросил его извозчик, когда он сел в наемный фиакр.

– Прованская улица! – крикнул граф.

Роллан де Клэ сидел дома. В это утро он получил от Ребекки записку следующего содержания:

«Вы вчера были просто восхитительны, и я награжу вас за это. На всякий случай не уходите из дому до пяти часов, может быть, я успею вырваться хоть на минутку от своего тирана и побывать у вас».

Роллан, повинуясь этому приказанию, отослал даже своего камердинера, чтобы быть совершенно наедине с нею, если она приедет.

В половине второго раздался звонок.

– Это она!.. – проговорил Роллан, вздрогнув, и побежал отворять, но, отперев дверь, он невольно отшатнулся, у него потемнело в глазах… Это была не она, а он… Он, муж – страшный граф Артов.

– Милостивый государь! – сказал ему граф. – Мне нужно сказать вам несколько таких слов, которые я нахожу неудобным говорить здесь на пороге, а потому я прошу позволения войти к вам.

И, сказав это, граф прямо прошел в гостиную Роллана и сел.

Де Клэ последовал за ним и тоже сел. Он уже не сомневался, что граф все знал. Роллан горделиво поклонился графу и сказал:

– Чему обязан я чести вашего посещения, граф?

– Я все знаю…

Фат поклонился опять.

– Я к вашим услугам, – сказал он.

– Очень хорошо.

– И согласен на все ваши условия…

– Сначала пистолет, а потом шпага; вы, конечно, понимаете, что мы будем драться насмерть.

– Это как вам будет угодно.

– Завтра в восемь часов утра.

– Где?

– О, разумеется, не в Булонском лесу! Она, пожалуй, явится туда и разыграет трогательную сцену. Мы будем драться в Венсене, у Тронной заставы.

– Я буду там с моими секундантами, – ответил Роллан.

– Прощайте, милостивый государь, до завтра! – сказал граф с ужасающим хладнокровием.

Роллан любезно проводил его до лестницы.

Тут они обменялись еще раз взглядами и поклонами.

Роллан, нужно отдать ему справедливость, вел себя вполне прилично и достойно на этом свидании, он находил поступок графа чрезвычайно логичным и основательным и не подумал увертываться. Так как граф знал все, то драться было необходимо.

Но Роллан обладал только одним хорошим качеством – храбростью, а когда прошел первый момент его изумления и смущения, то он увидел в вызове графа только одно средство еще больше возвыситься в глазах своих приятелей-молокососов, которые и без того уже приходили в удивление от его успехов.

Дуэль с графом Артовым придавала ему весу, и ему ни на минуту не приходило в голову, что граф может убить его.

Под влиянием какой-то лихорадочной радости он написал Октаву письмо и сообщил ему о предстоящей дуэли с графом, которая происходит из-за того, что сильная любовь к нему графини Артовой скомпрометировала ее мужа.

Одним словом, одна эта записка заслуживала уже поединка.

Граф Артов отправился от Роллана де Клэ к герцогу де Шато-Мальи.

– Я пришел просить вас об одной услуге, – сказал он ему.

– Приказывайте, граф.

– Завтра я дерусь на дуэли.

– Вы?!

– Я. Хотите быть моим секундантом?

– Конечно… только…

– Вы желаете знать причину дуэли?

– Именно… дуэль такая печальная вещь! Граф грустно улыбнулся.

– Я выхожу на дуэль, – сказал он, – потому что еще вчера был одним из счастливейших людей, а сегодня стал несчастнейшим.

– Боже мой, что вы говорите?

– Ничего, я любил, а меня не любили. Я предполагал, что раскаяние создает иногда ангелов, а теперь убедился в том, что порочность, обращенная на одно мгновение на путь истинный, рано или поздно возвращается к прежнему… вот и все!..

– Но… возможно ли это?.. Боже мой, возможно ли это?.. Графиня!..

– Не говорите мне о ней, – перебил его глухо граф Артов. – Она умерла для меня!..

Пока совершались события, рассказанные нами, – иная сцена, не менее драматичная и раздирающая сердце, происходила в Пепиньерской улице, в отеле графа Артова. Читатель помнит, что граф уехал из дому верхом после завтрака.

В эти два дня, по своем возвращении, граф, француз душою и характером, не мог насытиться своим Парижем. Еще накануне его не было дома с самого утра и до обеда, а в этот день Баккара сказала ему, улыбаясь:

– Поезжай, дружочек, я увольняю тебя до обеда.

И, сказав это, сама графиня уехала также за покупками.

Она воротилась в три часа и узнала, что граф отослал свою лошадь и взял извозчичий купе. Это обстоятельство показалось ей несколько странным, но все-таки она не придавала ему большой важности.

Через час пришло письмо не от графа Артова, а от Роллана де Клэ.

Роллан, прождав понапрасну до пяти часов, написал графине следующее послание:

«Мой милый ангел!

Я целый день дожидаюсь вас, и один только страх найти вас мертвою не допускает меня бежать к вам.

Завтра мы будем драться… и надейтесь, что у меня достанет мужества победить своего врага для того, чтобы защищать вас… Ради Бога напишите хоть одно слово!

Роллан де Клэ».

Письмо это принес камердинер Роллана.

Баккара взглянула на адрес и очень удивилась, что он написан не рукою сестры, от которой она ждала письмо. Она хотела распечатать письмо, когда на дворе послышался стук въезжавшего экипажа. Думая, что это муж, графиня подбежала к окну и с изумлением увидела купе сестры, из которого вышла Сериза (мы будем называть так с этого времени Вишню).

– Что с ней?.. – подумала Баккара. – Не с ума ли она сошла?

И, все еще не распечатывая письма, она побежала навстречу Серизе Роллан. Сестры поцеловались.

– Иди-ка сюда, моя милая ветреница, – сказала Баккара, – и пишет, и приезжает ко мне в одно и то же время!..

– Что? Я не писала… – ответила удивленная Сериза.

– Ну, а это что? – спросила Баккара, взяв с камина письмо.

Сериза пожала плечами.

Баккара проворно сломала печать и, взглянув на подпись, прочитала:

«Роллан де Клэ».

Удивляясь все больше и больше, она прочитала первую страницу и внезапно побледнела.

– Боже! – прошептала она. – Уж не сон ли это? Письмо выпало у нее из рук. Сериза подняла его, в свою очередь прочитала и прошептала:

– Это непонятная вещь!..

Сестры переглянулись, но, наконец, Баккара вскрикнула:

– Да ведь я почти и не знаю этого господина!..

– Ах! – проговорила Сериза. – Я тебе вполне верю, он, должно быть, просто сумасшедший… Кто же вызвал его и с кем он будет драться?..

– Я схожу просто с ума! – воскликнула графиня вне себя.

Но в эту самую минуту отворилась дверь, и лакей подал графине письмо, принесенное уличным комиссионером.

– От его сиятельства! – доложил человек, узнав почерк своего барина.

Баккара взяла его дрожащей рукой, прочитала и с громким воплем грохнулась на пол.

Через полчаса она пришла в себя.

– Боже! – говорила бедная молодая женщина. – Пойдем… пойдем к этому господину, я должна его видеть… должна… о мой Станислав!.. Этот негодяй осмелился подделаться под мой почерк… Боже! Боже!..

И графиня, едва держась на ногах, села с сестрой в карету и приказала кучеру:

– В Прованскую улицу – гони как можно скорее.

Доехав до квартиры Роллана де Клэ, Баккара осталась в карете и попросила свою сестру повидаться с этим негодяем, который осмеливался так нагло клеветать на нее.

Роллан де Клэ принял Серизу, и когда та сказала ему, что ее уполномочила ее сестра Баккара узнать, что значит его письмо к ней, то он начал уверять ее, что она, вероятно, не посвящена своей сестрой в их взаимные отношения с ним, и рассказал ей при этом, как мнимая Баккара принимала его в Пасси и как она была даже два раза у него.

Сериза вскрикнула и бросилась к своей сестре.

То, что она передала ей, придало особенную энергию Баккара, она выскочила из кареты и проворно взбежала вслед за Серизой в квартиру Роллана де Клэ.

Увидя графиню, Роллан бросился к ней и хотел ее обнять.

– Ах, Луиза! – вскричал он. – Дорогая Луиза!.. Баккара с негодованием оттолкнула его.

– Прочь! – вскрикнула она. – Вы подлец или сумасшедший… Вы никогда не имели права называть меня Луизой.

Но Роллан хладнокровно заметил ей, что она совершенно напрасно отказывается от того, что было.

Сколько ни говорила Баккара, в каком она ни была отчаянии, но Роллан де Клэ, пораженный ее тождественным сходством с Ребеккой, продолжал настаивать, что он принимал ее у себя.

Баккара упала без чувств.

Ее отнесли в карету, а Вишня взяла слово, что он придет вечером к ним для того, чтобы разъяснить ту тайну, которая скрывается в этом деле.

– Приду, – ответил Роллан, начинавший думать, не сошел ли и он с ума.

Через несколько минут после отъезда Баккара от Роллана де Клэ к нему приехал мнимый маркиз де Шамери.

Роллан сидел на диване и имел вид совершенно уничтоженного человека.

– Любезный друг, – сказал маркиз де Шамери, делая вид, что приписывает совсем другой причине упадок духа Роллана, – я все узнал: графу Артову все известно, и он приходил к вам с вызовом.

– Да это еще не то! – ответил ему Роллан и рассказал все, что произошло у него с Баккара.

Рокамболь слушал хладнокровно до конца, не перебивая Роллана, потом посмотрел на него, улыбаясь, и сказал:

– Вы еще очень молоды, мой милый, и у вас недостает проницательности и опыта… Вы не знаете женщин.

– Но…

– Я хочу сказать, что графиня с сестрой очень ловкие особы и что они обманули вас, доведя вас до отчаяния, уверяя, что вы принимали за Баккара какую-то другую женщину.

– Обманули… меня?

– Ну да.

– Да… мнимой графини Артовой нет и быть не может, так как подобное сходство немыслимо между двумя женщинами.

– Ну, а домик в Пасси?

– Да почему вы знаете, что это было в Пасси, а не в отеле, ведь вас, вы сами же говорили, возили в карете с матовыми стеклами.

Все это окончательно сбило с толку Роллана де Клэ.

– Так пусть же графиня и ее сестрица ждут меня, сколько им угодно, – воскликнул он, – я ненавижу, презираю их и буду завтра же драться с графом.

– Только защищайтесь хорошенько!

– Будьте покойны.

Они простились, маркиз уехал домой, а Роллан написал Серизе, что он не будет у них, потому что хорошо понял, какую с ним хотели сыграть комедию.

После этого он отправился в клуб.

От Роллана де Клэ Рокамболь возвратился домой и отправился прямо к своему зятю.

Он застал его с графом Артовым, который писал в кабинете виконта какие-то письма.

Он писал в продолжение целого часа и лишь затем повернулся к Фабьену со словами:

– Милый друг, вы позволите мне назначить вас своим душеприказчиком?

– К чему это? – спросил изумленный Фабьен.

– Меня могут убить…

– Перестаньте, пожалуйста!.. Провидение не допустит подобной несправедливости…

– Все равно, – перебил граф.

– Послушайте, граф, вы все еще любите эту женщину…

– Правда.

– И если вас не убьют…

– Я сам застрелюсь.

– Это будет безумием.

– Я сейчас сделал завещание, – сказал граф со вздохом. – У меня два различных состояния: одно на родине – наследственное; другое состоит в собственности, приобретенной мною во Франции, и заключается в шестидесяти тысячах ливров дохода. Последнее я и хочу доверить вам.

– Но…

– Я знаю, что вы хотите сказать. Но я имею твердое намерение умереть. Все мое счастье, вся жизнь моя заключались в ней, ее одну любил я, и в моем сердце нет больше места для другой привязанности.

– Конечно, теперь не время напоминать вам о других чувствах иначе, как только сказать: есть мужество и в решимости жить, когда жизнь тягостна…

– Вот этого-то мужества у меня и нет. Мне не нужно убивать себя: я уже умер.

Фабьен вздрогнул и понял, что всякое утешение будет бесполезно.

– Извольте, – сказал он, – я исполню ваше желание.

– Вы согласны сделаться моим душеприказчиком?

– Да.

– Я оставляю здесь бумаги и завещание… Если завтра…

В это время вошел Рокамболь.

Появление его помешало разыграться чувствительной и раздирающей сердце сцене между графом и Фабьеном.

Граф Артов почувствовал, наконец, что силы изменяют ему… В минуту появления Рокамболя у него готовы уже были брызнуть слезы.

– Граф, – сказал мнимый маркиз, – я приготовил вам комнату рядом с моей спальней.

– Благодарю вас, маркиз.

– А так как моя сестра не знает еще о вашем присутствии, то вы потрудитесь пройти прямо на мою половину, во второй этаж.

– С удовольствием.

– Теперь шесть часов; Фабьен отправится к своей жене обедать.

И Рокамболь встал и провел графа по черной лестнице во второй этаж, который он занимал весь.

Граф вошел за ним в маленькую гостиную, где стоял накрытый стол.

– Вы будете обедать? – спросил Рокамболь.

– О, нет, – отвечал граф с грустною улыбкою, – мне не хочется ни есть, ни пить.

– Верю, но вам завтра предстоит дуэль, и я не советовал бы вам драться с пустым желудком.

– Правда, – прошептал граф и принужденно сел к столу.

Он пил довольно много, так что после обеда даже несколько забылся.

– Позвольте мне дать вам совет, – сказал Рокамболь. – Какой?

– Не пейте кофе, а выпейте лучше стакан старой настойки.

– Зачем?

– Она придает сон, а вам он необходим.

– Может быть, – сказал граф рассеянно.

– Когда я служил в Индийской компании, – продолжал Рокамболь, – я часто дрался на дуэли и всегда имел скверную привычку просиживать целую ночь накануне дуэли за картами.

– А!

– Всегда являлся на бой изнуренным, и, благодаря этому, два раза меня чуть не убили.

– Какая неосторожность.

– Вы, конечно, не проведете ночь за картами, но при вашем душевном состоянии вы, очевидно, не сможете уснуть, а поэтому вам должно прибегнуть к наркотическим средствам… Потому что вы, наверное, не желаете, чтобы Роллан убил вас.

– Вы правы, – сказал граф, – дайте мне усыпительного.

– Вот, – сказал Рокамболь, взяв бутылку с прозрачною жидкостью, – хотите, я приготовлю вам усыпительное собственного изобретения?

– Вашего собственного?

– Да, смесь вишневки со старым голландским кюрасо.

– И я усну от этого? – спросил граф.

– Как нельзя лучше.

Говоря это, Рокамболь налил вишневки в рюмку и дополнил ее жидкостью из другой бутылки. Он взглянул на часы и подумал:

– Двадцать четыре часа… да… теперь семь часов вечера, а граф дерется с Ролланом в семь часов утра.

Граф выпил рюмку одним залпом.

– Бррр… как горько! – сказал он.

– Неужели?

– Попробуйте.

– О! – сказал Рокамболь, смеясь. – Я не хочу спать, мне нужно многое сегодня сделать.

В восемь часов граф Артов вышел из-за стола, спотыкаясь.

Рокамболь позвонил.

– Проводите графа в его комнату! – сказал он вошедшему слуге.

– Как у меня тяжела голова, – сказал граф, проведя рукой по лбу, – прощайте, маркиз, доброго вечера!

– Доброго вечера, граф.

Рокамболь, проводив его до дверей, отправился к сэру Вильямсу.

Он подробно рассказал ему обо всем случившемся.

– Уверен ли ты, дядюшка, – спросил он, – что довольно двадцати четырех часов?

– Да, – кивнул сэр Вильямс.

– Граф, наверное, убьет Роллана.

– Я в этом почти уверен и вполне убежден, что все случится, как я и сказал, – написал сэр Вильямс.

Сериза привезла к себе сестру, чуть живую и обезумевшую от горя.

Леона Роллана не было дома. Воротясь домой в десять часов, он нашел Баккара лежащей в постели его жены, в сильной горячке, так что она не узнала его.

Сериза со слезами на глазах рассказала мужу обо всем случившемся и показала ему письмо графа Артова к жене.

– О, я найду его, – сказал Леон, – и постараюсь его вразумить. Надо непременно отыскать ту женщину, которая так похожа на нее.

В это время принесли письмо Роллана де Клэ. Прочитав письмо, Сериза вскрикнула.

– Негодяй! – прошептала она.

Она ждала Роллана, она надеялась, что теперь окончательно его убедит в существовании двойника Баккара.

– Все потеряно! – проговорила она. – Граф выйдет на дуэль.

– Нет, – вскричал Леон, – я сейчас пойду к Роллану де Клэ и привезу его насильно!

Он тотчас же отправился в Прованскую улицу.

– Барина нет дома, – сказал лакей, отворивший Леону дверь.

– Куда он ушел?

– Не знаю.

– Когда придет?

– Тоже не знаю.

– Так я его подожду.

Лакей провел Леона в гостиную, зажег свечи и удалился.

В томительном ожидании он просидел всю ночь: стало уже светать; Роллан все не возвращался.

Тогда Леону пришло в голову, что если Роллан не идет, то, по всей вероятности, дуэль расстроилась; и он побежал в отель графа Артова.

Но и графа не было дома.

Роллан ушел из дому вскоре после ухода Рокамболя и отправился в клуб, надеясь прийти туда раньше Октава, чтоб не допустить разглашения предстоящей дуэли.

* * *

Но Октав, под впечатлением утренней встречи с графом Артовым, повиновался запрещению его – выходить из дому. Приятель, присутствовавший при этой встрече, гакже не явился, и, следовательно, никто из членов не знал о случившемся.

Прождав напрасно около трех часов, Роллан, крайне раздосадованный равнодушием Октава, решился отправиться к нему на дом.

Октав лежал у себя на диване, одетый в туфли, халат и ермолку.

– Что это, – вскричал Роллан, остановясь на пороге, – ты с ума сошел!

– Почему это тебе кажется?

– Ты разве не получил моего письма?

– Получил.

– Ну?

– Я написал к Б.

– И он не пришел?

– Нет, приходил: завтра он заедет за мной в шестом часу.

– Твое равнодушие меня положительно удивляет: ты преспокойнейшим образом сидишь дома, когда завтра мне предстоит дуэль.

– Потому что я нахожусь под домашним арестом.

– Кто же тебя арестовал, блондинка или брюнетка? – насмешливо спросил Роллан.

– Господин, который завтра убьет тебя.

Он рассказал Роллану свою нечаянную встречу с графом Артовым и нисколько не скрыл свое впечатление страха.

– Знаешь, что я тебе посоветую? – проговорил наконец Октав.

– Что?

– Ночуй сегодня у меня.

– Это зачем?

– Графиня, пожалуй, опять приедет к тебе сегодня вечером или завтра утром, хоть ради того только, чтобы помешать дуэли.

Октав позвонил, велел приготовить Роллану постель и разбудить себя в пять часов.

Роллан спал очень плохо.

Лакей в точности исполнил приказание своего господина, разбудив его ровно в пять часов.

Маркиз де Б. точно приехал в назначенный час, принеся с собой две шпаги и ящик с пистолетами.

* * *

Октав велел заложить карету, и ровно в половине седьмого молодые люди приехали к Тронной заставе, на место дуэли.

Карета герцога де Шато-Мальи стояла уже у таможенной будки.

За час перед тем Рокамболь едва добудился графа Артова.

Граф чувствовал себя крайне изнуренным; глаза его принимали уже бессмысленное выражение.

Граф скоро оделся и вместе с Рокамболем сел в купе.

Как только экипаж повернул за угол, Рокамболь вышел из него, сел на верховую лошадь и во весь опор помчался в Сюренскую улицу.

Спустя несколько минут он вышел из своего мезонина кучером, в ливрее лакея герцога де Шато-Мальи.

В это время граф приехал к герцогу де Шато-Мальи.

– Представьте, – сказал граф, – сейчас, въезжая в ваш двор, я забыл, зачем к вам еду. Но теперь поедемте, мне хочется скорей убить Роллана де Клэ.

– Бедняжка, – подумал герцог, взглянув на бессмысленное лицо графа, – горе помрачило ему рассудок.

В это время вошел Цампа.

– Ваше сиятельство, – обратился он к герцогу, – сегодня ночью ваш кучер сильно заболел и прислал на свое место английского кучера, служившего у лорда К.

– Хорошо, – отвечал герцог.

– Нам пора ехать, господа, – обратился он к графу и секунданту, гвардейскому офицеру.

Они сели в карету, и Рокамболь погнал лошадей с ловкостью и умением опытного кучера.

Они первые приехали на место, но вскоре приехал и Роллан.

Граф Артов был всю дорогу необыкновенно весел, но, выйдя из кареты, он сразу впал в какое-то мрачное оцепенение. Затем твердою поступью подошел прямо к Роллану, стоявшему между своими секундантами, и измерил его взглядом с головы до ног.

– Милостивый государь, – обратился он к нему, – вы должны меня выслушать, ибо от этого зависит честь вашей жены…

– Моей жены! – воскликнул изумленный Роллан.

– Я оклеветал вашу супругу, простите меня… Ваше сиятельство, – продолжал граф, и глаза его засверкали каким-то странным блеском, – меня зовут Ролланом де Клэ, вас – графом Артовым… мы оба дворяне и…

– Вы с ума сошли, – проговорил изумленный Роллан.

– О, простите меня! Я оскорбил прекрасную и благородную Баккара… но на коленях умоляю вас о прощении.

И граф опустился перед Ролланом на колени. Все присутствовавшие вскрикнули в один голос:

– Он помешался!

– Милостивый государь, – обратился к Роллану герцог де Шато-Мальи, – перед вами на коленях стоит уже не граф Артов, которого честь вы попрали ногами, – а сумасшедший, потерявший рассудок от любви к своей жене!..

Спустя после этого несколько часов Рокамболь рассказал сэру Вильямсу обо всем случившемся.

– Я сделал все по твоему желанию, – прибавил Рокамболь, – но скажи мне, какая нам польза от помешательства графа Артова?

Сэр Вильямс написал:

«Доктора предпишут графу путешествие, Баккара уедет с ним, и мы можем тогда беспрепятственно заняться герцогом де Шато-Мальи».

Спустя три дня после несостоявшейся дуэли герцог де Шато-Мальи получил следующее письмо от Баккара:

«Любезный герцог!

Не знаю, считаете ли вы меня виновной или нет, но во всяком случае – вы добрый, честный, благородный человек. Мое земное счастье погибло, но я хочу, чтобы вы были счастливы – чтобы вы женились на Концепчьоне.

Мы завтра уезжаем. Доктор 3. полагает, что сумасшествие моего бедного Станислава может излечить горный, швейцарский климат. О, если б это сбылось!.. Во всяком случае любовь моего Станислава для меня потеряна навсегда.

Перед отъездом я должна рассказать вам, что я сделала и на что надеюсь.

Сегодня я получила письмо от вашего родственника, уланского полковника.

«Любезная графиня!

Посланный ваш привез мне письма от вас и герцога де Шато-Мальи. Посылаю в Париж курьера с моим ответом. Курьер ваш скоро явится к вам с письмом и бумагами, имеющими для вас такую большую важность. Усердно кланяюсь графу и целую ваши ручки.

Шевалье де Шато-Мальи».

Итак, любезный герцог, через несколько дней вы получите бумаги, которые сделают вас мужем Концепчьоны. Герцог в Испании; он не знает еще о постигшем меня несчастии; я написала ему, возобновив за вас предложение его дочери.

Теперь все зависит от вас.

Прощайте, мой друг, и не отталкивайте моего искреннего к вам расположения.

Графиня Артова».

– Бедняжка! – пробормотал герцог по прочтении письма. – Не знаю почему, но я почти уверен, что она невиновна.

Герцог положил письмо на камин за часы.

Цампа заметил это, и как только барин его ушел, он не замедлил прочесть письмо графини Артовой, списать его и копию положить в карман.

Спустя час эта копия находилась уже в руках Рокамболя.

Одновременно с ним он получил письмо из Испании от Концепчьоны, в котором она его извещала, что через четыре дня они приедут в Париж и что после смерти дона Педро и дона Хозе герцог предоставил ей полную свободу в выборе мужа, хотя отчасти жалеет, что отказал герцогу де Шато-Мальи. Она в самых нежных выражениях открылась ему в нетерпении скорей увидеть его.

«Верьте мне так же, как я верю вам. Ваша Концепчьона.

P. S. Восемнадцатого числа, в одиннадцать часов вечера, на бульваре Инвалидов… знаете?»

Так кончила она свое письмо.

Прочитав копию письма графини Артовой, Рокамболь сильно задумался.

– Черт возьми! – пробормотал он. – Баккара известила герцога де Салландрера, что де Шато-Мальи из его рода, что он ждет бумаг и проч. Одним словом, если герцог получит это письмо, – я погиб.

Приказав Цампе прийти в восемь вечера, Рокамболь переоделся и отправился к своему наставнику.

На дороге он встретил толстяка с седыми волосами, в изношенном платье. Рокамболь взглянул на него и невольно вздрогнул: это был Вантюр.

– А не худо бы возобновить знакомство с старинным приятелем, – подумал Рокамболь.

Спустя минуту он вышел из купе, приказал кучеру ехать домой, а сам пошел пешком – чтобы не потерять из виду Вантюра и узнать, где он живет.

Рокамболь издали следил за своим старинным и, как видно, прогоревшим приятелем, который, пройдя бульвары, Монмартрское предместье, поворотил направо, в улицу Рош-Шуар, вышел за заставу и на площади Бэлом скрылся в сыром и грязном коридоре двухэтажного дома.

Рокамболь слышал, как привратница назвала его господином Ионатасом.

Он тотчас же сел в фиакр и поехал посоветоваться с Вильямсом.

Он прочел ему оба только что полученных письма и рассказал о встрече с Вантюром и о его нищенском положении.

Сэр Вильямс, немного подумав, взял доску и написал:

– Вантюр нам необходим. Он поедет в Испанию за письмом Баккара к герцогу де Салландрера.

– Герцог ведь уже получил его.

– Нет. Оно пошло вчера; герцог уедет оттуда сегодня утром, следовательно, письмо встретится Вантюру на дороге.

– Теперь начинаю понимать, – проговорил Рокамболь.

В этот день Вантюр просидел почти целый день в винном погребке и, выиграв на биллиарде семь франков, в весьма веселом расположении духа возвращался в свою грязную квартиру на площади Бэлом.

Хозяйка подала ему письмо с адресом: Господину Ионатасу, на площади Бэлом.

Вантюр с трепетным нетерпением вскрыл конверт и, подойдя к сальной свечке, прочел:

«Милый Вантюр!»

– Ого! – прошептал он. – Кто же это знает о моем имени?

Взглянув на подпись, он прочел страшное имя: «Сэр Вильямс».

Сэр Вильямс – человек, изувеченный и лишившийся языка по его милости!.. Пять лет уже Вантюр лелеял себя полной надеждой, что сэр Вильямс съеден дикарями. Итак, он писал к нему:

«Милый Вантюр!

Я воротился из кругосветного путешествия. Уже два месяца разыскивают тебя по моему приказанию. Я хотел было распорядиться, чтобы тебе отрезали язык, как и мне, но я великодушен и умею прощать людям, из которых можно извлечь пользу. Выбирай – или опять сделаться моим рабом, или быть посаженным на кол.

Если предпочитаешь первое, то прогуляйся около полуночи за пригорок; в противном же случае – жди скорого исполнения последнего.

Сэр Вильямс».

Вантюр погрузился в мрачное раздумье. Он вышел на улицу и сел на тумбу.

– Дело мое скверное, – пробормотал он. – Давнишние грешки не позволяют мне просить покровительства у полиции; бороться с сэром Вильямсом я не в состоянии, а поэтому остается одно – покоряться ему во всем.

И Вантюр отправился к пригорку, будучи под впечатлением страшной угрозы сэра Вильямса.

Дойдя до тропинки на вершине пригорка, он вдруг услышал за собою шаги.

Он оглянулся и увидел блузника в картузе.

– Сэр Вильямс, – прошептал мнимый ремесленник. Вантюр вздрогнул и остановился, стараясь рассмотреть в темноте лицо ремесленника.

– Неужели ты не узнаешь меня? – спросил блузник.

– Рокамболь! – вскрикнул вдруг пораженный Вантюр.

– Ты не ошибся, почтеннейший.

– Помощник сэра Вильямса?

– Которому поручено рассчитаться с тобой, – сказал Рокамболь и приставил дуло пистолета к груди Вантюра, который в испуге отступил назад.

– Я могу быть вам полезен, – проговорил он прерывающимся голосом.

– В таком случае сядем на траву и потолкуем. Как твои дела?

– Весьма скверны: работы совсем нет. Рыжая бодрствует, рыжеватые снуют повсюду, так что работа noд спудом весьма опасна (т. е. полиция бодрствует, агенты снуют повсюду, так что воровать весьма опасно).

– Что бы ты сделал за две тысячи франков?

– С завязанными глазами протанцевал бы около гильотины.

– Хорошо. Слушай же меня. Я по-прежнему помощник сэра Вильямса.

– А где же он?

– Кто?

– Сэр Вильямс.

– Он в Париже и ворочает миллионами.

– А ты?

– Я пользуюсь только крохами. Нам нужно с тобой рассчитаться. Мы можем заставить тебя работать даром. Следовательно, если тебе заплатят, то единственно из великодушия.

– В чем же будет состоять моя работа?

– Дело в том, чтобы перехватить одно письмо.

– Где?

– В почтовой конторе, в Испании. Ты привезешь это письмо в Париж, запечатаешь его в другой конверт и отдашь на городскую почту с адресом: г-ну Альберту, до востребования.

– Хорошо, исполню все в точности. Теперь скажите, куда мне ехать.

– Пойдем!

Рокамболь взял Вантюра под руку и провел его за церковь, откуда вдали виднелись две светящиеся точки, похожие на каретные фонари.

– Это письмо, – сказал Рокамболь, – вышло из Парижа уже тридцать шесть часов.

– Так его нужно догнать?

– Нет, это невозможно, но ты должен приехать на почту через двадцать четыре часа после письма.

– А оно будет еще на почте?

– Его возвратят обратно, так как получатель уехал в Париж. Видишь там почтовый экипаж? Ты найдешь там бумажник с инструкциями и двумя тысячами франков на дорогу. Теперь ступай по этой тропинке прямо к фонарям. Скажи только почтарю: «Я, Ионатас» и тебе ответят: «Садитесь».

– Очень хорошо.

– На этих лошадях ты доедешь до Вилльжуифа, там возьмешь других. В Орлеане ты переоденешься в приличную одежду, которую найдешь в чемодане сзади кареты. Прощай.

Вантюр отправился по тропинке, а Рокамболь вернулся назад.

– В Бордо! – крикнул Вантюр почтарю, усевшись в карете.

Спустя час Рокамболь сидел уже у сэра Вильямса.

– К чему, в сущности, мы перехватим письмо Баккара? Сэр Вильямс написал:

«Чтобы заставить герцога де Шато-Мальи самому рассказать свою историю герцогу де Салландрера, а тот будет этим крайне удивлен».

– Но ведь ему поверят.

«Может быть, но все-таки будут ждать удостоверительных бумаг, которые тоже надо перехватить».

Деревня Корта, о которой Концепчьона писала маркизу де Шамери, расположена на южном склоне Пиренеев, по обеим сторонам большой дороги в Памплону.

К северу от Корты, влево от большой дороги, стоял небольшой домик, на котором красовалась вывеска: «Почтовая контора».

В этом уединенном домике жили только двое: старик – Мурильо Деревянная Нога, отставной военный, и молодой человек шестнадцати лет по имени Педро.

Однажды утром, когда Педро одевался, чтобы отправиться в обычный обход, Мурильо, разбирая у стола письма, обратился к нему с вопросом:

– Ты знаешь наверное, что герцог де Салландрера уехал?

– Управитель его мне говорил, что он наверное уезжает восемнадцатого числа. А разве есть к нему письмо?

– Да.

– Дайте сюда, я снесу его в замок, а если герцог уехал, то мы отправим его с сегодняшним курьером во Францию.

Педро положил письмо в сумку и отправился в обход.

Но он возвратился в Корту спустя час после проезда курьера, и поэтому письмо к герцогу де Салландрера, который действительно уехал, осталось в почтовой конторе до следующего дня.

* * *

На следующую ночь, в два часа, Мурильо проснулся от стука приближающегося экипажа, который вскоре остановился у почтовой конторы.

Он наскоро оделся, выбежал за калитку, где при свете каретных фонарей увидел толстого господина, закутанного в дорожный плащ и шедшего с самоуверенностью богача.

Это был Вантюр.

– Это Корта, ближайшая деревня к замку де Салландрера? – спросил он Деревянную Ногу.

– Точно так.

– Можно по этой дороге проехать в замок в карете?

– Нет, вам придется вернуться назад за целое лье и потом взять влево. Ваша милость знакомы с его сиятельством?

– Герцог мой лучший друг. Я обещал ему заехать проездом в Мадрид, – горделиво отвечал Вантюр. – Я маркиз де Кок-Герон.

– Но герцога нет в Салландрере, он третьего дня уехал.

– Вы наверное знаете?

– Наверное. Доказательством тому служит письмо к его сиятельству из Парижа, которое я отошлю ему обратно.

– Ах, какая досада! – проговорил Вантюр, рассматривая домик и палисадник инвалида.

– Далеко отсюда почтовая станция? – спросил он, садясь в карету.

– В двух лье. Почтовая карета уехала.

Проехав Корту, она повернула в дубовый лесок, густая тень которого совершенно скрывала свет луны.

Дорога шла в гору, и поэтому лошади шли шагом.

Вантюр воспользовался этим случаем и проворно выпрыгнул из кареты.

– Почтари будут уверены, что я сплю, – подумал он, – и приедут на станцию, не заметив, что карета пуста.

Он поворотил назад, подошел к садовой изгороди, окружающей домик Мурильо, и лег на землю за дровами. Когда ушел Педро, Вантюр прошептал:

– Отлично! Старик остался один, и письмо будет у меня.

Он пробрался в сад, где в полуоткрытые окна увидел, что Деревянная Нога спит уже крепким сном.

Вантюр, несмотря на свою толщину, весьма проворно влез в окно почтовой конторы.

Он вынул из кармана пару пистолетов, положил их на стол подле кожаной сумки и затем, взяв в зубы кинжал, осторожно затворил ставни, чтобы в комнате сделалось совершенно темно.

Из соседней комнаты слышалось сильное храпение Мурильо.

Вантюр затворил дверь в нее и, вынув из кармана восковую свечу, зажег ее и взялся за кожаную сумку.

– Если я унесу всю сумку, – подумал он, – то за мной, пожалуй, погонятся жандармы и альгвасилы, если я распорю ее, то тоже не избегну погони. Остается третий выход – найти ключ от сумки, но для этого мне, пожалуй, придется разбудить старика, а он, по всей вероятности, не отдаст его добровольно.

Недолго думая, он вошел в соседнюю комнату. Мурильо спал одетый. Вантюр приблизился к нему со свечой и пистолетами в руках и кинжалом в зубах. Увидя на шее солдата узкий ремень, он проговорил:

– Черт возьми! На этой тесемке, верно, есть ключ от сумки или от стола.

Говоря это, Вантюр поставил свечу на стол и, взяв в одну руку кинжал, другую протянул к тесемке.

– Советую тебе, дедушка, не просыпаться, – прошептал он.

Вантюр осторожно обрезал тесемку, на конце которой действительно привязан был ключ.

Он взял его, на цыпочках ушел в другую комнату и отпер стол, где лежала связка ключей. Одним из них он отпер сумку и, запустив туда руку, вытащил толстый холстяной мешок с надписью по-испански: «Двадцать тысяч франков золотом и билетами от сеньора Эстебона к гг. Брэн и Ко, негоциантам Байонны».

– Честное слово, – прошептал Вантюр с сильным биением сердца, – как ни желал я пощадить этого добряка, но случай этот осуждает его на смерть!

Вантюр вынул из сумки все письма, между которыми нашел письмо Баккара к герцогу де Салландрера, которое и положил в карман вместе с двадцатью тысячами франков золотом и билетами.

Затем он привел в порядок письма, запер сумку, положил ключи обратно в ящик и, связав разрезанную ременную тесемку, начал размышлять.

* * *

Спустя две минуты он снова отворил дверь в соседнюю комнату, подошел к кровати и довольно сильно толкнул спящего старика.

Мурильо вскочил и вскрикнул при виде Вантюра, державшего в одной руке свечку, а в другой кинжал.

– Тише! – сказал Вантюр по-испански, – если вы закричите, я пущу вам пулю в лоб.

– Что вам от меня нужно? – спросил Мурильо твердым голосом, узнав мнимого маркиза де Кок-Герона.

– Я захватил у вас письмо для герцога де Салландрера: оно мне необходимо.

– Кража, – вскричал Мурильо, – похищение письма!

– Тс… – сказал Вантюр, подняв дуло пистолета. – Я снял у вас с шеи тесемку вот с этим ключом…

– Вы обокрали меня!

– Вы не ошиблись: меня прельстил мешок с двадцатью тысячами франков, а для того, чтобы от меня не потребовали их обратно, я принужден закрыть вам навсегда рот.

Мурильо в испуге хотел спрыгнуть с постели, но железная рука Вантюра схватила его за горло.

– Будь благоразумен, старик, и не делай глупостей. Если ты вынудишь меня убить тебя, то твоего приемыша Педро посадят в острог, обвинят в твоей смерти и спровадят на гарроту. Если же ты позволишь надеть на тебя вот ту веревку, тогда тебя сочтут самоубийцей, а Педро, наверное, сделают почтовым смотрителем.

После этого Вантюр взял толстую веревку, на которой висела винтовка, сделал из нее петлю, которую накинул на шею Мурильо.

Спустя три минуты на постели лежал уже посиневший труп старого инвалида.

Вантюр взял его своими мощными руками, повесил на крюк и опрокинул под ним стол для того, чтобы подумали, будто повесившийся оттолкнул его ногой.

Затем убийца спрятал в карман пистолеты и кинжал, надел плащ и вышел из почтовой конторы через окно, унося с собой письмо и двадцать тысяч франков.

Было около четырех часов. Спустя два часа Вантюр перешел через границу. Через три дня он приехал в Париж.

По странному стечению обстоятельств в ту же самую ночь, хотя и на расстоянии двухсот лье, совершилась драма, последствия которой имеют огромное влияние на события, излагаемые читателям.

Со времени открытия железной дороги из Парижа в Лион прекратилась почти езда по большой дороге в Мелун, идущей через страшный Сенарский лес.

Однажды вечером, около десяти часов, небольшая тележка, запряженная одной неуклюжей лошадью, которою правил мужчина в блузе, проехала по единственной улице Льесена и остановилась у постоялого двора.

При стуке подъехавшей тележки дверь постоялого двора отворилась, и в ней появилась женщина с фонарем в руке.

– Можно здесь переночевать? – спросил мужчина в блузе, сильно хлопнув бичом.

– Можно, почтеннейший, пожалуйста, – отвечала толстая женщина.

– Есть ли у вас конюшня и сарай?

– Как же, есть.

– А корм для лошади?

– Сколько угодно. Тоанет! – крикнула женщина. – Ступай, отвори сарай!

Ворота сарая отворились, мужчина въехал туда и проворно спрыгнул на землю.

– Вычисти, милочка, мою лошадку, – сказал он, взяв за подбородок хорошенькую кухарочку, которая поспешно распрягала лошадь.

– Будьте спокойны, – отвечала кухарка, лукаво улыбаясь, – я умею обращаться с лошадьми: у нас их целых три.

– Значит, вы держите почту?

– Как же, держим, – отвечал трактирщик, прибежавший в сарай. – Но теперь дело это идет весьма плохо.

Трактирщик был мужчина лет шестидесяти, но еще бодрый и с румянцем на лице, выражающем доброту и веселость. Проезжий был молодой человек с рыжей бородой.

Пока управлялись с лошадью, он пошел с трактирщиком в дом и сел у камина.

– Позвольте спросить – откуда вы едете?

– Из Мелуна.

– А куда?

– В Париж.

– Вы останетесь у нас ночевать?

– Гм… право, еще не знаю. Это зависит, в каком расположении я буду после ужина. А давно вы держите почту? – спросил проезжий после короткого молчания.

– Это ремесло переходит в нашей семье от отца к сыну – лет сто уже.

– И теперь, вы говорите, оно невыгодное дело?

– Да. С тех пор, как устроили эти проклятые железные дороги, круглый год иногда не проедет и одного почтового экипажа.

– А курьеры?

– Весьма редко. Две недели тому назад проехал один в Россию и сказал, что проедет обратно в конце этого месяца. Я дал ему до Мелуна самую лучшую лошадь.

– Сколько у вас лошадей?

– Три.

– Хорошие?

– Лошади хорошие, только сегодня они сильно измучены: две только недавно воротились из Мелуна, а третья сейчас только от сохи. Если курьер этот проедет сегодня, то ему, пожалуй, придется отправляться далее пешочком.

– Почтеннейший, – сказала вошедшая в эту минуту женщина, – не угодно ли поужинать с нами?

– С удовольствием, тетка, – отвечал приезжий.

– Так милости просим.

Он сел между хозяином и хозяйкой, ел за двоих, пил за троих и затем, закурив трубочку, сел опять к камину.

– Хозяин, – проговорил он, – я ночую у вас. Разбудите меня на рассвете.

В это время послышался на улице лошадиный топот.

– Недостает только, чтобы это был курьер, – проговорил трактирщик, – черт бы его побрал!

– Эй, почта! – послышалось на улице. Кухарка побежала отворять.

– Это он, – сказал раздосадованный трактирщик.

– Скорее седлайте мне лошадь! – крикнул курьер.

– У меня нет лошадей, почтенный.

– Как «нет»?!

– Есть, да измучены.

– Но мне необходимо приехать в Париж сегодня ночью.

– Делать нечего. Придется вам здесь переночевать, завтра на рассвете я дам вам хорошую лошадь.

– Но мне необходимо ехать сейчас.

– Послушайте, – заговорил проезжий, подходя к курьеру, – если вы не пожалеете двухсот су, я повезу вас в Париж.

– Разве у вас есть лошадь?

– Великолепная. И тележка моя катится, что твой луидор.

– Великолепно! А во сколько времени вы надеетесь доехать до Парижа?

– В два часа ночи мы будем там. Эй, девочка! Дай-ка моей лошади шесть гарнцев овса, – приказал проезжий хриплым голосом.

Курьер был высокий, широкоплечий мужчина лет сорока пяти.

Войдя в трактир, он сел у камина против своего будущего проводника и заговорил с ним:

– Так у вас есть лошадь?

– Да, нормандской породы, которая бежит по пяти лье в час.

– И экипаж?

– Красивая легкая тележка.

– Отлично, потому что у меня уже сильно болят ноги от верховой езды.

– Вы, верно, издалека едете?

– Из России.

– Полноте шутить, – сказал проезжий.

– Честное слово, – отвечал курьер и, указав на кожаную сумку, надетую через плечо, прибавил – Нельзя поверить, что я проскакал такой путь из-за двух пустых бумажонок.

– Верно, банковые билеты? – спросил наивно проезжий.

– О, нет, – сказал курьер, улыбнувшись, – два письма. Но тот, кто послал меня за ними, ценит их, по-видимому, очень дорого.

Пока закладывали лошадь, проезжий с курьером выпили по большому стакану водки.

– Ну, теперь поедем, – сказал проезжий, – я довезу вас до Парижа в полтора часа и надеюсь, что вы не поскупитесь.

– О! – отвечал курьер. – Я заплачу вам тогда вместо двухсот четыреста су.

Заплатив хозяину, что следовало, они вышли на двор, сели в тележку и весьма быстро помчались по дороге в Париж.

– Вы, кажется, порядком устали? – спросил курьера его проводник.

– Да, признаюсь.

– Так растянитесь в тележке и спите себе, сколько угодно.

– Нет, не хочу: в лесу небезопасно.

– Полноте! Я уже более десяти лет езжу по ночам из Мелуна в Париж, и со мной никогда ничего не случалось. Я даже не беру с собой оружия.

– А я не так доверчив, – сказал курьер и, распахнув свой плащ, показал своему провожатому пару пистолетов, заткнутых за пояс. – К тому же, взгляните на меня, я и без оружия не сдамся дешево, несмотря на сильную усталость.

– Это видно по первому взгляду на вас, – сказал провожатый, принужденно улыбнувшись. – Скажите, пожалуйста, – проговорил он после короткого молчания, – к чему эти бумаги, за которыми вы так далеко ездили?

– Это два письма, касающиеся женитьбы, как уверял меня камердинер иностранного вельможи, у которого находились эти письма, они должны, кажется, устроить брак одного господина, впрочем, это не мое дело…

– Ах, черт возьми! – вскричал вдруг провожатый. – Свечка в фонаре догорела. Привстаньте немножко, – сказал он курьеру, – приподнимите подушку и посмотрите, нет ли в ящике свечки.

Курьер поднял одной рукой подушку, зажег спичку и, став на колени, засунул голову под сиденье.

В это время провожатый схватил мощною рукою курьера и вонзил ему в ключицу кинжал по самую рукоятку.

Бедный курьер испустил дух без малейшего крика. Удар кинжала убил его мгновенно.

Незнакомец посадил скорченное тело прямо, затем взял вожжи и пустил свою лошадь во весь опор.

Спустя десять минут он остановился, раздел курьера с головы до ног, взвалил на плечи мертвое тело и потащил его в лес, где и бросил.

Затем он вынул из кармана свечку, зажег ее и внимательно осмотрел тележку, свою одежду и руки – нет ли на них кровавых пятен.

Связав платье курьера и в середину положив большой камень, он отправился по дороге в Париж.

Доехав до Шарантонского моста, он бросил в реку одежду курьера, которая сейчас же пошла ко дну.

Спустя двадцать минут он подъехал к заставе и, остановясь у трактира, вышел из тележки.

– Поберегите мою лошадь, – сказал он выбежавшему конюху, – я вернусь через полчаса.

Он вошел в Париж и вскоре затерялся в толпе запоздалых жителей предместий, возвращавшихся из увеселительных мест.

В полдень следующего дня маркиз Альберт-Фридерик-Оноре де Шамери отправился к сэру Вильямсу.

– Здравствуй, дядюшка, – сказал он, – как ты себя чувствуешь?

– Плохо, – выразил слепой движением головы и проявляя некоторую радость при звуке голоса Рокамболя.

– Ты, вероятно, беспокоился?

– Да, – написал сэр Вильямс.

– Очень?

– Да, да.

– Видишь ли, дядя, ты поручил мне не слишком интересное дело. Ведь я маркиз де Шамери, известный своею честностью…

Сэр Вильямс улыбнулся.

– И разумеется, – продолжал Рокамболь, – мне было несколько трудно играть роль последнего негодяя. Маркизу де Шамери, будущему гранду Испании, пришлось путешествовать в тележке, ужинать в обществе трактирщика и кухарки… бррр!..

Сэр Вильямс продолжал улыбаться.

– Я пил водку с курьером…

Сэр Вильямс движением руки перебил Рокамболя и написал на доске:

– Бумаги у тебя?

– Конечно! Вот они.

– Ты убил курьера?

– Кинжалом, но так удачно, что он даже не вскрикнул.

И Рокамболь подробно рассказал о совершенном им убийстве в Сенарском лесу, затем вынул из кармана одесские бумаги.

– Хочешь, – спросил он, – я прочту их тебе, прежде чем сжечь?

Сэр Вильямс сделал утвердительный знак, и Рокамболь стал читать.

Когда он кончил чтение, слепой поспешно написал на доске: «Не сжигай ничего, ни под каким видом!»

Рокамболь удивился, но решил повиноваться своему мудрому наставнику.

– Что это ты, дядя, – вскричал Рокамболь, – о каком черте думаешь ты? Как! Ты заставляешь меня убить человека из-за бумаг, которые могут устроить брак герцога де Шато-Мальи с сеньоритой де Салландрера, и теперь не хочешь, чтобы я сжег эти бумаги?

«Нет, не хочу».

– Отчего?

«Надо беречь их на черный день», – написал сэр Вильямс.

– Что такое? Я не понимаю…

«Будущее никому не известно. Сеньорита де Салландрера может поссориться с тобой…»

Рокамболь пожал плечами.

«Случайность – великое дело, – продолжал писать Вильямс, – развязки бывают иногда самые неожиданные. Как знать?»

– Ты просто заврался, дядя…

«Как знать, не поссоришься ли ты с сеньоритой де Салландрера через неделю или через месяц?»

– Ты с ума сошел…

«В таком случае Шато-Мальи охотно заплатит миллион за эти древние хартии».

– И в самом деле! Идея недурна. «Вот видишь!..»

– Что же нужно сделать с этими бумагами? «Беречь их».

– А если их найдут у меня? «Ты забываешь, что ты…»

– Твоя правда, я – маркиз де Шамери, и полиции не придет в голову подозревать меня.

И Рокамболь положил бумаги в карман.

– Что еще скажешь? «Ничего».

– Что я должен делать до возвращения Концепчьоны? «Решительно ничего».

Рокамболь ушел к себе в комнаты с намерением хорошенько запрятать бумаги. Но его остановила одна мысль.

– Нет, – сказал он, – смерть человека не за горами, а за плечами. Я могу умереть завтра же. Тогда все пересмотрят, и маркиз де Шамери будет опозорен после смерти, а я не хочу этого. Самое лучшее – спрятать письма в Сюренской улице, там знают только господина Фри-дерика и не имеют понятия о маркизе де Шамери.

Выходя из дома, встретил он Фабьена.

Виконт очень таинственно улыбнулся своему шурину и сказал ему шепотом:

– Что это? Какую жизнь ведешь ты?

– Тсс! – проговорил Рокамболь.

– Тебя не видно со вчерашнего дня.

– Милый мой, – сказал Рокамболь, смеясь, – я составляю контраст с Ролланом де Клэ. Он разглашает свои любовные интрижки, а я скрываю.

– И хорошо делаешь.

– Я сейчас был у моего слепца, – заговорил опять Рокамболь.

– Бедняга!

– А теперь хочу прокатиться.

– Ты обедаешь с нами?

– С большим удовольствием. До свидания! Молодые люди разошлись, и Рокамболь поехал верхом в Сюренскую улицу.

В четыре часа воротился он домой и нашел у себя письмо от Концепчьоны, присланное по городской почте.

В письме говорилось:

«Пишу вам на скорую руку, мой друг, чтобы уведомить вас, что сегодня утром мы приехали в Париж. Отец и мама печальны и угрюмы, по обыкновению, со смерти дона Хозе, я же счастлива мыслью, что опять увижу вас.

А между тем, друг мой, не предавайтесь большой радости. Мы еще очень далеки друг от друга, и нам придется побороть много затруднений, победить много препятствий.

Жду вас сегодня вечером…

Концепчьона».

Пообедав у сестры, маркиз де Шамери поехал в клуб и просидел там до двенадцатого часа – времени, назначенного Концепчьоной для свидания.

Ровно в полночь вошел он в мастерскую сеньориты де Салландрера.

Пепита Долорес Концепчьона сидела в кресле и при виде маркиза хотела приподняться, но волнение ее было так велико, что ей это не удалось. обетами, поклявшись друг другу скорее бежать на край света, чем позволить разлучить себя.

Час спустя маркиз де Шамери вышел из мастерской и в сопровождении негра перешел через сад к калитке, выходившей на бульвар Инвалидов.

– Все равно! – прошептал Рокамболь, когда калитка затворилась за ним. – Такая великолепная победа льстит моему самолюбию, и сэр Вильямс не напрасно гордится мною. Он был настоящим виконтом, получил хорошее образование, а не сделал бы лучшей победы. Черт побери! Если бы папаша Николо мог явиться с того света, он порядком бы изумился… А вдова-то Фипар!

Рокамболь вынул из бумажника гаванскую сигару.

– Одного только недостает к моему благополучию, – прошептал он, – нечем закурить сигару.

Но как будто судьбе угодно было исполнить его желание, он увидел невдалеке, на бульваре, светлую движущуюся точку – фонарь тряпичника.

– Ночью нечего важничать, – подумал мнимый маркиз, – пойду попрошу огня у Диогена.

Он подошел к тряпичнику.

Этот тряпичник оказался женщиной.

– Эй, тетка! – сказал Рокамболь. – Можно закурить у твоего фонаря?

При этом голосе тряпичница мгновенно остановилась и выронила свой крюк.

Рокамболь подошел еще ближе, и свет фонаря упал прямо на его лицо.

– Силы небесные! – вскричала старуха хриплым голосом. – Да ведь это мой сыночек!

Рокамболь отшатнулся.

– О, я узнала тебя! – продолжала старуха, раскрывая объятия для маркиза де Шамери, – это наверное ты… хоть лицо твое и переменилось. Это ты, Рокамболь!

– Ты с ума сошла, старушенция! – сказал мнимый маркиз, освоив опять английское произношение.

– Сошла с ума? Нет, мой голубчик, ты – Рокамболь, дорогой сыночек мамаши Фипар.

И вдова Фипар хотела кинуться на шею Рокамболю, но он презрительно оттолкнул ее.

– Прочь! Старая пьяница! – сказал он. – Я тебя и в глаза не видел… сохрани бог человека моего звания…

– Что это? Что это? Ты, кажется, важничаешь? Загордился и сделался неблагодарным?

Холодный пот выступил на лице Рокамболя. Если тряпичница узнала его теперь, ночью, то, наверное, узнает и среди белого дня.

Маркиз понял, что лучше всего сдаться.

– Молчи! – сказал он шепотом. – Лучше потолкуем порядком…

– А, так ты узнал меня?

– Ну да, черт тебя дери!

– Так ты по-прежнему Рокамбольчик мамаши Фипар? – продолжала старуха, стараясь придать своему отвратительному голосу ласковый тон.

– По-прежнему.

И Рокамболь, изменив тон и позу, не погнушался кинуться в объятия старухи и осквернить свою элегантную одежду прикосновением к ее лохмотьям. Но, прижимая ее к своей груди, он сказал ей:

– Говори шепотом, мамаша, и погаси фонарь.

– Зачем?

– Затем, что рыжая следит за мной.

– А ты ведь одет, как принц!

– Это ничего не значит. Старуха погасила фонарь.

Рокамболь озирался недоверчиво. Ночь была темная, бульвар – безлюден.

– Пойдем, сядем под мост, – продолжал Рокамболь, – только там и можем мы разговаривать.

И он любезно подал руку отвратительной старухе.

– Ах, – прошептала она с волнением, – я знала, что ты не изменишься к своей мамаше!

– Да, да, только молчи.

И Рокамболь, недоверчиво осмотревшись кругом, повел тряпичницу по направлению, противоположному тому месту, где стоял его экипаж, и уселся с нею под мостовою аркой.

Вокруг них царствовало глубокое безмолвие, слышался только глухой плеск воды о мостовые столбы. Непроглядная тьма окружала их, и где-то вдали мерцали тусклые фонари на набережной Сены, у моста Согласия.

– Ну, – сказал Рокамболь, – теперь ты можешь дать волю своему языку. Где ты живешь? Я приехал в Париж только две недели назад и везде отыскивал тебя, но напрасно.

* * *

– Ты говоришь правду?

– Что за глупый вопрос! Разве можно забыть свою мамашу?

– Однако ты не вспоминал меня целых пять лет.

– Это вина не моя: я прятался.

– Что-о?

– Или лучше сказать, прогуливался.

– Где же?

– Ботани-Бее, где я прожил четыре года.

– А теперь срок твой кончен?

– Какое! Мне еще остается сидеть двадцать шесть лет, но я решился выйти на чистый воздух, сделал два лье вплавь, и американский корабль взял меня в матросы. Давно ли ты в Париже?

– Две недели.

– Немного. Я промышляю карманным мазурничеством. А ты?

– Мне все неудачи. Вот видишь, я дошла уж до ремесла тряпичницы. Ах, все перевернулось вверх дном. Кажется, сэр Вильямс лишился языка в последней баталии, по крайней мере, так сказал мне Вантюр.

Рокамболь вздрогнул.

– Как! – сказал он. – Ты видишься с Вантюром?

– Частенько. Мы по временам выпиваем вместе по стаканчику.

– Где ты живешь?

– В Клиньянкуре.

– А он?

– На площади Бэлом.

– Черт тебя дери, мамаша! – подумал Рокамболь. – Тебе не поздоровится от того, что ты видишься с Вантюром и повстречалась со мной!

– Ну, старуха, – прибавил он громко, – так я навещу тебя!

– Когда?

– Завтра.

– Наверное, мой голубочек?

– Наверное. А пока я подарю тебе два луидора.

– Два луидора! – вскричала Фипар, давно не имевшая такой громадной суммы в своем распоряжении, – теперь мне и сам черт не брат!

Рокамболь сделал вид, что роется в карманах, но между тем внимательно прислушивался к смутному и отдаленному шуму, долетавшему до его уха. Потом, отдав два луидора старухе, жадно протягивавшей руку, он почувствовал вдруг прилив нежности.

– Дорогая моя мамаша! – сказал он и, обвив ее шею руками, прибавил:

– Я обожаю тебя.

– Ты задушишь меня! – проговорила она.

– То есть удавлю! – отвечал он, и кисти рук его обвились, как клещи, вокруг шеи старухи, сжали ее, сжали крепко, еще и еще крепче. Старуха пыталась отбиваться, но руки Рокамболя были железные…

– Ты узнала меня, – сказал он, – и ты все еще видишься с Вантюром.

Старуха отбивалась еще несколько минут, потом судорожные движения ее стали постепенно уменьшаться и, наконец, совсем затихли. Тогда Рокамболь толкнул ее и бросил в Сену. Черная волна унесла мертвое тело к неводам Сен-Клу, а маркиз де Шамери пошел к своему экипажу. ></emphasis>

На следующий день после свидания Рокамболя с Концепчьоной герцог де Шато-Мальи увидал при своем пробуждении Цампу, сидевшего у его изголовья с таинственным видом, который заинтриговал молодого человека.

– Что ты тут делаешь? – спросил герцог.

– Ожидаю пробуждения вашего сиятельства.

– Зачем? Ты знаешь, что я всегда звоню.

– Точно так-с, ваше сиятельство.

– Ну, так что же тебе нужно?

– Если б ваше сиятельство позволили мне говорить…

– Говори!

– Несколько свободнее…

– Как свободнее?

– То есть забыть на минуту, что я слуга вашего сиятельства, тогда я, может статься, говорил бы яснее.

– Ну хорошо, говори.

– Простите меня, ваше сиятельство, что я знаю некоторые подробности.

– Чего?

– Я служил шесть лет у покойного дона Хозе.

– Знаю.

– И мой бедный барин удостаивал меня своим доверием.

– Совершенно верю.

– Он даже…

– Делал тебя наперсником своим, не так ли?

– Иногда-с.

– Ну?

– Тогда-то я и узнал многое о доне Хозе, об его кузине сеньорите де Салландрера и…

– И о ком еще?

– И об вашем сиятельстве.

– Обо мне? – проговорил герцог, вздрогнув.

– Дон Хозе не очень любил сеньориту Концепчьону.

– А ты думаешь?

– Но ему хотелось жениться на ней из-за приданого и титулов.

– Понимаю.

– Но зато и сеньорита Концепчьона крепко ненавидела его.

При этих словах герцог де Шато-Мальи встрепенулся от радости.

– Отчего? – спросил он.

Цампа счел долгом проявить замешательство.

– Во-первых, – сказал он после минуты нерешимости, – она любила брата дона Хозе.

– Дона Педро?

– Да-с…

– А потом?

– Разлюбив дона Педро, она полюбила, может статься, другого.

Слова эти произвели в герцоге странное, неведомое волнение.

– Кто же этот… другой? – спросил он.

– Не знаю, но… может быть…

– Договаривай же! – сказал герцог нетерпеливо.

– Я не могу произнести имени, но могу рассказать вашему сиятельству некоторые обстоятельства…

– Рассказывай.

Герцог весь обратился в слух.

– Однажды вечером, полгода назад, – начал Цампа, – дон Хозе послал меня с письмом к герцогу де Салландрера. Его сиятельство сидел один с сеньоритой Концепчьоной в своем кабинете, дверь в прихожую была полуоткрыта, и я мог слышать следующий разговор.

– Милое дитя мое, – говорил герцог, – красота твоя ставит меня в чрезвычайное затруднение. Сейчас у меня была графиня Артова с предложением тебе от герцога де Шато-Мальи.

Эти слова задели мое любопытство, я посмотрел через дверь и увидел, что сеньорита очень покраснела. Она ничего не ответила, а герцог продолжал:

– Шато-Мальи обладают громким именем, большим состоянием, и мне было очень прискорбно отказать, но ты знаешь, что я не мог поступить иначе.

– Что же ответила сеньорита де Салландрера? – спросил тревожно герцог де Шато-Мальи.

– Ничего-с, только вздохнула и побледнела, как мертвец.

Герцог содрогнулся и посмотрел на Цампу.

– Берегись, – сказал он, – если ты лжешь…

– Никак нет-с. Месяц назад, когда я просил у сеньориты Концепчьоны рекомендательного письма к вашему сиятельству…

– А! Ты сам просил его?

Тонкая улыбка мелькнула на губах португальца.

– Я знал, что сеньорита не откажет мне, – сказал он, – и что ваше сиятельство уважит ее просьбу.

– Ты рассчитал очень верно. Ну, дальше?

– Когда я произнес ваше имя и сказал, что желаю поступить к вашему сиятельству в услужение, сеньорита очень покраснела, но не сказала ни слова и дала мне письмо.

– Ну, и что же?

– Я заключил из этого, что ваше сиятельство и есть этот самый…

– Замолчи! – отрывисто проговорил де Шато-Мальи.

– Позвольте мне сказать еще одно словечко.

– Что такое?

– Дон Хозе умер.

– Знаю.

– Сеньорита Концепчьона все еще не замужем.

– И это знаю.

– Она воротилась.

Герцог подпрыгнул на постели.

– Воротилась! – вскрикнул он. – Она воротилась?! Она воротилась?

– Вчера утром.

– И с герцогом?

– С герцогом и с герцогиней.

При этом известии мысли герцога как-то перепутались. Он поспешно вскочил и начал одеваться, как будто собирался ехать сейчас же.

* * *

Но это лихорадочное нетерпение было непродолжительно, холодный рассудок одержал верх, и герцог де Шато-Мальи ограничился тем, что спокойно спросил Цампу:

– Каким образом узнал ты, что герцог де Салландрера воротился?

– Мне сказал вчера вечером его камердинер.

– А?..

– И я думал, что ваше сиятельство будете не прочь узнать эту новость.

– Хорошо, ступай! – отрывисто проговорил герцог. Цампа вышел безмолвно, а герцог де Шато-Мальи сел к бюро, облокотясь головою на руки, и задумался.

– Боже мой! – проговорил он наконец после минуты молчания. – Если Цампа сказал правду! Если… она… любит меня… Боже мой.

Герцог взялся за перо и дрожащею рукою написал следующее письмо герцогу де Салландрера:

«Герцог, теперь, вероятно, вы уже знаете через графиню Артову, как важно и необходимо для меня переговорить с вами. Узы близкого родства, связывающие нас, служат мне гарантией вашей благосклонности, и вы совершенно осчастливите меня, если позволите приехать к вам.

С истинным к вам почтением имею честь быть

Вашим покорным слугой. Герцог де Шато-Мальи».

Запечатав письмо, герцог позвонил.

– Цампа, – сказал он вошедшему слуге, – отнеси это письмо в отель де Салландрера и подожди там ответа.

– Слушаю-с, ваше сиятельство.

Цампа взял письмо и направился к двери.

– Возьми мой кабриолет или верховую лошадь, чтобы ехать скорее.

Цампа поклонился и вышел.

По утрам герцог постоянно ездил верхом, и во дворе его всегда стояла готовая оседланная лошадь.

– По приказанию барина, – сказал Цампа, взяв лошадь из рук конюха и проворно вскакивая в седло.

И Цампа помчался в Сюренскую улицу, где жил Рокамболь в своем рыжем парике. Цампа подал ему письмо, которое Рокамболь распечатал с своею обычной ловкостью и прочитал. Затем Цампа рассказал ему свой недавний разговор с барином.

– Что прикажете делать? – спросил он.

– Исполнять в точности мои вчерашние приказания.

– Это письмо ничего в них не изменяет?

– Решительно ничего. Только… Рокамболь как будто обдумывал что-то.

– Тебе известно, – спросил он, – куда герцог положил рукопись своего родственника?

– Он спрятал ее в шкатулку сандалового дерева, где лежат также различные бумаги, акции, банковые билеты.

– Где стоит эта шкатулка?

– На письменном столе, в кабинете.

– Хорошо. Рокамболь задумался.

– Шкатулка всегда стоит там? – спросил он.

– Нет. Герцог прячет иногда ее в бюро. Но сегодня она на письменном столе, и герцог слишком взволнован, чтобы заниматься ею.

– Есть у тебя второй ключ к этой шкатулке?

– Еще бы!

– Отлично!

– Что прикажете делать?

– Во-первых, отнести это письмо и пасть к стопам сеньориты Концепчьоны, ты знаешь, зачем.

– Хорошо. А потом?

– Потом принеси мне ответ герцога де Салландрера к Шато-Мальи. Ступай.

Цампа ушел от Рокамболя и помчался, как стрела, в отель де Салландрера. Ему сказали, что герцог еще не просыпался, и он попросил лакея доложить сеньорите Концепчьоне, что он желает ее видеть.

Концепчьона плохо спала ночь и встала с рассветом.

Она очень удивилась, что Цампа желает ее видеть, и велела горничной привести его к себе.

Концепчьона чувствовала какое-то отвращение к Цампе; она знала, что он наперсник дона Хозе, и при жизни последнего не могла видеть его равнодушно. Но теперь любопытство победило в ней отвращение, и она приняла его.

Цампа вошел, по обыкновению, смиренно и униженно, отвесил низкий поклон сеньорите де Салландрера и взглянул на горничную. Концепчьона поняла, что он желает остаться с нею наедине, и выслала горничную.

– Сеньорита, – начал тогда Цампа, – к вам пришел молить о милосердии и прощении великий грешник, терзаемый упреками совести.

И Цампа преклонил колена.

– Какое же преступление сделали вы, Цампа? – спросила изумленная Концепчьона.

– Я изменил вам.

– Изменили… мне?

– Да, – ответил он униженно.

– Это каким образом? – спросила она надменно. – Разве вы были когда-нибудь у меня в услужении?

– Я служил у дона Хозе.

– Ну, так что же?

– И дон Хозе сделал меня вашим шпионом.

– А! – проговорила она презрительно.

– Я был предан моему господину, я готов был умереть за него, все приказания его исполнялись слепо.

– И вы… подсматривали за мной?

– Позвольте мне объяснить вам, каким образом я это делал.

– Говорите.

– Дон Хозе знал, что вы его не любите и повиновались только воле вашего родителя. Он знал или, лучше сказать, догадывался, что вы любите другого.

Концепчьона вздрогнула, выпрямилась и окинула Цампу презрительным взглядом с головы до ног.

– Дон Хозе, – продолжал он, – велел мне ходить вечером в окружности вашего отеля.

Молодая девушка побледнела.

– Он был убежден, что если вы не любите его, стало быть, любили герцога де Шато-Мальи.

– Ложь! – вскрикнула с живостью Концепчьона.

– Однажды вечером я стоял на бульваре Инвалидов… Цампа остановился. Концепчьона задрожала.

– У набережной, – продолжал португалец, – вышел из купе мужчина и отправился пешком к садовой калитке. Его ждал ваш негр.

– Молчи, негодяй! – воскликнула с гневом Концепчьона.

– Благоволите выслушать меня до конца, и тогда вы, может быть, простите меня.

– Ну говори, – сказала Концепчьона, дрожа.

– Я видел, как вошел этот мужчина, как он вышел через час.

– И вы… его… узнали?

– Нет. То был не герцог де Шато-Мальи, а кто-то другой, кого я совсем не знаю.

Концепчьона вздохнула свободнее.

– На другой день, – продолжал Цампа, – я рассказал это дону Хозе.

– Что же он?

– Он сказал мне: «Ну, тем лучше, что это не Шато-Мальи, которого я ненавижу всей душой. Я перенесу соперничество всего мира скорее, чем одного герцога».

– А ты… не старался узнать…

– Кто был этот мужчина?

– Да, – прошептала Концепчьона.

– Нет, сеньорита, потому что дона Хозе убили в тот же день. Но…

Цампа остановился в нерешительности.

– Говори! – повелительно произнесла Концепчьона.

– Но, – сказал Цампа, как бы делая над собою усилия, – я знаю, кто убил моего бедного барина.

Концепчьона побледнела, как мертвец.

– И я поклялся отомстить за него! Концепчьоне показалось, что земля разверзается под ее ногами, она чуть не упала.

Неужели этот холоп знал ее тайну?

– Дон Хозе убит герцогом де Шато-Мальи, – продолжал Цампа.

– Он? – воскликнула Концепчьона и чуть не закричала – Ложь! Не он убил его!

Но сказать это – не значило ли погубить себя, не значило ли признаться Цампе, что ей известен настоящий убийца дона Хозе? Она склонила голову и молчала.

– Когда я убедился в том, – докончил Цампа, – я возымел только одну цель, одно пламенное желание: отомстить за своего господина! Потому-то, сеньорита, и припадаю я к стопам вашим, умоляя.

Концепчьона велела Цампе встать с колен.

– Мне кажется, вы помешались, Цампа, – сказала она, – потому что я решительно не понимаю, в чем просите вы у меня прощения. Вы мне не изменяли, так как служили не у меня, а у дона Хозе.

– Да, но я осмелился подделаться под ваш почерк…

– Под мой почерк?

– И явился к герцогу де Шато-Мальи с вашим рекомендательным письмом.

– Каким образом? Зачем? – спросила с живостью Концепчьона.

– С целью поступить к нему в услужение.

– И он… взял вас?

– Я теперь его лакей.

Молния негодования сверкнула в глазах гордой испанки. Ей хотелось выгнать этого человека, хотелось сказать ему: «Вон отсюда! Я попрошу герцога, чтобы он прогнал вас».

Но она воздержалась. Цампа знал часть ее тайны, он видел, как ее негр проводил ночью через садовую калитку незнакомого мужчину, который, без всякого сомнения, шел к ней…

И, помолчав немного, Концепчьона посмотрела на Цампу и сказала ему:

– Хорошо, я ничего не скажу герцогу, вашему господину, но зачем же вы поступили к нему?

– Затем, чтобы мстить за дона Хозе!

– Каким образом?

– Не допустив герцога жениться на вас.

– Разве он еще не оставил этого намерения? – спросила Концепчьона, снова задрожав.

– Он мечтает об этом пуще прежнего! Концепчьона вздрогнула всем телом.

Цампа продолжал:

– Герцог де Шато-Мальи пуще прежнего добивается вашей руки, и если б я смел рассказать…

– Рассказывайте! – произнесла Концепчьона с внезапной энергией.

– Я могу ясно доказать всю низость этого человека. Концепчьона с недоумением посмотрела на Цампу: как мог герцог быть низким?

Но португалец сумел придать своей физиономии выражение такой искренности и добродушия, что молодая девушка была поражена.

– Ради бога, сеньорита, – сказал он, – благоволите выслушать меня до конца.

– Говорите.

– Неделю назад графиня Артова и герцог де Шато-Мальи сговорились придумать новое средство для достижения вашей руки.

– Графиня Артова?

– Да, это произошло еще до катастрофы.

– Какой катастрофы?

– Ах, да! Вы, сеньорита, приехали только вчера и еще не знаете ничего.

– Что же такое случилось?

– Граф все узнал.

– Что все?

– Поведение своей жены, ее интригу с Ролланом де Клэ.

Концепчьона онемела от изумления.

– Последовала дуэль.

– Дуэль!

– Но граф приехал туда уже помешанный, до такой степени любил он свою жену, – и дуэль не состоялась.

– Но ведь это ужасно, отвратительно! – воскликнула молодая девушка, имевшая до сей поры самое прекрасное мнение о Баккара.

– Позвольте, это еще не все. Кажется, графиня и герцог… были очень дружны, и не удивительно! Граф большой приятель герцога, графиня, как милый дружок, хотела женить герцога на вас. Но…

Цампа остановился.

– Да говорите же! – сказала Концепчьона нетерпеливо.

– Дней десять назад графиня приехала вечером к герцогу одна, под вуалью и закутанная шалью. Я был в уборной, смежной с кабинетом его сиятельства, и мог слышать их разговор.

– А! Что же они говорили?

– Во-первых, графиня бесцеремонно развалилась в кресле и сказала герцогу, взявшему ее за обе руки: «Сегодня утром, мой милый мальчик, мне пришла в голову отличная идея». – «Какая?» – спросил герцог. – «Сделать тебя грандом Испании». – «Но ведь это не удалось уже тебе один раз». – «То было при жизни дона Хозе». – «Твоя правда». – «А теперь все пойдет как по маслу». – «Что же это за идея?» – «У тебя есть родственники в России. Мы с тобой выдумаем историйку, будто ты получил оттуда письмо, в котором тебе сообщают как тайну и доказывают ясно как божий день, что ты имеешь все права носить фамилию Салландрера, как и отец Концепчьоны». – «Но ведь это нелепость!» – «Нисколько не нелепость. Я уже придумала славную историйку», – и она наклонилась к уху герцога и долго шепталась с ним так, что я не мог ничего расслышать. Но когда шептанье их кончилось, я слышал, как герцог сказал: «Историйка твоя, право, недурна, но где же мы возьмем такое письмо?» – «Вот пустяки! Мы найдем палеографа, которому и поручим это дело».

«Тут герцог, позвонил, и я ничего больше не слыхал», – докончил Цампа.

Концепчьона была уничтожена и не отвечала.

– Теперь, сеньорита, – прибавил португалец, – если вам угодно довериться мне, то клянусь вам, что я уличу герцога де Шато-Мальи.

Концепчьона не успела ответить Цампе, как вошла ее горничная и сказала Цампе, что его сиятельство ждет его.

– Это ответ моему барину на письмо, которое я принес, – сказал Цампа шепотом молодой девушке. – Мы увидимся, – прибавил он, выходя из комнаты.

– Ну, мой бедный Цампа! – сказал герцог де Салландрера, только что прочитавший принесенное им письмо, – ты служишь теперь у герцога де Шато-Мальи?

– Только временно, ваше сиятельство, потому что вам известно, что я принадлежу вашему сиятельству телом и душой.

– Я сделаю что-нибудь для тебя в память моего бедного дона Хозе, который очень тебя любил.

Цампа приложил руку к глазам и отер воображаемую слезу.

– Но, – продолжал герцог, – черт меня побери, если я понимаю хоть одно слово из письма твоего нового господина. Впрочем, вот отнеси ему этот ответ.

Цампа взял записку герцога и побежал в Сюренскую улицу, где ждал его Рокамболь, который распечатал письмо тем же самым способом и прочитал следующее:

«Герцог, я не получал никакого письма от графини Артовой, если она писала мне, то, по всей вероятности, письмо пришло в Салландреру после моего отъезда, и его пришлют мне в Париж. Не знаю, на каких родственников намекаете вы, и буду очень рад, если вы объясните мне это. Жду вас к себе.

Ваш герцог де Салландрера».

Рокамболь запечатал опять письмо и, подумав с минуту, сказал Цампе:

– Твой барин одет?

– Они были в халате, когда я пошел.

– Куда кладет он ключи от бюро и от шкатулки?

– Всегда в карман, если он выезжает, и на камин в кабинете, когда одевается.

– Так, слушай меня.

– Слушаю-с.

– Из двух одно: или герцог поспешит в отель Салландрера и не вспомнит о знаменитой рукописи своего родственника, или же захочет взять ее с собой для полного удостоверения.

– Может быть.

– В таком случае спрячь ключи. Он поищет их, не найдет и отправится без рукописи.

– Хорошо. А потом?

– Когда он уедет, уничтожь рукопись.

– Каким образом?

– Сожги ее или, вернее сказать, сожги шкатулку, бумаги.

– И банковые билеты?

– О, добродетельный болван! Можешь смело положить их в карман. Разве пепел всех бумаг не одинакового цвета?

– Я тоже так думаю.

– Брось шкатулку в огонь.

– Понимаю. Вполне понимаю.

Герцог де Шато-Мальи, закутавшись в халат, шагал по кабинету, ожидая с невыразимым нетерпением возвращения Цампы.

Наконец, Цампа пришел с ответом. Герцог принялся читать записку, а Цампа между тем спрятал в рукав связку ключей, делая вид, что прибирает в комнате.

Но герцог не вспомнил ни о шкатулке, ни о ключах.

– Давай скорее одеваться, – сказал он Цампе, – и вели закладывать лошадей.

Через четверть часа после этого герцог де Шато-Мальи уехал в Вавилонскую улицу в отель Салландрера.

После его отъезда Цампа отпер шкатулку, взял из нее знаменитую рукопись, бросил ее в камин и затем, положив в карман около дюжины банковых билетов, бросил всю шкатулку в огонь. Окончив все это, он прехладнокровно поджег спичкой бумаги на столе и под столом и, заперев дверь кабинета, вышел из него.

– Через четверть часа я крикну: «Пожар!» – и пошлю за пожарными, – рассуждал он, – так как я не хочу допускать, чтобы отель сгорел весь. Он застрахован, а я не хочу разорять страховое общество.

Когда де Шато-Мальи приехал в отель де Салландрера, герцог ждал его в обширной комнате, меблированной хотя просто, но украшенной несколькими фамильными портретами, взятыми из галереи древнего испанского замка. При входе герцога де Шато-Мальи он встал и с достоинством пошел ему навстречу.

– Садитесь, – сказал он, указывая ему на кресло. Герцог де Шато-Мальи сообщил ему все то, что знал сам относительно бумаг, доказывавших, что он происходит из рода Салландрера.

Герцог де Салландрера был удивлен или даже, вернее сказать, просто поражен его словами.

– Не посмеялся ли над вами ваш родственник, письмо которого мне бы очень хотелось прочитать? – наконец, сказал он.

– Сегодня или завтра, – ответил ему де Шато-Мальи, – привезут бумаги, о которых я вам говорил. Что же касается письма, то оно будет у вас через десять минут.

Сказав это, герцог де Шато-Мальи встал и вышел из комнаты.

Садясь в карету, он крикнул кучеру: «Домой! Гони как можно скорей!»

«Странно, – думал он дорогой, – герцог, кажется, не верит мне».

Он скоро вернулся к герцогу де Салландрера и сообщил ему крайне печальную весть, что это письмо сгорело вместе со шкатулкой, в которой оно лежало.

Герцог де Салландрера был удивлен этим известием, но в особенности же он был окончательно ошеломлен словами своей дочери Концепчьоны, которая возбудила в нем подозрение к известию герцога де Шато-Мальи.

– Страннее всего то, – говорила Концепчьона с твердостью, – что у герцога сделался пожар именно в тот момент, когда он ехал к себе за бумагами, и что пламя постаралось так поспешно сжечь эти бумаги.

На этот раз подозрение болезненно зашевелилось в душе герцога.

– И к тому же, – добавила Концепчьона, вставая с места, чтобы уйти, – согласитесь, папа, что если графиня Артова действительно такая потерянная женщина, как говорит о ней баронесса Сен-Максенс, если она действительно дозволила себе изменить даже своему мужу, то ее родословные историйки, выкопанные ею где-то в южной России, быть может, такой же миф, как и ее высокая добродетель.

Герцог был так поражен этими словами, что не нашелся даже, что и сказать своей дочери.

В этот же день, в пять часов вечера, Рокамболь получил от Концепчьоны по городской почте записку следующего содержания:

«Приходите непременно сегодня вечером, мой друг. Нам угрожает новая опасность: один самозванец во что бы то ни стало хочет добиться доверия моего отца и убедить его, что в его жилах течет кровь Салландрера.

Если вы не придете ко мне на помощь, если вы не поддержите меня и не дадите мне совета, как мне поступить, отец мой, пожалуй, поверит всему и пожертвует мною ради своих родословных предрассудков.

Приходите, я жду вас.

Концепчьона».

– Цампа, должно быть, отлично выполнил возложенное на него поручение, – заметил Рокамболь сэру Вильямсу, после того как он прочел ему эту записку. – Концепчьона же уверена, что Шато-Мальи негодяй, и я, разумеется, не стану разуверять ее в этом.

Слепой отрицательно покачал головой и написал:

– Ты дурак, мой племянник.

– Неужели? Что же я должен, по-твоему, делать?

– Вот что.

И вслед за этим сэр Вильямс написал на доске еще две строчки.

Рокамболь прочел их и, подумав, проговорил:

– Хоть я и не понимаю, но так как я привык беспрекословно повиноваться тебе, то я исполню это.

Самодовольная улыбка пробежала по губам сэра Вильямса, а маркиз де Шамери отправился обедать к своей сестре – виконтессе д'Асмолль.

Ровно в полночь негр провел его через садовую калитку в мастерскую Концепчьоны.

На этот раз молодая девушка не сидела неподвижно, пригвожденная к месту, нет, при очевидной опасности в ней закипела испанская кровь. Взор ее сверкал какой-то необыкновенной энергией, хотя она и старалась казаться совершенно спокойной.

При виде Рокамболя она побежала ему навстречу, взяла его за руку и улыбнулась.

– Я вам все расскажу, – сказала она, – и вы увидите, что на свете есть еще негодяи.

Затем Концепчьона простодушно рассказала Рокамболю все то, что он знал лучше ее, – о родословной герцога де Шато-Мальи, о письме, придуманном, по ее мнению, графиней Артовой, и о пожаре, истребившем рукопись русского полковника.

Тут она несколько приостановилась и пристально посмотрела на Рокамболя.

– Боже! – прошептал он. – Я вижу тут только одно: герцог де Шато-Мальи – жених, уж и без того вполне достойный вас, имеет в настоящее время неоспоримое право…

– Но разве вы верите этой басне? – перебила его с живостью Концепчьона.

– Басне? Это басня?

– Конечно. Слушайте дальше.

И вслед за этим Концепчьона рассказала ему про свое утреннее свидание с Цампой.

Рокамболь слушал ее очень внимательно. Когда она кончила, он улыбнулся и сказал:

– Цампа – простой холоп, а герцог – дворянин. Хотя и холопы иногда говорят правду, но, чтобы удостовериться во лжи дворянина, мне необходимо свидетельство людей более достойных.

Концепчьона вздрогнула и с ужасом посмотрела на него.

– Но разве это может быть справедливо? – проговорила она.

– Увы!

– Если же герцог солгал?

– Я выведу его на чистую воду!

– Ну, а если Цампа солгал? – прошептала она чуть слышно.

Рокамболь провел рукою по лбу и, сделав над собою почти невероятное усилие, ответил:

– Концепчьона! Если только герцог сказал правду, то вы должны повиноваться вашему отцу.

Молодая девушка тихо вскрикнула, вздрогнула и залилась слезами.

Рокамболь наклонился к ней и, поцеловав ее в лоб, прошептал:

– Прощайте, до завтра. Я опять приду и, может быть, найду средство узнать правду, хотя бы эта правда была моим смертным приговором.

Мы оставили Вантюра в ту минуту, когда он осторожно убрался из домика Мурильо Деревянной Ноги, удавив старого солдата.

Насвистывая песенку, он проворно перешел границу, и первый солнечный луч застал его уже на крайней оконечности Пиренеев, отделяющих Францию от Испании.

Он перешел овраг, сел на камень, лежавший уже на французской земле, и пробормотал:

– У меня паспорт вполне соответствующий – я теперь настоящий Ионатас, и мне теперь нечего торопиться.

Затем Вантюр встал и, дойдя до первого трактира, вошел в него, переоделся в простой народный костюм, сбрил бороду и усы и, дождавшись мальпоста, доехал в нем до Байонны, откуда он и переправился в Париж, но уже не в мальпосте, а в тильбюри, которое нанял в Этампе.

Приехав в Париж, Вантюр нанял фиакр и отправился в Клиньянкур, к вдове Фипар.

Приехав туда, от отпустил извозчика и направился пешком к деревушке самого жалкого вида, где проживала вдова Фипар.

Было уже около двух часов ночи, когда Вантюр подошел к жилищу этой достопочтенной особы. Через грязные окна и щели дверей светился дрожащий огонек.

– Старуха дома, – подумал Вантюр и постучался в дверь.

– Войдите, – сказал изнутри слабый голос, – ключ в дверях.

Вантюр отворил дверь и вошел в комнатку, где на грязной соломе лежала вдова Фипар.

– Что это? – проговорил Вантюр, – уж не больна ли ты, мамашенька?

– Я уж было умерла, – ответила вдова слабым голосом.

– Умерла? Что за чепуха?

– Совсем не чепуха. Я два часа была мертвой.

– Рехнулась, старуха!

– Спроси у этого разбойника Рокамболя.

– Рокамболя? – вскрикнул Вантюр.

– Да, он чуть не задушил меня.

– Задушил!

– И даже бросил в Сену.

– Ты просто совсем спятила, старуха. Где ты видела Рокамболя?

– Три дня тому назад, на мосту в Пасси.

И вдова Фипар рассказала все то, что произошло между ней и Рокамболем.

– Когда чудовище это сдавило мне шею, – говорила она, – я лишилась чувств, а он, должно быть, думал, что я уже умерла, и бросил меня в реку. На мое счастье, по Сене плыл в это время ялик, и перевозчик вытащил меня из воды.

– И ты не пошла ко дну?

– Нет, сначала меня держали на воде юбки, а потом я очнулась от холода и позвала на помощь.

– Счастливая же ты!

– С минуту я была почти как одурелая и даже ничего не понимала.

– А потом припомнила все и донесла на Рокамболя?

– Как бы не так!

– Неужели же ты все еще любишь этого разбойника?

– Вот тебе на! Стану я любить его!

– Ну, так как же…

– Ты ужасный простофиля, Вантюр! Если Рокамболь удавил свою приемную мать, следовательно, он боялся ее.

– Ты права.

– А если он меня боится, значит, я могу ему вредить.

– Эге! Да ты, старуха, настоящий философ.

– Отчасти, голубчик. Тут я вспомнила, что разбойник говорил мне, что он часто ходит ночью по бульвару Инвалидов.

– Это надо принять к сведению, – подумал Вантюр.

– И я решилась отомстить ему. Какой каналья! Хотел удавить свою мать, которая воспитала его, как принца, и полюбила, как свое родное детище! Дай только мне поправиться.

– Скажи, пожалуйста, – спросил он наконец, – Рокамболь не говорил тебе, что сэр Вильямс умер?

– Говорил.

– Ты знаешь это наверное?

– Разумеется.

– О, если бы это была правда, – прошептал Вантюр, – не Рокамболя боюсь я.

– Ты позволишь, старуха, – спросил он, несколько помолчав, – переночевать здесь у тебя на соломе? Меня выгнали из квартиры, а денег у меня нет ни копейки.

– Пожалуй, ночуй.

– Ты добрая баба, и я отплачу тебе за это. Вантюр улегся на соломе и принялся обдумывать. Затем он прехладнокровно распечатал и прочел два раза кряду письмо графини Артовой, в котором она сообщала герцогу де Салландрера о таинственном происхождении Шато-Мальи и о скором прибытии двух бумаг, которые неоспоримо докажут права де Шато-Мальи на получение руки Концепчьоны де Салландрера.

– Что же это! – прошептал Вантюр, – мы, видно, никогда не кончим вечной борьбы между Баккара и сэром Вильямсом или наследником его Рокамболем.

И затем он решил, что ему всего удобнее начать теперь свою службу в пользу Баккара. На его счастье, он узнал, что герцогу де Шато-Мальи нужен кучер.

– Я говорю по-английски, как сам Джон Буль, – подумал Вантюр, – и жил в кучерах целых десять лет! Сегодня же поступлю в услужение к герцогу и буду править четверкою не только в его парадной карете, но и в свадебной! Мне хочется теперь принять участие в их игре. Как знать? Может быть, я буду в состоянии продать герцогу де Шато-Мальи руку сеньориты Концепчьоны.

Через два дня после свидания герцога де Шато-Мальи с отцом Концепчьоны Цампа вошел утром в спальню своего барина с таким же таинственным видом, как и третьего дня, и запер за собою дверь.

– Что тебе нужно? – спросил его герцог.

Вместо ответа Цампа вынул из кармана письмо и подал его своему барину. На конверте не было никакого адреса.

– К вашему сиятельству, – доложил Цампа. Герцог вскрыл письмо и вздрогнул.

Письмо было написано тем же почерком, которым было написано и письмо, где ему рекомендовали месяц тому назад Цампу.

– Кто принес тебе это письмо?

– Негр.

– Какой негр?

– Сеньориты Концепчьоны.

Герцог прочел письмо. В письме было написано, что Концепчьона любит его от всей души и от всего сердца и хотела бы быть его женой, но что она должна скрывать свою любовь к нему, так как она связана одной клятвой, которая снимется с нее только в день их свадьбы.

«…Кто знает? Может быть, я даже скажу вам, что ваше таинственное происхождение есть не что иное, как выдумка ваша и графини Артовой, и что бумаги, доказывающие это родство, – фальшивые. Уклоняйтесь от прямого ответа, не раздражайтесь, а довольствуйтесь возражением, что вы любите меня и что эта пламенная любовь извиняет и оправдывает ваши действия, насколько бы ни были они достойны порицания.

А главное – ни слова, ни одного намека на это письмо! Сожгите его сейчас же по прочтении. Не старайтесь проникнуть в эту тайну – вам не удастся, вы никогда не угадаете ее. Помните только одно: я люблю вас…»

Мы сказали уже, что письмо было без подписи, но каждая строчка его дышала и говорила о Концепчьоне.

– Странно, странно, – прошептал герцог.

Он несколько раз перечитывал это письмо, стараясь понять его таинственный смысл, – и ничего не добился. Но сердце его трепетало от счастья: Концепчьона любила его!

Герцог сжег письмо и позвонил. Явился Цампа – и опять с письмом, но на этот раз он нес его на подносе.

Герцог сначала не обратил на это внимания и спросил его:

– Ты не знаешь, не сватался ли кто-нибудь к сеньорите де Салландрера, кроме дона Хозе?

Герцог де Шато-Мальи думал, что тайна Концепчьоны могла объясниться только третьим соискателем ее руки, имеющим на нее прямое или косвенное влияние.

Цампа, без всякого сомнения, был подучен Рокамболем, потому что отвечал, не задумываясь:

– Герцогиня не разделяет мнения герцога.

– Относительно чего?

– Относительно непрерывного продолжения их рода и имени.

– А!..

– Она не любила дона Хозе, точно так же, как не любит и ваше сиятельство.

– Следовательно, она, по всей вероятности, покровительствует втайне третьему соискателю руки ее дочери?

– Точно так-с!

– Кто же этот соискатель?

– Я не знаю его имени и никогда не видал. Я знаю только то, что он богат и принадлежит к одному старинному роду.

Герцог начал настаивать и, наконец, Цампа, как бы уступая его требованиям и из привязанности к нему, сообщил, что будто бы герцогиня желает выдать Концепчьону за побочного сына своей сестры маркизы О'Биран.

Из этих полуобъяснений Цампы герцог де Шато-Мальи заключил, что его слуга связан клятвою с Концепчьоной, как та, в свою очередь, была связана клятвою со своею матерью.

– Я, кажется, начинаю смекать, – думал он, – Концепчьона любит меня, но желает казаться только покорною непреклонной воле отца, выходя за меня замуж.

И герцог, удовлетворяясь этими доводами, основанными на темных намеках Цампы, взял с подноса письмо, заклейменное германскими и русскими штемпелями, распечатал его и прочитал:

«Одесса.

Любезный кузен!

Несколько дней назад я писал графине Артовой, уведомляя ее о прибытии курьера.

Теперь сообщаю вам, что этот курьер отправился обратно третьего дня утром, с бумагами, в которых вы так нуждаетесь. Может быть, он будет в Париже раньше моего письма, тогда вы потрудитесь уведомить меня о его прибытии».

Письмо это было подписано полковником де Шато-Мальи.

– Я пошлю это письмо герцогу де Салландрера, – думал герцог, – оно прибавит ему терпения.

Он положил письмо в конверт и, написав герцогу де Салландрера, отослал бумаги с Цампой к нему, приказав подождать ответа.

Вантюр, явившийся к герцогу после отъезда Цампы, был нанят и тотчас же вступил в исполнение своих кучерских обязанностей.

Через час после этого вернулся Цампа и привез герцогу де Шато-Мальи письмо от герцога де Салландрера.

В этом письме герцог приглашал его пожаловать сегодня на семейный обед, прибавляя к этому, что «ему нужно переговорить с ним о многом, а главное, о бумагах, которые должны скоро прийти из Одессы».

После этого Рокамболь отправился к сэру Вильямсу, который в нескольких словах дал ему совет, как держать себя относительно герцога де Салландрера и его дочери, и приказал ему предложить герцогу от имени Фабьена купить у последнего замок, находящийся всего в нескольких шагах от рудников Л. во Франш-Конте, которые хотел купить герцог де Салландрера.

От сэра Вильямса Рокамболь отправился к Фабьену и, сознавшись ему в своих видах на Концепчьону, упросил его продать герцогу де Салландрера его замок Го-Па, находящийся всего в некотором расстоянии от рудников Л.

Фабьен согласился и уполномочил Рокамболя вести переговоры об этом деле.

– Ну, так до свидания, – сказал Рокамболь, – я сейчас же отправляюсь к герцогу как доверенное лицо от тебя.

– Большого успеха, – пожелал ему Фабьен.

Мы не будем следовать за Рокамболем к герцогу де Салландрера, а лучше пойдем за ним двенадцать часов спустя в мастерскую Концепчьоны, куда провел его, по обыкновению, негр. Концепчьона ждала его с невыразимой тоской, а на лице мнимого маркиза выражалась какая-то печальная торжественность.

– Все кончено, – прошептал он, – если вы только не исполните моего совета.

Затем он взял ее за руку и спросил:

– Вы любите меня?

– О, как вы можете спрашивать меня об этом!

– Верите вы мне?

– Верю! Верю!

– Вы должны будете иметь мужество…

– Я буду иметь его.

– Вы должны говорить с вашим отцом.

– Извольте. Я согласна на все.

Затем Рокамболь потребовал от нее, чтобы она сказала герцогу де Салландрера, что она имеет основание предполагать, что герцог де Шато-Мальи обманывает его с помощью графини Артовой и что все это есть не что иное, как выдумки последней.

– Но как же я докажу это? – спросила Концепчьона.

– Вы упросите вашего отца, чтобы он спрятался в вашей уборной, и, когда придет герцог де Шато-Мальи, пригласите его в свою мастерскую и обратитесь к нему с вопросом, как к честному человеку, и скажете ему, что вы не любите его и что ваше сердце принадлежит другому. Добавьте к этому, что знаете про его любовь, которая настолько сильна, что вы можете предполагать, что для достижения вашей руки он даже решился придумать историю о своем таинственном происхождении.

– О, как же я могу сказать это…

– Очень просто. Это необходимо. Он, конечно, смутится от этих слов, и этого будет вполне достаточно, чтобы ваш батюшка усомнился. Вы исполните это?

– Да, – прошептала Концепчьона. Затем Рокамболь переменил разговор.

– Вам, вероятно, известно, – сказал он, – что я виделся сегодня с вашим батюшкой? Зять мой виконт д'Асмолль хочет продать ему свой замок.

– Знаю, папа говорил об этом, он даже желает съездить туда.

– В таком случае устройте, чтобы и вас взяли туда.

– Зачем?

– Не знаю, но у меня есть предчувствие, что это принесет нам счастье.

– Хорошо, я непременно поеду туда.

Рокамболь ушел от Концепчьоны вполне счастливый, одно только отсутствие Вантюра беспокоило его.

Через несколько минут после ухода Рокамболя в кабинет к герцогу де Салландрера вошла Концепчьона.

Она была бледнее обыкновенного, но во взгляде ее проглядывала необыкновенная решимость.

– Здравствуй, мое дитя, – сказал герцог, – ты пришла вполне кстати, так как я только что хотел послать за тобой.

– Я вам нужна?

– Да.

– И мне нужно поговорить с вами, – заметила, садясь, Концепчьона.

– Боже! Какой у тебя торжественный вид! – прошептал герцог, любуясь своей дочерью.

– Да, мне нужно очень серьезно переговорить с вами, папа.

– А! У тебя такой посланнический тон. Концепчьона села.

– Ну-с, позвольте мне узнать, папа, зачем вы желали видеть меня?

– Я хочу поговорить с тобой, мое милое дитя, о замужестве.

Концепчьона вздрогнула.

– И я тоже, папа, хотела поговорить с вами об этом же.

– Я хотел сообщить тебе, что пригласил к обеду герцога де Шато-Мальи.

– А я только что было хотела просить вас об этом. Герцог несколько удивился.

– Я люблю вас больше всего на этом свете, папа, – продолжала Концепчьона, – и всегда буду покорна вашей воле.

Молодая девушка произнесла эти слова с таким волнением, что невольно тронула герцога.

– Боже мой, – прошептал он, – что значат эти слова?

– Батюшка! – продолжала Концепчьона. – Вы истинный дворянин, и мысль ваша передать свое имя человеку, который бы был достоин носить его, – слишком благородна, чтобы я могла делать замечания. Но если Шато-Мальи не докажет вам своего происхождения…

– Он непременно докажет! – перебил герцог. – Прочти вот это письмо, – добавил он и подал дочери письмо русского полковника де Шато-Мальи.

Концепчьона прочитала его и холодно возвратила отцу.

– Это так ясно, – заметил герцог.

– Батюшка!.. Если же Шато-Мальи действительно потомок Салландреров, если бумаги, которые он предъявит, достоверны…

– Ты, кажется, сомневаешься? – Да, папа.

– Ты сходишь с ума.

– Может быть.

– Или и герцог сумасшедший!

– Батюшка, – прошептала Концепчьона горячо, – герцог де Шато-Мальи нагло лжет!

Дон Паец отшатнулся, как бы пораженный этими словами.

– Я не знаю, помешалась ли я. но я знаю только, что графиня Артова – эта потерянная женщина – придумала просто историю бумаг.

– Подобная низость!..

– Я, может быть, докажу ее.

– Ты, Концепчьона?!

– Я, батюшка. Не знаю, предъявит ли Шато-Мальи эти бумаги, но я положительно убеждена, что они фальшивые. Батюшка! На коленях умоляю вас, будьте справедливы!

И Концепчьона опустилась на колени, но герцог мгновенно поднял ее.

– Говори, дитя мое, – сказал он в порыве глубокой нежности, – разве я не твой отец и разве я не люблю тебя?

– Ну, так слушайте же меня, батюшка! У меня есть одна тайна, которую я не могу открыть вам потому, что она не принадлежит мне, но я умоляю вас верить моим словам: герцог де Шато-Мальи бессовестно лжет из одного только честолюбия.

– Следовательно, – продолжал дон Паец, – ты ненавидишь того человека, которого я избрал тебе в мужья?

– Да, если подозрение мое справедливо, нет, если меня обманули. И в таком случае я буду его женою, если вы этого только желаете, папа.

Слова дочери совершенно изменили образ мыслей герцога де Салландрера.

Он на минуту поколебался в своих убеждениях рассказом баронессы Сен-Максенс и странным стечением обстоятельств, когда не получил письма графини Артовой, и в то же время узнал от Шато-Мальи, что рукопись его родственника сгорела. Но теперь перед ним лежало письмо русского полковника, на конверте был штемпель Одессы – и он снова глубоко верил словам герцога де Шато-Мальи.

– Будь осторожна, Концепчьона! – сказал он. – Герцог де Шато-Мальи везде пользуется репутацией честного человека.

– Репутации не всегда бывают справедливы, папа. Голос Концепчьоны звучал так твердо и убедительно, что герцог вскричал:

– Но докажи мне справедливость своих слов!

– Я надеюсь доказать.

– Каким образом?

– Вам известно, что в моей мастерской есть стеклянная дверь в уборную и что из этой уборной есть выход в коридор, на лестницу?

– Знаю, но что же из этого следует?

– Батюшка! Мужчина может лгать самым нахальным образом перед мужчиной, но теряет самообладание в присутствии любимой женщины.

– А герцог любит тебя, мое дитя!

– Положим, что любит.

– И ты должна верить, что его собственное богатство отстраняет всякую мысль об…

– Батюшка, – перебила его Концепчьона, – позвольте вашей дочери предложить вам средство доказать на деле истину ее слов.

– Изволь, дитя мое.

– Пригласите герцога к обеду.

– Я уже пригласил его.

– Сегодня?

– Да.

– Отлично. После обеда я приглашу герцога в мастерскую посмотреть мои картины. Тогда… – Концепчьона несколько приостановилась.

– Что же тогда?

– Вы, папа, войдете через коридор в уборную и спрячетесь там.

– Но подобные увертки недостойны дворянина, мое дитя.

– Ну, в таком случае мне нечего больше делать, – проговорила Концепчьона, – я ничем больше не могу доказать истины моих слов и я согласна выйти замуж за Шато-Мальи.

– В словах молодой девушки звучала такая горечь, такое отчаяние, что герцог невольно растрогался.

– Изволь, – сказал он, – я исполню твое желание.

– Но это еще не все, папа!

– Ну, говори.

– Вы должны дать мне слово, что, как бы необыкновенны ни казались вам мои слова и поступки, вы будете смотреть неподвижно и безмолвно.

– Клянусь тебе, мое дитя!

Тогда Концепчьона почтительно поцеловала руку отца.

– Вы благородны и добры, папа, – продолжала она. Затем она подошла к письменному столу и написала герцогу де Шато-Мальи следующую записку:

«Герцог! Отец сказал мне, что я должна сделаться вашей женой. Мне остается только преклонить голову перед родительской волей, но до этого я прошу вас уделить мне один час для разговора.

Вы обедаете сегодня у нас. После обеда я попрошу вас пожаловать ко мне в мастерскую, – не откажите в моей просьбе.

Готовая к вашим услугам Концепчьона де Салландрера».

Написав эту записку, молодая девушка показала ее своему отцу, а затем велела слуге отнести ее к герцогу де Шато-Мальи.

Вернемся теперь к герцогу де Шато-Мальи, которого, если мы помним, мы оставили в ту минуту, как он удалился в кабинет по возвращении Цампы с приглашением герцога де Салландрера на обед.

Вошел Цампа.

– Что это? Отчего ты ездил так долго?

– Я надеялся, что ваше сиятельство простит меня, но я не виноват, так как меня задержала сама сеньорита Концепчьона.

Герцог слегка покраснел.

– Ты видел ее?

– Точно так, – ответил почтительно Цампа, – и вот она приказала мне передать вам эту записку.

Цампа подал письмо, написанное Рокамболем.

В нем было написано следующее:

«Дела идут быстро. Свидание, о котором я писала вам, мой друг, должно непременно состояться сегодня вечером. Вы обедаете у нас. После стола я попрошу вас к себе в мастерскую. Я люблю вас, я горжусь тем, что буду носить ваше имя. Умоляю вас, не забудьте в точности исполнить все наставления, которые я вам давала в первом письме. Как ни тягостна роль, налагаемая мною на вас по воле судьбы, имейте мужество разыграть ее до конца. Наше будущее зависит от этого!

P.S. Быть может, вы скоро получите от меня очень сухую и официальную записку.

К.»

Герцог задумался.

– Делать нечего, – подумал он, – нужно исполнить ее желание.

Перед отъездом на обед к герцогу де Салландрера он получил от Концепчьоны вторую записку, которая, как мы уже знаем, была написана ею при ее отце.

Ровно в шесть часов герцог де Шато-Мальи явился в отель Салландрера.

– Герцогиня ждет, ваше сиятельство, в гостиной, – доложил ему лакей.

Эти слова несколько смутили герцога де Шато-Мальи. Он считал ее за своего тайного врага и за деятельного агента его соперника, а вследствие этого за самое серьезное препятствие к женитьбе его на Концепчьоне.

Герцогиня сидела одна, когда вошел Шато-Мальи, она приняла его с приветливой улыбкой.

– Мужа еще нет дома, – проговорила она, приглашая его сесть. – Я надеюсь, вы извините его.

Герцог поклонился.

Он был очень удивлен приветливым голосом и ласковым взором герцогини.

«Женщины удивительно умеют притворяться, – подумал он. – Герцогиня ненавидит меня, а между тем принимает меня так дружелюбно».

– Герцог, вероятно, катается? – добавил он вслух.

– Нет, он просто уехал по делам к виконту д'Асмоллю.

– Я тоже знаком с ним.

– Мой муж, – продолжала герцогиня, – возненавидел Испанию после поразивших нас несчастий. Он, кажется, намерен поселиться во Франции, по крайней мере на несколько лет, и вследствие этого хочет купить рудники и железный завод в Л.

– Этот завод, кажется, если я не ошибаюсь, не принадлежит виконту д'Асмоллю.

– Нет, но виконт думает продать свой замок, находящийся недалеко от этого завода.

– А!

– Это очень хорошенькое поместье.

– Так герцог покупает замок Го-Па?

– Да.

На дворе в это время раздался стук подъехавшего экипажа и прервал разговор де Шато-Мальи с герцогиней.

Минут через десять после этого в залу вошел герцог де Салландрера. Он поклонился молодому человеку и только что хотел протянуть ему руку, как дверь в залу отворилась снова и вошла Концепчьона. Вид ее напомнил герцогу утренний разговор между ними и внушил недоверие к де Шато-Мальи.

Концепчьона держала себя холодно и сдержанно. Она едва-едва обратила внимание на гостя, и только одно глубокое убеждение в неподложности получаемых писем могло заставить герцога де Шато-Мальи воображать, что она его любит.

– Ну, что? – спросил дон Паец де Салландрера. – Имеете вы известия из Одессы?

– Нет еще, что меня и заставляет опасаться, не заболел ли дорогою курьер.

– Может быть, – заметил герцог, бросив испытующий взгляд на Шато-Мальи.

Герцог невольно покраснел, так как в это время на него смотрела Концепчьона. «Он смутился, – подумал дон Паец, – неужели же моя дочь права?..»

– Пожалуйте кушать! – доложил в это время лакей. Разговор за обедом касался различных посторонних предметов, и при этом Концепчьона ни разу не взглянула на молодого герцога, но, выходя из-за стола, она сказала ему:

– Вы, кажется, охотник до живописи, герцог? Голос молодой девушки несколько дрожал, и герцог де

Шато-Мальи поспешил предупредить ее.

– Очень люблю, сеньорита, – сказал он, – и буду счастлив, если вы позволите мне взглянуть на редкости вашей мастерской.

– В таком случае, – продолжала Концепчьона, все больше и больше смущаясь, – пройдемте туда; папа имеет привычку курить после обеда, и мы не будем ему мешать…

Герцог де Салландрера кивнул головой в знак своего согласия, и Шато-Мальи подал руку молодой девушке.

Концепчьона бросила на отца значительный взгляд и вышла из комнаты.

– Прежде всего, – сказала она, поднимаясь во второй этаж, – я вам покажу две очаровательные картины Сурбарана. Они находятся в моем будуаре… а потом мы пройдем в мастерскую.

– Я к вашим услугам, – ответил герцог, не подозревая, что Концепчьона действовала таким образом только для того, чтобы дать своему отцу время спрятаться в уборной.

Войдя в мастерскую, она посадила герцога рядом с собой. Молодая девушка была бледна и взволнованна, но ее поддерживала любовь к мнимому маркизу де Шамери.

– Вы получили мою записку, сеньор? – спросила она слегка дрожащим голосом.

– Получил, сеньорита.

– Послушайте, герцог, вы в самом деле любите меня?

– Клянусь честью, сеньорита.

– А если… я не люблю вас?

– Я буду надеяться, что вы когда-нибудь полюбите меня.

Концепчьона презрительно пожала плечами.

– Я верю, что вы любите меня, герцог, – проговорила она, – и ваша любовь извиняет в моих глазах ваши странные поступки.

– Действительно странные, – прошептал герцог де Шато-Мальи.

– Так признайтесь же, что ваша любовь… ко мне… довела вас до низкого обмана… что вы придумали эту историю о бумагах, о родословной… о таинственном происхождении…

В этот момент в уборной послышался какой-то звук. Концепчьона побледнела. Герцог де Шато-Мальи слышал этот шум и не мог больше сомневаться, что в уборной кто-то спрятан. Но он все-таки сделал вид, что не заметил ничего, и продолжал очень спокойно:

– Позвольте мне, сеньорита, не отвечать на ваш вопрос, хотя если бы даже и было так…

– Говорите, герцог, говорите!.. Ради самого Бога!..

– Это только могло бы доказывать мою беспредельную любовь к вам…

– Как! Следовательно, вы соглашаетесь с тем, что эта история…

– Я ни с чем не соглашаюсь, сеньорита.

– Придуманная вами с графиней Артовой…

– Погодите! – перебил ее герцог.

– Милостивый государь! – проговорила холодно Концепчьона. – Можете ли вы поклясться мне?

– Смотря в чем?

– Поклянитесь мне честью дворянина, что вы твердо убеждены в том, что происходите из фамилии Салландрера.

Герцог, повинуясь слепо предписаниям письма, колебался с минуту и, наконец, ответил:

– Я не могу дать вам этой клятвы.

Тогда Концепчьона поднялась с достоинством со своего места.

– Милостивый государь, – сказала она, – этого слишком достаточно для меня, я еще не ваша жена, я здесь у себя и потому покорнейше прошу вас выйти сию же минуту отсюда.

И при этом она указала ему на дверь.

У герцога потемнело в глазах. Он встал, поклонился и вышел из комнаты, сказав:

– Прощайте, сеньорита, я люблю вас и, с Божией помощью, надеюсь, что вы будете моей женой.

Сойдя в бельэтаж, он хотел пройти в гостиную, но один из лакеев сказал ему:

– Ее сиятельство герцогиня не совсем здорова и изволили уйти к себе.

– Хорошо… Я пройду к герцогу.

– Герцог изволили уехать.

– Уехал?

– Точно так-с!

– Странно!..

– За ним прислали-с от испанского генерала С, который сильно заболел.

Это последнее сообщение показалось герцогу де Шато-Мальи настолько уважительной причиной, что он не настаивал и уехал.

В это время Концепчьона подбежала к двери уборной и отворила ее. Из уборной вышел герцог де Салландрера. Он был бледен.

– Ну, папа, вы все слышали? – спросила Концепчьона.

– Все.

– А видели вы его лицо?

– Видел.

– Верите вы ему теперь?

– Нет.

– Так вот за кого вы хотели выдать меня. Герцог молчал, он стоял неподвижно и как бы не чувствовал ничего… Потом он вдруг вздохнул и, ударив себя по лбу, прошептал:

– Стало быть, все кончилось, и фамилия Салландрера пресеклась навсегда.

Концепчьона не отвечала. Она поняла, что отец решил уже не выдавать ее за герцога де Шато-Мальи.

– О, мой род! Мой великий, благородный род! – проговорил герцог разбитым голосом. – Да, я его последний представитель. – И дон Паец де Салландрера закрыл свое лицо руками.

Концепчьона видела, как из его глаз брызнули слезы. Она кинулась ему на шею и стала его целовать.

– Папа! – шептала она. – Милый мой, дорогой папа… я люблю вас. – И при этом она чуть не высказала своей тайны и не открыла ему своей души. Но какое-то тайное чувство и голос заставили ее умолчать об этом и не упоминать имени маркиза де Шамери.

– Дитя мое! – сказал ей тогда герцог де Салландрера. – Судьба как будто нарочно расстраивает все мои планы. Я хотел выдать тебя сперва за дона Педро, затем за дона Хозе и, наконец, за герцога де Шато-Мальи; первые двое умерли, а последний – негодяй, недостойный тебя. Теперь, мое дитя, я даю тебе полную свободу выбирать себе мужа, какого хочешь… Я уверен, что ты выберешь человека с хорошим именем и вполне благородным сердцем.

* * *

В эту самую минуту на дворе послышался лошадиный топот, и почти вслед за этим в уборную вошел негр Концепчьоны.

– Что? – спросил его герцог де Салландрера.

– Письмо от герцога де Шато-Мальи.

И в это время вошел Цампа. По расстроенному лицу герцога и по взгляду, брошенному на него Концепчьоной, португалец сразу догадался, что комедия разыгралась с полным успехом. Цампа низко поклонился герцогу и подал ему письмо. Герцог презрительно улыбнулся, распечатал его и прочитал.

– Ага! – сказал он. – Герцог понимает, что подвинулся уже очень далеко, и приготовляет уже отказ от ожидаемых титулов.

Затем он подал письмо своей дочери. Концепчьона, прочитав его, пожала плечами, а герцог, сев к столу, написал несколько строк и отдал записку Цампе.

– Цампа, – сказал он, – тебе, право, следовало поступить ко мне, а не служить у герцога де Шато-Мальи.

– Прикажите только, ваше сиятельство! – ответил португалец. – Вам хорошо известно, что я принадлежу вам телом и душою, как и покойному дону Хозе.

И Цампа ушел, унося с собой ответ герцога де Салландрера. Спускаясь с лестницы, он пробормотал себе под нос:

– Статья в «Судебной газете», кажется, положительно не обратила на себя внимания публики.

Чтобы объяснить читателю эти слова, мы должны воротиться несколько назад, в отель герцога де Шато-Мальи.

В то время как сам герцог обедал у своего будущего тестя, Цампа сидел, развалясь в кресле, в кабинете и преважно курил сигару.

– Как подумаешь, – рассуждал он, смеясь, – что мой бедный барин в настоящую минуту губит навсегда возможность для себя когда-нибудь жениться на сеньорите Концепчьоне, то становится даже как-то смешно.

В эту минуту в дверь комнаты, где он сидел, постучали.

– Кто там? – спросил Цампа, не изменяя своего положения.

– Я, – ответил детский голосок.

– Кто я?

– Сорви-голова.

– Входи.

В комнату вошел грум, ростом в три с половиной фута.

Герцог любил его за решительность и удивительную смелость, а потому и назвал его Сорви-головой. Этот Сорви-голова ездил на самых неукротимых лошадях и замечательно ловко и искусно умел усмирять их, да и вообще обладал множеством достоинств, снискавших ему уважение его господина.

Цампа же, исправляющий должность камердинера герцога де Шато-Мальи, пользовался всеобщим уважением среди прислуги герцога и взял Сорви-голову под свое покровительство.

– Что тебе нужно, барин? – спросил он веселым тоном.

– Извините, что я побеспокоил вас, – ответил ему Сорви-голова, – но вас спрашивает какой-то человек.

Цампа велел ему провести этого господина к себе. Сорви-голова поспешил исполнить это приказание и через несколько минут после этого ввел в комнату, где сидел Цампа, Рокамболя, отлично загримированного.

Рокамболь передал Цампе номер «Судебной газеты», где описывалось убийство курьера, посланного графиней Артовой, и приказал ему передать заметку, под каким-нибудь благовидным предлогом, герцогу де Шато-Мальи, наблюдая в то же время, что произойдет с ним при чтении этой газеты.

Когда через час после ухода Рокамболя герцог де Шато-Мальи вошел в свой кабинет, то он застал в нем Цампу, державшего в руках «Судебную газету».

– Что это? – спросил его герцог.

– Газета, которую я нарочно купил для вашего сиятельства, – ответил Цампа.

– К чему?

– В ней находится описание убийства между Мелуном и Парижем – в Сенарском лесу – одного курьера, приметами очень похожего на того курьера, которого ждет ваше сиятельство.

Герцог вздрогнул всем телом и выхватил газету из рук Цампы. В «Судебной газете» было подробное описание того, что в Сенарском лесу был найден в известковой печи обезображенный труп какого-то человека, который очень походит на одного курьера, проезжавшего за два дня до этого убийства через Льесен.

Герцог де Шато-Мальи, прочитав это, написал письмо к герцогу де Салландрера и, известив его, что курьер, которого он так долго ожидал, кажется, убит, немедленно собрался в дорогу и поехал в сопровождении Вантюра в Льесен, заехав предварительно в отель графини Артовой и разузнав у швейцара подробно обо всех приметах посланного графиней курьера.

Ровно в час ночи он был уже в Льесене. В окнах трактира, к которому он подъехал, светился еще огонь. При стуке колес его кареты ворота растворились, и сам трактирщик поспешил навстречу приезжим гостям.

Герцог де Шато-Мальи вошел в комнаты и спросил у трактирщика про убийство курьера.

– Его труп обезображен известью, – ответил трактирщик, – но мне кажется, что это проезжавший здесь за несколько времени перед убийством курьер.

– А вы видели его?

– Да… он был высокого роста, здоровенный мужчина.

– Откуда он ехал?

– Из России.

– Где теперь его труп?

– Здесь… но до сих пор еще никто не являлся сюда для удостоверения его личности.

– Где же он лежит?

– В конце деревни, на сеновале.

– Вы можете проводить меня туда?

– Разве вы изволили знать этого курьера?

– Я и посылал его в Россию.

Трактирщик поспешил зажечь фонарь и пошел вперед указывать дорогу. Герцог последовал за ним.

На сеновале, отдаленном от всякого жилья и освещенном только одним фонарем, лежало мертвое тело. Руки, грудь, живот и лицо убитого были совершенно обезображены от воздействия извести.

В дверях стоял жандарм.

Трактирщик поспешил объяснить ему, что заставило герцога де Шато-Мальи заинтересоваться убитым. При имени герцога жандарм почтительно поклонился ему.

Герцог преодолел свое отвращение и наклонился, чтобы рассмотреть хорошенько правую ногу убитого, на которой, по словам швейцара отеля графини Артовой, должен был находиться особенный знак. Трактирщик светил ему, а Вантюр прехладнокровно стоял сзади них.

Но вдруг герцог вскрикнул и отшатнулся. На ноге убитого курьера был именно тот знак, о котором ему говорил швейцар, теперь уже нельзя было больше сомневаться – перед ним находилось мертвое тело курьера.

Были ли украдены у него бумаги или их уничтожили? – вот что раньше всего промелькнуло в голове герцога, но Вантюр не дал ему времени решить этот вопрос: он очень хладнокровно приподнял мертвое тело, внимательно осмотрел треугольную рану и сказал герцогу по-английски:

– Я знаю, каким орудием нанесена рана.

При этих словах герцог вздрогнул и хотел было что-то спросить у Вантюра, но тот предупредил его и шепнул ему:

– Пожалуйста, не говорите ничего больше при этих людях!..

– Это мой курьер! – сказал тогда герцог жандарму и трактирщику. – Я узнал его вот по этой примете. – И при этом он указал на знак, бывший на ноге у трупа. – И его можно похоронить сегодня же…

– Это дело уже судьи, а не мое, – возразил ему на это жандарм.

Герцог сошел с сеновала и направился к трактиру. К нему подошел Вантюр и фамильярно сказал:

– Ваше сиятельство! Пишите теперь ваши показания, а я покуда заложу лошадей.

Герцог был поражен этим тоном и пристально посмотрел на своего кучера. Но Вантюр выдержал этот взгляд.

– Откажите мне, – сказал он, – если я рассердил вас, но, может быть, ваше сиятельство, не раскаетесь, если позволите мне забыть на минуту мое низкое звание и поговорить с вами попросту – прямо начистоту.

– Говори.

– О, не здесь!

– Отчего же?

– Длинная история.

Удивление герцога возрастало все больше и больше.

– Я узнал убийцу по форме раны, – продолжал Вантюр равнодушно, – и вы увидите, ошибаюсь ли я… Но только, ради Бога, подождите, пока мы отправимся.

– Хорошо.

Возвратясь в трактир, герцог написал мировому судье заявление, что он признал в убитом своего курьера, и при этом добавил, что убийца его, вероятно, или уничтожил или похитил у убитого бумажник, в котором должны были находиться бумаги, посланные из Одессы в Париж отставным русским полковником де Шато-Мальи герцогу де Шато-Мальи, имеющему жительство на площади Бово в собственном доме.

Затем он изложил все подробности этого дела и через четверть часа уже выехал из трактира.

– Позвольте мне править, ваше сиятельство, – заметил Вантюр, как только лошади тронулись с места.

Фраза эта, произнесенная на чистом парижском наречии, очень удивила герцога, но прежде чем он успел что-нибудь ответить, Вантюр добавил:

– То, что я должен передать вашему сиятельству, может взволновать вас, а в такую темную ночь, право, опасно править горячими лошадьми, если только кучер взволнован и развлекается.

– Взволнован?.. Я?..

– Точно так-с, так как это должно случиться с вами сейчас же, – ответил Вантюр, взяв из рук герцога вожжи.

– Вы, вероятно, изволили уже заметить, что я говорю по-французски как настоящий парижанин?

Герцог невольно вздрогнул.

– О, не бойтесь, ваше сиятельство, хотя мы и едем теперь через Сенарский лес, но будьте уверены, что я не имею ни малейшего намерения ни убивать, ни грабить вас и что мною руководили важные причины поступить к вам в качестве английского кучера.

Удивление герцога было так велико, что он не мог выговорить ни слова.

– Хотя вы мне ровно ничего не говорили, – продолжал Вантюр, – и несмотря на то, что я нахожусь у вас в услужении только пятнадцать часов, мне известна половина ваших дел.

– Вам?! – вскричал герцог.

– Вы влюблены в сеньориту Концепчьону де Салландрера…

– Что-о?

Но Вантюр нисколько не смутился тем тоном, которым были сказаны эти слова, и продолжал спокойно:

– Имейте в виду, ваше сиятельство, что теперь уже три часа ночи, что мы едем по пустынной дороге, и, следовательно, никто не услышит, что вы так фамильярно разговариваете со своим кучером. Мне хорошо известно ваше настоящее положение, и, позволяя себе говорить с вами таким образом, я, может быть, имею в своих руках все средства вывести вас из затруднений.

– Посмотрим! – заметил герцог, невольно подчиняясь словам Вантюра.

– Забудьте на несколько минут, что я ваш кучер, – продолжал Вантюр, – и поговорим свободно.

– Хорошо.

– Вы влюблены в сеньориту де Салландрера.

– Правда.

– В прошлом году графиня Артова, некогда известная под именем Баккара…

– Как! Вы и это знаете?..

– О! Я знаю еще и не то! Итак, графиня делала за вас предложение….

– Положим, что и это правда.

– Вам тогда отказали… Но потом графиня Артова познакомилась с вашим родственником в Одессе; он рассказал ей историю, по которой оказывается, что вы прямой потомок герцогов де Салландрера.

– Но как вы могли узнать все это? – спросил герцог, приходя окончательно в недоумение.

– Через письмо графини Артовой, посланное герцогу де Салландрера в Испанию.

– Вы видели это письмо?

– Видел.

– Но ведь герцог не получил его.

– Вот потому-то я и читал его.

– Но где же и у кого?

Вантюр ударил кнутом по лошади и отвечал:

– Это письмо теперь у меня в кармане.

– У вас?

– Да.

– Но кто же вы?

– Тот, кто, по всей вероятности, спасет вас от большой беды, ваше сиятельство; есть люди, которых вы и не знаете, но которые не хотят, чтобы вы женились на сеньорите де Салландрера… Вы не знаете их?

– А вы?

– Может быть, и знаю.

– Кто же они?

– Извините меня, ваше сиятельство, пока я не могу сказать вам этого, но вы узнаете все со временем. Мне кажется, что будет вполне достаточно, если я скажу вам, что они перехватили письмо графини Артовой к герцогу де Салландрера и убили вашего курьера, чтобы похитить у него бумаги, которые вы ждали.

– Следовательно, вы знаете, кто они?

– Конечно.

– И вы поступили ко мне?

– Для того, чтобы вывести их на чистую воду, ваше сиятельство.

– Но что же руководит теперь вами? Ведь вы меня почти совсем не знаете…

– Позвольте, герцог, но я знал хорошо одного из ваших приятелей, которого вы очень часто видели при жизни вашего покойного дядюшки.

Герцог опять вздрогнул.

– Его звали сэр Артур Коллинс, – добавил совершенно спокойно Вантюр.

На лбу у герцога выступили капли холодного пота. Он вспомнил об Эрмине Роше и о той низкой роли, которую заставлял его играть с нею этот загадочный для него англичанин.

– Ваше сиятельство, – продолжал Вантюр, – позвольте мне сегодня не упоминать больше о своей личности; это, во-первых, для вас совершенно бесполезно, а во-вторых, может даже повредить вашим интересам… Это я получил поручение перехватить письмо графини Артовой.

– А, так это было дело ваших рук…

– Но когда я прочел его и узнал, в чем дело, то я тотчас же перешел с неприятельской стороны на вашу!

– Но с какою же целью?

– О, мне нечего скрывать – с целью составить себе состояние.

Презрительная улыбка показалась на губах герцога, но так как ночь была темная, то Вантюр не видел, а скорее угадал эту улыбку.

– Что ж такого! – сказал он. – Ведь у всякого своя профессия; а мои делишки, кстати, несколько запутанны…

– Объяснитесь прямо…

– Без моего вмешательства, ваше сиятельство, вас провели бы отличнейшим образом, и вы никогда бы не узнали, кто расстроил ваш брак с сеньоритой

Концепчьоной; а теперь, если только вы последуете моим советам и уполномочите меня, ваши бумаги будут найдены, и брак, конечно, совершится.

– Вы обещаете?

– Да… Я вообще берусь только за надежные дела.

– Хорошо, какая же сумма нужна вам?

– Позвольте, прежде чем говорить о деньгах, я должен взять одно обещание с вашего сиятельства.

– В чем оно заключается?

– В том, чтобы ни одна душа не знала о том, что произошло между нами, и чтобы вы позволили мне остаться у вас кучером.

– Хорошо.

– Вы даете мне в этом ваше слово?

– Да.

– И будете следовать моим советам?

– Да.

– И не будете выспрашивать меня?

– Нет.

– Ну! Теперь можно поговорить и о деньгах?

– Сколько же вы хотите получить?

– Гм… Гм!.. Мне теперь пятьдесят шесть лет, а работать я не люблю, кстати, я всегда мечтал о двадцати пяти тысячах ливров дохода под старость.

– То есть вы хотите получить пятьсот тысяч франков?

– Совершенно верно, но если это вам кажется дорого, так позвольте заметить вашему сиятельству, что я не прошу ничего вперед.

– Как же это?

– Только в самый день вашего брака с сеньоритой де Салландрера вы подпишете мне двадцать пять тысяч ливров дохода.

– Хорошо, но только вы должны отыскать мне пропавшие бумаги…

– Отыщу.

– И отнять у моих врагов всякую возможность вредить мне.

– О! В этом, ваше сиятельство, вы можете положиться вполне на меня.

– Что же вы станете делать?

Вантюр несколько подумал, прежде чем ответить.

– Предоставьте мне действовать, – сказал он наконец, – и не выспрашивайте меня, если только желаете, чтобы дело пошло как следует.

– Пожалуй, но мне хотелось бы узнать, много ли нужно времени, чтобы дела шли хорошо.

– Этого я положительно не могу сказать вашему сиятельству.

– Ну, а все-таки?

– Может быть, больше, а может быть, и меньше недели.

Герцог де Шато-Мальи призадумался.

На рассвете они подъехали к Шарантонскому мосту.

– Вот, – сказал Вантюр, – пять лет тому назад в эту самую реку была брошена одна из особ, желающих во что бы то ни стало расстроить ваш брак с сеньоритой Концепчьоной.

– И эта особа не утонула?

– Нет. Это был молодой человек, у которого достало присутствия духа распороть мешок ножом, вылезти из него и приплыть к ивняку, за который он и уцепился. Видите, ваше сиятельство, что с такими опасными людьми нужно действовать осторожно.

Немного спустя после этого они въехали в Париж.

Все спало еще в отеле Шато-Мальи, когда воротился домой герцог. Он не хотел будить прислугу и спросил только у швейцара, воротился ли его камердинер.

Слезая с козел, Вантюр шепнул герцогу:

– Не доверяйте никому из вашей прислуги.

– Даже камердинеру? – спросил герцог.

– Ему больше, чем кому-нибудь, мне что-то очень не нравится его рожа.

– Хорошо, – пробормотал герцог, и в его голове промелькнуло подозрение.

Герцог вошел в спальню на цыпочках, чтобы не разбудить Цампу.

Он чувствовал потребность остаться одному и обдумать слова нового кучера. Комната была освещена первыми лучами солнца, и герцог увидел лежавшее на столе письмо с широкой печатью и гербом герцога де Салландрера.

Шато-Мальи быстро сломал печать и, пробежав письмо глазами, мгновенно побледнел, зашатался и выронил его из рук.

Герцог де Салландрера писал:

«Герцог, одно непредвиденное обстоятельство вынуждает меня предпринять небольшое путешествие, а мою жену и дочь отказаться от затеянных нами планов с замужеством нашей дочери.

Прошу вас не настаивать больше на этом предмете и верить уважению к вам герцога де Салландрера».

Это был формальный, короткий и чрезвычайно вежливый отказ.

Герцогу де Шато-Мальи показалось, что земля расходится под его ногами, однако он не вскрикнул и не свалился с ног, так как в его голове быстрее молнии промелькнула надежда. Эта надежда покоилась на Ван-тюре, и присутствие духа мгновенно возвратилось к нему.

Он поднял с пола письмо и конверт и, выйдя на цыпочках из спальни, пошел в конюшню. Вантюр ворчал здесь на неуклюжего конюха, который в эту минуту чистил только что воротившихся лошадей. Приметив необыкновенную бледность герцога, Вантюр тотчас же догадался, что его барин получил дурные вести. По знаку герцога он вышел из конюшни и при этом сказал конюху:

– Жан, вы совершенно не знаете своего дела и чистите чистокровных лошадей, как каких-нибудь кляч. Вы можете искать себе другое место, так как я отказываю вам.

– Как угодно! – ответил нахально конюх, не приметив герцога.

Войдя в стойло к своей любимой лошади, герцог подозвал к себе Вантюра и подал ему письмо.

– Ваше сиятельство! – прошептал Вантюр, прочитав письмо. – Это, конечно, настоящий отказ, но не беспокойтесь… Дело поправится.

– Но ведь это просто неслыханная вещь, – возразил герцог. – Что же могли наговорить на меня герцогу де Салландрера?..

– Они сделали свое дело, как мы сделаем свое. Кто принес вам это письмо?

– Вероятно, мой камердинер.

– Цампа?

– Да, вчера – после нашего отъезда.

– Ну, в таком случае ясно, что ваш камердинер обманывает вас.

– Цампа?

– Да.

– Из чего же вы это заключили?

– Взгляните хорошенько на печать. Герб несколько стерт…

– Действительно.

– Письмо запечатано повторно, чрезвычайно искусно и ловко, так что только знаток может заметить это.

– Следовательно, Цампа меня обманывает?

– Без всякого сомнения, ваше сиятельство.

– Ради кого же?

– Почем я знаю!? Всего вероятнее, что ради ваших тайных врагов, которые перехватывают письма графини Артовой и крадут бумаги у ваших курьеров… Но они, наверное, не знали бы ни о переписке графини с герцогом де Салландрера, ни о курьере, отправленном в Одессу, если бы не сообщал им этого кто-нибудь из ваших приближенных.

– Совершенно справедливо.

Тут герцогу припомнилась сгоревшая рукопись, и он не мог больше сомневаться, что Цампа с намерением поджег комнату.

– Я тотчас же прогоню этого негодяя! – сказал он в порыве негодования.

– Не делайте этого ни под каким видом! – возразил Вантюр.

– Отчего?

– Потому что он может быть полезен вам.

– Полезен… такой негодяй? Вантюр улыбнулся.

– Если бы ваше сиятельство, – сказал он, – пожили подобно мне с мошенниками, так вы бы узнали, какую пользу можно извлечь из тайного врага.

– Делайте, что хотите, – проговорил герцог.

– Извините, ваше сиятельство, но вы будете делать то, что я вам скажу.

– Хорошо, говорите.

– Идите в спальню и ложитесь в постель. Когда войдет камердинер, то притворитесь, что вы в сильном отчаянии.

– А потом?

– Больше ничего. Я беру на себя Цампу.

– Должен ли я писать герцогу де Салландрера?

– Нет.

– Но ведь он уезжает?

– Пусть едет!

– Я не понимаю…

– И не нужно, – ответил дерзко Вантюр, сознавая, что становится необходимым герцогу. – Я знаю, что нужно делать. Притом же вашему сиятельству небезызвестно, что мне будет очень выгодно, если вы женитесь на сеньорите Концепчьоне.

– Совершенно справедливо, – заметил герцог, начиная глубоко и слепо верить в своего помощника, который явился к нему так неожиданно.

Он ушел из конюшни вместе с Вантюрем. Через несколько минут туда пришел Цампа и, подойдя к конюху, таинственно подмигнул ему.

– Ну что? – спросил он.

– Дело сделано, – ответил конюх.

– Тебе отказали?

– Наотрез.

– Очень хорошо. Я поговорю о тебе с герцогом, и он опять возьмет тебя через неделю! Вот твои десять луидоров.

Конюх положил деньги в карман и, посмотрев на Цампу, спросил:

– На кой черт обещали вы мне десять луидоров?

– Я хочу поставить на твое место своего родственника.

– А! Ну а если он не сойдет с него через неделю?

– Сойдет, так как его сделают кучером вместо англичанина, которому откажут.

Конюх вполне удовольствовался этим объяснением и отвесил Цампе низкий поклон.

Почти в это самое время Рокамболь сидел у сэра Вильямса и рассказывал ему о своем свидании с Концепчьоной и о сцене, происшедшей между молодой девушкой и герцогом де Шато-Мальи в присутствии ее отца, спрятанного в уборной.

«Следовательно, Шато-Мальи положительно пропал?» – написал Вильямс на доске.

– Окончательно, чему доказательством служит письмо, написанное вчера вечером герцогом де Салландрера.

«А Концепчьона уверена, что отец повезет ее во Франш-Конте?»

– Еще бы, вот его письмо к моему вселюбезнейшему и глупейшему зятю Фабьену.

И Рокамболь прочитал следующее послание:

«Любезный виконт!

Вчера я не смог сказать вам утвердительно, когда я поеду осмотреть ваш замок в Франш-Конте, который нравится мне во всех отношениях.

Но теперь я могу свободно располагать собою, а моя жена и дочь будут в восторге, если ваша супруга поедет с нами».

– Ну, что по-твоему? – спросил хвастливо Рокамболь.

Вместо ответа сэр Вильямс написал: «Ты виделся с Фабьеном?»

– Только что.

«Что же он сказал тебе?»

– Он и Бланш готовы ехать хоть завтра. Оба они принимают во мне слишком большое участие.

«Фабьен писал герцогу?» – появилось на доске.

– Писал.

«Когда ты увидишься с Концепчьоной?»

– Сегодня вечером.

Сэр Вильямс на минуту задумался и потом написал. «О Вантюре все еще ничего не слышно?»

– Ничего. И это-то меня сильно тревожит.

«Так же, как и меня… Он уже раз обманул нас, так, пожалуй, обманет и еще раз».

– Немудрено…

«К счастью, ему будет очень трудно догадаться о наших делах… Баккара в отъезде».

– Правда.

«Но на всякий случай нам все-таки нужно покончить с герцогом».

Рокамболь вздрогнул.

– А! – пробормотал он, – я все-таки надеюсь, что ты сообщишь мне свои планы, так как ты не хочешь, чтобы я ехал с Фабьеном, а настаиваешь, чтобы я завтра же поступил конюхом в Шато-Мальи.

«Правда».

– Но отчего же это?

«Оттого, что ты такой большой ветреник, которому можно доверить какой-либо план только при самом его исполнении».

– Спасибо за доверие!

«Сегодня отдохни, как истый джентльмен, который может сорить деньгами. Отправляйся завтракать к своей сестрице».

– Ладно, а потом? «Поезжай покататься».

– Затем?

«В клуб, играть в карты».

– Но ты, кажется, смеешься надо мной, дядя? «После обеда зайди ко мне, и я объясню тебе, зачем герцогу де Шато-Мальи нужен конюх… до свидания!»

– Прощай, дядя!

Рокамболь пожал от всего сердца руку своего безобразного ментора и ушел к виконтессе д'Асмолль, которая сидела в это время за завтраком.

– Можно задать тебе маленький вопрос? – спросил его Фабьен, когда Рокамболь сел за стол.

– Конечно.

– Ты, кажется, желал, чтобы я продал замок Го-Па герцогу де Салландрера?

– Да.

– А теперь желаешь, чтобы мы ехали туда же, чтобы принять герцога?

– Да.

– Собственно потому, что с ним едет Концепчьона?

– Разумеется.

– Так почему же ты не едешь с нами?

– Я приеду после вас дней через пять.

– Все это очень странно!

– Нисколько. В мое отсутствие вы успеете поговорить обо мне.

Виконтесса поняла его и улыбнулась.

– Брат – большой дипломат, – проговорила она, – он назначает вас своим посланником.

Рокамболь в точности выполнил программу сэра Вильямса, то есть катался в Булонском лесу, обедал дома и затем снова вечером был у своего ментора.

В этот самый вечер, часов в одиннадцать, по бульвару Инвалидов шел тряпичник с корзинкой за спиной и фонарем в руке.

– Никто не может вообразить, – ворчал он про себя, – как полезно людям моей категории ходить часто по театрам, где можно поучиться вдоволь. Если бы я не видел Фредерика-Леметра в роли тряпичника, то, конечно, не сумел бы составить себе этот приличествующий настоящему случаю костюм. Теперь же я – самый безукоризненный артист в лохмотьях.

И тряпичник окинул самодовольным взглядом свои лохмотья.

Благодаря этому костюму Вантюру удалось увидать, как в полночь в сад герцога де Салландрера прошел какой-то ливрейный лакей и через час вышел оттуда обратно в сопровождении негра Концепчьоны.

Лакей протянул руку негру и сказал: «Вот, возьмите себе». – «Покорно благодарю, господин маркиз», – ответил негр с почтительным поклоном.

Калитка опять затворилась, и лакей, выйдя на бульвар, споткнулся о Вантюра.

– Пьяница! – проворчал он, продолжая свой путь.

– Черт бы тебя побрал! – прошептал Вантюр, приподымаясь. – На этот раз ты не потрудился, любезный, переменить свой голос, и я узнал его. А! Ты лакей, ты изволишь ходить по ночам через калитки и тебя величают маркизом. Черт бы тебя побрал!

Вантюр встал, вскинул на плечи корзинку и зажег фонарь.

Рокамболь продолжал свой путь к набережной. Но у Вантюра были хорошие ноги, и он шел за ним невдалеке.

На Сюренской улице тряпичник значительно приблизился к Рокамболю, который очень скоро скрылся в воротах одного дома.

– Ладно! – сказал Вантюр. – Я знаю теперь, где ты живешь, если только ты являешься сюда за тем, чтобы переменить одежду. Но я и это узнаю.

Вантюр опять погасил огонь и сел в углублении между двумя домами.

Было уже два часа ночи. Вантюр смотрел на фасад дома.

– Если квартира твоя выходит на улицу, то я увижу в окнах свет, – сказал он про себя.

И действительно, минуты через три в окнах мезонина засветился огонек; он был виден в продолжение часа, а затем опять погас.

Вантюр по-прежнему ждал на своем обсервационном посту.

– Или ты живешь тут, – думал он, – или же приходишь сюда менять свой костюм. В первом случае ты ляжешь спать, во втором, конечно, не замедлишь уйти. Подожду еще…

Но его ожидания были совершенно напрасны, так как он не знал, что в доме есть два выхода, и, смотря на первый из них, он не приметил, как из второго выхода вышел мужчина в плаще, сел в купе и уехал.

Вантюр ждал еще около часа и, наконец, пробормотал:

– Все равно! Теперь я знаю, как мне быть. Господин маркиз, наверное, живет здесь, и завтра вечером мы попробуем поискать бумаги, которые он, конечно, не сжег. Рокамболь не такой человек, чтобы уничтожать бумажки, стоящие дороже золота.

И затем он медленно пошел.

На следующий день в восемь часов утра на Сюренскую улицу пришел какой-то комиссионер в синей куртке и рыжем парике. Это был не кто иной, как переодетый Вантюр. Он вошел в дворницкую и с самым глупым и добродушным видом спросил привратника, где квартира господина маркиза.

Привратник, читавший в это время газету, поднял голову, осмотрел комиссионера с головы до ног и с удивлением ответил:

– Маркиз? Какой маркиз?

– Ах, я, право, не знаю его имени, – заметил наивно Вантюр, – на углу улицы Маделен какая-то дамочка подала мне это письмо, сказав, что вам известна квартира.

– Здесь нет никакого маркиза.

При этом ответе Вантюр несколько отступил.

– Это такой высокий белокурый молодой человек, живущий в мезонине, – сказал он.

– На улицу или во двор?

– На улицу.

– Следовательно, вы говорите про господина Фридерика, но ведь он совсем не маркиз.

Вантюр глупо улыбнулся.

– О, – сказал он, – господин Фридерик, вероятно, называет себя маркизом для того только, чтобы приманить к себе эту дамочку.

– Это может быть…

– Ну, так как же? Дома этот барин?

– Нет… Он уехал на целую неделю и не больше, как с час тому назад.

Вантюр поклонился и ушел, пытливо взглянув на привратника, как бы желая прочесть на его физиономии, правду ли он говорит. Но в то же время он увидел другие ворота и сразу понял все.

– Ну, болван же я, – подумал он. – Теперь ясно как божий день, что мой маркиз вошел в одни ворота, а вышел в другие. Его-то я и видел, когда он садился передо мной в купе… О-го! Рокамболь, по-видимому, делает свое дело; у него есть купе, и он ходит по ночам в отель Салландрера…

Затем он отправился в пассаж Солнца на Пепиньерской улице, где находилось несколько меблированных квартир для ремесленников, уличных комиссионеров и прочего подобного люда. Войдя в дворницкую одного из подобных домов, Вантюр снял с гвоздя ключ и, поднявшись на шестой этаж, вошел в маленькую комнатку. «Никто не поверит, – пробормотал он, запирая за собой дверь, – что здесь живет человек, у которого найдется несколько тысяч франков и который рассчитывает в самом непродолжительном времени получить двадцать пять тысяч ливров годового дохода».

Сказав это, Вантюр разделся. Затем он вынул из чемодана синий сюртук, черные панталоны, красный жилет и надел их на себя. Преобразившись таким образом из уличного комиссионера в мелкого лавочника, он вышел по другой лестнице на улицу и сел в извозчичий фиакр.

– Куда прикажете? – спросил его извозчик.

– Церковная улица, номер пять; я дам на водку…

– Ладно! – сказал кучер, стегнув свою клячу. Через полчаса Вантюр вышел из фиакра на Церковной улице, перед двухэтажным домом под номером пятым, весьма приличного вида. Из окна дворницкой высунулась красноватая физиономия в очках.

– Ну, дружище! – сказал этой личности Вантюр. – Ладишь ли ты с мамашей?

– Это предостойная дама, – ответил привратник с низким поклоном.

Вантюр посмотрел на него и, улыбнувшись, подмигнул ему.

– Бедная, дорогая мамаша! – проговорил он. – Она таки довольно потрудилась на своем веку и имеет теперь полное право отдохнуть… Нас ведь у нее было восемь человек, и она всех нас подняла на ноги.

– Скажите, пожалуйста!

– А между тем я боюсь, чтобы ей не наскучило сидеть без дела…

– Очень не мудрено-с…

– Люди, трудившиеся весь свой век, любят постоянно работать.

– Верно-с.

– И если б я мог найти для нее какое-нибудь легкое занятие, что-нибудь вроде меблированных комнат…

– Да вот не угодно ли вам, – наша хозяйка продает все свое заведение.

– Неужели?

– Она хочет отдохнуть.

– А дорого она просит?

– Пустяки – всего восемь тысяч франков за шестнадцать номеров.

– А контракт?

– Еще на целых шесть лет… За квартиру пятьсот франков, и жильцы все хорошие – да и вообще комнаты у нас стоят очень редко пустыми.

– Отлично! Я переговорю об этом с мамашей, а потом мы повидаемся с вами.

И Вантюр поднялся на первый этаж и постучал у дверей направо.

– Войдите!.. Ключ в дверях, – крикнул из-за двери сиповатый голос.

Вантюр повернул ключ и вошел в хорошенькую меблированную комнату с кухней. На диване сидела старуха, одетая с головы до ног в черное и с очками на носу. Она читала газету, держа в руках серебряную табакерку.

– Силы небесные! – воскликнул восхищенный Вантюр. – Моя мамаша, ты теперь, право, походишь на какую-нибудь патронессу… У тебя такой праздничный вид… Итак, госпожа вдова Бризеду, перед вами стоит ваш сын – господин Жозеф Бризеду, мелкий торговец с Парижской площади!

После этой громкой тирады Вантюр запер дверь и уселся подле вдовы Фипар, значительно преобразившейся, как видит читатель.

Теперь мы объясним в нескольких словах, как попала вдова Фипар на Церковную улицу.

Разгадав интригу, задуманную Рокамболем, Вантюр понял необходимость удалить из Клиньянкура старуху, которую Рокамболь мог опять отыскать и принудить ее рассказать, где он находится. Вследствие этого-то он и перевез старуху на Церковную улицу.

Он был уверен, что Рокамболю и в голову не придет искать Фипар в таком отдаленном квартале.

Вантюр переговорил в нескольких словах с «прекрасной» вдовой и, заручившись ее желанием и полною готовностью свидетельствовать перед судом против Рокамболя, вернулся домой.

Герцог де Шато-Мальи был дома и смотрел на конюшне, как чистят лошадей.

Когда Вантюр вошел на конюшню, то герцог сообщил ему, что он нанял уже в его отсутствие конюха.

– Он придет сегодня вечером. Бедняга показался мне таким несчастным…

– Ваше сиятельство – хозяин здесь, – ответил почтительно Вантюр.

Герцог знал, что Вантюр не ночевал дома, и ему ужасно захотелось расспросить его, поэтому он перешел в стойло, где стояла его любимая лошадь Ибрагим. Вантюр последовал за ним.

– Ну что? – спросил его герцог.

– Все идет хорошо, – ответил Вантюр. – Я собрал все справки о ваших врагах и о вашем сопернике.

Герцог вздрогнул.

– Ваше сиятельство, – продолжал Вантюр, – вы обещали мне иметь ко мне доверие, а потому я прошу вас не выспрашивать меня больше.

– Хорошо, – герцог кивнул головой.

– Вы, вероятно, наняли англичанина?

– Да, кажется, вот он сам.

И при этом герцог указал на нового конюха, который в эту минуту входил на конюшню. Ему на вид, казалось, было не больше тридцати лет. Волосы его были ярко-рыжего цвета, а лицо красное, как кирпич.

Читатель, конечно, догадался уже, что это был Рокамболь, так хорошо замаскированный, что Вантюр взглянул на него совершенно равнодушно.

Справедливость требует сказать, что если Рокамболь изменил свою наружность с головы до ног и нимало не походил ни на виконта де Камбольха, ни на маркиза дона Иниго де Лос-Монтеса, то и Вантюр не уступил ему в этом случае. Он выстриг волосы, сбрил свои черные с проседью бакенбарды и наклеил вместо них рыжие. Напудренный парик закрывал половину его лба, а лицо алело, как у натурального Джона Буля. Благодаря стянутому донельзя корсету толщина его не была заметна, а чудесная голубая ливрея на серизовой подкладке, ниспадавшая до пят, окончательно уничтожила всякий признак его естественной наружности. Вантюр не узнал Рокамболя и сделал ему испытание, приказав вычистить одну из лошадей.

Рокамболь, преобразившийся теперь в Джона, доказал с полным успехом свое знание новой обязанности.

– Этот парень знает свое дело, – заметил Вантюр, отходя с герцогом в сторону, – и ему можно вполне доверить лошадей.

– Надул англичанина! – прошептал в это время Рокамболь, и, продолжая чистить лошадей, он посмотрел на Вантюра, шедшего сзади герцога… но вдруг он вздрогнул…

– Странно! – прошептал он. – Не пробовал ли этот британский кучер французской каторги? Правая его нога, кажется, немного волочится, точно как у беглого каторжника!..

Читатель, вероятно, помнит еще, как сэр Вильямс спросил Рокамболя:

«Знаешь ли ты, что такое карбункул?»

– К чему ты это спрашиваешь? – ответил вопросом Рокамболь.

«Вот к чему, – написал наставник, – возьми булавку и отправляйся завтра в Монфокон, где ты наверняка найдешь на живодерне лошадь, издохшую от карбункула».

– Как же я могу узнать ее?

«Живодеры сдирают шкуру со всех лошадей, за исключением тех, которые пали от карбункула, а потому если ты увидишь лошадь, не тронутую ими, то, значит, можно рискнуть».

– Чем?

«Осмотри хорошенько свои руки, нет ли на них какой-нибудь царапины, а потом воткни булавку на несколько секунд в тело падали, затем положи булавку в коробочку».

– Гм! Я, кажется, начинаю понимать, – проговорил Рокамболь.

«Ровно ничего не понимаешь!»

– Что же я должен делать с булавкой? «Ступай с ней к Шато-Мальи».

– Уж не придумал ли ты, чтобы я уколол его этой булавкой?

Сэр Вильямс пожал плечами и написал: «Пробудь у герцога с час, и ты успеешь выведать, которая его любимая лошадь. Когда узнаешь это, тогда вынь из коробочки булавку и уколи ею лошадь в живот».

– Зачем же лошадь? «Потому что так нужно…»

– Хорошо, так как я уже почти начинаю привыкать действовать по твоему приказанию, как какой-нибудь автомат. Но я прощу тебе это все, когда женюсь на Концепчьоне.

«Если только я не умру, ты непременно женишься на ней».

– Тебе больше нечего сказать мне?

Сэр Вильямс утвердительно кивнул головой. Рокамболь взглянул на часы.

– Знаешь ли, – сказал он, – мне кажется, что отправляться в Монфокон средь бела дня не совсем безопасно… Не лучше ли идти вечером, часов в десять?

«Как хочешь».

Мнимый маркиз де Шамери отправился на Сюренскую улицу, взял здесь большую медную булавку, коробочку и, переодевшись в лакейскую ливрею, нанял извозчичий кабриолет и поехал в Монфокон.

Приехав в Монфокон, Рокамболь отыскал лошадь, околевшую от карбункула, и, воткнув в нее булавку, подержал несколько времени в трупе, а потом вынул и спрятал в коробочку.

Исполнив таким образом приказание сэра Вильямса, он доехал до площади Согласия, расплатился с извозчиком и, пройдя по бульвару Инвалидов, добрался до отеля Салландрера, не приметив того, что невдалеке от него стоял тряпичник, который был не кто иной, как Вантюр.

Пробыв несколько времени у Концепчьоны, Рокамболь поцеловал ее в лоб и ушел в сопровождении негра.

Переступая через садовую калитку, он споткнулся о тряпичника, лежавшего в канавке около калитки.

– Пьянчуга! – проговорил маркиз, переодетый в лакея.

Читатель, конечно, догадывается, что Рокамболь вошел в свою холостяцкую квартиру через ворота, противоположные тем, где стоял его экипаж, и что это-то обстоятельство несколько сбило с толку Вантюра.

Пробыв один час в мезонине своей квартиры, Рокамболь переоделся в свое обыкновенное платье и уехал в свой отель.

– Только один Вантюр беспокоит меня, – думал он, – а все остальное идет как по маслу.

А между тем он не подозревал, что этот самый Вантюр следил за ним шаг за шагом и только благодаря двойному выходу в доме на Сюренской улице сбился с дороги и не последовал за ним в его отель.

Когда Рокамболь проехал площадь Людовика VI и мост, внимание его было привлечено обстоятельством, которое, по-видимому, было ничтожно, но имело для него существенную важность.

Ночь была туманная, холодная и мрачная. На набережной царствовали пустота и безмолвие, но вдруг Рокамболю послышались отчаянные крики и смутный гул голосов, исходящих, казалось, из середины Сены. Он тотчас же приказал кучеру остановиться и стал внимательно прислушиваться.

Крик «помогите!» пробудил в нем много воспоминаний о его собственной жизни, начиная со смерти Гиньона в Буживале и кончая собственным его, Рокамболя, приключением на волнах Марны, куда его выбросили в мешке из окна.

– Помогите! – кричал ослабевший голос женщины. – Помогите!..

Рокамболю припомнилась вдруг Фипар, труп которой он считал попавшим в невод Сен-Клу, и в то же время он услыхал шум голосов и весел, рассекавших воду.

– Полно, сударыня! – кричало несколько голосов. – Смелее! Подождите немножко… Мы уже близко.

Рокамболь выпрыгнул из экипажа, подбежал к перилам набережной и нагнулся к реке.

Мы уже сказали, что ночь была мрачная, но, несмотря на это, Рокамболю удалось разглядеть черную точку, бившуюся на поверхности воды; невдалеке от этой точки тяжело поднималась по течению какая-то другая масса, гораздо большая… То был ялик, спешивший на помощь утопающей женщине.

– Честное слово! – прошептал Рокамболь. – У меня до сих пор еще нет медали за спасение утопающих, а так как в настоящее время года холодная ванна нисколько не может повредить организму, то я и намерен получить эту почетную вещицу.

Сказав это, он быстро спустился к реке и проворно разделся.

– Не мешает иногда делать и добрые дела, чтобы обращать на себя внимание любопытных (полиции)… В случае если мне придется лишиться титула маркиза и попасть под суд присяжных, то мой адвокат может отлично пустить в дело эту медаль…

Бросившись затем вплавь, он успел схватить утопающую и поплыл с нею навстречу ялику.

Несколько минут спустя господин маркиз Альберт-Фридерик-Оноре де Шамери находился уже вместе со спасенной им женщиной на ялике, между двумя или тремя лодочниками, которые зажгли фонарь и рассматривали утопавшую и ее избавителя.

Женщина была молода и хороша собой; ее шелковое платье свидетельствовало, что не нищета, а безнадежная любовь вынудила ее искать убежища в смерти. С ней случилось то, что случается со многими самоубийцами. Когда холодная вода охватила ее с головы до пят, к ней воротилась горячая любовь к жизни, которая не далее как за минуту перед тем была ей в тягость.

– Не всякий рискнет выкупаться по вашему! – вскрикнул один из лодочников, между тем как его товарищи хлопотали около молодой женщины.

– Я исполнил только свой долг, – скромно ответил Рокамболь.

– Ну! Если вы называете это долгом, значит, вы честный человек.

Рокамболь невольно улыбнулся.

– А мы вот уже целую неделю вытаскиваем по ночам утопающих.

Рокамболь вздрогнул.

– В субботу мы вытащили старуху около моста, – продолжал лодочник.

– Уже мертвую?

– Нет – живую.

– Это, вы говорите, было у моста Пасси?

– В ночь с субботы на воскресенье, – продолжал лодочник, не замечая того, что Рокамболь переменился в лице при этих словах.

– Черт возьми, – думал он, – неужели я не задушил Фипар?.. Старуха… ночью… у моста Пасси… Да ведь, черт возьми, это, вероятно, она.

Затем, напустив на себя совершенно равнодушный вид, он проговорил:

– Может быть, ее заставила это сделать нищета…

– Уж, право, не знаю, – перебил лодочник. – Она рассказала нам целую историю; мы сделали ей складчину и дали ей денег нанять фиакр и воротиться домой…

– А! – проговорил Рокамболь, страшно побледнев. – Она, вероятно, жила очень далеко…

– Кажется, в Клиньянкуре.

Рокамболь чуть не посинел, но тусклый свет от фонаря не позволил лодочнику приметить все эти перемены в его лице.

– Друзья мои, – сказал Рокамболь, обращаясь к лодочникам после минутного молчания, – пожалуйста, пристаньте поскорей к берегу. Я оденусь, и потом мы отправим эту женщину домой.

Лодочники причалили.

Рокамболь сунул одному из лодочников в руку луидор и сказал:

– Помогите мне снести эту женщину.

Одевшись, он подошел к женщине и спросил ее, где она живет.

– На Прованской улице, – ответила она слабым голосом.

– Мой кучер отвезет вас, – продолжал Рокамболь, усаживая ее в экипаж, – если вы будете иметь во мне нужду, то, пожалуйста, обращайтесь ко мне без церемоний; я маркиз де Шамери и живу на Вернэльской улице.

– Ишь ты! – прошептали лодочники. – Парень-то, кажется, не гордый… Он выходит даже из своего экипажа, чтобы броситься в воду…

– Отвези эту даму, – распорядился между тем Рокамболь, – а я пойду пешком.

Молодая женщина рассыпалась перед ним в благодарностях, и купе уехал.

Оставшись один, Рокамболь несколько задумался.

– Я просто болван, – подумал он.

Воротившись в отель, где все уже спали глубоким сном, Рокамболь прошел прямо к сэру Вильямсу и разбудил его сильным толчком.

– Эй! – крикнул он. – Почтенный! Проснись-ка, дело спешное… Я нуждаюсь в твоей философии.

Эти слова окончательно разбудили сэра Вильямса и привели в сознание.

«В чем дело?» – написал он.

– Фипар жива, – ответил грубо Рокамболь. Сэр Вильямс так и подпрыгнул на постели.

– Понимаешь ли, – продолжал Рокамболь, – Фипар жива, она узнает меня, сколько бы я ни изменял свою оболочку. – И Рокамболь рассказал ему все, что произошло с ним в эту ночь.

– К тому же, – добавил он, – мы до сих пор еще не имеем известий о Вантюре.

Сэр Вильямс заметно нахмурился.

– Если Фипар увидится с Вантюром, тогда я положительно пропащий человек.

Сэр Вильямс вполне разделял опасения своего ученика, но, однако, он не растерялся и написал:

«Теперь дело не в Фипар; был ли ты в Монфоконе?»

– Был. «Отлично!»

– Но разве тебя не беспокоит, что Фипар жива? «Нет. Клиньянкур невелик; ты можешь найти свою

Фипар, когда тебе будет только угодно, и тогда постарайся задушить ее получше».

– Право, совет не дурен; я сейчас же отправлюсь в Клиньянкур.

«Нет, не теперь, а завтра ночью».

– Ты думаешь?

«Сегодня у нас есть другое дело».

– Правда?

«Булавка у тебя?»

– У меня.

«Ты уверен, что втыкал ее в тело лошади, издохшей от карбункула?»

– Уверен вполне.

«Ну так отправляйся теперь спать, а завтра поступай в конюхи к Шато-Мальи».

– Ну, а Фипар?

Сэр Вильямс пожал плечами и не удостоил Рокамболя ответом.

Как мы уже знаем, через несколько часов после этого Рокамболь вступил на должность конюха у герцога де Шато-Мальи, и Вантюр и он не узнали друг друга.

Приметив, что Вантюр волочит ногу, как сбежавший каторжник, Рокамболь решил, что ему необходимо дознаться, какая может быть этому причина.

Оставшись один в конюшне, он подошел к арабской лошади, любимице герцога, и уколол ее отравленной булавкой.

– Жаль убивать такое животное, – думал он. – Маркиз де Шамери охотно бы дал за него две тысячи экю!..

В эту же ночь Вантюр пробрался в квартиру Рокамболя и украл у него из книги документы герцога де Шато-Мальи.

«Не стоит будить теперь герцога, – думал он, возвратившись через час из своей ночной экспедиции в отель Шато-Мальи. – Я лучше завтра отдам ему эти бумаги, а теперь надо хорошенько обдумать, как мне захватить Рокамболя». Вантюр уже хотел идти спать, как вдруг увидал свет и услыхал говор в конюшне. Это странное обстоятельство возбудило в нем любопытство, и вместо того, чтобы идти в свою комнату, он отправился в конюшню. У стойла Ибрагима, любимой лошади герцога, стояли два конюха и берейтор. Бедное животное лежало на подстилке в ужасных мучениях; загородка стойла была обагрена кровавой пеной.

– Что с ней? – спросил Вантюр, подходя к конюхам.

– Не знаю, – ответил берейтор, – но она мучится так уже с пяти часов вечера… Его сиятельство уже несколько раз приходил навестить ее.

Вантюр наклонился к лошади и, осмотрев ее, вздрогнул.

– Лошадь эта не поправится, – проговорил он громко, – у нее карбункул и потому ее лучше убить.

Мы уже говорили, что правая нога кучера возбудила у Рокамболя некоторое подозрение.

– Нужно хорошенько присмотреть за этим молодцом, – подумал он. – Право, если бы он был несколько потолще… но нет… этого быть не может – у Вантюра огромный живот…

Однако это не успокоило Рокамболя. Вантюр гримировался так хорошо, что противник не узнал его… Но отчего же у англичанина была такая походка, как будто он провел десять лет в каторге, во Франции?

В полдень герцог де Шато-Мальи возвратился с прогулки и спросил себе завтрак; затем он прошел в кабинет и принялся читать письма. Между ними он нашел одно извещение нотариуса, требовавшее немедленного ответа. Герцог сел в кресло, написал письмо и приказал Цампе:

– Одеваться! Я сейчас еду…

И вслед за этим он оперся руками об ручки кресла, на котором сидел, и несколько приподнялся, но сейчас же опустился опять и болезненно вскрикнул:

– Что это значит, Цампа? Зачем здесь булавка?

И герцог указал Цампе на свою ладонь, на которой выступила капля крови.

Мы уже знаем, каким образом Вантюр похитил бумаги герцога де Шато-Мальи, а теперь посмотрим, что предпринял Рокамболь относительно вдовы Фипар и Вантюра.

Уколов булавкой лошадь и поранив ею руку герцога, он решил, что ему больше нечего делать у Шато-Мальи, и в силу этого спокойно ушел из конюшни и отправился на Сюренскую улицу, где и обратился вновь в маркиза де Шамери. «Мне больше нечего делать у Шато-Мальи, – думал он, – Цампа будет сообщать мне все новости».

Через час после этого господин маркиз был уже в своем отеле на Вернэльской улице.

Виконт и виконтесса д'Асмолль уехали в это утро в замок Го-Па вместе с герцогом де Салландрера, и в отеле де Шамери оставался теперь только один сэр Вильямс, к которому и поспешил Рокамболь. Слепой ждал его с большим нетерпением; он узнал уже его шаги на лестнице.

«Ну что?» – написал он, когда вошел Рокамболь.

– Все идет хорошо…

«Уколол лошадь?» – появилось на грифельной доске.

– И лошадь и герцога… Что теперь делать? «Отыскать Фипар и узнать, где Вантюр».

– Это не совсем-то легко…

«Переоденься в блузника и отправляйся бродить по Клиньянкуру… Там ты должен найти Фипар».

– Ну-с?

«Нужно действовать на нее кротостью, она может быть полезна нам…»

– Какой вздор! «Как знать?»

– Но как же ты хочешь, чтобы маркиз де Шамери рисковал быть узнанным теткою Фипар, бывшею кабатчицей в Менильмонтане?

Сэр Вильямс пожал плечами и написал дипломатический ответ: «Лучше отравить, чем задушить».

– Понимаю. А потом? «Отделаться от Цампы».

– Способ?

«Не знаю еще, но подумаю…»

– Потом?

«Отправиться в замок Го-Па вместе со своим старым матросом Вальтером Брайтом и возвратиться оттуда уже не иначе как мужем Концепчьоны».

– Ты думаешь?

«Пока я с тобой, пока я жив, ты будешь иметь во всем успех… Но когда меня не станет, все у тебя рухнет, как карточный домик».

Эта фраза должна бы была запечатлеться навсегда в памяти Рокамболя, но он не обратил на нее большого внимания.

– Нужно ли сейчас же отправиться в Клиньянкур? – спросил он.

«Теперь который час?»

– Три. «Слишком рано… Тряпичники выходят по ночам.

Ступай туда в семь часов».

На этом слепой окончил свою аудиенцию, и Рокамболь ушел.

Ровно в шесть с четвертью часов Рокамболь переоделся в настоящего парижского шалопая-блузника и в семь часов был уже в Клиньянкуре, резиденции всех тряпичников.

Узнав у одного мальчишки, где жила вдова Фипар, он прямо направился к ее домику. Но напрасно он стучался: дверь не отворялась.

– Тетки нет дома, – заметила ему проходившая в это время мимо него женщина.

– Где же она?

– Уехала еще вчера с каким-то мужчиной, который привез ей платье, башмаки и чепчик. Она разоделась, точно какая-нибудь герцогиня.

Рокамболь невольно вздрогнул.

– Каков собой был этот мужчина? – спросил он.

– Толстый, старый, лысый, в черном сюртуке.

– Это мой дядя! – вскрикнул Рокамболь и мысленно прибавил: «Это, должно быть, был Вантюр».

Затем словоохотливая барыня рассказала Рокамболю, что тетушка Фипар уехала в карете, извозчик которой назывался Мародером и стоит на Монмартре.

Этого указания было вполне достаточно для Рокамболя, который немедленно отправился на Монмартр и, отыскав там указанного извозчика, прикинулся агентом тайной полиции; благодаря этому маневру он узнал, куда переехала вдова Фипар.

– Вот как, – бормотал он, направляясь по указанному адресу. – Вы, госпожа Фипар, переехали теперь в Гро-Калью, на Церковную улицу, дом номер пять, и называетесь теперь Бризеду. Отлично, я вас сейчас же навещу.

Не прошло и четверти часа после этого, как он уже был у госпожи Фипар.

Войдя в ее квартиру, Рокамболь разыграл из себя такого нежного сынка, что старуха не утерпела и простила ему все. Блистательный маркиз не погнушался обнять ее и нежно поцеловать, пообещав ей купить каменный дом.

Когда таким образом мир был вполне восстановлен и старуха Фипар окончательно расположилась в пользу своего ненаглядного Рокамбольчика, он ловко выспросил у нее все относительно Вантюра. Убедившись с ее слов, что он не ошибся, подозревая в кучере Шато-Мальи Вантюра, он смекнул сейчас же, что Вантюр, вероятно, распечатал письмо графини Артовой к герцогу де Салландрера.

– Ну, мамаша, укладывайся, – сказал он громко. – Едем!

– Куда?

– В твой собственный дом, и акт на него я тебе передам прямо в руки.

– Не врешь?

– Честное слово твоего милого Рокамбольчика.

– Но… Вантюр?

– Не говори ему, что ты виделась со мной, вот и все…

– Ладно…

– Прощай, мамаша! На тебе в задаток, – переменил решение он и бросил старухе на кровать билет в пятьсот франков.

Простившись с Фипар, Рокамболь вернулся домой и, к своему великому ужасу, убедился, что у него украдены документы графа де Шато-Мальи.

– Теперь уже два часа ночи, – пробормотал он. – Есть надежда, что герцог уже лег спать, а потому, вероятно, разбойник не успел еще передать их ему… Надо скорей бежать в отель де Шато-Мальи.

Переодевшись немедленно в платье конюха, он отправился опять в отель герцога Шато-Мальи.

Он пришел туда в тот момент, когда Вантюр разговаривал с берейтором о том, что лошадь заражена карбункулом.

– Был ли здесь герцог? – спросил Вантюр.

– Два раза и даже сам вытирал перегородку своим платком.

Вантюр вздрогнул.

– Так как в первые часы своей болезни Ибрагим никого не допускал к себе, кроме герцога.

– Но он не кусал его? – спросил Вантюр с беспокойством.

– Напротив, он лизнул его несколько раз. Рокамболь видел, как на лице Вантюра выступили капли пота, и на этот раз он окончательно узнал его.

Убедившись в том, что ему было нужно узнать, Рокамболь спокойно удалился и спрятался в пустом стойле.

Из вопроса Вантюра – видел ли герцог Ибрагима – он составил мнение, что Вантюр не успел передать ему бумаг.

Через несколько времени после этого пришел в стоило к больной лошади Цампа и сообщил, что герцог тоже заболел и теперь спит.

При этом известии Вантюр опять вздрогнул, но не перестал наблюдать за Цампою.

– Мне нужно видеть герцога, – сказал Вантюр, обращаясь к нему.

– Хорошо, – ответил камердинер, – я сейчас скажу ему о вас.

Во время этого короткого разговора Рокамболь выполз на четвереньках на двор и в то время, как Цампа вышел из конюшни, приподнялся и заступил ему дорогу.

– Молчи! – прошептал он и увлек камердинера на лестницу. – Что у герцога?

– Лихорадка.

– Посылал он за доктором?

– Нет еще…

– Великолепно. Перед спальней находятся три комнаты?

– Да.

– В гостиной висят на всех дверях двойные портьеры?

– Да, везде.

– Из спальни трудно услышать, что там говорится?

– Можно, если говорят очень громко.

– Отлично. Ступай к герцогу и скажи, что лошади гораздо лучше, и, конечно, не говори про кучера.

– А!..

– Меня проведи в гостиную.

– Идемте.

Рокамболь поднялся вместе с Цампою в первый этаж, и камердинер провел его через коридор в гостиную, где на каждой двери висели двойные портьеры из тяжелой материи, заглушавшие всякий шум. На полу лежал толстый ковер.

Рокамболь встал за дверью у входа в комнату.

– Теперь, – сказал он Цампе, – ступай в конюшню и вели кучеру прийти сюда.

– То есть к герцогу?

– Да, проведи его по парадной лестнице прямо сюда.

– Ладно.

– И как только он войдет сюда, то ты задуй свечку и схвати его за обе руки вот так…

И Рокамболь, взяв Цампу за руки, завернул их ему за спину.

– Понимаешь? – спросил он.

– Да.

– Ну иди! Цампа ушел.

Через две минуты он был в конюшне и сказал Вантюру:

– Идите, герцог ждет вас, но, пожалуйста, делайте поменьше шуму, его сиятельство очень болен, и шум беспокоит его.

Вантюр последовал за Цампой и, поднявшись по парадной лестнице, прошел через приемную, и только он переступил порог гостиной, как свеча, находившаяся в руках у Цампы, погасла, и Вантюр почувствовал, как его схватили за руки. В то же мгновение чья-то рука закрыла ему рот и приставила к его горлу кинжал. Вслед за этим хорошо знакомый ему голос проговорил шепотом, но грозно:

– Я Рокамболь и убью тебя, если ты вскрикнешь. Весьма редко бывает, чтобы самые свирепые убийцы не были бы в то же время и самыми отчаянными трусами. Вантюр очень равнодушно убил Мурильо и не раз обагрял свои руки кровью, так что, казалось, он бы должен был обладать присутствием духа в минуту опасности, но на самом деле, услыхав голос Рокамболя и почувствовав на своем горле прикосновение кинжала, он растерялся и мог только жалко пробормотать:

– Пощадите! Не убивайте меня…

– Молчи! – прошептал Рокамболь и, наклонившись к Цампе, прибавил – Держи его!

Затем он обшарил все карманы Вантюра и вынул из них как документы де Шато-Мальи, так и кинжал, который Вантюр украл у него вместе с бумагами.

Обезоружив совершенно Вантюра, Рокамболь хладнокровно заметил:

– Ну, теперь мы можем и поболтать.

– Пощадите!.. Не убивайте меня! – повторял Вантюр умоляющим тоном, между тем как зубы его стучали от страха.

Рокамболь связал шнуром от портьеры ноги и руки Вантюра и сказал:

– Теперь ты уже не убежишь, мой приятель!.. Ты ведь понимаешь, – добавил он. усмехаясь, – что нам, право, не нужно огня, так как люди, служившие у капитана, привыкли отлично работать впотьмах.

И чтобы довершить и подтвердить свои слова фактом, он взял платок и завязал Вантюру рот.

– Теперь запри хорошенько все двери, – сказал Рокамболь Цампе, – и посмотри, что с лихорадкой герцога.

Затем у них произошел разговор, результатом которого было то, что Рокамболь согласился сохранить ему жизнь при условии, что Вантюр поможет ему в деле с вдовой Фипар.

Затем Рокамболь развязал его и, приведя его к себе в квартиру на Сюренской улице, приказал ему написать вдове Фипар, чтобы она пришла вечером на свою прежнюю квартиру в Клиньянкуре.

Вантюр написал и посмотрел на Рокамболя с возрастающим удивлением.

– Это тебя удивляет? – спросил тот.

– Еще бы!

– Да ты еще больше удивишься, приятель, когда я свяжу тебе опять ноги и руки и заткну рот.

– Что-о? – промычал Вантюр.

– То, что ты пробудешь здесь пленником до вечера. Вантюр хотел было возражать, но Рокамболь показал ему кинжал и пригрозил:

– Неужели, друг, мы опять поссоримся с тобой?

На следующий день после этого, в 9 часов утра, Рокамболь был у сэра Вильямса и рассказал ему все, что произошло.

Сэр Вильямс был вполне доволен успехами своего ученика и приказал ему узнать, нет ли на бывшей квартире вдовы Фипар, в Клиньянкуре, какого-нибудь подвала.

– Зачем это? – спросил Рокамболь.

Сэр Вильямс не удостоил его даже ответом и посоветовал ему отделаться и от Вантюра и от вдовы Фипар.

– Хорошо! – сказал Рокамболь. – Нужно ли мне опять заходить к тебе?

Слепой утвердительно кивнул головой.

Расставшись с сэром Вильямсом и узнав от Цампы, что герцог де Шато-Мальи при смерти, Рокамболь зашел к Вантюру и, покормив его, обещал, что заплатит ему пятьдесят тысяч франков, если только он поможет ему избавиться от Фипао.

– О, будьте спокойны, – проворчал Вантюр. – Я отлично сумею свернуть шею этой старой ведьме.

Тогда Рокамболь сделал распоряжение, чтобы Вантюр пришел в два часа ночи в Клиньянкур, и, связав его, снова отправился на Церковную улицу к вдове Фипар.

Он застал ее за кофе и под предлогом покупки дома выманил ее с собой в Клиньянкур.

– Зачем же мы идем туда? – спросила старуха.

– Для Вантюра… В твоей квартире есть подвал?

– И какой еще отличный!

– Ну так зайдем туда.

– Что за смешная фантазия!

– О, ты сегодня же вечером увидишь, смешна ли она…

И вслед за этим они отправились в путь…

Придя в Клиньянкур, Рокамболь спустился в погреб, бывший при квартире Фипар, и, провернув в водопроводной трубе дырочку, напустил в него воды.

– В десять часов вечера, – заметил он при этом, – в подвале будет воды на четыре фута, а к утру он переполнится…

Затем он вылез из погреба и, опустив в него лестницу, обратился к вдове Фипар:

– Ну, теперь идем назад, – сказал он.

– Что ты там делал?

– Готовил ванну.

– Для кого?

– Для Вантюра.

Мамаша Фипар слегка вздрогнула, вспомнив о ванне, в которой выкупал ее милый Рокамбольчик.

Затем они вышли; Рокамболь довез ее до улицы Тронше и вышел из фиакра.

– В десять часов, – сказал он старухе, – отправляйся пешком в Клиньянкур.

– Опять?

– И жди меня там. Но старайся, чтобы никто там тебя не видал.

– А потом?

– Тогда я скажу тебе, что мы сделаем с Вантюром.

– А если я увижусь с ним раньше?

– Не увидишься!..

– Однако вчера он мне сказал…

– Это ничего не значит. Он не придет. Прощай, до вечера!..

Рокамболь зашел на Сюренскую улицу и, переодевшись там, воротился домой.

– Ну, дядя, – сказал мнимый маркиз де Шамери сэру Вильямсу. – У старухи Фипар есть отличный подвал, из которого можно сделать превосходную ванну.

И Рокамболь подробно описал местность и свои приготовления, рассказав при этом, что он намеревается сделать с Вантюром.

«Если ты придумал выкупать Вантюра в ванне, так я научу тебя теперь, как покончить с Цампой и старухой

Фипар».

– Ты просто образцовый дядюшка! – воскликнул Рокамболь в восхищении.

Сэр Вильямс принялся опять писать, а Рокамболь читал из-за плеча.

«Понимаешь?» – написал наставник.

– Совершенно, – ответил ученик.

Тогда сэр Вильямс стер рукавом все написанное.

В семь часов вечера у Рокамболя был Цампа, который сообщил ему, что герцог находится в безнадежном состоянии.

– А! – пробормотал Рокамболь и добавил громко – Господин Цампа, особа, которая хочет жениться на Концепчьоне, поручила мне сказать вам, что она довольна вами. Вы будете управителем…

– Вы не шутите? – вскричал португалец, будучи вне себя от радости.

– Вы вступаете в эту должность на другой же день после свадьбы. А пока мне поручено передать вам на булавки вот эти три билета в тысячу франков за то, что вы сумели к месту воткнуть одну булавку. Теперь от вас ожидают последней услуги.

– Что прикажете? Я готов на все.

– Вам поручат сегодня вечером покончить счетец с одним мнимым кучером, который чуть не испортил все дело.

– Его нужно отправить на тот свет?

– Верно.

– Когда и где?

– Ровно в десять часов приходите к Белой заставе. Я буду там и сведу вас, куда нужно.

– Слушаю-с.

– Возьмите с собой, – добавил Рокамболь, – свой лучший каталонский нож!

Ровно в десять часов старуха Фипар была уже в Клиньянкуре, благодаря темной ночи и отсутствию фонарей на улице, она прошла незамеченной на свою старую квартиру.

«У меня будет карета, – мечтала старуха, входя в свое убогое помещение, – все будут называть меня madame Фипар, и я постараюсь сделаться баронессой… И, кто знает, может быть, я даже выйду замуж за какого-нибудь чиновника в отставке или за молодого человека, для которого я составлю все его счастье».

Пока Фипар предавалась таким мечтаниям о замужестве с небогатым молодым человеком, в дверь ее комнаты кто-то постучал.

– Это ты? – спросила она шепотом.

– Я, отворяй.

Старуха отворила. Вошел Рокамболь в сопровождении Цампы.

– Мамаша, – сказал Рокамболь, – я привел сюда одного господина, который желает поговорить с Вантюром.

Старуха захихикала.

Рокамболь запер дверь и сказал:

– Теперь я сообщу тебе, что остается сделать, чтобы тебе стать управителем имений Салландрера и, – добавил он с усмешкой, – навсегда освободиться от виселицы.

Последнее слово заставило Цампу вздрогнуть.

Угрожая виселицей, Цампу можно было заставить убить двадцать человек вместо одного и поджечь город со всех четырех сторон.

По всей вероятности, Рокамболь знал, что слово «виселица» подстрекает его усердие.

– Прежде чем зажечь свечку, – заметил Рокамболь, – я расскажу, что нужно сделать.

– Все дело в Вантюре, – добавила со своей стороны Фипар.

Рокамболь приказал Фипар зажечь фонарь. Старуха немедленно повиновалась, при свете его Цампа мог осмотреть избушку.

Рокамболь открыл подвал и, опустив туда лестницу, укрепил ее. Подвал был уже до половины наполнен водою.

– Эге! – прошептал он. – Воды уже на шесть футов. Этого вполне достаточно, чтобы утопить человека.

Наконец, он вылез из подвала, поставил фонарь на пол и посмотрел на Цампу.

– Видишь, – проговорил он, – тут есть подвал.

– Слушаю, – ответил португалец.

– Спустись в него.

– Хорошо.

– Он полон водою.

– Что? – пробормотала Фипар.

– Я говорю, что он полон водою, – повторил Рокамболь. – Последние дожди сделали из него настоящий колодец.

– Там, пожалуй, утонешь, – возразил Цампа.

– И да, и нет.

– Как же это?

– Я хочу сказать, что вы войдете туда вдвоем – и ты и он.

– Ладно.

– Кучер утонет, а ты сделаешься управляющим.

И Рокамболь растолковал ему подробно свой настоящий план, состоящий в том, что Вантюр, не знавший расположения избушки, должен был упасть в открытый люк, а на Цампу возлагалась задача помочь ему утонуть.

– Смотри только, – добавил Рокамболь, – спускайся вниз до начала воды и держись крепко за лестницу.

– Понимаю.

– Если он вздумает кричать, то ты изруби его в куски.

– Теперь все понятно. Но когда он уже будет готов?

– Тогда ты крикни, и мы откроем люк и выпустим тебя.

– Хорошо, теперь я начинаю смекать, что могу быть управляющим.

– А это ведь получше гарроты.

Это напоминание заставило Цампу проворно и смело поставить ногу на лестницу.

– Он будет еще не скоро, – заметил Рокамболь.

– Все равно, я подожду, – и Цампа спустился в подвал, предварительно крикнув: «Держусь, можете идти».

Оставив люк открытым, Рокамболь увел старуху Фипар к кровати.

Теперь не шуми, – шепнул он, – и будем ждать…

Рокамболь погасил фонарь, и в избушке сделалось темно.

Прошло несколько минут глубокого безмолвия. Цампа ждал, уцепившись за лестницу, а Рокамболь и старуха Фипар молчали и тоже ждали.

Вдруг на улице послышались осторожные шаги, и затем кто-то взялся за ключ, оставленный Рокамболем в дверях.

Это был Вантюр, пришедший за приказаниями Рокамболя.

– Ты здесь, старуха? – спросил он шепотом.

– Здесь, – прошептала Фипар.

Вантюр запер дверь на ключ и, вынув из кармана нож, пошел по комнате.

– Да где же ты? – спросил он еще раз.

– Здесь, сюда, – проговорила Фипар.

Вантюр сделал еще несколько шагов, нога его оступилась, и он с воплями полетел в подвал. Рокамболь быстро закрыл люк, лег на него и стал внимательно прислушиваться к тому, что происходило в погребе.

Он услышал сначала страшные проклятия, а потом плеск воды, которую Вантюр рассекал руками и ногами. Вантюр кричал и ругался, но его крики так слабо долетали до Рокамболя, что он убедился в невозможности услышать их с улицы. Крики эти продолжались всего минут десять, затем все стихло.

«Он, должно быть, нашел лестницу», – подумал Рокамболь, и как бы в подтверждение его слов раздались в то же мгновение пронзительный вопль и шум, как бы от падения чего-то грузного в воду.

Затем все смолкло.

«Цампа убил его наповал, – подумал Рокамболь. – Теперь одним меньше». И он опять стал прислушиваться, но в подвале царствовало мертвое молчание.

Фипар сошла с кровати и подползла к люку.

– Ну, что? – спросила она.

– Он, кажется, кончен. – Ты думаешь?

– Там все затихло.

Через несколько минут после этого из подвала долетел голос Цампы.

– Все кончено! Выпустите меня, – говорил португалец.

– Зажигай фонарь, мамаша, – скомандовал Рокамболь.

Старуха вынула из кармана спички и зажгла огонь. Рокамболь приподнял люк.

– Посмотри-ка сюда, мамаша, – сказал он и, наклонившись, подал фонарь Цампе.

Подвал осветился, и Рокамболь со старухой увидали безжизненное тело Вантюра, плававшее в покрасневшей от крови воде.

– А, а, разбойник! – прошептала опять Фипар. – Как подумаешь только, что он хотел скрутить тебя.

– Фи! – ответил Рокамболь. – Я совершенно не за это отправил его к праотцам, мамаша!

– А за что же, голубчик?

– За то, что ему были известны мои делишки, что меня отчасти стесняло.

Фипар содрогнулась. Она стояла в это время на коленях на самом краю люка и, как бы повинуясь какому-то предчувствию, хотела приподняться, но Рокамболь проворно и ловко положил ей свои руки на плечи и удержал ее на коленях.

– Посмотри же хорошенько, да попристальнее, на своего приятеля, мамаша, – сказал он. – Ведь он теперь мертвый, а, так, что ли?

– Кажется.

Фипар проговорила это слово с содроганием и опять хотела встать.

– Да погоди же, поговори со мной! – попросил Рокамболь притворно-ласковым голосом, обвивая своими руками морщинистую шею старухи.

– Признайся, мамаша, – продолжал он шутливым тоном, – что судьба благоприятствовала тебе, когда тебя вытащили из воды в ту ночь, а?

И при этом Рокамболь сдавил горло старухи.

– Ах! Что ты делаешь? – прохрипела она.

– Молчи! Дай мне сказать.

– Да ведь ты душишь меня!

– Что за беда, – ответил он хладнокровно. – Я могу уверить тебя, что теперь в этом подвале нет лодочников, которые бы могли вытащить тебя в этот раз.

Рокамболь сдавил шею старухи, которая даже не сопротивлялась, и крикнул Цампе:

– Принимай! Да окуни ее хорошенько, пусть она отведает и пресной водицы.

И при этом он бросил старуху в подвал. На этот раз Фипар была уже мертва, и холодная вода не привела ее в чувство.

– Надо приучаться, – прошептал Рокамболь, смотря на тело своей приемной матери, плававшее рядом с трупом Вантюра.

Цампа по-прежнему сидел на лестнице с фонарем в руках.

– Ну! Теперь все кончено, – сказал ему Рокамболь. – Можете пожаловать сюда, господин управитель.

Цампа обрадовался и начал подниматься по лестнице. Вскоре он показался до половины из люка и, чтобы выбраться оттуда поскорее, поставил фонарь на край, а сам схватился обеими руками за лестницу. Рокамболь стоял сзади него. Цампа, занятый мыслью, как бы ловчее вылезти из люка, услыхал вдруг голос Рокамболя, говоривший ему насмешливо:

– Да вы, верно, все набитые дураки!

И вслед за этими словами в спину Цампы вонзился кинжал. Он вскрикнул, выпустил из рук лестницу и покатился в подвал, поглотивший уже два трупа.

Рокамболь спокойно вытащил лестницу и закрыл люк.

– Не знаю, умер ли ты, – проговорил он. – Во всяком случае, если ты даже и не погиб от моего кинжала, то все-таки утонешь: лестницы ведь тут больше нет, чтобы ты мог схватиться за нее и спастись.

Рокамболь произнес вполне спокойно этот спич и, задув фонарь, осторожно вышел из избушки.

Ночь была мрачная. Шел холодный дождь, и квартал тряпичников был совершенно безлюден. Рокамболь не встретил ни души.

Рокамболь пришел пешком в Париж. Там, на Сюренской улице, переменив свой костюм, сел в экипаж, ждавший его у ворот, и приказал кучеру везти себя домой.

Но, проезжая мимо своего клуба, он увидел в его окнах свет и велел кучеру остановиться.

– Я довольно поработал эти дни, – подумал он, – и потому могу отдохнуть теперь хоть немного.

И этот негодяй, только что совершивший тройное убийство, поднялся по лестнице и, напевая какую-то арию, вошел в игральный зал. Печальные лица присутствовавших в нем невольно поразили его.

– А, вот и Шамери, – заметил кто-то. Рокамболь, улыбаясь, подошел к игорному столу, на котором лежали золото, банковские билеты и карты.

– Что это вы притихли? – спросил он.

– Оттого, что узнали сейчас печальную новость.

– Чего же такое?

– Герцог де Шато-Мальи умер.

– Вы шутите!

– Нисколько. Он умер от карбункула.

– От карбункула? Полно шутить! Это лошадиная болезнь.

– Это совершенно верно.

– Но ведь это просто невозможно! Нелепо!

– И все-таки это правда. Мнимый маркиз пожал плечами.

– У него заболела лошадь, – заметил кто-то. – Герцог имел неосторожность ласкать эту несчастную лошадь.

– И умер?

– Да.

– Когда же?

– Сегодня вечером, часа три назад.

И маркизу рассказали тогда все то, что он знал лучше других.

Вскоре после этого он возвратился домой, где его ожидал приятный сюрприз – письмо от Концепчьоны. Оно заключалось в следующем:

«Друг мой! Сердце мое трепещет от радости! Спешите скорее в замок Го-Па. Очень возможно, что вы возвратитесь оттуда с маркизой де Шамери…»

Прочитав это письмо, Рокамболь отправился к сэру Вильямсу и, рассказав ему о своих успехах, прочел ему письмо Концепчьоны.

Сэр Вильямс был вполне доволен действиями своего ученика и тотчас же написал:

«Прекрасно. Уложи свои вещи и отправляйся на рассвете».

– Уже?

«Тебе не нужно знать о смерти герцога до отъезда».

– Это верно. Очень хорошая предосторожность. «Я поеду с тобой».

– Ты?

«Разумеется. Я должен тоже подписаться на твоем брачном контракте».

– Это очень большая честь для меня, – заметил насмешливо Рокамболь.

«И к тому же у меня есть предчувствие, что ты не женишься без меня».

– Вот как?

«Запомни навсегда, что я – твой добрый гений. Когда меня не станет, твоя счастливая звезда закатится!»

Сэр Вильямс подчеркнул каждое из этих слов.

Пока в Париже происходили только что переданные нами события, в Ницце произошло событие, имевшее главное и прямое влияние на развязку романа.

Читатель, вероятно, помнит, что графиня Артова уехала в Ниццу со своим сумасшедшим мужем. Там она поместилась в хорошеньком домике на самом берегу моря. Парижский доктор Б. сопровождал больного и наблюдал за его состоянием.

Во время путешествия здоровье больного значительно улучшилось, но, несмотря на это, доктор Б. приходил к тому убеждению, что болезнь графа Артова неизлечима.

Во время их пребывания в Ницце было много иностранцев и между ними один морской офицер английской службы, лечившийся от раны в теплом климате Италии.

Этот офицер служил раньше в Индии. Он познакомился с графиней Артовой и, приехав однажды к ней утром, попросил у нее позволения поговорить с ней об ее муже.

– Мне сообщили, – начал он, – что помешательство вашего супруга произошло внезапно, когда он хотел скрестить свою шпагу со шпагой противника.

– Правда, – ответила графиня.

– И что помешательство состояло в том, что он вообразил себя своим противником, а того – графом Артовым.

– Он и до сих пор думает то же самое.

– Мгновенное и столь странное помешательство вашего супруга происходит совсем от другой причины, чем это думают.

– Что вы говорите! – вскричала графиня.

– Оно происходит просто от отравления. Баккара не могла отвечать.

– Я служил в Индии, – продолжал офицер, – и был целый год на Яве, где не раз имел случай наблюдать помешательства, происходящие от растительного яда.

– Но…

– Действие яда проявляется быстро, почти мгновенно. Характерная особенность отравления этим ядом состоит в том стремлении, с которым отравленные им отвергают свою собственную индивидуальность и принимают на себя чужую.

– Но ведь он не был в Индии.

– Знаю.

– И не знаком в Париже ни с кем из тех, кто жил там.

– Графиня! – возразил сэр Эдвард серьезным тоном. – Те люди, которые оклеветали вас, способны, по моему мнению, на все низости, даже на отравление графа.

– Но в таком случае, – вскрикнула Баккара, содрогаясь, – если мой муж отравлен, то его уже нельзя больше вылечить?

– Я был в прошедшем месяце в Париже и встретил там доктора, который приобрел себе удивительную известность в Калькутте.

– Он излечивает умопомешательство?

– И в особенности такое, которое происходит от ядов.

– О, скажите, кто этот доктор?

– Мулат с Антильских островов, доктор Самуил Альбо. Отчего бы вам не выписать его сюда?

– Нет, нет! – вскричала Баккара. – Это будет слишком долго, я лучше сама поеду в Париж.

– Да, это будет гораздо лучше.

– Милостивый государь! – сказала тогда графиня Артова, пожав руку сэра Эдварда. – Если бы только безграничная преданность бедной оклеветанной женщины могла отплатить вам за ваше участие ко мне!

– Поезжайте скорее в Париж, графиня, посоветуйтесь с Самуилом Альбо и не бойтесь доверить ему своего мужа. Если только кто-нибудь еще может вылечить вашего мужа, так это, наверное, он.

И затем, поцеловав почтительно руку графини, он добавил:

– Позволите ли вы мне дать вам еще один совет?

– Пожалуйста, вы меня обяжете.

– Придумайте какой-нибудь предлог для возвращения в Париж.

– Я понимаю вас. Доктор Б. никогда не узнает, что я обращалась за советом к доктору Самуилу Альбо.

Сэр Эдвард раскланялся и ушел.

На следующий же день после этого граф и графиня Артовы уехали из Ниццы.

Графиня не жалела дорогой денег, чтобы только доехать скорее, и через три дня уже была в Париже, куда приехала по Лионской железной дороге.

Между тем как графиня ехала в Париж, виновник всех ее бедствий, Роллан де Клэ, намеревался отправиться во Франш-Конте, где совершенно неожиданно умер его дядя, шевалье де Клэ. Смерть эта была очень кстати для молодого человека, которому пребывание в Париже становилось неприятным после дуэли с графом Артовым.

Роллан рассчитывал на популярность, но сильно ошибся в своих предположениях: графа Артова любили, и несчастье с ним уронило де Клэ в глазах многих порядочных людей. Смерть дяди вывела его из этого затруднения. Управившись со всеми делами, он отправился к Октаву проститься.

Но на одной из улиц ему пришлось остановиться: какой-то фиакр зацепил колесом омнибус. Среди группы любопытных стояла обладательница фиакра. Роллан взглянул на нее и вскрикнул: перед ним была графиня Артова, или, лучше сказать, та особа, которую он принимал за нее.

Молодая женщина тоже заметила его и, улыбнувшись, приложила палец к губам.

Роллан уже хотел выйти из своего экипажа и предложить ей свои услуги, как она поспешно села в свой фиакр и громко крикнула кучеру:

– Улица Помп № 53 в Пасси! – И быстро уехала.

Через четверть часа после этого он сидел у своего друга Октава и рассказывал ему о своей встрече.

– Что я должен теперь делать? – спросил он.

– Ехать.

– Во Франш-Конте?

– Да.

– Не повидавшись с нею?

– Конечно, она крикнула свой адрес громко для того, чтобы ты слышал, и будет ждать тебя сегодня, завтра, а потом, вероятно, напишет тебе.

– Очень может быть.

– Она улыбнулась тебе, значит, она все еще любит тебя.

– И я так думаю, – проговорил скромно Роллан.

В восемь часов вечера он сидел уже в вагоне первого класса Лионской железной дороги. На первой станции с ними встретился парижский экстренный поезд, они остановились на несколько секунд. Роллан бросил рассеянный взгляд на вагон, пришедший из Лиона, и вскрикнул: в этом вагоне сидела графиня Артова с мужем, которую он видел сегодня в Париже.

– Что это, уж не сошел ли я с ума? – пробормотал он и поспешно выскочил из вагона, но парижский поезд уже тронулся.

– Потрудитесь скорее садиться! – крикнул Роллану кондуктор. – Поезд сейчас тронется.

– Я не еду, – отвечал Роллан в сильном волнении. Раздался свисток, и поезд тронулся.

– Когда я могу воротиться в Париж? – обратился Роллан к начальнику станции.

– Вот идет поезд из Монтеро, – отвечал чиновник, указывая пальцем вдаль, где виднелся дым от паровоза.

Поезд пришел. Роллан воротился в Париж, а багаж отправился в Дижон.

Он приехал в Париж спустя полчаса после прихода экстренного поезда.

Но женщины, обладавшей, по его мнению, способностью вездесущности, уже не было на вокзале.

Обежав все залы и не найдя ее, Роллан обратился к кондуктору, приехавшему на экстренном поезде:

– Милостивый государь, вы приехали с вечерним поездом из Лиона?

– Да, полчаса тому назад.

– Не заметили вы в вагоне первого класса красивую блондинку, сидевшую с двумя мужчинами?

– Как же, заметил.

– Вы не знаете, кто она?

– Графиня Артова со своим мужем и доктором.

– Она села в Лионе утром?

– Утром.

Роллан выбежал из вокзала, как сумасшедший, и, бросившись в первый попавшийся фиакр, крикнул кучеру:

– Три луидора на водку, если довезешь меня вскачь до улицы Помп!

Спустя час фиакр остановился у дома № 53. Роллан сильно дернул за звонок.

Было уже около полуночи.

Войдя во двор, он тотчас же узнал место, где с него снимали повязку.

– Барыни нет дома, – сказала полураздетая горничная.

– Так я ее подожду.

– Она не воротится.

– Вот что, любезная, – сказал Роллан решительно, – или веди меня сейчас же к твоей барыне, за что получишь десять луидоров, или ты пойдешь со мной сейчас к полицейскому комиссару.

– Ведь барыня меня за это прогонит, – сказала испуганно горничная, – но делать нечего, пожалуйте.

Она провела его в будуар, где на диване спала Ребекка, одетая в черный бархатный пеньюар.

– Оставь нас, – сказал Роллан повелительно.

По уходе горничной он слегка дотронулся до плеча молодой женщины, которая, проснувшись, вскрикнула от удивления и вскочила с дивана.

– Как вы смели прийти сюда без моего позволения? – спросила она гордо.

– Вы, моя милая, имели неосторожность сообщить мне сегодня утром ваш адрес, – отвечал Роллан холодно.

– Я?

– Да, вы. Вы крикнули кучеру: в улицу Помп № 53 так громко, что я услышал.

– Ну и отлично, что вы приехали, – проговорила Ребекка, изменив тон. – Садитесь, пожалуйста.

– Как здоровье вашего супруга, графиня Артова?

– Он все еще помешан.

– А!

– И я отправила его в Ниццу.

– Вот как! Но я видел, что он воротился сегодня вечером.

– Кто? Мой муж?

– Нет, граф Артов в сопровождении своей жены, настоящей графини Артовой.

Ребекка побледнела.

– Довольно уж шутить и дурачить меня, – продолжал Роллан, – теперь ты должна мне сказать, кто ты.

Ребекка посмотрела на Роллана и покачала головой.

– Безумный! – проговорила она, захохотав.

– Презренная тварь! – вскричал он вне себя от ярости. – Говори свое настоящее имя или я убью тебя!

И он ухватил за горло молодую женщину.

– Меня зовут Ребекка, – простонала она.

– Кто ты такая?

– Дочь Парижа.

– Кто тебя заставил дурачить меня разыгрыванием из себя графини?

– Человек, мне не известный.

– Лжешь!

– Клянусь вам.

– В таком случае, ты умрешь! И он крепко сдавил ей шею.

– Пощадите! – пробормотала она. – Я все расскажу. Но клянусь вам, я не знаю имени этого человека. Он встретился со мной однажды вечером, увез в незнакомые мне улицу и дом и на следующий день поместил здесь, приказав мне называться графиней Артовой.

– Ты должна сейчас поехать со мной к графине Артовой и рассказать ей все это.

– Нет, нет, ни за что, – отвечала Ребекка, задрожав. Роллан схватил нож для фруктов, лежавший на камине, и, приставив его к груди молодой женщины, проговорил:

– Клянусь честью, я убью тебя, если ты не повинуешься.

Спустя пять минут Роллан де Клэ и Ребекка садились в фиакр, ожидавший у ворот.

– На Пепиньерскую улицу, отель Артова, – крикнул Роллан кучеру. – Еще луидор, если поедешь быстро!

Дорогой Ребекка рассказала ему, что покровитель ее, который заставил ее называться графиней Артовой, дал ей две недели назад три тысячи франков на месячное содержание и что с тех пор она его не видела. Затем она рассказала всю историю гнусной комедии, в которой она была действующим лицом, не пропуская ни малейшей подробности.

Фиакр остановился у отеля Артова.

Роллан велел Ребекке опустить вуаль и затем позвонил.

– Графини нет дома, – объявил швейцар.

– В таком случае позвольте мне войти. Я подожду. Лакей провел Роллана в гостиную нижнего этажа.

Ребекка все еще не поднимала вуали.

Спустя несколько минут послышался шум колес экипажа, вслед за тем распахнулись ворота.

Графиня Артова приехала в два часа ночи.

Баккара, приехав в Париж из Ниццы, тотчас же отправилась к Серизе.

– Постарайтесь уложить своего больного спать, – сказала она доктору перед отходом.

– Хорошо, – отвечал он, – сегодня это будет легче обыкновенного, ибо он изнурен дорогой.

Баккара отправилась к Серизе Роллан в дорожном платье.

Сестры крепко поцеловались, и вслед за тем Леон сказал графине:

– Я видел доктора-мулата.

– Ну, и что же? – спросила Баккара с нетерпением.

– Он ждет вас.

– Поедем, – сказала она с живостью, – поедем скорей!

Сестры сели в карету и с быстротой молнии примчались во двор отеля, где в нижнем этаже жил доктор Самуил Альбо.

Сериза уже сообщила ему, с какой целью желала видеть его графиня Артова, к тому же помешательство графа наделало столько шуму в Париже, что доктор уже знал об этом.

Графиня и Сериза Роллан вошли в кабинет.

– Милостивый государь, – проговорила Баккара, – я прибегаю к вам подобно всем тем, которые, блуждая долгое время во мраке, обращаются к свету.

– Вы, вероятно, пожаловали ко мне посоветоваться о вашем супруге? – спросил доктор.

– Вы не ошиблись. О, вылечите моего мужа, и признательность моя к вам будет беспредельна!

– Я ничего не могу обещать вам, графиня, до тех пор, пока не увижу пациента и достоверно не узнаю причину его помешательства.

– Оно проявилось мгновенно.

– В чем оно состоит?

– Граф воображает себя человеком, с которым дрался на дуэли.

Затем Баккара сообщила ему все мельчайшие подробности, уже известные читателю, и наконец упомянула о сэре Эдварде, английском моряке, прибавив, что тот считает графа отравленным.

Мулат слушал графиню, нахмурившись, но, когда она упомянула о сэре Эдварде, он вдруг встрепенулся и проговорил:

– Графиня, помешательство причиняется от двух различных ядов: один из них – белладонна – производит помешательство несерьезное и легко излечимое, другое происходит от индийского яда dutroa.

– О! Кажется, так называл его и сэр Эдвард.

– Но ведь ваш супруг никогда не бывал в Индии? – Никогда.

– Яд этот действует спустя несколько часов после приема. Поэтому если допустить мнение сэра Эдварда, то нужно предположить, что графа отравили в ночь накануне дуэли.

– Нет, – проговорила Баккара решительно, – он ночевал тогда у герцога де Шато-Мальи!

– У герцога де Шато-Мальи?

– Должно быть, потому, что он был его секундантом, впрочем, я узнаю у герцога…

– Но ведь он умер вчера вечером, графиня.

– Умер? Герцог? – вскричала она. – Герцог де Шато-Мальи?

– Да, – отвечал флегматично доктор и подал графине газету, в которой она прочитала следующий некролог:

«Вчера в девять с половиною часов вечера скончался после кратковременной болезни герцог де Шато-Мальи, тридцати лет от роду. Вместе с ним угасла одна из древнейших фамилий французского дворянства».

– Вам не известно, от какой болезни он умер? – спросила Баккара в сильном волнении.

– От карбункула, которым заразился от своей лошади.

Некоторое время графиня сидела, как уничтоженная.

– Я полагаю, – проговорил снова доктор, – что мнение сэра Эдварда относительно вашего мужа справедливо.

– Вы думаете?

– Dutroa растет на Яве, и образчики его в Европе весьма редки: их можно найти только у таких людей, как я.

– А у вас он есть?

– Я привез его сюда совсем немного и убежден, что во всем Париже его нигде больше нет.

– Нельзя знать, – проговорила Баккара, охваченная каким-то предчувствием. – Быть может, у вас похитили несколько его зерен?

– Это немыслимо, графиня, в эту комнату, кроме меня и моего слуги, к которому я питаю полнейшее доверие, никто больше не входит.

Говоря это, доктор устремил внимательный взор на баночку, в которой лежал красный порошок.

– Почем знать, – повторила опять Баккара с волнением.

– Боже мой! – возразил вышедший из терпения доктор. – Если хотите, я могу проверить, потому что у меня в точности записано название и количество всех находящихся у меня ядов.

Он взял с полки книгу и начал ее перелистывать.

– Вот, смотрите, – обратился он к графине. – «Dut-гоа, порошок из корня яванского растения, красного цвета. Номер баночки 45. Вес баночки 45. Вес баночки равняется на гектограмм весу порошка в 75 граммов».

Доктор взял баночку и положил ее на маленькие весы. И тут же вскрикнул от удивления и испуга: не хватало шестнадцати граммов.

– Меня обокрали! – вскричал он.

Он побледнел. В продолжение нескольких секунд они смотрели друг на друга безмолвно, в страхе, как будто над головами их разразился громовой удар.

Доктор стоял с минуту, как пригвожденный к месту. Его обокрали! Но когда? Каким образом? Мог ли он обвинять своего камердинера, служившего у него более двадцати лет?

Никогда не выходил он из кабинета, не заперев двойным оборотом ключа ящик с ядами, а замок этого ящика был образцовым произведением одного из знаменитых фабрикантов. Сломать его было невозможно.

Украсть порошок dutroa у доктора можно было только в таком случае, если бы ключ оставался в замке ящика, дверь не заперта, а доктора не было дома.

Соединение этих трех обстоятельств казалось невозможным Самуилу Альбо, и он как-то бессмысленно смотрел на графиню. Потом он сильно дернул за шнурок.

Вошел слуга англоиндиец, лет шестидесяти, два раза спасавший жизнь своему господину. Доктор верил его преданности, как верят божьему свету или математическому закону, а между тем, указав теперь рукой на ящик, он сказал строго:

– Юнг, вам известно, что находится в этом ящике, не правда ли?

– Да, господин, смертельные порошки.

– Ну, так у меня украли несколько зерен одного из этих порошков, причинив этим несчастье.

– Это невозможно! – вскричал слуга, и голос его звучал так искренно, что нельзя было сомневаться в его невиновности.

– Видите, графиня, – проговорил доктор, обращаясь к Баккара.

– О, я не обвиняю его, – ответила она.

Мулат посмотрел на Юнга и сказал ему ласково:

– Послушай, мой друг, припомни все хорошенько.

– Я готов, господин.

– Не приходил ли кто сюда без меня, с месяц назад?

– Никто.

– Не замечал ли ты, что я забыл ключ в замке этого ящика?

– Никогда.

– Уверен ли ты?

– Даю голову на отсечение, – отвечал слуга.

– Не принимал ли я здесь кого-нибудь подозрительного? Не оставлял ли одного?

При этом вопросе индиец вскрикнул.

– Господин, я вспомнил, – сказал он с живостью.

– О чем?

– Сюда приходил мужчина. Он оставался здесь.

– Со мной?

– С вами и без вас, когда вы поспешили оказать помощь лакею, которого сшибла с ног карета.

– Ах, в самом деле! У меня сидел тогда гость. Мы разговаривали, как вдруг отворяется дверь и входят два человека, прося помощи доктора.

– Кто же были они? – спросила графиня с тоской.

– Не знаю. Я пошел с ними, оставив здесь на несколько минут своего гостя. Но случай был несерьезный: какого-то лакея сшибла с ног карета, и он даже не ушибся, а только испугался. Я воротился к гостю. Ящик был заперт.

– Кто же был этот гость?

– О, нет, невозможно! – вскричал доктор. – Это дворянин, человек честный, – словом, маркиз де Шамери.

– Шамери! – воскликнула графиня, – да ведь это шурин виконта д'Асмолля, изящный молодой офицер английской морской службы!

– Да, он самый, графиня.

– О, вы можете подозревать кого угодно, только не его, доктор!

– Ваша правда. А между тем, – пробормотал мулат, припоминая понемногу свой разговор с маркизом де Шамери, – между тем, графиня…

– Что же?

– Я припоминаю, что в то самое время, как меня потребовали, мы с маркизом разговаривали об этом самом яванском яде, который причиняет сумасшествие. Я помню даже, что маркиз, сделав мне множество вопросов о действии этого яда и о времени, какое для этого потребно, изъявил, наконец, желание посмотреть порошок.

– И вы ему показали?

– Пальцем, в ящике.

– Но ведь это какой-то ужасный сон, нелепый и невозможный, милостивый государь! – пробормотала графиня вне себя.

– Ничего нет невозможного, графиня, – ответил доктор серьезным тоном, – и, если верить моим подозрениям…

– Ну, что же? Договаривайте, сударь!

– Если порошок украден, так только маркизом. Если графа отравили, так отравил его маркиз!

Доктор произнес эти слова таким убежденным тоном, что Баккара содрогнулась.

– Впрочем, графиня, – добавил он, – если супруг ваш действительно сошел с ума от той причины, на которую мы думаем…

– О, – перебила его Баккара с живостью. – Скажите мне, что вы вылечите его!

– Вылечу, графиня, клянусь вам, – ответил доктор торжественно.

Баккара радостно вскрикнула и сложила руки, чтобы поблагодарить Бога.

– Графиня, – прибавил доктор, – поезжайте домой и веруйте, во-первых, в Провидение, а затем – в искусство, которым оно наделило меня, чтобы врачевать моих ближних. Я буду иметь честь явиться к вам завтра в полдень, увижу графа, осмотрю его, и, если он в самом деле окажется отравленным, Бог поможет нам отыскать виновника!

– Прощайте, доктор, до завтра, – пробормотала расстроенная графиня и, сев с сестрой в карету, сказала: – Нет! Это невозможно! Я знаю виконта д'Асмолля, это – отличное сердце, рыцарская душа, и все те, кто соединен с ним узами родства, должны быть таковыми же. Шамери не могут быть отравителями!

– О, – проговорила в свою очередь Сериза. – Все это так ужасно, что напоминает мне адскую гениальность сэра Вильямса!

При этом имени графиня содрогнулась. Но вскоре на губах ее показалась улыбка.

– Ты с ума сошла! – сказала графиня. – Сэр Вильямс умер, и поэтому он не может вредить нам.

– Бульвар Бомарше! – крикнула она лакею, захлопнувшему дверцы кареты.

Баккара отвезла сестру, затем воротилась к себе домой.

– Граф еще не ложился? – спросила она, выходя из кареты и увидав свет в окнах гостиной.

– Его сиятельство легли уже два часа назад, – отвечал слуга.

– Стало быть, это доктор.

– Никак нет, это какие-то господин и дама, настоятельно требовавшие сегодня же видеться с вашим сиятельством.

– Как их фамилия? – спросила изумленная Баккара.

– Не знаю-с. Но, кажется, я уже видел этого господина здесь.

– А дама?

– Лицо ее закрыто густой вуалью. Но она высокого роста и, кажется, молодая.

Баккара не дослушала. Она поспешно взошла на крыльцо и затем в гостиную, где ждали ее Роллан де Клэ и Ребекка.

При шуме отворявшейся двери Ребекка, вуаль которой была уже откинута назад, встала, и обе молодые женщины очутились лицом к лицу. Графиня вскрикнула и отшатнулась, как окаменелая, до такой степени поразило ее сходство этой женщины с нею. Но в эту самую минуту

Роллан, которого она прежде не заметила, подошел и смиренно преклонил перед нею колени. Тут графиня поняла все.

– Встаньте, милостивый государь! – сказала она ему. – Встаньте, теперь я все понимаю.

Но Роллан не вставал. Тогда графиня измерила Ребекку высокомерным взглядом.

– Кто вы такая? – спросила она. – Вы, укравшая мое лицо, мой рост, мои приемы, мой голос и даже мое имя? Кто вы такая?

Ребекка выдержала сверкающий взор графини и, выпрямляясь, в свою очередь, нахально посмотрела на нее.

– Вам угодно знать, кто я? – проговорила она.

– Да, угодно, – ответила надменно графиня.

– Я дочь вашего отца, меня зовут Ребекка.

– Сестра моя! – воскликнула Баккара.

В голосе ее звучало столько души и глубокого сострадания, что закаленное сердце Ребекки затрепетало.

– Сестра моя! – повторила Баккара в порыве сострадания. – О! Я теперь понимаю. Да, вы моя сестра. Да, да, я помню, как однажды отец, держа меня за руку, переходил со мной Бастильскую площадь. Мне было года четыре. К нам подошла женщина, ведя за руку такую же белокурую девочку, как я. Не знаю, что говорила она отцу, я ничего тогда не понимала, но помню, что она плакала, а отец оттолкнул ее.

– То была мать моя! – сказала Ребекка дрожащим голосом. – А ребенок – я. И с того самого дня я, дитя любви, дитя позора, покинутое всеми, даже самим Богом, я всегда помнила о вас, законной дочери моего отца. С того самого дня я возненавидела вас глубокой зверской ненавистью, которая заставила меня сделать вам столько зла. Ненавистью непримиримой, как я думала. Но ее нет уже в моем сердце, она уступает место раскаянию с той минуты, как вы сказали мне: «Сестра моя!»

В голосе Ребекки слышались слезы, она тоже преклонила колени перед графиней Артовой и поцеловала ее руку.

Благородное сердце Баккара было тронуто. Покаявшаяся и обновленная грешница протянула руку грешнице кающейся и сказала ей:

– Встань, сестра моя! Я прощаю тебя.

Затем, обратившись к Роллану де Клэ, она прибавила:

– Вы, вероятно, были обмануты, милостивый государь, потому что вы еще слишком молоды, чтобы быть злым.

– О, верьте, графиня, – вскричал Роллан с искренним раскаянием честного, благородного сердца, – верьте, что у меня достанет сил исправить нанесенный вам вред!

– Я от всего сердца прощаю вас. Вред, нанесенный мне, не значит ничего в сравнении со злом, сделанным благородному и великодушному человеку, которого я люблю до фанатизма и имя которого я ношу. Надо поправить это зло. Надо помочь мне отыскать виновника этой отвратительной интриги, жертвами которой сделались вы и я.

– Вы скажете нам правду, не так ли? – обратился Роллан к Ребекке.

– Скажу все, – ответила она и принялась рассказывать графине Артовой все, что рассказала уже Роллану.

Графиня расспросила все малейшие подробности, все малейшие обстоятельства.

– Но, – сказала она наконец Роллану, дополнявшему по временам рассказ Ребекки каким-нибудь неизвестным ей фактом, – у вас, кажется, был камердинер по имени Батист?

– Был, графиня.

– Он, кажется, уверял вас, что очень дружен с моей горничной?

– Уверял.

– Приносимые им записки…

– Он получал через нее, как говорил мне.

– Где же теперь этот камердинер, наверное, бывший сообщником ваших мистификаторов?

– Обокрал меня и сбежал.

– Когда?

– В тот самый день, когда я должен был выйти на дуэль с графом.

– Это так и должно было случиться. Долго служил он у вас?

– Две недели.

– Кто рекомендовал его вам?

– Один из моих приятелей, де Шамери.

– Шамери! – вскричала Баккара, чувствуя как будто электрическое сотрясение. – Но кто же этот человек? Что я ему сделала?

Схватив Роллана за руку, она прибавила:

– Вы молоды, ветрены, легкомысленны, но все-таки вы, вероятно, честный человек и умеете держать клятву?

– Какова бы она ни была, я сумею сдержать ее перед вами, графиня!

– Ну, так поклянитесь, что вы будете слепо повиноваться мне.

– Клянусь прахом моих родителей.

– Что вы никогда и никому не расскажете того, о чем говорили мы с вами.

– Но я должен восстановить вашу репутацию, графиня! – вскричал Роллан де Клэ, в котором, наконец, заговорила благородная, рыцарская кровь его предков. – Я должен сказать целому свету…

– Не нужно. Свет не должен знать, что я была опозорена безвинно, что я была оклеветана, что вы принимали за меня женщину, так странно на меня похожую. Сестра моя завтра же уедет из Парижа, закрытая густой вуалью, в почтовом экипаже. Ее никто не должен видеть.

Роллан и Ребекка не могли выговорить ни слова от изумления.

– Час восстановления моей чести еще не настал, – прибавила графиня Артова. – Подождем.

На следующий день доктор Самуил Альбо встал, по обыкновению, в семь часов утра и, прогулявшись по саду, принялся читать «Судебную газету», где длинная статья под заглавием «Драма в Клиньянкуре» сейчас же обратила на себя его внимание.

Статья эта начиналась так:

«Несколько дней тому назад мы сообщали об убийстве курьера в Сенарском лесу, между Мелуном и Парижем, убийстве, до сих пор еще не раскрытом. Теперь мы должны рассказать о происшествии, еще более таинственном.

В Клиньянкуре, в квартале тряпичников, вчера утром местные жители были крайне удивлены, заметив, что широкая струя воды бежит из-под дверей избушки, откуда за два дня перед тем выехала тряпичница. По всей вероятности, водопроводная труба лопнула и затопила подвал.

Дверь избушки была немедленно выломана, и вошедшим представилась ужасная картина.

Люк подвала был открыт, и оттуда лилась через край вода, окрашенная кровью. Около стены стоял окровавленный человек, который озирался вокруг бессмысленным взором. Ноги его были по щиколотку в воде, одежда совершенно мокрая. Из левого плеча его струилась кровь, волосы, совсем черные на темени, были на висках белы как снег. Ему предложили несколько вопросов, но в ответ на них он захохотал диким смехом и запел португальскую песню.

Недалеко от него в бочке найдено мертвое тело женщины, в которой тотчас же признали прежнюю жиличку избушки, тетку Фипар.

Когда ее вытащили, на поверхности воды показалось другое мертвое тело – толстого мужчины лет пятидесяти, которого также тотчас же признали за личность, приезжавшую за теткой Фипар два дня назад и называвшую ее своей матерью.

На место происшествия прибыл полицейский комиссар в сопровождении доктора, который, осмотрев раненого, объявил его помешанным. Затем доктор объявил, что женщина умерла от удушения и, по всей вероятности, брошена была в подвал уже мертвой. Мужчина умер мгновенно от раны, нанесенной ему в грудь.

Тряпичники припомнили, что накануне с теткой Фипар приходил молодой человек с белокурыми волосами и усами.

Когда выкачали воду из подвала, на полу его нашли каталонский нож, которым, по всей вероятности, и был убит пожилой мужчина.

Водопроводная труба оказалась просверленной буравом.

Доктор перевязал рану сумасшедшего и отправил его в больницу, где надеются возвратить ему рассудок и тогда узнать от него виновников этой кровавой драмы.

Когда его привезли в больницу, один из больных вскричал:

Да это Цампа!

– Что это за Цампа? – спросили его.

– Камердинер покойного герцога де Шато-Мальи, – отвечал больной, бывший конюх герцога де Шато-Мальи.

Полиция продолжает свои розыски».

Статья эта произвела сильное впечатление на доктора Самуила Альбо.

Было девять часов.

– Графиня Артова ждет меня в двенадцать, – проговорил он. – За эти три часа я успею взглянуть на этот интересный случай помешательства.

Через четверть часа он уехал уже в морг (дом, где выставляются мертвые тела). Он обратился к стоявшему здесь сторожу и попросил пропустить его за стеклянную перегородку, где и увидел два трупа.

– Сегодня утром, – сказал сторож, – мужчину узнали.

– Кто же он?

– Его узнал арестант, который три года тому назад сидел с ним вместе в остроге. Это сбежавший каторжник, называвший себя Вантюром, и Ионатасом, и Жозефом Бризеду. Когда-то он служил камердинером у любовницы герцога де Шато-Мальи.

«Странное стечение обстоятельств, – подумал доктор. – Этот человек был лакеем любовницы старого герцога, а тот, сумасшедший, – камердинером молодого герцога!»

Из морга Альбо уехал в полицейскую больницу, где увидел Цампу, помещенного в отдельной комнате.

Самуил Альбо сразу узнал в нем того самого лакея, которого сшибла с ног карета в то самое время, когда он, т. е. доктор, беседовал с маркизом де Шамери.

Теперь для него сделалось ясным похищение порошка dutroa. Если маркиз де Шамери был виновником этого похищения, то Цампа был его сообщником.

Ровно в двенадцать часов Самуил Альбо приехал в отель графини Артовой. Баккара вышла ему навстречу и увела его в сад.

Граф Артов сидел на скамейке и тростью чертил по песку букву Б.

По одному брошенному на него взгляду доктор убедился, что помешательство графа происходит от отравления яванским порошком.

– Графиня, – сказал он, – я вылечу вашего супруга, но сначала вы мне скажите – вы были очень дружны с герцогом де Шато-Мальи?

– Очень.

Альбо вынул из кармана «Судебную газету» и подал ее Баккара.

– Убитого зовут Вантюром, – прибавил он после прочтения ею статьи, – а сумасшедший есть тот самый лакей, которого сшибла с ног карета в тот день, когда у меня украли порошок.

– Сэр Вильямс! – вырвалось из уст побледневшей Баккара.

Спустя минуту она оправилась от первого испуга и проговорила:

– Вчера мы с вами порешили, что виновник похищения порошка есть маркиз де Шамери.

– Непременно он.

– Сегодня вы с первого взгляда узнали, что муж мой отравлен этим порошком. Теперь я должна рассказать вам, что со мной случилось вчера после того, как я уехала от вас.

И Баккара рассказала доктору о своем свидании с Ролланом де Клэ и Ребеккой и передала ему все, что они сообщили ей.

– Не знает ли Ребекка, – спросил наконец доктор, – в какое именно место отвез ее сначала незнакомец?

– Она полагает, что в квартал Маделен.

– Сюренская улица! У маркиза де Шамери была там маленькая квартирка, где он кое-кого принимал и где известен был под именем господина Фридерика.

– Вы разве бывали там?

– Несколько раз. Я лечил у него одного английского матроса, татуированного дикарями.

– Татуированного дикарями? – повторила Баккара, вздрогнув.

Тут доктор так верно описал приметы «австралийского дикаря», что Баккара вскричала:

– Это сэр Вильямс! Это не дикари татуировали его и отрезали язык, а я!

– Вы? Вы, графиня? – вскричал изумленный мулат.

– Слушайте, доктор, – продолжала Баккара. – Около четырех лет я боролась с этим чудовищем и наконец победила его. Если я только не ошибаюсь, если описанный вами человек, которого маркиз де Шамери поручил вам лечить, есть действительно сэр Вильямс, то мне все становится ясным. Маркиз де Шамери был орудием мщения сэра Вильямса, он погубил мою честь, убил морально моего мужа. Но как допустить, что маркиз де Шамери, дворянин, человек, ознаменованный высокими делами и подвигами, мог сделаться орудием такого изверга, как сэр Вильямс!

– Да, действительно странно, – пробормотал мулат. – Но тут, должно быть, кроется какая-нибудь великая тайна.

– Да, мы все блуждаем во мраке, – сказала Баккара, – но знаете, где находится свет?

– Где же?

– В помешательстве Цампы. Как вы полагаете, можно его вылечить?

– Кажется, можно.

– Скоро?

– Может быть.

– Каждая минута дорога для нас, доктор, потому что сэр Вильямс для достижения цели не останавливается ни перед какими средствами.

– В таком случае исходатайствуйте мне у полицейского начальства дозволение лечить Цампу.

– И вы его вылечите?

– Надеюсь.

Они прошли в будуар, где Баккара написала следующее письмо:

«Граф!

Я сделалась жертвой гнусной интриги, однако надеюсь вскоре разоблачить ее. Для этого мне нужна ваша помощь. Отправляю к вам доктора Самуила Альбо. Не расспрашивайте его: он не должен вам отвечать, но не откажите в своем ходатайстве, о чем он вас будет просить.

Готовая к услугам графиня Артова».

Баккара запечатала письмо и указала адресата: «Графу Арману де Кергацу».

– Возьмите это письмо, – сказала она, – и поезжайте к графу. Вечером я пришлю к вам узнать о результате.

Спустя три часа Баккара получила следующее письмо:

«Графиня!

Цампа находится уже у меня. Его здоровое телосложение подает мне надежду на излечение.

Ваш покорный слуга доктор Самуил Альбо».

Спустя три дня после того, как Цампу привезли к Самуилу Альбо, графиня Артова приехала к нему вечером. Она вошла в кабинет, где уже была не один раз.

Прежде всего Баккара увидела доктора, разговаривавшего с Ролланом де Клэ, который приехал сюда по приглашению графини, а затем – Цампу, неподвижно лежавшего на диване.

Доктор подошел к ней, поклонился, предложил кресло и приложил палец к губам.

– Разве он спит? – спросила Баккара.

– Да, и когда проснется, то будет уже в своем уме.

– Вы уверены в этом?

– Больше данных «за», чем «против». В повязке, закрывающей ему глаза и лоб, лежит компресс из соков одного индийского растения. Теперь уже три дня, как он находится в моральном и физическом оцепенении, которое кончится, как только я сниму повязку.

– Доктор, – проговорил Роллан де Клэ, – ведь это будет просто чудом.

– Средство это открыл мне один индус во время моего путешествия по Азии.

– Часто вам приходилось употреблять это средство для лечения сумасшедших? – спросила Баккара.

– Раз десять, графиня.

– И всегда удачно?

– Да, если помешательство происходило от испуга.

– Следовательно, средство это неприменимо к помешательству моего мужа?

– Я не рискнул бы, ибо в случае неудачи средство это мгновенно убивает.

– Однако вы надеетесь его вылечить?

– Вполне.

Тут доктор подошел к дивану, на котором лежал Цампа. Он приподнял его и снял повязку.

Цампа глубоко вздохнул, провел рукой по лбу и осмотрелся кругом с удивленным видом.

Баккара и Роллан де Клэ удалились в другой конец комнаты.

– Что за чертовщина! – проговорил он наконец по-португальски. – Где я?

– Вы у доктора, – отвечал Альбо на том же языке, – который вылечил вас от помешательства.

– Неужели я был помешанным?

– Пять дней. Вас нашли в Клиньянкуре, в подвале, наполненном водой.

– Ах, да, теперь припоминаю: меня ранил и бросил в подвал незнакомец в то время, когда я выходил оттуда с фонарем и ножом в руке.

– Этим ножом вы убили Вантюра? – спросил доктор. Цампа вздрогнул.

– Почему вы это знаете? – спросил он.

– Мне все известно.

– И мне также, – сказала Баккара, подходя к Цампе.

– Графиня! – вскрикнул португалец.

– Цампа, – проговорила она сурово. – Вы убили Вантюра, и вы же отравили герцога де Шато-Мальи.

– Нет, герцога отравил не я, а он.

– Кто он?

– Он воткнул ему в ручку кресла отравленную булавку.

– Но кто же это он? – повторила Баккара.

– Не знаю.

– Цампа, – проговорил доктор, – вы признались при трех свидетелях, что убили Вантюра, и этого достаточно, чтобы отправить вас на эшафот, а поэтому, если вы хотите, чтобы вас пощадили, вы должны нам рассказать всю правду. Назовите человека, который отравил герцога и бросил вас в подвал.

– Право, не знаю, помню только, что старуха, которую он удавил, называла его Рокамбольчиком.

Баккара вскрикнула, и имя сэра Вильямса снова вырвалось из ее груди.

– Позвольте мне расспросить Цампу, – обратилась она к доктору. – Он сейчас произнес имя человека, которого я считала умершим.

Доктор и Роллан де Клэ посторонились.

– Цампа, – начала графиня, – так как вы теперь выздоровели, то доктор должен вас сдать в руки правосудия. Хоть вы признались нам в убийстве Вантюра, мы пощадим вас, если вы скажете все, что вам известно.

– О, я все расскажу, но они убьют меня!

– Кто они?

– Рокамболь и его господин.

– Кто этот господин?

– Не знаю.

– Цампа, – сказала Баккара строго, – малейшая скрытность – и вы погибли.

– Графиня, я расскажу вам все, что меня заставили делать, угрожая гарротой, которую я когда-то заслужил себе в Испании.

Тут Цампа рассказал свои сношения с незнакомцем, начиная с убийства дона Хозе и кончая отравлением герцога де Шато-Мальи.

Когда Цампа окончил свое признание, его отвели в комнату первого этажа, которая была для него назначена.

– Господин де Клэ, – сказала Баккара, – надеюсь, что вы сумеете сохранить в тайне все, что вы сейчас слышали?

– Клянусь вам, графиня.

– Доктор, – продолжала она, – все эти происшествия и преступления, о которых мы сейчас узнали, имели единственную цель – стереть с лица земли двух женихов сеньориты Концепчьоны де Салландрера в пользу третьего. Я теряюсь в догадках о третьем претенденте и боюсь остановиться на своем предположении. Нельзя допустить, чтобы Рокамболь, негодяй и убийца, мог возмечтать о женитьбе на дочери испанского гранда. Я думаю, что он действует тут в пользу другого.

– Весьма может быть.

– С другой стороны, – продолжала Баккара, – в этом таинственном деле фигурирует всеми уважаемый и пользующийся громадными почестями маркиз де Шамери. Вы говорите, что только он мог похитить у вас порошок dutroa, а Цампа утверждает, что он нарочно подсунулся у вашего дома под дышло, повинуясь приказанию таинственного незнакомца. Затем Цампа приходил за приказаниями в Сюренскую улицу, № 26, в квартиру маркиза де Шамери.

– Совершенно верно.

– Следовательно, – заключила Баккара, – все эти преступления совершены в пользу маркиза по инструкциям сэра Вильямса.

– Все это в высшей степени загадочно, – пробормотал доктор, пожимая плечами.

– О! – воскликнула графиня. – В голове моей сейчас мелькнула ужасная мысль, от которой волосы становятся дыбом.

– Какая же это мысль, графиня?

– Прежде чем ее сообщить, вы оба дадите мне клятву, что будете молчать об этом, как в могиле.

Доктор и Роллан де Клэ торжественно произнесли клятву.

– Так слушайте: ужасная мысль, зародившаяся в моем воображении, есть та, что маркиз де Шамери не кто иной, как Рокамболь.

– Что вы говорите, графиня! – вскричал Роллан де Клэ. – Как вы можете предполагать!

– Я непременно должна его видеть и хорошенько в него вглядеться.

– Вы можете увидеть маркиза завтра же, – сказал Роллан де Клэ.

– Где?

– У меня. Я приглашу его к завтраку. Вы спрячетесь в другой комнате, откуда как нельзя лучше увидите и услышите его.

– Это невозможно, – заметил доктор.

– Почему?

– Потому что маркиза де Шамери нет в Париже. Он уехал три дня тому назад со слепым матросом.

– Сэр Вильямс, – прошептала Баккара, вздрогнув. На следующий день Роллан де Клэ получил от

Баккара записку:

«Прошу вас немедленно приехать ко мне».

Роллан поспешил в отель графа Артова. Он застал там доктора Самуила Альбо и увидел Баккара в мужской одежде.

– Поедем во Франш-Конте, – сказала она вошедшему Роллану, – в замок вашего покойного дяди. Он находится неподалеку от замка виконта д'Асмолля. Виконт и герцог де Салландрера с дочерью теперь там, а маркиз отправился к ним.

– Я к вашим услугам, – сказал Роллан, почтительно поклонившись.

Спустя час графиня Артова в сопровождении Роллана де Клэ была на дороге в Безансон.

Замок Го-Па находился в одном из ущелий Юры. Это было старинное здание времен крестовых походов, с толстыми стенами и башнями с остроконечными шпилями. Северная часть замка обращена была к глубокому, лишенному всякой растительности оврагу, южный же фасад выходил в сад, спускавшийся довольно круто до самого берега маленькой речки.

Дорога в замок проходила через деревню, затем влево шла, извиваясь по горе, к подъемному мосту.

Комнаты замка были меблированы с полной роскошью.

Виконт Фабьен д'Асмолль уже шестой день жил тут в обществе своей жены, герцога и герцогини де Салландрера с их дочерью Концепчьоной.

Виконтесса д'Асмолль очень подружилась с Концепчьоной. Последняя была влюблена в ее брата, а этого было достаточно, чтобы между ними возникла искренняя дружба.

Однажды вечером, через четыре дня после того, как Концепчьона писала Рокамболю, обе они спускались по тропинке, ведущей к речке.

– Послушайте, милая Концепчьона, – проговорила Бланш, – я не хочу больше скрывать от вас, на чем я основываю свои надежды. Я говорила с вашим отцом и открыла ему почти все.

– Что же он сказал?

– Он очень удивился и потом спросил, уверена ли я в том, что брат мой вас любит. На это я отвечала ему: с той минуты, как Альберт увидел вашу дочь, он страстно в нее влюбился, и я опасаюсь, что эта любовь отравит его жизнь, потому что он хорошо знает, что фамилия Салландрера знатнее и богаче.

– Я принял непоколебимое решение, – отвечал он, – предоставить моей дочери полную свободу в выборе мужа, и если только она любит вашего брата, то через месяц может сделаться маркизою де Шамери.

Концепчьона кинулась в объятия виконтессы д'Асмолль с восклицанием: «Милая сестра!»

В этот же самый день виконт д'Асмолль и герцог де Салландрера рано утром уехали на охоту.

До слуха Бланш и Концепчьоны долетели отдаленные звуки рожка.

Вскоре на тропинке показались два всадника – это были Фабьен и герцог, возвращавшиеся с охоты.

Бланш и Концепчьона пошли им навстречу.

Все четверо отправились по дороге к замку, как вдруг послышался звон бубенчиков, хлопанье бича и затем на дороге показался почтовый экипаж.

– Ах, это милый братец! – воскликнула виконтесса с детской радостью.

Концепчьона побледнела и казалась сильно взволнованной, что не ускользнуло от внимания герцога де Салландрера.

Спустя несколько минут экипаж остановился около них.

Рокамболь выскочил из кареты и кинулся в объятия сестры и брата. Затем, раскланявшись с герцогом де Салландрера и Концепчьоной и указав на сэра Вильямса, безмолвно сидевшего в экипаже, сказал Фабьену:

– Я привез с собой моего несчастного старикашку: мне жалко было оставить его одного дома.

– И отлично сделали, – отвечал Фабьен.

– Маркиз, – проговорил герцог де Салландрера, – завтра вы принадлежите нам.

– С удовольствием, ваше сиятельство, а что будет завтра?

– Облава на медведя.

– Браво! – весело вскричал Рокамболь.

На другое утро после своего приезда маркиз де Шамери, одетый в охотничье платье, отправился в комнату сэра Вильямса.

– Хорошо ли ты спал, дядюшка? – спросил он. Слепой утвердительно кивнул головой.

– Жаль, право, что ты слеп и не можешь видеть великолепных окрестностей замка.

Сэр Вильямс печально улыбнулся.

– Вот что, дядюшка, моя сестрица все еще уверена, что ты не понимаешь по-французски. Прошу тебя, прислушивайся хорошенько, что будут обо мне говорить эти дамы.

Спустя час герцог де Салландрера и Фабьен сидели уже на лошадях. Рокамболь, поклонившись виконтессе и Концепчьоне, стоявшим на крыльце, тоже проворно вскочил в седло.

Всадников сопровождали два пеших егеря, державших на своре восемь собак. За ними шел браконьер, который должен был указать охотникам берлогу медведя.

Виконт д'Асмолль подал сигнал к отъезду, и шествие тронулось. Рокамболь ехал позади всех.

Засунув руку под кафтан, он взялся за перламутровую рукоятку кинжала, следы которого остались на плече Цампы. «Я хотел бы испытать, – подумал он, – как эта игрушка убивает медведей». И Рокамболь зловеще улыбнулся.

В ста метрах от замка охотники разделились на две партии: всадники поехали по большой дороге, а егеря с собаками и браконьер отправились по тропинке. Условились сойтись у площадки.

Долина Черного оврага, где, по словам браконьера, находился медведь, была не более одного лье. На краю ее протекал ручей, через который был переброшен узкий и весьма ветхий мостик.

Поверх ручья раскрывались скалы, образующие в одном месте грот, где и скрывался теперь медведь, выходивший оттуда только по вечерам.

Площадка, где охотники условились сойтись, находилась на вершине этих скал.

Спустя час всадники выехали из соснового леса, и взору их предстала эта величественная панорама.

– Где же тут может скрываться медведь, и каким образом мы будем охотиться? – спросил герцог.

– Посмотрите, – сказал Фабьен, – вы видите тропинку вдоль ручья?

– Вижу.

– И сосновый ствол над пропастью в виде мостика?

– Да, да.

– По этому мостику пойдут наши егеря и браконьер. А вот и они!

– Где же пройдут собаки?

– Видите вы там другой овраг? – сказал Фабьен, указывая пальцем. – Собаки бросятся оттуда и выгонят медведя.

– А мы?

– Мы поедем верхами. Один егерь и браконьер останутся на скалах. Если мы не застрелим медведя, так его застрелит браконьер или егерь, прежде чем он успеет пробраться в свое логовище.

– Позвольте, – вмешался Рокамболь, – план ваш хорош, но я хочу несколько изменить его.

– А именно?

– Я отдам свою лошадь егерю, а сам займу позицию у входа в грот, – сказал Рокамболь, желавший во что бы то ни стало отличиться перед герцогом де Салландрера своей неустрашимостью. – Если мишенька ускользнет от вас, то будет иметь дело со мной.

– Сейчас видно, – сказал Фабьен, улыбаясь, – что ты индийский охотник.

В это время браконьер и один из егерей поднялись по скале, а другой спустил собак. Затем егерь, подойдя к входу в грот, крикнул изо всей силы.

– Мишенька дома! – сказал виконт, смеясь.

Прежде чем раздался первый лай собак, маркиз де Шамери спрыгнул с лошади, а герцог де Салландрера и виконт поскакали по крутому спуску к Черному оврагу.

По знаку Рокамболя егерь сел на его лошадь, пришпорил ее и поскакал вслед за герцогом и виконтом. Браконьер и Рокамболь остались на минуту одни, пока другой егерь поднимался по тропинке. Тут маркиз де Шамери зарядил свое двуствольное ружье и посмотрел в овраг, к которому в эту минуту подъезжали всадники. Взорам его представилось довольно странное зрелище: прежде всего он услышал внизу какой-то глухой шум, то был хриплый лай собак, раздавшийся в стенах грота и ослабевавший по мере того, как бесстрашная свора углублялась в подземелье.

Затем с противоположной стороны из кустарников прыгнула вдруг какая-то черная масса и пустилась бежать вперед. То был медведь.

Вслед за ним на том же самом месте показались одна за другой восемь собак, которые, остановясь на один момент, кинулись по следам зверя, плотно прижавшись одна к другой.

Герцог де Салландрера, Фабьен и егерь пришпорили лошадей и поскакали вслед за зверем.

Медведь мчался, как стрела, далеко оставив за собой собак. Рокамболь стоял несколько минут на вершине скалы с ружьем в руке, потом, когда охота повернула в долину, он спросил браконьера:

– Не воротился ли назад медведь по той же самой дороге, как и вышел из грота?

– Едва ли, – отвечал браконьер, – впрочем, может быть.

– Ну, так станьте же там, вы хорошо стреляете.

– Где там?

– В десяти метрах от кустарников. Если медведь пройдет оттуда, вы в него выстрелите.

– А я? – спросил егерь.

– А ты, любезный, оставайся здесь, на карауле.

– А где же будете вы сами, господин маркиз?

– О, это уж мое дело! – ответил Рокамболь с улыбкой.

Вскинув ружье на левое плечо, Рокамболь спустился по просеченной в скале тропинке до входа в грот. Там он преспокойно сел на мостик, положив подле себя ружье и кинжал, и, скрестив ноги, начал размышлять таким образом:

– Смотри, Рокамболь, не забывай, что человек должен больше всего надеяться на самого себя! Если правда, что тебе помогает сам черт, то тем не менее ты должен действовать осмотрительно. Женитьба твоя на сеньорите Пепите Концепчьоне де Салландрера дело почти совсем решенное, ты умрешь миллионером и грандом Испании, но все-таки жизнь похожа на карточную игру: малейшая рассеянность – и ты проиграл! В твоей теперешней игре графиня Артова занимает большую роль, но если она может обыграть маркиза де Шамери, то, конечно, не осмелится обыграть зятя герцога де Салландрера. – Закурив папиросу, Рокамболь продолжал:

– Я знаю Фабьена, он очень вежливый господин и постарается, чтобы герцог опередил его в охоте за медведем. Егерю прикажут то же самое. Герцог – хороший охотник, но у него недостает хладнокровия. Он выстрелит в зверя, ранит его достаточно для того, чтобы привести в ярость, и слишком недостаточно, чтобы убить наповал, и мне придется вырвать своего будущего тестя, здравого и невредимого или несколько поцарапанного, из когтей медведя!

Этот монолог доказывает, до какой степени Рокамболь верил в свою звезду.

Он уже выкуривал шестую папиросу, как вдруг послышался лай собак. Рокамболь вскочил с места и схватил в руки ружье. На оконечности оврага, с южной стороны, появилась черная точка, прыгавшая с ужасающим проворством. То был медведь, за которым невдалеке мчались собаки, а позади собак скакал во весь опор герцог де Салландрера.

Приближаясь к гроту, герцог обогнал собак, очутился не более как в двадцати шагах от медведя и выстрелил из своего карабина.

Медведь прыгнул, остановился и стал на задние лапы. Герцог промахнулся.

Усмирив дрожавшую под ним лошадь, он выстрелил в другой раз. Пуля засвистела, и медведь повалился на землю с хриплым ревом.

Этот рев окончательно привел в ужас лошадь, и без того уже испуганную выстрелами. Она встала на дыбы и завертелась на одном месте, не внимая голосу герцога: не повинуясь шпорам.

Раненый медведь встал, ринулся на лошадь, схватил ее в свои страшные когти, и благородное животное упало навзничь, свалив под себя герцога.

Прошло две минуты, показавшиеся веком герцогу де Салландрера. Несмотря на все свое мужество, он испытывал страшное волненье, чувствуя горячее дыхание зверя, который с ожесточением рвал лошадь, как вдруг раздался третий выстрел, и медведь, бросив свою жертву, повернулся к новому противнику.

В конвульсивных движениях лошадь, сломавшая себе ногу, пыталась приподняться, и всадник, наконец, сумел высвободиться. Герцог встал и, бросив ружье, схватился за свой охотничий нож.

Но нож оказался не нужен…

Вот что случилось.

Увидев, что герцог выстрелил и лошадь его встала на дыбы, Рокамболь побежал по мостику, но в это время медведь уже повалил лошадь. Смекнув, что герцог погибнет, если он будет колебаться хоть минуту, Рокамболь в свою очередь тоже выстрелил, но ему посчастливилось не более герцога. Вторично раненый медведь встал, еще более разъяренный, и повернулся к нему.

Рокамболь думал, что успеет перебежать мостик и выстрелить в медведя в шести шагах.

Он ошибся.

Мостик дрожал под его ногами, и он принужден был идти медленно и осторожно, так что медведь был уже на другом конце его, а маркиз находился еще на середине.

Тут герцог де Салландрера поднял свое ружье и поспешил зарядить его, но ему пришлось быть свидетелем величественного и страшного зрелища.

Зрелище, длившееся не более двух секунд, было, однако ж, целой поэмой.

В тот момент, как медведь вошел на задних лапах на мост, Рокамболь выстрелил во второй раз. Страшный зверь шатался, дрожал и, остановясь на мгновение, начинал снова реветь и затем продолжал свой путь навстречу Рокамболю, который не имел уже времени бежать от него.

По всей вероятности, Рокамболь не рассчитывал на эту последнюю часть драмы, о которой он мечтал.

Но мошеннику его закала приходилось видеть смерть близко так часто, что он не мог растеряться.

Маркиз бросил ружье, взял в руки кинжал и смело ждал медведя.

Прошла еще секунда.

Потом герцог увидел, как Рокамболь схватился со зверем в страшной борьбе, качаясь на мостике над пропастью в двадцать футов глубины, затем раздался последний рев, а вслед за ним крик торжества – и сплошная масса человека и животного разделилась вдруг надвое.

Медведь, пораженный в сердце кинжалом, вытянул свои громадные лапы и с шумом грохнулся в ручей, а Рокамболь неподвижно стоял на хрупком месте своего торжества.

Оправясь от волнения, он перешел ручей и упал в объятия герцога де Салландрера, вскричавшего:

– Сын мой! – Взволнованный старик, увлекая Рокамболя подальше от пропасти, говорил чуть внятным голосом: —Дитя мое, станьте на колени и благодарите Господа, внемлющего моему обету.

– Какой же обет дали вы? – спросил де Шамери.

– Какой обет?! Когда чудовище держало вас в своих страшных объятиях, я молил Бога, чтобы он сохранил вас, и дал ему обет сделать вас моим сыном.

– Вашим… сыном?

– Да. Я знаю все: вы любите мою дочь, и она вас любит.

Рокамболь радостно вскрикнул и счел приличным упасть в обморок.

Герцог поддержал его, думая, что он ранен.

Когда маркиз де Шамери нашел нужным открыть глаза, виконт д'Асмолль и герцог, окруженные слугами, держали его за руки и давали ему нюхать спирт.

Его раздели и нашли, что страшные когти зверя не нанесли ему никакой опасной раны.

Когда он притворялся, будто приходит в себя, герцог де Салландрера говорил Фабьену:

– Любезный виконт, до сих пор женихи Концепчьоны кончали так плохо, что я начинаю бояться за нашего милого маркиза.

– Какие пустяки, герцог! – ответил Фабьен.

– Позвольте же мне послушаться внушения моего сердца, – продолжал герцог. – Если маркиз, которому я обязан жизнью, должен сделаться моим сыном, так сократим же приготовления. Вы, кажется, мэр вашей общины?

– Да.

– Завтра воскресенье. Распорядитесь, чтобы опубликовали сообщение о свадьбе маркиза де Шамери, пастор сделает оглашение после проповеди, вечером деревенский нотариус составит контракт, а в понедельник будет свадьба.

«Мне очень хочется еще раз упасть в обморок», – подумал Рокамболь.

На следующий день, в воскресенье, деревенский пастор огласил о скором вступлении в брак маркиза Альберта-Фридерика-Оноре де Шамери, отставного офицера англо-индийской морской службы, с девицей Пепитой Долорес Концепчьоной, дочерью герцога де Салландрера.

То же самое объявление с самого утра было прибито к дверям мэрии той же деревни. Сельский нотариус Гоше, приглашенный на завтрак виконтом д'Асмоллем, провел потом целых два часа наедине с герцогом де Салландрера. В четыре часа парадная зала древнего замка представляла самый торжественный вид.

Среди комнаты стоял стол, возле которого в кресле с позолоченными гвоздиками величественно восседал сельский нотариус в белом парадном жилете с полновесным брюшком.

Вокруг него сидели виконт Фабьен д'Асмолль с супругой виконтессой Бланш д'Асмолль, герцог и герцогиня де Салландрера и, наконец, сэр Вильямс, которому угодно было украсить своей персоной этот семейный праздник.

Сэр Вильямс был великолепен по своей осанке, неподвижности и достоинству. Одетый в длинный коричневый сюртук и в черную шелковую ермолку, он сидел в трех шагах от нотариуса, и его страшное лицо выражало такое полное блаженство, что выражение это уменьшало его чудовищное безобразие.

Невдалеке сидели рука об руку Рокамболь и Концепчьона, разговаривая шепотом.

Нотариус писал.

– Не угодно ли вам прочитать вслух контракт? – сказал ему герцог де Салландрера, когда он кончил писать. Нотариус встал и начал читать брачный контракт маркиза де Шамери и сеньориты де Салландрера.

Этот контракт укреплял за Концепчьоной два миллиона приданого, объявлял о состоянии маркиза де Шамери, восходящем к семидесяти пяти тысячам ливров поземельного дохода, гласил о намерении маркиза де Шамери просить государственных канцлеров Франции и Испании о присоединении своей фамилии к фамилии

Салландрера, прибавлял, что герцог будет ходатайствовать у ее величества королевы испанской о разрешении передать своему зятю титул герцога и гранда, и кончался условием, что в случае смерти одного из супругов все состояние непосредственно переходит в руки другого. По окончании чтения все подписались. Матрос Вальтер Брайт, или, лучше сказать, сэр Вильямс, подписался последний. Волнение его было так велико в эту минуту, что рука его, твердо державшая кинжал в былое время, дрожала теперь, как осиновый лист, а в глазах сверкали две крупные слезы.

– Бедный старикашка, – подумал Рокамболь. – У тебя, пожалуй, достанет глупости вообразить, что не я, а сам ты женишься на Концепчьоне!

Он взял слепого под руку и отвел его к креслу, пожимая ему руку с некоторым увлечением.

Вечером того же дня, так достойно увенчавшего тяжелые труды Рокамболя, небо стало покрываться сплошными свинцовыми тучами, беспрерывно рассекаемыми молнией. Воздух странно сгустился, и к полночи за молнией последовали уже громовые удары. Начиналась буря, одна из тех страшных бурь, какие можно видеть только в горах.

Виконт д'Асмолль с женой, герцог, герцогиня и Концепчьона занимали комнаты в первом этаже. Рокамболь и сэр Вильямс жили в верхнем. Все окна этого этажа выходили на террасу.

Маркиз пожелал, чтобы комната его была рядом с комнатой Вальтера Брайта.

Каждый вечер, когда все расходились на ночь, Рокамболь и сэр Вильямс прогуливались по феодальной террасе, разговаривая о своих делах.

В этот вечер оба они рано воротились в комнаты. В полночь в замке все уже были в постели. Один только маркиз де Шамери ходил взад и вперед по своей комнате, скрестив руки и мрачно опустив голову, как будто боролся сам с собой.

По временам он останавливался, хмурил брови, закрывал лицо руками и затем опять принимался шагать по комнате под влиянием каких-то мятежных мыслей.

Иногда же он подходил к окну и, прижав свое бледное лицо к стеклу, всматривался в черный небесный свод, ежеминутно рассекаемый молнией.

Что же могло до такой степени волновать Рокамболя?

Брачный контракт его подписан, завтра в это время он будет уже мужем Концепчьоны. Не случилось ли чего-нибудь, что может замедлить осуществление его мечты?

Ничего не было.

Рокамболь волновался так потому, что в эту минуту он принимал одно страшное, ужасное решение, которого требовал его интерес и опровергало сердце, если только у злодея может быть сердце. Словом, внутри него боролись два голоса. Один, внушаемый странным, зверским эгоизмом злодея, требовал уничтожения доказательств его преступлений. Другой шевелил в душе и разуме давно заглохшее чувство жалости и признательности.

Но всякой борьбе бывает конец. Один голос постепенно замолк, другой становился громче и повелительнее.

– Надо кончать, непременно надо, – пробормотал Рокамболь, подняв свое бледное лицо. – Я буду грандом Испании, и для всего мира маркиз де Шамери, муж Концепчьоны должен быть самым честным человеком.

Тут Рокамболь не колебался больше. Он застегнул сюртук до самого подбородка, нахлобучил на глаза ермолку и пошел к сэру Вильямсу.

Слепой сидел на постели, погруженный в задумчивость.

На дворе шумела буря, громовые удары быстро сменялись один другим, сильный порывистый ветер вертел флюгера на башнях древнего замка.

– Ты тоже не спишь, дядя? – сказал Рокамболь, ставя свечку на ночной столик. – Буря утомляет тебя, а?

«Да», – кивнул головой сэр Вильямс.

– Я тоже лег в постель и опять встал. Не спится! Да и можно ли заснуть накануне свадьбы?

Добродушная, снисходительная улыбка пробежала по губам сэра Вильямса.

– Послушай, – продолжал Рокамболь, – если тебе не хочется спать, надень халат и туфли и пойдем выкурить сигару на террасе. Там все-таки не так жарко и душно, как в комнатах.

Слепой кивнул головой в знак согласия.

– Я хочу потолковать с тобой о своих планах на будущее, – говорил Рокамболь, одевая сэра Вильямса, и, взяв его под руку, прибавил полунасмешливым тоном:

– Пойдем, почтенный, прогуляться по террасе готического замка, который отныне принадлежит мне, потому что герцог купил его у виконта Фабьена.

Говоря таким образом, Рокамболь отворил балкон.

– Иди смело, – сказал он, – пол комнаты вровень с балконом.

Сэр Вильяс вышел на террасу, а Рокамболь, все еще бледный, чувствовавший страшное биение сердца, задул свечку, стоявшую на ночном столике, и затем, подойдя к слепому, усадил его на парапет террасы, не более двух футов вышины.

– Дядя, – заговорил он, стараясь придать своему голосу беззаботный и насмешливый тон. – Не знаю, где я родился, всего вероятнее, на койке; отец мой умер на эшафоте, я был целовальником, вором, убийцей – черт знает кем!

Сэр Вильямс лукаво улыбался, как бы говоря: да, милое дитя, да, мой прелестный шалун, ты был всем этим.

– За две страницы моей жизни меня отправили бы плести снасти в Тулон на весь остаток жизни, а еще за две пришлось бы, пожалуй, познакомиться и с гильотиной. Но, разумеется, маркиз де Шамери-Салландрера ни под каким видом не предъявит этих четырех страниц истории Рокамболя.

Сэр Вильямс засмеялся.

– Ты подал мне отличную мысль, дядя, – продолжал Рокамболь, намекая на происшествие в Клиньянкуре. – Я отделался от трех стеснявших меня персон: Цампы, Вантюра и мамаши Фипар. Теперь в целом мире один ты знаешь, что маркиз де Шамери назывался некогда Рокамболем.

В этот момент молния осветила лицо сэра Вильямса. Он улыбался добродушно, как бы говоря: ты знаешь, что я тебя никогда не выдам, что я в тебя воплотился, что я люблю тебя как сына.

Увидев эту улыбку, Рокамболь судорожно вздрогнул.

– О, какая ночь! Какая ночь! – сказал он, когда громовой удар поколебал соседние холмы. – Дядя, ветер ужасно бушует! Это булочник посылает нам свой свадебный подарок.

Сэр Вильямс одобрительно хлопнул его по плечу.

– Мы находимся теперь в нежилой части замка, никто не услышит тут, если бы даже резали человека. Странно, дядя, что в жизни людей нашего сорта бывают минуты, когда человек начинает вдруг любить добродетель!

– Видишь ли, – продолжал Рокамболь после минутного молчания, – я хочу теперь вести порядочную жизнь и хочу, чтоб Концепчьона была счастливейшей женщиной, чтобы весь свет уважал ее, чтобы бедные меня благословляли. Я буду творить добро, буду щедр, великодушен – такова обязанность гранда Испании.

Сэр Вильямс одобрительно захлопал в ладоши. – Честное слово, – продолжал между тем Рокамболь, – бывают минуты, когда я воображаю себе, что я родился маркизом де Шамери, что никогда не был Рокамболем и никогда не знал отвратительного каналью, который называется сэром Вильямсом.

Рокамболь произнес эти слова со смехом, так что слепой не обиделся на него.

– Но у тебя, – начал опять Рокамболь, – самые безнравственные принципы, а в особенности один из них, весьма опасный даже для тебя самого: ты находишь, что если два человека были сообщниками, то сильнейший из них должен всегда отделываться от слабейшего.

При последних словах в душе сэра Вильямса зашевелилось смутное беспокойство, и он сделал движение, чтобы встать с места.

– Болван! – заметил Рокамболь. – Дай же мне посмеяться вдоволь, чтобы хоть несколько разнообразить нашу беседу. Я тебе сейчас расскажу одну легенду. Под нами овраг глубиной в сто метров, усаженный острыми каменьями, и я могу уверить тебя, что тот, кто прыгнет туда, непременно сломает шею.

Сэр Вильямс нахмурился и опять хотел встать, но Рокамболь удержал его, сказав:

– Дай же мне кончить, дядя! – и при этом он обвил его шею руками.

– Ты не можешь себе представить, дядя, – продолжал Рокамболь, совершенно изменяя свой голос, – как мне тяжело расставаться с тобой. Если бы не необходимость для маркиза де Шамери никогда не знаться с разбойником сэром Вильямсом…

Только тогда сэр Вильямс понял, наконец, умысел Рокамболя и, вырвавшись из его объятий, встал и хотел бежать. Но Рокамболь снова схватил его и обвился вокруг его тела.

– О! На этот раз, – сказал он, – все кончено, почтенный. Твоего рева здесь никто не услышит, ветер и гром заглушат его.

И Рокамболь свалил его с ног и прижал на самом краю парапета.

– Смерть твою, почтенный, – проговорил он насмешливо, – объяснят тем, что ты слишком высунулся вперед и, потеряв равновесие… понимаешь?.. упал. Будь, впрочем, покоен, я пролью о тебе несколько слезинок и после твоих похорон женюсь на Концепчьоне.

С этими словами Рокамболь столкнул сэра Вильямса в пропасть.

В глубине оврага раздался вопль, и затем Рокамболь услышал глухой шум от падения тела, разбившегося о камни.

В этот самый момент грянул гром, поколебавший замок до основания, и ослепительная молния осветила мгновенно и небо, и землю, и овраг, называемый Долиной мертвых, где испуганный взор злодея увидел труп сэра Вильямса. Пророческие слова его: «Я твой добрый гений. Когда меня не будет, твоя счастливая звезда закатится» – эти слова огненными буквами запылали вдруг в памяти убийцы. Он упал на колени и пробормотал:

– Мне страшно… О, страшно!..

Книга VII. Мщение Баккара

пустя два месяца после рассказанных нами событий в пять часов утра ехал из Орлеана по Императорской дороге почтовый экипаж.

Императорская дорога вела из Тура в маленький городок Г.

В трех милях от этого городка, лежащего вдали от железной дороги, находилось обширное и богатое поместье Оранжери, в котором восемнадцать лет назад скончалась маркиза де Шамери, мать покойного Гектора де Шамери и девицы Андрэ Брюно.

В почтовом экипаже сидели два человека. Это были наши знакомые: виконт Фабьен д'Асмолль и мнимый маркиз Альберт де Шамери, т. е. Рокамболь.

Он был страшно бледен. Погруженный в мрачную думу, он смотрел вокруг себя взором, выражающим смертельную тоску и полную апатию ко всему.

Виконт, видимо, тоже был расстроен.

– Бедный Альберт, – проговорил он после долгого молчания, – знаешь ли, что я опасаюсь за тебя?

– За меня? – спросил Рокамболь, невольно вздрогнув и затем горестно улыбнувшись. – По какой же это причине ты опасаешься за меня?

– Вот уже около двух месяцев, как я стараюсь разгадать твою печаль, но до сих пор блуждаю в догадках.

– А между тем разгадать ее вовсе не так трудно, – проговорил Рокамболь, улыбаясь. – Тебе известно, что я люблю Концепчьону.

– Ну и что же? Ведь не далее как через шесть недель ты будешь ее мужем.

– Нет, меня терзают какие-то мрачные предчувствия, – прошептал Рокамболь.

– Бедный Альберт, – сказал виконт, – это не что иное, как нервная слабость, по причине которой ты не в состоянии твердо стоять пред случайностями рока.

– Рока? – прошептал в ужасе Рокамболь. – О, не произноси этого слова! Оно заставляет меня трепетать.

– Альберт, – проговорил виконт с душевным волнением, – я никак не предполагал, чтобы в тебе было так мало мужества. Ведь счастье твое не потеряно: оно только отсрочено на шесть недель. Правда, случай был потрясающий: маркиз де Салландрера был поражен апоплексией в тот день, когда должно было состояться бракосочетание, и невесте вместо подвенечного платья пришлось надеть траур. День этот был еще тем ужаснее, что тогда погиб и твой бедный матрос, сделавшись жертвой бури. Но все-таки, друг мой, это не оправдывает полнейшую потерю в тебе мужества.

Рокамболь глубоко вздохнул и не отвечал ни слова.

– Не мог же ты требовать, – продолжал Фабьен, – чтобы Концепчьона поехала с тобой под венец на другой день после похорон отца. Я уверен, и ты, надеюсь, тоже, что Концепчьона любит тебя с каждым днем все более и более. Прошел ли хоть один день без того, чтобы ты не получил от нее письма с уверениями в любви?

– Нет, – отвечал мнимый маркиз, улыбнувшись.

– И, несмотря на все это, ты кажешься совершенно уничтоженным, ходишь постоянно угрюмый, вздрагиваешь при малейшем шуме, во время беспокойного сна произносишь какие-то странные слова, – так что, признаюсь, бывают минуты, когда и я и Бланш боимся, чтобы ты не помешался.

Рокамболь приподнял голову и, улыбнувшись, спросил у Фабьена:

– Ты не суеверен?

– Я? Нет. Но к чему этот вопрос?

– Завидую тебе, – сказал Рокамболь. – Я же не безнаказанно провел жизнь под тропиками среди суеверных народов, под конец и я сам начал верить хорошим и дурным предзнаменованиям. В ночь, предшествовавшую смерти герцога де Салландрера и несчастного Вальтера Брайта, я видел чрезвычайно странный сон.

– А именно?

– Только лишь я успел заснуть, как вдруг меня разбудил какой-то шум. Я открыл глаза и увидел пред собой человека в белом саване. Я узнал в нем Вальтера Брайта в том виде, какой он был в молодости. Привидение село подле меня и гробовым голосом проговорило: «Я пришел, чтобы открыть тебе твое будущее». Он указал мне рукою на небо, сквозь открытое окно я увидел звездочку, мерцавшую ярким светом. Когда я взглянул, она покатилась по небесному своду и вдруг погасла.

– Что же из этого следует? – спросил Фабьен, улыбаясь.

– У меня предчувствие, что Концепчьона никогда не будет моей женой.

– Если бы ты не был влюблен, – сказал виконт, – то можно было бы принять тебя за сумасшедшего. Позволь, однако, еще раз тебе повторить, что я уверен в том, что Концепчьона будет маркизой де Шамери месяца через два.

– Дай Бог, чтобы слова твои исполнились, – сказал Рокамболь, озаренный лучом надежды.

После короткого молчания Рокамболь проговорил:

– Как ты думаешь, долго нам придется пробыть в Оранжери?

– Кажется, нам нечего здесь долго делать, – отвечал Фабьен, – потому что, надеюсь, мы не будем делать друг другу никаких затруднений при разделе этой земли, хотя, по правде сказать, тебе бы следовало остаться здесь для поправления здоровья. Доктор Самуил Альбо отвел меня на днях в сторону и посоветовал мне удалить тебя на несколько дней из Парижа, говоря, что перемена воздуха принесет тебе большую пользу. Поэтому-то я и предложил тебе поездку в Оранжери, уверяя, что она необходима для наших общих интересов.

– Благодарю от души, – сказал Рокамболь, взяв руку виконта.

– Однако, где мы теперь? – спросил Фабьен и высунул голову из окна кареты.

Почтовый экипаж ехал по зеленеющей долине, в конце которой виднелись домики города Г., освещенные восходящим солнцем.

Спустя десять минут карета ехала уже по прекрасному бульвару, ведущему на ярмарочную площадь, на которой толпилось необыкновенное множество народа.

Почтарь пустил лошадей шагом, но вскоре совсем их остановил.

Лакей виконта слез с козел и подошел к дверцам.

– Сударь, – сказал он, – нам нужно обождать. Все улицы перегорожены, по-видимому, готовятся казнить какого-то преступника.

При этих словах Рокамболь невольно вздрогнул.

Маркиз и виконт взглянули в окна кареты и увидели невдалеке два красных столба гильотины, вокруг которой стояли цепью конные жандармы, а вокруг них теснились толпы народа, сбежавшегося с окрестностей поглядеть, как свалится с плеч человеческая голова.

Рокамболь побледнел и отвернулся, чтобы не видеть этой ужасной картины.

– За что его казнят? – услышал он чей-то вопрос.

– Он убил женщину, которая его усыновила.

Волосы Рокамболя поднялись дыбом, и сердце его при этом странном совпадении сильно забилось.

– Вот он, вот он, ведут! – раздались крики в толпе.

В то время как Фабьен, закрыв глаза, мысленно молился за несчастного, осужденного на смерть, Рокамболь, тщетно старавшийся сделать то же самое, почувствовал, что им овладела непреодолимая сила, привлекшая его взоры к эшафоту, на котором стояли два человека – помощники палача.

Вскоре на эшафоте появилось третье лицо, с белокурой головой и бледным лицом.

Это был приговоренный. Он тихо поднимался на ступени эшафота, поддерживаемый палачом и тюремным священником.

Рокамболь видел, как священник подносил к его устам крест и читал ему напутственную молитву.

Вскоре за тем преступника толкнули вперед, придвинули к доске, которая быстро повернулась и приблизила его голову к ножу.

Перед глазами Рокамболя сверкнула молния. Эта молния была блеск полированного ножа гильотины.

У мнимого маркиза потемнело в глазах, и он в бесчувствии опустился на дно кареты.

Оставим на время Рокамболя и Фабьена в их дорожном экипаже и возвратимся в Париж.

…Однажды Баккара вечером сидела у камина в доме на улице Пепиньер и разговаривала с доктором Самуилом Альбо.

– Вы знаете, доктор, – проговорила она, – сегодня будет уже два месяца, как я поехала с Ролланом де Клэ во Франш-Конте.

– Знаю, – отвечал доктор.

– С тех пор, согласно моей просьбе, вы не делали мне никаких расспросов.

– Потому что ваше желание было для меня приказанием.

– Сегодня, – продолжала графиня, – настало время рассказать вам обо всем, что я сделала и что намерена сделать для достижения своей цели.

– Я вас слушаю, графиня.

– Вы знаете, доктор, что мы уехали с Ролланом де Клэ в почтовой карете. Я была в мужской одежде и в продолжение всей дороги называлась секретарем Роллана. Замок покойного шевалье де Клэ, перешедший во владение племянника его, Роллана, находится в полутора милях от замка Го-Па, к нему ведет проселочная дорога через лес. Вечером, по приезде нашем, я просила Роллана, чтобы он поехал к Асмоллю под предлогом каких-нибудь денежных дел и привез его вместе с маркизом, в котором я предполагала узнать Рокамболя.

«Но он узнает вас», – сказал мне Роллан.

«Не беспокойтесь, – отвечала я, – я увижу его, не показываясь ему на глаза».

На другой день, рано поутру, Роллан взял ружье и отправился в Го-Па пешком через большой сосновый лес. Здесь он встретил браконьера, с которым часто ходил на охоту. Браконьер рассказал ему, что д'Асмолль, маркиз де Шамери и герцог охотились недавно на медведя в Черной долине и что медведя убил маркиз, при этом он рассказал о геройской борьбе маркиза с медведем. Затем прибавил:

– Свадьба – дело уже решенное.

– Какая свадьба, – спросил Роллан.

– Свадьба маркиза с дочерью герцога, – отвечал браконьер, – кажется, она назначена уже на сегодня.

Роллан признался мне, что известие это до того его потрясло, что ружье чуть не выпало из его рук.

«Негодяй, называющий себя маркизом де Шамери, – подумал Роллан, – не должен жениться на девице де Салландрера».

Он скорым шагом продолжал свой путь к замку Го-Па, но еще не решил, какие меры принять к тому, чтобы помешать браку молодой испанки с низким самозванцем.

Но в то время, как Роллан подходил к холму, на котором стоял замок, он заметил всадника, в котором узнал старого доктора местечка Ольнеа.

– Это вы, доктор? – воскликнул Роллан.

– Здравствуйте, господин де Клэ, – отвечал доктор, казавшийся весьма озабоченным.

– Откуда это вы так рано, доктор?

– Из замка Го-Па.

– Разве там кто-нибудь заболел?

– Я приехал слишком поздно, – отвечал доктор со вздохом. – Герцог умер.

– Кто? – вскричал Роллан. – Герцог де Салландрера?

– Да.

– Чем же он заболел?

– Апоплексический удар. Несмотря на то, что я приехал довольно скоро, в нем не было уже признаков жизни.

И доктор подробно рассказал Роллану обо всем, что случилось в эту ночь в замке.

– Вообразите, – сказал он, – герцог испытал третьего дня сильные душевные потрясения, вызванные различными сценами охоты на медведя. Эти потрясения произвели сильное волнение крови, которое и было главной причиной апоплексии.

– Но когда же это случилось?

– Сегодня ночью, около двенадцати часов.

– Почему же так долго не подавали ему помощи?

– К несчастью, он пролежал в бесчувственном состоянии почти всю ночь. Его заметили только сегодня утром, когда вошли в его комнату.

– Кто же его заметил первый?

– Маркиз де Шамери, будущий зять покойного герцога. Войдя в комнату, он вскрикнул и стал звать на помощь. Маркиз когда-то служил во флоте, где приобрел кое-какие хирургические познания, он поспешил пустить ему кровь, а между тем послали верхового за мной. Я приехал и нашел, что кровопускание сделано было слишком поздно. Герцог умер на моих руках.

– Ужасное происшествие! – проговорил Роллан.

– Да, но оно еще тем ужаснее, что в замке в эту же ночь произошел и другой смертельный случай.

– Что вы говорите! – вскрикнул Роллан в испуге.

– Слепой англичанин по имени Вальтер Брайт…

– Вальтер Брайт? – перебил рассказ Баккара Самуил Альбо. – Это обезображенный матрос, которого я лечил?

– Тот самый, – отвечала Баккара. – И вот что Роллан узнал о нем.

В то время, как умирал герцог, под стенами замка Го-Па, в овраге, называемом Долиной мертвых, крестьяне нашли окровавленную и обезображенную массу, имеющую лишь незначительное подобие человеческого тела. Его подняли и принесли в замок. Маркиз при виде трупа упал в обморок, так что его едва могли привести в чувство.

– Каким же образом, – спросил Роллан, – случилось это несчастье.

– Злополучный англичанин был слеп.

– Знаю.

– Из его комнаты был выход на террасу замка. Ночью его, вероятно, беспокоила гроза, он вышел и, пробираясь ощупью, вероятно, зашел на парапет и потерял равновесие.

Оставшись посреди дороги один, Роллан долго не решался, идти ли ему в замок или возвратиться домой. В такой нерешимости он добрел до Го-Па, но, подумав, что делать приглашения теперь вовсе не время, так как д'Асмолль и де Шамери убиты двойным горем, он возвратился назад по дороге к замку Клэ, куда пришел через час и подробно рассказал мне обо всем случившемся.

«Герцог де Салландрера умер, – подумала я, – следовательно, свадьба должна быть отложена, по крайней мере, месяца на три».

– Итак, что же вы хотите теперь делать? – спросил меня Роллан.

– Ничего, – отвечала я.

Роллан посмотрел на меня с недоумением.

– Друг мой, – сказала я, – мы едем завтра в Париж. – Как! Не увидев маркиза?

– Слушайте, – продолжала я, – не могло ли случиться, что человек, с которым Цампа имел дело, и есть маркиз де Шамери?

– Гм… – сказал Роллан.

– Что нет ничего общего между шурином виконта д'Асмолля и негодяем Рокамболем, историю которого я вам уже рассказала?

– Справедливо.

– Теперь позвольте мне высказать еще одно предположение, что маркиз де Шамери существует, а тот, которого вы знаете, – не более как самозванец и обманщик.

– О! Я в этом уверен.

– Следовательно, чтобы обличить мнимого маркиза, надо отыскать настоящего.

– Без сомнения.

– А для этого нам нужно порядочно времени, но мы смело можем им располагать, так как свадьба должна быть отложена по крайней мере на три месяца. Во всяком случае, прежде чем приступить к розыскам, я должна увидеть мнимого де Шамери, чтобы увериться, действительно ли это Рокамболь.

В замке Клэ жил один калека по имени Жан, оставшийся на попечении Роллана после смерти его отца. Жан ходил в праздничные дни по деревням играть на скрипке, а в будни занимался ловлей лягушек и собиранием грибов, которые отправлялся продавать по соседним селениям и замкам. Жан был смышлен и к тому же весьма предан Роллану.

Вечером мы позвали его в комнату, где и заперлись втроем.

– Жан, – обратился к нему Роллан, – когда ты был в последний раз в замке Го-Па?

– Третьего дня, сударь.

– Следовательно, ты не знаешь еще о смерти герцога?

– Нет, я узнал об этом сегодня утром от лесного сторожа господина д'Асмолля.

– Послушай, Жан, ты завтра пойдешь в Го-Па с грибами.

– Зачем прикажете?

– Ты проведешь туда этого господина, – отвечал Роллан, указав на меня.

– Хорошо, – сказал Жан.

– Постарайся устроить так, чтобы прислуга в замке пригласила тебя позавтракать, и пробудешь так долго, пока этот господин не встретит тех, кто ему нужен.

– Понимаю.

– Этот господин переоденется крестьянином, испачкает себе руки и лицо, и ты выдашь его за пастуха. Теперь можешь идти. Завтра в три часа утра будь здесь.

Когда на другой день Роллан вошел ко мне в комнату, я была уже одета в изношенное пастушеское рубище.

Было половина четвертого, когда я с Жаном вышла из замка Клэ. Спустя два часа мы приближались уже по тропинке к замку д'Асмолля.

Первый человек, попавшийся нам навстречу, был старый служитель замка, исправлявший в нем должность управителя, которого все окрестные жители называли отцом Антонием.

– Ах, мой бедный малый, – сказал он, завидев Жана, – на этот раз приход твой неудачен: в замке теперь и не думают о еде.

– Почему это?

– У нас сегодня похороны.

– Кто же умер? – спросил Жан.

– Умерло двое, но хоронить будут только одного. Тут отец Антоний рассказал Жану о несчастье, случившемся в замке.

– Кого же из них будут хоронить сегодня?

– Слепого.

– А герцога?

– Герцога, – сказал отец Антоний, – перевезут в Испанию. Его бальзамировали, и завтра герцогиня с дочерью повезут его на почтовых. Господин виконт поедет с ними.

– Так вы не купите грибов? – спросил Жан.

– Куплю, мой Жанчик. Иди на кухню и отдай их Марионе.

Жан, хорошо знавший всех в замке, провел меня через двор в кухню, где, несмотря на раннее утро, собралось уже множество народу. Спутник мой представил меня служителям и пастухам как своего земляка, и меня пригласили к общей трапезе, состоявшей из ужасной похлебки, которую я для вида ела с большим аппетитом.

Из общего разговора, к которому я со вниманием прислушивалась, я узнала следующее.

Герцогиня де Салландрера и ее дочь целый день рыдали, запершись в своей комнате, виконтесса д'Асмолль была с ними, маркиз находился в ужасном состоянии, он целый день бродил по замку, как сумасшедший, с помутившимися глазами, бледный, молчаливый и угрюмый. Наконец, последнее, самое драгоценное для меня сведение было то, что слепого назначено хоронить в восемь часов утра и по обычаю, существующему во Франш-Конте, его должны были нести на сельское кладбище в открытом гробе и с непокрытым лицом. Кроме того, что гроб стоит в отдельной комнате, куда каждому дозволяется войти.

– Можно посмотреть покойника? – спросил Жан.

– Можно, – отвечала кухарка Мариона. – Да только на него неприятно смотреть, потому что он весь разбит на куски, лишь одно лицо не повреждено.

– Он упал на спину, – прибавил служитель.

– Но он и при жизни был страшен, – заметил кто-то. – Лицо его было как будто опалено.

Последние слова заставили меня вздрогнуть.

Мы вышли из кухни, и Жан повел меня в комнату, которую занимал слепой при жизни.

Я остановилась на пороге в сильном волнении.

Раздробленный и обезображенный труп был сперва завернут в свивальники, как мумия, а потом одет и положен в постель со скрещенными на груди руками. Подле него, на столе, горели две свечи. В ногах стоял на коленях семинарист в белом стихаре и читал заупокойные молитвы.

Мои глаза устремились на покойника, его страшное, изуродованное лицо все мне объяснило. Я узнала сэра Вильямса.

Я взяла Жана за руку и потащила его из комнаты.

В коридоре я наскоро перебросилась с ним несколькими словами.

Ровно в восемь часов явился священник в облачении, за ним следовали причетник и певчие. Покойника положили в гроб, и четыре служителя понесли его на кладбище.

Около ворот к шествию присоединились еще два человека, это были виконт д'Асмолль и маркиз де Шамери.

Я спряталась в толпе крестьян, хоть была так удачно переодета и загримирована, что мне нечего было опасаться, будто меня могут узнать.

Как в покойнике я узнала сэра Вильямса, так и в бледном молодом человеке, встревоженное лицо которого мне все объяснило, я узнала неразлучного с сэром Вильямсом Рокамболя, и в то же время я догадалась, как умер покойник: злополучный наставник был убит своим учеником, который в последнюю минуту своего торжества пожелал из осторожности освободиться от него.

Погребальное шествие приближалось к сельской церкви. Тогда я сделала знак Жану, и мы отошли за скалу, находившуюся на краю дороги, и потом пробрались в лес.

Узнав все, что я хотела узнать, я возвратилась в замок де Клэ.

– Ну, что? – спросил Роллан, подбежав ко мне.

– Я не ошиблась, – отвечала я. – Это он.

– Рокамболь? Вы уверены?

– Как нельзя лучше.

– Что же мы теперь будем делать? – спросил он.

– Вы – пока ничего.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил он обидчивым тоном.

– Друг мой, – сказала я. – Вы должны дать мне слово, что останетесь здесь и не возвратитесь в Париж до тех пор, пока не получите от меня на то разрешение.

– Но… – хотел было возразить Роллан.

– Предоставьте это дело мне. Я хочу и должна узнать, что сделалось с настоящим маркизом де Шамери.

– Итак, вы, графиня… Вы уедете?

– Да, сегодня вечером, – отвечала я.

И действительно, в тот же вечер я села в почтовый экипаж и отправилась обратно в Париж.

Рассказ Баккара так сильно заинтересовал доктора Самуила Альбо, что он не мог удержаться от восклицания:

– Графиня, я уверен, что благодаря вашей прозорливости мы сумеем обличить этого дерзкого мошенника.

– Терпение, доктор! Выслушайте до конца мой рассказ. Если я одна узнала в маркизе де Шамери злодея Рокамболя, то этого еще недостаточно, чтобы сорвать с него маску. Для того чтобы так смело явиться в свет маркизом де Шамери, Рокамболь должен был достать свидетельство, паспорт – одним словом, все документы, удостоверяющие его личность как маркиза де Шамери. А для этого он, по всей вероятности, обокрал или даже убил того, чьим именем так дерзко завладел.

Приехав в Париж, я отправилась к графу де Кергацу.

Граф, узнав от меня обо всем случившемся, остолбенел, когда я рассказала ему об ужасной кончине сэра Вильямса, ибо считал его уже давно умершим в Австралии.

– Дорогая графиня, – сказал он мне, – сорвать маску с Рокамболя, предположив, что мы соберем все для этого средства, значило бы погрузить честное семейство в отчаяние, произвести страшный переполох в большом свете, открыть честной и непорочной девушке, что она любила убийцу, а добродетельной и примерной во всех отношениях женщине, виконтессе д'Асмолль, что она называла своим братом и обнимала человека, заслуживающего ссылку в каторгу.

– Однако, граф! – воскликнула я. – Ведь мы не можем же оставить безнаказанным негодяя и убийцу и дать ему пользоваться именем и правами маркиза де Шамери.

– Я с этим вполне согласен, – отвечал граф. – Но прежде нам необходимо узнать о судьбе действительного Альберта де Шамери.

Граф де Кергац был прав, и мы тотчас же приступили к тайному совещанию относительно розысков.

Спустя два дня после этого мы узнали, что мнимый маркиз де Шамери приехал в день смерти своей матери, что на другой день он дрался с бароном Шамеруа и объявил себя единственным оставшимся в живых пассажиром погибшего брига «Чайка».

– Весьма может быть, – сказал мне тогда граф де Кергац, – что Рокамболь и маркиз де Шамери находились оба на бриге «Чайка». Впрочем, – прибавил он, – в этом легко увериться, так как маркиз, возвращаясь из Индии, останавливался в Лондоне, и его бумаги, захваченные Рокамболем в Париже, были прописаны в английском адмиралтействе. Притом же в Лондоне должны быть офицеры Индийской компании, которые знали маркиза де Шамери.

– Совершенно верно, – согласилась я, – а поэтому я немедленно отправляюсь в Лондон.

– Я еду с вами, графиня.

– Вы?

– И не далее, как завтра.

На другой день мы действительно выехали с графом по Северной железной дороге и через сутки приехали в Лондон. Прежде всего мы отправились в адмиралтейство.

Чиновник очень хорошо помнил, что полтора года тому назад он прописывал паспорт отставного офицера Индийской компании маркиза де Шамери. Справившись в книге, он прибавил:

– Вместе с ним записывал свой паспорт и лейтенант Жаксон, близкий приятель маркиза.

– Вы не знаете, где теперь живет этот лейтенант?

– Недавно он приехал с Новой Земли и остановился в Бельграв-сквере, в гостинице «Женева».

Мы тотчас же отправились по указанному адресу. Лейтенант Жаксон был дома.

– Шамери служил со мной, – объяснил он нам. – Он был мой лучший друг. Я сам проводил его на корабль, на котором он уехал во Францию.

– На каком корабле он уехал?

– На бриге «Чайка».

Когда мы вышли от лейтенанта Жаксона, граф де Кергац сказал мне:

– Теперь мы можем смело заключить, что документы маркиза де Шамери похищены или на бриге «Чайка», или после крушения этого корабля. В первом случае Рокамболь должен был находиться на корабле вместе с маркизом, во втором же случае он находился на берегу Франции и нашел там выброшенный на берег труп погибшего де Шамери.

Затем мы отправились в полицейское управление, где узнали, что накануне отплытия корабля «Чайка» в управление явился молодой человек под именем сэра Артура и просил о выдаче ему паспорта.

Мы возвратились в Гавр, где узнали мельчайшие подробности крушения «Чайки».

– Жители Этретата уверяют, – прибавил один береговой лоцман, – что на другой день после крушения к берегу приплыл молодой человек, походивший на матроса.

Из Гавра мы поехали в Этретат. Между прочими рыбаками в Этретате находилось семейство, известное своей храбростью. Отец этого семейства по имени Ватинель сказал нам следующее:

– О! Мы поймали в сети более двадцати утонувших пассажиров «Чайки».

– Неужели никто не спасся?

– Кроме одного молодого человека, который потом отправился в Гавр. Кажется, он провел ночь на скалистом островке, лежащем отсюда в трех милях. Ах, да! Спасся еще один молодой человек.

– Кто же такой? – спросила я, невольно вздрогнув.

– А вот видите ли: спустя три дня после крушения «Чайки» я и сын мой Тони возвращались из Гавра в нашей лодке. В открытом море мы встретили трехмачтовый корабль под шведским флагом. Тони взобрался на палубу корабля, чтобы предложить купить у нас рыбу, которой мы наловили в этот день весьма много. Капитан корабля, который очень хорошо говорил по-французски, разговорился с Тони о крушении «Чайки». Потом он повел его в каюту и показал ему молодого человека лет двадцати восьми, который лежал с закрытыми глазами, но, казалось, не спал. Подле молодого человека стоял корабельный хирург.

– Как его здоровье? – спросил капитан.

– Надеюсь спасти его, – отвечал доктор, – но опасаюсь, чтоб он не сделался идиотом.

После этого капитан рассказал нам, что этот молодой человек был найден в бесчувственном состоянии в яме на скалистом островке, куда трое матросов отправились в лодке за раковинами.

– А шведское судно, – прервал граф де Кергац рассказ Ватинеля, – шведское судно поехало дальше?

– Да, сударь.

– И этот молодой человек уехал на нем?

– Я думаю, что так.

– Вы не заметили название корабля?

– «Непобедимый».

Граф вдруг хлопнул себя по лбу.

Графиня, – сказал он, – я читал как-то в испанском журнале следующее: «Трехмачтовое судно, плывшее под шведским флагом, было задержано близ берегов Гвинеи испанским фрегатом. Это судно занималось торгом негров, а потому весь экипаж его был предан военному суду. Капитан и одиннадцать человек из экипажа приговорены к галерам».

После этого граф дал Ватинелю два луи, и мы удалились.

– Теперь, – прибавил он, – мы, кажется, напали на след настоящего маркиза де Шамери.

На другой день после того, как Баккара передала доктору Альбо все выше рассказанное, они выехали из Парижа и предприняли тайное путешествие, цель которого мы вскоре узнаем.

Теперь же перенесемся в Испанию, где найдем некоторых действующих, нам уже хорошо знакомых лиц.

День начинался. Гладкая, как зеркало, поверхность моря отражала лазурь неба, на котором только что погасли последние звезды.

Жители Кадикса[2] еще почивали крепким сном. Только несколько человек из простонародья видны были в этот ранний час на узких улицах города, да изредка кое-где приподнималась в окнах занавеска, из-за которой выглядывало смуглое шаловливое личико молодой испанки.

Из гостиницы «Андалусия» вышли молодая красивая женщина и высокий мужчина лет тридцати двух, одетые в щегольское дорожное платье. Это были Фернан Роше и Эрмина.

Молодая чета отправилась, разговаривая, к порту.

Фернан Роше, возвратившийся навсегда к своей жене, предпринял с ней путешествие в Испанию и приехал из Гренады[3] в Кадикс накануне вечером.

– Ты знаешь, милая Эрмина, – проговорил он, – что комендант здешнего города капитан Педро С. – двоюродный брат генерала С, у которого ты так часто бываешь в Париже на балах. Я вчера отослал ему рекомендательное письмо от генерала. И теперь, друг мой, мы покатаемся с тобою по морю в комендантской лодке.

– Ах! – воскликнула Эрмина. – Капитан Педро С. должно быть, весьма любезный и предупредительный человек.

– На лодке, – продолжал Фернан, – на которой гребут каторжники, а командует сам капитан.

Слово «каторжник» заставило вздрогнуть Эрмину.

– Посмотри, – сказала она, – не это ли та самая лодка, о которой ты говоришь?

Действительно, у берега покачивалась большая двухмачтовая лодка с развевающимся испанским флагом. Двенадцать каторжников и четыре матроса составляли ее экипаж. В лодке стоял старый капитан Педро С, который, завидев молодую чету, вежливо ей поклонился.

Спустя несколько минут «Испания» – так называлась лодка – снялась с якоря и вышла из гавани. Тогда капитан обратился к одному из каторжников со словами:

– Командуй, маркиз!

Каторжник этот был красивый молодой человек высокого роста, с голубыми глазами и белокурыми волосами, с бледным лицом, на котором отражались грусть и покорность судьбе.

Его благородная наружность составляла странную противоположность беспокойным, зверским лицам прочих его товарищей.

Прозвище «маркиз», данное каторжнику, сильно заинтересовало Фернана и Эрмину.

– Скажите, пожалуйста, капитан, – обратилась Эрмина, – за что этот человек, такой кроткий, печальный и благородного вида, попал на каторгу?

– Он был взят на корабле, производившем торговлю неграми. Весь экипаж был предан суду и осужден военным советом. Он был помощником капитана и приговорен к каторге на пять лет. Несмотря на поразивший вас кроткий вид, печальное лицо и изящные манеры, этот детина первостепенный плут.

– Почему же вы его называете маркизом?

– О, это презабавная история. Если хотите, я расскажу ее вам.

– Будьте столь добры.

– На другой день его поступления на каторгу, – начал рассказ капитан, – он попросил у меня аудиенции. Я согласился на нее и был удивлен, как и вы, увидя его красивое лицо и изящные манеры.

– Капитан, – сказал он мне, – меня зовут маркиз Альберт-Фридерик-Оноре де Шамери, и я служил гардемарином в англо-индийском флоте. Я родился в Париже и, расставшись в десятилетнем возрасте с семейством, с тех пор его не видел. Год тому назад я приехал в Лондон. Я подал в отставку и поехал во Францию, куда был вызван письмом моей матери. На море нас застигла буря, бриг «Чайка» разбился о скалы, и я спасся вплавь. Боровшись некоторое время со смертью вместе с одним молодым англичанином, я выбрался, наконец, на маленький безлюдный островок и вытащил товарища, который, лишившись чувств, начал уже тонуть. Ночь была темная. Мне страшно захотелось пить, и я пошел бродить по острову в поисках какого-нибудь источника. Вдруг я провалился в яму, откуда не мог никоим образом выбраться. Утром я начал окликать своего товарища. Придя в чувство, он действительно подошел к яме. Я рассказал ему о своей беде и описал то место, где оставил пистолеты, пояс и жестяную сумку, в которой хранились мои документы. Он пошел за поясом, с помощью которого должен был вытащить меня из этой ямы, но не возвратился. Настала ночь. Голод и жажда страшно меня мучили. Наконец, я лишился чувств. Я не знаю, что со мной произошло, но когда я пришел в себя, то увидел, что лежу на койке в каюте и окружен незнакомыми людьми.

Мне рассказали, что я был поднят матросами и что в продолжение нескольких дней у меня была страшная горячка и бред, что теперь я нахожусь на корабле и плыву в Сенегал и что меня зачислят в матросы, так как на корабле мало людей. Корабль этот вел торговлю невольниками. Под страхом смерти меня принудили остаться в его экипаже, а так как я хорошо знал службу, то капитан назначил меня своим помощником. Вот каким образом маркиз Альберт де Шамери сделался каторжником.

– Рассказ этот, – продолжал капитан Педро, – так был похож на истину, что сначала я поверил «маркизу» и начал было хлопотать о его освобождении и написал в Париж. Но вскоре я убедился, что все это была чистейшая ложь, так как маркиз де Шамери существует, он живет и до настоящего времени в Париже. Этот молодец хотел, вероятно, прикрыть себя его именем.

В то время как капитан говорил, Эрмина внимательно смотрела на молодого арестанта.

– Фернан, – шепнула она на ухо своему мужу, – попроси у капитана позволения поговорить с этим человеком, когда мы высадимся на берег.

– Ты с ума сходишь, моя милая.

– Почем знать! Но мне кажется, что такая наружность не может скрывать в себе преступника.

– Хорошо, – отвечал Фернан, пожав плечами, – я исполню твое желание.

Однажды утром граф Арман де Кергац получил письмо от Фернана Роше следующего содержания:

«Любезный граф!

Я решаюсь сообщить вам нижеследующее, так как мы вместе с вами участвовали во многих драматических происшествиях.

По всей вероятности, вы знаете в Париже молодого человека, известного под именем Альберта-Фридерика-Оноре де Шамери.

Представьте же себе, любезный граф, что я нашел в Кадиксе человека, называющегося или воображающего, что он называется также маркизом Альбертом-Фридериком-Оноре де Шамери, к тому же уверяет, что он служил в Индийской компании и что он сын покойного полковника де Шамери и брат девицы Бланш.

Известие это тем более вас поразит, если я скажу, что второго маркиза де Шамери я увидел в кандалах, в красной куртке и зеленой шапке, т. е. арестантом-каторжником!»

Здесь Фернан Роше входил в мельчайшие подробности, описывал рассказанную уже нами сцену и оканчивал рассказом испанского капитана Педро С.

«Сильно заинтересованный, я выпросил у капитана позволения расспросить арестанта, он удовлетворил мою просьбу, приказав привести его в залу.

– Вы не хотели поверить мне, комендант, – проговорил арестант, печально улыбнувшись, – но эта дама и господин, как французы, поверят моим словам.

Затем он рассказал нам то, что я описал вам, любезный граф.

Но когда я сказал ему, что в Париже существует маркиз де Шамери и что весь город его видел и знает, он отвечал:

– Если это так, то я догадываюсь, кто этот самозванец: это человек, которому я спас жизнь. О! – воскликнул арестант. – Он украл мои бумаги, он украл мое имя!..

Когда я рассказал ему о смерти маркизы, он зашатался и, упав на колени, закрыл лицо руками и горько заплакал.

Увидев его в это время, я и Эрмина перестали уже сомневаться. Кроме того, маркиз-арестант помнит, что в зале замка был портрет, снятый с него в детстве, когда ему было лет девять. На этом портрете он изображен в шотландском костюме – в маленькой конической шапке с соколиным пером, шлем с голубыми и белыми полосами, ноги обнажены до самых колен. Затем он обнажил свою правую ногу, на которой мы увидели большое родимое пятно. Он говорит, что это пятно изображено на его портрете.

Я пишу вам, любезный граф, чтобы предоставить вам трудное дело – убедиться в существовании и верности этого портрета.

Фернан Роше».

В ту самую минуту, когда граф де Кергац дочитывал письмо, лакей доложил о приходе графини Артовой.

Граф бросился навстречу Баккара с письмом в руках.

Она прочитала его с величайшим вниманием и, наконец, проговорила:

– Девица де Салландрера находится уже в Испании, настоящий маркиз де Шамери также в Испании, следовательно, и я должна ехать в Испанию.

– А портрет, о котором он пишет?

– Я достану его.

– С кем же вы поедете?

– С доктором Самуилом Альбо. Я попрошу у вас только одно.

– А именно?

– Письмо к французскому консулу в Кадиксе.

– Хорошо. Оно будет у вас сегодня вечером.

– Итак, прощайте, граф. Я напишу вам из Кадикса. Графиня Артова, взяв с собою письмо де Кергаца, написала записку к Самуилу Альбо, прося его прийти к ней.

Мы уже знаем начало их разговора.

– Итак, доктор, мы завтра едем в Испанию. Уверены ли вы, что Цампа совершенно поправился и может ехать с нами?

– Конечно.

– Пришлите его ко мне сегодня вечером.

– Но что же мы будем делать в Испании, графиня?

– Мы едем разыскивать маркиза де Шамери.

– Разве он там?

– На каторге в Кадиксе. Доктор невольно вздрогнул.

– Но как же мы оставим графа Артова?

– Вы говорили мне о вашем товарище, докторе X., который лечит, следуя вашим советам и указаниям. Мы оставим графа на его попечении.

Самуил Альбо ушел от графини, а спустя полчаса пришел Цампа, совершенно уже поправившийся.

– Цампа, – проговорила Баккара, – вы были приговорены в Испании к смерти. Вы находитесь теперь под арестом, на поруках у доктора Альбо, если он объявит, что вы выздоровели, вас снова предадут в руки правосудия, которое, конечно, откроет, кто вы такой. Если вы этого не желаете, то должны во всем мне повиноваться.

– Все, что прикажете, – отвечал Цампа.

– Во-первых, вы должны сопровождать меня в Испанию.

– В Испанию?! – воскликнул в ужасе Цампа.

– Да. Но не беспокойтесь, вас там никто не узнает. Я беру вас с собой для того, чтобы вы рассказали девице де Салландрера, каким образом умер дон Хозе и как был отравлен герцог де Шато-Мальи.

– И тогда меня простят?

– Вас простят в тот день, когда человек, который хотел убить вас, будет сослан в каторжные работы или взойдет на эшафот.

Спустя два дня по Турени через маленький городок Г. проезжала почтовая карета. В ней сидели Баккара, в мужском костюме, с коротко остриженными волосами, и доктор Самуил Альбо. На запятках сидел Цампа, одетый в ливрею.

– Любезный доктор, – проговорила Баккара, – мы остановимся в двух милях отсюда, в замке Оранжери, куда завтра приедет мнимый маркиз де Шамери.

– Разве мы будем ожидать его здесь?

– Нет, но мы будем ночевать там сегодня.

– Зачем?

– Этого я теперь не скажу вам, – отвечала Баккара. – Помните только о том, что почтарь должен опрокинуть нас в ров близ замка Оранжери.

Действительно, спустя час почтарь сильно хлопнул бичом. Графиня, поняв этот знак, сказала доктору:

– Держитесь крепче за тесьму – тогда толчок будет не так силен.

Через несколько секунд карета довольно тихо опрокинулась в ров, так что пассажиры не почувствовали никакого ушиба.

Цампа и почтарь начали во все горло звать на помощь.

Сбежались люди, которые поспешили высвободить доктора и юношу (Баккара) из кареты, между тем как Цампа вылезал из рва, весь испачканный в грязи.

Сюда же явился и Антон, старый управитель замка Оранжери.

– Не ушиблись ли вы, господа? – спросил заботливый старик.

– Нет, благодаря Богу.

– Но ваша карета поломалась.

– Где же мы? – спросила графиня.

– В замке Оранжери, принадлежащем маркизу де Шамери.

– A! Это зять виконта д'Асмолля, не правда ли? Я хорошо его знаю.

– В таком случае, – сказал Антон, кланяясь почти до земли, – не угодно ли вам будет отдохнуть в замке, пока починят вашу карету.

– Хорошо, – сказала Баккара и, взяв за руку доктора, пошла за управителем.

Спустя несколько минут графиня и Самуил Альбо вошли в большую залу.

– Теперь восемь часов, – сказал Антон, – вашу карету не скоро исправят, так что я полагаю, что вам бы лучше переночевать здесь!

– Ах, какая досада! – проговорил доктор. – Ну да делать нечего.

Путешественникам подали ужин, и, пока они сидели за столом, Баккара заговорила с Антоном.

– Я привез вам хорошую весть, – сказала графиня, улыбаясь.

– Какую-с?

– Ваш барин приедет сюда завтра.

– Неужели? – воскликнул старик в сильном волнении. – О, слава Богу, наконец-то я увижу моего дорогого маленького Альберта!.. Извините, сударь… я хотел сказать господина маркиза. Но, видите ли, я знал его малюткой, еще вот каким.

Старик указал на висевший на стене портрет.

Графиня взяла свечку и со вниманием его рассмотрела.

Этот портрет был тот самый, о котором писал Фернан, и Баккара тотчас же заметила родимое пятно, на которое ссылался кадикский каторжник.

Она снова села за стол, а Антон вышел, мысленно радуясь, что вскоре увидит своего молодого господина.

Вскоре вошел Цампа.

– Послушайте, Цампа, – сказала Баккара, – вы были искусным вором.

Португалец поклонился с самодовольною улыбкой.

– И теперь вам предстоит случай поддержать свою репутацию. Вы видите этот портрет?

– Вижу, сударыня.

– Надеюсь, вы меня понимаете. К четырем часам утра карета будет готова, и мы уедем. Похлопочите, чтобы портрет к тому времени был в чемодане.

– Это будет исполнено, – отвечал Цампа с уверенностью человека, полагающегося на свое искусство.

Цампа удалился. Спустя несколько времени возвратился управитель.

– Я полагаюсь на вас, господин управитель, – проговорила Баккара, – и рассчитываю на то, что моя карета будет готова к четырем часам утра.

– Можете, сударь, вполне рассчитывать на это. Здесь Баккара рассказала управителю, что она – бразильский дворянин и путешествует по Европе вместе с этим господином, своим воспитателем. Затем подала ему визитную карточку с маркизской короной.

– Однако, – заметила она, – нам пора отдохнуть. Управитель поспешил отдать приказание отвести господ в приготовленные для них комнаты,

В четыре часа утра Цампа постучался к ним в дверь.

– Карета запряжена, – сказал он.

– А портрет?

– Он уже в карете.

Графиня и Самуил Альбо поспешили выйти на двор, где стоял уже старый управитель.

– Поклонитесь от меня маркизу, – сказала ему Баккара, вскочив в карету.

– Слушаю-с, господин маркиз, – отвечал управитель, кланяясь.

Графиня сунула ему в руку десять луидоров.

Цампа уселся на запятках и крикнул почтарю: «Пошел!»

Карета быстро помчалась.

Управитель тотчас же вошел в замок, чтобы велеть убрать комнаты, затворить двери и окна.

Войдя в залу, он вдруг вскрикнул от испуга, увидя, что в рамке нет портрета.

В это время вошел лакей.

– Знаете ли что, господин Антон, – сказал он, улыбаясь, – мне кажется, что этот молодой господин – барышня.

– Ах, отстань, пожалуйста, с своими пустяками. Я знаю только то, что у меня украли портрет.

Старый управитель бросился из залы в погоню за почтовым экипажем.

Но карета уже исчезла из виду.

– Боже мой! – простонал старик. – Что я теперь, несчастный, буду делать?

– Это, наверное, была женщина, – повторил лакей. – Она, должно быть, влюблена в маркиза я поэтому украла его портрет.

Возвратимся теперь к ложному маркизу де Шамери, то есть к Рокамболю, которого мы оставили лишившимся чувств в почтовой карете, в то время как голова приговоренного к смертной казни свалилась с плеч. Д'Асмолль, как помнит читатель, не любивший кровавых зрелищ, отвернулся и закрыл глаза. Глухой звук секиры и говор народа возвестили ему, что все кончено. Он открыл глаза, посмотрел на Рокамболя и заметил, что тот лишился чувств.

Маркиз был бледен как смерть, его зубы были сжаты, руки – неподвижны и безжизненны, так что заметны были все признаки летаргии.

– В гостиницу, скорей в гостиницу, – закричал виконт своему лакею, – маркиз в обмороке…

У д'Асмолля был с собой флакон со спиртом, он дал понюхать Рокамболю, но бесполезно, ложный маркиз не приходил в себя.

Толпа начала редеть и молча расходиться во все стороны; это дало возможность почтарю продолжать свою дорогу, сперва медленно, а потом рысью, и наконец карета двух путешественников выехала на большую улицу и на площадь С, на которой стоит лучшая гостиница в городе, гостиница Людовика XI.

Д'Асмолль выскочил из кареты, потребовал тотчас медика, и Рокамболя, все еще лежавшего без чувств, перенесли в комнату гостиницы и положили на кровать. Медик явился, осмотрел ложного маркиза, расспросил, что с ним случилось, и объявил, что его обморок не опасен.

– Это случилось, – сказал он, – от сильного испуга, при сильной нервной раздражительности. Обморок пройдет сам собой, только, может быть, за ним последует непродолжительный бред.

Медик прописал успокоительное лекарство и ушел, посоветовав оставить маркиза одного.

Предсказания доктора вскоре исполнились. Через час Рокамболь открыл глаза и бросил вокруг себя блуждающий взгляд. Он находился в неизвестной комнате и не заметил Фабьена, поместившегося в темном углу, у кровати. Вскоре сбылось то, что предсказал доктор, у больного сделался припадок горячки.

– Где я? – спросил он себя. – Где же я?

Его взгляд был тускл, голос хрипл. Он попробовал встать, но не мог.

Фабьен, сидя неподвижно близ кровати, не смел приблизиться.

Вдруг Рокамболь хлопнул себя по лбу.

– О, – сказал он, – я помню… я видел палача!.. Я видел его… у него были голые руки… он хохотал, глядя на меня, он показывал мне нож… ха-ха-ха!..

Рокамболь принялся бессмысленно хохотать под влиянием сильного страха.

Д'Асмолль подошел и хотел взять его руку.

– Прочь! – закричал Рокамболь, отталкивая его. – Прочь… ты пришел взять меня, – меня также, потому что я убил мою приемную мать, потому что я удавил ее… но я уйду от тебя… убегу… о, я перепилил решетку, вот как я спасся со дна Марны… меня зовут… меня зовут…

Бандит остановился, в его голове блеснул во время бреда луч разума, сделавшего его осторожным, и он прибавил: «Ты хотел бы узнать, как меня зовут? Но ты не узнаешь этого».

Он продолжал хохотать, плакать и по временам изъявлял то насмешку, выражавшуюся недоконченными словами и фразами, то высшую степень ужаса, когда он пятился к стенке кровати и кричал глухим голосом:

– Прочь, палач! Прочь!..

Этот припадок продолжался почти два часа, после чего больной уснул и проспал до вечера.

Когда он пробудился, бреда уже не было, спокойствие возвратилось, и ложный маркиз де Шамери изъявил только небольшое удивление, что он находится в другом месте.

Фабьен, сидя у изголовья, держал его руку.

– Бедный Альберт, – сказал он, – как ты чувствуешь себя?

– Ах, это ты, Фабьен! – сказал Рокамболь, взглянув на него с удивлением.

– Это я, мой друг.

– Где же мы?

– В Г., в трех милях от Оранжери.

– Вот как! – сказал ложный маркиз. – Зачем мы остановились в Г.?

– Потому что ты захворал.

– Захворал?

– Да, у тебя была горячка, ты был в обмороке.

– Но почему?

Фабьен не решался говорить. Но смутное воспоминание пробежало в голове Рокамболя.

– Ах! – сказал он, – помню… гильотина… казнь…

– Точно так.

Рокамболь вздрогнул еще раз, но рассудок возвратился к нему, а вместе с ним и осторожность.

– Итак, я был в обмороке? – спросил он.

– Да, ты не мог перенести этого ужасного зрелища.

– Какая же я баба!

– Мы перенесли тебя сюда в бесчувствии.

– И у меня была горячка?

– Бред, мой друг.

Рокамболь почувствовал, что холодный пот выступил на его лбу.

– В таком случае, – продолжал он, стараясь улыбнуться, – я, верно, говорил странные вещи…

– Странные вещи…

– В самом деле, – проговорил он.

– Вообрази, – продолжал д'Асмолль, – что история преступника, рассказанная толпою народа у дверей нашей кареты за несколько минут до казни, вероятно, произвела на тебя такое сильное впечатление, что ты воображал несколько минут, будто бы ты и есть сам осужденный.

– Какое безумие!

– Ты целый час воображал, что за тобой пришел палач, что ты задушил свою приемную мать.

От этих последних слов у Рокамболя закружилось в голове, и он вообразил, что изменил себе в бреду. Он посмотрел на виконта д'Асмолля странным образом и, казалось, спросил сам у себя, не имеет ли виконт с этой минуты ключа к его страшным тайнам.

Но д'Асмолль продолжал, улыбаясь:

– Наконец, ты так вжился в образ осужденного, что говорил, как мог бы говорить несчастный за час перед казнью… ты – мой друг и мой брат… ты – Шамери.

Эти последние слова совершенно успокоили Рокамболя. Он стал улыбаться и говорить легким тоном.

– Вот, – сказал он, – странная галлюцинация.

– О! – отвечал виконт. – Это не так странно, как ты думаешь, и мы видим частые примеры…

– Но, – прибавил Рокамболь, сделав усилие и соскочив с постели, – это похоже на историю несчастного графа Артова, который, прибыв на место дуэли и приготовясь драться с Ролланом де Клэ, принял себя за противника.

– К счастью, – сказал виконт, – развязка не та, и ты не помешан.

Потом виконт прибавил:

– Посмотрим теперь, как ты себя чувствуешь.

– Не дурно…

– В голове нет тяжести?

– Нет.

– Нервы не расстроены?

– Нисколько.

– Чувствуешь ли ты, что в состоянии будешь ехать сегодня ночевать в Оранжери?

– Ну, конечно.

– В таком случае поедем после обеда. Оденься, перемени белье, я пойду приказать, чтоб заложили лошадей ровно к семи часам.

Сказав это, виконт вышел.

Когда Рокамболь остался один, им овладел страх, который можно назвать «озирающимся страхом».

– Какой я дурак! – шептал он, прохаживаясь крупными шагами по комнате. – Лишился чувств, потому что глупцу отрезали голову, у меня сделалась горячка, бред, и я говорил о матушке Фипар! Еще раз приключение в этом роде – и я буду потерянным человеком!

Рокамболь бегал взад и вперед по своей комнате и дрожал, стараясь понять, что с ним случилось. Он шептал:

– Ах, если бы Фабьен не был честным дворянином, а был бы любопытным, то есть судебным следователем, как славно маска, снятая с ложного маркиза де Шамери, обнаружила бы воспитанника сэра Вильямса.

При имени, вырвавшемся из его уст – имени сэра Вильямса, бандит стал страшно дрожать.

– Ах, – сказал он шепотом, – я напрасно убил сэра Вильямса… он был моим вдохновителем, моей звездой путеводной… а теперь, когда его нет в живых, я боюсь… мне кажется, что меня ждет эшафот… мне кажется, что я слышу молот работников, которые ставят его… О, эта молния, которая обожгла мне глаза сегодня утром… это было предзнаменование!

Шаги Фабьена, раздавшиеся в прихожей, избавили Рокамболя от страха.

– Я сошел с ума, – подумал он, – я помешан и трус-сэр Вильямс умер, это правда, но на что мне он… разве я не маркиз де Шамери? Не женюсь ли я на Концепчьоне?.. Ну, ну, запасись храбростью и смелостью, с этим, как говорил сэр Вильямс, дойдем до всего!..

Рокамболь после этого выпрямил голову и придал своему лицу выражение ложного спокойствия. Фабьен вошел.

– За стол, – сказал виконт, – теперь уже шесть часов, и ты, должно быть, голоден.

– Действительно, – отвечал Рокамболь, – мне кажется, что я пообедаю с большим аппетитом.

Он оделся наскоро и последовал за Фабьеном, который повел его в нижний этаж гостиницы.

Виконт, хотевший непременно развлечь своего мнимого шурина, не потребовал, чтобы подали обед в особую комнату, а велел поставить два прибора за общим столом.

Это развлечение было полезно для Рокамболя. Общий разговор позволил ему совершенно оправиться от волнения и помешал Фабьену заметить его бледность и замешательство. За столом собрались все обычные посетители гостиницы в праздничный день: богатые фермеры, несколько мелких дворян, получающих около тысячи экю доходу, заводчики и торговцы, путешествующий купеческий приказчик – остряк, который рассказывал, что обедал на прошедшей неделе у министра в обществе трех посланников. Все эти люди разговаривали о казни, совершенной поутру, и мучение Рокамболя возобновилось.

Вдруг кто-то из посетителей – к счастью, в то время уже подали десерт – сказал:

– Господа! Я видел, как арестовали знаменитого Коньяра.

– Коньяра?.. Что это за человек? – спросили несколько голосов.

– Это был убежавший арестант, выдававший себя в начале Реставрации за графа Сент-Элена, которого он убил.

Рокамболь помертвел и, опасаясь выдать себя в случае вторичного обморока, поспешно встал.

– Поедем! – сказал он Фабьену и прибавил тихим и дрожащим голосом: – Эти люди наводят скуку, как осенний дождь.

Виконт д'Асмолль, который действительно не мог предположить, чтобы было что-нибудь общее между каторжником Коньяром и тем, кого считал своим зятем, не обратил никакого внимания на разговор, происходивший за столом, он не заметил равным образом и нового волнения мнимого маркиза де Шамери, он взял его за руку и повел во двор гостиницы.

Карета была готова.

– В дорогу! – сказал виконт д'Асмолль. Почтовая карета поехала быстро и очутилась вне города перед заходом солнца.

Через два часа после этого путешественники приехали в Оранжери. Замок Оранжери, в котором настоящий маркиз де Шамери провел свое детство, не был знаком Рокамболю. За несколько дней до того, как маркиза де Шамери умерла, в ту минуту, как ее мнимый сын вошел к ней и прогнал Росиньоля, в окрестностях замка появился нищий. Он обошел парк и при приближении ночи стал просить позволения переночевать у работника фермы, который и разделил с ним постель. Этот нищий был Рокамболь.

Луна освещала деревья, и когда карета поехала вдоль парка, ложный маркиз указал рукой на них.

– А! – сказал он. – Теперь я узнаю места, и мои детские воспоминания приходят ко мне толпой. Вот Оранжери!.. Только бы не было срублено мое старое каштановое дерево, под которое я ходил читать Беркена и Флориана.

Рокамболь был великолепен, говоря о Беркене и Флориане.

В ту минуту, как карета въезжала в аллею, ложный маркиз прибавил:

– А мой старый Антон?.. Ох, с каким удовольствием я обниму его!

– Дорогой Альберт! – проговорил Фабьен.

При появлении фонарей почтовой кареты весь замок пришел в движение.

– Это барин, – говорили слуги, спеша навстречу. Когда карета подъехала к крыльцу, ее окружили старые слуги замка Оранжери, которым казалось, что им мало двух глаз для того, чтобы увидать, как будет выходить из кареты тот, кого они принимали за своего молодого барина.

– Здравствуй, Марион!.. Здравствуй, Жозеф. Ах, вот и ты моя бедняжка Катерина, – говорил Рокамболь, позволяя целовать свои руки.

– Царь небесный!.. Он узнал нас… как он высок ростом, наш барин! – воскликнула простодушно Катерина, восьмидесятилетняя кухарка.

– Конечно, я узнал вас, мои друзья. Но где же Антон, мой старый Антон?

– Антон в городе.

– В городе Г.? Но мы сами приехали из Г. и не встретили его.

– Он отправился сегодня утром.

– Зачем он отправился в Г.? – спросил виконт д'Асмолль.

– С жалобой к полицейскому комиссару.

– С жалобой?

– У нас случилась кража сегодня ночью.

– Кража?.. А кто украл?

Слуга, называвшийся Жозефом, тот самый, который поутру думал, что молодой человек, ночевавший в замке, – женщина, взялся отвечать.

– Это довольно забавная история, – сказал он. – Вчера вечером опрокинулась в ров, у парка, почтовая карета и в ней переломилась ось. В карете были три путешественника: молодой человек да еще один очень смуглый господин, походивший на негра, и слуга. Молодой человек сказал, что коротко знаком с вами.

– Как его зовут?

– Гм, про это знает Антон.

– И этот молодой человек украл?

– Да, сударь.

– А что он украл?

– Ваш портрет, маркиз, – тот портрет, который висел в зале и который изображал вас в детстве.

Фабьен и Рокамболь не могли удержаться от крика удивления.

Жозеф продолжал:

– Доказательством того, что этот господин знал вас, маркиз, служит то, что он возвестил нам ваш приезд…

– Мой приезд?

– Да, маркиз. Он сказал Антону, что вы приедете через сутки.

– Ну так не можешь ли ты, мой милый, – сказал Фабьен, – припомнить, кому ты говорил о твоем отъезде?

– Не знаю… не помню.

– Этот господин, продолжал Жозеф– говорил, что видел вас, маркиз, накануне в обществе.

Фабьен засмеялся.

– У тебя славное знакомство, – сказал он Рокамболю. – Друзья, которые приезжают воровать у тебя, и как еще воровать!..

– Конечно, эта кража очень странна, – прошептал Рокамболь, задумавшись.

Они вошли в залу, и Жозеф показал им пустую рамку. Рокамболь подошел к ней, внимательно осмотрел ее и почувствовал нервную дрожь.

– Холст не вынули, – сказал он сам себе, – а вырезали, да притом… и инструмент, которым резали, был, надо полагать, дивно остр. Тот, кто сделал кражу, искусен.

Он быстро повернулся к слуге.

– Но, – наконец сказал он, – каков собой этот молодой человек?

– Среднего роста, белокурый, тоненький.

– Антон знает его имя?

– Да, сударь, молодой человек дал ему карточку. Виконт д'Асмолль и ложный маркиз смотрели друг на друга с возрастающим недоумением. Жозеф продолжал:

– Отец Антон очень хороший человек, но он делает все так, как ему на ум попадет.

– Что же такое?

– Он пошел жаловаться, вместо того, чтоб ждать приезда господина маркиза… Воры, приехавшие в почтовой карете для похищения портрета, – не простые воры.

– Неоспоримо, – сказал Фабьен, – что хороший человек Антон – дуралей.

Жозеф принял таинственный вид и сказал шепотом Рокамболю:

– Если бы господин маркиз позволил мне сказать ему по секрету…

– Говори, – сказал Рокамболь, все более и более приходя в удивление.

– Я думаю, что вор очень дорожил портретом.

– А! Ты думаешь?

– И что он был способен на все, чтобы только похитить его.

– Черт возьми!

– Господин маркиз, – продолжал Жозеф, отойдя немного от Фабьена и говоря так тихо, что последний не мог его услышать, – господин маркиз возбудил в ком-нибудь несчастную страсть.

Рокамболь вздрогнул. С минуту он думал о Концепчьоне и вообразил, что она участвовала в похищении портрета.

– Этот белокурый тоненький молодой человек, – продолжал Жозеф, – это, может быть, была женщина.

Фабьен, подошедший к нему и расслышавший эти слова, захохотал.

– Ого, прошу покорно! – сказал он. – Я не ждал такого заключения.

Но при слове «женщина», при описании Жозефом наружности белокурого, тоненького, безбородого молодого человека Рокамболь, вместо того чтоб смеяться, почувствовал смертельный страх.

– Баккара! – подумал он.

– Как? – сказал Фабьен, взяв его руку. – Ты любим до такой степени!.. – И, наклонясь к его уху, он прибавил: – Но, несчастный, ведь ты женишься на Концепчьоне… и…

Фабьен не докончил. По аллее, идущей к замку, послышался конский топот, и Жозеф тотчас сказал: «Вот и господин Антон возвратился».

Действительно, старый управитель возвращался из ближнего города верхом на толстой кобыле.

– Загадка сейчас объяснится, – сказал Фабьен, потом он прибавил: – Добряк-старичок способен с ума сойти, увидев тебя. Жозеф, отведите маркиза в его комнату. Я пойду навстречу к Антону и вскоре все узнаю.

Рокамболь, мучимый мрачными предчувствиями, пошел за Жозефом, который отвел его в большую комнату, обитую голубыми обоями, в ту самую, о которой настоящий маркиз де Шамери так много говорил в своих записках, Рокамболь, знавший их наизусть, не забыл сказать, входя:

– Да, это та комната, в которой спала моя матушка.

– Да, сударь, – сказал Жозеф, – а вы – вы спали в этом кабинете.

– Помню.

Рокамболь подошел к окну и посмотрел при лунном свете на управителя, который слезал с лошади и, кланяясь Фабьену, спрашивал:

– Он здесь, не правда ли? Он здесь, мой молодой барин? О! Я знаю это, господин Фабьен, знаю. Вот посмотрите: в городе мне отдали письмо к нему, письмо, посланное из Парижа после вашего отъезда и адресованное в Оранжери.

– А откуда это письмо? – спросил Фабьен.

– Из Испании.

Рокамболь услышал это; он вскрикнул от радости и сказал Жозефу: «Беги, принеси мне скорей это письмо».

Письмо из Испании от Концепчьоны…

Концепчьона не перестала любить его…

Рокамболь забыл на минуту свой страх, свои угрызения, похищение портрета и Баккара, он все забыл, срывая печать с конверта письма, принесенного ему Жозефом, в то время как виконт д'Асмолль расспрашивал управителя замка Оранжери о похищении портрета.

Вот письмо Концепчьоны:

«Мой друг!

Уже прошла целая неделя с тех пор, как я писала вам.

Конечно, вы будете укорять вашу Концепчьону в том, что она забыла вас, и, однако, я должна сказать вам, что в продолжение этих дней, как и прежде, как и всегда, не проходило ни одной минуты в моей жизни, которая не принадлежала бы вам.

Мое последнее письмо из замка Салландрера. Мы прожили в нем шесть недель – я и моя мать, – оплакивая доброго отца, которого вы хорошо знали, молясь за него в надежде, что наши молитвы не нужны…

Бог принял его в недра свои, без сомнения, в тот самый час, как он умер.

Теперь, мой друг, я пишу вам из замка Гренадьер, из другого владения нашего семейства, где я провела свое детство, это владение находится между Кадиксом и Гренадой, в том раю мавров, который называется Андалусией. Здесь соединены все счастливые и несчастные воспоминания моего детства. Здесь, близ Гренадьер, был отравлен дон Педро братьями гитаны, любившей бесчестного дона Хозе и убившей его самого шестью годами позже.

Но успокойтесь, мой друг, я приехала в Гренадьер не с тем, чтоб искать воспоминаний о доне Педро. Мое сердце принадлежит только вам одному, и навсегда.

Я приехала сюда с матерью… отгадайте, мой друг, для чего… я приехала сюда с единственною целью поторопить нашу свадьбу.

Вы знаете, что испанские обычаи насчет траура очень строги.

В тот день, когда смерть постигла наш дом и сделала меня сиротой, я должна была сделаться вашей женой перед алтарем и перед людьми.

Ах! Если бы мой отец был властен над своей судьбой, если бы он мог продлить свою жизнь на несколько часов, он бы сделал это с единственной целью – оставить мне покровителя.

Увы! Богу не угодно было этого.

Когда я приехала с матерью в замок Салландрера, провожая смертные останки моего отца, мы были приняты моим двоюродным дядей, то есть племянником моей бабушки с отцовской стороны. Мой дядя, как вам известно, – гренадский архиепископ, то есть один из высочайших сановников испанской церкви.

Он читал службу во время печальной церемонии, предшествовавшей опущению трупа в склеп замка Салландрера. Он прожил с нами неделю, оплакивая вместе с нами умершего. Потом, накануне своего отъезда, он имел с матерью разговор, цель и результат которого я узнала только на этих днях.

– Милая кузина, – сказал он моей матери, – скоропостижная смерть герцога поставила вас в тягостное и исключительное положение перед вашей дочерью. Концепчьона должна была в этот самый день выйти замуж за маркиза де Шамери, как вдруг смерть похитила вашего супруга. Она любила своего жениха? Не правда ли?

На это мать моя отвечала:

– Она любила его до безумия, до такой степени, что я боюсь за ее здоровье и за ее разум, с тех пор как этот брак был отложен на несколько месяцев.

– Кузина, – отвечал архиепископ, – церковный закон в Испании назначает в этом случае, по меньшей мере, два с половиной месяца сроку.

– Знаю, – сказала мать моя.

– Но кроме церковного закона, – продолжал архиепископ, – существует другой закон, еще строже церковного, это – обычай или, лучше сказать, то, что называют приличием.

– Знаю и это, – отвечала мать.

– Если Концепчьона, – сказал гренадский архиепископ, – возвратится в Париж, если она до окончания траура выйдет замуж за маркиза де Шамери, она проигнорирует все условности, и испанское дворянство возмутится этим.

При данных словах архиепископа мать моя глубоко вздохнула.

Архиепископ продолжал:

Как и вы, я заметил, что здоровье нашей милой Концепчьоны изменяется. Горе от потери отца усиливается неопределенной отсрочкой ее свадьбы, и я боюсь за нее столько же, как и вы. Но, – прибавил мой дядя с неисчерпаемою добротою, свойственною некоторым старичкам, – подите скажите свету, что она любит своего жениха и что, если ее не повенчают тотчас с ним, она может умереть.

Моя мать смотрела на архиепископа и не знала, к чему он ведет разговор.

Он продолжал:

– Итак, кузина, может быть, я нашел средство все согласить.

– В самом деле?! – воскликнула моя мать.

– Предрассудки света, церковный закон и счастье нашей Концепчьоны.

– Как, что вы намереваетесь сделать? – спросила с живостью моя мать.

– Слушайте меня хорошенько… вы увидите. Но наперед объясните мне некоторые подробности, которых я еще не довольно хорошо знаю.

– Говорите.

– Покойный герцог сделал свою дочь единственною наследницей всего имения?

– Конечно.

– Он передал по брачному контракту своему будущему зятю грандство, титул герцога и право прибавить к его имени имя Салландрера, не правда ли?

– Да, и накануне смерти, – отвечала мать, – он написал письмо ее Величеству, нашей королеве, прося ее утвердить эту передачу патентом.

Вот это-то именно, – сказал архиепископ, – я и хотел узнать.

– А это?

– И это-то, вероятно, и позволит мне все согласить.

– Объяснитесь.

– Ее Величество, – продолжал архиепископ, – удостоила несколько раз принять во внимание мои преклонные лета и ревность, с которою я всегда исполнял мои евангелические обязанности.

– О, я знаю это, – сказала мать.

– Ее Величество, – продолжал архиепископ, – удостоила принять во внимание мои преклонные лета и ревность к исполнению моих священных обязанностей.

Я поеду в Мадрид и надеюсь, что королева дозволит утвердить патент. Затем, по моей просьбе, назначит маркизу де Шамери вакантную теперь должность посланника в Бразилии. Если мне удастся склонить королеву разрешить маркизу присвоить имя де Салландрера и наследовать его титулы, достоинство гранда и предложенную ему при жизни должность, тогда свадьба не будет противна законам приличия, так как всякий поймет, что Концепчьона спешит выйти замуж только потому, что ее жених иначе не может быть назначен посланником, как сделавшись ее супругом.

Архиепископ уехал на другой же день.

Через месяц мы поехали в Гренадьер. Я хотела тогда же вам написать, но мать сказала мне, чтоб я подождала, так как вскоре мне, быть может, придется сообщить моему жениху хорошую весть.

Эта неделя молчания дорого мне стоила, мой друг.

Накануне нашего отъезда из замка Салландрера моя мать получила от архиепископа следующее письмо:

«Любезная кузина!

Все идет успешно. Уезжайте из замка Салландрера в Гренадьер и пока ничего еще не говорите нашей Концепчьоне».

Когда мы прибыли сюда, мать нашла здесь второе письмо архиепископа и тут все мне рассказала».

Концепчьона продолжала:

«Вот второе письмо моего дяди и архиепископа.

«Любезная кузина!

Королева ждет в Кадиксе. Ее Величество была настолько милостива, что обещала мне остановиться, как будто нечаянно, у вас. Она словесно изъявит вам свое сожаление, и, чтобы доказать вам свое уважение к покойному герцогу де Салландрера, она сделает Концепчьону своей статс-дамой. А для того, чтобы быть статс-дамой, необходимо быть замужем, что и будет слишком достаточной причиной для того, чтобы прекратить разом злословие. Вы найдете мое письмо в замке Гренадьер.

Как только приедете туда, пришлите ко мне дать знать, и я поспешу приехать к вам.

Весь ваш…»

После этого, мой друг, моя мать все рассказала мне.

Теперь вот что случилось. Мы приехали накануне, и я написала вам сейчас же это письмо. В восемь часов в мою комнату вбежала моя горничная Пепа и сказала мне:

– Сударыня, весь наш замок поднялся на ноги.

– Почему? – спросила я.

– Потому что к нашему замку приближается целый поезд.

Вы, вероятно, помните, что замок Гренадьер стоит на возвышенном месте.

– Взгляните лучше сами, сударыня, – добавила Пепа, отворив окно.

Я выбежала на балкон и вот что увидела: по дороге к замку поднималась карета, запряженная восемью мулами в золотой сбруе с белыми перьями. По обеим сторонам этой кареты ехали два человека верхом. Впереди кареты шел берейтор в мундире с золотыми галунами.

– Да ведь это королева! – воскликнула я. Моя мать поспешно вбежала в мою комнату.

– Королева! – вскричала она в свою очередь. – Королева!

Я оделась в один миг, и моя мать, взяв меня за руку, побежала со мною навстречу к ее Величеству, которую мы встретили в ту минуту, когда карета подъезжала к воротам замка. Королева дала моей матери поцеловать руку и сказала ей:

– Герцогиня! Я не могла, проезжая так близко около вашего жилища, не остановиться, чтобы засвидетельствовать вам свое сожаление, которое я чувствовала, узнав о потере такого верного и честного подданного, каким был покойный герцог.

Моя мать поцеловала руку королевы и зарыдала.

Ее Величество удостоила нас, пробыв в замке Гренадьер целых два часа, все это время разговаривая с моею матерью и со мною о моем покойном отце и о вас.

При отъезде от нас она обернулась ко мне и сказала:

– Госпожа де Шамери-Салландрера, я делаю вас своею статс-дамой.

Ах, мой друг, это название, это имя, которое она мне дала, совершенно вскружили мне голову, и мне показалось, что я умираю от радости.

Затем королева уехала, добавив:

– Я пробуду целый месяц в Кадиксе. Жду вас там, герцогиня.

Моя мать низко поклонилась.

Через несколько дней после отъезда ее Величества приехал к нам мой дядя архиепископ. Его преосвященство имеет в Кадиксе дом, в котором мы и будем жить во время пребывания там королевы. Через три дня я уже буду писать вам оттуда.

Приготовьтесь, мой милый друг, ехать в самом непродолжительном времени в Испанию. Час нашего счастья уже недалек.

Всегда ваша Концепчьона.

P.S. Мама жмет вашу руку, и я целую мою сестрицу Бланш».

Рокамболь прочел это письмо с глубоким волнением. Оно явилось могучим противоядием его мучениям и непреодолимому страху. Концепчьона любит его, испанская королева интересовалась им, и все его враги умерли. Чего ж ему было больше бояться?

– Я трус и глупец, – подумал он про себя, – из того, что я убил Вильямса, полагавшего, будто бы он был моею счастливою звездой, я уже заключил, что все потеряно для меня… Смелей, я умру в посланнической шкуре!

И Рокамболь расхохотался. Затем он подумал, что ему должно сходить к Фабьену и старику Антону.

Старик Антон только что кончил рассказывать виконту мельчайшие обстоятельства, случившиеся прежде и после приезда незнакомых путешественников и кражи портрета.

– Но, наконец, – сказал ему Фабьен, – как же зовут того молодого человека, которого Жозеф принимает за женщину?

– У меня в кармане его карточка, посмотрите ее! – ответил Антон.

Фабьен взял карточку и поднялся с крыльца, на ступенях которого они разговаривали до сих пор, в дом; он прошел в столовую, где уже был подан ужин и где на камине горели два канделябра. Фабьен подошел к ним и взглянул на карточку. Антон вошел сейчас же вслед за Фабьеном и встал спиною к двери.

В это время на пороге показался Рокамболь.

«Маркиз дон Иниго де Лос-Монтес». – прочитал Фабьен.

При этом имени Рокамболь отступил назад, и его лицо покрылось смертной бледностью. Это было его собственное имя или, лучше сказать, то имя, под которым он пробовал соблазнить Жанну де Кергац.

К счастью его, Фабьен и старик Антон стояли к нему спиной.

– Это имя, – заметил Фабьен, – я слышу в первый раз.

При этом он обернулся и, увидев Рокамболя, сказал ему:

– Ты знаком с маркизом доном Иниго де Лос-Монтесом?

К Рокамболю возвратилось при этом обстоятельстве все его хладнокровие, которое так часто выручало его и в прежние времена.

– Нет, – ответил он.

Старик-управитель, все еще не перестававший думать, что имеет дело с настоящим маркизом де Шамери, бросился к Рокамболю.

– Милый мой барин, – прошептал он.

– А, вот и ты, мой старикашка, – сказал мнимый маркиз, – не церемонься, ты можешь поцеловать меня…

Рокамболь позволил обнять себя старику, который потащил его к канделябрам, горевшим у камина.

– О, пойдемте, – сказал он, – пойдемте… посмотрим, мой господин Альберт, похожи ли вы на себя.

В продолжение нескольких минут он жадно всматривался в него, как бы желая отыскать сходство между его прежним детским лицом и теперешним.

– Это странно, – проговорил он, наконец, – я никогда не узнал бы вас, господин Альберт… вы больше не похожи на себя.

– О, вот как, а я, мой старый друг, – ответил Рокамболь, – я сразу узнал тебя. Знаешь ли ты, что ты почти совсем не постарел?

Антон недоверчиво покачал головой.

– Однако, – проговорил он, – мне уже шестьдесят лет, а в вас все-таки, – добавил он, – нет ничего похожего на прежнего Альберта.

Рокамболь почувствовал, как сильно билось его сердце.

– Старый дурачина! – подумал он. – Неужели у тебя хватит смелости не признать меня?

В эту минуту Фабьен обратился снова к Рокамболю и таким образом прервал управителя.

– Итак, – заметил он, – ты положительно не знаешь этого маркиза дона Иниго де Лос-Монтеса?

– Право же, нет.

– И не подозреваешь никого, кто бы мог назваться этим именем?

– Положительно никого.

– Наш Жозеф полагает, – заметил управитель, – что это была просто женщина.

– Во всяком случае, – проговорил Рокамболь, – ты поступил совершенно, как какой-нибудь клерк, мой старый друг, принеся жалобу в полицию.

– Я тоже того же мнения, – заметил Фабьен и подал Рокамболю карточку, полученную им от старого управителя.

Рокамболь сейчас же узнал ее – она принадлежала некогда ему самому. Бумага только слегка пожелтела и доказывала, что карточка существует уже давно.

Через два часа после этой сцены мнимый маркиз был уже в своей комнате и ходил по ней из угла в угол.

Он находился в сильном волнении.

– Теперь, – бормотал он про себя, – я не сомневаюсь больше, этот молодой человек, укравший мой портрет и назвавшийся моим прежним именем, – не кто иной, как Баккара…

При этом имени мнимый маркиз задрожал всем телом.

– Но для чего же она украла этот портрет? – спросил он себя через несколько минут после этого.

И вдруг он вспомнил о настоящем маркизе, о Альберте-Фридерике-Оноре де Шамери, которого он оставил за два года перед этим на пустынном островке.

– Боже! Боже мой! – прошептал он в глубоком страхе. – Что, если он не умер и возвратится сюда!.. Ох этот портрет!.. К чему она украла его?

В это самое время в дверь его комнаты постучали.

– Войдите! – крикнул резко Рокамболь, начиная сознавать, что ему необходимо какое-нибудь развлечение.

Вошел управитель Антон. В это время часы пробили одиннадцать вечера.

– Извините меня, господин Альберт, – сказал он, – но если я и пришел так поздно, то потому только, что услышал ваши шаги и вообразил, что вам что-нибудь нужно.

– Мне положительно ничего не нужно, мой друг, – ответил мнимый маркиз, стараясь изо всех сил принять спокойный и веселый вид.

Старый Антон попятился и сделал вид, что хочет выйти.

– Куда же ты, мой старый друг, заметил Рокамболь, сядь, мой старик, поговорим.

Антон сел и опять стал пристально и внимательно смотреть на него.

– Однако, право, странно, господин Альберт, – сказал он, как вы переменились.

– Ты находишь?

– Дело в том, что в чертах лица каждого взрослого непременно остается какое-нибудь сходство с его детскими чертами…

– А в моих чертах не осталось разве ни малейшего сходства? – спросил Рокамболь, который в свою очередь стал пристально всматриваться в старого Антона.

– Положительно никакого, у вас все не то… У вас и улыбка, и взгляд и, наконец, все не то… У вас были голубые глаза, а теперь они стали серые.

Мнимый маркиз почувствовал, что начинает бледнеть под взглядом управителя.

– Можно даже подумать, что вас подменили в Индии, – продолжал Антон.

– Старый безумец, заметил Рокамболь, мрачно и глухо засмеявшись, послушай-ка, окажи мне услугу, будь моим слугой и сними с меня сапоги, они что-то ужасно жмут мне ногу, и потом позволь мне лечь спать.

Сказав это, Рокамболь сел в большое кресло и протянул сперва свою правую ногу. Эта нога была та самая, на которой, по воспоминаниям старого управителя, должно было находиться родимое пятно, которое не могло исчезнуть само собой.

Мнимый маркиз имел обыкновение носить очень широкие штаны… Антон встал на колени перед креслом и начал снимать сапог. Мнимый маркиз находился у камина, на котором горели две свечи, так что свет от них хорошо освещал голую ногу маркиза.

Но вдруг старик громко вскрикнул.

– Что с тобой? – спросил тревожно Рокамболь.

– Что со мной! Что со мной! – бормотал несвязно старый слуга-управитель. – Это ведь ваша правая нога? Не так ли?

– Ну, конечно.

– Так на этой-то правой ноге у вас было, повыше колена…

Рокамболь нервно вздрогнул.

И в это-то время старый Антон бросил в первый раз подозрительный взгляд на своего молодого господина.

– Что ты тут еще болтаешь? – проговорил резко Рокамболь.

– Правду.

– Что же у меня было на правой ноге?

– Такой знак, который положительно нельзя вывести.

– Ты сумасшедший!

– О, нет! – заметил старик, не спуская с него своих глаз, – я не сходил с ума, этот знак… этот знак…

– Ну и что, этот-то знак и уничтожился от времени. Разве ты не знаешь, что у человека не изменяется только форма, а материя беспрестанно меняется… и рубцы…

Это последнее слово было путеводным лучом для старого Антона.

– Вы лжете! – вскричал он. – Дело идет не о ранах, а о родимом пятне… которое нельзя ничем вывести.

– Мерзавец! – закричал гневно мнимый маркиз. – Ты, кажется, позволил себе изобличить меня во лжи?..

– Вы не маркиз де Шамери, вы не мой господин, – повторил твердо и громко старый Антон.

Эти слова поразили Рокамболя, как громом; он понял, что проиграл, и, однако, попробовал не изменить себе.

– Старый пустомеля! – пробормотал он. – Я выбросил бы тебя за окно, если бы не любил тебя и если бы ты не нянчил меня.

Но Антон продолжал враждебно смотреть на него.

– Ну, хорошо, – сказал он, – если вы действительно маркиз де Шамери, то покажите мне вашу грудь.

– Это еще зачем?

– Покажите мне ее.

– Но… ты, кажется, начинаешь давать мне приказания?

– Может быть…

– Негодяй!

– Сударь, – сказал тогда твердо старик, – вы можете приказать наказать меня, если я лгу, но теперь покажите мне вашу голую грудь, или я позову на помощь и буду перед всеми отстаивать то, что я только что сказал вам.

Эта угроза произвела могущественное действие на Рокамболя. Он несколько времени чувствовал, что находится во власти старика.

Тогда он расстегнул совершенно машинально жилет и рубашку, а Антон взял свечку и, рассматривая грудь мнимого маркиза, медленно сказал:

– Если вы только действительно маркиз де Шамери, то у вас должен быть на левой стороне груди четвероугольный шрам, происшедший от сломавшейся рапиры, когда вам было всего восемь лет. Вы не маркиз де Шамери, и вы, без сомнения, убили его! – добавил старик с необыкновенной энергией.

– Молчи! – воскликнул Рокамболь, бросаясь на старика и схватывая его за горло. – Молчи!

Мнимый маркиз де Шамери позеленел. Его глаза налились вдруг кровью, он испустил глухое рычание, а на его губах выступила белая пена. Блистательный маркиз де Шамери, спортсмен, светский человек, исчез, и вместо него явился простой бандит, ученик сэра Вильямса – Рокамболь-убийца.

Старый Антон был еще довольно силен и попробовал защищаться.

Но Рокамболь схватил его за горло железными руками и помешал ему кричать.

– Молчи! – повторил он. Молчи или я тотчас же убью тебя.

В эту самую минуту на больших часах замка пробило полночь.

– Теперь все уже спят, продолжал Рокамболь, я убью тебя и никто тебя не услышит. – . Затем он схватил старика и повалил его на кровать.

Рокамболь все еще предполагал, что он имеет дело с трусом.

– Если ты не поклянешься мне тотчас же, что будешь нем как рыба, сказал он тогда ему, – то я задавлю тебя в одну секунду.

Но Антон бросил на него презрительный взгляд и сделал несколько усилий, желая освободиться.

– Молчи! продолжал между тем Рокамболь. – Я обогащу тебя. Ты получишь от меня сто тысяч франков и дом, находящийся в парке… Твой господин умер… Настоящий маркиз в глазах всего света – я… и тебе никто не поверит, если ты расскажешь. Ну, решайся и говори: сохранишь ли ты это в тайне?. – Рокамболь ослабил несколько горло старика.

– Убийца! – прошептал твердо старик. – Прочь, убийца!

– Клянусь, что бы ни случилось, – сказал бандит, – я убью тебя.

И при этом он сильно сжал горло старика, который судорожно бился и не мог освободиться из крепких тисков Рокамболя, когда тот лег на него и придавил ему грудь коленом.

Однако Рокамболь не удавил его.

Была глухая ночь, а Антон находился во власти разбойника; в замке все уже покоилось глубоким сном, а так как Антон был не в состоянии освободиться, то бандит имел вполне достаточно времени, чтобы поразмыслить, что ему следует делать.

Гнев его уступил место жестокому хладнокровию, а выгода положения все еще была на стороне бандита.

– Экой глупец и дурачина, – проговорил мнимый маркиз, – мне всего двадцать восемь лет, я силен, как какой-нибудь дикий турок, и ты не вырвешься от меня. Кричать ты тоже не можешь… Ты угадал мою тайну, а так как она должна принадлежать только одному мне, то я и решил, что ты должен умереть, и теперь я только придумываю, какой бы тебе умереть смертью.

Действительно, Рокамболь, к которому возвратилась вся его обыкновенная ясность ума, не мог скрыть от себя, что нет ничего труднее, как убить бедного слугу так, чтобы все предположили, что он умер от самоубийства.

Он пил очень немного, так что его самоубийство нельзя бы было приписать припадку опьянения.

– Если задушить его, – думал между тем Рокамболь, – тогда на нем останутся следы моих пальцев.

Но вдруг адское вдохновение осенило воображение низкого бандита.

– Ты умрешь от апоплексического удара, – решил он и, перевернув старика лицом к подушке, сдавил ему горло, а правой рукой воткнул ему в затылок большую золотую булавку.

Старик сильно дернулся, но затем мгновенно упал и умер.

Рокамболь нагнулся и, уверившись, что старик Антон уже более не шевелится, вытащил булавку.

Булавка сделала почти незаметную дырочку, из которой вышла маленькая капля крови.

Бандит вытер кровь и улыбнулся.

– Только один искусный медик. – пробормотал он, – может узнать истинную причину смерти старика… Наш же деревенский хирург, за которым пошлют, засвидетельствует, что он умер от апоплексического удара.

Воткнув затем булавку в подушку, он осмотрел шею и руки покойника и убедился, что на них не было никаких следов и пятен.

– Да, – пробормотал он тогда, – этот дурачина вполне и самым торжественным образом опровергает идею, что память есть особенный дар божий… Рассмотрим это наглядно… если бы у него не было такой хорошей памяти и если бы он забыл о родимом пятне, я позволил бы ему умереть спокойно своей смертью и даже в его управительской шкуре – он мог бы даже обожать меня… а теперь вот результат его памяти…

Окончив эту надгробную речь, Рокамболь отворил свой кабинет, взвалил на себя труп и перенес его туда. Там он бросил его в угол и накрыл всего одеялами.

– Попробуем теперь, – подумал он, – найти средство оправдать себя и объяснить причину его смерти каким-нибудь обыкновенным способом. Надо, во-первых, снести эту особу в его комнату, раздеть там и вообще обставить все дело так, чтобы его нашли в постели… Но вопрос в том, где его комната?

Рокамболь запер свой кабинет и для большей предосторожности взял ключ с собой. Затем он взял свечу и, выйдя на цыпочках из голубой комнаты, пошел в коридор.

За два года перед настоящими событиями он приходил под видом нищего в замок Оранжери, и тогда ему удалось рассмотреть и поразведать очень многое, но он никогда не предвидел того, что ему придется убить старика Антона, а потому-то не позаботился даже узнать, в какой тот спит комнате.

Замок Оранжери был обширен, но, к счастью, он не был населен. Весь штат прислуги замка состоял всего из четырех лакеев и старой служанки Марионы. Работники, пастухи и все прочие обитатели замка жили в совершенно отдельном здании. Маркиз приехал в замок только с одним лакеем и своим зятем д'Асмоллем.

– Посмотрим и поразмыслим отчасти, – подумал Рокамболь. – Этот осел Антон, постучавшись ко мне, сказал, что он слышал мои шаги, следовательно, по всей вероятности, его комната находится где-нибудь здесь же, подле. Он, конечно, шел мимо моей комнаты, отправляясь спать… Пройдем по этому коридору.

А коридор, по которому он шел, обходил вокруг всего замка, ответвляясь направо и налево от главной лестницы.

Комната виконта д'Асмолля находилась на правой стороне, а комната Рокамболя – на левой.

В силу этого мнимый маркиз стал делать свои разыскания по левой стороне.

Он прошел около двадцати шагов на цыпочках и вдруг увидел свет, выходивший из полуотворенной двери. Тогда он сейчас же затушил свою свечку и пошел вперед с величайшею осторожностью.

Дойдя до двери, он нагнулся и заглянул в щель. Первое, что бросилось ему в глаза, была лампа, стоявшая на столе, а подле нее – большая серебряная табакерка. Тогда он вспомнил, что видел эту табакерку вечером в руках своего управителя.

В комнате стояли большая кровать под пологом и старые кресла. Все стены ее были убраны охотничьей одеждой и оружием… Рокамболь прислушался… Он хотел увериться, что в ней никого нет, и так как не было слышно ни одного подозрительного звука, а ключ находился в двери этой комнаты, то он немного подумал и, наконец, вошел в нее.

Войдя в комнату, он уже больше не сомневался, что это было помещение Антона. В ней все было в порядке, было видно, что старик уже собирался лечь спать и перед сном пошел пожелать своему барину спокойной ночи.

Подле лампы и табакерки лежал номер журнала «Индра и Луара», он был еще в конверте, на котором было написано:

«Господину Антону, управляющему замком Оранжери».

Это указание не оставляло уже никаких сомнений у Рокамболя.

Тогда он возвратился в свою комнату.

Во всем замке царили глубочайшая тишина и спокойствие.

Мнимый маркиз де Шамери вошел в свой кабинет, хладнокровно взвалил на себя труп старика и, не сгибаясь под этой ношей, перенес его в комнату управляющего, где и заперся. Вслед за этим он раздел его, надел ему на голову колпак с кисточкой, уложил в постель, закрыл одеялом до самого подбородка и, когда устроил все это, погасил лампу.

Теперь одно только обстоятельство заставило его несколько задуматься.

– Очевидно, – подумал он, – что старик, ложась спать, запирал дверь на ключ. Как мне выйти теперь отсюда так, чтобы дверь оставалась запертой?

Рокамболь осмотрелся вокруг себя. Комната, занимаемая Антоном, была довольно большая, и в ней было три двери. Через одну из них он вошел, вторая дверь выходила в смежную комнату и запиралась на задвижку. Третья же дверь вела в залу. Засунув свой палец в замочную скважину, он убедился, что дверь заперта на задвижку. Маркиз был не такой человек, который мог забыть свои старые привычки, и вообще всегда носил при себе кинжал. Он, не задумываясь, ввел его в замочную скважину, повернул им и после двух или трех небольших усилий отодвинул задвижку. Дверь была отперта. Тогда мнимый маркиз прошел через нее в большую залу, выцветшие обои которой и мебель, покрытая густым слоем пыли, свидетельствовали, что уже давно никто не входил в нее.

Рокамболь подошел к двери в зале, ключ от нее был в замке, и эта дверь, как и все остальные, выходила также в коридор.

– Я спасен! – вскрикнул тогда Рокамболь.

Он возвратился в комнату управителя, запер дверь изнутри на два поворота ключа, потом вышел со свечою в руке в залу через другую дверь и захлопнул за собой эту дверь, которая таким образом заперлась на задвижку.

– Теперь, – прошептал Рокамболь, – вряд ли кто усомнится в том, что Антон умер не от апоплексического удара.

На другой день после этого мнимый маркиз ровно в семь часов утра вошел в комнату виконта д'Асмолля. Он был вполне спокоен и улыбался, как человек, проведший очень хорошо ночь,

– Что ты думаешь об этом? – спросил де Шамери, подавая виконту д'Асмоллю письмо Концепчьоны де Салландрера.

Виконт внимательно прочел его, потом улыбнулся и ответил:

– Мне кажется, что тебе необходимо как можно скорее превратиться в испанца.

Виконт д'Асмолль хотел еще что-то добавить, но внезапный шум в замке и голоса нескольких человек заставили его замолчать.

В эту минуту в комнату к виконту вбежал его лакей.

– Сударь! – вскричал он. – У нас несчастье!..

– Что такое, Жозеф?

– Антон умер…

– Умер?

– Да, его нашли мертвым в постели.

– Это немыслимо! – вскрикнул Рокамболь с выражением самой эффектной горести.

А теперь мы возвратимся в Испанию и посмотрим, что произошло через пятнадцать дней после того, как Фернан Роше и его молодая жена Эрмина обедали у капитана Педро С., коменданта кадикского порта.

Королевский отель был иллюминован. Толпа народа теснилась у всех входов и выходов этого отеля.

Королева, проживавшая уже две недели в Кадиксе, обещала городскому начальству посетить бал, который город давал в ее честь.

Согласно придворному этикету бал должен был начаться в девять часов вечера, от которого часу и до двенадцати все приглашенные могли оставаться в масках и костюмах. В полночь был назначен выход ее величества, и тогда все должны были снять с себя маски.

Ровно в девять часов к главному подъезду подъехала маленькая и хорошенькая колясочка французской работы. Из нее вышли двое мужчин и дама. Один из них был одет вельможей двора Людовика XV и вел под руку хорошенькую маркизу.

Они оба были без масок.

Это были господин и госпожа Роше.

Лицо, сопровождавшее их, было в юнкерском мундире. Это был еще очень молодой человек – он был тоже без маски.

Роше и юнкер как будто искали кого-то и вскоре действительно нашли его – это был капитан дон Педро С, комендант порта.

Молодой юнкер и капитан поклонились друг другу, взяли друг друга под руки и отправились в сад отеля. Там они прошли на самую уединенную аллею.

– Ну что, – сказал юнкер, – имели вы успех?

– Да, сударыня.

– Тише, называйте меня Топзием и говорите, пожалуйста, по-французски.

– Хорошо.

– Что вы сделали?

– Я был сегодня утром в королевской резиденции. Я просил ее Величество не спрашивать меня ни о чем и получил позволение. Мне было довольно того, чтобы сказать, что от этого зависит честь одной из лучших фамилий Испании.

Юнкер сел на скамейку, а комендант стал подле него.

– Программа, по которой мне велено действовать, – продолжал капитан, – заключается в следующем…

– Я вас слушаю.

– Он придет сейчас, он смотрит теперь на бал, замешавшись в толпу и не осмеливаясь снять маску.

– Отлично.

– В полночь он выйдет.

– Ну, а потом?

– Как только ее Величество уедет, то он снова появится на балу.

– И… конечно, снимет маску?

– Нет, он не снимет ее.

– Так зачем же ему в таком случае уходить с бала перед приездом ее Величества и возвращаться после ее отъезда?

– Любезнейшая гос… извините, – проговорил, смеясь, комендант, – любезный граф, потрудитесь рассудить, что как бы ни был невинен тот человек, которому вы покровительствуете, но пока ему еще не возвращены его права; и его присутствие в таком месте, где находится наша королева, – немыслимо.

– Вы правы…

– Итак, он возвратится, когда уедет с бала ее Величество.

– А… она?

– Она останется еще на бале.

– Несмотря на свой траур?

– Конечно, она присутствует на этом балу, потому что ее Величество пожаловало ее статс-дамой. Она останется на балу после отъезда королевы, потому что ее Величество пожелает этого, не изъясняя причины.

– А королева не расспрашивала вас?

– Нет, потому что я стал перед нею на колени и сказал: «Милость, просимая мною, спасет, может быть, от страшного стыда последнюю отрасль семейства идальго, благородное родословное древо которых теряется во мраке времени».

– Следовательно, все идет хорошо, – заметил юнкер и, сказав это, вынул из кармана черную маску и надел ее на свое прелестное лицо.

– А теперь, милый комендант, – добавил он, – позвольте мне оставить вас… я иду постеречь нашего общего протеже.

– Итак, до свиданья, граф!

– Впрочем, извините меня… еще одно слово.

– Приказывайте.

– Вы уверены, в том, что на ней будет черное домино с серым бантом?

– Наверное.

– А он?

– В своем обыкновенном костюме, все, конечно, найдут, что этот костюм очень оригинален, и никто не будет подозревать печальной истины.

Вскоре после этого комендант и молодой юнкер вышли из сада и разошлись в разные стороны. Комендант отыскал Роше и его жену, а юнкер сел в первой зале и, не обращая внимания на то, что делалось вокруг него, внимательно наблюдал за входившими.

Вдруг в зале появилось новое лицо, костюм которого возбудил всеобщее любопытство и даже ропот.

Это был человек среднего роста и очень стройный, широкая маска совершенно скрывала его лицо. Он шел с развязностью совершенного аристократа, а его манера кланяться, явно обличавшая знатного господина, странно противоречила его костюму. На этом человеке были надеты панталоны из серого холста, красная шерстяная куртка и остроконечная шапка, какую обыкновенно носят галерные каторжники.

– Ах! – шептали со всех сторон. – Это какой-то чудак!

– Я готова побиться об заклад, что это англичанин, – заметила одна хорошенькая двадцатилетняя сеньора.

– О! Вы предполагаете?

– Только одни англичане способны на подобные эксцентричности.

В это время мимо говорившей проходил комендант порта.

– Послушайте, комендант, – остановила она его, – разве вы пригласили на этот бал и ваших арестантов?

– Только самых благоразумных, сеньора, – ответил комендант, – вы можете не бояться нисколько этого… он очень смирный молодой человек.

Проговорив это, комендант прошел дальше, а вслед за каторжником пошел молодой юнкер.

Только в третьей зале юнкер подошел к нему и, дотронувшись до его плеча, сказал:

– Вы играете в баккара?

– Да, – ответил каторжник, вздрогнув всем телом,

– Хорошо… идите за мной. – Затем юнкер взял его под руку и повел в маленькую залу, где не танцевали.

Там несколько человек разговаривали вполголоса. Юнкер положил руку на плечо арестанта и указал ему на черное домино, сидевшее молча в углу.

У этого домино был на плече большой серый бант.

– Пойдемте, – сказал юнкер арестанту.

Они оба подошли к этому домино, которое, казалось, глубоко задумалось и мысли которого, казалось, были за тысячу лье от этого места.

Это домино вздрогнуло, увидя перед собой костюм галерного арестанта. Но юнкер поторопился успокоить ее.

– Не бойтесь, сеньорита, – сказал он, – каторжники, которых встречают на балах, не очень опасны.

Домино, конечно, вспомнило, что оно находится на балу, и через его маску было видно, как из улыбнувшегося ротика выглянули белые как снег зубки.

– Прекрасная сеньорита, – сказал тогда юнкер по-испански, – вы ведь приехали из Франции?

Домино сделало движение, выразившее большое удивление.

– Вы меня знаете? – спросило оно.

– Да.

– А?..

– Вас зовут Концепчьона. Я потому-то и подошел к вам, – добавил он, – что вы приехали из Франции.

– Вы француз? – спросила молодая девушка, пристально смотря на юнкера и припоминая, где она видела его прежде – голос его был знаком ей.

– Я иностранец, – отвечал юнкер, – и ношу свой мундир вместо костюма, но мой друг…

Он взял за руку арестанта и представил его девице де Салландрера – ибо это была она.

Арестант поклонился молодой девушке так почтительно и так грациозно, что ее страх совершенно исчез.

– Мой друг, сеньорита, – проговорил юнкер, – арестант светский и очень хорошего происхождения.

– Вполне верно, – ответила Концепчьона, приглашая каторжника сесть подле себя.

Тогда юнкер отошел, не забыв шепнуть арестанту:

– Остерегайтесь, пожалуйста, произносить ваше имя. Когда юнкер ушел и когда Концепчьона осталась одна с каторжником, то она спросила его нежным меланхолическим голосом: – Вы француз?

– Да, сеньорита.

– Вы, вероятно, уроженец Парижа? Он печально покачал головой.

– Увы! Нет, сеньорита, – ответил он. – Я не видал своей родины целых двадцать лет.

– Двадцать лет!

– Да, сеньорита.

– Который же вам год?

– Скоро тридцать лет.

– Итак, вы уехали из Франции, когда вам было всего десять лет.

– Да.

– И вы живете все это время в Испании? Каторжник вздрогнул – этот вопрос как будто поставил его в затруднение.

– Я живу в Кадиксе одиннадцать месяцев, – наконец сказал он. – Но прежде…

Он приостановился.

– Я вас слушаю, – проговорила спокойно Концепчьона.

У арестанта был такой меланхолический и симпатичный голос, что он невольно проникал в душу.

– Случается, – продолжал он, – что встречаются на балу женщины, которые носят траур, как вы, и мужчины, которые не имеют права носить его.

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что мой траур, траур глубокий и никому не известный, находится у меня в сердце.

– Вы страдали?

– Да, я страдаю и теперь.

Он произнес эти последние слова таким грустным голосом, что молодая девушка была тронута. Но он поспешил прибавить легким тоном:

– Я просил, чтобы мне сделали одолжение представить меня вам. Вы ведь приехали из Парижа, – из

Парижа, в котором находится теперь моя единственная привязанность в этом мире, и разговор о Париже и о тех, кого я оставил там, доставляет такое огромное счастье мне – изгнаннику!.. Я слышал, что вы так же добры, как и прекрасны, и я не побоялся обратиться к вам.

За этими словами последовало короткое молчание. Концепчьона, казалось, была в замешательстве, оставаясь наедине с незнакомцем, который, еще не зная ее, избрал ее своей поверенной. Но вскоре любопытство пересилило это нервное движение души и робость, и она ответила простым дружеским тоном:

– Могу ли я быть полезной вам?

– Расскажите мне о Париже! – воскликнул каторжник с нежностью в голосе. – Слово Париж – одно уже доставляет мне глубокое удовольствие и счастье!..

В продолжение почти двух часов арестант и молодая девушка не оставляли небольшой залы, в которой они сидели и в которой почти не танцевали. Они долго разговаривали о Париже, о Франции и о нынешних парижских нравах. Для француза, так давно изгнанного из родины, каждое, слово Концепчьоны подавало повод к вопросу, к простодушному удивлению. Молодой человек, сидевший перед Концепчьоной, был парижанин, не знавший совершенно Парижа. Но у него был такой приятный, такой симпатичный голос, что Концепчьона невольно чувствовала к нему какое-то особенное влечение.

Но вдруг пробило полночь, арестант вздрогнул и поспешно встал.

Концепчьона посмотрела с удивлением на своего собеседника.

– Простите, сеньорита, – сказал он, – но я должен оставить вас.

– Куда же вы идете?

Тогда он приложил свой палец к губам и тихо сказал:

– Это тайна…

Затем он осмелился взять маленькую ручку молодой девушки.

– Вы не уйдете с бала раньше трех часов, не правда ли?

– Для чего вам это нужно?

– Для того, что в три часа я возвращусь, – ответил он.

Он низко поклонился ей и ушел.

Концепчьона была очень заинтересована им и видела, как молодой человек прошел по зале и, смешавшись с толпой, исчез из виду. Молодая девушка хотела уже встать со своего места, как вдруг к ней подошел юнкер.

– О, вы одна? – сказал он по-французски.

– Да.

– Куда же ушел мой приятель? Концепчьона вздрогнула.

– Он ушел от меня, – сказала она, – и ушел так странно в ту самую минуту, как пробило полночь.

– Я знаю, почему.

– Вы знаете?

– Да, но эта тайна положительно не принадлежит мне, – добавил юнкер.

Концепчьона невольно вздохнула.

– О, если вы только хотите знать мои тайны, сказал юнкер, – то я готов открыть вам их.

– Вы?

– Да, я.

– У вас тоже есть тайны?

– И даже очень странные.

– Может быть, вы и правы, – заметила молодая девушка, – но ведь, вероятно, они совершенно не касаются меня.

– Напрасно вы так думаете.

– Что же может быть общего между мной и вашими тайнами? – спросила Концепчьона. – Я положительно не знаю вас.

– Почти правда, хотя мы и встречались с вами в Париже.

– Да? – с сомнением в голосе высказалась Концепчьона.

– Я знал многих из ваших знакомых, – продолжал между тем юнкер, – даже очень коротких знакомых.

Концепчьона опять вздрогнула.

– В самом деле? – сказала она.

– Я даже могу рассказать вам часть вашей истории.

– Но кто же вы? – спросила с беспокойством молодая девушка.

– Прекрасная сеньорита! – ответил юнкер. – Помните, что мы находимся на костюмированном бале и что я пользуюсь правом, которое дает мне моя маска, интриговать вас.

– Итак, вы не скажете мне, кто вы?

– Нет, но взамен этого я скажу вам много вещей, которых вы еще не знаете, и могу даже напомнить и про то, что вы уже знаете. Например, я знаю, каким образом умер дон Хозе – ваш второй жених.

Концепчьона чуть не вскрикнула и побледнела.

– Я знаю, – продолжал юнкер, – каким образом умер и де Шато-Мальи.

– Шато-Мальи? – воскликнула Концепчьона, от которой Рокамболь скрыл смерть герцога.

– Да – де Шато-Мальи.

– Да разве он умер?

– В тот самый день, когда вы уезжали из Парижа во Франш-Конте, в замок Го-Па.

– Но кто же вы? – прошептала почти с ужасом Концепчьона.

– Вы это можете видеть по моему мундиру, сеньорита, – я гвардейский юнкер.

– Но ведь это не ваше имя.

– Моя фамилия – Артов.

– Артов! – воскликнула Концепчьона.

– Это имя тоже известно вам, я близкий родственник того несчастного Артова, который, как рассказывают все, был обманут своей женой… вы, вероятно, знаете это…

– Да… действительно.

– Он сошел с ума на месте дуэли в ту самую минуту, когда он хотел нанести удар ее соблазнителю Роллану де Клэ.

– Да, действительно, я знала все это, – ответила Концепчьона и потом добавила с легкой усмешкой: – Без сомнения, вы знаете все эти подробности от самой графини?

– Некоторые, но не все.

Юнкер заметил, что имя графини произвело неприятное впечатление на Концепчьону.

– Сеньорита, – сказал он тогда, – позвольте мне теперь удивить вас тем, что вы еще не знаете.

– Как вам будет угодно, – ответила равнодушно Концепчьона.

– Вы не откажетесь взять меня под руку и пройти со мной?

– Извольте… Куда вы хотите вести меня?

– В сад.

– Для чего?

– Для того, чтобы показать одну знакомую вам особу, которую вы не ожидаете увидеть в Кадиксе.

– В самом деле? – заметила молодая девушка с некоторым нетерпением. – Вы так таинственны!..

– Не сказал ли я вам, сеньорита, что знаю часть ваших собственных секретов?

– О! – сказала она с видом сомнения.

– Вот, например, вы писали вчера вашему жениху, маркизу де Шамери.

Молодая девушка чуть не вскрикнула. Ее сердце начало сильно биться, и ее рука задрожала на руке гвардейского офицера. В эту минуту молодой девушке пришла странная мысль; она даже почувствовала безумную надежду… Ей показалось, что знакомая особа, которую хотят показать ей, – он – маркиз де Шамери, тот, который вскоре сделается ее мужем.

Юнкер повел ее по мраморной лестнице, выходившей в сад.

– Не думайте, сеньорита, – продолжал он, – что моими поступками управляет одно пустое желание поинтриговать вас – меня побуждают к тому более важные причины.

– Но объяснитесь же, – сказала молодая девушка с возрастающим нетерпением.

– После… Теперь пойдемте…

Юнкер повел Концепчьону по большой густой аллее, на которой было мало гуляющих.

В конце этой аллеи находился павильон, окруженный густыми деревьями. Этот павильон, состоявший из одного этажа и из одной комнаты, был слабо освещен лампой. Вся меблировка его была совершенно в испанском вкусе.

Юнкер ввел в него Концепчьону. Тогда Концепчьона увидела здесь на диване женщину, одетую цыганкой, и тоже в маске. Без сомнения, эта женщина была предупреждена о приходе молодой девушки. При появлении ее она встала и поклонилась.

Концепчьона посмотрела на нее с большим любопытством.

Тогда юнкер запер дверь павильона на замок.

– Вот теперь мы и одни, – заметил он при этом. Затем он сделал знак сидевшей на диване. Та поспешила снять с себя маску. Концепчьона взглянула на нее и вскрикнула:

– Графиня Артова!..

Юнкер улыбнулся, снял свою маску и сказал:

– Взгляните же теперь на меня, сеньорита. Концепчьона повернулась к нему и снова вскрикнула. Перед ней находились две графини Артовы, две

Баккара – вся разница между которыми заключалась только в том, что одна из них была одета цыганкой, а другая гвардейским юнкером.

– Я готова держать пари, сеньорита, – сказала тогда Баккара, – что вы до сих пор не знаете, которая из нас двух настоящая графиня Артова.

– Я вижу все это во сне, – проговорила Концепчьона.

– Вы не спите, сеньорита.

– Ну, в таком случае я просто помешалась…

– Совсем нет.

– Но что же все это означает?

– Очень простую вещь, сеньорита, – сказал юнкер и, указывая на цыганку, добавил: – Эта особа, которую вы видите теперь перед собой, – моя сестра… ее зовут Ребеккой; она дочь моего отца и одной еврейки.

– Так это вы графиня Артова, – вы?

– Я.

Тогда на губах гордой испанки показалась презрительная улыбка.

Баккара поняла эту улыбку; она гордо подняла голову и твердо проговорила:

– Потрудитесь спросить у моей сестры, сеньорита, и тогда вы узнаете, что не я, а она любила Роллана де

Клэ.

– Это правда, – подтвердила цыганка. Концепчьона снова вскрикнула, но на этот раз уже не от удивления. Перед нею разорвалась завеса, и луч света пробился в ее ум. Она еще не все поняла, но догадалась. А так как Концепчьона де Салландрера имела благородную и великодушную натуру, то она тотчас же протянула руку графине.

– Простите меня, – сказала она, – что я осмелилась осудить вас.

– Не вы, сеньорита, осудили меня, – ответила печально графиня, – целый свет слишком строго осудил меня.

– О, но ведь он увидит свою ошибку он увидит ее…

– Не теперь…

– Почему же?

– Потому, – ответила серьезно графиня, – что я должна раньше выполнить одну высокую задачу, сеньорита.

Концепчьона, казалось, была очень удивлена ее словами.

– Вы ведь живете, – продолжала Баккара, – в доме гренадского архиепископа?..

– Да.

– Этот дом находится за городом – совершенно на берегу моря?

– Да.

– Итак, – продолжала графиня, – завтра в этот же час, то есть после полуночи, приходите на террасу.

– Зачем?

– Пока я могу вам сказать только одно, сеньорита, – заметила Баккара, – что вы замешаны, без ведома вашего, в одну ужасную историю.

– Боже, вы пугаете меня.

– Что делать… прощайте!

Графиня надела маску и вышла из павильона.

– Вы уже оставляете меня?

– Да.

– Но увижу ли я вас сегодня ночью?

– Может быть… но сейчас, – сказала графиня, – не забудьте, что уже около трех часов.

– Что же?

– Человек в маске, одетый арестантом и которого вы видели, обещал возвратиться на бал.

– Но, – произнесла Концепчьона, слегка вздрогнув, – что же есть общего между мною и им?

– Ничего и очень много. Только вы можете сказать ему следующие слова: «Я видела графиню, она позволяет вам рассказать часть вашей истории».

Баккара встала и вышла из павильона. Ребекка последовала за ней. Концепчьона осталась одна. Она находилась как бы в недоумении и села на диване, на котором сидела цыганка.

– Боже! – прошептала она, – что значат все эти тайны? – Прошло несколько минут. Она старалась думать о том, кого любила, но на самом деле не могла сделать этого, – таинственный и симпатичный голос человека, одетого арестантом, так и звучал в ее ушах. Какое-то тайное очарование и вместе с тем любопытство насильно влекли к нему мысли Концепчьоны.

Вдруг молодая девушка услышала легкие шаги и увидела на пороге павильона человека… Это был он.

Теперь на нем уже не было маски, и лицо его произвело на сеньориту глубокое впечатление.

Это был человек лет тридцати с белокурой шелковистой бородой, его голубые глаза были грустны и невольно привлекали и располагали к себе.

– Сеньорита, – сказал он, подходя к молодой девушке и почтительно целуя ее руку, – графиня Артова, которую я только что встретил, сказала мне, что вы здесь и что… – Он не договорил и приостановился.

Концепчьона пригласила его сесть около себя и прибавила:

– Графиня позволяет вам рассказать мне часть вашей истории.

У молодого человека потемнело в глазах – он уже хотел отвечать, как вдруг в саду послышался какой-то шум. В дверь павильона грубо постучали, и она тотчас же отворилась.

На пороге ее показался человек в костюме сторожа галерных каторжников. В руках у него была дубина.

– Эй, номер тридцатый! – крикнул он, обращаясь к молодому человеку, – ты знаешь, что ты должен возвратиться в четыре часа, – теперь уже половина четвертого. Поспеши, молодец, тебе остается еще только полчаса быть маркизом.

Крикнув это, галерный сторож удалился, оставив Концепчьону в сильном страхе.

– Кто этот человек? Что ему надо? Зачем он, наконец, приходил сюда? – вскрикнула она, смотря на своего собеседника.

– Этот человек приходил за мною! – ответил молодой человек кротко и тихо.

– За вами?!

Каторжник не сразу ответил на этот вопрос, он приподнял край своих толстых холстинных панталон и показал изумленной и обезумевшей от испуга Концепчьоне железное кольцо, бывшее у него на ноге. Вслед за этим он проговорил совершенно спокойно: – Сеньорита! Этот человек – мой сторож; я теперь не переодет, и этот костюм – моя настоящая одежда; я – каторжник и потерял мое имя, переменив его на номер, – меня теперь зовут: «номер тридцатый!»

Можно было предположить, что после этого происшествия Концепчьона упадет в обморок, но на самом деле этого не случилось.

Концепчьона не могла даже и допустить того, что он мог быть виновен. Ее мимолетный испуг сменился горячей симпатией.

– Но что же было причиной, что вы сделались жертвой? – вскричала она, протягивая ему руку.

Тогда молодой человек рассказал ей все, что мы уже знаем относительно его жизни, крушения корабля и т. д.

Только он был осторожен и не сказал своего имени. Концепчьона со всей горячностью своей души сжалилась над его положением и предложила ему просить за него королеву, но молодой человек отказался и от этого, сказав ей, что о нем уже хлопочут и что торопливость может только повредить его делу. Ровно в четыре часа дверь павильона снова отворилась.

– Пойдем, номер тридцатый, пойдем! – крикнул грубый голос сторожа. – Скоро уже четыре часа.

Молодой человек встал.

– Прощайте, сеньорита, – сказал он, – благодарю вас за участие.

– Но вы не должны уходить, – начала было молодая девушка.

Но молодой человек перебил ее:

– Так надо, – сказал он. – Только по одной неожиданной милости вы меня видели здесь… Вскоре зазвонит колокол, которым будят каторжников… Прощайте, сеньорита.

Оставшись одна, Концепчьона встала и вышла из сада.

– Все это необъяснимо, – шептала она, проходя по опустелым залам.

Тогда только Концепчьона вспомнила, что она приехала на бал по особенному приказанию королевы и что приехала с дальней своей родственницей донной Жозефой, которую и оставила в начале вечера за картами. Она стала искать ее и пошла сперва в одну залу, потом в другую – но за карточными столами уже давно никого не было.

Продолжая отыскивать донну Жозефу, она вдруг наткнулась на лакея в ливрее кадикского городского управления.

– Цампа! – вскрикнула она с удивлением.

– Донна Концепчьона! – проговорил португалец.

– Как же ты попал сюда?

– Я теперь служу у господина Алькада, – ответил Цампа.

– Но… давно ли?

– Со смерти герцога де Шато-Мальи.

При этом имени Концепчьона снова вздрогнула. В этот вечер она слышала это имя уже два раза, и во второй раз ей говорили одно и то же. Концепчьона вздохнула.

– Так это правда? – сказала она.

– Умер, сеньорита, – и уже два месяца.

Концепчьона посмотрела вокруг себя.

Зала, где они находились, была абсолютно пуста. Молодая девушка опустилась на диван и пристально посмотрела на португальца.

– Итак, герцог де Шато-Мальи умер? – спросила она опять.

– Два месяца тому назад.

– А от чего он умер? Цампа загадочно улыбнулся.

– В журналах и газетах, – проговорил он уклончиво, – писали, что он умер от карбункула…

– Что это за болезнь?

– Лошадиная болезнь.

– Но каким образом герцог мог захворать подобной болезнью?

– В журналах было написано…

– Мы говорим не о журналах, – перебила его Концепчьона. – Ты ведь был его лакей?

– Да, сеньорита.

– В таком случае ты должен знать, как он умер, лучше всяких журналов и газет.

– Все это правда, но он заразился не от лошади.

– Объяснись же, Цампа!

– Герцог умер от карбункула, точно так же, как и лошадь, – ответил португалец, – но герцог и лошадь заразились каждый особо, хотя и схожим образом.

– То есть – как же?

– Да очень просто – лошадь была уколота булавкой, напитанной в гниющем трупе другой лошади. Ну, а герцог?

– А герцог сам укололся об отравленную булавку, которая была воткнута в ручку кресла, на котором он обыкновенно сидел.

– Но кто же воткнул эту булавку в кресло? – спросила в испуге молодая девушка.

– Я.

– Нечаянно?

– Совсем нет, я ненавидел герцога, потому что знал, что вы его не любите.

Концепчьона заглушила в себе крик негодования и ужаса – она воображала, что лакей покойного дона Хозе, из привязанности к своему покойному господину, ненавидевшему, по его словам, герцога, счел своим долгом продолжать ненавидеть своего нового господина и даже убить его.

– Несчастный, прошептала она, – не думал ли ты угодить мне, сделав подобное преступление, и не воображаешь ли ты, что оно пройдет теперь для тебя безнаказанно?

Цампа пожал плечами.

– Я не для того воткнул булавку, – пробормотал он, – чтобы понравиться вам, сеньорита.

– Для чего же? Подлый человек! Или ты был недоволен герцогом?

– Я? О, нет… герцог наш был настоящий аристократ, а не какой-нибудь выскочка… он знал, что все мы люди, и обращался со мною очень хорошо.

– Но кто же заставил сделать тебя такое преступление?

– Один только страх.

– Какой страх?

– Боязнь за свою голову; был человек, который знал то, что ведал только один Бог, дон Хозе и я, то, что я был некогда приговорен к смертной казни в Испании.

Молодая девушка невольно вздрогнула при этих словах.

– Этот-то человек, продолжал Цампа, мог всегда донести на меня и отдать мою голову на отсечение.

– О, как все это ужасно, прошептала Концепчьона.

– Этот человек, добавил медленно Цампа, приказал мне убить герцога, и я повиновался ему

– Но кто же этот человек?

– Я не знаю его имени, – ответил Цампа, – или, лучше сказать, хоть и знаю его, но мне не позволено сказать его вам.

– Говори, несчастный!

– Если, сеньорита, вам угодно узнать подробнее о смерти герцога де Шато-Мальи, то потрудитесь обратиться за этим к графине Артовой.

Затем Цампа низко и почтительно поклонился Концепчьоне и ушел.

Концепчьона хотела удержать его, но едва привстала с дивана, как снова опустилась на него в изнеможении. Она не могла произнести ни одного слова. В ее голове все смешалось, и она чувствовала себя как бы во сне.

К счастию для нее, в это время к ней подошла донна Жозефа, искавшая ее по всем залам и аллеям сада.

– Ах! – вскрикнула она, подходя к бледной и трепещущей Концепчьоне. – Где вы были, мое дитя?

– Я искала вас, тетя…

– Но… и я также.

– В таком случае мы разошлись.

– Знаете ли вы, что теперь уже почти пять часов.

– Ну что же! Поедемте…

Когда Концепчьона приехала домой, то было уже совсем светло.

Она прямо прошла в свою комнату, где ее ожидала горничная, чтобы раздеть. При входе ее горничная взяла с камина толстый сверток бумаг.

– Что это такое? – спросила с удивлением молодая девушка.

– Право, не знаю, это было прислано на ваше имя.

– Кто принес?

– Какой-то незнакомый человек.

– Когда?

– Вчера вечером, когда вы изволили уехать на бал.

– При этом свертке не было никакого письма?

– Никакого.

– Хорошо. Раздень меня.

Концепчьона легла в постель, велела придвинуть к себе столик со свечой, отослала горничную и распечатала сверток.

В этом свертке заключалась довольно толстая тетрадь, написанная по-французски. В заглавии ее было написано следующее:

«История графа Кергаца, его брата сэра Вильямса и ученика последнего из них – Рокамболя».

– Что это такое? – прошептала Концепчьона и развернула тетрадь.

На ее первой странице был приклеен облаткою маленький листочек бумаги, на котором было написано карандашом:

«Когда девица Концепчьона получит эту рукопись, то она уже не будет находиться на бале, на котором она узнала так много. Ее просят убедительно – во имя самых священных интересов – прочитать эту тетрадь».

– Посмотрим, – прошептала молодая девушка, предполагая, что ей придется читать историю таинственного арестанта.

Эта тетрадь, написанная рукой графини Артовой, содержала в себе краткое, но ясное извлечение из долгой, описываемой нами истории и начиналась со смерти полковника де Кергаца, отца Армана, и оканчивалась наказанием, совершенным Баккара на корабле «Фаулер».

Графиня Артова умалчивала о новом появлении Рокамболя, и следы бандита исчезали со дня его отъезда в Англию.

Пробило десять часов, а Концепчьона еще не засыпала. Заинтересовавшись рассказом возмутительной истории, которая нам уже известна, она решила дочитать ее до конца, и в то время, как на часах било десять, она оканчивала читать последние строчки этой рукописи.

Окончив чтение, Концепчьона задумалась и наконец тихо сказала:

Что же тут общего между мной и всем этим?

Девица Концепчьона де Салландрера не могла даже и представить себе, что блестящий маркиз де Шамери, человек, которого она так страстно любила и который должен был сделаться ее мужем, был тот отвратительный бездельник, начавший свое поприще тому шестнадцать лет в Буживале в кабаке госпожи Фипар. Но если она не могла найти никаких соотношений между Рокамболем и маркизом де Шамери, то она точно так же не могла отыскать какой-нибудь связи между арестантом и прочими лицами прочитанной ею только что истории.

Все эти вещи могут окончательно свести меня с ума, прошептала она, кладя тетрадь на столик.

Концепчьона почувствовала тогда, что ее ум, сердце и воспоминания – все это обратилось к прошедшему времени. Она задумалась о том, кого любила, и стала считать по пальцам число дней, прошедших с тех пор, как она отправила свое последнее письмо.

– Альберт, – мечтала она, – должен был получить его во вторник, а теперь у нас пятница. Если он мне ответил сейчас же, то я должна получить его дорогое письмо сегодня.

Рассуждая таким образом, Концепчьона обратилась к морю и заметила большую лодку, направлявшуюся прямо к берегу. Молодая девушка до того заинтересовалась этой лодкой, что навела на нее зрительную трубу.

Но едва она взглянула в нее, как почувствовала сильное волнение. Это была лодка коменданта. Концепчьона узнала ее, рассмотрев красные куртки каторжников – ее гребцов. Лодка приближалась к берегу, лавируя, так как около стен виллы море имело значительную глубину и быстрое течение.

Лодка все приближалась и приближалась.

Тогда Концепчьона заметила капитана Педро С, подле которого стоял арестант, командовавший лодкой.

Концепчьона сразу узнала его. Это был он.

Она хотела уйти от окна, но ее удерживала какая-то притягивающая сила, странное очарование, которому она не могла противостоять.

А лодка между тем подъехала к террасе и остановилась. Тогда Концепчьона увидела, как из нее выскочил капитан Педро С. и как арестант, стоявший с ним рядом, печально сел у руля. Он поднял кверху глаза и взглянул на Концепчьону, и этот-то робкий и кроткий взгляд окончательно смутил молодую девушку.

– Сеньорита, – проговорил в это время Педро С, подходя к ней, – я увидал вас, возвращаясь из моей ежедневной поездки, и не мог отказать себе в удовольствии засвидетельствовать вам свое почтение.

Концепчьона поклонилась, дала поцеловать ему свою ручку и не могла оторвать своих глаз от бедного арестанта, не осмелившегося даже поклониться ей.

Комендант пробыл у них очень недолго и, поговорив с Концепчьоной и ее матерью о вчерашнем бале, поспешил уехать, не упомянув даже об арестанте.

Концепчьона проводила его, то есть дошла с ним до края террасы, и, пока он сходил с лестницы, облокотилась на парапет. Молодая девушка смотрела на бедного арестанта, принявшего снова команду над лодкой.

И она следила за ней до тех пор, пока та не исчезла совсем за поворотом берега у самого порта.

– Я просто сумасшедшая, – прошептала она, когда лодка скрылась из виду, – сострадание к этому молодому человеку завлекает меня чересчур далеко.

В эту самую минуту ее горничная подала ей письмо и сказала:

– Из Франции…

Концепчьона вскрикнула и, распечатав его, совершенно забыла про арестанта.

Это было письмо от Рокамболя. прерваны двумя

Я очень

Возвратимся теперь обратно в Париж.

Через неделю после похорон управителя замка Оранжери, старика Антона, которого, как мы знаем, нашли мертвым в постели и смерть которого была приписана апоплексическому удару, маркиз Альберт-Фридерик-Оноре де Шамери возвратился в Париж в свой отель в улице Вернэль.

На другой день он проснулся очень рано и сидел у окна.

Кража портрета из замка Оранжери сильно беспокоила его.

Думы и размышления его были ударами в дверь его комнаты.

– Войдите, – крикнул он. Это был виконт д'Асмолль.

– Любезный Альберт! – сказал он, входя, рад, что ты уже встал.

– Это почему?

– Потому что нам необходимо сейчас же ехать в испанское посольство, где тебе придется подписать все бумаги, которые от тебя требовали, и тогда ты тотчас же будешь утвержден испанским подданным.

– Ты делаешь все очень скоро, любезный Фабьен, – ответил Рокамболь, ободряясь этим известием.

– Надо же похлопотать о твоем счастье. Мнимый маркиз пожал руку Фабьену и поспешно оделся.

– Ты знаешь, что мы уезжаем завтра вечером? – продолжал виконт.

– Да, – ответил Рокамболь, – но я уезжаю с небольшим беспокойством, несмотря на всю мою радость.

– Это почему?

– Да, кража моего портрета из замка Оранжери заставляет меня делать самые странные предположения.

– Действительно, – заметил Фабьен, – все собранные тобой сведения кажутся мне очень странными.

– Я боюсь только одного, чтобы какая-нибудь прежняя моя любовница не стала с помощью этого портрета расстраивать мой брак с Концепчьоной.

– Кто знает? Подобные твари способны ведь на всякую мерзость, – добавил Рокамболь.

– Ого, – проговорил Фабьен, – я тебе ручаюсь, мой друг, что сердце Концепчьоны запечатано и на нем написан твой адрес.

– Знаю хорошо это.

– И если бы ей доказали, что ты достоин каторги, то и тогда бы она любила тебя.

– Верно, – прошептал Рокамболь, едва удерживаясь от нервной дрожи.

Это все было ровно в девять часов.

Мнимый маркиз де Шамери и Фабьен д'Асмолль поехали в карете в испанское посольство.

Там их принял один из чиновников посольства и подал Рокамболю целую пачку бумаг, предложив ему подписать их.

В канцелярии в это время находился генерал С, которому маркиз поклонился.

Когда генерал С. узнал, что они едут на другой день в Кадикс, то он предложил Фабьену и мнимому маркизу де Шамери рекомендательное письмо к своему двоюродному брату, бывшему комендантом в Кадиксе.

– Я с радостью воспользуюсь вашим предложением, – заметил Рокамболь.

– А, кстати, – проговорил генерал С, – имя моего двоюродного брата Педро С. напоминает мне одно странное приключение, о котором я никогда бы не сказал вам ни слова, если бы вы не ехали в Кадикс.

– В чем дело?

– О, это целая история.

– В чем же она заключается?

– Вы долго служили в Индии?

– Да, даже очень долго.

– Не служил ли у вас там один французский матрос?

– Очень может быть, но я этого, право, не помню, – ответил Рокамболь, – у меня было так много под командою матросов… Для чего вы это, однако, спрашиваете?

– Я вам сейчас скажу… этот-то матрос отлично изучил все ваши привычки, ваш вкус и вообще все семейные дела.

– Что вы такое говорите? – заметил мнимый маркиз, вздрогнув всем телом.

– Его взяли на судне, торговавшем неграми, – сказал генерал.

– А, вот как!

– И приговорили к галерам.

– Потом?

– Потом… отгадайте-ка, что он осмеливается говорить в свое оправдание?

– Ну, право, не знаю, генерал.

– Он выдает себя за маркиза де Шамери, – докончил, смеясь, генерал.

Это ужасное и поражающее сообщение не произвело на Рокамболя того действия, какое можно было ожидать. Вместо того, чтобы побледнеть и обнаружить жестокий испуг, ученик сэра Вильямса сохранил гордое хладнокровие и ту ясность ума, которая уже не раз спасала весь клуб червонных валетов. Он понял, что настоящий маркиз жив, и у него достало силы улыбнуться и сказать:

– Ах вот что – это довольно сильно сказано.

– Я,согласен с вами, маркиз, но выслушайте же до конца всю историю.

– Рассказывайте, пожалуйста, тем более что она меня очень интересует.

– Этот плут дошел до того, что уверил совершенно моего кузена Педро С, что он действительно маркиз де Шамери.

– В самом деле?

– Педро писал тогда мне, поручая разыскать семейство де Шамери.

– Ну, и что же вы сделали, генерал?

– Я отвечал моему брату, что его маркиз де Шамери – наглый обманщик, так как настоящий маркиз еще недавно танцевал у меня на бале в Париже.

– Гм, это походит на волшебную сказку, – заметил Рокамболь.

– Так как вы едете в Кадикс, любезный маркиз, – продолжал генерал С, – то вы увидите там своего двойника.

– Мне, кстати, пришла странная мысль, – проговорил Рокамболь.

– Какая же?

– Дайте мне письмо к вашему родственнику коменданту, капитану Педро.

– Но ведь я уже предлагал вам это.

– Да, но рекомендуйте меня ему под другой фамилией.

– Для чего вам это нужно?

– Я проживу в Кадиксе несколько дней. Насмотрюсь вдоволь на человека, выдающего себя за меня, и заставлю его рассказать мне свою биографию.

– Отлично, – заметил генерал, – я пришлю к вам сегодня вечером письмо на имя капитана Педро С, в котором я буду отлично рекомендовать… кого прикажете?

– Графа Вячеслава Полацкого, польского дворянина, – ответил ему, улыбаясь, Рокамболь.

Генерал расхохотался и пожал ему руку.

Виконт д'Асмолль занимался все это время в другом углу и не слыхал разговора генерала С. со своим мнимым шурином. Окончив дела, он встал и, обратившись к Рокамболю, сказал:

– Пойдем теперь в полицию за паспортами.

Спустя несколько времени после этого, когда Рокамболь и Фабьен ехали по набережной Арфевр, их карета встретилась с другой каретой, из окошка которой выглянул мужчина и поклонился им.

Виконт поспешил остановить свою карету.

– Здравствуй, Фабьен! – проговорил выглядывавший из кареты.

– Друг Сервиль! Здравствуй, душа моя, – ответил виконт.

Господин де Сервиль был молодой чиновник, недавно определенный на должность судебного следователя и учившийся правоведению вместе с д'Асмоллем.

– Откуда ты? – спросил его д'Асмолль.

– От себя, из улицы св. Людовика в Маре.

– Куда ты едешь?

– В суд.

– Ну, брат, тебя вовсе не видно в свете с тех пор, как ты при новой должности.

– Ах, мой друг! – ответил судебный следователь, – ты, говоря по правде, усиливаешь мои страдания, говоря о моей должности.

– А, а… а почему это?

– Да потому, что первое дело, возложенное на меня, – настоящие потемки, в которых ничего не видно.

– Что же это за дело?

– Дело Сити-Шафаньер, в Клиньянкуре. Рокамболь сидел в глубине кареты так, что молодой чиновник не мог видеть его из-за спины Фабьена, высунувшегося из окна дверец, но когда он услышал эти слова, то вздрогнул.

– Какое же это темное дело? – спросил Фабьен.

– Темное, даже больше чем темное.

– Но какое же?

– Два месяца тому назад в Клиньянкуре нашли Погреб, наполненный водой. На поверхности воды плавали два трупа: один – старухи, а другой человека, признанного за бежавшего каторжника, – он был убит ножом, а старуха задушена.

– Боже, какой ужас!

– Кроме того, на краю погреба сидел живой человек… При этих словах Рокамболь привскочил на своем месте.

– Вероятно, – заметил Фабьен, – это и был убийца обоих утопленников.

– Нет, – ответил чиновник, – он был ранен в спину и весь в крови. Его мокрая одежда свидетельствовала, что он был брошен в воду, как и другие.

– Но, наконец, ведь ты, верно же, допрашивал его?

– Да, но он был помешан и остался таким до сих пор. Рокамболь вздохнул свободнее.

– Этот человек, – продолжал де Сервиль, – был отдан в руки искусного доктора.

– Кого это?

– Он мулат – Альбо, который и обещал вылечить его.

– Но, – сказал Фабьен, обратясь к Рокамболю, – это ведь, кажется, твой доктор – господин Альбо.

– Да, – ответил мнимый маркиз де Шамери, – . он действительно очень искусный доктор.

– Таким образом, ты до сих пор еще не пришел к открытию этой тайны? – продолжал виконт.

– До сих пор, – ответил судебный следователь, – самые искусные розыски оставались бесплодными, и, как ты видишь, у меня нет счастья для дебюта. Но, – прибавил он, протянув руку виконту, – мне надо ехать, меня ждут в суде. Прощай!

– До свидания, – проговорил Фабьен.

Судебный следователь поехал своей дорогой, а наши молодые люди вскоре после того вышли из кареты и отправились в полицию.

Час спустя маркиз возвратился домой, в улицу Вернэль, уже с паспортом в руках и говорил сам себе:

– Цампа не умер… портрет похитили… я погиб!..

Но у Рокамболя минуты отчаяния и надежды беспрестанно сменяли друг друга.

В эту минуту к бандиту возвратилась вся его смелость; он выпрямился, его глаза заблистали.

Теперь, когда он очутился опять лицом к лицу с опасностью, эта опасность придала ему энергии и силы.

– Ну, – сказал он себе. – Это моя последняя игра, и я поставлю теперь все на одну карту.

На следующий день после этого он встал довольно рано, и пока его лакей укладывал чемоданы, мнимый маркиз де Шамери вздумал отправиться в Сюренскую улицу, где его не видали уже около двух месяцев.

Придя на свою квартиру, Рокамболь уложил в дорожный чемодан несколько пар различных костюмов, париков и различных красок, необходимых ему для гримирования. Затем он нанял комиссионера и отправил с ним этот чемодан в улицу Вернэль, а сам между тем пошел в предместье Сент-Оноре на квартиру к доктору Самуилу Альбо.

Мнимый маркиз не счел даже нужным переодеваться, потому что он и не подозревал того, чтобы доктор Альбо мог быть сообщником графини Артовой.

Рокамболь, отправляясь к доктору, дал себе слово не уходить от него, прежде чем ему удастся узнать, в каком положении находится Цампа.

Но ложный маркиз немало удивился, когда швейцар отеля сказал:

– Доктор уехал из Парижа!

– Уехал из Парижа? Он, доктор? Да ведь это невозможно, – сказал Рокамболь.

– Это верно.

– А давно ли он уехал?

– Только на прошлой неделе.

– Но куда же он уехал?

– Право, не знаю, – ответил швейцар, – но вы, мне кажется, можете узнать это в улице Пепиньер.

– Что, – повторил Рокамболь, удивленный этими словами, – стало быть, он живет в улице Пепиньер?

– Нет, сударь, но он лечит там знатного русского барина… который помешался…

Рокамболь прислонился к двери, у него закружилась голова. Но наконец он превозмог себя.

– Так, – сказал он, – я догадываюсь… это… это, верно, у графа Артова.

– Точно так.

Рокамболь вышел довольно твердыми шагами, но на улице он зашатался и принужден был сесть в первую попавшуюся ему карету.

– Куда прикажете ехать? – спросил его кучер.

– В Сюренскую улицу, – ответил мнимый маркиз. Кучер повернул лошадей и погнал их крупною рысью.

Только тогда к Рокамболю возвратилось все его обычное хладнокровие и присутствие духа.

– Да, – прошептал он, – действительно, сэр Вильямс был прав, говоря, что как скоро его не будет со мною, то счастье изменит мне. Теперь графа Артова лечит тот же самый доктор, у которого я добыл лекарство для того, чтобы сделать его сумасшедшим. Следовательно, ясно, что он узнал причину его помешательства. И как знать!..

По всем членам мнимого маркиза пробежала дрожь.

– Кто знает, – продолжал размышлять он, – что Баккара и он не сговорились погубить меня… Эй, кучер, кучер!..

– Что вам угодно?

– Вези меня в улицу Пепиньер, отель Артова. Ученик сэра Вильямса озарился новою мыслью и почувствовал в себе отчаянную решимость.

– Я увижу Баккара, – пробормотал он, – и узнаю, что мне нужно предпринять в отношении ее. У меня есть теперь очень приличный предлог для того, чтобы быть у нее. Граф Артов был очень дружен с Фабьеном, от его-то имени я и явлюсь узнать о его здоровье.

Карета въехала во двор отеля. Рокамболю показалось с первого же взгляда, что хозяина нет дома. Окна первого и второго этажа были закрыты.

– Что вам угодно? – спросил его швейцар, увидев, что он выходит из кареты.

Рокамболь не обратил внимания на эти слова.

– Разве ваши господа уехали куда-нибудь? – спросил он.

– Да, сударь.

– Давно ли?

Швейцар замялся и, казалось, не решался отвечать, но ложный маркиз принял самый дворянский вид.

– Я двоюродный брат графа Артова, – сказал он, – и только что приехал из Петербурга.

– В таком случае, ответил швейцар, вам, вероятно, уже известно ужасное несчастье…

– Да, но ведь графа надеются вылечить; графиня писала мне, что она вверила его попечениям искусного врача Самуила Альбо.

– Точно так, господин барон.

– И они уехали.

– Точно так, граф находится теперь в своем имении в Фонтеней.

– А доктор Самуил Альбо с ним?

– Нет, они поехали десять дней тому назад вместе с графиней.

– Куда они уехали?

– Не знаю, да этого и никто не знает.

– Я узнаю это в Фонтеней, – сказал тогда мнимый барон, садясь в карету и приказав кучеру ехать.

Но, как вероятно, догадывается читатель, Рокамболь не поехал в Фонтеней, хотя и сказал это швейцару.

Слова швейцара: «Доктор уехал, вот уже десять дней, с графиней» вызвали его на размышления, которые скоро привели его к тому убеждению, что лица, приезжавшие в замок Оранжери и укравшие там портрет, были Баккара и Самуил Альбо.

Мнимый маркиз пришел уже пешком в улицу Вернэль.

Войдя в свой кабинет, он написал Концепчьоне следующее письмо:

«Моя милая! Я увидал, я прочел в вашем письме, что час нашего счастья уже наступает…»

Все это письмо было переполнено множеством любезностей, между которыми он успел поместить, что у него украли портрет и что похитительницей его оказалась одна из его прежних любовниц.

Это письмо должно было иметь двойную цель: во-первых, он хотел предупредить графиню Артову, если бы она стала действовать посредством этого портрета на Концепчьону, а во-вторых, ему нужно было чем-нибудь оправдать то, что он так долго не ехал в Кадикс.

Запечатав и отправив это письмо, Рокамболь задумался:

– Я уничтожил Шато-Мальи, дона Хозе, сэра Вильямса и всех, кто мешал мне, – рассуждал он, – но если я не избавлюсь теперь от кадикского каторжника, то дело мое все-таки еще не кончено, и я могу погибнуть…

Весь остаток этого дня мнимый маркиз занимался своими делами и не расставался с виконтом д'Асмоллем и его женой.

Бланш – этот олицетворенный ангел чистоты и благороднейший дворянин Фабьен посадили в карету убийцу Рокамболя, и женщина, предполагавшая, что целует своего брата, залилась слезами.

– Право, – подумал негодяй, освобождаясь от их объятий, – я решительно был рожден для семейной жизни… Это трогает меня… Неужели она действительно моя сестра?..

Почтовая карета быстро покатила по мостовой. Ученик сэра Вильямса улыбнулся.

– Теперь, – сказал он про себя, – надо победить или умереть, жить в шкурке испанского графа или окончить все галерами…

На другой день после бала, данного начальством города Кадикса ее католическому Величеству, часов в восемь вечера во двор гостиницы «Три мага» въехала дорожная карета. В ней приехал знатный польский вельможа граф Вячеслав Полацкий, имевший, по словам его четырех лакеев, громадные имения в Померании, он был вдовец и беспрестанно путешествовал, стараясь и надеясь забыть свою покойную жену.

Гостиница «Три мага», как мы уже знаем, находилась на площади близ самого порта, и из окон комнат, которые занял Полацкий, был великолепный вид на море.

Разобрав свои вещи, он не замедлил вынуть из своего портфеля рекомендательное письмо к капитану дону Педро С, данное ему в Париже генералом С, и немедленно послал его по адресу.

Затем он отправился погулять и, вернувшись вскоре после этого в гостиницу, встретился при входе в нее с мужчиной и женщиной, вид которых окончательно смутил его и даже заставил задуматься.

Он узнал их – это были Фернан и Эрмина Роше.

Вечером, оставшись один, Рокамболь вздохнул и пробормотал:

– Да, я буду очень простоват, если не извлеку никакой пользы из всех моих сегодняшних открытий и если встреча с Роше не наведет меня на истинную дорогу. Мне кажется, что Баккара узнала через Роше

О настоящем Шамери, и если только ее теперь нет в Кадиксе, то она все-таки имеет здесь хороших представителей.

Но в это время в дверь его комнаты постучались.

– Войдите! – сказал он по-французски. Дверь отворилась.

Вошел посланный капитана дона Педро С.

Полацкий сразу узнал его, он мгновенно выскочил в другую комнату и через три минуты вышел оттуда.

Цампа вдруг отступил назад – он узнал в поляке человека, у которого он был рабом в Париже.

У поляка был теперь в руке револьвер.

– Мой милый друг, – сказал тогда поляк на чистом французском наречии, – мне кажется, что мы с тобой старые знакомые.

– Действительно, – пробормотал португалец.

– И я хочу поговорить с тобой, потому что мы долго не видались.

– Может быть, ответил португалец, дрожа всеми своими членами.

– Ну, садись же, – продолжал Рокамболь, – и оправься немного от своего волнения, ты впечатлителен, как какая-нибудь молодая девушка.

Затем Рокамболь улыбнулся и, заперев дверь на ключ, возвратился к Цампе, сел и стал играть пистолетом.

Возвратимся теперь к Концепчьоне де Салландрера, которую мы оставили, если читатель помнит, при получении письма от ее жениха мнимого маркиза де Шамери.

Это письмо дошло к ней именно в тот день, когда он въехал в Кадикс под именем поляка Вячеслава Полацкого.

Прочитав письмо, Концепчьона побежала с ним к своей матери и подала его ей.

– Напрасно де Шамери до сих пор не едет сюда, заметила старая герцогиня, ведь он должен быть официально представлен королеве, а она хотя и здесь покуда, но может скоро уехать из Кадикса.

Молодая девушка молчала. Прошел целый день… Концепчьона помнила хорошо, что графиня Артова назначила ей свидание, и по мере того, как час этого свидания наступал, ее нетерпение увеличивалось все больше и больше. К непонятному страху присоединилось непобедимое любопытство. Это происходило от того, что в рукописи графини говорилось, что Концепчьона без ведома своего, замешана в длинную историю, которую она только что прочла ночью, хотя там не было помещено ее имени, да и никто из лиц, о которых там упоминалось, не был лично знаком с нею.

Она провела большую часть вечера с матерью и только тогда вышла на террасу, к берегу моря, когда герцогиня удалилась уже в свою спальню.

Почти в полночь подплыла к вилле лодка… из нее сперва выскочил мужчина и, привязав лодку к железному кольцу, помог выйти из лодки женщине.

Ее удивление усилилось еще больше, когда она увидела, что эта женщина одна вошла на террасу, а мужчина остался внизу, у лодки.

В руках у женщины был какой-то круглый сверток.

Концепчьона пошла навстречу к ней.

Они встретились и поклонились друг другу.

– Вы одна? – спросила тогда Баккара.

– Совершенно одна… моя мать уже спит… а этот человек… кто это?

– Это простой матрос из порта, – ответила графиня Артова.

– А! – произнесла Концепчьона печальным голосом.

– Я хотела взять с собой Цампу, – сказала Баккара, – и если не сделала этого, то только потому, что не могла дождаться его… это очень жалко, так как он мог бы рассказать вам гораздо лучше некоторые подробности, чем я.

Концепчьона вздохнула.

– Не хотите ли вы опять говорить о Шато-Мальи? – сказала она.

– Может быть для того только, чтобы открыть вам истину.

– В ваших словах так много искренности, что я не имею права не доверять вам, но вы, вероятно, были обмануты им так же, как и я.

– Вы ошибаетесь до сих пор, – заметила Баккара. Тогда она рассказала молодой девушке все, что мы уже знаем относительно сватовства герцога де Шато-Мальи.

– Но я никогда ему не писала, – проговорила Концепчьона.

– Однако у меня есть ваши письма.

– Я положительно опровергаю это.

– Я вам их покажу сейчас, – сказала Баккара, «пойдемте в вашу комнату.

– Знаете ли, графиня, – заметила Концепчьона, – я начинаю думать, что или вы или я сошли с ума. Идемте скорее!..

Концепчьона провела графиню через длинный коридор в свою комнату, заперла за собою дверь и зажгла свечу.

Тогда графиня вынула несколько писем, связанных голубой ленточкой, и подала их Концепчьоне.

– Вот ваша переписка с герцогом, – сказала она.

– Моя переписка!.. О, я никогда, кроме одного раза, не писала герцогу.

Но взглянув на почерк первого же письма, девушка вздрогнула.

– Да, это мой почерк, – прошептала она… – Мне кажется, что я начинаю сходить с ума или это сон!..

– Нет, это не сон, сеньорита, – проговорила Баккара.

– Но ведь это я писала! – воскликнула Концепчьона.

– Нет – это просто подделались под ваш почерк. – И герцог получал эти письма?

– Да.

– И думал, что от меня?

– Он умер с этой уверенностью.

– Но ведь это ужасно!

– Вы правы… но читайте все!..

Тогда Концепчьона прочла все письма, переданные герцогу от ее имени Цампой.

– Боже! – прошептала она, – теперь я все понимаю, герцог думал, что я люблю его…

– Конечно.

– И что мнимый враг противился нашему браку…

– Герцог умер с уверенностью, что герцогиня де Салландрера была единственным препятствием для его счастья.

– Кто же носил ему эти письма?

– Цампа.

– Говорите имя того, кто вынудил его сделать это!

– Это соперник герцога де Шато-Мальи.

И тогда Баккара рассказала Концепчьоне историю Рокамболя, но не назвала его именем де Шамери.

– Объяснитесь же… говорите… говорите!.. – требовала молодая девушка, находясь в каком-то неопределенном волнении и испуге.

Несколько минут графиня была в нерешимости, но наконец она медленно сказала:

– Молодой человек, который ходит в рубашке каторжников, – этот молодой человек, у которого похитили имя, состояние, семейство, – настоящий маркиз Альберт-Фридерик-Оноре де Шамери. Вы любите – Рокамболя!..

Девица де Салландрера, как подкошенная, грохнулась на пол.

При этом шуме отворилась дверь, и на пороге ее показалась старая герцогиня.

Она посмотрела на графиню и вскрикнула:

– Я все слышала… вы убили мое дитя!

Прошло несколько минут, прежде чем Концепчьона пришла в себя. Наконец молодая девушка встала.

– Милостивая государыня! – проговорила Концепчьона. – Я последняя в своем роду и чувствую, что во мне соединилась вся энергия моих предков. Вы сказали мне, что человек, которого я люблю, не маркиз де Шамери.

– Да.

– Ну так слушайте же мою клятву, если вы докажете ваши слова, то он, этот негодяй, дорого заплатит за то, что осмелился держать меня за руку. Но если вы солгали и обманули меня, то вы будете убиты мной же…

Тогда Баккара показала ей портрет. Одного взгляда на него было достаточно для Концепчьоны. Она все поняла.

Через час после этого графиня Артова вернулась в город, где ее встретил Роше.

– Ну, что? спросил он.

– Все кончено – она спасена.

Возвратимся теперь к графу Вячеславу Полацкому.

Итак, Цампа пришел в гостиницу совершенно случайно, как лакей, исполняющий приказание своих господ.

Можно себе представить его ужас, когда в лице польского вельможи он узнал убийцу, у которого так недавно был рабом и который спустил его в подвал тетки Фипар, наполненный водой.

Увидя, что лакей узнал его, Рокамболь спокойно проговорил:

– Цампа, черт спас тебя от смерти только потому, что ты мне еще нужен.

– И на этот раз черт поступил очень не глупо, – отвечал португалец, улыбнувшись.

– Я немного поторопился тогда, но иначе нельзя было сделать, потому что я услышал шум приближающихся шагов, и тогда, не добив тебя как следует, спустил в люк.

– Да, меня погубило то, что я узнал ваше настоящее имя.

– Как! – воскликнул Рокамболь, вздрогнув. – Ты знаешь мое настоящее имя?

– Конечно, тетка Фипар назвала вас Рокамболем. Кроме того, я знаю, еще одно ваше имя.

– Какое?

– Которым ваше сиятельство называетесь в свете. Рокамболь слегка побледнел.

– А, ты знаешь мое имя? – спросил мнимый маркиз с беспокойством, которое напрасно старался скрыть.

– Я даже знаю, что вы должны жениться на девице де Салландрера.

– Еще что? – вскрикнул Рокамболь и, схватив револьвер, прицелился в Цампу.

– Господин маркиз, – проговорил спокойно португалец, – вы можете убить меня, но если бы вы хоть на одну минуту подозревали то, что я знаю и что могу сделать для вас…

– Хорошо, ты не умрешь, – сказал Рокамболь, положив револьвер на стол.

На лице Цампы появилась насмешливая улыбка.

– Ваше сиятельство очень счастливы, что приехали сегодня вечером.

– Почему?

– Потому что, если бы вы приехали завтра, то девица Концепчьона знала бы, что вы Рокамболь и что настоящий маркиз де Шамери находится в галерах в Кадиксе.

– Ты знаешь и это? – воскликнул мнимый маркиз.

– Как видите, – спокойно отвечал Цампа. – А теперь сядем и поговорим, я уверен, что мы сойдемся, потому что такие люди, как мы, т. е. такие мошенники, как мы, скоро делаются неразрывными друзьями. Брось, пожалуйста, на время свое маркизство, потому что титулование тебя удлиняет наш разговор. Поговорим лучше по душам.

– Пожалуйста, говори, как хочешь, – сказал Рокамболь, прикусив от злости губу.

– Слушай же! Я знаю женщину, которая напала на твой след и которая хочет уличить тебя в самозванстве и во всех преступлениях, орудием для исполнения этого должен служить я.

– Имя этой женщины? – Графиня Артова.

– О, я знаю это, – прошептал Рокамболь.

– В твоем замке Оранжери украли портрет?

– Да.

– Это я.

– Что ты сделал с этим портретом?

– Я отдал его графине Артовой.

– Мерзавец!

– Гм… – сказал простодушно Цампа– она хорошо платила, притом знала кое-какие мои грешки. А ты – убил меня…

– Это правда.

– Графиня Артова в Кадиксе.

– Черт возьми! – воскликнул Рокамболь.

– Вместе с портретом она представит Концепчьоне и настоящего маркиза де Шамери.

– Я погиб, – прошептал мнимый маркиз де Шамери.

– Нет еще, если только я вмешаюсь в дело.

– Что же ты можешь сделать?

Мы свернем шею Баккара, утопим настоящего маркиза, и ты сделаешься мужем Концепчьоны.

От этих слов, высказанных с такой уверенностью, высокомерный Рокамболь вдруг смирился перед Цампой.

– Итак, – проговорил Рокамболь после короткого молчания. – На каких условиях ты хочешь предложить мне сделку?

– Они довольно значительны, – отвечал Цампа и при этом схватил револьвер, положенный Рокамболем на стол.

Рокамболь вздрогнул от испуга и хотел броситься на португальца, чтобы отнять оружие. Но Цампа направил на него дуло.

– Стойте же смирно или лучше сядьте, ибо в противном случае револьвер может выстрелить.

Рокамболь, пожав плечами, уселся в кресло.

– Итак, – проговорил Цампа, – мы заключим небольшое условие.

– Я слушаю.

– Во-первых, я хочу быть управителем в имениях Салландрера.

– Согласен.

– Благодарю. Теперь я должен вам сказать, что графине Артовой известно все, что известно мне.

– Мерзавец!

– То есть – от смерти дона Хозе до смерти де Шато-Мальи. Кроме того, я обещал все это рассказать девице Концепчьоне и передать ей письма, которые ты подписывал буквою К. и которые я передавал герцогу от ее имени.

– Как, они у тебя?

– Да, я взял их со стола покойного герцога. Рокамболь вздрогнул.

– Чтобы устранить все эти неприятности, – сказал Цампа, продолжая играть револьвером, – мы заключим с тобой письменное условие. Возьми чернила и перо и пиши, что я тебе продиктую.

Рокамболь повиновался. Цампа начал диктовать:

«Сего (поставьте число), находясь в Кадиксе, в гостинице „Три мага“, я объявил служителю сеньора Педро С. Цампе следующее:

«Я не маркиз Альберт-Фридерик-Оноре де Шамери. Я похитил бумаги настоящего маркиза. Настоящее мое имя Рокамболь».

Мнимый маркиз де Шамери вскочил со стула, раздавив перо на бумаге.

– Ты с ума сошел, – вскричал он, – если думаешь, что я напишу это.

– А если не напишете, – хладнокровно сказал португалец, – вы никогда не женитесь на Концепчьоне и пойдете на галеры.

Рокамболь побледнел, и у него сделалась нервная дрожь.

Затем он топнул ногой и, разгорячась, вскричал:

– Стало быть, тебе нужна моя голова, мерзавец!

– Фу, к чему она мне?

– Так зачем тебе этот смертный приговор?

– А вот, видите ли, в продолжение шести месяцев я верно служил вам, отчасти потому, что боялся вас, а отчасти и потому, что вы сулили мне большое вознаграждение, но вместо него вы отправили меня купаться в погреб.

– Это правда, – пробормотал Рокамболь.

– Итак, я требую этот лоскуток бумаги для того, чтобы это не повторилось.

– А что ты сделаешь с этой распиской?

– Я отнесу ее нотариусу и скажу ему, что это мое завещанье, что буду являться к нему каждый месяц. В случае, если я не явлюсь, он должен считать меня умершим и вскрыть конверт с завещанием. Вы понимаете?

– Да.

Несмотря на это объяснение, Рокамболь все еще не решался писать. Наконец он пристально посмотрел на Цампу.

– Если у тебя действительно только эта цель, то ты, в свою очередь, не откажешься дать мне тоже маленькую записочку следующего содержания:

«Меня зовут не Цампой, а Жуаном Альканта. Я португалец родом и приговорен к смертной казни за убийство».

– Ах, боже мой! – отвечал Цампа. – Если для вашего спокойствия нужно только это, – дайте перо, маркиз.

Цампа написал вышеприведенную записку и подписал ее: Жуан Альканта. Рокамболь, в свою очередь, сделал то же самое, и они обменялись смертными друг на друга приговорами.

– Ах, да! – проговорил вдруг Цампа. – Прочти же письмо дона Педро С.

Рокамболь развернул письмо и прочитал:

«Господин граф! Друзья генерала С. всегда доставят мне честь позволить быть им полезным. Теперь уже поздно, и я сам не могу явиться к вам, исполню это завтра, чтобы предложить вам мои услуги.

Ваш покорнейший слуга Педро С».

– Сеньор Педро С, – сказал Цампа, – прекрасный человек, он пригласит тебя обедать, и ты увидишь у него маркиза де Шамери.

– Молчи, кроме меня, не существует маркиза де Шамери.

– Это пока еще не правда, но завтра может сделаться правдой. Прощай!

Выйдя на улицу, Цампа вдруг погрузился в глубокое раздумье. Отойдя далеко от гостиницы, он сел на тумбу и начал рассуждать:

– Без сомнения, было бы очень приятно отомстить Рокамболю, но, однако, если бы нашлось средство вывести его из затруднения и сделать герцогом Салландрера, мое положение было бы недурно, благодаря записочке, которая лежит у меня в кармане. Но как спасти моего убийцу?.. Если графиня все еще ждет меня, если мы будем одни в лодке и поедем на виллу… черт возьми… можно все-таки утопить ее,

Цампа подошел к порту уже далеко за полночь и увидел удаляющуюся от берега лодку.

– Кто это уехал от берега? – спросил он у стоявшего здесь лодочника.

– Какая-то дама поехала кататься. Ее повез в своей лодке мой товарищ.

– Ах, черт возьми! – подумал Цампа. – Все мои планы рушатся. Эта дама – графиня; она поехала на виллу и взяла с собой портрет. Через час Концепчьона все узнает. Нет, я не хочу изменять графине Артовой.

В три часа утра Цампа спокойно сидел на пороге дома, где жила графиня Артова.

Вскоре Баккара подошла к португальцу и провела его в небольшую комнату, в нижний этаж.

– Ты заставил меня напрасно ждать, – проговорила она, – и я нахожу, что это весьма странно. Однако, что ты мне можешь сказать?

– Несколько слов о Рокамболе, которого я вчера вечером видел.

– Что ты говоришь! – воскликнула графиня. – Разве он в Кадиксе?

– Да, под именем и оболочкой графа Вячеслава Полацкого.

Цампа рассказал про свое свидание с графом Полацким и про результат этого свидания. После этого он показал графине записку Рокамболя, подписанную его рукой.

– Я думаю, – сказал он, – что с этой запиской мы заведем его далеко.

– Не дальше как до эшафота, – отвечала торжественно Баккара.

Португалец пробыл наедине с графиней Артовой более часа.

Выйдя от нее, Цампа снова отправился к графу Вячеславу Полацкому.

– Возьми, – сказал Цампа, – вот портрет твоего двойника.

При этом он развернул толстый сверток, и Рокамболь увидел портрет юного маркиза де Шамери.

Указав на родимое пятно, виднеющееся на правой ноге портрета, Цампа прибавил:

– Вот что могло погубить тебя! Рокамболь завладел портретом.

– Что мне с ним сделать? – спросил он.

– Я думаю, что лучше всего сжечь его, – отвечал Цампа, – и тогда…

– Что же будет тогда?

– Что? Ты приблизишься к грандству и к руке девицы Концепчьоны.

Прошли сутки. На рассвете из восточных ворот Кадикса выехал экипаж и, объехав сначала вокруг города, вероятно для того, чтобы обмануть, направился к вилле архиепископа гренадского. В экипаже этом сидели два человека: мужчина и женщина.

Мужчина был Фернан Роше. Женщина была Баккара. Она была одета в мужское платье, которое постоянно носила после отъезда из Парижа.

– Любезная графиня, – проговорил Фернан, в то время как экипаж, запряженный четырьмя мулами, ехал во всю рысь, – как вы полагаете, не пора ли объяснить ваши действия?

– Я вас понимаю, – сказала Баккара, – и сейчас дам вам ответ.

Господин Роше прислонился к стенке экипажа, а графиня продолжала, улыбаясь:

– Вас, вероятно, удивляли мои поступки?

– Да, немало.

– Вы, вероятно, не совсем поняли, для чего я желала, чтобы девица де Салландрера полюбила настоящего маркиза де Шамери.

– Вы мне сказали, что не хотите передать суду Рокамболя, которого Бланш так долго любила и называла своим братом.

– Да, это так.

– Но вот чего я не понимаю: положим, что ваши планы все сбудутся, что настоящего маркиза Концепчьона полюбит и что он женится на ней вместо Рокамболя, но все-таки со временем это откроется.

– Не думаю.

– Не узнает ли Бланш теперь или после…

– Никогда.

– В таком случае, графиня, я вас положительно не понимаю.

– Выслушайте меня, мой друг, я вам все расскажу.

– Слушаю.

– Настоящий маркиз де Шамери, этот благородный человек, произвел глубокое впечатление на Концепчьону; она сначала не признавалась себе, что любит его, да и не понимала этого, потому что была влюблена в негодяя Рокамболя, который украл у маркиза имя и титул. Теперь же я полагаю, что она поймет это.

– Хорошо, – проговорил Роше, – дальше.

– Если мне удастся зажечь эти два сердца, и я надеюсь, что я этого добьюсь, потому что Концепчьона произвела на маркиза сильное впечатление, – ничего нет легче, как заменить ложного маркиза настоящим.

– Вы так думаете?

– По всей вероятности. К свадьбе все уже готово, они должны обвенчаться без шума в часовне замка де Салландрера. После церемонии молодая чета должна отправиться в Мадрид. Там маркиз получит аккредитивы к бразильскому императору и они уедут через несколько дней.

– В Бразилию?

– Без сомнения.

– Все-таки я не понимаю…

– Не торопитесь… положим, что подлог возможен, настоящий маркиз, на имя которого Рокамболь уже получил документы о перемене подданства, займет место Рокамболя, он увезет Концепчьону в Бразилию и проживет там лет десять.

– Да, теперь я понял.

– Роста он одного с Рокамболем. Маленькое сходство у них есть, без которого бандит не имел бы таких успехов.

– Когда виконтесса Бланш д'Асмолль увидит своего настоящего брата, она будет уверена, что он тот самый, которого видела прежде в Париже.

– Теперь я вас совершенно понял, – проговорил Роше, – но это не так легко!

– Да, но… Бог не без милости.

– К тому же… Рокамболь… что же вы с ним хотите сделать?

Из глаз графини посыпались искры.

– О! – проговорила она. – Он будет жестоко наказан, вы это увидите.

Голос Баккара был страшен и вместе с тем торжествен, как голос судьи.

– Но, – проговорил Фернан, – объясните мне, графиня, почему вы не хотите передать Рокамболя в руки правосудия, так как он находится здесь переодетым и под чужим именем?

– Это я вам теперь не скажу, мой друг, – ответила Баккара, отодвигая своей нежной рукой кожаные занавески кареты, которая остановилась.

Они подъехали к вилле. При звуке бубенчика на крыльцо вышла женщина. Это была герцогиня де Салландрера. Бедная мать поспешила протянуть руку графине.

– Ну, что с ней? – спросила Баккара.

– Сперва много плакала, но теперь успокоилась и желает видеть вас.

– Где она?

– В своей комнате, она пристально смотрит на море. Это упорство пугает меня.

– А мне так кажется, что это к лучшему.

– Дай Бог, чтобы ваши слова оправдались, графиня!..

– Позвольте мне одной войти к ней.

– Сделайте одолжение.

Герцогиня взяла под руку Фернана Роше и повела его в приемную виллы; графиня же поднялась на лестницу, в первый этаж, прошла через широкие сени и, подойдя к комнате Концепчьоны, тихо стукнула в дверь. Ответа не последовало. Дверь была не заперта, Баккара вошла. Она увидела Концепчьону, сидевшую при открытом окне и устремившую взгляд свой на бушующее море. Она была погружена в глубокую задумчивость.

Графиня, заперев двери, подошла к девице де Салландрера так тихо, что последняя ничего не слышала. Подойдя к ней, графиня положила свою руку на плечо Концепчьоны.

– Ах, это вы, графиня, я вас ждала, – проговорила она. Они обнялись и поцеловались.

– Бедная, – сказала графиня, – как вы страдаете. От последних слов графини пробудилась гордость молодой девушки. Она выпрямилась и со спокойным, холодным, почти угрожающим взглядом проговорила:

– Напротив, графиня, я думаю, как отомстить этому негодяю.

– За вас отомстят.

– Теперь, – прибавила Концепчьона, – я чувствую такое презрение к этому подлецу, что мщение кажется недостойным меня.

– Верю, – проговорила графиня, – мщение недостойно вас, но вы имеете право наказать его, и вы, вероятно, накажете его?

Девица де Салландрера вздрогнула и посмотрела на Баккара.

Графиня продолжала:

– Этого подлеца нужно наказать жестоко, его нужно удалить навсегда от общества; он похитил чужое имя, чужое состояние, он коварно умерщвлял всех тех, кто ему мешал, он подлежит человеческому правосудию.

– Отчего же вы не передаете его в суд? – сказала Концепчьона хладнокровно.

– Нет, – отвечала графиня, – это со временем, а не теперь.

– Что же вы будете теперь делать?

– Сначала надо подумать, а потом уже взяться за такое дело, как наказание этого убийцы и мошенника.

– Ах, графиня, – прошептала девица де Салландрера, – я угадала. Меня целый день сегодня не оставляла эта мысль, что надо возвратить обокраденному человеку его имя, титул и состояние, нужно, чтобы маркиз… де Шамери… освободился… с каторги…

– Да, это необходимо.

– О, я пойду к королеве, если нужно, я-даже… Графиня остановила Концепчьону и потом проговорила:

– Прежде, нежели примете от меня совет, сделайте мне одно одолжение.

– О, говорите скорей.

– Позвольте попросить сюда маркиза для того, чтобы он увиделся с вами.

Концепчьона побледнела, кровь прилила к ее сердцу… она пошатнулась. Графиня, увидав это, обняла ее обеими руками.

– Уйдемте, – прошептала девушка, увлекая графиню на террасу.

Ночь была ясна.

Графиня указала пальцем по направлению к Кадиксу.

– Глядите и слушайте, – проговорила графиня. – Вы видите там вдали движущуюся черную точку… лодку… слышите ли вы удары весел… это он…

Концепчьона в изнеможении оперлась на руку Баккара.

– Она уже его любит, – подумала графиня, – дело идет на лад.

Обе женщины, облокотясь на парапет, устремили взоры на море и молча стали следить за движением лодки… лодка приближалась. Когда уже лодка была близко, обе женщины увидели в ней двух людей, один из них греб, а другой стоял на корме лодки.

Сердце Концепчьоны стало сильно биться.

Наконец лодка подъехала к лестнице, на которой стояли Концепчьона и графиня. Тогда молодая девушка, с трудом стоявшая на ногах, увидела, что молодой человек, который был на корме, с легкостью выскочил из лодки на лестницу и поднялся наверх; это был он… точно он.

Но маркиз де Шамери не был уже в рубашке каторжника. Он был в костюме морского офицера, и понятно, видя его в этом костюме, нельзя было сомневаться, что это настоящий маркиз де Шамери. Как ни волновалась Концепчьона, но она спросила себя: «Как я могла предпочесть этому благородному и бледному молодому человеку отвратительного негодяя Рокамболя?»

Маркиз был также взволнован; он поклонился Концепчьоне и поцеловал ей руку.

Баккара отступила.

В эту минуту, без сомнения, вдохновенная мысль пробежала в уме и сердце Концепчьоны. И, взяв руку графини, она сказала ей нерешительным голосом: «Пожалуйста, пойдите к моей матери и оставьте меня наедине с маркизом де Шамери».

Вероятно, Баккара поняла, что происходило с Концепчьоной, потому что она, не возражая, пожала ей руку и ушла.

Концепчьона и маркиз остались одни, с глазу на глаз посреди безмолвной тишины. В продолжение нескольких секунд они сидели молча.

Но наконец Концепчьона, пересилив себя, посмотрела на маркиза своим печальным, кротким взором и проговорила:

– О, маркиз! Я теперь все знаю: ваше происхождение, ваше имя, и вы, конечно, знаете, что тот, который осмелился называться вашим именем…

– Я уверен, – проговорил с живостью маркиз, – что вы самая честная и благородная из женщин, но вместе с тем самая несчастная.

– О, маркиз, – отвечала гордо Концепчьона. – Тут дело идет не обо мне. Убийца, подлец, укравший ваше честное имя, встал мне на дороге, и я, легковерная, слепая, думала, что люблю его. За мою легковерность я готова выслушать, как кругом будут говорить: «Девица де Салландрера чуть не сделалась женой убийцы».

Она произнесла последние слова с неизъяснимой тоской.

– Ах! – проговорил маркиз, с трудом удерживая свое волнение. – Я понимаю вас, если я выдам себя, то это происшествие убьет вашу мать… мою сестру… Знаете что, отсрочьте вашу свадьбу с этим подлецом. Я еще некоторое время не объявлю про свое имя и состояние, и мы отделаемся от этого человека… Вы будто бы будете оплакивать его, – моя сестра, моя милая сестра будет тоже оплакивать своего мнимого брата. И тогда наша честь будет спасена, и никто не посмеет сказать, что убийца назывался моим именем и что он осмеливался просить руки дочери де Салландрера… Не оставляйте меня в каторге… помогите мне выйти… чтобы я мог увидеть хоть на один час… на одну минуту, хоть где-нибудь в толпе мою дорогую Бланш, и я буду доволен, я буду благословлять вас…

Маркиз говорил это сквозь слезы, и одна слезинка скатилась с его щеки на руку Концепчьоны, эта слеза обожгла ее.

– Господин маркиз де Шамери, – проговорила она, – я была незнающей, легковерной девушкой, но во мне течет благородная кровь, и я проведу у ног человека, протягивающего мне руку в моем несчастье, всю свою жизнь.

– Боже мой! – воскликнул маркиз, боясь понять смысл слов, сказанных Концепчьоной.

– Маркиз, вы хотите пойти еще на одну жертву, – продолжала Концепчьона, – для того чтобы спасти меня от позора, мать мою от отчаяния, может быть, жизнь вашей обожаемой сестры?

– О, с удовольствием… говорите. Концепчьона продолжала твердым голосом:

– Маркиз, хотите сделать меня вашей женой? Маркиз, вскрикнув от радости, упал на колени перед

Концепчьоной.

– О, да, – проговорила она, – потому что я чувствую, что вас люблю!

– А я, – прошептал маркиз, – я чувствую то же самое.

Почти в то же время, когда графиня Артова с Фернаном приехали в виллу, где жила Концепчьона с матерью, господин граф Вячеслав Полацкий сел в свою коляску и отправился в комендантский дворец. В этот же самый день, утром, мнимого графа посетил комендант крепости, капитан Педро С, капитан обошелся с мнимым графом с величайшим почтением и высказал ему то, что было написано им накануне в письме, то есть, что достаточно быть отрекомендованным генералом С, чтобы пользоваться всевозможными услугами капитана Педро С.

– Господин граф! – проговорил комендант, – вы бы мне сделали большое одолжение, если бы не отказались пообедать со мной сегодня.

Граф принял предложение и отправился обедать к коменданту в крепость.

Капитан вышел сам навстречу к мнимому графу. Потом он повел его в огромную залу, убранную в испанском вкусе. Это была приемная комната для гостей почетных, тут он извинился, что должен оставить графа на несколько минут, и, предложив ему английскую газету, вышел отдать приказания. Разговаривали они между собой по-английски, потому что граф будто бы не умел по-испански.

Едва капитан вышел из залы, как мнимый граф увидел вошедшего Цампу в ливрее. А так как он немало удивился, Цампа сделал ему знак, чтобы замолчал.

– Тише! – проговорил Цампа. – Мне нужно передать тебе пару слов.

И, подойдя к Рокамболю, Цампа шепнул: «Ты получил мою записку?»

– Да, ты мне велел сидеть целый день дома.

– И ты это исполнил?

– Понятно.

– В таком случае надейся.

– Что ты этим хочешь сказать!

– Мне нужно передать тебе много, но теперь некогда. Довольно, если я скажу тебе, что сегодня вечером…

– Что?

– Останется только один маркиз, и это будешь ты.

– Ты не врешь? – спросил мнимый граф дрожащим от волнения голосом.

– Не думаю. Теперь вот что. Ты скажи, что ты желаешь прокатиться ночью по морю, под предлогом… ну, да ведь найдешь какой-нибудь предлог.

– Ну, дальше.

– Капитан даст тебе лодку, своего слугу и одного из каторжников.

– Ты полагаешь?

– Я уверен. Этот каторжник будет он. – А слуга?

– Я. Тсс! Вскоре узнаешь еще кое-что, а теперь я уйду.

Цампа скрылся, и через несколько минут вошел капитан. Он извинился перед графом, что оставил его одного так надолго, и представил его своей жене.

Через несколько секунд после этого Цампа вошел в двери и торжественно пригласил господ обедать.

Мнимый граф вежливо подал руку жене коменданта и повел ее в столовую.

Никого из посторонних не было. Рокамболь обедал в обществе капитана Педро С. и его жены. Разговор шел на английском.

После обеда, когда уже стало смеркаться, капитан пригласил гостя на террасу пить кофе.

– О, что за прелестная ночь! – проговорил граф. – Ветер еще немного свеж, но через несколько недель ночные прогулки по морю будут прелестны.

– Знаете, – проговорил граф, – если б у меня была лодка, я бы с большим удовольствием поехал по морю, покурил сигару. Я мечтателен, как северный уроженец.

– Ах, я вам с удовольствием могу предложить лодку.

– Серьезно? – воскликнул Рокамболь с мнимой радостью.

– И дам вам каторжника-гребца.

– Каторжника? – спросил с беспокойством мнимый граф. – Может быть, мне нужно оставить у вас часы и бумажник?

– Не беспокойтесь, – отвечал капитан, улыбаясь, – я отпущу с вами своего лакея.

– Великолепно, – сказал граф.

Капитан позвал Цампу, сказал ему несколько слов по-испански, и через несколько минут после этого граф простился с капитаном и сошел вместе со слугой с маленькой лестницы, спускавшейся в море.

– Теперь мы можем говорить спокойно, – сказал Цампа.

– Говори, я слушаю.

– Ночь темна… мы выйдем далеко в море, и нас не будет видно.

– Не глуп ли ты? – проговорил Рокамболь. – Ведь темно!

– Но огонь оружия виден и ночью.

– Да, но мне кажется, что лучше было бы взять с собой хороший нож.

– Нет, – сказал Цампа, – нож не всегда хорошо действует. Я служу примером же!..

– Да, правда, – проговорил граф.

– С пулей всегда можно быть уверенным. Возьми мой револьвер.

Сказав это, Цампа подал Рокамболю револьвер.

Рокамболь положил его в карман.

Внизу у лестницы стояла лодка, в ней сидел человек, по-видимому, дремавший.

Цампа, вступив на первую ступеньку, сказал Рокамболю шепотом:

– Когда я тебе подам сигнал, ты пошлешь маркиза к предкам.

– Какого рода сигнал?

– Когда мы отъедем на порядочное расстояние, я скажу ему: ну, маркиз, расскажи-ка нам свою историю. Ведь ты настоящий маркиз.

– Хорошо, – сказал Рокамболь.

Цампа, прыгнув первым в лодку, начал будить довольно невежливо заснувшего.

Лежавший человек поднялся и спросил по-испански:

– Что надо?

– Это я, лакей капитана.

– Капитан зовет меня?

– Зажги фонарь и возьми весла, со мной поедет знатный польский вельможа. Он любит кататься по ночам.

Рокамболь, стоявший на лестнице, слышал весь разговор.

Он не вдруг вошел в лодку и ждал, пока человек, говоривший с Цампой, зажег фонарь, тогда Рокамболь ясно увидел лицо каторжника, которого он сейчас же узнал – это был морской офицер с брига «Чайка», его жертва с островка.

Вор никогда не встречается с обокраденным человеком без смущения. Рокамболь почувствовал, что сердце его забилось сильней и что он побледнел под слоем кирпичной краски, покрывавшей его лицо, он забыл, что он в польской одежде и в парике. Оправившись, он вошел в лодку и, сев на почетном месте, подал знак Цампе, который сел напротив него спиной к каторжнику.

Затем, обратившись к Рокамболю, он сказал тихо:

– Ты знаешь, что маркиз говорит по-английски.

– Знаю.

– Следовательно, ты можешь говорить с ним.

– Не хочу.

– Почему?

– Потому что он может узнать меня по голосу.

– Понимаю…

Цампа, взяв весла, начал помогать каторжнику грести. Поднялся ветер.

– Господин Цампа, – спросил каторжник, – можно распустить парус?

– Как знаешь.

Каторжник распустил парус, и лодка помчалась быстрее молнии.

– Куда же направить лодку? – спросил каторжник.

– Прямо в море.

– А там?

– Потом поедешь к скале, которую видно на море.

– Хорошо.

– И ты обогнешь ее.

Каторжник исполнил приказание лакея. Цампа сказал Рокамболю:

– Это довольно смешно, настоящему маркизу я говорю ты, а к тебе – с таким почетом.

Рокамболь, взяв руку Цампы, крепко сжал ее.

– Тише! – проговорил он шепотом.

Настоящий маркиз, которому несколько часов назад Концепчьона предложила свою руку и который снова нарядился в рубашку каторжника, управлял лодкой, и, казалось, только этим и был занят.

Лодка, подгоняемая ветром, вошла в быстрое течение и проезжала около виллы, в которой жила Концепчьона с матерью; в эту самую минуту Цампа спросил громко:

– Маркиз, ты знаешь – чей это дом?

– Это его преосвященства, – отвечал тот.

– В нем живет невеста твоего двойника – маркиза. Цампа, обернувшись к Рокамболю, сказал ему: «Не зевай».

Лодка поехала дальше. Белые стены виллы исчезли, и лодка заехала за скалу, так что ее не стало видно из порта.

Стоявший на лодке маркиз де Шамери был весь освещен светом фонаря, а мнимый маркиз и Цампа сидели в темноте.

– Как же, разве у тебя нет двойника? – проговорил Цампа.

– Никогда и не было.

– Стало быть, маркиз де Шамери…

– Я.

– Ну, а тот, который в Париже.

– Тот плут, обманщик.

Рокамболь, заслонив себя Цампой, вынул из кармана револьвер, который дал ему португалец, и затем, прицелившись, выстрелил. При звуке выстрела Рокамболь увидал, как человек, в которого он выстрелил, вскочил, выпрямился во весь рост, вытянул руки, затем, схватившись обеими руками за грудь, простонал от страшной боли и закричал: «Убийца! Убийца!..»

Рокамболь продолжал стрелять из своего оружия, послышалось еще три выстрела… и маркиз де Шамери, испустив последний крик, хотел броситься на Рокамболя, но силы его оставили, и он опрокинулся навзничь и свалился в море. Над его головой пронеслась волна и поглотила его.

– Вот теперь ты настоящий маркиз де Шамери и тебе никто не мешает, – сказал португалец, подбежав к рулю для того, чтобы повернуть его, а затем опять сел на место.

Рокамболь, волнуемый чувством радости, наклонился через борт лодки, чтобы посмотреть на море.

При свете фонаря ученик сэра Вильямса удостоверился, что маркиз не появился больше на поверхности воды.

– Ну, теперь возьми руль и правь к берегу, – сказал Цампа, отдавая руль Рокамболю.

– К Кадиксу?

– Конечно.

– А как мы объясним исчезновение каторжника?

– Очень просто: я скажу капитану, что ты убил его.

– Ты с ума сошел!

– Ничуть. Капитан будет тебе за это очень благодарен. Рокамболь пожал лишь плечами.

– Теперь господин герцог де Шамери-Салландрера, – с важностью проговорил Цампа, – я должен тебе кое-что сообщить.

– Слушаю, – сказал Рокамболь.

– Во-первых, графиня Артова уехала сегодня вечером в Париж к умирающему мужу, следовательно, тебе нечего ее бояться.

– А Концепчьона?

– Концепчьона не видела портрета, а графиня уезжает в полной уверенности, что девушке уже все известно относительно тебя.

– Как же это ты устроил?

– Графиня Артова боялась вдруг разочаровать твою невесту. Она представила ей маркиза…

– Что ты говоришь? – вскричал Рокамболь в испуге.

– Успокойся, – отвечал Цампа, улыбнувшись, – маркиз рассказал ей свою историю, но не сказал своего имени. Мне было поручено отнести портрет Концепчьоне и указать ей выписанное внизу имя живописца, год, число и название замка, где он был писан. Все это должно было ясно доказать, что ты отчаянный мошенник. Но вместо того, чтобы отнести этот портрет на виллу, я отдал его тебе сегодня поутру.

– И Концепчьона не догадывается, кто этот человек?

– Она ничего не знает. Я пошел в город под предлогом – засвидетельствовать почтение своим прежним господам и просить барышню принять меня в услужение. Она сказала мне, чтоб через несколько дней я обратился к тебе, так как все уже готово к свадьбе.

– Она сказала тебе это? – спросил Рокамболь, встрепенувшись от радости.

– Да, граф Вячеслав Полацкий, – отвечал Цампа, улыбнувшись. – Кроме того, она поручила мне отнести на почту письмо.

– Ко мне?

– Конечно.

Цампа вынул из кармана письмо и передал его Рокамболю.

– Как ты смел его распечатать? – вскричал яростно Рокамболь и выхватил револьвер.

– Не торопись, – спокойно проговорил Цампа, – потому что без меня ты должен будешь отказаться от грандства, от девицы Концепчьоны, от маркизства и еще много от чего. Не забудь, что у меня есть талисман в виде лоскутка бумаги, который я вчера вечером отдал на сохранение нотариусу.

– Возьми руль, – проговорил Рокамболь, пряча пистолет, – и дай мне прочесть письмо моей возлюбленной.

Письмо Концепчьоны было следующего содержания:

«Мой друг!

Завтра утром я и моя мать выезжаем из Кадикса.

Королева, уезжая отсюда, сказала мне: «Прощайте, маркиза, надеюсь увидеть вас через две недели в Мадриде вместе с вашим супругом. Уезжайте из Кадикса, мое дитя. Вы должны венчаться в замке Салландрера – этого требует ваш траур».

Вот почему мы уезжаем, мой друг, и ждем вас в замке Салландрера. Нас будет венчать архиепископ – мой дядя.

Я должна была рассказать ему историю нашей любви. Он бранил меня за слишком вольное обращение с вами и сказал:

«Вы зашли уже так далеко, дитя мое, что не должны более видеться с вашим женихом до самой свадьбы».

К тому же он не хочет допустить другого обряда венчания, кроме древнеиспанского: т. е. невеста входит в церковь через одну дверь, а жених – через другую, и они встречаются у самого алтаря.

Следовательно, друг мой, спешите с приездом в замок Салландрера. Я жду вас через неделю. Наша свадьба должна совершиться четырнадцатого числа, так как, по разным преданиям, это число считается самым счастливым в нашем семействе.

Если вы приедете тринадцатого, то не входите в замок. Остановитесь под горой, в доме лесовщика, которому уже отдано приказание о приеме вас.

Прощайте, друг мой. Перенесите терпеливо этот своеобразный испанский обычай, утешаясь мыслью, что вскоре между нами будет только Бог и любовь.

Ваша Концепчьона».

Спустя несколько минут после того, как Рокамболь прочел письмо, лодка подплыла к порту. Цампа причалил к лестнице, которая вела на террасу дворца, занимаемого комендантом, который в это время прогуливался по этой террасе.

– Что же ты намерен делать? – шепнул Рокамболь на ухо Цампе.

– Будь покоен. На этот раз предоставь мне действовать.

Цампа поднялся по лестнице прежде Рокамболя.

– Как, – сказал капитан по-испански, – ты уже приехал?

– Да, капитан.

– Где же каторжник? – спросил Педро С, видя в лодке только одного графа.

– Он умер.

– Что?

– Его убил граф.

– Ты шутишь?

– Нисколько. Маркиз хотел убежать: он бросил руль, выпрыгнул в море и пустился вплавь. Но граф распорядился с ним по-польски.

– Что?

– Он выстрелил в него из револьвера так, что маркиз нырнул и больше не показался на поверхности.

– Ах, господин граф, – воскликнул капитан по-английски. – Вы сделали похвальное дело, убив каторжника, решившего убежать.

– Я исполнил свой долг, капитан, – отвечал скромно Рокамболь.

На другой день Цампа подал Рокамболю номер мадридской газеты, в которой граф Вячеслав Полацкий прочел историю, рассказанную накануне Цампой капитану дону Педро С.

– Вот как пишут историю! – проговорил Рокамболь, расхохотавшись.

Спустя пять дней в гостиницу «Три мага», в комнату графа Вячеслава Полацкого, вошел Цампа.

– Ну, – сказал португалец, – нам пора в дорогу.

– Наконец-то, – сказал Рокамболь.

– Замок де Салландрера неблизко отсюда, – продолжал Цампа.

– Знаю.

Граф Полацкий простился с капитаном Педро С. под предлогом, что получил письмо, вызывающее его в Польшу по чрезвычайно важным делам.

В десять часов утра он сел в свою дорожную карету, запряженную четырьмя сильными мулами.

Польский вельможа выехал из Кадикса с большим шумом, в сопровождении своих четырех лакеев.

Проехав две мили, он остановился на первой станции, в гостинице.

Здесь вошел к нему человек, одетый в платье простого мещанина, – это был Цампа.

Через несколько минут он сидел уже вместе с Рокамболем в карете, которая помчалась с быстротою молнии и через тридцать шесть часов доехала до Барселоны, от которой замок Салландрера находился в пятнадцати милях.

– Послушай-ка, друг, – сказал Цампа, – нам необходимо здесь переночевать для того, чтобы переодеться.

– Натурально, – сказал Рокамболь.

Граф Полацкий остановился в гостинице «Лев» и велел подать ужин к себе в комнату.

После ужина Цампа вышел и, возвратившись через час, сказал:

– Все готово, дружище. Теперь тебе остается сделать только одно, а именно: преобразиться снова в маркиза де Шамери.

Через четверть часа польский вельможа, которому можно было дать на вид лет пятьдесят, превратился в молодого человека со свежим румяным лицом, с белокурыми волосами, тридцати лет – в того, кто был известен в Париже под именем маркиза де Шамери.

– Каким же образом мы выйдем отсюда? – спросил Рокамболь, оканчивая свой туалет.

– Очень просто – через двор: тебя никто не узнает. Действительно, Рокамболь и Цампа прошли через двор, не обратив на себя ничьего внимания, и вышли на улицу.

Они прошли пешком через всю Барселону и вышли к Помпелужским воротам.

Здесь Цампа заблаговременно приготовил лошадей, у гостиницы «Инфант».

– Вот что, дружище, – сказал португалец, – нам следует выпить на дорогу бутылочку астурийского; нам ведь придется ехать по холоду до самого рассвета.

– Что ж, пожалуй. Но скажи мне одно: как ты объяснишь свой приезд со мной в замок Салландрера?

– Это уж мое дело. Будь покоен.

Цампа велел подать в отдельную комнату две бутылки астурийского вина и уселся на диване вместе с Рокамболем.

Португалец выпил залпом два стакана, отчего лицо его немного покраснело.

– Мне кажется, – сказал Рокамболь, – что ты уже опьянел.

– Да, но когда я пьян, я бываю необыкновенно весел, так что люблю всех.

Выпив еще два стакана, Цампа стал путаться в словах и совершенно, как говорится, раскис.

– Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, – подумал Рокамболь. – Теперь время все у него разузнать.

– Честное слово, – пробормотал Цампа, – ты нравишься мне, господин герцог.

– Благодарю, – отвечал мнимый маркиз, улыбаясь.

– И я уверяю тебя, что, когда ты обвенчаешься с Концепчьоной, моя радость будет невыразима.

– Так что ты можешь считаться моим другом?

– На жизнь и на смерть!

– И ты докажешь мне это на деле?

– Во всякое время.

– Сомневаюсь в этом…

– Понимаю… ты намекаешь о бумаге…

– Ты не ошибся, – сказал Рокамболь.

– Неужели эта бумага тебя беспокоит?

– Гм… отчасти – да. Если бы она не существовала, я сделал бы для тебя все, что обещал.

– И ты не врешь?

– Честное слово Рокамболя.

Цампа расхохотался.

– Неужели ты думаешь, что я в состоянии употребить ее во зло?

– О, нет… Но ведь мы только люди… ты можешь умереть скоропостижно. Нотариус, которому ты отдал ее…

– Неужели ты поверил этому? – спросил Цампа, захохотав.

– Чему? – спросил Рокамболь, удивляясь.

– Тому, что я отдал эту бумагу нотариусу на сохранение.

– Конечно, я поверил.

– Ну, так очень глупо сделал, потому что она преспокойным образом лежит у меня в кармане.

При этом Цампа вынул из кармана бумагу, развернул ее и положил перед Рокамболем, который сразу узнал ужасное объявление, которым он собственноручно признает себя Рокамболем, а не маркизом де Шамери.

– Вот, – сказал Цампа, – смотри, как я дорожу этой бумагой.

Он приблизил ее к свечке и зажег.

– Друг мой! – воскликнул Рокамболь, обнимая португальца.

– Однако, – пробормотал Цампа, – надо выйти на воздух… немного освежиться, я совсем ослаб.

Они прошли немного по двору и затем пошли в конюшню. Лошади были уже оседланы.

– Вот посмотри-ка, – сказал Цампа, указывая на кобуры у седла. – Я положил тебе пистолеты, так как дорога, по которой мы поедем, не совсем безопасна.

– Благодарю, друг мой, – сказал Рокамболь, зловеще улыбнувшись.

Спустя несколько минут они уже выезжали из города и повернули направо, на проселочную дорогу.

– Вот, – сказал Цампа, – дорога в замок Салландрера.

При этом он указал на горную цепь, видневшуюся вдали.

Ударив хлыстом свою лошадь, он продолжал:

– Нам придется ехать через глубокие ущелья, по краям бездонных пропастей, между которыми есть одна, называемая пропастью Вероломного рыцаря, в которой положительно не видно дна.

– Где же эта пропасть?

– Мы будем около нее через час.

– Почему же ее называют пропастью Вероломного рыцаря?

– Это легенда. Если хочешь, я тебе ее расскажу.

– Пожалуй, – сказал Рокамболь, желая чем-нибудь убить время.

Цампа рассказал Рокамболю длинную легенду о вероломном рыцаре.

– Твоя легенда интересна, – проговорил Рокамболь, когда веселый португалец окончил свой рассказ, – но я не верю ей.

– И я также. Я верю только в существование пропасти, в которой, если бросить туда камень, не слышно стука от его падения.

– В самом деле?

– Четыре года тому назад мы ездили на охоту из замка Салландрера – покойный герцог, дон Хозе и я. Волк, преследуемый собаками, вбежал в долину и пустился по дороге, ведущей к трещине. Герцог пустил в него пулю, и он покатился в пропасть. Это случилось среди белого дня. Напрасно мы нагибались и смотрели в пропасть: она была темна так, что мы не увидели ее дна.

– А как велика ширина этой пропасти? – спросил Рокамболь.

– Всадник с лошадью может смело туда провалиться. Рассказав легенду и сообщив все эти сведения, Цампа погрузился в молчание.

Всадники ехали мелкой рысью около получаса и таким образом подъехали к долине, посреди которой находилась описанная Цампой пропасть.

Луна скрылась за тучами; ночь сделалась темна, так что едва можно было разглядеть дорогу.

– Вот, – сказал Цампа, указывая рукой налево, – вот пропасть Вероломного рыцаря.

Рокамболь взглянул.

– Темно, – сказал он, – я ничего не вижу.

– Подожди, сейчас увидишь.

Цампа слез с лошади, взял большой камень и бросил его вниз. Рокамболь услышал, как затрещали кусты… но и только; он не услыхал стука от его падения.

– Ого, – сказал он. – Пропасть глубока.

Цампа взял обеими руками еще больший камень и приподнял его над головой.

В это время Рокамболь выхватил из кобуры пистолет, прицелился и выстрелил.

Цампа страшно закричал, и камень выпал у него из рук.

Рокамболь увидел, как он зашатался на краю пропасти, потом он услышал его отчаянный крик, и затем Цампа исчез из виду.

На рассвете маркиз де Шамери, единственный человек, называющийся этим именем, приехал в деревеньку близ замка Салландрера.

– Послушай, моя милая, – обратился он по-испански к старухе, попавшейся ему навстречу. – Как называется эта деревня?

– Корта, сеньор.

– Корта? Это почтовая станция?

– Точно так.

– А! – сказал Рокамболь. – Не здесь ли убили почтмейстера?

– Да, сеньор.

– Кто же его убил?

– Наверное никто не знает, но полагают, что – путешественник, проехавший ночью в карете.

Рокамболь подъехал к харчевне, вошел в нее и велел подать себе позавтракать. Затем он лег спать и проспал до пяти часов утра.

Незадолго перед заходом солнца он снова отправился в путь с проводником. В девять часов вечера мнимый маркиз де Шамери въехал в узкую долину, в конце которой возвышался старый замок Салландрера.

Согласно инструкциям Концепчьоны, он постучался в двери павильона лесовщика.

Лесовщик отворил ему дверь и поклонился ему до самой земли.

– Хотя я никогда не видал вашей милости, – проговорил старик, – но знаю, кто вы. Вы изволили приехать венчаться.

– Может быть, – сказал Рокамболь, улыбаясь.

– Потрудитесь пройти в отведенную для вас комнату. Рокамболь пошел за лесовщиком внутрь павильона, говоря про себя:

– Будущая ночь в замке Салландрера будет для меня гораздо приятнее.

Ему подали ужин, и он увидел на столе бутылки с вином, присланные, конечно, нарочно для него из замка Салландрера.

– Бедный Цампа, – пробормотал он, садясь за стол, – он любил попить и в настоящее время, должно быть, завидует мне с того света.

За ужином Рокамболь выпил довольно много вина, так что голова его отяжелела, и он встал из-за стола, шатаясь.

Лесовщик провел его в первый этаж павильона, в отведенную для него хорошенькую спальню. Роскошная обстановка и удобство этой комнатки очень приятно подействовали на Рокамболя.

– Обо всем этом заботилась Концепчьона, – подумал он. – Я узнаю в этой роскоши вкус моей возлюбленной.

Мнимый маркиз де Шамери улегся в постель и вскоре заснул крепким, безмятежным сном.

Во сне он видел себя испанским грандом, посланником, герцогом де Салландрера, миллионером, ослепляющим Бразилию своей приятной наружностью и счастьем.

Выпитое им вино заставило бы его проспать чрезвычайно долго, если бы старик-лесовщик не разбудил его около восьми часов утра.

– Прошу вашу милость извинить меня за дерзость, – сказал он, – но теперь уже восемь часов, и ваша милость может опоздать.

– Что? – спросил будущий герцог, не придя еще в полное сознание.

– Венчание назначено на девять часов. Рокамболь быстро выпрыгнул из постели и проговорил:

– Ах, черт возьми! Если бы Концепчьона знала о том, что я спал так крепко в ожидании Этой торжественной минуты, я бы много потерял в ее мнении.

– Позвольте, господин маркиз, сообщить вам некоторые подробности брачной церемонии.

– Говорите.

– По желанию архиепископа ваша милость будет венчаться при соблюдении средневековых обычаев.

– Ну-ка, расскажи – как это?

– При вашем венчании будут присутствовать монахи.

– Монахи с длинными бородами?

– Точно так.

– В больших капюшонах?

– Да.

– Еще что?

– Они заберут вашу милость.

– Ну?

– И вы будете принадлежать им.

– До которых пор?

– До конца церемонии.

– И все тут?

– Монахи пришли.

– Сюда?

– Да.

– Они поведут вашу милость в церковь. Павильон, в котором он ночевал, находился под горою, наверху которой стоял замок Салландрера, старинное здание с остроконечными башнями, зубчатыми колокольнями и толстыми стенами, поросшими мхом. Дикий и величественный вид этого замка наполнял душу неопределенной тоской.

– Честное слово, – подумал Рокамболь, – эта свадьба походит на похороны.

Лесовщик продолжал.

– Его преосвященство архиепископ гренадский немного помешан. Он желает, чтобы ваша свадьба с девицей Концепчьоной походила в точности на свадьбу Кунегунды де Салландрера, вышедшей замуж в 1471 году, в царствование Фердинанда Католического…

– А каким образом совершилась эта свадьба? – спросил заинтересованный Рокамболь.

– На этом месте, где мы теперь находимся, стояла часовня Богоматери.

– Хорошо.

– Маркиз де Вельгас, жених Кунегунды, приехал сюда так, как и ваша милость, т. е. накануне свадьбы, и провел ночь в посте и молитве.

– А потом?

– Потом пришли четыре монаха, покрытые капюшонами, и завязали ему глаза. Здесь надели на него подвенечную одежду.

– Какая это одежда?

– Шерстяная рубашка и сверх нее монашеская ряса.

– Однако, – прервал Рокамболь, – архиепископ положительно сумасшедший человек.

– Я того же мнения и думаю, что девица Концепчьона думает то же самое… Ах да, кстати, у меня есть к вашей милости письмо.

– От Концепчьоны?

– Да.

– Давай его скорей.

Старик вынул из кармана письмо, от которого распространился легкий аромат. Рокамболь схватил его и поспешно разорвал конверт.

Письмо состояло из двух строчек. «Мой друг!

Потерпите! Через несколько минут маркиз де Шамери сделается супругом девицы де Салландрера».

– Итак, мне завяжут глаза?

– Да.

– И как же меня поведут в церковь?

– Через подземный ход, соединяющий церковь с часовней Богоматери.

– И венчать меня будут с завязанными глазами?

– О, нет, повязку с вас снимут в часовне.

В это время послышался легкий стук в дверь.

– Это монахи, – сказал лесовщик и пошел отворять дверь.

При виде четырех человек, одетых во все белое и с закрытыми лицами, Рокамболь невольно отступил назад.

Лесовщик поклонился мнимому маркизу де Шамери и поспешно вышел.

– Брат, готов ли ты? – проговорил один монах по-испански.

– Черт возьми! – пробормотал Рокамболь. – Мне кажется, что меня хотят посвящать в франкмасоны.

Он отвечал, улыбаясь:

– Да, я готов.

Один из монахов взял кусок белой шерстяной материи и завязал им глаза Рокамболю.

Затем монахи запели по-латыни панихиду по усопшему.

Рокамболь сильно вздрогнул. Один из монахов снял с него платье и надел шерстяную рубашку; другой сверху накинул платье – потяжелее первого. Рокамболь подумал, что это, должно быть, та монашеская ряса, о которой говорил ему лесовщик.

Затем его взяли под руки и повели с хоровым погребальным пением.

Сперва Рокамболь почувствовал, что его повели вниз по лестнице, потом – по ровному месту, наконец – опять вниз. Здесь на него пахнул сырой воздух, и он догадался, что находится в подземелье, о котором также говорил лесовщик.

После этого его повели вверх по лестнице, и это восхождение продолжалось более часа. Вдруг холодный и сырой воздух сменился теплым, и Рокамболя повели опять по ровному месту. Вскоре он услышал стук отпирающейся и запирающейся двери и затем почувствовал под ногами каменный пол.

– Снимите повязку, – сказал ему монах.

Мнимый маркиз де Шамери, конечно, не заставил повторять это приказание.

Похоронное пение и эта мрачная таинственность стали, наконец, пугать его. Вследствие этого он сорвал повязку с некоторой поспешностью и бросил вокруг себя свирепый и лихорадочный взгляд человека, который долгое время не видел света.

Он увидел себя в какой-то нише, имевшей не более шести квадратных метров. Перед ним стоял аналой, налево между двумя колоннами висела большая картина, изображающая венчание девицы Кунегунды де Салландрера с могущественным и знатным доном Алонто д'Альвимаром, маркизом де Вельгасом в церкви замка Салландрера, – так было сказано в легенде, написанной внизу картины. Направо, точно так же между двумя колоннами, он увидел другую картину. Она изображала страшную сцену, по-видимому, взятую из мрачных летописей инквизиции. Тут была изображена казнь со всеми потрясающими ужасами пытки, изобретенными в средние века.

Рокамболь, волнуемый страхом и каким-то мрачным предчувствием, отвернулся от этой второй картины и не хотел прочитать того, что было написано на ней внизу.

Он повернулся назад. Три монаха уже исчезли. Позади него молча стоял лишь один.

Вдруг послышался шум; картина, изображавшая страшную пытку, поднялась кверху на незаметных блоках, и изумленному Рокамболю представилось странное зрелище.

За поднявшейся картиной находилась другая келья, похожая на ту, в которой стоял жених. Посреди этой кельи три монаха разжигали жаровню, на которой краснело железное кольцо. Около жаровни находилась наковальня, на которой трепетавший от страха Рокамболь увидел клещи и молот.

Все это промелькнуло перед ним как сновидение.

Картина снова опустилась; монахи и жаровня исчезли.

Но в это время поднялась другая картина, изображавшая бракосочетание, и жених увидел позади ее часовню, освещенную множеством свечей. У алтаря стоял священник, ожидавший, по-видимому, обрученных. Рокамболь затрепетал от надежды.

Вскоре в глубине часовни отворилась дверь.

Сердце Рокамболя сильно забилось. Явилась женщина в белом платье; ее вела другая женщина, одетая в черном… Рокамболь узнал Концепчьону. Но в то время, как она подходила к алтарю, картина вдруг опустилась.

Монах поднял свой капюшон. Рокамболь вскрикнул и отступил в ужасе назад.

Монах, снявший капюшон, монах, на которого Рокамболь смотрел, как одуревший, был не настоящий монах.

Это был Цампа! Цампа, который на глазах ложного маркиза де Шамери незадолго перед тем поднял кверху руки, закружился, как человек, пораженный насмерть, и исчез в пропасти, называемой ущельем Вероломного рыцаря; Цампа, которого за пять минут перед тем Рокамболь считал умершим с такой уверенностью, что для подтверждения своего убеждения готов был бы заложить огромное состояние своей невесты, девицы де Салландрера. В продолжение десяти минут воспитанник сэра Вильямса стоял, не трогаясь с места, с открытым ртом, волосы его встали дыбом, он устремил испуганный взгляд на человека, который, как казалось Рокамболю, вышел из могилы. Потом он сразу попятился назад, обернулся и стал искать выход, через который можно было бы убежать. Но все вокруг было заперто, а Цампа разразился насмешливым и страшным хохотом.

– Итак, мой господин, – сказал Цампа, – что ты думаешь? Хорошо ли я сыграл роль, а?

Рокамболь все еще продолжал смотреть на Цампу, и зубы его все еще щелкали от ужаса.

– Бедняжка, – проговорил португалец, – ты полагал, что я был пьян в стельку, а? Ты думал, что я расписку нарочно сжег для того, чтобы тебе понравиться… Ха-ха-ха!

Хриплый смех его принудил Рокамболя затрепетать от страха и сделаться неподвижным, как статуя.

Португалец продолжал:

– Как я замечаю, дружище, в тебе душа не настоящего разбойника, а обыкновенного жулика; ты не убийца, а вор; ты не бережешь тех, кто тебе помогает, а убиваешь их! В первый раз, когда мы были в Париже, ты хотел отделаться от меня и проткнул меня сзади, как трус! Ты думал, глупец, что такой человек, как я, человек, родившийся под знойным солнцем, человек с белыми зубами и оливковым цветом кожи, будет пренебрегать мрачным и страшным божеством, называемым мщением?

Цампа остановился и начал хохотать, потом он продолжал:

– Когда ты увидел, что находишься в моей власти, ты дал мне денег; а так как я их взял, ты подумал про себя: «Вот дурак, которого я два раза поймал на одну и ту же удочку!» Но ты жестоко ошибся. Если бы я владел обеими Индиями и испанской короной, я отдал бы все, если бы понадобилось, чтобы отомстить врагу. Понимаешь ли?

Цампа судорожно хохотал, а у Рокамболя дрожали все члены.

Цампа продолжал:

– Ну как тебе понравилась сочиненная мною сказочка о бездонной пропасти, которая имеет в действительности только несколько футов глубины? Как ты полагаешь: хорошо я сыграл роль простреленного человека? Настоящие пули-то я ведь заранее вынул из твоих пистолетов. Я закружился, закричал и упал на кучу сена, которую нарочно положили туда, чтобы заглушить звук моего падения.

Португалец продолжал хохотать, а Рокамболь побледнел как смерть. Однако ученик сэра Вильямса проявил сверхъестественное усилие, открыл рот, протянул руку и проговорил:

– Потише, не так громко… Я дам все, что ты потребуешь от меня… Желаешь все мое состояние?

– Что?

– Тише, ради Бога, тише!

– Ага, ты боишься, чтоб не услышали?

– Молчи же, несчастный, она услышит тебя…

– Кто она?

– Концепчьона, моя невеста… та, которая так долго ждет меня…

Цампа пожал плечами.

– Перестань, – сказал он, – ты в самом деле думаешь, что она ждет тебя?

– Да, – продолжал Рокамболь, на лице которого выступил холодный пот.

– Серьезно?

– Ведь она там, за этой картиной у алтаря?

– Ах, да, это правда, – сказал Цампа с добродушием. – Я совершенно забыл, что ты сейчас женишься и что ты надел брачную одежду, знаешь… ту, в которую архиепископ гренадский велел тебя нарядить.

Португалец стащил с него монашескую одежду. В эту минуту мнимый маркиз страшно вскрикнул: надетая на нем рубашка была красного цвета. Это была одежда каторжника!

Цампа приблизился к картине, изображавшей свадьбу, и нажал пружину. Полотно вторично поднялось вверх. Но на этот раз церковь была наполнена народом. У алтаря, на коленях, стоял молодой человек, держа руку Концепчьоны, священник шел соединить их. Рокамболь узнал этого человека. Это был маркиз де Шамери – настоящий, тот, который, по мнению Рокамболя, сделался добычей рыб.

Португалец опустил картину.

– Не будем мешать церемонии, – проговорил он. Рокамболь чуть не упал.

Цампа опять заговорил, смеясь:

– Понимаешь, дружище, что в конце пьесы всегда все объясняется; я узнал это в мелодрамах, которые видел в Париже, в разных театрах. Мы уже кончаем пьесу, и я поведу тебя теперь за кулисы. Маркиз де Шамери – не ты, а другой, настоящий, который женился на Концепчьоне, – не был убит, как и я.

Я вынул боевые заряды из твоего револьвера точно так же, как и вынул пули из своих пистолетов. Он упал в море так же, как и я в пропасть, вскрикнув. Это было у нас условлено. Я притворился мертвым, лежа на траве, а он выплыл на берег. Ты знаешь, что ночь была темна… Маркиз де Шамери преспокойно приплыл на берег, где жила Концепчьона. Гм, ты знаешь, что девица такого происхождения, как Концепчьона, узнав, что она чуть не вышла замуж за такого мошенника, убийцу, как ты, должна была сделаться женщиной, жаждущей мщения. Уверяю тебя, – прибавил португалец, смеясь, – что она с удовольствием написала письмецо, чтобы поймать тебя в ловушку.

Последние слова ясно доказали Рокамболю, что он погиб…

Он понял, что он не только должен потерять Концепчьону, наследство де Салландрера, свой титул и свое ложное имя, но и возможность спастись от врагов.

Он стал чувствовать страх, какого никогда не чувствовал; ноги его подкосились, зубы защелкали, и он произнес: «Пощади», – как это случилось прежде в павильоне на берегу Марны в присутствии графа Артова и Баккара. Но Цампа, пожав плечами, надавил на другую пружину, находившуюся под картиной, изображавшей инквизицию. Монахи продолжали раздувать жаровню. Они были уже без ряс, и обезумевший Рокамболь узнал в них палача и двух его помощников.

Позади них стояло четвертое лицо; при виде его он вспомнил стих Данте, написанный на дверях ада: «Оставь надежду навсегда».

Это четвертое лицо была женщина – женщина, одетая в черное, как судья; это была та женщина, которая уже наказала сэра Вильямса на корабле «Фаулер». Это была Баккара!

Убийцы иногда падают в обморок на скамьях гласного судьи, но они часто повинуются в час их казни чувству принужденной храбрости, заменяющей настоящую и дающей им силу хорошо умереть, как они говорят.

Рокамболь предался припадку этой притворной энергии, поднял голову, отступил на шаг назад, измерил графиню Артову взглядом и сказал ей с насмешкой:

– Ах! Я знал, что вы помогали этому человеку… у него не хватило бы духу скрутить меня.

– Рокамболь, – отвечала Баккара медленно, – не смейтесь, не богохульствуйте… Час наказания настал для вас!

– А-а! Если так, – сказал он, произнося ругательства и богохульства, – я не боюсь вас… я смеюсь над вами… мне все равно, можете убить меня, я все-таки был маркизом де Шамери! Дочь герцога любила меня! Виконтесса называла меня братом… и, – прибавил он со злобным смехом, – я заставил весь Париж признать вас падшей женщиной – вас, графиню Артову, ангела раскаяния, как называли вас… Через меня муж ваш с ума сошел… Теперь можете убить меня, я заранее отомстил за свою смерть…

Он угрожал графине взглядом и движениями, казалось, что душа сэра Вильямса перешла в него. Но Баккара отвечала хладнокровно:

– Вы ошибаетесь, вас не будут убивать… Рокамболь, пожав плечами, проговорил с насмешкой:

– Чем же, например, вы хотите наказать меня?

– Посмотрите на вашу одежду, – сказала медленно Баккара, – это одежда каторжника… Посмотрите на кольцо, которое краснеет в жаровне, в него закуют сейчас вашу ногу. Смерть для вас – не наказание. Жизнь в каторге, хороший кнут, позорная зеленая шапка – вот наказание для вас… для вас, хваставшего любовницами, лошадьми, для вас, носившего имя маркиза и блиставшего в парижском свете…

Сказав эти последние слова, графиня Артова подала знак; перила, разделявшие обе кельи, упали, и все три палача схватили Рокамболя, который стал кричать и отбиваться. Но его схватили сильными руками за горло, между тем как другие руки держали его неподвижным, вытянув ноги над наковальней. Тогда один из палачей взял с огня кольцо и, положив его в воду, заковал в него, пока оно еще дымилось, ногу нового каторжника.

– Рокамболь, – проговорила тогда Баккара, – из-за вас был в каторге настоящий маркиз де Шамери, – справедливость требует, чтобы вы заняли его место, между тем как он займет в свете то, которое вы украли у него…

– О! – проговорил осужденный. – Я буду жаловаться правосудию, я прибегну к законному правосудию… Я буду кричать, сколько сил будет… Пусть приговорят меня к наказанию, но я потребую суда…

– Вы ошибаетесь, – проговорила Баккара, – приговор над вами совершен законным порядком и был подписан в высшей инстанции. Разница вся в том, что он приведен в исполнение не публично. Это потому, что не хотели нанести бесчестие двум благородным семействам. Да и еще необходимо, чтобы на галерах находился человек, выдающий себя за маркиза де Шамери. Вы поняли меня теперь?

– Нет, – закричал Рокамболь, – настоящий маркиз не похож на меня настолько, чтоб его каторжные товарищи могли меня принять за него.

– Позвольте, я докончу…

– О, я не слушаю, сам сатана…

– Выслушайте, Рокамболь, – проговорила медленно Баккара, – случается, что каторжники, стараясь возвратиться на свободу и изгладить навсегда следы прошедшего, обезображивают себя…

Тут Рокамболь, поняв все, страшно вскрикнул, но палач схватил его опять за горло и сильно сдавил его; потом в то время, как его держали неподвижно, палач вылил в чашку жидкость, помочил в ней тряпку и приложил к лицу Рокамболя… Он стал биться от страшной боли, стараясь высвободить себя, и кричал…

Все это произошло скоро.

Тряпку приложили так, что она закрывала только нижнюю часть лица, потом, когда ее сняли, услужливый Цампа поднес зеркало к его глазам, оставленным неповрежденными. Рокамболь испустил крик…

Его обезобразили купоросным маслом, и его лицо сделалось ужасно.

В это самое время раздался звук колоколов в часовне старого замка де Салландрера, и настоящий маркиз де Шамери сошел с лестницы старинной церкви, держа под руку свою молодую жену, девицу Концепчьону де Салландрера.

Через пять дней после этого виконт Фабьен д'Асмолль находился в комнате своей молодой супруги, прекрасной Бланш де Шамери, которую Рокамболь так долго называл своей сестрой.

Бланш лежала еще в постели. Муж ее сидел в большом кресле и, держа ее ручку, говорил:

– Милая Бланш, ты, право, помешалась на твоих воображаемых опасениях.

– Ах, – проговорила виконтесса, – вот уже скоро три недели, милый мой, как наш дорогой Фридерик уехал от нас…

– Ну, что же?

– И с тех пор о нем ничего не слышно.

– Это все, моя милая, оттого, что он занят своей свадьбой.

– До такой степени, что он нас забыл? Ах, Фабьен, Фабьен! – произнесла Бланш с упреком.

– Милая Бланш, – сказал виконт, улыбаясь, – не забыла ли ты нашу свадьбу?

– Неблагодарный, он еще спрашивает!..

– Ну как же ты думаешь, было ли мне какое-нибудь дело до всех остальных, когда мы были близки к нашему счастью?

– Ты не имел сестры.

– А если бы и была, я, может быть, забыл о ней на время.

Фабьен поцеловал маленькую ручку своей супруги и посмотрел на нее с любовью.

Вошла служанка и подала письмо, штемпель которого обрадовал виконтессу.

– Письмо от Альберта, – проговорила она. Взяв письмо, она распечатала его.

– Боже мой! – сказала Бланш. – Это не его почерк.

– Нет, но это почерк Концепчьоны, – сказал д'Асмолль.

Он взял письмо из рук Бланш и начал читать вслух:

«Дорогая моя сестра Бланш!

В то время, как я пишу вам, он тут, возле меня».

Виконт остановился и посмотрел на свою жену.

– Ах! – прошептала она. – Ты был прав, я была помешана.

Виконт опять начал читать.

«Он тут, подле меня, и мы в Мадриде.

Милая моя Бланш! Сколько новостей мне нужно сообщить тебе! Право, не знаю, с чего начать. Но прежде всего скажу: он – мой муж, и я люблю его. Уже два дня, как мы обвенчаны. Нас венчал мой дядя, архиепископ гренадский, в часовне замка де Салландрера в присутствии матери моей и слуг наших.

У дверей часовни ждала нас дорожная карета. В этой карете сидел адъютант ее Величества. Я уехала с ним и с мамашею в Мадрид, куда мы приехали вчера вечером.

Я сама представила Альберта королеве.

Королева встретила его следующими словами:

«Господин герцог де Шамери-Салландрера! Я подписала ваш патент сегодня утром на титулы и грандство покойного герцога де Салландрера, моего любимого подданного, о смерти которого я ужасно сожалею».

Альберт поклонился. Королева продолжала: «Господин герцог! Я хотела вам дать дипломатическую должность в Бразилии, но мне сказали, что климат Бразилии ужасно вреден, а я не хочу подвергать вашу молодую супругу его жестокостям и потому назначаю вас в Китай. Проститесь с Европою по крайней мере на три или четыре года. Я, может быть, требую от вас большой жертвы, но любовь вашей супруги наградит вас за все. Я в этом уверена».

Сказав это, королева дала поцеловать Альберту ее руку.

О, милая Бланш! Сколько мне удовольствия доставляет писать ваше имя.

Потом ее Величество удостоила нас приглашением к ужину.

Ах, дорогая Бланш! Мое счастье было бы безгранично, если бы его не потревожила горькая мысль, что три тяжелых года пройдут прежде, нежели мы увидимся. Но что ж делать!

Наш дорогой Альберт теперь – герцог, он начинает свое поприще с того, чем другие оканчивают, он назначен посланником. Вы понимаете, что нельзя было отказаться.

Мы уезжаем через два дня.

Мать моя останется в Испании, она возвратится в Париж зимой, и вы будете разговаривать с нею о нас так же, как и мы с Альбертом будем говорить о вас каждый день, каждый час, несмотря на то, что мы будем разделены морями.

Вы знаете, дорогая Бланш, что сердце сокращает расстояние!

Несмотря на запрещение доктора, Альберт хочет писать к вам. Не пугайтесь от слова «доктор», я объясню вам сейчас, что это значит. Вчера мой ветреник муж – это название восхищает меня, – итак, Альберт прислонил руку к окну кареты, в это время карета накренилась и он разбил рукой стекло. При этом он обрезал два пальца на правой руке. Доктор сказал, что рана заживет через восемь-десять дней, но теперь ему запрещено шевелить рукой.

Однако он непременно хочет писать вам.

Я позволила ему писать левой рукой.

Прощайте, дорогая Бланш, прощайте, моя милая сестра, или, вернее сказать, до свидания, потому что я надеюсь возвратиться в наш милый Париж не позже как через три года.

Поцелуйте за меня Фабьена и любите меня.

Ваша Концепчьона».

Муж Концепчьоны написал в этом письме левой рукой три строки.

Настоящий маркиз де Шамери не имел каллиграфического таланта мнимого де Шамери, а так как ему нужно было написать почерком Рокамболя для того, чтоб казаться Бланш тем лицом, чье продолжительное отсутствие она будет оплакивать, Концепчьона и придумала невинную сказку о стекле и руке.

Бланш читала и перечитывала эти строки, которых нельзя было разобрать, наконец, она заплакала.

– Три года! – произнесла она.

– Дитя мое, – сказал Фабьен, целуя ее в лоб, – на свете нет ничего вечного. Почем знать? Может быть, через месяцев шесть брат твой будет сидеть здесь, где сижу теперь я.

Несколько часов спустя Фабьен отправился из отеля улицы Вернэль в клуб.

Было пять часов, и игорная зала была заполнена многочисленным обществом.

Во время игры – это произошло за несколько минут до прихода виконта д'Асмолля, – двое молодых людей сидели за столом невдалеке от игроков и читали газеты.

Один из них был Октав, который несколько месяцев тому назад играл такую жалкую роль.

Вдруг молодой Октав вздрогнул и воскликнул:

– О-го! Господа, вот интересная новость.

– Что такое? – спросил другой молодой человек, занимавшийся чтением газеты.

– В чем дело? – спросили игроки.

– О маркизе де Шамери.

– Уж не умер ли он?

– Не совсем, но почти.

– Как так?

– Он женится.

– Школьник, – сказал один из играющих, измерив взглядом Октава, – как ты смешон!

– Да, господа, – продолжал Октав, – Альберт де Шамери женится… Что я! Он уже женился, и знаете где?

– В провинции?

– Нет. В Испании.

– Не нашел ли он там воздушный испанский замок? – спросил кто-то из игроков.

– Нет, лучше того: он нашел пять или шесть настоящих замков и до двадцати миллионов денег.

– Вот как!

– Слушайте, я буду читать или лучше переведу вам, ибо это написано в мадридском журнале.

Октав начал переводить.

«Последняя в роде наследница одной из знатнейших фамилий Испании вышла замуж за французского дворянина, маркиза де Шамери, передав ему титул и достоинство своего отца, покойного герцога де Салландрера».

Октав остановился и посмотрел на играющих.

– Ну, господа, – спросил он, – что вы думаете об этом?

– Я полагаю, – ответил кто-то из игроков, – что все это хорошо, но нет ничего удивительного.

– Как?

– Видно, друзья мои, что вы ничего не слышали. Это супружество было уже три месяца тому назад решено.

– В самом деле?

В это время в залу вошел новый посетитель. Это был виконт Фабьен д'Асмолль.

– Вот вы узнаете об этом у господина д'Асмолля, – сказал игрок Октаву.

Д'Асмолль узнал молодого человека, который так часто и некстати вмешивался в дела его бывшего приятеля Роллана де Клэ. Подойдя к нему, он спросил довольно сухо:

– В чем дело?

– Мы говорим о маркизе де Шамери, – отвечал Октав.

– В самом деле?

– А вот этот господин уверяет, что совершившийся брак был решен уже три месяца назад.

– Он сказал вам правду и даже мог бы прибавить, что свадебный контракт подписан уже три месяца и что этот брак совершился бы тогда же, если бы с герцогом де Салландрера не случился удар.

Это объяснение д'Асмолля было сказано так, как будто бы он хотел отделаться от Октава, вид которого очень неприятно действовал на его нервы.

Но господин Октав не считал себя обиженным.

– Скоро ли возвратится маркиз? – спросил он у Фабьена.

– Мой шурин назначен посланником в Китай.

– Ах, черт возьми!

– Я полагаю, – продолжал Фабьен, усевшийся за вист, – у вас вырастут усы к его возвращению.

Октав прикусил губы и продолжал читать журнал.

Но вдруг он вскочил и живо обернулся. Он увидел в зеркале господина, о котором уже три месяца ничего не было слышно. Это был Роллан де Клэ.

– Браво! Вот явился покойник, – воскликнули некоторые из посетителей.

– И притом совершенно здоров, – прибавил Октав.

– Здравствуйте, господа!

Он поклонился всем, пожал довольно холодно руку Октаву и подошел к виконту д'Асмоллю, встретившему его очень холодно.

– Но откуда вы, Роллан?

– Из Франш-Конте.

– Вы там были три месяца?

– Да. Я получил наследство.

– Ах да, – проговорил Октав, – Роллан получил наследство.

Роллан был печален и серьезен, как человек, подвергнувшийся горьким испытаниям, и виконт д'Асмолль был этим поражен.

Господин де Клэ, нагнувшись к нему, произнес:

– Виконт, я полагаю, вы не откажетесь поговорить со мной.

Д'Асмолль встал из-за стола и пошел за Ролланом в углубление окна.

– Я был у вас, – сказал Роллан.

– У меня?

– Да, первый визит мой был к вам. Я приехал в Париж сегодня утром.

– Милостивый государь! – проговорил Фабьен. – Я полагал, что все сношения между нами прерваны.

Господина де Клэ не удивил этот ответ.

– Вы имеете право говорить со мною так, однако, я надеюсь, вы не откажете мне.

– Что вам нужно от меня?

– Очень немного. Я вас прошу ради самых важных интересов прийти ко мне сегодня вечером.

– С какой целью? – спросил удивленный виконт.

– Я теперь вам этого не скажу, – проговорил Роллан, – но во имя дружбы, существовавшей так давно между двумя благородными семействами, не откажите мне.

– Хорошо, я приду, – проговорил виконт д'Асмолль.

– Очень вам благодарен.

– В котором часу?

– В девять.

– Буду.

Господин де Клэ поклонился Фабьену, который возвратился к играющим.

Затем Роллан обменялся несколькими словами с некоторыми посетителями клуба, выкурил сигару и скрылся.

Раньше, чем последуем за виконтом, вернемся назад, к Арману де Кергацу.

Граф прогуливался в саду в обществе одного нашего старого знакомого, честного подрядчика Леона Роллана.

– Милый Роллан, – проговорил граф, читая газету, – хоть я и вполне уверен и доверяюсь энергическому уму графини Артовой, однако, судя по тому, что я сейчас прочитал в этой газете, тут ничего понять нельзя.

Арман де Кергац начал переводить с испанского на французский следующие строки:

«Недавно у нас во второй раз отправили на галеры одного преступника, жизнь которого с самого начала покажется читателю романтической.

Читатели, вероятно, не забыли, что несколько дней тому назад один знатный граф Вячеслав Полацкий, который уже выбыл из нашего города, пожелал прокатиться по морю в лодке. Комендант Педро С. отрядил одного из каторжников для управления лодкой. Вместе с графом поехал и лакей коменданта. Каторжник своим притворным раскаянием и примерным поведением заслужил доверенность коменданта. Выехав в море, он оставил весла и проворно бросился в море, надеясь доплыть до берега и этим путем избавиться от всех поисков. Но Полацкий, который имел при себе револьвер, выстрелил в него, и каторжник скрылся под водой. Граф и лакей коменданта возвратились г; Кадикс, уверенные, что каторжник умер, и мнением своим они увлекли всю публику.

Но все обманулись. Пуля графа не попала в каторжника, и он ухитрился упасть как убитый, оставаясь под водой до тех пор, пока лодка не отошла на порядочное расстояние, потом, выплыв на поверхность воды, спокойно достиг берега.

Испанские жандармы успели поймать в одном местечке Гренады человека, скрывавшегося у цыган. Человек этот обезобразил себе лицо купоросом до того, что его трудно было узнать. Только железное кольцо, которое он не мог снять с ноги, послужило к его открытию. Преступник этот, который вторично отправлен на галеры, сознался во всем, и мы думаем, что нелишне будет рассказать его интересную романтическую жизнь, полную приключений.

Все сотоварищи этого каторжника называли его не иначе как маркизом, он уверял, что принадлежит к одной из известных французских фамилий. Он был арестован на корабле, производившем торговлю неграми, и поэтому был присужден к пяти годам ссылки. Благородство его манер, знание морской службы и английского и французского языков достаточно было для того, чтоб ему поверили. По его словам, он был маркизом де Ш., которого десяти лет выслали из Франции в Индию, где он и получил звание офицера английского флота. Но после кораблекрушения он был найден умирающим от голода и усталости на одном из пустынных островов Ла-Манша одним юнгой корабля, производившего торг неграми, и силой забран в матросы.

Мнимый маркиз до того простер свою наглость, что упросил коменданта крепости господина Педро С. написать в Париж. Он уверял коменданта, что все его бумаги потеряны во время кораблекрушения. Мнимый маркиз так нагло врал, что комендант ему поверил и написал письмо во Францию. Вы не поверите, читатели, как был удивлен мнимый маркиз, когда комендант показал ему письмо из Парижа, в котором было написано, что маркиз де Ш. уже два года живет в Париже открыто в своей семье и скоро женится. Мнимый маркиз, несмотря на это, все-таки утверждал, что он маркиз, и с этой, вероятно, минуты невольник задумал бежать.

Признание, которое он сделал, прибыв на галеры, бросило новый свет на его таинственную жизнь. Настоящее имя каторжника, прозванного маркизом, Шарль С. Он был лакеем у настоящего маркиза в Индии. Маркиз де Ш. прогнал его за воровство, лакей был ужасно похож на своего господина, затем неверный лакей отправился в Англию, где он и узнал, что корабль, на котором находился его прежний барин, погиб со всеми пассажирами и грузом. Сначала лакей маркиза думал ехать в Париж и выдать там себя за настоящего маркиза, но, не имея на это средств, он принужден был отложить этот отважный проект и временно нанялся матросом на корабль, где производилась торговля неграми, откуда и был захвачен, прослужив только несколько месяцев.

Ясно, что история этого мнимого маркиза необыкновенна, и спрашиваешь себя с некоторым любопытством: что было бы, если б настоящий маркиз не спасся во время кораблекрушения и не явился бы к своим родным?»

Этими словами окончилась статья испанской газеты.

– Все это довольно странно, – проговорил Леон Роллан, – и признаюсь, что я тут ничего не понимаю.

– Да, действительно, – проговорил граф Арман де Кергац.

В то самое время послышался звонок, означавший чей-то приезд. Несколько секунд спустя в саду появился человек, который подбежал к Арману де Кергацу. Это был Фернан Роше.

– Ах, здравствуйте, – проговорил с живостью граф, – вы приехали вовремя, объясните, пожалуйста, мне загадку.

– Какую?

– Вы из Испании?

– Да, сейчас только что приехал.

– Что же нового вы можете мне сообщить?

– Все кончено.

– То есть как все кончено?

– Маркиз женился на девице де Салландрера.

– Какой маркиз?

– Настоящий, милый граф, тот, который был каторжником.

– Но, – воскликнул удивленный Арман де Кергац, – что же это значит?

И он указал Фернану на статью в газете. Роше улыбнулся.

– Да, – проговорил он, – графиня Артова действительно гениальная женщина. Она выпустила с галер настоящего маркиза и отправила на его место Рокамболя.

– Как? Пойманный каторжник…

– Это – Рокамболь, которого мы обезобразили купоросом.

Фернан рассказал графу де Кергацу и Роллану все те происшествия, которые мы уже знаем и которые совершились в такое короткое время в Кадиксе и в замке Салландрера.

– Все это замечательно, – проговорил Арман.

– Но где она? Где графиня? – спросил Леон.

– Она уже здесь около часу или даже больше. Она обогнала меня одной станцией и торопилась домой, чтобы скорей увидеть своего мужа.

– Бедный граф! – проговорил Арман де Кергац. – Я боюсь, чтобы он не остался навсегда помешанным.

– Не думаю, – ответил Фернан с живостью, – доктор Самуил Альбо уверяет, что он выздоровеет.

В это время лакей подал записку от графини Артовой.

«Пишу второпях, любезный граф. Я поручила Фернану Роше все рассказать вам.

Теперь, когда Рокамболь, наш общий враг, обессилен, позвольте мне поговорить об одной женщине, которая ждет с нетерпением оправдания.

Жду вас сегодня вечером, только не у себя, а у господина Роллана де Клэ.

Ваша графиня Артова».

Баккара действительно была уже около двух часов в Париже.

В эту минуту, когда почтовая карета графини Артовой въезжала во двор, из него выезжала коляска господина Леона Роллана.

Когда графиня уезжала, она не могла сказать своей сестре, зачем и куда она едет и когда приедет.

Две недели графиня Артова не присылала сестре никаких известий о себе, а та, думая что-нибудь узнать о ней, ездила всякий день в улицу Пепиньер.

Сестра графини Артовой вскрикнула от радости и велела остановить коляску. В это самое время Баккара выпрыгнула из кареты, и сестры бросились в объятия друг другу.

– Сестра моя! – проговорила Баккара после первой минуты радости. – Я только что приехала, чтобы взять тебя и опять уехать. Мы поедем к моему бедному Станиславу в Фонтеней-о-Роз.

– Два дня тому назад я с Леоном ездила к нему. Ему гораздо лучше.

– Серьезно? Ты меня не обманываешь, милая Серизочка? – воскликнула графиня Артова с волнением и беспокойством, которые ясно доказывали, что она сильно любит своего мужа.

– Клянусь тебе. Он узнал и Леона, и меня.

– В самом деле?

– Уж он знает, что он граф Артов, и не воображает себя Ролланом де Клэ.

– Спрашивал он обо мне? – спросила дрожащим от волнения голосом графиня Артова.

– Нет, – отвечала Сериза, опустив глаза.

– О боже мой, – прошептала сквозь слезы графиня, – разум возвращается к нему и… он начинает припоминать.

В глубине кареты сидела женщина, лицо которой было закрыто вуалью.

Увидев ее, Сериза удивилась.

– Тебя удивляет? Это Ребекка.

Графиня сделала знак еврейке, и все три женщины последовали в дом.

Графиня вошла, увидела письмо и прочитала следующее:

«Милостивая государыня!

Письмо ваше, посланное из Мадрида, я получил в Клэ, третьего дня утром. Из Клэ я не выезжал со дня вашего отъезда, верный слову, которое вы взяли с меня.

Я поспешно приготовился к дороге и уехал в тот же вечер.

Я в Париже и не буду выходить из дому, не получив от вас позволения. По приезде вы найдете письмо.

Почтительно целую вашу руку.

Роллан де Клэ».

Графиня села, взяла перо и ответила:

«Любезный мой Роллан!

Я посылаю к вам Ребекку, она объяснит вам, что я от вас требую.

Сию же минуту отправьтесь к виконту д'Асмоллю и попросите его непременно приехать к вам сегодня вечером в девять часов. Я приеду позже.

Ваша графиня Артова».

Баккара написала уже известную нам записку к Арману де Кергацу и, отдав ее лакею, приказала тотчас же отнести.

Еврейка снова опустила вуаль на лицо, чтоб хоть немного скрыть свое удивительное сходство с графиней Артовой. Баккара, оставшись с сестрой, переменила свой мужской костюм, который она в свое продолжительное путешествие не снимала с плеч, и, одевшись, велела подавать карету.

– Доктор Самуил Альбо, – сказала графиня сестре, – тоже приехал из Мадрида, но, не доехав до Парижа, сел в дилижанс и помчался в Фонтеней-о-Роз. Он хотел поскорей увидеть моего бедного Станислава и узнать, могу ли я к нему прийти. Поедем. О, как длится время!

Баккара с сестрой поехали в Фонтеней-о-Роз, где граф Станислав Артов снова лечился под надзором доктора Самуила Альбо.

В этот же самый день вечером, ровно в девять часов виконт Фабьен д'Асмолль, верный своему слову, данному господину Роллану де Клэ, своему прежнему другу, пришел к нему в улицу Прованс.

Роллан ждал его, он встретил виконта учтиво, но вместе с тем церемонно, дав заметить в своем приеме чувство удерживаемой приязни, которой виконт д'Асмолль был невольно тронут.

– Вы видите, милостивый государь, я аккуратен, – сказал виконт.

Роллан поблагодарил и, отворив двери кабинета, попросил его войти туда.

Виконт Фабьен д'Асмолль сел.

– Вам, вероятно, известно, господин виконт, – проговорил Роллан, – что я прибыл сюда из Франш-Конте, куда я ездил за получением наследства от покойного кавалера де Клэ, моего дяди.

– Да, это я слышал.

– Вы также были во Франш-Конте, в замке Го-Па, в то время, когда с герцогом де Салландрера сделался апоплексический удар.

– Виноват, милостивый государь, разве я к вам пришел для того же, для чего и вы ко мне приходили?

– Нет, тогда я хотел свести с вами некоторые денежные счеты, а сегодня…

Роллан, видимо, хотел замолчать.

– Ну, что же? – спросил д'Асмолль.

– Сегодня, – продолжал Роллан, – я желаю услышать от вас мнение обо мне.

– Милостивый государь, – проговорил Фабьен, которого этот вопрос смутил, – я был вашим другом и любил вас, до сих пор я считал вас только ветреным и легкомысленным, любовь эта, часто получавшая толки, все-таки оставалась неприкосновенной. Но однажды…

Виконт, в свою очередь, не решался договорить.

– Я знаю, что вы хотите сказать, – проговорил де Клэ. – Однажды, когда я показался вам вероломным и бессердечным, когда я скомпрометировал и обесчестил женщину, вы перестали уважать меня. Ведь вы так хотели сказать?

Виконт молчал. Но господин де Клэ не обиделся и продолжал грустным, но твердым голосом:

– Господин виконт, я вас пригласил не для того, чтобы уговорить вас завязать снова дружбу между нами и восстановить прежнее ваше мнение обо мне. У меня бы хватило силы перенести общее презрение, если бы дело касалось одного меня, верьте мне.

– Кого же может еще касаться? – спросил удивленный виконт.

– Особы, которую я обесчестил, особы, оклеветанной в общественном мнении… Графини Артовой. Да, виконт.

На губах д'Асмолля появилась презрительная улыбка.

– Вы хотите поднять ее в общественном мнении?

– Да.

– В чьих же глазах?

– В ваших и во всех.

– Затем вы меня сюда позвали?

– Да.

– Господин де Клэ, вы забываете, что мы не находимся в таких коротких отношениях, чтобы вы могли себе позволить такого рода шутки.

– Я шутить не люблю, – ответил Роллан.

– Вы хотите доказать, что графиня Артова невинна?

– Да, – проговорил Роллан с твердостью.

– Что вы… никогда.

– Никогда.

– Вы тогда будете последний из мерзавцев или сумасшедший.

Роллан был спокоен.

– Дополните вашу мысль, – сказал он сдержанно.

– Вы будете последний из подлецов, если графиня в действительности окажется невинной, потому что вы сами разглашали по всему Парижу ее позор. В глазах моих вы сумасшедший. Вы, вероятно, забыли, что я сам был здесь, слышал через замочную скважину ваш разговор.

– Вы имеете полнейшее право, господин виконт, говорить мне это, потому что я не могу вам отвечать, но через несколько минут у меня будут блестящие доказательства.

Виконт пристально посмотрел на Роллана и, вероятно, спросил себя, в самом деле, не помешан ли он.

– Через несколько минут? – спросил виконт. – Так вы ждете кого-нибудь?

В это время в прихожей раздался звонок.

– Тс! – сказал Роллан.

Он вышел из кабинета и пошел сам отворять двери, потому что он был в квартире один, даже без лакея.

Через несколько секунд он вошел к Фабьену в сопровождении графа де Кергаца.

Знакомство Роллана с де Кергацем не было известно Фабьену, и потому удивление его еще больше увеличилось.

Роллан представил их друг другу.

– Вы графа ожидали? – спросил виконт.

– Да, но я жду еще одну особу.

– Кого же? – спросил граф.

– Графиню Артову.

При этих словах удивление виконта не имело границ.

– Сюда приедет графиня? – проговорил изумленный Фабьен.

– Сюда. Раздался звонок.

– Вот и графиня, – проговорил де Клэ, оставив этих господ одних.

– Вы хорошо знаете графиню? – спросил Арман де Кергац д'Асмолля.

– Я был в хороших отношениях с ее несчастным мужем.

– Вы думаете, что она виновна?

– К несчастью, у меня есть доказательства.

– Я же, напротив, считаю ее невинной, – сказал де Кергац.

Виконт грустно улыбнулся.

– Мне кажется, господин граф, что мы приглашены сюда для одной цели.

– Пожалуй.

– Господин де Клэ, с которым я сперва был дружен и с которым принужден был прервать знакомство после его скандального поведения с графиней, пригласил меня сюда.

– О, я ей слепо верю, – проговорил де Кергац.

– Увы! Я был спрятан однажды вечером здесь в соседней комнате и видел ее, – проговорил д'Асмолль.

– Графиню Артову?

– Да. Я видел ее, как она подняла вуаль, и видел господина де Клэ, стоявшего перед ней на коленях.

– Вы вполне уверены, господин виконт, что видели и слышали это?

– К несчастью, вполне.

В это время дверь отворилась, и в нее вошла женщина.

Эта отворившаяся дверь выходила из кабинета Роллана и была не та, в которую он вышел.

При виде этой женщины граф и виконт встали и низко поклонились.

– Здравствуйте, господа! – проговорила она и, сделав рукой знак, попросила их сесть.

Эта женщина была графиня Артова.

В ту самую минуту отворилась другая дверь, и в нее вошел Роллан, держа под руку другую женщину.

При виде этой другой женщины оба молодых человека вскрикнули и, пораженные, отступили назад, так как эта женщина была также графиня Артова…

Между этими лицами водворилось секундное молчание, которое было красноречивее разговора. Фабьен поочередно осматривал обеих женщин и, казалось, не мог решить, которая из них графиня Артова.

Но Арман де Кергац, почти не колеблясь, подошел к той, которая вошла последней, и, взяв ее руку, проговорил:

– Это вы, конечно, это вы! Действительно, это была Баккара.

– Я, кажется, во сне, – проговорил Фабьен д'Асмолль.

– Я все угадываю, – сказал Арман.

– Виконт! Которую вы видели здесь?

– Это была я, – сказала Ребекка.

Грустная улыбка скользнула по губам графини.

– Извините меня, господа, что я придумала эту встречу, но если я перенесла общее презрение, то теперь хочу оправдаться в ваших глазах.

– Но кто же эта женщина? – спросил Фабьен, указав пальцем на Ребекку, опустившую в это время глаза.

– Сестра моя, – проговорила графиня, – она ненавидела меня и была слепым орудием в руках злейшего моего врага.

При последних словах графини виконт презрительно посмотрел на Роллана, полагая, что враг – это он. Но графиня, угадав взгляд, сказала:

– Вы ошибаетесь: господин де Клэ был тоже слепым орудием.

– Он? – воскликнул виконт. Баккара подала руку Роллану.

– Друг мой! Вы были ветрены, но вы невольно сделались виновны. Я хочу доказать виконту, что вы достойны быть его другом.

Тут графиня рассказала виконту всю интригу.

– Но кто же виновник?

– Виконт! Имя этого человека останется тайной. Он наказан.

– Наказан?

– Он на галерах, – сказала графиня.

Спустя два часа виконт с Ролланом прибыли в то общество, где была оскорблена честь графа и графини. Общество было в полном сборе.

– Господа! – сказал Фабьен. – Оставьте на минуту игру и разговоры. Дело очень важное.

Все посмотрели с удивлением.

– Я всех прошу, – продолжал виконт, – в будущую пятницу в оперу.

– Что же, новую оперу слушать?

– Нет, чтобы видеть графиню Артову и другую женщину, удивительно сходную с ней, женщину, которая дурачила нашего друга Роллана и которая уверяла, что она графиня Артова.

Роллан еще прибавил к этому:

– Заверяю, господа, что графиня честная женщина, а что я был фат и глупец.

Честь Баккара была восстановлена в общественном мнении.

Расскажем теперь, что происходило в продолжение этого дня.

Графиня Артова и сестра ее Сериза отправились в Фонтеней-о-Роз, где их ожидал доктор Самуил Альбо.

Дача, занимаемая больным, была построена в зеленой и цветущей долине, ее окружали большие деревья, глубокая тишина царствовала в этом жилище.

Когда приехала графиня, доктор сам вышел отворить решетку.

Баккара выскочила из кареты и, с беспокойством посмотрев на лицо этого ученого человека, решилась произнести только одно слово: «Что же?»

Доктор взял ее за руку и сказал:

– Надейтесь!

– Боже мой, вы говорите правду?

– Ему лучше. Я надеюсь его вылечить.

Доктор, поклонившись Серизе, взял графиню под руку и провел в дом.

– Где он, где он? – говорила с невыразимым беспокойством Баккара.

– Тс, – сказал доктор.

Он попросил ее войти в маленькую гостиную, находившуюся налево от прихожей, и предложил ей стул.

– Но где же он, доктор? – сказала Баккара с лихорадочным нетерпением. – Я хочу видеть его.

– Еще нельзя.

– Отчего? Боже мой!

Улыбка, ясно показывающая, как хорошо понимает мулат это беспокойство, скользнула по его губам.

– Милостивая государыня! – сказал он графине. – Успокойтесь, графу лучше, гораздо лучше.

– Но разве я не могу видеть его?

– Нет. По крайней мере, в настоящую минуту.

– Ах! – вскрикнула графиня вне себя. – Вы что-то от меня скрываете?

– Решительно ничего. Позвольте сделать вам вопрос. Только один.

– Говорите, говорите скорее.

– Если бы вам предложили тотчас видеть вашего мужа и тем замедлить его выздоровление или не видеть его еще несколько часов…

– Объяснитесь же, доктор, объяснитесь скорее, это необходимо, вы меня страшно мучите.

– Итак, графиня, – сказал важно доктор, – потрудитесь меня выслушать.

От боязни у Баккара выступил на лице холодный пот. Доктор продолжал:

– Тот способ лечения, который я предписал графу, уже подействовал с большим успехом. Он еще сумасшедший, но его сумасшествие уже не то, что было. Он делается самим собой и знает, что он граф Артов.

Графиня вскрикнула от радости.

– От этого, – сказал Самуил Альбо, – я боюсь, чтобы ваше присутствие не сделало ему вреда.

– Но отчего же?

– Увы! При виде вас он начнет вспоминать… Баккара склонила голову, но у нее явился порыв высокого самоотвержения.

– Хорошо, – сказала она, – вылечите его, и, если нужно, я согласна никогда не видеть его.

– Нет, нет, милостивая государыня, – ответил доктор, – вы слишком преувеличиваете то, что я от вас требую. Подождите только несколько часов, даже…

Он, казалось, размышлял, и Баккара не сводила глаз с его губ, ожидая, как приговора жизни или смерти, его слов.

– Я даже полагаю, – продолжал он после некоторого молчания, – что вы можете через перегородку и щель…

– О боже мой! Его видеть! Только об этом я и прошу. Доктор продолжал:

– Чтобы хорошо знать состояние сумасшедшего, необходимо следить за ним тайно и в то время, когда он думает, что он совершенно один. Перед нашим отъездом в Испанию я для этого приказал в этой самой комнате проделать маленькую дырку, которая выходит в соседнюю комнату.

Говоря это, доктор встал и подошел к зеркалу. Между стеклом и рамой была всунута визитная карточка. Он приподнял ее и сказал графине: «Глядите!». Баккара подошла и бросила жадный взгляд через зеркало, в раме которого была проделана дырочка. Она увидела спальню и в ней – сидящего на кресле графа, который держал руками голову и, казалось, о чем-то глубоко размышлял.

– Тс, – сказал доктор, – не шумите.

Он открыл пустой шкаф, который был отделен от комнаты графа только тонкой перегородкой, через нее можно было ясно слышать все, что говорилось в соседней комнате.

При шуме отворявшегося шкафа граф вздрогнул и приподнял голову. Тогда доктор, приложив палец к губам, тихо сказал графине: «Смотрите и слушайте, но не шумите». Потом он взял за руку Серизу Роллан и сказал: «Пойдемте со мною».

Графиня осталась одна. Она не отводила глаз от дырки в зеркале, прислушиваясь к малейшему шуму. Через несколько секунд отворилась дверь в комнату графа и вошла Сериза. Она была одна, доктор, по всей вероятности, остался в прихожей, и Баккара слышала, как он возвратился назад.

– Я научил вашу сестру, что говорить, – прошептал на ухо мулат.

При шуме отворившейся двери граф быстро встал и внимательно посмотрел на Серизу.

– Здравствуйте, – сказала она.

Он все смотрел на нее и, казалось, колебался с минуту, потом протянул ей руку и сказал:

– А, это вы, Сериза?

– Да, мой брат.

– Знаете ли, моя милая Сериза, – сказал он, усаживая ее на диван, – ведь вы давно не были у меня.

– Нет, граф, только два дня. Он улыбнулся и сказал:

– Два дня? Но это очень давно, маленькая сестрица, – и он с любовью пожал ей руку.

– А Леон? – спросил граф.

– Он приедет к вам завтра.

– В самом деле?

– Уверяю вас.

Граф стал говорить с Серизой об ее муже, о ребенке и об их занятиях так благоразумно, как бы он мог говорить три месяца тому назад, но он не сказал ни слова о графине, даже, казалось, избегал случая произнести ее имя. Сериза пробыла у него целые полчаса. Он простился с ней со всеми признаками любви и уважения, потом, когда за ней затворилась дверь, он сел на свое кресло и заплакал.

Когда Сериза вошла в комнату, она застала доктора, держащего на руках бесчувственную графиню.

Самуил Альбо тотчас запер шкаф, чтобы граф не мог услышать, что происходило в соседней комнате,

– О, – прошептала графиня, – он более не сумасшедший, и он припоминает… Боже мой! Как он должен меня презирать.

– Милостивая государыня! – отвечал доктор. – Ваш муж плачет, и, как вы говорите, сумасшествие исчезает по мере того, как являются воспоминания. Его слезы могут вам это засвидетельствовать.

Баккара горько заплакала.

– Теперь, – продолжал мулат, – мне остается сделать последний опыт. Я убежден, что он будет окончательный.

Сериза и Баккара посмотрели на него. Потом доктор наклонился к уху графини и сказал:

– Если вы его любите, если вы не хотите его убить, ради Бога, уезжайте.

– Уехать! – сказала она.

– Да, уезжайте, уезжайте сейчас же.

И так как она, казалось, не понимала его, он прибавил:

– Ведь ваш муж провел ночь накануне дуэли у господина д'Асмолля?

– Да, – ответила Баккара,

– Итак, – сказал доктор, – надобно, чтобы завтра очень рано утром господин д'Асмолль был здесь. Вот все, что я могу сказать вам сегодня. Надейтесь на Бога, ваш муж спасен, и скоро вы увидите его у ваших ног. Разве его слезы не говорят вам, что он еще любит вас?

Баккара встала и дошла до кареты, шатаясь и опираясь на доктора и Серизу. Она не знала, что доктор хочет делать, но смело вверилась ему. Через час она возвратилась в Париж и в девять часов вечера отправилась к господину де Клэ. Мы уже знаем, что там происходило.

– Милостивый государь! – сказала Баккара виконту Фабьену, когда уже все было объяснено и когда молодой муж Бланш де Шамери собирался идти в свой клуб и восстановить там ее честь в общественном мнении, опираясь на свидетельство Роллана. – Мой несчастный муж находится теперь в Фонтеней-о-Роз под присмотром одного искусного врача, которого вы знаете, – Самуила Альбо. Доктор вас ждет, он утверждает, что ваш вид очень поможет ему.

– Я отправлюсь.

– До свидания, милостивый государь.

Фабьен пошел в свой клуб, потом возвратился домой. Он не нашел нужным рассказывать своей жене происшествия дня.

На другой день утром он приехал на Фонтеней-о-Роз и застал Самуила Альбо на пороге дачи.

Мулат, как, вероятно, помнят, лечил мнимого маркиза де Шамери. Господин д'Асмолль, который никогда не должен был узнать ужасного конца того, кого он считал своим братом, протянул доктору руку и дружески пожал ее. Доктор провел его в ту же самую комнату, где накануне принимал графиню Артову. Потом точно так, как и для нее, он вынул визитную карточку и сказал: «Смотрите!» Виконт наклонился и увидел графа Артова, который лежал на диване и, казалось, крепко спал.

У графа была на глазах повязка, и Самуил Альбо, дав ему предварительно наркотическое, подверг его индийскому способу лечения, который он испытал над Цампой, с той только разницей, что количество индийских трав, нарезанных и приложенных в виде компресса, было не столь велико и, следовательно, не могло произвести опасного результата.

Доктор все это объяснил господину д'Асмоллю и потом прибавил:

– Сегодня в полночь я был у графини в Париже. Я узнал от нее, что вы знаете о существовании той женщины, которая так похожа на нее.

– Я видел ее, доктор.

– Следовательно, мне нечего вам объяснять.

– Решительно нечего. Я знаю все, исключая одной вещи.

– Какой?

– Имени того подлеца, который вел всю эту интригу.

– Это, – сказал доктор, – непроницаемый секрет.

– Так что же я должен делать?

– Выслушайте меня, – сказал доктор.

Мулат и господин д'Асмолль долго разговаривали вполголоса, потом мулат прошел в комнату, где спал граф, осторожно снял с его глаз повязку и разбудил его.

Русский джентльмен проснулся, с удивлением посмотрел вокруг себя и, казалось, не знал, где он. Он посмотрел на мулата и сказал ему:

– Кто вы?

– Ваш доктор, господин граф, – ответил Самуил.

– Разве я болен?

– Вы были больны.

– Сколько времени?

– Ровно три месяца.

– Это странно, – сказал граф. Он снова осмотрелся.

– Но где же я?

– В Фонтеней-о-Роз.

– У кого?

– У себя.

– А, – сказал хладнокровно граф, – вы, кажется, смеетесь надо мной.

– Нет.

– Но я никогда ничего не имел в Фонтеней-о-Роз.

– Подождите, господин граф, – сказал Самуил, который ударил два раза в стену, – я хочу представить вам одного вашего знакомого, при виде которого вы все припомните.

Вслед за этим отворилась дверь и вошел Фабьен. Вдруг граф ударил себя по лбу, вскрикнул и встал.

– А! Помню! Помню!

Он отодвинулся почти к самой стене, посмотрел пристально на виконта и глухо сказал:

– Да, не правда ли, я ночевал у вас накануне дуэли? Ведь не брежу же я? Что же случилось?

– Я вам все расскажу, – ответил Фабьен. Доктор встал и на цыпочках вышел из комнаты.

Тогда Фабьен взял графа за руку и сказал:

– Будьте спокойны и, главное, тверды.

Граф поднял на виконта свои большие голубые глаза.

– Сядьте же тут, подле меня, – продолжал Фабьен, – а я сейчас все расскажу вам.

– Начинайте, я вас слушаю, – сказал спокойно граф.

– Вы страдали умопомешательством…

– Это очень может быть, так как я до сих пор не знаю, как очутился здесь.

– А вы здесь уже около месяца, а перед этим вы жили в Ницце.

– Решительно ничего не помню.

– Однако, граф, это совершенно верно.

– Ну, а раньше этого?

– Прежде вы лечились у себя.

– Так сколько же времени продолжалась моя болезнь?

– Целых три месяца.

Граф приложил ко лбу руку и, казалось, весь погрузился в прошлое. Так прошло несколько минут, и наконец он сказал:

– Но когда же я помешался?

– В то самое время, когда вышли на дуэль с Ролланом де Клэ и держали уже в своих руках шпагу, собираясь защищаться.

– И что же?

– Что? То, что с вами сделался припадок умопомешательства. Вы встали на колени перед Ролланом де Клэ.

– Какой ужас! – прошептал граф, мгновенно побледнев.

– И стали принимать себя за него. Вы стали извиняться перед ним, как будто бы Роллан де Клэ извинялся перед графом Артовым.

– Боже! – прошептал граф. – Неужели то, что вы мне рассказываете теперь, виконт, – правда?

– Клянусь честью.

– Что же я сделал потом?

– Вас, конечно, отвезли домой.

– Ко мне?

– Да.

– В улицу Пепиньер?

– Да, мой друг. Граф вздрогнул.

– Но… ее там не было? – прошептал он.

Он не мог произнести ее имени, он задыхался.

– Она была там.

– И видела меня?

– Она ухаживала за вами, она сама возила вас в Ниццу и привезла вас оттуда.

– О, – проговорил граф, – это уж слишком позорно. Я должен отомстить за себя.

– Я даже хотел предложить вам это сам, – сказал холодно Фабьен. – Необходимо убить господина де Клэ и ту женщину, которая любила его. Надо же убить их вместе.

– О! Они теперь вместе?

– Вероятно.

Губы графа задрожали. Вечно спокойный Фабьен, казалось, превратился совершенно в другого человека.

– Что же вы хотите, – проговорил он– иметь сумасшедшего мужа очень удобно.

– Ну, теперь мое сумасшествие уже прошло, – проговорил яростно граф, – и я докажу им обоим.

– Вот посмотрите, – сказал ему тогда Фабьен и подал письмо без подписи, написанное тем почерком, который так походил на почерк графини Артовой.

Это письмо было одно из полученных Ролланом писем, которые он все сохранил у себя. Для чего это было сделано – это было тайной доктора Самуила Альбо.

Это письмо было без числа, и в нем заключалось только следующее: «Приходите в одиннадцать часов в маленький домик».

– Вы видите, что она ждет его.

– Но где, когда? – вскричал глухо граф.

– В Пасси, в том доме, который она нарочно наняла для этого.

– И это… сегодня?

– Да, мой друг. Поедемте туда, теперь как раз самое время.

– Поедемте, поедемте, мой дорогой друг.

– Поедемте, – сказал Фабьен.

Виконт постучал в перегородку, и на этот зов явился лакей.

Граф сразу узнал его – это был его камердинер.

– Вот видите, я совсем поправился, – заметил граф, – я узнал своего камердинера.

Через несколько времени граф был уже совсем одет и пошел с Фабьеном д'Асмоллем в сад.

– Говорите, – сказал тогда граф, – я готов теперь все выслушать.

– Нет, отомстите сперва, – ответил Фабьен и передал графу красивый кинжал, вложенный в черные кожаные ножны.

– Будьте спокойны, – проговорил тогда граф, – моя рука не дрогнет.

Пока они разговаривали таким образом, они прошли через весь сад и подошли к решетке его. Здесь их ждала карета Фабьена. Они сели в нее, виконт крикнул кучеру: «В Пасси!» – и карета быстро покатилась. Через час они остановились. Фабьен и граф Артов вышли из кареты.

Фабьен провел тогда Артова к маленькому домику, в котором Ребекка принимала обыкновенно Роллана де Клэ. У домика стоял щегольской экипаж.

– Это ее карета, – заметил Фабьен и позвонил.

Дверь тотчас же отворилась, но горничная, отворившая ее, при виде двух незнакомых мужчин как-то смутилась и поспешно сказала:

– Барыни нет дома.

– Она дома, – сказал резко Фабьен. – Мы друзья господина Роллана де Клэ, и ты обязана пустить нас.

– Как нужно доложить о вас?

– Никак. Возьми вознаграждение, – добавил он и, взяв графа за руку, прошел с ним осторожно на цыпочках через приемную и поднялся по лестнице.

На площадке первого этажа д'Асмолль остановился и посмотрел на графа, который был бледен как смерть.

– Слушайте, – сказал он. – Я слышу их голоса. Граф прислушался и задрожал всем телом. Тогда он нагнулся к замочной скважине.

Перед ним сидела женщина, развалясь небрежно на кушетке. Она была освещена светом из отворенного окна. Это была графиня Артова, но покрытая уже морщинами и постаревшая на три или четыре года. На коленях перед ней стоял молодой человек и держал ее руки. Граф узнал в нем Роллана де Клэ.

Артов, не помня себя от бешенства, вышиб дверь и бросился с поднятым кинжалом в комнату, где так мирно сидели любовники, но в ту минуту отворилась другая дверь, в нее вошла женщина и встала между ним и испуганною четой, поспешно вскочившей со своих мест. Кинжал выпал из рук графа, и он остановился в недоумении.

Женщина, вошедшая теперь в комнату, была другая графиня Артова, но моложе и прекрасней той, у ног которой сидел Роллан де Клэ.

– Итак, милый мой Станислав, которая же из нас твоя жена? Кто из нас носит твое имя?

Граф вскрикнул. Он все понял и лишился чувств. В это время вошел доктор Самуил Альбо.

– Успокойтесь, графиня, теперь ваш муж спасен, – сказал он, – этот последний кризис послужил спасением для него.

Через несколько часов после этого граф Артов сидел у окна в маленьком домике в Пасси.

Д'Асмолля уже там не было. С графом находились графиня, Роллан де Клэ и доктор Самуил Альбо.

– Друг мой, – сказала графиня, – теперь мы можем жить спокойно и счастливо. Сэр Вильямс умер, а наследник всех его пороков приведен в полнейшее бессилие.

– А д'Асмолль ничего не знает?

– И никогда не узнает, – продолжала Баккара, – иначе это известие навсегда отравило бы их жизнь.

– А он?

– Маркиз де Шамери, который женился на Концепчьоне?

– Да.

– Он вернется через несколько лет и так загорит под китайским солнцем, что будет просто неузнаваем. Его жена расскажет ему парижскую жизнь Рокамболя.

Затем графиня обвила его шею своими прекрасными руками и, наклонясь к нему, прошептала:

– О! Как я страдала! Я уже думала, что умру. А теперь, мой друг, я хочу жить для тебя. Я люблю тебя!

Спустя пять лет после только что описанного нами события графиня Артова, бывшая тогда в Одессе, получила следующее письмо:

«Милая моя графиня!

Это письмо опередит меня несколькими днями.

Альберт и я – мы возвращаемся, или, лучше сказать, мы просили, чтоб нам позволили возвратиться.

Мой муж так изменился за это время благодаря действию китайского солнца, что его положительно нельзя узнать.

Ждите же нас.

Ваша Концепчьона».

Письмо Бланш де Шамери, виконтессы д'Асмолль, к графине Артовой заключалось в том, что она сообщила графине о своей радости по случаю возвращения своего брата и писала ей, что она едет навстречу ему в Кадикс.

Концепчьона писала также виконтессе д'Асмолль и просила ее приехать к ней на корабль, так как карантинные правила заставляют пробыть их около двух недель, не сходя с корабля. Комендант порта, желая услужить виконту д'Асмоллю, взялся тайком провезти их на корабль «Сервантес», на котором приехала Концепчьона с мужем.

– Мне кажется, это довольно трудно, – заметил Фабьен.

– Да, но у меня составился небольшой план, – сказал комендант.

– В чем же он будет состоять? – спросила Бланш.

– Видите ли вы этот островок?

– Да.

– «Сервантес» стоит недалеко от этого островка, а на нем у нас находятся мастерские, где каторжники выделывают канаты. На этом же островке находится сталактитовый грот. Я повезу вас туда показать его вам.

– Отлично, – заметил виконт.

– При наступлении ночи, – продолжал комендант, – мы опять сядем в лодку, что сделает также и капитан «Сервантеса» с нашими дорогими пассажирами, лодки наши встретятся, и мы… ну, да вы понимаете.

– Конечно, – засмеялся Фабьен.

Комендант посадил Фабьена и его жену в лодку и перевез их на остров.

Каторжники, ужинавшие в это время, при виде коменданта встали и сняли свои шапки.

– Хорошего аппетита! – пожелал им комендант.

Он вел под руку Бланш де Шамери, а Фабьен шел подле него.

Шагах в тридцати от группы ужинавших лежал отдельно один арестант.

При виде коменданта он хотел встать, но не смог сделать этого и только снял свою шапку.

– Что с ним? – спросил комендант.

– Это маркиз, – ответил сторож, – он только что сломал себе ногу, и его надо отправить в госпиталь.

– У вас есть и маркизы? – спросил Фабьен, улыбаясь.

– Да. Он, по крайней мере, выдает себя за него. Он, кажется, француз. Лет пять тому назад бежал, испортил себе лицо, чтобы не быть узнанным, и был пойман опять через несколько дней.

Каторжник стонал от боли.

– Бедный человек! – проговорила госпожа д'Асмолль и подошла к каторжнику.

Каторжник увидел ее и вскрикнул. Бланш взяла свой кошелек и, достав из него несколько золотых монет, подала их каторжнику и сказала:

– Не унывайте, Бог милостив и простит вас. Затем она отошла.

Рокамболь забыл на время свои физические страдания, и две крупные слезы выкатились из его глаз.

– Она не узнала меня, – проговорил он с отчаянием. – О! Все, что я вынес до сих пор, было ничтожно перед этим. Вот истинное наказание!

Книга VIII. Тулонский острог

Острожный колокол прозвонил к полуденному отдыху. Арестанты разместились в разных местах небольшими группами и, как обыкновенно, начали рассказывать друг другу о прошлом житье-бытье.

№ 117, таинственный и угрюмый арестант, внушал всем уважение; даже Милон, несмотря на свою геркулесовскую силу, чувствовал, что его товарищ достойнее его, и вследствие этого всегда обращался с ним почтительно.

Во время полуденного отдыха № 117 ложился и закрывал глаза; ночью лежал на койке врастяжку и не шевелился до самого утра.

Зорко следили за ним глаза надсмотрщиков, опасаясь его бегства; но он никогда, быть может, и не думал бежать и прибегал ко сну, как к последнему и высшему утешению.

– Расскажи-ка мне свою историю, – обратился № 117 к Милону, – я до сих пор ее еще не знаю.

– Извольте. Я был доверенным слугою и сослан сюда за кражу драгоценных вещей. У барыни моей были две прелестные девочки – близнецы; им теперь около восемнадцати лет, и они, наверное, живут в нищете. Братья моей барыни – страшные негодяи – несколько раз покушались на жизнь малюток, и поэтому мы секретно отвезли их однажды ночью в монастырь, где скрыли даже их настоящую фамилию.

По возвращении из монастыря барыня сказала мне: «Милон, ты честный человек, и я смело на тебя полагаюсь. Братья мои, покушавшиеся на жизнь моих детей, рано или поздно убьют меня, и потому я заблаговременно должна обеспечить будущность моих дочерей».

Она вручила мне стальную шкатулку и прибавила: «Здесь полтора миллиона франков золотом и банковыми билетами. Спрячь эти деньги где-нибудь, только не здесь, это приданое моих дочерей – в случае какого-нибудь несчастья со мной». Предчувствие бедной барыни сбылось: через несколько дней ее отравили, и братья предъявили свои права на ее состояние. У меня не было никаких доказательств законности рождения несчастных сирот, к тому же я боялся даже сказать, где они находятся. Братьев барыни вскоре ввели во владение имением. Но они тотчас же заподозрили меня в утайке значительной суммы. «Отдай ее нам, – обратился ко мне один из них, – и ты получишь свою долю». Я отказался, но по глупости своей признался, что деньги хранятся у меня. Спустя неделю меня обвинили в краже бриллиантов покойной барыни и приговорили к десятилетней ссылке в каторжную работу.

– Где же эти деньги?

– Спрятаны как нельзя лучше.

– Ты никогда не покушался бежать?

– Два раза… но меня оба раза ловили… Я ведь такой дурак!

– Хм! – улыбнулся № 117. – Если опять вздумаешь бежать, я помогу тебе и надеюсь, что нас не поймают.

Особенным почетом и любовью между арестантами пользовался № 87, по прозванию Кокодес. Получая из дому порядочную пенсию, он щедро тратил ее, угощая своих товарищей, к тому же он обладал даром повествователя, и каждый раз, во время полуденного или вечернего отдыха, рассказывал своим товарищам какую-либо занимательную историю. На этот раз он рассказал им драму в пяти действиях под названием «Рокамболь», игранную в театре.

Арестанты слушали Кокодеса с большим вниманием, восхищаясь находчивостью и энергией Рокамболя.

– А счастливый малый этот Кокодес, – проговорил кто-то на стороне, – отец у него банкир и высылает ему ежемесячно по сто франков; комиссар взял его к себе в секретари, и он разгуливает себе по городу, сколько ему угодно; к тому же в hotel de France живет какая-то барынька из Парижа, с которой он каждый вечер свободно видится…

В это время раздался звонок на работу, и арестанты быстро привстали со своих мест.

– Послушай, Кокодес, – проговорил № 117, – я ведь никогда и ничего не просил у тебя?

– Правда.

– Так на первый раз не откажи мне в моей просьбе.

– С большим удовольствием, мой милый, – отвечал Кокодес.

– Вот что, друг мой, ты каждый день навещаешь ту даму в hotel de France?

– Да.

– Она неглупая женщина?

– Я думаю.

– Мне бы хотелось дать ей поручение в Париж.

– В чем же дело?

– Я хочу лично видеться с ней.

– Здесь, в остроге?

– Нет, у нее, в hotel de France.

– Но каким образом?

– Это не твое дело, – холодно сказал № 117. – Скажи ей, что сегодня вечером я буду у нее.

Кокодес лишь пожал плечами и удалился. Вечером того же дня № 117 и Милон, лежа на койке, условились в скором времени бежать из острога.

– В одиннадцать часов, – прибавил № 117, – я отправлюсь в hotel de France, где сделаю первые приготовления для нашего побега… Тссс! – надсмотрщик идет.

На следующий вечер Рокамболь (ибо № 117 был он) снова был в hotel de France. Дама, очарованная им совершенно, незамедлительно согласилась передать записку, адресованную друзьям Рокамболя. Надо добавить, что хотя лицо узника и было обезображено, но не наводило ужаса на тех, кто впервые видел его. А его манеры уже давно были безукоризненны. Итак, его затея с запиской была удачна.

В записке сообщался план побега, давались указания, как усыпить стражников и перевезти в закрытом экипаже переодетых узников. Послание было, конечно же, закодировано. Язык послания был понятен только Ванде, верному другу и помощнику Рокамболя, которая и должна была руководить освобождением № 117 и Милона.

Побег удался блестяще. Рокамболь и Милон оказались на свободе.

Теперь познакомимся с молодым человеком по имени Аженор. Он был сыном барона де Морлюкса и ничуть не подозревал, какое страшное преступление совершил его отец. Но не будем забегать вперед.

Девушка, в которую влюбился молодой Аженор, была круглая сирота. Она жила, зарабатывая себе на хлеб переводами, и содержала за свой счет бедную старушку, госпожу Рено, которая некогда имела свой пансион и воспитала в нем двух сирот-девочек.

Одну-то из них, в которую был влюблен Аженор, звали Антуанеттой, а другую Мадленой.

Но с госпожой Рено жила только старшая из них, так как Мадлена находилась в России, где и занимала должность гувернантки в богатом семействе графа Потеньева.

В то время, когда начинается наш рассказ, Антуанетта находилась в самом затруднительном положении благодаря тому обстоятельству, что у них не было почти никаких средств, а им приходилось платить четыреста франков за квартиру, и судебный пристав прислал уже повестку, требуя, чтобы они освободили квартиру и выехали.

Этим-то обстоятельством и воспользовался Аженор и под благовидным предлогом прислал Антуанетте билет в тысячу франков, как бы в уплату госпоже Рено за одну ученицу, которая училась у нее несколько лет назад и не уплатила ей всех денег, следуемых с нее за учение.

Только через несколько дней после этого молодая девушка убедилась, что ее обманули, но Аженор написал ей тогда снова письмо и извинил свой поступок единственным желанием познакомиться с ней и вступить в брак.

Антуанетта по совету Рено написала ему письмо и, возвратив ему тысячу франков из тех денег, которые она получила от своей сестры Мадлены из России, просила молодого человека оставить ее в покое, так как она не допускала даже мысли, чтобы человек богатый, вроде Аженора, согласился бы жениться на бедной девушке.

Но Аженор действительно любил ее.

Воротившись с каторги, Рокамболь поселился в Париже под именем майора Аватара, все бумаги и документы которого он получил от Ванды, ее он стал выдавать за свою жену. Он нанял уединенную виллу Сайд и поселился там. Прислуга майора Аватара состояла из камердинера, роль которого исполнял бывший острожный кузнец Ноэль-Кокорико, и кухарки, нанятой Вандой в Турине и едва говорившей несколько слов по-французски.

Приехав к себе на виллу Сайд, он встретил там Милона, который поджидал его, расхаживая у решетки сада.

– Ну, Милон, старый дружище, – сказал майор Аватар, – начнем теперь разыскивать твоих сироток и шкатулку, данную тебе баронессой Миллер, и заставим негодяев возвратить сироткам то состояние, которое они похитили у них.

– О, начальник, – прошептал Милон с глубоким чувством и добавил – Бедные мои девочки! – из его глаз выкатилась слеза.

На следующий день Милон отправился с Рокамболем и указал ему тот дом, где, по его мнению, должна была лежать шкатулка. Милон был так обрадован тому обстоятельству, что он не забыл еще этого дома, что хотел тотчас сломать засовы погреба и проникнуть в подвал, где была замурована шкатулка.

Но Рокамболь тотчас же остановил его и приказал ему следовать за собой, говоря, что еще не пришло время и ему не хочется сейчас же отправляться обратно в каторгу, что может очень легко случиться, если их поймают за такой работой, как взлом чужих погребов.

А теперь мы вернемся к № 117 и Милону, когда они возвратились домой в улицу Змеиную, где у Рокамболя также была квартира, состоящая из двух комнат.

Там их встретил Ноэль, бывший сыном привратницы этого дома.

Утомившись от дневных похождений этого дня, Рокамболь сидел вместе с Милоном в своей комнате.

Была ночь…

Рядом с их комнатой была квартира какого-то полупомешанного доктора, который никогда не спал и постоянно по ночам разговаривал сам с собой.

Рокамболь прислушался к его бреду и невольно вздрогнул.

Доктор, разговаривая сам с собою, ходил по комнате и отгонял от себя каких-то призраков, которые не давали ему покоя.

Слова «баронесса», «отравим» и другие невольно возбудили любопытство Рокамболя, который продолжал прислушиваться к бессвязной речи доктора и скоро мог убедиться, что этот человек и был виновником смерти баронессы Миллер.

– Ты хочешь видеть ее убийцу? – прошептал Рокамболь.

Милон чуть не вскрикнул. № 117 схватил его за руку и шепнул:

– Смотри!

Затем он толкнул его к щели перегородки и повторил еще раз:

– Смотри!..

Милон взглянул и отшатнулся назад; он узнал в докторе того врача, который был у баронессы в день ее смерти.

Но в это время вдруг в дверь комнаты доктора постучались и его позвали к больному, который только что сломал себе ногу.

Аватар увидел быструю метаморфозу, происшедшую с доктором: старик-страдалец, преследуемый видением, превратился в холодного и спокойного доктора. Он перестал бредить, привел в порядок свою одежду и надел белый галстук. Призрак, бывший перед ним, должно быть, исчез.

– Мне хочется пойти за ним, – заметил Аватар на ухо Милону.

– Но куда?

– К его больному… идем… – И, сказав это, он вышел тихонько из своей комнаты.

Больной, к которому отправился доктор Винцент, был не кто иной, как барон де Морлюкс – отец Аженора.

Он сломал себе ногу при выходе из театра.

Ему было около сорока лет. В молодости он был очень не дурен собой.

Барон де Морлюкс много кутил в своей молодости и в силу-то этого обстоятельства поплатился, как и все кутилы, преждевременною старостью. Вообще он рано поседел и большую часть зимы страдал подагрою.

В эту-то ночь было очень холодно, и барон де Морлюкс так неловко поскользнулся, что после падения уже не мог встать.

Ушиб причинил барону такое страдание, что он кричал от боли, и только его принесли домой, как он потребовал хирурга.

Один из его друзей, бывший при нем, посоветовал ему послать в Змеиную улицу, где живет один из искуснейших врачей-хирургов.

Через три четверти часа после этого доктор Винцент входил уже к больному.

Оставшись наедине с бароном де Морлюксом, доктор Винцент сделал ему необходимую перевязку и, взглянув пристально на лицо больного, невольно отступил назад.

Он узнал в нем того человека, который несколько лет тому назад подкупил его на ужасное преступление.

– Это вы? – вскричал он. – Наконец-то я нашел вас. Де Морлюкс побледнел, вздрогнул и, сделав громадное усилие над собой, стал уверять Винцента. что он положительно не знает его.

Но доктор настаивал и требовал от Морлюкса, чтобы он раскаялся.

– Вы богаты, – говорил он, – у вас есть имя и титул, убийца своей сестры…

– Да замолчишь ли ты, несчастный! – простонал барон. – Ведь ты погубишь нас обоих.

Доктор не слушал его и продолжал:

– Раскайтесь! Неужели вас не преследуют угрызения совести?! И до сих пор еще Бог не поразил нас!

Доктор приостановился, посмотрел на барона, который был в каком-то оцепенении, и сказал ему:

– Прощайте, сударь, раскайтесь!.. И вышел.

Винцент был так взволнован, выходя от барона, что не обратил ни малейшего внимания на двух человек, стоявших неподвижно у ворот соседнего дома. Он прошел мимо них и все-таки не заметил их.

Эти люди пошли почти вслед за ним.

Доктор дошел пешком до своей квартиры и, по обыкновению, постучал три раза в дверь.

Дверь отворилась и тотчас же снова захлопнулась за ним.

Двое мужчин, следивших за ним, несколько подождали и потом тоже вошли.

Затем Рокамболь решился на отчаянный шаг. При помощи Милона он вошел в комнату к доктору Винценту и, выдав ему себя за агента тайной полиции, увез его на виллу Сайд, где доктор сознался Рокамболю, что он отравил баронессу Миллер, будучи подкупленным бароном и виконтом де Морлюксами.

Рокамболь сознался ему в том, что он не агент тайной полиции и что если и решился воспользоваться этим именем, то единственно вследствие того, что хотел убедиться в том, что Морлюкс – негодяй и убийца, которого он заставит возвратить дочерям баронессы Миллер похищенное у них.

Затем они расстались, и доктор уехал домой, дав со своей стороны обещание Рокамболю содействовать ему в отыскании дочерей баронессы Миллер и возвратить им то, что было отнято у них Морлюксами.

Проводив доктора, Рокамболь сказал Милону:

– А теперь идем за миллионами наших малюток.

Рокамболь отправился в Гренельскую улицу к тому дому, где, по словам Милона, была спрятана шкатулка с деньгами.

Он нанял в этом доме квартиру с подвалом, в котором была замурована Милоном шкатулка, и в этот же день ночью спустился в подвал и достал оттуда шкатулку.

В этой шкатулке находилось более миллиона денег, письмо баронессы Миллер к своим дочерям и ее завещание.

Через несколько дней после этого Аженор зашел к своему отцу, который завел с ним разговор о том, что Аженору уже пора жениться.

Аженор, любивший Антуанетту и узнавший от нее, что она дочь баронессы, у которой похитили принадлежащее ей состояние, сказал отцу, что он согласен, тем более что он уже влюблен.

– В кого? – спросил де Морлюкс.

– В молодую, прекрасную и умную девушку.

– И, вероятно, бедную? – спросил де Морлюкс. – Было бы слишком странно, если бы при всех этих качествах она имела еще и приданое…

– Почем знать! – заметил ему на это Аженор.

– Она богата?

– Нет, но, кажется, со временем будет.

– Как так?

– Эта девушка – бедная сирота, которую ограбили, а я взял себе в голову непременно возвратить ей состояние.

При этих словах де Морлюкс приподнялся и побледнел.

– Да, – продолжал Аженор, – их две сестры, две сиротки… Их мать, баронесса Миллер…

При этом имени барон вскрикнул и, к крайнему изумлению своего сына, упал без чувств на подушки.

Вскоре после этого Аженор ушел, а барон де Морлюкс остался в самом ужасном положении.

В таком виде застал Филиппа де Морлюкса его старший брат, Карл де Морлюкс, который был гораздо тверже характером, чем его меньшой брат. Выслушав своего брата и его предложение раскаяться и возвратить сиротам их состояние, Карл де Морлюкс холодно проговорил:

– Ваш сын глуп, как обрубок дерева, если только он рассказал вам все это.

Затем он рассмеялся и добавил:

– О, дурак, сам лезет в пасть волку.

И после этого он решил, что для того, чтобы избавиться им от Антуанетты Миллер и ее сестры, необходимо во что бы то ни стало удалить Аженора из Парижа и, воспользовавшись его отсутствием, запрятать Антуанетту куда-нибудь вроде Сен-Лазара.

– Но как же мы сделаем это, – спросил Филипп, все еще не приходя в себя от испуга и смущения, – и как все это отвратительно!

– Положим, но ведь это необходимо. Неужели же вы сами предпочитаете попасть под суд?

Барон молчал.

– Пословица говорит: «Куй железо, пока оно горячо», – сказал Карл де Морлюкс и встал.

– Куда вы идете? – спросил барон.

– К своему человеку, который пристроит, куда следует, этих сироток. До свидания!

– Но, – сказал барон, – Аженор возвратится сейчас.

– Так что же?

– Что я скажу ему?

– Скажите, что я отправился тотчас же наводить справки о его протеже.

Простившись с бароном, Карл Морлюкс проехал по Университетской улице, достиг набережной, переехал мост и остановился в улице des pretres Saint Germain I'Auferrois перед домом такой жалкой наружности, что даже грум виконта выразил крайнее изумление.

Виконт бросил ему вожжи и направился в темную узкую и сырую аллею.

Он поспешно поднялся в третий этаж по неровной, витой лестнице, на которой вместо перил был протянут грязный и засаленный от долгого служения шнурок.

Он остановился перед дверью, на которой была прибита медная дощечка с двумя следующими словами: «Контора и касса».

Конторы, как мы знаем, существуют везде и повсюду и этим именем крестят всякого рода лавчонки, но касса!..

При виде этой надписи Карл Морлюкс не мог удержаться от улыбки и от следующего размышления:

– При входе в подобный дом поневоле застегнешь свою одежду и позаботишься о безопасности своих часов и кошелька! Нашли же помещение для кассы!

Он постучал.

– Войдите, – ответили ему из-за двери, на которой было написано белыми буквами:

«Прижмите пуговицу S.V.P.»

Карл де Морлюкс поспешил исполнить это и очутился лицом к лицу с человеком лет сорока пяти или даже пятидесяти в дорожном пальто и в фуражке без козырька. Этот человек носил длинные усы с проседью, высокий воротник и выглядел военным, хотя на самом деле был отставной полицейский сыщик.

– Здравствуйте, господин Тимолеон, – сказал Карл де Морлюкс. – Вы, может быть, не узнаете меня?

– Смотря по обстоятельствам, – ответил Тимолеон.

– Как?

– То есть, смотря по надобности, иногда мы узнаем людей, а иногда делаем вид, что видим их в первый раз.

– Вы можете меня узнать, – заметил, улыбаясь, Карл де Морлюкс и рассказал ему, что он от него хотел.

– Мы отправим ее в Сен-Лазар, – продолжал Тимолеон, – хотя это и не совсем легко, но я все-таки надеюсь устроить ваше дело.

– Отлично. Сколько же вам нужно?

– Пятьдесят тысяч франков, – запросил Тимолеон. – Мои дела давно уже плохи, и я хочу оставить их, а если и иду на такой риск, то я и хочу взять такие деньги, чтобы мне хватило их на мою старость.

– Идет, – согласился виконт де Морлюкс.

Тогда Тимолеон расспросил виконта обо всех привычках Антуанетты, узнал ее адрес и наконец решил:

– Я заставлю женщин дурного поведения признать ее за свою подругу.

Де Морлюкс смотрел совершенно спокойно на Тимолеона.

– Теперь вы можете ехать домой, – заметил Тимолеон, – а завтра вы получите известие от меня.

Де Морлюкс встал.

– Кстати, – добавил он, – вы не знаете, что сталось с каторжником Милоном?

Тимолеон взял список в одном из ящиков своего стола и пробежал его.

– Вы принимаете участие в его судьбе? – спросил он.

– Большое.

– Так знайте, что он убежал и теперь свободен. Де Морлюкс мгновенно побледнел.

– Ого! – проговорил Тимолеон. – Вы меня обманули: вы боитесь его.

– Правда, – проворчал де Морлюкс, – я опасаюсь его.

– Столько же, сколько и Антуанетту?

– Пожалуй. Тимолеон нахмурился.

– Знаете ли вы, – сказал он, – что Милон бежал в обществе человека, который гораздо сильнее нас. Если он только против нас, то борьба становится уже опасной.

– А, – пробормотал де Морлюкс.

– И я советовал бы вам допустить вашего племянника жениться на Антуанетте.

– Это невозможно!

– В таком случае, – заметил Тимолеон, – вы должны мне рассказать все, или я заранее предсказываю вам, что вы проиграете. Тут идет теперь уже не игра, а дуэль, и дуэль насмерть.

Де Морлюкс опустил голову.

– Хорошо, – сказал он, – вы все узнаете.

– Значит, нас теперь двое против тебя, Рокамболь, – прошептал Тимолеон, и глаза его заблестели.

Тимолеон сдержал свое слово и дал несколько советов де Морлюксу.

Карл де Морлюкс немедленно пригласил к себе Аженора и в видах его счастья, как говорил он, послал его на несколько дней к его бабушке в Ренн.

А во время его отсутствия Антуанетта получила письмо, в котором ее приглашали к Карлу де Морлюксу. Он будто бы был болен и потому просил молодую девушку приехать к нему, так как хотел познакомиться с невестой своего племянника.

Антуанетта поехала, чем воспользовались несколько мошенников, подкупленных Тимолеоном, которые и затащили молодую девушку в свой притон, где их скоро накрыла полиция и арестовала всех. Как ни старалась Антуанетта доказать свою непричастность к их обществу, ей это не удалось, в особенности тогда, когда явилась к следователю присланная Тимолеоном старая торговка и признала в Антуанетте свою родную дочь.

Следователь уже не колебался и отправил ее в Сен-Лазар в обществе четырех негодяев, из которых Мадлена Шивот тотчас же приревновала ее к своему другу Политу и сделалась ее непримиримым врагом.

Книга IX. Сен-Лазар

Надо отдать справедливость, что виконт Карл де Морлюкс удивительно ловко устроил свои дела с Тимолеоном.

Решив спрятать Антуанетту, он нашел нужным не оставлять на свободе и Аженора.

С этой целью он постарался увидеться с ним и, одобрив вполне его план относительно женитьбы на Антуанетте, предложил ему ехать на другой день в Ренн, чтобы повидаться там с бабушкой, которой будто бы было нужно поговорить с ним о семейных делах.

Молодой человек после долгих колебаний наконец согласился послушаться его, но предварительно написал Антуанетте большое письмо, в котором уведомлял ее, что уезжает всего на несколько дней.

Написав и запечатав это письмо, Аженор позвонил и хотел послать его с лакеем, но де Морлюкс взялся лично передать его.

– Я сам отнесу его, – сказал де Морлюкс, – и таким образом я буду иметь предлог видеть твою невесту.

– Ах, дядюшка, однако, какой вы добрый, – прошептал Аженор и стал торопливо собираться в дорогу.

Виконт де Морлюкс был настолько любезен и великодушен, что лично проводил своего племянника на железную дорогу и успокоился только тогда, когда усадил его в вагон и поезд тронулся.

Проводив племянника, виконт де Морлюкс отправился в Пепиньерскую улицу, где его уже давно ждал Тимолеон.

Бывший полицейский шпион был в костюме истого английского джентльмена.

– Не угодно ли вам пойти удостовериться, – сказал он, – что с вас недаром берут деньги?

Виконт де Морлюкс кивнул головой и последовал за Тимолеоном в Шальо, в ту улицу, где находился полицейский комиссариат.

В то время как Аженор отправлялся в Бретань, а мошенники, подкупленные Тимолеоном, выдали Антуанетту за свою сообщницу, Рокамболь с Милоном отыскали шкатулку с деньгами, прочитали рукопись, оставленную баронессой Миллер, и вышли на рассвете из дома в Гренельской улице на поиски сирот.

Милон помнил очень хорошо, что пансион, куда отвезла своих детей баронесса, находился в Отейле, но он не помнил ни названия его, ни фамилии начальницы пансиона.

Им, впрочем, пришлось недолго искать.

Благодаря указаниям одного судебного пристава, господина Буадюро, они скоро узнали, что фамилия начальницы пансиона Рено, но что она уже несколько лет не держит больше пансион и живет с двумя молоденькими девицами-сиротами в улице Анжу-Сент-Оноре, № 19.

Узнав адрес, Рокамболь и Милон тотчас же поехали в Анжуйскую улицу, но им удалось встретить здесь только одну старушку Рено. Тетка Филипп была просто в отчаянии и сообщила им, что Антуанетта еще вчера уехала к отцу господина Аженора, который присылал за ней свою карету.

– Кто этот Аженор? – спросил Рокамболь.

– Молодой человек, влюбленный в барышню, – ответила тетка Филипп.

– Отец его барон?

– Да, де Морлюкс.

Милон вскрикнул при этих словах, но Рокамболь, никогда не терявший хладнокровия, сжал крепко ему руку и шепнул:

– Молчи!

Затем он несколько подумал и приказал тетке Филипп успокоить госпожу Рено и сказать ей, что с Антуанеттой не случилось ничего неприятного и что она скоро воротится домой.

– Но…

– Так нужно, а покуда перестань горевать.

– А вы ее отыщете?

– Конечно.

– Сегодня?

– Ну, этого еще нельзя знать, но во всяком случае будьте покойны. Она найдется. – И, сказав это, Рокамболь увел Милона.

– Куда же мы едем? – спросил тот.

– В Змеиную улицу, к доктору Винценту.

Они сели в проезжавший в это время мимо них фиакр и отправились в тот дом, где привратницей была мать Ноэля-Кокорико.

Рокамболь, прежде чем идти к доктору Винценту, зашел к себе и переоделся с ног до головы.

Минут через десять после этого он был уже у доктора, который очень удивился, увидев перед собой господина в переднике с карманами. Господин походил в совершенстве на какого-нибудь фельдшера.

Сначала он совершенно не узнал Рокамболя и был поражен, когда тот напомнил ему о событии в вилле Сайд.

– Берите перо и пишите, что я вам продиктую, – заметил врачу мнимый фельдшер.

– Кому?

– Барону Филиппу де Морлюксу. Началась война, и теперь нам нужно стараться вести ее успешно.

– Но что же я буду писать?

– Слушайте!

И Рокамболь продиктовал следующее:

«Барон! Надеюсь, что вы ради наших бывших дружеских отношений не откажетесь ссудить меня сегодня вечером двадцатью тысячами франков».

– Да ведь это чистое попрошайничество, – заметил доктор.

– Нет, – ответил Рокамболь, – это простое средство для меня пробраться к барону, так как я – ваш фельдшер и понесу ему это письмо.

Через четверть часа после этого Рокамболь под видом фельдшера был уже у барона Филиппа де Морлюкса.

Камердинер барона провел его беспрепятственно к своему барину, который и принял его сначала за фельдшера своего нового доктора, но он сейчас же сказал ему: «Господин барон, я фельдшер доктора Винцента».

При этом имени волосы стали дыбом на голове больного.

– Что же угодно от меня доктор? – спросил он.

– Во-первых, узнать о вашем здоровье, – ответил Рокамболь, – а во-вторых, он приказал передать вам вот эту маленькую записку.

Барон протянул дрожащую руку, взял письмо, прочитал его и побледнел.

– Доктор Винцент – мой старый приятель, – сказал он, – и я рад был бы услужить ему, но как ни богат человек, у него не всегда есть в наличности такая сумма денег, а потому я прошу вас подождать, пока я напишу и пошлю к своему нотариусу.

– Хорошо, я подожду, – ответил Рокамболь, садясь в кресло и начиная рассматривать барона, который между тем позвонил и приказал своему камердинеру тотчас же съездить с письмом к его нотариусу.

– Эти деньги, – думал барон, – купят мне молчание доктора. Он будет молчать.

Через четверть часа после этого приехал и Карл де Морлюкс, который, войдя к брату, не обратил ни малейшего внимания на личность, сидевшую в костюме фельдшера.

– Что за человек? – спросил он у своего брата по-немецки, предполагая, что этот язык не может быть знаком простому фельдшеру.

Рокамболь между тем не шевельнулся при этом вопросе и имел самый равнодушный и спокойный вид.

– Это фельдшер благотворительной больницы, – ответил Филипп де Морлюкс. – Его прислал доктор Винцент.

– Зачем?

– Он просит у меня двадцать тысяч франков.

– Вот когда начинается попрошайничество!

– Кажется, что так.

– Лучше дать ему эти деньги, чем ссориться с ним, так как он все-таки оказал тебе важную услугу. Разве у тебя не нашлось двадцати тысяч?

– Нет. Да и мне хотелось посоветоваться с тобой.

– Надо заплатить. А теперь поговорим о более серьезных вещах.

Тогда Филипп де Морлюкс обратился к Рокамболю.

– Мне очень жаль, – сказал он, – но я вынужден просить вас подождать несколько минут. Не угодно ли вам пройти в мой кабинет, где вы найдете разные газеты.

Дверь в кабинет была отворена и отсюда можно было услышать разговор.

Рокамболь поспешил встать с своего места и исполнить желание барона.

Войдя в кабинет, он уселся в большое кресло, взял в руки газету и развернул ее так, что ему было возможно наблюдать за лицами обоих братьев.

– Дело сделано, – начал Карл де Морлюкс, – девочка упрятана.

– Знаю, сегодня у меня была их привратница, – ответил Филипп де Морлюкс, – она говорила, что хочет идти к Аженору.

– Пусть идет. Аженор в Ренне.

– А где же девочка?

– Арестована в сообществе с людьми Тимолеона. Рокамболь усердно читал.

– И она не могла доказать своей невиновности?

– Она хорошо защищалась, но все-таки попала в Сен-Лазар. Тимолеон очень разумный малый, – продолжал Карл, – и делает дела скоро, и до сих пор брал недаром с нас деньги.

– Э-ге! – подумал Рокамболь. – Я знаю этого Тимолеона.

– Когда этот болван уйдет, – продолжал Карл, – я позову сюда к тебе самого Тимолеона, который расскажет тебе весь свой план, чтобы Антуанетте никогда не удалось выйти из Сен-Лазара.

– Как, разве он здесь?

– Да, в соседней комнате.

Через десять минут после этого камердинер, посланный Филиппом де Морлюксом, привез от нотариуса деньги, и барон поспешил передать их Рокамболю. Рокамболь взял их, поклонился и вышел.

Проходя через приемную, где сидел Тимолеон, он вынул платок и, поравнявшись с бывшим полицейским сыщиком, сморкнулся и ускорил шаги.

Тимолеон не видел его лица и не узнал его.

Когда Рокамболь, вышел на лестницу, он без дальних церемоний остановил камердинера и, показав ему пачку кредитных билетов, предложил камердинеру вступить в услужение на три недели, причем обещал ему заплатить за это время двадцать тысяч франков, но с тем, чтобы Рокамболю было известно все, что будет делаться и говориться в это время у барона.

Камердинер, конечно, согласился на это предложение и, получив от Рокамболя задаток в пять тысяч франков, начал свою службу с того, что провел потихоньку Рокамболя в уборную барона, откуда он мог слышать подробно все, что говорилось в кабинете между двумя братьями и Тимолеоном.

Через час после этого он вышел на улицу, где его ждал Милон, и торопливо снял с себя фельдшерский передник.

– Ну, что? – спросил грустно Милон. Рокамболь пожал плечами.

– Только бы нам приехать вовремя, – пробормотал он, – а если мы опоздаем, то нам нельзя уже будет рассчитывать на полицию, и тогда придется действовать самим.

Но когда они доехали до Анжуйской улицы и остановились у дома № 19, из дворницкой выскочил муж тетки Филипп с сияющим лицом.

– Она нашлась! – вскричал он.

Милон радостно вскрикнул, а Рокамболь мгновенно побледнел.

– Она еще здесь? – спросил он.

– Нет, но она прислала за госпожой Рено старушку, компаньонку тети господина Аженора. Она уехала в карете, и моя жена провожала ее.

– Старуху?

– Нет, госпожу Рено, но она скоро вернется и привезет с собой mademoiselle Антуанетту.

– А старуха? – спросил Милон.

Но Рокамболь не стал больше слушать.

– Тимолеон провел нас, как маленьких, – пробормотал он.

Милон стоял, как пораженный громом.

Тимолеон, приводя в исполнение план похищения, предвидел все, что должно случиться: он знал очень хорошо, что судебный следователь захочет проверить показания Антуанетты и спросить о ней у госпожи Рено, а потому он удалил ее из квартиры и поместил временно вместо нее свою сообщницу, которая выдала себя перед полицейскими чиновниками и следователями за госпожу Рено и дала показания такого рода, которые окончательно убедили следователя, что Антуанетта виновна и только желает обмануть правосудие.

Когда Рокамболь убедился, что Тимолеон провел их, он немедленно послал Милона в Ренн и приказал ему отыскать там Аженора де Морлюкса и сказать ему, чтобы он сейчас же вернулся в Париж, так как Антуанетте угрожает большая опасность.

– Перед самым отъездом, – добавил он, – пошли депешу к майору Аватару, чтобы я мог знать, когда именно вы приедете.

– Слушаю-с!

– Ну, ты раскаешься в игре, которую тебе было угодно затеять, любезнейший Тимолеон, – пробормотал Рокамболь.

Антуанетту привели в полицейскую префектуру и затем отослали ее в обществе всех мошенников к судебному следователю.

Как ни старалась Антуанетта оправдать себя и доказать, что она была жертвой мошеннической интриги нескольких негодяев, все ее доводы были разбиты единогласным показанием всех арестованных вместе с нею, которые утверждали самым настоятельным образом, что она принадлежит к их шайке.

Тогда Антуанетта стала просить следователя, чтобы он послал кого-нибудь в Анжуйскую улицу к госпоже Рено.

Следователь исполнил ее желание и поручил одному из полицейских чиновников съездить по ее указанию. Но, как мы уже знаем, Тимолеон предвидел это и, удалив госпожу Рено, поместил на место ее одну из своих сообщниц, которая разыграла перед судебным следователем трогательную сцену.

– Ах, сударь! – воскликнула она. – Ради Бога, будьте снисходительны! Она скорее несчастна, чем преступна. Она вращалась в дурном обществе, вот и все.

– Встаньте! – сказал ей следователь. – Правосудие обязано делать свое дело. – И он отпустил мнимую госпожу Рено, которая, удаляясь, оглашала коридоры суда своими воплями и стонами.

После этого Антуанетта была немедленно отвезена в Сен-Лазар.

Плохо бы пришлось молодой и неопытной Антуанетте среди острога и его обитателей, если бы в ней не приняла участия одна из арестанток – молоденькая девушка Мартон, которая сразу убедилась, что Антуанетта была совершенно невиновна и что их всех предали в руки полиции Полит и Мадлена Шивот.

Благодаря Мартон Антуанетта написала письмо Аженору, которое Мартон взялась передать по адресу.

– Где живет господин Аженор? – спросила она.

– В Сюренской улице, дом № 21.

– Отлично, в понедельник утром он получит это письмо, – сказала Мартон и стала убирать комнатку Антуанетты.

Рокамболь между тем тоже не дремал.

Он приехал в виллу Сайд и, рассказав Ванде про Антуанетту и Аженора, сказал ей, что для спасения молодой девушки необходимо сделать так, чтобы Ванда тоже села на несколько дней в Сен-Лазар.

Ванда, конечно, вполне согласилась с ним.

Тогда Рокамболь распустил слух, что он уезжает на несколько дней в Лондон, и отвез Ванду, но только не на железную дорогу, а в Голландскую гостиницу в Амстердамской улице.

Там Ванда заняла номер и водворилась в нем как путешественница, отъезжавшая на следующий же день.

– Мы увидимся сегодня вечером, – сказал ей Рокамболь, уходя.

– Где?

– В cafe Anglais. Оденься как в оперу, как можно более декольте, накинь на себя sortie de bal и поднимись проворнее по лестнице, чтобы не особенно броситься кому-нибудь в глаза. Ты найдешь меня в номере двадцать девять.

Затем Рокамболь отправился в Змеиную улицу, где его ждал кузнец Ноэль-Кокорико – его правая рука.

– Нет ли у тебя кого-нибудь, кто бы знал хорошо Сен-Лазар? – спросил он его.

– Кажется, найдется. Но для чего вам это? – полюбопытствовал в свою очередь Ноэль.

– Для того, чтобы барыня знала об этой тюрьме и ее обычаях.

Ноэль с удивлением посмотрел на Рокамболя.

По возвращении из Тулона он всегда называл Ванду барыней.

– Да, – ответил ему холодно Рокамболь, – барыня желает прогуляться в Сен-Лазар, где у нас есть дела в настоящее время, а для этого она, конечно, должна знать некоторые подробности.

Ноэль не стал больше расспрашивать, а повел Рокамболя в улицу Пти Карро, где он надеялся встретить Мадлену Шивот.

Но он ошибся в своих предположениях, так как Шивот, как мы уже знаем, была арестована, но зато он узнал от одного из своих бывших товарищей, что Антуанетта была посажена в Сен-Лазар для того, чтобы помешать ей выйти замуж за одного богатого молодого человека, родители которого не желали этой свадьбы.

От него же Рокамболь узнал и о Мартон.

– Это последнее обстоятельство сильно поможет нам, – подумал он, – вот уж и помощница, на которую мы сперва совсем и не рассчитывали.

Разузнав все это, Рокамболь приказал Ноэлю учредить постоянный и строгий надзор за товарищем Кокорико, которого звали Жозефом.

– Слушаю, начальник.

После этого они зашли в табачную лавку, где торговала высокая женщина уже не первой молодости.

Она когда-то тоже участвовала в различных похождениях мошенников, но, скопив немного деньжонок, стала заниматься торговлей.

– Послушай, Жозефина, – сказал ей Ноэль, – хочешь заработать сегодня вечером десять луидоров?

– Честно?

– Даже очень.

– В чем же дело? – спросила она, смеясь.

– В том, – сказал Рокамболь, – чтобы вы принесли мне сегодня вечером ящик сигар в 29-й номер cafe Anglais. Вы спросите там майора Аватара.

– Извольте, я приду.

– Ну и отлично, – заметил Рокамболь и вышел из табачной лавочки.

В тот же день вечером в одиннадцать часов майор Аватар вошел в cafe Anglais, спросил себе 29-й номер и стал ждать Ванду.

Она приехала через несколько минут, закутанная капюшоном так, что прислуга гостиницы не могла видеть ее лица.

– Я нашел средство отправить тебя в Сен-Лазар– сказал он, – и выпустить оттуда тогда, когда выйдет и Антуанетта.

Вскоре после приезда Ванды вошла в номер к Рокамболю и торговка из Монтогрельской улицы.

Трудно сказать, что произошло тогда между этими тремя лицами. Час спустя после ее ухода Ванда вышла из cafe Anglais и сбросила с себя на улице sortie de bal, капюшон, вследствие чего осталась на бульваре в одном шелковом платье с открытым лифом и обнаженной головой.

Тогда еще не начинался карнавал, опера кончилась уже два часа назад, каким же образом можно было допустить, чтобы порядочная женщина находилась одна на улице в сырую туманную ночь?

Увидя двух полицейских, Ванда нарочно побежала, как бы стараясь избегнуть с ними встречи.

Полицейские, конечно, нагнали ее.

Один из них спросил: «Куда вы идете?»

– Оставьте меня! – прошептала она, притворяясь испуганной.

Но полицейские не оставляли ее и продолжали допрашивать, откуда она и куда идет.

В эту минуту к ним подошла уже известная нам торговка из Монтогрельской улицы.

– А, воровка! – сказала она и, обратившись к полицейским, заявила, что эта женщина вчера обокрала ее.

Ванда была арестована и на другой же день после допроса, на котором она скрыла свое имя и не опровергла обвинения, была отправлена в Сен-Лазар.

Как мы уже знаем, Мартон взялась передать письмо Антуанетты к Аженору. Она исполнила это при помощи другой арестантки, которая передала его своему другу, когда тот пришел ее навестить. Этого друга звали Огюст.

– От Мартон к Аженору в Сюренскую улицу, – сказала арестантка, перебросив это письмо за решетку, где стоял Огюст.

Огюст поднял маленький шарик и спрятал его.

– Хорошо, – ответил он.

Поместившись в Сен-Лазаре, Ванда поторопилась повидаться с Антуанеттой и, сказав ей, что она прислана в острог от имени Милона для того, чтобы спасти ее, рассказала ей подробности интриги, жертвой которой та стала, и предложила ей ради спасения проглотить одну из двух пилюль, которые Ванда принесла с собой.

– Будьте уверены, – сказала она, – что это не принесет вам вреда, а только послужит для вашей пользы.

И в доказательство своих слов она сама приняла одну из пилюль.

Антуанетта уже дольше не колебалась и последовала ее примеру. Через час после этого у нее и у Ванды поднялась сильнейшая рвота и начались страшные судороги. Обе девушки были немедленно перенесены в лазарет и помещены в отдельной комнате.

Получив письмо, Огюст взялся доставить его немедленно по адресу. Но каково же было его удивление и недоумение, когда дворник указанного в адресе дома сообщил ему, что у них в доме живет только один Аженор – барон де Морлюкс.

Огюст никак не мог предполагать, чтобы ему дали в Сен-Лазаре письмо к барону, и потому удалился, сказав дворнику, что он зайдет еще раз тогда, когда господин барон де Морлюкс, бывший, по словам дворника, в отъезде, вернется домой.

Сказав это, он вышел со двора, не заметив кучера, чистившего лошадей у конюшни и, казалось, не пропустившего ни одного слова из их разговора с дворником.

Этот-то кучер немедленно по выходе Огюста со двора дома, где жил де Морлюкс, выбежал вслед за ним и, сев в первый попавшийся фиакр, приказал извозчику не упускать из виду Огюста, который вскоре зашел в один из простеньких трактиров, где обыкновенно сходились лакеи.

Он сел за отдельный столик и потребовал себе бутылку вина. Вскоре в этот же трактир вошел кучер, чистивший лошадей у дома Морлюкса, и, усевшись вместе с извозчиком за стол рядом с Огюстом, начал рассказывать извозчику о своем житье-бытье у барона де Морлюкса.

Во время этого разговора извозчик узнает в нем кучера Аженора.

Огюст предположил, что ему-то и следовало передать письмо, данное ему в Сен-Лазаре, подошел к мнимому кучеру и разговорился с ним. Мнимый кучер прикинулся ожидающим письма из острога и повел Огюста к себе на квартиру.

– Ты сейчас увидишь, что я действительно тот самый, кем назвал себя, – заговорил дорогой кучер и довел Огюста до отеля виконта Карла де Морлюкса, жившего в Пепиньерской улице.

– Это отель господина виконта, дяди моего барона, – сказал он, входя первым в ворота.

Швейцар дружески кивнул ему головой.

– Я схожу на минуту к виконту, – сказал ему тогда мнимый кучер Аженора, – поберегите мне моего камрада.

– С большим удовольствием, – ответил ему швейцар и подвинул Огюсту стул.

Мнимый кучер Аженора перешел тогда двор и скрылся за террасой. Минут через десять после этого в швейцарскую вошел фактор и, бросив на стол кипу газет и писем, сказал: «Господину виконту де Морлюксу».

Тогда Огюст невольно подумал, что кучер не обманул его.

В это время мнимый кучер Аженора влетел, как бомба, в кабинет виконта.

– Ну что? – вскрикнул Карл де Морлюкс, узнав в кучере Тимолеона. – Что случилось?

– Известия от девочки, сударь.

– Какие?

– Письмо на имя Аженора.

– Но где же оно?

– Еще не в наших руках, – ответил Тимолеон и рассказал виконту, что Огюст согласился отдать ему письмо только в Сюренской улице, в квартире Аженора.

– Ничего нет легче! – ответил ему виконт. – Я пошлю с тобой моего камердинера, который и отопрет вам квартиру моего племянника.

Вслед за этим виконт позвонил и отдал приказания своему камердинеру.

Тимолеон спустился вместе с ним в швейцарскую. Но… Огюста уже не было там!

– Где он? – спросил Тимолеон, входя.

– Не знаю, – ответил швейцар. – Он все смотрел в окно, но вдруг крикнул: «Дядя, дядя!» – и выскочил на улицу.

Тимолеон выругался и бросился бегом из отеля.

Но напрасно смотрел он во все стороны – Огюста нигде не было.

Теперь мы объясним в нескольких словах все, что случилось.

Когда Огюст сидел в передней у виконта, дожидаясь мнимого кучера Аженора, он вдруг неожиданно увидел на противоположной стороне улицы и как раз напротив дома виконта своего родного дядю Жана, которого он считал в каторге и который был поставлен Рокамболем наблюдать за всеми лицами, какие будут входить и выходить от виконта Морлюкса.

Итак, Огюст, увидев его, выбежал из передней и бросился к Жану на шею.

Жан тоже узнал его.

– Огюст, – пробормотал он, целуя молодого человека.

– Дядюшка! Дядюшка! – повторял Огюст.

– Тс, молчи, не возбуждай внимания рыжей, – прошептал Жан, увлекая за собой молодого человека.

Огюст сейчас же понял, что его дядя не прощен, а просто бежал с каторги.

Отойдя от дома де Морлюкса, они разговорились, и Огюст рассказал Жану о письме.

Жан слушал его, чуть не задыхаясь, и, когда Огюст закончил, вскрикнул:

– Если только мой начальник не ошибается, то этот кучер не кто иной, как Тимолеон.

– Кто это – Тимолеон?

– Разбойник, по милости которого я был арестован и сослан в острог.

– Стало быть, вы полагаете, что это письмо не к нему?

– Нет, нет! Иди со мной.

Жан схватил своего племянника за руку и проворно побежал с ним к Рокамболю.

Здесь, на углу предместья Сент-Оноре, он ввел его в очень незавидную гостиницу. Поднявшись во второй этаж, он постучал у номера 13-го.

– Войдите, – раздалось из-за двери.

В комнате сидел у окна мужчина во всем черном. Это был майор Аватар.

Тогда Жан отобрал у своего племянника письмо и подал его Рокамболю.

Рокамболь прочитал его и потом взяв перо и лист бумаги, начал писать.

Кончив писать, он свернул его точно в такой же шарик и, подавая Огюсту, сказал:

– Отнесите вот это письмо в Сюренскую улицу к тому, кто называет себя кучером Аженора.

– Ладно, – ответил Огюст и, поцеловав дядю, взял письмо и побежал в Сюренскую улицу.

На этот раз он уже не спрашивал привратника, а прошел прямо к двери направо, в мезонин. Ему отворил сам мнимый кучер Аженора.

– Ну, что? – спросил он.

– Извините меня, – сказал Огюст, – но дело в том, что, покуда я сидел в передней, я увидел на улице своего дядю и побежал за ним, чтобы попросить у него немного деньжонок.

Огюст передал ему письмо и условился, что возьмет от него и ответ для передачи в Сен-Лазар, простился с мнимым кучером Аженора и, сказав ему, что его можно застать постоянно по вечерам в предместье Сен-Мартен в трактире «Бык», ушел от него.

Когда он был уже на лестнице, Тимолеон отворил окно на улицу и свистнул.

При этом свисте какой-то комиссионер, по-видимому, дремавший на тротуаре, поднял голову.

Тимолеон махнул ему рукой и запер окно.

Через несколько минут после этого Тимолеон был у виконта де Морлюкса.

Это письмо было краткой выдержкой из письма Антуанетты, с той только разницей, что в этом письме молодая девушка считала себя жертвой ошибки, странного сходства и не подозревала, что у нее есть враги.

Рокамболю хотелось успокоить этим виконта и усыпить его бдительность.

– Отлично! – пробормотал виконт.

Но Тимолеон был совершенно иного мнения и доказал де Морлюксу, что это письмо написано не Антуанеттой, а, по его мнению, Рокамболем.

– Вы с ума сошли?!

– Нет, и если к вечеру я не найду средства отправить Рокамболя в острог, – заметил Тимолеон, – то мы погибли.

– Но почему же вы думаете, что это письмо фальшивое?

– Смотрите, – ответил Тимолеон и, взяв настоящее письмо, написанное Аженором несколько дней тому назад, и письмо, данное ему только что Огюстом, налил на оба письма какую-то желтоватую жидкость.

Не прошло и двух минут после этого, как на письме, поданном Огюстом, чернила совсем смылись, между тем как на письме Аженора они только пожелтели.

– Ну, – пробормотал виконт, – что же из этого следует?

– То, что должно пройти от трех до четырех часов, чтобы эта жидкость не выела чернил, а только изменила их цвет.

– Виконт! – продолжал Тимолеон с ужасающим хладнокровием, – если Рокамболь не воротится немедленно в острог, то вам самому не миновать его.

– Он будет в остроге! – решительно проговорил де Морлюкс.

– Все будет хорошо, если только полиция не прозевает его до завтрашнего дня.

– Я еду сейчас же к префекту.

– Нет, погодите, надо сначала узнать, где находится Рокамболь.

– Но как же это сделать?

– Очень просто – через Огюста. А пока мне надо выйти отсюда так, чтобы меня никто не видел, – решил Тимолеон и добавил:

– Вы поедете в клуб?

– Да.

– Ну, так я буду вашим лакеем и уверен, что меня никто не узнает, так как это мыслимо только для одного Рокамболя.

Виконт де Морлюкс поспешил одеться и через каких-нибудь четверть часа уже ехал в клуб.

Приехав туда, он нашел более удобным ссадить Тимолеона и сказать ему по-немецки:

– Я проведу почти всю ночь в клубе, если я буду нужен, то приходите ко мне туда.

– Хорошо, – ответил Тимолеон и уже хотел соскочить с запяток, как вдруг к подъезду клуба подъехала коляска.

Тимолеон невольно вздрогнул и крепко сжал руку виконта.

– Что такое? – спросил виконт.

– Смотрите!

– Что такое?

– Это он!

– Кто он?

– Рокамболь! – ответил Тимолеон и, спрыгнув с запяток, замешался в толпе, оставив виконта оглушенным его словами.

Виконт только раз мельком видел майора, но, несмотря на это, черты лица врезались ему в память.

После обеда виконт отвел маркиза Б. в сторону и спросил его:

– Ты хорошо знаешь майора Аватара?

– Еще бы! Я и представил его в клуб. Некогда я провел шесть недель под его родительским кровом.

Этот ответ окончательно уничтожил у виконта всякое подозрение.

В десять часов вечера Карлу де Морлюксу подали записку, на конверте которой стояло: «Безотлагательно».

Мы теперь должны вернуться несколько назад.

В то время, пока виконт был в клубе, Тимолеону удалось при помощи одного из своих агентов проследить за Огюстом и таким образом узнать, где находится квартира Жана-мясника.

Это и заставило его написать де Морлюксу, который поспешил на его приглашение и застал Тимолеона в подъезде клуба.

– Я теперь знаю, где кроется шайка Рокамболя, – проговорил бывший сыщик.

– Но под каким же предлогом… – начал было виконт, но Тимолеон перебил его:

– Предлог есть, мы вернемся к вам, я сделаю у вас кражу со взломом и устрою так, что краденые вещи найдутся там, где проживает его шайка.

Вернувшись в дом к виконту де Морлюксу, Тимолеон вырезал у него в кабинете в окне стекло, оставил открытым ящик письменного стола, опрокинул большую часть мебели и прибил к письменному столу червонного валета.

– Что вы это делаете? – удивился виконт.

– Воскрешаю клуб червонных валетов, председателем которого был некогда Рокамболь, – ответил Тимолеон.

– Понимаю, – проговорил де Морлюкс.

– Теперь, – продолжал Тимолеон, – мы приставим еще лестницу к садовой изгороди, и Рокамболь в наших руках.

Вслед за этим Тимолеон, при помощи одного из своих агентов, в квартире Жана-мясника подложил под тюфяк кровати, на которой спал гробовщик Риголо, хозяин квартиры Жана-мясника, дорогой бумажник с вензелем виконта де Морлюкса.

Здесь мы должны добавить, что жена этого Риголо сидела тоже в Сен-Лазаре за кражу корзинки с клубникой, которой ей очень хотелось полакомиться, так как женщина была беременна.

Риголо ежедневно навещал ее, потому что ребенок его, бывший с ней в остроге, болел крупом, и доктора даже не надеялись на его выздоровление.

На другой день после того, как Тимолеон имитировал кражу и подбросил бумажник виконта в квартиру Риголо, где жил Жан-мясник, виконт поехал в полицейскую префектуру и убедительно просил начальника полиции обратить все его внимание на розыски похитителей, и при этом он провел ту мысль, что, вероятно, в этой краже участвовал сам Рокамболь.

Но начальник полиции отверг это предположение.

– На чем же вы основываете ваше убеждение? – спросил его виконт.

– На неловкости, с которой произведена у вас кража, – ответил начальник полиции.

– Разве?

– Рокамболь не станет два раза играть в одну и ту же игру, и вообще он никогда не оставлял ни одного следа.

Виконту не оставалось больше ничего делать, как только уйти, но в то время, как он встал, начальнику полиции доложили о приходе тряпичника по имени Мерлей, который хотел сообщить какое-то особенное сведение.

– Пусть войдет! – сказал начальник полиции. Вошел Мерлей – то есть тот самый агент Тимолеона, который пробрался в квартиру Риголо и подбросил ему бумажник виконта.

– Что тебе нужно? – спросил его начальник полиции.

– Я пришел сообщить, – сказал он, – что в доме, где я живу, проживают теперь два бежавших каторжника.

– Уверен ли ты в этом?

– Не считая третьего начальника, который ходит к ним вечером и которого они называют Рокамболем.

Начальник полиции улыбнулся при этих словах.

– Мне нет дела, мнимый или настоящий это Рокамболь, – продолжал виконт, – но я хочу, чтобы эту шайку арестовали.

– Это будет непременно сделано.

Затем начальник позвал одного из своих чиновников и приказал ему отвезти Мерлея в тюрьму.

– Но… – продолжал Мерлей.

– Это необходимо сделать для того, – заметил начальник полиции, – чтобы показать, что над полицией нельзя издеваться. Мы обыщем сегодня все по его указанию, но я уверен заранее, что мы ровно ничего не найдем.

Затем начальник полиции обернулся к виконту и добавил:

– Будьте спокойны, виконт, сегодня же будут приняты все меры, и вечером означенные люди будут арестованы.

Виконт раскланялся и ушел.

Он отправился прямо к Тимолеону и рассказал ему весь свой разговор с начальником полиции.

– Да, – заметил Тимолеон, – если только Рокамболь придет на назначенное свидание, все пойдет как нельзя лучше.

Затем виконт отправился к брату своему, барону Филиппу де Морлюксу.

Читатель помнит, что Карл де Морлюкс отправил племянника в Бретань, не дав ему повидаться с отцом и проститься с Антуанеттой. В это же время Филипп де Морлюкс послал своей теще следующую телеграмму:

«Присылаю Аженора. Удержите его у себя, чтобы воспрепятствовать ему в смешной и ненавистной мне женитьбе».

На это его теща отвечала зятю следующее:

«Любезный сын!

Три дня я уже жду Аженора, но о нем ни слуху ни духу. Не убежал ли он с своей Дульцинеей? Я думаю, что, когда вы получите это письмо, он будет уже у вас и вы вразумите его».

Барон подал это письмо брату, который, прочтя его, сказал:

– Это опять проделки Рокамболя.

И он рассказал барону все дело в нескольких словах.

– Но в таком случае, – заметил испуганно барон, – мы окончательно погибли.

– Ничуть, – отвечал виконт, – сегодня вечером он будет уже в руках полиции.

– Что же сделали с госпожой Рено?

– Ее держат в плену, уверяя, что Антуанетта скоро вернется.

В это время послышался звонок, и в комнату вошел доктор-мулат, лет тридцати пяти.

Виконт встал с намерением удалиться.

– Доктор не говорит по-французски, – заметил барон, – и если вам нужно еще что-нибудь сказать мне…

– Ничего, кроме того, что Рокамболя захватят сегодня вечером.

Мулат развязывал повязки с ноги барона, и по лицу его нельзя было заметить, чтобы услышанное им имя Рокамболя сильно его взволновало.

Того же дня в семь часов вечера Карл де Морлюкс, переодетый блузником, прохаживался около заставы Клиши. Вскоре к нему подошел Тимолеон и повел его в винный погребок.

– Отсюда, – сказал он, указывая на маленькое окно, – мы увидим всех проходящих.

– Я во что бы то ни стало хочу увидеть майора Аватара, – проговорил нетерпеливо виконт.

– То есть Рокамболя, – заметил Тимолеон.

– Я все-таки не верю, чтобы Аватар и Рокамболь были одной и той же личностью.

– Тссс! Постойте, – проговорил вдруг Тимолеон, взглянув в окно, – вот он.

Виконт взглянул и увидел неподалеку от окна мужчину с темным, почти черным цветом лица.

– Да ведь это доктор-мулат, который лечит моего брата!

Спустя несколько минут ночные посетители погребка увидели приближающийся патруль, во главе которого шел начальник полиции в сопровождении двух агентов и тряпичника, объявившего, что он выдаст Рокамболя и его шайку.

Тимолеон и виконт, желая увидеть арест, спустились по лестнице и пошли по переулку.

Начальник полиции оцепил дом патрульными, а сам постучал несколько раз в дверь.

Ответа не было.

– Ну так ломайте! – приказал он.

– Теперь Рокамболь уже не улизнет, – весело проговорил Тимолеон.

Вернемся назад.

Зеленый Колпак воротился вечером в Монмартр, надеясь найти Риголо, но как велико было его удивление, когда он нашел ключ в дверях, а квартиру пустой.

Вслед за ним вбежал Риголо и в радостных восклицаниях объявил, что его ребенок спасен.

– Кто же его спас? – спросил Зеленый Колпак.

– Барышня, которую преследуют родственники ее жениха. Они засадили ее в Сен-Лазар вместе с воровками.

– Как ее зовут?

– Антуанетта. Начальник поклялся спасти ее, и для этого он придет сюда.

Действительно, спустя час кто-то постучал в дверь. То был мулат, или, лучше сказать, Рокамболь, преобразившийся до такой степени, что Зеленый Колпак узнал его только по голосу.

– Где вы спите с Жаном? – спросил Рокамболь после короткого молчания.

– Вот там, на нарах, – отвечал Зеленый Колпак. Рокамболь подошел к нарам и, засунув руку под тюфяк, вытащил оттуда бумажник виконта де Морлюкса.

– Как он сюда попал? – спросил изумленный Зеленый Колпак.

– Его принес тряпичник, живущий в этом доме. Это средство свалить на меня кражу. Бумажник этот принадлежит виконту де Морлюксу и похищен у него Тимолеоном с его согласия в прошедшую ночь.

Жан в это время подошел к окну. Ставни были заперты, но через щели можно было видеть улицу.

– Начальник! – вскричал он. – Здесь полиция. Я вижу мундиры жандармов!

– Ну, где твой подвал? – спросил Рокамболь у Риголо.

– Идите за мной, – отвечал Риголо, отворяя настежь большой шкаф.

Спустя несколько минут они очутились в неведомой темноте.

Квартира Риголо была уже в это время полна жандармами и городовыми.

Риголо зажег потайной фонарь, и тогда Рокамболь увидел, что они находятся в довольно обширном подвале.

– Нам здесь нельзя оставаться, – проговорил Рокамболь, – нас могут открыть.

Затем он подошел к бочке и ударил по ней коленом. Дно отворилось, как дверь, и свежий воздух пахнул в лицо Рокамболя.

– Ползите вперед, – сказал Рокамболь, – а я пойду последним, чтобы закрыть бочку.

Между тем по приказанию начальника двери были сломаны. Обошли всю квартиру, обыскали нары, ощупали стены, потолок и пол, но все напрасно: ничего не нашли.

Виконт де Морлюкс и Тимолеон благодаря суматохе пробрались в дом вслед за полицией.

При них обыскали тюфяк и тоже ничего не нашли.

Тимолеон сделал знак Мерлею, который отвечал:

– Все-таки я уверен, что они спрятали бумажник под тюфяк.

– Что же все это значит? – проговорил виконт де Морлюкс.

– Это значит, – отвечал Тимолеон, – что мы погибли и что я ни за что не останусь в Париже, так как не желаю познакомиться с кинжалом Рокамболя.

Тимолеон и виконт поспешно вышли из дому.

– Виконт, – проговорил первый, – сегодня же в полночь я уезжаю с моей дочерью из Парижа, в шесть часов утра я буду в Гавре, а в семь уже на корабле.

– Куда же вы отправляетесь?

– Если вы примете мое предложение, то в Англию, если нет – в Америку.

– Но если вы уезжаете в полночь, то как же все дело сделается?

– Очень просто: Антуанетта не одна теперь в Сен-Лазаре, там с ней Мадлена Шивот.

– Ну, что же?

– Она всыплет ей в тарелку или стакан тот яд, который я перешлю ей.

– Когда?

– Завтра.

– Но ведь вы едете сегодня?

– Что же из этого. Я передам его человеку, который завтра увидится с Мадленой, или, лучше сказать, вы это сделаете.

На лбу у виконта выступил пот.

– Хорошо, – сказал он наконец, – я согласен, но у меня ведь нет теперь с собой такой большой суммы денег.

– Это не беда, – заметил Тимолеон, – я вам дам яд, а вы взамен этого напишете мне следующую расписку:

«Любезный Тимолеон, вы можете действовать. Мне необходимо скрыть во что бы то ни стало мою племянницу Антуанетту Миллер, в случае нужды можете употребить в дело кинжал или яд».

Морлюкс колебался.

– Виконт! – сказал Тимолеон. – Время уходит, Рокамболь отыщет нас. Я говорил вам, что я еду в полночь. Я не хочу опоздать на железную дорогу.

– Но, – заметил Морлюкс, – написав это, я называю вас как бы моим сообщником.

– Не спорю.

– И, следовательно, вы не можете воспользоваться этой бумагой против меня.

– Ошибаетесь, мой милый, я еду в Англию. Преданный мне человек предъявит вам эту бумагу. Если вы отсчитаете ему пятьдесят тысяч франков, он возвратит ее вам, если откажете, он уйдет и в назначенный день бросит ее в ящик Уголовной палаты. А в этот самый день я сажусь на корабль в Америку, и императорский прокурор потребует у вас объяснений.

Виконт не спорил больше, он не медлил и написал все то, что требовал от него Тимолеон.

– Я был так уверен, что вы напишете здесь, в карете, на моей спине это письмо, что захватил с собой и яд, – проговорил Тимолеон, вынимая из кармана шарик, вполне похожий на тот, который Мартон сделала из письма Антуанетты, когда передавала его.

– Тут все: и яд, и инструкция, – добавил он.

– Но как же я перешлю его?

– Завтра в восемь часов утра отправляйтесь в улицу Сен-Оппортюн, № 7 и спросите там Лоло.

– Хорошо.

– Вы отдадите ему это и скажете: это от Тимолеона к Мадлене Шивот.

– И этого будет вполне достаточно?

– Совершенно. Я никогда не беру деньги даром. Затем Тимолеон остановил фиакр и вышел из него.

– Прощайте, виконт, – сказал он, – или, лучше сказать, до свидания, если только так будет угодно Богу. Поезжайте домой и спите спокойно… если не боитесь Рокамболя.

И он поспешно удалился.

Тимолеон шел быстрыми шагами и через несколько минут достиг cafe de I`Europe.

– Она, вероятно, уже уложилась, – говорил он про себя, – она думает, что мы едем в Нормандию, а мы уедем в Америку

Поднявшись на четвертый этаж, он вдруг остановился. Сердце его забилось от внезапного сильного волнения. Он сделал несколько шагов и вошел в спальню.

– Анна! – позвал Тимолеон дочь. Но она не отвечала.

– Анна! Анна! – повторял он в ужасе.

Но вдруг полог раздвинулся, и в глубине его показался мужчина, стоявший возле спящей девушки. У него в руках были пистолеты.

– Молчать! – сказал он. – Если ты крикнешь, твоя дочь тотчас умрет.

Волосы стали дыбом на голове Тимолеона. Он отшатнулся. Дыхание его сперло, кровь застыла, голос замер в горле… Перед ним стоял Рокамболь.

– Не пугайся, мой друг, – начал Рокамболь, – будь спокоен, я не сделаю вреда твоей дочери, если ты будешь вести себя как следует.

– Но чего вы хотите от меня?

– Сейчас узнаешь. А покуда отопри дверь. Слышишь, сюда еще кто-то идет.

Тимолеон молча поспешил исполнить это приказание – он знал, что с Рокамболем опасно шутить. В комнату вошли Зеленый Колпак и Жан-мясник.

– Вот куда тебе бы следовало привести полицию! Какая славная группа! – заметил, смеясь, Рокамболь.

Затем он обратился к Зеленому Колпаку и спросил его:

– Карета готова?

– Готова, начальник.

– Так поспешите же.

– Что вы хотите со мной делать? – вскричал Тимолеон.

– С тобой ровно ничего, но я беру твою дочь, которая находится теперь под влиянием тех капель, которые я ей дал, – она останется у меня залогом за Антуанетту. Я ведь знаю всю твою проделку с ней.

– О, если жизнь моей дочери, – вскричал Тимолеон, – зависит от жизни Антуанетты, я не хочу ее смерти!

Теперь Рокамболь, в свою очередь, вздрогнул всем телом.

Карл де Морлюкс был человек решительный и энергичный. Простившись с Тимолеоном, он решил, что ему незачем дожидаться утра и гораздо лучше повидаться с Лоло немедленно. И, долго не раздумывая, он тотчас же привел это намерение в исполнение.

Лоло с удовольствием взялся за дело и сейчас же отыскал одну женщину, которая охотно согласилась за пять луидоров доставить к утру шарик и записку Мадлене Шивот.

Филипетта была честна по-своему, она нанялась в трактир служанкой и вскоре произвела такой скандал, что ее арестовали. Виконт де Морлюкс и Лоло видели, как ее уводили, и пошли за ней до полиции.

– Ей не вывернуться! – сказал Лоло.

Виконт де Морлюкс воротился домой успокоенным.

Яд был уже на пути в Сен-Лазар.

Воротившись домой, Карл де Морлюкс решил, что он может тотчас же убедиться, являются ли Рокамболь, доктор-мулат и майор Аватар одной и той же личностью.

– Поеду в клуб, – проговорил он, – и если застану там майора Аватара, проводящего, по обыкновению, целые ночи за биллиардом или за картами, то это послужит очевидным доказательством, что между ним и Рокамболем нет ничего общего. Рокамболю теперь не до клуба. Пойдут ли на ум карты, когда человек знает, что его преследует полиция?

Виконт де Морлюкс отправился пешком. Идя по Мадленской площади, он повстречался с двумя молодыми людьми.

– Морлюкс! Это вы? – окликнули они его. Эти господа были членами клуба.

Виконт остановился и узнал их.

– А, – сказал он, – это вы, Молеон и Мариньи?

– Мы, дядя, – ответил шутя Молеон.

– Вы, вероятно, не имеете никаких известий о своем племяннике? – спросил Оскар де Мариньи.

– Никаких.

– А мы имеем. Он вместо того, чтобы ехать к своей бабушке, лежит в Лавале раненный, ибо он, поссорившись с одним офицером в вагоне, вызвал его на дуэль, где и был ранен. Он прислал мне письмо и просит уведомить его об Антуанетте.

Де Морлюкс, распростившись, отправился в клуб, там он увидел майора, игравшего спокойно на биллиарде.

– Нет, это не может быть Рокамболь, – проговорил де Морлюкс.

Рокамболь, выйдя из клуба уже под утро, встретил на дороге Огюста, которому передал записку для Ванды следующего содержания: «Все готово. Пора! Можешь действовать».

В предместье Сент-Оноре Рокамболя догнал испуганный Тимолеон и проговорил:

– Все потеряно! Яд уже там! Рокамболь испугался.

Арестантская карета приехала, между прибывшими находилась и Филипетта, она передала шарик Шивот, в письме содержались лаконичная фраза и яд.

«Два свертка желтеньких по освобождении, если девочка выпьет лекарство».

Мадлена Шивот для того, чтобы попасть в лазарет, уколола себе иголкой ноздри, но ее сперва повели в лабораторию, где находилась Мартон, пришедшая за питьем для Антуанетты, и Мадлена, воспользовавшись случаем, бросила шарик в чашку, которая была приготовлена для Антуанетты.

Оставим в покое Сен-Лазар и вернемся к Тимолеону. Он, зная, что жизнь его дочери зависит от жизни Антуанетты, с самого раннего утра отыскивал Лоло, но как ужасно он испугался, когда уже пьяный Лоло проговорил, смеясь:

– Э, да ведь шарик уже там.

И Тимолеон, как сумасшедший, пустился бежать, говоря себе: «Один Рокамболь может исправить дело».

Мы уже знаем, как он встретился с Рокамболем.

Рокамболь отправился в предместье Сент-Оноре, где его ждали мясник Жан и Зеленый Колпак, которым он назначил прийти сюда.

– Мне нужен Риголо, – проговорил Рокамболь. Жан и Зеленый Колпак отправились бегом за Риголо и через час вернулись вместе с ним.

– Слушай, – сказал Рокамболь, отдавая Риголо письмо, – ты должен как можно скорей проникнуть в Сен-Лазар и отдать это письмо блондинке, которая находится в одной комнате с твоей женой. Помни, что от этого зависит жизнь той, которая спасла твоего ребенка.

– О, для нее я готов умереть, – и он быстро удалился.

– О, – проговорил Рокамболь, – в добре есть волнения, которые я никогда не испытывал, делая зло.

И по щеке Рокамболя скатилась слеза.

Отправимся за Риголо. Так как его все знали в Сен-Лазаре, то он прошел туда без препятствий и, передав записку Ванде, сказал «от начальника». В это самое время Мартон принесла питье для Антуанетты и рассказала им историю с Шивот.

Ванда вылила питье на пол.

– Что вы делаете? – спросила Антуанетта.

– Спасаю вас от смерти.

– Слушай, – сказала Ванда Мартон, – в этом питье находился яд, которым Мадлена Шивот хотела отравить барышню. Ты должна идти еще за водой для того, чтобы она была уверена, что яд принят.

Питье было принесено, и Антуанетта выпила залпом, но вдруг вскрикнула, и чашка упала из ее рук, а сама она упала на постель. В чашке остался осадок от яда.

Доктор взял руку Антуанетты. Рука была холодна.

– Она умерла! – воскликнул он.

Оставим Сен-Лазар в покое и вернемся к Тимолеону. Он провел весь день в тревоге и, не найдя себе покоя, отправился в ресторан, но по дороге встретил газетчика. Разносчик говорил:

– Купите, барин, любопытные подробности о происшествии, случившемся в Сен-Лазаре.

Тимолеон выхватил у него газету и пустился бежать, не заплатив разносчику, и, подбежав к ярко освещенному магазину, развернул ее и начал читать следующее:

«Происшествие в Сен-Лазаре. Недавно арестованная молодая девушка умерла при весьма странных обстоятельствах. Она была дочерью торговки Галльского квартала Марлотт. Девица А., отрекавшаяся от родства с торговкой Марлотт, образовала себе партию между заключенными благодаря своему красивому лицу, кротости обхождения и дружбе с некой Мартон, имевшей огромное влияние на прочих арестанток.

Другая же арестантка, по прозвищу Мадлена Шивот, напротив, ужасно возненавидела девицу А.

Сегодня девица А., выпив принесенное арестанткой Мартон питье, умерла. Все арестантки убеждены, что это Мадлена Шивот всыпала яд в чашку.

P. S. Вечером в тюрьме сделался бунт, арестантки избили Мадлену так, что мало надежды на ее выздоровление.

Вся тюрьма ходит на поклонение к смертному одру девицы А. и не перестают называть ее праведницей».

– О, – прошептал он, окончив чтение, – я все-таки должен спасти дочь.

В это время Рокамболь ударил Тимолеона по плечу, сказав:

– Я пощажу твою дочь, если ты исполнишь мое приказание. Надо, чтобы «мать» вытребовала тело Антуанетты. Мы хотим поставить ей памятник.

И с этими словами Рокамболь ушел. На другой день надзирательница вошла в тюрьму и, обращаясь к Ванде и Мартон, сказала:

– Мать умершей пришла просить о выдаче тела, потому что она хочет похоронить ее отдельно.

Они смекнули, что это дело Рокамболя.

Гроб вынесли в церковь.

Ванда заметила, что один из гробовщиков был Риголо. Риголо, которому Антуанетта спасла ребенка, – не плакал. На дворе стояла мнимая мать Антуанетты, громко рыдая, под руку с Тимолеоном. Гроб вынесли.

– Ну, теперь, – сказала Ванда, обращаясь к Мартон, – еще на несколько часов я сделаюсь арестанткой. Слушай, Мартон, если б тебе дали свободу, ты бы отказалась от своей развратной жизни и воровства?

– О, если бы Антуанетта была жива, я бы ей служила верой и правдой.

– Ну, так вот что я тебе скажу: ты слышишь, сестра милосердия несет мне лекарство; что бы ты ни увидела сейчас, молчи.

Вошла сестра. Мартон видела, как погасла лампа, слышала слабый вскрик сестры и больше ничего. Затем

Ванда переоделась в платье сестры, а на нее надела свое, потом она голосом, совершенно похожим на голос сестры Леокадии, позвала:

– Сестра Урсула! Сюда, сюда, в № 7, у нас погасла лампа.

Сестра Урсула вошла, с ней Ванда поступила точно так же и, переодев Мартон в платье сестры Урсулы, связала обеих сестер и заткнула им рты. Затем Ванда и Мартон вышли и легко достигли улицы.

Вернемся теперь к молодому де Морлюксу. Мы уже знаем, что он был ранен на дуэли и пролежал два дня в бреду, затем он написал большое письмо к Антуанетте и к своему другу Оскару де Мариньи, в котором просил его передать письмо Антуанетте.

На пятый день утром в гостиницу города Г. вошел Милон, который узнал от офицеров, ехавших вместе с Аженором в Ренн, что Аженор не доехал до места по причине дуэли. Милон нашел его здесь.

– Меня зовут Милон, и я приехал сюда ради Антуанетты.

– Вы… Милон… друг моей Антуанетты?

– Я приехал вас уведомить, что Антуанетта в смертельной опасности, и вы один только можете спасти ее.

– О! Едем, едем сейчас же!

И Аженор, несмотря на свои раны, поехал вместе с Милоном.

Милон всю дорогу молчал.

На станции их ожидал Рокамболь, или майор Аватар.

– Это начальник, – сказал Милон.

– Извините, но мне некогда объясняться, кто я, – я должен заниматься только Антуанеттой.

Они сели втроем в карету и отправились в квартиру Милона, там Рокамболь дал Аженору рукопись баронессы Миллер и сказал: «Читайте, но не останавливайтесь».

Аженор, читая, по временам то бледнел, то краснел, холодный пот выступил на его лбу.

– О, отец… отец… – проговорил он.

Нет ничего удивительного, что чтение рукописи было для Аженора страшным ударом, ибо он любил своего отца.

Когда Рокамболь рассказал ему, что Антуанетта была в Сен-Лазаре, что дядя его велел отравить ее, Аженор хотел застрелиться.

– Не знаю, дошел ли яд по назначению, но пойдем посмотрим, – проговорил Рокамболь.

– Начальник, – бормотал расстроенный Милон, – что вы сделали с Антуанеттой?

– Молчи! И помни!.. – сказал Рокамболь. Дорогой Аженор не проговорил ни слова, только когда они дошли до кладбища, он воскликнул:

– Антуанетта умерла! – и упал без чувств. Рокамболь и Милон внесли Аженора в квартиру

Риголо.

Там были Ванда, Мартон и жена Риголо, Марцелина. Аженора привели в чувство.

– Где Антуанетта, где… Она умерла? Рокамболь подошел к столу и, взяв бумагу, подал

Аженору.

Это было свидетельство о смерти девицы А., дочери торговки Галльского квартала Марлотт.

– Антуанетта умерла, мне больше нечего делать, – и Аженор умоляющим взглядом просил у Рокамболя револьвер.

– Не угодно ли вам посмотреть на нее, пока она еще не погребена?

– Взглянуть на нее и убить себя на ее гробе!

– Пойдем, – сказал Рокамболь и взял его за руку, делая знак Риголо.

На дворе была ночь и шел сильный дождь. Рокамболь, Милон, Аженор и Риголо шли посмотреть на труп Антуанетты. Через несколько минут они достигли склепа, где стоял гроб в ожидании отдельной могилы. Аженор вырвался из рук Милона и бросился на гроб. Милон, весь бледный, еле стоял на ногах.

– О боже, боже, не может быть, она не умерла, – проговорил Аженор.

– А если в самом деле она не умерла? Аженор остался неподвижен.

Милон вскрикнул, но то был вопль облегчения, потому что он, видя Антуанетту даже в гробу, не мог поверить, чтоб Рокамболь дал ей умереть.

– Ну, девица А., дочь торговки, действительно умерла, но Антуанетта Миллер может встать из гроба, если я захочу. Она в летаргии, и потому несите ее в квартиру.

Милон схватил и понес. Придя, он положил ее на постель и ждал возвращения Рокамболя.

– Она приняла curare, который не так скоро убивает насмерть. Ей следует дать другого яду, чтобы заставить сердце снова биться, – сказал Рокамболь.

Настала минута молчания. Все стояли на коленях перед Антуанеттой.

Только один Рокамболь действовал. Он вынул из кармана какую-то баночку с жидкостью, обмакнул в нее ланцет, потом, отогнув рукав Антуанетты, проколол жилку. Через две минуты голова ее вдруг поднялась, синеватое лицо совершенно преобразилось.

– Она жива! – промолвил Аженор.

Тут произошла сцена, которую на словах передать невозможно.

– Теперь все прочь! Она откроет глаза через час, не раньше, – проговорил Рокамболь.

Мужчины все вышли, остались одни женщины, которые раздели ее и положили в постель. Через некоторое время Мартон позвала мужчин, ибо Антуанетта приходила в чувство.

Вдруг губы Антуанетты зашевелились, и она проговорила:

– Не в раю ли я?

– Антуанетта, милая Антуанетта, – проговорил Аженор.

– Вы! – прошептала она.

– Рай спустился на землю, – сказал Аженор.

– Рай есть любовь, – пробормотал Рокамболь.

И от воскресшей Антуанетты, которая видела и слышала только своего Аженора, медленно отошли два падших существа – Мартон и Рокамболь, для которых доступ в храм любви был запрещен.

Книга Х. Заклятая гостиница

Окончив с Антуанеттой, Карл де Морлюкс отправился в Россию навстречу другой своей племяннице, сестре Антуанетты, Мадлене, которая, как мы уже знаем, жила в гувернантках в доме богатого русского графа Потеньева.

У Потеньева был сын Иван, который влюбился в Мадлен и поклялся ей не жениться ни на ком, кроме нее.

Это не могло долго оставаться тайной, и отец графа Ивана, не желавший этого брака, так как он хотел женить его на богатой графине Василисе Вересовой, дал Мадлене двадцать тысяч рублей и отправил ее со старой компаньонкой обратно во Францию.

В провожатые им был дан мужик Петр, которому граф Потеньев поручил доставить молодую девушку. Этот Петр был страшный негодяй.

Он решил сделать Мадлену своей любовницей. С этой целью он завез молодую девушку в гостиницу «Сова», которая пользовалась самой мерзкой славой в окрестностях, и ночью бросился на Мадлену.

Мадлена схватила саблю, которая валялась на полу и принадлежала пьяному казаку, жившему в этой гостинице, и нанесла ею несколько ударов этому негодяю, но ей бы, конечно, было невозможно сладить с ним, если бы ее не выручил пьяный казак, который проснулся и, увидев борьбу молодой девушки с Петром, долго не думая, всадил саблю в плечо негодяя. Петр тотчас же упал на пол, обливаясь кровью.

Вслед за этим молодой девушке предстояло еще бороться с пьяным казаком, который тоже воспылал к ней постыдной пьяной страстью. Мадлена, конечно, никогда бы не могла совладать с этим противником, если бы не выбежала из гостиницы и не бросилась бежать по дороге.

Пьяный казак стал преследовать ее, но споткнулся о пень и упал. Мадлена воспользовалась этим и побежала дальше, зная, что малейшее промедление – и она погибла.

Где-то вдали раздался в это время звон бубенчиков. Она была спасена.

Но в это время она увидела перед собой несколько светящихся точек. Это были волки. Мадлена поняла, что на этот раз ей не спастись.

Но чувство самосохранения одержало верх над мимолетной слабостью, молодая девушка решительно повернула назад и побежала по направлению к гостинице «Сова».

Ее враги были уже в нескольких шагах от нее, и девушка закричала. Это был крик ужаса и отчаяния. Волки приостановились, девушка уже слышала их рычанье. Но вдруг она задела за что-то ногой. Около нее зашевелилось какое-то тело. Это был пьяный казак. Пробужденный толчком, несчастный хотел подняться, но опьянение его было так велико, что он тотчас же снова свалился. Казак пробормотал какое-то ругательство, но в эту минуту раздался страшный вой, и вся стая волков бросилась на казака.

Мадлена понимала, что после казака очередь дойдет и до нее, но на этот раз страх окончательно парализовал ее движения, и у нее уже не было сил бежать.

Виконт де Морлюкс, отправившись в Россию за Мадле-ной, взял к себе в помощники своего бывшего камердинера Германа, который долгое время жил в Варшаве и знал довольно хорошо русский язык. Герман знал по фамилиям почти все русское дворянство. Этим обстоятельством и воспользовался Карл де Морлюкс, тем более что Герман был хорошо знаком с управляющим графа Потеньева Николаем Арсовым.

Герман списался с Арсовым, который ответил ему, что будет очень рад принять его у себя, то есть в имении Потеньевых близ Петергофа.

Де Морлюкс желал быть в усадьбе у Потеньева потому, что знал из письма Мадлены к Антуанетте, что она, возвращаясь во Францию, заедет в усадьбу Потеньева, управляющий которого получил приказание от самого графа проводить ее через Польшу до Германии. Господин де Морлюкс рассчитывал, что Мадлена или находится уже теперь в усадьбе, или должна вскоре прибыть туда.

Они приехали в Петергоф именно в тот день вечером, когда Мадлена вынуждена была искать спасения, бежав из гостиницы «Сова».

Морлюкс, несмотря на предостережения станционного смотрителя, что ехать ночью очень опасно, не захотел послушаться его и решил продолжить свой путь дальше, то есть до усадьбы графа Потеньева.

Итак, они выехали со станции и быстро помчались через лес. Но не проехали они и нескольких верст, как на них напала стая волков. Ямщик крикнул им, чтобы они не стреляли, ударил плетью по лошадям, и они помчались вихрем. Но волки не отставали, уже настигая сани. Де Морлюкс не утерпел и выстрелил. Они неслись быстрее вихря. В это время виконт услышал отчаянный крик. Это кричала Мадлена.

Нужно отдать справедливость виконту: он, несмотря на то, что сам подвергался большой опасности, велел сдержать бешеный бег лошадей. Повернувшись назад, он увидел бесчувственную Мадлену, поднял ее и положил в свои сани, после этого поворотил лошадей, и они понеслись к гостинице «Сова», которая находилась всего в полуверсте от места происшествия.

Через пять минут они уже были у ворот этой гостиницы, и де Морлюкс вбежал туда, неся на руках бесчувственную Мадлену.

Гостиница «Сова» оказалась вполне достойной своего имени. Этот дом действительно приносил несчастье: Мадлена спаслась от преследований ямщика Петра, казака и волчьих зубов только для того, чтобы попасть снова в руки злейшего своего врага – господина де Морлюкса.

Студянка – небольшое местечко, находящееся недалеко от границы. В ней обыкновенно бывают по четвергам базары. В один из базарных дней к гостинице Студянки подъехали почтовые сани, из которых вышла молоденькая и очень хорошенькая дама и господин, с виду очень похожий на иностранца. Приехав в гостиницу, они поместились в номере и начали завтракать. Во время их завтрака в гостиницу вошло новое лицо. Это был управляющий графа Потеньева Николай Арсов, приехавший в Студянку посмотреть на истязания одного крестьянина, которого наказывали плетьми именно по требованию управляющего.

Арсов, войдя в гостиницу, взглянул на молодую женщину и невольно смутился.

– Что это за люди? – спросил он.

– Немцы.

– Куда едут?

– Не знаю.

Николай Арсов, прожив двадцать лет среди мужиков, привык, чтобы ему никто не сопротивлялся. А потому он, недолго думая, обратился к трактирщику и, приказав подать себе завтрак, сказал:

– Проси этих иностранцев завтракать со мной.

Трактирщик, хоть и затруднялся исполнить это приказание, все-таки подошел к приезжим и передал им приглашение Арсова, предполагая, что они, конечно, откажутся от этого дерзкого приглашения.

Но к своему великому удивлению он услышал следующий ответ:

– Николай Арсов оказывает нам большую честь. Скажите ему, что мы счастливы и рады принять его приглашение.

Трактирщик поспешил передать эти слова Арсову, который остался от них в восторге.

Молодая девушка подошла к нему и сказала по-русски:

– Муж мой и я охотно принимаем ваше приглашение, тем более что ваше покровительство будет нам очень полезно.

Николай Арсов позавтракал вместе с приезжими и пригласил их к себе. Он ухаживал за женой иностранца, но все это не помешало ему напиться до самых ужасающих размеров.

Иностранцы приняли его предложение и поехали вместе с ним в его санях.

Дорогой, остановившись в Петергофе переменить лошадей, они узнали от станционного смотрителя, что сейчас только проехали усадьбу Потеньева еще одни сани, в которых находилась молодая девушка. Это была Мадлен, спасенная Морлюксом от волков.

Проезжавшие не пропустили ни одного слова из всего рассказа, а когда они отъехали от станции, иностранец дал ямщику десять рублей серебром и приказал ему во что бы то ни стало доехать до усадьбы Потеньева раньше, чем приедут туда сани, выехавшие перед ними. В противном случае он угрожал размозжить ямщику голову.

Затем он привел в чувство Николая Арсова при помощи пистолета, а ехавшая с ним дама сказала Арсову, что она жена бывшего его господина барона Шеркова. Таким образом они принудили Арсова повиноваться.

Они въехали в усадьбу графа Потеньева почти одновременно с виконтом де Морлюксом и Германом. Они поселились у Арсова, который, по приказанию баронессы Шерковой, обращался с ними чрезвычайно ласково и предупредительно.

Через несколько дней после того, как они поселились в Лифре (так называлось имение графа Потеньева), виконт де Морлюкс получил на свое имя письмо из Ливерпуля.

Оно было от Тимолеона и заключало в себе уведомление, что он уезжает за границу, опасаясь преследований Рокамболя, который обвинил его самого в воровстве. Затем он извещал виконта обо всем, что произошло с Антуанеттой, которая, по его мнению, жива, и в конце письма добавлял:

«…у Рокамболя, который теперь в России, сообщницей Ванда, бывшая баронесса Шеркова. Эта женщина, в высшей степени опасная, родилась в Вильно и уже давно разыскивается полицией, подозревающей ее в сношениях с польскими мятежниками.

Вам, может быть, удастся избавиться от нее, если вы обратитесь в посольство. Сведения, которые я доставил вам и которыми вы, без сомнения, воспользуетесь, стоят пятидесяти тысяч, которые я получил, но не успел заработать, так как Антуанетта не умерла.

За сим, господин виконт, имею честь быть вашим покорнейшим слугою.

Тимолеон»

Это письмо поразило де Морлюкса.

Но, надо сказать правду, виконт де Морлюкс был очень храбрым и энергичным человеком.

– Хорошо, – прошептал он, – мы померяемся силой с тобой, Рокамболь.

В этот же день Николай Арсов получил другое письмо.

Командир войск в Студянке писал управляющему:

«Николай Арсов, предписывается вам доставить в течение трех дней рекрутов, предоставляемых ежегодно помещиками.

Вы должны направить троих.

Позаботьтесь, чтобы они прибыли в Студянку под хорошим конвоем.

П., командир войск».

Николай Арсов был совершенно трезв, когда получил это письмо. Его принесли ему в комнату Ванды.

Ванда возвратилась четверть часа спустя, и управляющий отправился греться у печки в большую залу. Господин Морлюкс курил сигару. Здесь мы, кстати, заметим, что он уже знал, кто такая Ванда.

Карл Морлюкс заметил любовь Арсова к Ванде, а потому и посоветовал сдать Рокамболя в числе трех рекрутов, которых нужно было отослать в Студянку,

Арсов с радостью ухватился за эту мысль и, недолго думая, привел ее в исполнение и передал Рокамболя и еще двух крестьян конвою, который был прислан начальником студянских войск за рекрутами.

Может быть, это и не удалось бы ему, но только Рокамболь находился в это время в бесчувственном состоянии, в которое он погрузился, выкурив сигару с опием, предложенную ему де Морлюксом.

Солдаты, взяв рекрутов, вместо того, чтобы ехать прямо в Студянку, заехали в гостиницу «Сова», чтобы покутить там. Войдя в гостиницу, они оставили рекрутов в санях, чем и воспользовался Рокамболь. Он развязал руки себе и крестьянам, лежавшим с ним в санях, и, повернув лошадей, умчался от гостиницы.

Когда Рокамболь был отдан Арсовым солдатам, де Морлюкс смекнул, что ему необходимо тотчас же ехать. Он все еще боялся, что Рокамболю удастся освободиться, и тогда виконт должен будет неминуемо погибнуть.

А потому он тотчас же собрался в путь и, взяв с собой насильно Мадлену, посадил ее в сани и поехал. Они быстро домчались до петергофской станции и потребовали, чтобы им тотчас же дали свежих лошадей. Через пять минут после этого им была подана новая тройка, и они снова помчались. Дорогой на них опять напали волки, и на этот раз Морлюкс по совету Германа хотел уже бросить Мадлену волкам. Он бросился на нее и попытался выкинуть ее из саней. Мадлена вскрикнула и вцепилась в сиденье.

– Волки голодны! – повторял между тем Герман.

На крик Мадлены ответил другой крик. Крик ужаса, агонии.

Ямщик схватил Германа за горло и бросил его на снег. Господин де Морлюкс, оставив Мадлену, которая отчаянно боролась, увидел на снегу безобразную массу. Герман кричал так же, как и казак, а волки выли и дрались из-за его тела.

Спасителем Мадлены был Рокамболь.

Ему, как мы уже знаем, удалось бежать от солдат и достигнуть петергофской станции.

Здесь он подкупил ямщика и повез сам виконта, оставив спасенного им рекрута сторожить этого ямщика на станции.

Бросив Германа волкам, Рокамболь в то же время вскочил в возок, предоставив лошадей самим себе, и прикрепил только вожжи к кольцу на козлах.

Пантера, бросающаяся со скалы на свою жертву, не могла бы произвести большего впечатления.

А железные руки Рокамболя обвились, как кольцо, вокруг шеи господина де Морлюкса.

– Не бойтесь ничего, – сказал Рокамболь Мадлене, – вы спасены!

Эта минута показалась целым веком для господина Морлюкса.

Мнимый ямщик сбросил шапку, и господин де Морлюкс мог разглядеть его обнаженную голову.

– Узнаешь меня? – крикнул он.

– Рокамболь! – прошептал в ужасе де Морлюкс. Рокамболь вырвал у него пистолеты, и виконт не подумал даже защищаться.

Мадлена, обезумевшая от ужаса, думала, что для нее разверзается само небо. Она также узнала Рокамболя, своего спасителя и спасителя Антуанетты.

Вдали все еще слышались крики Германа.

Но они постепенно ослабевали, и легко можно было угадать, что у несчастного началась агония.

– Виконт Карл де Морлюкс, – начал Рокамболь, – вы совершили много преступлений, но Бог может простить вас, если вы покаетесь, что я вам и советую сделать, так как вы сейчас умрете.

Виконту стало страшно. Он скрестил руки.

– Пощадите! – пробормотал де Морлюкс, бросая умоляющий взгляд на Мадлену.

– Пощадите его! – прошептала и молодая девушка, глядя на Рокамболя.

В его руках находились пистолеты, отнятые у господина де Морлюкса.

– Сударыня, – ответил ей Рокамболь, – разве вы считаете себя вправе щадить убийцу вашей матери?

Мадлена чуть не вскрикнула. Морлюкс был страшно бледен.

– Если вы пощадите меня, – бормотал он, – я возвращу вам все ваше состояние.

– Нет, – ответил Рокамболь, – я хочу, чтобы наказание твое было ужасно, негодяй!

И Рокамболь схватил господина де Морлюкса, так же как и Германа, поднял его над своей головой и, продержав несколько мгновений в таком положении, выбросил его из саней.

И в то время, когда тот поднимался на ноги, кинул ему пистолеты и крикнул:

– Я хочу дать тебе возможность защищаться! Затем он повернул лошадей и помчался в Лифру. Лошади неслись быстрее вихря.

Вскоре сзади них раздалось несколько выстрелов. Это Морлюкс стрелял в волков.

– Суд божий начинается, – прошептал Рокамболь, погоняя лошадей.

Что же сделалось с Вандой?

Когда Арсов отправил Рокамболя в Студянку, как мы помним, виконт де Морлюкс уехал. Арсов, оставшись с Вандой наедине, вообразил, что теперь она уже в его власти.

Ванда видела, что ей не было больше никакого спасения, и потому решила действовать иным образом на этого человека. Она употребила против него всю обаятельность и чарующую силу своей красоты.

Под влиянием своего влечения к ней и по ее желанию Арсов устроил у себя громадный пир и объявил на нем своим слугам, что теперь у них в доме полновластной хозяйкой будет Ванда.

Ванда сделала вид, что она согласна жить с ним, но только с тем условием, чтобы он дал ей денег. Арсов тотчас же согласился исполнить ее желание и повел в сад, где у него были спрятаны деньги. Придя в сад, Арсов указал Ванде на здание странной постройки с золоченым куполом.

– Что это? – спросила Ванда.

– Баня.

– И там твои деньги?

– Да, – ответил он и подвел ее к большому бассейну в бане, посреди которого было заметно небольшое кольцо.

– Видите вы это кольцо? – спросил он.

– Да.

– Подняв его, вы сдвинете плиту, под которой погреб в восемь футов глубины и шесть ширины.

– И… там?

– Там я спрятал золото и билеты, от которых закружилась бы голова у графа Потеньева.

– И у меня также, – заметила Ванда, с восторгом глядя на Арсова.

Николай хотел обнять Ванду, но она тихонько оттолкнула его.

– Бассейн бывает пуст только три дня в год, а в эти три дня я хорошо караулю его, – продолжал рассказывать Арсов. – Вчера крестьяне заплатили оброк и другие повинности. Завтра, если ночь будет темна, я спрячу туда эти деньги.

– А потом?

– Вы видите этот кран?

– Да.

– Это кран от котла с горячей водой. Я открою кран.

– И наполнишь бассейн?

– Да. Через час мороз сделает свое дело, и над моим сокровищем образуется слой льда в двадцать футов, что будет лучше всяких железных дверей.

На губах Ванды появилась улыбка, которую Арсов принял за улыбку удивления.

– Ты гениальный человек, – сказала она, – но ты все же должен помнить свои обещания.

– Конечно, – пробормотал он.

– Ты ведь обещал мне золота!

– Да.

– Я должна получить его раньше, чем тебе придет фантазия наводнить бассейн.

– Все? – спросил он.

– Нет. Я полагаюсь на твое великодушие. Но как же ты спустишься? Ведь у тебя нет лестницы?

– О, найдется, – ответил он и снял с себя веревочную лестницу, которая была обмотана вокруг его стана. Сняв ее, он укрепил ее одним концом около крана котла.

Глаза Ванды сверкнули ужасным пламенем.

Арсов снял с себя шубу и, схватив одной рукой веревку, спустился в бассейн. Но, едва он успел нагнуться, чтобы взять железное кольцо и поднять плиту, под которой находилось его сокровище, как ему упала на голову струя воды. Он быстро поднялся.

Ванда открыла кран, и из него полилась вода мощной струей.

Эта вода была теплая. Арсов сначала не понял и подумал, что, вероятно, он, спускаясь на дно бассейна, как-нибудь нечаянно потянул за веревку и открыл кран.

– Закройте кран, – крикнул он Ванде, которая стояла неподвижно около бассейна.

Но она и не подумала пошевелиться. Вода падала на голову управляющего, который, наконец, бросился в противоположный конец бассейна.

– Закройте! Закройте! – кричал он. Но она только хохотала.

Арсов бросился тогда к веревке и стал влезать по ней. Ванда не мешала ему. Он был всего уже в нескольких футах от края бассейна и уже одной рукой хотел схватиться за мраморный уступ, как вдруг грохнулся снова на дно.

Ванда перерезала веревку кинжалом.

Арсов вскрикнул от бешенства.

– Раб, – проговорила она, – ты не будешь более никогда притеснять и наказывать понапрасну мужиков, не станешь обкрадывать своего барина и не осмелишься говорить о любви женщине, подобной мне. Молись. Это место будет твоей могилой.

– Ко мне! На помощь! – орал Арсов, но голос его заглушался шумом воды.

Бассейн скоро наполнился.

– А, ты хочешь утопить меня, низкая женщина! – кричал Арсов.

Она засмеялась.

– Нет, эта смерть была бы слишком легка для тебя и ты был бы мало наказан.

– Закрой кран, – кричал Арсов, – и все, что мне только принадлежит, будет твое.

– Раб, – ответила ему Ванда, – если бы ты осмелился говорить мне о любви при жизни барона Шеркова, ты бы умер под кнутом.

– Сжальтесь! Сжальтесь! – молил уже он.

– Пусть будет по-твоему, – сказала Ванда насмешливым голосом и закрыла кран.

– Веревку, крикните людей, – сказал он тогда. – Меня вытащат.

– Ты с ума сошел, – ответила она холодно. – Твой час наступил, и ты замерзнешь здесь.

В то время, как происходила эта ужасная казнь, Рокамболь летел в Лифру.

Наконец, возок доехал до дороги, которая вела через пруд, и через несколько минут лошади остановились во дворе усадьбы.

Рокамболь соскочил с козел и громко крикнул:

– Ванда! Где Ванда?

Пьяные лакеи проводили его в сад.

Здесь он застал Ванду за исполнением страшной мести, а лакеи, вместо того, чтобы освободить своего господина, еще радовались его гибели. Ванда ничего не видела и не слышала. Она не сводила глаз с этой посинелой головы, на которую падали уже тени смерти.

И только тогда, когда закрылись его глаза и губы стали неподвижными, когда Николай Арсов умер, она обернулась.

Возле нее стоял Рокамболь, молчаливый и задумчивый. У нее вырвался крик.

– А Мадлена? – спросила она.

– Спасена!

– Я знала это, – прошептала она, падая к нему на руки.

– Во Францию! – проговорил Рокамболь. – Теперь во Францию.

Теперь мы вернемся назад.

Когда граф Потеньев отослал Мадлену во Францию, он, боясь, что его сын, пожалуй, даже поедет вслед за ней, устроил дело так, что графа Ивана арестовали и отправили в Петербург в крепость.

Граф Иван расположил к себе коменданта крепости, который дозволил ему прогуливаться. Граф Иван воспользовался этим и, отправившись к своей бывшей невесте, графине Василисе Вересовой, рассказал ей про свою любовь к Мадлене и просил ее помощи.

Мстительная Василиса в душе поклялась страшно отомстить ему. Она сделала вид, что вполне сочувствует его положению, и устроила так, что его в тот же вечер освободили из крепости, и при этом комендант вручил ему двухгодичный заграничный паспорт. Василиса, со своей стороны, снабдила его деньгами, экипажем и даже камердинером – итальянцем Беруто, который был приставлен к нему как шпион.

Граф Иван помчался за границу. Во время их пути на станции Петергоф он узнал все, что произошло в Лифре и в гостинице «Сова», куда он поехал, чтобы увидеть и расспросить лечившегося там от ран Петра.

Он хотел убить его, но, на счастье Петра, в гостиницу «Сова» приехал в это время другой помещик, который и уговорил его простить Петра и взять с собой.

Тогда граф Иван заехал вместе с Петром к помещику Курову, у которого и провел несколько дней. Здесь он познакомился с де Морлюксом, который, вопреки ожиданиям Рокамболя, был спасен графом Маропуловым, бывшим в то время на охоте, когда виконта выбросили волкам. Виконт таким образом был спасен, и его-то Куров просил ехать вместе с графом Иваном, которого он считал сумасшедшим, как об этом писала ему графиня Василиса.

Граф Иван очень сошелся с Морлюксом и с удовольствием взял его с собой.

В Варшаве виконт нашел на почте письмо на свое имя. Оно было от Тимолеона и извещало о том, что Аженор в Париже и что ему, Тимолеону, удалось снова захватить Антуанетту.

«Как только вы приедете в Париж, – говорилось в письме, – велите тотчас же ехать в улицу Лондон, № 2, где вы узнаете все подробности. Вы спросите господина Гепэна, адвоката.

Тимолеон».

Через час после этого господин де Морлюкс выехал из Варшавы. Иван ехал вместе с ним.

Книга XI. Дом Сумасшедших

Мы уже знаем, что де Морлюкс, будучи уверен, что Антуанетта умерла, отправился в Россию к Мадлене.

Рокамболь же, поместив Антуанетту в безопасном месте и дав приказание Аженору и Милону, чтобы ее никуда не выпускали и чтобы Аженор не показывался отцу, отправился с Вандой в погоню за де Морлюксом.

Читатель знает, каким образом Рокамболь спас Мадлену, но каково же было его удивление, когда, приехав назад в Париж, он не нашел на станции Милона, который должен был их ожидать.

– Слушай, – сказал Рокамболь, обращаясь к Ванде, – с Милоном что-то случилось, и потому ты должна свезти Мадлену сперва в квартиру майора Аватара, а я поеду на розыски и, может быть, вернусь с Антуанеттой.

Взяв багаж, они уехали втроем в квартиру Аватара, оттуда Рокамболь отправился на поиски, сказав Мадлене, что едет за Антуанеттой.

Взяв фиакр, он поехал в отель, где поместил Антуанетту.

– Где Милон? – спросил он у Филиппа.

– Вы, сударь, должны знать, где он, вот уже восемь дней, как он уехал навстречу вам с mademoiselle Антуанеттой.

– Куда? Когда?

– Да вот телеграмма, которую вы прислали нам, – сказал Аженор, подавая Рокамболю телеграмму следующего содержания:

«Кельн, 12 1/2 ч. Милон выедет сегодня с Антуанеттой с вечерним поездом. Задержаны в Кельне, Мадлена больна. Ждем Милона с Антуанеттой в Кельне.

Майор Аватар».

Рокамболь испустил ужасный вопль и зашатался.

– Я не посылал этой телеграммы! – сказал он. Наступило мгновенное оцепенение этих трех человек.

– Да, – проговорил Аженор, – ведь Антуанетта прислала мне письмо. Вот оно. – И он подал письмо Рокамболю. Оно было следующего содержания:

«Мой милый! Я и Милон приехали сегодня в Кельн. Здоровье моей сестры до сих пор значительно расстроено. Господин наш принужден остаться в Кельне, впрочем, через три-четыре дня мы надеемся ехать в Париж».

Затем следовали слова ласки и нежности, обращенные к Аженору.

– А, понимаю, – проговорил Рокамболь, – это негодяй Тимолеон. Битва снова завязывается, и надо выйти победителем.

– Слушайте, monsieur Аженор, вы поедете сейчас к вашему отцу и скажете: «Батюшка, если к завтрашнему вечеру Антуанетта не отыщется, я застрелюсь».

Затем они расстались. Аженор поехал к отцу, а Рокамболь в виллу Сайд.

– Милостивый государь, – сказал армейский офицер, вскакивая к Рокамболю в фиакр, – мне выдан приказ арестовать вас.

– А, меня обвиняют в том, что я слишком вмешиваюсь в политику, а так как я сегодня приехал из Варшавы…

– Вы ошибаетесь, – проговорил офицер, – вас обвиняют в том, что вы беглый каторжник, записанный в Тулонском остроге под № 117, и в том, что вы называете себя майором Аватаром, а не Рокамболем.

Рокамболь глазом не моргнул во время этой речи.

– Прежде чем вы меня отправите в Консьержери для разъяснения, вы мне позволите поцеловать мою жену?

В это время фиакр подъехал к квартире Рокамболя, и он, быстро выскочив из него, позвонил два раза у подъезда.

Ванда показалась в окне.

– Приди поцелуй меня, – сказал он ей по-французски, а по-русски прибавил – Мы попались, я иду в тюрьму. Антуанетта исчезла. Ты одна можешь спасти. Принеси мне темную пилюлю.

Он все это говорил очень спокойно, так что нельзя было и подумать ничего.

Ванда сошла и бросилась в объятия своего мнимого мужа.

– Дитя мое, – сказал он ей, – меня обвиняют, что я, якобы, беглый каторжник.

– Тут можно всего ожидать, – сказала Ванда, презрительно улыбнувшись.

Полицейские агенты подвели Рокамболя к фиакру. Он не сопротивлялся. Через час фиакр был уже у Консьержери.

Прибыв в регистратуру, Рокамболь сказал:

– Я майор Аватар и не имею ничего общего с той личностью, которую велено арестовать. Надеюсь, что меня сейчас потребуют к допросу и позволят известить моих друзей об аресте.

– Не думаю, – сказал чиновник, – вас сведут с человеком, который сидел в остроге вместе с вами.

На этот раз Рокамболь чуть не выдал себя. Уж не намекает ли он на Милона?

– Но отчего же меня не сведут с этим человеком сейчас же?

– Это невозможно, потому что этого человека арестовали на Валансьенской станции и он прибудет сюда через два или три дня, не раньше.

Затем Рокамболя отвели в тюрьму, назначенную для секретных заключенных.

– Если Милон арестован – все пропало, – проговорил он сам себе.

Тимолеон, садясь на пароход, чувствовал жгучую ярость, потому что не отомстил Рокамболю за его поступок с ним, и он, проводив дочь свою в Ливерпуль и поместив ее в одном семействе, сам поехал обратно в Дувр.

Здесь с помощью телеграфа он завязал переписку с парижским обер-полицмейстером.

Результатом этой корреспонденции было то, что ему разрешено было вернуться в Париж с условием, что он выдаст Рокамболя в течение месяца.

Спустя двое суток Тимолеон остановился в Париже на Лондонской улице у господина и госпожи Гепэн. Господину Гепэну было около сорока лет, его везде называли полковником. Дочь его была прекрасная пикантная брюнетка и с несколько мужскими манерами. Чем они жили – было тайной.

Вот у них-то и остановился Тимолеон.

На другой день он узнал, что Рокамболь уехал и что Антуанетта жива и живет под покровительством Милона. Тогда он и придумал эту телеграмму.

Когда Милон с Антуанеттой ехали, в вагоне они разговорились с мужчиной и дамой – это были полковник Гепэн и его дочь. Но вдруг на станции Валансьен Милона арестовали как беглого каторжника, Антуанетта упала без чувств, и любезный полковник со своей дочерью взялись проводить Антуанетту, по ее желанию, обратно в Париж и спасти этого человека.

Приехав обратно в Париж, полковник предложил Антуанетте заехать к нему. Антуанетта согласилась.

Дома mademoiselle Гепэн предложила Антуанетте отдохнуть часок, но – о, ужас! – когда она проснулась, то не могла отпереть двери, и как она ни кричала, ответа не последовало.

Вдруг она услышала, как замок в дверях щелкнул и на пороге показалась женщина. Женщина эта была… Мадлена Шивот.

– Можешь кричать, сколько тебе угодно, – проговорила она, – стены не выдадут тебя.

Мнимый полковник и его дочь исчезли. Узнаем теперь, как начала действовать Ванда. Когда она распрощалась с мнимым мужем, она вошла в дом.

– Выслушайте меня, дитя мое, – сказала она, садясь около Мадлены.

– Вы спаслись от грубостей Петра, от волков, от преследований де Морлюкса. Вы мужественны. Теперь вам предстоит еще один удар: где Антуанетта и Милон – неизвестно, Рокамболь арестован.

Мадлена вскрикнула и, взяв Ванду за руку, сказала:

– Будем спасать вместе. В это время вошел Ноэль.

– Слушай, Ноэль, – проговорила Ванда, – ты должен повиноваться мне. Возьмешь эту барышню и отвезешь ее к своей матери. Смотри, ты мне жизнью за нее ответишь.

– Но я хочу ехать вместе с вами, – проговорила Мадлена.

– Если вы хотите, чтобы я спасла вашу сестру, слушайтесь меня.

– Я буду повиноваться.

– Ну так вы поезжайте в одну сторону, а я в другую. Мы последуем за Вандой. Она поехала в отель, где раньше помещались Аженор и Антуанетта.

– Ах, сударыня, несчастье! – вскричал Филипп.

– Знаю, знаю все, – сказала Ванда и, взяв Мартон, вышла с ней.

Перенесемся теперь в отель де Морлюкса. Во двор въехала карета, на запятках стояли два лакея. Лакеи были не кто иные, как Беруто и мужик Петр. Внутри кареты сидели двое путешественников – де Морлюкс и Иван Потеньев.

– Пойдемте со мной, – проговорил де Морлюкс, обращаясь к Ивану, – мой дом – ваш дом.

Пока Иван устраивался в новой квартире, де Морлюкс распечатывал письмо от Тимолеона. Оно было следующего содержания:

«Виконт!

Я узнал, что вы возвращаетесь в Париж. Не теряйте времени, Гепэн ждет вас на Лондонской улице.

Тимолеон.

P. S. Антуанетта в моих руках.»

Затем де Морклюкс взял второе письмо. Вот его содержание:

«Виконт!

Вы спрашиваете меня в письме: исцелимо ли сумасшествие? Сумасшествие – да, мономания же нет.

Я буду у вас завтра в восемь часов и, если окажется нужным, увезу больного в свою лечебницу.

О. Ламберт. Врач душевных болезней в Пасси, Большая ул., № 39»

Было восемь часов.

Раздался звонок, и слуга доложил о приходе доктора.

– Дражайший доктор, – сказал де Морлюкс, пожимая ему руку, – по-моему, есть только один способ, по которому вы можете хорошо изучить своего пациента.

– А именно? – спросил доктор.

– Обманом.

Они пошли завтракать. Доктор был представлен Ивану за домашнего нотариуса.

За завтраком Иван сказал, что хочет купить домик для своей будущей жены. Доктор ему предложил свой, по описанию очень удобный. После завтрака они отправились глядеть дом, но каково же было удивление Ивана, когда в доме к нему подбежали двое слуг и связали его. По костюмам и по устройству дома он узнал, что находится в доме умалишенных.

Когда доктор с Иваном уехали, де Морлюкс отправился к полковнику Гепэну. Там Тимолеон сказал ему, что Рокамболь и Милон арестованы, Антуанетта у него и что Мадлена может быть у де Морлюкса, когда ему вздумается. Виконт вскрикнул. Затем начались торги. Тимолеон просил за это дельце миллиончик.

Полит и Мадлена Шивот, которых Тимолеон взял из тюрьмы под предлогом, что они ему нужны для отыскания Рокамболя, сторожили Антуанетту.

В один вечер Полит пошел освежить себе голову и, не сознавая сам, что делает, побежал бегом в тот квартал, где была его квартира. Там зашел в кабак, велел себе подать водки и выпил залпом целый графин. Шатаясь, он поднялся в шестой этаж и не заметил, как две женщины следили за ним.

– Полит был арестован на три года, следовательно, он вышел из тюрьмы по просьбе Тимолеона, – сказала одна из них. – Вероятно, он нужен был ему. Он знает, где Антуанетта, пойдем за ним.

Полит, придя наверх, хотел отворить дверь своей квартиры, но ключ был им потерян, и он, недолго думая, начал отворять кинжалом. Дверь поддалась.

Полит был пьян, но при виде двух женщин, так неожиданно вошедших к нему, протрезвел.

Мартон схватила Полита за горло и повалила его на пол, связала его и, подняв над ним кинжал, сказала:

– Если ты не скажешь нам все, что знаешь, я убью тебя!

Он рассказал им все.

– Теперь, – сказала Ванда, – ты останешься с ним, а я пойду убедиться в истине его слов.

Минут через двадцать женщина в костюме гризетки и с корзиной, полной белья, проходила по Бельфедонской улице. Подходя к дому, который был ей нужен, она заметила на воротах билет, который гласил: «Здесь сдается номер».

– Сколько за номер? – спросила мнимая прачка у привратницы.

– 80 франков, душенька.

– Это дорого, извините.

Прачка успела заглянуть во двор и увидела в глубине его флигель.

Ванда напала на след Антуанетты.

– Слушайте, ваша комната с отоплением?

– Да, там есть печка.

– Так пойдемте посмотрим.

– Я не могу отойти отсюда, а если хотите, так ступайте сами. Ключ там в дверях.

Ванда пошла. На дороге она встретилась с одним молодым человеком, с которым разговорилась и узнала, что в глубине дома во флигеле живет старый англичанин, какая-то безобразная женщина и какой-то человек, который вечно пьян, – нечего было сомневаться, что старый англичанин – Тимолеон, безобразная женщина – Мадлена Шивот, а пьяный человек – Полит.

Ванда вышла обратно, сказав привратнице, что номер ей мал.

Мартон все еще стерегла Полита, а так как он был пьян, то и заснул.

– Не надо его будить, – сказала, входя, Ванда и, повторив приказание стеречь его, пошла к Ноэлю.

Ноэль ждал ее у ворот.

– Слушай, – сказала она, – сегодня вечером в половине двенадцатого ты переоденешься каменщиком, будешь ждать меня на углу улицы Лафайет, да не забудь взять с собой молоток, заступ и пилу.

Ванда ушла. Вечером Ноэль отправился на назначенное свидание, где его уже ждала Ванда, тоже в костюме каменщика. Ванда с помощью Ноэля после двухчасовой работы достигла комнаты, где была заключена Антуанетта, но, прежде чем войти, она стала прислушиваться и услышала следующий разговор:

– А, милая крошка, – говорила Мадлена Шивот, – теперь мы с тобой поквитаемся, мне нужна твоя жизнь. Господин получил деньги, чтобы тебя убить, а я взялась за это дело, – и она схватила Антуанетту за горло, но в это время раздался выстрел, и Шивот, пораженная пулей в грудь, упала с проклятиями на пол.

Теперь посмотрим, что сделал Рокамболь.

Он просидел в секретном отделении 48 часов, но ему туда давали книги, бумагу, перо – одним словом, все, чтобы он не скучал. Рокамболь писал письма, адресуя их то в Москву, то в Петербург. Это, понятно, было сделано для того, чтобы показать, что в обоих городах знают майора Аватара. В сущности, он написал одно письмо, но знаками, которые были известны только ему и Ванде, вложил его в одну из книг и заметил страницы хлебом. Затем попросил второй том этой же книги. Ему сказали, что отправят эту в библиотеку и тогда принесут вторую.

Наконец его привели к допросу в Консьержери на улицу Мезас в Palais de justice.

На лестнице какой-то молодой человек споткнулся и упал прямо на Рокамболя. Молодой человек был – Ванда.

– Болван, – сказал мнимый майор и по-русски добавил:

– История Людовика XIV, I том, библиотека Арсенала.

Рокамболя начали допрашивать.

– Милостивый государь, – начал судья, – по взятым у вас бумагам и по собранным сведениям вы действительно майор Аватар.

– Господин судья, – отвечал он, – ничего нет легче, как доказать истину.

– Действительно, все, кажется, за вас, – сказал судья, – но тем не менее вас обвиняют, что вы называетесь Жозеф Фипар, по прозвищу Рокамболь.

– Милостивый государь, – сказал Рокамболь, – сначала я дал себе слово не отвечать, но теперь обдумал и хочу объясниться. Если я действительно Рокамболь и беглый каторжник, то поставьте меня лицом к лицу с теми, кто должен меня знать.

Судья позвонил, вошел часовой, держа Милона за руку.

Но Милон и глазом не моргнул. Он наивно посмотрел на майора, и Рокамболь также смотрел равнодушно. Как ни старался судья, он не мог уловить ни малейшего знака между этими двумя людьми.

– Милостивый государь, – сказал судья, обращаясь к Рокамболю, – дело почти уже решено в вашу пользу, но, прежде чем освободить вас, я должен позвать к допросу вашу жену. Войдите туда, – и его провели в маленькую комнату с одним только выходом в кабинет.

– Это западня, – подумал Рокамболь. – Ванда не арестована, я ее сейчас встретил.

– Пусть приведут человека, которого сегодня ночью арестовали.

Он пришел. Это был Жан Буше. Один из агентов Тимолеона напоил его и выдал полиции.

– Тебя зовут Жан, ты бежал из острога.

– Сударь, – сказал он, – сжальтесь, присудите меня к смерти, но не заставляйте возвращаться к прежним обязанностям палача.

– Это невозможно.

Судья дал знак, и Жана пропустили в ту же комнату, где был Рокамболь.

Жан, увидев Рокамболя, вскрикнул:

– Начальник! Не правда ли, вы меня спасете еще раз?

– Болван, ты нас выдал! – И Рокамболь с улыбкой обратился к судье:

– Милостивый государь, я действительно Рокамболь. Отчаяние Жана Буше было безгранично. Он выдал человека, который его освободил.

Судья отдал приказание увести Жана, а сам остался с Рокамболем.

– Не угодно ли вам подписать показание, которое вы сейчас дали?

– В ваших глазах я преступник, сбежавший каторжник, которого вы хотите снова послать в острог. Я начальник огромного семейства, все, входящие в состав его, повинуются мне. Я могу двигать полицией. Если вы заглянете в мою жизнь, вы увидите, что я человек, которого посетило раскаяние и который бежал из острога оттого, что хотел искупить свои преступления.

– Странное искупление, – заметил судья.

– Слушайте, вот чего я хочу, – продолжал Рокамболь. – В Париже есть две молодые сироты, у которых убили мать и отняли состояние… Я хочу отдать им украденное богатство и отомстить за их мать. После этого я сам вернусь в острог.

– Поверьте мне, милостивый государь, – сказал судья, – что правительство настолько сильно, что может это сделать и без вашей помощи.

– В настоящем случае оно не может этого сделать, ибо одна из девушек любит племянника убийцы, следовательно, оно разобьет все ее надежды. Одним словом, если я попрошу у вас неделю свободы, вы откажете мне в этом?

– Да.

– В таком случае я не подписываю моего признания.

– Как вам угодно.

Рокамболя увели. «Тем хуже, – говорил он дорогой сам себе. – Я убегу».

Тюремная карета подвигалась к Мазасу, и вскоре Рокамболь опять очутился в заточении.

Немного погодя вошел тюремщик. Он принес второй том Людовика XIV.

Когда тюремщик вышел, Рокамболь поспешно раскрыл книгу. Две страницы были исписаны языком, который был понятен только Ванде и Рокамболю.

Это был ответ на его письмо, а он писал вот что:

«Отыскать Антуанетту во что бы то ни стало. Сходить в Арсенал, спросить первый том „Meditations“ Ламартина и сообщить все новости».

Ванда отвечала:

«Все идет хорошо. Задерживаю второй том, чтобы ответить. Антуанетта спасена, Шивот умерла, Аженор уехал к отцу и еще не вернулся».

– Я успею приготовить побег, – подумал Рокамболь. Вечером он послал следственному приставу письмо.

Вот что он написал:

«Милостивый государь! Я отказываюсь подчиниться приговору суда и согласен возвратиться в острог. Надеюсь, однако, что вы не откажетесь выслушать от меня некоторые важные сообщения.

Рокамболь».

Рокамболь рассчитывал, что его повезут к допросу не раньше, как послезавтра, а послезавтра его здесь не будет.

Рокамболь верно рассчитал: через день его ждала карета, чтобы отправить к допросу, но лишь только он хотел сесть, как какой-то англичанин воскликнул:

– Майор Аватар!

– Я, милорд.

Англичанин бросился в объятия к мнимому майору.

– Ступай найми карету и жди меня на дворе префектуры, – сказал Рокамболь Ноэлю, так как англичанином был он.

Потом, обратившись к сторожу, прибавил: «Ради Бога, чтоб этот господин не знал, что я заключенный, я им очень дорожу».

Затем он сел в тюремную карету и отправился к следственному приставу. Там он дожидался очереди, но в это время он, понюхав табаку у сторожа, всыпал ему в табак усыпительного порошка, который затем понюхал сторож и уснул. Рокамболь незаметно вышел на улицу, где его дожидался фиакр с Ноэлем. Они отправились в ресторан позавтракать.

Там Ноэль рассказал Рокамболю, что Иван Потеньев в Париже и что он находится в лечебнице для умалишенных, у Ламберта.

– А графиня Василиса? – спросил Рокамболь.

– Также в Париже, живет в Пепиньерской улице у графини Артовой.

При этом имени Рокамболь вздрогнул и погрузился в какое-то бессознательное оцепенение.

– Ступай найми мне фиакр, пойдешь к Ванде и скажешь, что я свободен.

Рокамболь сел в фиакр. При нем была шкатулка с одеждой, париком и усами, и он принарядился англичанином.

Он подъехал к отелю, который принадлежал виконту Фабьену д'Асмоллю, и вошел в него, твердя шепотом имя «Баккара».

Книга XII. Искупление

За столом графини Артовой шел веселый разговор, как вдруг в комнату вошел новый гость – молодой человек лет двадцати восьми, он был начинающий адвокат, его звали господин Поль Мишелен.

– Вы знаете новость, господа? Рокамболь арестован. – Он начал рассказывать все, что знал из газет о Рокамболе.

Баккара и виконт д'Асмолль, который был тут же, поминутно краснели, но, к счастью, рассказчик не знал ничего о том, что Рокамболь назывался маркизом де Шамери, в заключение он рассказал, что Рокамболь вторично сбежал из заточения.

– Как, опять! – вскричали слушатели с изумлением.

– Да.

В это время пробило полночь, время, когда гости графини Артовой разъезжаются.

Она осталась одна.

Вдруг она услышала какой-то шум, по стеклу скользнул алмаз, и в комнату впрыгнул мужчина с кинжалом в руке.

Баккара тихо вскрикнула.

Это был он.

– Молчите, я вам ничего не сделаю, только никого не зовите.

– Что же вам нужно?

– Дело простое, я хочу вернуться опять на галеры. Выслушайте меня, потом звоните, зовите на помощь, я буду для виду бороться с вами, пускай меня арестуют.

– Зачем же вы ушли оттуда?

– Я хотел сделать одно доброе дело, но чувствую, что оно выше сил моих.

Рокамболь положил кинжал на камин и затем, став на почтительном расстоянии от Баккара, сказал:

– Сначала скажите мне, знает ли она что-нибудь?

– Ничего.

И Рокамболь заплакал от радости.

– Я бы никогда, графиня, не думал бежать, но внутренний голос говорит мне, что я должен искупить мои преступления. Со мной в каторге был один человек, который был арестован вследствие интриг. В Париже он оставил двух сирот, у которых убили мать и отняли состояние, часть же состояния была поручена ему, чтобы отдать девочкам, когда они вырастут. Вот тогда-то я и бежал вместе с ним, чтобы вернуть детям имя и состояние.

Дальше Рокамболь рассказал Баккара, как они с Ми-лоном нашли Антуанетту, как она попала в тюрьму, потом приключение Мадлены в России.

– А, графиня Василиса, вы играете со мной в страшную игру, – проговорила она.

– Послушайте, – продолжал Рокамболь, – дело мое не кончено, и у меня нет духу его продолжать, и я подумал о вас; вы богаты, могущественны и по себе знаю, на что вы способны, и я пришел просить вас взять под свое покровительство этих двух сирот, а я хочу опять на галеры.

– Зачем?

– Это моя тайна, – проговорил он.

– Если я вас выслушала, значит, я вас простила, и у вас не должно быть тайн от меня.

Он сделал над собой усилие и проговорил, задыхаясь от рыданий:

– Я… люблю… Мадлену.

Затем Рокамболь отдал Баккара портфель, в котором были все нужные бумаги.

– Я не хочу, чтобы вы пошли на галеры; у меня есть комната, про которую никто не знает, и вы можете спокойно в ней выспаться, а завтра посмотрим…

На другой день вечером у графини Артовой сошлись опять гости, между ними и молодой господин Поль Мишелен, который рассказывал про похождения Рокамболя и про то, что он теперь скрывается под именем майора Аватара.

– Вы очень мало знаете, господин Поль, – проговорила Баккара, – я вам прибавлю больше, – и она рассказала им все, что знала, только не называла имени де Шамери.

Лишь только графиня Артова кончила рассказ, как слуга доложил о приходе майора Аватара.

– Рокамболь! – прошептали некоторые, испугавшись.

– А вот мы сейчас посмотрим, – сказала Баккара. – Проси, – добавила она, обращаясь к лакею.

Настала гробовая тишина.

Вошел майор Аватар и сделал вид, что ищет хозяйку.

Баккара привстала и, кажется, была удивлена не менее гостей.

– Графиня, – сказал он ей, – на коленях прошу извинения, что явился в такую позднюю пору, у меня есть рекомендательное письмо к вам. Если бы дело шло только о том, чтобы отдать его, я не беспокоил бы вас в такое время, но, представьте, я недавно сделался жертвой ошибки.

Гости переглянулись.

– Меня посадили в тюрьму, принимая за какого-то беглого каторжника, мне в полиции сказали, что вы одна знали хорошо этого каторжника, и смею вас просить засвидетельствовать ошибку полиции.

– Охотно исполню просьбу вашу.

Затем графиня Артова просила майора Аватара остаться на чай, и разговор перешел на другую тему.

Все гости, кроме Василисы, убедились, что это не Рокамболь.

Василиса же, придя домой, написала де Морлюксу записку следующего содержания:

«Нас обманывают! Баккара сделалась союзницей Рокамболя. Будьте осторожны!»

Но так как ей не с кем было послать записку, ибо ее горничная не говорила по-французски, то она переоделась в ее платье и пошла сама.

– Слушайте меня, спешу, Рокамболь и Баккара помирились и соединились против вас, – сказала она Морлюксу.

– Неужели?!

– Будем вместе; я буду мстить Ивану, а вы добивайтесь Мадлены.

– Согласен.

Иван все еще содержался в больнице для умалишенных, после долгих пыток он вздумал бежать, но ему не удалось, ибо его силой вернули назад.

На другой день к доктору явились де Морлюкс и графиня Василиса, и графиня взяла Ивана с собой…

Час спустя доктору принесли две визитные карточки, на одной из них стояло: графиня Артова, а на другой: майор Аватар.

– Зачем они пришли? – подумал доктор. – Может быть, от них будет нажива.

Графиня Артова встала в этот день рано. Отворив окно, она с изумлением увидела, что графиня Василиса совершенно одета и гуляет по саду.

Услышав шум отворившегося окна, Василиса обернулась и приветствовала Баккара самой милой и любезной улыбкой.

– Как ваше здоровье? – спросила ее Баккара. – Прошла ли ваша головная боль?

– Совершенно.

Баккара только в эту минуту заметила, что Василиса была в амазонке.

Никогда еще Баккара не была так искренна и простодушна, и никогда еще Василиса не была так грациозна, как теперь.

– Ну, что ваш майор Аватар?

– Ничего, он выпил чашку чая и ушел.

– Следовательно, вы уверены, что это не Рокамболь?

– Конечно.

Вслед за тем Василиса уехала вместе со своим лакеем кататься, а Баккара доложили о приходе майора Аватара, который и сообщил ей, что ночью Василиса ездила куда-то верхом, вероятно, для того, чтобы увезти графа Ивана.

Через полчаса после этого они были в доме для умалишенных и узнали там, что Иван Потеньев взят своей двоюродной сестрой не больше как с час тому назад.

А между тем графиня Василиса привезла графа Ивана в улицу Кассет и, усыпив его там посредством наркотической сигары, опустила несчастного во время его сна в глубокое подполье.

Когда Баккара возвратилась, то она узнала, что Василиса вернулась домой в сопровождении молодого и красивого человека. Тогда Баккара послала Рокамболя наблюдать тайно за Василисой, а сама вошла прямо к ней в комнату.

– Любезная графиня, – сказала графиня Василиса, – позвольте представить вам моего двоюродного брата Ивана Потеньева.

Баккара поклонилась, и молодой человек, сидевший рядом с Василисой, ответил очень неловко на ее поклон.

Баккара вышла и оставила их вдвоем.

Но скоро Рокамболь сообщил ей, что это не Потеньев, а просто мужик Петр, который владеет только голосом графа Ивана.

Василиса, мнимый граф Иван и Баккара обедали вместе, и после обеда Баккара предложила молодому человеку погулять с ней по саду.

– Подите погуляйте, графиня, – заметила Василиса, закуривая папироску.

Графиня Артова накинула на себя кашемировый бурнус и взяла мнимого Ивана за руку.

Ночь была теплая; луна сияла на небе.

Баккара увела своего спутника под высокие деревья сада, а потом увлекла его в небольшую аллею, густую и мрачную; в конце этой аллеи был павильон, в котором графиня работала летом.

– Хотите взглянуть на мои книги? – спросила она.

– С удовольствием, – ответил он. В павильоне мерцал огонь.

– Кто там? – спросил мнимый Иван.

– Вероятно, моя горничная, – ответила графиня Артова, отпирая дверь павильона и пропуская своего кавалера вперед.

Мнимый Иван сделал два или три шага вперед и остановился.

Перед ним стояли два здоровых молодца, вооруженных плетьми.

Мнимому Ивану было довольно бросить на них один только взгляд, чтобы понять, что ему нечего и неоткуда ждать пощады. На лицах обоих этих молодцов выражалась тупая покорность, и было видно, что они в состоянии убить человека, если им только прикажет это их госпожа.

Она заперла за собою дверь и, взглянув на мнимого родственника Василисы, сказала:

– Негодяй, так ты осмелился сидеть за одним столом со мной… несчастный раб, ты окончательно забылся, что позволил себе сделать подобную вещь. И ты будешь наказан за это!..

– Смилуйтесь! Смилуйтесь!.. – повторял Петр, бросаясь перед ней на колени.

Баккара вместо ответа только махнула рукой и вышла из беседки. Когда она шла по дорожке, возвращаясь домой, то до нее долетали отчаянные крики Петра, которого наказывали плетьми.

– Где брат? – спросила ее Василиса, когда она вошла в залу.

– В саду, – ответила спокойно Баккара.

Через несколько времени после этого в залу вбежал Петр щ бросившись к ногам Василисы, начал умолять ее, чтобы она заступилась за него.

Тогда-то графиня Вересова все поняла и поклялась Баккара отомстить ей за то, что она осмелилась вмешаться не в свое дело.

Рокамболю при помощи Баккара и Ванды удалось освободить обеих сироток, которых Баккара взяла на свое попечение.

Тогда-то Рокамболь почувствовал, что его миссия окончена.

Он сел и написал письмо Баккара, в котором сообщил ей, что он хочет совершенно удалиться от людей, так как он чувствует, что его задача выполнена и что пришло время его раскаяния.

Вместо ответа Баккара попросила его приехать к себе, и когда он исполнил ее желание, то она встретила его и, протянув ему свою руку, тихо и нежно сказала:

– Друг мой, ваши дела искупили все ваши преступления и проступки.

Книга XIII. Подземелье

Вот уже четыре дня, – говорил полковник своей дочери, – как мы не видели Тимолеона, не надул он нас?

– Нет, – отвечала мадемуазель Гепэн, – ему, может быть, не удалось…

– Это почему?

– Рокамболь, может быть, убежал.

– Вот уже три дня, как мы ждем обещанные тридцать тысяч франков… Если сегодня вечером он не придет, я выпускаю пленника.

– Аженора?

– Да.

В это время послышался звонок, вошел почтальон и отдал письмо полковнику, письмо было от Тимолеона.

– Он уехал! – прошептал изумленный полковник, и при этих словах письмо выпало из рук его.

– Нас жестоко надули, – проговорила прекрасная брюнетка и, распечатав письмо, прочитала следующее:

«Дети мои, обижайте Аженора как можете; я не касаюсь ни к чему.

Тимолеон»

– Да, он прав, – сказал полковник, – Аженор заплатит за все.

– Как же вы намерены поступить, папаша, ведь у Аженора нет при себе ста тысяч франков, чтобы купить себе свободу.

– Но он заплатит в тот день, когда получит свободу,

– Да ведь он, вырвавшись отсюда, не пойдет в банк, а прямо к комиссару полиции; лучше я вас научу, папаша.

– Ну… как… говори скорей.

– Вот уже восемь дней как мы держим бедного Аженора, связанного, в подземелье этого дома, сначала он хотел уморить себя голодной смертью, потом он согласился есть, теперь же он близок к помешательству, и имя Антуанетты не сходит с его языка, следовательно, нам надо узнать, где Антуанетта.

– Зачем?

– Это мое дело, я еду в Париж и через час вернусь. В это время вошел Полит, он был очень расстроен,

Полит попал в руки Ванды и Мартон. Он вошел со словами: «Надо бежать; Рокамболь выпущен».

– А малютка?.. – спросил испуганно полковник.

– Они взяли ее назад, и я был два дня пленником двух женщин, которые обращались со мной как с мальчиком.

– Можно ли рассчитывать на тебя, если бы понадобилось пустить в ход нож?

– Можно.

– В таком случае позвольте мне распорядиться, – сказала прекрасная брюнетка, зажигая свечку.

– Куда ты идешь? – спросил полковник.

– Занять сто тысяч франков, – отвечала она, улыбаясь.

Восемь дней прошло уже с того времени, как Аженора де Морлюкса связали и опустили в подземелье, где он не знал, жива ли его милая Антуанетта и что она делает. «Что хотят эти люди от меня?» – спрашивал он сам себя. Прежде он пробовал разорвать узы… но напрасны усилия; наконец, когда Аженор почувствовал, что он теряет рассудок, дверь его темницы отворилась (темница эта была простым погребом), вошла мадемуазель Гепэн со свечкою в руках.

– Я пришла вам возвратить свободу и сказать, где можете вы найти Антуанетту, которая здорова и невредима.

Аженор испустил радостный вопль.

– Но прежде позвольте объяснить вам причины, побудившие нас с отцом действовать против вас… не думайте, что мы агенты ваших врагов, мы с отцом избрали промысел, который можно бы назвать вспоможением любящим. После того, как была похищена мадемуазель Антуанетта, мы вас посадили в этот погреб, будучи уверены, что, когда мы узнаем судьбу вашей невесты, вы купите у нас свою свободу за сто тысяч франков.

– Ну, а если вы получите сто тысяч франков? – сказал Аженор с презрением.

– Я развяжу вам руки, выпущу отсюда и скажу вам, где мадемуазель Антуанетта.

– Но вы знаете, что у меня нет такой суммы, и мне нужно съездить за нею домой?

– Да, но кто же поручится за вас?

– Другого ручательства, кроме своего слова, у меня нет.

– Вы согласны на то, что когда эта сумма будет в моих руках, тогда вы узнаете, где Антуанетта?

– Согласен.

– С вами поедет друг моего отца, и я должна вас предупредить, что если вы дадите хоть малейший знак городской страже, он вас убьет, – и она разрезала веревки, связывавшие Аженора.

В это время послышались два выстрела.

Прежде чем мы объясним причину выстрелов, вернемся назад, ко времени освобождения Антуанетты.

Читатель помнит, что Мартон осталась караулить пьяного Полита.

На другой день, когда Ванда оставила Антуанетту у Мадлены, она вернулась на улицу Марии Стюарт. Полит все еще спал.

– Тимолеон уехал, – сказала Ванда, – а Полита нам нечего бояться.

– Я бы не теряла его из виду.

– Но ведь не оставаться же нам здесь!

– Нет, но если б у меня была моя собака, – и тут Мартон пустилась рассказывать про свою собаку, которая действительно была хорошим сыщиком и караульщиком. – Я ее приведу, – сказала Мартон.

Через час Мартон вернулась с собакой.

Потом, употребив фразу, которую собака привыкла слышать от полицейского, прибавила: «Я поручаю его тебе».

Полит был пьян двое суток. Проснувшись, он отправился к Тимолеону, но, не застав его дома, напился снова.

Мартон, придя на улицу Марии Стюарт, отыскала собаку, которая повела ее к торговцу вином, где сидел Полит.

– Не переставай следить за ним, – сказала она собаке и ушла.

Полит, отрезвившись, вторично отправился к Тимолеону и, найдя двери запертыми, выломал их, но, увидев труп Тимолеона, пустился в бегство, чтобы уведомить мнимого полковника с дочерью.

Два человека, сопровождаемые собакой, позвонили у входа в то самое время, когда мадемуазель Гепэн разрезала веревки, связывавшие Аженора.

Один из пришедших сказал полковнику:

– Я Рокамболь… и требую выдачи Аженора де Морлюкса.

Полковник схватился за пистолет, и тут произошла свалка, в которой Милон был ранен в плечо; затем Рокамболь, обратившись к мадемуазель Гепэн, сказал ей: «Вам, моя милочка, нужно познакомиться с Сен-Лазаром…» Аженор был освобожден…

Уже три дня Карл де Морлюкс не видел Василисы. Мадлена жила у него три дня, она заперлась в отдельные покои и все думала об Иване, и ее добрый дядя обещал отыскать его; Мадлена никуда не выезжала. Де Морлюкс не знал, что это не настоящая Мадлена.

Де Морлюксом часто овладевали преступные мысли, но Мадлена хорошо затворялась.

Наконец де Морлюкс вспомнил о своей белокурой союзнице Василисе, послал за ней, но лишь только он начал говорить с ней, как слуга доложил, что приехал Аженор де Морлюкс. Виконт велел Василисе спрятаться в кабинет, откуда все слышно.

Аженор вошел бледный и расстроенный, запер двери и, взяв стул, сказал ему: «Сядем и поговорим».

– Я провел восемь дней в погребе, связанный по рукам и по ногам… Не удивляйтесь, ибо все это сделано по вашей инициативе Тимолеоном.

– Ты с ума сошел, я даже имени этого не знаю.

– Дядя, не будем терять времени, я знаю все. – И тут он начал рассказывать виконту все его преступления.

Виконт де Морлюкс то бледнел, то холодный пот выступал на его лбу… Наконец Аженор сказал:

– Выбирайте любое: или отдайте добровольно похищенное вами состояние, или вы пойдете на эшафот.

– Замолчи! Замолчи!

– Это еще не все, отдайте мне Мадлену, вторую дочь вашей жертвы, которая находится в ваших стенах.

– Никогда… я люблю ее…

– Вы забываете, что вы убийца ее матери.

– А если б я раскаялся?.. Если б я весь остаток своей жизни посвятил ей… Неужели нет для меня прощения? – проговорил старик со слезами в голосе.

– Вы не врете ли, дядя?

Де Морлюкс испустил радостный крик, воображая, что Мадлена уже его.

– Дядя, – сказал Аженор, – я не знаю, полюбит ли Мадлена вас, но я знаю, что она любит Ивана Потеньева, в исчезновении которого обвиняют вас.

– Все, в чем ты меня обвинял, правда, а это ложь.

– Вы уверены в этом, дядя?

– Я уверен только в том, что Иван хочет Мадлену сделать своей любовницей, потому что он должен жениться на графине Василисе, чтобы поправить свое расстроенное состояние.

– Дядя, – сказал Аженор, вставая, – я вам даю сутки на размышление, завтра я буду у вас, вы должны вернуть им три или четыре миллиона.

Аженор ушел.

– Я вам советую, виконт, – проговорила Василиса, выходя из-за портьеры, – остерегаться Рокамболя и графини Артовой.

– Их я не боюсь, если Аженор на моей стороне.

– Да… но племянник ваш не заставит выйти Мадлену за вас… А пока Мадлена любит Ивана.

– Уж не нашли ли вы способ заставить Мадлену разлюбить Ивана?

– Нашла… – И графиня начала строить планы и затем ушла.

Графиня, по причине своих тайн, ездила в наемном купе; она велела везти себя на улицу Кассет. Беруто, преданный слуга графини, и она вошли в старинный отель, где заживо был похоронен Иван.

– Нового ничего? – спросила графиня.

– Нет, он все еще грозится убить вас.

– Это мы еще увидим.

– Неужели вы решаетесь к нему идти, когда он находится в таком состоянии, и притом такой силач, как он… он может удушить вас.

– Хорошо… я буду осторожна. – И графиня вместе со слугой отправилась в подземелье, откуда слышались рыдания.

С того дня, как Иван сделался пленником доктора Ламберта в доме сумасшедших, его постоянно опаивали наркотиками.

Когда Иван заснул за завтраком, его сонного спустили в подземелье. Проснувшись, он начал припоминать и наконец вспомнил завтрак с кузиной, как неодолимый сон сомкнул ему глаза.

Он стал рвать на себе волосы с досады, кричал, ломал себе руки и, заметив двери, начал сильно стучать в них, но… напрасны усилия.

– В самом деле, не сошел ли я с ума… – И он вспомнил о Мадлене, при имени Мадлены ему пришло на ум имя его кузины.

– И в самом деле, – подумал он, – зачем Василиса во Франции, зачем приезжала она за мной к доктору?

Иван понял все… он понял, что все, с ним происходившее, было делом Василисы. В это время снаружи послышался шум, кто-то сходил по лестнице, и он заметил Беруто, который нес в одной руке фонарь, а в другой корзинку с кушаньем.

Иван хотел задушить итальянца, но Беруто был очень осторожен, он всунул корзинку и захлопнул быстро за собой дверь.

Иван испустил яростный крик, он узнал от Беруто, что его сюда посадила Василиса.

Прошло четыре дня, на пятый день Иван заметил, что вместе с Беруто сходит к нему женщина… эта женщина была Василиса.

– Кузен, – проговорила она, спокойно показывая ему револьвер, – я пришла с вами поговорить. – И она вошла к нему в подвал.

– Вы пришли со мной поговорить, так скажите мне, зачем же я здесь?

– Я мщу, кузен, вам за то, что вы заставляли меня страдать, разбив мое сердце.

– Так вы любите меня?

– Да, но не беспокойтесь, вы недолго здесь будете; только если вы будете свободны, вы будете мешать мне действовать; вы знаете, что я выхожу замуж за князя Курова?

– Не думаете ли вы, что я буду мешать вашей свадьбе?

– Нет, но вы будете мешать свадьбе Мадлены.

– Мадлена… Мадлена выходит замуж? Вы лжете!

– Да нет же, через неделю, и я пришла уведомить вас об этом, но она, кажется, неохотно согласилась на этот брак.

– А, она, верно, попала в ваши коварные сети?

– Нет, клянусь вам, вы хотите видеть ее, пока она не стала госпожою де Морлюкс?

– Как? Она выходит за этого негодяя… Ах, если бы я ее увидел, я б расстроил этот брак.

– Вы ее можете увидеть, но вы должны выйти отсюда так же, как и вошли, сонным, – и она подала ему бокал, наполненный желтой жидкостью.

Иван осушил залпом бокал и, не успев вернуть его, повалился на пол.

– Теперь нужен каменщик, – спокойно проговорила графиня. И она вышла из подземелья, где лежал Иван, холодный и бездыханный.

Рокамболь, найдя Аженора, отправился на поиски Ивана.

За Иваном следили от дома сумасшедших до Красного Креста, тут Ноэль потерял из виду Василису; час спустя он встретил ее в улице Старой Голубятни, без Ивана, следовательно, Иван оставлен в одном из домов площади Сент-Сюльнис.

Рокамболь вспомнил о собаке Мартон, чтобы отыскать графиню Василису.

Рокамболь с Ноэлем, которые направили собаку по следу Василисы, подходили к кафе, они были одеты каменщиками.

Рокамболь послал Ноэля в кафе, а сам ушел; затем Ноэль вышел из кафе и с помощью собаки нашел замок, в котором жила Василиса, Ноэль послал собаку за Рокамболем, а сам стал прохаживаться мимо замка.

В это время вышел из замка Беруто; Ноэль, как будто не замечая его, прошел мимо.

Но Беруто позвал его и спросил, не хочет ли он работы.

– Нет, – сказал Ноэль, – я иду домой.

– Но тебе дадут двадцать франков.

– Ничуть.

– Тебе дадут еще больше, если ты хорошо исполнишь работу.

Ноэль вошел.

– Ты, конечно, понимаешь, – проговорил Беруто, – что за простую работу таких денег не платят; тебе завяжут глаза, если же ты не хочешь, то отдай мне двадцать франков и убирайся.

– Делайте, что хотите.

Беруто, завязав Ноэлю глаза, повел его.

Когда Беруто привел мнимого каменщика в подземелье, Василиса подала знак итальянцу, чтобы он закрыл Ивана плащом, затем она сняла повязку с глаз каменщика.

– Что угодно вам, сударыня? – спросил Ноэль.

– Особенного ничего, возьми свой молоток и пробей там отверстие.

Когда отверстие было пробито, Ноэль заметил, что перегородка, которую только что проколотили, отделяла от этого другое подземелье; затем Василиса, дав мнимому каменщику еще пять луидоров, отправила его тем же путем обратно.

Рокамболь условился с Ноэлем, что если последний будет в нем нуждаться, то пришлет собаку: спустя час пудель начал скрести в дверь.

Рокамболь, выйдя за собакой, догадался, что Ноэль напал на след Ивана.

Но, придя на улицу Кассет, он не застал там Ноэля, спустя четверть часа Ноэль вышел из подъезда.

Рокамболь свистнул, и Ноэль направился к нему.

– Я видел вещи, в коих вовсе ничего не понимаю. – И Ноэль начал рассказывать Рокамболю все, что с ним случилось.

– И ты не знаешь, зачем ты пробивал стену и что было за стеной?

– Не знаю.

– Ах, ты, кажется, не был еще в шайке червонных валетов, когда сэр Вильямс и я сделали нападение на этот замок. Войдем в кабак, что на улице Старой Голубятни, оттуда мы увидим всех, кто будет входить сюда, а покамест я расскажу тебе эту историю.

Когда наши каменщики, то есть Рокамболь и Ноэль, сидели в кабаке, дверь старого отеля в улице Кассет отворилась, и оттуда вышла Василиса.

Василиса пошла пешком, Ноэль последовал за ней, а Рокамболь остался в кабаке.

Идя в отдалении за Василисой, Ноэль увидал, как она села в карету, и слышал, что она велела кучеру ехать на Елисейские поля, и сказал себе:

– Она отправилась домой. Потом он вернулся назад.

– Ну, – сказал Рокамболь, – если хочешь, пойдем сделаем обыск в этом доме.

Они подошли к двери отеля и позвонили. Беруто, выставив через форточку свое лицо и узнав Ноэля, спросил:

– Что тебе надо?

– Банковый билет, который дала ваша барыня, потерян мною.

– Где же?

– Больше нигде, как на вашей лестнице или на дворе.

– Приходи через час, я поищу его и отдам тебе. И Беруто захлопнул форточку.

Итальянец был бледен; внезапное возвращение каменщика сильно на него подействовало: «Я видел своими собственными глазами, как он завязал билет в конец платка, следовательно, потерять его он не мог, – говорил сам себе Беруто, – зачем же он вернулся?»

Беруто струсил, он слышал о каком-то ужасном человеке, который, как говорили, отыскивает Ивана.

Этот человек был Рокамболь.

После нескольких минут размышлений Беруто удалился в покои, но так торопился, что забыл запереть форточку.

– Теперь каменщик может стучать до утра, у графини есть свой ключ, – подумал Беруто.

Рокамболь с Ноэлем вернулись вторично к замку, но, увидав форточку незапертой, не позвонили; Рокамболь, просунув руку в форточку, отворил двери без шума, и они оба вошли в отель. Войдя, он затворил форточку и двери.

Беруто только тогда спохватился, когда они были уже подле него.

Рокамболь, схватив Беруто за горло, проговорил: «Молчать!» и потащил его к свету со словами: «Узнаешь меня?»

– № 117-й, – проговорил он.

– Узнал, ну так слушай, я предлагаю тебе выбирать: или рабски повиноваться, или я сейчас тебя убью.

Послышался звонок.

– Неужели?! Это графиня.

– Спрячь нас.

– Встаньте вон туда. – Он впустил их в нижнюю залу и поставил на одной из половиц, но вдруг половица закачалась и Рокамболь с Ноэлем исчезли…

Прошло двое суток. Виконт часто совещался с Василисой то у себя, то у нее, он уже не был так печален и расстроен, ибо Аженор не противился его свадьбе с Мадленой, если только она любит его.

Василиса же клялась, что Мадлена будет его женой.

Между тем графиня не медлила, однажды утром она вошла с такими словами:

– Там все уже готово, только я все еще боюсь Рокамболя и графиню Артову, Антуанетта находится у нее… ну, да Бог поможет, теперь мне кажется, что нужно упрятать куда-нибудь Аженора, чтобы Рокамболь занялся им, а тогда вы можете спокойно жениться на Мадлене и мне удобней будет мстить. Да я вам не говорила, виконт, что я приготовила самую ужасную смерть для Ивана. Но знаете, что я вам скажу: мне кажется, у вас не настоящая Мадлена.

Виконт в удостоверение велел послать за барышней и представил ее графине.

После краткого разговора, когда Мадлена ушла, Василиса сказала виконту: «Мне все-таки кажется, что это не она».

– Как так?

– Потому что чувство ревности во мне не играло, впрочем, я завтра узнаю наверное. – И Василиса ушла.

– В самом деле… мне кажется, что в России у нее был другой голос, – проговорила про себя Василиса. – Игра воображенья, – сказала она.

Вернемся назад в подземелье. У Василисы был яд, которым она и отравила Ивана, но яд этот не был смертельным.

Иван был поражен каталепсией, подобной той, с помощью которой Антуанетте удалось выйти из Сен-Лазара.

Иван лежал, как мертвый, наконец действие каталепсии прекратилось, и он пришел в себя.

Он не мог надивиться, кто пробил отверстие над его головой и к чему оно; он вспомнил, что Василиса обещала освободить его сонным, но он все-таки находился в подземелье.

В это время он заметил Василису, сходящую к нему.

– Здравствуйте, кузен, я пришла, чтобы сдержать свое обещание.

– Так я выйду отсюда?

– Нет, напиток я вам дала для того, чтобы мне удобнее было пробить отверстие, которое вы видите над собой, через него вы можете видеть Мадлену.

Иван посмотрел в отверстие, где было зеркало, в зеркале отражался сад, и он увидел мужчину с женщиной, гуляющих под руку… Мужчина был де Морлюкс, женщина была Мадлена.

– О! Боже… она улыбается… она кажется счастливой, она целует его…

Но в это время отверстие закрылось, и Иван упал в изнеможении.

В это время Василиса, все еще стоявшая у входа, проговорила:

– Вы свободны, кузен, только с условием, что вы не будете иметь свидание с этой девочкой.

– Согласен, но вы позволите мне написать к ней и выказать ей презрение, которое она внушает мне.

– Это как вам угодно.

Василиса, взяв с собой Ивана, привела его в ту залу, где он завтракал с ней, и подала ему бумагу. Иван написал следующее:

«Мадлена! Я вас ненавижу и презираю. Я бегу из Парижа сию же минуту.

Иван».

И он отдал письмо графине.

Половица, на которой стоял Иван, зашаталась, и он снова очутился в пропасти.

– Теперь ты уже не выйдешь отсюда, я похороню тебя живым.

Итак, Иван попал снова в ловушку; он очутился в том же подземелье, где провел столько томительных часов, он подошел к отверстию и увидел свою кузину и Беруто.

– Кузен, я хочу рассказать вам историю, прежде чем распрощаюсь с вами, – проговорила Василиса.

– Нужно вам сказать, что свадьбу Мадлены я устроила, и она будет жить в этом замке для того, чтобы вы больше мучились, видя ее всякий день, но не беспокойтесь, вам не придется долго мучиться, ибо вы умрете голодной смертью.

И затем она ушла.

Иван знал, что для него уже все потеряно… Мадлена его больше не любит, и он должен умереть голодной смертью. В то время, как Иван сам с собою рассуждал, он вдруг увидел, что два человека спускаются к нему, у одного в руке шляпа, а у другого лампа.

– Я пришел спасти вас, – проговорил один из них.

– Но кто же вы?

– Вы меня не знаете… Я Рокамболь, я друг женщины, которую вы любите.

– Вы пришли спасти меня, но для чего… жизнь без Мадлены мне не нужна.

– Успокойтесь и выслушайте меня, – сказал Рокамболь. – Мадлена вас любит по-прежнему, и она точно так же попалась в ловушку, как и вы…

Затем Рокамболь высвободил Ивана и заменил его Милоном, который находился при нем.

– Тебе будут приносить кушанье, и смотри, если ты услышишь над собой голос Василисы, притворись, что ты мучаешься от голода, – сказал Рокамболь Милону, – через шесть дней ты будешь свободен, то есть в день свадьбы.

– Хорошо.

Рокамболь и Иван вышли на улицу, где их дожидался фиакр.

– Только не упадите в обморок, – сказал Рокамболь, отворяя дверцы фиакра.

В это время две руки обхватили Ивана и очаровательный голос прошептал:

– Ах, я опять с тобой…

Иван нашел Мадлену, и Рокамболь, сев с кучером, сказал:

– В улицу Пепиньер, к графине Артовой.

Виконт де Морлюкс привез мнимую Мадлену (мы говорим мнимую, потому что настоящая была у графини Артовой) в отель под предлогом, что это будет ее отель после свадьбы с Иваном.

И она-то разыграла эту сцену, которую вы видели.

Вечером, когда де Морлюкс с мнимой Мадленой вернулись домой, Беруто подал ему записку.

Графиня писала:

«Милый виконт! Вы меня сегодня не увидите, у меня нет ничего нового для Мадлены. Но я все-таки надеюсь возвратить Ивана к лучшим чувствам.

Ваш друг Василиса».

Радостный трепет прошел по всему телу виконта. Мадлена выхватила письмо из рук мнимого дяди. Потом прочла и побледнела в свою очередь.

– Я ничего не понимаю из этого письма, – проговорил де Морлюкс.

– Я понимаю все; из этого письма я узнаю, что графиня все еще любит Ивана, и она, вероятно, наклеветала на меня, вы увидите.

Изобразив огорчение, мнимая Мадлена просила оставить ее одну, в чем де Морлюкс ей не отказал. К де Морлюксу вошел камердинер, сказав:

– Сударь, в ваше отсутствие тут был один господин, отдал мне это письмо и велел передать в руки барышни, но я думаю, что лучше вам отдать.

Письмо было без подписи, следующего содержания: «Если вы хотите видеть опять Ивана, который не переставал вас любить, то бегите из этого дома, в котором вы находитесь».

– А-а, проделки Рокамболя… нужно нанести ему удар.

Василиса известила де Морлюкса, что письмо, написанное Иваном, отдано на почту, и советовала ему приготовиться к неожиданному удару, кроме того, Василиса извещала, что будет у него вечером.

Мнимая Мадлена все еще сидела одна и никого не принимала.

Наконец около десяти часов пришел почтальон, принес письмо и громко проговорил: «Госпоже Мадлене Миллер». Де Морлюкс услыхал радостный крик, затем после нескольких секунд крик отчаяния, и мнимая Мадлена так искусно упала в обморок, что де Морлюкс послал за доктором… во время припадка она все твердила об Иване.

Потом, придя в себя, она сказала:

– Дядя, всему виной эта женщина.

Когда она произнесла это обвинение, у ее изголовья оказалась Василиса.

– Дитя мое, – сказала графиня, – вы ошибаетесь, обвиняя меня. Иван так же потерян для меня, как и для вас.

Мадлена взглянула на нее.

– Да, ибо Рокамболь сделался вашим покровителем.

– Простите меня, графиня, только скажите мне правду… где он… я буду тверда.

– Уехал в Петербург.

Мнимая Мадлена показала жестом, что хочет остаться одна.

Все вышли. Василиса уехала домой, а де Морлюкс остался в своих покоях.

Прошло два дня, утром мнимая Мадлена после двух дней, проведенных в постели, встала и неожиданно вошла в комнату виконта, она была бледна, печальна, но спокойна.

– Дядя, мне нужно с вами поговорить серьезно: то, что вы отравили мою мать, отняли у меня и сестры наследство, – правда. Я прощаю вам именем умершей матери, но вы должны возвратить нам отнятое… Дядя, у меня разбито сердце, и я чувствую, что скоро умру. Презрение Ивана убило меня совсем, и потому я хочу принести последнюю жертву. Эта жертва, вот она… женитесь на мне, кто же вас тогда будет обвинять в убийстве моей матери, если я буду вашей женой?

Де Морлюкс упал перед ней на колени.

– Ступайте к дяде Филиппу и приготовьте два свадебных контракта, Антуанетты и мой… я умру, мне деньги не нужны.

– Но кому же ты хочешь, чтобы я отдал наследство?

– Сестре моей… в награду я буду вашей женой… ступайте.

И влюбленный старик повиновался…

Войдя в дом к брату, виконт встретил камердинера.

– Ах, господин виконт, как барин изменился: не ест, не пьет, никого не принимает… он, кажется, больной, волосы его совсем белые.

И виконт вошел в сопровождении камердинера.

– Мой друг, Бог уже карает меня… сын мой избегает и презирает меня, – прошептал бедный барон.

– Бог хотел наказать вас, но ангелы остановили его руку, и я также раскаялся, – проговорил виконт. – Чтобы исправить наши поступки, надо возвратить детям отнятое.

– Наконец-то!

– Одна из них любит вашего сына и будет его женой, другая… другая… другая соглашается быть моей женой.

– Но несчастный…

– Пошлите за нотариусом.

– Боже, мне кажется, что это все сон, – пролепетал барон.

– Нет, – сказал чей-то голос, – вы не умрете, батюшка. – И молодой Аженор, вошедший в комнату, принял отца в свои объятия.

Вернемся назад к Василисе и к ее пленнику. Графиня лежала на диване в своем будуаре, перед ней стоял Беруто.

– Сколько времени он не ел?

– Около восьмидесяти часов, сударыня.

– Так он умер?

– Точно так. – Беруто испугался… Он испугался того, что Василиса, узнав, что враг ее умер, захочет посмотреть на труп его, и прибавил:

– Нет, сударыня, он не умер, но он в агонии.

– А, я хочу посмотреть его, он доживает последний час, это, должно быть, хорошо.

Беруто знал свою госпожу и потому не смел возражать ей.

Двадцать минут спустя она вошла в старый отель, где было подземелье Ивана, Беруто следовал за ней.

Она спустилась вниз, отворила форточку подземелья, где лежал Милон, притворяясь мертвым, заглянула туда, но с быстротой молнии обернулась, воскликнув: «Измена!»

И она всадила свой стилет в горло Беруто по самую рукоятку.

– Ко мне, Милон, – прохрипел Беруто.

Милон высадил плечом дверь и очутился лицом к лицу с Василисой, подбежав к ней, сжал ее так сильно, что та вскрикнула от боли, но проворно освободилась и нанесла удар Милону стилетом, затем пустилась бежать по лестнице, но на последней ступени Милон догнал ее вторично. Она, обернувшись, ударила его еще раз и пустилась к коридору, где, прислонившись к стене, ожидала Милона.

Действительно, Милон, ослепленный яростью и жестокой болью, ринулся снова на нее.

Василиса прыгнула и ударила его в третий раз, но Милон, несмотря на всю боль, повалил ее на пол, стал коленкой ей на грудь и, взяв кинжал в руки, хотел уже нанести удар.

Но графиня, не потеряв присутствия духа, сказала:

– Единственный шанс, который у меня был к спасению, так это кинжал, который перешел в твои руки.

– Вы хотите помолиться… извольте, но я вас должен убить; господин так сказал, – и он слегка отпустил ее.

– Изволь, можешь убить меня, но знай, что в ту минуту, когда ты меня убьешь, твой барин погибнет.

– Как так?

– Слушай, человек, который любит меня, находится подле Рокамболя, и если этот человек не увидит меня в продолжение часа, он заколет его.

– Вы лжете!

– Хочешь доказательства, свяжи меня и ступай за фиакром, я тебя провожу туда, где Рокамболь находится в опасности.

Милон попался в ловушку.

– Мне не нужно связывать вас, пойдемте, вы пойдете впереди, а я за вами и при малейшей попытке к бегству всажу вам кинжал в сердце.

– Согласна и на это, – она встала, оправившись, взглянула на Милона и сказала:

– Ты похож на мясника. – И пальцем указала ему на длинный плащ Беруто.

Милон завернулся в плащ, чтобы скрыть покрывавшую его кровь.

Сев в фиакр, Милон почувствовал, что силы его оставляют, ибо кровь его понемногу уходила, но он все-таки держал стилет в руках.

– Зачем вы везете меня на Елисейские поля?

– Оттуда мы отправимся в предместье Сент-Оноре. Ясно, что Василиса хотела только выиграть время. По мере того как экипаж катился по каменной мостовой, силы стали покидать Милона, наконец, он, закрыв глаза, проговорил:

– Ох… я, кажется, умираю.

Улыбка снова показалась на губах тигрицы.

– Я предвидела это… – сказала она себе, – я свободна.

И она, взяв стилет, который Милон уронил, вышла из фиакра, сказав кучеру:

– Мой друг, вот двадцать франков, вы свезете этого человека – он мой слуга – домой. Меня зовут графиня Артова, и я живу в улице Пепиньер.

И она ушла, говоря себе: «Нас двое теперь, мой Рокамболь; не Ивана жизнь мне нужна, а твоя. На тебя перейдет вся ненависть, которую я питаю к Ивану».

Двадцать минут спустя графиня проходила мимо театра Фоли-Мариньи, она должна была остановиться, чтобы дать проехать фаэтону.

Она подняла голову и вздрогнула.

Молодой человек правил лошадьми, возле него сидело восхитительное дитя лет четырех или пяти. Василиса узнала: это был виконт Фабьен д'Асмолль с ребенком.

Она предназначила это дитя адскому гению де Морлюкса.

Василиса вспомнила Петра, мнимого Ивана, которого графиня Артова избила и на которого она могла рассчитывать.

Она нашла его и спросила, намерен ли он еще мстить?

– О, да, – отвечал он.

– В таком случае ступай, седлай лошадь и скачи прямо, ты должен встретить темный фаэтон, запряженный парой вороных лошадей, в нем увидишь человека с маленьким мальчиком, ты должен следить за ним и рассказать мне все.

– Слушаю.

Вернемся к графине Артовой. В кабинете ее сидели Рокамболь, Иван и она; они успели рассказать Ивану все: любовь де Морлюкса к Мадлене, отношения Аженора с Антуанеттой.

– Наказание де Морлюкса, – прибавил Рокамболь, – начнется с того, как он увидит Мадлену под руку с вами.

В это время слуга доложил о приходе Аженора. Он принес все нужные бумаги.

– Посмотрите, – сказал он, – вот купон в сто двадцать тысяч ливров годового дохода, потом дарственная запись на имя Мадлены, далее права на владение землями в Богемии и Венгрии, – полюбуйтесь, до чего сильна страсть моего дяди; к свадьбе уже все готово, я добился, что моя свадьба будет восемью днями раньше, чем дядина. О Боже, – прибавил он в заключение, – Антуанетта наконец моя.

В это время вошел испуганный слуга.

– Сударыня… сударыня… большое несчастье, там на дворе какой-то старик в обмороке и покрыт кровью. Кучер говорит, что его ранила какая-то женщина…

Милон был ранен и, казалось, был мертв, но, к счастью, раны не были смертельны.

Лекарство привело Милона в чувство.

– О, теперь я могу умереть, – прошептал он, открыв глаза. – Вы спасены, господин.

– Спасен? – воскликнул удивленный Рокамболь.

– Да, потому что я хотел ее убить, но она сказала мне, что этим же ударом я убью и вас.

– Придется, быть может, начинать сначала, – проговорил Рокамболь и выбежал…

Петр-мужик отдавал отчет Василисе.

– Догнав фаэтон, против известного каретника Леонорье, я зашел туда. Хозяин обещал, что какая-то коляска будет готова завтра. «В таком случае я заеду с женой», – сказал д'Асмолль. Когда виконт хотел уходить, каретник заметил меня. «Что вам надо?» – спросил он. – «Я русский кучер, – сказал я, – и в ожидании места объезжаю лошадей у многих купцов, если б вы подумали обо мне…» – «Приходите завтра», – сказал он. Только что я хотел уйти, тот господин вернул меня: «Явитесь завтра ко мне. Я виконт Фабьен д'Асмолль и живу в улице Виль л'Евек. Я вас, может быть, возьму». – «Я во всю свою жизнь исполнял только два ремесла: кучера и кузнеца», – проговорил я. – «Вы кузнец? Так не можете ли мнепочинить сани русской работы?» – И я взял на себя починку саней.

– Слушай, – проговорила Василиса, – ты очень смышленый малый; нужно украсть ребенка, которого ты сегодня видел.

Мужик вышел.

Несколько секунд спустя Василиса услышала за собой шум… вошел Рокамболь, держа в руке кинжал.

Василиса, испугавшись, схватила свой стилет, еще запачканный кровью Милона. Рокамболь вырвал его из ее рук.

– Чего вы хотите?

– Двух вещей, только не старайтесь кричать, ибо раньше, чем слуги ваши придут, я вас убью…

– Буду молчать, – проговорила Василиса.

– Неужели вы могли думать, сударыня, что примиренье Рокамболя с Баккара могло быть искренно… На галерах я нашел друга… и я взялся устроить счастье Мадлены, для того нужно было, чтобы я помирился с графиней Артовой.

Он так умел хорошо подделать смех и голос, что графиня Василиса поверила ему.

– Судьбе угодно было, чтобы мы стали врагами, я вам предлагаю мир, – сказал Рокамболь.

– Мне мир, но на каких условиях?

– А вот на каких: мне нужно, чтобы вы умерли на пять дней, – и он схватил ее за горло, всунул в рот зернышко и держал до тех пор, пока она не проглотила. – Ну теперь я спокоен, – проговорил он, – счастью Мадлены и Антуанетты никто не помешает…

Он удалился.

Один из обычных вечерних посетителей кафе Марьяни был молодой живописец, о котором рассказывают романтическую историю. Он был талантлив, красив собою, хорошо ездил верхом.

Но однажды молодой ветреник попался в сеть: он влюбился в Клоринду (мнимую Мадлену) и Клоринда в него была влюблена без памяти.

Но однажды молодой посетитель явился в кафе; он был угрюм, бледен. Что же с ним случилось?.. Клоринда бросила его, и он чуть не убил себя с горя.

Однажды вечером в кафе вошел незнакомец и приблизился к живописцу.

– Мосье, я от Клоринды, она в Париже. Молодой человек едва удержался от крика.

– Хотите видеть ее сегодня?

– Мосье, не смейтесь надо мною, – сказал молодой человек.

– Я не смеюсь, пойдемте со мной, – проговорил майор.

Настал день свадьбы Аженора с Антуанеттой.

Клоринда, лукавая девочка легкого поведения, так искусно сыграла роль Мадлены, что старик стал совсем другой.

– Готов ли ты, дядя? – спросила Клоринда. Она была уже с ним на «ты».

– Да, дитя мое, отправимся… ведь ты знаешь, что до церкви св. Фомы далеко.

В церкви св. Фомы было немного народу, ибо Аженор этого не желал.

Де Морлюкс и Клоринда вошли в церковь, и они были примечены.

Церемония продолжалась недолго.

Клоринда увлекла виконта в коляску.

– Куда мы едем? – спросил он.

– В русскую церковь, смотреть свадьбу Ивана.

Де Морлюкс, может быть, и отгадал бы всю правду, если бы он не был увлечен Клориндой.

Они вошла в церковь – церковь была полна. Двери отворились, и будущие супруги вошли…

Де Морлюкс испустил ужасный крик и обернулся к Клоринде, но та, разразившись смехом, проговорила:

– Неужели, дядя, ты находишь, что невеста дурна? Де Морлюкса в обмороке вынесли из церкви, Клоринда шла сзади.

В это время молодой живописец подошел к Клоринде и сказал ей: «Пойдем». Та взглянула вопросительно на выходившего Рокамболя.

– Я прошу у вас еще сорок восемь часов, – проговорил Рокамболь.

Живописец наклонил голову в знак согласия. Час спустя молодые выходили из церкви. Ванда, которая держала под руку Рокамболя, чувствовала, как рука его дрожала, потом стала холодна.

– Господин, вы страдаете, – проговорила она.

– Замолчи, – сказал Рокамболь со страданием в голосе, и он взглянул последний раз на Мадлену, глаза его были полны слез.

Милон бежал, рыдая, за ним.

– Господин, – сказал он, – дети мои благодаря вам счастливы и не нуждаются более во мне. Я теперь ваш.

В то время, как два каторжника и падшая женщина старались укрыться от взглядов, к Рокамболю подошла другая женщина, которой Бог давно уже все простил, и, взяв его за руку, произнесла только одно слово:

– Искупление.

Книга XIV. Эпилог. Месть Василисы

Она все еще находилась в летаргии, наконец на третий день с ней сделалось странное явление, губы ее раскрылись и она проговорила:

– Я жива и слышу все, что говорится вокруг меня. Когда доктор ушел, она спросила Петра:

– Мы одни?

– Одни.

– Так достань мне стрихнина и ланцет.

Час спустя вошел Петр и принес склянку стрихнина и ланцет.

– Засучи рукав моего платья, обмакни ланцет в склянку и кольни одну из жил.

То самое явление, которое произошло при воскресении Антуанетты, произошло и с Василисой.

Василиса вышла из этого долгого оцепенения с новым мужеством и с намерением погубить Рокамболя.

Экипаж д'Асмолля по образцу русских саней был окончен в три недели под руководством Петра, который сделался главным мастером Леонорье.

Петр купил для виконта д'Асмолля тройку выезженных русских лошадей, которые и были предназначены для этого экипажа, запряг их и сел на козлы, ребенку захотелось сесть подле него. Мосье д'Асмолль сел в экипаж.

Петр свистнул, лошади понеслись, как молния.

У леса открытая коляска поджидала их, в ней сидела мадам д'Асмолль.

По знаку д'Асмолля Петр остановился. Мосье д'Асмолль был совершенно спокоен насчет своего сына и оставил его подле Петра, а сам пересел в коляску к своей жене.

Тройка понеслась вновь, коляска последовала за ней.

– Слушай, Фабьен, – проговорила виконтесса, – я долго плакала, страдала, и никто не знал горя моего. Я знаю все.

Виконт побледнел.

– Человек, который пишет мне из Китая, где он находится уже десять лет со своей женой, человек, которого я считала своим братом, не он, это не тот, которого я любила, не тот, что называл меня сестрой, не тот, которого мать моя благодарила, умирая.

– Боже мой, замолчи…

– Нет, я знаю все, – продолжала Бланш. – Тот, которого я любила, – обманщик, убийца, вор, подлец и все, что хотите. Его зовут Рокамболь.

– Замолчи!..

– Я видела его час тому назад, он плакал и смотрел на меня.

– Бланш. Бланш, замолчи!

Но мадам д'Асмолль не успела ответить, она испустила ужасный крик. Экипаж бешено мчался, уносимый испуганными лошадьми. Как ни старался Петр остановить их, но не мог.

Что же сделалось с тройкой?

Она промчалась на какую-то пустую улицу, и там экипаж, ударившись о груду мусора, опрокинулся, ребенок упал с козел, разбив себе голову.

Это только и нужно было Петру.

В это время у тройки собралось много народу, и какая-то дама проехала в великолепной коляске, но, увидав опрокинутый экипаж, велела кучеру остановиться.

Между тем как Петр подымал лошадей, дама эта взяла ребенка и, посадив его в свою коляску, громко сказала:

– Я возвращу этого ребенка его матери.

Итак, Василиса достигла своей цели, сын мосье д'Асмолля был в ее власти.

Все были убеждены, что графиня Василиса выехала из Парижа.

Но, как мы видим, Василиса уехала недалеко.

– Рокамболь, ты у Меня в руках.

Она занимала квартиру в небольшом домике на улице Латур-Мобур, где и поместила свою добычу. Наконец ребенок пришел в себя.

– Где я? – спросил он.

– Здесь, у подруги твоей мамы, и, как головка у тебя заживет, ты поедешь домой.

– Но когда же я выздоровею?

– Завтра.

И ребенок, измученный усталостью и болью, заснул.

Настала ночь. Вошел Петр.

– Сударыня, все устроилось так, как я предполагал. Мосье д'Асмолль нашел меня, и народ успокоил его и жену, что ребенка взяла какая-то богатая дама, и д'Асмолль поехал домой в надежде найти там сына, я же отдал экипаж Леонорье – и скрылся.

Несколько минут спустя Василиса вошла в гардеробную и вышла – одетая мужчиною.

– Сходи, найми мне фиакр. Петр стоял удивленный.

– Я иду брать уроки фехтования. Я хочу, чтобы Рокамболь умер честно, на дуэли, но от руки женщины.

Петр вышел исполнить приказание…

Вернемся к доктору Винценту, к человеку, которого мы уже давно не видали в этом романе. Он проводил свою жизнь все также в труде и раскаянии. Вдруг в одно утро явился к нему Аватар.

– Доктор, я вас пришел пригласить к одному умирающему, то есть… к нему…

И они поехали в замок де Морлюкса.

– Но какая же у него болезнь?

– Вы научно можете определить, как вам угодно, но я назову ее бешеной страстью любви.

Рокамболь повел доктора в комнату, откуда можно было все слышать и видеть. Де Морлюкс говорил:

– Клоринда… Мадлена… кто бы ты ни была, я люблю тебя… я отдам тебе все, что у меня осталось… золото-деньги… только выйди за меня замуж… О, демон, разыгравший так хорошо роль ангела, что хочешь, чтобы я сделал?.. Кого убить, отравить… все… все, только возвратись ко мне, милая Клоринда!

И старик ломал себе в отчаянии руки, в это время на пороге показалась Клоринда.

– А, это ты, это ты!.. Я знал, что ты воротишься. – И он бросился к ней на шею.

Она оттолкнула его, громко захохотав: «Бедный старикашка!»

И затем быстро удалилась.

Мосье де Морлюкс, поднявшись, снова закачался и рухнул на пол, испустив последний крик.

Мосье де Морлюкс умер от бешенства… умер без покаяния!..

– Боже! – прошептал доктор. – Правосудие Твое неумолимо.

– Не для всех, – сказал Рокамболь.

– Но мне Он не простит.

– Ошибаетесь. – И Рокамболь показал ему записку, на которой было:

«От имени нашей матери, которая на небе, мы прощаем вас!

Антуанетта и Мадлена».

Доктор упал на колени.

– Идите, – сказал Рокамболь, – сироты молились за вас.

Было восемь часов, Рокамболь был у себя один, на столе его горела лампа, он писал письмо, оно было следующее:

«Графине Артовой.

Я свое сделал. Сироты счастливы, богатство им возвращено, де Морлюкс умер.

Рокамболю более нечего делать на этом свете.

Провидению не угодно было, чтобы у Рокамболя был хоть один час мира и покоя после того, как он совершил свое дело.

Оно вложило ему в сердце ужасную и роковую страсть, любовь демона к ангелу.

Часто по ночам мне снился сэр Вильямс, он будто сидел на моей кровати и говорил мне: «Ты любишь Мадлену, нет ничего проще. Она богата… ты еще молод… красив… она полюбит тебя. Тебе мешает Иван? Ба! Удар кинжала устраняет всякое препятствие!» Я вскрикивал и просыпался, но, к счастью, я был один.

Пока дело, которое я взял на себя, не было кончено, я боролся, страдал и противился.

Но теперь, когда никто во мне не нуждается, даже и галеры, благодаря вам, дайте мне заснуть вечным сном. Быть может, это последнее успокоение и должно быть мне наградой.

Графиня, когда вы получите это письмо, от Рокамболя останется холодный труп.

Я поражу себя в сердце кинжалом.

Милон и Ванда будут ожидать меня в Лионе.

Бог простит мне эту последнюю ложь; Милон и Ноэль обеспечены; я поручаю вам Ванду и одного несчастного, посланного на галеры, мы называли его Зеленый Колпак.

Вы настолько могущественны, что в состоянии выпросить для него облегчения.

Прощайте, графиня. Молитесь за меня.

Рокамболь».

Кончив письмо, он вынул из бокового кармана кинжал и только хотел нанести себе удар, как в это время в комнату влетела Ванда и вырвала из рук Рокамболя оружие.

– Уйдите… прочь… я должен убить себя… Кому я нужен теперь?

– Мне, – прошептал женский голос на пороге. Рокамболь побледнел и упал на колени. Вошедшая была виконтесса Бланш д'Асмолль.

– Я знаю все, – проговорила она. – Что вы мне не брат… но я знаю, что вы любили меня так, как будто я была вашей сестрой, и я пришла вам сказать, что вы не имеете права убивать себя… У меня украли ребенка.

Лев пробудился.

Уже три дня Рокамболь, Милон, Ванда и Ноэль рыскали по Парижу.

В один прекрасный вечер Рокамболь увидел Петра.

– Наконец-то ты у меня в руках, бездельник! – проговорил Рокамболь, схватив его.

– Пощадите, я вам скажу, где дитя…

– Не кричи, ибо я убью тебя.

– Мне незачем кричать, если вы мне заплатите больше, чем графиня, я буду служить вам.

– Жив ли ребенок?

– Жив, но до завтра ручаться нельзя.

– Если я тебе дам сто тысяч франков, ты покажешь мне, где ребенок?

– Покажу.

– Идем, но сперва зайдем к графине Артовой, где ты получишь просимое…

Отдав ему деньги, Рокамболь спросил, где же ребенок.

– Вы видите свет за деревьями – это кабинет Василисы. Она там с ребенком, она ждет меня. Но берегитесь… нужно войти без шума… и одному. – И, дав Рокамболю ключ, он сказал ему:

– Ступайте, а я ухожу.

– О, нет, подожди, я хочу увериться. Я поручаю вам этого человека, – обратился он к Ванде и Милону, которые были при нем. – И Рокамболь проник в дом своего врага.

Василиса была одна в мужском костюме, вся вышеописанная сцена с Петром была нарочно подстроена Василисой, она ждала прихода Рокамболя и потому спряталась за драпри.

Рокамболь проник в этот дом с кинжалом в руке.

Войдя в комнату, он не увидел Василисы, а потому, схватив ребенка, пустился бежать.

Но на пороге его остановила Василиса: «Ни шагу более – или я убью ребенка»…

Рокамболь положил ребенка.

Василиса, бросив одну шпагу Рокамболю, сказала: «Защищайся, я хочу, чтобы ты умер честно, на дуэли, но от руки женщины».

Стычка продолжалась недолго, у Василисы было прорезано горло, а у Рокамболя насквозь пробита грудь, но Василиса упала, а Рокамболь держался на ногах и, схватив ребенка, лежавшего в обмороке, убежал с ним, оставив после себя следы крови.

Милон, узнав от Петра, что это все подстроено, побежал к Василисе, она была уже в предсмертных судорогах, но все-таки, приподнявшись, сказала: «У него в груди моя шпага, он недолго проживет».

Милон и Ванда пустились по следам крови.

– Нет, Бог не допустит, чтобы Рокамболь умер.

Книга XV. Опустошители

В Париже бывают ночи, ужасающие своим безмолвием и мраком. Туман стушевывает все крыши домов, мелкий дождь делает мостовую и тротуары скользкими, ветер задувает пламя фонарей, а мрачная Сена течет между своих каменных берегов.

На набережной – ни души, на мостах – ни одного экипажа.

Молчит обширная столица; мирные и честные граждане предались покою, зато мир воров и мошенников ожил, зашевелился и готовится к своим трущобным похождениям.

В одну из таких глухих ночей, которую мы только что описали, между двумя мрачными арками моста Сиэ и моста Аршевеве медленно подвигался огромный плот.

Впереди сидели трое и шепотом разговаривали между собой. Четвертый на другом конце плота управлял большим рулем, сделанным из огромного бревна.

– Пожалуй, мы по этой погоде и не доберемся к двум часам до кабака тетки Курносой.

Одного из них звали Мармузэ, это был молодой человек лет двадцати, другого, управлявшего рулем, – Смерть Храбрых, третьего – Скворец и, наконец, четвертого – Нотариус.

Это все были члены общества опустошителей, имевшие главное сходбище в трактире под вывеской «Арлекин», который содержала тетка Курносая.

Этот кабачок был на левом берегу Сены за Пюто и не доходя нескольких шагов до Курбвуа.

Итак, этим-то четырем членам общества опустошителей пришлось спасти в эту ночь двух утопленников… Первый из них был Жан-мясник, которому вновь удалось бежать и который бросился в воду из-за того только, что он был невольным предателем своего начальника Рокамболя.

Второй человек, спасенный ими в эту ночь, был сам Рокамболь.

Они принесли его в кабак Курносой, и обстоятельство спасения такой особы, как Рокамболь, не могло не произвести в кабачке серьезного волнения. Слава о Рокамболе и его делах уже давно приводила в какой-то бешеный восторг всех мошенников Парижа и провинций. Рокамболя привели в чувство и отвели ему самое почетное место во всем кабаке Курносой – обширную комнату во втором этаже.

Появление его среди опустошителей произвело такой фурор, что большинство из них тотчас же пожелало сменить своего бывшего начальника, называвшегося Пирожником, и назначить вместо него самого Рокамболя.

Пирожник был вынужден немедленно удалиться.

Рокамболь, очнувшись и узнав от Жана-мясника, что тот хотел утопиться из-за того только, что он так неосторожно выдал своего господина, тотчас же простил его и велел ему сказать остальным опустошителям, чтобы они ничего не предпринимали без него и дожидались того времени, когда он окончательно поправится.

– Если Бог мне поможет, – думал он, – я постараюсь спасти многих из них от преступлений и навести их на путь истины и добра.

Здесь кстати будет сказать, что любовь Рокамболя к Бланш д'Асмолль окончательно исправила и переделала этого человека, который с этих пор решился употребить всю свою остальную жизнь на тайную борьбу с пороком и злом.

Болезнь его, происходящая от раны, нанесенной ему графиней Василисой, сделала то, что в продолжение нескольких дней он был положительно не в состоянии вставать с постели. Около него в это время постоянно находились: Жан-мясник, Мармузэ и Смерть Храбрых, которые были фанатично преданы ему.

Пирожник, изгнанный своими товарищами, конечно, хотел отомстить Рокамболю и отправился было к Тимолеону, чтобы посоветоваться с ним относительно своей мести, но его удивление не имело границ, когда уже знакомый нам Лоло сообщил ему, что Тимолеон исчез из Парижа.

Рокамболь же, по словам Лоло, находился в коротких отношениях с рыжей, то есть с тайной полицией.

Пирожник был так обескуражен этим известием, что молча отправился в улицу Орти Сент-Оноре, «в меблированные квартиры», как значилось на маленькой дощечке, висевшей над грязным и отвратительным входом одного из больших домов этой улицы.

Пирожник был, конечно, в состоянии заплатить за помещение более удобное, но привычка – вторая натура, и, кроме того, он надеялся увидеть там народ.

Он не ошибся…

Здесь действительно был сброд, все отребье человеческого рода, и у него, как бывшего начальника опустошителей, нашлось между этим людом много знакомых и даже друзей.

Здесь же находилась отвратительная Мадлена Шивот, все лицо которой было покрыто массой рубцов. Она благодаря своему железному организму поправилась от раны, нанесенной ей Вандой, и теперь стала заниматься воровством детей.

Шивот, пылавшая глубокой и ужасной ненавистью к Рокамболю, подтвердила вполне слова Лоло относительно того, что Рокамболь принадлежит теперь к рыжим, и с охотою согласилась подтвердить это и в кабаке Курносой.

А теперь мы вернемся несколько назад.

Когда Рокамболь был принесен в кабак к Курносой и когда он, придя в себя, разговаривал с Жаном-мясником, то к нему явились два депутата от опустошителей – Смерть Храбрых и Нотариус и от имени почти всех своих товарищей стали просить его принять начальство над их шайкой.

Рокамболь сказал им, что он подумает, и вместе с тем завел разговор с Нотариусом.

– Немного повыше Шарантона, как вы знаете, – начал Нотариус, – Сена делает изгиб, оставляя вправо пригорки.

– Это ведь холмы Вильнев Сен-Жорж, – заметил Рокамболь.

– Именно там, недалеко от берега, стоит уединенный домик, окруженный большим садом. Жители его, старик и молодая дама, по-видимому, принадлежат к знати.

– Вероятно, отец с дочерью?

– Не знаю, вообще о них говорят разное. Они почти никогда не выходят, и мало кто из соседей видел их. Дама всегда в трауре. А вся прислуга их состоит из старой горничной и старика же садовника.

– Это хорошо.

– Я собрал подробные сведения об этом домике через Мармузэ.

– Что же ты узнал?

– Три дня тому назад Мармузэ спрятался в саду у них и провел там часть ночи.

– Прислуга их спит в беседке, господин и дама заперлись в комнате, освещенное окно которой выходит в сад. Они, как видно, ложатся спать очень поздно и, по-видимому, живут не очень-то согласно.

– Да?

– Мармузэ слышал, как они бранились. Старик кричал, а молодая дама плакала и ломала руки в отчаянии, но так как окно было закрыто, то Мармузэ и не мог расслышать того, что они говорили.

– Все это очень хорошо, – сказал Рокамболь, – но есть ли у них деньги?

– Старик ушел из комнаты дамы и в сердцах хлопнул очень сильно дверью… Затем, немного погодя, осветилось другое окно; тогда Мармузэ спустился на землю, перебрался ползком и влез на дерево, бывшее прямо против этого окна.

– Что же он увидел?

– Старик открыл железный сундук и стал пересчитывать кучу банковских билетов и кадочки, наполненные золотом.

– О! о!..

– Можете себе представить, каким нетерпением горит теперь вся наша шайка и Пирожник.

– Так, – заметил Рокамболь, – но они подождут меня. Я принимаю ваше предложение… Ступай вниз, – добавил он твердо, обращаясь к Нотариусу, – и скажи, что я запрещаю приступать к каким бы то ни было действиям без меня.

– Провалился наш Пирожник! – прошептал Смерть Храбрых.

Оба бросились бегом вниз.

Посмотрим теперь, кто проживает в Вильнев Сен-Жорж, и познакомимся с таинственными обитателями уединенного домика.

Описание уединенного жилища, сделанное Нотариусом Рокамболю, было довольно верно.

Дом был куплен уже пять лет, и обитатели его были непроницаемы для всех.

Одни слуги их выходили из него в селение за провизией, но никогда ни с кем не разговаривали.

Послушаем теперь, что происходило и говорилось в этом домике во время ссоры, которую Мармузэ скорее угадал, нежели услышал.

Молодая женщина сидела в спальне на кушетке перед камином, на котором стояла лампа, освещавшая эту комнату. Свет ее падал прямо на молодую женщину и освещал ее замечательно красивое, но бледное болезненное и нервное лицо.

Ей было на вид около двадцати пяти или двадцати семи лет, а ее лицо было кавказского типа.

– Вот уже прошло много времени с тех пор, как мы здесь, батюшка, – говорила она, – и еще больше времени прошло с тех пор, как вы однажды ночью, усыпив меня чем-то наркотическим, оторвали от меня моего новорожденного ребенка, как оторвали перед тем человека, бывшего перед Богом моим мужем. О, батюшка, когда же вы положите конец моим страданиям?

Старик упорно молчал.

– Неужели вы мне не отдадите ребенка? – произнесла умоляющим голосом молодая женщина.

– Это плод преступления.

– О, – простонала она.

Но вдруг ее бледные щеки вспыхнули румянцем, и глаза засверкали. Она выпрямилась и с гневным движением подошла прямо к старику, изумленному такою смелостью. Он привык встречать в ней беспрекословную покорность его железной воле.

– Я хочу знать… – начала она.

– Знать… но что? – сказал он ледяным тоном.

– Что сталось с Константином?

– Он в России и по-прежнему не оставляет своего полка.

Но молодая женщина не поверила этому ответу.

– О, – проговорила она. – Вы лжете! Когда же будет конец моим страданиям, батюшка? Неужели вы не возвратите меня к мужу и не отдадите мне моего ребенка?

Старик пожал плечами и ничего не ответил.

– Батюшка, – сказала она умоляющим голосом, – неужели в вас нет жалости? Неужели вас до такой степени ослепляет семейная вражда и застарелая, смешная в наш век, ненависть?

Старик все молчал и ходил по комнате, наконец он остановился и тихо сказал:

– Дочь моя!..

– Я больше вам не дочь, а ваша жертва, а вы мой палач.

– Берегитесь!

Но она громко крикнула:

– Где Константин?

– Вы этого не узнаете.

– Что вы сделали с моим ребенком?

– Он умер.

– Вы опять лжете! – вскрикнула она. Старик только пожал плечами.

– У вас расстроены нервы, – сказал он, – вам бы следовало напиться чаю и лечь в постель.

С этими словами он вышел, сильно хлопнув дверью.

Прошло несколько минут, молодая женщина снова опустилась на кушетку и залилась слезами, ломая себе в отчаянии руки.

Но дверь снова отворилась, и на этот раз в комнату вошел человек лет сорока, с неприятной и зловещей наружностью.

Это был один из лакеев, приехавших с таинственными обитателями виллы.

Он нес на подносе чай.

Молодая женщина посмотрела на него, и вдруг в голове ее сверкнула молнией какая-то мысль.

– О, я заставлю говорить хоть этого!

Слуга поставил чай на столик перед молодой женщиной и хотел уже уйти, но она остановила его.

– Нишель, – сказала она, – открой этот сундук. Нишель тотчас же исполнил это приказание.

Тогда молодая женщина приказала ему вынуть из сундука маленький ящичек, на крышке которого было написано «Надея».

Молодая женщина вынула из этого ящичка маленький пистолет и, зарядив его, направила его прямо на стоявшего перед ней лакея.

Затем Надея, так звали молодую девушку, решительно сказала:

– Отец ушел в свою комнату, и ни он, и никто другой не сумеет помочь тебе, потому что моя пуля поразит тебя прямо в сердце, если ты хоть пикнешь.

– Чего же вы хотите от меня, сударыня? – спросил он дрожащим от страха голосом.

– Я хочу знать…

Слуга еще больше затрясся.

– Сударыня, – прошептал он, – если я скажу вам, генерал убьет меня.

– А если ты будешь упорствовать, то я тебя убью немедленно.

– Пощадите, сударыня, пощадите, – пробормотал слуга.

– Ты служил у моего отца в Варшаве, ты должен знать все, что произошло.

– Но клянусь вам, сударыня…

– Не клятвопреступничай…

Но Надея настаивала, и тогда Нишель, наконец, решился рассказать ей все.

– Сударыня, – начал он, – ваш отец генерал Коми-строй изменил Польше.

При этих словах Надея отступила от изумления и даже вскрикнула от этого неожиданного сообщения.

– О… – сказала она. – Это… невозможно… Это ложь…

– В таком случае убейте меня, – ответил ей хладнокровно слуга.

– Так говори же, несчастный!

– Сударыня, – ответил ей Нишель, – я вам только что сказал сущую правду. Ваш отец лжет вам… Лейтенанта Константина арестовали однажды вечером в Варшаве по обвинению в содействии инсургентам.

– Боже! Но возможно ли это?

– У него нашли компрометирующие его письма, подложенные к нему в портфель.

– О праведное небо! – вскричала Надея. – Его присудили к казни?!

– Да, его сослали в Сибирь.

Надея схватилась обеими руками за голову, выронив пистолет на стол.

– Что же касается вашего ребенка, – продолжал Нишель, – то ваш отец лжет, если он говорит, что тот умер.

Надея вскрикнула так неожиданно и так громко, что ее вопль разнесся по всему дому.

Старик, отец ее, услышал этот крик и бросился к комнате дочери.

Надея кинулась прежде всего к лампе и потушила ее, а затем затворила дверь на замок.

– Стойте смирно, сударыня, – прошептал Нишель, – или мы погибли.

В коридоре ясно раздавались шаги старика. Он остановился у двери комнаты. Нишель дрожал от страха. Надея молчала.

– Надея! – вскричал генерал Комистрой громким голосом.

Молодая женщина не потеряла духа и, притворившись, будто она внезапно проснулась, ответила:

– Что вам нужно, батюшка?

– Что с вами случилось? – спросил генерал через дверь, которую хотел отворить.

– Ничего, батюшка, я спала, и, верно, мне приснился какой-то кошмарный сон.

– А, – произнес он тоном, в котором ясно проглядывало сомнение.

Затем он добавил:

– Я даже думал, что вы не одна…

– С кем же я могу быть? – спросила Надея, у которой хватило духу слегка насмешливо засмеяться, так, чтобы генерал услыхал.

– Хорошо, – сказал последний и ушел.

Вскоре после этого раздался шум затворившейся за ним двери.

Надея подошла к окну и наблюдала за светом, выходившим из окна отцовской комнаты и освещавшим листву ближайших деревьев парка.

Мимо освещенного окна мелькала прохаживавшаяся взад и вперед тень. Надея догадалась, что отец ее собирается лечь спать. Вскоре тень исчезла, и огонь погас.

– Теперь отец лег спать, – заметила Надея, – и ты можешь опять говорить.

Но Нишель все еще дрожал, как осиновый лист.

– Говори, что сталось с моим ребенком.

– Он отдан в воспитательный дом.

– Боже! – произнесла Надея глухим голосом. – Но есть ли, по крайней мере, у вас какая-нибудь примета, по которой можно было бы узнать его?

– Я написал дневник и положил его в глиняный горшок, который зарыл около пятого дерева большой аллеи, направо от решетки… Если со мной случится какое-нибудь несчастье, а мне говорит предчувствие, что генерал убьет меня, тогда выкопайте этот горшок, прочтите рукопись, и вы все узнаете и найдете способ отыскать его. Прощайте, сударыня, прощайте!

Нишель выскочил в окно, а молодая женщина упала на колени и произнесла:

– Боже мой! Боже мой! Возьми меня под свою святую защиту! Господи! Возврати мне моего ребенка.

На другой день генерал вошел в комнату Надей и сказал ей холодно:

– Нишель уехал сегодня утром. Я послал его в Варшаву. Этот человек был скверным слугой.

Надея с ужасом посмотрела на своего отца, и в голове ее мелькнула ужасная мысль.

– Не убил ли он его? – подумала она.

Возвратимся, однако, в кабачок «Арлекин», а следовательно, и к Рокамболю.

В этот вечер посетители тетки Курносой волновались.

Почему? – спросите вы.

А потому, что мир воров составляет особый народ, который, подобно всем другим нациям, имеет свои перевороты.

Эта ночная армия, эти воины мрака, эти преторианцы порока, эти люди, отверженные обществом и питающие к нему непримиримую вражду и ненависть, поняли, однако, что дисциплина есть вещь почти первой необходимости и что армия мошенников и убийц нуждается в главе столько же, сколько и армия, защищающая священную почву отечества.

С той минуты, как бесчувственного Рокамболя принесли в кабак тетки Курносой, его репутация как известного и славного бандита утвердила за ним место начальника шайки, принадлежавшее до сего времени Пирожнику. Да и что такое Пирожник в сравнении с Рокамболем?

Едва прежний начальник клуба червонных валетов открыл глаза, как все опустошители единодушно крикнули:

– Вот тот, которому мы отныне будем слепо повиноваться. – В несколько минут Пирожник увидел себя свергнутым с пьедестала своей власти.

Красноречивый рассказ Нотариуса о чудесном бегстве Рокамболя и его товарищей после того, как он удержал роковой нож гильотины, воспламенил и наэлектризовал почти всех.

Пирожник невольно побледнел и попятился.

Но в это время в кабак Курносой вошли еще два опустошителя.

– Вы можете делать все, что вы хотите, – сказал один из них, – но что до меня касается, то я скажу только, что вы все пожалеете о Пирожнике.

– Это почему?

– Да потому, что Рокамболь стал рыжим, – ответил первый из них.

– И вы живо женитесь на вдове, – подтвердил его слова приятель.

– Ты лжешь! – вскричал Смерть Храбрых.

– Сумасшедший! – раздалось почти одновременно несколько голосов.

– Я не сумасшедший и не вру, спросите у Шивот.

– Это чистая правда, – ответила Шивот твердым и вполне уверенным тоном. – Рокамболь сошелся с рыжей.

– Ты лжешь! – вскричал опять Смерть Храбрых.

– Слово воровки!..

Этого было вполне довольно, чтобы вся толпа почти мгновенно восстала против Рокамболя.

Шивот громогласно обвинила Рокамболя в предательстве! Она рассказала тогда все, что произошло в Сен-Лазаре, то, что было с Тимолеоном, и подтверждала все свои слова такими вескими фактами, что было почти невозможно сомневаться в ее словах.

Даже сам Смерть Храбрых почувствовал себя побежденным.

Один только человек мог защитить Рокамболя – Жан-палач, мясник, но он был в отсутствии, так как начальник послал его в Париж.

Опустошители были возмущены.

– Смерть Рокамболю! – вскричали они. – Да здравствует Пирожник!

– Его нужно бросить в воду… – советовала Шивот.

– Повесить! – кричал один из опустошителей. Смерть Храбрых молчал. Он находился в неловком положении.

– Смерть Рокамболю! – кричала взволновавшаяся толпа.

Пирожник торжествовал.

Толпа уже хотела броситься наверх, когда дверь вдруг совершенно неожиданно отворилась и на пороге ее показался человек, при виде которого опустошители отступили.

Это был сам Рокамболь.

Несколько слов его было вполне достаточно, чтобы все сейчас же изменили свое мнение о нем и вскричали почти в один голос:

– Простите нас, начальник!

– Я вас прощаю, – сказал Рокамболь, – но я не хочу больше быть вашим начальником.

Толпа заволновалась.

– Я могу быть начальником, – говорил Рокамболь, – только таких людей, которые верят мне слепо и без всяких проверок моих действий.

– Мы обещаем это тебе! – заорали все. – Желаешь – мы бросим Пирожника в воду.

– Нет, этого совершенно не нужно… Но я не хочу, чтобы он был у нас в обществе.

– Долой, вон, Пирожник! – раздалось со всех сторон. Но Пирожника уже и след простыл.

Тогда Шивот подошла к Рокамболю.

– А меня, начальник, – сказала она, – вы тоже хотите прогнать?

– Прежде всего, – сказал Рокамболь, – ответь нам, где ты достала этого ребенка? – И он взял ребенка к себе на колени.

Лгать перед Рокамболем было невозможно, а потому Шивот рассказала все.

– Хорошо, – сказал он, выслушав ее, – ты останешься у нас… И берегись, если ты не сохранишь мне его!

– Да здравствует Рокамболь! – закричали почти в один голос все опустошители.

– Дети, – продолжал Рокамболь, – вы говорили сегодня об экспедиции.

– Да, – ответил Смерть Храбрых.

– Итак, господа, эта экспедиция будет через три дня, а покуда живите здесь тихо и спокойно.

Затем он приказал всем разойтись.

Через неделю после только что описанной нами сцены ночью по Сене – в направлении к Вильневу плыла большая лодка.

В ней находилось четыре человека.

Один из них, управлявший рулем, был не кто иной как Смерть Храбрых.

Другого звали Шануаль.

На носу лодки сидел молодой человек по имени Мармузэ.

И четвертый был сам Рокамболь.

Приближалась ночь.

– Это там! – проговорил шепотом Мармузэ, указывая на небольшой огонек, показавшийся вдали.

Рокамболь внимательно посмотрел и не ответил.

– Там! – повторил еще раз Смерть Храбрых.

– Слышу, – ответил Рокамболь, – но еще чересчур рано, чтобы делать нападение.

Смерть Храбрых только махнул рукой.

– К тому же, – продолжал Рокамболь, – я кое-что придумал.

– Что же?

– Мы спустимся по реке до Шарантона.

– А потом?

– И подождем там в кабаке наступления ночи. Через полчаса после этого они уже были в небольшом кабаке на берегу реки. Они сели за отдельный столик и спросили себе вина. Мармузэ стал рассказывать вполголоса историю своей экспедиции в уединенный домик Вильнева и опять уверял, что старик обложен золотом.

– Заберем мы женщин? – спросил Шануаль.

– Увидим еще, – ответил Рокамболь, который почти не слышал его, так как все его внимание было сосредоточено на двух мужчинах в костюмах мастеровых, которые сидели за отдельным столиком и разговаривали на хинди.

– Париж гораздо меньше Лондона, – говорил один из них, – но в этом городе гораздо трудней следить за кем-нибудь, чем в Лондоне. Я следил за отцом и дочерью целых пять месяцев и двадцать раз мог бы привести приговор в исполнение, но ведь ты знаешь, Останка, что еще не наступило время.

Тот, к кому относились эти слова, кивнул утвердительно.

– Продолжай, Гури, – сказал он.

– Я следил за ними от самой Варшавы, а в Париже потерял их следы… Но теперь они снова в моих руках, и я тебя сегодня же сведу к ним.

Тот, кого он называл Останкой, гневно нахмурил брови и резко сказал:

– Он осужден, и приговор должен быть немедленно исполнен.

– Кали будет довольна, я все приготовил.

– Что же ты сделал, Гури?

– К проклятому, который с неделю тому назад отказал своему бывшему старому слуге, поступил наш сообщник англичанин, который сегодня ночью впустит нас в дом.

– Но где же ребенок? – спросил снова Останка.

– Не знаю… я нашел сперва его следы… но потом они снова пропали.

– Как так?

– Проклятый спрятал его у одной старой дамы в улице Дельта… Но его украли у нее…

– Кто?

– Не знаю.

– Нужно его отыскать, – заметил задумчиво Останка, – все, что намечено, принадлежит Кали.

– Отыщем, – проговорил Гури.

– Странно, – подумал Рокамболь. – Мне кажется, что ребенок, о котором они говорят, именно тот, который находится теперь у меня в руках.

Из дальнейшего их разговора Рокамболь убедился, что они говорят именно о тех же лицах, живших в Вильневе, которых он хотел спасти от опустошителей.

Он долго не думал и, заплатив за вино, вышел из кабака. Смерть Храбрых, Мармузэ и Шануаль следовали за ним.

Когда они сели в лодку, то Рокамболь приказал им удвоить силы и грести как можно быстрей.

– Зачем же мы так торопимся? – спросил Мармузэ.

– Для того, что у нас есть конкуренты, – ответил ему Рокамболь, и при этом рассказал все, что он слышал в кабаке, умолчав, конечно, о том, о чем, по его мнению, не должны были знать они.

Поравнявшись с Вильневом, Рокамболь велел Мармузэ причалить лодку к берегу и, сойдя вместе со своими спутниками на берег, расположил их так, что ему удалось без всякого труда захватить Останку и Гури живыми и задушить предателя-лакея.

Если мы помним, то Надея узнала от Нишеля, что он вел рукопись, в которой подробно описал все события.

Эта рукопись была зарыта Нишелем в саду.

Итак, Надея решилась во что бы то ни стало достать ее и прочесть.

Она отправилась в сад, выкопала горшок, в котором находилась рукопись и, принеся его в комнату, только что хотела приняться за чтение, как вдруг дверь ее комнаты отворилась и на пороге ее показался сам генерал Коми-строй.

Он плакал.

Надея с ужасом и испугом смотрела на своего отца.

Он молча взял ее за руку и тихо сказал:

– Я расскажу тебе сам все то, чего ты так добивалась. Надее казалось, что она видит сон.

– Вот моя история, – продолжал генерал. – Слушай!.. Я был русский подданный, хотя был поляк по рождению и душе. Тебя полюбил один русский офицер, по имени Константин, который не смел сообщить мне о своей любви потому, что знал, что я был предан польскому делу, а тогда было польское восстание. Мы уехали в одно из моих поместий, где в глубине лесов были совершенно скрыты от русских войск. Однажды ночью, когда ты уже почувствовала приближение родов, к нам прискакал верхом Константин, бывший тогда капитаном русской службы, и сказал мне, что он бежал из полка.

В это время ты родила. Я простил ему и обещал выдать тебя замуж за него. Ты была без чувств. Когда ты пришла в себя, около тебя уже не было твоего ребенка, и Константин тоже оставил тебя. Ты была одна.

Я сказал тебе тогда: «Константин покинул вас, а ваш ребенок умер». Верно это, Надея?

– Да, отец.

– В то же время, – продолжал Комистрой, – мы живо собрались и уложились. Куда же мы ехали? Вы этого не знали, а я не хотел сказать вам об этом.

Странное дело, все удивлялись, что в двух милях от нашего замка мы встретили русских, которые совершенно беспрепятственно пропустили нас. Хотя, не больше как месяц перед этим, я был осужден военным судом и приговорен к смерти.

До самых границ Пруссии я везде говорил свое имя и повсюду получал беспрепятственный пропуск. Нас, однако, сопровождали только двое слуг – Нишель и его жена. Из Пруссии мы переехали в Париж… вы спрашивали меня постоянно о своем ребенке, и я постоянно отвечал вам, что он умер. Вы спрашивали постоянно, где Константин, и я отвечал вам постоянно, что он бросил вас. Скажу вам больше, что я скрывал от вас то, что вы были сумасшедшей в продолжение нескольких лет, говоря, что ваша болезнь продолжалась только несколько недель.

Слушайте же, почему все это происходило.

У меня был друг детства, с которым я служил вместе.

Через несколько лет я был полковником в Индии и безумно влюбился в мисс Гаррис, дочь генерала Гарриса. Я сделал предложение ей, но, к моему великому удивлению, мне отказали. Я настаивал и утверждал, что и мисс Анна любит меня и что отказ отца сделает ее только несчастной.

Долго Гаррис молчал, но, наконец, однажды сказал мне:

– Не думайте, что я отказываю вам, не желая назвать вас своим зятем, но дело в том, что я не могу выдать за вас мисс Анну. Несчастный! – продолжал тогда генерал Гаррис. – Неужели же вы хотите быть зарезанным на другой же день после вашей свадьбы?

– Зарезанным?! – вскричал я.

– Вы хотите, чтобы ваша жена была задушена в ваших объятиях?

И так как я все еще ничего не понимал, то он грустно добавил:

– Мисс Анна посвящена богине Кали.

Я смотрел на него с ужасом, доходившим чуть не до безумия.

– Разве вы не знаете, где мы теперь находимся?

– Я знаю, – ответил я, – что мы находимся в Британской Индии и поклоняемся всемогущему Богу, а не индусскому идолу.

Он горько улыбнулся.

– Мы только с виду владетели и хозяева здесь… Это правда, что мы занимаем города и крепости…

– Ну, так…

– Но на самом деле мы не владельцы и не могущественны здесь, где всеми управляет и владеет таинственное общество, нити которого распространились далеко – даже до самого Лондона, – я говорю теперь про душителей, этих ужасных фанатиков, поклоняющихся богине Кали.

– Но в чем же, – вскричал я, – душители могут повредить вашей дочери?

– Я уже вам сказал, что она посвящена богине Кали.

– Итак?

– Слушайте, – продолжал он, – я вижу, что я не довольно ясно выразился перед вами. Душители узнают друг друга по особенным таинственным знакам, которых мы, европейцы, не можем знать. Члены этой секты находятся во всех классах. Между ними вы можете встретить безукоризненных джентльменов, живущих в Лондоне, которых вы видите в Ковент-Гарденском театре или в окрестностях Букингемского дворца, а также они могут быть даже между нашими чиновниками и солдатами.

Это своего рода сеть, которая опутала нас со всех сторон.

Богиня Кали, которой они все поклоняются, самая страшная из всех индусских богов.

Пятнадцать лет тому назад, например, она пожелала, конечно, через своих священников, чтобы ей были посвящены шестьдесят молодых девушек, которые вследствие этого должны были остаться навсегда незамужними. Только безбрачие и спасало этих несчастных девушек от шнурка тугов.

– Следовательно, генерал, – вскричал я, – эти люди повелевают, а вы подчиняетесь?

– Подождите, сейчас вы увидите, как все это было. Туги обыкновенно доводят до всеобщего сведения о повелениях богини Кали через публичные объявления, которые они прибивают к деревьям в местах публичных гуляний. Вот какое было их последнее объявление: «Те девушки, на которых пал выбор богини Кали, будут отмечены ее печатью».

* * *

С этого дня все, кто имел дочерей, стали охранять их как сокровище и окружили тысячью предосторожностей. Тщетны были все их усилия. Желание богини должно было во что бы то ни стало исполниться.

Я, со своей стороны, отослал из своей прислуги всех, кто был индийского происхождения. Но и моя дочь, несмотря на все эти предосторожности, была все-таки отмечена знаком богини Кали.

При этом воспоминании сэр Гаррис закрыл лицо руками. А я проговорил взволнованным голосом:

– Но ведь с тех пор прошло пятнадцать лет, и душители, вероятно, успели уже забыть про вашу дочь.

– О, нет! – ответил генерал. – Она получает ежегодно какой-нибудь драгоценный подарок от богини Кали.

Пока мисс Анна не выйдет замуж, она будет любимицей ужасной богини, которая будет покровительствовать всем нам. В глазах тугов, как мы сами, так и все наши друзья и слуги священны, и все мы состоим под ее покровительством.

– А если бы она вышла замуж?

При этих словах генерал затрепетал и отвернул голову, но в это же время в комнату вошла мисс Анна и сказала с твердостью:

– Батюшка, я не боюсь смерти и хочу выйти замуж за полковника, потому что я его люблю.

Сэр Гаррис вскрикнул и отступил в ужасе. На этом месте рассказа генерал Комистрой остановился, чтобы утереть крупный пот, струившийся с его лба. Надея с трепетом слушала этот странный рассказ. Генерал Комистрой продолжал:

– Твердость, с которой мисс Анна выразила свою волю, так поразила сэра Гарриса, что он даже не нашелся, что и отвечать.

Мисс Анна была женщина с твердым характером и любила приводить в исполнение все то, на что она раз решилась.

– Хорошо же, я буду вас защищать! – вскричал я с увлечением.

Наконец, сэр Гаррис согласился на нашу свадьбу, мы обвенчались в Калькутте, и было решено покинуть Индию на другой же день.

У меня был товарищ, который был также заклеймен знаком Кали. Он был русский, а жена его помогала Анне одеваться под венец.

Тотчас после свадьбы мы с женою отправились на корабль, который должен был отплыть на другой день в Европу.

Сэр Гаррис и Петр проводили нас на корабль.

В эту ночь заклеймили и меня. На столе в пакете я нашел листок папируса, на котором было написано следующее: «Иностранец, ты выразил безумную любовь к мисс Анне Гаррис, посвященной богине Кали, и она осмелилась нарушить ее волю.

За это богиня осуждает на смерть тебя и все твое потомство. Девушка сделается матерью и умрет. Дети женщины, изменившей Кали, будут умирать один за другим, и никакие таинственные убежища не спасут и не скроют их от нашей богини.

Спустя много лет ты сам, иностранец, погибнешь после того, как на твоих глазах падут все те, которые были дороги твоему сердцу. Наконец, участь твою разделит и тот, кого ты называешь другом и братом. Петр Московский заклеймен, подобно тебе, и его потомство, подобно твоему, осуждено на смерть».

Сэр Гаррис был задушен в эту же ночь.

Его задушил его же лейтенант, который, по всей вероятности, вплавь достиг берега.

– Мы возвратились в Европу, – продолжал Коми-строй, – и расстались с Петром. Он уехал в Ливерпуль, и с тех пор мы с ним не виделись.

Тогда мы переехали во Францию. Анна готовилась сделаться матерью, – наконец, вы явились на свет, и на вашем теле, к общей радости, не было знаков богини Кали.

На другой же день я сделал необходимые распоряжения препроводить вас и вашу кормилицу в безопасное место.

В этот же день я лишился своей жены, которую тоже задушили.

Наконец, вы выросли, я не знал еще ничего о вашей любви к Константину. Увы! Зачем она не была мне известна?

Вы помните ту минуту, когда во время ваших родов приехал Константин. Я назвал его сыном и обещал, что вы будете его женой. В это время мне передали вашего ребенка, я взглянул и ужаснулся: на нем ясно были обозначены следы татуировки, от которой каким-то чудом вы избавились.

Константин оказался сыном моего друга Петра Московского.

Пока мы обдумывали план бегства, я получил из Лондона письмо, в котором было сказано: «Срок вашей смерти приближается – умрете вы, ваша дочь и лейтенант Константин… Разлучитесь и спасайтесь».

Внизу было подписано:

«Умирающий и раскаивающийся душитель».

– Вот причина, – добавил старый генерал, – по которой я сказал, что Константин оставил тебя, и скрыл от тебя ребенка.

– Ах! – вскричала Надея. – Что же вы сделали с моим ребенком?

– Он в Париже и хорошо спрятан… я его часто вижу.

– Отдайте его мне…

– Но, несчастная, вы хотите, чтобы туги отыскали ваш след?

Материнская любовь взяла верх над ней.

– Не верю я в тугов! – вскричала она и вдруг невольно в ужасе попятилась назад.

На пороге комнаты показался человек. Приблизясь к Надее, он холодно сказал ей:

– Вы напрасно, сударыня, не верите в тугов. Это был Рокамболь.

Он рассказал им все, что произошло в саду, когда он схватил двух тугов: Останку и Гури, и добавил, что с этой минуты он берет Надею под свое покровительство.

– Ребенка, – заметил он, – я уже оградил от всякой опасности.

– Ребенка! Мою дочь! – вскрикнули почти в один голос Надея и генерал Комистрой.

– Теперь, – продолжал Рокамболь, – будьте совершенно спокойны, через несколько минут я приведу к вам сюда двух сторожей.

– Незнакомец, скажите нам, ради Бога, кто вы такой, кому мы обязаны жизнью?

– Имя мое вам неизвестно, – сказал он, – меня зовут Рокамболь… Вы хотите знать, кто я? Великий преступник, стремящийся умиротворить гнев небесный! – окончил он взволнованным голосом.

С этими словами он удалился: вышел из комнаты так легко, что Надея и ее отец невольно переглянулись, предполагая, не видели ли они все это во сне.

Книга XVI. Клуб веселых кутил

Партия была уже окончена. Монжерон приподнялся со своего места, посмотрел на часы и сказал:

– Ну, друзья, теперь ровно два часа ночи, и сегодня, день в день, час в час, ровно год, как пропал наш друг Гастон де Моревер.

Все невольно вздрогнули.

– Господа! – проговорил один молодой человек, сделавшийся только накануне членом клуба des Greves. – Мне бы очень хотелось узнать историю маркиза Гастона.

Разговор этот происходил в одной из зал клуба des Greves, одного из самых модных того времени.

– Я твой крестный отец, Казимир, – заметил ему на это Монжерон, – и потому обязан посвящать тебя во все тайны… Итак, слушай…

– Гастон де Моревер был молодой человек, богач. В прошлом году именно в этот самый день он вышел в два часа ночи из нашего клуба и исчез бесследно.

– Я не допускаю тут самоубийства, – сказал один из игроков.

– Я тоже, – добавил Монжерон.

Разговор о Гастоне де Моревере навел на все общество грустные размышления.

– Да, это преплачевная история, – вставил свое слово еше один из игравших вместе с Монжероном, – перейдем к более веселым предметам, ну, хоть, например, к страсти нашего друга Мариона к прекрасной садовнице.

– Ах да, кстати, – проговорил Монжерон, – добился ли он чего-нибудь?

– Извините меня… но ведь я и этого не знаю, – начал было уже опять тот молодой человек, которого Монжерон назвал своим крестником.

Но Монжерон тотчас же перебил его.

– Сейчас, сейчас! – сказал он. – Ты все узнаешь. Видишь ли, мой милый друг, дело в том, что Густав Марион – наш общий друг и покоритель всех женских сердец, сообщил нам на этих днях о прекрасной садовнице, у которой, по его словам, больше двадцати садовников и которая торгует редкими и прекрасными цветами.

– Она хороша собой?

– Марион уверяет, что если бы она появилась в опере при полном сборе парижских красавиц, то затмила бы их всех.

– Ну, а пользуется он ее взаимностью?

– То-то и дело, что до сих пор еще нет; прекрасная садовница ходит постоянно в трауре… У нее нет ни мужа, ни любовника, окружающие ее обращаются к ней с самым глубоким почтением, как к какой-нибудь королеве… Кто она? Как ее зовут?.. Все это глубокая тайна для всех. Марион истратил уже около двадцати тысяч франков, но до сих пор не мог ни от кого добиться о ней никаких сведений…

– Ну, не совсем так, – проговорил в это время вновь вошедший в залу красивый брюнет.

– Как так?

– Очень просто – Марион, как кажется, начинает добиваться своей цели.

– Ба!

– Да, он подкупил ее единственного лакея, остающегося на ночь в доме, так как обыкновенно по вечерам все садовники расходятся по своим квартирам.

– И этот лакей?

– Отдал ему за несколько сот луи ключ от сада и прихожей. Остальное, конечно, дело Мариона, который имеет еще сведения от того же лакея, что прекрасная садовница никогда никого не впускает в свою спальню, которая находится во втором этаже дома и в окне которой целую ночь виднеется обыкновенно свет.

– Ну, что же Марион намерен делать?

– Он пригласил четверых: меня, барона Коппа, Альфреда Мильруа и Карла Гуно.

– Это для чего?

– Чтобы сопровождать его в его сегодняшнем ночном похождении, которое будет в Бельвю…

– Но, мой друг, – прервал его Монжерон, – вы, кажется, забываете, что и в Бельвю есть полицейские комиссары.

– Это уж, право, его дело, а не наше. Мы даже не войдем, а будем ждать его только снаружи. Если ему удастся окончить благополучно похищение прекрасной садовницы, то мы будем ожидать его, а если она вздумает кричать и вообще призывать на помощь, то мы дадим тягу.

– Мое слово, – проговорил Монжерон, – что и я бы охотно отправился вместе с вами.

– Браво, Монжерон! – раздался в эту минуту из-за дверей чей-то голос. – Идемте же, я беру тоже и вас.

Все обернулись к двери, на пороге которой показался сам предмет общего разговора и внимания – Густав Марион.

– Так это все не шутка? – спросил один из этой компании, по имени Казимир.

– Напротив, вещь самая серьезная, – отвечал ему Марион, – мой шарабан стоит здесь на бульваре… я могу предложить вам, господа, пять мест. Кто желает, тот может ехать со мной.

– Марион, – спросил, улыбаясь, Монжерон, – не захватить ли нам с собою оружие?

– Как хотите. У меня есть при себе револьвер, – добавил Марион и вышел из клуба.

Спутники его последовали за ним, и через пять минут после этого шарабан Мариона несся с быстротою вихря по безлюдным бульварам.

Подле Густава Мариона сидел Монжерон, остальные же спутники его разместились позади них. На подножке шарабана стоял маленький грум, который должен был держать лошадей.

Ночь была холодная и темная, хотя был уже конец марта.

Через десять или пятнадцать минут они уже были у дома прекрасной садовницы, который вполне походил на обыкновенную загородную дачу. Вокруг него царствовало глубокое молчание, и только в окне второго этажа светился, замеченный ими еще издали, маленький огонек.

Густав Марион достал из своего кармана ключ, стоивший ему так дорого, и вложил его в замок калитки, которая тотчас же и без малейшего шума отворилась. Густав Марион прошел на цыпочках через сад и вошел в прихожую. Затем он поднялся по лестнице во второй этаж и очутился в длинном коридоре, в конце коридора находилась стеклянная дверь, из-за которой виднелся свет.

– Это ее спальня, – подумал тогда Марион и продолжал идти к этой двери.

Дойдя до нее, молодой человек приостановился, приподнялся на цыпочках и заглянул в одно из ее стекол.

Но вслед за этим мгновенно волосы его поднялись дыбом, а на лбу выступил холодный пот.

Невыразимый ужас охватил все его существо; он дико вскрикнул и грохнулся на пол.

Он увидел за этой стеклянной дверью комнату, обитую черным сукном, посреди которой стоял катафалк с чьим-то трупом.

У ног этого покойника стояла женщина и плакала.

Это была прекрасная садовница.

В покойнике, которого можно было принять за уснувшего, – в этом-то покойнике Густав Марион узнал Гастона де Моревера, который, как мы уже знаем, пропал без вести и которого тщетно разыскивали во всех концах света.

Однако Марион не лишился чувств, а был поражен каким-то полудуховным, полуфизическим оцепенением и таким невыразимым ужасом, что его ноги отказались служить ему.

В эту минуту стеклянная дверь отворилась, перед ним появилась женщина, плакавшая у ног покойника.

Прекрасная садовница, так как это была она, приказала Мариону встать и у гроба Моревера взяла с него клятву в том, что он будет вечно молчать о том, что он видел.

– Если вы, сударь, – сказала она, – желаете дожить до седых волос, то вы мне поклянетесь…

Он поднял на нее испуганный взор.

– Вы поклянетесь мне, – продолжала прекрасная садовница, – что никогда ваш язык не произнесет ни слова о виденном вами!..

Он дрожал всем телом и не мог произнести ни одного слова.

– Клянитесь же, сударь, клянитесь же! – вскричала вновь она.

Марион исполнил ее требование, а через час после этого Монжерон и его четверо товарищей нашли его в бесчувственном состоянии на ступенях крыльца…

Он стал сумасшедшим.

Через несколько дней после этого Монжерон явился вечером в клуб и, сообщив всем присутствовавшим в зале, что он хочет во что бы то ни стало узнать, что могло так напугать Мариона у прекрасной садовницы, предложил желающим сопровождать себя.

Охотников нашлось так много, что пришлось бросить жребий, который и достался тому молодому человеку, который расспрашивал у Монжерона об исчезновении Моревера. Этого молодого человека звали Казимир.

Монжерону удалось так же легко проникнуть в дом прекрасной садовницы, как и Мариону. Поднявшись во второй этаж, он вместе с Казимиром прошел по коридору и достиг стеклянной двери. Подойдя к двери, Монжерон приподнялся на носки и заглянул в нее. Подобно Мариону, его невольно откинуло назад, и он едва устоял на ногах.

В траурной комнате все было в прежнем порядке. Труп маркиза Гастона де Моревера по-прежнему лежал на катафалке. Только прекрасной садовницы не было в комнате.

Монжерон, как и Марион, тотчас уже узнал маркиза де Моревера.

Казимир де Нуартер также приблизился к двери, и хотя он никогда не знал маркиза, но при виде его трупа не мог тоже сдержать невольного крика.

– Молчи! – шепнул Монжерон.

Надо заметить здесь, что он был храбр и вскоре оправился от овладевшего им вначале страха.

Прекрасной садовницы все еще не было.

Тогда Монжерон наклонился к Казимиру и шепнул ему на ухо:

– Теперь мне понятно, отчего Марион сошел с ума, – он узнал труп.

Казимир вздрогнул.

– Теперь мы напали не на тайну, а на след преступления, и надо идти до конца.

Стеклянная дверь была заперта.

Монжерон попробовал отворить ее, но не мог.

– Ну, куда ни шло! – прошептал он и, наклонившись, сильным ударом плеча высадил дверь.

Но вдруг почти мгновенно их объял непроницаемый мрак.

Все четыре восковые свечи, горевшие по углам катафалка, сразу погасли.

– Следуй за мной! – проговорил тогда Монжерон и, взяв Казимира за руку, пошел по направлению к трупу.

Но не успели они сделать и двух шагов, как вдруг Монжерон вскрикнул: пол под их ногами заколебался и провалился.

Монжерон и Казимир упали в какое-то подполье.

Монжерон зажег спичку и осмотрелся. Они находились в небольшой оранжерее, уставленной дорогими и редкими пахучими цветами. На верху этой оранжереи находилось небольшое окно с крепкой решеткой.

Монжерон попробовал было распилить эту решетку, но вскоре им и его товарищем овладело какое-то отяжеление, и они лишились чувств.

На другой день после этого оба они пришли в себя и очутились на каком-то отдаленном пустом дровяном дворе, куда их перенесли по приказанию прекрасной садовницы.

Дня через два после этого Монжерон поехал к начальнику тайной полиции – Лепервье, желая сообщить ему то, что он видел в доме прекрасной садовницы.

Лепервье не мог принять его немедленно, а попросил несколько подождать в приемной. Начальник тайной полиции был занят: он читал доклад одного из своих агентов, присланный ему из Лондона, относительно де Море-вера, разыскивать которого тот был послан в Англию.

Этот-то агент сообщал ему, что труп Моревера был найден в Лондоне, в кабаке «Короля Георга», где он был будто бы убит одной ирландкой.

В то время, как Лепервье читал это донесение, ему снова доложили, что Монжерон продолжает настаивать. чтобы его впустили поскорее, так как он имеет сообщить несколько важных сведений относительно исчезновения маркиза де Моревера.

При этом имени Лепервье подскочил на своем месте.

– Проси, – крикнул он слуге, – проси господина Монжерона.

Результатом свидания Монжерона с Лепервье был обыск дома прекрасной садовницы, которая уже переехала и продала его.

Полиция вошла в коридор, добралась до стеклянной двери и проникла в ту комнату, которая была обита траурным сукном и где стоял гроб.

Монжерон руководил действиями полиции.

Теперь в этой комнате уже не было больше гроба и траура.

После тщательного обыска удалось найти в полу этой комнаты пружину, посредством которой открывалось отверстие.

Когда это отверстие было открыто, то все присутствующие увидели в подземелье черный гроб, вокруг которого горели четыре свечи.

Лепервье и Монжерон соскочили вниз.

– Это Моревер, – проговорил Монжерон.

– Да, – ответил Лепервье.

Они оба подошли тогда к трупу.

Лепервье дотронулся до него рукою и вдруг вскрикнул от изумления.

– Что такое? – спросил Монжерон.

– Да посмотрите!

– Да что же?

– Это не труп, – сказал спокойно Лепервье.

– Что?

– Это просто восковая фигура, – продолжал Лепервье. – И мы все введены в заблуждение.

Лепервье был прав: перед ним лежал не настоящий труп, не убитый Моревер, а просто артистически исполненная восковая фигура, одна из тех фигур, которые составляют гордость некоторых британских музеев.

Через несколько часов после этого Лепервье получил второе донесение от своего агента, в котором тот уведомлял его, что труп Моревера был украден ночью из морга.

Восковая фигура, изображавшая в таком совершенстве труп маркиза де Моревера, была оставлена под надзором двух полицейских агентов, а Лепервье и Монжерон, отправились в квартиру прекрасной садовницы, которая, по словам ее нового преемника, жила в доме № 79, в Хромовой улице.

Через полчаса они были уже там, но прекрасной садовницы, или госпожи Левек, не застали дома, так как она уехала, по словам дворника, на целую неделю. Тогда Лепервье приступил к обыску ее квартиры. Но самый тщательный обыск не привел ни к каким результатам.

На одном из столов Лепервье нашел письмо, адресованное Монжерону. В этом письме прекрасная садовница просила Монжерона бросить все его розыски относительно маркиза де Моревера.

«Я уезжаю из Парижа и, быть может, никогда больше не возвращусь сюда, – писала она. – А может быть, мы с вами еще будем встречаться двадцать раз с глазу на глаз, и вы не будете знать, кто я такая. Прощайте, господин де Монжерон, не отвергайте совета женщины, пламенно любившей вашего друга.

Прекрасная садовница».

Спустя неделю после этого возвратился из Лондона и агент Лепервье.

Несмотря на все старания английской полиции, тело маркиза де Моревера так и не нашли.

Это происшествие взволновало весь Париж, но поиски французской полиции остались также тщетны. Одни, знавшие маркиза де Моревера и видевшие потом восковую фигуру, узнавали в ней маркиза, а другие положительно отвергали всякое с ним сходство.

Прошло несколько месяцев после этого. Поиски полиции ослабевали и наконец совсем прекратились.

Через год в обществе, к которому принадлежал де Моревер, пронесся новый слух.

Один флотский офицер рассказывал, что встречался в Индии с маркизом, живым и здоровым.

Но и как будто бы в довершение всего, около того же времени, полицейский агент Мануил, сделавший некогда Лепервье донесение об убийстве маркиза де Моревера, был сам раздавлен телегой и почти в безжизненном состоянии отнесен в больницу отеля Диё.

Умирая, он настоятельно просил привезти к нему полицейского префекта, который тотчас же прибыл в больницу и выслушал исповедь умирающего.

Имела ли эта исповедь связь с исчезновением маркиза Гастона де Моревера?

Это было неизвестно…

Книга XVII. Прекрасная садовница

Прошло около двух лет со времени отъезда Рокамболя в Индию.

Ванда и Мармузэ почти не расставались все это время.

Милон также жил при них.

Все трое ждали возвращения господина, который был постоянным предметом их разговора.

Иногда Милон печально качал головой и говорил при этом:

– О! Он, наверное, умер.

– Это немыслимо! Я уверена, что он не умер, – возражала Ванда. – И знаете, почему я так твердо убеждена в этом?

– Почему? – спросил Милон.

– Я очень нервна и вследствие этого очень впечатлительна и через это-то обладаю в некоторой степени даром ясновидения. Близкие мне люди часто являются ко мне во сне, хотя бы они были от меня на расстоянии тысяч верст.

– Так вы видели во сне Рокамболя?

– Десять раз со времени его отъезда.

Видя, что Милон покачал головой, Ванда добавила:

– Я готова побиться об заклад, что если бы кто-нибудь усыпил меня, то я бы могла рассказать, скоро ли он вернется и что с ним делается.

Милон снова покачал недоверчиво головой.

Но Мармузэ тотчас же решился исполнить ее желание и сейчас же пошел в Рыбацкое предместье, № 49, где жил в то время некто Гунт – американец по происхождению, прославившийся в Париже как опытный и искусный доктор-магнетизер.

Не более как через час после этого Мармузэ ввел уже этого магнетизера в будуар Ванды.

Ванда тотчас же села в кресло, а американец устремил на нее свой взор. Милон и Мармузэ ждали с некоторым страхом результатов этого странного опыта.

Вдруг глаза Ванды закрылись и голова склонилась на плечо.

Она громко вздохнула и заснула.

В этом сне она сообщила, что Рокамболь жив и что он находится в Индии.

Затем американец простился и ушел.

– Друг мой, – сказала Ванда, обращаясь к Мармузэ, – не забудьте, что завтра срок для вскрытия конверта с распоряжениями нашего господина, которые он оставил нам при своем отъезде.

– Помню, – ответил ей Мармузэ, – и буду завтра здесь ровно в восемь часов.

Сказав это, он тоже вышел вслед за магнетизером.

Когда Мармузэ вышел на улицу, то он не успел сделать еще и нескольких шагов, как его кто-то ударил слегка по плечу.

Он обернулся и увидел перед собой Монжерона.

Монжерон, встретившись с Мармузэ, начал свой разговор с того, что он бросил все поиски маркиза де Моревера и сделал это по просьбе троюродного брата Моревера, и затем рассказал ему, что он теперь страшно влюблен в особу, которую он даже не знает.

– Хотите ее видеть? – добавил он.

– Конечно, хочу, – ответил Мармузэ.

– Так войдите в оркестр оперы с левой стороны и посмотрите направо на авансцену. Вы там увидите ее с мужчиной лет сорока пяти, смуглым, как креол… Это ее муж.

– Кто же он?

– Испанец.

– А она?

– Она – это неизвестно… У нее божественные золотисто-белокурые волосы и очаровательные блестящие глаза. Они всего два месяца в Париже, и никто наверное не знает, кто они и откуда.

Мармузэ вошел в театр, а Монжерон решил ждать его у входа.

Так как у Мармузэ была абонирована ложа, то он беспрепятственно прошел в оркестр. Занавес только что поднялся, и начался известный акт «Пророка», но Мармузэ не смотрел ни на сцену, ни на залу.

Глаза его были прикованы к авансцене, где сидел идол Монжерона.

Она была действительно так поразительно хороша, что Мармузэ остановился как вкопанный. В оркестре шел разговор о ней.

Мармузэ долго не спускал с нее глаз и стал прислушиваться к тому, что говорилось.

Мармузэ вскоре перешел во второй ряд кресел. Впереди него сидели двое мужчин и разговаривали между собою по-английски.

В Париже вообще мало кто знает английский язык настолько, чтобы понимать схваченный на лету беглый разговор.

Но Мармузэ, знавший вполне основательно этот язык, не пропустил ни одного слова из разговора двух молодых людей.

Один из них, судя по его словам, был, подобно Монжерону, страстно влюблен в эту очаровательную незнакомку, а другой – барон, как называл его товарищ, относился к ней презрительно и насмешливо, говорил, что уже давно знает, кто она.

– Вообще, – говорил барон, – я не хочу подвергать тебя неприятным приключениям. Но я готов сделать для тебя все, что от меня зависит.

– А!

– Ты действительно влюблен в эту женщину?

– До безумия…

– Сейчас окончится последний акт.

– Да.

– Мы выйдем вместе и, пока она не выйдет из театра, будем прогуливаться по театральному подъезду.

– Значит, она тебя увидит?

– Да.

– Ну?

– Ну, дорогой мой, затем тебе останется только искать встречи с ней где-нибудь в Булонском лесу, в театре или в какой-нибудь гостиной, подойти к ней и сказать: «Сударыня, я друг барона Генриха де С. и люблю вас».

– И ты думаешь, что я буду хорошо принят?

– Может быть, – ответил лаконично барон с насмешливой улыбкой, которую не заметил его собеседник, но которая не ускользнула от Мармузэ.

Этот разговор еще больше возбудил его любопытство, он вышел из партера прежде двух молодых людей и раньше их был на театральном подъезде.

Тут ему пришлось ждать очень недолго.

Спустя несколько минут барон Генрих де С. стоял уже со своим приятелем внизу главной лестницы.

Через три минуты после этого на лестнице показался и испанец дон Мамон Фигуэра-и-Мендез, ведя под руку свою белокурую очаровательницу.

Мармузэ наблюдал.

Золотокудрая красавица вдруг очутилась лицом к лицу с бароном Генрихом де С.

Она внезапно побледнела, чуть не вскрикнула и, проходя, бросила на барона взгляд, исполненный глубокой ненависти.

Мармузэ видел все это.

Через четверть часа после этого он сидел вместе с Монжероном в одном из отдельных кабинетов Английского кафе, куда он отправился по просьбе влюбленного Монжерона.

Минут через пять после того, как они заняли отдельный кабинет, к ним вошел лакей и подал на подносе письмо Монжерону, говоря:

– Здесь сейчас был какой то человек и спрашивал вас, а когда ему сказали, что вы здесь, то он просил передать вам тотчас же вот это письмо.

Монжерон побледнел.

Мармузэ знаком приказал лакею выйти из комнаты.

– Распечатайте, пожалуйста, – сказал Монжерон в сильном смущении.

Мармузэ улыбнулся и распечатал письмо, заключавшее в себе только две строчки, написанные тонким женским почерком.

– Подписи нет, – сказал он.

– Прочитайте, – попросил опять Монжерон с лихорадочным трепетом.

Мармузэ прочел вполголоса: «Если господин виконт де Монжерон – все тот же отважный искатель приключений, каким его знал целый Париж, то пусть он будет в два часа пополуночи за площадью Магдалины и подойдет к маленькому купе, запряженному парою вороных лошадей».

– Она! – прошептал Монжерон.

– Уверены ли вы в этом?

– Я чувствую это по учащенному биению моего сердца.

– И… вы пойдете?

– О, и вы еще спрашиваете?..

Мармузэ слегка поморщился. Ему невольно показалось, что это свидание не что иное, как западня.

Но он не сказал ни слова ни о том, что думал, ни о том, что слышал в театре и видел на театральном подъезде.

Монжерон посмотрел на часы. Еще не было часу!

– Придется перенести еще целый век пыток в ожидании двух часов, – сказал он.

– Знаете ли, Монжерон, – сказал Мармузэ, – что вы меня ставите в весьма затруднительное положение?

– Это почему?

– Ведь вы просили меня провести с вами остальную часть ночи?

– Да.

– Но если вы отправитесь на это свидание?..

– Вы подождете меня здесь.

– А если вы не вернетесь?

– В таком случае в шесть часов утра вы свободны.

– Когда идешь на любовное свидание, – заметил ему на это Мармузэ, – необходимо подумать и о предосторожности. У женщины этой есть муж… даже, как кажется, очень ревнивый.

– Вы правы, – сказал Монжерон и положил револьвер к себе в карман.

Спустя четыре часа после этого Мармузэ докуривал шестую сигару и допивал бутылку кюммеля в кабинете Английского кафе.

Часовая стрелка подвигалась уже к шести часам.

– Бедный Монжерон, – прошептал молодой человек с улыбкой, – верно, ему очень посчастливилось. Лишь бы только он не забыл возвратить мне мой бесполезный револьвер.

Часы пробили шесть, и Мармузэ стал уже надевать пальто, как вдруг дверь отворилась и перед ним явился Монжерон.

Лицо виконта было бледно, глаза сверкали, а походка и движения выражали сильное волнение.

– Мой друг, – сказал он Мармузэ, – я дерусь.

– Что?

– Дерусь через час в Булонском лесу.

– Но с кем вы деретесь?

– Расскажу дорогой, едем. Карета внизу, шпаги со мной.

– А я-то думал, что вам назначили любовное свидание.

– О! – проговорил Монжерон с восторгом. – Если бы вы только знали, как она хороша!

– Он сошел с ума! – подумал Мармузэ и пошел вслед за ним.

* * *

Мы уже знаем, что Монжерон был на свидании.

Но что же там произошло?

Дело в том, что в назначенный час он был за площадью Магдалины.

Купе действительно ждал его.

Монжерон подошел к нему.

Из него высунулась женская головка, и нежный голос проговорил над его ухом:

– Садитесь.

Голова Монжерона кружилась, и он, не помня себя, вскочил в купе. Лошади понеслись крупной рысью.

Тогда-то прелестная незнакомка предложила ему свою любовь взамен того, чтобы он вызвал на дуэль барона Генриха С, который, по ее словам, ухаживал сперва за ней, а когда она отвергла его любовь, то он стал мучить ее всевозможными наглыми поступками.

– Негодяй! – прошептал Монжерон.

– Поклянитесь мне, – сказала она, – что вы найдете предлог вызвать его на дуэль, не упоминая моего имени.

– Клянусь!

Она вместо слов тихо пожала ему руку.

– Если вы убьете этого человека, – проговорила она, – то можете распоряжаться мною и приказывать мне как своей рабе; я брошу все и последую за вами хоть на край света!

Она проговорила эти слова с таким красноречивым волнением, что Монжерон окончательно обезумел. Тогда она дала ему поцеловать свою руку.

– С Богом, мой рыцарь, – душа моя с вами.

Монжерон выскочил на мостовую в каком-то чаду и опьянении. Через десять минут после этого он был уже в клубе Спаржи и, встретив там барона Генриха С, нарочно поссорился с ним и вызвал его на дуэль.

Дуэль между ними произошла в Булонском лесу. В условиях ее было сказано, чтобы каждый из противников стрелял из своего пистолета. Сосчитали шаги, и противники стали по местам. Мармузэ был бледен и чувствовал что-то нехорошее. Один из офицеров дал сигнал. Барон Генрих сделал два шага вперед и выстрелил. Монжерон не шевельнулся. Пуля противника пролетела на один дюйм над его головой. Между тем виконт не прицеливался и ждал второго выстрела своего противника.

Барон снова выстрелил. На этот раз поднятая рука Монжерона вдруг опустилась и повисла. Вторая пуля барона Генриха раздробила ему правую руку.

Тогда Монжерон схватил пистолет в левую руку и сделал два выстрела. Первый – был промах, а вторая пуля попала в бедро барона.

Секунданты хотели было приостановить поединок, но Монжерон требовал его продолжения, говоря, что он может свободно драться на шпагах левой рукой, так как он левша.

Барон согласился, и дуэль возобновилась на шпагах.

Но вдруг раздался двойной крик.

Монжерон пронзил барона, но в то же время сам наскочил на его шпагу и был проколот ею.

Шпага Монжерона вошла в грудь противника почти по самую рукоятку, и они оба упали одновременно на землю.

Только тогда Мармузэ пришли на память слова барона Генриха С, сказанные им своему собеседнику в театре.

Он отправился к барону, которого застал уже при смерти, и, рассказав ему все, что произошло с Монжероном в эту ночь, добавил:

– Она, эта женщина, вооружила его против вас. Прошу вас именем самого Бога сказать мне ее настоящее имя.

Барон приподнялся, глаза его сверкали, как раскаленные уголья, и вдруг он снова упал навзничь, успев только прошептать: прекрасная садовница.

На другой день после этого Мармузэ, взяв слово со своего знакомого маркиза С. в том, что тот поможет ему в одном деле, отправился на Елисейские поля, № 96, где жила виновница этой ужасной дуэли.

Она действительно созналась, что ее зовут прекрасной садовницей и что она была причиной смерти и Монжерона и барона Генриха С.

Тогда Мармузэ стал допытываться у нее относительно исчезновения маркиза де Моревера.

– Послушайте, – сказала она, – история Моревера длинна, я записала ее.

– А!

– Рукопись лежит там.

И при этом она указала на маленький столик, стоявший в промежутке между двумя окнами.

– Если вы мне не верите, – добавила она при этом, – то отворите его сами.

Сказав это, она подала ему ключик.

Мармузэ прежде всего запер будуар, где они находились, на ключ и положил его в свой карман, а уже затем подошел к столику и отпер его.

– Видите ли вы ящик налево? – спросила прекрасная садовница.

– Да.

– Ну так она там.

Мармузэ, не подозревая ничего, взялся доверчиво за пуговку ящика и потянул ее к себе.

Вдруг раздался выстрел и вслед за тем из стены выскочили два железных толстых прута, которые обхватили Мармузэ, как руками, и приковали его к столу.

Выстрел произошел от нажатия на капсюль, положенный в ящичке и начиненный гремучим составом.

Этот стол был западнею для воров.

Мармузэ вскрикнул от бешенства, а прекрасная садовница ответила ему громким хохотом.

– Теперь вы в моей власти, – сказала она, – и мне стоит только произнести одно слово, чтобы вас не было в живых… Но мне жаль вас, и я вам даю тот же совет, который я давала виконту де Монжерону: не мешайтесь никогда в мои дела.

Затем прекрасная садовница подошла к стене и исчезла в потайной двери, а Мармузэ остался один, делая напрасные усилия, чтобы освободиться из этих железных клещей.

Свечи горели ярко и освещали все углы будуара.

Вдруг Мармузэ заметил, что в одном из углов, из-под пола, поднимался какой-то беловатый пар, как будто выходила струйка дыма от сигары.

Вскоре эта струйка увеличилась и приняла размеры облака, которое, в свою очередь, стало разрастаться все больше и больше.

Мармузэ с удивлением видел, как оно выросло до потолка и стало приближаться к нему.

Вскоре оно охватило камин и свечи, которые превратились в две туманные точки.

Дыхание Мармузэ стало тяжелее. Туман проникал в него сквозь все поры его тела.

Наконец его глаза закрылись.

В эту самую минуту железные клещи раздвинулись и возвратили ему свободу.

Однако, несмотря на это, ему и в голову не приходило воспользоваться этой свободой и бежать.

Он сладострастно растянулся на ковре под влиянием ласк этого таинственного тумана.

На другой день после этого Мармузэ открыл глаза под открытым небом, посреди пустого дровяного двора. Тогда в душе его проснулось чувство сильной злобы.

Эта женщина насмеялась над ним так же, как над Монжероном, над бароном Генрихом С. и, может быть, над несчастным Моревером.

– Но ведь я ученик Рокамболя! – вскричал Мармузэ с гордостью. – Увидим, прекрасная садовница, чья возьмет.

Затем он немедленно вернулся домой, где его уже нетерпеливо ждала Ванда, так как они должны были вскрыть в эту ночь конверт с завещаниями и инструкциями Рокамболя.

– Что с тобою случилось, что ты забыл волю господина? – спросила она.

– Правда, – ответил Мармузэ, – сегодня в полночь я должен был распечатать пакет его.

– А теперь уже семь часов утра.

– Но тут не моя вина, – заметил он. И не желая входить в более подробные объяснения, Мармузэ заперся в будуаре Ванды и распечатал объемистый пакет, заключавший в себе волю Рокамболя.

В конверте оказались еще два конверта. Один из них заключал довольно объемистую рукопись, а другой, бывший несколько поменьше, простое письмо Рокамболя, обращенное к Мармузэ, Ванде и Милону.

Это письмо было следующего содержания:

«Париж, 21 ноября 186..г., за час до моего отъезда. Друзья мои!

Через несколько минут я оставлю Париж и отправлюсь в Индию. Если мои предположения оправдаются, то через два года я возвращусь домой. Тогда вы не будете вскрывать этого конверта. Если же я через два года не вернусь, тогда вы исполните в точности мои повеления и волю.

Вот в чем они заключаются:

Ты, Ванда, была женщиной большого света, а теперь ты упала чересчур низко.

Ты, Мармузэ, был вором и убийцей.

Ты, один только ты, Милон, не был негодяем и служил постоянно добродетели, но и ты сделался сообщником Рокамболя, который, в свою очередь, раскаялся, – а потому-то и ты должен следовать с нами рука об руку.

В тот день, когда я оставил каторгу, я понял, что Бог возвратил мне свободу только для того, чтобы я мог каждую минуту остальной своей жизни употребить на исправление моих ошибок, а потому ты, Ванда, и ты, Мармузэ, вы должны следовать моему примеру.

Мы не принадлежим больше себе. Вчера вечером, когда я готовился уже к отъезду, мне принесли письмо, почерк которого был совершенно незнаком для меня. Вот что было в нем написано:

«Если человек, который назывался когда-то Рокамболем и майором Аватаром, продолжает еще идти по пути раскаяния, если он по-прежнему служит покровителем гонимых и несчастных и врагом их гонителей и притеснителей, то его покорнейше просят заехать в Менильмонтанскую улицу, № 16, где он найдет самую ужасную беспомощность».

Через десять минут после этого я уже сидел в карете, а через три четверти часа я был в Менильмонтанской улице.

№ 16 выходил на узкий и длинный двор, где находилось множество маленьких полуразрушенных домиков, наполненных самою крайнею и ужасною нищетою.

На этом дворе было около десяти таких домиков.

В котором же меня дожидались?

Итак, я остановился на пороге № 16 и смотрел, куда мне нужно войти.

Около третьего домика я заметил мальчика семи или восьми лет, который очень внимательно наблюдал за мной.

Наконец, он подошел ко мне. Это был оборванец, принадлежащий к тому классу детей, которых у нас называют обыкновенно «детьми Парижа».

Подойдя ко мне, он еще раз посмотрел на меня и тихо спросил:

– Не тебя ли зовут Рокамболем, господин?

– Да, друг мой, – ответил я.

– В таком случае пойдем, – сказал он, – мамаша была вполне уверена, что ты придешь.

И он стал указывать мне дорогу.

Я следовал за ним и, войдя в домик, поднялся по грязной, узкой лестнице в верхний этаж, где и очутился в узком коридоре со множеством нумерованных дверей.

Пройдя коридор, мы остановились около двери под № 16.

Ребенок толкнул ее и крикнул:

– Мамаша, вот Рокамболь. Я вошел в комнату.

В одном из ее углов лежала больная исхудалая женщина.

Черты ее лица показались мне очень знакомыми.

– Вы не узнаете меня, – сказала она, – но я вас хорошо помню и сразу узнала…

Я стоял и старался припомнить.

– Вспоминаете ли вы Тюркуазу? – наконец спросила она.

– Тюркуаза!

– Да… тогда мне было двадцать лет, а теперь уже тридцать.

– Боже! – вскричал я. – Но как же вы могли дойти до такого положения?

– Моя история заняла бы чересчур много времени, – сказала она, – а я чувствую приближение моей смерти, у меня недостанет времени рассказать вам ее… но я записала ее.

Затем она протянула свою бледную руку под подушку и вынула из-под нее рукопись, которую я прилагаю к настоящему письму.

– Знаете ли вы, – сказала она, – что я была последней любовницей маркиза Гастона де Моревера?

При этом имени я невольно вздрогнул.

– Подобно вам, – продолжала она, улыбаясь, – так же, как и вы, я сделала много ошибок и преступлений и так же, как и вы, раскаялась… Бог призывает меня к себе, и мне кажется, что он простил меня… но этот ребенок, которого вы видите там…

– Это ваш сын?

– Он уверен, что я его мать… но он сын де Моревера.

– Но, – наконец вскричал я, – ведь маркиз де Моревер исчез.

– Да.

– Он был убит?

– Нет, – отвечала она.

– По крайней мере, он умер?

– Тоже нет.

– Что же с ним случилось?

– Вы узнаете все из этой рукописи.

Между тем она слабела все больше и больше и уже едва говорила.

– Мне кажется, что я умру сегодня ночью…

– О, – заметил я, – вы напрасно ухудшаете ваше положение.

– Нет, – ответила она, – у меня смерть уже в глазах… но я спокойна теперь, что вы позаботитесь об этом ребенке… вы прочтете мою рукопись… вы отомстите за жертву и будете преследовать палачей… не правда ли?

– Клянусь вам, – сказал я.

Тогда она протянула мне руку и тихо добавила:

– О, я была права, надеясь на вас.

Письмо Рокамболя продолжалось так:

«Я видел очень хорошо, что Тюркуазе остается жить всего несколько часов. Несмотря на это, я пригласил к ней доктора и нанял для нее сиделку. Затем я ушел, сказав ей:

– Я возвращусь завтра утром.

Сегодня утром, когда все мои приготовления к отъезду в Гавр были уже окончены, я возвратился в Менильмонтанскую улицу.

Тюркуаза уже рассталась с этим светом.

Я взял тогда на руки горько плачущего ребенка, сел с ним в карету и поместил его в одно духовное училище, находящееся в Почтовой улице.

Там я заплатил за него за три года вперед.

Он записан там под именем Максима-Лаврентия.

А теперь если вам придется вскрыть через два года это письмо, то вы исполните все то, что следовало сделать мне и что я не сделал тогда потому, что оно не принесло бы пользы.

Вся рукопись, которую я прилагаю к этому письму, написана рукою Тюркуазы, хотя и видно, что вся первая ее часть была продиктована ей.

Итак, мои друзья, если вы вскроете это письмо, то это знак, что меня что-нибудь задержало или я умер, и тогда я вам оставляю как бы в наследство исполнение клятвы, которую я дал Тюркуазе за несколько минут до ее смерти.

Рокамболь».

Когда Мармузэ окончил чтение письма Рокамболя, то он вместо того, чтобы распечатать другой конверт, где находилась рукопись Тюркуазы, позвал Ванду и Ми-лона.

– Читайте, – сказал он, передавая им письмо. Ванда громко прочла поданное ей письмо.

– Итак, – проговорил наивный Милон, – то, что хотел начальник, будет исполнено нами.

– Мы сделаем это даже скорее, – заметил Мармузэ, – так как во время его отсутствия я уже занимался его делом.

– Что ты этим хочешь сказать? – спросила Ванда с удивлением.

– Я сейчас объяснюсь, – ответил Мармузэ.

– Посмотрим рукопись, – заметил, в свою очередь, Милон.

– Из этого письма вы видите, что рукопись Тюркуазы касается маркиза Гастона де Моревера.

– Да.

– Разве я не рассказывал вам в прошлом году, какое сильное волнение произвело в обществе исчезновение маркиза Моревера?

– Нет, рассказывал, даже очень подробно.

– Один из его друзей, – продолжал Мармузэ, – Монжерон, употреблял все усилия, чтобы раскрыть эту тайну.

– Мы и это знаем.

– Монжерон был вчера утром убит на дуэли.

– Кем? – спросил Милон.

– Своим старым другом, бароном Генрихом С.

– Но… причина этой дуэли?

– Монжерон любил одну женщину, которую ненавидел барон Генрих.

– И эта женщина?

– Не кто иная, как прекрасная садовница, у которой нашли три месяца тому назад восковую фигуру, изображавшую собой труп маркиза де Моревера.

– Итак, эта женщина теперь в Париже?

– Я провел часть этой ночи у нее.

И тогда Мармузэ рассказал удивленным Ванде и Ми-лону все подробности относительно его свидания с мнимой женой дона Рамона.

– А теперь, – сказал он, – дайте мне совет.

– Говорите, – ответила Ванда, – в чем он должен заключаться?

– Должны ли мы прочесть эту рукопись тотчас же, или же мне нужно удостовериться сперва в том, что прекрасная садовница не оставила еще Париж?

– Я стою за последнее, – проговорила Ванда.

– И я тоже, – заметил Милон.

– Итак, – проговорил Мармузэ, – ты пойдешь со мной.

– Я готов, – ответил Милон.

Хотя у Мармузэ была отдельная квартира, но он, несмотря на это, занимал еще комнату в маленьком отеле Мариньянской улицы.

Он вышел из будуара и прошел в свою комнату.

Через десять минут после этого он уже окончательно переродился.

Мармузэ наследовал от Рокамболя неподражаемое искусство менять костюмы, лицо и фигуру.

Ванда не могла удержаться от улыбки при его новом появлении.

У него теперь были рыжие волосы и совершенно испитое лицо.

На нем был костюм жокея.

– Ты просто настоящий английский жокей, – заметила, улыбаясь, Ванда.

– Если прекрасная садовница узнает во мне обожателя, – заметил он, смеясь, – то после этого я не гожусь в его ученики.

Милон был одет по-обыкновенному, то есть как небогатый мещанин.

– Пойдем со мной, – повторил Мармузэ.

– Куда мы идем?

– К одной даме, у которой ты должен выдавать себя за моего дядю.

– Отлично.

– Ты старый конюший герцога де Шато-Мальи, который находился в большой дружбе с испанским герцогом де Салландрера.

– Что дальше?

– Ты слышал, что дон Рамон ищет конюха, а потому-то ты и привел меня к нему на эту должность.

– А я-то что же буду делать в это время? – спросила Ванда.

– Я не замешкаюсь, – ответил Мармузэ, – и скоро вернусь назад. Я хочу только убедиться, что птичка не улетела еще раз.

И, сказав это, он вышел с Милоном.

Маленький отель, в котором Мармузэ был в прошедшую ночь, нисколько не изменился.

В то время было ровно десять часов утра.

В одном из окон был виден лакей, вытрясавший большой ковер.

Мармузэ позвонил.

Тот же человек, который отворил ему дверь накануне, встретил его и теперь.

И, конечно, не узнал его.

– Что ты хочешь? – спросил он.

– Дон Рамон, кажется, хочет нанять кучера? – начал Милон самым добродушным тоном.

– Не знаю, – ответил лакей.

– Я хотел предложить ему на эту должность своего племянника.

– Барин только что поехал прокатиться верхом.

– Когда он вернется?

– К завтраку – в одиннадцать часов, – ответил скороговоркой лакей и без всякой церемонии захлопнул дверь перед самым носом Милона.

В это самое время у одного из окон показалась какая-то дама.

Мармузэ сразу узнал ее.

Это была она.

Тогда он дернул Милона за руку.

Милон понял его и сказал лакею:

– Хорошо, мы возвратимся еще. Тогда Мармузэ сказал Милону:

– Дядя, ты останешься здесь, где-нибудь по соседству.

– И буду сторожить отель?

– Ну, конечно.

– А даму?

– Ее-то, главное, и нужно сторожить. Если она выйдет, то ты проследишь за ней.

Милон сел на скамейку, стоявшую у соседнего домика, а Мармузэ ушел.

Итак, Милон поместился на скамейке. С этого обсервационного пункта ничто не могло остаться для него незамеченным.

Решетка сада, окружавшая дом прекрасной садовницы, была также сквозная, узорная, так что через нее можно было видеть все, что происходило в саду.

Прошло около часа.

Милон увидел в саду прекрасную садовницу, которая, как казалось, совершенно не обращала на него своего внимания.

Милон закурил сигару и спокойно стал смотреть вокруг себя.

Через несколько времени лакей снова вышел.

На этот раз он прямо подошел к Милону.

– Вы хотели говорить с доном Рамоном? – сказал он.

– Да, чтобы представить ему моего племянника.

– А где же он?

– Он сейчас вернется.

– Вы можете поговорить с ним сейчас же.

– Нет, я подожду.

– Но господин уезжает сейчас с барыней.

– В самом деле? – переспросил Милон, вздрогнув.

– Не были ли вы когда-нибудь кучером?

– Я и теперь кучер; я был конюхом у герцога де Шато-Мальи.

– Отлично. У нас заболел кучер, и его заменяет грум барыни, но он еще очень мал управлять такими лошадьми, как наши.

– Хорошо.

– Так пойдемте.

Час спустя Милон уже сидел на козлах.

Приехав в виллу, он поставил лошадей, а сам с лакеем отправился в кабак.

Но тут Милон попал в западню…

В это самое время Мармузэ и Ванда приступили к чтению рукописи Бирюзы (Тюркуазы).

Она начиналась следующим образом: «Дело происходило в 1823 году, зимой…»

Книга XVIII. Живой мертвец

Дело происходило в 1823 году, зимой. В дом № 14, помещавшийся на площади Лувуа, вошел молодой офицер.

Он поднялся на второй этаж и вошел в слабо освещенную комнату, где лежала молодая красивая женщина и тихо стонала.

– Это ты, любезный Арман? – спросила она. Незнакомец подошел к больной и открыл свое лицо. Женщина громко вскрикнула, но незнакомец схватил ее за горло.

– Если ты не будешь молчать, я убью тебя.

– Подлец! – вскричала она, отталкивая от себя того, кого она называла мужем, дом которого она променяла на жалкую квартиру.

Он же сел спокойно в кресло и начал хладнокровно:

– Я вчера только приехал в Париж, и никто меня не знает, все уверены, что вы находитесь в нашем нормандском поместье, и никто не должен знать, что герцогиня де Фенестранж произвела на свет плод прелюбодеяния. Только мы трое знали это – я, вы и мой лучший друг Арман, который сделался впоследствии вашим любовником. Я встретил Армана, когда он шел за доктором, я его вызвал на дуэль. Он согласился и теперь лежит уже мертвый. Теперь зависит от вас, как вернуться без шума в наш отель.

Несчастная женщина не слышала уже слов герцога, ибо она лежала без чувств.

В два часа ночи раздались крики новорожденного, а мать его была без сознания.

Герцог с ребенком удалился.

Прошел месяц после описанной нами сцены, это было во время второй испанской войны.

Герцог де Фенестранж командовал отрядом, состоявшим из двух эскадронов гусар, и стоял в местечке Ояка в Коталейских горах.

Строгий блюститель порядка, он утверждал смертный приговор и приводил его в исполнение в продолжение двадцати четырех часов против жителей, принадлежавших к шайке гверильясов.

Между пленниками были старики, юноши и дети.

Один из них был человек лет около сорока, по-видимому, он принадлежал к арабскому племени.

Имя его – Жозеф Минос.

Жозеф не был испанским патриотом, не был гверильясом даже и не был честным гражданином. Читатель, вероятно, спросит, какими же судьбами он попал в плен вместе с шайкой гверильясов. Вот как это было.

Он был начальником бандитов, шайка его, пользуясь беспорядками войны, грабила население, поджигала дома и убивала жителей.

Он же, Жозеф, был влюблен в одну девицу по имени Долорес. Долорес была ужасно ревнива, а Жозеф волокита. Познакомившись как-то с молодой девицей, бандит увез ее в горы. Долорес, узнав об этом, решила наказать его и, когда он пришел к ней, всыпала ему в вино наркотического порошка.

Он заснул крепким сном, и в это время она выдала его.

Таким образом, Жозеф попал в число приговоренных к виселице.

Вдруг ночью Жозефа потребовали к полковнику.

– Если ты возьмешь этого ребенка на воспитание и сделаешь из него бандита, чтобы он попал впоследствии на виселицу, – я тебя прощу.

– Я согласен, – сказал бандит.

Итак, бандит сделался наставником и воспитателем сына, родившегося от преступной связи герцогини де Фенестранж и покойного Армана де Моревера.

Прошло четырнадцать лет после описанной мною сцены.

В селение Ояка въехала карета.

В ней сидела болезненная чахоточная женщина с мальчиком лет пятнадцати.

Один из офицеров остановил карету и спросил:

– Позвольте ваш паспорт, мадам.

– Я вдова маркиза де Моревера, а это мой сын, – отвечала больная дама.

Она подала офицеру письмо за подписью дона Рамона.

– Маркиза, – ответил офицер, отдавая ей письмо, – с этим вы безопасны здесь, но там, в горах, если вы решитесь сделать большой объезд, царствует бандит Жозеф Минос, и никто не может пройти около него, не заплатив дани.

Глаза ребенка засверкали, и он гордо посмотрел на мать.

– Мама, я защищу тебя.

– Надеюсь, дитя, но там их много, а ты один.

В это время содержательница гостиницы, молодая красивая женщина, следившая все время за маркизой, подошла к ней и сказала:

– Останьтесь ночевать у меня, маркиза, я вам дам хороший совет.

Наступила ночь.

В гостинице все уже спали, исключая маркизу де Моревер и содержательницу гостиницы.

– У меня тут бывает Педро, – сказала содержательница трактира, – он бывший погонщик мулов, который в минуту ревности убил любовника своей жены. Он вас проведет через горы, а при нем вы можете быть совершенно безопасны.

– А когда же он придет? – спросила маркиза.

– Сейчас.

Час спустя карета уже ехала по направлению к горам, на козлах ее сидел Педро, а внутри маркиза де Моревер со своим сыном.

– Мамаша, – проговорил Гастон де Моревер, – мне уже шестнадцать лет, пора, наконец, мне знать, как умер мой отец.

– Дитя мое, хоть я и дала себе слово не говорить вам об этом до того времени, когда вам стукнет двадцатый год, но я чувствую, что скоро должна распроститься с этим светом, и потому решаюсь вам открыть… Вот уже четырнадцать лет, как я оплакиваю вашего отца, которого любила и который во многом виноват передо мной. Счастливо я прожила с ним только год, а затем ваш отец разлюбил меня, и я сделалась самой несчастной женщиной. Так прошел год. Однажды утром ко мне позвонили. Я встала с постели, дотащилась до окна и увидела, что дом заполнен полицейскими, которые принесли носилки с трупом. Они принесли тело вашего отца, найденного на берегу Сены, подле Нового моста. Не могу вам выразить словами моего отчаяния, а затем жажды мести, овладевшей мною.

Три месяца билась полиция и все-таки ничего не могла сделать. Наконец, однажды вечером меня пригласили к префекту полиции.

– Маркиза, – сказал он, – ваш муж был честно убит на дуэли.

– Кем? – вскричала я.

– Мужем любовницы маркиза. Я молча удалилась.

– Но имя этого человека?! – вскричал Гастон де Моревер.

Не успела маркиза ответить, как карету окружила толпа вооруженных людей. Это были люди Жозефа Миноса. Благодаря Педро их тотчас же пропустили.

Маркиза продолжала тогда свой рассказ и передала своему сыну, что герцогиня де Фенестранж призналась, что у нее был сын от маркиза де Моревера, который был унесен герцогом сейчас же после родов.

– Так у меня есть брат? – вскричал молодой человек. Через четверть часа после этого карету снова остановили.

В карету просунулась голова мальчика лет пятнадцати.

При виде его маркиза упала в обморок, так он был похож на молодого маркиза Гастона де Моревера.

Пердито между тем воспитывался у Жозефа Миноса, и воспитывался так, как того хотел герцог.

В четырнадцать лет он уже был настоящим бандитом.

В тот день, когда проезжала маркиза де Моревер, Пердито, узнав о том, что в горах показалась карета, схватил мушкет и в сопровождении своей невесты, десятилетней цыганки Румии, отправился на дорогу.

Через четверть часа после этого Румия возвратилась одна и, прибежав к Жозефу Миносу, сообщила ему, что Педро и Пердито ссорятся из-за путешественников.

– Из-за чего?

– Педро взял под свое покровительство путешественников.

Минос нахмурился.

– Пердито хочет убить одного из них.

– Он, верно, не хочет платить выкуп?

– Нет, оттого, что Пердито не хочет, чтобы на этом свете был человек, как две капли воды похожий на него.

Жозеф Минос вздрогнул.

– Это нужно видеть, – сказал он, – пойдем.

Когда он дошел до кареты де Моревера и увидел молодого Гастона де Моревера, то он тотчас же догадался, что это был брат Пердито, и велел Педро проводить маркизу через горы.

Маркиза де Моревер тоже догадалась о происхождении Пердито и начала предлагать ему ехать с ней во Францию, где, по ее словам, ему было завещано большое состояние.

Но Пердито наотрез отказался от всего и сказал ей, что не выйдет из этих гор, где его воспитал Жозеф Минос.

Тогда маркиза де Моревер уехала.

При отъезде ее Пердито, находившийся в нескольких шагах от кареты, бросил на молодого маркиза де Моревера такой взгляд, который явно доказывал всю его ненависть к молодому французу.

Через пять лет после описанных нами событий в одно июньское утро в Байонну вошли два человека, мужчина и женщина.

Мужчине могло быть не более двадцати шести лет, а женщине только семнадцать-восемнадцать.

Они зашли в таверну под вывеской «Пиренеи», закусили там и оттуда прошли в почтамт.

Это были Пердито и Румия, спасшиеся каким-то чудом от смерти, тогда как все их товарищи-бандиты были захвачены в плен и убиты королевскими войсками.

Получив в почтамте конверт на свое имя, Пердито распечатал его и увидел, что в нем находятся два письма и пятьдесят тысяч франков в банковских билетах.

В письме, которое было приложено к этим деньгам, говорилось, чтобы он тотчас же снял с себя испанский костюм и, переодевшись, как одеваются французы, занял бы хороший номер в Тулузской гостинице и не распечатывал бы второго письма в течение целой недели, когда к ним в номер должен прийти один человек.

«Если же, – говорилось в письме, – этот человек не придет в течение недели, то Пердито должен прочитать и второе письмо и исполнить все, что там сказано».

Это письмо было без подписи.

– Что делать? – спросил Пердито у Румии.

– Исполнить то, что здесь написано, – ответила молодая красавица.

На другой день после этого в Байонну въехала щегольская почтовая карета, на козлах которой сидело два ливрейных лакея, и быстро покатилась по улицам города.

Проехав несколько улиц, карета повернула к почтамту и остановилась у подъезда шикарной Тулузской гостиницы. Из нее вышли мужчина и дама.

Кажется, будет излишним говорить, что это были Пердито и Румия.

Выйдя из кареты, Пердито занял лучший номер гостиницы и расписался в книге, поданной ему содержателем гостиницы, «дон Пердито-и-Минос-и-Ояка».

Поместившись в гостинице, он начал вести веселую жизнь и выезжать с Румией в театры и в окрестности Байонны.

В конце недели к ним в номер постучались, и вошел человек высокого роста, седой, платье его было застегнуто доверху, а в петлице виднелась ленточка ордена Почетного Легиона.

Вошедший обратился к Пердито со словами:

– Я тот, кого вы ждете!

Вернемся несколько назад.

Маркиза де Моревер умерла.

Гастон де Моревер привез ее тело в Париж и, похоронив, на другой же день после похорон отправился к герцогу де Фенестранжу и вызвал его на дуэль.

Герцог заметил ему, что юноша еще очень молод, но что он готов принять его предложение через пять лет.

Через пять лет после этого, когда Гастону минуло двадцать один год, он принял от нотариуса все, что было завещано ему его матерью, и прочитал ее последнюю волю, которая заключалась в том, чтобы он разыскал своего побочного брата и возвратил ему те два миллиона, которые были завещаны ему его родной матерью.

Гастон де Моревер поклялся исполнить это завещание своей матери и отправился опять к герцогу.

Но герцог был в отъезде и должен был приехать только через месяц.

Где же был в это время герцог де Фенестранж?

Он-то и пришел к Пердито и Румии.

Объяснив им, кто он, и то, что он требует от Пердито мщения Гастону де Мореверу, который будто бы украл у Пердито все его наследство в два миллиона, он увез их с собой путешествовать по Европе.

Дочитав до этого места, Мармузэ и Ванда остановились.

– Нужно справиться, однако, что делает Милон, – заметила Ванда.

– Я уверен, что он все еще сидит у дома прекрасной садовницы, которая, по моему мнению, и есть Румия, – ответил ей Мармузэ.

– Может быть, ну, так продолжай читать. Мармузэ продолжал.

«Срок, назначенный для возвращения герцога де Фенестранжа, уже прошел, а его все еще не было.

Маркиз Гастон де Моревер все время ожидал его возвращения.

Наконец, однажды он прочел в газетах, что корабль, на котором плыл герцог де Фенестранж, был выброшен бурей на скалы и разбит, причем погибли все пассажиры, плывшие на нем, и между ними герцог.

– Судьба сама распорядилась за меня, – подумал Гастон де Моревер и совершенно успокоился.

Года через три после этого, однажды ночью, он услышал на улице раздирающие душу крики. Он поспешил к тому месту, где они раздавались, и увидел карету и двух мужчин в масках, которые напали на сидевшую в ней даму.

Маркиз поспешил помочь ей и избавил от этих мужчин, которые тотчас же убежали.

Гастон де Моревер предложил незнакомке гостеприимство и покровительство.

Она рассказала ему, что эти мужчины – не кто иные, как ее брат и муж, бывший ювелиром, и что она сама уроженка Анжера, где отец ее имеет лавки.

Она была молода и замечательно хороша собой.

Через год после этого маркиза можно было очень часто встретить по ночам в Булонском лесу, куда он ездил всегда один и верхом.

Из Булонского леса он обыкновенно поворачивал по дороге в Сен-Клу, а оттуда по небольшой извилистой тропинке доезжал до одного уединенного маленького домика, известного у всех окрестных жителей под названием «дома англичанки».

Ровно за год перед этим этот домик был куплен одной молодой англичанкой, которая была одета в глубокий траур и не говорила ни на одном языке, кроме английского.

Она жила в этом домике под охраной двух лакеев.

Итак, Гастон де Моревер однажды ночью, по обыкновению, отправился в Сен-Клу, откуда проехал в хорошо известный ему дом англичанки.

Здесь, вероятно, он был своим человеком, потому что, подъехав к домику и соскочив с лошади, прямо прошел в ту комнату, где ждала его эта молодая женщина, которую все окрестные жители считали англичанкой.

– О, мой возлюбленный Гастон! – вскричала она на чистом французском языке, бросаясь к нему на шею.

Затем она увлекла маркиза в хорошенький небольшой будуар, где возле топившегося камина стояла голубая колыбелька с белыми занавесками.

Маркиз подошел к ней и стал любоваться спавшим в ней прелестным и здоровеньким ребенком.

После этого он обнял молодую женщину, поцеловал ее в лоб и спросил:

– Отчего, дорогой мой ангел, Жюльена, ты ждала меня с таким большим нетерпением?

– Оттого, что я боялась, мой милый Гастон.

– Чего, мой милый друг? – проговорил Гастон де Моревер, нежно целуя ее.

– Я видела сегодня около нашего домика двух каких-то мужчин, которые…

– Чего же ты боишься? Разве я не с тобой?

– Ах, если они придут сюда, я погибла. Они убьют меня.

– Пускай только попробуют прийти сюда! – вскричал маркиз, глаза которого блеснули страшной решимостью.

Читатель, конечно, догадывается, что Жюльена была той особой, которую он спас год тому назад от преследования двух мужчин.

Она осталась у маркиза Гастона де Моревера, но только с тем условием, чтобы он никогда не расспрашивал ее, кто она, и довольствовался бы только простым именем Жюльена.

– Я спасу тебя! Пусть только попробуют прийти, – повторял угрожающим тоном маркиз де Моревер.

– Нет, друг мой, мне необходимо переехать в другое место.

Он пробыл у нее тогда почти до самого рассвета и уехал, обещав приехать на другой день.

Жюльена сидела у окна и провожала его глазами, как вдруг около нее раздался чей-то пронзительный свист и почти в то же время мимо нее проскочила чья-то темная тень.

Жюльена вскрикнула и отскочила в глубину комнаты.

Но в ту же минуту в комнату ворвался человек среднего роста и бросился к ней.

– А, наконец-то ты попалась, – говорил он, – так-то ты исполняешь наши приказания.

– Я сперва хотела исполнять их, но теперь я не буду больше орудием ваших гнусных замыслов, – ответила ему энергично молодая женщина.

– Ну, так я убью тебя, – продолжал бандит Пердито, так как это был он.

– Не осмелитесь! – вскричала она, бросаясь к колыбели своего ребенка.

– А, ребенок, – проговорил бандит. – Теперь я все понимаю. Но он поплатится за тебя, – добавил он и бросился к колыбели.

Между Жюльеной и бандитом завязалась ужасная борьба. Молодая мать, как львица, защищала свое дитя и кинжалом нанесла Пердито несколько ран.

Но бандиту все-таки удалось выйти победителем из этой борьбы, и когда прибежали слуги, пробужденные шумом и криком, они нашли свою госпожу плавающей в луже крови, а бандита уже не было в комнате.

Жюльена была еще жива, она была поднята с полу и посажена в кресло. Она взяла клятву с своей горничной и лакея, что они сберегут ее ребенка до вечера и передадут его Гастону де Мореверу, который обещал ей приехать в это время.

Затем она сняла со своей шеи ключ и, подавая его горничной, сказала:

– Передайте его Гастону, пусть он отопрет им шкатулку, которая стоит на столе в моей комнате, и вынет оттуда рукопись, прочитав, он узнает всю тайну моей жизни.

Когда вечером приехал маркиз, он застал только труп своей милой Жюльены. Отчаяние Моревера не имело границ. Он выслал из комнаты горничную и лакея и стал читать рукопись.

В ней была написана подробная исповедь Жюльены о своей прошлой жизни.

В этой исповеди она сознавалась ему, что была сначала очень ветреной женщиной. Муж ее был преступник, из-за которого и она была замешана в одно уголовное дело и осуждена на каторгу. Ей удалось спастись при помощи одной замечательной двадцатитрехлетней красавицы, которая была тоже осуждена в ссылку.

Но это спасение стоило ей чересчур дорого.

С нее была взята клятва, что она будет беспрекословно слушаться и повиноваться в продолжение двух лет двум мужчинам и исполнять в точности все, что они будут приказывать ей.

Она поклялась в этом прахом своей матери и получила свободу.

«Месяц спустя, – писала Жюльена, – я была уже в Париже. А еще через месяц разыгралась комедия с каретой, когда вы были моим спасителем от той мнимой опасности, которая угрожала мне. Вы должны были погибнуть, и знаете ли вы, мой милый Гастон, какой ужасной смертью! Слушайте же!»

Но в эту самую минуту раздался выстрел, и маркиза де Моревера откинуло назад.

Свечи погасли, и Мореверу в лицо хлестнула струя колодной воды. В то же время перед окном появилась чья-то тень и вырвала у него из рук письмо Жюльены.

Маркиз лишился чувств.

Прошло с четверть часа – и наконец он очнулся.

В комнате был удушливый, едкий запах.

Маркиз де Моревер закричал. На его крик прибежал лакей со свечой в руке, но едва он отворил дверь, как вся комната, где лежала покойница, наполнилась голубоватым пламенем, как бы от воспламенения какого-нибудь горючего газа.

Взрыва, однако, не было.

Лакей, которого тоже охватило пламенем, спалившим ему волосы и бороду, выбежал из комнаты с громкими криками.

Моревер выскочил в окно. Вся комната пылала ярким огнем.

Выскочив в окно, маркиз не растерялся, бросился прямо в залу, где стояла колыбелька с ребенком, и, схватив его на руки, выбежал в сад. Еще одна минута – и ребенок погиб бы.

Пламя вырывалось уже из всех окон и, охватив занавеси, окружило двойной гирляндой труп несчастной Жюльены.

В саду Моревер передал ребенка горничной Дженни и велел ей спасать его. Дженни бросилась на другой конец сада. Дом уже был весь в огне.

Когда приехали пожарные, дом превратился уже в один большой костер.

Моревера почти без памяти привезли в Париж.

Он отпустил прислугу и отдал своего ребенка на воспитание одной кормилице. Благодаря этому ребенку я и познакомилась с Моревером и была замешана в эту таинственную историю, которая не окончилась даже и до сих пор».

«Я пишу эту историю для вас, Рокамболь, так как только на вас я возлагаю свою надежду.

Вам известно мое прошлое.

Пять лет я провела в доме для умалишенных и вышла оттуда здоровой и раскаявшейся.

Тюркуаза превратилась в Дженни-работницу.

Я решилась жить честно».

Далее в этой рукописи описано, что Тюркуаза имела соседкой молодую женщину, у которой-то и находился ребенок Моревера, постоянно боявшегося, что его отнимут у него. Моревер посещал своего ребенка очень часто и тут-то и сошелся с ней.

Они прожили около года в чаду упоенья от счастья. Моревер, постоянно боявшийся за своего ребенка, привел однажды Тюркуазу в свой отель и, указав ей там на один ящик, служивший подставкой для цветов, сообщил, что в нем хранится документ на полтораста тысяч франков годового дохода.

– Если со мной что-нибудь случится, – сказал он, – тогда ты передашь его моему сыну.

– Но как же я проникну в дом? – спросила она.

– Я завещал всем своим приближенным что-нибудь на память, – ответил он, – и тебе придется получить эти два ящика.

«Через несколько лет после этого, – писала Тюркуаза, – Моревер получил письмо из Лондона, в котором его уведомляли, что маркиз сильно ошибается, думая, что герцог де Фенестранж умер. Герцог жив, и если только маркиз Моревер хочет по-прежнему отомстить ему, то ему стоит только приехать в Лондон, отыскать там в Уипнинге кабак под названием „Король Георг“ и спросить у хозяина его Канькража сведений о герцоге.

Маркиз в тот же день собрался и уехал.

Это, конечно, оказалось только мистификацией, что я и узнала из депеши, которую получила на другой день от него.

Но Моревер не возвращался.

В кабаке «Король Георг» он познакомился с цыганкой, которая плясала там, и был обворожен ею.

Это была Румия.

Она перевезла Моревера к себе в отель и в продолжение трех месяцев отравляла его опиумом.

Через три месяца, когда она бросила его, Моревер был почти помешан.

Он вернулся ко мне в Париж, и только пришел в себя, как встретился снова с Румией, которая увезла его опять с собой из Парижа.

Если вы отыщете Моревера, то спасите его, а если нет, то отомстите за него.

Тюркуаза».

Сбоку этого письма было приписано рукой Рокамболя:

«Мебель цела, так как дом опечатан и пробудет в таком виде два года, а тогда нужно будет позаботиться спасти документ о состоянии сына маркиза де Моревера».

Когда Ванда окончила читать эту рукопись, в комнату, где они сидели вместе с Мармузэ, вбежал Милон и рассказал им, что его продержали до самой ночи в кабаке и что он заходил в отель прекрасной садовницы и узнал там, что она уехала сегодня в Бельгию.

В это время на пороге комнаты показалось еще одно новое лицо – это был посланный от Рокамболя, принесший письмо на имя Ванды и Мармузэ.

Этим письмом Рокамболь уведомлял их, что они должны исполнить то, что заключалось в нем.

Посмотрим теперь, что было с Моревером.

Румия увезла его опять с собой, сперва в Лондон, а потом на корабль, снаряженный по приказанию и за счет герцога де Фенестранжа.

Пердито был убит маркизом де Моревером, и набальзамированный труп его увезен герцогом де Фенестранжем, а Гастон де Моревер остался на корабле во власти ужасной цыганки, которая не могла забыть своего возлюбленного жениха и поклялась в ужасной мести маркизу де Мореверу.

После этого Мармузэ, Ванда и Милон условились действовать по приказанию Рокамболя.

– Раньше всего, – заметила Ванда, – надо взять мальчика из того пансиона, куда его поместил Рокамболь.

– Сделайте это, а я покуда постаралось узнать, где дом Моревера, – сказал Мармузэ и уехал.

Но прекрасная садовница упредила. Ванду, успев раньше захватить этого ребенка, и даже заманила Ванду к себе.

Мармузэ был в отчаянии, но ему, наконец, удалось захватить дона Рамона, который был переодет кучером, и узнать от него, что Румия держит Моревера у себя в Мандэ, куда привезла также его ребенка и Ванду.

– В ее дом, – говорил мнимый супруг прекрасной садовницы, – можно пробраться только через колодец.

– Хорошо, я проверю твои слова, – заметил Мармузэ и, оставив дона Рамона на попечение Милона, помчался в Мандэ.

Стемнело, а он все не возвращался.

Милон начинал уже беспокоиться об его участи.

– Надо зажечь свечку, – подумал он и вышел в другую комнату за спичкой.

Когда он вернулся назад, в комнате, где был дон Рамон, распространялся какой-то удушливый запах.

– Что бы это могло быть? – подумал Милон и только высек искру, как вся комната осветилась пламенем.

Через несколько минут весь дом уже горел. Милон бросился искать пленника, но испанца уже не было.

Отчаяние Милона не имело границ.

– Если он спасся, – думал он, – то Ванда и Мармузэ погибли.

Бедный Милон зарыдал.

Но в эту минуту кто-то положил ему на плечо руку.

Милон поднял голову и вскочил.

– Рокамболь! – вскричал он.

Книга XIX. Драма в Индии

Итак, Рокамболь возвратился.

Милон, сжимая ему руки, плакал от радости.

Оставим, однако, их при этом радостном свидании и вернемся к Мармузэ, который последовал указанию испанца.

Карета остановилась перед кабаком, в погребе которого недавно был заключен Милон.

Мармузэ вышел из кареты, взяв с собой кучера.

Посредине сада стоял колодец. Мармузэ подошел к нему и свистнул, в колодце раздался такой же свист, и какая-то фигура вышла из подземелья и поставила лампу на пол (колодец был без воды). То была прекрасная садовница – его враг.

Мармузэ протянул руку с револьвером и выстрелил.

Лампа погасла, раздался пронзительный крик, и в колодце сделалось по-прежнему темно.

– Слушай, – сказал Мармузэ кучеру, – я спущусь в колодец, и если ты не трусишь, так последуй за мной.

Мармузэ спустился, за ним последовал и его кучер.

Тогда Мармузэ с помощью спички увидел в колодце следы крови и небольшое отверстие, в которое они и вошли с револьверами в руках навстречу неизвестности.

Подземный коридор шел полукругом, так что, когда они прошли около двадцати шагов, входа уже не было видно.

Вдруг послышался какой-то шум: то было падение камней, загромоздивших подземелье и лишивших их возможности пробраться к выходу.

– Нам отрезали отступление, – прошептал Мармузэ, продвигаясь дальше.

Вдруг кучер Мармузэ вскрикнул. Мармузэ, зажигая последнюю спичку, быстро обернулся – кучера уже не было.

Он стоял в недоумении. В это время над ухом раздался насмешливый хохот.

Мармузэ выстрелил. Хохот все еще продолжался. Он выстрелил вторично.

Хохот умолк. Сердце Мармузэ тревожно забилось, и он пошел дальше.

Над ухом Мармузэ раздался насмешливый голос – то был голос прекрасной садовницы. Она говорила:

– У тебя осталось только три пули. Смотри береги их. Мармузэ выстрелил.

– Еще две, – проговорил тот же голос. Мармузэ выстрелил еще раз.

– Ну-ка, последнюю.

И Мармузэ выстрелил последним зарядом.

Тогда подземелье быстро осветилось, и перед ним предстала спокойная и насмешливая садовница.

Мармузэ бросился и хотел пронзить ее кинжалом, но кинжал ударился в твердое металлическое тело и сломался надвое.

Тогда Мармузэ хотел задушить ее, но она выскользнула из его рук, и свет вдруг исчез. Тогда, обезумев от ярости, Мармузэ начал во мраке продвигаться вперед.

Вдали виднелся слабый свет, и Мармузэ направился к нему.

Свет показывался из комнаты, в которую и вошел Мармузэ. Посреди комнаты стояла кровать, на которой лежала женщина. Увидев ее, Мармузэ вскрикнул – то была Ванда.

Она лежала с открытыми глазами и, услышав свое имя, как-то бессознательно посмотрела на него. Она сошла с ума.

В это время вошла прекрасная садовница. Обезоруженный Мармузэ хотел броситься на нее и задушить, но ноги отказались ему повиноваться.

– Слушай, – проговорила она, – ты хотел проникнуть в чужие тайны, подобно барону Генриху, Монжерону и этой женщине, которую ты видишь. Барон Генрих и Монжерон умерли, женщина эта сошла с ума. Хочешь ли ты узнать участь маркиза де Моревера и умереть или остаться живым и лишиться рассудка?

– Я хочу знать, – сказал он.

Она хлопнула в ладоши, вошли двое мужчин. Один из них был незнаком Мармузэ, другой был испанец, дон Рамон. Прекрасная садовница взяла за руку Мармузэ и повела его, оба мужчины шли впереди.

Она повела его в большую, пышно убранную комнату, посреди которой на парадном катафалке стоял гроб.

– Смотри, – сказала она, – это был единственный человек, которого я любила. Это Пердито. Пердито, которого убил Моревер. Пердито, за смерть которого я мщу ежедневно и ежечасно.

И затем она снова взяла его за руку и провела в другую комнату.

В этот раз Мармузэ очутился на пороге тюремной кельи. В углу на клочке сырой соломы сидел худой, как скелет, старик. В другом углу темницы стояла жаровня.

Румия сделала знак, и испанец взял длинный железный прут и стал его накаливать. Потом она начала бить старика раскаленным железом. Старик глухо стонал.

– Это, – проговорила садовница, – герцог де Фенестранж. Он вооружил де Моревера и заставил его убить Пердито. За это я и мщу. Теперь посмотрим Моревера. Пойдем.

Они вошли в третью комнату, убранную разноцветными фонарями. При входе Мармузэ почувствовал сильный запах опиума. В углу этой комнаты сидел человек, или, вернее, призрак – так он был худ, бледен и изможден. Он объяснялся в любви какому-то существу, прижимал кого-то к груди, рыдал и смеялся. Это был Моревер.

– Ты не думай, – проговорила садовница, – что он всегда находится в таком состоянии. Он иногда приходит в себя. Смотри, – и она насыпала белого порошка в трубку, которую курил де Моревер.

Через несколько минут де Моревер перестал говорить бессвязные слова, взгляд его остановился на Румии, он далеко отбросил от себя трубку, вскочил на ноги и вскричал:

– Где я?

– Здравствуй, маркиз, – проговорила насмешливо садовница, – знаешь ли, кто ты такой?

– Да, – отвечал маркиз, – я знаю, что я твоя жертва, демон.

– Слушай, маркиз, ты хотел скрыть от меня, где находится твой сын, но я узнала.

– Ты лжешь.

– Я докажу тебе это.

С этими словами она хлопнула в ладоши, и одна стена комнаты вдруг исчезла и в то же время раздались душераздирающие крики ребенка.

Мармузэ с ужасом увидел следующее зрелище: посреди комнаты, обтянутой красным сукном, двое мужчин бичевали полунагого ребенка, привязанного к столбу.

Мармузэ не мог сдержаться и бросился на палачей.

Люди, бичевавшие ребенка, остановились и по знаку своей госпожи бросились на Мармузэ.

Завязалась страшная борьба, десять раз Мармузэ повалили на пол, и десять раз он вставал, наконец, он в изнеможении упал. Прекрасная садовница приказала его связать.

Потом она приказала отвязать и увести ребенка, тогда Мармузэ увидел, что стена появилась снова на месте, а столб, палачи и ребенок – все исчезло.

Она с силой Геркулеса кинула Мармузэ на стул.

– Теперь поговорим, – сказала она.

Маркиз де Моревер лежал без чувств возле дивана.

– Я знаю, кто ты, тебя зовут Мармузэ. Слушай, через пять дней я уеду из Парижа, а в развалинах этого дома найдут полумертвую от голода сумасшедшую подле трупа. Словам сумасшедших не верят, а мертвые не говорят. Сумасшедшая – твоя соучастница Ванда. Труп будет твой. Я для тебя выдумала великолепную смерть. Я осуждаю тебя на смерть от лишения сна, и ты умрешь ровно через пять дней.

Она снова хлопнула в ладоши, и на этот раз явились оба палача.

– Займите в мое отсутствие этого господина, – проговорила она, обращаясь к палачам. И вышла.

Испанец и его товарищ сели возле него. Мармузэ смотрел удивленно на них, спрашивая себя, как они будут мешать ему заснуть.

Просидели они в таком положении несколько часов. Наконец физическая усталость взяла верх. Глаза Мармузэ закрылись, но в это время испанец ударил железной палкой по медному барабану. Пытка его начиналась.

Через несколько часов, когда Мармузэ мало-помалу стал привыкать к гулу, испанец принес ведро холодной, как лед, воды и начал по временам брызгать ему на лицо.

Прошло двадцать часов. Наконец появилась сама прекрасная садовница и отпустила своих слуг отдохнуть, сама же стала около Мармузэ и начала колоть его булавкой. Через другие двенадцать часов на смену своей госпоже явились ее верные слуги с жаровней и с раскаленным прутом.

Начался третий вид пыток. Он кричал, метался, и кровь струилась из его ноздрей.

Вдруг испанец и его товарищ тревожно переглянулись – они услышали странный шум, и испанец побежал разбудить свою госпожу.

Прибежала прекрасная садовница.

В это время с потолка посыпалась штукатурка, на потолке показалось отверстие, из которого выпрыгнули два человека. Это были Рокамболь и его верный Милон.

Волнение Мармузэ было так велико, что он едва не лишился чувств.

– Я тот, кто должен был приехать из Индии, – сказал Рокамболь прекрасной садовнице.

Прекрасная садовница упала на колени, но не с мольбой о пощаде, а как раба, ожидавшая приказаний.

– Ты давно здесь? – спросил Рокамболь Мармузэ.

– Не знаю наверное, но, кажется, около двух дней.

– А где Ванда?

– Там, в другой комнате, она сошла с ума. Рокамболь строго посмотрел на садовницу.

– Пощадите, я возвращу ей разум.

– Надеюсь, – сказал холодно Рокамболь, – следуй за мной.

Мармузэ так был измучен, что, несмотря на все свое волнение, упал на камни, служившие ему постелью, и заснул крепким сном.

Когда Мармузэ проснулся, Милон подал ему объемистый пакет.

Мармузэ прочитал следующее:

«История жизни английского майора сэра Эдуарда Линтона, писанная майором Аватаром».

При рукописи было следующее письмо:

«Дорогое дитя!

Тебя, вероятно, удивляет, что я не плачу этому чудовищу – садовнице – теми же пытками, которыми она мучила вас, а, напротив, даю ей возможность искупить свои преступления.

С какой целью – это моя тайна, которую ты узнаешь по прочтении этой рукописи.

Я еду из Парижа с Вандой, тебя поручаю Милону. По возвращении мы все поедем в Лондон, я буду нуждаться в твоей преданности. В Индии у меня был друг. Каторжник был в течение двух лет другом, братом и товарищем одного благороднейшего человека в мире, только одна смерть могла разлучить нас.

Я дал ему перед смертью торжественную клятву, выполнение которой будет венцом моих искуплений.

Прекрасная садовница мне будет служить орудием, и потому я не убил ее.

Читай рукопись, до свидания.

Рокамболь».

Мармузэ, поужинав, приступил к чтению рукописи. Первая глава начиналась так:

«Солнце скрылось уже за горизонтом, а с заходом солнца в Индии кончается сиеста, и проспавший жаркое время индиец встает подышать свежим воздухом.

В той части города, которую называют Черный город, в бамбуковом доме за чаем сидело четыре английских офицера.

– Господа, – сказал младший из них, – видели вы сегодня утром погребальное шествие вдовы?

– Значит, она умерла? – спросил старший из четырех.

– Нет еще.

– К чему же погребальное шествие?

– Видно, дорогой Гаррис, – сказал младший из них, сэр Джек Блэкуэль, – что вы недавно приехали из Европы и не знаете обычаев Индии.

– Что же это за вдова?

– Это шестнадцатилетняя индианка, у нас в эти годы женщины считаются уже пожилыми, вдова раджи Нижид-Курана, незначительного князя, не подчиняющегося владычеству Англии. С месяц тому назад раджа умер. Вчера вечером вдова его с многочисленной свитой расположилась лагерем в предместье города, нам была слышна похоронная музыка. Сегодня же она совершила торжественный въезд в Калькутту, и здесь ее будут сжигать (вдовы в Индии сжигаются на костре). Но когда ее будут сжигать, не знаем ни мы, ни полиция.

Но не успел еще он докончить своего рассказа, как в комнату вошел бледный и взволнованный человек.

– Ба! Господа, честь имею вам представить самого эксцентричного джентльмена в целом Соединенном Королевстве, майора Эдуарда Линтона. Но что же вы так взволнованы, майор? – прибавил сэр Джек немного спустя.

– Мне нужно четыре храбрых и решительных человека, – ответил майор взволнованным голосом.

– Вот мы здесь как раз налицо. В чем дело? Мы готовы вам служить.

Сэру Эдуарду Линтону было около двадцати восьми лет, он был невысокого роста, а смуглый цвет его лица говорил скорей о том, что он житель восточных стран, а не англичанин. Он участвовал в нескольких кампаниях, где и дослужился так скоро до чина майора.

Главная же его заслуга была в том, что он, зная отлично язык хинди, однажды переоделся и поселился в одном из индийских племен, возмутившихся против английского правительства. Его приняли за своего и сообщили ему все планы и намерения. Он был необыкновенно храбр и скрытен, теперь же волнение майора было очень сильно, если он не сумел скрыть его.

– Господа, – начал он, немного успокоившись, – дело идет о вдове Нижид-Курана. Знаете ли, как он умер?

– Нет, – сказал сэр Джек.

– Нижид охотился, и дротик, вымазанный ядом, упал ему нечаянно на ногу. Лихорадка была неизлечима, и он умер спустя несколько часов.

– Но скажите же, майор, отчего вы так взволнованы? – спросил сэр Джек.

– Сейчас. Я был послан к Нижиду с поручением и явился к нему переодетым в индийский костюм и выдал себя за индийца из Бенареса. Только сам Нижид и брат его знали, что я англичанин. Нижид отверг условия, предложенные мной. Когда внезапная смерть похитила его, принц Османи, провозглашенный раджою, позвал меня и сказал:

– Я не приму предложения Англии, но согласен не подымать оружия против нее, если вы дадите мне обещание. Вы, вероятно, видели жену моего брата? По нашим законам ее должны сжечь на костре. Если Англия спасет ее – я ее союзник.

– Я обещал это принцу и пустился в путь, а так как мой план таков, что многочисленное количество людей может повредить делу освобождения, то могу ли я рассчитывать на вас, как на людей храбрых? – спросил майор присутствующих.

– Конечно, – ответили все в один голос.

– Ну так слушайте же: вам известно, что я отлично говорю на хинди и хорошо знаю все нравы и обычаи жителей. Итак, сегодня утром прекрасная Коли-Нана (имя вдовы, что означает «черная жемчужина») прибыла в Калькутту, ее торжественно водят по всему городу, ночь она пробудет в гостинице, называемой шультри. Завтра опять возобновится это шествие, затем вечером, как бы ни следила английская полиция, жертва и палачи исчезнут. Где воздвигнется костер – тайна для всех, исключая меня.

– Почему же для вас нет тайны?

– Потому что завтра я присоединяюсь к шествию и буду, вероятно, хорошо принят, потому что меня видели при дворе раджи. Таким образом, я не потеряю из виду вдову. Ночью я буду помогать воздвигать костер и буду тогда нуждаться в вашей помощи, господа.

Офицеры слушали его внимательно.

– В ночь перед сожжением (сжигают обыкновенно на рассвете) жертву оставляют одну в палатке, окруженную своими драгоценностями. Прежде чем ей самой взойти на костер, она бросает, по обычаю, все свои вещи туда же. Всю ночь около палатки играет музыка, а жертвы, как правило, в последнюю ночь лишаются рассудка и способности говорить. На это я и рассчитываю. Каким образом мне удастся предупредить вас – не знаю, но, во всяком случае, вы будете предупреждены. Около полуночи вы прибудете туда. Все будут, вероятно, пьяны, исключая четырех братьев жертвы, которые поклялись ничего не пить до тех пор, пока сестра их не взойдет на костер. Вот с ними-то и придется вам иметь дело. При необходимости придется пустить в ход оружие.

Майор встал и направился к выходу.

– Ах да, я забыл вам сказать, господа, что, как мне кажется, ее будут сжигать в той части города, которую мы называем Белым городом, ибо место это пользуется у индийцев особым почетом. Недалеко от этого места, близ пагоды, вы найдете маисовый шарик.

Сказав это, майор удалился.

Придя к себе домой, он переоделся в костюм индийца и пошел к шествию, где его великолепно приняли.

На другое утро сэр Джек нашел близ пагоды записку следующего содержания:

«Костер возводится в двух лье от города на север, в долине, называемой Поле Розовых Жемчужин. Мы расположимся там».

С этой новостью сэр Джек поспешил к своим товарищам, и через несколько часов четыре английских офицера ехали по направлению к Долине Розовых Жемчужин.

Когда они прибыли на место сожжения, все присутствующие были пьяны, исключая четырех братьев вдовы.

Завязалась борьба, которая закончилась тем, что индийцы, испугавшись, пустились бежать, а майор Линтон понесся на лошади, держа на руках бесчувственную Коли-Нана.

Десять лет прошло со времени похищения Коли-Нана. Четыре брата ее пали в борьбе, она же подкрасила себе волосы, и никто не мог узнать ее.

Принц Османи женился на ней, а майор Линтон сделался главным его министром. Никто не знал, что майор Линтон и Типо-Руно (так звали его при дворе раджи) – одно и то же лицо, исключая самого Османи и супруги его.

У них родился сын, которому теперь было девять лет.

В это время ко двору раджи был представлен один француз. Это был я, Рокамболь. Я поехал в Индию с тем, чтобы выдать англичанам душителей. После этого я мог, по своему усмотрению, или остаться в Индии, или вернуться назад.

Раджа Османи принял меня очень милостиво и даже предложил мне командовать одним из его отрядов.

Мне с самого начала очень не понравился майор Линтон.

У Османи был племянник, сын от первой жены Нижид-Курана, молодой принц. У нас в Европе престол переходит от отца к сыну, в Индии же часто от брата к брату. Сыну Нижид-Курана очень хотелось властвовать, но ему нужно было заручиться приверженцами. Типо-Руно и молодой принц сошлись.

Первый поднял восстание, которое было вскоре подавлено. Майор Линтон действовал так искусно, что вина вся пала на молодого принца, который и был приговорен к смертной казни.

Об участии Типо-Руно в восстании знал только один человек. Это был я. Бороться с таким человеком было невозможно, тем не менее я начал борьбу, но борьбу скрытную, тайную, не на жизнь, а на смерть.

В одно прекрасное утро ко мне явился офицер с приглашением от Типо-Руно навестить его.

Я сел на лошадь и, взяв с собой несколько всадников, отправился. Не доезжая до дворца Типо-Руно, я увидел многочисленную толпу вооруженных людей.

– Что это такое? – спросил я у своего проводника.

– Это воины, посланные Типо-Руно для твоей встречи.

– Вероятно, чтобы захватить меня в плен, – подумал я.

Когда я приехал к Типо-Руно, он велел выйти всем и начал говорить со мной по-французски.

– Неужели вы думаете, – сказал он, – что я в состоянии изменить своему отечеству, Англии, и что эти десять лет, которые я нахожусь у Османи при дворе, я верно служил ему? Я полагаю, что вы согласитесь с тем, что довольно одной правильной войны, чтобы Англия завладела землями Османи.

– К чему же мне это знать, ваше превосходительство? – спросил я.

– Вы мне нужны, – сказал он.

– Нет, я не изменю Османи.

– Вашу руку, – сказал он мне. – Я хотел испытать вас, – и протянул руку.

Но по его глазам я увидел, что он неискренен.

Три дня я гостил у него. Затем он проводил меня. Переменив мою лошадь на его слона (по обычаю индийцев), я уехал. На половине дороги я услышал мяуканье. Слон вдруг помчался, придерживая меня хоботом. Тут только я припомнил, что в Индии приучают некоторых слонов казнить людей: они мчатся со своей добычей часа два-три, а потом разбивают ей голову о дерево или с высоты сбрасывают ее.

Хотя у меня был кинжал с собой, слона убить очень трудно; не убить его – значит, убить себя самого.

Я вынул кинжал и, когда слон хотел перепрыгнуть через ров, вонзил кинжал ему в горло. Животное сбросило меня, а само упало в ров.

Итак, я был спасен, я вернулся назад, чтобы достичь берегов Ганга, но силы меня оставили, а вынужден был присесть на траву, чтобы отдохнуть. Вдруг я услышал тяжелый топот слона. Я прилег в траве с револьвером в руке, но как же я обрадовался, когда увидел, что это был мой верный Муссани, о котором мне сказал Типо-Руно, что тот погиб на охоте за тиграми.

– Господин, с самого дня вашего приезда к Типо-Руно, – начал Муссани, – меня старались подкупить, но когда я не согласился, меня посадили в тюрьму, а одна альмея, которая в меня влюбилась, освободила меня, и от нее я узнал, что вы находитесь в опасности.

Я сел с Муссани на слона, и мы отправились, но не к берегам Ганга, а к столице раджи Османи.

По дороге Муссани сообщил мне, что Типо подкупил комендантов всех крепостей, так что, когда англичане войдут в город, ворота всех крепостей будут отворены.

– К счастью, мы успеем еще предупредить Османи, – сказал я.

– Не думаю, потому что раджа любит Типо настолько, насколько последний ненавидит его. Раджа любит Типо за то, что он спас Коли-Нана, Типо же ненавидит раджу.

Османи, любя и уважая Коли-Нана, выбрал ей в подруги прекрасную Дай-Кома, в которую Типо влюбился до безумия. Кроме того, англичане обещали ему много золота, если он выдаст им Османи.

Дай-Кома жила у отца и была уже невестой, как вдруг один из офицеров раджи проезжал через Бенарес и воспользовался гостеприимством отца Дай-Кома.

Раджа, услыхав от офицера о красоте Дай-Кома, пожелал во что бы то ни стало иметь ее у себя в гареме, и молодой офицер, несмотря на слезы Дай-Кома, купил ее у отца за десять мешков рупий.

Дай-Кома, несмотря на то, что была в гареме, любила своего жениха.

Первый министр влюбился в Дай-Кома до безумия и решился украсть ее из гарема, хотя бы и обманом, что ему и удалось без затруднений. Но когда раджа узнал, что Дай-Кома похитил его первый министр, которого он любил, это так поразило его, что он зарыдал от негодования.

Шесть месяцев спустя Типо-Руно поднял знамя возмущения и предался Англии, увлекая за собой три четверти всей армии Османи, подкупленной им за деньги Османи же.

Нарвор находился в осадном положении.

Однажды утром раджа позвал меня к себе и сказал,

– Ты единственный человек, которому я решаюсь открыть свою тайну, потому что ты – француз. Слушай меня внимательно. Я могу умереть завтра же с оружием в руках. С моей смертью исчезнет все. Но род мой должен пережить мою погибель. Кто знает? Быть может, несколько лет спустя один из моих потомков поднимет знамя свободы и ему удастся выгнать иноземцев и возвратить родине независимость.

– Вы хотите мне поручить вашего сына? – спросил я.

– Да, я хочу, чтобы после моей смерти ты увез его в Европу и научил его ненавидеть англичан.

– Да, но ведь сын ваш попадет в руки англичан, и они захватят все ваше богатство.

– Нет, ты ошибаешься, сын мой и богатство находятся совершенно в безопасности. Два года тому назад у Коли-Нана родился ребенок, которого я однажды ночью велел заменить, так что принц Али мне не сын. Сын мой не знает своего происхождения, он живет у одного бедного портного, которого и называет своим отцом. Когда меня убьют, ты должен сходить к этому портному и показать это кольцо.

Он снял с руки кольцо и отдал мне. На кольце было написано: «Помни».

Портной покажет тебе сначала мальчика, а затем его громаднейшее наследство. Сына моего и богатство ты должен перевезти в Европу.

– Я все исполню, – ответил я.

Англичане все еще осаждали Нарвор.

Раджа выступил во главе своего войска против англичан. Произошла ужаснейшая битва. Со стороны Османи было много потерь, и когда около него осталась небольшая горстка людей, он был ранен кинжалом прямо в грудь. Он упал ко мне на руки.

– Помни. И отомсти за меня. – И скончался.

Типо-Руно знал, что я убил слона и остался жив и что я сражался в рядах раджи. Он отдал касательно меня бесчеловечные приказания, но все-таки мне удалось пробраться в Калькутту, где я и увидел сына Османи и его богатство.

Из слуг моих оставался только один мой верный Муссани.

Мы остановились в гостинице Батавия. Я переоделся по-европейски.

Утром, когда я проснулся и позвал к себе Муссани, вместо ответа последовало рычание.

Я вскочил с кровати и побежал. И вот какой предстал мне вид: Муссани лежал в крови, без языка и связанный. Я хотел развязать его и – о, ужас! – тут только заметил, что у меня на руке не было кольца. Я поспешно оделся и хотел идти к старику Гассану (портному), рассказать ему все, что случилось, и предостеречь насчет кольца, но только я вышел за дверь, как два английских полицейских офицера схватили меня и арестовали. Я все-таки не терял надежды.

Дорогой я успел уверить своих телохранителей, что оставил свой бумажник с документами у своих знакомых. Полицейские согласились пойти со мной за бумажником – я отправился к портному Гассану.

Старик сидел около ворот. Я поднял руку вверх и показал ему тот палец, на котором было кольцо, притом сделал жалостный вид. Старик посмотрел на меня и, видимо, понял.

Взгляд мой не ускользнул от полицейских, и они посадили меня быстро в карету.

– Довольно, – сказал один из них, – мы теперь знаем то, что хотели знать: бумажник вы нигде не оставляли, у портного находится то, что мы ищем.

Я успокоился, потому что знал: никакие пытки не заставят верного Гассана выдать богатство.

Агенты Типо-Руно везли меня несколько дней. Наконец мы остановились в лесу и пошли пешком. Дойдя до большого платана, мы остановились.

– Теперь мы на месте, – сказал агент.

Тут я понял все.

Тот, кто проводил ночь под этим деревом, засыпал навеки.

По знаку моих спутников два негра связали мне руки и ноги, конец веревки привязали к этому ядовитому дереву, а сами ушли.

Через некоторое время прибежала пантера и хотела броситься на меня, но ударилась о веревку с такой силой, что веревка лопнула. Она бросилась второй раз, вскинула меня к себе на спину и понеслась со мной.

В глубине леса я расслышал барабанный бой. Пантера остановилась. Вдруг за опушкой леса я увидел трех индийцев, которые, увидев пантеру, выстрелили в нее. Кости мои затрещали от конвульсивного сжатия лап пантеры, пораженной насмерть.

Что случилось дальше – не знаю, но, очнувшись, я очутился в хижине одного из поселенцев.

Около меня стояли трое мужчин, двое из них были мне незнакомы, но, взглянув на третьего, я вскрикнул от радости: передо мной стоял мой верный Муссани.

Он показал мне знаками, что благодаря одному из присутствующих я спасен.

– Ты, конечно, хочешь знать, кто я такой? – спросил он меня по-французски. – Меня зовут Надир. Я начальник секты, которая поклялась в непримиримой вражде к секте тугов, душителей, нас зовут сынами Шивы. Ты меня не знаешь, но я знаю тебя. Ты выдал англичанам нашего смертельного врага Али-Ранжеба, за это я и спас тебя.

– Кто бы вы ни были, примите мою благодарность.

– Я спас тебя потому, что рассчитываю на твою признательность.

– Что вы от меня хотите? Я все готов исполнить.

– Вы узнаете это через два дня в Калькутте, – ответил он.

Через два дня мы были в Калькутте.

– Я не покину тебя, – сказал мне Надир, – и будь уверен, что ты достигнешь того, чего желаешь. Будем действовать вместе.

Я направился к портному. Он, как прежде, спокойно сидел на своем месте, но, о ужас! Гассан сошел с ума и совершенно не узнавал меня.

В это время к нам подошла молодая девушка, его соседка, и рассказала следующее:

«Третьего дня вечером, как только стемнело, солдаты окружили дом его и, показав кольцо, требовали каких-то денег. Гассан посмотрел удивленно на кольцо и сказал, что он не знает, что это означает. Тогда солдаты вошли к нему в дом, уведя его с собой. Что там было – не знаю, но мы, услышав крик Гассана, сбежались к его окну и слышали, как он говорил:

– Я бедный портной… откуда состояние… что вы хотите?

Солдаты угрожали ему смертью, он этого не испугался. Затем мы опять услышали крик, и солдаты ушли, взяв с собой его сына. Потом только мы узнали, что солдаты по приказанию своего начальника палили на огне ноги бедному старику».

– Негодяй Типо-Руно! – шепнул я на ухо Надиру. Поблагодарив молодую девушку, я вошел в дом. Из рассказа я понял, что сокровище не было тронуто. Гассан же не хотел отворить подвал.

Тогда Надир приготовил из опиума и лимонов напиток, который, по его словам, вызывает человека на невоздержанность в речах, и дал ему выпить. Вскоре после этого Гассан закрыл глаза и начал бредить.

Надир и я подошли к подвалу, взяв с собой ключ. Надир начал вертеть им в замке.

Гассан начал хохотать и, вскочив с кресла, сошел к нам, выхватил у Надира ключ и отворил нам дверь, как бы показывая этим свою ловкость, и мы увидели, что сокровище не тронуто.

– Перевезти это золото в Европу – вещь нелегкая, – сказал мне Надир, – ибо английская таможня осматривает корабли и непременно конфискует.

– Я должен, однако, в точности исполнить обещание.

– Слушай, мы присоединим эти сокровища к сокровищам Шивы, которые хранятся в центре Калькутты, взамен этого я выдам тебе чек на сумму, соответствующую стоимости сокровищ. Ты этот чек представишь нашему банкиру в Лондоне, но все-таки деньги сейчас нельзя выносить через ворота, потому что английская полиция, вероятно, следит. Мы вынесем сокровища завтра через потайной ход.

Потайной ход выходил в какую-то небольшую комнатку, где сидел жрец по имени Куреб. Увидев нас, он побледнел, ибо угадал, что мы знаем про сокровища, а он был вторым их хранителем, но, когда мы сказали, что мы – друзья Османи и хотим перенести сокровища, он, убедившись в истинности наших слов, сказал, что поможет нам.

Мы вынесли спящего Гассана из комнаты и поставили около него Куреба.

– Мы пойдем теперь ко мне, – сказал Надир.

И он, переодевшись англичанином, повел меня в великолепный замок.

– Здесь меня знают, – сказал он, – за сэра Артура

Гольдери.

За чаем Надир мне рассказал, что в него была влюблена ужасная женщина (Румия), она же прекрасная садовница, при этом имени я невольно вздрогнул. В середине рассказа к нам вошел Куреб.

Лицо его было бледно, и он весь дрожал.

– Господин, – проговорил он, обращаясь к Надиру. – Я потерял амулет.

– Амулетом является медная пластинка, – объяснил мне Надир. – Он носится на шее и служит знаком профессии. Каждый правоверный перед молитвой под страхом смерти должен показывать амулет. Если же его не будет, этого человека изрубят на куски.

– Ступай и ищи у портного. Ключ у молодой девушки.

На другой день вечером Надир сказал мне:

– Все готово, идем.

Мы отправились к портному.

Подойдя к подвалу, Надир отворил дверь и с ужасом бросился назад.

– Измена! Измена! – вскричал он. Сокровища раджи Османи исчезли.

– Я уверен в Куребе, он нам не изменил, но, чтобы узнать, где сокровища, нам надо найти Куреба.

Мы вошли в квартиру портного и увидели следующую картину: на полу лежал спящий Куреб, перед ним стоял стакан с напитком, который приготовил Надир для портного, чтобы узнать секрет замка.

Тут мы поняли все.

Куреб, измученный жаждой во время поисков, выпил напиток и подвергся влиянию его действия. Тогда солдаты Типо-Руно, усердно следившие за домом портного, явились туда, и Куреб выдал им тайну.

– Если Типо-Руно не уехал из Индии, – сказал мне Надир, – то дело наше не проиграно, он нам возвратит все богатство раджи Османи. Теперь жизнь твоя, – прибавил он, – находится в опасности, и потому мне нельзя покидать тебя. Сейчас ты ступай ко мне и жди меня, а я пойду разыскивать Типо-Руно.

Он дал мне половину соверена, который я должен был показать у входа.

Я гостил у Надира два дня, о нем не было ни слуху ни Духу.

Я начал уже тревожиться, как вдруг в спальне отворилась дверь, и в ней показался Надир.

– Я нашел сокровища и ребенка, но придется завоевывать и то и другое. Теперь пойдем, – прибавил он.

И мы отправились через потайной выход.

– Я пришел сюда скрытно от прислуги, – сказал Надир, – потому что не успел преобразиться в сэра Артура Гольдери.

Когда мы вышли, между нами началось совещание.

– Типо уезжает завтра, – сказал Надир, – на военном корабле, в трюме которого устроено двойное дно.

После нескольких минут совещания мы отправились к тому шультри, в котором Надир обыкновенно переодевался, и там я переоделся в малайского матроса.

Малайцы слывут превосходными знатоками морского дела.

Преобразившись в малайского матроса, я спустился в общий зал, но, к моему удивлению, я не нашел там Надира, как вдруг какой-то малаец подошел ко мне и спросил: «Не узнаешь меня?» Это был Надир.

– Тебя удивляет, к чему мы переоделись малайскими матросами, – сейчас узнаешь. Экипаж брига, на котором собирается плыть Типо, находится не в полном составе. Капитан корабля, старый, англичанин, не пренебрегает и малайцами, ибо они берут меньшую плату и лучше знают своё дело, чем индийцы. Все матросы, которые здесь находятся, преданы мне душой и телом.

Не успел я еще обо всем расспросить Надира, как в шультри вошел капитан английского брига – Джон Гэппер.

Увидев матросов-малайцев, он стал нанимать нас, но только не всех, – я и Надир были наняты и еще двое.

Надиру, видимо, это не понравилось, ибо четыре человека против двенадцати мало, но мы все-таки согласились. Вечером мы были уже на судне.

Джон Гэппер, капитан нашего корабля, который носил название «Вест-Индия», отплыл в шесть часов вечера. После нескольких часов мне удалось увидеть Надира. Он сообщил мне, что за нами плывет джонка, в которой сидят десять переодетых в китайцев его товарищей и которые по первому сигналу бросятся на корабль.

Типо-Руно превратился опять в майора, сэра Эдуарда Линтона, и начал разговаривать с капитаном на английском языке, будучи уверен, что никто не понимает его. Из разговора мы узнали, что капитан знает, что вместо риса он везет сокровища.

На другой день вечером нас настигла буря. Джонка была уже видна с корабля. Во время бури мы потеряли трех матросов, один из погибших был малаец.

В продолжение ночи джонка успела нас обогнать и шла против нас, к великому огорчению нашего капитана. С джонки спустили четыре лодки, в каждой из них было по восемь человек. Одна из них пошла вправо, другая влево, третья прямо на нас, а четвертая осталась на месте.

– Их не так много, как я думал, – сказал капитан.—

Посмотрим.

Капитан раздал экипажу оружие, зарядил пушки и стал ждать приближения лодок.

– Я думаю потопить вот эту, – проговорил капитан и навел пушку на лодку, которая шла прямо на нас, но картечь не попала в цель.

Раздались еще выстрелы, которые ранили нескольких мнимых китайцев, но через несколько минут остальные китайцы были уже на корабле, и началась кровопролитная схватка.

– Все потеряно, – вскрикнул вдруг Надир, который не принимал в битве участия.

Оказалось, что к нам приближался паровой фрегат, с которого уже раздавались выстрелы.

Типо-Руно сидел в каюте, решив дешево не расставаться с жизнью.

Битва была так ожесточенна, что никто, исключая Надира, не заметил приближения фрегата.

Только на джонке заметили его и старались скрыться.

– Спасены! – вскричал вдруг Джон Гэппер, у которого струилась кровь по лицу и телу.

Вдруг, среди общего хаоса, раздался приказ на каком-то мистическом языке, по которому все индийцы бросились в воду и вплавь достигли своих пирог.

Около двенадцати человек индийцев лежали на полу ранеными, вперемешку с англичанами.

Когда фрегат подошел к нам, лодки были уже далеко.

Из двадцати матросов английского брига осталось в живых только десять, в том числе Надир и я. Капитан судна был тяжело ранен, и место его занял подшкипер. Подшкипер был моего роста, он ходил всегда в дождевике и голову накрывал капюшоном.

Из наших на корабле остались: я, Надир и индиец Синги.

Ночью, когда все спали, я отправился с Синги в каюту подшкипера и, ухватив его за горло, запретил ему кричать.

Затем я, вымыв лицо и переодевшись в его костюм, хотел отправиться на палубу, оставив Синги караулить подшкипера, но я боялся, что подшкипер будет кричать, и Синги убьет его. Я дал клятву не проливать чужой крови. Я сначала хотел его уговорить, но он не соглашался. Тогда я бросил его в воду, будучи уверен, что корабль догнать он не сможет, а берега достигнет наверняка, затем я спустил Синги в вощу. Он должен был предупредить индийцев, что корабль сядет на мель и разобьется и чтобы они прибыли к нам на помощь.

Что же касается человека, упавшего в море, то все думали, что это я.

Я же принял команду кораблем и поставил Надира на руле, прежний же рулевой отправился спокойно спать. Мы с Надиром были полными хозяевами на корабле.

Через два часа мы увидели огонь, который был условным сигналом Синги.

Мы направились к огню. Теперь беспокоила меня только мысль о ребенке, который спал в каюте вместе с Типо-Руно.

Нам до мели оставалось только несколько часов. В это время вышел Типо-Руно и, подойдя ко мне, стал закуривать сигару.

Свет от огня упал мне на лицо, и он вскрикнул.

Он узнал меня.

Волны заглушили крик Типо-Руно, я же, схватив его за горло, проговорил:

– Если будешь кричать, я убью тебя на месте. В это время подошел ко мне Надир.

– Возьми ребенка и бросайся в море, корабль сейчас погибнет, – сказал я ему.

Через две минуты я услышал шум воды – это Надир исполнил мое приказание. «Теперь мне ничто не помешает убить Типо-Руно», – подумал я. Но только я хотел нанести удар, как две сильные руки остановили меня. То был Джон Гэппер.

Он сразу понял опасность и закричал:

– Измена! Измена! – И, подбежав к рулю, повернул его на другое направление.

На крик капитана прибежали два матроса и кинулись на меня, я ранил одного из них и хотел броситься в море, но матрос загородил мне дорогу. Тогда я побежал в каюту капитана и заперся там. Раненый матрос, Типо-Руно и еще несколько человек бросились за мной.

– Ломайте двери. Смерть изменнику! – кричал Типо. В каюте я нашел бочонок с порохом и револьвер.

– Если вы сломаете дверь, я взорву корабль! – ответил я».

На этом месте кончалась рукопись Рокамболя. Мармузэ читал рукопись часов шесть или восемь, а затем задал себе вопросы:

– Как Рокамболь бежал с корабля? Нашел ли он Надира и сына раджи? Зачем Рокамболю прекрасная садовница?

Все это для Мармузэ осталось тайной.

– Верно, вам господин лично сообщит продолжение, – сказал Милон Мармузэ. – Где его найти, это мы узнаем завтра, – прибавил он.

– Ну так пойдем, подышим свежим воздухом, – проговорил Мармузэ. – Стены этого подземелья давят меня.

– Идемте, – сказал Милон. И они вышли.

Неделю спустя Мармузэ и Милон были уже в Лондоне.

Мармузэ был одет джентльменом, Милон выдавал себя за его камердинера, они остановились в гостинице, в которой им велел остановиться Рокамболь.

Но Рокамболь не приходил.

Вечером Мармузг оделся и отправился в театр, в надежде найти там его.

В театре давали оперу «Фенелла».

Театр был полон, но Рокамболя не было. В одной из лож Мармузэ увидел прекрасную садовницу с каким-то человеком, который был, как он узнал, майором Линтоном.

При выходе из театра Мармузэ встретил Рокамболя, который велел ему идти в public house и ждать там прихода ирландки, которая должна привести его к Румии, а он должен слушаться ее приказаний.

– Но как же вам удалось спастись с корабля, господин? – спросил Мармузэ Рокамболя.

– Очень просто. В каюте был люк, я разделся и пустился вплавь, ко мне явилась на помощь пирога и спасла меня. Но, однако, мне некогда, я ухожу.

Спустя два часа Мармузэ был уже у Румии.

– Вы знаете, – начала Румия, – что сокровище находится у майора, но где оно – неизвестно, несмотря на всю любовь, которую он испытывает ко мне, я не могла выпытать. Он сильно ревнив, и потому нужно, чтобы он ревновал меня. Вы должны будете сыграть эту роль.

– Я готов, – ответил Мармузэ.

Майор Линтон не приехал прямо в Лондон, а остановился в Париже, где познакомился с прекрасной садовницей и влюбился в нее. Затем приехал в Лондон, где Румию принимали за его жену.

Когда майор проснулся, Румии, по обыкновению, не было около него.

Он пошел в другую комнату, но с ужасом отскочил назад. Перед ним на полу лежала Румия, раненная в плечо.

– А, у вас был мужчина, который из ревности хотел убить вас!

– Да, но выслушайте меня. Я не считаю себя честной женщиной – я просто куртизанка, которая не может жить в простом доме. Человек, который был сегодня ночью, содержал меня, когда я жила в Париже, – у меня были рысаки, бриллианты, и я проживала ежегодно более четырехсот тысяч франков. Я, воображая, что вы обладаете баснословным богатством, решилась идти к вам, а между тем…

– А между тем? – сказал Типо со злобой.

– А между тем сегодня ночью у меня был Гастон (имя моего прежнего содержателя) и сказал мне, что ни у одного банкира нет и миллиона на ваше имя и что у вас нет ни клочка земли ни во Франции, ни в Англии. «Если бы майор действительно был богаче меня, я бы отступился, но майор, – продолжал он, – не больше как обманщик и искатель приключений. Он, пожалуй, привез с собой немного денег, которых хватит вам месяца на два-три, а затем он вас бросит».

Румия попала в чувствительную струну майора, и он сказал ей:

– Я теперь уйду. Вечером я приеду за вами в лодке и тогда покажу вам свое богатство, а пока, чтобы вы не ушли, я поставлю у дверей моего верного Нептуна.

И он вышел.

Румия же, сев к письменному столу, написала следующую записку:

«Наблюдайте. Сегодня вечером Типо повезет меня на лодке и покажет мне сокровища».

Она привязала к голубю записку и выпустила его.

Через час голубь возвратился с другой запиской, на которой было написано только: «Наблюдают».

Вечером возвратился Типо-Руно и, завязав глаза Румии, повез ее в сопровождении двух матросов в открытое море.

Они приплыли на корабль «Вест-Индия», где майор показал ей свое богатство.

Затем он повел ее в другую роскошно убранную комнату.

– Вот, мой друг, ваше новое жилище. Мы уезжаем отсюда.

– Когда и куда?

– Завтра, а куда – это я вам еще не скажу.

– Послушайте, велите привезти мне хоть моего голубя для увеселения.

– Можно.

Он велел Джону Гэпперу съездить за голубем. Между тем они поужинали, Типо изрядно напился и уснул, а Румия написала следующую записку:

«Я нахожусь на корабле, названия его не знаю, капитана зовут Джон Гэппер. Завтра вечером уезжаем. До свидания.

Румия».

Она послала записку с голубем. Через некоторое время прилетел голубь с запиской из двух слов: «Все готово».

* * *

Оставим на некоторое время корабль «Вест-Индия» и вернемся к Рокамболю.

Он, узнав, что сокровища находятся на корабле и что Типо скоро уезжает, приехал и остановился недалеко от корабля, на тяжелой угольной барке.

Оставив Мармузэ на барке, он приплыл к берегу, но так как он плыл в платье и платье его было мокро, то он и отправился к своему кабатчику, содержателю «Короля Георга», где и переоделся в матроса.

В общем зале сидел какой-то кормчий, лицо которого было Рокамболю знакомо.

– Здравствуйте, приятель, – сказал Рокамболь.

– Ты опоздал, любезный, – сказал тот, – экипаж, который мне поручил Джон Гэппер, уже в полном составе.

При имени Гэппера Рокамболь вздрогнул. Затем, оправившись, спросил:

– № 117 помнишь?

Кормчий побледнел в свою очередь.

– О, – проговорил Жозеф Швец (так звали прежнего каторжника Тулонского острога), – умоляю вас, не выдавайте меня.

– Я тебя не выдам, если ты будешь мне повиноваться.

– Но я сделался честным и не хочу больше работать.

– И я не хочу, – проговорил Рокамболь, – но я желаю дать тебе возможность искупить свое прошлое.

– В таком случае я буду вам слепо повиноваться.

Что произошло потом между двумя бывшими каторжниками – неизвестно.

Только утром уже Рокамболь вышел из кабака, прошептав:

– Теперь, сэр Линтон, ты уже у меня в руках.

Майор Линтон только что проснулся. Румия спала на диване. В это время вошел капитан Джон Гэппер.

– Мне нужно кое-что сообщить вам, – сказал он.

– Что же?

– Вы помните человека, который хотел взорвать корабль?

– Помню. Что же, он ведь утонул?

– К несчастью, нет. Он живет здесь, в Лондоне, настоящим джентльменом и не знает, что я представил в военный суд протокол о том, что он хотел взорвать корабль, а за это по военному суду его приговорят к смертной казни.

Майор вздохнул свободней.

– Спасибо, брат, что успокоил меня.

– Я набрал, майор, новых матросов, так как мне кажется, что старые отгадали, что мы везем деньги.

Румия открыла глаза и с таким изумленьем начала осматривать каюту, что капитан и майор поклялись бы всеми святыми, что она спала.

Мармузэ, как читатель уже знает, остался на барке, под утро он увидел человека на берегу, делавшего ему знаки. Мармузэ подплыл. Человек этот был Рокамболь, но походил, как две капли воды, на Джона Гэппера.

– Пойдем, – сказал Рокамболь Мармузэ, – мне некогда объяснять тебе, в чем дело, скажу только, что сегодня ночью я приму команду «Вест-Индии», а ты будешь у меня секретарем.

Они направились к Канькражу, в кабак «Короля Георга».

Спустя четверть часа они уже сидели в зале с Жозефом Швецем.

– Уверен ли ты, что Джон Гэппер придет? – спросил Рокамболь у Швеца.

– Он придет ровно к десяти часам.

– Ну, значит, к делу. Я подожду там, – сказал Рокамболь, указывая на соседнюю комнату, и вышел.

В зале остались Жозеф и Мармузэ.

Через несколько минут в зал вошел Джон Гэппер, но лишь только он успел сесть, как над головой его пролетела веревка, и он упал на пол.

– Милейший Джон Гэппер, – сказал Рокамболь, – нам нужно или ваше повиновение, или ваша жизнь.

По знаку Рокамболя Джону Гэпперу скрутили ноги и привязали одну руку, затем подняли его.

– Пишите то, что я вам продиктую, – сказал Рокамболь.

Джон Гэппер был человек осторожный, и потому он, зная Рокамболя, не сопротивлялся и не кричал. Рокамболь начал диктовать:

«Его превосходительству майору Линтону.

Присылаю вам команду из девяти человек, командовать доверяю шкиперу. Я отвечаю за них, как за самого себя.

В полночь я буду на корабле к вашим услугам. До тех пор буду на берегу, мне нужно кое-какие дела устроить, которые не требуют отлагательства.

Джон Гэппер».

– Слышишь, – сказал Рокамболь, обращаясь к кабатчику Канькражу, – десять дней ты должен держать этого человека здесь, а потом можешь его отпустить.

– Слушаюсь, все будет в точности исполнено. Затем Рокамболь, Жозеф Швец и Мармузэ сошли вниз, где уже собирались матросы.

Жозеф поочередно представлял их мнимому капитану.

– Когда ты придешь на корабль, – сказал Рокамболь Мармузэ, – скажи Румии, чтобы она усыпила Типо.

– Хорошо.

Жозеф, Мармузэ и все матросы пошли на корабль, Рокамболь же, переодевшись джентльменом, отправился на телеграфную станцию и дал следующую телеграмму:

«Госпоже Ванде Кралевой, в гостиницу „Бельгия“. Фолькстон.

Все кончено. Приезжайте с ребенком во Францию ночным поездом.

Аватар».

Когда Рокамболь вернулся домой, на дворе его встретила ирландка.

– Я вас сегодня ищу целый день и едва нашла, – сказала она. – Вот записка, которую принес голубь.

Записка была следующего содержания:

«Джон Гэппер знает, что вы в Лондоне. Он донес на вас в Адмиралтейство. Не возвращайтесь в отель».

– Ого, черт возьми, надо торопиться, – и Рокамболь накинул на себя пальто, хотел выйти, но в это время за дверью послышалось:

– Именем закона, отоприте.

– Я напишу записку, – сказал Рокамболь ирландке, – которую ты привяжешь к голубю и выпустишь завтра на рассвете.

Затем он отворил дверь.

– Майор Аватар? – спросил один из полицейских.

– Я.

– Нам приказано арестовать вас.

– Господа, – сказал Рокамболь вежливо, – тут, очевидно, какая-нибудь ошибка, но так как вы тут ни при чем, я готов следовать за вами, но позвольте мне написать записку моему товарищу, который меня, вероятно, выручит.

Он написал записку, отдал ее ирландке и затем отправился с полицейскими агентами.

В шесть часов вечера корабль был готов отплыть.

Мармузэ успел передать прекрасной садовнице, что ему велел господин.

Типо-Руно, прочтя записку Джона Гэппера, ничуть не смутился, ибо он думал, что тот остался на берегу для поисков Рокамболя.

Прошло означенное время, а Рокамболь на корабле не появлялся.

Вдруг прилетел голубь и принес записку следующего содержания:

«Меня арестовали, не беспокойтесь, я уйду из тюрьмы. Заприте в трюме Типо и плывите в Гавр. Я буду там.

Рокамболь».

– Как быть? – спросила прекрасная садовница у Мармузэ.

– Повиноваться, – ответил торжественно Мармузэ, – едем. Он нас догонит.

И «Вест-Индия» вышла в открытое море.

Книга XX. Любовные похождения Лимузена

На дровяном дворе близ улицы Шуазель, возле разожженного костра, сидели два человека.

Один из них – старый инвалид, а другой – каменщик, укутанный в лохмотья старого одеяла.

– Эй, Лимузен, – сказал инвалид, – ты, вероятно, проживаешь свой заработок, потому что, вижу, у тебя даже нет своего угла.

– Нет, старина, ты ошибаешься: деньги у меня всегда есть, а вина я почти не пью.

– Так что же тебя заставляет проводить ночь на морозе? Может быть, ты влюблен?

При этом вопросе Лимузен растерялся.

– Вы откуда знаете? – спросил он. Инвалид улыбнулся.

– Ах, если так, то отчего же ты никогда не посоветуешься со мной. Ведь я еще могу дать тебе дельный совет.

– Нет, старина, помочь трудно: женщина эта не нашего полета.

– Расскажи. Посмотрим.

– Вон, видишь ли, старина, там наверху… Она там всякий день, я взбираюсь высоко на дрова, чтобы полюбоваться ею. Как мне кажется, она чья-то пленница, потому что всякий день приезжают какие-то два господина, и с ними она всегда едет кататься. Одна же – ни шагу.

– А видела ли она тебя когда-нибудь? – полюбопытствовал инвалид.

– Как же, она даже мне раз улыбнулась.

– Тебе?

– Да. Но я не настолько дурак, чтобы воображать, что такой прелестный ангел улыбнулся даром бедному каменщику.

– И потому ты полагаешь, что ты ей нужен? – спросил с насмешкой инвалид.

– Да. Вот слушайте, третьего дня, когда я работал, окно ее вдруг отворилось, в нем показалась ее головка, и она как будто искала кого-то глазами, наконец, взор ее остановился на мне, и она улыбнулась. О! Я не могу передать тебе, что я в эту минуту чувствовал. Она опустила из окна записку и знаком дала мне понять, что записка предназначалась мне.

Затем окно затворилось, и она исчезла.

Записка упала далеко от меня, а так как я не хотел, чтобы товарищи мои это заметили, то я решил ждать до перерыва, так как до него оставалось только четверть часа. Вдруг на дворе показался пожилой господин и самым хладнокровным образом подошел к доскам и взял записку. Итак, я не знал, что было в ней, а она не знает, получил ли я ее, потому что всякий день она открывает окно и как-то вопросительно смотрит на меня.

– Эх, Лимузен, Лимузен, вот что значит – не солдат. Я бы на твоем месте перерезал всех и пошел бы прямо к ней.

– Нет, брат, так нельзя, у меня уже есть свой план.

– Ну-ка, послушаем.

– Только нужно ждать еще, по крайней мере, две недели. Вот, видишь ли, когда мы уложим второй этаж постройки, я положу доску и пойду прямо к ней. Добравшись до ее окна, я постучусь тихонько, и если мне отворят, я скажу: «Доверьтесь мне». Я надеюсь, что вы меня не выдадите? – прибавил он.

– Я старый солдат, – ответил инвалид, – и не только не выдам тебя, но даже готов помочь.

Солдат подал руку каменщику.

Вдруг каменщик побледнел и, указав рукой, проговорил:

– Смотрите, смотрите, вот она.

Солдат, посмотрев по направлению, указываемому Лимузеном, вскрикнул он удивления:

– Как она прекрасна!

Мисс Элен, – так звали нашу красавицу, – заметив каменщика, улыбнулась ему, как будто предвидя в нем своего избавителя.

Мисс Элен была дочерью лорда Пальмюра, некогда заклятый враг Рокамболя, а теперь обожающая его любовница.

Читатели, вероятно, помнят, что, когда мисс Элен погубила Рокамболя, он сказал ей:

– Вы погубили меня, мисс Элен, но вы же меня и спасете.

В то время как преподобный отец приказывал увести пленника, Рокамболь обратился к мисс Элен по-французски:

– Мы разлучаемся, мисс Элен, но, надеюсь, ненадолго. Я освобожусь, когда захочу. Обо мне вы не беспокойтесь, а подумайте лучше о той цели, против которой вы шли прежде и которой вы теперь преданы всей душой и телом. Уезжайте из Лондона и ступайте в Париж, отыщите там человека по имени Милон и женщину Ванду и скажите им: «Пойдемте за мной, господин нуждается в вас». Этого будет довольно.

Выйдя из подземелья, мисс Элен тотчас же возвратилась в свой отель. Отца не было дома. Она, не дождавшись его, собрала свои драгоценности, взяла деньги и уехала в сопровождении верной горничной Кэт и преданного ей лакея.

Она приехала в Париж в полночь. Рокамболь велел ей отыскать Милона и Ванду. Но как же их отыскать, когда она их вовсе не знала?

Она решилась напечатать в газете объявление следующего рода:

«Г-на Милона и г-жу Ванду, друзей г-на Р., просят немедленно явиться в улицу Луи-Легран, д. №… по очень важному делу».

Но только хотела она идти, как в передней послышался незнакомый голос.

Несколько секунд спустя горничная подала ей визитную карточку: «Сэр Джеймс Уд, эск., Оксфорд-стрит».

Она хотела не принимать, но сэр Джеймс Уд сам ворвался в будуар.

– Сударыня, – сказал сэр Джеймс Уд, – я принадлежу к полиции метрополии.

Мисс Элен вздрогнула.

– Я вижу, – прибавил он, – что вы догадываетесь, в чем дело. Я послан вашим отцом и его другом, преподобным отцом Петерсоном.

Мисс Элен вскрикнула.

– Я уже сказал вам, мисс Элен, кто я. Следовательно, вы видите, что я ни больше ни меньше как исполняю свой долг. Мне дали распоряжение касательно вас следующего рода: или заключить вас в дом умалишенных, или разрешить вести вам свободную жизнь, но под моим надзором до тех пор, пока отец ваш не приедет сюда.

Итак, мисс Элен сделалась пленницей.

Сэр Джеймс Уд отпустил ее лакея и поставил двух своих.

Оба полицейских не отходили от нее. Тем не менее она все же надеялась на спасение.

Она заметила, как бедный каменщик любовался ею, и тотчас же решила воспользоваться им как слепым орудием.

Вот содержание письма, которое она бросила, но оно не достигло цели: «Я хочу вас просить об одной важной услуге, за которую я вас щедро вознагражу, если вы согласитесь, то снимите дважды фуражку – это будет знак».

Но, к несчастью, сэр Джеймс Уд заметил это и поднял записку.

Возвращаясь, он сказал ей:

– Сударыня, я буду вынужден отправить вас в дом умалишенных, если вы возобновите подобного рода шалости.

С тех пор ей было запрещено подходить днем, когда были работники, к окну без сторожа.

Работники приходили в шесть утра, а уходили в семь часов вечера.

Тогда на дворе и поселился инвалид, но сэр Джеймс не опасался его.

И когда мисс Элен увидела инвалида с каменщиком, она написала такую же записку, как и две недели назад, и бросила ее ночью. Лимузен прочитал и дважды снял фуражку.

Мисс Элен тотчас же скрылась. Теперь она знала, что Лимузен оставался ночью во дворе.

На следующий день она, по обыкновению, поехала кататься в Булонский лес и вообще проводила день, как обычно. Вечером она написала Лимузену записку, с тем чтобы ее опустить ночью. Вот ее содержание:

«Можете ли вы пробраться ко мне с помощью веревочной лестницы или водосточной трубы? Я пленница и в Париже, кроме вас, никого не знаю.

Я опущу сегодня вечером шнурок, и вы привяжете к нему ваш ответ».

Ночью она опустила эту записку. Лимузен поднял ее и, возвратившись к костру, прочитал:

– Гм… пленница. Но чья же? Неужели ревнивого мужа?

Карандаш всегда был у Лимузена, и он на маленькой дощечке написал:

«Лестницы нет, но, если можете подождать дней шесть, я проникну к вам».

Несколько минут спустя мисс Элен опустила ту же дощечку. На ней было только два слова: «Я подожду».

На другой день во время завтрака мисс Элен спросила сэра Джеймса:

– Как вы думаете, когда мой отец приедет?

– Через тринадцать дней. Я получил сегодня от него письмо.

Работа на стройке шла быстро. Возводили уже второй этаж.

Однажды ночью мисс Элен показалась опять в окне. Лимузен написал на дощечке: «Завтра в полночь я буду у вас».

Следующий день она провела так же, как и предыдущие.

Когда сэр Джеймс уснул, она подошла к окну и увидела, как Лимузен клал доску на ее окно.

Несколько минут спустя он уже был у нее в комнате.

– Сударыня, – проговорил Лимузен, – я не имею счастья вас знать, но по одному вашему слову готов броситься в воду.

– Бросаться в воду не требуется, – шепотом проговорила она, – окажите мне важную услугу. Нам некогда терять время. Я вам расскажу в двух словах мое положение: я дочь английского лорда и скрываюсь от отца, чтобы выполнить священную обязанность. Я приехала в Париж, чтобы отыскать человека по имени Милон и женщину Ванду.

– Милон, – повторил Лимузен, – да ведь наш подрядчик – Милон. Каков он из себя?

– Не знаю ничего, кроме имени. Вы спросите его, знает ли он господина Рокамболя.

– Этого пока достаточно, – сказал Лимузен, – сегодня же спрошу его, знает ли он госпожу Ванду и господина Рокамболя, а на следующую ночь передам вам ответ.

– Завтра, если вы узнаете, что Милон, о котором вы говорите, тот самый, кто мне нужен, то найдите мне квартирку, но подальше. И – прощай все мои сторожа!

Мисс Элен, дочь английского лорда, протянула руку бедному каменщику, который благоговейно поцеловал ее и отправился снова на стройку.

– Ну? – спросил инвалид. Лимузен рассказал ему весь разговор.

– Слушай, – сказал инвалид, – мое мнение: надо сперва отыскать квартиру и купить крестьянское платье и увезти мисс Элен отсюда, а потом уже спросить подрядчика про Рокамболя – это все-таки безопаснее.

Прошел день. Ночью Лимузен положил толстую доску, чтобы пройти к мисс Элен и взять ее оттуда, но, когда он был на середине, окно мисс Элен отворилось, и в нем показался мужчина. Он столкнул конец доски, опиравшейся на окно англичанки.

Инвалид услышал раздирающий душу крик – и Лимузен упал в бездну!

В последние два года эта сторона Елисейских полей совершенно переменила свою наружность. Она стала пустынна и почти необитаема.

В ту самую ночь, когда Лимузен упал в бездну, на углу улицы Морни и Елисейских полей остановился купе. На козлах сидел молодой кучер. Из купе вышел молодой человек, закутанный в дождевой плащ. Закурив сигару, он отправил кучера домой.

Когда кучер скрылся, он направился по направлению к Тракадеро. До слуха его долетел шум голосов двух людей. Разговаривающие были в нескольких шагах.

Один из них говорил:

– Если англичанин не вернется, вам нечего беспокоиться, хозяин.

– Да.

– Вы опять идете туда? Я могу удалиться?

– Да, прощай.

– Прощайте, хозяин.

Один из говоривших повернулся и удалился, а другой продолжал свой путь.

Тут молодой человек вышел из своего убежища и сделал шаг навстречу.

– Здравствуй, Милон, – проговорил молодой человек, – видишь, как я аккуратен.

– Здравствуй, Мармузэ, – ответил старый служитель Рокамболя. – Не подождать ли нам наших?

– Придут, вероятно, все, исключая Ванду, потому что я ее отправил в Англию. Быть может, нам удастся отыскать его, – прибавил он.

– Дай Бог.

– Слушай, Милон, ты говорил сейчас о каком-то англичанине?

– Да.

– Кто он такой?

– Сейчас вам расскажу.

Они дошли до изгороди. Милон вынул две доски и, очистив отверстие, пролез.

Мармузэ последовал за ним.

– Ну, так кто этот англичанин?

– А вот, видите ли, – начал Милон, – в субботу ко мне явился какой-то оборванный англичанин. Он рассказал мне, что его обокрали в Париже, и что, между прочим, он потерял переводный билет, выданный ему в Лондоне на имя Милона от Серого человека. Мне кажется, что Серый человек и наш господин – одно и то же лицо.

– Почему? – спросил Мармузэ.

– А вот слушайте: англичанин уверен, – продолжал Милон, – что письмо было подписано другим именем. Ко мне он пришел уже не к первому. Дело было в субботу, а так как в этот день нужно было делать расчет рабочим и мне было некогда, я и отправил этого человека, велев ему зайти в другой раз, но, к несчастью, до сих пор его не было.

– Может быть, мы его отыщем, – проговорил Милон. Разговаривая таким образом, они вошли в какой-то двор, который был завален грудами камней.

Милон привел Мармузэ к колодцу и начал спускаться туда. Мармузэ следовал за ним.

Пройдя около тридцати ступеней, они очутились в коридоре со сводами. Вдали виднелся огонь.

– Ого! Кто-то нас опередил, – сказал Мармузэ. Подойдя к двери, они постучали три раза. На этот сигнал дверь отворилась, и в ней показался высокий бодрый старик.

Это был Жан-палач, знакомый уже нам каторжник из Тулонского острога.

На место свидания, назначенного в погребе, он явился первый. Так как от Рокамболя уже год с лишним не было никаких известий, то приверженцы его сходились ежемесячно под председательством Милона и Мармузэ в надежде узнать друг у друга про господина.

С этой целью одни из них путешествовали, а другие рыскали по Парижу.

Теперь все товарищи Рокамболя уже не были бедняками. Жан-палач держал мясную лавку. Милон сделался подрядчиком. Смерть Храбрых сделался столяром. Тетка Курносая открыла виноторговлю.

Одним словом, все, благодаря своему господину Рокамболю, были обеспечены материально и вели честную жизнь.

Итак, Жан-палач явился на свидание первым, затем Милон и Мармузэ, а затем уже понемногу остальные.

Когда они начали расспрашивать друг друга, дверь вдруг распахнулась, и в нее вошла Ванда еще в дорожном костюме.

– Я только что приехала из Лондона и привезла кое-какие известия про господина.

Через несколько секунд она была окружена сотоварищами Рокамболя, и всякий задавал ей разные вопросы насчет господина.

Наконец, она сказала:

– Подождите, я сейчас все расскажу.

Все обступили ее, и в погребе сделалось тихо.

– Господина я не видела, – сказала она, – но я узнала все, что хотела: у него теперь новые враги – притеснители Ирландии и католической веры, но куда он делся – не знаю, там его звали Серым человеком.

– Серым человеком! – повторил Милон.

– Да.

– О! – прошептал Милон в отчаянии. – Этот бедный англичанин был послан ко мне, а я чуть не выгнал его вон.

Ванда продолжала:

– Рокамболь, – сказала она, – оставшийся в плену, был на другой день освобожден на поруки; затем он пропал, и английская полиция не могла разыскать его. Три недели тому назад он отправил во Францию мальчика в обществе какого-то Шокинга, который знает, вероятно, все тайны.

– Это, похоже, тот самый англичанин, который был у меня, – сказал Милон.

– Проводив этого человека с ребенком, Рокамболь однажды вечером отправился куда-то в лодке, и с тех пор след его простыл.

Когда Ванда рассказывала, все присутствующие услышали приближение чьих-то шагов к подземелью.

Взгляды всех присутствующих устремились к входной двери.

Наступило минутное молчание.

Наконец дверь открылась, и в нее вошел человек.

Но это был не Рокамболь.

Это был десятник, которого звали Полирдом.

– Какой-то каменщик, – сказал он, – упал с лесов… какими судьбами не знаю, но он сильно расшибся, так что его с трудом могли перенести в улицу Пор-Мелон, где я его видел. Он послал меня к вам и сказал, что если вы тот самый человек, который знает Рокамболя, то он вам должен сообщить важную тайну перед смертью.

Милон и Мармузэ побежали к умирающему Лимузену; остальные же остались ждать их прихода.

Лимузен находился в участке, где ему и была оказана тотчас же медицинская помощь.

Он сломал себе при падении плечевую кость и три ребра.

Доктор не ручался за его жизнь.

Когда пришел Милон, лицо больного просияло.

Инвалид, по поручению Лимузена, рассказал Ми-лону все.

Но так как Милон не понимал, к чему он нужен англичанке, то он и отправился с инвалидом посмотреть, где она живет.

Придя на двор, они рассмотрели его внимательно, затем Милон пошел сообщить своим товарищам, что нового ничего нет, но чтобы они были наготове, может быть, нужны будут.

Мармузэ же, переодевшись в костюм инвалида и перевязав себе руку, пошел сторожить дом, а старого инвалида оставил у себя дома.

– Посмотрим, – сказал он сам себе, выходя из дому уже переодетым, – кто сильнее: мы или английская полиция.

Мармузэ вместо того, чтобы разводить костер и сидеть внизу на дворе, забрался на постройку против окна и лег там.

– Вероятно, тот, кто сбросил каменщика, – думал он себе, – придет сюда, и мне удастся видеть его.

Действительно, наутро, около четырех часов, отворилось окно, и в нем показались две фигуры.

– Никого нет, – прошептал один из них.

– Падение, вероятно, приписали случаю, – сказал другой.

– Все равно дом этот нужно оставить.

– Да, теперь нам делать здесь нечего, тем более что птичка в клетке.

– Значит, это полицейские, – подумал Мармузэ, – им, вероятно, поручено охранять девицу.

Под самое утро Мармузэ отправился на улицу и начал следить за подъездом.

Утром привратник вышел из подъезда, махнул раза два щеткой и отправился в кабачок.

Тогда Мармузэ пошел вслед за ним.

Войдя, он выпил вина и начал мало-помалу разговаривать с привратником.

От него он узнал, что мисс Элен и оба англичанина исчезли.

– Но куда? – задавал себе вопрос Мармузэ.

Какими судьбами разрушился план бегства мисс Элен?

Для разъяснения этого нам нужно вернуться немного назад.

Сэр Джеймс Уд был искусный мастер своего дела, и как мисс Элен ни скрывала свои надежды, но он все-таки заметил это: ее спокойствие в последние два дня возбудило сильные подозрения полицейского, и на другой день, когда они поехали кататься, он обманным образом завез ее в дом умалишенных.

Во дворе он вышел и почти насильно взял мисс Элен под руку.

– Сударыня, – сказал он ей, – я хотел вас поместить в обыкновенный дом умалишенных, но так как вы женщина энергичная и сумеете оттуда убежать, а доктора не возьмут на себя подобного рода ответственность, то я и решил вас привезти сюда.

– То есть вы хотите сказать, – проговорила мисс Элен со злобой, – что вы не могли найти соучастника в ваших низких поступках.

– Не выражайтесь так, мисс Элен. Я вас скоро избавлю от своего присутствия…

Затем они направились к директору.

– Послушайте, – спросила мисс Элен последнего. – Неужели меня будут держать здесь как сумасшедшую?

– Вероятно, – ответил директор, – так как вы видите, что вы в доме умалишенных.

Он сказал это так флегматично, что мисс Элен сразу поняла, что от этого человека помощи ожидать невозможно.

Ей отвели номер, а сэр Джеймс Уд отправился обратно.

Мармузэ, выйдя из кабачка, направился к себе домой; разбудив спящего инвалида, отдал ему гардероб и послал через него к Милону следующую записку:

«Ты мне нужен, приходи сейчас же».

Инвалид тотчас же направился с письмом к Милону. Через час Милон уже входил в комнату к Мармузэ.

– Слушай, – сказал Мармузэ, – англичанка и два полицейских агента исчезли; нам непременно нужно отыскать мисс Элен, а для того, чтобы отыскать ее, нужно следить за агентами.

– Но где же их найти? – спросил Милон.

– А вот слушай, сначала скажи мне, есть ли у тебя деньги в кассе?

– Сто тысяч франков.

– Ну так завтра я украду у тебя эти деньги, ты заявишь о том в полицейскую префектуру, а так как у тебя касса английского фасона и ни один из французских слесарей не знает ее замка, то англичан, вероятно, и попросят повести следствие; итак, ты теперь можешь идти домой, а завтра я у тебя украду деньги.

На другой день к Милону, когда у него собралось много народу, явился какой-то джентльмен.

– Послушайте, – сказал он, – мне нужно выстроить себе дом, а потому я и хочу с вами посоветоваться.

– Пожалуйте ко мне в кабинет, – сказал Милон. Только когда они остались одни, Мармузэ (так как это был он) начал хохотать.

– Мармузэ! – воскликнул удивленный Милон. – Да вас бы сам черт не узнал.

– Так ведь я ученик Рокамболя, – проговорил с гордостью Мармузэ.

– Вы пришли обокрасть меня?

– Нет еще, но я пришел приготовиться. Когда я уйду отсюда, ты скажешь при всех, что меня будешь ждать в четыре часа, я приду раньше, а ты, понятно, опоздай, только перед уходом не забудь оставить кассу отпертой, затем я уйду, не дождавшись тебя, а ты, когда придешь, подымешь крик.

Затем Мармузэ удалился, и Милон проводил его до дверей выхода.

– Когда этот господин приедет, – сказал Милон своей горничной, – ты попросишь его подождать у меня в кабинете.

Окончив счеты с работниками, Милон сел в кабриолет и поехал на стройку, но только он успел сделать несколько шагов, как ему поклонился один англичанин.

Это был тот самый, который пришел к Милону от Серого человека.

– Вы пришли ко мне от Серого человека? – спросил Милон.

– Да.

– Да ведь он мой приятель.

– В самом деле? – вскричал обрадованный англичанин.

– Если вы знаете Серого человека, так вы должны знать одну девушку по имени мисс Элен.

– Мисс Элен! – вскричал Шокинг (так звали англичанина), – да ведь это злейший враг Серого человека.

Милон откачнулся.

– А мы еще за нее хлопочем, – прошептал он. – Но чем же вы мне это докажете?

– А вот пойдемте со мной, – проговорил Шокинг, – Дженни и ее сын подтвердят вам это.

– Кто это Дженни? – спросил Милон.

– Это мать Ральфа.

– А Ральф кто?

– Это будущий вождь обновленной Ирландии, – я их привез по приказанию Серого человека, он нам дал немного денег и кредитное письмо на ваше имя, но неделю спустя меня обокрали, и я с ними остался без всяких средств к пропитанию.

– Отчего же вы не жаловались?

– Те, кто нас обокрал, не боятся законов.

– А где женщина с ребенком?

– Она живет в одной конуре со мной около госпиталя Лурчин.

– Отлично, – сказал Милон, – мне туда нужно сейчас ехать. Подождите меня здесь, – прибавил он, – я забегу на минуту домой.

Придя к себе, Милон написал Мармузэ следующую записку:

«Кража не нужна. Я узнал от того англичанина, который был у них, что мисс Элен – злейший враг господина и ищет его погибели.

Не уходите, я сейчас вернусь.

Милон».

Запечатав записку, он отдал ее горничной и велел передать господину, который приедет в 4 часа.

В три четверти четвертого явился Мармузэ и, прочтя Милонову записку, написал ему следующий ответ:

«Дурак. Англичанку во всяком случае надо освободить и держать в руках.

Я уношу твои сто тысяч франков и советую тотчас же заявить о пропаже полиции.

Мармузэ».

Написав записку, он отдал ее горничной, а сам с деньгами удалился.

Затем он направился к подвалу, где они всегда собирались на свидание, и, там переодевшись, пошел спокойно домой.

Милон с Шокингом ехали по улице Луфсин. На одном из домов виднелась вывеска: «Милон, подрядчик».

– Здесь, – проговорил англичанин.

– Это моя контора, – сказал Милон.

– Да, я, увидев эту вывеску, обратился к вам, но так как вы меня дурно приняли, то я и решил больше вас не беспокоить.

Во время этого разговора какие-то два англичанина следили усердно за ними. Шокинг вдруг вздрогнул.

– Что с вами? – спросил Милон.

– Вон видите… это, кажется, двое англичан, они, кажется, следят за нами.

– Вот глупости какие, что же они могут иметь с нами общего?

Разговаривая таким образом, они дошли до квартиры англичанина.

Говоря про свою нищету, англичанин ничуть не преувеличил.

– Вам нельзя тут больше оставаться, у меня дом большой и для вас хватит там места; вот вам десять золотых, купите для всех одежду и приезжайте в улицу Мариньян.

Затем, вспомнив про Мармузэ, он удалился. Два англичанина все еще следили за ним.

– Надо узнать, зачем этот толстяк ходил к ним.

Читатели, вероятно, уже узнали в этих двух англичанах сэра Джеймса Уда и его товарища.

– Эдуард, – сказал сэр Джеймс, – мы, кажется, напали на след Шокинга, Ирландки и ее сына. Лорд Пальмюр и отец Петерсон обещали мне выдать десять тысяч фунтов стерлингов, если я им привезу этого ребенка, значит, надо взяться за дело. Когда Шокинг выйдет, вы его заведете куда-нибудь часа на полтора, а остальное уже поручите мне.

– Что же вы будете делать?

– Я сделаюсь фенианом и пойду к Ирландке.

В это время вышел Шокинг, и двое полицейских разошлись.

Мы уже знаем, что Шокинг, находясь в тяжелых условиях, был ужасно расчетлив, экономен, но зато, когда появились деньги, ему захотелось себя показать.

В конце улицы он сел в омнибус, с ним же вместе сел англичанин.

Шокинг не узнал в нем полицейского.

Между ними завязался разговор, и, когда они вышли из омнибуса, сэр Эдуард предложил Шокингу пообедать, на что последний не замедлил согласиться.

Таким образом полицейский задержал его на час, затем отпустил, а сам остался в ресторане.

Шокинг пошел купить одежду.

Войдя в магазин, он преобразился в джентльмена, и затем хотел идти домой за Дженни и ее сыном.

В Люксембургском саду ему снова попался сэр Эдуард.

– Пойдемте выпьем бутылку портвейну, – предложил Шокинг сэру Эдуарду.

Они вошли в ресторан, где Шокинг окончательно напился, и остроумный сэр Эдуард попросил хозяйку вынести его на Люксембургский бульвар, где он протрезвится и, вероятно, опять придет сюда.

Просьба его была в точности исполнена.

Спустя четыре часа Шокинг проснулся и стал приводить в порядок свои мысли.

Наконец он нанял карету и велел как можно скорей ехать в улицу Шан-де-Алуэт.

Но каково же было его удивление, когда он застал дверь комнатки отпертой и в ней не было никого.

Из соседней конурки вышла швея и сказала:

– Ваша жена и сын уехали.

– Куда, зачем, когда?

– За ними приехал один из ваших соотечественников.

– Англичанин?

– Да.

Волосы его поднялись дыбом. Тогда он понял все: вежливое обращение англичанина, встретившего его на дороге, и все остальное, происшедшее с ним.

Милон, придя домой, прочел записку, оставленную Мармузэ, затем, дождавшись десятников, сказал им:

– Что за странный человек этот англичанин, пишет, что это невежество, что я опоздал на несколько минут, пойдемте я вам дам план второго этажа.

Оба десятника пошли за ним.

Он вошел в контору, затем, отворив дверь кассы, громко вскрикнул:

– Обокрали, у меня украли все деньги!

Его жалобный голос был так искусно подделан, что десятники даже не подумали усомниться в истине его слов.

Милон бросился в другую комнату.

– Давно уехал этот англичанин? – спросил он у горничной.

– С четверть часа.

– Куда?

– К Елисейским полям. Милон выбежал на улицу.

Горничная и оба десятника последовали за ним.

– Хозяин, – сказал один из десятников, – лучше всего обратиться к комиссару полиции.

– Да, ты прав, мы поедем все.

У комиссара Милон дал показания, а горничная и десятники сделали свои добавления

– Я передам вашу жалобу, – сказал комиссар. – У нас, кажется, есть два агента английской полиции, они, вероятно, знают устройство вашей кассы, – но только ведь вы знаете, что они даром ничего не делают.

– Я готов им дать даже двадцать пять тысяч франков, если они найдут мне деньги.

Комиссар пошел на квартиру к Милону, чтобы удостовериться в краже денег.

Когда все это кончилось, Милон заперся в кабинете, как человек, убитый горем, но, в сущности, он был в самом лучшем настроении и, вполне довольный так удачно разыгранной комедией, принялся сводить счета.

Вдруг горничная постучалась к нему в дверь.

– Ах, господин, – сказала она, – еще какой-то человек пришел с плачем… опасайтесь его, сударь… я боюсь за вас.

– Позови его сюда, – сказал Милон. Вошел Шокинг.

– Ах! – проговорил он по-английски. – Дженни и Ральф пропали.

– Как это случилось?

– Меня какой-то джентльмен напоил, а другой увез их.

– Ну, ты останься здесь, а я пойду посоветуюсь. Он поехал к Мармузэ и рассказал ему все.

– Я тебе вот что скажу, – сказал Мармузэ, – что тот, кто похитил мисс Элен, похитил и ребенка с матерью.

– Вы так думаете?

– Я в этом положительно уверен, а так как мы уже приготовили им ловушку, то нам нетрудно будет напасть на след Ирландки.

Куда же исчезли Ральф и Дженни? Сэр Джеймс признался своему товарищу, что он был прежде фенианом.

Сперва он долгое время скрывался в Ирландии, а затем бежал в Америку.

В столь долгое его отсутствие друзья успели уже забыть его, и он спокойно возвратился в Лондон.

Но сэр Джеймс помнил масонский знак, по которому фениане узнавали друг друга, вот этим-то знаком он и воспользовался при краже ребенка.

– Один из наших, – начал сэр Джеймс, войдя в комнату Ирландки, – умирает, и он попросил меня сходить к вам и привести вас к нему, чтобы он мог посмотреть хоть последний раз на того, на которого возложены все надежды Ирландии. Я надеюсь, что вы не откажете ему в этом последнем утешении.

Дженни стояла минуту в раздумье.

Наконец она сказала: «Пойдем, брат, я готова следовать за тобой!»

И они вышли вместе с ребенком.

Дорогой сэр Джеймс придумал еще одну историю, чтобы совершенно завладеть доверием Дженни.

– Сестра, – проговорил он, – я уже ищу вас более недели и только несколько часов тому назад напал на ваш след.

Дженни с изумлением посмотрела на него.

– Вы от кого? – спросила она его.

– От двоих, одного из них зовут аббат Самуил, а у другого имени нет – его зовут Серым человеком.

Нерешимость Дженни совершенно исчезла.

– Где же живет умирающий брат? – спросила она.

– Он живет очень далеко, и потребуется не менее часу езды.

– Если вы посланы от Серого человека, то я готова следовать за вами.

По дороге Дженни рассказала этому человеку, по ее мнению, принадлежащему к их секте, все несчастие, которое их постигло в Париже.

Фиакр остановился на улице, называемой Зеленой дорогой. Сэр Джеймс взял за руку ребенка, а Дженни шла позади.

Полицейский агент, подойдя к одному из грязных домов, постучал в дверь.

Дверь тотчас же отворилась, и в ней показался грязный угольщик, который их очень ласково принял.

Он повел их через двор, затем завел в какой-то темный сарай.

Вдруг ребенок почувствовал, что пол под ним провалился.

Испугавшись, он начал кричать, что было силы, но напрасно. При нем не было никого.

Затем опустили Ирландку в домовую цистерну, послышался плеск воды – и Ирландка исчезла.

– Уверен ли ты в том, что она утонула? – спросил сэр Джеймс у угольщика.

– Будьте покойны.

– За ребенком я приду завтра, смотри, чтобы он был в целости.

– Хорошо.

Час спустя сэр Джеймс был уже на телеграфной станции и подавал следующую телеграмму:

«Отцу Петерсону. 92, Оксфорд-стрит. Лондон. Ребенок у меня. Привозить его или нет? Отвечайте скорей.

Сэр Джеймс».

Отправив депешу, он спокойно пошел в ресторан обедать; несколько часов спустя пришел его товарищ, сэр Эдуард, и подал ему телеграмму и письмо.

Телеграмма была от отца Петерсона:

«Сообщите подробности в письме. Ждите новых приказаний.

Петерсон».

Письмо было из полицейской префектуры, оно было озаглавлено так:

«Отделение начальника безопасности.

Приходите завтра в десять часов в контору; я вам кое-что предложу и, кроме того, попрошу оказать услугу».

– Что ж, если хорошо заплатят, можно будет и согласиться, – проговорил сэр Джеймс, подавая письмо товарищу.

На следующий день, около десяти часов, сэр Джеймс был уже в полицейской префектуре.

Около конторы было множество пустых карет, но одна из них была занята, в ней сидели Милон и Мармузэ, которые следили за подъездом префектуры.

Несколько минут спустя, когда сэру Джеймсу объяснили, в чем дело, пришел Милон.

Милон был, по-видимому, спокоен так, что сэр Джеймс не усомнился, что этого человека не занимает похищение Ирландки и ее сына.

– Можете быть спокойны, – проговорил он, обращаясь к Милону, – через три дня деньги будут у вас.

Затем они вместе вышли из префектуры.

На улице они разошлись; сэр Джеймс сел в карету, а Милон пошел пешком.

Когда сэр Джеймс ехал, Мармузэ в другой карете следил за ним.

Карета его остановилась перед Луврским отелем.

Мармузэ вышел за ним.

– Хорошо, – подумал он, – теперь сделаем опыт с записной книжкой…

Опыт с записной книжкой выдуман певцами. Когда им нужно узнать, в котором этаже живет какая-нибудь особа или как ее зовут, то они обваляют в грязи какую-нибудь книжку и затем идут к подъезду дома, где живет та особа. Войдя, они говорят, что вот этот господин заплатил вознице деньги и уронил книжку, и наверное слышат ответ швейцара: «Ах, это господин N., он живет в таком-то этаже».

Вот к этому способу и прибегнул Мармузэ.

Он обратился к привратнику с будто найденной книжкой и описал джентльмена, потерявшего ее.

– Это сэр Джеймс Уд, он в первом этаже под № 18, – ответил швейцар.

И Мармузэ, благодаря своей выдумке, пробрался беспрепятственно в гостиницу.

Но он не вошел в № 18, а вынул какой-то аппарат, воткнул один конец в стену, а к другому прижал ухо.

И услышал следующий разговор, по-английски:

– Я сейчас только что вернулся из префектуры… представьте себе, кража, но у кого!

– У кого?

– У корреспондента Серого человека.

– Милона?!

– Да.

– Вы взялись за это дело?

– Но…

– Я знаю, что вы хотите сказать, что это опасно, – не беспокойтесь, тем более что я знаю, кто украл деньги.

– Кто же?

– Это, должно быть, тот самый, которого вы послали обокрасть Шокинга, потому что между вещами было письмо к Милону, и он, прочитав его, вероятно, обокрал и Милона, только теперь нам нужно разъехаться, вы поедете в другой отель.

– Что же вы сделали с Ирландкой и ее сыном? – спросил сэр Эдуард.

– Ирландки нет больше на свете, а сын ее у меня.

– Ну, а мисс Элен?

– Мисс Элен в Сен-Лазаре.

Итак, Мармузэ узнал, что хотел. Он вынул свой аппарат из стены и начал прогуливаться по коридору.

Несколько минут спустя дверь № 18 отворилась, и из нее вышли оба агента.

Мармузэ смекнул, что сэр Эдуард переезжает в другой отель, и подбежал к нему.

– Возьмите, сударь, комиссионера, – сказал он. Эдуард отдал ему чемодан и велел следовать за ним. Сэр Джеймс проводил его только до конца коридора и сказал ему:

– Вы сегодня вечером придете в Английское кафе, но не подойдете ко мне, и если я буду есть устрицы, значит, деньги найдены.

Когда он сошли вниз, Мармузэ, по приказанию сэра Эдуарда, нанял карету в Гранд-отель.

Он захлопнул дверцы, а сам спокойно уселся на козлы.

Это происшествие нисколько не удивило сэра Эдуарда, так как он уже привык к надоедливости комиссионеров.

Карета остановилась около Гранд-отеля, Мармузэ соскочил с козел и, взяв чемодан, пошел за сэром Эдуардом.

Он получил от полицейского агента сорок су, но не удалился.

– Отведите комнату для этого господина в первом этаже, по лестнице С. в № 21, – сказал управляющий гостиницей.

Вот это-то и хотел узнать Мармузэ… Затем он ушел. Придя домой, он послал за Милоном. Но через несколько минут слуга возвестил ему о приходе госпожи Ванды.

– Слушайте, мне нужно, чтобы вы прошли в Сен-Лазар, – сказал Мармузэ Ванде.

– Уж не там ли мисс Элен?

– Да. Я уже придумал способ, чтобы пробраться вам туда.

– У меня там свободный доступ, когда пожелаю.

– Тем лучше, но когда вы пожелаете туда идти?

– Завтра… Что же мне там делать?

– Узнать все.

– То есть друг или враг мисс Элен господину?

– Да.

В это время в кабинет вошел Милон и бледный, печальный Шокинг.

Сэр Джеймс Уд начал розыски.

Он знал всех воров наперечет.

Слесарь Смит, которого он послал обокрасть Шокинга, по его мнению, украл у Милона деньги.

А так как сэр Джеймс не знал, где живет слесарь, то он и дал в газете следующее объявление: «Приглашают английского слесаря, который находится проездом в Париже, г-на С. в Луврскую гостиницу, в № 18 к Д. У., эскв…»

В этот день газета еще не вышла, и потому по просьбе сэра Джеймса объявление и поместили тотчас же.

Спустя два часа слесарь Смит был уже у сэра Джеймса, который его приветливо принял.

– Я думал, что ты уже уехал из Парижа, – проговорил сэр Джеймс.

– О, нет! Дела мои здесь идут лучше, я успел даже скопить немного денег.

– Вместе с этими ста тысячами франков, которые ты украл у подрядчика Милона, – засмеялся сэр Джеймс.

Смит посмотрел на него так изумленно, что сэр Джеймс не мог усомниться в его невиновности.

Несмотря на это, сэр Джеймс задавал ему вопрос за вопросом.

– Слушайте, сэр, – сказал ему наконец слесарь, – я готов идти на какое хотите пари, что над вами издеваются, потому что во всем Париже могли только двое обокрасть такую кассу, какую вы мне описываете.

– Кто же?

– Я, но вам даю слово, что я не знал про эту кражу; второй англичанин Джон, его теперь в Париже нет.

– Между тем касса открыта.

– Да, но она отперта не так, как вы говорите. Можно мне ее посмотреть?

– Отчего же нет.

И сэр Джеймс написал Милону следующее письмо:

«Милостивый государь!

Я поймал вора, но мне нужно осмотреть еще раз кассу. Я буду сегодня в одиннадцать часов вечера у вас с моим товарищем.

Смею вас просить, чтобы, кроме нас троих, при этом никого не было. Это нужно для следствия».

Отправив эту записку, он сказал Смиту:

– Сегодня вечером около шести часов жди меня на углу улицы Мариньян.

– Буду, – сказал Смит и ушел.

– Кто же мог надо мной издеваться? – подумал сэр Джеймс. – Милон? Или Шокинг?

Он хотел уже совершенно бросить это дело и ехать в Лондон, как вдруг ему принесли депешу от Петерсона. Он телеграфировал:

«Ждите еще неделю в Париже. Процесс Серого человека скоро кончится в нашу пользу. Завтра пришлю письмо.

Петерсон».

Агент задумался.

– Милон не пошел бы в префектуру, если бы его не обокрали. Смит врет: вор, о котором он говорит, должен быть в Париже.

Он вышел, чтобы провести до вечера время. Когда он вернулся в гостиницу, его ждал комиссионер с ответом от Милона.

– Буду ждать, – писал Милон.

Сэр Джеймс не изменил плана своего и решил идти со Смитом к Милону.

Оставим в покое сэра Джеймса на некоторое время и вернемся к его товарищу сэру Эдуарду.

Когда он приехал в Гранд-отель, несколько часов спустя вошел лакей и сказал:

– Я к вам, господин, от имени господина Пейтавена.

– Пейтавен? Я его не знаю.

– Мой барин очень хорошо знает, что вы с ним не знакомы, но он велел передать мне вам, что он живет недалеко отсюда, в улице Обер, № 1, и что ему нужно поговорить с вами минут десять.

Лакей подал карточку сэру Эдуарду, на которой было написано действительное имя Мармузэ.

– Сейчас иду вместе с вами, – проговорил сэр Эдуард.

Дом, который занимал Мармузэ, был великолепно отделан. Сэра Эдуарда приняли очень вежливо, и через несколько минут вошел Мармузэ.

– Честь имею представиться, – сказал он. – Комиссионер, который вам прислуживал сегодня утром.

– Но… позвольте… мне кажется…

– Милостивый государь, – продолжал Мармузэ, – сегодня утром мне пришла фантазия разыграть роль комиссионера; надо вам сказать, что я держал пари и, благодаря вам, выиграл его. Я вам расскажу все это в присутствии той особы, с которой я держал пари и которая есть наш общий друг.

Но только он успел докончить фразу, как лакей доложил:

– Лорд Уильмот.

Шокинг, превратившийся в лорда Уильмота, был щегольски одет.

При виде его сэр Эдуард побледнел; он догадался, что попал в ловушку.

В это время Мармузэ взял с камина револьвер.

– Милостивый государь, – сказал он, – инструмент этот стреляет без всякого шума, и если вы вздумаете кричать, то сейчас же отправитесь на тот свет, и никто об этом не узнает.

– Но, – проговорил Эдуард, старавшийся ободриться, – эта шутка вовсе неуместна.

– Тут шуток никаких нет. Лорд Уильмот, ваш знакомый, просил меня пригласить вас позавтракать.

– Я и так соглашусь с большим удовольствием… К чему же вы говорите о револьвере.

– Чтобы вы не сопротивлялись.

Они направились к столовой, где был сервирован стол.

Когда они остались одни, Мармузэ сказал Эдуарду:

– Бросим разыгрывать эту комедию и станем говорить открыто.

Сэр Эдуард посмотрел на него с беспокойством.

– Вы приехали в Париж с сэром Джеймсом Удом с двоякой целью. Первая цель ваша – возвратить мисс Элен в Англию, вторая – похитить мальчика-ирландца.

Теперь зависит от вас: или уйти отсюда и взять с собой сто тысяч франков, или распрощаться с этим светом. Выбирайте!

Такой громадный куш денег произвел надлежащее действие на Эдуарда.

– С удовольствием, но я очень немного знаю.

– Не лгите лучше. Мисс Элен и ребенок находятся в ваших руках, это я знаю; мисс Элен в Сен-Лазаре; мы ее оттуда освободим без вашего содействия, но где ребенок, этого мы не знаем.

– И я вам не могу много сказать про него, потому что сам не знаю.

– Теперь двадцать минут первого; я даю вам времени десять минут, и если вы мне не скажете, где ребенок, – проговорил Мармузэ, – то я вам целю в лоб.

– Все, что я знаю, – сказал Эдуард, – это то, что ребенок находится у угольщика Шаппаро и что сэр Джеймс, выдавая себя за ирландца, обманул Дженни таким образом.

Голос его звучал с такой правдивостью, что Мармузэ не мог усомниться.

– Я вам верю, сэр, – проговорил он, – вот вам обещанный чек, но я вас не выпущу отсюда до тех пор, пока не освобожу мисс Элен и ребенка.

Карета подъехала к дому подрядчика Милона, из нее вышли сэр Джеймс Уд и слесарь Смит.

– Я бы вам советовал, сэр, оставить это дело, – проговорил Смит, – потому что его не могли обокрасть, – это просто западня, устроенная для вас.

Но сэр Джеймс счел лишним отвечать на такое глупое рассуждение и, подойдя к двери, позвонил.

Дверь тотчас же отворилась, и в ней показался Милон со свечкой в руках.

Он встретил их очень вежливо и провел в кабинет, где стояла отворенная настежь касса.

Смит со свечкой в руке начал осматривать кассу, долго разглядывал, наконец спросил Милона:

– Вы не лунатик ли?

– Нет, – ответил он.

– В таком случае вы просто издеваетесь над сэром Джеймсом, потому что касса отперта вашим же ключом…

Не успел он докончить фразы, как дверь отворилась, и вошел Мармузэ, бывший комиссионер, только щегольски одетый.

Сэр Джеймс немного оробел и увидел, что Смит был прав, предупреждая его.

Затем показались еще три личности: Жан-мясник, Смерть Храбрых и Шокинг.

– Ну-ка, посмотрим теперь, чья возьмет, – проговорил Шокинг, обращаясь к сэру Джеймсу.

– Вы человек дельный, – проговорил Мармузэ, выступая вперед, – и потому вы, вероятно, догадываетесь, что вы в наших руках.

Ни один мускул не дрогнул на лице Джеймса.

– И потому откройте нам лучше все, – прибавил Мармузэ.

– Я вам ничего не скажу.

– Что мисс Элен теперь в Сен-Лазаре, это мы знаем, и через некоторое время она будет свободна. Что ребенок у угольщика, это мы тоже знаем, но не знаем подробностей, а потому я хочу от вас их узнать.

Сэр Джеймс во время рассказа то краснел, то бледнел.

– Вы от меня ничего не узнаете, – проговорил он.

– Сэр Джеймс! Мы знаем, что вы изменили Ирландии и что если мы вас отдадим в руки правосудия, то по закону вам отрежут язык, нос, уши, руки и ноги и под конец вы умрете голодной смертью.

– Я вам повторяю, что вы от меня ничего не узнаете.

– Хорошо, – проговорил хладнокровно Мармузэ, – с этих пор вы будете нашим пленником.

И все они вышли из комнаты. Сэр Джеймс и Смит остались стоять как вкопанные.

Но через несколько минут, лишь только они начали придумывать план бегства, доски под ними начали мало-помалу опускаться, и они очутились в подземелье.

Сэр Джеймс и угольщик, бросив Дженни в колодец, думали, что она утонула, но она умела хорошо плавать и держалась на воде, затем, ухватившись за доску, отдохнула на ней и начала осматриваться кругом. Вдруг она увидела свет. «Неужели опять угольщик идет?» – подумала она. Несмотря на всю боязнь встретиться опять с угольщиком или с англичанином, она приняла свет этот за спасительный сигнал и поплыла к нему. Она начала звать на помощь.

Вдруг доски раздвинулись, и она увидела человека, наклонившегося над колодцем.

Она была спасена.

Но прежде чем сказать, какими судьбами она была спасена, надо описать человека, который спас ее.

Это молодой человек по имени Полит.

Восьми лет он поступил в типографию учеником; двенадцати – к столяру; пятнадцати он был машинистом при театре; шестнадцати он был певцом в ресторанах, затем актером и наконец секретарем полицейского комиссара.

Но ни одно из всех вышеозначенных ремесел ему не удалось, и в настоящее время он жил у своей матери, без места.

Он, слышав рассказы о темной жизни угольщика, подумал себе:

– Стану я следить за ним, может быть, он даст мне случай добыть денег от полиции.

Когда он увидал угольщика с сэром Джеймсом, он усилил свой присмотр, не спал по ночам и все время следил – и вот таким образом ему удалось спасти Дженни.

Но силы ее оставили, и она не могла подать даже руки своему спасителю, чтобы он вытащил ее из цистерны.

– Подержитесь еще одну секунду на воде, я сейчас принесу лестницу.

Действительно, спустя две секунды лестница была уже опущена в цистерну.

Полит, спустившись по ней, взял на руки измученную Дженни и перенес ее к матери.

Мать его – настоящий тип старых баб, вероятно, болтала где-нибудь с соседками и вовсе не торопилась домой.

Полит принес ношу в комнату к матери, моментально снял с нее мокрое платье и закутал в одеяло.

Бедная женщина дрожала от холода. Уста ее шептали имя сына.

– Не бойтесь, – проговорил Полит, чтобы успокоить мать, – сын ваш в безопасности. Я его спасу.

В сущности, он не знал ничего про ее сына, но слова его, сказанные наобум, успокоили мать. Полит подумал так:

– Если мать моя вернется и застанет здесь эту женщину, то разным «ахам» и «охам» не будет конца, и через час весь квартал будет уже знать о случившемся.

И потому он сказал Дженни:

– Если вы хотите спасти вашего сына, то нам нужно уйти отсюда.

Дженни повиновалась.

Он повел ее на чердак, устроил ей там нечто вроде нар, а сам вышел.

– Они утопили мать в этом колодце, – думал он, – вероятно, в этом же доме находится и сын, тем более что другой конец цистерны выходит к угольщику…

Он, недолго думая, разделся и поплыл по цистерне, потащив за собой лестницу.

Через несколько минут он уже был в подвале, где, к своему счастию, нашел свечку и спичку; он тотчас же зажег ее и начал осматриваться кругом, но ничего не было видно.

Тогда он начал шарить по всем углам, как вдруг до него долетел слабый стон ребенка.

– Ах! Я, кажется, напал на след, – подумал он.

Но в это время с другой стороны ему послышался шум шагов.

Он не ошибся: вскоре в подвале показался Шаппаро.

В подвале было темно, потому что Полит затушил свечку и спрятался за кучей дров.

Угольщик, войдя в подвал, начал искать свечку.

– Что за черт! Я совсем теряю голову, я, вероятно, свечку оставил в лавке, а ищу ее здесь.

Он пошел назад, тогда Полит выскочил из своего укрытия, положил свечку на место и спрятался обратно.

– Такие люди, когда остаются одни, – сказал он, – имеют привычку думать громко.

В это время вернулся угольщик назад с бранью.

– Куда я девал свечку? – говорил он. Он начал снова шарить по всем углам.

– Что за оказия? – проговорил он. – Только что обшарил все углы, свечки не было, а теперь она тут.

Зажегши свечку, он начал считать свои деньги!

– Вот и тысяча золотых, а завтра, когда приедут за ребенком, будет и другая. Впрочем, надо пойти накормить его, а то, пожалуй, не получишь денег.

Шаппаро просунул руку между балками и вынул ключ, затем он начал спускаться по лестнице в другой подвал.

– Великолепно, – подумал Полит, – теперь я знаю, где ключ, и можно будет забрать ребенка.

Шаппаро, выйдя из подвала, начал сам с собой рассуждать и, между прочим, высказал кое-какие свои грешки, не подозревая, чтобы его мог кто-либо слышать.

И, немного погодя, он удалился, дав себе обещание вернуться опять после ужина.

Сейчас же за ним выбрался из цистерны и Полит и пошел обратно домой.

Придя домой, он вошел в комнату к матери.

Он увлек мать свою в глубину комнаты и сказал:

– Хотите быть богатой? Это зависит от вас.

– Что ты там выдумываешь еще? – отвечала она.

– Я выдумываю только умные вещи.

И он схватил кастрюлю с говядиной и хлебом и побежал на чердак.

– Бедняжка с ума сошел, – проговорила сквозь слезы мать.

И она от жадности, что сын ее унес весь ужин, пустилась за ним с такой быстротой, что на чердак вбежала вместе с ним.

Увидев перед собой прекрасную Ирландку, она вскричала:

– Ах ты подлец, ты будешь кормить своих любовниц моей говядиной?

– Слушайте, матушка, этой женщины, если бы не я, не было бы теперь в живых.

– Что это значит?

– Шаппаро, который убил свою жену, бросил эту женщину в колодец, откуда я ее только сейчас вытащил.

Мать Полита, выслушав рассказ сына, сжалилась над бедной женщиной и сама начала просить ее поесть.

Дженни же, услышав от Полита, что он ей возвратит сына невредимым, плакала от радости.

– Надо теперь освободить сына, а затем я пойду расскажу комиссару. Итак, мамаша, не уходите отсюда, не болтайте никому об этом.

– Будь спокоен, не сделаю ни шагу.

И Полит вышел, но вместо того, чтобы идти прямо за ребенком, он пошел к лавке угольщика, возле которой была прачечная, где и остановился Полит, как будто заглядываясь на прачек, в сущности же он следил за Шаппаро.

Шаппаро стоял на пороге и, заметив Полита около прачечной, нахмурился.

Неужели он подозревал Полита в чем-нибудь?

Нет. Он просто ревновал его к одной красивой прачке. Он же имел сильное желание даже жениться на Паулине (так звали прачку). И вот почему Шаппаро при встрече с Политом всегда хмурился.

Вдруг Паулина вышла и начала разговаривать с Политом.

Из всего разговора Шаппаро только слышал, что они назначили свидание в десять часов.

Это окончательно взбесило Шаппаро.

Полит ушел от прачечной, рассуждая так:

– Когда я уверюсь, что он в кабаке, тогда и вернусь. Пока Полит так рассуждал сам с собой, он услышал сзади себя шум шагов бежавшего человека.

В это время его кто-то схватил так сильно за горло, что чуть не задушил.

– А, подлец, ты вздумал соваться не в свое дело… То был Шаппаро.

Полит, понятно, предполагал, что он узнал про посещение подвала.

– Я докажу что ты убил свою жену, – проговорил он чуть слышным голосом.

Шаппаро закричал от злости и отпустил немного Полита.

– Я донесу про англичанку, брошенную тобой в цистерну.

– А, ты и это знаешь, – проговорил Шаппаро и снова бросился на него.

Завязалась рукопашная схватка.

Полит несколько раз звал на помощь, но напрасно, потому что улица была пустынна.

Вдруг угольщик повалил его на землю и придавил ему ногой грудь.

– А! Молокосос! Ты слишком много знаешь, – и он нанес ему удар складным ножом.

Полит испустил крик и вытянулся.

Перед Шаппаро лежало безжизненное тело Полита.

Он был уверен, что убил его.

Затем он пустился бежать, как будто боясь посмотреть на свою жертву.

Подбежав к бульвару принца Евгения, он начал бродить около канала, держась за забор, как пьяный.

– Я делаю успехи, – проворчал он, – две женщины и один мужчина.

Шаппаро боялся гильотины.

– Чего же я трушу? – проворчал он. – Ведь меня никто не видал. Кто знает, что я убил его?

И Шаппаро направился в тот кабак, где он всегда ужинал, но так как он был в возбужденном состоянии в этот день, то и напился пьян.

Только в десять часов он отправился домой.

Подойдя к воротам, он увидал в своей комнате свет.

Пораженный этим, он бросился бежать назад, думая, что правосудие открыло его преступление и делает обыск…

Кто же в самом деле был у Шаппаро в лавке?

Между тем Паулина, которая назначила свидание Политу, вышла из прачечной и пошла домой к матери.

Она шла быстро, но вдруг споткнулась о какое-то тело.

Она вскрикнула, ибо узнала Полита.

Приложив ухо к сердцу, она прошептала:

– Он еще не умер: сердце его бьется.

Затем она начала тереть ему виски апельсином, который был при ней.

Через некоторое время молодой человек открыл глаза и проговорил:

– Где я?

– Не бойтесь, господин Полит, это я… ваш друг.

Шаппаро, который целился ему в живот, попал в медный портмоне, набитый мелкими монетами, нож соскользнул и слегка задел за жилу, отчего Полит и лишился чувств.

– О Боже, и я причина всему этому, – проговорила дрожавшая Паулина.

– Вы? – спросил изумленно Полит.

– Ведь вас Шаппаро ранил?

– Да.

– Негодяй! Он из-за меня придрался к вам. Он влюблен в меня и видел, что я разговаривала с вами.

Полит понял, что Шаппаро из ревности хотел его убить.

– Если вам не больно, то пойдемте ко мне, здесь недалеко.

– Хорошо.

И он, облокотившись на ее руку, пошел. Она привела его в небольшую квартирку и зажгла свечку.

– Мать моя ушла, – проговорила она.

Когда свечка была зажжена, Полит направился в другую комнату и осмотрел свою рану.

Она была незначительна.

Полит сделал себе маленькую перевязку и затем, вспомнив об оставленной им Ирландке и ее сыне, сказал Паулине:

– Вы настолько же добры, насколько хороши, и, вероятно, настолько же храбры?

– Когда нужно, – ответила покрасневшая Паулина.

– Пойдемте со мной в дом Шаппаро, мне нужно еще спасти ребенка, осужденного, может быть, на голодную смерть.

Она посмотрела на него с ужасом. Тогда он рассказал ей всю историю, которая произошла с Ирландкой и ее сыном. Она обняла его и сказала:

– О, как вы добры! Я непременно пойду вместе с вами, хотя это немного и опасно.

Так как Полит знал, где находятся ключи, то они без всяких препятствий вошли во двор.

Шаппаро еще не приходил.

Погреб был отворен, они вошли в него, затем Полит вынул из досок ключ от второго подземелья и открыл его.

Ребенок все еще стонал.

Полит развязал его, и Паулина взяла его на руки.

– Бедняжка! – прошептала она.

При звуке нежного голоса ребенок как будто понял, что его освобождают, и крепко прижался к молодой прачке.

Четверть часа спустя Ральф был уже в объятиях своей матери.

Но силы Полита тут изменили ему, и он упал без чувств перед растерявшеюся матерью.

Вернемся теперь к Шаппаро.

Где он провел всю ночь – неизвестно.

Только на рассвете мы могли бы его встретить в Лионской улице.

Он, будучи уверен, что его разыскивает полиция, хотел уехать из Парижа, но опоздал на поезд.

Он вернулся обратно и начал бродить по кабакам с целью, не услышит ли чего-нибудь про убийство?

Пройдя таким образом порядочное количество кабаков, он везде выпивал и в конце концов совершенно напился.

Хмель придал ему храбрости, и он даже решился идти на то место, где было совершено преступление, посмотреть, нет ли следов.

Но так как в эту ночь шел дождь, то поэтому не осталось и следов крови.

Затем угольщик решился идти домой.

Проходя мимо прачечной, он посмотрел в окно.

Паулина стояла за работой, как будто ни в чем не бывало.

Он отворил калитку и подумал про себя:

– Уж не удалось ли им освободить ребенка? – подумал он. – А может быть, сэру Джеймсу понадобился ребенок и он проник в дом, не дождавшись меня, да, впрочем, может быть, ребенок еще и там.

Но каково же было его удивление, когда он спустился в подвал: дверь подземелья была отперта, а ребенок исчез.

Он зарычал от бешенства.

Шаппаро понял, что сэр Джеймс приходил за ребенком и увез его.

Но, кроме верной потери денег, его еще беспокоила другая мысль: умер ли Полит или он жив, потому что про него не было никаких слухов.

Но, наконец, и эта мысль перестала его беспокоить; он провел этот день так, как и всегда, и заснул спокойным сном.

Вдруг ночью, в три часа, к нему кто-то постучался.

– Ну, теперь я уже попался, – проговорил Шаппаро.

– Кто там? – спросил он взволнованным голосом.

– Жан-мясник.

Шаппаро вздохнул свободнее.

– Я пришел за Ирландкой с сыном, – проговорил он, когда угольщик отворил ему дверь.

– Какую… Ирландку… я… ничего не знаю. Жан был не один, за ним шел Мармузэ.

– Слушай, – проговорил последний, – если ты мне не покажешь, где мать с сыном, то я тебе одним выстрелом размозжу голову, а если отдашь, то все эти деньги, которые ты видишь, – твои, – и он высыпал на стол несколько тысяч франков.

Страсть к деньгам взяла верх, и Шаппаро сказал:

– Ребенка сэр Джеймс у меня украл, не заплатив денег, которые должен был мне дать за него… Мать же я убил.

– Куда же ты ее дел? – спросил Мармузэ хладнокровно.

– Я утопил ее здесь, в цистерне, – и он приподнял доску.

– Здесь никого и ничего нет, кроме лестницы, – сказал Мармузэ.

– Лестницы?

– Да.

Шаппаро подошел и вытащил лестницу, на ней был вырезан знак колесника.

– А! – проговорил он. – Теперь я понимаю все, это мой сосед Полит, которого я ранил в эту ночь, должно быть, освободил их.

И он начал рассказывать им все свои происшествия с того времени, как к нему сэр Джеймс принес ребенка, и до того, как он ранил Полита, и под конец сказал:

– Теперь я совершенно убежден, что это Полит спас их.

Только он успел закончить рассказ, как послышался стук в дверь.

– Именем закона, отворите, – проговорил чей-то голос.

Шаппаро вскрикнул, и волосы поднялись дыбом на его голове.

Кто же это приказывал отворить дверь именем закона?

Конечно, не кто иной, как полицейский комиссар, и мы сейчас же увидим, каким образом до него дошло известие о преступлении.

«Виновником» этого был Полит, явившийся к нему с таким ясным и точным изложением дела, что комиссар ни на минуту не задумался в справедливости его показаний.

Вследствие этого он и отдал необходимые распоряжения.

С этой минуты Шаппаро находился под наблюдением полиции.

Полит просил произвести его арест ночью, чтобы не компрометировать огласкою Паулину, на которой он хотел жениться.

Таким образом полиция накрыла Шаппаро в то время, когда он наивно рассказывал Мармузэ свои похождения.

Шаппаро весь задрожал и поднял умоляющий взгляд на двух людей, которых он уже считал своими сообщниками.

Но Мармузэ мгновенно переменил тон.

– Ну, надеюсь, – сказал он, – что ты не станешь ждать, пока они выломают дверь, а пойдешь и сам отворишь.

– Но, – проговорил Шаппаро, – меня арестуют.

– Вероятно.

– Спасите меня! Мармузэ засмеялся.

– Не мы известили полицию, милый мой, – сказал он, – так как мы имеем обыкновение обделывать свои дела без ее помощи, но раз уже другой тебя выдал и жандармы пришли за тобой, то уж мы, конечно, не станем сопротивляться им.

В это время стук в дверь опять повторился, тогда Жан-мясник отворил дверь.

Вошел комиссар в сопровождении двух полицейских агентов и Полита.

Он арестовал Шаппаро и спросил Мармузэ и Жана, кто они такие.

– Меня зовут Жан… я мясник с Телеграфной улицы.

– А я, – добавил Мармузэ, подавая свою визитную карточку, – помещик Пейтавен, живу в улице Обер, № 1.

– А! Но зачем же вы, господа, теперь здесь?

– Мы пришли вытребовать от него женщину, на жизнь которой он покушался, и ребенка, которого он содержал в подвале.

– Успокойтесь, сударь, – ответил ему Полит, – мать и ребенок совершенно здоровы и находятся в безопасном месте.

Угольщик чувствовал свою верную гибель и потерял всю свою дикую энергию.

Его геркулесовская сила должна была уступить.

Тогда он посмотрел на Полита с выражением дикой ненависти и проворчал:

– Мы еще встретимся с тобой, если только моя голова останется на плечах.

Час спустя Мармузэ, Милон, Шокинг и Жан-мясник собрались на чердаке, служившем приютом Ирландке и ее сыну.

Дженни окончательно успокоилась при виде Шокинга.

– Теперь, моя дорогая, – говорил бывший лондонский нищий, – мы находимся под покровительством друзей Серого человека, и нам нечего больше бояться.

– Да, – ответил Мармузэ, – но Серый человек теперь нуждается в нас.

– О, – возразил Шокинг, – это ведь говорит мисс Элен, а ведь она враг Серого человека.

– Была, но только не теперь.

– И теперь тоже.

– Кто знает?

– Послушай, – продолжал Мармузэ, обращаясь к Политу, – ты честный, расторопный и добрый малый.

Полит поклонился.

Тогда Мармузэ взял его к себе в секретари и дал ему, в виде подарка на свадьбу, шесть тысяч франков. Паулина бросилась на шею Политу.

– О! – сказала она. – Как я рада, что заговорила с тобой, мой милый мальчик, я уже так давно люблю тебя.

Мисс Элен находилась в Сен-Лазаре, где ее навестила Ванда под видом монахини и возвратила ей свободу. Как? Это мы узнаем ниже.

Возвратимся несколько назад, а именно к тому моменту, когда Джеймс Уд и Смит-слесарь почувствовали, что их опускают в подвал.

Впрочем, слесарь был тотчас же выпущен, а Джеймс просидел в подвале без пищи и питья ровно тридцать шесть часов и тогда только был накормлен и напоен, когда написал под диктовку Мармузэ следующее письмо к начальнику безопасности:

«Дорогой мой директор! Я только что получил из Лондона депешу, требующую моего немедленного отъезда. Посылаю вам моего товарища Эдуарда, которому вы можете поручить мисс Элен Пальмюр.

Сэр Джеймс Уд».

Несмотря на голод, сэр Джеймс не мог сдержать сильного гнева.

– О! – заметил, улыбаясь, Мармузэ, понявший смысл этого движения. – Вы думаете, что совесть вашего товарища Эдуарда более эластична, нежели ваша, он служит тому, кто ему платит, а поверьте, что мы платим хорошо.

Сэр Джеймс даже и не поморщился, затем его снова опустили в подвал.

Мисс Элен была освобождена в тот же день, и первый ее визит был к Лимузену, лечившемуся в больнице Сент-Луи.

Мисс Элен трогательно поблагодарила и дала ему двадцать тысяч франков.

В то время, как мисс Элен прощалась с Лимузеном, Мармузэ и Милон делали необходимые приготовления для отъезда в Лондон.

С помощью подъемной машины они вытащили Джеймса из подвала.

– Джентльмен, – сказал ему Мармузэ, – фениане приговорили вас за измену к смертной казни, а следовательно, я могу располагать вами, как мне вздумается. Но не бойтесь ничего, от вас самих зависит ваша жизнь.

Сэр Джеймс удивленно посмотрел на него.

– Иногда прощают и изменников, если они согласны искупить свою вину. Сэр Джеймс, – добавил Мармузэ, – сегодня вы выедете из Парижа, а завтра утром будете в Лондоне.

Затем он указал ему на ящик в два метра длиной и в один метр вышиной.

– Видите вы это? – спросил он.

– Да, – ответил сэр Джеймс.

– Этот ящик предназначается для вашего путешествия.

Сэр Джеймс невольно подался назад.

– Вы понимаете, конечно, – продолжал между тем совершенно хладнокровно Мармузэ, – я вовсе не желаю, чтобы вы убежали от нас прежде, нежели мы высадимся на берег Англии.

С этими словами он сделал знак Милону, который отворил шкаф и вынул из него бутылку и стакан.

Мармузэ откупорил бутылку и налил в стакан около четверти зеленоватой жидкости, похожей цветом на полыновку, разбавленную водой.

– Выпейте это, – сказал он.

– Но… – возразил сэр Джеймс.

– Пейте!

– А кто поручится мне, что вы не даете мне яд?

– Это простое наркотическое средство.

– Чем вы мне это докажете?

– Вот чем? – крикнул сердито Мармузэ и прицелился из револьвера в сэра Джеймса.

– Если вы не выпьете этого, – добавил он, – то я размозжу вам попросту голову.

Сэр Джеймс понял, что теперь шутить нельзя.

Он взял стакан и залпом опорожнил его.

Вдруг его охватило смертельным холодом, глаза невольно закрылись и в голове зашумело.

Обессиленный, он упал на стул и несколько минут спустя спал глубоким сном.

– Теперь, – сказал Мармузэ, – нам надо позаботиться о спасении самого Рокамболя.

Книга XXI. Ньюгетские подземелья

Почти месяц прошел с тех пор, когда Серый человек попал в руки полисменов, приведенных отцом Петерсоном в подземелье, куда его заманила мисс Элен.

Вероятно, мы помним, что последними его словами, произнесенными им в момент, когда мисс Элен в отчаянии ломала себе руки и умоляла отца Петерсона возвратить Рокамболю свободу, было:

– В Париже Милон и его друзья!

И, проговорив это, Серый человек с невозмутимым спокойствием отдался в руки полисменов, которые и препроводили его в Ньюгет.

Добрый губернатор его, не перестававший смеяться даже и тогда, когда провожал приговоренного к смерти в комнату, предназначенную для совершения последних предсмертных напутствий, предстал теперь в полной форме, а вдоль стен была расставлена бесконечно длинная ватага сторожей и полисменов.

Серый человек раскланялся с губернатором, как со старым знакомым.

– Опять здесь! Святой Георгий! – вскричал он, узнав, конечно, его. – Хорошую же штуку вы сыграли тогда со мной, мой милый!

– Я? – пробормотал, улыбаясь, Серый человек.

– Ну да! Ведь вы тот самый французский джентльмен, который приезжал в Ньюгет за два дня до казни Джона Кольдена?

– Верно.

– Неужели же вы думаете, что я так глуп, что еще и до сих пор не догадался, что вы сильно содействовали тогда его чудесному спасению?

– Сознаюсь, – ответил спокойно Серый человек.

– Да, мой милый, – продолжал губернатор, – вас-то не так легко будет спасти.

Серый человек молча улыбался.

– Мы окружим вас хорошим надзором.

– И хорошо сделаете, ваше превосходительство.

– Потому что вы, как кажется, – добавил губернатор, – один из главных начальников этих фениан, причиняющих столько беспокойства Англии.

– И от этого тоже не отказываюсь, – ответил опять совершенно спокойно и хладнокровно Серый человек.

– Мне кажется, что я могу почти наверное предсказать вам, что вы будете повешены через три недели или месяц.

– Благодарю вас за предсказание, ваше превосходительство.

Улыбка ни на минуту не сходила с уст губернатора во время этого разговора.

Он был чрезвычайно весел от природы, а Ньюгет, с его мрачными коридорами и решетчатыми окнами, казался ему самым очаровательным в мире местопребыванием.

– Все-таки, – начал он, хлопнув Серого человека по плечу, – я хочу сообщить вам новость, которая, наверное, будет приятна вам.

– Неужели?

– С этой минуты вы будете находиться в полном моем распоряжении.

– Знаю.

– Я вообще никому не даю отчета в том, как я обращаюсь с заключенными, и поэтому имею полную возможность смягчить тягость тюремных постановлений для тех, конечно, кто мне нравится.

– Так!

– Вы отличнейший и совершенный джентльмен, – продолжал губернатор, – то есть, по нашему английскому выражению, вы человек вполне воспитанный и потому я не хочу, чтобы пребывание в Ньюгете оставило в вас неблагоприятное впечатление.

– Вы чересчур любезны.

– Нет, я всегда любил французов. Серый человек поклонился.

– Я сказал уже вам, что вам нечего заблуждаться насчет своей участи. Не пройдет и месяца, как вы будете повешены.

– Быть может.

– А потому я и постараюсь сделать их для вас как можно приятнее.

Серому человеку оставалось только поклониться.

– Во-первых, могу вас уверить, что вам отведут весьма и весьма уютную комнату.

– А!

– Вам дадут в товарищи ирландца, так же, как и вы, фениана.

– Благодарю вас.

– Вы будете пользоваться хорошею пищей, отоплением и освещением. Если бы кое-какие книги могли служить вам развлечением…

– О, еще бы, милорд.

Титул «милорда» крайне польстил губернатору и окончательно расположил его в пользу Серого человека.

– Я еще не лорд, – сказал он, – но весьма возможно, что ее Величество королева Виктория наградит меня когда-нибудь за мою верную и бескорыстную службу титулом баронета.

– Я убежден в этом, милорд.

– Итак, вы получите книги, журналы и газеты.

– Позволите ли мне писать?

– Конечно.

Затем губернатор сделал знак, и Рокамболя отвели в назначенную для него комнату, где уже находился другой арестант.

– Барнетт, – сказал ему один из сторожей, – теперь вы не будете одни.

– Это для меня безразлично, – ответил арестант. Ему можно было дать не больше тридцати лет; его глаза были очень выразительны, а худое и бледное лицо его было обрамлено длинною бородой.

Как только сторож ушел, он обернулся и посмотрел на своего нового сотоварища.

Серый человек поклонился ему.

– Вам кажется, здесь очень скучно?

– Да, не весело, – ответил ирландец.

– Долго вы еще тут пробудете?

– Меня повесят семнадцатого числа этого месяца.

– Какое вы совершили преступление?

Ирландец ответил масонским знаком, употребляемым фенианами.

– А! – проговорил Серый человек и ответил ему другим знаком.

Лицо ирландца просияло.

Но Серый человек, сделал другой знак, которого ирландец, по-видимому, не понял. Тогда Серый человек подумал:

– Экие жалкие люди англичане, они положительно во многом уступают нам. Они теперь посадили меня с человеком, который вовсе не фениан, и думают заставить меня проболтаться перед ним. У нас в Париже таких людей называют только шпионами.

Он взял руку ирландца и, указывая другой рукой на небо, видневшееся сквозь железные решетки, прошептал:

– Будем же страдать за нашу мать Ирландию. Говоря это, Серый человек думал:

– Нет, при помощи таких молодцов свободной Англии нескоро удастся проникнуть в тайны фенианизма, – в этом я могу дать честное слово Рокамболя!..

Губернатор сдержал свое слово и прислал Рокамболю газеты, из которых он и узнал, что за мисс Элен следят в Париже.

– Нужно, значит, как-нибудь иначе дать знать о себе, – подумал он и решил сделать находящегося с ним арестанта-шпиона своим другом.

Это ему удалось очень скоро и легко, при помощи той чарующей силы, которой он побеждал не только женщин, но даже и мужчин.

Тогда Рокамболь научил его: надо сообщить сторожу, который навещал их ежедневно, что ему удалось узнать кое-что.

Шпион был тотчас же вызван к губернатору и показал ему, что будто бы Серый человек сообщил ему, что один из главных предводителей фениан. боясь ареста, перевел всю свою деятельность в Париж, где собираются целые массы фениан.

– Этого фенианина, – добавил он, – зовут Рокамболь.

– Странное имя, – заметил губернатор, – но это известие стоит золота, и ты получишь его.

– Надеюсь, – ответил Барнетт, – потому что я не вор, а полисмен и не могу разыгрывать роль арестанта, приговоренного к смертной казни, ради одних только прелестных глазок королевы Виктории.

Сэр Роберт (так звали губернатора) промолчал.

– Я даже могу посоветовать, как и поймать его, – продолжал Барнетт.

– Говорите, говорите…

– Напечатайте в нескольких французских и английских газетах, что известный начальник фениан Рокамболь арестован и посажен в Ньюгет.

– Так.

– Тогда Рокамболь подумает, что ему теперь нечего бояться в Лондоне, где мы его тотчас же и поймаем.

– Довольно оригинальная идея, – согласился губернатор и полетел к Петерсону, которому и рассказал все, что сообщил ему Барнетт.

– Прикажете привести план в исполнение? – спросил губернатор.

– Нет, я еще подумаю.

– А!

– Видите ли, мой друг, – начал преподобный отец, – фенианизм сам по себе имеет для меня второстепенный интерес.

Сэр Роберт посмотрел на Петерсона с изумлением.

– Да, мне нужно сперва узнать настоящее имя Серого человека, так как суд не хочет его судить без этого.

– Я уверен, что мы это узнаем, когда возьмем Рокамболя, – пробормотал губернатор.

– Может быть, но с объявлением в газетах надо подождать до завтра.

Расставшись с сэром Робертом, Петерсон тотчас же послал в Париж следующую депешу:

«Сэру Джеймсу Уду,

Луврская гостиница, Париж. Не имеете ли вы каких-нибудь сведений о фенианском начальнике, называемом Рокамболем, который должен быть в настоящую минуту в Париже?

Петерсон».

Ответа не было целый день.

Тогда Петерсон поехал к лорду Пальмюру и сообщил ему обо веем.

Подумав с минуту, благородный лорд решил, что сэр Джеймс не ответил потому, что он сам занят розысками фениана, именуемого Рокамболем.

Преподобный отец согласился с мнением лорда Пальмюра и тотчас же приказал сэру Роберту разослать объявления в газеты.

Таким образом губернатор и Петерсон попались сами в ловушку Рокамболя, помогли ему сообщить о себе через газеты Мармузэ, Ванде и Милону.

Через сорок восемь часов после этого Петерсон получил следующий ответ на свою телеграмму:

«Булонь, семь часов утра. Рокамболь выехал в Лондон в полночь; улица Кале. Лицо бледное, усы черные, в сопровождении женщины с черными глазами.

Жду приказаний. Гостиница „Испания"».

Петерсон тотчас же ответил:

«Хорошо. А мисс Элен?»

На это сэр Джеймс, или, вернее сказать, тот, кто присвоил себе его имя, дал через час такой ответ:

«Мисс Элен под прежним надзором. Все благополучно».

Петерсон затем повидался с сэром Робертом и сообщил ему о плодах газетных объявлений.

– Я так и думал, – заметил самодовольно губернатор, – а теперь мы посадим их всех вместе и, вероятно, при помощи Барнетта узнаем имя Серого человека.

– Отлично, – пробормотал Петерсон.

Этот день был для него днем телеграфной переписки. В пять часов он снова получил депешу за подписью Эдуарда.

В этой депеше было сказано:

«По приказанию сэра Джеймса я слежу за человеком, который вас так сильно интересует. Он остановился в Лувре на двадцать четыре часа. Он и особа, сопровождающая его, должны выехать завтра экстренным семичасовым поездом. Следить за ними, но не арестовывать их тотчас же. Объясню почему.

Эдуард».

Прочитав эту депешу, преподобный отец прошептал:

– Решительно этот сэр Джеймс Уд – необыкновенно ловкий человек.

Между тем губернатор уже поспешил перевести Рокамболя и Барнетта в более обширную комнату, где стояло три кровати, и сообщил им, что сегодня или завтра к ним посадят еще одного фениана.

Рокамболь невольно вздрогнул.

– Вы, может быть, даже и знаете его, – добавил губернатор.

– Ба!

– Его зовут Рокамболем.

Серый человек и глазом не моргнул.

– Вы ошибаетесь, ваше превосходительство, – сказал он, – я слышу всего в первый раз такое имя.

Но, говоря это, он сумел выказать некоторое смущение, и сэр Роберт вышел, вполне уверенный, что он не ошибается в своем плане.

– Кто же это из них: Мармузэ или Милон, – подумал Рокамболь. – Надеюсь, впрочем, вскоре все разузнать.

Когда Мармузэ овладел сэром Джеймсом и заключил его в ящик, то принял все предосторожности, чтобы исчезновение его не было никем замечено.

Эдуард сделался преданным Мармузэ, но для прислуги Луврской гостиницы он был по-прежнему другом сэра Джеймса.

Благодаря этому-то обстоятельству Петерсон и получал депеши, продиктованные Мармузэ.

Все общество уже ехало для спасения своего господина.

Понятно, что Мармузэ, бравший с собою слишком много народу, не мог ехать разом со всеми, а разделил всех на партии.

Милон, Смерть Храбрых и Полит отправились с булонским почтовым экипажем.

Они везли с собой большой ящик, заключавший в себе сэра Джеймса, погруженного в глубокий летаргический сон.

Мармузэ, мисс Элен и Ванда ехали по железной дороге.

В Булони они все встретились.

Они остановились все в гостинице «Испания».

Мармузэ очень мало спал в ночь отъезда.

Он соображал и решил, что ему нужно побывать в Ньюгете, а потому он и велел Эдуарду дать депешу, что Рокамболь выехал уже из Булони.

Затем он написал два письма, из которых одно было адресовано к первому секретарю французского посольства, маркизу С., бывшему старым другом Феликса Пейтавена, то есть Мармузэ, а другое прямо во французское посольство. Как в первом, так и во втором он выставлял себя жертвой какой-то ошибки и просил о том, чтобы его освободили поскорее из Ньюгета.

– Ты отдашь эти письма, – сказал он Милону, – только через два дня после моего ареста.

– Слушаю, – ответил Милон, привыкший с некоторых пор беспрекословно повиноваться Мармузэ.

Приехав в Лондон, Мармузэ оживил сэра Джеймса и сдал его на руки присланному за ним от аббата Самуила фениану, и затем дождался спокойно той минуты, когда его арестовали.

Когда Мармузэ был приведен и посажен в Ньюгет, то он продолжал уверять всех, что его взяли по ошибке и что он не Рокамболь, но, несмотря на это, сэр Роберт поторопился поместить его к Серому человеку.

К несчастью, сколько он ни старался, но ни Серый человек, ни вновь приведенный француз нисколько не выдали себя, и даже сам Барнетт все более и более убеждался, что Мармузэ действительно не знаком с Серым человеком.

Мармузэ, между тем, не торопился болтать с Серым человеком, потому что он знал, что у него еще будет достаточно для этого времени.

Только на другой день Рокамболь начал говорить с Мармузэ, и то на таком языке, который никому не был известен в Лондоне.

Этот язык в Париже известен под названием яванского.

Это даже не язык, а просто жаргон, на котором в Париже говорят все дамы полусвета.

Его можно образовать из всякого европейского языка, прибавляя к каждому слогу слов перед или после слогов ее, ва, ей.

Через два часа после этого Рокамболь знал уже все, что произошло в Париже, начиная с падения Лимузена и кончая чудесным спасением ирландки Дженни и ее сына.

В то время, когда они говорили по-явайски, к ним вошел губернатор Ньюгета и остановился, как окаменелый, на пороге.

Сэр Роберт смотрел то на настоящего, то на мнимого Рокамболя, но не мог ни слова понять из их разговора.

– На каком это условном языке вы говорите? – спросил он. – По-явайски, – ответил Рокамболь.

Тогда сэр Роберт вздумал проверить его слова и призвал одного арестанта, бывшего сперва в Индии и говорившего по-явайски.

– Дик, – обратился к нему губернатор, – говорите ли вы по-индийски (т. е. на хинди)?

– Так же хорошо, как и по-английски.

– А по-явайски?

– Отлично.

– Я призвал тебя для того, чтобы поговорить с этими джентльменами.

– Хорошо тебе было в Индии? – спросил Серый человек.

– Нет, – ответил Дик.

– Почему же?

– Так ты понимаешь, что они говорят? – спросил губернатор.

– Точно так, ваше превосходительство.

Когда Дика увели, то губернатор снова обратился к Рокамболю.

– Джентльмен, – сказал он, – вы бы лучше сделали, если бы во всем сознались.

– А!

– И, главное, сказали бы свое настоящее имя|, чтобы нам было можно представить вас поскорее в суд.

– И приговорить меня к смерти?

– Почем знать? – сказал сэр Роберт с обычным своим смехом. – Быть может, милость королевы распространится и на вас.

– Милость королевы?

– Да.

– Ладно, знаю я эту милость.

– Королева очень часто милует приговоренных к казни.

– А государственный секретарь Департамента юстиции не ратифицирует акта о помиловании, и вас все-таки вешают. Очень вам благодарен, ваше превосходительство.

– Вы вправе защищать свою жизнь, как вам угодно, – сказал сэр Роберт. – Покойной вам ночи.

Когда губернатор хотел уже уйти, то его остановил Мармузэ и потребовал, чтобы тот выслушал его.

– Что же вам угодно? – спросил губернатор.

– Чтобы меня освободили отсюда, так как я не то лицо, за которое меня принимают, – ответил Мармузэ.

– Это еще увидим.

– Смотрите, ваше превосходительство, не раскайтесь потом, я ведь буду искать удовлетворения.

Сэр Роберт почувствовал себя как-то неловко и вышел.

После его ухода Рокамболь сказал Барнетту, что часа через два его выпустят.

– Но, – сказал Барнетт, посмотрев на Серого человека с выражением глубокой преданности, – мне хоть бы и совсем не выходить отсюда.

– Полно, мой добрый друг, тебе надо уйти!

– Зачем же?

– Потому что ты здесь больше не нужен. Ты не говоришь по-явайски.

Затем Мармузэ обещал выдать ему двести фунтов стерлингов и велел ему прийти через три дня в кабак Ианстона.

Барнетт ничего не ответил, но внутренне поклялся служить Серому человеку и отдаться ему всей душой и телом.

Между тем сэр Роберт перевел Рокамболя и Мармузэ в такую комнату, где был устроен особенный аппарат, при помощи которого он мог слышать все, что они говорили.

Но, при всем его рвении и старании, и это не принесло ни малейшей пользы, так как оба арестанта разговаривали на таком языке, которого никто не мог понять.

Губернатор и Петерсон выходили из себя, но все-таки не могли ничего узнать.

В эту же ночь сэр Роберт был разбужен главным секретарем французского посольства, приехавшим лично требовать немедленного освобождения ошибочно арестованного друга.

Спустя полчаса после этого Мармузэ уже не было в Ньюгете, а сэр Роберт был в страшном волнении. Ведь Мармузэ мог потребовать от него значительного вознаграждения, и суд отнесется со всей строгостью к губернатору, столь опрометчивому в своих поступках. А сэр Роберт был ведь не богач. При этом он имел еще семейство…

Один только Рокамболь преспокойно улегся спать и не замедлил заснуть.

Выйдя из Ньюгета, Мармузэ нанял дом и лавку, находившуюся как раз напротив старого здания тюрьмы, затем повидался с аббатом Самуилом, который устроил так, что все главные начальники фениан собрались на сходку, где мисс Элен заявила им, что она только из-за Рокамболя, то есть Серого человека, перешла на сторону фениан.

Тогда фениане обещали освободить во что бы то ни стало Серого человека из Ньюгета.

Открыв напротив Ньюгета лавку и посадив туда Милона, Мармузэ купил старый план лондонских подземелий, вырытых заговорщиками против Карла, и, собрав всех своих в эту лавку, поехал к сэру Роберту, находившемуся в самом ужасном состоянии духа.

Как известно, английские законы ужасно строго относятся к тем, кто был виновником заключения невинного человека, и предоставляют этим последним требовать в свою пользу больших вознаграждений.

Так что в данном случае Мармузэ мог требовать громадных денег от сэра Роберта и окончательно разорить его.

После этого очень понятно, почему губернатор Ньюгета был в таком ужасном волнении.

Сэр Роберт только что сел за стол, когда его слуга подал ему карточку, на которой было написано:

«Феликс Пейтавен, французский подданный.

Стрэнд, гостиница „Три Короны“.»

– Этот джентльмен очень желает вас видеть, – сказал ему слуга.

– Ах, дети мои! – проговорил сэр Роберт, посмотрев на дочерей со слезами на глазах. – Может быть, мое разорение вступает под наш кров.

Мармузэ, приехав к сэру Роберту, губернатору Ньюгета, сперва напугал его окончательным разорением, а потом, когда сэр Роберт начал вымаливать себе прощенье и при этом даже стал на колени, он согласился помириться с ним, но только с тем условием, что сэр Роберт позволит ему, Мармузэ, и его жене прожить несколько дней у него на квартире в Ньюгете, и притом, чтобы каждый вечер он имел бы возможность играть в шахматы с Серым человеком, который для этого должен приходить на квартиру к губернатору.

Как ни тягостно было это предложение, но так как сэр Роберт не рисковал ничем при исполнении его, кроме выговора, то он и решился исполнить желание Мармузэ.

Когда сэр Роберт проводил Мармузэ до самого подъезда и когда кеб последнего удалился, он проворно поднялся к себе, бросился на шею к своей жене и проговорил:

– Ах, моя дорогая, я думал, что мы уже погибли!

Тогда между отцом, матерью и дочерьми произошла маленькая, вполне трогательная семейная сцена.

Устроив все дело с губернатором, Мармузэ вернулся в лавку к Милону и, дождавшись ночи, спустился в погреб, и, благодаря купленному им плану, проник в подземелье и дошел по подземным переходам до самого Ньюгета, где подземелье оканчивалось крепкой железной дверью.

На другой день после этого Мармузэ и Ванда переехали к сэру Роберту, который и поспешил показать им весь Ньюгет, не забыв при этом указать и на две подземные тюрьмы, выходившие, по расчету Мармузэ, как раз к тому подземному коридору, который Мармузэ открыл из лавки Милона.

Вечером в этот день он играл в первый раз в шахматы с Рокамболем и сообщил ему, конечно на явайском языке, план своих действий.

Когда, наконец, все было готово, то Мармузэ распорядился, чтобы Милон с товарищами на другой день приготовили на Темзе пароход, на который бы была уже заранее перевезена мисс Элен, и явились бы ровно в одиннадцать часов вечера через подземный ход в квартиру губернатора Ньюгета.

Затем он отправился к сэру Роберту.

Милон, вернувшись с парохода, был очень удивлен сообщением Полита, сказавшего ему, что он видел оборванных фениан, которые привезли и оставили у стен Ньюгета несколько больших бочек.

– Вот и бочка, – сказал Полит, указывая на что-то черное, стоявшее у массивных стен тюрьмы.

– Что бы такое могло быть в ней? – подумал Милон.

– Это не легко решить, – ответил Полит. Милон попробовал тогда сдвинуть ее с места.

– Слишком тяжела, – пробормотал он.

– Не знаю почему, но мне кажется, что в ней должен быть порох, – проговорил Полит.

Милон вздрогнул.

– Но с какой стати ему быть здесь?

– Верно, фениане хотят взорвать Ньюгет. Милон только пожал плечами.

– Негодяи, – проворчал он. – Как будто они не знают, что вместе с Ныогетом должен будет взлететь на воздух и тот, кого они собирались спасать.

Была уже половина одиннадцатого, а потому Полит и Милон прекратили свои разговоры и поторопились в лавку, а оттуда в подземелье, откуда и пробрались в Ньюгет.

В последний раз предстояло играть Рокамболю в шахматы с Мармузэ, так как сэр Роберт сообщил, что Петерсону удалось уговорить судью судить Серого человека без называния его имени.

Хотя губернатору и не хотелось, чтобы Серый человек вышел в этот вечер из своей комнаты, но боязнь Мармузэ заставила его сделать ему еще раз уступку и отступление от тюремных правил и постановлений.

Ровно в половине одиннадцатого вошел Рокамболь к сэру Роберту.

Он имел такой же спокойный и беззаботный вид, с каким он обыкновенно под именем майора Аватара входил в свой клуб на Парижском бульваре. Мармузэ тоже был не менее его спокоен.

Одна только Ванда была несколько грустна, что не ускользнуло от Рокамболя.

Что же касается сэра Роберта, то он смотрел на Серого человека с такой жадностью, с какою разве какой-нибудь ученый способен взирать и рассматривать находящийся перед ним иероглиф.

Ванда и дочери губернатора опять занялись музыкой, сэр Роберт поместился за креслом Мармузэ, чтобы не упускать из вида лицо подсудимого.

Партия началась.

В продолжение четверти часа оба партнера казались занятыми только своей игрой.

Наконец Мармузэ обратился к Рокамболю:

– Господин, – сказал он, – у меня есть новость.

– А я было усомнился в этом; Ванда что-то очень грустна.

– Как? – вскричал сэр Роберт. – Вы опять за свой явайский язык?

Мармузэ улыбнулся.

– Ну, да Бог с вами. Надо подчиниться, ведь это последний вечер, и тогда величайшая тайна будет в моих руках.

В это время на часах пробило три четверти одиннадцатого часа.

Жена губернатора и ее дочери встали, чтобы удалиться.

– Через четверть часа, – начал опять Мармузэ, – все наши товарищи будут здесь. И если тогда вы не согласитесь добровольно следовать за нами, ожидая помощи своих фениан, то мы употребим насилие.

– Вы честные и храбрые люди, – ответил ему Рокамболь со вздохом.

Сэр Роберт, вероятно, ничего не понимавший из их разговора, только с беспокойством посматривал на часы.

Он с нетерпением ждал той минуты, когда узнает настоящее имя Серого человека. Наконец пробило одиннадцать часов.

Тогда Мармузэ сказал Рокамболю по-английски:

– Не правда ли, джентльмен, что если бы решили судить вас, не зная вашего имени, вы бы не стали больше скрывать его?

– Конечно, нет!

Сэр Роберт чуть не вскрикнул от радости.

– Значит, теперь вы его скажете?

– Почему же это теперь, милорд?

– Потому что вас решили судить, не добившись от вас вашего имени.

– Может быть, милорд, вы этим хотите заставить меня высказаться?

– Пустяки, джентльмен, вот вам в доказательство моих слов предписание лорда, главного судьи.

Но Рокамболь не обратил ни малейшего внимания на министерскую депешу и только спросил:

– Когда, вы говорите, меня будут судить?

– Завтра.

– А когда, по вашему мнению, повесят?

– Послезавтра.

– И вам хочется знать мое имя?

– Я готов на коленях умолять вас об этом.

– Извольте! Меня зовут – Рокамболь!

– Рокамболь!.. Это вы?..

– Да.

И Рокамболь еще не перестал смеяться, как из передней послышался глухой шум.

Немного погодя раздался отчаянный крик, затем падение чего-то грузного и, наконец, все опять смолкло.

Сэр Роберт почти без памяти вскочил с места и бросился к дверям.

Но Мармузэ загородил ему дорогу и, приставя нож к горлу, произнес твердо и решительно:

– Один звук или шаг с места – и я всажу вам нож в горло.

Во всю свою жизнь сэр Роберт еще никогда не испытывал ничего подобного.

Сначала вся кровь бросилась ему в голову, а затем смертельная бледность покрыла его лицо.

Наконец, он как бы машинально посмотрел на Рокамболя, Ванду и Мармузэ.

А в соседней комнате находилась целая толпа вооруженных людей.

Тут только он все понял.

Серый человек – называйся он там хоть Рокамболем или кем другим – имел сообщника, и этот-то сообщник был Мармузэ, который так ловко одурачил и французское посольство и его самого – сэра Роберта.

У этих людей были еще сообщники, их и пришлось теперь узреть сэру Роберту собственными глазами.

Милон, Полит, Смерть Храбрых, Жан-мясник и Шокинг, с кинжалами в зубах и пистолетами в руках, ввалились теперь в открытую дверь.

Когда сэр Роберт увидел перед собой всю эту вооруженную силу, то до того обезумел, что, недолго думая, бросился на колени и сложил на груди руки.

– Ради Бога, – простонал он, – пощадите? Мармузэ расхохотался.

– Никто и не думает вас убивать, – сказал он, – будьте только благоразумны.

Несчастный только махнул рукой. Тогда его связали по ногам и рукам и заткнули рот большим платком.

Бедняга губернатор даже заплакал.

– Кончено! – заметил тогда Мармузэ. – Пора и уходить.

– Пароход готов? – спросил Рокамболь.

– Он ждет на Темзе, неподалеку от входа в подземелье.

– А мисс Элен?

И голос господина как бы дрогнул.

– Мисс Элен уже давно на пароходе!

– А-а! – пробормотал Рокамболь и направился было к выходу, но, бросив взгляд на Ванду, он невольно остановился.

– Что с тобой? – спросил он ее.

Ванда была бледна и казалась напуганной. Она сидела в кресле и не шевелилась.

– Что с ней? – спросил в свою очередь и Мармузэ.

– Мне страшно, – ответила наконец Ванда.

– Чего же ты боишься?

– Сама не знаю… но только боюсь…

– Ведь с нами господин, – заметил ей Мармузэ, – вставай… идем!

Ванда с трудом поднялась на ноги. Колени у ней сгибались, и она двигалась, как бы оглушенная чем-то.

Рокамболь посмотрел на нее и вздрогнул.

– Странно, – прошептал он.

– Верно, нервное расстройство, – заметил тогда Мармузэ и, взяв Ванду за руку, повел ее с собой.

Но когда они дошли до того места, где лежала кухарка, Ванда снова приостановилась.

– Не пойдем дальше, – произнесла она.

– С ума ты, что ли, сошла? – пробормотал Мармузэ.

– Поздно, – ответил Рокамболь, – мы зашли уже слишком далеко, чтобы возвращаться назад.

Грустное предчувствие молодой женщины как будто отразилось немного и на нем.

– Боюсь… боюсь! – повторяла она, трясясь всем телом. Прошло два или три мгновения.

– Пойдемте! – вскричала наконец Ванда. – Бог не покинет нас.

Они спустились во двор, где перед тем оставили свой зажженный фонарь.

– Друзья, – сказал Рокамболь, – я желаю спускаться последним.

– Мы спустимся вместе, – заметил ему Мармузэ.

– Почему?

– Может быть, вы опять вздумаете раскаяться, что не фениане освободили вас.

– Глупец ты, больше ничего! – И Рокамболь пожал плечами.

Когда все были уже внизу, Милон вздохнул так, как будто у него гора свалилась с плеч.

– Теперь, пожалуй, пусть их и зажигают свой порох, – произнес он спокойно.

Рокамболь вздрогнул.

– О каком это порохе говорят? – спросил он.

– Что ты говоришь? – вскричал Мармузэ.

– Фениане приготовились сегодня ночью спасать вас, господин!

– Откуда ты это знаешь?

– Полит и я – мы сами видели бочонки с порохом, – ответил Милон.

– Бочонки с порохом?

– Ну да, они были прислонены к стене Ньюгета.

– Но ведь, когда тюрьма взлетит, мы будем уже далеко отсюда.

Ванда опять повторила:

– Мне страшно… Я боюсь… Наконец они достигли тех сводов, где их ждала

Паулина, жена Полита.

– Живей, живей, господа, – кричал Милон, – нам нельзя терять времени.

– Этот проход идет к Темзе? – спросил Рокамболь.

– Да. Не вдруг земля с шумом заколыхалась, раздался страшный грохот, и они все упали на пол.

– Вот то, что я предчувствовала, – вскричала Ванда, падая на землю.

* * *

– Взрыв! Порох проклятых фениан, – рычал Милон. Позади них галерея, которую они только что прошли, с шумом и треском обрушилась.

– Спасайтесь! Уходите, пока еще не поздно, – кричал Мармузэ и попробовал было увести за собой Рокамболя в тот проход, которых выходил к Темзе.

Остальные бросились за ними.

Земля все еще колыхалась, и грохот продолжался.

– Ну, – произнес Рокамболь, выпрямляясь всем телом, – как видно, пробил мой последний час!

– Не может быть! – ответил ему Мармузэ. – Дорога свободна. Мы можем спастись.

– Погибли! – вскричала Ванда. – Ради Бога, ради всего святого, не ходите дальше!..

– Идемте! – кричал Мармузэ.

– Вперед! – повторил Рокамболь.

– Проклятые оборванцы! – ворчал и ругался Милон.

Но не успели они пройти и двадцати-тридцати шагов по направлению к востоку, как снова раздался страшный грохот.

Ванда пронзительно вскрикнула и, как мертвая, упала на землю.

Все в ужасе глядели друг на друга, и один только Рокамболь был как-то торжественно спокоен.

Наконец обрушилась и галерея – единственный выход к Темзе.

Рокамболь и его отважные спутники, без сомнения, были погребены там заживо.

* * *

Правда о Рокамболе

Я вам должен сказать, благосклонные читатели, что «Похождения Рокамболя», хотя и кажутся с первого раза чем-то фантастическим, но на самом деле они основаны на одних только голых фактах.

Рокамболь, герой этого романа, лицо отнюдь не вымышленное, напротив, известное многим в Париже того времени.

Как ни невероятны его похождения, но тем не менее они вполне справедливы. И знаменитый и талантливый французский писатель Понсон дю Террайль почти ничего не прибавлял от себя, а только привел все эти факты в известную систему и порядок.

Рокамболь действительно бежал из Тулонского острога, где он числился под № 117, и все эти романы написаны по его собственноручным запискам, которые он присылал разновременно Понсон дю Террайлю.

Делалось это им не из пустого тщеславия, а ради того, чтобы воспроизвести события действительно так, как они происходили, и не дать возможности сыщику Тимолеону (предложившему было свои услуги знаменитому романисту) исказить истину и набросить грязное пятно на некоторые светлые личности, против которых Тимолеон питал глубокое чувство злобы.

Рокамболь действительно лично был у Понсон дю Террайля, будучи еще в Тулонском остроге на галерах. Он явился к нему ночью в адмиральском мундире и, пообещав прислать свои записки, возвратился снова на каторгу в ту же ночь.

Через несколько времени он действительно сдержал свое слово и прислал Понсон дю Террайлю часть своих записок, а затем, выйдя из каторги, и остальные.

Примечания

1

Неудачник (фр.).

2

Здесь и далее имеется в виду Кадис. – Ред.

3

Здесь и далее имеется в виду Гранада, город в Испании. – Ред.

Content

Пьер Алексис Понсосн дю Террайль
Подвиги Рокамболя, или Драмы Парижа

Об авторе и его герое

Книга I. Два брата

Книга II. Таинственное наследство

Книга III. Клуб червонных валетов

Книга IV. Грешница

Книга V. Испанка

Книга VI. Смерть дикаря

Книга VII. Мщение Баккара

Книга VIII. Тулонский острог

Книга IX. Сен-Лазар

Книга Х. Заклятая гостиница

Книга XI. Дом Сумасшедших

Книга XII. Искупление

Книга XIII. Подземелье

Книга XIV. Эпилог. Месть Василисы

Книга XV. Опустошители

Книга XVI. Клуб веселых кутил

Книга XVII. Прекрасная садовница

Книга XVIII. Живой мертвец

Книга XIX. Драма в Индии

Книга XX. Любовные похождения Лимузена

Книга XXI. Ньюгетские подземелья

Правда о Рокамболе

Примечания