Рейтблат Абрам Ильич

Писать поперек. Статьи по биографике, социологии и истории литературы

ПРЕДИСЛОВИЕ

В юности, когда в середине 1960-х годов я читал русский перевод романа Рэя Брэдбери «451° по Фаренгейту», мне очень понравился эпиграф (с ничего мне тогда не говорившей подписью Хуан Рамон Хименес; я посчитал, что это вымышленный персонаж, в духе тех, которых так любил изобретать Борхес, которого я, впрочем, тоже тогда не знал): «Если тебе дадут линованную бумагу, пиши поперек». Эти слова я воспринял не как призыв просто противоречить общепринятым мнениям, а как пожелание мыслить и действовать нетривиально, стремиться искать новые пути и новые подходы.

Позднее в своей исследовательской деятельности я в меру сил и способностей стремился следовать указанному принципу. Творческая атмосфера в местах, где мне доводилось работать, благоприятствовала этому.

В 1970—1990-х годах это был Сектор социологии чтения и библиотечного дела Государственной библиотеки СССР им. В.И. Ленина. Практическая работа по изучению читательских интересов и вкусов, а также институциональных механизмов, обеспечивавших население книгой, – сети библиотек и книжной торговли (особенно участие в опросах читателей, библиотекарей, работников книжных магазинов) – вырабатывала у сотрудников сектора специфический взгляд на литературу, существенно отличавшийся от литературоведческого. Это был, если можно так выразиться, «взгляд снизу», не нормативный, а дескриптивный, учитывающий многообразие читательских практик и интерпретаций читаемого. В то же время методологический семинар, работавший в секторе в 1970—1980-х годах, способствовал формированию социологического видения литературы – как специфического социального института, основывающегося на сложном взаимодействии ролей внутри него (автор, читатель, издатель, книготорговец, критик, педагог и т.д.) и находящегося в постоянном взаимодействии с другими социальными институтами (государство, экономика, мораль, религия и т.д.).

В 1990-х – первой половине 2000-х годов в дополнение к исследованиям Ленинки (с 1992 года – Российская государственная библиотека) специфический опыт дала активная работа в качестве автора и внутреннего рецензента многотомного биографического словаря «Русские писатели. 1800—1917». Написание многочисленных биографий писателей «третьего ряда» (главным образом представителей лубочной, газетной и «бульварной» литературы) способствовало пониманию многообразия писательских практик, форм литературной коммуникации (книга, толстый журнал, тонкий журнал, газета, лубок и т.д.), читательской рецепции и т.п.

Далее, сотрудничество в эти же годы в издательстве «Новое литературное обозрение» в качестве журнального и книжного редактора, публикатора, рецензента и библиографа познакомило с «кухней» журнальной и книгоиздательской деятельности.

Нельзя не упомянуть и работу в Российской государственной библиотеке искусств в 2000-е годы в качестве заведующего Сектором редких книг. Изучение библиофильских собраний, специфических форм книгоиздания (литографированная пьеса), авторских инскриптов и т.п. внесло дополнительный вклад в понимание различных форм взаимодействия по поводу книги.

Подобный межпрофессиональный опыт в моей практической историко-социологической и историко-литературной работе нашел выражение в следующем:

во-первых, это подход к литературе и печатному делу, предполагающий рассмотрение различных их элементов или в их комплексе, или, если непосредственно изучается один из них, с учетом перспективы других;

во-вторых, привлечение по возможности более широкого круга источников по изучаемой теме;

в-третьих, обращение к таким предметным сферам и проблемам, которые не изучаются или почти не изучаются, поскольку не вписываются в рамки существующих дисциплин либо табуированы в силу устоявшихся идеологических и эстетических иерархий и предпочтений.

Среди основных таких тем и сюжетов были биографика, лубочная словесность, отечественные уголовный роман и научная фантастика, биографии и творчество низовых литераторов, а также авторов с «подпорченной» репутацией (Ф.В. Булгарин, П.П. Свиньин, В.П. Буренин, А.С. Суворин, Н.И. Чернявский) и др.

Мне повезло: я работал вне системы академических учреждений, а руководители тех институций, с которыми оказалась связана моя научная работа (В.Д. Стельмах в Секторе социологии чтения и библиотечного дела Государственной библиотеки СССР им. В.И. Ленина, И.Д. Прохорова в журнале и издательстве «Новое литературное обозрение», А.А. Колганова в Российской государственной библиотеке искусств), не только не сковывали научный поиск, но и, напротив, всячески поощряли его.

Работы, связанные с основным направлением моих научных интересов – исторической социологией русской литературы, – составили два сборника, вышедшие в издательстве «Новое литературное обозрение» («Как Пушкин вышел в гении», 2001, и «От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социологии русской литературы», 2009), однако за их рамками остался ряд статей. Это работы по социологии литературы, либо написанные после выхода упомянутых сборников, либо посвященные другим темам. Это, далее, работы по биографике: написав около сотни статей для словаря «Русские писатели. 1800—1917» и накопив опыт биографиеписания, я задумался о смысловой структуре и механизмах «сборки» биографии и попытался изложить свои наблюдения и размышления. Это, наконец, ряд написанных по разным поводам статей историко-литературного характера, «отпочковавшихся» по большей части от словарных биографий, в которых меня, впрочем, тоже интересовали связи литературы с культурой, государственными институтами, идеологией и т.п.

В силу указанных причин предлагаемый читательскому вниманию сборник оказался весьма разнообразен по своему составу: тут представлены статьи разных лет (как методологические, так и эмпирические), охватывающие различные жанры, темы, периоды. Но при этом включенные в сборник работы объединены как единой социологической перспективой, так и принципом, вынесенным в его название.

Почти все они публиковались ранее: статья «Русская литература как социальный институт» в сборнике «Русская литература как социальный институт» (Токио, 2011), статья «“Языческий русский миф”: прошлое и настоящее» в сборнике «Популярная литература: Опыт культурного мифотворчества в Америке и в России» (М., 2003), статья «Пушкин как Булгарин» в журнале «НЛО» (2012. № 115), статья «Образ еврея-современника в русской драматургии второй половины XIX – начала XX века» в сборнике «Национальный театр в контексте многонациональной культуры: архивы, библиотеки, информация» (М., 2012), статья «К вопросу о механизмах социального взаимодействия в литературной системе: С.Ф. Рассохин – издатель» в сборнике «Театральная пьеса: Создание и бытование» (М., 2008), статья «Социальное воображение в советской научной фантастике 1920-х годов» в сборнике «Социокультурные утопии ХХ века» (М., 1988. Вып. 6), статья «К социологии инскрипта» в сборнике «От Кибирова до Пушкина: Сб. в честь 60-летия Н.А. Богомолова» (М., 2011), статья «Комментарий в эпоху Интернета (методологические аспекты)» в «НЛО» (2004. № 66), статья «Биографируемый и его биограф (к постановке проблемы)» в сборнике «Право на имя: Биографии XX века» (СПб., 2004), статья «Нравственные мотивации биографа» в сборнике «Право на имя: Биография как парадигма исторического процесса» (СПб., 2005), статья «Некролог как биографический жанр» в сборнике «Право на имя: Биография вне шаблона» (СПб., 2006), статья «Что не попадает в биографию?» в сборнике «Право на имя: Биографика 20 века» (СПб., 2008), статья «Этапы и источники построения биографического нарратива (на примере биографий Ф.В. Булгарина)» в сборнике «Право на имя: Биографика 20 века» (СПб., 2011), статья «“Русский Габорио” или ученик Достоевского?» печаталась в качестве предисловия к сборнику повестей А. Шкляревского «Что побудило к убийству?» (М., 1993), статья «“Подколодный эстет” с “мягкой душой и твердыми правилами”: Юлий Айхенвальд на родине и в эмиграции» подготовлена на основе одноименной статьи, опубликованной в сборнике «Евреи в культуре русского зарубежья» (Иерусалим, 1992. Вып. 1) и статьи «Julij Ajchenval’d in Berlin» в сборнике «Russiche Emigration in Deutschland 1918 bis 1941: Leben im europäischen Bürgerkrieg» (Berlin, 1995), статья «Славяновед и примиритель славян» – в качестве предисловия к книге И.Н. Лобойко «Мои воспоминания. Мои записки» (М., 2013), статья «Нилус Сергей Александрович» печаталась в «НЛО» (2006. № 78), статья «Пушкин-гимнаст» – там же (2013. № 123), статья «Книга “Бес в столице” и ее автор (неизвестный роман-памфлет В. Буренина)» в журнале «Вопросы литературы» (1991. № 6), статья «Буренин и Надсон: как конструируется миф» в журнале «НЛО» (2005. № 75), статья «Пьеса “Гражданский брак” и ее автор глазами агента III отделения» в сборнике «История театра в архивных и книжных собраниях» (М., 2011), статья «Фельетонист в роли мемуариста» в качестве предисловия к воспоминаниям А.В. Амфитеатрова «Жизнь человека, неудобного для себя и для многих» (М., 2004. Т. 1), статья «Пьесы-сказки в русском театре второй половины XIX – начала XX века» в сборнике «Сказка: научный подход к детскому жанру» (Нижний Тагил, 2008. Ч. 1), библиографический список «Материалы к библиографии русского дореволюционного детектива» в журнале «De Visu» (1994. № 3/4). Статья «Типы публикации и каналы распространения переводов зарубежной литературы в России во второй половине XIX – начале XX века» печатается впервые.

Социология литературы

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА

КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ[1]

Представление о том, что литература является специфическим социальным институтом, имеющим свои, для определенных социальных слоев ничем не дублируемые функции, в последние десятилетия получило в социологии широкое распространение[2]. Наиболее четко и подробно оно артикулировано в работах Л.Д. Гудкова и Б.В. Дубина[3].

Социология, писал Макс Вебер, – это «наука, стремящаяся, толкуя, понять социальное поведение и тем самым каузально объяснить его процесс и воздействие. “Поведением” мы называем действия человека <…> если и поскольку действующий индивид или “индивиды” связывают с ними субъективный смысл. “Социальным” поведением мы называем такое поведение, которое по предполагаемому действующим лицом или действующими лицами смыслу соотносится с поведением других людей и ориентируется на него»[4].

Социолог изучает не индивидуальные действия, а типовые формы социальных действий. Организуют и структурируют общество социальные институты, т.е. исторические формы регулирования общественной жизни (например, армия, торговля, система образования, церковь, семья). Институты складываются из ролей (совокупностей норм, определяющих поведение действующих в социальной системе лиц в зависимости от их позиции (статуса)), в их рамках люди получают полномочия для выполнения определенных общественных функций.

В общественной жизни институт создает возможности индивидам удовлетворять различные потребности; регулирует их действия, обеспечивая выполнение желательных и блокируя нежелательные; обеспечивает устойчивость общественной жизни; осуществляет интеграцию индивидов, обеспечивает внутреннюю сплоченность общности.

Каждый институт имеет свои цели и функции, он определенным образом взаимодействует с другими институтами.

Рассмотрим функции и структуру литературы как социального института.

Одна из основных проблем общества – сохранение во времени, для чего нужно обеспечить воспроизводство индивидов и их успешное взаимодействие, смягчение противоречий между ними, осознание ими причастности к обществу. Для этого личность должна иметь осмысленную картину мира и средства медиации, опосредования конфликтующих ценностей и норм.

На ранних стадиях эту задачу решала религия, причем существовавшая в устной форме. В традиционном обществе человеку редко приходится делать выбор: происхождение, место рождения, физические данные в значительной степени предопределяют и профессию, и жизненный путь, многое за человека решают родители или стоящие выше на социальной лестнице. Конечно, зачатки искусства есть и на этой стадии, но это, как правило, не профессиональное искусство, а фольклор (анонимный, с четким набором жанров и без стремления к оригинальности, без оплаты). На следующем этапе общественной эволюции углубляется дифференциация социальной и культурной систем, прежде всего в форме перехода от устной формы традиции к письменной, что обеспечивает свободу истолкования нормативной культуры в историческом и личностном смысле. Долгое время письменностью владеют лишь очень узкие слои населения, преимущественно составляющие социальную и культурную элиту.

Позднее сфера действия религии существенно сужается, система регулирования усложняется и дифференцируется. В городе, особенно в Новое время, спектр возможностей резко расширяется, постоянно приходится делать выбор. Распад сословного общества, рост численности горожан разрушают традиционные механизмы социальной регуляции. На смену традиционализму приходят нормативные и ценностные системы поведенческой регуляции. Соответственно, возникают и конфликты ценностей и норм. В реальной жизни человек не может испытать все возможности, все попробовать, но есть возможность проиграть варианты жизненного пути и различные ситуации в воображении. Искусство очень эффективно, поскольку не просто абстрактно формулирует нормы и ценности, а облекает их в плоть и кровь, в живые образы. Знакомясь с повествованиями о других, человек узнает, что можно и чего нельзя, обретает представление о правильном пути в жизни.

Основная функция литературы – поддержание культурной идентичности общества на основе тиражируемой письменной записи. Литература «в условиях интенсивного социального изменения, дифференциации статусно-ролевой структуры общества и определяющих ее символических конфигураций выделяется как едва ли не единственное средство тематизации и трансляции неспециализированных (“общечеловеческих”) значений и образцов действия, чувствования, отношения к различным символическим объектам»[5].

В Европе литература как социальный институт возникает в XVI—XVII вв., когда начинают разворачиваться модернизационные процессы в обществе.

Предпосылками возникновения литературы являются: 1) социальная дифференциация, дифференциация идеологических институтов, возникновение слоя образованных, людей умственного труда, 2) возникновение публики, т.е. а) лиц грамотных, б) знающих нормы и условности словесного творчества (понимающих фикциональность литературных текстов), в) имеющих средства, чтобы платить за прочтение литературных произведений. Постепенно литература обретает определенную автономию от других социальных институтов; создаются системы воспроизводства (преподавание литературы в школе и наличие общедоступных библиотек с фондом художественных произведений), позволяющие приобщать неофитов к нормам и традициям понимания и интерпретации литературных текстов, к сложившемуся канону и т.д.; возникает правовая база (законы об авторском праве, цензурные уставы, законы о всеобщем образовании и т.п.).

Любой институт предполагает наличие ряда социальных ролей, взаимодействующих в рамках социального института. Для литературоведа литература – это тексты, в лучшем случае он занимается еще их создателями, т.е. писателями. Все остальные аспекты функционирования литературного произведения: книгоиздание, книжную торговлю, издание журналов, цензуру, чтение, преподавание литературы и т.д. – он обычно рассматривает как побочные, внешние, не принадлежащие собственно литературе. Историки книжного дела изучают книгоиздание и книготорговлю, историки журналистики – журналы и газеты, историки цензуры – цензуру. Только социолог видит и изучает все эти элементы одновременно, в их взаимодействии.

Основными социальными ролями в литературе являются писатель, читатель и издатель.

Писатель создает литературные тексты, тематизируя (проблематизируя) ценностные напряжения, представляя их обществу.

Читатель – инстанция, для которой, собственно, весь социальный институт литературы и существует. Он воспринимает литературные тексты, осуществляя снятие напряжений, и через покупку, подписку, прямые отклики воздействует на другие социальные роли института литературы.

Издатель обеспечивает тиражирование литературных произведений и, за счет продажи копий, взаимодействие литературы с экономикой.

Ключевыми являются две первые роли, но без третьей литература не может существовать, в лучшем случае это будет узкий кружок знакомых, где автор дает другим читать свои рукописи либо сам читает их вслух.

В развитой литературной системе существуют еще следующие социальные роли:

– (длительное время) цензор, осуществляющий контроль властей (прежде всего государства) за содержанием, выпуском в свет и распространением печатной продукции. Его цель – формирование и поддержание в обществе устраивающей власть картины мира. Для достижения этой цели цензура осуществляет селекцию представлений о реальности, допуская одни и блокируя другие.

Преимущественно цензурируются ключевые значения в понимании мира и общества, лежащие в основе всех других представлений (прежде всего – религиозные, нравственные, политические аспекты, которые тесно взаимосвязаны), т.е. те, которые связаны с воспроизводством общества, его идентичностью во времени;

– редактор, который является промежуточной инстанцией между автором и литературой, его задача – привести новое произведение, являющееся продуктом индивидуального творчества, в соответствие с уже сложившимися в литературе (или каком-либо ее секторе – течении, направлении и т.п.) нормами и, таким образом, включить его в литературу;

– книгопродавец, доводящий изданную книгу до потребителя; в его задачи входит доставка книги читателю (через магазин, разносчиков или по почте), информирование о выходе книги, ориентация покупателя в продаваемых книгах и т.д.;

– библиотекарь, обеспечивающий (как и книгопродавец) доведение книг до читателей. Он призван сделать получение книг для чтения более дешевым, помочь тем, кто плохо ориентируется в книжном мире, а также предоставить в случае необходимости книгу для пользования. Но главное заключается в том, что библиотека – это собрание книг, обладающее определенным смысловым единством, она объективирует мировоззрение различных социальных институтов (церкви, государства, научных обществ и т.п.) или социальных групп, служит хранителем и ретранслятором присущих им норм, знаний, традиций. Приобщая членов общества к соответствующему идейному комплексу, библиотеки способствуют обеспечению преемственности, тождества во времени соответствующего социального образования[6];

– журналист, обеспечивающий регулярную, более дешевую, гарантированную и адресную доставку литературных текстов подписчику. Периодические издания представляют собой параллельный книге канал предоставления читателю литературных текстов, во многом структурирующий (через рецензирование и библиографирование выходящих книг, анонсы и т.д.) текущую литературу, опосредующий и связывающий воедино другие социальные роли;

– критик, осуществляющий оценку и интерпретацию литературных новинок. Он задает границы литературы и ее внутреннюю структуру, иерархию и т.д.;

– педагог, обеспечивающий усвоение в обществе литературных норм и господствующих стандартов оценки и интерпретации литературы. Литература – это единственная форма социального воображения, которой в современном обществе обучаются все, причем институционально (в школе);

– литературовед (историк и теоретик), осуществляющий рефлексию по поводу ценности литературы, формирование и поддержание канона, выработку норм интерпретации.

В схематической форме их взаимодействие представлено в следующей схеме:

Функционирование литературы как социального института основано на постоянном взаимодействии исполнителей социальных ролей. Писатель на этапе создания книги учитывает запросы, литературную компетенцию и литературные нормы публики, высказывания критики, пожелания издателей и т.д. Для того чтобы выпустить написанную книгу, он обращается к издателю, без которого это взаимодействие невозможно. Издатель, основываясь на предыдущем опыте (т.е. известных ему жанровых и тематических запросах публики, ее отношении к данному автору (если это не дебютант)), оценках критики и т.д., принимает решение взяться за издание, определяет, какой назначить тираж, как оформить книгу, как ее рекламировать и т.д. Выпустив книгу, издатель обращается к книгопродавцу и библиотекарю, чтобы довести ее до читателя. Те тоже ориентируются на запросы публики, репутацию автора, оценки критики. Обращающийся в книжные магазины и библиотеки читатель тоже в рамках своих запросов учитывает репутацию автора, рекламу, оценку критики. Критик обращается и к писателю, и к издателю, и к читателю (и в то же время учитывает их интересы и запросы).

Точно так же значимы и другие социальные роли, тесно связанные между собой. Так, педагог во многом следует за оценками критика, в своей работе он взаимодействует с библиотекарем и т.п.

Следует отметить, что литература как социальный институт взаимодействует с другими социальными институтами. Так, проблематизируя социальные конфликты и напряжения, литература влияет на государство, а государство контролирует ее посредством цензуры.

Для тиражирования литературных текстов нужны финансовые затраты, а продажа книг и журналов может давать доход. Тем самым литература становится частью экономики и взаимодействует с ней.

Проблематизируя этические и религиозные проблемы, литература вступает во взаимоотношения с такими социальными институтами, как религия (церковь), мораль и т.д.

Все перечисленные отношения так или иначе регулируются правом.

Вначале исполнители социальных ролей в рамках института литературы совмещают эту деятельность с исполнением функций в рамках других институтов. Но на определенном этапе эти роли автономизируются, и писатель, издатель, книготорговец, критик и т.д. начинают исполнять одну или преимущественно одну свою роль, профессионализируются.

Общество признает, что деятельность писателя, издателя, критика важна, и начинает содержать их (посредством покупки книг и подписки на периодику), платить им за их работу.

Здесь следует подчеркнуть, что мы говорим о ролях, а не о конкретных людях, многие лица и в прошлом, и сейчас в своей деятельности совмещают несколько ролей. Так, писатель нередко является не только читателем и критиком, но и редактором и издателем, а в России XIX в. многие писатели (С.Т. Аксаков, И.И. Лажечников, И.А. Гончаров, Я.П. Полонский, А.Н. Майков и др.) выступали и в роли цензоров.

Теперь, описав функции и структуру литературы как социального института вообще, мы можем перейти к описанию истории его возникновения и развития в России. Описание это далее осуществлено в предельно краткой, конспективной форме, поскольку для развернутой характеристики пришлось бы написать обширную монографию[7].

Для исторических судеб литературы в России характерно, что, в отличие от западных стран (Германии, Англии, Франции и др.), где распространение книги шло «естественным» путем, удовлетворяя потребности населения, в России в значительной степени она внедрялась сверху – правительством (не случайно долгое время существовало только государственное книгопечатание), церковью, а позднее и иными социальными институтами и группами.

Соответственно, на Западе художественная литература воспринималась как частное дело (хотя бы и с государственной опекой), в России же она возникала в XVIII в. как дело государственное и лишь постепенно завоевывала статус частного занятия.

Художественная литература как социальный институт зарождается в России в 1750—1760-х гг. Ранее (в XVII – первой половине XVIII в.) в России существовала рукописная художественная литература, но сфера ее распространения была чрезвычайно узка, а социальная значимость – очень мала[8], поэтому относить ее к числу социальных институтов нет оснований.

Публики тогда, по сути дела, не было, «потребители литературы были наперечет известны в лицо и по именам, и произведение распространялось в списках с не меньшей легкостью, чем в печатных оттисках»[9] (эту среду составляли вельможи, высшее ученое духовенство, придворная молодежь, немногочисленные литераторы. Остальные либо вообще не читали, довольствуясь фольклором, либо читали духовную литературу).

Долгое время художественные книги вообще не печатались, с 1720-х гг. они стали изредка появляться, но, во-первых, были весьма немногочисленны, во-вторых, очень мала была их аудитория, и, наконец, в-третьих, цель их была не столько эстетическая, сколько политическая – прославление власти: «До середины XVIII столетия, в течение четверти века, вся официальная культура, возглавлявшая умственное движение высших классов, имела правительственно-придворный характер <…>. Литература и искусство входили в ритуал эстетической пропаганды монархии, ее ближайших целей и намерений, обосновывая в то же время ее права на власть»[10].

Изданием книг занималось только правительство, и задача получить от их выпуска доход совершенно не ставилась.

Только с 1755 г. при Академии наук начинает выходить первый на русском языке журнал «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие», в котором наряду с научно-популярными материалами печатались и стихи, в 1759 г. возникают первые в России частные журналы «Праздное время в пользу употребленное» и «Трудолюбивая пчела».

Число журналов со временем растет, они постепенно входят в обиход, в 1769—1770 гг. одновременно выходило восемь журналов. Формируется и соответствующая читательская аудитория – эти журналы печатались тиражом порядка 600 экз.

Очередным толчком был указ о вольных типографиях 1783 г., после которого появилось большое число частных типографий, в том числе и в провинции.

На стадии рождения литературы круг авторов немногочислен, печатается очень мало художественных книг, аудитория их весьма невелика, а посредники между писателем и читателем почти отсутствуют: как правило, автор сам занимается изданием своих произведений (в конце XVIII в. в небольших масштабах этим занимались книготорговцы и типографы), публичных библиотек практически нет, а книготорговцы (за редким исключением) есть только в столицах, причем число их невелико.

Важно отметить, что в то время и в дальнейшем существует зона рукописного, в которую входят как ранее опубликованные, так и неопубликованные тексты. В этой зоне циркулируют следующие типы текстов:

1) считающиеся малозначимыми, малопрестижными в культуре (так, авантюрные рыцарские романы, анекдоты и т.п. в XVII – первой половине XVIII в. не печатались, но распространялись в рукописях);

2) нецензурные (эротические, антиклерикальные, политически сомнительные, высмеивающие конкретных лиц и т.п.);

3) копии печатных текстов, делаемые в силу труднодоступности или дороговизны печатного издания.

На этапе возникновения русской литературы многие произведения либо вообще не попадали в печать, либо печатались с большим запозданием. Так, А. Кантемир свои сатиры, созданные в 1729—1731 гг., издать не смог, они ходили в списках и были опубликованы через много лет после его смерти, в 1762 г.; ломоносовская «Ода на взятие Хотина», написанная в 1739 г., была опубликована лишь в 1751 г., и т.п.

Государство долгое время не имело ни нормативных документов, ни специальных органов для контроля печатной продукции, его осуществляли руководители учреждений, которым принадлежали типографии. Однако указ о вольных типографиях 1783 г. одновременно вводил и государственную цензуру, которой должны были заниматься, правда, сотрудники управ благочиния, т.е. полиции, – лица, мало подходящие для подобной деятельности. В 1796 г. в Петербурге и Москве были созданы специальные цензурные комитеты для рассмотрения рукописей, предназначенных к публикации, а в 1804 г. издан цензурный устав, регламентирующий процесс цензурирования и предусматривающий создание ряда цензурных комитетов при университетах. В дальнейшем в цензурных уставах 1826 и 1828 гг. механизм цензурирования был детализирован, а его задачи уточнены.

В конце XVIII в. начинает формироваться и роль писателя, правда, на этом, начальном этапе – как автора перевода и компиляции, поскольку в книгоиздании преобладают не оригинальные сочинения, а переводы и обработки. Первыми в России стали получать плату за литературную работу переводчики[11]. Во-первых, перевести было легче, чем сочинить, во-вторых, отечественные авторы еще не имели соответствующих навыков и плохо знали запросы читателей, в-третьих, затрагивать отечественный материал было гораздо сложнее в цензурном отношении. Поэтому люди, которые хотели заработать литературным трудом (В.А. Левшин, М. Комаров, И.И. Веревкин и др.), по большей мере переводили или обрабатывали чужие тексты (нередко уже распространенные в рукописях).

Профессиональных писателей[12] не было: авторы либо имели другое занятие (как правило, государственную службу), либо жили на доходы от поместий, а литературой занимались в свободное время, для развлечения. Это касается дворян (по подсчетам А.Н. Севастьянова, среди авторов произведений гуманитарного профиля, вышедших в 1762—1800 гг., удельный вес дворян составлял 65,7%)[13]. В дворянской среде (а именно она составляла преобладающую часть читателей и авторов) к литературе существовало двойственное отношение. Она считалась сферой возвышенной, в свободное от службы время облагораживающей занимающегося ею человека. Позднее, частично под влиянием романтической концепции, в литературе на первый план вышел момент творчества, одержимости вдохновением, а литератор стал рассматриваться как незаурядный человек, превосходящий обычных людей, причем касалось это только художественной литературы, особенно поэзии, не распространяясь на публицистику, критику, литературоведение. Однако литература не должна была превращаться в основное жизненное занятие и тем более давать средства к жизни. Литературный труд, как и вообще любой труд, считался в дворянской среде занятием непрестижным, роняющим достоинство лица, делающего его своей профессией. Эта установка доминировала в дворянской среде и в первой трети XIX в., а в дальнейшем спорадически проявлялась у ряда литераторов. Но в иной социальной среде – разночинной – в конце XVIII в. формируется другое отношение к литературному труду, здесь появляются авторы, для которых продажа своих произведений становится важным источником средств к жизни. В основном это были мелкие чиновники, писавшие в период, когда они не находились на службе либо нуждались в дополнительном доходе, а также студенты. Они жили на литературные доходы, но не постоянно, а в течение определенного времени; происходила своего рода «временная профессионализация».

В 1750—1760-х гг. число активных читателей, регулярно обращающихся к печатным изданиям на русском языке, составляло по оценке специалистов порядка 1200 человек, к концу века оно выросло до 12—13 тыс.[14], т.е. читала ничтожная часть населения страны. При этом читатели художественной литературы составляли лишь небольшую часть читательской аудитории. По крайней мере, среди лиц, подписывавшихся на книги в 1791—1801 гг., покупатели художественной литературы составили лишь около 20%[15].

Поскольку читателей было мало, они не могли обеспечить доход немногочисленным литераторам того времени. Невысокая и нерегулярная оплата литературного труда, и прежде всего художественного творчества, препятствовала профессионализации русских писателей в этот период.

Книгопродавцы начинают профессионализироваться в середине XVIII в., правда, их было очень мало (причем торговали они только в столицах, к тому же преимущественно учебной, научной, прикладной литературой). К началу XIX в. в Петербурге было 15 книжных лавок, а в Москве – около 20[16]. В 1811 г. в России было всего 213 мест, где торговали книгами. Из них в Петербурге – 42 книжные лавки, в Москве – 44, остальные 127 находились в провинции. Более чем в трети губерний книготорговые точки вообще отсутствовали[17]. Правда, нередко потребность в книгах удовлетворяли временные книжные лавки, главным образом – открываемые во время ярмарок. Кроме того, значительную часть запросов состоятельных провинциальных помещиков и чиновников удовлетворяла высылка книгопродавцами книг по почте. Определенную роль играла и разносная торговля. Таким образом, в провинции книжная торговля была развита слабо, но и покупателей книг там было очень мало.

Современники осознавали, что по-настоящему литература еще не сформировалась. Так, Д.В. Дашков в 1812 г. утверждал: «Словесность наша не совсем еще образовалась, по крайней мере в некоторых частях»[18], в том же году А.Ф. Мерзляков писал: «…мы имели и имеем знаменитых писателей, но она [русская словесность] по сию пору не достигла еще надлежащей степени образования»[19].

Процесс дифференциации литературных профессий затянулся, заметные перемены можно датировать только второй половиной 1820-х – 1830-ми гг., которые отмечены следующими тесно связанными между собой явлениями.

1) Быстро растет читательская аудитория. Мы полагаем, что к середине 1820-х гг. объем читательской аудитории вырос примерно до 50 тыс. человек. Тираж журнала «Библиотека для чтения» в 1835 г. составил 5000 экз. Быстро растет число читателей из «третьего сословия»: купцы, мещане, ремесленники, мелкие чиновники, слуги и т.д. Следует отметить, что аристократия, состоятельные и образованные лица долгое время читали главным образом по-французски, русские книги и журналы стали постепенно входить в круг чтения представителей этих социальных категорий лишь с 1820-х гг.

2) На первое место в литературе выходит журнал (т.е. растет число периодических изданий и меняется их характер: из тоненьких эфемерных они становятся толстыми и энциклопедическими по содержанию). К чтению приобщались значительные по численности слои провинциального дворянства, чиновничества, купечества, плохо ориентирующиеся в мире культуры, слабо подготовленные к восприятию литературных произведений. Посредником между ними и миром литературы стал толстый энциклопедический журнал, а лицом, ответственным за это посредничество, его руководитель – редактор. Журнал должен был отобрать из всего богатства и многообразия культуры наиболее важные тексты, привести их в систему и в доступной форме предложить читателю. Произведение, не прошедшее журнальную публикацию или по крайней мере не отрецензированное в нескольких журналах, не становилось литературным фактом, не считалось современниками литературой.

3) В периодических изданиях начинают регулярно платить четко установленный гонорар, появляются профессиональные литераторы. Правда, число лиц, живущих на литературные доходы, было невелико: редакторы и сотрудники редакций периодических изданий, некоторые переводчики, а также представители низовой книжности (обработчики-компиляторы лубочных книг). Первые шаги к превращению гонорара за авторские произведения из исключения в норму сделали в 1825 г. издатели «Полярной звезды» К.Ф. Рылеев и А.А. Бестужев, окончательно институционализация писательского гонорара была завершена в журнале «Библиотека для чтения» (выходил с 1834 г.), где авторам платили по 100—300 руб. ассигнациями за лист. Число литераторов, для которых плата за литературный труд являлась основным источником получения средств к жизни, не превышало в 1830—1840-х гг. 20—30 человек одновременно.

4) Возникает литературная критика. В XVIII в. литературной критики фактически не было. Время от времени появлялись тексты, выражающие литературно-эстетические взгляды авторов, их оценки некоторых литературных явлений и авторов (в предисловиях к книгам и включенных в них теоретических статьях, журнальных статьях о литературных проблемах, некрологах, библиографических справках о новых книгах и т.п.), но рецензии на конкретные книги или обзоры литературной жизни (т.е. собственно то, что принято считать критикой) печатались чрезвычайно редко и бессистемно[20]. Показательно, что в начале XIX в. часто печатаются статьи, в которых освещаются задачи критики, говорится, какой она должна быть[21]. Это показывает, что тогда она еще не вошла в обиход, являлась проблемной новинкой.

Не сформировалась еще и роль литературного критика, т.е. человека, регулярно откликающегося на новые литературные явления. Эта роль возникает в России только в 1820—1830-х гг., прежде всего в таких изданиях, как «Московский телеграф» (выходил с 1825 г.), «Северная пчела» (с 1825 г.), «Библиотека для чтения». Все эти издания имели богатый рецензионный отдел, в котором находила отражение большая часть книжного потока, присуща была им и четко выраженная литературно-эстетическая позиция. С 1840—1850-х гг. критика (В. Белинский, А. Григорьев, Н. Добролюбов, А. Дружинин и др.) вообще начинает играть определяющую роль в русской литературе.

4) Публикуется первый курс истории отечественной литературы: «Опыт краткой истории русской литературы» Н.И. Греча (СПб., 1822).

5) Идет профессионализация издательского дела. Характерно, что регулярную выплату литературного гонорара (причем довольно высокого для своего времени) производят те издатели, которые осуществляют выпуск книг в больших масштабах и заинтересованы в длительных и стабильных отношениях с авторами и переводчиками (например, А.Ф. Смирдин). В 1820—1830 гг. роли книготорговца и издателя начинают разделяться.

6) Появляются общедоступные библиотеки. В России длительное время существовали только церковные библиотеки, а также библиотеки князей и царей, в XVIII в. возникают научные библиотеки, но библиотек публичных почти не было. Это было связано с тем, что государство в России, дозволяя в определенных пределах сферу личную, приватную (с конца XVIII в., когда в дворянской среде большое значение стало уделяться культивированию личности, домашние библиотеки получили довольно широкое распространение), систематически подавляло любые попытки самоорганизации общества.

Публичные библиотеки целенаправленно создавало в России первой половины XIX в. правительство. Прежде всего следует назвать Императорскую Публичную библиотеку, открытую в 1814 г. Но пользоваться ею мог далеко не каждый, а современную художественную литературу там практически не выдавали читателям. В 1830—1840-х гг. по инициативе министра внутренних дел А.А. Закревского в губернских городах была открыта 41 публичная библиотека, однако работали они всего несколько часов в неделю, были платными и, главное, включали преимущественно научные и специальные книги. В результате число их читателей было очень невелико, они быстро закрылись.

Читателей губернских городов в первой половине XIX в. обеспечивали книгами главным образом библиотеки для чтения – учреждения с постоянным книжным фондом, которые за плату (вносимую вперед за год, полгода, три месяца, месяц и даже сутки) и залог стоимости книги предоставляли ее для прочтения. Они появились в России в конце XVIII в., но только в первой половине XIX стали открываться в губернских городах. Существуя на деньги абонентов, библиотека для чтения по необходимости должна была удовлетворять их запросы, иначе она лишилась бы подписчиков.

В 1856 г. в России, по данным отчета министра народного просвещения, было 49 библиотек, открытых для пользования населения[22]. Поскольку число абонентов библиотек было тогда невелико (не более 200—300 на библиотеку), можно считать, что по стране оно не превышало 10—15 тыс. человек.

Под влиянием происходивших в эти годы изменений было осуществлено введение истории русской литературы в школьное преподавание. Это произошло в конце 1830-х гг. в гимназиях, в 1840-х в военных учебных заведениях, а позднее и в женских учебных заведениях. Большая часть педагогов были молодыми людьми, критически настроенными по отношению к современному образу жизни и к романтической литературе; они были поклонниками Белинского и с энтузиазмом прививали учащимся любовь к отечественной литературе и пропагандировали взгляды Белинского на нее. Испытав их воздействие, учащиеся усваивали убеждение в высокой значимости литературы и приобщались к ней; в определенном смысле можно сказать, что русскую литературу создали гимназические преподаватели.

Вторая половина XIX в. была отмечена существенными переменами в сфере литературы. Они были связаны с социальным подъемом конца 1850-х – начала 1860-х гг. и с проведенными в 1860—1870-х гг. реформами. Реформы порождали у все большего и большего числа людей потребность в чтении. Переходя от патриархальных бытовых и экономических связей к товарному хозяйству и формальным правовым отношениям, значительная часть населения столкнулась с необходимостью знания законов и существующих предписаний, регулярного знакомства с государственными указами, торговой и хозяйственной информацией. Кроме того, в управлении страной, политике, экономике, культуре требовалось все больше и больше грамотных, образованных людей.

Однако не менее важную роль в распространении чтения играли и факторы идеологического порядка: ломка социальных отношений вела к разрушению старой картины мира, и люди стремились найти новые мировоззренческие основы своего существования. Обсуждение в журналах и газетах острых и актуальных социальных проблем резко активизировало чтение. Все это стимулировало обращение к печатному слову и способствовало росту численности читательской аудитории.

Среди сельских жителей грамотные даже во второй половине 1860-х гг. составляли примерно 5—6%, среди горожан в первой половине 1870-х гг. – более одной трети[23]. Поскольку на долю сельского населения приходилось девять десятых общей его численности, то можно считать, что в конце 1860-х – начале 1870-х гг. было грамотно примерно 8% населения страны (т.е. порядка 10 млн человек).

Читательская аудитория все более и более дифференцировалась. Цензор Ф.Ф. Веселаго в 1862 г. писал: «Наша читающая публика довольно определительно может быть разделена на три главные группы. Первую составляют люди современно, серьезно образованные, по развитию своему стоящие в уровень с общим европейским развитием и владеющие знанием иностранных языков. Во второй находятся люди, имеющие некоторые, более или менее совершенные научные сведения, но о многих современных идеях рассуждающие со слов других и по отрывочному собственному чтению. Третья группа требует от чтения одного приятного и полезного препровождения времени; сюда относится менее развитый слой так называемых благородных классов, с малыми изъятиями купечество и все грамотное простонародье»[24]. Для России последней трети XIX в. можно условно выделить следующие типы литератур: толстого журнала, тонкого журнала, газетную, лубочную, «для народа» и детскую. У каждой из них была своя поэтика, свои авторы и пути доведения текстов до публики, свои читатели.

«Образованную» публику составляли главным образом ученые и литераторы, учащаяся молодежь, помещики. Все они располагали сравнительно большим объемом свободного времени и широким доступом к печатным изданиям. В течение пореформенного периода резко растет численность еще одной читательской группы – провинциальной интеллигенции (главным образом это были земские служащие – учителя, врачи, статистики и т. д.). Для них книга была чрезвычайно значимым средством преодоления культурного одиночества и возможностью ощутить свою общность с другими представителями интеллигенции.

К концу века образованная публика существенно увеличилась в размерах, однако численность крестьянского и рабочего читателя росла гораздо сильнее и к началу XX в. существенно превышала численность читателей из более высоких в социальном отношении слоев.

Немалую роль в приобщении крестьян к чтению сыграло открытие школ для них разных типов: воскресных (которые посещали и взрослые), Министерства народного просвещения, армейских, помещичьих в имениях, церковно-приходских и прежде всего земских, которые существенно повлияли на рост уровня грамотности в деревне. Численность учащихся в сельских школах выросла с 717,8 тыс. в 1861 г. до 3239,3 тыс. в конце века, т.е. более чем в четыре раза[25]. В результате существенно повысился уровень грамотности крестьян: по данным Всероссийской переписи, к 1897 г. она выросла до 17,4%.

Среди немногочисленных крестьянских читателей вначале преобладали любители религиозной литературы. Лишь постепенно менялось отношение крестьянских читателей к светской книге, и в 1870—1880-е гг. она довольно широко входит в круг их чтения.

В эти же годы отчетливо выделяется категория низового городского читателя. Еще в конце 1850-х – начале 1860-х гг. для его представителей выходили так называемые «уличные листки», а позднее возникает и развивается своя «малая пресса» (газеты «Петербургский листок», «Московский листок», «Новости дня», журнал «Развлечение»).

Постепенно формируется и самостоятельная рабочая читательская аудитория. Это было связано как с ростом численности рабочих, так и с их профессионализацией, постепенным отрывом от деревни и усвоением городской культуры.

Немалую роль в количественном росте и дифференциации аудитории сыграло ослабление цензурных требований. 12 мая 1862 г. были утверждены так называемые Временные правила о печати (они просуществовали с небольшим изменениями по 1905 г.). Согласно Временным правилам разрешение на освобождение периодики от предварительной цензуры давалось министром внутренних дел, право на бесцензурное издание получали столичные периодические издания, оригинальные книги объемом более 10 печатных листов и переводные объемом более 20 листов.

Усилившийся спрос на печатную продукцию способствовал быстрому росту числа разнообразных журналов и газет (в 1855 г. на русском языке выходило 139 периодических изданий, а в 1880 г. – 483[26]). Этот процесс повлек за собой увеличение спроса на кадры литераторов. К литературному труду стали приобщаться новые авторы. Если в 1830 г. в литературной печати выступало примерно 260 авторов, а в 1855 г. – 300, то в 1880 г. – уже 700 (т.е. за первое двадцатипятилетие прирост составил 15%, за второе – 133%). С конца 1850-х – начала 1860-х гг. интенсивно идет процесс профессионализации литературы. За короткий срок появляется несколько сотен человек, живущих литературным трудом. Если в 1830 г. литературой зарабатывало на жизнь 5,1% авторов, а в 1855 г. – 8,9%, то в 1880 г. – 32,9%[27]. Исходя из того что и в 1880 г. лишь треть литераторов были профессионалами, может возникнуть впечатление, что литературу, как и прежде, делали дилетанты. Однако не нужно забывать, что непрофессиональные авторы, как правило, редко выступали в печати, а профессионалы являлись штатными сотрудниками редакций либо тесно сотрудничали с ними и в общем объеме публикаций их работы преобладали.

Растет профессиональное самосознание литераторов. В таких слоях, как разночинная интеллигенция, мелкое и среднее чиновничество и дворянство, с конца 1850-х – начала 1860-х гг. литературный труд стал рассматриваться как почетный и престижный.

Новые литераторы – это в основном журналисты, живущие на литературные доходы, тесно связанные с редакцией того или иного периодического издания. Таким образом, профессионализация литературы была тесно связана с ее журнализацией. Основной формой организации литературной жизни в эти годы на высоких уровнях литературы являлась периодика (прежде всего – журналы, в 1870-е гг. с ними стала активно конкурировать газета). Тираж толстого журнала составлял 3—5 тыс. экземпляров, тонкого – доходил до 50 тыс. экз., а газеты – до 25 тыс., в то время как обычный тираж книги долгое время, вплоть до 1880-х гг., был равен 1200 экз. По нашим примерным подсчетам, с 1860 г. по 1900 г. суммарный тираж толстых журналов вырос с 30 до 90 тыс. экз., общих и литературных газет (разовый) с 65 до 900 тыс. экз. У тонких иллюстрированных еженедельников, получивших распространение в последней трети XIX в., суммарный тираж увеличился со 100 тыс. экз. в конце 1870-х гг. до полумиллиона в 1900 г.

Периодика позволяла издателю получить от публики за счет подписки деньги в кредит, обеспечить сбыт и доставку своих изданий, избежать риска, связанного с публикацией произведений конкретных авторов. Автор же обеспечивал себя постоянным местом для помещения своих произведений и в результате получал регулярный источник дохода.

За последнее пятнадцатилетие XIX в. общий тираж книг, изданных на русском языке, вырос втрое (с 18,5 млн. экз. в 1887 г. до 56,3 млн. экз. в 1901 г.)[28]. Быстро расширяется книгоиздательский репертуар: всего на различных языках в России вышло в 1855 г. 1275 книг и брошюр (в том числе 208 художественных; здесь и далее в это число не включались детские книги и книги, помеченные как «народные издания»), в 1881 г. – 6508 (в том числе 614 художественных), в 1895 г. – 13 247 (в том числе 1426 художественных)[29]. Таким образом, за 40 лет число издаваемых за год художественных книг выросло почти в 7 раз!

И тем не менее долгое время (до 1890-х гг.) найти издателя для выпуска произведения отдельной книгой было трудно. Лишь немногие повести и романы, имевшие шумный успех, охотно покупались издателями; остальные журнальные и газетные публикации либо вообще не перепечатывались, либо с трудом находили издателя. В низовой литературе связь между издателем и автором была прочнее. Выпуск переводных авантюрно-приключенческих и любовных романов, лубочных книг и брошюр был прибыльным делом, коммерческие («рыночные», как их тогда называли) издатели такого типа постоянно пользовались услугами одних и тех же авторов и переводчиков.

В 1860—1890-х гг. формируется сеть книжной торговли по стране, теперь не только в губернских, но и в уездных городах возникают книжные магазины. Если в 1868 г. в России было 568 книготорговых заведений[30], то в 1883 г. – 1377, а в 1893 г. – 1725[31].

Быстрый рост числа библиотек для чтения и их аудитории начинается с 1860-х гг., в период реформ и подъема освободительного движения. С этого времени они становятся постоянным компонентом городского образа жизни, входят в быт не только губернских, но и многих уездных городов. Общее число библиотек для чтения по стране составляло в 1882 г. примерно 350, они имели порядка 35 тыс. подписчиков и более 100 тыс. человек, пользующихся их фондами[32].

В конце XIX в. и особенно в начале ХХ в. в русской литературе произошли кардинальные изменения. К этому времени существенно увеличилась читательская аудитория. Общее число выходящих за год книг в России достигло к 1913 г. 26 629[33].

Быстро стало расти число литераторов. Если в 1895 г. в печати выступало 830 авторов, то на начало 1914 г. (мы взяли последний год мирного периода, так как в годы войны ряд авторов были лишены возможности заниматься литературным трудом) – 1150, т.е. за 18 лет прирост составил 28% (за предшествовавшие 15 лет – 19%).

Существенно вырос уровень профессионализации литературы: в 1914 г. доля литераторов, живущих на свои литературные доходы, составляла 43,2%.

С нарастанием численности и значимости читателей из низовой, мало– и полуобразованной среды быстро растет число литераторов, ориентированных на читательский спрос, поставщиков занимательного чтива. Растет и доля литераторов невысокого образовательного уровня. Граница литературного сообщества становится легко проницаемой. Теперь выходцы из низов претендуют на первые роли, особенно выразителен в этом плане пример М. Горького, который становится русским писателем № 1 в первом десятилетии ХХ в. и уже этим фактом стимулирует других литераторов из низов повторить свой успех. Подобный успех обеспечивала многочисленная новая демократическая аудитория (мелкие служащие, земская интеллигенция, рабочие, народные учителя и т.п.), которая тянулась к печатному слову; очень популярен был «Журнал для всех» (1895—1906), тираж которого достигал нескольких десятков тысяч экземпляров. Горький не был изолированным явлением, схожей была литературная судьба и ряда других литераторов, писавших о русском быте с социально-критических позиций (Л.Н. Андреев, А.И. Куприн, В.В. Муйжель, В.В. Вересаев, С.И. Гусев-Оренбургский, Скиталец, Н.Г. Гарин-Михайловский и др.)[34].

Один из литераторов старшего поколения так характеризовал резкие перемены в величине гонорарной ставки, которые пришлись на начало ХХ в.: «Слышишь теперь о гонорарах в 500, 700, 1000 рублей за лист, а в те поры, когда я выступал на литературном поприще (в конце 1880-х гг. – А.Р.), гонорар в 250 р. считался феноменальным <…>. Начинающий беллетрист получал 30 р. за лист, а 50 р. уже очень хороший гонорар для начинающего <…> теперь гонорар в 50 р. за лист уже отошел в область предания»[35]. Для сравнения укажем, что народные учителя получали тогда в год 300—500 руб.; фармацевты – 700—1000 руб.; гимназические преподаватели – 900—2500 руб.; инженеры – 1000—3000 руб. Таким образом, труд литератора оплачивался достаточно высоко.

О возникновении стабильного спроса на книгу свидетельствует и появление ряда коммерческих издателей, выпускающих много книг: М.О. Вольф, А.Ф. Маркс, А.С. Суворин и др.

К 1894 г. общее число публичных общественных и частных библиотек выросло до 792 (в том числе 96 народных), не считая пришкольных библиотек для народа, число которых превышало 3 тыс. В 1910 г. в городские библиотеки России было записано, по неполным данным, приблизительно 1,5 млн читателей (с учетом библиотек-читален общее число составит 2,6 млн)[36]. Охват библиотечным обслуживанием составлял, таким образом, в городах немногим более 11%. В последние два десятилетия XIX в., с ростом числа городских публичных библиотек и бесплатных «библиотек для народа», возникают новые, частично конкурирующие с библиотеками для чтения каналы удовлетворения потребностей широких читательских слоев города.

В ходе революции 1905 г. в октябре был издан манифест о свободе печати, ликвидировавший предварительную цензуру и разного рода административные меры, стеснявшие свободу печати. Запрет издания теперь мог быть осуществлен только по суду. В результате в сфере книгоиздания Россия оказалась в одном ряду с развитыми демократическими государствами Запада.

Ко второму десятилетию XX века русская литература стала играть чрезвычайно важную роль в жизни общества, являясь одной из важнейших форм обсуждения насущных социальных вопросов, средством политической борьбы за социальное освобождение. К ней была приобщена значительная часть населения страны, воспринимавшая ее как чрезвычайно важную и нужную сферу социальной жизни. Литература как социальный институт вполне автономизировалась от политической сферы и слабо от нее зависела, в ней сформировался дифференцированный набор социальных ролей. Сложились четкие и вполне «нормальные» формы взаимоотношений издателей и литераторов: ориентация на спрос покупателя и подписчика, сравнительно высокое денежное вознаграждение за литературный труд, профессионализация писателей, договорное оформление их отношений с издательствами, сильная дифференциация книгоиздания и периодики по уровням, жанрам, идеологической направленности и т.д., развитая система критических откликов в периодике, интенсивная реклама и т.д.

Однако после Октябрьской революции и недолгого промежуточного периода к концу 1920-х гг. эта система была полностью разрушена.

В 1932 г. были ликвидированы все писательские группы и объединения, а в 1934 г. на Всесоюзном съезде советских писателей создан единый Союз советских писателей и провозглашен социалистический peaлизм как основной метод советских литературы и литературной критики.

Возникшая новая литература не была автономной ни политически, ни экономически. Она находилась под прямым и очень жестким контролем государства, причем речь идет не только о цензуре. Не было независимых от государства издательств и периодических изданий (принадлежность ряда издательств, журналов и газет Союзу писателей, профсоюзам и другим формально общественным организациям ничего не меняла, поскольку сами эти «общественные» организации на 100% контролировались государством). Назначая и снимая руководителей издательств и периодических изданий, постоянно их проверяя, государство управляло литературной деятельностью, добиваясь того, что литераторы активно пропагандировали полезные власти ценности и ни в коем случае не подрывали созданную властью картину мира. Причем речь шла не только о политике и идеологии, но и об эстетике: писатели должны были не выходить за рамки предписанных эстетических конвенций и норм.

При этом контролировался не только институт литературы в целом, но и каждое его звено. Писатели были вынуждены писать только то, что можно было опубликовать и за что можно было получить гонорар, причем в соответствии со степенью лояльности автора, его готовности откликаться на формулируемый запрос менялись и гонорарная ставка, и число выпускаемых книг, и т.д.

Издатели были зависимы от руководства печатью, утверждавшего план, цензуры, дававшей разрешение на публикацию, партийных органов и Комитета государственной безопасности, следивших, чтобы не просочилось что-нибудь крамольное, и т.д. Книготорговцы обязаны были торговать тем, что издано, с их пожеланиями практически не считались. Критики сотрудничали в периодических изданиях, которые требовали писать так, а не иначе, или критик не смог бы публиковать свои рецензии и статьи. Читатель же рассматривался только как объект воздействия, обратная связь отсутствовала – на деле мнением читателя никто не интересовался[37].

Из сказанного понятно, что литература не была отделена от государства и экономически, поскольку все издательства и периодические издания принадлежали государству; важно было не получить прибыль, а решить задачи идейного воспитания.

Только после падения советского режима ситуация изменилась. С начала 1990-х гг. стали возникать частные издательства и периодические издания, и к настоящему времени можно говорить, что литература как литературный институт, политически и экономически независимый от государства, вновь существует в России.

Правда, нужно оговорить, что во многом это связано с тем, что социальная значимость ее значительно уменьшилась – сейчас намного большее значение имеют (в выполнении, по сути дела, тех же функций) кино и особенно телевидение, а их государство контролирует почти полностью.

2011 г.

«ЯЗЫЧЕСКИЙ РУССКИЙ МИФ»:

ПРОШЛОЕ И  НАСТОЯЩЕЕ

В культуре любого общества существуют некие общие мыслительные схемы, позволяющие упорядочивать и  осмыслять природную и  социальную реальность. Принято считать, что на ранних стадиях исторического развития их источником была мифология, а  позднее – наука, философия, искусство, мораль и  т.д. В  определенной степени эти суждения справедливы, но нам представляются более верными взгляды исследователей, полагающих, что мифы (или мифологемы), пусть существенно ограниченные в  своей значимости и  социальной действенности, продолжают существовать и  сегодня.

Правда, теперь они влияют на жизненное поведение в  гораздо меньшей степени, будучи ограничены научными и  практическими знаниями, отсутствием соответствующих социальных ритуалов и  т.д. И  тем не менее игнорировать их, оставлять без рассмотрения и  анализа в  научной работе и  в  политической деятельности, как нам представляется, неправильно.

Ряд исследователей в  качестве «базового отечественного мифа» рассматривают «миф об исключительности России, об уникальности ее исторического предназначения и  культуры, о  превосходстве российского (“русского”, “советского”) человека»[38]. При наличии ряда общих ключевых положений у  этого мифа есть несколько хорошо известных вариантов: о  Москве как «третьем Риме» (XV—XVI вв.); славянофильско-мессианский («соборный»); большевистский о  всемирно-исторической роли СССР. Однако уже почти два столетия существует еще один – гораздо менее влиятельный, однако по-своему весьма примечательный.

В этой работе мы хотели бы рассмотреть судьбу этого варианта «русского мифа», до сих пор, насколько нам известно, не привлекавшего к  себе исследовательского внимания.

Речь идет о  мифе исторического приоритета русского народа, якобы возникшего в  глубокой древности, тогда же создавшего письменность и  определявшего судьбы мира. Создателем его был карпаторосс Георгий Гуца, получивший в  России известность как Юрий Иванович Венелин (1802—1839), – уроженец северной Венгрии, выходец из русско-румынской семьи, сын священника. Он учился в  гимназии в  Венгрии, потом в  Львовском университете, потом на медицинском факультете Московского университета. Человек талантливый, эрудированный, но дилетант в  истории и  филологии, чуждый научным традициям и  свободный от научных авторитетов, при поддержке М. Погодина он написал и  в  1829 г. опубликовал в  Москве объемистую монографию «Древние и  нынешние болгаре в  политическом, народописном, историческом и  религиозном их отношении к  россиянам: Историко-критические изыскания». Привлекая обширный исторический, этнографический и  лингвистический материал, он, вопреки мнениям того времени, справедливо доказывал, что болгары принадлежат к  числу славянских, а  не тюркских народов. Однако, прослеживая исторические корни болгарского народа и  развивая далее свои построения, он утверждал, что гунны – малоизученный кочевой народ IV—V вв. н.э., создавший мощное царство в  Европе, – это болгары. Венелин писал, что примерно в  360 г. гунны-болгары ушли с  Волги и  далее до конца столетия на территории России вели борьбу с  готами, в  которой и  победили. Россияне же «были их соотичами, сподвижниками их трудов и  соучастниками их славы. Век Аттилы [вождя гуннов] есть тот период европейской истории, в  которой сродные между собою жители Руси и  Волги утвердили надолго свою безопасность со стороны готов и  римлян, и  влияние на соседей»[39].

В дальнейшем изложении уже оказывалось, что «Гунно-Аваро-Хазарская держава собственно была царство русского народа <…> имя Гунны <…> означало и  болгар, и  малороссов, и  великороссов» (с. 195). Заключал свои рассуждения Венелин следующим пассажем: «Мы видим в  сей эпохе Россию первостепенною державою, европейскою и  азиатскою вместе, и, после разделения Римской империи, первейшею в  мире» (с. 199). (В книге «Древние и  нынешние словене», вышедшей посмертно, в  1841 г., Венелин и  этрусков называл славянами.)

Книга Венелина была замечена и  отрецензирована специалистами, однако отзывы были по большей части весьма скептическими. Так, насмешками встретили книгу М.Т. Каченовский и  Н.Я. Бичурин[40]. Н.А. Полевой утверждал, что в  книге выразилось «ученое невежество», и  писал, что «нельзя читать книги г-на Венелина не смеясь, и  смеяться, не досадуя, что в  наш век еще осмеливаются выползать на белый свет литературные чудовища такого рода»[41]. Собственно говоря, положительно о  книге отозвались только М.П. Погодин[42], по инициативе (и на средства) которого была издана работа Венелина, и  приятель Погодина, специалист по древнеримской литературе А.М. Кубарев, особо подчеркивавший, что «во всем сочинении виден истинный патриотизм»[43].

Тем не менее Венелин завоевал своей книгой определенное положение в  научном мире. В  1830 г. Российская академия поручила ему совершить с  научными целями путешествие по Молдавии, Валахии, Болгарии и  Румынии (и оплатила расходы).

Мотивы создания книги Венелина вполне понятны. В  России в  начале XIX в. (особенно после победы над Наполеоном) наблюдался большой национальный подъем, культурная элита стремилась доказать древность и  славные истоки русской нации (с 1818 г. выходила «История» Карамзина), что порождало и  такие явления, как подделки А.И. Сулакадзева[44]. Вполне логично и  то, что на периферии исторической науки появилась такая книга, как «Древние и  нынешние болгаре», и  то, что ее автором был представитель не имеющего в  то время своей государственности славянского народа, и  то, что посвящена она была другому славянскому народу, тоже не имеющему государственности и  борющемуся в  то время за освобождение от турецкого ига[45].

Книга Венелина не попала в  «мейнстрим» исторической науки, но это не значит, что она вообще была забыта.

В русской историографии сложилась своего рода венелинская школа, представители которой развивали его идеи и  широко использовали его метод лексическо-этимологических сближений. Так, профессор Московского университета, историк права Ф.Л. Морошкин (1804—1857) доказывал, что «кроме нашей Киевской России была Россия Германская в  Померании, западной Польше, Пруссии и  на берегах Немецкого моря, от устья Эльбы до Рейна, и  до северных пределов нынешней Франции, <…> была Россия Моравская <…> Россия Подунайская <…> Россия Адриатическая <…>», а  также «Россия Кавказская», «Россия Закавказская» и  т.д.[46] Книги Морошкина рецензировал и  сам опубликовал ряд статей со схожими выводами выпускник Московского университета историк Николай Васильевич Савельев-Ростиславич (1815—1854)[47], можно назвать и  ряд других авторов[48].

В 1854 г. в  Москве вышла книга выпускника Архитектурного училища, преподавателя физики и  механики Егора Ивановича Классена (1795—1862) «Новые материалы для древнейшей истории славян…». Опираясь на мотивы легенд и  народных песен, тексты надгробных надписей, имена и  географические названия, он доказывал, что «прародители греков и  римлян» были русские, что письменность русских существовала до принятия ими христианства и  старше греческой, что троянцы – это славяне, древние персы – тоже славяне, а  Эней – «чистопородный славянин»[49].

Близкие по типу, хотя и  на несколько ином материале, идеи развивал Александр Дмитриевич Чертков (1789—1858). Этот гвардейский офицер, получивший только домашнее образование, известен как нумизмат и  археолог (с 1849 г. по 1857 г. он возглавлял Общество истории и  древностей российских), создатель уникальной библиотеки, в  которой с  высокой степенью полноты была собрана отечественная и  зарубежная литература по истории России. Однако ему принадлежит и  ряд работ, в  которых доказывалось, что пеласги (догреческое население материковой Греции), этруски, венеты и  фракийцы были предками славянорусов[50].

Поэт и  драматург барон Е.Ф. Розен в  публицистической книге «Отъезжие поля» (1857) рассматривал скифов как предков славян. Он находил у  этих «своих первобытных предков, за шесть и  за пять веков до Рождества Христова, своего Александра Македонского и  своего мудреца Солона» и  утверждал, что «скифский элемент выражается наиболее в  славянах российских вообще: оттого они из славян одни основали, на вечных началах, самобытное государство, достойное древней славы скифов геродотовых <…>», призывая: «Гордитесь такими первобытными предками!»[51]

Наконец, в  1858 г. появился труд выпускника Московского училища колонновожатых писателя Александра Фомича Вельтмана (1800—1870) «Аттила и  Русь IV и  V века», в  котором он повторял и  развивал выводы Венелина. Опираясь на свидетельства античных историков, лексические сопоставления и  т.д., но не избегая и  поэтических интуиций (например: «…в древних квидах Эдды пахнет русским духом. В  них есть и  Змей Горыныч, и  старые вещуны, и  птицы вещуньи, и  даже Царь-девица»[52]), он, подобно Венелину, утверждал, что Руссия – это царство гуннских князей (с. 118). Согласно Вельтману, Великая Русь того времени «обнимала весь север и  недра Европы», с  юга же была ограничена Альпами, Балканами и  Черным морем; «Византия и  Рим откупали уже независимость свою от Руси данью»; существовала даже «Русь Вандальская, занимавшая всю западную и  южную часть Испании» (с. 130—131).

Появление книг Розена и  Вельтмана (как и  переиздание книги Венелина в  1856 г.) понятно – разбитая в  Крымской войне Россия нуждалась в  подтверждении своего статуса, хотя бы на историческом материале.

Все названные работы (за исключением книг Классена и  Розена) формально находились в  научном поле; хотя они были созданы непрофессиональными историками, но тем не менее принадлежали весьма эрудированным авторам и, что главное, были посвящены слабо разработанным в  исторической науке вопросам: достаточно упомянуть, что исследование Венелина было первым в  России оригинальным трудом по славяноведению и  что статьи Морошкина и  Венелина печатал самый авторитетный и  влиятельный журнал «Отечественные записки». Даже позднее появлялись работы, в  которых поддерживалась точка зрения, согласно которой гунны были славянами[53].

Но постепенно, с  институционализацией и  профессионализацией исторической науки, соответствующий комплекс идей вытесняется за ее пределы. Из сферы науки он уходит в  художественную литературу, где нет столь жестких профессиональных стандартов, как в  исторической науке.

В 1878 г. низовой литератор Иван Кузьмич Кондратьев (1849—1904) публикует исторический роман «Гунны», в  котором в  беллетризованной форме воспроизводит наблюдения и  выводы Вельтмана, страницами цитируя и  пересказывая его книгу. (В 1896 г. роман был переиздан (с сокращениями) под названием «Бич Божий».) В  годы Русско-турецкой войны, когда русское общество с  энтузиазмом помогало славянам на Балканах обрести независимость, Кондратьев с  упоением повествует о  гуннах-славянах, которые воевали с  Грецией, Римом, готами и  всех победили, и  об их вожде Аттиле, «который стремился к  объединению своего народа, который первый положил основание славянской общине и  перед которым впервые, как перед царем славянским, дрогнула вся Западная Европа <…>»[54]. Основной пафос книги выражен следующим призывом: «Шире же дорогу народу славянскому!»[55]

Новый расцвет соответствующего идейного комплекса происходил в  1970—1980-х гг., в  совсем ином идейном контексте и ином литературном жанре. Речь идет о  так называемой молодогвардейской фантастике, т.е. о  книгах, выпущенных издательством «Молодая гвардия».

Отечественная фантастика 1950—1960-х гг. – дитя «оттепели» и  «научно-технической революции» – была устремлена вперед, в  будущее. Она являлась открыто модернизационным жанром, помогающим адаптироваться к  быстро идущим в  обществе переменам. Основополагающие ее принципы – вера в  социальный прогресс и  возможность рационального познания мира, в  основе ее лежало естественнонаучное мировоззрение.

Но в  1970—1980-х гг. в  советском обществе исчезли всякие надежды на «светлое» будущее. Именно в  жанре фантастики было возможно обойти цензуру и  «провести» такие взгляды и  идеи, которые не были бы допущены к  печати в  научной, научно-популярной и  публицистической форме. Вот почему идеи о  славянах – создателях мировой культуры парадоксальным образом были реанимированы именно тут.

Например, в  романе В. Щербакова «Чаша бурь» говорилось, что «за две тысячи лет до Парфенона на той же скале возвышался Пеласикон, крепость праславян-пеласгов. А  до них… до них были тысячелетия хеттов и  праславян-русов»[56]. Кроме того, речь шла о  том, что в  «Приднестровье во втором тысячелетии до нашей эры говорили примерно на том же языке, что и  в  Этрурии. Славянские имена богов <…> древнее, чем можно вообразить <…> после Троянской войны праславяне-этруски переселились на Апеннинский полуостров и  принесли с  собой культуру Триполья»[57].

В эти годы в  научной фантастике находит свое выражение и  другая разновидность того же мифологического комплекса, исходящая из распространенных в  научно-популярных публикациях 1970—1980-х гг. представлений о  древней индоевропейской (или индоарийской, арийской цивилизации), наследником которой являются славяне.

Часть сторонников этих взглядов представляет (по формулировке исследователя этого «извода» рассматриваемого нами мифа) русских «древнейшим племенем, которое вначале обитало якобы в  Арктике, где в  те далекие времена существовали едва ли не тропические условия. Именно там русские выработали древнейшую систему ведических знаний и  даже, по некоторым версиям, изобрели первую письменность. Затем из-за резкого похолодания им пришлось отправиться на юг, где на своей второй родине (некоторые помещают ее на Южном Урале) они создали высокую цивилизацию. Оттуда их отдельные группы расселялись по всей Евразии, неся местным народам культуру, письменность и  ведические знания». Другие представители этой точки зрения помещают «далеких предков славяно-русов гораздо южнее, и  они оказываются либо родоначальниками всех древних скотоводческих культур степного пояса Евразии <…> либо исконными обитателями Средиземноморья и  создателями древнейшей протогородской цивилизации Малой Азии <…>»[58].

Например, В.А. Рыбин в  повести «Расскажите мне о  Мецаморе» писал о  цивилизации ариев на юго-востоке Азии, часть составляющих которую племен (в том числе и  «проторусские») переселилась на Армянское нагорье в III—IV тысячелетии до нашей эры. Говорилось там и  о  том, что «последний царь Руса правил в  шестом веке до нашей эры. Под давлением мидян часть проторусских ушла на юг, часть на север»[59]. Схожий мотив о  связи древних ариев Индии и  славян можно найти и  в  романе С.Н. Плеханова «Заблудившийся всадник» (М., 1989).

В «перестроечные» годы со снятием цензурных запретов соответствующие мотивы получили широкое распространение в  «патриотической» фантастике, активно использующей и  методы (прежде всего – языковые сближения), и  идеи почти двухсотлетней давности, о  которых шла речь выше. Здесь идеализируется дохристианское прошлое Руси (как в  «Волкодаве» Марии Семеновой), а  исторический процесс предстает в  форме борьбы двух сил, двух начал – светлого (русского) и  темного (чужого, как правило, западного). Акцентируется обычно древность русских (нередко выступающих в  качестве наследников арийской цивилизации, представителей северной, нордической расы (см. «Сокровища Валькирии» Сергея Алексеева)).

В концентрированном виде разработанные Венелиным и  Вельтманом идеи выразились в  творчестве Юрия Петухова, особенно в его романах «Ангел возмездия», «Бунт вурдалаков», «Погружение во мрак», «Вторжение из ада», «Меч Вседержителя» (все – М., 1998), составивших пенталогию «Звездная месть» (первые публикации из этого цикла появились в  начале 1990-х).

В центре «Звездной мести» не частные судьбы и  локальные события, а  судьба Земли, и  прежде всего России. Временной охват ее – несколько тысячелетий: от появления на Земле человеческого общества до XXXI века.

Вся история человечества, по Петухову, – это борьба двух сил: «Великого Русского Рода», «Рода одухотворенных», ценящих телесное и  духовное здоровье, семью и  брак, почитающих родину и  родителей, и  «бездушных двуногих скотов», «лжепророков, объявивших себя избранниками Божьими, вопящих о  правах людских, но алчущих лишь власти, богатств».

Русские, точнее, россы, предводимые волхвами, «породили» тысячи племен, дали им обычаи и  веру в  Христа. Сказители других народов сохранили память о  первых россах – витязях, мудрецах, вождях. Среди «русичей, несших на плечах своих весь род людской и  нелюдей двуногих», Петухов называет Индру и  Кришну, Афину и  Гефеста, Одина и  Тора, Олега и  Рюрика. Даже на знаменах древних хеттов видит он двуглавого российского орла.

Главным героем «Звездной мести» является космодесантник Иван (фамилии у  него нет, поскольку герой репрезентирует весь русский народ), наделенный необычайной физической силой, выносливостью и  самообладанием. Высшая ценность для него – Родина, Россия, защищая которую он готов пожертвовать всем, вплоть до жизни. Иван вступает в  борьбу с  внутренними врагами и  пришельцами, после ряда схваток гибнет, воскресает, беседует с  Господом и, «уполномоченный» им, возвращается на Землю.

Возможности героя не беспредельны (хотя в  романе можно найти элементы чуда, но в  целом Петухов исходит из незыблемости законов природы). Однако они очень велики: Иван беспрепятственно перемещается в  пространстве (в том числе и  на другие планеты) и  во времени. Следует отметить, что своих целей он достигает не на основе хитроумного плана, изобретения или духовного подвига, нравственной чистоты, святости, а  путем прямого физического действия, схватки.

Хотя герой поклоняется православным святыням, но воплощенное в  «Звездной мести» мировоззрение – не христианское, а  языческо-магическое. Достаточно упомянуть ключевое для романа представление, что человек (а не Бог) может направлять и  изменять по своей воле ход истории: Иван отправляется в  решающий момент прошлого и  своими действиями там вносит изменения в  настоящее. Другое дело, что для оправдания и  обоснования своих поступков Петухов ссылается на поддержку Рода и  на божественную санкцию.

Социальный идеал его – в  прошлом, а  не в  будущем; отношение к  другим (людям, народам) – страх и  подозрение, тут царствуют национализм и  ксенофобия. Перед нами – чистой воды мировоззренческий традиционализм, являющийся реакцией на быстрые социальные и  культурные перемены.

Но Петухов соединяет консервативное традиционалистское мировоззрение и  явно модернизационный жанр научной фантастики. При этом, хотя у  Петухова сверхактивный и  уверенный в  себе герой, его книги демонстрируют больное сознание нашего современника, испытывающего шок после краха советской империи, всего боящегося и  пытающегося преодолеть свою фрустрацию – в  мечтах и  фантазиях.

К концу 1990-х амбиции Ю. Петухова и  его единомышленников выросли, а  научные и  культурные стандарты и  нормы стали слабее. В  результате стало возможным без проблем выражать свои взгляды напрямую, без прикрывающей литературной (фантастической) оболочки.

В конце 1990-х гг. была выпущена серия книг, излагающих «фундаментальное открытие в  антропо– и  этногенезе человечества, сделанное известным историком и  этнологом Ю.Д. Петуховым»[60], суть которого заключается в  том, что «мы, русы, принадлежим к  наидревнейшему этносу Земли – к  пранароду праотцов, мы породили большую часть народов планеты, наш древнейший язык стал основой всех индоевропейских и  части семитских языков»[61].

Ю. Петухов далеко не одинок. Схожих взглядов о  древности и  могуществе славян придерживаются П.В. Тулаев (Венеты: предки славян. М., 2000), Ю.А. Шилов (Прародина Ариев. Киев, 1995; Пути Ариев. Киев, 1996; Прародина Руси. М., 1999), В.М. Демин (От Ариев к  русичам. М., 2001), В.Н. Демин (Гиперборея: Исторические корни русского народа. М., 2000), А. Абрашкин (Древние росы: Пути миграции // Гибель России. М., 1999. С. 86—120), С.Г. Антоненко (Русь Арийская: Непривычная правда. М., 1994), А.И. Журавлев (Кто мы, русские, и  когда возникли? (К истории отечества). М., 1997) и  многие другие. Например, А.В. Трехлебов утверждает, что «целая плеяда историков России, о  которых ее недруги всячески стараются умалчивать, как то: М.В. Ломоносов, А.Д. Чертков, Е.И. Классен, Ф. Воланский, А. Вельтман, М.А. Максимович, Ю.И. Венелин, Ю.П. Миролюбов, Ф.Л. Морошкин, С.П. Микуцкий, О. Бодянский, В. Малышев, В. Старостин, В. Вилинбахов, А.П. Жуковская, Катанчич, Шаффарик, Савельев, Надеждин, Святной, Боричевский, Александров, Лукашевич и  многие другие, опираясь на письменные свидетельства и  данные археологических исследований, провели серьезный анализ славянского этногенеза и  доказали, что племена, которых греческие, римские и  западные историки окрестили скифами, сарматами, венетами, этрусками, пеласгами, лелегами, антами, гетами, вендами, ругами, рутенами, русинами, склавинами, ставанами, роксоланами и  многими иными прозвищами – все без исключения были славянами», «Античная Эллада была, мягко говоря, интеллектуальным нахлебником славян, но, называя их скифами и  варварами, тщательно это скрывала», «славяне были образованнее и  скандинавских народов»[62]. Точно так же и  Л. Рыжков утверждает, что «славянская культура положила фундамент всей европейской цивилизации»[63].

Итак, мы проследили судьбу одной мифологемы, возникшей в  1820—1860-х гг. и  распространявшейся тогда в  околонаучной исторической литературе, во второй половине XX в. бытовавшей в  научной фантастике, а  сейчас вновь попавшей в  околонаучную историческую литературу.

Уже отмечалось, что «русский миф» призван «служить механизмом психологической защиты и  компенсации»[64], поскольку позволяет преодолеть в  воображении экономическое и  интеллектуальное отставание от западных стран, обозначить «преимущества» русского образа жизни.

Для большинства населения сейчас более приемлемым является вариант «русского мифа», опирающийся на концепты «русской идеи», «соборности», «особого пути» России, определяемого спецификой православия, и  т.п. Но существуют в  обществе и  более радикально настроенные группы, прежде всего в  молодежной среде, склонные к  предельному упрощению сложных социальных проблем, однозначным решениям, плохо знающие историю. Это радикальное меньшинство считает и  православие чуждым России, занесенным из-за рубежа и  разлагающим исконно русские ценности. В  этой среде распространены различные неоязыческие движения[65], и  именно их сторонники придерживаются рассмотренного варианта «русского мифа». Для них характерен тоталитаристский утопизм, представление, что можно силой заставить всех жить одинаково, причем группа людей (или даже один человек) может определять это за других. Представители подобного мировоззрения – люди с  достаточно высоким образовательным цензом (средняя школа, техникум, нередко технический вуз), у  которых старые советские взгляды сменила национальная идея в  ее радикально-патриотическом изводе, – полагают, что все социальные и  политические проблемы можно решить насилием. Они не против капитализма, но за «национальный» и  «социальный» его характер.

Появление и  усиление влияния подобного комплекса идей не удивительны. Определяющую роль в  настроениях современного российского общества и  особенно в  идеологических программах, предлагаемых интеллектуальной элитой, играет неотрадиционализм. Он, по формулировке Л.Д. Гудкова, «включает в  себя: 1) идею “возрождения” России (тоска по империи, мечтания о  прежней роли супердержавы в  мире), 2) антизападничество и  изоляционизм, а  соответственно – восстановление образа врага, 3) упрощение и  консервацию сниженных представлений о  человеке и  социальной действительности»[66].

Языческий русский миф доводит перечисленные характеристики до предела. Ему присущи следующие черты:

– расизм (представление, что человечество испокон веков состоит из рас, навсегда определяющих физические и  духовные черты их представителей, их образ мысли, их ценности),

– представление, что история всегда являет собой арену борьбы рас и  народов и  что у  народа всегда есть враги,

– вера в  то, что славяне (=русские) принадлежат к  числу самых древних на Земле народов,

– идея, что в  древности славяне создали самое могущественное государство,

– представление, что культура славян повлияла на все другие,

– ориентация на язычество (иногда она выступает не вполне явно, а  иногда делается попытка совместить язычество с  христианством под маркой «русского православия»).

Именно в  молодежной среде находят для себя почву представления, выработанные столетие, а  то и  два назад в  рамках (хотя и  на границах) научной сферы, быстро извлеченные из научного контекста, гипостазированные и  использованные для чисто идеологических и политических целей.

Распространению этих взглядов способствовал идеологический «люфт» в  перестроечные годы, приведший не только к  падению жестко нормативных трактовок отечественного прошлого, но и  к  снижению авторитета исторической науки.

Сама историческая наука, в  свою очередь, впала в  эти годы в  жесточайший кризис, она находится сейчас в  состоянии разброда, потери ориентиров. Профессиональные стандарты утрачены, профессиональное общественное мнение в  среде ученых-историков отсутствует (его выразители – научные журналы – влачат жалкое существование, рецензируют мало, с  большим опозданием и  редко нелицеприятно), и  в  результате охарактеризованные в  статье книги оказываются на полках книжных магазинов и  библиотек рядом с  научными изданиями и  у  многих читателей вызывают такое же доверие.

В первой половине XIX в. история как наука только возникала, границы ее и  научные стандарты еще не установились, позднее, с  институционализацией исторической науки эта идея была вытеснена за ее пределы и  существовала в  рамках массовой художественной литературы, а  теперь историческая наука в  России вновь депрофессионализируется, границы опять стираются (напомним о  широчайшем распространении и  высокой популярности книг А.Т. Фоменко и  его последователей), и  эта идея (как и  многие другие) вновь входит в  круг исторического знания[67].

2003 г.

ПУШКИН КАК БУЛГАРИН

К вопросу о политических взглядах и журналистской

деятельности Ф.В. Булгарина и А.С. Пушкина[68]

Идеологические и социально-политические взгляды Николаевской эпохи, особенно второй половины 1820-х – первой половины 1830-х годов, изучены очень слабо. Если по первой четверти XIX века в последние десятилетия появился ряд содержательных работ[69], то по указанному периоду поставить рядом почти нечего. Во многом это понятно: тяжелая травма, нанесенная русскому общественному сознанию как восстанием декабристов, так и его разгромом, привела к уходу со сцены целого ряда идейных течений, а другие либо еще не народились (как славянофилы и западники), либо не имели возможности выразиться публично. И спектр идейных течений стал существенно уже, и доступ к печати стал еще более затруднен. Но при этом правительство приняло весьма либеральный цензурный устав (1828), провело ряд мероприятий по кодификации законодательства, совершенствованию судопроизводства, осуществило реформу управления государственными крестьянами, существенно облегчившую их положение, обсуждало вопрос об освобождении крестьян и т.д. Проанализировав законодательную деятельность той эпохи, И.В. Ружицкая пришла к выводу, что «в годы правления Николая I были не только приняты законы, давшие возможность в следующее царствование в короткие сроки составить проекты реформ, но были подготовлены и люди, эти реформы осуществившие»[70]. Историк либерализма также отмечал, что «при Николае I некоторые конкретные элементы либерального правосознания упрочились», «…это была эпоха, в которой незаметным образом один строй сменялся другим, а именно крепостной строй – строем гражданским»[71].

В то же время восстание декабристов продемонстрировало, что время переворотов, совершаемых узким кругом дворян-заговорщиков, прошло и что изменения могут быть осуществлены только при опоре на более широкие слои, причем изменения эти должны осуществляться мирным путем, поскольку в стране, в которой большая часть населения представлена крепостными, существует угроза перерастания революции в кровавый бунт (кроме того, у всех еще был в памяти террор Французской революции). Вставала задача обеспечить поддержку реформ населением либо, напротив (у противников реформ), оттолкнуть его от них. В связи с ростом уровня грамотности и образования (а в этой сфере правительство вело довольно интенсивную деятельность: открывались новые высшие и средние учебные заведения; проводилась работа по подготовке педагогических кадров; создавались и издавались учебные пособия и т.д.) возникла довольно значительная потенциальная аудитория (достигавшая, по нашей оценке, нескольких десятков тысяч человек), которую интересовали эти вопросы и которая хотела бы обсуждать их.

Однако возможностей для печатного и публичного устного обсуждения политических проблем в стране почти не было (если не считать светских салонов и дружеских кружков, поскольку в клубах, научных и литературных обществах политические и идеологические вопросы не затрагивались). Американский историк А. Мартин справедливо отмечает, что «российские подданные могли участвовать в практическом управлении страной путем чиновной, военной или придворной службы, но в этой среде приходилось действовать в идейных рамках существующей системы, не обсуждая идеологические или даже государственные вопросы принципиального характера. С другой стороны, они могли поднимать такие принципиальные вопросы через литературу или журналистику, но там обсуждались – уже хотя бы по одним цензурным соображениям – главным образом отвлеченные, теоретические, далекие от злободневной политики темы»[72].

В этой связи следует рассмотреть вопрос о наличии общественного мнения в ту эпоху. О существовании общественного мнения можно говорить только тогда, когда мнение выражается и обсуждается публично, то есть когда сформировались соответствующие институциональные каналы, прежде всего пресса. Поэтому применительно, скажем, к обсуждению художественной литературы или исторических трудов можно говорить о наличии общественного мнения в Николаевскую эпоху: в стране существовал ряд частных литературных изданий, и рецензии на книги, нередко противоположные по оценкам и интерпретациям, появлялись во многих из них. Однако внутриполитические вопросы, и не только такие ключевые, как судьба крепостного права, ограничение власти императора и т.п., но и сугубо частные, мелкие обсуждать в прессе запрещалось. В значительной степени это касалось и внешнеполитических вопросов. Более того, в течение долгого времени даже не позволялось печатать отзывы на спектакли в императорских театрах (а других театров в столицах не было), и только в 1828 году после долгой и упорной борьбы Ф.В. Булгарин добился такого права[73]. Т.В. Андреева утверждает: «Несмотря на то что в николаевскую эпоху не было публичных форм его [общественного мнения] выражения, негласные и опосредованные – продолжают существовать. Наиболее распространенными из них были всеподданнейшие письма с приложенными записками, перлюстрация и отчеты III отделения»[74]. Можно согласиться с тем, что указанные каналы были для властей источником сведений о настроениях и мнениях подданных, но рассматривать их в качестве форм выражения общественного мнения некорректно, поскольку эти сведения и оценки не становились публичными и не обсуждались. Точно так же неверно, на наш взгляд, рассматривать в качестве форм существования общественного мнения слухи и «народную молву», как это делает В.Я. Гросул[75]. Тот факт, что об общественном мнении можно говорить только тогда, когда мнение доступно публике, прекрасно осознавали люди той эпохи, о которой идет речь. Вот, например, что писал в 1828 году И.В. Киреевский: «Мнение каждого, если оно составлено по совести и основано на чистом убеждении, имеет право на всеобщее внимание. Скажу более: в наше время каждый мыслящий человек не только может, но еще и обязан выражать свой образ мыслей перед лицом публики, если, впрочем, не препятствуют тому посторонние обстоятельства, ибо только общим содействием может у нас составиться то, чего давно желают все люди благомыслящие, чего до сих пор, однако же, мы еще не имеем и что, быв результатом, служит вместе и условием народной образованности, а следовательно, и народного благосостояния: я говорю об общем мнении»[76]. Однако «посторонние обстоятельства» в этот период как раз и препятствовали выражению мнений перед публикой, поэтому справедливо будет считать, что общественное мнение существовало тогда лишь в зародышевой, весьма редуцированной форме. На Западе общественное мнение (как форма обсуждения политических и социальных проблем и достижения консенсуса, главным образом в прессе) в большей или меньшей степени, но учитывалось властью при принятии решений, а попытки контролировать прессу и направлять ее хотя и делались, но в полной мере осуществить их никогда не удавалось: всегда существовали издания, представлявшие разные точки зрения, в том числе и оппозиционные. В России же в Николаевскую эпоху была сделана попытка, во многом удавшаяся, сформировать квазиобщественное мнение – за счет монополии государства на печать, с одной стороны, и имитации общественного мнения в периодике, в «Северной пчеле» Н. Греча и Ф. Булгарина, с другой. Правительство создало специальное учреждение – III отделение, основными задачами которого были сбор сведений о направлении умов и о слухах и «толках», а также контроль за ними с помощью прессы. И тем не менее, при отсутствии других возможностей, многие идеологи стали делать попытки получить доступ к прессе, прежде всего к газетам.

Представители наиболее радикальных крыльев идеологического спектра – «ультраконсерваторы» и «революционеры» – не предпринимали подобных попыток, причем причины были разными. Для ряда «консерваторов» (например, для А.С. Шишкова) неприемлемо было само обращение к публике, к широким слоям населения. Они полагали, что политика – дело автократа, а подданные должны без рассуждений исполнять его волю. «Революционеры» же прекрасно понимали, что их взгляды нецензурны и что необходимо, напротив, всячески скрывать их от властей. Все прочие идеологи стремились вступить в союз с правительством, доказав ему, что нужно следовать предлагаемым ими путем, и получить возможность выпускать периодическое издание (желательно – газету) с политическим отделом.

Здесь стоит пояснить, что понималось тогда под политическим отделом. Речь шла о возможности печатать сведения о политических событиях за рубежом, главным образом в форме переводов из зарубежных газет. Монополия же на политические суждения и оценки принадлежала власти, поэтому внутренние события и государственные акты вообще не подлежали обсуждению частными лицами. Политические отделы (в такой форме) имелись в принадлежавших государственным ведомствам газетах («Санкт-Петебургские ведомости», «Московские ведомости», «Русский инвалид» и др.) и некоторых частных журналах («Сын Отечества», «Вестник Европы»).

Единственная частная газета с политическим отделом «Северная пчела» была официозом: во-первых, газете «сообщались» от правительственных инстанций материалы политического содержания, которые издатели беспрекословно печатали; во-вторых, нередко такие материалы им заказывались (с последующей апробацией III отделением и непосредственно царем), в-третьих, если такие материалы создавались издателями по собственному почину, они также проходили апробацию в III отделении. Таким образом, в определенной степени газета имитировала общественное мнение, выражая на самом деле точку зрения правительства. Но только в определенной степени.

В самодержавном государстве, где, казалось бы, политика была полностью исключена из публичной сферы, политическим становилось почти любое высказывание: и отзыв на постановку в императорском театре, и оценка действий полицейского, и даже рецензия на новый роман. В таком контексте деятельность журналиста, высказывающего личное мнение, неизбежно способствовала расширению сферы публичного и сужению, пусть в весьма небольшой степени, власти автократа.

В свете сказанного особое значение приобретает изучение взглядов и стратегии (в отношениях с правительством) тех журналистов Николаевской эпохи, которые претендовали на роль идеологов. Мне представляется интересным рассмотреть под этим углом зрения Булгарина и Пушкина. Эти ключевые фигуры русской литературы 1820—1830-х годов уже не раз становились предметом сопоставления. Однако на первый план обычно выходили их личные отношения и литературные взаимовлияния и взаимоотталкивания[77], а итоговым выводом становилось, как правило, заключение об антагонистичности их позиций. Но для более адекватного понимания содержания и форм их журналистской деятельности стоит от этих отношений абстрагироваться, сопоставив их социально-политические взгляды в более широком идеологическом и политическом контексте и выделив то, что у них было общего.

Выбирая провокативное название для статьи, я не имел, разумеется, в виду, что Пушкин во всем походил на Булгарина. Пушкин – прежде всего поэт, сыгравший роль национального поэта, и в этом его основное значение для русской культуры. Но среди различных его занятий была и журналистика, где он вступал на поприще, на котором с успехом подвизался Булгарин, и пытался конкурировать с ним. И касательно этой сферы имеющиеся в научной литературе характеристики соотношения деятельности и взглядов Пушкина и Булгарина весьма абстрактны, неточны, а зачастую неверны.

Согласно расхожим представлениям и дореволюционных, и советских литературоведов, Пушкин и Булгарин были антагонистами по своим идеологическим и политическим взглядам: Булгарин – консерватором и реакционером[78], а Пушкин – либералом или революционером. В постсоветский период трактовка пушкинских взглядов стала более разнообразной (в диапазоне от революционности до консерватизма), однако его идеологическое и политическое противостояние Булгарину не ставится под вопрос. При этом не только пушкинисты, но и булгариноведы обычно не берут на себя труд познакомиться с тем, что писал Булгарин на эти темы и так ли его политические и идеологические взгляды отличаются от пушкинских.

В данной статье речь пойдет о Николаевской эпохе. В принципе можно было бы продемонстрировать определенный параллелизм общественных позиций и взглядов Пушкина и Булгарина и в предшествующий период (характерно, например, что и тот, и другой входили в околодекабристский круг и были идейно и лично тесно связаны с литератором-декабристом А. Бестужевым, но при этом декабристы опасались делать им предложения о вступлении в тайное общество[79]; на обоих делались политические доносы; оба находились под полицейским надзором и т.д.). Однако, с одной стороны, круг источников, характеризующих их взгляды в этот период, гораздо уже, чем по Николаевской эпохе, а с другой – именно в Николаевскую эпоху Пушкин обратился к журналистике.

Для правильного понимания соотношения взглядов Пушкина и Булгарина нужно представлять себе общий расклад идеологических и политических позиций в России в эту эпоху, контекст, в рамках которого они действовали. Однако обобщающие работы такого рода практически отсутствуют, что вынуждает нас предпослать статье краткий обзор политико-идеологического спектра взглядов в России первой трети XIX века. При этом следует отметить, что спектр этот был достаточно узок: и дистанция между крайними позициями была не очень велика, и сами эти позиции были не очень четко проявлены.

После того как Петром I был начат процесс интенсивной модернизации, идеологические позиции в основном определялись этим процессом. Интеллектуальная элита рассматривала себя в качестве важнейшего агента процесса модернизации и европеизации страны, видела свою задачу в просвещении населения, что на практике означало усвоение достижений европейской науки и техники, европейского образа жизни, моральных и эстетических норм и т.д. В XVIII веке сформировалась и стала господствовать среди лиц интеллектуального труда просвещенческая идеология. Ю.М. Лотман отмечал, что «основой культурного мифа Просвещения была вера в завершение периода зла и насилия в истории человечества. Порождения суеверия и фанатизма рассеиваются под лучами Просвещения, наступает эра, когда благородная сущность Человека проявится во всем своем блеске. <…> То, что исторически сложилось, объявлялось плодом предрассудков, насилия и суеверия. То же, что считалось плодом Разума и Просвещения, должно было возникнуть не из традиций, верований отцов и вековых убеждений, а в результате полного от них отречения»[80].

В качестве конечной цели реформирования страны выступало равноправное (в мечтах – первенствующее) положение ее среди европейских государств.

Быстрые и интенсивные перемены в образе жизни дворянства в XVIII веке, ряд реформ в сфере управления страной и, главное, страх, что реформы затронут основу экономического благосостояния дворянства – крепостное право, стали вызывать с конца века определенное сопротивление; у некоторых (весьма немногочисленных) идеологов появилось желание прекратить реформы или пересмотреть их идеологические основы. Однако это течение сильно отличалось от западного консерватизма.

А.М. Мартин пишет об этой эпохе: «Современный консерватизм в России и Европе был следствием отказа от просвещенческого рационализма и материализма, которые достигли кульминации во Французской революции; это был многоаспектный феномен, полный противоречий. <…> Подрываемый <…> внутренними напряжениями, консерватизм был обычно интеллектуально согласованным и политически эффективным, только когда его приверженцы создавали убедительную антиреволюционную традиционалистскую идеологию и использовали ее для защиты конкретных интересов своей естественной опоры, господствующих классов.

Но попытки русского консерватизма достигнуть такой согласованности были безуспешны из-за революционной динамики государства, которое он намеревался защищать.

Несколько поколений Романовых пытались искоренить традицию и вестернизировать свою страну по просвещенческому образу. <…> Когда Французская революция в конце концов продемонстрировала подрывные последствия просвещенческих идей, было уже слишком поздно отказываться от них без ослабления идеологических основ русской монархии как таковой.

Кроме того, как следствие Петровских реформ, социальная база консервативного движения – независимое дворянство, традиционная церковь и группы с корпоративными интересами (типа французского парламента или немецких гильдий) – или не существовала в России, или была внутренне тесно связана с реформирующимся, вестернизирующимся государством»[81].

Нужно оговорить, что в России просвещенческая идеология испытала определенные модификации. Прокламируемая на Западе просветителями ориентация на общее благо и благо индивидов сменилась у большинства российских просветителей ориентацией на благо государства, так что субъектом распространения знания вместо мыслителей стали государство и его чиновники-педагоги. Поэтому нам представляется некорректным называть противников реформ консерваторами, а их оппонентов – либералами. Понятия эти возникли в рамках принципиально иного общественного строя и обозначали идейные и социальные течения, отсутствовавшие в России. Соответствующие идеи и термины проникли в Россию, но здесь они либо функционировали в качестве чисто идеологических продуктов, никак не связанных с социальной практикой, либо включались в совсем иные смысловые комплексы и в результате получали существенно иное значение. Поэтому ниже мы будем использовать термины «консерватор» и «либерал» достаточно условно (как синонимы терминов «антиреформатор» и «реформатор»), употребляя их в кавычках.

Основными проблемными вопросами в первой половине XIX века были следующие:

– самодержавие (то есть степень участия населения, прежде всего дворянства, в принятии политических решений);

– общественное мнение (степень свободы его выражения);

– крепостное право (стоит ли освобождать крестьян, а если да, то когда и как);

– воспитание (как основа сохранения/создания национальной идентичности);

– отношение к Западу и западному культурному влиянию;

– угроза православию (неважно, реальная или мнимая) со стороны других религиозных конфессий, прежде всего католицизма и протестантизма.

Последовательными идеологами, призывавшими вернуться к допетровским порядкам, были только старообрядцы, но у них не было возможности печататься, создаваемые ими тексты обращались лишь в их среде и лишь в форме устной пропаганды оказывали некоторое влияние, в основном на крестьянство. Несколько приближались к ним по взглядам православные фундаменталисты, по большей части мистического толка – архимандрит Фотий (в миру П.Н. Спасский), митрополиты Серафим (С.В. Глаголевский) и Платон (П.Г. Левшин), – ставившие своей целью противостоять враждебным (с их точки зрения) христианским конфессиям (католичеству, протестантизму), масонству, деизму и атеизму (запрещая их пропаганду и развивая православное образование). У названных идеологов сопротивление реформам в основном шло не в социальной и экономической, а в идеологической (теологической) сфере. Близки к ним по взглядам в дворянской среде были религиозно-мистические идеологи, например М.Л. Магницкий, для которых на первом плане находилось укрепление веры для освящения царской власти и борьбы с общественным мнением, свободой книгопечатания, стремлением к революциям и установлению конституционного строя[82].

Одним из немногих светских мыслителей, предлагавших если не вернуться полностью к допетровскому образу жизни и допетровским представлениям, то хотя бы прекратить дальнейшее движение вперед и частично реставрировать традиционный жизненный уклад, был А.С. Шишков[83]. Идеям Просвещения он противопоставлял русскую православную традицию, которая в созданной им утопической конструкции представала как твердость в вере, почитание царской власти и законов, культивирование церковнославянского языка. Но даже он признавал, что «возвращаться к прародительским обычаям нет никакой нужды»[84] и кое-что следует заимствовать у европейцев; он порицал лишь то, что «вместо занятия от них единых токмо полезных наук и художеств стали перенимать мелочные их обычаи, наружные виды, телесные украшения и час от часу более делаться совершенными их обезьянами»[85].

Шишков положительно оценивал деятельность Петра I за то, что он «желал науки переселить в Россию», и Екатерины II за то, что «просветила Россию»[86]. Он опасался лишь коренного изменения фундаментальных основ народного мировоззрения; «спасение России, с точки зрения Шишкова, заключалось в обращении (возвращении) к исконным истинно русским началам, которые еще сохранились в простом народе»[87].

На менее радикальных позициях стоял такой влиятельный идеолог, как Н.М. Карамзин. В своей «Записке о древней и новой России…» (1811), не предназначавшейся к печати, он дал последовательную и жесткую критику реформ Александровского царствования, а частично и реформ Петра I. Но при этом он исходил из того, что «просвещение достохвально», признавал, что «Европа от XIII до XIV века далеко опередила нас в гражданском просвещении», и с одобрением писал о том, что в царствование Михаила, Алексея и Федора Романовых россияне «заимствовали, <…> применяя все к нашему и новое соединяя со старым»[88]. Называя Петра I «великим мужем» и «бессмертным государем», он критиковал его лишь за то, что «страсть к новым для нас обычаям преступала в нем границы благоразумия» (с. 31—32). Карамзин признавал, что «сильною рукою [Петра I] дано новое движение России; мы уже не возвратимся к старине!..» (с. 37). Таким образом, он в принципе был не против реформ, вопрос для него стоял лишь об их темпах и характере, об учете специфических условий России.

Карамзин считал самодержавие единственным приемлемым государственным строем для России: «Самодержавие основало и воскресило Россию: с переменою Государственного Устава она гибла и должна погибнуть, составленная из частей столь многих и разных, из коих всякая имеет свои особенные гражданские пользы. Что, кроме единовластия неограниченного, может в сей махине производить единство действия?» (с. 48). Он осуждал не только революции, но и «излишнюю любовь к государственным преобразованиям, которые потрясают основу империи» (с. 64), поскольку «все мудрые законодатели, принуждаемые изменять уставы политические, старались как можно менее отходить от старых» (с. 62).

Даже в отношении крепостного права Карамзин выступал против перемен: «Не знаю, хорошо ли сделал Годунов, отняв у крестьян свободу <…>, но знаю, что теперь им неудобно возвратить оную. Тогда они имели навык людей вольных – ныне имеют навык рабов» (с. 73).

Другие «консервативные» идеологи (Ф.В. Ростопчин, С.Н. Глинка и т.п.) главным образом писали о том, что необходимо отказаться от заимствования внешних форм (одежда, развлечения, язык) и вернуться к тому, что они понимали под национальными традициями[89]. При этом исследователи отмечают, что подобные мыслители испытали сильное воздействие просвещенческой идеологии[90].

В целом можно сделать вывод, что в России последовательных консерваторов практически не было (за исключением, может быть, Шишкова), в основном речь шла о замедлении темпа и изменении форм проведения преобразований, а в образовании и воспитании – об отказе от заимствования культурных форм и языка и о приобщении населения к сконструированной этими идеологами «национальной традиции».

Аналогичным образом не было в России и либералов в полном смысле слова. Либерализм – это идеология модернизации общества. В принципе его определяющими чертами являются отстаивание экономической свободы и содействие развитию промышленного капитализма (в экономике), личная свобода индивида, стремление к правовому регулированию общественной жизни (конституционализм) и парламентской демократии (в политике), свобода совести, антиклерикализм (в религии), индивидуализм (в морали), свобода слова и т.д.

Однако в России, как и в ряде других государств Восточной Европы, «основным носителем преобразовательной программы <…> выступил не средний класс, как на Западе, а скорее само государство, инструментом ее реализации в значительной мере стала бюрократия, а методы проведения неизбежно приобрели принудительный характер»[91]. В результате самодержавное государство реализовывало одну часть либеральной программы, в то же время жестоко подавляя попытки реализовать другую. Не имея альтернативы, большинство «либералов» стремились «вписаться» в существующую систему власти, по большей части становясь чиновниками и воплощая в жизнь (зачастую в очень урезанном виде) те пункты либеральной программы, которые не расходились с интересами самодержавного государства.

В условиях господства абсолютизма и жесткой цензуры в печати, а также запрета на обсуждение крепостного права «либерализм» в первой половине XIX века выражался главным образом в следующем: 1) в поддержке тенденций к совершенствованию законодательства, его унификации и повышению практической эффективности; 2) в поддержке промышленного развития страны, создании для этого экономических и правовых предпосылок; 3) совершенствовании правового статуса крепостных крестьян, создании правовых механизмов обретения свободы хотя бы частью их и т.д.; 4) создании четко формализованного и по возможности мягкого цензурного законодательства, ограничении произвола цензоров и ведомственных инстанций; 5) содействии просвещению. Чаще всего в качестве «либеральных» мыслителей и деятелей выступали крупные администраторы (А.Д. Гурьев, П.В. Завадовский, О.П. Козодавлев, В.А. Кочубей, Н.С. Мордвинов, Н.И. Новосильцов, Н.П. Румянцев, М.М. Сперанский, А.И. Тургенев) либо правоведы (М.А. Балугьянский, В.Г. Кукольник, А.П. Куницын).

Если попытаться сконструировать идеальные типы российских «консерватора» и «либерала», то получится, что «консерватор» был против освобождения крестьян (по крайней мере, в ближайшем будущем), против их образования, против конституции, против Запада и западного культурного влияния, за воспитание прежде всего лояльных подданных, беспрекословно исполняющих волю царя и вышестоящих инстанций, против равноправия религиозных конфессий и т.д., за ужесточение цензуры, сужение сферы действия (или ликвидацию) общественного мнения (в форме прессы) и т.д. «Либерал» же выступал за освобождение крестьян, за конституцию (или хотя бы создание законосовещательного органа), за заимствование западных идей и форм жизни, за воспитание самостоятельно мыслящих и принимающих решения граждан, за религиозное равноправие, за смягчение цензуры и развитие прессы и т.д. Но если мы учтем, что у российских «либералов» личные права и свободы, а также идеи об изначальном равенстве всех людей и о создании государства на основе общего согласия, играющие очень важную роль в западноевропейском либерализме, были на втором плане, а в качестве двигателя реформ и главной ценности выступало не общество, а государство, то «либерализм» их окажется весьма относительным. Не исключено, что сравнительный анализ показал бы, что российский «либерал» был по своим взглядам правее английского консерватора. Кроме того, в реальности четкой дифференциации не было: «консерваторы» не были столь консервативны, а «либералы» – столь либеральны, как в сконструированной нами модели.

До определенного момента реформаторы полагались только на императорскую власть, которая сама должна была произвести реформы. Но с конца 1810-х годов у многих возникает разочарование в реформаторском потенциале императорской власти и в возможности достичь этих целей мирным путем. Создаются разного рода конспиративные организации, весьма неоднородные и в идейном плане, и в плане выбора путей достижения своих целей и форм будущего государственного устройства[92]. Среди них были и весьма радикальные, рассчитанные на насильственное изменение государственного строя, республиканское правление и т.д. При этом дворянские революционеры по своим взглядам были тоже «либералами», но в качестве средства для достижения поставленных целей они намеревались использовать не реформы, а военный переворот.

После завершения наполеоновских войн резко снизилось идейное влияние националистически ориентированных авторов (Ростопчин, С. Глинка), не имели успеха и ряд религиозно-универсалистских инициатив (создание Священного союза, Библейского общества и т.д.), а в 1825 году потерпели крах декабристы, являвшиеся радикалами-утопистами и пытавшиеся кардинально изменить социальное устройство страны, но практически не имевшие опоры в населении.

В начале царствования Николая I подавляющее большинство мыслителей полагало, что перемены нужны. Однако поражение декабристов показало, что вне государственной системы ничего сделать нельзя. Приходилось использовать только традиционные способы участия в политической жизни – службу в государственном аппарате и подачу записок императору. Служили и «консерваторы» (Шишков), и «либералы» (Д.В. Дашков, Д.Н. Блудов, Сперанский, Куницын, С.С. Уваров и т.п.). Попытка реформаторски настроенного П.Я. Чаадаева вести частное существование и при этом идейно влиять на современников привела к объявлению его сумасшедшим и маргинализации на довольно долгое время.

В первое десятилетие Николаевского царствования можно выделить следующие идеологические «течения»:

– быстро теряющие влияние «консерваторы» (Шишков и др.);

– религиозно-утопические «либералы» (Уваров, Чаадаев);

– «либералы»-практики (Мордвинов, Сперанский, П.Д. Киселев, Дашков, Блудов и др.)[93];

– «либералы»-революционеры (члены молодежных кружков с очень аморфной и эпигонской по отношению к декабристам «вольнолюбивой» идеологией: Н.П. Сунгурова, братьев Критских, Герцена и Огарева и др.)[94].

К «либералам»-практикам были близки по взглядам некоторые журналисты, считавшие, что для более эффективного проведения реформ нужно сформировать общественное мнение, прежде всего через газеты. В этом случае адресатом становилась не только власть, но и общество. Однако потенциальные публицисты хорошо осознавали, что без контроля правительства (в лице III отделения) это влияние осуществить нельзя.

Возможностей для маневра не было; тем, кто хотел издавать газету, следовало:

1) продемонстрировать свою лояльность,

2) получить право на издание газеты с политическим отделом,

3) вести эту газету, не сильно отклоняясь от «видов правительства».

Например, С.П. Шевырев, предлагая властям (по-видимому, в 1826 или 1827 году) создать по официозному литературному журналу в Петербурге и Москве, в которых содержалась бы информация «о ходе наук и словесности в России и за рубежом» и которые воспитывали бы читателей в духе «истинно православном, истинно русском, истинно монархическом», утверждал, что этим «средством правительство сможет подчинить прямому своему наблюдению ход нравственного образования соотечественников»[95]. В 1834 или 1835 году М.П. Погодин подал в III отделение записку с резкой критикой «Северной пчелы» справа за то, что издатели газеты помещают сообщения о революциях, внутригосударственных конфликтах, волнениях, религиозных спорах и т.д. за рубежом, не давая интерпретации в полезном для российского правительства духе: «Она [“Северная пчела”] не может руководить мнением читателей, ибо сообщает только новые известия без всякого истолкования, а из читателей ее 9/10 частей сами не в силах растолковать так, как следовало бы русскому подданному <…>». Погодин просил позволить издавать газету, цель которой – «объяснять русским читателям желания правительства при том или другом новом постановлении и рассматривать текущие современные события Европы с точки зрения, свойственной русскому, понимающему, что для его великого отечества нет образцов нигде, что оно само себе образец и что действия правящей им священной власти – суть единственно полезные, единственно благодетельные для него нововведения <…>»[96]. Разрешения на издание газеты Погодин не получил, но показательно, что он предлагал делать то же, что Греч и Булгарин, только лучше.

Позднее, в 1840-х годах, появилась свободная печать политических эмигрантов (П.В. Долгоруков, А.И. Герцен, И.Г. Головин и т.п.), но в 1820—1830-х спектр возможностей для лиц, желавших обсуждать с читателями актуальные проблемы, был гораздо уже.

Рассмотрим теперь, где же место Пушкина и Булгарина в рамках намеченного спектра.

Начнем с Пушкина. Казалось бы, реконструировать его социальные, политические и экономические взгляды достаточно просто – его тексты легко доступны, а его взглядам и творчеству посвящено необозримое множество работ.

Однако оказывается, что прямых его высказываний на эти темы сохранилось немного и привести их в систему довольно трудно; соответствующие интерпретации являются достаточно гипотетичными. Кроме того, указанные вопросы не вызывали особого интереса у исследователей, им уделялось гораздо меньше внимания, чем биографии Пушкина или поэтике его произведений. Следует учесть и то, что в этой сфере из-за сильной идеологизированности литературоведческой науки и сильной символической нагруженности фигуры Пушкина идеологическое давление и идеологические моды были особенно сильными, поэтому соответствующие работы сильно ангажированы, «подтягивают» Пушкина под нужные схемы; пользоваться ими можно только с сугубой осторожностью.

Поэтому ниже мы дадим краткую сводку высказываний Пушкина, позволяющих охарактеризовать его позицию в Николаевскую эпоху. Предварительно оговорим, что у Пушкина мы используем тексты, созданные с 1826 года (то есть при Николае I) по 1837 год, у Булгарина – с 1826 года по 1840-е годы (его взгляды в Николаевскую эпоху почти не менялись, поэтому, на наш взгляд, можно использовать и публикации 1840-х). При этом у Булгарина высказывания, как правило, датированы указанием на публикацию, у Пушкина же они хорошо известны, и читатель может легко датировать их самостоятельно, обратившись к академическому Полному собранию сочинений, сравнительно недавно переизданному и доступному, кроме того, в Интернете (на сайте ИМЛИ). Сложнее вопрос о различном функциональном характере цитируемых текстов (статья для публикации, набросок, письмо, дневниковая запись, изложение пушкинских высказываний в чужих воспоминаниях и т.п.), контексте высказывания и т.д. Вопрос этот важен и, если бы наша работа была специально посвящена идеологической позиции Пушкина, то, разумеется, характер высказывания следовало бы в каждом случае четко оговаривать. Но нам важно дать краткую общую характеристику пушкинских политико-идеологических взглядов для сопоставительного анализа, причем мы полагаем, что отдельные неточности вряд ли изменят общую картину, а прояснение модальности и прагматики каждого отдельного высказывания существенно увеличило бы объем публикации.

Сразу же отметим, что просвещение и его результат – «образованность» для Пушкина – высочайшие ценности и в своих высказываниях он воспроизводит ключевую просвещенческую парадигму, согласно которой человечество двигается от состояния дикости, когда людьми управляют предрассудки и суеверия, к состоянию просвещения, когда царствуют знания и разум. Так, он отвергает «суеверия и предрассудки» (11, с. 239)[97], с удовлетворением отмечает, что в Европе «образующееся просвещение было спасено <…> Россией…» (11, с. 268), и сожалеет, что в России в период после свержения татарского ига обстоятельства «не благоприятствовали свободному развитию просвещения» (там же). Однако при Петре, по Пушкину, «европейское просвещение причалило к берегам завоеванной Невы» (11, с. 269).

Он считает, что «государственные учреждения Петра Великого» – «плоды ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости»[98]; поэтому «всякой русской произносит с уважением <…>» его имя (11, с. 153). Но при этом Пушкин – не абсолютный «западник», по его мнению, в ходе реформирования нужно учитывать специфические особенности России, характер ее прошлого: «Климат, образ правления, вера дают каждому народу особенную физиономию <…>. Есть образ мысли и чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу» (11, с. 40); «…Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; <…> история ее требует другой мысли, другой формулы, как мысли и формулы, выведенных Гизотом из истории християнского Запада» (11, с. 127). Поэтому, настаивая на европеизации России, он признает, что «влияние чужеземного идеологизма пагубно для нашего отечества <…>» (11, с. 43). В частности, он резко выступает против «французской философии» (12, с. 31), имея в виду философов-энциклопедистов Гельвеция, Дидро и др., взгляды которых характеризует как «жалкие скептические умствования» (12, с. 69). Называя правление якобинцев «временем Ужаса» (12, с. 34), он радовался (в 1834 году), что запрещен журнал «Московский телеграф», поскольку «мудрено с большей наглостию проповедовать якобинизм перед носом правительства <…>» (12, с. 324).

Пушкин возлагает надежды на проводимые правительством улучшения и реформы. Путешествовавший по России в 1830—1831 годах англичанин записал после беседы с ним, что Пушкин «того мнения (как все разумные и хорошие люди), что никакая большая и существенная перемена не может иметь места в политическом и общественном строе этой обширной и разнородной империи иначе, как постепенными и осторожными шагами, каждый из которых должен быть поставлен на твердую основу культурного подъема; или, другими словами, на просветлении человеческих взглядов и на расширении разумений. Многое еще остается сделать среди высших классов; когда они будут научены понимать свои истинные интересы и интересы своих бедных крепостных, тогда кое-что можно будет сделать, чтобы улучшить положение последних, – все это требует времени. Никакая перемена не может быть длительной, если не покоится на хорошей и прочной основе.

Русский крепостной находится еще не в таких условиях, чтобы желать и заслуживать освобождения от крепостной зависимости; если бы даже они однажды были освобождены от нее, то большая часть добровольно или по необходимости возвратилась бы под ярмо. Покровительство помещика подобно крылу матери, простертому над беспомощными птенцами; часто, очень часто они [помещики] несут из собственных запасов издержки по содержанию целых деревень, которые собрали плохой урожай или пострадали от болезни или других бедствий»[99]. И в предназначенной для публикации статье Пушкин отмечал, что «судьба крестьянина улучшается со дня на день по мере распространения просвещения. <…> Конечно: должны еще произойти великие перемены (по-видимому, речь идет об освобождении крестьян. – А.Р.); но не должно торопить времени и без того уже довольно деятельного. Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества…» (11, с. 258). Пушкин считает правительство прогрессивной силой, дающей толчок общественному развитию и стимулирующей его. Так, он пишет в середине 1830-х годов: «Великолепное московское шоссе начато по повелению императора Александра; дилижансы учреждены обществом частных людей. Так должно быть и во всем: правительство открывает дорогу, частные люди находят удобнейшие способы ею пользоваться. <…> со времен восшествия на престол дома Романовых у нас правительство всегда впереди на поприще образованности и просвещения. Народ следует за ним всегда лениво, а иногда и не охотно» (11, с. 244). Поэтому Пушкин считает, что цель для молодых дворян – «искренно и усердно соединиться с правительством в великом подвиге улучшения государственных постановлений, а не препятствовать ему <…>» (11, с. 47).

Все надежды Пушкина – на то, что сформируется общественное мнение (предпосылкой чего является возможность обсуждать в печати общественные вопросы) и власть будет прислушиваться к нему. Он высоко оценивает «могущество общего мнения, на котором в просвещенном народе основана чистота его нравов» (11, с. 163), и полагает, что «никакая власть, никакое правление не может устоять противу всеразрушительного действия типографического снаряда» (11, с. 264). Поэтому Пушкин выражает желание, чтобы «все писатели, заслуживающие уважение [и] доверенность публики, взяли на себя труд управлять общим мнением <…>» (11, с. 90). Он говорит о «гласности прений о действиях так называемых общественных лиц (hommes publiques)» как «одном из главнейших условий высоко образованных обществ» (11, с. 162).

Критикуя Радищева за то, что он «как будто старается раздражить верховную власть своим горьким злоречием», «поносит власть господ как явное беззаконие», «злится на цензуру», Пушкин излагает свою позитивную программу постепенного воздействия на власть, побуждающего ее к реформам: «…не лучше ли было бы указать [власти] на благо, которое она в состоянии сотворить? <…> не лучше ли было представить правительству и умным помещикам способы к постепенному улучшению состояния крестьян; <…> не лучше ли было потолковать о правилах, коими должен руководствоваться законодатель, дабы с одной стороны сословие писателей не было притеснено и мысль, священный дар божий, не была рабой и жертвою бессмысленной и своенравной управы; а с другой – чтоб писатель не употреблял сего божественного орудия к достижению цели низкой или преступной?» (12, с. 36).

На основе анализа пушкинских «Замечаний о бунте» Н. Эйдельман пришел к выводу, что, по мнению Пушкина, восстание Пугачева продемонстрировало правительству необходимость смягчения крепостного права, обеспечения законности, гласности, привлечения к управлению более способных людей и т.д.[100]

Пушкин полагает, что прогресс достигается не революциями, не насильственными переменами (он говорил о «страшной стихии мятежей» (12, с. 335)), а естественным путем. Он хочет не смены существующих институтов, а их некоторого улучшения, более качественной их деятельности. Например, он пишет, что «цензура есть установление благодетельное, а не притеснительное; она есть верный страж благоденствия частного и государственного, а не докучливая нянька, следующая по пятам шаловливых ребят» (12, с. 74).

В 1923 году П.Е. Щеголев утверждал, что «в 1825—1826 годах Пушкин совершил переход от вольномыслия своей молодости к освященным традициями теориям отечественного патриотизма. В этом патриотизме не без напряжения, но со всею искренностью он укреплял себя и дошел уже до покаянного состояния, до мучительных раскаяний в заблуждениях своей юности всех порядков: религиозных, моральных и политических. В 1831 году, под ближайшим воздействием Жуковского и придворной среды, Пушкин завершил свой переход в сторону официального патриотизма и отшлифовал свой политический символ»[101]. Примерно о том же, хотя и не в столь жесткой форме, пишут И. Сурат и С. Бочаров. Они считают, что к декабрю 1825 года «изменились его социально-политические воззрения – радикальным увлечениям юности противополагалась теперь в его сознании более консервативная модель общественного развития»[102].

Но насколько справедливы такие выводы?

Пушкин за развитие страны, но постепенное; за заимствование у Европы, но умеренное, с учетом потребностей и специфики России. Он не восхваляет прошлое страны, нравы и обычаи ее жителей, не прославляет православие, стоит на просвещенческих позициях. Это реформаторская позиция, только очень осмотрительная, «постепеновская».

Сравним теперь пушкинские взгляды с булгаринскими. И в своих многочисленных газетных статьях, и в записках в III отделение Булгарин неоднократно высказывался на эти темы. Реконструировать его взгляды не сложно, стоит лишь проделать трудоемкую работу по знакомству с его многочисленными статьями и записками. Однако исследований на эту тему практически нет; кроме пионерской и весьма ценной диссертации Т. Коепника[103], рядом наблюдений которого я воспользовался, опереться почти не на что.

Булгарин в своих социальных взглядах следует просвещенческой идеологии. Он писал, что «поставляет прогресс в постоянном и постепенном совершенствовании нравственной природы человека просвещением, промышленностью и развитием средств к общему благосостоянию»[104]. В ходе этого движения люди познают мир и освобождаются от предрассудков, начинают руководствоваться в своих действиях разумом. Для ускорения этого процесса нужно просвещать массы населения, предоставлять им возможность получать образование и обеспечивать материалом для чтения.

По Булгарину, накапливая знания и избавляясь от предрассудков, люди лучше понимают, что им действительно нужно и как достичь своей цели, действуют более эффективно и приближаются к общему благоденствию; он писал, что любопытство «усовершенствовало род человеческий и ведет его к высокому предназначению»[105]. Всячески настаивая на том, что нужно учиться, и в частности в университетах, Булгарин писал, что тогда «просвещение, как теплота, сообщалось бы всем сословиям, к общей пользе, а истребление невежества и предрассудков упрочили бы общее благоденствие»[106].

Булгарин считал, что важнейшие предпосылки социальной стабильности и благоденствия – законность и правосудие. Он так формулировал свою точку зрения: «Для познания степеней благоденствия в существенном мире есть особый род барометра, составленного из двух трубок, в которых сохраняются просвещение и правосудие. По мере возвышения сих двух предметов возвышаются трудолюбие, промышленность, торговля, земледелие, народонаселение, богатство и довольство; а по мере понижения просвещения и правосудия и прочие предметы понижаются и упадают ниже точки замерзания <…>»[107].

Залог процветания Булгарин видел в таких чисто буржуазных добродетелях, как трудолюбие и бережливость; он всячески подчеркивал необходимость жить скромно, без роскоши: «Все хотят богатства, и все знают, что для приобретения его надобно трудиться, а для труда нужны спокойствие и тишина, власть законов и сила власти»[108].

Насильственные действия, резкие перемены вредны. «Французская революция привела в восторг мечтателей, потом сковала сердца ужасом, и наконец результаты ее образумили образованное сословие. Люди убедились наконец, из опытов, что каждый насильственный переворот есть не что иное, как борьба невежества с умом, лени с трудолюбием, нищенства с богатством, ложного честолюбия с заслугою – убедились и раскаялись! Ум, трудолюбие, богатство и истинная заслуга вошли в свои права, или где еще не взяли должного перевеса, там стремятся к тому. Мы живем в эпоху благодетельного переворота, производимого в умах и сердцах европейцев опытностью, порожденною древом познания добра и зла. Мы теперь знаем, что свобода есть не что иное, как независимость состояния (т.е. верный доход) и охранение своего состояния и особы повиновением законам и властям, уважением к правительству и надеждою на него». Человечество «должно, следуя пословице: тише едешь, дальше будешь, идти ровным шагом, по пути, указанному законами отечества»[109].

Идеал Булгарина – Россия «славная, сильная, с просвещением, без идей революционных»[110]. Согласно Булгарину, «русские быстрыми шагами шествуют путем совершенствований и просвещения. Но пересаждая, постепенно, на русскую умственную почву все полезное, все здравое и душепитательное, Россия, ведомая к величию мудростию правительства, отвергает все ядовитое и вредное, выродившееся из европейской образованности. Пред нами блистательная участь, за нами спасительные уроки»[111].

При этом несомненно, что Булгарин – сторонник перемен; он никогда не идеализирует допетровскую Русь и всегда в панегирических тонах пишет о деятельности Петра I, который, «по воле Всевышнего, пересоздал» Россию: «…что было до Петра в России? Мрак, из которого должно было сотворить свет, нестройная масса, которой надлежало дать форму и жизнь»[112]; «Мы обязаны Петру величайшим благом, какое только Провидение доставляет человеку, а именно просвещением»[113].

В качестве движущей силы перемен в России он видит правительство. Заявив, что цель государств – «благо человечества, усовершение нашего бытия образованностию, мудрым законодательством, обеспечение существования на случай вражеского нашествия, победами и славою»[114], он с похвалой отмечал деятельность царского правительства по каждому из этих направлений.

Единственной подходящей для России формой правления Булгарин считал самодержавие: «Взгляните на объем России, исчислите населяющие ее народы, рассмотрите многообразные потребности областей ее, столь различных между собою климатом, почвою, нравами, верою и языком жителей; сообразитесь, рассудите, и вы удостоверитесь, что Россия не может быть управляема как Англия и Франция, которых пространство можно сравнить с несколькими нашими губерниями и которых население, так сказать, сбито в плотную массу. <…> Все противное единству в управлении вредно и даже пагубно для России, ибо разделение воли ослабляет все ее части и замедляет ход ее»[115].

Он писал, что «только одно монархическое устройство, с средоточением власти в одном лице, с большими недвижимыми имениями, с государственными (а не вольными) банками прочно и твердо <…>»[116]. Задача монарха – обеспечение порядка и законности в стране, защита частной собственности. В стране должны существовать четкие, приведенные в систему законы[117]. Осуществленную при Николае I кодификацию отечественного законодательства Булгарин называл «великим подвигом» (Видок Фиглярин. С. 484).

Понятно, что в России похвально отзываться о республиканском или конституционно-монархическом образе правления было нельзя. Однако, судя по всему, в своих похвалах самодержавию Булгарин был искренен. Наблюдения за революциями во Франции, за гибелью Польши и Польским восстанием 1830—1831 годов породили у него отвращение к революциям, более того – к попыткам рядовых членов общества определять судьбу страны и, напротив, уважение к порядку и единоначалию.

Характерно его отношение к Наполеону. Тут уж цензура не влияла на его оценки, а он всегда превозносил Наполеона как человека, который смог справиться с хаосом революционной Франции, установил порядок и законность в стране и обеспечил ее процветание[118].

Булгарин неоднократно подчеркивал патерналистский характер царской власти, заботу царя о своих подданных и ответную любовь народа к царю; по его словам, россияне – члены одной семьи, управляемой отцом-царем. В то же время он считал, что правительство должно учитывать общественное мнение и действовать не насилием, а убеждением. Особую роль при этом он уделял прессе. В записке для III отделения он писал, что нужна «некоторая гласность» (Видок Фиглярин. С. 46), что главная цель «Северной пчелы» «состоит в утверждении верноподданнических чувствований и в направлении умов к истинной цели, то есть: преданность к Престолу и чистоте нравов» (Там же, с. 75).

Весьма показательно для характеристики взглядов Булгарина его отношение к Западу. Всегда подчеркивая неприменимость в России западных политических взглядов и концепций, он в то же время настаивал на необходимости заимствовать научные и практические знания, знакомиться с литературой и искусством Запада и т.д. Булгарин так наставлял театрального рецензента «Северной пчелы»: «Ради бога не ругайтесь, не насмехайтесь над французами, немцами и вообще иностранцами! Они выше (на 100 000 000 градусов) нас образованностью и литературою и нам смешно быть их судьями! <…> Дух “Пчелы”: честный и благородный Европеисм – без гнусных революций и дерзости – но общая толеранция и уважение к иностранному просвещению»[119]. Когда Н. Греч стал критиковать существующие во Франции свободу печати, гласность, представительное правление, Булгарин резко возразил ему[120].

Рассуждая на экономические темы, он постоянно апеллировал к опыту Англии в промышленности и торговле и указывал на необходимость по возможности следовать ему.

Булгарин много писал о необходимости промышленного развития России и всячески приветствовал деятельность правительства в этом направлении. Во-первых, он ценил промышленное развитие само по себе, поскольку «машины суть настоящий скипетр власти человека на Земле. <…> Машины сохраняют нам драгоценнейший дар неба, время, и увековечивают нашу опытность и совершенствования»[121]. Во-вторых, он указывал на необходимость промышленного развития России для достижения экономической независимости от других государств. Булгарин отмечал, что Россия вывозит сырье, а ввозит разные товары, нередко произведенные из российского сырья. Он мечтал о том времени, когда «вместо того, чтобы продавать свое за границу и выписывать чужое из-за границы, не иначе, как чрез посредство иностранных конторщиков-комиссионеров и торговать на иностранных кораблях, русские купцы будут иметь голос в коммерческой европейской аристократии, имея своих русских мастеров, свои русские купеческие корабли и свои банки»[122].

Когда в российской печати стал дискутироваться вопрос о том, нужно ли и возможно ли строить железные дороги в России, Булгарин после недолгого периода колебаний стал одним из самых горячих сторонников строительства железных дорог. Его многочисленные статьи о железных дорогах – пламенный панегирик этому техническому новшеству: «Пусть на меня гневаются все противники железных дорог, но я твердо убежден, что это изобретение есть венец гениальности и самое верное средство к обогащению, образованию и усовершенствованию рода человеческого. <…> Железная дорога и паровоз сокращают время и пространство, следовательно, раздвигают пределы жизни человеческой, сосредоточивая опытность, ум, пользу, разлитые на необъятном пространстве. <…> Железные дороги сожмут Россию в одну компактную массу; сосредоточив все ее силы, сольют вместе все ее богатства <…>. Железные дороги сделали бы из Петербурга и Москвы один город, которого предместьями были бы Астрахань, Одесса, Казань, Пермь, Рига и Варшава!»[123]

Понимая, что отечественная промышленность не может конкурировать с западноевропейской, Булгарин писал о необходимости запретительных тарифов и поддерживал меры, предпринимаемые правительством в этом направлении[124], но при этом отмечал, что нельзя совершенно лишить отечественную промышленность конкуренции с зарубежной, поскольку такая конкуренция будет стимулировать повышение качества отечественных товаров[125]. Он полагал, что «запретить вещь к привозу можно тогда только, когда свой товар будет совершенно равен по доброте и цене иностранному и когда своего товару будет достаточно для потребления в государстве»[126].

Показательно и отношение Булгарина к крестьянскому вопросу. Вскоре после воцарения Николая I Булгарин в записке, написанной для III отделения, сетовал, что «для крестьян еще ничего не сделано <…>. Кажется, надлежало бы постановить что-нибудь общее в обеспечении этого класса людей, многочисленного и сильного братством с солдатами» (Видок Фиглярин. С. 168). Он считал, что постепенно нужно освободить крестьян. В 1848 году он писал в III отделение, что еще в 1820-х подавал записку[127], в которой высказывал мнение, что «крестьяне не могут всегда оставаться в нынешнем положении – и рано или поздно дойдет до топорной экспликации. <…> Для каждого сословия: дворянского, среднего и крестьянского – должен быть особенный, но один закон, т.е. права. <…> я полагал, что начать надобно с того, чтоб все хорошее, существующее в обычаях, сделать законом, т.е., разделив Россию по климатам, на три полосы, северную, среднюю и южную, все благоустройство (т.е. избрание в рекруты, барщину или оброк, сельское управление), существующие в образцовых имениях, – ввести законом во все имения. Это был бы первый шаг на этом поприще <…> объявить свободу вдруг – страшно, но можно действовать исподволь, так что чрез 50 лет дело сделается легко. Но начать когда-нибудь надобно» (Видок Фиглярин. С. 562—563). Известно, что Булгарин продал родовое имение в Белоруссии, а купил себе новое под Дерптом, в Эстляндии, где крестьяне получили свободу еще в 1816 году. Конечно, Дерпт привлекал Булгарина и многим другим, но есть основания считать, что важную роль играло и нежелание владеть людьми.

Подведем итог этого краткого обзора. Булгарин – не консерватор, а сторонник реформ, но реформ, постепенно проводимых центральной властью. В качестве наиболее важных реформ он видит просвещение народа, совершенствование законодательства и судопроизводства, а также развитие промышленности и торговли.

Итак, в основных пунктах Пушкин и Булгарин близки: они высоко оценивают преобразования Петра и стоят за политическое и экономическое развитие России, которое должно происходить постепенно, по воле правительства, без бунтов и революций. Оба выступают за реформы: облегчение положения крестьянства, а потом и его освобождение; законность (хорошие законы и их исполнение); смягчение цензуры и возможность открыто обсуждать существующие в государстве и обществе проблемы; привлечение в государственный аппарат способных и достойных людей. По их мнению, задача просвещенных и образованных людей – по мере сил содействовать этим усилиям, прежде всего – с помощью печатного слова.

Для того чтобы более четко продемонстрировать наличие у Булгарина и Пушкина общей системы координат, их близость в постановке социальных проблем и в предлагаемых путях их решения, сравним два текста – записку Пушкина «О народном воспитании», написанную в 1826 году по указанию Николая I, и записку Булгарина «Нечто о Царскосельском лицее и о духе оного», также, по-видимому, созданную по заказу властей в 1826—1827 годах (скорее всего – в конце 1826 года)[128].

Поводом для создания записок послужили размышления о причинах восстания декабристов. Для обоих авторов просвещение является непреложной ценностью; оба считают, что не оно виновато в восстании. Булгарин: «…не наука и не образ преподавания оных виновны в укоренении либерального духа между лицейскими воспитанниками» (с. 108), Пушкин: «…одно просвещение в состоянии удержать новые безумства, новые общественные бедствия» (с. 44). И Пушкин, и Булгарин полагают, что и знаний юношество получало недостаточно, и, главное, воспитание было поставлено неверно: «Недостаток просвещения и нравственности вовлек многих молодых людей в преступные заблуждения» (Пушкин, с. 43); Булгарин также отмечает неудачное и малоэффективное обучение в отечественных учебных заведениях и пишет, что в русских университетах «молодые люди утопали в разврате и вовсе не учились» (с. 106), «ныне наступил век убеждения, и чтобы заставить юношу думать, как должно, надобно действовать на него нравственно» (с. 109).

Пушкин пишет, что лет пятнадцать назад «воспитание ни в чем не отклонялось от первоначальных начертаний» (с. 43), и Булгарин утверждает, что тогда «продолжались различные благие начинания в отношении к воспитанию, к просвещению и государственному управлению» (с. 106).

Пушкин полагал: «[В 1820-х годах] мы увидели либеральные идеи необходимой вывеской хорошего воспитания, разговор исключительно политический; литературу (подавленную самой своенравною цензурою), превратившуюся в рукописные пасквили на правительство и возмутительные песни; наконец, и тайные общества, заговоры, замыслы более или менее кровавые и безумные» (с. 43). Булгарин высказывает схожие соображения: «Молодые люди, будучи не в состоянии писать о важных политических предметах, по недостатку учености, и желая дать доказательства своего вольнодумства, начали писать пасквили и эпиграммы противу правительства, которые вскоре распространились, приносили громкую славу молодым шалунам и доставляли им предпочтение в кругу зараженного общества» (с. 108—109).

Оба автора предлагают меры по защите молодого поколения от вредных идей. Меры эти сводятся к ужесточению контроля за молодежью.

По мнению Пушкина, чтобы усилить роль государства в воспитании, следует решительно «подавить воспитание частное» (с. 44) и обучение за рубежом и затруднить службу (увеличить срок получения чина) тем, кто не учился в государственных учебных заведениях.

В государственных учебных заведениях Пушкин предлагает усилить контроль за учащимися, в частности создать в кадетских корпусах «полицию, составленную из лучших воспитанников» (с. 45), за «возмутительные» рукописи – исключать из учебного заведения и т.д. Булгарин тоже предлагает усилить контроль, но, в отличие от Пушкина, больше полагается не на репрессивные меры, а на умелое «направление умов» – убеждение, ласку и справедливость. Показательно, что если Пушкин считает, что занятия литературой, публикация сочинений учащихся в журналах и т.п. «отвлекает от учения, приучает детей к мелочным успехам и ограничивает идеи, уже и без того слишком у нас ограниченные» (с. 46), то Булгарин, напротив, предлагает «давать занятие умам, забавляя их пустыми театральными спорами, критиками и т.п.». Запрет на публикацию театральных рецензий и полемических статей по театральным вопросам приводит к тому, что «юношество обращается к другим предметам и, недовольное мелочными притеснениями, сгоняющими их с поприща литературного действия, мало-помалу обращается к порицанию всего, к изысканию предметов к порицанию, наконец, – к политическим мечтам и – погибели» (с. 110—111).

Любопытно сравнить эти две писательские записки, посвященные отечественной системе образования, с третьей, тоже принадлежащей перу писателя, А.А. Перовского (публиковавшегося под псевдонимом Погорельский), который одновременно был и крупным чиновником – попечителем Харьковского учебного округа. Она тоже написана в 1826 году по повелению Николая I, но по тону резко отличается от записок Булгарина и Пушкина.

В просветительской идеологии присутствуют идеи счастья подданных и просвещения как средства достичь его. В российском изводе просвещенческой идеи абсолютная монархия выступает как лучшее средство достижения этой цели. У Перовского же слово «просвещение» полностью выхолащивается и теряет свой смысл. «Истинная цель народного просвещения, – согласно Перовскому, – должна состоять в воспитании настоящего поколения соответственно системе того государства, которому, по определению провидения, оно принадлежит. В России же при образовании юношества надлежит в особенности избегать всего, что только, каким бы то ни было образом, может ослабить приверженность к престолу, сему краеугольному камню всего огромного здания»[129]. Тут уже преданность престолу выступает как самоцель.

Соответственно, в отличие от Булгарина и Пушкина, в целом положительно оценивающих сложившуюся систему государственного образования, Перовский считает, что «наружный блеск <…> подал повод к ложному мнению, будто бы в самом деле Россия просвещается»[130], а на самом деле все обстоит неудовлетворительно. Он предлагает 1) редуцировать преподавание гуманитарных дисциплин, уделив основное внимание точным наукам (Пушкин, напротив, основное внимание уделил преподаванию истории), 2) отменить запрет на телесные наказания (Пушкин же предлагал его подтвердить), 3) не давать чины и дворянство за научные степени и заслуги и т.д. Записку Перовского можно назвать консервативной, поскольку в ней совершенно отсутствует идея развития, совершенствования, прогресса на основе просвещения, из которой исходят Булгарин и Пушкин.

В целом взгляды Пушкина были более сложны и диалектичны, чем прямолинейные рассуждения Булгарина. Например, одобряя реформы Петра I, он отдает себе отчет в их драматических последствиях для населения. Но по большей части неодномерность пушкинских взглядов находила выражение в его художественном творчестве, а не в публицистике, исторических сочинениях и переписке. В целом же, на наш взгляд, исходные пункты и логика рассуждений у Пушкина и Булгарина схожи.

Разумеется, между ними были определенные различия, прежде всего в трактовке вопроса о том, на кого должно опираться правительство. Для Пушкина это – старинное родовое дворянство. Основной причиной оскудения дворянства он считал дробление имений между наследниками и полагал полезным ввести майораты в качестве предпосылки создания экономически и политически независимой аристократии, способной составить оппозицию абсолютизму и содействовать освобождению крестьян[131]. Булгарин же опору монархии видел прежде всего в «народе» и средних слоях общества[132]. В случае осуществления хотя бы первоочередных реформ – освобождения крестьян, укрепления законодательства, смягчения цензуры и т.п. – их пути во многом бы разошлись. Но в ситуации Николаевского царствования, когда реформы шли медленно и со скрипом, у них были общие цели.

В рамках обрисованного выше спектра идеологических позиций Пушкин и Булгарин находились примерно в одной нише умеренных реформаторов, располагавшейся несколько левее центра, если считать таковым правительственную идеологию.

Взгляды подавляющего большинства населения, по крайней мере свободной его части, хоть в какой-то степени являвшейся субъектом исторического процесса (крепостные крестьяне становились таковыми только в случае бунтов), были более консервативными, чем правительственные.

Понимая, как и большинство «либеральных» идеологов того времени, что резкие перемены в стране невозможны, и Пушкин, и Булгарин стремились подтолкнуть правительство к постепенным переменам и одновременно подготовить общественное мнение к поддержке этих перемен.

Сравним теперь их практическую деятельность в этом направлении.

Если до восстания декабристов и Пушкин, и Булгарин (хотя и в разной степени) принадлежали к лагерю «либералистов», поддерживали тесные связи с будущими декабристами и вызывали недоверие у правительства, то с приходом Николая I к власти оба быстро поняли, что теперь вне правительственных инициатив реформаторская деятельность невозможна, и заключили с правительством союз. Различия в их социальном статусе обусловили тот факт, что Булгарин сделал это через III отделение Собственной его императорского величества канцелярии, находившейся под управлением доверенного лица царя графа А.Х. Бенкендорфа, а Пушкин посредством непосредственного общения с царем (хотя в итоге сношения часто шли, а решения зависели от того же Бенкендорфа).

Деятельность Булгарина как журналиста и агента III отделения проанализирована нами в других работах, к которым и отсылаем читателя[133]. Там продемонстрировано, что сотрудничество с III отделением позволяло Булгарину и Гречу противостоять в ряде случаев цензуре (проводя, несмотря на ее сопротивление, некоторые материалы в печать), получать иногда эксклюзивную информацию, а также (и это главное) защититься от репрессий за уже опубликованные материалы из-за недовольства императора, крупных сановников и других влиятельных лиц. Издатели «Северной пчелы», со своей стороны, во-первых, публиковали в газете материалы, нужные правительству; во-вторых, помещали в «Северной пчеле» или в зарубежных изданиях статьи, полемизировавшие с негативными по отношению к России зарубежными публикациями; в-третьих, иногда снабжали III отделение информацией, почерпнутой из переписки с читателями, из поступивших в редакцию, но не публикуемых статей, бесед с посетителями, наблюдений во время поездок и т.д.; в-четвертых, писали по заказу III отделения экспертные записки по ряду вопросов.

Для сопоставления дадим здесь краткую характеристику попыток Пушкина выступить в качестве журналиста и связанных с этим его контактов с властями.

Сосланный Александром I в родительское имение в Псковской губернии, Пушкин после восстания декабристов сделал попытку (при посредничестве В.А. Жуковского) наладить отношения с новым царем и вернуться в столицу. Он утверждал в письмах, что никогда «не проповедовал ни возмущений, ни революций – напротив» и что «желал бы вполне и искренно помириться с правительством» (Письмо А.А. Дельвигу в начале февраля 1826 года – 13, с. 259). В прошении Николаю I (поданном во второй половине мая или первой половине июня 1826 года) он пишет об «истинном раскаянии», взывает к «великодушию» и просит разрешить поехать в Петербург, Москву или за рубеж (13, с. 283—284).

В конце августа Николай приказывает привезти Пушкина в Москву, где тогда проходили коронационные торжества. Приехавшего 8 сентября в Москву Пушкина сразу привели к Николаю, и между ними состоялась долгая беседа[134]. Пушкин и Николай заключили, по формулировке В.Э. Вацуро, «некий договор. По-видимому, это был договор не выступать против правительства, за что Пушкину предоставляется свобода и право печататься под личной цензурой Николая I»[135].

30 сентября Бенкендорф проинформировал Пушкина о том, чего ждет от него Николай – прославления России: «Его величество совершенно остается уверенным, что вы употребите отличные способности ваши на передание потомству славы нашего Отечества, передав вместе бессмертию имя ваше» (13, с. 298).

Частично эти пожелания были выполнены, Пушкин написал стихотворения «Стансы» («В надежде славы и добра…», 1826), «Стансы» («Нет, я не льстец…», 1828), «Герой», «Клеветникам России», «Бородинская годовщина» (все три – 1830). Часть их была опубликована, часть распространялась в списках. Последние два сыграли важную роль в пропагандистской кампании правительства, связанной с оправданием перед европейским общественным мнением жестокого подавления Польского восстания. Они были изданы отдельной брошюрой (со стихотворением Жуковского), переведены на иностранные языки и т.д. Конечно, в доступной современникам литературной продукции Пушкина подобные произведения составляли небольшую часть, но тем не менее их появление было знаковым и имело широкий резонанс, поскольку они четко обозначали поддержку Пушкиным Николая I и его политики.

Но Пушкин не ограничивается чисто литературной деятельностью, он стремится стать историком и публицистом и осуществлять с помощью исторических трудов и журналистики воздействие на власть и на публику. Вступив на этот путь, он вынужден был принять существовавшие правила игры и трактовать III отделение и Бенкендорфа как кураторов журналистики и литературы. Подобно Булгарину, он пытался опереться на III отделение, получить от него привилегии, использовать его в борьбе с другими государственными учреждениями. Так, в письме от 20 июля 1827 года Пушкин признает за III отделением роль арбитра в литературно-издательской сфере и, столкнувшись с правовой коллизией, апеллирует (как многие другие литераторы до и после него) к III отделению как к высшей инстанции. Речь идет о том, что в 1824 году, издавая перевод на немецкий язык «Кавказского пленника», Е.И. Ольдекоп включил в ту же книгу и подлинник поэмы, нанеся тем самым материальный ущерб Пушкину. Правового регулирования авторского права в России в то время не было (оно появилось только в 1828 году, с утверждением нового цензурного устава и приложенного к нему Положения о правах сочинителей), и юридическая возможность призвать Ольдекопа к ответу отсутствовала. Отец Пушкина жаловался в 1824 году министру народного просвещения, но ничего не добился[136]. И вот теперь, через три года, Пушкин направляет жалобу на Ольдекопа начальнику III отделения, признавая тем самым, что подобные дела входят в компетенцию этого ведомства. Он писал: «Не имея другого способа к обеспечению своего состояния, кроме выгод от посильных трудов моих, а ныне лично ободренный Вашим превосходительством (курсив мой. – А.Р.) осмеливаюсь наконец прибегнуть к высшему покровительству, дабы и впредь оградить себя от подобных покушений на свою собственность» (13, с. 333). Впрочем, успеха он не достиг. Бенкендорф в письме от 22 августа сослался на то, что это касается не его, а цензурного ведомства, и отказался содействовать Пушкину в этом деле (13, с. 335).

24 марта 1830 года, вскоре после памфлетного «Анекдота» Булгарина и его же рецензии на седьмую главу «Евгения Онегина», Пушкин пишет Бенкендорфу письмо, в котором просит защиты от Булгарина: «Если до настоящего времени я не впал в немилость, то обязан этим не знанию своих прав и обязанностей, но единственно вашей личной ко мне благосклонности. Но если вы завтра не будете больше министром, послезавтра меня упрячут. Г-н Булгарин, утверждающий, что он пользуется некоторым влиянием на вас, превратился в одного из моих самых яростных врагов из-за одного приписанного им мне критического отзыва. После той гнусной статьи, которую напечатал он обо мне, я считаю его способным на все. Я не могу не предупредить вас о моих отношениях с этим человеком, так как он может причинить мне бесконечно много зла» (13, с. 403).

В июле 1831 года он пишет Бенкендорфу следующее прошение, показывающее, что он готов целиком и полностью, без всяких условий, служить своим пером власти: «Если государю императору угодно будет употребить перо мое[137], то буду стараться с точностию и усердием исполнять волю его величества и готов служить ему по мере моих способностей. В России периодические издания не суть представители различных политических партий (которых у нас не существует) и правительству нет надобности иметь свой официальный журнал; но тем не менее общее мнение имеет нужду быть управляемо. С радостию взялся бы я за редакцию политического и литературного журнала, т.е. такого, в коем печатались бы политические и заграничные новости. Около него соединил бы я писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных, которые все еще дичатся, напрасно полагая его неприязненным к просвещению» (14, с. 256). Эта программа полностью тождественна той, которую реализовывали Греч и Булгарин.

В мае 1832 года Пушкин подал Бенкендорфу ходатайство о разрешении на издание газеты с политическим отделом, где писал, что «направление политических статей зависит и должно зависеть от правительства, и в сем случае я полагаю священной обязанностью ему повиноваться <…>» (15, с. 206). Разрешение на издание газеты Пушкин получил, но, не обладая необходимыми знаниями и умениями для редакционно-издательской деятельности, пытался привлечь к редактированию газеты соиздателя и соредактора Булгарина Н.И. Греча, а потом и вовсе отказался от своего замысла[138].

Вновь решив вступить на поприще редактора газеты в 1835 году, Пушкин оказался в той же ситуации, что и другие журналисты (например, Н.А. Полевой и Ф.В. Булгарин): недоброжелательство министра народного просвещения С.С. Уварова, угроза цензурных придирок и т.д. И показательно, что выход он видит в том же, в чем видели его критикуемые им Булгарин и Полевой, – в обращении в III отделение за поддержкой. Около 11 апреля 1835 года он пишет Бенкендорфу о желании «быть издателем газеты, во всем схожей с “Северной пчелой”», причем выражает желание, чтобы ее цензурировали в III отделении, объясняя это следующим: «…я имел несчастье навлечь на себя неприязнь г. министра народного просвещении [С.С. Уварова], так же как князя Дондукова, урожденного Корсакова. Оба уже дали мне ее почувствовать довольно неприятным образом. Вступая на поприще, где я буду вполне от них зависеть, я пропаду без вашего непосредственного покровительства (курсив мой. – А.Р.). Поэтому осмеливаюсь умолять вас назначить моей газете цензора из вашей канцелярии <…>» (16, с. 370).

Письмо это, правда, не было отправлено, так как Пушкин объяснился с Бенкендорфом устно, но, по всей вероятности, при личном свидании он воспроизвел эти положения, более подробно аргументировав их. На этот раз Пушкин разрешение на издание газеты не получил[139].

И Пушкин, и Булгарин после восстания декабристов действуют в рамках логики просвещенного абсолютизма, претендуя на роль философа-советчика при монархе (Пушкин – подавая ему записки непосредственно: «Записка о народном воспитании», «Замечания о бунте» – дополнительная глава к «Истории Пугачевского бунта», а также историческими трудами; Булгарин – подавая записки в III отделение и тоже своими публикациями). В.Э. Вацуро писал о «просветительской социальной утопии, характерной <…> для Пушкина и Вяземского: писатели – эксперты социальной жизни должны влиять на культурную и даже шире – внутреннюю политику правительства Николая I»[140]. Как мы пытались показать, близкие по характеру социально-утопические взгляды были и у Булгарина. Действия Пушкина и Булгарина различались по содержанию (разные стратегии просвещения и социальной политики), но формы деятельности (журналистика, записки с советами власти) – совпадали.

Булгарин и Пушкин хотели изменения существующего порядка (или, скажем, конфигурации власти), но при этом оба (по крайней мере, после восстания декабристов) рассчитывали не на революционный путь, а на постепенные реформы. Оба хотели войти в число доверенных лиц власти, ее наставников и руководителей. Оба стремились опираться на общественное мнение, но с акцентом на разные его страты (Пушкин – на аристократию и просвещенных людей; Булгарин – на чиновничество и третье сословие). Оба готовы были сотрудничать с III отделением.

В результате Булгарин получил газетную трибуну для пропаганды своих взглядов (разумеется, с цензурными ограничениями) и вел ее в своих многочисленных статьях, очерках, фельетонах, рецензиях и т.д. на протяжении 35 лет, одновременно пытаясь достичь тех же целей, подавая записки в III отделение.

Пушкин же был нужен власти прежде всего в символико-декоративном плане, репрезентируя поддержку власти самым известным русским литератором. Предполагалось также (и частично осуществилось на деле), что Пушкин своими литературными текстами будет восхвалять царя и его царствование.

В итоге Пушкин получил возможность работать в архивах (что тогда было очень непросто), публиковать свои исторические и литературные сочинения, а также весьма немалую финансовую поддержку со стороны правительства: синекуру (числился в Коллегии иностранных дел, где получал 5000 рублей в год), а также ряд крупных ссуд. Однако газету с политическим отделом издавать ему не удалось, чему причиной была не только неуверенность в своих силах, но и недоверие властей. Правительству не нужна была вторая официозная газета (а не официозная – не нужна вообще), а в качестве редакторов подобной газеты его больше устраивали Греч и Булгарин, поскольку у них не было другой опоры, кроме правительства и III отделения, а их потенциальные соперники располагали и другими ресурсами (аристократия и придворные связи у Пушкина; наука и Московский университет у Шевырева и Погодина) – в таких частично независимых союзниках власть не была заинтересована.

В статье было продемонстрировано немалое сходство в идеологических позициях и направлениях журналистской деятельности Пушкина и Булгарина. Конечно, можно описать и проанализировать также расхождения в их взглядах и степень, до которой каждый из них был готов к компромиссу с властью (что не раз уже делалось исследователями), но при этом важно не упускать из виду, что по взглядам и действиям они были не столь далеки друг от друга, как принято считать, а ожесточенные полемики, которые временами вспыхивали между ними, были порождены именно определенной близостью исходных позиций: ведь не секрет, что сильное противостояние возникает именно между представителями идейно близких течений (скажем, суннитами и шиитами, католиками и протестантами, большевиками и меньшевиками). Подобные схождения их позиций были, на наш взгляд, связаны и с неразвитостью и слабой дифференцированностью идейной сферы (при доминировании дворян) в тот период, и со слабостью общественных структур, когда государство почти полностью поставило под свой контроль не только политическую, но и общественную жизнь.

ОБРАЗ ЕВРЕЯ-СОВРЕМЕННИКА

В РУССКОЙ ДРАМАТУРГИИ

ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX – НАЧАЛА XX ВЕКА[141]

Изображение евреев в русской драматургии второй половины XIX – начала XX в. уже не раз становилось предметом исследовательского внимания. Историками литературы и театра были охарактеризованы наиболее известные пьесы на эту тему и отразившиеся в них социальные проблемы[142].

Поэтому сразу же укажу причины моего обращения к указанному вопросу. Их три. Во-первых, работая в специализированной библиотеке с богатым фондом русских пьес, я столкнулся с тем, что многие из них, имеющие прямое отношение к указанной тематике, не привлекаются исследователями. Созданная Российской государственной библиотекой искусств, Российской национальной библиотекой и Санкт-Петербургской театральной библиотекой электронная база данных «Драматургия», включающая пьесы XVIII—XX вв. (по 1923 г.), сделала корпус пьес этого периода легко обозримым, собственная же моя работа над подготовкой каталога коллекции литографированных пьес РГБИ (и просмотр при этом de visu около пяти тысяч пьес) дала возможность создать обширную, достаточно репрезентативную подборку пьес, представляющую различные типы изображения евреев. Поэтому выводы в данной статье делаются на основе существенно большего числа пьес, чем в предшествующих работах, при этом многие из них впервые привлекаются к рассмотрению[143].

Во-вторых, в данной статье используется иная методология. В упомянутых выше работах авторы исходят из того, что драматургия отражает жизнь, идущие в обществе процессы. На мой же взгляд, литература (и, в частности, драматургия) отражает не «жизнь», «реальность» и т.п., а мир человеческих ценностей, представлений, стереотипов. Кроме того, в литературе очень большую роль играют жанровые, стилистические и т.п. условности и традиции. Поэтому при сравнении литературы и «действительности» нужно учитывать наличие большого числа «преломляющих призм».

И наконец, в-третьих, исследователи обычно пишут о евреях как о части населения, резкой границей отделенной от русских. Характерно, что пьесы русских по рождению авторов В. Левитина рассматривает в книге «Русский театр и евреи», а пьесы евреев по рождению, но пишущих на русском языке, – в книге «“…И евреи – моя кровь”: Еврейская драма – русская сцена». Аналогичным образом членят материал и другие авторы. Получается, что факт рождения, «крови» обуславливает национальную идентичность, хотя история культуры, в том числе и история евреев, свидетельствует о ином. Условно говоря, и евреи по происхождению писали «русские» по подходу пьесы, и русские по происхождению писали пьесы «еврейские».

В русской драматургии евреи долгое время появлялись, за редкими исключениями, только в пьесах на темы Библии: «Дебора, или Торжество веры» (1810) А. Шаховского (при участии Л. Неваховича), «Маккавеи» (1813) П. Корсакова, «Кровная месть» (1836) М. Михайловского и др.[144] С одной стороны, театральная цензура противодействовала негативному показу евреев (как, впрочем, и представителей других национальностей) и не позволяла выводить на сцену современных евреев[145], с другой стороны, из-за наличия черты оседлости евреи очень редко появлялись за ее пределами, поэтому в пьесах, действие которых происходит в столицах или в центральной части России, они, по определению, не могли появиться.

Можно сказать, что на сцену вывел еврея во второй половине 1860-х гг. Павел Вейнберг, автор и исполнитель юмористических сценок из еврейского быта. Они имели громадный успех у зрителей, он объехал с ними многие города России и выпустил книгу «Сцены из еврейского быта» (СПб., 1870), которая многократно переиздавалась (еще 7 изданий до конца XIX в.) и вызвала многочисленные подражания[146]. Персонажи сценок Вейнберга – люди корыстолюбивые, готовые на все ради денег, но при этом глупые, не знающие обычаев и порядков страны проживания, плохо говорящие по-русски и т.д. Изображены они в этих сценках в антисемитском ключе, но антисемитизм этот мягкий: евреев не любят, но ненависти к ним не испытывают. Они смешны, но не страшны. Это бытовой антисемитизм; если еврей принимает европейские (русские) нормы поведения, отношение к нему становится достаточно лояльным.

В подобном ключе евреи изображались в многочисленных комедиях. Например, в водевиле И.М. Кондратьева «Шалости молодежи, или Жид оболванен» (1880) одно из главных действующих лиц – пожилой ростовщик-еврей, желающий вступить в брак с молодой русской девушкой. Он показан иронически, но не без симпатии (так, он не хочет креститься). Молодые бездельники обещают помочь ему и выманивают деньги. В юмористической сценке П.К. Первáго (псевдоним П.К. Козьмина) «Прием у доктора больных» (1881) один из персонажей – еврей, торговец платьем на рынке, который пришел на прием к зубному врачу. Он искажает русские слова, от него пахнет чесноком, но ничего плохого он не совершает и выступает в качестве комической фигуры. В фарсе Е.Н. Залесовой «Чудо механики, или Невеста с музыкой» (1891) немалую роль играет изображенный скорее в положительном свете Янкель Янкелевич Шельмензон, «человек на все руки», который организует небольшую махинацию (механическое пианино, чтобы продемонстрировать, что невеста хорошо играет) с целью устроить брак. В «шутке» И.И. Климова «Долой антрепренера!» (1892) есть Семен Семенович Карбункул, «репортер местного “Листка”», который пишет и театральные рецензии. Человек меркантильный (занимает у актеров деньги и не отдает), шустрый, он представлен как комическая фигура. В комедии С.К. Ленни (С.К. Алафузова) «Наши жены» (1897), переделанной из пьесы немецкого драматурга Ф. Мозера, важную роль играет Моисей Иосифович Топоровский, «комиссионер на все руки», «прилично одетый господин. По лицу и по речи положительно еврей, но желает все это скрыть». Он называет себя православным, а в конце пьесы говорит: «Мой папинька был действительно еврей, и маминька была еврейка, а я чистокровный малоросс». Тем на менее этот персонаж призван вызывать смех и некоторую симпатию. В комедии А.О. Гзовского «Гастролер-экспроприатор» (1909) действует фактор Янкель, готовый за большие проценты дать в долг деньги и в итоге остающийся без них. Таким образом, в комедиях было принято изображать евреев как смешных персонажей, наделенных чертами отрицательными (но не очень), а нередко при этом и положительными – инициативностью и умением найти выход в трудной ситуации. В ряде случаев евреи изображены нейтрально, как в фарсах А.П. Морозова «Дядюшкино наследство» (1888) и Е.Н. Залесовой «Черт в юбке» (1895). В фарсе П.Н. Волховского «Семеро ворот да в один огород» (1887) актер Шлюбов, в голосе которого «слышен еврейский акцент», – это положительный персонаж, страстно влюбленный в театр.

Более негативно обрисован еврей в «комедии-шутке» Д.А. Мансфельда «Прогадал!, или Шлэхте Гешефте» (1881). Но не исключено, что отрицательное отношение автора к нему вызвано тем, что он выкрест. Заводчик Осип Абрамович Мошка меркантилен и, кроме того, ухаживает за дочкой помещика, принуждая к браку, поскольку отец ее должен ему большую сумму денег. Та соглашается, однако в итоге заводчика обманывают и долг не отдают.

Разумеется, в российской действительности были и меркантильные, и нечестные евреи, но ошибкой было бы считать, что названные пьесы «отражают» реальность того времени. За ними стоит давняя литературная (и даже фольклорная) традиция представления еврея. М. Вайскопф на основе анализа большого числа литературных произведений Николаевской эпохи пришел к выводу, что в них «преобладает бегло пренебрежительная (чаще шаржированная, реже – благодушная) рисовка эпизодических еврейских фигур, особенно современных: всевозможных извозчиков, портных, цирюльников, мелких торговцев, шинкарей»[147]. Этот типаж восходит к «русской комической интермедии 18 в. и отчасти к вертепно-фарсовой и исторической школьно-театральной традиции, усвоенной через польско-украинское посредство»[148].

В пьесах же серьезных, «проблемных» евреи обычно изображаются резко отрицательно. Здесь можно было встретить банкира, готового, чтобы склонить замужнюю женщину к сожительству с ним, заплатить долг ее мужа (в драме Н.А. Потехина «Злоба дня», 1875), или занимающуюся темными делами сводницу (в пьесе И.В. Шпажинского «Ложь до правды стоит», 1881). Однако чаще акцент делался на готовности совершить любой (даже нечестный и незаконный) поступок ради денег, причем в ряде случаев речь идет и о серьезных преступлениях. Например, в драме А.Ф. Писемского «Ваал» (1873) выведен Симха Рувимыч Руфин, который служит приказчиком у крупного предпринимателя-мошенника и помогает ему обделывать свои дела. Он корыстолюбив и сластолюбив, готов с любовницей хозяина обокрасть его и сбежать за границу. В «сценах из народного быта» Е.Н. Залесовой «Солдат Яшка» (1892) мы встречаем Янкеля Лейбовича Липского, «управляющего большим винокуренным заводом», который «говорит с сильным еврейским акцентом» и все время искажает русские слова («на шамава шередина моего шея», «минэ нужны гельды, а не шлезы»). Упомянут и исходящий от него чесночный запах. Он корыстолюбив и хочет взять содержанкой девушку. Для того чтобы скомпрометировать возлюбленного девушки, он посылает своих людей подбросить бочонок с вином, чтобы потом обвинить молодого человека в краже. В финале все его замыслы терпят крах. Липского называют «еврейской харей» и «черным тараканом», что демонстрирует резко отрицательное отношение к нему. Апогея эта тенденция достигла в драме В.А. Крылова и С. Литвина (С.К. Эфрона) «Сыны Израиля» (1899; шла в театрах под названием «Контрабандисты»). В ней еврейское население пограничного местечка было изображено как скопище контрабандистов и убийц. Постановка пьесы сопровождалась скандалами по всей стране, вызвала резкую поляризацию в обществе по отношению к еврейскому вопросу и стала во многом переломной в изображении евреев в русской драме[149].

Любопытно, что в качестве контрабандистов, отравителей, святотатцев и шпионов евреи изображались еще в первой половине XIX в.[150] М. Вайскопф отмечал, что «лишь только <…> резко повышается удельный вес какого-либо еврейского лица, как вместе с укрупнением плана срабатывает механизм демонизации, приводимый в действие религиозными шаблонами и юдофобским фольклором»[151].

Но чаще всего с середины 1870-х гг. в качестве негативных еврейских персонажей выступают финансисты и биржевые игроки, призванные наглядно продемонстрировать ассоциируемый с евреями меркантилизм. Характерно, что в уже упоминавшейся пьесе С.К. Ленни «Наши жены» один из персонажей говорит про другого: «…совсем похож на еврея, впрочем, банковские дельцы почти все евреи»[152]. В «Не чаял, не гадал, а в просак попал» (1893) С.И. Напойкина есть Исаак Александрович Эдельштейн, владелец торговой конторы в Москве. В комедии Д.А. Мансфельда «Нам нужны деньги» (1887) представлена атмосфера биржевой лихорадки. Все, даже дамы, покупают акции. А обеспечивает их акциями «Лев Соломонович Аронштейн, биржевой заяц», «средних лет, еврейского типа, одет несколько пестро, но по последней моде, юрок, тараторит, говорит с акцентом, но без ужимок»[153], который всех уговаривает купить акции сомнительных обществ и, кроме того, дает деньги в рост под большой процент. В пьесе П.А. Россиева «Цари биржи» (1899) о биржевых деятелях подавляющее большинство биржевиков – евреи-мошенники (второе название пьесы – «Каиново племя»). В комедии И.И. Колышко «Большой человек» (1909) два крупных банковских деятеля – Шмулевич и барон Вассенштейн – изображены в негативных тонах. Марк Соломонович Розенштерн в «Пиратах жизни» (1912) А.В. Бобрищева-Пушкина – крупный финансист, делающий попытку путем махинаций приобрести предприятие за бесценок.

Однако постепенно формируется и принципиально иной образ еврея. Уникальным явлением была в то время пьеса популярного драматурга В.А. Дьяченко «Современная барышня» (1868), в которой умными, порядочными и бескорыстными людьми были изображены не только крестившийся еврей-врач Александр Штейнберг, но и его отец – верующий иудей бердичевский купец Янкель Штейнберг. Пьеса, в которой были высмеяны антиеврейские предубеждения и которая завершалась женитьбой младшего Штейнберга на дочери помещика, шла в Александринском и Малом театрах и была, по-видимому, первым позитивным изображением современных российских евреев на отечественной сцене.

В основном же положительный образ еврея создавали драматурги еврейского происхождения. Обращаясь к русской аудитории и изображая еврейскую среду, они рисовали персонажей преимущественно такого типа, критикуя либо дискриминацию евреев, либо замкнутый еврейский быт, нежелание евреев принять перемены, усвоить современные обычаи. Авторы использовали мелодраматические сюжеты, чтобы показать, что еврей – такой же человек, как и представители других народов, что он тоже любит, чувствует и т.д. Пьесы эти не имели широкого резонанса и на сцену не попадали.

В «драматической повести» Л.О. Мандельштама «Еврейская семья» (1872), действие которой разворачивается в Прибалтике, речь идет о дискриминации евреев со стороны живущих там немцев. Еврейский портной изображен старательным и умелым мастером, берущим за свою работу меньше, чем немецкие портные, но страдающим из-за преследований корпорации портных-немцев. Раввин предсказывает:

Не вечно будут эти муки [евреев],

Уж близко время искупленья:

Оно настанет – и тогда, —

Как посмеемся мы, мой друг,

При общем правды торжестве,

Над прежнею враждой племен!..[154]

В конце пьесы с помощью русского князя справедливость торжествует, и завершается действие апофеозом царю.

О.К. Нотович в пьесе «Брак и развод» (1870), в основе которой мелодраматический любовный сюжет, немало места уделяет изображению как антисемитизма, так и конфликта в еврейской семье между отцом-традиционалистом и сыном – кандидатом прав, сторонником приобщения евреев к современному образу жизни. И тут ясно выражается надежда, что благодаря действиям правительства и отказу евреев от замкнутости евреи станут равноправными. Сын говорит: «Благодетельное правительство начинает вторгаться в замкнутую среду наших единоверцев, и, судя по некоторым реформам, которые оно уже сделало в нашу пользу, мы можем уверенно возложить на него все наши надежды в будущем»[155].

В драме В.С. Баскина «На распутьи» (1880) речь идет об умном и благородном еврее – студенте-филологе, который влюбляется в дочь помещика, подвергается из-за этого антисемитским насмешкам и издевательствам со стороны родителей девушки и их знакомых и в результате кончает с собой.

Таким образом, в 1860—1890-х гг. в русской драматургии сосуществовали два образа еврея – отрицательно изображенного чужака (создаваемый драматургами русского происхождения) и положительно изображенного благородного человека (создаваемый преимущественно драматургами еврейского происхождения). Первый был представлен на сцене (в основном как периферийный персонаж), второй существовал почти исключительно в литературе, но зато тут был в центре повествования.

Однако к концу XIX в. произошли заметные перемены. Определенную роль сыграло изменение эстетических установок. Во второй половине XIX в. русский театр постепенно отходит от жестких сценических амплуа и достаточно условных сюжетов и жанровых схем; в качестве идеала выступает «реализм», предполагающий жизнеподобие, верность «жизненной правде». Следствием этого был отход от единого образа еврея, стремление «воспроизвести» разные типы евреев – в зависимости от благосостояния, профессии, уровня образования, культурных ориентаций и т.п. Кроме того, к этому времени духовную атмосферу и вкусы общества стала определять интеллигенция. В этой среде сформировалось позитивное отношение к евреям. Процесс этот был весьма медленным, в народнической среде довольно сильны были и антисемитские настроения, народники даже распространяли направленные против евреев листовки[156]; принадлежавшие к народнической среде А.П. Пятковский и С.С. Окрейц издавали антисемитские журналы («Наблюдатель» – первый, и «Луч» – второй). Но к началу XX в. быть антисемитом стало неприлично, антисемитизм маргинализируется. Редко кто (как Андрей Белый и В.В. Розанов) проявлял его в печати (А. Блок, например, хотя и был антисемитом[157], но публично свои взгляды по этому вопросу не выражал). Изменения в трактовке образа еврея были связаны и с тем, что наряду с евреем-фактором и евреем-финансистом в культуре все более важную роль стали играть образы еврея – деятеля литературы и искусства и еврея-революционера. Теперь отношение к еврею усложняется – его и боятся, и уважают. Образ еврея расщепляется, еврей постепенно из чужака становится все более своим, таким же членом русского общества, как русские немецкого, татарского, грузинского происхождения. Разумеется, определенная дистанция сохраняется, но усилия многих драматургов направлены на то, чтобы ее преодолеть. Драматурги, ориентированные на социалистичекие ценности, на равноправие, сочувствие угнетенным и т.д., начинают широко вводить позитивную трактовку еврея; характерный пример – имевшая большой успех и обошедшая всю страну пьеса Е.Н. Чирикова «Евреи» (1902). Действие ее разворачивается в местечке в черте оседлости (в Северо-Западном крае). Автор показывает как тяжелую жизнь еврев, так и преследования и оскорбления, которым они подвергаются. В пьесе собраны многие мотивы, которые обычно присутствовали в пьесах драматургов еврейского происхождения: конфликт верующего отца и его неверующих детей, идейные споры в еврейской среде (сионисты и марксисты), погром и т.д. Чириков явно усвоил традицию изображения евреев, разработанную русско-еврейской интеллигенцией.

Параллельно идет интенсивный процесс ассимиляции евреев (в том числе и через крещение), превращения их в русских еврейского происхождения. Немалую часть (русской) читательской аудитории и (русской) театральной публики составляют теперь евреи, и писатели, в том числе и драматурги, оглядываются теперь на них. Быстро растет число евреев-журналистов и писателей, причем немалая часть их ощущают себя русскими – по языку и культуре. Они усваивают установки русской интеллигенции (долг перед народом, ненависть к эксплуататорам и т.д.) и, в частности, ее неоднозначное отношение к евреям.

Если на ранних этапах основной проблемой для еврейских авторов было неполноправное положение еврея в русском обществе (черта оседлости, угнетение, бедность), то в начале XX в. на первый план выходит другая – разрыв с традицией, конфликт отцов и детей, расслоение еврейства (имущественное, социальное, идейное). Теперь для драматургов важен не столько конфликт евреев с окружением, сколько конфликт внутренний – потеря еврейской идентичности.

Одна, более традиционная, разновидность пьес содержит резкую критику еврейской замкнутости, бытовых и религиозных традиций, мешающих вхождению евреев в современный мир. Так, в драме И. Тенеромо (И.Б. Файнермана) «Развод» (1902) критика устаревших еврейских обычаев дана через показ того, как существующие у евреев порядки развода и наследования ломают человеческие судьбы. Драма Е.Н. Ильинской «Грядущий рассвет» (1902) направлена против раввинов и кагала, но в то же время в ней высмеяны обрусевшие и оторвавшиеся от своего народа евреи. В пьесе выведен молодой еврей, который общается с караимами. Местные евреи преследуют караимов, а он любит караимку и защищает их. Внук богача, он хочет стать ремесленником и заботиться о бедных. Герой стремится уйти в большой мир, чтобы посмотреть, как живут там, «и, вернувшись обратно, помочь всем, погрязшим во тьме, выбиться к свету». Он говорит: «Для меня Израиль дороже моих личных интересов, дороже моего счастья и жизни»[158]. В конце концов раввин и община его проклинают. Возлюбленную убивают, а он уезжает. У Н.Н. Лернера в драме «Бер Цыдукер» (1909) изображен богатый еврей, не дающий согласия на брак дочери с бедняком и выдающий ее за нелюбимого. Это ломает ее судьбу и приводит к самоубийству. Его племянник-студент так формулирует основную мысль пьесы: «Довольно этим фарисеям душить самосознание народа и держать его в своих жалких отрепьях выцветшего талмудического закона»[159].

Другая группа пьес показывает тяжелую жизнь евреев и кризис традиционного еврейского мира. Тут обычно представлены отец – сторонник традиционного образа жизни, и его дети – революционеры, сионисты, карьеристы и т.д. В центре трагедии Д. Айзмана «Терновый куст» (1907) – семья лудильщика. Глава семьи – человек религиозный, он говорит: «Не уйдет из среды его [еврейского народа] Бог, не уйдет, пока гнет и насилие не будут побеждены». Сын его, революционер, совершил покушение и был казнен, дочь погибла в бою во время восстания в 1905 г. Схожие мотивы и схожих героев можно найти в пьесах Д. Бенарье (Д.Л. Маневича) «Семейство Шпигельман» (1906) и «Богом избранные» (1911).

В третьей группе пьес основной акцент сделан на долге образованных евреев перед своим народом. В драме О. Дымова «Слушай Израиль!» (1907) сын крестится втайне от отца, чтобы учиться в институте. Но он чувствует связь с еврейством, возвращается в родной город и, пытаясь защитить от погромщиков еврейский магазин, гибнет. В драме С. Белой (С.Н. Богдановской) «Гонимые» (1908) мать хочет, чтобы сын учился в университете, и для этого продает дочь фабриканту. Дочь становится проституткой, пьет и гуляет. Сын-студент заявляет: «Мне кажется, что не только родителей, я бы и чужих бедняков не забыл никогда! Да как можно забыть, я видел нищету, слезы, беспомощность моих братьев, и вдруг я их забуду! Да мы жизнь свою должны отдавать за свой народ! Когда я выучусь, я буду работать не для себя, а для нашей нищеты <…>»[160]. Правда, он женится на богатой, становится врачом и думает только о карьере, но в конце пьесы осознает свою ошибку и называет себя «подлецом».

Наконец, в четвертой группе пьес (получивших распространение после разгрома революции 1905 г.) драматурги изображают еврейские семьи в состоянии полного распада, утраты не только общих ценностей, но и вообще ценностей положительных; соответственно, большая часть персонажей изображается негативно. Одна из пьес (драма Я.М. Безсонова и Д.А. Глушковского (Д.А. Глускина) по повести С. Юшкевича) так и называется – «Распад» (1907). В семье домовладельца Розенова один сын – студент-карьерист, другой – революционер. Дети не думают о стариках, все деньги потративших на них и разорившихся, и покидают родителей. В конце пьесы мать, чтобы получить страховку, поджигает дом (который собирались забрать за долги). В «Правде небесной» Д. Айзмана (1912) изображены коммерсант и его сын – кутила и шалопай. Жена коммерсанта в прошлом тайком от него устроила поджог, чтобы получить деньги по страховке. Дочь написала донос, чтобы муж получил место. Другая дочь расходится с возлюбленным. Мать их кончает с собой. В комедии С. Белой «Великий Шмуль» (1916) миллионер выдает возлюбленную замуж за своего конторщика, чтобы жить с ней. Конторщик разоряет его, а сам обогащается, и бывшая фиктивная жена уже живет с ним. Общий посыл подобных пьес – конец еврейского мира.

Еврейские темы и герои становятся настолько привычными на русской сцене, что появляется целый ряд пьес, в которых действие происходит в еврейской среде, но еврейские мотивы используются как фоновый материал, в основном это мелодрамы с любовным сюжетом. В качестве примеров можно назвать пьесы Э. Одинокой (А.Я. Палей) «Роковая встреча» (1911) и А. Крымского (А.И. Шиндельмана) «Роковое» (1911). Собственного говоря, пьесы эти утрачивают еврейскую специфику, героями их могли бы быть люди любой национальности.

Ассимилированный и, тем более, крестившийся еврей отходил от еврейства. Со смягчением антисемитизма (а в среде интеллигенции – и с возникновением филосемитизма) еврей как специфический объект изображения перестал вызывать интерес. Только во второй половине 1920-х гг., когда сформировалась новая интеллигенция, обладающая иными культурными установками, были реанимированы многие старые стереотипы трактовки еврея, что сразу же нашло свое отражение в драматургии[161].

2012 г.

Приложение

РУССКИЕ ПЬЕСЫ

С ЕВРЕЙСКИМИ ПЕРСОНАЖАМИ

(Библиографический список: 1870—1917 гг.)[162]

1. Дьяченко В.А. Современная барышня. Комедия в 4 д. [1868] // Дьяченко В. Драматические сочинения. – М.: Тип. В. Готье, 1873. – Т. 3. – С. 125—240.

2. Вейнберг Павел И. Сцены из еврейского быта. – СПб.: Тип. А. Каспари, 1870. – [4], 125 с.

3. Гулевич А.А. Сцены из еврейского быта. – М.: Тип. Косогорова, 1870. – 87 с.

4. Дуэль двух евреев. Комедия-водевиль в 3 д. (с куплетами) / Соч. В.......а. – СПб.: Печатня «Мирской вестник», 1870. – 16 с.

5. Нотович О.К. Брак и развод. Комедия в 5 д. – СПб.: Тип. и литогр. С.Н. Степанова, 1870. – 172 с. (Сокр. и перераб. вариант: Переходное время. Драма в 5 д. – СПб.: Рус. худож. тип. (Исидора Гольдберга), 1876. – 124 с.).

6. [Мандельштам Л.О.] Еврейская семья. Драм. повесть в 3 отд-ниях: Отд-ние 1: Почва: (Вместо пролога). – СПб.: Тип. Н. Неклюдова, 1872. – 160 с.

7. Давыдов Ю. [Гунаропуло Ю.А.]. Ай да Юдка!!! Фарс-водевиль в 1 д. // Давыдов Ю. Сцены и рассказы из еврейского быта. – СПб.: Тип. К. Плотникова, 1873. – С. 113—151.

8. Давыдов Ю. [Гунаропуло Ю.А.]. Два влюбленные еврея. Шутка-водевиль в 1 д. // Давыдов Ю. Собрание юмористических рассказов и водевилей из еврейского быта. – М.; СПб.: А.И. Куколевский, 1873. – С. 123—154.

9. Писемский А.Ф. Ваал. Драма в 4 д. // Рус. вестник. – 1873. – № 4. – С. 195—301.

10. Кареев Ф.Д. Забубенная головушка. Драма в 5 д. – СПб.: Литогр. Курочкина, [1875]. – 170 с.

11. Потехин Н.А. Злоба дня. Драма в 4 д. // Дело. – 1875. – № 1. – С. 254—364 (1-я паг.).

12. Потехин Н.А. Богатырь века. Драма в 4 д. – СПб.: Литогр. Курочкина, 1876. – 184 с.

13. Шахова Е.Н. Иудифь. Поэма по библейскому тексту, в драм. форме, в стихах, в 5 д. – М.: Л. Спичаков, 1877. – 98 с.

14. Чехов А.П. [Безотцовщина. Пьеса в 4 д.] [1878?] // Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Соч.: В 18 т. М., 1978. – Т. 11. – С. 5—180.

15. *Броуд О.С. Современная еврейка, или Жертва женского нигилизма. Драма в 5 д. – Одесса, 1879.

16. Ге И.Н. Легенда старого замка. Фантаст. шутка в 2 д.: Сюжет заимств. / Соч. Бертольди. – СПб.: Литогр. Курочкина, [1879.] – 55 с.

17. Баскин В.С. На распутьи. Драма в 5 д. и 6 карт. // Рус. еврей. – 1880. – № 20—24, 26, 28—31.

18. Ге И.Н. Карьерист. Драма в 4 д. и 5 карт. – СПб.: Литогр. Курочкина, [1880]. – 167 с.

19. Кондратьев И.М. Шалости молодежи, или Жид оболванен. Водевиль в 1 д. К. и [И.!] М.: (Сюжет заимств.) – М.: Литогр. С.Ф. Разсохина, [1880]. – 36 с.

20. С.С. [Гольденберг Н.А.]. Хаим I, громовержец. Картинки недавнего прошлого. В 5 д. с прологом // Еврейская библиотека. – СПб., 1880. – Т. 8. – С. 1—112.

21. Тихомиров П. Разрушение Иерусалима. Драм. поэма. – Харьков: Н.М. Кондаков, 1880. – 201 с.

22. Эсфирь, дочь Израиля. Драма в 5 д. и 7 карт. [переделанная из немецкого романа]. – М.: Литогр. С.Ф. Разсохина, [1880]. – 87 с.

23. Базаров В.А. [Михайловский В.А.]. Жидовка: Жертва инквизиции XV века. Драма в 5 д., переделанная из [либретто] оперы [Э.] Скриба «Жидовка». – СПб.: Литогр. Курочкина, 1881. – 68 с.

24. Барон Тарнеголь [Гольденберг Н.А.]. В ожидании лучшего. Драма в 5 д. // Рус. еврей. – 1881. – № 32—39.

25. Б-ди И. [Ге И.Н.]. Ослепительница. Драма в 5 д.: (Мотив заимствован). – СПб.: Литогр. Курочкина, [1881]. – 89 с.

26. Гейман И. (псевдоним). Премудрый Соломон. Драма в 3 д. – Рига: Тип. А.И. Липинского, 1881. – 91, [4] с.

27. Мансфельд Д.А. Прогадал!, или Шлэхте Гешефте. (Schlechte Geschafte). Комедия-шутка в 2 д. – М.: Театр. б-ка С.И. Напойкина, [1881]. – 45 с.

28. Островин В. [Вольфсон В.Д.]. Поживешь – ума наживешь. Комедия в 3 д. (в 3-м д. 2 карт.) – СПб.: Литогр. Курочкина, [1881]. – 51 с.

29. Первáго П.К. [Козьмин П.К.]. Прием у доктора больных. Сцены в 1 д. – СПб.: Литогр. Курочкина, [1881]. – 24 с.

30. Шпажинский И.В. Ложь до правды стоит. Комедия в 4 д. // Дело. – 1881. – № 9. – С. 1—53.

31. Галлер А.Н. Ицек за печатью (Berek zapieczętovany). Шутка в 1 д., передел. с польск. – М.: Лит. С.Ф. Разсохина, [1882]. – 18 с.

32. Самойлов Н.В. Я вас люблю! Комедия в 2 д. – СПб.: Литогр. Курочкина, [1882]. – 48 с.

33. А.Б. [Бехтеев А.С.]. День да ночь, сутки прочь. Драма в 4 д.: Сюжет заимствован. – М.: Театр. б-ка С.И. Напойкина, [1883]. – 95 с.

34. Бренко А.А. Современный люд. Пьеса в 5 д. – М.: Литогр. Моск. театр. б-ки С.Ф. Разсохина, [1883]. – 132 с.

35. *Суд царя Соломона. Драма в 3 д. с хоровыми балетами. Подражание [Л.Ш.] Кенье. – СПб., 1883.

36. Шустов А.С. Граф Чалинский. Драма в 4 д. и 5 карт. – СПб.: Литогр. Курочкина, [1883]. – 83 с.

37. Бораковский Г.М. Влюбленный жыд. Водевиль в 1 д. – Киев, 1885. – 52 с.

38. Глухов В. Неудавшиеся расчеты. Комедия в 1 д. из евр. жизни. Киев: Тип. Г.Л. Фронцкевича, 1886. – 79 с.

39. Мамонтов С.И. Иосиф. Драм. рассказ в 3 д. и 5 карт. с прологом. – М.: Частный оперный театр в Москве, 1886. – 41 с.

40. Беркутов Д. [Хотев-Самойлов Д.А.]. Эстер и Озарио, или Израильтяне в горах Эн-Геди. Драма в 5 д.: (Сюжет взят с ит.). – М.: Театр. б-ка Напойкина, [1887]. – 40 с.

41. Волховской П.Н. Семеро ворот да в один огород. Путаница в здешнем гоpоде. В 1 д. – М.: Литогp. Моск. театp. б-ки С.Ф. Разсохина, [1887]. – 21 с.

42. Мансфельд Д.А. Нам нужны деньги. Комедия в 4 д. и 5 карт.: (По Швейцеру). – М.: Литогр. Моск. театр. б-ки Е.Н. Разсохиной, [1887]. – 112 с.

43. Морозов А.П. Наполеон 1-й в России, или Русский герой Отечественной войны. Ист. драма в 4 д. – М.: Литогр. Моск. театр. б-ки Е.Н. Разсохиной, [1887]. – 69 с.

44. Танеев С.В. Образцовый муж. Драм. сцены в 3 д. – М.: Литогр. Моск. театр. б-ки Е.Н. Разсохиной, [1887]. – 79 с.

45. Теобальд [Роткирх В.А.]. Жидовка. Драма в 5 д.: [На основе одноименной оперы Галеви]. – М.: Литогр. Моск. театр. б-ки Е.Н. Разсохиной, [1887]. – 64 с.

46. Минский Н. [Виленкин Н.М.]. Осада Тульчина. Ист. драма из эпохи Богдана Хмельницкого в 5 д., с прологом: [В стихах] // Восход. – 1888. – Кн. 1/2. – С. 3—82.

47. Морозов А.П. Дядюшкино наследство. Фарс в 1 д. – М.: Театр. б-ка С.И. Напойкина, [1888]. – 19 с.

48. *Самойло Н.И. Идеалисты Талмуда. Трагедия в 5 д. – СПб., 1888. – [2], 103 с. [Отд. оттиск из не вышедшего в свет номера журнала «Дело» (1888. № 2)]. (Отд. изд. – М., [1904].)

49. Соколов А.А. От чердака до бэль-этажа, от бэль-этажа до подвала. Драм. представление в 4 д., с прологом и эпилогом, с пением и танцами. – М.: Литогр. Моск. театр. б-ки Е.Н. Разсохиной, [1888]. – 86 с.

50. Чехов А.П. Иванов. Комедия в 4 д. и 5 карт. – М.: Литогр. Моск. театр. б-ки Е.Н. Разсохиной, [1888]. – 96 с.

51. Базаров В.А. [Михайловский В.А.]. Аман, знатный царедворец Персиды и Мидии. Ист. драма в 5 д. (По образцу греч. древн. драмы с прологами настоящего и прошедшего времени). Содержание заимствовано из древнееврейской Библии. – СПб.: Театр. б-ка В.А. Базарова, 1889. – 34 с.

52. Базаров В.А. [Михайловский В.А.]. Евреи прошедших веков. Драма в 5 д., с прологом, из германских нравов XV столетия. [Переделано из романа К. Шпиндлера «Der Jude».] – СПб.: Театр. б-ка В.А. Базарова, 1889. – 56 с.

53. Дмитриев Д.С. Юдифь. Трагедия в 5 д.: Переделка с ит. [трагедии П. Джакометти]. – М.: Литогр. Моск. театр. б-ки Е.Н. Разсохиной, [1889]. – 64 с.

54. Пушкин-Чекрыгин И.Н. [Чекрыгин И.М.]. Еврейские песни в лицах, или Любовный фокус еврея. Музыкальная шутка в 1 д. – [СПб.]: Изд. кн. маг. М.В. Попова, [1889]. – 49 с., 17 с. нот.

55. Суворин А.С. Татьяна Репина. Комедия в 4 д. – СПб.: А.С. Суворин, 1889. – [8], 152 с.

56. Трецек Л.О. Еврей. Драма в 5 д.: По Р. Кумберлэнду // Трецек Л.О. Еврей. Драма в 5 д. Тайна графа. Драма в 5 д. Отлученный. Рассказ. – Одесса: Типо.-лит. Я. Копельмана, 1889. – С. 1—62.

57. Чехов А.П. Татьяна Репина [1889] // Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Соч.: В 18 т. М., 1978. – Т. 12. – С. 77—95.

58. Шигарин Н.Д. Миллионы. Драма в 5 д. (взято из соч. того же автора «Новый Иерусалим»). – Киев: Тип. К.Н. Милевского, 1890. – 76 с.

59. Шпажинский И.В. Душа-человек. Комедия в 4 д. – М.: Литогр. С.Ф. Разсохина, [1890]. – 68 с.

60. N.N. [Залесова Е.Н.]. Чудо механики, или Невеста с музыкой. Фарс в 1 д. – СПб.: Изд. кн. маг. М.В. Попова, [1891]. – 38 с.

61. Климов И.И. Долой антрепренера! Шутка в 2 д. – М.: Литогр. С.Ф. Разсохина, [1892]. – 51 с.

62. Соколов-Жамсон П.А. [Соколов П.А.]. Чародей. Ориг. шутка в 1 д. – М.: Литогр. С.Ф. Разсохина, [1892]. – 26 с.

63. S. [Залесова Е.Н.]. Солдат Яшка. Сцены из нар. быта в 1 д., с пением и плясками. – М.: Литогр. С.Ф. Разсохина, [1892]. – 30 с.

64. Александров Д.А. Царь Ирод и царица Мариамна. Хроника-трагедия в 5 д. с эпилогом и 9 карт. (в стихах): По Иосту. – М.: Типо-лит. В.А. Просина, 1893. – VIII, 182 с.

65. Гославский Е.П. Расплата. (Эгоисты). Дpама в 4 д. // Артист. – 1893. – № 31. – С. 36—62.

66. Максимов (Воробьев) А.И.[!М.] Жидовка, или Казнь огнем. Драма в 5 д. и 10 карт.: Сюжет заимств. из извест. оперы Галеви «Жидовка». – М.: Театр. б-ка С.Ф. Разсохина, [1893]. – 32 с.

67. Иванов С. [Напойкин С.И.]. Не чаял, не гадал, а в просак попал. Летние сцены в 3 д. – М.: Театр. б-ка С.И. Напойкина, [1893]. – 71 с.

68. Мамонтов С.И. Царь Саул. Драм. поэма в 4 карт. // Хроника нашего художественного кружка. – [М.]: Т-во тип. А.И. Мамонтова, [1894]. – Кн. 11/12. – С. 97—113.

69. Чиркин Н.В. Старый соловей. Комедия-фарс в 3 д. – СПб.: Н.В. Чиркин, [1894]. – 50 с.

70. [Залесова Е.Н.]. Черт в юбке. Комедия-шутка в 1 д. – СПб.: Изд. Театр. отд. кн. маг. газ. «Новости», [1895]. – 37 с.

71. Морозов А.П., Влад. М. Детская иллюзия. Шутка в 1 д.: (Сюжет заимств. с фр.). – СПб.: Изд. Театр. отд. кн. маг. газ. «Новости», [1895]. – 18 с.

72. Ленни С.К. [Алафузов С.К.]. Наши жены. Комедия в 4 актах: Передел. для рус. сцены: (Из комедии [Ф.] Мозера). – СПб.: Изд. Театр. отд. кн. маг. газ. «Новости», 1897. – 126 с.

73. Хашкес М.Я. Абарбанель. Ист. драма в 4 д. – Вильна: Тип. М.Б. Жирмунского, 1897. – 54 с.

74. Гай-Сагайдачная Е. [Шебалина Е.А.] На чужой квартире. Водевиль в 1 д. – М., 1898. – 16 с.

75. Щеглов И. [Леонтьев И.Л.] Затерянный мудрец. Комедия в 4 д. – СПб.: Изд. Театр. отд. кн. маг. газ. «Новости», 1898. – 179 с.

76. [Васильев П.А.]. Вечный жид. Драм. легенда в 5 д. – М.: Типо-лит. И.Н. Кушнерева, 1899. – 70 с.

77. Крылов В.А., Литвин С.К. [Эфрон С.К.]. Сыны Израиля. Драма в 4 д. и 5 карт. – СПб.: Тип. А.С. Суворина, 1899. – 64 с.

78. Рос-в П. [Россиев П.А.]. Цари биржи. (Каиново племя). Комедия в 5 д. и 7 карт.: (Передел. из романа того же назв.). – СПб.: Изд. Театр. отд. кн. маг. газ. «Новости», 1899. – 97 с.

79. Фруг С.Г. Озия. Драм. сцены: [В стихах] // Восход. – 1899. – Кн. 7. – С. 3—10.

80. Боброва А.М. Мишурный блеск. Драма в 5 д. – М.: Типо-лит. Н.И. Куманина, 1900. – 96 с.

81. Гай-Сагайдачная Е. [Шебалина Е.А.] Ирод. Драматический этюд в 1 д. – Харьков: Типо-лит. «Печатное дело» (К.Н. Гагарин), 1901. – 15 с., [1] с. нот. с.

82. Донхин М. Моисей. Ист. драма в 5 д. – Харьков: Улей, 1901. – 106 с.

83. Кисин М. Мать и сын. Драма в 5 д. и 7 сценах. – Екатеринослав: Тип. Каминского, 1901. – 51 с.

84. Литвин С. [Эфрон С.К.]. Возмездие. Драма в 4 д. и 5 карт. – СПб.: Типо-литогр. В.В. Комарова, 1901. – 69 с.

85. Шмидтгоф А.М., Штейн А. Малка Шварценкопф. Комедия в 5 д. Г. Запольской, пеpед. для исп. на pус. сценах. – М.: С.Ф. Разсохин, [1901]. – 130 с.

86. Артюшин П.И. Жид-кабатчик. Фантаст. сцены в 5 д. с эпилогом / Переделано из рассказа «Ссудный день» (Иом-кипур) В.Г. Короленко. – СПб.: СПб. Коммерч. типо-литогр., 1902. – 56 с.

87. Богданова Н.И. Развод Леонтьевых. Комедия в 3 д. – М.: Театр. б-ка М.А. Соколовой, [1902]. – 65 с.

88. Донхин М. Саул. Ист. драма в 5 д. – Петроков: Тип. С. Панского, 1902. – 68 с.

89. Ильинская Е.Н. Грядущий рассвет. Драма в 5 д.: (Из евр. жизни): Сюжет заимств. – СПб.: Т-во художественной печати, 1902. – 100 с.

90. Тенеромо И. [Файнерман И.Б.]. Развод. Драма в 5 д. из евр. жизни. – Киев: Тип. И. Крыжановского и В. Авдюшенко, 1902. – 70 с.

91. Альфред Ж. (Быковский И.К.) В меблированных комнатах со всеми удобствами. Водевиль с пением в 2 карт.: Переделка с пол. для рус. сцены. – М.: Ж. Альфред (И.К. Быковский), 1903. – 33 с.

92. Донхин М. Еремия. Ист. драма в 5 д. – Петроков: Тип. С. Панского, 1903. – 74 с.

93. Литвин С. [Эфрон С.К.], А.Л*** [Лютецкий А.О.]. Из-за благ земных. Драма в 5 д. – М.: Литогр. Моск. театр. б-ки С.Ф. Разсохина, [1903]. – 76 с.

94. Максимов А.М. Огнепоклонник. Ист. драма в 5 д. – М.: Литогр. Моск. театр. б-ки С.Ф. Разсохина, [1903]. – 101 с.

95. Зеликсон С. Эсфирь и Мардохей. Трагедия в 4 д. (Сюжет ист.). – Одесса: Типо-литогр. М.С. Гринберга, 1904. – 44 с.

96. Пружанский Н.П. Разные течения. Драма в 4 д. // Пружанский Н.П. Без прикрас: Повести, рассказы и драма. – СПб.: Тип. Спб. т-ва печ. и изд. дела «Труд», 1904. – С. 5—91 (переизд. под назв. «Поверженный кумир» – СПб., 1910).

97. Рутковский И.Д., Ленни С.К. [Алафузов С.К.] Муж из деликатности (Mąż z grzecznośći). Комедия в 3 д. / Передел. для рус. сцены с пол. – М.: Моск. театр. б-ка С.Ф. Разсохина, [1904]. – 88 с.

98. Чириков Е.Н. Евреи. Пьеса в 4 актах. – München: J. Marchlewski, [1904]. – 128 с.

99. Мибо [Боголепов М.А.]. Фотография. Водевиль в 1 д. – М.: Литогр. Моск. театр. б-ки С.Ф. Разсохина, [1905]. – 48 с.

100. Микулин И. [Марголис И.А.]. Под гнетом наживы: (Из евр. жизни). Пьеса в 5 д. // Библиотека Театра и искусства. – 1905. – Кн. 9. – С. 1—44 (2-я паг.).

101. Панин Г.П. Злая нажива. (Жрецы Молоха). Драма в 4 д. – Астрахань: Тип. «Прикасп. газ.» (П.Г. Никифоров), 1905. – 48 с.

102. Рутковский И.Д., Шевляков М.В. Сама добродетель! Семейный эпизод в 4 д. С. Козловского / Переработка с пол. – М.: Литогр. Моск. театр. б-ки Разсохина, [1905]. – 119 с.

103. Юшкевич С.С. Голод. Дpама в 4 д. – Stuttgart: J.H.W. Dietz nachfolger, 1905. – 180 c.

104. Андреев Л.Н. К звездам. Драма в 4 д. – Stuttgart: J.H.W. Dietz nachfolger, 1906. – 74 с.

105. Бенарье Д. [Маневич Д.Л.]. Семейство Шпигельман. Сцены из евр. жизни // Еврейская жизнь. – 1906. – № 1.

106. Гарин (Эпштейн) А.П. Индюк. Комедия-фарс в 3 д. / Переделка. – М.: Театр. б-ка М.А. Соколовой, 1906. – 47 с.

107. Ге Г.Г. По заветам Торы. Еврейский вопрос. Драм. миниатюра в 1 д. // Библиотека Театра и искусства. – 1906. – Кн. 11. – С. 1—8 (разд. паг.).

108. Ильинская Е.Н. Вероника. Ист. драма из времен падения Иерусалима. В 5 д. и 6 к. Сюжет заимствован. – М.: Театр. б-ка М.А. Соколовой, 1906. – 105 с.

109. Ларин К.П. Взбредет же в голову! Фарс в 3 д.: (Заимств.) – М.: Литогр. Моск. театр. б-ки С.Ф. Разсохина, [1906]. – 118 с.

110. Пахарнаев А.И. Перед рассветом. Драм. комедия в 4 д. – СПб.: Литогр. Богданова, 1906. – 112 с.

111. Сегобочный М. [Повысоцкий М.Д.]. Божий суд. (Смерть Мазепы). Драма в 5 диях, 6 одминах. – М.: Литогр. С.Ф. Разсохина, [1906]. – 85 с.

112. Шкляр Н.Г. В гостях у тетушки. Водевиль в 1 д. – М.: Литогр. Моск. театр. б-ки С.Ф. Разсохина, [1906]. – 38 с.

113. Юшкевич С.С. В городе. Пьеса в 4 д. // Сборник товарищества «Знание». – СПб.: Изд. товарищества «Знание», 1906. – Кн. 12. – С. 49—196.

114. Юшкевич С.С. Король. Пьеса в 4 д. // Сборник товарищества «Знание». – СПб.: Изд. товарищества «Знание», 1906. – Кн. 14. – С. 217—320.

115. Абрамова С. Дора. Пьеса в 3 актах // Еврейская жизнь. – 1907. – № 2.

116. Айзман Д.Я. Терновый куст. Трагедия в 4 д. – Berlin: J. Ladyschnikov, 1907. – 78 с.

117. Безсонов Я.М., Глушковский Д.А. [Глускин Д.А.]. Распад. Драма в 4 д. по повести С. Юшкевича того же названия. – М.: М.А. Соколова, 1907. – 35, [2] с.

118. Белая С. [Богдановская С.Н.]. Верь, Израиль! (Смейся, солнце!). Драма в 4 д. из евр. жизни. – М.: М.А. Соколова, 1907. – 50 с.

119. Бенарье Д. [Маневич Д.Л.]. Пасынки жизни. Пьеса в 4 д. – [СПб.]: Изд. журн. «Театр и искусство», [1907]. – 117 с.

120. Гарин А.П. [Эпштейн А.П.]. Женский парламент. Комедия в 2 д. – СПб., [1907]. – 48 с.

121. Громаковская Ю.П. Задачи жизни. Комедия в 4 д. – СПб.: Электpопеч. Я. Левенштейн, [1907]. – 54 с.

122. Дымов О. [Перельман О.И.]. Слушай Израиль! (Schma Isroеl). Драма в 3 д. – СПб.: Тип. «Дело», 1907. – 62 с.

123. Платон И.С. Орхидеи. Пьеса в 4 д. – М.: Литогр. Моск. театр. б-ки С.Ф. Разсохина, [1907]. – 98 с.

124. Андреев Л.Н. Анатэма. Трагедия. – СПб., 1908. – 262 с.

125. Белая С. [Богдановская С.Н.]. Гонимые. (Гимн нищеты). Драма в 4 д., 5 карт. из жизни евреев. – М.: Театр. б-ка М.А. Соколовой, 1908. – 47 с.

126. Белая С. [Богдановская С.Н.]. Настанет час. Драма в 4 д. из евр. жизни. – М.: Театр. б-ка М.А. Соколовой, 1908. – 32 с.

127. Гельман Б. Восстание Кораха. Трагедия в 5 д. В стихах. – Одесса: Тип. «Издатель» Шермана, 1908. – 54 с.

128. Кремлев А.Н. Давид, царь Иудейский: Ист. хроника в 5 д. – СПб.: Тип. М. Стасюлевича, 1908. – VI, 117 с.

129. Чириков Е.Н. Белая ворона. Пьеса в 4 д. [1908] // Чириков Е. Пьесы. – СПб.: Освобождение, 1910. – Т. 8. – С. 3—75.

130. Юшкевич С.С. Деньги. Комедия в 4 д. – СПб.: Изд. журн. «Театр и искусство», [1908]. – 61 с.

131. Гзовский А.О. Гастролер-экспроприатор. Комедия в 3 д. – М.: Литогр. Моск. театр. б-ки С.Ф. Разсохина, [1909]. – 94 с.

132. Кисин М. Израиль, или Мирные шаги по окровавленному пути. Драма в 4 д. и 8 карт. – Екатеринослав: Тип. И. Коган, 1909. – 50 с.

133. Колышко И.И. Большой человек. Комедия в 5 д. – СПб.: Театр. изд. журн. «Театр и искусство», 1909. – 62 с.

134. Криницкий М. [Самыгин М.В.]. Герц Шмуйлевич. Драма в 1 д. – СПб.: Коммерч. типо-литогр., 1909. – 29 с.

135. Лернер Н.Н. Бер Цыдукер. (По закону). (Из евр. жизни): Драма в 3 д. – Киев: Тип. «Печатный труд», 1909. – 52 с.

136. Прошинская Н.Ф. Любовь и ложь. Драма в 4 д. – М.: Театр. б-ка М.А. Соколовой, 1909. – 59 с.

137. Чернявский С.Р. Алые туманы. Пьеса в 4 д. – Харбин: Т-во «Новая жизнь», [1909]. – 107 с.

138. Андреев Л.Н. Gaudeamus. [Пьеса в 4 д.] // Литературно-художественные альманахи издательства «Шиповник». – СПб.: Шиповник, 1910. – Кн. 13. – С. 7—107.

139. Белая С. [Богдановская С.Н.]. Дети черты. (В еврейском доме). Драма в 4 д. и 5 карт. – Пг.: Театр. б-ка М.А. Соколовой, 1910. – 50 с.

140. Берже В.А. Тина. (Победитель). Комедия в 3 д. [Сюжет заимствован из рассказа А.П. Чехова «Тина»] // Берже В.А. Дорогу женщине. Сцена в 1 д.; Тина. (Победитель): Комедия в 3 д. – Тифлис: Тип. канцел. наместника е.и.в. на Кавказе, 1910. – С. 35—109.

141. Вершинин А.П. Поставщики. (Враги мира). Пьеса в 4 д. – М.: Театр. б-ка М.А. Соколовой, 1910. – 60 с.

142. Ген С.М. [Геннерман С.М.]. Право на счастье. Пьеса в 4 д.: Сюжет Я. Гордина. – СПб.: Театр. новинки, [1910]. – 96 с.

143. Жаботинский В.Е. Чужбина. Комедия в 5 д. – СПб.: Тип. Ц.Ш. Крайз, 1910. – 223 с.

144. Зайдель Л.Д. Ирод Великий, царь Иудейский. Ист. сцены в 5 д. – СПб.: Изд. журн. «Театр и искусство», 1910. – 40 с.

145. Колышко И.И. Поле брани. Пьеса в 4 д. – СПб.: Рус. театр. о-во, 1910. – 67 с.

146. Крашенинников Н.А. Плач Рахили: (Тысячелетняя сказка): [В 3 картинах] // Друкарь: Лит. сборник. М.: Изд. Вспомогательной кассы типографов, 1910. С. 133—162.

147. Феодорович [Сабуров С.Ф]. Мой милый бесенок. Комедия в 3 д. – М.: С.Ф. Разсохин, [1910]. – 59 с.

148. Ш.Г. В ожидании учителя. Сценка в 2 д. – Луганск: Тип. Ц.Р. Лейфера, [1910]. – 15 с.

149. Юшкевич С.С. Комедия брака. Комедия в 4 д. – СПб.: Изд. журн. «Театр и искусство», [1910]. – 71 с.

150. Юшкевич С.С. Miserere. Драма в 4 д. – СПб.: Рус. театр. об-во, 1910. – 32 с.

151. Абрамова А. Царь Саул. Поэма в 5 карт. – СПб.: Тип. М. Волковича, 1911. – 80 с.

152. Андреев Л.Н. Упрямый попугай [1911] // Андреев Л. Собр. соч. – СПб., 1914. – Т. 17. – С. 71—73.

153. Бахчисарайцевы Э. и Х. Люди наших дней. Пьеса в 4 д. – СПб.: Изд. при посредстве Комис. отд. при Союзе драм. и муз. писателей, [1911]. – 70 с.

154. Белая С. [Богдановская С.Н.]. Комедиант. (Еврей из Голты). Драма в 4 д. – М.: С. Разсохин, 1911. – 68 с.

155. Бенарье Д. [Маневич Д.Л.]. Богом избранные. (В тисках). Драматические картины в 4 д. – СПб.: Изд. журн. «Театр и искусство», [1911]. – 46 c.

156. Бодянский А.М. Драма мира. Мистерия в 5 актах. – М.: П.В. Португалов, 1911. – 95 с.

157. Гарин А.П. [Эпштейн А.П.]. Кугельзон. Шутка-шарж в 1 д. – М.: Театр. б-ка М.А. Соколовой, 1911. – 15 с.

158. Ген С.М. [Геннерман С.М.]. Во тьме веков. Драматико-фантастический этюд в 1 д. – СПб.: Театр. новинки, 1911. – 9 с.

159. Ген С.М. [Геннерман С.М.]. Теща, или Зверь. (Между двух огней). Комедия-фарс в 3 д. из евр. жизни: Сюжет частично заимствован. – СПб.: С.М. Ген, 1911. – 48 с., [1] л. нот.

160. Кочевой М. Фантазеры. Пьеса из евр. жизни в 3 актах. – Павлоград: Изд. тип. «Труд и искусство», 1911. – 88 с.

161. Кошевский А.Д. [Кричевский А.Д.], Венский Е.О. [Пяткин Е.О.]. Вас требует ревизор. Обозрение в 1 акте. – СПб.: Изд. журн. «Театр и искусство», [1911]. – 22 с.

162. Крымский А. [Шиндельман А.И.]. Роковое. (Быт. сценки из евр. жизни в 4 карт.). – Керчь: Тип. Натковича и Виниковича, 1911. – 27 с.

163. Одинокая Э. [Палей А.Я.]. Роковая встреча. Драма в 5 д. и 7 к. – СПб.: Тип. Д.П. Вейсбрута, 1911. – 110 с.

164. Стойкин А.И. Интеллигенты. Пьеса в 4 д. – СПб.: [Изд. журн. «Театр и искусство», 1911]. – 59 с.

165. Айзман Д.Я. Правда небесная. Пьеса в 4 актах. – СПб.: Изд. журн. «Театр и искусство», 1912. – 59 с.

166. Альбиковский Н.К. В царстве Сиона. (Сон Нахмана). Фантазия в 3 карт., навеянная пьесой Е. Чирикова «Евреи». – СПб.: Изд.при содействии Союза драм. и муз. писателей, [1912]. – 21, [1] с.

167. Белая С. [Богдановская С.Н.]. Грех Евы. (На что способна женщина). Пьеса в 4 д. – М.: Театр. новинки, 1912. – 38 с.

168. Бобрищев-Пушкин А.В. Пираты жизни. Драма в 5 д. – СПб.: Театр. новинки, 1912. – 70 с.

169. Бобрищев-Пушкин А.В. Соль земли. Комедия в 5 д. – СПб.: Театр. новинки, 1912. – 54 с.

170. Ген С.М. [Геннерман С.М.]. Миниатюры: Сб. из 8 пьес [на сюжеты Я. Гордина]. – СПб.: «Сев. театр. б-ка» К.П. Ларина, 1912. – 135 с.

171. Герсон И.Н. Прием у ветеринара. Сценка-миниатюра в 1 д. – СПб.: Электропечатня Я. Кровицкого, 1912. – 12 с.

172. Наблоцкая М.Н. Последний аккорд. Комедия в 4 д.: (Сюжет заимств.) – М.: Театр. б-ка Вейхель, [1912]. – 47 с.

173. Никулин Л.В. [Ольконицкий Л.В.]. Человек, который летает. Водевиль в 1 д. – М.: Театр. б-ка Вейхель, 1912. – 16 с.

174. Нилов Ю. [Волин Ю.С.]. Делец. Портрет-миниатюра. – Харьков: Изд. ред. журн. «Театральный курьер», 1912. – [2], 10 с.

175. Пальмский Л.Л. [Балабашевский Л.Л.]. Важная шишка. Дорожная сценка в 1 д. – СПб.: Изд. журн. «Театр и искусство», [1912]. – 11 с.

176. Толстой Л.Л. Талант. Повесть из рус. жизни для театра в 4 д. – М.: С.Ф. Разсохин, [1912]. – 52 с.

177. Белая С. [Богдановская С.Н.]. Огни шабаша. (Женщина без ничего). Пьеса в 3 д. – М.: С.Ф. Разсохин, [1913]. – 31 с.

178. Бенарье Д. [Маневич Д.Л.]. Разбитые скрижали. Драма в 4 д. – СПб.: Изд. журн. «Театр и искусство», [1913]. – [2], 50 с.

179. Вербицкая А.А., Гаpдин В.Р. Ключи счастья. Пьеса в 5 д. и 9 каpт., с пpологом, по pоману А.А. Веpбицкой. – М.: С.Ф. Разсохин, [1913]. – 105 с.

180. Гарин А.П. [Эпштейн А.П.]. Не хватайтесь! (Беркэ Пупкинзон). Шутка в 1 д., с пением и танцами. – М.: С.Ф. Разсохин, 1913. – 12 с.

181. Гинцбург И.Я. У сына. Драма в 3 актах. [1913]. – Пг., 1919. – 32 с.

182. Гроссман И.Б. В лесу, или Ханьця-ренегатка. Пьеса в 4 д. – М.: Склад изд. кн. маг. «Звено», 1913. – 65 с.

183. Каценеленбоген С.А. Роковая встреча, или Ицик. Драма в 2 д. из евр. жизни. – Екатеринослав: Тип. Л.М. Гершеновича, 1913. – 35 с.

184. Литвин С.К. [Эфрон С.К.]. Язычница. (Борьба иудаизма с язычеством). Драма в 4 д. – Киев: А.К. Хребтов, 1913. – 65 с.

185. Марек А. [Арнштейн М.А.]. Королева Саббат. (Трагедия еврейской девушки). Драма в 3 д. – СПб.: Изд. журн. «Театр и искусство», [1913]. – 48 с.

186. Струйский Н.П. Кабарэ в *** театре [Вместо звездочек при постановке вставляется название того места, где обозрение будет поставлено]. Шутка-дивертисмент в 1 д. с пением и танцами // Струйский Н.П. Зубоскал. Сб. одноактных веселых пьес. – [СПб.]: Изд. журн. «Театр и искусство», [1913]. – С. 43—46.

187. Струйский Н.П. Обозрение * [Вместо звездочки при постановке вставляется название того места, где обозрение будет поставлено]. (Калейдоскоп местных типов). Шаржи в 2 карт. – [СПб.]: Литогр. Я. Кровицкого, [1913]. – 13 с.

188. Тенеромо И. [Файнерман И.Б.]. Клара Штейнберг. Драма в 5 д.: (Из евр. жизни) – М.: С.Ф. Разсохин, 1913. – 40 с.

189. Юшкевич С.С. Первый день творения. Драматическая сцена в 1 д. – СПб.: Изд. журн. «Театр и искусство», [1913]. – 9 с.

190. Айвазов И.Г. Царь Иудейский. Драма в 4 д. и 5 карт. – М.: Печ. А.И. Снегиревой, 1914. – 17 с.

191. Алмазов Б. [Моняк Б.С.]. Развод. (Аграрный вопрос). Шутка в 1 д. – Пг.: Столич. изд-во новейших драм. произведений, 1914. – 8 с.

192. Атамонский О. [Колесниченко Т.П.]. Оковы. Пьеса в 6 д. – СПб.: Изд. журн. «Театр и искуство», [1914]. – 43 с.

193. Ге Г.Г. Янкель-герой. – Пг.: Изд. при посредстве Комис. отд. при Союзе драм. и муз. писателей, [1914]. – 16 с.

194. Гроссман И.Б. На перепутье. Драма из евр. жизни. в 5 д. – М.: С.Ф. Разсохин, 1914. – 51 с.

195. Давидовский К.А. Зарево войны. (В дни священной войны). Соврем. мелодрама в 4 д. – Пг.: Изд. журн. «Театр и искусство», [1914]. – 45 с.

196. Дымов О. [Перельман О.И.]. Певец своей печали. (Нанятой жених). Комедия в 3 д. с прологом и эпилогом. – СПб.: Тип. М.Г. Корнфельд, 1914. – 34 с.

197. К.Р. [Романов К.К.]. Царь Иудейский. Драма в 4 д. – СПб.: Тип. МВД, 1914. – 204, 14 с.; 40 л. илл.

198. Л.Л.П.Ц. [Цандер Л.Л.]. Зимние комары. Гротеск в 1 д. – СПб.: Театр. новинки, 1914. – 8 с.

199. Острожский К. [Гогель К.С.]. Жажда власти. Пьеса в 4 д. – СПб.: Изд. журн. «Театр и искусство», [1914]. – 67 с.

200. Печорин-Цандер Л.Л. [Цандер Л.Л.]. Как русские бабы немцев в полон взяли. Сцены из деревен. жизни с пением в 1 д. – Пг.: Типо-литогр. В.Т. Орлова, 1914. – 11 c., [4] с. нот.

201. Печорин-Цандер Л.Л. [Цандер Л.Л.]. Море крови. (Вторая отечественная война). Драм. пьеса в 4 д., на соврем. события: 1914 год. – Пг.: Театр. новинки, 1914. – 31 с.

202. Плещеев А.А. Золотой лебедь. Картины в 4 д. – М.: С.Ф. Разсохин, 1914. – 60 с.

203. Протопопов В.В. Сердце мужчины. Комедия в 4 д. // Библиотека Театра и искусства. – 1914. – Кн. 8. – С. 1—56 (2-я паг.).

204. Серполетти А. [Фронштейн А.З.]. Вавочка отравилась. Скэтч в 1 д. – М.: Литогр. Театр. б-ки С.Ф. Разсохина, [1914]. – 18 с.

205. Спиридонов М. Бахарахский раввин. Легенда в 3 д. и 6 карт.: По легенде того же загл. Генриха Гейне. – СПб.: Изд. журн. «Театр и искусство», [1914]. – 41 с.

206. Старк А. [Вознесенский А.Н.]. Иго войны. Сцены в 5 карт. – М.: С.Ф. Разсохин, 1914. – 32 с.

207. Юшкевич С.С. Мендель Спивак. (Отец). Пьеса в 4 д. – М.: Театр. газ, 1914. – 42 с.

208. Абрамович И.Я. Аристократ. (Соседи). Пьеса в 4 д. – Новониколаевск.: Изд. авт. и кн. маг. Н.А. Кассианова, 1915. – 64 с.

209. Алексин С.А. [Тяпкин С.А.]. Поташзон и Перламутрович. (Американцы): Комедия-пародия в 1 действии. – М.: Театр. б-ка С.Ф. Разсохина, 1915. – 34 с.

210. Грабина А.Г.[Т.!] Два вояжера, или Несчастье особенного рода. Миниатюра в 1 д. – [СПб.]: Изд. при посредстве Комис. отд. при Союзе драм. и муз. писателей, [1915]. – 7 с.

211. Липницкий Л.Д. [Зайдель Л.Д.]. На передовых позициях. Пьеса в 4 д.: (Из событий послед. войны). – Пг.: Изд. журн. «Театр и искусство», [1915]. – 29 с.

212. Мирович Е.А. (Дунаев). Боярышня Маня и Сенька-разбойник. Шарж на еврейский спектакль в 2 д. // Мирович Е.А. (Дунаев). Третий сборник: Шесть веселых новинок репертуара Петроградских Литейного и Интимного театров. – Пг.: Электропечатня Я. Кровицкого, 1915. – С. 45—60.

213. Наровский А.А. [Навроцкий А.А.]. За идеал Руси свободной. 1 д. – Пг.: Изд. журн. «Театр и искуство», 1915. – 9 с.

214. Сарматов С.Ф. [Опенховский С.Ф.]. Хаим и черт. Буффонада-мозаика в 1 д. с пением, танцами и превращениями. – Харьков: Типо-лит. С.А. Шмерковича, 1915. – 29 с.

215. Стойкин А.И. Баллада о современных рыцарях и их даме сердца. Шутка в 1 д. – Харьков: Электрич. типо-литогр. С.А. Шмерковича, 1915. – 14 с.

216. С.Ф. [Фалютинский С.И.]. На немке женился. (Гешефтный брак). Сценка с натуры в 1 д. // Фалютинский С.Ф. Моя пятерка. Пять веселых одноакт. пьес. – Пг.: Северная театр. б-ка К.П. Ларина, 1915. – С. 1—9.

217. Этман Ю.А. Мендель Шнеерсон. Драма в 4 д. – Вильна: Электро-тип. Ф.Б. Вайнштейна, 1915. – 30 с.

218. Юшкевич С.С. Человек воздуха. Комедия в 4 д. – Пг.: Изд. журн. «Театр и искусство», [1915]. – 48 c.

219. Арко Б. [Бейлин А.П., Моняк Б.С.]. Веселые дни Поташа и Перламутра. Пародия-шарж в 1 д. – Пг.: Театр. новинки, 1916. – 6 с.

220. Белая С. [Богдановская С.Н.]. Великий Шмуль. Комедия в 3 д., из евр. жизни. – Пг.: Театр. новинки, 1916. – 23 с.

221. Богемский Д.А. Смешно и не обидно: Четыре миниатюры из евр. жизни. – Пб.: Север. театр. б-ка К.П. Ларина, 1916. – 27 с.

222. Гадалов П.И. Фокс-террьер: (Путевой курьез). В 1 д. – Пг..: Типография С.Г. Степанова, 1916. – 14 с.

223. Гарин А.П. [Эпштейн А.П.]. Дамочка с причудами. Смешная истоpия в 3 д. с пением и танцами. – М.: С.Ф. Разсохин, 1916. – 32 с.

224. *Кринский М.С. Поташ и Перламутр. Муз. комедия в 1 д.: (Сюжет заимствован из пьесы [М. Гласса и К. Чарлза] «Поташ и Перламутр»). – Пг.: Театр. новинки, 1916. – 14 с., 10 с. нот.

225. Мостовой Л. Две сценки для кабарэ. – Пг.: Типо-литография А.Ф. Маркова, 1916. – 7 с.

226. Немвродов П.П. Душа мятежная. Пьеса в 4 д. – Пг.: Изд. журн. «Театр и искусство», [1916]. – 61 с.

227. Пальмский Л.Л. [Балабашевский Л.Л.], Старов И. [Ярон И.Г.]. По воробьям… из пушки. Скэтч в 1 д. – Пг.: Театр. новинки, [1916]. – 6 с.

228. Писаревский Б.Е. [Шрайбер Б.Е.] К старому Богу... Драма в 4 д. – Пг.: Театр. новинки, 1916. – 36 с.

229. Соснов Я. [Соскин Я.Г.]. Сема Хухим: (Из евр. жизни). Буффонада в 1 д. // Соснов Я. [Соскин Я.Г.] Сема Хухим: (Из евр. жизни). Буффонада в 1 д. Игра в лото. Буффонада в 1 д. – Одесса: Изд. при посредстве Комис. отд. при Союзе драм. и муз. писателей, [1916]. – С. 1—9.

230. Топуз Н.И., Лавров С.А.[Л.!] Две миниатюры [из евр. жизни]. – Пг.: Сев. театр. б-ка К.П. Ларина, 1916. – 22, 21 с.

231. *Хаин В. Гдалье из Межеречья. Пьеса в 1 д. и 3 карт. – [Пг.]: Тип. Т-ва «Екатерингоф. печ. дело», [1916]. – 8 с.

232. Эльге, Апба [Бейлин А.П.], Д-ский С. [Сабуров С.Ф.]. Счастливые дни Поташа и Перламутра. Комедия в 4 д. из жизни американских евреев. – М.: Театр. б-ка С.Ф. Разсохина, 1916. – 60 с.

233. Юшкевич С.С. Зять Зильбермана. Пьеса в 1 д. // Библиотека Театра и искусства. 1916. – Кн. 1. – С. 1—7 (разд. паг.).

234. Юшкевич С.С. Повесть о господине Сонькине. Комедия в 4 д. – Пг.: Изд. журн. «Театр и искусство», 1916. – 35 с.

235. Юшкевич С.С. Город Иты. Лирическая драма в 4 д. – [СПб.]: Изд. журнала «Театр и искусство», [1916?]. – 57 с.

236. Бахметьев А.И. Соломон, царь Израильский, Наама прекрасная и девушка из виноградника. Трагедия в 5 д. – Пг.: Типо-лит. «Центральная», 1917. – 68 с.

237. Бостунич Г. [Шварц Г.В.]. У отставного царя (Веселые похождения коммивояжера в Царском селе). Полит. шарж 1 д. – М.: Театр. б-ка б. М.А. Соколовой (В.В. Магнуссен), 1917. – 16 с.

238. Григорьев И. В цепях. Пьеса в 4 д. (Сюжет заимств.) – Пг.: Север. театр. б-ка К.П. Ларина, 1917. – 41 с.

239. Рогин Я. [Рогинский Я.С.]. Юдоль земная. Пьеса в 4 карт. – Пг.: Север. театр. б-ка К.П. Ларина, 1917. – 35 с.

ТИПЫ ПУБЛИКАЦИИ И КАНАЛЫ

РАСПРОСТРАНЕНИЯ ПЕРЕВОДОВ

ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В РОССИИ

ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX – НАЧАЛЕ XX ВЕКА[163]

В этой статье мы ставим целью рассмотреть формы доведения иностранной художественной литературы до русского читателя в указанный период – в контексте социокультурной роли литературы вообще и переводной в частности.

В России художественная литература как социальный институт появилась в XVIII в.[164] Этот институт создавался по западным образцам и начинал свое существование с переводов (первая изданная в России художественная книга – осуществленный В.К. Тредиаковским перевод романа П. Тальмана «Езда в остров Любви» – вышла в 1730 г.). Переводы на ранней стадии существования русской художественной литературы оказывали тройное действие: 1) вводили сам институт художественной литературы, 2) вводили образцы поэтики (виды, жанры, стили и т.д.), 3) вводили новые социокультурные ценности, отсутствовавшие в русской культуре. Постепенно художественная литература «прививалась» на русской почве, но примерно до середины XIX в. переводы количественно преобладали среди публикуемых в России литературных произведений (правда, в различных видах и жанрах литературы соотношение оригинальных и переводных произведений было различным).

Некоторые темы долгое время были табуированы в русской культуре, считались малозначимыми или непристойными, и, соответственно, отсутствовала традиция их репрезентации в искусстве, в частности в литературе. Кроме того, многие соответствующие явления в самой жизни находились в зародышевом состоянии. И наконец, разработке ряда тем и мотивов на отечественном материале (религиозные искания, социальный протест, эротика) противодействовала цензура[165]. Зарубежная литература заполняла существующие ниши, тематизируя те конфликты норм и ценностей, которые не находили отражения в отечественной литературе, и знакомя с образцами и нормами поведения, отсутствующими в России. Речь идет о социальных конфликтах и сословных барьерах в большом городе (авантюрно-приключенческий роман), отношениях полов (любовно-мелодраматический роман), преступлении (уголовный роман) и т.д.

Период второй половины XIX – начала XX в. – время приобщения широких кругов населения к чтению, прежде всего к чтению художественной литературы. Это был достаточно длительный процесс, причем в сферу влияния художественной литературы постепенно вовлекались новые социальные слои, стоящие все ниже и ниже на социальной лестнице.

При этом темпы приобщения к отечественной и зарубежной литературе были отнюдь не одинаковыми. Если «верхние» социальные слои (аристократия, состоятельные дворяне) долгое время читали зарубежную литературу (часто на языке оригинала), игнорируя отечественную или уделяя ей мало внимания, то средние слои читали как отечественные, так и переводные литературные произведения, а низшие слои (крестьяне, купечество) долгое время практически не обращались к переводной литературе. Лишь постепенно, поскольку их затрагивали процессы социальной модернизации и актуальными для них становились конфликты различных ценностей, которые игнорировала литература отечественная (противостояние стремления к обогащению и закона; столкновение человеческих чувств и сословных норм и т.д.), они приобщались к чтению переводной литературы.

Образование в стране целого ряда читательских аудиторий, существенно отличающихся друг от друга по уровню благосостояния, образования, социального и культурного опыта, читательских навыков и т.д., вело к возникновению различных по характеру каналов доведения до читателя художественной литературы, причем со второй половины XIX в. универсальные каналы создают специфические формы подачи зарубежной литературы, и, кроме того, возникают специфические каналы, рассчитанные на «доставку» только подобных текстов.

Рассмотрим основные сложившиеся в то время типы публикации зарубежной литературы[166].

Наиболее знакомая нам, но отнюдь не главная тогда форма публикации – это книги. Книжная торговля в России была развита слабо, даже в середине XIX в. стабильные книготорговые точки были только в губернских городах, да и то не во всех, причем репертуар предлагаемой покупателям книжной продукции был очень скуден. Можно было, конечно, заказать книгу по почте, однако пересылка существенно удорожала книгу, кроме того, чтобы знать о ее выходе, нужно было по журналам и газетам следить за книготорговой рекламой. Поэтому основной формой доведения иностранной литературы до читателя в 1840—1860-х гг. были универсальные толстые журналы («Библиотека для чтения», «Отечественные записки», «Современник», «Русский вестник», «Дело» и др.).

Обычно в них из номера в номер печатался какой-нибудь переводной роман, время от времени помещались и переводные новеллы, и классические пьесы. Например, в 1855 г. в «Библиотеке для чтения» были напечатаны романы Ч. Диккенса «Тяжелые времена», Ж. Санд «Лара», У. Теккерея «Ньюкомы», О. Кератри «Кларисса» и повесть В. Гауфа. Довольно часто одно и то же произведение публиковалось параллельно в нескольких журналах, например «Давид Копперфильд» Диккенса в 1851 г. был переведен в «Современнике», «Отечественных записках» и «Москвитянине», его же «Наш общий друг» в 1864 г. – в «Русском вестнике», «Отечественных записках» и «Библиотеке для чтения», повесть Ф.Б. Гарта «Млисс» в 1873 г. – в «Деле», «Отечественных записках» и «Вестнике Европы», а роман Э. Золя «Деньги» вообще переводился в 1891 г. в 13 изданиях. С 1860-х гг. романы нередко печатались в номере в качестве приложения, с отдельной пагинацией, так что после завершения публикации романа их можно было переплести отдельно.

В 1840-х гг. переводились в основном французские писатели (Санд, Г. Ферри, А. де Мюссе), с 1850-х с ними успешно конкурируют английские (Диккенс, Теккерей, Э. Бульвер, Ч. Рид, Б. Дизраэли, Д. Элиот, У. Коллинз и др.); из французских в 1850—1860-х гг. много переводили Санд, А. Дюма-сына, Г. Флобера, В. Гюго. С конца 1860-х активно переводят немецких прозаиков (Б. Ауэрбах, Ф. Шпильгаген, Е. Марлит, Е. Вернер). С 1880-х приобретают популярность польские (Э. Ожешко, Б. Прус, Г. Сенкевич) и итальянские (Д. Верга, М. Серао, Л. Капуана) авторы.

На отбор произведений для перевода в конкретном журнале влияли разные обстоятельства. Это, во-первых, репутация автора. Романы писателей, уже завоевавших широкую известность, например Диккенса, Теккерея, Санд, стремились, соответственно, перевести многие. Во-вторых, это близость к редакции журнала (или членство в ней) человека, хорошо знакомого с той или иной зарубежной литературой и знающего соответствующий иностранный язык (например, знаток английской литературы А.В. Дружинин входил в редакцию «Библиотеки для чтения», редактор журнала «Русская мысль» В.М. Лавров был переводчиком с польского, и в этом журнале в 1881—1904 гг. было опубликовано 19 произведений Сенкевича, в том числе 6 объемистых романов). И наконец, в-третьих, это идейная близость переводимого произведения к идеологической программе журнала. Например, в консервативном «Русском обозрении» за 5 лет (1890—1894) были помещены переводы 30 зарубежных писателей, а в народническом «Русском богатстве» за такой же срок (1893—1897) – 16, но ни одного общего иностранного автора у них не было[167]. Однако это был далеко не главный фактор, поскольку журналы нередко печатали увлекательные и развлекательные произведения, чтобы увеличить число подписчиков, привлечь тех, кому были неинтересны «направленческие» публицистические статьи и романы. Так, радикальный журнал «Дело» печатал не только «идейно близких» Шпильгагена и Э. Золя, но и любовно-мелодраматические романы Е. Вернер и Марлит, детективные и «страшные» рассказы Э. По, уголовные романы Коллинза, Л. Ульбаха и др.

Нередко у журнала были «свои» зарубежные авторы, за творчеством которых журнал «следил» и часто их печатал, в то время как другие издания не обращались или почти не обращались к их творчеству. Например, в «Современнике» переводились практически все новые романы Диккенса и Теккерея, в «Деле» в 1867—1873 гг. было помещено 5 романов Шпильгагена и 3 романа Ф. Герштеккера (последнего вообще не переводили в других толстых журналах).

Следует отметить, что переводы зарубежной прозы были важной, но далеко не ключевой частью журнала. Журнал мог их почти не печатать или вообще обходиться без них, как, например, народнические журналы «Устои» (1882) и «Русское богатство» (в первые годы – 1881—1882).

Ситуация с публикацией переводов иностранной литературы начинает меняться во второй половине 1850-х гг. В эти годы с началом реформ и общественного подъема быстро росла и дифференцировалась читательская аудитория. К печатному слову приобщались новые слои населения. Все это сказалось и на распространении иностранной литературы. Если более проблемная, социально ориентированная литература (главным образом, книги английских писателей – Диккенса, Теккерея, Дж. Элиот и др.) продолжала печататься в толстых журналах («Отечественные записки», «Современник» и др.), то теперь смягчение цензурной политики приводит к тому, что начинают возникать периодические издания, целиком посвященные зарубежной литературе.

Тут можно выделить три категории. Первую составляли многочисленные издания, ориентированные на коммерческую прибыль и, следовательно, на удовлетворение наиболее массовидных запросов.

Самым известным и самым долголетним из изданий такого типа был ежемесячник «Собрание иностранных романов, повестей и рассказов в переводе на русский язык», выходивший в Петербурге в 1856—1885 гг.[168] Редактировала его (а с 1863 г. и издавала) писательница и переводчица Е.Н. Ахматова (1820—1904), прошедшая хорошую школу у редактора «Библиотеки для чтения» О.И. Сенковского. Все переводы для журнала были выполнены ею и двумя ее помощницами. Создавая журнал, она писала А.В. Дружинину: «…я рассчитываю на страсть провинциалов к романам и на дешевизну моего издания. Журналы наши помешались на Диккенсе и на Теккерее, тогда как в Англии есть много второстепенных писателей, которые, без сомнения, будут иметь успех у нас, особенно в провинции»[169].

В первый год издания (1856) в журнале были напечатаны переводы 10 романов: Анны Билль, Кэтрин Гор, Эдуарда Гэмлея, Джеральдины Джюзбери, Джулии Каваны, Джулии Пардо в переводе с английского, Анри Гондрекура, Даш (А.Г. Пуаю де Сен-Марс) и Поля де Кока – с французского и Эмили Карлен – со шведского. Большая часть названных авторов – это даже не второразрядные, а третьеразрядные писатели. Для сравнения возьмем 1876 г., когда в журнале были опубликованы переводы 11 романов: Эдуарда Дженкинса, Уилки Коллинза, Флоренс Мариэтт, Томаса Спейта, Джордж Элиот и Эдмунда Ятса (Иетса) в переводе с английского, Проспера Виалона, Эмиля Габорио, Ксавье де Монтепена, Виктора Шербюлье и Густава Эмара – с французского. Как видим, принципы отбора остались теми же самыми, только усилился крен в сторону авантюрно-приключенческой литературы.

В результате, хотя в своем журнале Ахматова печатала переводы Диккенса, Теккерея, Санд, Э. Троллопа, Н. Готорна, Гюго, Мопассана, Золя и т.д., преобладали там мелодраматические, авантюрно-приключенческие и уголовные произведения таких авторов, как Эмар, Коллинз, Габорио, П.А. Понсон дю Террайль, К. де Монтепен, Ф. Дю Буагобе, Э. Берте, Л. Мюльбах, М.Е. Брэддон, Г. Уд, А. Гуссе, Ульбах.

Публикуемые в журнале с продолжением произведения обычно сброшюровывались и продавались Ахматовой как отдельные издания. Такая практика существовала впоследствии и в других журналах этого типа. Когда один из издателей попытался отступить от этой традиции, он был вынужден уже в следующем номере исправить свою ошибку: «Ввиду выраженного весьма многими из гг. подписчиков желания уже с настоящей книжки журнала заголовок каждой помещенной вещи печатается с правой стороны и, кроме того, для каждого нового произведения устанавливается особая пагинация страниц, дающая возможность составлять впоследствии отдельные книжки романов»[170].

У широких читательских слоев журнал Ахматовой завоевал популярность. Мемуарист, характеризуя его как «весьма бойкое, но бесталанное издание, напичканное всякими, преимущественно французскими, романами, вроде “Похождений Рокамболя”, романов Густава Эмара и пр. <…>», сообщал тем не менее, что «единственный в городе [в ржевской городской библиотеке] экземпляр [этого журнала] разбирался быстро и возвращался туго»[171].

Однако в литературной среде к журналу сформировалось негативное отношение. Хотя И.С. Тургенев поместил в журнале Ахматовой предисловие к переводу романа М. Дюкана (1868. № 1), но в письме П.В. Анненкову он оценивал издание как «глупое»[172]. По поводу выпускаемых Ахматовой сборников переводных произведений для детей П.Н. Ткачев писал: «Все, что есть самого посредственного в иностранной литературе, все это переводится, компилируется и обобщается г-жою Ахматовою в среде русских детей и отцов, малых и старых читателей г-жи Ахматовой»[173]. Писатель и публицист С.Ф. Шарапов, учившийся в конце 1860-х в гимназии, вспоминал: «Беллетристики в старших классах уже почти никто не читал, и читавших тайком романы издания Ахматовой называли институтками»[174].

В 1885 г. в печати разгорелась полемика по поводу журнала Ахматовой. Известный критик А.М. Скабичевский в газете «Новости» (№ 62) презрительно отозвался о романах, печатаемых в журнале Ахматовой, назвав их «дрянными и пакостными». Ахматова опубликовала в «Новом времени» (1885. 6 марта. № 3250) «Заметку на отзыв г. Скабичевского о моих “дрянных и пакостных романах”», где писала, что 30 лет «знакомила русских читателей с неизвестными у нас талантами английской литературы, самой пригодной для семейного чтения, к какому наиболее предназначался мой журнал», однако признавалась: «…я должна была давать моим читателям то, что нравилось им, а не мне».

В некрологах отмечалось, что «журнал этот в свое время пользовался как в столицах, так и в провинции большой популярностью»[175] и что Ахматова «приучила и приохотила к чтению переводных произведений десятки и сотни тысяч русских читателей»[176].

Другим «долгожителем» подобной периодики было выходившее в Петербурге в 1867—1891 гг. ежемесячное издание «Переводы отдельных иностранных романов» (с 1869 г. – «Переводы отдельных романов»; изд.-ред. Н.С. Львов, с 1874 г. – О. Сухомлина; с 1875 г. – Н.И. Львова (жена Н.С. Львова), с 1878 г. – их дочь М.Н. Львова, с 1880 г. – Е.Э. Лебедева). Тут обильно переводились романы К. де Монтепена, Габорио, Г. Борна, Ульбаха, Эмара, О. Фелье, Ж. Онэ и др. Историки журналистики пишут об этом издании: «За четверть века своего существования журнал напечатал огромное количество светских романов, приключенческих, развлекательных произведений, но почти полностью игнорировал серьезных европейских авторов»[177].

Соблазненные успехом изданий Ахматовой и Львова, выпускать периодические сборники и журналы, содержащие переводы зарубежной прозы, пытались многие, однако большинство подобных изданий успеха не имели.

Вот список основных:

– Библиотека избранных романов и повестей переводных (СПб., 1861—1862; изд. Н. Лермантов);

– Библиотека лучших иностранных романов и повестей в русском переводе (СПб., 1865—1868; изд.-ред. Е.А. Богушевич);

– Магазин иностранной литературы (СПб., 1873—1874; изд.-ред. А.С. Афанасьев-Чужбинский);

– Библиотека для чтения (СПб., 1875—1885; изд.-ред. В.И. Сахарова; печатались только переводные произведения);

– Журнал иностранных переводных романов (М.; 1876—1880; изд.-ред. Е.П. Воронова; с 1877 г. – Е.К. Гудвилович);

– Библиотека иностранных романов и повестей (СПб., 1881; изд.-ред. М.Ф. Ласковская);

– Библиотека исторических и уголовных романов (М., 1881—1887; ред. М.Н. Воронов; печатались только переводные произведения);

– Европейская библиотека. Журнал иностранных романов и повестей (М., 1881—1883; изд.-ред. Н.Л. Пушкарев);

– Иллюстрированные романы всех народов (СПб., 1885—1887; изд.-ред. О.П. Пелицаро);

– Всемирная библиотека. Журнал переводных романов и повестей (СПб., 1891—1892; изд.-ред. К.М. Плавинский);

– Новости иностранной литературы. Собрание переводных романов и повестей (М.; 1891—1899; изд.-ред. А.А. Левенсон; с 1892 г. соиздатель А.Я. Липскеров; с 1894 г. изд. А.Я. Липскеров, ред. А.А. Левенсон).

Столь большое число попыток издавать журналы переводов не должно удивлять. Россия не подписывала ни двухсторонние договоры об охране авторской собственности, ни Бернскую конвенцию об охране литературных и художественных произведений (1886), поэтому платить владельцам авторских прав было не нужно. Труд же переводчика оплачивался дешево, а в большинстве случаев обходился бесплатно, поскольку его осуществлял сам редактор издания. В силу этих причин при правильной постановке дела оно приносило доход и позволяло приложить свои силы людям, знающим иностранные языки, особенно женщинам.

Публикуемые переводы нередко были весьма вольными, переводимые произведения часто подвергались сильным сокращениям (если переводчик считал, что роман растянут, или не хватало места в журнале, или попадались фрагменты, сомнительные в цензурном отношении, или просто переводчик не понимал какое-то место). Это было свойственно и переводам в толстых журналах, а в изданиях данной категории встречалось повсеместно. Так, по наблюдениям И.М. Катарского, «произвол Сенковского и других русских редакторов и переводчиков приводил к тому, что из произведений Диккенса выбрасывались куски, “тормозившие”, очевидно, по мнению редактора, развитие действия, слова и поступки одних персонажей подчас передавались другим»[178]. В XIX в. довольно часто переводы помещались без указания автора или приписывались другому, более известному писателю[179].

Вторая категория специализированных журналов переводов – издания просветительского типа. Первым из них был журнал «Переводы лучших иностранных писателей. Иллюстрированный журнал» (СПб., 1871—1872; изд. С. Звонарев; ред. Марко-Вовчок (М. Маркович)), публиковавший в основном научно-популярные произведения, исторические очерки, произведения для детей, художественная проза (социально-критической направленности) занимала в нем немного места.

Иной характер имел «ежемесячный литературно-исторический журнал» «Вестник иностранной литературы» (СПб., 1891—1917; изд. Г.Ф. Пантелеев; ред. А.Э. Энгельгардт, с 1893 г. Ф.И. Булгаков; затем С.С. Трубачев, с 1901 г. Г.Ф. Пантелеев, с 1907 г. изд.-ред. А.В. Швыров, с 1910 г. изд.-ред. С.А. Рехтзамер), который ставил, как говорилось в первом номере в обращении от редакции, себе задачей «давать своим читателям, в художественном, по возможности, переводе, все выдающееся, что появляется в литературе Запада. <…> Прежде всего произведения авторов, имена которых приобрели почетную известность в образованном мире, произведения, за которые ручается имя автора, найдут всегда место на страницах нашего журнала, но вместе с тем редакция считает своею обязанностью, следя за текущею литературою всех стран, останавливаться и на именах менее или даже совсем неизвестных, давать произведения начинающих авторов, если они отмечены печатью таланта»[180]. Тут печатались переводы классических произведений (Л. Стерна, А. Прево, Бальзака, П. Мериме, Г. Гейне и др.), но преобладали переводы современных авторов (Золя, Ф.Б. Гарта, Рони, А. Доде, П. Лоти, Р. Киплинга, Ожешко, Пруса, Г. Ибсена, Б. Бьёрнсона, С. Чеха). Переводы нередко снабжались предисловиями, биографическими справками об авторах, комментариями и т.п. В журнале печатались статьи о классических и современных писателях. В разделе «Смесь» велась хроника общественной и литературной жизни западных стран[181]. Позднее редактировавший «Вестник иностранной литературы» Ф.И. Булгаков стал издавать и редактировать «Новый журнал иностранной литературы, искусства и науки» (СПб., 1897—1909). В первом номере журнала он обещал «давать ясное и точное понятие о результатах умственной деятельности и общественной жизни за границей, о том фонде мировой культуры, ее идей и стремлений, который должен быть предметом любознательности и внимания для всех мыслящих и интеллигентных людей»[182]. Профиль журнала был расширен – тут публиковались материалы о современных искусстве и науке, издание было обильно иллюстрировано. В нем печатались переводы классики (Д. Дидро, Вольтера, Ф. Рабле, А. де Мюссе, Ж.-П. Рихтера и др.) и современных писателей (Ф.Б. Гарта, Т.Б. Олдрича, Золя, А. Доде, М. Твена, Эберса, Г. Уэллса, А. Франса, А. Бирса и др.), публиковались очерки по истории литературы, статьи о классических и современных писателях.

И, наконец, третья категория – издания научного типа. Первым был ежемесячник «Заграничный вестник. Учено-литературный журнал» (СПб., 1881—1883; изд.-ред. В.Ф. Корш). Тут печатались не только переводы романов и рассказов Санд, Бальзака, Флобера, А. Доде, Золя, Г. Джеймса, Б. Перес-Гальдоса, Эберса, Коллинза и др., но и переводы классики, статьи о зарубежных литературе, искусстве и науке; существовал отдел «Современная летопись», посвященный культурной жизни западных стран. В журнале печатались В.В. Стасов, А.И. Кирпичников, В.И. Модестов, А.А. Козлов, Е.И. Конради, сам редактор и другие видные исследователи и публицисты.

Наиболее серьезное издание этого рода – «Пантеон литературы. Историко-литературный журнал» (СПб., 1888—1895; изд.-ред. А. Чудинов, с 1891 г. изд. Ф.В. Трозинер, ред. А. Чудинов). Журнал ставил своей целью «знакомить русское общество с творениями мировых гениев всех времен и народов, с лучшими произведениями литературы и науки как прошлого, так и настоящего периодов». В «Пантеоне литературы» печатались Ф.Д. Батюшков, Ф.И. Буслаев, Александр Н. Веселовский, Н.И. Стороженко, Л.Н. Майков, П.А. Ефремов и другие крупные историки литературы; в большом числе помещались переводы классики (Эсхил, Еврипид, Теофраст, Монтень, Бомарше, «Калевала» и др.), но произведениям современных авторов почти не уделялось внимания. Существовал отдел «Современная летопись», где освещалась научная жизнь в сфере литературоведения, рецензировались отечественные и зарубежные литературоведческие книги.

Стоит упомянуть, что переводы прозы (по своему профилю) печатали и специализированные журналы: исторические («Исторический вестник», «Вестник всемирной истории» и др.), театральные («Театр и искусство»), искусствоведческие («Артист», «Художественный журнал») и др.

Тираж толстых журналов составлял 3—5 тыс. экз.; они были обращены к наиболее образованной части читательской аудитории. В конце 1860-х гг. возникает новый тип журналов – тонкие иллюстрированные еженедельники, адресованные более широкой «демократической» аудитории (во многом той же, что и журнал Ахматовой и другие подобные издания): «Всемирная иллюстрация» (1869—1898), «Нива» (1870—1917), «Живописное обозрение» (1872—1905), «Иллюстрированный мир» (1879—1896), «Нева» (1879—1887), «Родина» (1879—1917), «Луч» (1880—1896), «Новь» (1884—1898), «Север» (1888—1914), «Огонек» (1899—1918) и др.[183] В каждом из них весьма обильно печатались переводы зарубежной прозы.

В 1880 г. выходило 18 иллюстрированных журналов, в 1900-м – 41. Если учесть, что тиражи тонких журналов на порядок превышали тиражи толстых (у «Нивы» тираж доходил до 300 тыс. экз.), а их суммарная аудитория, по нашим подсчетам, достигала миллиона подписчиков (читателей было, разумеется, больше), то станет понятным, что в 1870—1890-х гг. они были основным каналом доведения зарубежной прозы до русского читателя. В значительной степени круг переводимых тут авторов совпадал с тем, что предлагали толстые журналы, однако немало было авантюрно-приключенческих, уголовных и мелодраматических романов (например, в «Живописном обозрении» в 1880-х гг. печатались произведения Золя, Мопассана, Г. Флобера, Пруса, Ожешко, Ф.Б. Гарта, Л. Захер-Мазоха, Г. Мало и т.п., однако присутствовали тут и романы К. де Монтепена, Люи Летана, Дюбо де Лафоре, Артура Маттеи (Арну) и др., которые никогда не попадали на страницы толстых журналов). Были иллюстрированные журналы, которые печатали исключительно произведения, которые современный литературовед отнесет к числу «массовых». Например, в дамском журнале «Новый русский базар» (1867—1905) печатали таких авторов, как А. Бело, А. Терье, И. Боне, К. Паскэ и т.п., в «Звезде» (1886—1905) – Понсон дю Террайля, Габорио, А.К. Дойла, А.К. Грин и т.п.

Отметим также, что ряд иллюстрированных журналов и газет ежемесячно давали подписчикам в виде бесплатного приложения сборники литературных произведений, в которых было немало и переводных: «Ежемесячные литературные приложения к “Живописному обозрению”»; «Сборник повестей и рассказов» (приложение к «Ниве»); «Литературное приложение к газете “Гражданин”»; «Приложение романов к газете “Свет”»; «Книжки “Недели”», «Романы оригинальные и переводные» (приложение к газете «Луч») и др.

Кроме того, чтобы «заманить» читателя, ряд иллюстрированных журналов рассылали читателям в качестве бесплатных приложений собрания сочинений, в том числе и зарубежный писателей. Так, в приложении к «Ниве» вышли собрания сочинений Г. Гейне (1904), Г. Гауптмана (1908), Ибсена (1909), К. Гамсуна (1910), О. Уайльда, (1912), Мольера (1913), Э. Ростана (1914), М. Метерлинка (1915); в приложении к «Живописному обозрению» – Сенкевича (1902) и Диккенса (1904—1905), в приложении к «Родине» – Г. Зудермана (1906), М. Крейцер (1907—1908), Г. Самарова (1909), М. Прево (1912), Э. Вернер (1913—1914), в приложении к «Северу» – Гюго (1906—1907) и Дж. Лондона (1913). Иллюстрированный еженедельник «Природа и люди» печатал в том числе переводы приключенческих произведений, а в приложении к нему вышли собрания сочинений Ж. Верна (1906—1907), Т.М. Рида (1909), Диккенса (1909—1910), А.К. Дойла (1909, 1911), Л. Жаколио (1910), Л. Буссенара (1911), Твена (1911), А. Дюма (1912—1913), Дж.Ф. Купера (1913), Ю. Крашевского (1915), Киплинга (1916). Тиражи этих собраний сочинений исчислялись десятками тысяч экземпляров и на порядок превышали тиражи обычных подписных собраний сочинений.

Именно подобные собрания сочинений, выходившие в качестве приложений, стали основной формой «классикализации» зарубежных писателей в конце XIX – начале XX в. Однако публикации в иллюстрированных журналах и приложениях к ним обычно не учитываются или учитываются очень выборочно библиографами и исследователями русско-зарубежных литературных связей; в результате итоговая картина получается неполной, а то и искаженной.

Эффективным средством широкого распространения иностранной литературы стали в конце XIX – начале XX в. серии дешевых брошюр. Первая из них, созданная А.С. Сувориным в 1879 г., так и называлась – «Дешевая библиотека». В ней вышло почти 500 нумерованных брошюр с произведениями отечественных и зарубежных авторов, классических и современных. Невысокая цена (обычно 15 коп.) позволяла приобрести книгу малоимущим читателям (учащимся, мелким служащим, «интеллигенции из народа» и т.п.). Серия быстро приобрела популярность и просуществовала более 30 лет (по 1912 г.) и стала образцом для ряда подобных серий[184]. Среди них стоит назвать «Всеобщую библиотеку» издателя Ф.А. Иогансона (Киев; Харьков, 1896—1904; более 30 книг); «Всеобщую библиотеку» Акционерного общества типографского дела (СПб., 1908—1915; более 230 книг); «Библиотеку для всех» издательства «Заря» (СПб., 1909—1910; более 40 книг); «Художественную библиотеку» издательства «Труд» (СПб., 1909—1910; 90 книг – только переводы произведений зарубежных писателей); «Популярную библиотеку» издательства «Звезда» (М., 1911—1915; более 100 книг) и особенно «Универсальную библиотеку» издателя В.М. Антика (М., 1906—1918). В последней вышло более 800 нумерованных книг, причем подавляющую часть их составляли переводы зарубежной художественной литературы. Основной акцент в серии был сделан на переводах современных «проблемных» авторов (Ибсен, Гауптман, А. Шницлер, М. Метерлинк, С. Пшибышевский, Г. Д’Аннунцио, Уайльд, Б. Шоу, А. Стриндберг, А. Франс, С. Лагерлёф, Г. Манн, Т. Манн, Г. Гессе, Ж. Роденбах, Г. Банг, Уэллс и др.). Однако выходили в серии и переводы более традиционных, «реалистически» пишущих европейских авторов (Золя, Э. Эркман и А. Шатриан, Ожешко, В. Реймонт, В. Бласко-Ибаньес, Лондон, Мало и др.), и переводы классики (У. Шекспир, Мольер, Бомарше, К. Гольдони, Э.Т.А. Гофман, Ф. Шиллер, Гюго, Санд, Стендаль, Диккенс), и переводы писателей народов Российской империи (И. Чавчавадзе и А. Казбеги – с грузинского, Я. Гордина – с идиша, О. Кобылянской, И. Франко, Л. Мартовича – с украинского, В. Папазяна – с армянского). Об успехе серии свидетельствуют и ее многолетнее существование, и тот факт, что многие выпуски выдержали по 3—4 издания[185].

Своеобразной разновидностью книжных серий стали серии рассказов о сыщиках (Нат Пинкертон, король сыщиков. СПб., 1907—1908. Вып. 1—150; Ник Картер, американский Шерлок Холмс. СПб., 1908—1909. Вып. 1—105; Шерлок Холмс. СПб., 1908—1910. Вып. 1—98 (анонимные подражания рассказам А.К. Дойла) и др. Появились они в 1907 г. и несколько последующих лет были чрезвычайно популярны (этот феномен, активно обсуждавшийся в прессе и педагогической литературе, современники называли «пинкертоновщиной»), число подобных серий составляло несколько десятков.

Книги этих серий читали представители различных слоев общества (ими увлекались, в частности, В.В. Розанов и М. Шагинян), но основной аудиторией были учащиеся юноши.

Выпуски серий выходили регулярно (нередко – еженедельно), были дешевы (5—15 коп.) и, что особенно важно, продавались не в книжных магазинах и лавках, а в газетных киосках, у уличных продавцов газет и у специальных разносчиков. Так возник новый канал распространения зарубежной литературы (отечественные серии составляли ничтожную часть этого вида печатной продукции), и переводная литература проникла в еще один сегмент общества[186].

Следует упомянуть еще один канал распространения переводной литературы – газеты. Проза зарубежных писателей отнюдь не являлась их необходимым компонентом – были газеты, которые вообще обходились без художественной литературы, были такие, которые ограничивались только произведениями отечественных авторов. Однако в 1870—1880-е гг. ряд столичных газет время от времени печатал романы и рассказы иностранных писателей (например, в «Новом времени» в 1876—1878 гг. были помещены романы Шпильгагена, Ж. Верна, Золя, Коллинза). Петербургские же низовые газеты «Петербургский листок» и «Петербургская газета», обращенные к простонародной городской аудитории, для которой книги были слишком дороги, из номера в номер печатали авантюрно-приключенческие и уголовные романы, как правило, французских писателей (Ф. Дю Буагобе, К. де Монтепена, А. Бувье, Бело, П. Законне, Ж. Мари, П. Феваля и др.). Всего в 1870—1890-х гг. здесь было опубликовано около сотни подобных романов и повестей. Отметим, что в более патриархальной Москве популярный «Московский листок» до начала ХХ в. не печатал переводную литературу. Однако московские газеты «Новости дня» и «Современные известия» в 1880-е гг. были близки к петербургским низовым изданиям по характеру публикуемых зарубежных произведений.

Здесь уместно остановиться на роли переводных авантюрно-приключенческих и уголовных романов в русской культуре. Основная их читательская среда – городские низы. Народный учитель, выходец из крестьянской среды А.И. Шмелев вспоминал, что, работая мальчиком в сапожной лавке, много читал и романы Понсон дю Террайля были среди тех, чтение которых доставляло «чрезвычайное удовольствие»[187]. Н.С. Русанов писал про купеческую среду конца 1860-х – начала 1870-х гг.: «…мои сверстники и сверстницы зачитывались уголовными романами Габорио и переживали с замиранием сердца все воплощения “Рокамболя” и “Воскресшего Рокамболя” <…> [Понсон дю Террайля]»[188]. М. Горький вспоминал, как читал К. де Монтепена, Понсон дю Террайля, Законнэ, Габорио, Дю Буагобэ в юности[189]. Но читали этих авторов не только представители социальных низов. Любили их и учащиеся. В годы учебы (1870—1890-е гг.) к ним обращались гимназисты (например, В.Г. Короленко, С.Я. Маршак, К. Бальмонт, Ю.О. Мартов[190]) и семинаристы[191]. Н. Рубакин писал, что в конце 1880-х гг. Понсон дю Террайль, Бело, Э. Шаветт, Борн, Э. Сю, Эмар входили (наряду с Полем де Коком, В. Крестовским и Троллопом) в число самых популярных у молодежи авторов[192].

Проведенный нами анализ девяти отчетов публичных библиотек за 1896—1897 гг. из различных регионов страны показал, что в конце XIX в. из зарубежных авторов в книговыдаче лидировали Ауэрбах, Борн, Ж. Верн, Э. Вернер, Гюго, А. Доде, Дюма, Золя, Ю. Крашевский, Ф. Купер, Марлит, К. де Монтепен, Мопассан, Т.М. Рид, Г. Самаров, Санд, Сенкевич, Понсон дю Террайль, Шпильгаген, Эмар. В 1891—1892 гг., как показал Н.А. Рубакин, в публичных библиотеках к числу наиболее читаемых принадлежал примерно тот же круг авторов[193], что свидетельствует о высокой стабильности читательских предпочтений.

Н.Я. Быховский, который жил в конце 1880-х гг. в провинции и был тогда подростком, вспоминал, что к нему «попадали, главным образом, бульварные романы французских романистов со сногсшибательной уголовной фабулой и всяческими трюками. Это были романы Габорио, Ксавье де Монтепена, Понсон дю Террайля и им подобные. Я читал их буквально запоем. Из горькой юдоли моей действительности они переносили меня в шумный и сказочный Париж, в великолепные дворцы, залитые ярким светом, в роскошные рестораны, полные всяких яств, они раскрывали предо мною жизнь, полную всяческих приключений в многоэтажных домах и дворцах, в фиакрах и на железных дорогах, которые я никогда еще не видел тогда. С замиранием сердца я следил за опасными положениями, в которых оказывались герои этих романов, негодовал на поведение злодеев и восторгался добродетельными героями. Это было так непохоже на мою серенькую горемычную жизнь, что действовало на меня как гашиш и опиумокурение, раскрывающие волшебные картины в отравленном мозгу курильщика. Я забывал при этом о хлебе и тараньке, составлявшим мою главную пищу, о грязном угле <…>, где я жил <…>, о постигшей меня неудаче в стремлении учиться <…>»[194].

Однако неверно считать, что подобные книги не читали представители социальных верхов, люди с высоким уровнем образования. Из-за плохой репутации подобных книг о чтении их обычно не упоминали в переписке и мемуарах, но сохранились отдельные свидетельства, показывающие, что авантюрно-приключенческие книги входили и в круг чтения образованных слоев, в том числе и литераторов. Сын военного, юрист и писатель А.В. Жиркевич вспоминал: «В доме моих родителей литература, искусство отсутствовали, если не считать романов уголовного характера, которыми зачитывался при обилии бывших у отца в деревне досугов, и романов другого характера, читавшихся матерью <…>»[195]. Известный переводчик Шекспира Н.Х. Кетчер «любил читать романы Ксавье де Монтепена, хотя и страшно их ругал, но все же, по его словам, он не мог бросить чтение этих романов»[196]. Упомянем и крупного чиновника Министерства народного просвещения, историка литературы и археографа П.П. Вяземского, сына известного поэта, увлекавшегося чтением романов Габорио[197].

И наконец, последний канал распространения переводной литературы – издания, обращенные к крестьянскому читателю. Лубочная литература – самый консервативный участок издательского репертуара – как правило, не обращалась к зарубежной литературе. Ряд переводных книг – любовно-рыцарские повести «Сказка о Бове-королевиче», «Сказка о Еруслане Лазаревиче», «История о храбром рыцаре Францыне Венциане…» и т.п. – были чрезвычайно популярны, но проникли они на Русь еще в XVI—XVII вв. и к XIX в. уже «обрусели», пройдя сложный процесс адаптации и переработки до того, как попали в лубочную книгу[198]. Переводы же современных произведений выходили у лубочных издателей очень редко.

Например, в 1893—1894 гг. было выпущено лишь немногим более десятка лубочных изданий, точнее, переработок иностранных произведений: Пазухин Н. Всадник без головы. М., 1893 (пересказ книги Т.М. Рида); Пазухин Н. Убийство на дне моря. М., 1894; Евстигнеев М. Жизнь и приключения пана Твардовского, польского колдуна. М., 1893 (пересказ повести Ю. Крашевского); Цшокке Г. Делатели золота. Быль из жизни немецких крестьян. М., 1894; Диккенс Ч. Скряга. Рождественская сказка. М., 1894; Писториус Ф. Гнездо разбойников, или Остров пиратов. М., 1894, и т.п.[199]

Но в 1884 г. по инициативе Л. Толстого возникло обращенное к крестьянской аудитории просветительское издательство «Посредник», книги которого распространялись тем же путем, что и лубочные, – через офень. Среди изданий «Посредника» было немало обработок и переделок произведений иностранных писателей – Диккенса, А. Доде, Ф.Б. Гарта, Золя и др. Благодаря «Посреднику» зарубежная литература проникла в круг чтения низшего слоя читательской публики – крестьянства.

Так через полтора века после начала знакомства российских читателей с переводами зарубежной литературы завершилось их приобщение к этому виду текстов.

Подведем итог. На протяжении XVIII – начала XX в. в России была создана дифференцированная и эффективная система «доставки» переводной литературы читателям (толстый журнал, книга, тонкий журнал, специальный журнал, газета, книжная серия и т.д.), которая к концу XIX в. охватила все слои читательской публики. Сформировались страты читателей (как среди низовой читательской аудитории, так и среди читательской элиты), ориентированные преимущественно на чтение зарубежной литературы, для которых выходили периодические издания, публикующие только переводы (для «неискушенного» читателя – мелодраматические и остросюжетные романы, для читателя более компетентного – «проблемную» прозу, критические статьи и обзоры, хронику, рецензии, переводы классики с комментариями и т.д.).

Во второй половине XIX – начале ХХ в. сформировался слой профессиональных посредников между русской и зарубежными литературами, включавший переводчиков, редакторов и издателей периодических изданий, состоявших исключительно из переводов, критиков, писавших только о зарубежной литературе, и т.д.

Любопытно отметить, что среди этих посредников была высока доля женщин. Для женщины со сравнительно высоким уровнем образования и знанием иностранных языков (которое, отметим, давали женщинам учебные заведения для них – институты благородных девиц и гимназии) это была одна из немногих возможностей неплохо зарабатывать, не компрометируя себя. Кроме того, из-за доминирования мужчин в литературе выдвинуться женщине в качестве писательницы, критика и публициста было труднее, чем мужчине, а на такую второстепенную роль, как переводчик, попасть было легче.

Сложились в те годы и разные формы представления текста различным аудиториям: обычный перевод (в определенной степени тоже, разумеется, упрощающий и поясняющий переводимый текст); перевод с предисловием и комментариями – при издании классики; пересказ с цитатами (при нежелании печатать произведение большого объема или при невозможности полного перевода по цензурным условиям); переработка, адаптация, пересказ при издании книг для «народной» аудитории.

При этом удельный вес и значение переводной прозы в рамках института литературы в конце XIX – начале ХХ в. постепенно снижались; характерно, что в символистских периодических изданиях («Весы», «Золотое руно», «Аполлон») она почти не публиковалась – при общей ориентации этих изданий на зарубежную литературу.

Спрос на ряд жанров во второй половине XIX – начале XX в. почти полностью удовлетворялся за счет переводных произведений. Имеются в виду любовная мелодрама, авантюрно-приключенческие произведения, уголовный роман, исторические романы по всемирной истории, научная фантастика, оккультная проза и др. Если не принимать во внимание отдельные прецеденты, то реальная конкуренция в этих жанрах со стороны отечественных писателей возникла лишь в 1890-х гг. Любопытно, что книги некоторых жанров либо почти не переводились (роман ужасов, колониальный роман), либо не переводились вовсе (например, вестерн) – тематизируемые ими конфликты ценностей не находили, по-видимому, отзвука у российских читателей.

К ВОПРОСУ О МЕХАНИЗМАХ

СОЦИАЛЬНОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ

В ЛИТЕРАТУРНОЙ СИСТЕМЕ:

С.Ф. РАССОХИН – ИЗДАТЕЛЬ[200]

Фамилия С.Ф. Рассохина хорошо знакома историкам русского театра – он выпустил тысячи пьес, в том числе и самых известных драматургов – А.Н. Островского, А.П. Чехова, Н.А. Чаева, И.В. Шпажинского, К.А. Тарновского и т.д. В то же время деятельность его изучена явно недостаточно. Ему посвящена только одна научная работа – параграф в монографии Д.Г. Королева[201]. Автор ее проработал основные архивные и печатные источники по данной теме и обобщил имеющиеся сведения о жизни и деятельности Рассохина. Однако он ограничился описанием материала, заменяя анализ моральными оценками, прежде всего – обвинениями в нечестности («рассохинские сети», «размахнувшийся контрагент», «закон об обязательном экземпляре он соблюдал так же выборочно, как и свои обязанности контрагента», «махинации со сборниками» и т.п.)[202]. Я вполне допускаю, что Рассохин не отличался кристальной честностью. Но нужно учитывать, что сама сфера издания и распространения пьес была тогда такова, что неизбежно создавала двусмысленные ситуации, когда издатель должен был балансировать на грани легальности. Кроме того, тот факт, что Общество русских драматических писателей и оперных композиторов в течение многих лет поддерживало тесные контакты с ним, показывает, что принципиальных нарушений моральных норм, не говоря уже о нарушении закона, Рассохин себе не позволял.

В данной работе рассматриваются не столько конкретные детали деятельности Рассохина, сколько проявившиеся в ней общие тенденции издания драматургии в России того времени[203]. Мне уже приходилось отмечать, что это специфическая сфера издательской деятельности, поскольку пьесы приобретаются не столько для собственно чтения (как поэзия и проза), сколько для использования при постановке, как подсобный материал для разучивания ролей и сценической интерпретации[204].

В результате издание пьес являлось делом невыгодным. Превратить его в прибыльное можно было только при условии расширения издательского репертуара и обеспечения сбыта. Соответственно, и развитие тех или иных форм издания пьес определялось прежде всего характером развития театра как социального института. В течение долгого времени, пока в столицах существовала монополия императорской сцены, открывать там частные публичные театры не разрешалось, а в провинции численность образованного слоя, ориентированного на посещение театров, была невелика. Поэтому спрос на пьесы был слаб, их писали сравнительно немного, а издавали достаточно бессистемно. Периодические издания, посвященные театру и публикующие драматургию, обычно существовали недолго, за исключением журнала «Репертуар и Пантеон» (1839—1856; название варьировалось).

Однако в пореформенный период спрос на издания пьес стал расти и сформировались предпосылки для превращения этой деятельности в доходную. Но для этого нужно было создать механизм, гарантирующий получение прибыли. Ведь спрос на пьесу редко превышал сотню экземпляров.

Издавать пьесы малыми тиражами типографским способом было невыгодно. Но литографирование позволяло недорого и оперативно получить небольшой тираж. В 1872 г. А.Х. Мозер первым начал литографировать пьесы[205], вскоре его примеру последовали другие. Однако для обеспечения рентабельности нужно было иметь, с одной стороны, сеть распространения пьес, а с другой – постоянный источник текстов для издания.

Важной предпосылкой создания подобного механизма стало учреждение в 1874 г. Общества русских драматических писателей (в 1877 г. к ним присоединились и оперные композиторы). ОРДП и ОК основной своей целью ставило охрану авторских прав и защиту материальных интересов своих членов. Это достигалось за счет сети уполномоченных, собиравших определенные отчисления (несколько процентов от сборов) с театральных антрепренеров. Общество было заинтересовано в издании пьес своих членов и располагало средствами для этого. В 1875 г. оно заключило соответствующее соглашение о литографировании пьес с А.Х. Мозером, но пьесы почти не распространялись. Через два года общество заключило контракт с И.И. Смирновым, но это не дало эффекта.

Стало понятно, что необходим надежный канал сбыта. Продавать пьесы через обычные книжные магазины не имело смысла, поскольку они не были заинтересованы в подобной малоспрашиваемой издательской продукции, а среди аудитории книжных магазинов покупатели пьес составляли ничтожную долю. Нужен был канал, ориентированный на театральных деятелей. В те же годы (первая половина 1870-х гг.) в Петербурге и Москве возник ряд специальных театральных частных библиотек, обслуживавших не только столицы, но и провинцию[206]. Они оказались идеальным средством для распространения пьес и стали третьей (наряду с техникой литографирования и обществом драматургов) предпосылкой создания надежного механизма доведения пьес до потребителей в театральной среде. Собственно говоря, эти библиотеки не только распространяли, но и, как правило, сами издавали пьесы (чаще всего – литографским способом). Владельцем одной из таких библиотек и был С.Ф. Рассохин.

Родился он в 1850 г. Чем занимался Рассохин в молодости, неизвестно, но, видимо, очень любил театр. В 1875 г. он создал театральную библиотеку в Москве (на Малой Тверской), а при ней (в 1877 г.) литографическую мастерскую. Дело это требовало немалых профессиональных знаний, поэтому можно предполагать, что он как-то был связан с театром и ранее. В 1877 г. Рассохин начал издавать пьесы.

Он сумел найти способы так построить издательский и распространительский механизм, что он действовал эффективно. Мы знаем, что Рассохин отнюдь не первым стал литографировать пьесы. Да и впоследствии, одновременно с ним, многие издавали драматургию литографским способом (театральная библиотека С.И. Напойкина в 1881—1892 гг., театральная библиотека В.А. Базарова в 1888—1890 гг., книжный магазин газеты «Новости» в 1897—1901 гг., театральная библиотека Р.Р. Вейхеля в 1899—1913 гг.; театральная библиотека М.А. Соколовой в 1903—1918 гг.; журнал «Театр и искусство» в 1907—1916 гг. и т.д.). Рассохин быстро понял, что для успеха необходимо гарантировать себе не только сбыт, но и массированное поступление пьес (в большом числе, а лучше практически монопольно).

Поэтому он решил установить прочные связи с создателями пьес.

В октябре 1877 г. Рассохин сделал попытку стать комиссионером ОРДП и ОК. По контракту с И.И. Смирновым, который печатал пьесы на деньги общества, половина дохода от издания (в литографской форме) пьес его членов шла ему, а вторая половина – обществу, в том числе 20% автору. Рассохин же предложил обществу литографировать пьесы бесплатно, за 50% комиссионных. Смирнов в итоге остался комиссионером общества, но на условиях, которые предлагал Рассохин, что не принесло ему ожидаемого дохода; в 1879 г., когда истек срок контракта, он не стал продлевать его, и комиссионером стал Рассохин[207].

Все взаимоотношения Рассохина с обществом были строго регламентированы специальным контрактом. Прежде всего там оговаривались сроки издания. Театры спешили получить новую пьесу, и процесс издания был весьма быстрым (чему способствовал литографский способ печатания).

Пьесу в 1 акт Рассохин должен был выпустить за срок не более 10 дней, в 2 и более актов – за 20. На всех 110 экземплярах (больше техника литографирования не позволяет сделать за одно издание) ставилась печать общества, таким образом, если бы Рассохин напечатал больше, лишние экземпляры были бы незаконными и обнаружение их могло послужить поводом для крупного скандала.

Из тиража в 110 экземпляров 10 шли в цензуру (часть их поступала в государственные библиотеки в качестве обязательного экземпляра), 2 экземпляра – в библиотеку общества, 8 – автору, оставшиеся 90 предназначались для продажи. Пьесы продавались за 1 р. (одноактные) и 2 р. (два и более актов), половина дохода шла Рассохину. Таким образом, максимально на одной пьесе он мог заработать 90 рублей.

При ста выпущенных в год пьесах доход (с учетом того, что некоторые пьесы были одноактными и некоторые распродавались не полностью) мог составить тысяч пять рублей. Конечно, следует вычесть расходы на бумагу, краску и литографские камни, выплаты граверам и литографам, а также на печатание, рассылку каталогов и т.д. Но и после этого у Рассохина оставалось, по нашей оценке, тысячи три рублей – сумма немалая для того времени.

Если учесть, что Рассохин получал доход и от принимаемых на комиссию чужих изданий (с них он получал 30%), что его библиотека (как и другие театральные библиотеки) изготавливала на заказ рукописные (позднее – машинописные) копии, выдавала (за плату) пьесы и продавала записи текстов ролей, высылала пьесы в провинцию, предоставляла пьесы в цензуру, выполняла различные поручения, касающиеся театра (давала адреса актеров, режиссеров, суфлеров и гримеров, высылала театральные принадлежности), что она торговала гримом, париками и т.д., то можно сделать вывод, что суммарный доход Рассохина составлял немалую сумму[208].

Отметим, что Рассохин и сам писал пьесы. Ему принадлежат около двух десятков комедий и водевилей (Папеньки-чудаки. М., 1881; Теплые ребята. М., 1884; Под южное небо Ялты! М., 1887; На маневрах. М., 1890; Женитьба Милашкина. М., 1893; Дачный жених. М., 1894; и др.), некоторые из них (как и у других репертуарных драматургов того времени) – переделки с французского, немецкого и польского. Д.Г. Королев почему-то пишет, что его пьесы «ставились изредка в театре Ф.А. Корша, но главным образом в провинции, и на своем пути в Петербург дальше Удельнинского театра не продвинулись»[209]. На самом деле в театре Корша они шли регулярно, «Жена напрокат» шла в 1881 г. в Малом, ставились они и в Петербурге в Александринском («В бегах» в 1894—1895 гг.) и Суворинском («Дачный жених» и «Tête-à-tête» в 1896 г.) театрах[210]. Так что можно утверждать, что пьесы Рассохина пользовались популярностью у зрителей. По крайней мере, Ф.А. Корш вспоминал, что его комедия «На маневрах» имела большой успех[211].

Положение драматурга позволяло Рассохину на равных и со знанием дела общаться с авторами. Издавая пьесы литографским способом, он не затрагивал содержательную сторону дела, но при публикации в издаваемом им журнале (точнее, регулярно выпускаемых сборниках пьес) «Сцена» иногда давал советы по существу, как, например, в письме к И. Гриневской: «Пьеса ваша “Первая гроза” набрана, прокорректирована и совсем готова к печати (в “Сцене”), но я беру на себя смелость просить Вас об изменении конца – он не сценичен, и занавес может опуститься при молчании зрителей, что не в Ваших интересах… Простите за мною сказанное, но моя “Сцена” не “Всемирная иллюстрация”, – там на первом плане литературная сторона, а у меня – сценическая; и Вам и мне интересно, чтобы пьеса имела успех, вот почему я и беру на себя смелость беспокоить Вас моим настоящим письмом»[212].

Посмотрим, как развивалась его издательская деятельность (Рассохин не только литографировал пьесы, но и печатал их типографским способом, когда был уверен в хорошем сбыте). В первый год (1877) он выпустил всего две пьесы; в 1878-м – 12, на следующий год он более чем удвоил число изданных пьес (27), в 1881 г. их число перевалило за четыре десятка (42), в 1883 г. – превысило полусотню (53), в 1885 г. достигло 77, в 1888 г. приблизилось к сотне (90)[213]. Конец восьмидесятых – это пик издательской деятельности библиотеки Рассохина. В 1900-х гг. в год в среднем выходило по 75 пьес[214].

Таким образом, благодаря контракту с ОРДП и ОК Рассохин сумел весьма существенно расширить масштабы деятельности, выпустив за 40 лет порядка 3300 пьес (подавляющее большинство – литографски)[215], а к 1917 г. – около четырех тысяч (по нашим подсчетам по коллекции литографированных пьес Российской государственной библиотеки искусств, пьесы, выпущенные Рассохиным, составляли около 50% всех литографированных в России пьес). На какой-то период он почти монополизировал сферу издания пьес и снабжения ими театральных трупп. По крайней мере в Москве он скупал и присоединял к своей библиотеки конкурентов. Так, в 1884 г. он купил Волковскую театральную библиотеку, а в 1898 г. – библиотеку Напойкина.

Постепенно, с расколом ОРДП и ОК (в 1903 г. от него отделились петербургские драматурги и создали Союз драматических и музыкальных писателей) и с дифференциацией издательского дела монополия Рассохина была подорвана, он стал (особенно после революции 1905 г.) издавать меньше, а в 1908 г. даже разорвал контракт с ОРДП и ОК.

В своей издательской политике Рассохин ориентировался на спрос. Если ему поступали запросы, он обращался к драматургу и предпринимал издание или переиздание. Так, в 1881 г. он писал Н.Н. Куликову: «На Вашу пиесу “Игрушка” поступает значительное требование из провинции, между тем нет ни одного литографированного экз., рукописей же почти не покупают, так как они, во-первых, дороги, и во-вторых – очень неудобны для суфлирования. Все это и заставляет меня обратиться к Вам с предложением налитографировать эту пиесу хотя в количестве 100 экз.»[216].

Во многом этот спрос определялся присутствием пьесы в репертуаре столичных театров. В 1885 г. Рассохин писал Е.П. Карпову, впоследствии известному драматургу: «Возвращаю Вашу рукопись, издавать которую решительно не можем; конечно, не по литературным недостаткам, – об них я и не могу говорить, потому что пиеса Ваша во всяком случае может быть поставлена на любой сцене, но дело в том, что в Москве поставить пиесу очень трудно; здесь есть очень много своих драматургов, которые заполонили своими пиесами все театры. Я предлагал “На развалинах прошлого” здешним антрепренерам, но ничего не вышло, так как все они буквально завалены рукописями.

Если пиеса не играется на столичных театрах, она у нас лежит без движения, вот почему мы и отказываемся от литографирования. Доказательством, что столичные театры дают тон всей провинции, может служить еще и то обстоятельство, что Вашей печатной пиесы “По разным дорогам” продано у нас всего 3 экземпляра! В Москве эта пиеса не играется, и в провинцию ее не требуют. Все, что идет в столицах, – то требуют и на провинцию»[217].

Помимо отбора пьес для издания и переиздания Рассохин должен был решать и другую серьезную проблему – налаживание взаимоотношений с театральной цензурой, учреждением чрезвычайно бюрократическим. Этому вопросу Рассохин посвятил специальную записку «О современном положении драматической цензуры», которую передал в 1905 г. председателю Комиссии по пересмотру законов о печати.

По существующим законоположениям автор сначала должен был представить свою пьесу в рукописи в Главное управление по делам печати. Рассохин отмечал, что драматическая цензура «буквально завалена рукописями и нет ничего удивительного, что некоторые рукописи задерживаются этой цензурой иногда по полугоду»[218].

Если пьесу разрешали к постановке, то экземпляр с соответствующей подписью цензора возвращался автору и исполнять пьесу можно было только по этому единственному экземпляру.

Для того чтобы ее могли исполнять не только в одном театре, автору нужно было пьесу издать. Тогда он представлял ее в общую цензуру и ходатайствовал о разрешении к печати. Получив таковое и издав пьесу, он вновь представлял ее в Главное управление (в печатном виде) и ходатайствовал о внесении ее названия в публикуемый в «Правительственном вестнике» список пьес, «безусловно дозволенных к представлению», поскольку полиция обязана была разрешать исполнение на сцене только тех пьес, которые включены в данный список.

Рассохин сетовал, что списки разрешенных пьес «печатаются в “Правительственном вестнике” весьма неопределенно, от 10 и до 12 раз в год; иногда пьеса вносится в “Правительственный вестник” весьма скоро, иногда же по истечении месяца-двух и даже года, а иногда и совсем не вносится, хотя и издана во всем точно с оригиналом, разрешенным как драматическою, так и общею цензурами»[219].

Подобная ситуация создавала почву для разного рода злоупотреблений. Так, по свидетельству Рассохина, «существующие в Петербурге комиссионные конторы снимали копии с оригиналов пьес, хранящихся в Главном управлении, изготовляли эти копии на машинах, скрепляли в драматической цензуре и продавали их частным лицам без разрешения и согласия автора»[220].

Чтобы справиться с этим бюрократическим учреждением, Рассохин использовал знакомства. Так, например, в 1880-х гг. он неоднократно прибегал к протекции А.Ф. Крюковского, цензора драматической цензуры и в то же время драматурга, прося его ускорить прохождение через цензуру тех или иных пьес и включение их названий в регулярно публикуемые списки разрешенных пьес, и старался услужить ему изданием его пьес[221].

Еще одной ключевой проблемой для Рассохина было установление тесных связей с потребителями, т.е. с антрепренерами, режиссерами, актерами. В условиях России, с ее обширными пространствами, проблемой для издателя всегда становилось обеспечение распространения.

Рассохин использовал все средства, чтобы довести до потенциального потребителя информацию о своих изданиях и вообще о фондах своей библиотеки. Для этого он регулярно публиковал как каталоги библиотеки, так и списки своих последних изданий, причем как отдельными книгами и брошюрами[222], так и в театральной периодике[223]. Каталоги библиотеки рассылались по требованию бесплатно[224].

Рассохин стремился к полноте комплектования и, соответственно, к тому, чтобы выполнить любой заказ. Он просил издателей присылать по нескольку экземпляров новой изданной пьесы, за которые сразу выплачивал деньги[225]. В результате он мог удовлетворить практически любой запрос. Известный актер П.Н. Орленев вспоминал, как в 1890 г., находясь в Минске, «достал роман Альфонса Додэ “Джек, современные нравы”. Узнал, что из него переделана пьеса, выписал ее из московской театральной библиотеки Рассохина и засел за работу над ролью Джека»[226]. Активно пользовались подобной формой получения пьес и многочисленные тогда кружки любителей театра, сами ставившие пьесы. Известный театровед Н.Д. Волков вспоминал, что для кружка любителей, созданного его отцом в Пензе в конце XIX в., «пьесы выписывались из московских театральных библиотек»[227]. В результате Рассохин успешно решил проблему распространения.

Он сумел выдвинуться, упростив и укоротив связь между производителями (драматургами) и потребителями (театральными деятелями). Драматурги заключили с ним контракт, а потребителей он прельстил четким обеспечением их запросов.

В этом отношении его можно сравнить с И.Д. Сытиным, который выпускал лубочную литературу и из мелкого издателя стал одним из крупнейших, используя сеть офень-разносчиков. Сытин, подобно Рассохину, имел налаженные связи и с авторами (низовыми литераторами, работавшими на заказ)[228]. Успех и Рассохина, и Сытина был определен тем, что они сумели эффективно посредничать между различными сферами.

2008 г.

СОЦИАЛЬНОЕ ВООБРАЖЕНИЕ

В СОВЕТСКОЙ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКЕ

1920-х ГОДОВ[229]

I

За последнее время в работах широкого круга зарубежных обществоведов и гуманитариев – историков, социологов, культурологов, религиоведов, исследователей литературы – обозначилась не слишком ясно очерченная тематическая область, получившая название «воображаемое»[230]. Она охватывает всю совокупность проективных форм самоопределения индивидов и коллективов различного характера и масштаба. Специфика этой сферы (и сложности ее изучения) связаны с тем обстоятельством, что относящиеся к ней феномены выходят за рамки современности того или иного лица или общности и в этом смысле не содержат прямых императивов к действию, результаты которого обычно и фиксируются в тех или иных формах культурной записи как собственно «история», «исторический факт». Составляющие область воображаемого и сохраняющие в отношении «настоящего» ту или иную модальную (временную) дистанцию регионы памяти и воображения представляется адекватным трактовать как относительно самодостаточные данности, видя в них своего рода границы смыслового мира личности или общности. В отсылке к этим «пределам» конституируется идентичность субъектов и коллективов различной природы. В этом смысле сфера воображаемого «отвечает» не за ход или результаты деятельности, понимаемой обычно по образцу целевого действия расчетного типа, а за «образ действия» – замкнутую структурную целостность системы его субъектов: она содержит общие символические модели действия как формы личности в ее связи с другими, отложившиеся в культурных традициях и отшлифованные сознательной работой поколений матрицы субъективности в ее социальном существовании.

Одним из способов фиксации работы и плодов воображения, своего рода лабораторией воображаемого является литература.

Формы воображаемого общества, воплощенные в советской фантастической прозе полутора пореволюционных десятилетий, вызывают заметный интерес исследователей у нас в стране и за рубежом. В СССР этому периоду развития научной фантастики посвящен ряд содержательных работ[231]. В Европе и США изданы библиографические указатели и обзоры, статьи об отдельных авторах и проблемах, книги аналитического и обобщающего характера. Пристальное внимание советской фантастике 1920-х – начала 1930-х гг. уделяют авторы обзорных работ по истории мировой научной фантастки[232]. Опубликован также целый ряд специальных монографий о советской научной фантастике, в которых подробно анализируются утопические и антиутопические мотивы в книгах 20-х – начала 30-х гг. Авторы их исходят из различных методологических посылок и рассматривают разные аспекты изучаемого объекта. Так, немецкий социолог Б. Рюлькоттер[233] исследует советскую фантастику с позиций социологии знания, опираясь на работы К. Маннгейма и Г. Крисмански. Другой немецкий исследователь, Г. Бюхнер, исходит в своем анализе из трактовки утопии как динамической и критической сипы развития, разработанной Э. Блохом и Л. Колаковским[234]. Известный немецкий литературовед Ю. Штредтер, опираясь на бахтинскую концепцию полифонического романа, исследует языковые формы самовыражения и взаимодействия героев, обусловливающие жанровые вариации и трансформации романного жанра у Замятина и Платонова[235]. Американец М. Роуз рассматривает жанровую парадигму научной фантастики как воплощение центрального конфликта – человеческого в столкновении с нечеловеческим, вынесенного в иное пространство и время и метафоризированного в образах машины или чудовища[236]. Испанский ученый X. Феррерас кладет в основу своего исследования жанра научной фантастики (в том числе и в СССР) социологию романа, разработанную Г. Лукачем и Л. Гольдманом[237]. Как форма социальной критики, осуществляемой путем демонстрации моделей альтернативного общественного устройства, выступает научная фантастика и в книге Л. Геллера[238].

Подобный интерес исследователей к советской научной фантастике понятен: «…утопия, реализуемая греза, всегда обращенная к открытым горизонтам человеческих возможностей, – <…> базовая философская и литературная традиция социализма»[239].

Научная фантастика (НФ) как «прикладная форма утопического метода», по выражению видного западногерманского исследователя литературных утопий Г. Крисмански[240], представляет собой обсуждение – в ходе заданного литературной формой мысленного эксперимента – того или иного желаемого социального устройства, путей и последствий его достижения. Ясно, что НФ – эвристическое упрощение исследуемого мира, ценностное его заострение, приведение к показательному образу. В предельном случае воображаемая действительность ограничивается минимумом различий в отношении той или иной ценностной позиции – дихотомией «положительное—отрицательное», «сторонник—враг», «мы—они» и т.д. Таким образом, НФ есть способ рационализации принципов социального взаимодействия и возникающего на его основе и в его ходе социального порядка. Рационализация эта ведется силами определенных, в той или иной мере специализированных культурных групп, представляя собой средство интеллектуального контроля над ситуацией социального изменения, темпами и направлениями динамики общества.

Эта динамика конкретизируется в процессах социальной дифференциации, которые являются и толчком к утопическому проектированию, социальному зодчеству «планирующего разума», и предметом обсуждения, и формообразующим принципом литературной утопии. Объектом утопического проектирования выступают те сферы жизни общества, которые достигают (или стремятся к) известной автономии от иерархических социальных авторитетов, характеризуясь универсализмом организаций социального субъекта, – наука в научной фантастике, политика в политической утопии, культура в интеллектуальной Нигдейе, скажем, Р. Музиля или Г. Гессе. Эта автономность – конститутивная характеристика утопического мира, отделенного неким временным или пространственным порогом от области привычных связей и отношений и потому могущего выступать условной, модельной действительностью экспериментального образца. Сама подобная автономность (и символизируемые ею сферы политического действия, научной рациональности, технического инструментализма) может оцениваться различными группами (и ориентирующимися на них авторами) по-разному: то как зона идеального порядка в окружающем хаосе, то как инфернальная угроза стройности социального целого, то как безвыходный кошмар чисто функционального существования, упраздняющего чувства, волю и разум индивида.

В зависимости от социальной позиции и культурных традиций группы, выдвигающей тот или иной утопический проект (НФ-образец), рационализацией могут быть преимущественно затронуты собственно смысловые основания социального мира – ценностные структуры конкурирующих групп – либо же нормативные аспекты средств достижения необсуждаемых целей или общепринятых ценностей – инструментальные, технические стороны социальной практики. Так или иначе, смысловая конструкция НФ-образца представляет собой сравнение, сопоставление ценностно-нормативных порядков различных значимых общностей (собственной группы, союзников, оппонентов и т.д.), причем мировоззренческий конфликт и его разрешение вынесены в условную сферу, из которой авторитетно удостоверяется значимость обсуждаемых ценностей, так что нормативное (нынешнее) состояние оказывается в сопоставлении с «иным» – прошлым либо будущим. Показательно, что для групп интересующего нас типа (утопизирующих) этой сферой предельного авторитета является будущее, тогда как для иных это может быть прошлое. Понятно, что речь идет не о месте на хронологической шкале, а о значениях, закрепленных за соответствующими метафорами. Вместе с тем надо подчеркнуть, что «будущее» в НФ представляет собой замкнутый, обозримый и понятный мир, в принципе не отличимый по модальности от прошлого, «ставшего». (Это усугубляется самой формой рассказывания, синхронизирующего время читателя и описания как «вечное настоящее», относительно которого внутрисюжетное время всегда остается в прошедшем; формы дневника, как и вообще субъективных форм повествования, НФ, за исключением определенного типа дистопий, не знает.) И в том, и в другом случае перед нами «музей остановленного времени», будь оно отнесено к условному «прошлому», «будущему» или параллельному времени или пространству.

Метафорой соединения и взаимоперевода различных ценностных порядков (и символизирующих их времен и пространств) является символический предмет – эквивалент «волшебного зеркала» или «камня». Воплощая будущее в настоящем, он выступает символом той центральной ценности, которая обсуждается в НФ, – обобщенного значения власти, господства. Предмет конкуренции, борьбы и достижения, он становится в этом смысле движущей силой сюжета, поскольку через средства овладения им, меру приближения к нему, способы обращения с ним возникает возможность воспроизвести в их предварительной оцененности образы любых значимых других. Кроме того, владение этим «магическим» средством позволяет удерживать и сохранять идентичность обладателя (мотив «чудесного эликсира»). Здесь открывается широкий спектр возможностей символизации неизменности (от чудесного бессмертия до неслабеющей памяти) и скоротечности, неспособности сохранить себя (oт временной эфемерности до подвластности внушению, болезни и т.д.).

Во всех этих случаях наиболее существен характер обсуждаемой идентичности: идет ли речь о суверенном в своих мыслях и поступках индивиде (соответственно, с позитивной или негативной оценкой самого субъективного начала) или же о колективностях того или иного уровня и объема (и соответственно об основаниях их общности и о характере этих оснований – здесь значимы масштаб, тип связи, природа коллективных символов, как «нас», так и «их», в диалектике взаимопереходов). В последнем варианте речь идет уже о заведомо вторичных литературных образцах, в большой мере ориентированных на социализацию групп, только что вступивших в социальную жизнь, в мир современной науки и техники. Это могут быть не только младшие по возрасту, но и новые персонажи на социальной арене, функционально им близкие или находящиеся в аналогичной фазе культурного развития. Об ориентации именно на эти слои и соответствующие функции литературы свидетельствуют принципиальные содержательные характеристики НФ-образца: исключительная сосредоточенность на проблематике господства, преобладание технических средств разрешения ценностных конфликтов, авторитарный характер основных героев, финальное единообразие, знаменующее опору прежде всего на интегративные функции словесности и т.п. На это же указывает и характер коммуникации НФ. Так, в отечественных условиях описываемого периода она сдвинута на исполнительскую культурную периферию и сравнительно редко присутствует в толстых литературно-художественных журналах с направлением (органах основных идеологических групп). Не имеют ее авторы и собственных печатных органов, которые символизировали бы автономию данной сферы. В то же время характер книжных изданий НФ говорит об ориентации на период обращения книги и в этом смысле – на постоянную ротацию образцов, которые чаще всего помечаются символами неиндивидуальности – серийности, подписки и т.д.

Таким образом, открывается возможность аналитического описания состава и функций НФ через соединение таких характеристик, как: а) преобладающие ценности; б) типы конфликта и средства его разрешения; в) характер поэтики (ее элементы и способы их синтезирования); г) адресация, характер издания. Эти черты предлагается связывать со специфическим положением группы, выдвигающей данный образец в качестве символа самоопределения.

II

В первой половине 1920-х гг. фантастика завоевывает прочные позиции в советской литературе, в том числе и в «авангардном» ее слое, и в слое «престижных», «популярных» писателей. Можно согласиться с Л. Геллером, подчеркивающим, что «утопия и антиутопия сопровождают почти всю советскую литературу с самого ее начала»[241].

В этот период появляется довольно много, условно говоря, философской фантастики. Группа написанных в этом жанре произведений чрезвычайно разнообразна. В нее входят произведения, созданные в традициях немецкого (Э.Т.А. Гофман) и отечественного (Н.В. Гоголь, В.Ф. Одоевский) романтизма (повести и рассказы В. Каверина, Л. Лунца, А. Чаянова), а также абсурдистские гротески (стихи, пьесы, прозаические миниатюры) обэриутов (Д. Хармс, А.И. Введенский). Названные произведения в высокой степени литературны, в печать они попадали редко (альманахи «Серапионовых братьев», авторские издания Чаянова), но авангардным культурным группам были широко известны по выступлениям авторов на вечерах и встречах, по чтениям в домашних аудиториях (кружки и салоны), а также по распространявшимся рукописным и машинописным копиям.

Вторая, значительно менее разнородная группа фантастических книг того времени – политическая фантастика, фантастико-сатирические памфлеты, живописующие (на материале Западной Европы) внутреннее разложение и крах капиталистического мира («Трест Д.Е.» (1923) И. Эренбурга; «Крушение республики Итль» (1925) Б. Лавренева; «Господин Антихрист» (1926) и «Аппетит Микробов» (1927) А.В. Шишко; «Город пробуждается» (1927) А. Луначарской; «Четверги мистера Дройда» (1929) Н.А. Борисова и др.). Все эти книги выходили в солидных литературных издательствах (как правило, частных или кооперативных), рецензировались в толстых журналах и составляли умственную пищу «образованного», «культурного», «интеллигентного» читателя.

Во многом были близки к этой группе по своей проблематике научно-фантастические романы одного из наиболее признанных писателей – А. Толстого, опубликованные в самом авторитетном советском литературном журнале «Красная новь» («Аэлита» в 1922—1923 гг., «Гиперболоид инженера Гарина» в 1925—1926 гг.).

Еще одну, довольно многочисленную группу фантастических книг 20-х гг. можно назвать «коммерческой научной фантастикой». Они издавались в частных издательствах (особенно интенсивно – в издательстве «Пучина»), представляли собой главным образом экзотико-приключенческие книги и адресовались средним читательским слоям с дореволюционным культурным опытом (служащие, нэпманы, домохозяйки). Здесь преобладали переводные романы (Г. Жулавский, Л.Г. Десбери, А. де Ле Фор и Ж. Графиньи, А. Сель и многие другие). Нередко для улучшения сбыта своих книг и отечественные авторы «прятались» за звучным иностранным псевдонимом – Ренэ Каду («Атлантида под водой» (1927) О. Савича и В. Пиотровского), Рис Уилки Ли («Блеф» (1928) Б.В. Липатова), Жорж Деларм («Дважды два – пять» (1925) Ю. Слезкина) и др. По содержанию отечественные книги этого типа представляли собой обычно компромисс, сочетая экзотизм и приключенческую фабулу зарубежных книг с идеологической критикой западного общества[242].

Однако во второй половине 20-х гг. появляется другой тип фантастических произведений, ориентированный на иную аудиторию. Они написаны, как правило, в жанре научно-фантастического детектива. В эти годы ряд известных писателей обратились к научной фантастике, создав поджанр «красного Пинкертона»[243]. В подобных произведениях обычно изображались приключения за рубежом, связанные с оказанием помощи мировому революционному движению[244].

Фантастический элемент нередко заключался в новом оружии, обладающем взрывным действием[245]. Печатались они молодежными издательствами («Молодая гвардия»), либо в молодежных сериях («Библиотека молодежи» Госиздата), либо на страницах молодежных журналов («Всемирный следопыт», «Вокруг света», «Мир приключений», «Борьба миров» и др.). В середине 20-х гг. была сделана попытка реанимировать жанр «романа в выпусках» («Иприт» Вс. Иванова и В. Шкловского, «Вулкан в кармане» Б. Липатова и И. Келлера), однако, несмотря на успех «Месс-Менда» М. Шагинян, в целом это предприятие успеха не имело. Зато широкую популярность приобрели технические утопии, запечатлевшие, как отмечает Д. Сувин, «первый порыв революционного энтузиазма, когда индустриализация и современная наука должны были достигнуть утопического господства над судьбой человека»[246]. Стоит отметить, что НФ печатали также специальные журналы, призванные пропагандировать новые, ставшие чрезвычайно значимыми сферы техники («Жизнь и техника связи», «Авиация и химия»). Этот факт весьма характерен.

Во второй половине 20-х гг. фантастику нередко критиковали за беспочвенность, оторванность от реальной практики социалистического строительства. В этих условиях авторы стали искать легитимации своего существования в социальном и культурном авторитете науки и техники. Создателями НФ нередко выступали представители научно-технической интеллигенции (ученые, инженеры и т.п.), что обязательно отмечалось на титульном листе или в предисловии. Кроме того, издания НФ в эти годы сопровождались предисловиями и комментариями ученых и инженеров, либо сам автор в предисловии и комментариях ссылался на конкретные изобретения и публикации, свидетельствующие об обоснованности его гипотез и предположений. Уже сам список печатных органов и книжных серий показывает, что основным потребителем НФ в эти годы была городская молодежь, главным образом учащиеся старших классов, рабфаковцы и рабочие, частично молодая научно-техническая интеллигенция, инженеры и техники. В то же время следует оговорить, что и в этих слоях читатели фантастики отнюдь не составляли большинства, о чем свидетельствуют тиражи НФ (15—10 тыс. экз.) и журналов (30—50 тыс. экз.).

III

В целом 20-е гг. отмечены ростом интереса к НФ: ежегодно выходит несколько романов и повестей, ряд журналов («Всемирный следопыт», «В мастерской природы», «Вокруг света» в Москве, «Вокруг света» в Ленинграде, «Мир приключений», «Борьба миров») регулярно публикуют отечественную и зарубежную фантастику, к этому жанру обращаются талантливые, получившие известность литераторы (Н. Асеев, М. Булгаков, А. Грин, Е. Замятин, Вс. Иванов, В. Катаев, Б. Лавренев, А. Толстой, М. Шагинян, В. Шкловский, И. Эренбург и др.). Появляются и приобретают популярность авторы, специализирующиеся только на НФ (А. Беляев, В. Гончаров, В. Орловский (Грушвицкий))[247].

Подобный интерес к фантастике понятен. В условиях резких социальных трансформаций, разрыва с прошлым и усиленной ориентации на будущее у ряда социальных групп появлялось желание спроецировать на последующие временные периоды тенденции современного развития. «Фантастика, долгое время остававшаяся где-то на отдаленной периферии русской литературы, внезапно оказалась совершенно необходимым литературным жанром»[248].

Демонстрируя образцовое общественное устройство, не существующее пока в реальности, НФ давала возможность «очистить» современные тенденции, просмотреть их более отчетливо. Собственно говоря, писателей (и читателей) интересовал не столько прогноз, сколько анализ современной общественной ситуации.

Некоторые современники отчетливо осознавали это обстоятельство. Так, А. Агафонов писал: «Во всяком утопическом и фантастическом романе имеется комбинация следующих трех элементов: 1) реальные отношения современности; 2) пылкая фантазия автора, отталкивающаяся от этих отношений как от отрицательного полюса и конструктирующая им в противовес другие, фантастические, противоположные им и положительные, с точки зрения автора, отношения, и 3) при этом находят свое выражение, невольное или преднамеренное, стремления и идеалы того класса, к которому принадлежит или на точке зрения которого он стоит»[249]. Поэтому справедливым представляется мнение В. Ревича о том, что научно-фантастические книги того времени «как документы эпохи <…> представляют острый интерес. Ведь в фантастике непосредственно отражаются идеалы, мечты, стремления современников»[250].

Подобное понимание НФ позволяет путем анализа соответствующих произведений реконструировать структуру ценностей авторов и поклонников этого жанра. НФ понимается в статье расширительно, в нее включаются не только базирующиеся на естественнонаучных гипотезах произведения, но и социально-прогнозные повести и романы, т.е. все те книги, где говорится о том, что могло бы быть (исходя из представлений времени своего появления). Если вынести за скобки книги неординарные, принадлежащие крупным авторам (А. Чаянов, М. Булгаков, Е. Замятин, А. Платонов и т.п.), и рассматривать основной массив НФ 20-х гг., то бросается в глаза высокая степень его однородности. Подавляющее большинство книг чрезвычайно близки по своему мировоззрению, по рисуемому образу мира, который, можно полагать, объединял и авторов, и читателей НФ. Базовыми чертами этого мировоззрения являются рассмотрение любых социальных процессов через «призму» борьбы классов и «зачарованность» техникой. Для него характерны вера в прогресс человечества и возможность построить идеальное общество; убежденность, что таким обществом может быть только коммунизм; отсутствие интереса к социальному устройству будущего общества; уверенность, что путь к строительству коммунизма заключается в совершенствовании техники. Авторы и читатели НФ верили в возможность и скорую осуществимость в стране и во всем мире совершенного общественного порядка, обеспечивающего всем благосостояние и счастливую жизнь. Современность осознавалась как начало новой эры, исходная точка отсчета, когда все желаемое осуществимо. Это ощущение хорошо передано в стихотворении Н.С. Тихонова «Перекресток утопий» (1918):

Мир строится по новому масштабу.

В крови, в пыли, под пушки и набат

Возводим мы, отталкивая слабых,

Утопий град – заветных мыслей град.

......................................

И впереди мы видим град утопий,

Позор и смерть мы видим позади,

В изверившейся, немощной Европе

Мы – первые строители-вожди.

..................................

Утопия – светило мирозданья,

Поэт-мудрец, безумствуй и пророчь, —

Иль новый день в невиданном сиянье,

Иль новая невиданная ночь![251]

Эта установка находила выражение в различных сферах культуры, и в частности в литературе. Утопична в этом смысле была поэзия пролеткультовцев, «производственная проза» 20-х гг., утопична, как будет показано ниже, и НФ. Однако чистых утопий, содержащих «развернутое описание общественной, прежде всего государственно-политической, и частной жизни воображаемой страны, отвечающей тому или иному идеалу социальной гармонии»[252], советская литература 20-х гг. дала немного.

Можно выделить следующие аспекты в НФ 20-х гг.: 1) изображение идеального мира (утопия); 2) изображение «ужасов» капитализма (антиутопия); 3) показ борьбы капитализма и социализма (элементы фантастики). В большинстве книг отражались все названные аспекты, однако упор делался то на первом, то на втором, то на третьем.

Занятость практической реализацией моделей будущего не способствовала возникновению литературных утопий. Поэтому в первые годы советской власти утопических произведений почти не было, публиковались лишь книги, написанные до Октябрьской революции (романы В. Итина «Страна Гонгури», 1922; Н. Комарова «Холодный город», 1917). Только в дальнейшем, когда выяснилось, что строительство нового общества – не такое быстрое и легкое дело, как это казалось вначале, стали появляться научно-фантастические книги с утопическими мотивами. Причиной изображения идеального общества является неудовлетворенность современностью. Дистанцировавшись от нее, авторы обычно переходят к литературной утопии. Более или менее чистыми образцами этого жанра в фантастике 20-х – начала 30-х гг. можно считать лишь несколько книг. В отличие от классических утопий, содержавших явную или скрытую критику современности, эти романы, по сути дела, во многом апологетизируют ее, видя основу идеального общества в советском строе, нуждающемся лишь в некоторых усовершенствованиях и в развитии материально-технической базы. А.Ф. Бритиков справедливо отмечает: «Чем больше претворялось в жизнь учение научного социализма, тем очевиднее делалось, что ценность социальной фантастики перемещается с критики и отрицания зла – к утверждению и обоснованию идеала. Эпоха научного социализма и пролетарской революции обратила утопический роман к действительности как первоисточнику социальной фантазии. Делалось очевидным, что облик будущего должен быть выведен не только из умозрительной теории, но и из практики социалистического строительства». Для этого «фантасты, однако, не располагали в то время ни достаточным жизненным материалом, ни глубоким знанием теории коммунизма, ни соответствующей художественной традицией»[253].

Подобная ситуация обусловила редкость появления утопических изображений идеального общества в фантастике 20-х гг., их близость друг другу, схематичность и фрагментарность. Так, книга Я. Окунева «Грядущий мир. Утопический роман» (Л., 1923) во многом является иллюстрацией к популярной марксистской литературе о будущем социалистического общества. Действие этого романа разворачивается через 200 лет. На земле возник единый всемирный город. Нет «ни государств, ни границ, ни наций. Мы одна нация – человечество, и у нас один закон – свобода» (с. 49), «каждый <…> живет так, как хочет, но каждый хочет того, чего хотят все» (с. 50). Аппарат принуждения отсутствует, есть только органы учета и распределения. Все обобществлено. Нет разделения труда: «Мы меняем род деятельности по свободному выбору, по влечению» (с. 43). Физический труд оставлен машинам, люди работают по 2—3 часа в день. Семья исчезла, партнеры свободно сходятся и расходятся, а от ревности лечат гипнозом в «лечебнице эмоций».

Описываемый в книге В.Д. Никольского «Через тысячу лет» (Л., 1927) общественный строй «не нуждается в прежних бюрократических аппаратах. Самоуправляющиеся отдельные общины отлично справляются со своими местными задачами. Для более крупных вопросов созываются соединенные общинные советы в одном из ближайших городов, делами областей ведает областной Совет, а над ними стоит верховный Совет <…>» (с. 80). Банков нет, «мерилом ценности предмета сделался труд, вложенный в его изготовление». Труд же превратился в «свободное творчество, потребность, необходимость <…>» (с. 82). Все основные работы производят машины – люди лишь 1—2 часа в день наблюдают за ними. Значительная часть работ (изготовление тканей, домашних вещей и т.д.) производится не на фабриках, а дома, полукустарным способом, «всякая работа, если она связана с творчеством, для нас, людей XXX века, самая чистая, самая глубокая радость» (с. 82).

В изображаемом А. Беляевым в повести «Борьба в эфире» (1928) будущем социалистическом обществе нет правительства и милиции, осуществляются только учет и контроль. Противоречий между личностью и обществом нет, труд превратился в важнейшую жизненную потребность. На обязательный общественный труд уходит не более трех часов в день (основные работы выполняют машины), в оставшееся время жители выбирают занятие по своему желанию, в основном – учатся. Пища приготовляется химическим путем. Городов больше нет, только сады и поля со стоящими на них домиками.

Рисуемое В. Валюсинским рабочее государство будущего (роман «Пять бессмертных», Харьков, 1928) характеризуют «свободный труд и культурная, счастливая жизнь», нет даже диктатуры пролетариата, «так как следующие после объединения (Евразии, Африки и Австралии. – Б.Д., А.Р.) поколения, воспитанные на новых основаниях, создали общий тип гражданина» (с. 209). В романе Ф.М. Богданова «Дважды рожденный» (1928) описано общество, установившееся на Земле через 30 тысяч лет. К этому времени все народы Земли слились в один, а независимые отдельные государства исчезли. Собственно говоря, и государственного аппарата почти нет. Всей Землей правит Совет Секторов, каждым из полушарий – Совет Сектора, который управляет народным хозяйством, строительством и т.д. В рамках Сектора существуют большие десятимиллионные общины, управляемые своими Советами, контролирующими культурную работу, школы, исследования и т.д. Городов в этом обществе нет, нет и семьи, вместе в домах живут не родственники, а люди, близкие по характеру и интересам. С 17 лет каждый занимается общеполезной работой (наблюдение за машинами, 2—3 часа в неделю), оставшееся время уходит на научные исследования, занятия искусством, спортом, путешествия и т.п.

Детальную картину коммунистического общества, поместив его в некое «параллельное пространство», попытался дать Э. Зеликович в романе «Следующий мир» (Борьба миров. 1930. № 1—7). В этом обществе государственного аппарата (правительства, армии, милиции) нет, поскольку «идеальный коммунизм разумных существ не нуждается более во власти» (№ 4. С. 70). Залогом отсутствия конфликтов и несовпадений во мнениях является «сознательность и общность взглядов» (там же). Деньги отсутствуют, все блага можно получить бесплатно. «Свободный труд является творческим наслаждением» (с. 71), поскольку каждый выбирает себе работу в соответствии со способностями и интересами. Легкая работа, занимающая одну десятую часть cyток, сводится, главным образом, к управлению машинами. Основное же занятие населения – «изучение и проявление творчества в бесконечной области наук и искусств» (№ 6. С. 63). Города превратились в колоссальные сады-парки, где нет ни небоскребов, ни транспорта. Дети воспитываются, как правило, не в семье, а в «Дворцах воспитания», где педагоги чужих детей любят не менее своих. Институт брака отсутствует, т.е. семейные отношения никак формально не регистрируются. Мужчины и женщины в обществе полностью равны, национальные особенности давно исчезли, на основе всех прежних возник общий язык. В результате всего этого «все члены универсального общества могут быть в максимальной и одинаковой мере счастливы» (№ 5. С. 73).

Подобный характер носит и неоконченный утопический роман известного прозаика 20-х гг. Михаила Козакова «Время плюс время» (Звезда. 1932. № 8—11). Здесь много места уделено описанию различных технических инноваций и того, как «в судорогах мирового кризиса задыхается и умирает капитализм» (№ 9. С. 129). О социальной жизни автор почти ничего не может сказать, он лишь повторяет неоднократно встречавшиеся до него утверждения, что в будущем физическая работа механизирована и исполняется по очереди, «работа избирается каждым совершенно свободно, по призванию» (№ 10/11. С. 177), а «интересы общества, государства (характерно это отождествление. – Б.Д., А.Р.) не противоречат интересам отдельного гражданина» (там же).

Сквозным мотивом утопий 20-х – начала 30-х гг. является «выравнивание», «сближение» людей. Характерно, что специализация по профессиям там очень слаба. Все определенное количество часов работают на производстве, причем в разное время – в разных отраслях, где есть потребность в труде. Моменты внутренней борьбы, противоречий в идеальном обществе обычно отсутствуют. Встречающиеся иногда высказывания о расцвете личности, разнообразии и богатстве культуры остаются чистыми декларациями и никак не подкрепляются материалом книг. Несколько выделяется на общем фоне повесть Я. Ларри «Страна счастливых» (Л., 1931), где наряду с воспроизведением традиционных для советской фантастики 20-х гг. представлений о будущем можно найти и борьбу (примерно в конце XX в.) двух общественных групп коммунистического общества – старшего поколения, считающего, что все ресурсы необходимо использовать для решения энергетического кризиса, и молодого, настаивающего на продолжении космических исследований. Более того, в книге можно встретить декларацию о том, что «каждый из нас звучит особенно и неповторимо, но все мы вместе под опытными виртуозными пальцами Экономики соединяемся в гармоническое целое, в прекрасную человеческую симфонию» (с. 157). Однако одновременно в книге говорится, что в будущем количество газет резко уменьшилось (причем тираж их значительно вырос), а один из положительных героев предлагает «устроить в библиотеках кровавую революцию», существенно сократив и «порезав» книги Аристотеля, Гегеля, Павлова, Менделеева, Тимирязева, Маркса, Ленина и других авторов, и в результате «там, где стоит тонна книг, после сражения должно остаться пять-шесть тетрадок стенографической записи» (с. 29—30). Подобные характеристики содержания культуры будущего ставят под вопрос ее богатство и разнообразие.

Приведенными примерами почти исчерпываются описания социальных аспектов идеального общества в фантастике 20-х гг., поскольку в общем массиве научно-фантастических произведений того времени они редки и носят обычно фрагментарный и неконкретный характер.

В большинстве повестей и романов изображалось не будущее коммунистическое общество, а борьба с его противниками, «картины коммунистического мира заслонялись в них революционными боями и восстаниями»[254]. Поэтому элементам утопии сопутствуют обычно элементы дистопии. Иногда это осуществляется в форме контакта советских людей с прошлым. В книге В. Гиршгорна, И. Келлера, Б. Липатова «Бесцеремонный Роман» (М., 1928) герой попадает на машине времени в наполеоновскую Францию и становится правой рукой Наполеона, действуя в целях прогресса страны привычными методами. Например, со словами: «Саботажники! Прописать бы им хорошую Чеку!» (с. 40) – арестовывает членов Академии наук. Впоследствии он создает революционную организацию и осуществляет пролетарскую революцию в Париже.

Однако чаще сопоставление утопических и дистопических элементов осуществлялось в форме «введения» законсервированных «оазисов» прошлого в современность. При изображении этих «обществ» на первый план обычно выходили религиозность населения и наличие классовой борьбы. Например, в романе В. Язвицкого «Побежденные боги» (1924) путешественники (русский и француз) находят в горах Эфиопии изолированное племя, практикующее рабство, человеческие жертвоприношения и т.д. Подняв рабов на восстание против жрецов и победив, они хотят «создать для темных масс что-то новое взамен религии», «пусть они даже примут это как религию <…>, но мы ее составим по символу веры науки! Мы дадим им скрижали марксизма» (с. 102). Аналогичное общество (но уже на северном острове) изображено в рассказе Л. Гумилевского «Страна гипербореев» (1927). М. Зуев-Ордынец в повести «Сказание о граде Ново-Китеже» (1930) пишет о затерявшейся в сибирских лесах колонии потомков раскольников, сохраняющих быт и представления XVII в. Контакт с окружающим миром ведет здесь (как и у Язвицкого) к вспышке классовой борьбы и гибели этого общества.

Однако прошлое как воплощение дистопии вводилось в НФ чрезвычайно редко. Гораздо чаще мир дистопии репрезентировался капиталистической реальностью, а основное место в повествовании отводилось грядущей борьбе двух социальных систем. Обычно капиталистической Америке противостоит остальной мир, объединенный в одно социалистическое государство. В «Борьбе в эфире» А. Беляева герой, попав в будущее, видит, что в Америке люди выродились физически, фабричные рабочие превратились в придатки машин, а часть населения вообще одичала. Нью-Йорк теперь стал сплошным городом-небоскребом. Американские рабочие в «Пяти бессмертных» В. Валюсинского прикреплены к своим производствам, лишены избирательных и прочих гражданских прав, даже размножение их находится под контролем правящего класса. В повести А.Р. Палея «Гольфштрем» (1928), действие которой отнесено к 1947 г., труд американских рабочих бессмыслен и монотонен, брак и деторождение, развлечения и прочие сферы их жизни строго регламентированы.

В романе Э. Зеликовича наряду с изображением утопических картин коммунистического общества даны и дистопические зарисовки эксплуататорского общества. Там «властвуют тираны», классовые различия находят выражение даже в физиологии (эксплуатируемые – худые и изможденные, эксплуататоры толстые, на грани ожирения). Надсмотрщики убивают непокорных рабочих.

Во многих произведениях показывалась грядущая борьба за победу социализма во всем мире: «…революционный оптимизм ранних советских утопий был эмоциональной проекцией современности в будущее»[255].

Универсальность парадигмы классовой борьбы не ставилась под сомнение. Так, в романе Зеликовича «Следующий мир» можно было прочесть, что «опыт человеческого общества показал, что нигде, никогда и ничто не давалось угнетенным без жестокой борьбы» (№ 4. С. 64) и что революции «так же логически необходимы для прогресса культурного общества, как очистка помещений от грязи» (№ 3. С. 79).

Возник специфический поджанр политической фантастики, изображающий (как правило, без внесения элементов научных или технических допущений) борьбу пролетариата с капиталом и крах буржуазного мира. В одних произведениях речь шла о революции в одной стране («Неуловимый враг» (1923) М.Я. Козырева; «Крушение республики Итль» (1925) Б. Лавренева; «Четверги мистера Дройда» (1929) Н.А. Борисова). В других конфликт принимал всемирный характер. Так, например, повесть С. Буданцева «Эскадрилья всемирной коммуны» (1925) изображает постепенное формирование Всемирной коммуны и победу ее в 1944 г. над капиталистическим «черным интернационалом». В романе Я. Окунева «Завтрашний день» (1924) показаны кризис капиталистического мира в ближайшем будущем, революции и победа коммунизма во всем мире. Аналогичным образом победная поступь социализма и финальное восстание рабочих в Aмерике изображены в «Гольфштреме» А.Р. Палея. Б. Ясенский в романе «Я жгу Париж» (1928) повествует об обострении кризиса в капиталистическом мире, объявлении им войны Советскому Союзу и рабочем восстании в Париже, приведшем к созданию Французской республики Советов. Даже космос, одна из наиболее популярных сфер научной фантастики, превращается в значительной степени в арену классовой борьбы. В «Аэлите» А. Толстого (1922—1923), действие которой разворачивается на Марсе, изображено восстание трудящихся против эксплуататоров, под предводительством красноармейца. В романе Н.И. Муханова «Пылающие бездны» (1924), повествующем о войне Земли с Марсом через пятьсот лет, также показаны революция и гражданская война на Марсе. Наконец, в книге Г. Арельского «Повести о Марсе» (1925) вновь идет речь о революции на Марсе, на сей раз оканчивающейся быстрой победой рабочих. В «Психомашине» (1924) В. Гончарова победоносная революция совершается с помощью землян уже на Луне, причем после победы каждый из трудящихся «счел своим долгом изучить русский как язык народа, восставшего против своих тиранов и боровшегося с изумительной энергией за идеалы трудящихся» (с. 81—82).

IV

Во второй половине 20-х гг. в НФ социальный утопизм (описание будущего социального устройства) постепенно уступает место техническому утопизму (описанию открытий). Феррерас вообще считает, что, «за исключением Замятина, советские авторы научно-фантастических романов с самого начала вознамерились идти по стопам Ж. Верна, создавая научные романы и избегая всякого разрыва с обществом»[256]. Путь к улучшению жизни авторы видят теперь лишь в изобретениях, научно-технических новациях. Как говорит герой одного из романов: «Наука может ошибаться в отдельных случаях, но она не ошибается в своей конечной цели – в освобождении человека от слепой власти стихий»[257].

Неверно было бы считать, что подобная значимость техники обусловлена особенностями русской культуры, как полагал, например, В. Святловский. Он считал, что русские утопии на первый план выдвигали не социальные, а моральные и технические вопросы[258]. Но в дореволюционный период появлялись и разнообразные социальные утопии: марксистские («На другой планете» (1901) П. Инфантьева, роман был изуродован цензурой, полный текст хранится в РГИА; «Красная звезда» (1908) А. Богданова), славянофильские («Через полвека» (1902) С. Шарапова), монархические («За приподнятою завесой» (1900) А.И. Красницкого) и даже оккультные, в качестве идеала предлагающие кастовый строй, схожий с древнеегипетским (романы В.И. Крыжановской «В ином мире» (1910), «Законодатели» (1916) и др.). Как было показано выше, социальные утопии появлялись и в первой половине 20-х гг. Лишь со второй половины десятилетия все надежды на лучшее будущее связываются только с научными открытиями и техническими новациями. По справедливому замечанию Б.В. Ляпунова, авторы многих описаний будущего 20-х – начала 30-х гг. «делали <…> это, по существу, в форме беллетризованных очерков, зарисовок научно-технических достижений, которые следует ожидать столетия спустя. Они показывали реализованным то, что в те времена казалось лишь далекой перспективой: писали о транспорте на атомной энергии, космических полетах, переделке природы, синтетической пище, грядущих успехах энергетики, связи, промышленности, строительства, автоматики»[259]. По-видимому, предполагалось, что в социальной области мечты теперь отменены, поскольку их сменяют основывающиеся на знании законов общественного развития планы. Характерны в этой связи как высказывания противников утопии, утверждавших, что она «отвлекает внимание пролетарского читателя от реальных проблем нашей действительности»[260], так и декларации сторонников, считающих, что «социально-технический, утопический роман – вот желательный путь развития», поскольку «утопические романы, воспитывая вкус к науке, к технике, к изобретательности, инициативу, смелость, – могут играть, несомненно, положительную роль в деле воспитания желательных и нужных навыков и свойств»[261]. Вопрос о социальной утопии не ставился, таким образом, даже сторонниками утопического романа. Чрезвычайно наглядно иллюстрирует это положение книга «Жизнь и техника будущего (социальные и научно-технические утопии)» (М.; Л., 1928). Первая ее часть («социальные утопии») содержит только историю утопий от Платона до А. Богданова и совершенно не касается перспектив социального развития, вторая, посвященная научно-техническим утопиям, почти не включая ретроспективных моментов, пытается на основе современных научных знаний дать представление о будущем транспорта, производства, связи, жилища, космонавтики, психологии и физиологии человека и т.д. Собственно говоря, во второй части книги суммированы и почти все научные идеи, питавшие фантазию авторов НФ 20-х гг.

Однако, как правило, в НФ-книгах 20-х – начала 30-х гг. в основе изложения лежит не путь к открытию и не описание перспектив его использования, а борьба за обладание изобретением. Именно эта борьба движет сюжет многих книг, лежит в основе конфликта, причем в качестве борющихся сторон выступают пролетарии и капиталисты. Существовало два типовых подварианта общей схемы. В первом события разворачивались на Западе, в капиталистическом мире, и сводились к борьбе трудящихся и капиталистов по поводу открытия. Например, в повести И. Келлера и В. Гиршгорна «Универсальные лучи» (1929) изобретатель «универсальных лучей» отказывается сообщить их секрет миллионеру. Применение лучей в промышленности приводит к экономическому кризису и восстанию рабочих. С помощью тех же лучей рабочие уничтожают правительственные войска и побеждают. Аналогичным образом в романе Н.А. Карпова «Лучи смерти» (М.; Л., 1925) миллионеры с большим трудом заставляют ученого, создателя «лучей смерти», применить их для уничтожения восставших рабочих. Поскольку при этом гибнет его дочь, возлюбленный которой – рабочий, ученый разрушает свой прибор и говорит: «Теперь я жду людей труда и предоставлю в их распоряжение мое открытие, которое поможет им раздавить подлую буржуазию» (с. 164). Точно так же строится конфликт в повести А. Беляева «Вечный хлеб» (1928) и романе Б. Турова «Остров гориллоидов» (1929). Переход ко второму типу, где идет борьба между миром капитализма и миром социализма, можно наблюдать в повести В. Орловского «Машина ужаса» (1927), романах А. Беляева «Властелин мира» (1929), А.Н. Толстого «Гиперболоид инженера Гарина» (1925—1926). Здесь действие также разыгрывается на Западе, но важную роль в борьбе за открытие играют советские люди. В чистом виде второй тип представлен во многих НФ-книгах того времени. Например, в романе С. Беляева «Истребитель 17-У» советские ученые конструируют машину для ускорения роста растений, а стремящийся похитить ее чертежи иностранец создает на той же основе смертоносное оружие. В романе Льва Рубуса (Л. Рубинов, Л. Успенский) «Запах лимона» (1927) английская разведка стремится овладеть обнаруженным советским химиком сверхактивным веществом, но бдительным чекистам удается обезвредить врага. В сериале Б. Липатова и И. Келлера «Вулкан в кармане» (Вып. 1—5, 1925) сотрудник советского полпредства в Берлине борется за открытое чешским ученым сверхвзрывчатое вещество с представителями разных стран (в том числе и с сыщиком Шерлоком-Пинкертоном), побеждает и привозит вещество на родину.

Авторы настойчиво подчеркивают, что «в конечном счете это борьба двух мировоззрений, двух эпох, двух классов, которых представителем и оружием является каждый из нас»[262]. Во многих книгах утверждается, что капитализм использует изобретения во зло человечеству, а социализм – для облегчения человеческой жизни. Герой упомянутого романа С. Беляева говорит: «Одну и ту же мысль, одну и ту же химическую формулу вы заставляете родить ужас и истребление, а мы стараемся извлечь из нее пользу»[263].

Однако среди научно-фантастических книг того времени можно встретить произведения, где представлено иное отношение к научным открытиям. Так, в романе Ю. Потехина (Жизнева) «Ошибка Оскара Буш» (М., 1927) немецкий шпион изобретает устройство, позволяющее убивать сотрудников ГПУ по телефону. Крупный сотрудник ГПУ, узнав об этом, мечтает «захватить заговорщиков и получить в свои руки такое могущественное изобретение! <…> Если таинственное оружие <…> достанется советской республике, тогда можно не жалеть даже о погибших товарищах <…>» (с. 185). И в итоге сотрудникам ГПУ удается овладеть изобретением.

Схема эта в 20-е гг. была настолько распространена, условность ее конструкции осознавалась столь хорошо, что некоторые романы такого типа несли в себе явственные элементы пародии. Они не являлись пародиями в чистом виде, поскольку имели двойную адресацию – невзыскательный читатель воспринимал их всерьез, а более искушенный ощущал и ироническое обыгрывание канонов жанра. Так, в «Повелителе железа» В.П. Катаева (Великий Устюг, 1925) русский профессор, противник войны, находит библиотеку Ивана Грозного и обнаруживает там сведения о местонахождении сокровищ далай-ламы в Тибете. Получив сокровища, он покупает у изобретателя «лучи смерти», которые «могли на расстоянии останавливать моторы, взрывать снаряды, убивать людей» (с. 5), и строит в Гималаях «машину обратного тока». После этого он обращается ко всему миру с требованием прекратить военные действия. Однако в это время в Индии разворачивается освободительная борьба против английского господства, и машина профессора мешает революционерам. Осознав ошибочность своей пацифистской позиции, профессор разрушает машину, и в итоге революция в Индии побеждает. Воспроизводя распространенную схему, Катаев одновременно пародирует ее (перенасыщая текст привычными компонентами авантюрно-приключенческого и научно-фантастического романа: «лучи смерти», тревожащая воображение историков и археологов до сих пор не разысканная библиотека Ивана Грозного, экзотические Гималаи, сыщик Стенли Холмс, племянник Шерлока Холмса и т.д.). В романе В. Гончарова «Долина смерти» (Л., 1925), построенном по стандартной схеме борьбы сотрудника ГПУ с русскими контрреволюционерами и англичанином за изобретение (все те же лучи, уничтожающие все на своем пути), автор говорит своему герою: «Скажи, мол, что цель достигнута, детрюит <…> в руках государства и что теперь, мол, нам не страшны никакие капиталистические окружения и бандитские интервенции, что теперь с детрюитом в руках мы живо вызовем Мировую Социальную <…>» (с. 180), на что тот отвечает: «Ерунда! <…> Мы и без твоего детрюита не сегодня-завтра будем иметь мировую революцию <…>. Детрюит не может ни остановить, ни вызвать ее наступления. Законы исторической необходимости таковы, что они не подвержены влиянию со стороны случайных моментов <…>. Я – марксист и, поэтому, с твоим финалом не согласен» (с. 180). Добавим, что в итоге вообще все происходившее в этом романе оказывается сном одного из персонажей.

Чрезвычайно своеобразную трактовку приобретает проблема «использования» открытия в творчестве М. Булгакова. Если большинство авторов боятся, что открытие попадет в руки «ненаших» (капиталистов, внешних врагов и т.п.), то Булгаков, единственный среди фантастов 20-х гг., в повести «Роковые яйца» (1925), отвергая схему «борьбы за открытие», сразу же отдает его представителям Советского государства. Однако оказывается, что они не готовы к использованию изобретения и в результате приводят страну к ужасной катастрофе. Тем самым Булгаков «выворачивает наизнанку» традиционную схему, показывая, что опасность не снаружи, а внутри (подобное перевертывание идет и на других уровнях; например, в повести идет речь о «лучах жизни», в то время как в большинстве книг того времени – о «лучах смерти»). На фоне стандартной схемы «борьбы за изобретение» еще более резко выделяются произведения А. Платонова. Он, пожалуй, единственный автор тех лет, которого волнует путь к открытию, к обретению знания. В повести «Эфирный тракт» (написана в 1926—1928 гг., впервые опубликована в 1968 г.) Платонов рассказывает о многолетних исканиях наследующих друг другу ученых. Хотя в основе повести лежат своеобразные гипотезы органической природы электрона и возможности человеческого мозга непосредственно влиять на окружающий мир, прежде всего она посвящена взаимоотношениям человека и природы, возможностям и характеру познания мира и воздействия на него. Герой повести делает открытие большого практического значения, однако здесь абсолютно отсутствуют какие-либо следы социальной борьбы за изобретение.

Ha материале конфликта по поводу открытия обсуждаются еще две важные для НФ 20-х гг. проблемы – стремление к неограниченной власти и ответственность ученого за свое открытие (или, шире, ответственность творца за результаты своей деятельности). Обе они рассматриваются обычно на западном материале. В 1920-е гг. актуализируется известный по книгам Ж. Верна и Г. Уэллса образ изобретателя, стремящегося к абсолютному господству. В «Гиперболоиде инженера Гарина» Гарин хочет добиться власти над миром, используя смертоносное оружие (лучи). В «Машине ужаса» В. Орловского один из героев, американский миллионер и ученый, для достижения аналогичной цели также использует лучи, причем двоякого рода (обеспечивающие контроль над психикой и позволяющие взрывать нужные объекты). Типичны для этой разновидности фантастики романы А. Беляева. В романе Беляева, который так и называется «Властелин мира» (1929), речь идет о немецком исследователе, который создал устройство, позволяющее навязывать свою волю другим людям. Стремясь получить власть над миром, он использует его для обогащения, не останавливаясь перед убийствами. В другом романе А. Беляева, «Продавец воздуха» (1929), аналогичный персонаж, англичанин, создает устройство для сжижения воздуха. Его использование грозит нехваткой воздуха (герой хочет «закрепостить рабочий класс, предоставляя возможность работать за право дышать»), однако советским людям удается справиться с властолюбцем.

V

Если описанные варианты пореволюционной НФ в абсолютном большинстве случаев не принадлежали к «высокой» словесности, проблемной и спорной для литературного сообщества тех лет, то редкие тогдашние образцы антиутопической фантастики и дистопии были открыто полемичны в плане мировоззренческом и отмечены риском личного поиска в аспекте поэтики. Они составляли значимые литературно-общественные события того времени, хотя – и это вторая примечательная их характеристика – в большинстве своем не получили пути к публике, на долгое время оставшись неопубликованными. Такова судьба книг Е. Замятина, М. Булгакова, А. Платонова, лишь в период перестройки ставших доступными широкому отечественному читателю.

«Первая и во многих отношениях поныне лучшая из великих дистопий»[264], роман Е. Замятина «Мы» (1920) переворачивает ценностную пирамиду политических и технических утопий своего времени, демистифицируя среди прочего идеологию Пролеткульта и организационные проекты А. Гастева. Если в НФ-романе индивидуальная воля выступает, как правило, угрозой социальному порядку, разрушительной силой, окрашенной в инфернальные тона (демонизация образов властителя, ученого, любого «чужака» или маргинала), то в замятинском мире именно «всемогущее государство стирает любые проявления индивидуализма»[265], угрожает любому отдельному человеческому существованию, ищущему возможности отстоять хотя бы минимум свободы. Сюжет «Мы» разворачивается как трудный опыт «распрограммирования дистопического героя»[266]. Отрывочность повествования символизирует последовательную дезинтеграцию личности, отождествленной с государством (не случайно роман-дневник начинается цитатой из правительственного воззвания). Попытка обретения себя заканчивается духовной гибелью – лишением способности воображения, что вновь символизировано цитатным возвращением государственной речи. «Вечный бунтовщик, экспериментатор и оппозиционер»[267] Замятин показывает враждебность любых государственно-утопических проектов природе человека, стремится подорвать веру во всемогущество технического прогресса. Он рисует Единое Государство, где почти полностью подавляется личность («личное сознание – это только болезнь»), все существуют как винтики в общем механизме (имен нет, только «нумера»). Символом отсутствия личной жизни являются стеклянные стены квартир. Все сферы регламентированы: вместо любви – рационально распланированный секс, вместо творческой фантазии – догмы единственно правильного учения.

Так и не опубликованный в СССР роман Замятина был тем не менее широко известен по авторским читкам, а также по зарубежным изданиям. Книги М. Козакова и Я. Ларри явно писались в ответ на роман Замятина: они не только полемизируют с ним по содержанию, но и прямо называют свой адресат в тексте.

«Несовпадение идеи и действительности»[268] порождает фантасмагорический антимир реализуемой утопии в прозе А. Платонова – романе «Чевенгур», повестях «Котлован» и «Ювенильное море», рассказе «Усомнившийся Макар» и др. Строят этот новый мир «безымянные прочие, живущие без всякого значения <…> имеющие лишь непроизвольно выросшее тело и чужие всем»[269], под предводительством «рыцарей революции», таких же людей без пространства и времени, вырванных из привычных социальных гнезд и живущих воображением «не здесь и не сейчас». Движимые стихийными идеями полного и окончательного равенства, они видят лишь обузу прошлого во всем, что так или иначе воплощает смысл, содержа в себе тем самым ту или иную традицию как формулу социального отношения и опосредуя это отношение. Понимая все, кроме единого и общего мира прямых социальных связей с себе подобными, как средство угнетения, они остаются как вне природы, которую планируют целиком преобразить, так и культуры в ее основополагающих слоях – прежде всего языка («Формулируй!» – взывает один из героев «Чевенгура» к своему готовому на лозунговые клише помощнику). Построенный ими всеобщий дом представляет собой казарму, управляемую государственными «заменителями» («Город Градов»).

Своеобразным вариантом дистопии (на локальном материале) является,, по выражению Е. Замятина, «фантастика, врастающая корнями в быт», повестей М. Булгакова. В «Роковых яйцах» попытка использовать техническое изобретение для усовершенствования жизни (спасительное средство иронически снижено здесь до ускорителя куриного роста) ведет к катастрофическим социальным последствиям. В «Собачьем сердце» лабораторный эксперимент по хирургическому очеловечению порождает человекоподобное существо, чьи собачьи поползновения узакониваются фразеологией газетных передовиц.

Фактически в широкой печати (кроме отдельных вещей упомянутых крупных писателей) появились лишь несколько полемических дистопий. Одной из них был роман Тео Эли (Ф.Н. Ильина) «Долина новой жизни» (М., 1928, написан в 1922-м, в полном виде – со второй частью – опубликован в 1967 г.). Автор изображает попытку пересоздать человечество, принеся ему равенство, братство и счастье. Правда, инициатором ее является капиталист-миллиардер, но он «с ранней молодости бредил о пересоздании мира, о необходимости перестроить человека» (с. 114). Средством для достижения этой цели становится искусственное оплодотворение, выращивание людей искусственным путем, целенаправленное обучение и воспитание. Работа в этом направлении приводит к созданию на Памире тоталитарного государства, построенного на жестком контроле за его членами (везде стоят подслушивающие устройства, улавливающие волны мыслей, в результате у жителей «в голове идет двойной ряд мыслей, один для себя, другой – для посторонних» (с. 70)), психическом воздействии на их сознание с помощью специальных устройств. Все «живут ради единой цепи – совершенствования каждого отдельного звена человеческой цепи и совершенствования ее в целом» (с. 257), ради этого ведутся эксперименты, в том числе и над живыми людьми. Высшим авторитетом пользуется наука, а искусство вообще отсутствует. «Общее воспитание, машинное образование, машинное мышление» (с. 356) приводят к тому, что в стране нет талантов, самостоятельных деятелей, все только исполняют волю главы государства, «все думают, как он хочет, и все делают, что он пожелает» (с. 356).

Другой дистопией 20-х гг. можно считать роман А. Адалис и И. Сергеева «Абджéд Хевéз Хютти» (М.; Л., 1927), где изображено замкнутое высокогорное (на границе Средней Азии и Индии) государство с высокоразвитой техникой (на 10—15 лет опережающей технику западных стран) и политическим строем, представляющим собой «конец перехода к раскрепощению личности» (с. 141). Однако в результате оказывается, что за впечатляющей внешностью скрывается неожиданное содержание – это «республика прокаженных», собравшихся сюда из разных мест. Она «не имеет экономического смысла: правительство без народа, производство без труда, труд без производства, промышленность без вывоза, любовь без воспоминаний» (с. 146). В этой стране больные люди (и физически, и духовно – их мучает собственная неполноценность) ведут призрачное существование, их социальность (социальная организация) основывается на асоциальности – изолированности от всего остального мира.

Так антиутопическая тенденция в прозе 20-х гг. была вытеснена на периферию литературной жизни, а после высылки Е. Замятина за рубеж в 1931 г. сведена на нет. Как отмечают большинство исследователей, НФ между 1931 и 1956 гг. влачила самое жалкое существование, антиутопическое же направление исчезло вовсе: «…тема угнетения личности государством в литературе этого периода характерным образом отсутствует»[270].

VI

Подводя итоги, подчеркнем принципиальный характер исследованных НФ-образцов и отметим вместе с тем, какого рода проблемы, конфликты и условно-повествовательные формы их постановки и разрешения остались вне изученной сферы. Фактически мы имели дело с тремя группами литературных образцов. Тяготеющие к первому типу содержат радикальную культурную (в ряде случаев – социальную) критику наличного порядка, включая опровержение самой идеи его разового переустройства и усовершенствования. Они приобретают форму антиутопии. В этом смысле перед нами образцы самоопределения авангардных групп независимых интеллектуалов, видящих свою задачу именно в критическом анализе и обсуждении не только тех или иных вариантов общественного развития, но и самих принципов социального порядка как гарантий индивидуальной автономии. Характерно, что они, представляя вместе с «философской фантастикой» передний край литературных поисков пореволюционной интеллигенции, оказываются за порогом официально признанной (издаваемой, обсуждаемой, переиздаваемой и рекомендуемой для изучения) литературы (Замятин, Платонов, Булгаков). Второй тип – социальная утопия, характерная для первой половины 20-х гг. и во многом проникнутая идеалами «казарменного коммунизма» и вульгаризированными марксистскими идеями о характере общества будущего, о природе труда и капитала, о классовой структуре общества и борьбе классов как движущей силе общественного развития (Никольский, Окунев). Третий тип – техническая утопия, где будущее предстает образцовой фабрикой (давняя традиция социалистических утопий) (А. Беляев). Нарастание – в двух последних вариантах – однозначности в противопоставлении «мы—они», равно как и усиливающийся акцент на положительной оценке технических средств преобразования социального мира, социологически могут быть интерпретированы как сдвиг отождествляющих себя с нею общностей на периферию социальной системы – в область исключительно инструментального действия, чистого исполнительства. Соответственно, в этом последнем случае можно говорить об отождествлении с позициями тех, кто контролирует ситуацию в обществе и ее динамику. При этом НФ-образец принимает характер либо войны двух миров, либо технического приключения.

Примечательно, что НФ как рационализация условий и форм социального общежития практически во всех исследованных вариантах ограничивается выдвижением и обсуждением тех или иных содержательных моделей смыслового взаимодействия и общественного устройства, как бы они принципиально ни различались. Однако в иных условиях, по иным исходным основаниям и для иных задач проблемой могут оказаться (как, например, у X. Борхеса и его последователей) и сами принятые нормы рационализации смыслового мира – формы определения реальности, природа ее «естественности», границы воображения, порядок и средства синтезирования образа мира в различных культурах и т.п. Мотивировкой подобных ситуаций в литературе выступает столкновение с неведомым или небывалым, «несказуемым», в самом ли герое, в окружающей ли его обстановке («зона» у братьев Стругацких и др.).

В противоположность такого рода эпистемологии или антропологии воображения действие НФ обычно вполне постигаемо для норм обыденного мышления: обстановка легко опознается, мотивы героев предельно прояснены, движение сюжета нетрудно предсказать. При всей экзотичности мест и персонажей действия, невзирая на демонстрируемые технические новации, природа социального мира и действующих в нем существ в принципе не отличается от читательской повседневности.

Для уточнения специфики авторских групп, выдвигающих различные версии НФ, важны еще два комплекса вопросов. Первый – отношение обсуждаемых образцов к «литературе». Здесь примечательно отсутствие НФ в обычных институциональных каналах обсуждения и оценки текущей словесности: она чаще всего попадает к широкому читателю, минуя рецензирование и критику, и становится позже достоянием уже собственно историка литературы (а еще чаще – культуры). Это, собственно, и есть признак массовой литературы. В этом смысле логичен подход к НФ не от современной ей авангардной литературы, а от фольклорных архетипов или сказочных сюжетов: здесь весьма слабо развито понятие авторства, и это при неизменном требовании и демонстрировании технической изощренности в изображении изобретений и т.п. Случаи, когда НФ ориентируется на литературу и входит в нее, должны обсуждаться особо. В самом общем смысле функция элементов НФ в таких случаях – либо возможность обобщенной социальной или культурной критики наличного порядка (романтического отвержения мира), либо «расшатывание» (Крисмански) устоявшихся норм реальности и поиски иных мотивировок поведения действующих лиц, принципов художественной типизации, ниспровержение сюжетных стандартов. Целью здесь является или обнаружение и обсуждение нормативных границ общепринятой реальности через столкновение ее с символами иного, неведомого, ужасного и т.п., или собственно художественный автономно-эстетический эксперимент, разрушающий, например, рутинную жанровую и т.п. поэтику.

Второй – отношение НФ к истории. Дидактический инструментализм действия в НФ возможен лишь в полностью определенном – и лишь потому контролируемом – мире мысленного эксперимента: тогда возможны расчленение действия по оси целей и средств, оценка адекватности последних, взвешивание побочных следствий и т.д. Мир НФ абсолютно телеологичен, время в нем имеет конец – либо вечность, либо гибель мира. В этом смысле НФ (и утопия в целом) есть одна из многих попыток Нового времени вырваться из истории. Она противостоит формам исторического сознания, а выдвигающие и признающие ее группы – общностям, самоопределяющимся через осознание себя в соответствии с прошлым, иначе говоря, гуманитарной интеллигенции как традиционному носителю исторического сознания. Подобное упразднение истории как принципиального многообразия, вариативности и открытости приводит к ценностному пределу: если в технической утопии «время <…> редуцировано до ритма технологического усовершенствования и направлено в сторону этого усовершенствования <…> человек потерял сознание времени <…> становится ему посторонним <…>»[271], то в художественных мирах Замятина и Платонова «настоящее – воплощенная вечность, совершенная и незыблемая <…> понятие свободной воли теряет смысл, как оно и должно быть с точки зрения государства»[272]. В этом смысле производство и распространение НФ можно понимать как процесс самоутверждения и поисков признания со стороны различных группировок новой естественонаучной и научно-технической интеллигенции, апеллирующей к однородной и слабо подготовленной социальной «массе». Вряд ли случайно, что значительное большинство создателей НФ – научные работники и технические специалисты (равно как и среди читателей НФ). Знаменательно и другое: выступая глашатаями социального и технического авангарда, авторы исследованной массовой НФ как бы перешагивают в своих поисках фундаментальных оснований жизнеустройства и средств его литературной конституции (способностей воображения) через исторические формы социальности и «авторские» традиции их воплощения к миру долитературной и доисторической архаики. Организация смыслового космоса НФ задана архетипической топикой мифа и ритуала (функционально близкую роль здесь играют биологические – генетические, евгенические и т.п. – метафоры). Это и понятно: задача авторов и стремление читателей – воссоздание не «утраченного времени» индивида, а неуничтожимой вечности «всех», символы которой и черпаются из сравнительной истории религии, фольклорных традиций и т.д.

Представляется, что исследования воображаемого обещают известные возможности преодолеть крайность той и другой ценностной позиции, выйти за рамки противостояния данных интеллектуальных традиций и поддерживающих их групп. В ходе предпринятых работ вскрывается принципиальная близость символических структур ментальности – культурных форм мысли, в рамках которой работает и историческое сознание, и мифотворческое воображение.

1988 г.

К СОЦИОЛОГИИ ИНСКРИПТА[273]

Авторская дарственная надпись на книге[274], которая играет столь большую роль в литературном быту, очень редко становится предметом исследовательского внимания.

Инскрипты интенсивно публикуются[275], нередко используются как важный источник информации о конкретной книге (уточнение времени выхода из печати, подлинная фамилия автора издания, вышедшего под псевдонимом, и т.п.) и ее авторе (круг его знакомств, характер взаимоотношений с адресатом надписи, время пребывания в том или ином месте и т.д.). Однако исследований этого литературно-бытового жанра – его поэтики, этикета, социокультурных функций и т.п. – на русском языке по сути дела нет. Работы на данную тему представляют собой либо лирические библиофильские эссе[276], либо предисловия к публикациям инскриптов, как правило также не отличающиеся особой аналитикой[277], либо тезисное обозначение возможных тем для исследования[278].

При этом инскрипт рассматривается в «романтическом» ключе, как некоторое уникальное послание художника конкретному лицу, как изолированный акт. Например, Л. Озеров пишет об инскрипте: «Автору хотелось сохранить тепло руки на книге, как бы отчуждающей его от рукописи», «Надпись – личная историческая зарубка на книге»[279]; Е.И. Яцунок также полагает, что автор «как бы согревает вернувшееся ему в тираже собственное творчество, вновь авторизует его»[280]; для О.Д. Голубевой автографы на книгах – «микрописьма, обращенные к друзьям и знакомым»[281]. Иным представляется инскрипт взгляду социолога литературы, изучающего социальное взаимодействие в рамках института литературы и в каждом компоненте литературной системы и в каждом артефакте этой сферы усматривающего прежде всего воплощение подобного взаимодействия.

При таком подходе инскрипт является весьма перспективным материалом для изучения, поскольку содержит подобное взаимодействие в явно выраженной форме.

Ниже мы хотели бы предложить конспективное изложение социологической трактовки инскрипта. Материалом для статьи явились инскрипты литераторов второй половины XIX – начала ХХ века[282], для предыдущего и последующего периодов существования русской литературы характерны, на наш взгляд, те же закономерности, но с некоторыми особенностями, о которых пойдет речь в заключении.

Начнем с проблематизации некоторых положений об инскрипте, которые считаются аксиоматическими.

Прежде всего рассмотрим – для кого пишется инскрипт. Принято считать, что ответ самоочевиден – адресату, тому, кому дарится книга. Например, Е.И. Яцунок утверждает, что «автограф сопровождает личный (не адресованный читателям) контакт двух людей, он направлен только определенному лицу»[283], В.Я. Мордерер и А.Е. Парнис также пишут: «Тиражированная книга обращена к широкому читателю – каждый ее экземпляр с надписью как бы “вторично авторизуется” и почти всегда получает точный и с точки зрения автора глубоко осмысленный адрес» (Блок, с. 5—6). Однако обратим внимание, что в инскрипте тот, кому дарится книга, как правило, указывается в полной форме, с фамилией. Вот, например, несколько инскриптов Блока: «Дорогому Валерию Яковлевичу Брюсову на добрую память», «Николаю Петровичу Ге от любящего автора» (Блок, с. 40, 45)[284]. Но адресат прекрасно знает, что книгу дарят ему, и указание на того, кому дарится книга, могло бы вообще отсутствовать или даваться только в форме имени и отчества. Зачем же указывается фамилия? Ведь в письмах, действительно обращенных к конкретному адресату, проставляются только имя и отчество (или одно имя, или указание на родственную связь). И нельзя сказать, что подобные инскрипты не пишутся. Например, среди инскриптов Блока есть и такие: «Любе» (Л.Д. Блок), «тете» (М.А. Бекетовой), «Милому, нежно любимому брату Боре» (Андрею Белому), «Зинаиде Николаевне – от любящего автора» (З.Н. Гиппиус) (Блок, с. 38, 34, 35, 49) и т.п. Ср.: «Мушке Певучей. К. Бальмонт»; «Кате – память солнечных дней в Баньках. К. Бальмонт»; «Танику – Волчище» (В.В. Маяковский); «Сергею. Пусть твое будет с тобой!» (В.В. Розанов) (Богомолов. С. 377, 387, 392). Но число подобных инскриптов невелико, например, в весьма репрезентативной подборке инскриптов Блока (около 400) число инскриптов, не содержащих фамилию адресата, составляет по нашим подсчетам лишь чуть более 10%, и написаны они на книгах, подаренных родственникам или самым близким людям. О чем это говорит? На наш взгляд, о том, что инскрипт обычно пишется не только для того человека, которому дарится книга, но и для других, потенциальных читателей, которым пожелает показать книгу с инскриптом ее владелец или которым он станет доступен после его смерти. Инскрипты объективируют существующие отношения, делают их публичными и тем самым закрепляют их. Сам акт надписания книги уже указывает, что надпись обращена к публичности, представлена взгляду обобщенного третьего (не важно, прочтет ее кто-то в реальности или нет). В этом плане потенциально публичны даже самые интимные и краткие надписи. (Иначе зачем писать на книге «Маме», ведь она прекрасно знает, что книга подарена ей, и знает, кто подарил ее. А лаконичность здесь отнюдь не означает, что надпись чисто функциональна; просто отношения с матерью носят столь глубокий и всеобъемлющий характер, что никакая детализация, никакие конкретные слова тут не нужны.) Поэтому, как мне представляется, А.А. Блок проявлял непоследовательность, когда, как отмечают В.Я. Мордерер и А.Е. Парнис, «протестовал против оглашения некоторых своих надписей» на книгах, подаренных самым близким людям, как произошло с инскриптом М.И. Бенкендорф (Блок, с. 36).

Приведем еще несколько примеров, подтверждающих вывод об обращенности инскрипта к потенциальному Другому. Блок пишет на втором издании «Двенадцати»: «Николаю Эрнестовичу Радлову, автору заглавных букв – с искренним приветом – Александр Блок» (Блок, с. 116). Но ведь тот факт, что Радлов нарисовал заглавные буквы в этой книге, адресату надписи прекрасно известен, Блок отмечает это для других. Или он пишет: «Дорогому Тимофею Ивановичу Бережному, славному устроителю “вечера Александра Блока и Корнея Чуковского” в Большом Драматическом театре 25 апреля 1921 года от душевно преданного и благодарного а в т о р а» (Блок, с. 37). Можно подумать, что Бережной не знает, что это именно он и именно в этот день устроил данный вечер. Ср.: «Другу детства, товарищу по гимназии, ныне артисту Александру Леонидовичу Вишневскому от Антона Чехова» (Чехов, с. 270) – вся эта информация сообщается не для Вишневского, а для другого читателя, не осведомленного об этом.

Еще одно широко распространенное представление – о своеобразии инскрипта, отражении в нем индивидуальности автора и специфики его отношений с адресатом. Так, О. Ласунский полагает, что «жанр дарственной надписи не зажат в тиски формальных требований – в этом его прелесть: автор может дать простор своей фантазии и, что называется, вволю порезвиться», к «освященным многолетним опытом нормам» написания инскрипта он относит только «более или менее полное и точное указание адресата, а также фиксацию времени и места дарения»[285]. Аналогичным образом Е.И. Яцунок утверждает, что в инскриптах отражается «своеобразие личности тех, кто дарил свои книги, и тех, кому они были предназначены»[286]. Иванов-Разумник писал, например, что «Александр Александрович [Блок] не делал ничего незначащих, шаблонных, штампованных надписей: “на добрую память”, “«глубокоуважаемому”, “с приветом”, – а если и делал, то очень редко, или малозначительным людям, или когда дарил целую серию своих книг»[287].

Лишь Н.А. Богомолов отмечает, что «в подавляющем большинстве случаев такие надписи делаются автоматически по заранее разработанному или спонтанно возникающему в памяти шаблону», и лишь как отклонение от нормы «значимы отступления от шаблона, свидетельствующие о специфическом характере отношений дарящего книгу с тем, кому она преподносится» (Богомолов. С. 373). Нам именно эта точка зрения представляется верной; действительно, данный жанр весьма этикетен, и даритель обычно осуществляет выбор из сравнительно небольшого числа принятых в это время и в этой культурной среде формул.

Приведу ряд выписок из одной подборки инскриптов: «Вере Евгеньевне Гаккель на добрую память от автора» (В.А. Комаровский), «Надежде Николаевне Богоявленской на добрую память от автора» (В.Г. Короленко), «Владимиру Александровичу Шуф на добрую память. Автор» (С.Я. Надсон), «Николаю Александровичу Лейкину на добрую память от автора» (Л.И. Пальмин), «З.М. Кельсону на добрую память. В. Пяст» (Лесман, с. 114, 118, 156, 168, 180; см. также с. 23, 144, 191, 192, 206, 211). При желании число подобных инскриптов легко умножить, как и привести примеры ряда других постоянно используемых формул («с глубоким уважением» / «глубокоуважаемому» / «многоуважаемому», или «дружески» / «в знак дружбы», или «дорогому», или «с любовью» / «в знак любви», и т.п.). Только обращение к инскриптам ряда поэтов Серебряного века создает иллюзию, что дарственные надписи являются глубоко личными, на деле же подобные инскрипты составляли незначительное меньшинство, преобладали же стандартные формулы.

Изложенные наблюдения показывают, что библиофильская трактовка инскрипта, основывающаяся на материале наиболее «выигрышных» для публикации игровых и претендующих на значение литературного произведения инскриптов, скрывает его подлинный смысл. Адекватное понимание его характера и функций возможно только при анализе его в контексте использования, т.е. в контексте дарения книги, на которой он написан.

Конечно, у дарителя нередко существует внутренняя мотивация к дарению: в русском обществе писательство имеет высокий культурный статус, человек, опубликовавший нечто (особенно книгу), некоторым образом подтверждает свои права на роль человека неординарного – умного, знающего, пророка и т.д. Каждое дарение своей книги повышает общественный статус автора.

Но главная причина дарения – не в этом.

Изучение социальной функции дара М. Моссом показало его фундаментальную социальную роль в интеграции общества, причем дар, выступающий, на первый взгляд, как свободное и безвозмездное действие, по сути своей является принудительным и небескорыстным. В архаическом обществе, в котором не было экономического рынка, товарного обмена и т.д., соответствующую функцию выполняло дарение. Поставки товаров и благ «почти всегда облекались в форму подношения, великодушно вручаемого подарка, даже тогда, когда в этом жесте, сопровождающем сделку, нет ничего, кроме фикции, формальности и социального обмана, когда за этим кроются обязательность и экономический интерес». И хотя сейчас соответствующие функции выполняют прежде всего иные институты, однако «мораль и экономика подобного рода продолжают постоянно и, так сказать, подспудно функционировать и в наших обществах…»[288]. В определенных ситуациях общество ждет от человека, что он будет дарить, и не ответить на эти ожидания – значит пренебречь общественными условностями, на что мало кто решается. И дарить нередко приходится и тем, кто человеку безразличен и даже неприятен.

В литературном сообществе существует целый ряд неписаных правил поведения, литературная этика (например: при изложении чужих мыслей, а тем более при цитировании следует указывать источник; нельзя искажать (или придумывать несуществующие) цитаты; нельзя использовать уже существующие псевдонимы; псевдоним может раскрыть только автор, другие могут сделать это только после его смерти, и т.д.). К числу таких правил принадлежит и обычай дарить свою книгу коллегам, которые входят в круг общения, причем дарить с инскриптом; это норма взаимоотношений в литературной среде.

Определенную часть тиража новой книги (несколько десятков экземпляров) автор предназначает для подарков (кроме того, до революции со второй половины XIX в. существовала еще традиция рассылки своей книги по литературным изданиям для отзыва, но в советское время она постепенно исчезла, рассылкой занимались издательства).

Не дарить книгу нельзя: это означало бы, что автор чуждается своих коллег. Не подарив книгу, он обидит или даже оскорбит того или иного литератора, который ждет от него подарка. Даря книгу коллеге, писатель показывает, что признает его права на место в литературе, считается с его мнением и оценкой, подтверждает наличие своей связи с ним и ожидает, что в литературных делах коллега будет оказывать ему содействие и признавать, в свою очередь, его литературные права. Подаренными экземплярами он помечает границы своего круга, той литературной среды, к которой принадлежит (в нее входят представители иных элементов института литературы – издатели, редакторы периодических изданий, книготорговцы, рецензенты и т.п.; представители других видов искусства, в рамках которых нередко находят иное воплощение литературные произведения, – театральные и кинематографические деятели, художники-иллюстраторы и т.п., а также коллеги-литераторы – учителя и авторитетные для автора представители литературного цеха, коллеги, равные по статусу, ученики и другие представители следующего литературного поколения).

Кроме того, любой дар предполагает отдаривание. Литератор бесплатно получает в ответ книги своих коллег. Но отдаривание идет и в иной форме (часть одариваемых лиц книг вообще не выпускают). «Отдариться» можно хорошим отношением, положительной рецензией, положительными оценками в литературном сообществе. Это значит, что рецензент, которому подарена книга, обычно не ругает книгу или хотя бы пишет отрицательный отзыв мягче, без резких нападок.

Таким образом, дарение книги – акт этикетный, в каком-то смысле обязательный. Столь же этикетный характер носит инскрипт.

Если бы книга дарилась только для чтения, то инскрипт не был бы нужен: кем подарена книга и при каких обстоятельствах, адресат и так знает, а текстом для прочтения теперь располагает.

Конечно, в ряде случаев этикетность инскрипта уходит на второй план, когда с его помощью автор стремится решить конкретные задачи, например познакомить со своей книгой определенных коллег по литературному цеху, наладить или улучшить отношения с адресатом, обеспечить положительную рецензию (например, «Глубокоуважаемому Виктору Петровичу Буренину, на милостивый суд, от автора. Н. Карпов», «Почитаемому деду Пафнутию от уважающего автора. Удостойте добрым словом, если заслуживает, если же не заслуживает, то обругайте… молчанием. И.П. Зазулин» (Дед Пафнутий – псевдоним сотрудника «Петербургского листка» С.С. Окрейца) – Рейтблат, с. 473, 471), добиться постановки своей пьесы (например, когда пьеса дарится руководителю театра: «Дорогому Александру Александровичу Таирову в ожидании скорой встречи – на суд милостивый. Н. Евреинов»; «Многоуважаемому Федору Адамовичу Коршу, судье строгому, но справедливому, – на добрую память» (В.П. Свенцицкий) – Рейтблат, с. 470, 482) и т.п., даже успешно пройти цензуру; вот надписи авторов на изданиях пьес, представляемых в театральную цензуру: «Его Сиятельству г-ну Графу Головину, снисходительному цензору. От признательного автора. D-r В. Гречинский» (Рейтблат, с. 467); «Ликург был строгим законодателем, прошу Вас не судить по его законам» (Н. Базилевский на пьесе «Закон Ликурга» (М., 1934) – Сектор редких книг Российской государственной библиотеки искусств).

Но основная функция инскрипта – иная. Как уже отмечалось выше, инскрипт закрепляет символичность акта дарения, вводит в него инстанцию Другого. Ведь если просто подарить книгу, об этом будут знать только двое, никаких доказательств, что данная книга – дар, не будет. Функция подавляющего большинства инскриптов – интеграция литературной системы на основе обмена знаками лояльности и фиксации статусов внутри системы.

Подарив книгу, автор уже обозначил позитивное отношение к адресату. Инскрипт должен уточнить и нюансировать это отношение. Иногда такая нюансировка дарителю не нужна (или он не хочет добавлять позитивные краски). Тогда он ограничивается обозначением дарителя и адресата (нередко фиксируются также место и время дарения), это нечто вроде поклона при встрече.

Но значительная часть надписей фиксирует соотношение в литературной иерархии. Выбирая ту или иную формулу, автор закреплял социальную дистанцию (в рамках института литературы).

Немало надписей писалось в позиции «снизу вверх», от рядового или низшего члена литературной системы мэтру, ее руководителю и т.п. Вот инскрипты на книгах, подаренных А.П. Чехову: «Писателю-колоссу – от писателя-пигмея. Антону Павловичу Чехову Иван Белоусов», «Основываясь на словах одного талантливого писателя (Ан. Пав. Чехова), что “в литературе, как и в армии маленькие чины – необходимы” – я позволяю себе поднести этому писателю мое плохонькое произведение, рассчитывая на его снисходительность к маленькой, детской писательнице. М. Киселева», «Антону Павловичу Чехову, знаменитому, от самого незначительного. А. Мошин», «В знак памяти и уважения маленький писателишка талантливому А.П. Чехову. В. Долгоруков», «А.П. Чехову от искренне любящей его как человека и сердечно почитающей как писателя, его “микроскопической коллеги” Т. Щепкиной-Куперник» (Библиотека Чехова, с. 219, 241, 261, 289, 316; аналогичные инскрипты см. также на с. 258, 259, 270, 297, 312). Вариант – позиция ученичества: «Бесподобному учителю от слабого ученика. Глубокоуважаемому Антону Павловичу Чехову. Автор» (О. Волжанин) (Библиотека Чехова, с. 224), «Венценосному певцу беспримерных глубин и снежных высот Валерию Яковлевичу Брюсову с глубоким уважением и благодарностью – внимательный и всегда преданный ученик» (Блок, с. 40); «Глубокочтимому учителю Валерию Яковлевичу Брюсову. Сергей Бобров», «Валерию Брюсову – на вершины мастерства с дороги достижений» (С. Городецкий), «Глубокоуважаемому Валерию Яковлевичу Брюсову, моему учителю, с чувством неизменной любви к его творчеству. Владислав Ходасевич» (Автографы, с. 155, 254, 443).

Еще больше инскриптов пишется «по горизонтали»: равным по статусу, например: «Милому Ивану Алексеевичу Бунину от коллеги Антона Чехова», «Собрату по оружию (не огнестрельному – примечание для начальства) Александру Семеновичу Лазареву-Грузинскому от автора. А. Чехов», «Алексею Алексеевичу Луговому, собрату по профессии, от его почитателя. А. Чехов» (Чехов, с. 268, 277, 279); «Ю.Д. Беляеву, товарищу по искусству. М. Кузмин» (Лесман, с. 121); «Александру Кусикову – моему орлиному другу по ущельям поэзии и эльборусам слов. Автор» (В.В. Каменский) (Богомолов, с. 385).

Инскрипты, написанные «сверху вниз», встречаются очень редко, поскольку так или иначе будут ставить автора в положение нескромного человека, самохвала. Чтобы снять этот акцент, автор инскрипта нередко использует иронию: «Ромаше Голике от знаменитого писателя на память о его великих делах» (А.П. Чехов) (Чехов, с. 271), «Наде, моей любимой ученице. Валерий Брюсов» (Н.Я. Брюсовой) (Автографы, 179).

Неформальные инскрипты (Бальмонта, Маяковского, Северянина, Ремизова и т.п.) значимы как «минус-прием», на фоне распространенного этикета в инскрипте; они позволяют авторам реализовать свое амплуа «поэта», или «хулигана», или «отшельника», т.е. литератора, не вписанного в литературную систему, пренебрегающего ее условностями.

И в заключение – об эволюции инскрипта (вообще-то это тема для специальной статьи). Исторически инскрипт возник из посвятительной надписи, а делалась она вышестоящему, покровителю. Поэтому инскрипты XVIII в. носили по большей части официальный характер и фиксировали в основном соотношение автора и адресата в социальной иерархии. В XIX в. инскрипт постепенно переходил от чисто социальных отношений к отношениям в сфере литературы, к культурной иерархии, иерархии талантов и внутрилитературных позиций. В ХХ в. все больше места в инскрипте занимают личные отношения дарителя и адресата. Но сам факт закрепления этих отношений инскриптом означает, что это лично-публичные отношения, т.е. личные отношения, имеющие публичную значимость, хотя исходно определяемые не статусом, а аффективными моментами.

2011 г.

КОММЕНТАРИЙ В ЭПОХУ ИНТЕРНЕТА

(Методологические аспекты)[289]

В работе отечественных литературоведов, по крайней мере занимающихся русской литературой, комментаторская деятельность составляет одно из главных направлений. Речь идет, конечно, об историках литературы, но уточнение это не принципиальное, поскольку теоретиков у нас раз-два и обчелся, а современная литература отдана на откуп критике и почти не привлекает внимание исследователей.

Формы этой деятельности разнообразны: комментарий к впервые публикуемым по архивным источникам художественным произведениям, воспоминаниям, письмам, документам, комментарий в академических и близких к ним по типу изданиях классиков, примечания к «массовым» и учебным изданиям тех же классиков и известных писателей прошлого и т.д., и т.п.

В подобную работу литературоведы вкладывают массу времени и усилий, полагаю, что не меньше, чем в собственно исследования, в написание статей и монографий.

В то же время рефлексия над этой важной сферой труда литературоведа в последние годы в России практически отсутствует. И это при том, что и сама литература, и контекст и формы ее функционирования, и читатель быстро и весьма существенно изменились за последние 15 лет[290].

В этих заметках мы попытаемся проблематизировать такие аспекты этой темы, как адресат комментария, границы комментируемого, характер комментария в эпоху революции в средствах коммуникации и т.д. Речь пойдет главным образом о комментировании русской художественной литературы XVIII—ХХ вв. Комментирование древнерусских, эпистолярных, мемуарных и т.п. текстов, в которых для читателя значим не столько эстетический, сколько познавательный аспект и аудитория которых существенно уже, неизбежно должно отличаться по своим принципам, хотя часть тенденций, о которых ниже пойдет речь, присуща и этой сфере. Определенная специфика присуща и комментированию переводной литературы.

Прежде всего определим, что понимается под комментарием. В словаре, подготовленном Институтом русского языка, находим такое определение: «Комментарий – толкование, разъяснение какого-либо текста»[291]. «Краткая литературная энциклопедия» дает близкое по характеру определение: «Комментарий (от лат. commentarius – заметка, толкование) – жанр филологического исследования, разъясняющий текст лит[ературного] памятника»[292]. Почти дословное повторение этой формулировки можно найти в «Литературном энциклопедическом словаре» (М., 1987) и «Литературной энциклопедии терминов и понятий» (М., 2001).

Когда вдумываешься в эту дефиницию, сразу же встают три вопроса:

– почему тексты, созданные с коммуникативной целью, кому-то непонятны?

– нужно ли делать их понятными?

– если да, то с помощью чего и в каких аспектах?

На первый вопрос ответить легко: текст непонятен в том случае, когда между его создателем и потребителем существует культурный разрыв, они отличаются по кругу знаний, представлений, мотивов деятельности, ценностей, литературных конвенций и т.д.

Такой разрыв возникает либо со временем, когда текст воспринимается в месте своего создания через много лет; либо при переходе текста в иноязычную и инокультурную среду, либо, в случае сильной культурной дифференциации общества, при восприятии его не той культурной средой, для которой он создавался.

Комментатор стремится дополнить тезаурус читателя, дать сведения о бытовых реалиях, исторических персонажах, источниках цитат и т.д., и т.п. и предполагает, что эта информация поможет постичь смысл произведения. Однако справедливость этого предположения далеко не очевидна.

Так, в народной среде именно непонятность текста считалась показателем его высоких достоинств, мудрости и глубины. В русской деревне даже существовало поверье, что кто Библию целиком прочтет, тот с ума сойдет. Напомню также слова, сказанные слугой И.А. Гончарову: «Если все понимать – то и читать не нужно: что тут занятного!»[293]

Любопытно, что словарик мифологических персонажей, приложенный к первому изданию книги М. Комарова «Приключения милорда Георга» (СПб., 1782), в многочисленных переизданиях ее отсутствовал.

С другой стороны, ряд исследователей настаивает на творческом потенциале неверного прочтения и понимания. В частности, Гарольд Блум доказывает, что подобное прочтение было причиной появления новых идей и концепций, а отечественный искусствовед Борис Соколов прослеживает аналогичные явления на материале русской лубочной картинки[294].

И действительно, в историческом развитии литературы довольно долго (до Нового времени) нормой было не точное воспроизведение текста первоисточника с поясняющими его комментариями, а, напротив, творческая его переработка в соответствии с интересами, знаниями, литературными вкусами и ценностями потребителя (напомню о Шекспире, Боккаччо и др.).

Впрочем, и сейчас нередко можно встретить подобное отношение к литературным текстам («Бова-королевич» А. Ремизова; «Трехгрошовая опера» и «Трехгрошовый роман» Б. Брехта, «Иосиф и его братья» Т. Манна и т.п.), особенно в детской литературе («Приключения Буратино» А.Н. Толстого, «Доктор Айболит» К.И. Чуковского, «Волшебник Изумрудного города» А.М. Волкова и т.п.).

Только на уровне «высокой литературы» принята (а в авангардных ее секторах и отброшена) максима неизменности текста, который следует воспроизводить точно по источнику. Массовая (речь здесь идет не о поэтике и проблематике, а просто о масштабах потребления) литература, как правило, обходится без комментария (допуская, напротив, адаптацию исходного текста).

Функционален он (т.е. востребован) только в изданиях для читателя «продвинутого», элитарного и в изданиях учебных, адресованных школьникам и студентам.

Рассмотрим подробнее фигуры комментатора и читателя комментария.

Комментаторы появляются в достаточно развитой литературной системе с дифференцированным набором ролей (писатель, издатель, книгопродавец, редактор, литературовед, литературный критик, преподаватель литературы, читатель). В подобной системе уже существует корпус классических текстов, включающий лучшие, образцовые, наиболее значимые произведения. «Эта традиция складывается в процессах выработки писателями, литературной критикой, а позднее – литературоведением, историей и теорией литературы собственной культурной идентичности. Через отсылку к прошлому как “высокому” и “образцовому” устанавливаются пространственно-временные границы истории, культуры и собственно литературы как целого, упорядоченного тем самым в своем единстве и поступательном, преемственном развитии. Классическая словесность выступает основой ориентации для возникающей как самостоятельная сфера литературы, для ищущего социальной независимости и культурной авторитетности писателя, делается мерилом его собственной продукции, источником тем, правил построения текста, норм его восприятия, интерпретации и оценки»[295].

Поддержанием корпуса классики, его пополнением и корректировкой занимаются литературоведы и критики. Осуществляют это они в значительной степени отдельно от самих текстов – в форме статей, историй литературы, рекомендательных списков и т.п. Но параллельно идет работа «рядом» (под одной обложкой) с текстами – я имею в виду подготовку хрестоматий и комментариев.

Текст, написанный на знакомом языке, как-нибудь да понимается. Но в литературоведении предполагается, что существует одно правильное его понимание, остальные же либо приближаются к нему (не совсем правильное понимание, неполное понимание), либо неверны, неправильны. Комментатор, знающий, как «правильно понимать текст», призван сообщить это знание другим.

Комментирование направлено на нормативное закрепление определенного понимания произведения (а в конечном счете и всего творчества данного автора и хода развития литературы в целом) и на трансляцию этой трактовки в более широкие круги лиц, приобщенных к литературной культуре. Таким образом, основные стимулы комментаторской деятельности – идеологический и дидактический. Отбором текстов для комментирования, типом комментария, формулировками примечаний и оценочными суждениями в них комментатор задает норму восприятия текста.

Подавляющее большинство читателей или не обращается к текстам, которые подвергаются комментированию, или, если читают их, не обращаются к комментарию. Комментарий нужен самим филологам, а также социокультурным слоям, близким к филологической культуре, подвергающимся ее воздействию, – школьным и вузовским преподавателям литературы, студентам и другим учащимся, «продвинутым» читателям.

В России комментаторская деятельность получала развитие в периоды резкого роста значимости литературы и острых идеологических полемик, не имевших прямого публицистического выражения[296]. Первый такой период – середина XIX в. Именно с этого времени на протяжении второй половины XIX в. литература служила точкой приложения интеллектуальных сил, вызывала острый интерес культурной элиты. Носила комментаторская деятельность историзирующий характер (т.е. была направлена на восстановление исторического контекста создания произведения). (Чисто фактический, документальный тип комментария можно поставить в параллель с экспансией реализма в русской литературе в этот период. Характерно, что богословский, религиозно-нравственный и т.п. типы комментария тогда напрочь отсутствовали.) Занимались комментированием главным образом «непрофессионалы» (критики, педагоги, библиографы), а отнюдь не литературоведы. С.А. Рейсер в своей работе «Основы текстологии» напоминал, что «издание и комментирование произведений Пушкина в течение многих лет, в сущности до Октябрьской революции, было не работой текстолога, воспитанного в традициях филологической науки, а, скорее, чем-то вроде общественной работы любителя, для которого имя Пушкина было знаменем родной культуры»[297]. Именно для данных групп комментаторская деятельность служила самолегитимации, доказательству причастности к литературе (напомню в этой связи собирательско-комментаторскую деятельность поклонников Цветаевой, Булгакова и ряда других властителей дум 1970—1980-х гг.).

Важнейшие комментаторские акции середины XIX в. были совершены людьми, далекими от академического литературоведения: критик П.В. Анненков откомментировал собрание сочинений Пушкина (1855—1857), не имевший высшего образования писатель и чиновник П.Е. Кулиш – собрание сочинений Гоголя (1857), гимназический преподаватель В.Ф. Кеневич – басни Крылова (1869), чиновник П.А. Ефремов – произведения авторов XVIII в. (1860-е), и т.д. Исключением, на первый взгляд, является подготовленное академиком Я.К. Гротом собрание сочинений Державина (1864—1883). Но Грот более двадцати лет преподавал (в Гельсингфорсском университете и Царскосельском лицее) и основной вклад в науку внес в качестве языковеда, а серьезных литературоведческих трудов за ним не числится.

Показательна борьба комментаторских трактовок на материале литературы XVIII в. Если Ефремов в своих переизданиях книг литераторов того времени предлагал «демократическую» ее интерпретацию, нередко упоминая в примечаниях о «варварских привычках крепостного права», то Грот, издавая Державина, почти не давал реальный комментарий, делая акцент на комментарии текстологическом и биографическом[298]. Однако П.И. Бартеневу он писал: «Весь мой труд, смею полагать, есть довольно энергическая выходка против невежественной брани <…>»[299] (речь шла о современных критиках Державина). Намерение Грота было понято его оппонентами, и они (в частности, и П.А. Ефремов) подвергли издание резкой критике[300].

Принято считать, что комментарий призван пояснить текст. Это пояснение осуществляется путем включения текста в более широкий контекст: исторический, литературный, философский и т.д. Комментатор обращается к другим текстам и пытается дополнить круг знаний читателя, чтобы он смог полноценно воспринять произведение. Он – своего рода посредник, посвятивший себя поискам подобных сведений. Из бесконечного мира культурной информации он извлекает нужное (с его точки зрения) для понимания данного текста. Но дело ведь не в том или ином факте, а во всей картине мировосприятия, структуре ценностей читателя иной культуры, восстановить которую в целостном виде комментатор не в силах. Напротив, приводя в комментариях цитаты из эпистолярных и мемуарных источников, которые не были известны современникам текста, а также очищая текст от редакторских и цензурных изменений, публикатор/комментатор нередко создает новый артефакт, не имеющий соответствия какому-либо тексту в прошлом (см., например, современные издания «Что делать?»).

Авторы работ по текстологии настаивают, что комментарий в научных изданиях не должен включать легкодоступные сведения. Д.С. Лихачев писал, например: «Комментарий к научному изданию должен носить исследовательский характер. Это род исследования текста. Комментарий, излагающий более или менее известные данные, допустим только в научно-популярных изданиях»[301]. Однако того идеального «научного» комментария, о котором говорят специалисты по текстологии, на деле не существует. Напротив, даже «академические» издания заполнены информацией, которую в принципе читатель должен знать, если обращается к изданиям типа полных собраний сочинений, а если не знает, то легко может разыскать в распространенных справочниках.

Вот, например, в Полном собрании сочинений А.С. Грибоедова, вышедшем с грифом Института русской литературы, в комментариях А.Л. Гришунина к «Горю от ума» сообщается, кто такие свояченица, Амур, пономарь и камергер, поясняются Содом, бахрома, камер-юнкер, вольтерьянец, якобинец, паж и т.д., и т.п.[302] Аналогичным образом в Полном собрании сочинений Н.С. Гумилева, на котором также стоит гриф ИРЛИ, поясняются Люцифер, викинг, Содом, кондор, Геракл, вериги, таверна и т.п.[303]

С другой стороны, сведения, необходимые исследователям, нередко попадают в популярные издания. Курьезный пример такого безадресного (якобы научного) комментария – подготовленное В.Д. Раком издание низовых повестей Матвея Комарова (История мошенника Ваньки Каина. Милорд Георг. СПб.: Журнал «Нева»; Летний сад, 2000). С одной стороны, книга явно адресована «широкому» читателю: снабжена завлекательной обложкой «под лубок», названия произведений приведены на титуле в усеченной форме, а обработчик Комаров превратился в автора, в примечаниях поясняются такие слова, как «просвирня», «консистория», «камергер», «камер-юнкер», «вершок». С другой стороны, дается подробный текстологический комментарий, нужный только специалистам, число которых по данному вопросу исчисляется в лучшем случае десятками.

Комментарий обычно в значительной степени состоит из того, что уже известно, но поиск этих сведений может представлять трудности для читателя, а комментатор кумуллирует их рядом с текстом (исторические события, упоминаемые лица, бытовые реалии прошлого или специфической среды, устаревшие или региональные слова, тексты на иностранном языке, цитаты), и из того, что комментатор нашел или придумал (доказал) сам. В практике комментаторов преобладает первый вид комментария, а второй встречается весьма редко. Это не случайно. Несмотря на заявления теоретиков комментаторской работы, комментарий имеет по своей природе прежде всего дидактический характер.

Можно предложить следующий операциональный критерий: когда архивный текст публикуется и комментируется впервые, работа комментатора носит преимущественно исследовательский характер (характерно, что публикации такого типа производятся обычно в научных журналах и сборниках; это – публикации для «своих»). Если же комментируется легкодоступный текст, то в комментарии (в том числе и в академических собраниях сочинений) значительную часть занимает информация, известная специалисту и рассчитанная на более широкие круги читателей. Специалисту не нужны разыскания под одной обложкой с текстом. Текст у него уже есть. Пояснения же к нему поискового характера один исследователь может изложить, а другой прочесть отдельно: в журнале или сборнике статей.

Особенно наглядно дидактический, нормативный характер комментария проявился в советский период, когда численность культурного слоя резко сократилась (репрессии, эмиграция, гибель от голода, холода, болезней), а малокультурный читатель столь же резко вырос в объеме в результате интенсивной работы по повышению уровня грамотности, деятельности рабфаков, самообразования.

Кроме того, резкая социальная ломка быстро сделала непонятными дореволюционные реалии. Поэтому в советский период функция комментатора приобрела специфическую нагрузку. Старые справочники не переиздавались и имелись в очень немногих библиотеках, новых выходило очень мало, и весь пласт информации, связанный с дореволюционной жизнью, был малодоступен. Подобно советским кинокритикам, которые смотрели фильмы на зарубежных кинофестивалях или на закрытых просмотрах, а потом рассказывали о них советским зрителям, комментатор черпал сведения из доступных ему, но недоступных массе читателей источников.

Специалисты-текстологи отмечают, что «многие дореволюционные издания [классиков] вовсе не преследовали задач историко-литературного комментирования текстов, в связи с чем этот вид комментария в них отсутствовал <…>. Можно определенно сказать, что историко-литературный комментарий в его современном виде целиком выработан советской текстологической практикой»[304].

По сравнению с периодом расцвета комментария сейчас значимость литературы, особенно литературы высокой, классической (и, соответственно, литературоведения), чрезвычайно низка. Социальные и культурные силы, которые ранее поддерживали нормативные трактовки (школа, государственное книгоиздание, культурная элита), утратили авторитет.

Различные инстанции (в том числе и Интернет) способствуют плюралистичности восприятия, готовности согласиться с одновременным существованием различных вариантов, разных интерпретаций. Больше того, все слабее историзирующий подход к культурным артефактам. Различные культурные пласты и явления синхронизируются, возникает то, что очень метафорически можно назвать новым мифологическим сознанием. А такое сознание потребности в комментарии не испытывает.

С сужением зоны востребованности комментария получается, что нужен он почти исключительно специалистам.

Кроме того, последние десятилетия отмечены быстрым развитием электронных средств хранения, распространения и предоставления информации, что резко меняет сложившуюся систему коммуникации. Нынешнюю ситуацию можно сравнить с периодом появления книгопечатания. Компьютер бросает вызов книге и периодике, а также институтам их хранения и распространения.

Сейчас поставлена под вопрос традиционная концепция текста как имеющего четкие границы сообщения.

Можно предположить, что с развитием компьютерных средств, совершенствованием техники и программ сканирования в ближайшие десятилетия будут оцифрованы если не все, то значительная (может быть, большая часть) накопленных в мире печатных материалов. Еще в 1999 г. объем Рунета превысил 10 тыс. гигабайт, что соответствует 10 млн страниц печатного текста[305]. С тех пор он значительно вырос[306].

Уже сейчас в русскоязычном секторе Интернета представлены сотни тысяч текстов, в том числе и опубликованных в прошлом, и ежегодно там размещаются еще десятки тысяч, причем темп ввода все ускоряется. По нашим предположениям, лет через 10—20 в Интернет будут «заведены» 20—30% всех текстов, когда-либо опубликованных на русском языке, причем это касается в первую очередь справочных и библиографических изданий, наиболее информативных и содержательных трудов.

Весьма правдоподобна точка зрения, согласно которой в будущем библиотеки будут выступать как хранилища книг, выступающих в функции произведений полиграфического искусства (как своеобразные музеи), а также как депозитарии, хранящие малоиспользуемые или неиспользуемые издания. В основном же тексты будут читаться в Интернете и в форме электронных книг.

Интернет обладает весьма специфической аудиторией: у нее сравнительно высокий образовательный уровень; это преимущественно молодежь: студенты и молодые научные работники.

По данным исследования фонда «Общественное мнение», проведенного в 2002 г., аудитория Интернета в России составила 8,8 млн, то есть 8% жителей в возрасте 18 лет и старше[307]. За три года российский сегмент сети вырос в два раза, и в ближайшие годы, по оценкам социологов, темпы роста останутся прежними[308]. Если учесть, что среди потребителей Интернета преобладают наиболее образованные и наиболее молодые слои населения, то, по нашему мнению, не вызовет принципиальных возражений вывод, что в ближайшем будущем к Интернету «подключатся» почти все потребители комментированных изданий.

Нам представляется, что социокультурные перемены, порожденные как социальными, так и текстологическими причинами, проблематизируют деятельность комментатора, ставят его перед необходимостью вновь дать ответы на вопросы «Что комментировать?», «Для кого комментировать?», «Как комментировать?».

Наши наблюдения показывают, что пока ничего подобного не происходит.

Показательно отношение комментаторов к Интернету. Нельзя сказать, что они его игнорируют, напротив, используют очень интенсивно. Но использование это ведется в рамках традиционной и быстро устаревающей идеологии комментаторской деятельности – для поиска источника цитаты, дат жизни комментируемого исторического деятеля и т.п. Эти данные, полученные с помощью Интернета, вводятся в печатный комментарий, как если бы комментатор почерпнул их из печатного источника. Но сама привычная схема «автор → печатное издание → читатель» не подвергается сомнению.

Однако мы полагаем, что уже в ближайшем будущем основным каналом коммуникации на основе письменного слова станет Интернет, все (или почти все) будет публиковаться там (хотя не исключено, что параллельно будут выходить и книги – печатные или «электронные»). Но Интернет не «квантифицирован», как «бумажные» издания, тут текст через поисковые системы и ссылки сразу же включается в широчайший интертекстуальный контекст.

Соответственно, сразу же отпадает потребность в комментарии, излагающем сведения, содержащиеся в распространенных энциклопедиях, справочниках, библиографических указателях. Ведь наряду с ростом объема оцифрованных текстов совершенствуются и поисковые системы, которые в ближайшем будущем позволят легко выйти на наиболее авторитетную и достоверную информацию.

Думается, что комментатор должен четко осознать, что время универсального «советского» комментария прошло. Книгоиздание (в том числе и электронное) все больше и больше дифференцируется. И в будущем комментарий, разумеется, останется, ведь культура устроена так, что с течением времени культурные формы не исчезают, просто сужается зона их функционирования. Но он явно претерпит существенные изменения.

Направленность их можно предположительно обозначить так:

– доля комментированных изданий в общем объеме книгоиздания сократится;

– они станут более адресными; граница между дидактическим и поисковым комментарием станет четче;

– пока будут сохраняться существующие подходы к преподаванию литературы, будут существовать и комментированные издания классики учебного типа (для школьников, студентов), содержащие в основном реальный комментарий;

– в так называемых «научных» изданиях (собрания сочинений академического типа, переиздания книг в серии «Литературные памятники» и т.п.) объем комментария сократится; тут будут представлены преимущественно комментарии, являющиеся результатом исследовательской работы (сопоставление разных версий текста, поиск информации в архивах, прессе и т.п.);

– в основном же наблюдения, помогающие исследователям лучше понять текст, находки исследовательского типа будут излагаться в научной периодике и в специальных изданиях: персональных продолжающихся изданиях по писателям-классикам (типа «Чеховианы», сборника «Достоевский: Материалы и исследования») и т.п.

2004 г.

Биографика и биографии

БИОГРАФИРУЕМЫЙ И ЕГО БИОГРАФ

(К постановке проблемы)[309]

Нередко не только в быту, но и в научной литературе биографией называют жизнь человека (по крайней мере, ряд ключевых событий этой жизни), однако словарное значение данного слова – «жизнеописание»[310]. Иногда это определение варьируется и дополняется. Например: «описание чьей-л[ибо] жизни»[311] или даже «сочинение, в котором излагается история жизни и деятельности какого-н[ибудь] лица»[312] (в последнем случае справедливо подчеркнут аспект сочиненности и повествовательной природы биографического текста). Данный момент нам хотелось бы особо проакцентировать: повествование, чтобы быть биографией, должно представлять собой не простой свод фактов, не прямое отражение жизни человека, а осмысленную нарративную конструкцию. Это, по определению А.Л. Валевского, «текстуальная представленность на языке данной культуры феномена личностной индивидуальности»[313]. Я бы только прибавил, что этот текст строится как нарратив, как хронологически развертывающееся повествование, поскольку «словесный портрет личности» также соответствует определению А.Л. Валевского, но он дает черты и свойства человека в синхронии и не является биографией. И такой популярный жанр, как хроника жизни и деятельности какого-либо известного лица, безусловно, близок к биографии, но собственно биографией не является, поскольку тут фиксируются самые разные факты (с претензией на полноту), которые представлены без какой-либо иерархии, без осмысления связей между ними, без общей концепции. Биография же дает «формулу» жизни человека, представляет ее как имеющую смысл, как некое движение, переход из одного состояния в другое.

Нередко считают, что биография «отражает» жизнь конкретного человека. Даже Г.О. Винокур, автор классической книги «Биография и культура» (1927), придерживался этой точки зрения. И дела не меняет, что подлинной жизнью он считал не внешний ее уровень («разрозненные, пестрые и случайные наблюдения»), а уровень внутренний – «конечный смысл всего пережитого и содеянного <…> героем» биграфии, «содержимое личной жизни с точки зрения раскрывающейся в нем исторической идеи»[314].

Согласно Винокуру, если исследователь отыскивает этот смысл, эту идею «в акте понимания внутреннего содержания нашего предмета [то есть личной жизни], а не <…> где-то сверху или в стороне», он достигает «объективной истины»[315].

Однако, что (кто) привносит смысл в личную жизнь, структурирует ее и что обеспечивает объективность познания, в трактовке Винокура остается неясным. И характерно, что хотя слово «биограф» несколько раз встречается в его книге, но специально о биографе речь у него не идет – для него это только условная инстанция, которая в случае успеха лишь отразит существующую вне его и независимо от него биографию персонажа.

В XX веке, после книг П. Рикёра, П. Уайта и ряда других исследователей нарративных структур исторического дискурса, а также работ, специально посвященных биографическому жанру[316], нельзя уже сомневаться в том, что биографию как текстуальную конструкцию создает не персонаж, а биограф.

Б.В. Дубин, автор чрезвычайно содержательной статьи по биографике, предлагает двухаспектное понимание биографии: «С одной стороны, это схема упорядочения собственного опыта, авторегулятивная конструкция и в этом смысле компонент системы ориентаций самого действующего индивида. С другой – это косвенное, так или иначе гипотетическое воспроизведение (дублирование) схемы самопонимания и самопредставления индивида теперь уже другим действующим лицом в ходе его специфического смыслового действия – в ситуации и акте биографирования, биографической реконструкции, “внешнего” понимания, интерпретации апостериори»[317].

Но слово «биография» означает именно «жизнеописание», письменный отчет о жизни. «Схема же упорядочения собственного опыта» очень редко принимает текстуальную, отрефлектированную форму (тем более «нарративную», развертывающуюся во времени); обычно она существует в форме достаточно аморфного, «свернутого» «я-образа». Кроме того, она известна только самому герою, а исследователь может судить о ней в подавляющем числе случаев лишь по весьма косвенным свидетельствам и, пытаясь реконструировать ее, неизбежно будет выступать в роли биографа.

Поэтому, как нам представляется, биографией имеет смысл называть только текстуальную конструкцию (прежде всего – письменную), создаваемую биографом.

Биографируемый живет и в процессе жизни оставляет следы: 1) вещи, которыми пользовался или которые сделал; 2) визуальные следы (запечатлевшие его рисунки, фотографии, кино– и видеосъемки), 3) письменные (анкеты, письма, творческие работы, дневники, деловые документы, протоколы допросов и т.д., и т.п.). Одни из этих следов биограф принимает во внимание, считает биографическими фактами, придает им смысл и включает в биографию, другие – нет. В результате статусом биографических фактов наделяется лишь ничтожная часть оставленных человеком следов. Они рассматриваются (понимаются) в рамках создаваемого биографом целостного биографического текста, и в результате жизнь биографируемого становится осмысленной.

Конечно, биограф не может творить свободно, как писатель; он ограничен фактами жизни героя. Так, биограф Пушкина не может написать, что он был на Дворцовой площади во время восстания декабристов, а биограф Мольера – что он жил и творил в Персии, но что касается интерпретации фактов, наделения их (и всей жизни героя) смыслом – тут его возможности достаточно широки: «…биографу надлежит дать ответ на метафизический вопрос (каков был смысл жизни этого человека?), т.е. досказать именно то, что подчас не удалось самому персонажу»[318].

Таким образом, ключевой фигурой в создании биографии является биограф. Однако в рамках отечественной биографики ему уделяется непропорционально малое внимание, основной акцент делается на персонажах биографий, а также на поэтике и источниках биографического текста[319]. В данной статье я не ставлю своей целью подробно охарактеризовать социальную роль биографа вообще и в русском обществе в частности. Моя задача гораздо скромнее – привлечь исследовательское внимание к этой проблеме и наметить основные аспекты ее изучения.

Для того чтобы прояснить цели и смысл деятельности биографа, вначале охарактеризуем социальные функции биографии. Она возникает одновременно с историей (историографией) в момент разлома родового, мифологического сознания и выделения индивидуума из некоторой цельности (рода, племени, полиса и т.д.). Причем если история служит возникновению новой общественной идентификации, обретению смысла существования социальной общностью, то для личности аналогичную функцию выполняет биография.

Широкое развитие биографирование получает в тот период, когда оказываются под вопросом сословные различия, изначально предписанные нормы социального поведения и индивид получает возможность самостоятельно выбирать жизненный путь.

За биографией как нарративной конструкцией стоят следующие мировоззренческие посылки:

– индивидуальная жизнь может быть ценна, достойна внимания. То есть люди – не одинаковые, они отличаются друг от друга; и при этом человек не просто исполняет свою социальную функцию, а способен принимать самостоятельные решения, совершать действия, исключительно важные для социума;

– жизнь человека может иметь смысл. Его действия и поступки – не механическая реакция на среду; они объединены общей целью, представляют собой не изолированные факты, а осмысленное целое, обусловленное спецификой данной конкретной личности;

– различные аспекты и этапы жизни человека взаимосвязаны, нечто их объединяет;

– есть люди, память о жизни которых нужно хранить. Биография (подобно памятнику в визуальной сфере) мемориализует личность, фиксирует ее социальные заслуги, обеспечивающие ей место в памяти последующих поколений. Показательно, что П.В. Анненков, автор первой развернутой и опирающейся на обширную фактографическую базу биографической книги о Пушкине «Пушкин в Александровскую эпоху» (1874), прямо связывал ее появление с созданием памятника Пушкину: «В виду близкого открытия памятника, которым Россия намеревается почтить заслуги Пушкина делу воспитания благородной мысли и изящного чувства в отечестве, на совести каждого, имеющего возможность пояснить некоторые черты его нравственной физиономии и тем способствовать установлению твердых очертаний для будущего его облика, – лежит обязанность сказать свое посильное слово, как бы маловажно оно ни было»[320];

– достойна внимания, значима не только духовная, религиозная сфера, но и светская. Биография – продукт секуляризации, ранее функциональными ее аналогами были евангелия и жития святых.

Создаваемая биография предлагает образец для подражания. Но еще важнее ее роль в выстраивании «жизненного проекта»: она позволяет читателю придать смысл и своей жизни, сформулировать собственные жизненные цели, прояснить и иерархизировать жизненные ценности.

Долгое время и в обществе, и в культуре существовала довольно жесткая иерархия, и одни люди имели «право на биографию», а другие – нет. Ю.М. Лотман полагал, что право на биографию имеет человек, который «реализует не рутинную, среднюю норму поведения, обычную для данного времени и социума, а некую трудную и необычную, “странную” для других и требующую от него величайших усилий»[321]. Однако, как мне представляется, этот критерий имеет первостепенное значение лишь для одной из разновидностей биографии, распространенной в эпоху романтизма. Обычно на первом плане при выборе объекта биографирования социальная ценность персонажа, его вклад в жизнь общества (разумеется, в рамках господствующих представлений). Так, И.С. Аксаков подчеркивал «несомненное общественное значение» Ф.И. Тютчева и видел свою задачу в том, чтобы показать, что «Тютчев был не только самобытный, глубокий мыслитель, не только своеобразный, истинный художник-поэт, но и один из малого числа носителей, даже двигателей нашего русского, народного самосознания»[322].

Соответственно, пишутся биографии правителей, военачальников, духовных лиц, позднее – людей искусства, предпринимателей, спортсменов и т.д. Простой же человек (рабочий, крестьянин, домохозяйка и т.п.) считается недостойным биографирования, и биографии подобных людей обычно не создаются. И сухой и грубый крупный военачальник становится героем биографии, а душевная, добрая и высоко ценимая семьей женщина – нет.

Поскольку биографирование является важной социальной функцией, возникает роль биографа, призванного создавать биографии. Он призван собрать фактическую информацию о достойном остаться в социальной памяти человеке и обобщить ее в связный рассказ о его жизни.

Биограф – это человек:

– умеющий написать литературный текст (в той или иной степени литератор),

– как правило, высоко ценящий своего героя,

– стоящий ниже биографируемого по статусу (по крайней мере в момент написания биографии; Тургенев не пишет биографию Гончарова, а маршал Конев – маршала Жукова). Как точно отмечал Ю.М. Лотман, «чем активнее выявлена биография у того, кому посвящен текст, тем меньше шансов “иметь биографию” у создателя текста»[323]. Статус биографа ниже статуса историка. Так, биографов, имеющих такой же статус, как Н.М. Карамзин, С.М. Соловьев, В.О. Ключевский, в русской культуре нет.

Человек, заслуживший биографию, и биограф находятся в «несимметричных» отношениях: если имя первого нужно запечатлеть в памяти, то второй – «безличен», он выступает в общественном сознании всего лишь органом общества, средством фиксации вне его и независимо от него существующей биографии; поэтому биограф нередко анонимен (например, в некрологах), но даже если имя его известно, то в качестве биографа особого интереса для читателя он не представляет. В его деятельности главное – не самовыражение, не оригинальность, а умение «вписать» жизнь человека в общекультурный нарратив своего времени (по словам Лотмана, биография «пропускает случайность реальных событий сквозь культурные коды эпохи»[324]), из множества связанных с жизнью своего героя фактов отобрать те, которые позволят выстроить конструкцию, соответствующую ожиданиям аудитории и существующей «сетке» социальных ролей.

Биографическую книгу обычно читают из-за ее героя, а не из-за автора (случаи типа эйдельмановских книг о декабристах, когда создатель книги может быть важнее персонажа, весьма редки). Для самого биографа написание биографических текстов чрезвычайно важно (если, конечно, он не пишет их только ради денег). Реконструируя жизнь своего персонажа, создавая ему биографию, он придает этой жизни смысл. «Собирая» персонажа, он идентифицируется с ним, «собирает» тем самым себя. Описывая жизнь «замечательного» человека, он как бы приобщается к его славе и известности, выходит из ряда «обычных» людей. И пусть его биографию не пишут, но по крайней мере биографическую справку о себе он заслуживает[325].

Таким образом, в роли биографа заложено внутреннее противоречие. Я. Кумок писал: «Пора понять, что биография есть творческий акт самого биографа»[326]. Однако, стремясь к «постижению», «пониманию» выдающегося, неординарного человека, воссозданию его сложности и уникальности, он неизбежно должен адаптировать, банализировать его образ, вписать в уже существующие «клетки», «ячейки» господствующей в обществе мировоззренческой структуры, чтобы он стал доступен публике, был воспринят ею.

В прямой форме высказанные положения применимы к классическому типу биографии, который условно можно назвать просветительским. Тут автор создает образец для подражания, рисует совершенного, универсального персонажа, в котором важны не столько специфические черты данного человека, сколько полнота выражения хороших качеств: самый мудрый, самый отважный, самый справедливый.

Романтизм принес новый тип биографии, в которой индивид обрисовывается в его специфичности, особости, уникальности. Здесь идея подражания сменяется идеей понимания другого. Вглядываясь в иное, отличающееся от себя, биограф (и его читатель) лучше понимает себя.

Соответственно, с появлением представлений о человеческом многообразии на первый план вместо изображения действий и поступков выходит описание мотивов поведения.

Следует «развести» роль биографа и профессию биографа. Выделение в обществе роли биографа еще не означает, что существуют люди, для которых ее исполнение становится профессией, основным источником средств к жизни и главным жизненным занятием. Вначале люди выступают в роли биографа эпизодически; лишь на определенном историческом этапе возникают профессиональные биографы.

В России первые биографии начали публиковаться в XVIII в. Их героями являлись главным образом правители и полководцы[327], а цель биографии была морально-назидательная: прославить и, тем самым, дать пример для подражания. Один из первых и известнейших русских биографов Д. Бантыш-Каменский четко сформулировал эту авторскую установку в предисловии к одной из своих книг: «Кроме желания познакомить иноземцев с знаменитыми моими соотечественниками, цель моя: сохранить для потомства подвиги, достойные подражания, и, осмеивая слабости, описывая преступления, возвысить цену добродетели»[328].

Профессиональные биографы не как единичное, а как массовое явление возникают в России в конце XIX в. Г.Н. Геннади (1826—1880) с 1858 по 1877 г. ежегодно печатал в журналах некрологи умерших за год писателей, Д.Д. Языков (1850—1918) в 1885—1916 гг. издавал сборники писательских некрологов за год отдельными книгами. В.С. Баскин опубликовал четыре биографических очерка «Русские композиторы» (Вып. 1—4. М.; СПб., 1886—1895); Ф.И. Булгаков выпустил биографический словарь «Наши художники <…>» (Т. 1—2. СПб., 1890); Н.П. Собко – «Словарь русских художников» (Т. 1—3. СПб., 1893—1899); Л.М. Карачунский – сборник биографических очерков «Наши петербургские артисты» (СПб., 1896); А.П. Добрыв – книгу «Биографии русских писателей среднего и нового периодов» (СПб., 1900); А.П. Богданов – свод биографий «Материалы для истории научной и прикладной деятельности в России по зоологии <…>» (Т. 1—4. М., 1888—1892) и т.д.

В серии «Жизнь замечательных людей», созданной издателем Ф.Ф. Павленковым и выходившей в 1890—1900 гг., было издано почти две сотни книг. И при этом среди 71 автора 19 написали не менее трех книг (в том числе Е.А. Соловьев – 14, М.А. Энгельгардт и Е.Ф. Литвинова – 9, и т.д.)[329]. Подавляющее большинство авторов – давно забытые сейчас популяризаторы и компиляторы, в лучшем случае – второразрядные публицисты и литературные критики (например, А.М. Скабичевский и Р.И. Сементковский). Крупных ученых и литераторов в списке авторов этой серии нет.

Аналогичная ситуация в советской «ЖЗЛ», созданной в 1933 г. Профессиональных биографов среди ее авторов довольно много: 32 человека написали не менее трех книг. И подавляющее большинство их – люди малоизвестные в литературе и науке, рядовые журналисты и популяризаторы (В.В. Архангельский, Т.К. Гладков, В.И. Кардашов, М.С. Колесников, Б.Г. Кремнев, Л.А. Крупенников, В.М. Проскуряков, Г.И. Ревзин, М.И. Яновская и др.). Иногда попадаются известные имена (М.В. Алпатов, А.А. Аникст, Е.Э. Бертельс и др.), но оказывается, что по большей части они являются авторами одной, максимум двух книг и писали их либо когда были молодыми и начинающими (М.О. Чудакова), либо, напротив, когда находились в опале (М.А. Булгаков, А.К. Воронский) или период интенсивной творческой работы был далеко позади (В.А. Обручев, Е.В. Тарле, В.Б. Шкловский).

На протяжении XIX—XX вв., несмотря на все социальные и культурные трансформации в России, доминировал апологетический тип биографии. Отрицательные, разоблачительные, снижающие биографии в русской культуре чрезвычайно редки, «негативные персонажи» обычно остаются без биографий, например Ф.В. Булгарин, Н.И. Греч, А.Ф. Воейков и т.п. Характерно, что самая популярная серия биографий называется «Жизнь замечательных людей», а не, скажем, «Биографическая серия». Этот же тип биографии остается самым распространенным и сейчас. Например, в литературоведении исследователь изучает биографию того писателя, которого любит и высоко ценит. В результате, исходя из своих мировоззренческих и эстетических предпочтений, общего образовательного и культурного горизонта, пола, сексуальной ориентации и т.д., исследователи разбиваются на весьма специфические страты. Между персонажем и биографом устанавливается близкая, интимная связь. Среди наиболее характерных типов можно назвать экзальтированных дам-цветаеведов, советских патриотов-шолоховедов, русских патриотов-есенистов, авторов еврейского происхождения, страстно любящих русскую литературу, – бабелеведов и мандельштамоведов, утонченных и эрудированных специалистов по Андрею Белому и Вячеславу Иванову, пропагандистов соборности и особого русского пути, пишущих о Леонтьеве и Данилевском, и т.д.

Практически отсутствует не только критическая, «снижающая» биография, изображающая «антигероев». Почти нет и биографий «простых», «обычных» людей. Лишь в очень немногие места «проникают» такие персонажи, например в словарь «Русские писатели. 1800—1917 гг.», где представлено много биографических статей о писателях и публицистах, имеющих плохую репутацию (Булгарин, Буренин, Греч, Победоносцев и др.), а также о лубочных, бульварных, газетных литераторах, писателях-самоучках, графоманах и т.д., и т.п. Впрочем, статусный принцип действует и здесь. О классиках пишут известные литературоведы, а о литераторах низовых, малоизвестных и т.д. – авторы начинающие или непрофессионалы, люди со стороны, то есть имеющие в данной сфере столь же низкий статус.

Основная тенденция развития биографического жанра на протяжении всего времени его существования – сближение с повседневностью («жизнью»). Это выражается в растущем числе публикуемых биографий, в биографировании самых разных, в том числе и не считавшихся ранее престижными и достойными запечатления социальных сфер (бизнес, спорт, развлечения, секретные службы и т.п.), в отражении в биографиях «частной жизни», эротической стороны человеческой жизни и т.п., в показе негативных сторон деятельности биографируемого. Казалось бы, рост числа биографических книг и статей в периодике, рост популярности этого жанра свидетельствуют о его расцвете. Однако в последние десятилетия нередки высказывания о кризисе биографии. Его связывают с обезличиванием, с унификацией людей и т.д. Мне представляется, что это кризис не биографии, а биографов, их сознания. Усвоив элитаристскую, недемократическую установку, они не обладают необходимым инструментарием, необходимым понимательным ресурсом, чтобы понять «простого» (а на деле – очень сложного) человека, осмыслить его жизнь. А ведь каждый человек уникален и имеет «право на биографию». Найдет ли он своего биографа – это другой вопрос.

Впрочем, нередко люди сами пишут о себе. Отметим, что и в этом случае, как ни парадоксально это звучит, биограф по своему социальному статусу ниже биографируемого. Выдающиеся люди с удачной судьбой чрезвычайно редко пишут мемуары; обычно берутся за перо те из них, кто считает себя ущемленным, недооцененным. Оказавшись не у дел, они стремятся обелить себя, прояснить мотивы своих поступков, описать совершенную по отношению к ним несправедливость (в качестве примеров укажу на воспоминания А.П. Ермолова, С.Ю. Витте, Л.Д. Троцкого).

Вообще же развернутые автобиографии пишут те, кто считает свою жизнь значимой и неординарной. Любопытно, что многочисленные в конце XIX – начале ХХ в. писатели-самоучки обычно писали и публиковали автобиографии. Малозначимые и малоуспешные (как писатели) при взгляде сверху, с позиций высокой литературы, при взгляде снизу они оказывались лицами незаурядными (из многомиллионного крестьянского населения три четверти были вообще неграмотны, а литераторами стали лишь десятки).

В этих заметках лишь обозначены исследовательские проблемы, встающие при изучении роли биографа. Более углубленное их рассмотрение станет возможным после проработки соответствующего эмпирического материала социологами, историками, психологами. Я думаю, что это одна из наиболее актуальных задач биографики.

2004 г.

НРАВСТВЕННЫЕ МОТИВАЦИИ БИОГРАФА[330]

В данной работе я хотел бы рассмотреть смысловую структуру биографической деятельности и формы осознания ее биографом. В качестве материала использованы отечественные биографии XVIII—XX вв.

Жанр биографии в России весьма консервативен и до последнего времени менялся очень слабо. Во второй половине XIX в. биография как жанр рутинизировалась, стала привычной, цели ее были ясны современникам. В этом периоде редко можно встретить декларации о том, к чему стремится автор, чего хочет достичь, работая над биографией. Иначе обстояло дело в конце XVIII – первой половине XIX в., когда этот жанр в России еще только складывался. Тогда биографы в предисловиях нередко писали, в чем видят свою задачу, к какому читателю обращаются и т.д. Анализ этих предисловий раскрывает сложную структуру мотиваций, характера самосознания биографа.

Биограф, реконструируя жизнь своего персонажа, создавая ему биографию, идентифицируется с ним, «собирает» тем самым себя, проясняет и иерархизирует свои жизненные цели и ценности, придает своей жизни смысл. Таким образом, объективно биографирование позволяет биографу решить свои внутренние проблемы, гармонизировать свой смысловой мир. Можно сказать, что в этом биографируемый помогает биографу. Субъективно же биограф осознает работу над биографией как исполнение долга перед ним, как символическую расплату. Персонаж своей деятельностью (военной, политической, литературной и т.д.) принес пользу обществу (и, в частности, биографу), кроме того, он научил, как жить, показал, ради чего стоит жить, а в воздаяние биограф должен запечатлеть этот ценный опыт.

Свою задачу биограф видит в том, чтобы отразить то, что существует независимо от него. Он выступает в роли зеркала, следовательно, от него не требуется творчество, изобретение, он лишь должен быть верен действительности: «Начиная изображать знаменитые деяния, незабвенные добродетели и неподражаемые подвиги того Великого Монарха, которому удивляется вселенная, боготворят подданные, союзники и – сами – неприятели; чувствую, что мой талант слаб для сего важного предмета; но, внимая гласу усердия, понуждающего меня приняться за перо, думаю: кто же может достойно изобразить сии деяния? Конечно, я менее других имею красноречия и способностей, но нужны ли такие дарования для изображения деяний, самих по себе великих и знаменитых?»[331]

Но для кого же пишет биограф? Биографируемый знает свою жизнь, и, кроме того, чаще всего биография пишется после его смерти. Так что она обращена не к нему, а к читателям биографии. Обычно биограф видит в этой роли потомков. Вот типичные примеры. Н.И. Новиков писал о мотивах создания им словаря русских литераторов: «Не тщеславие получить название сочинителя, но желание оказать пользу моему отечеству к сочинению сея книги меня побудило. Польза, от таковых книг происходящая, всякому просвещенному читателю известна; не может также быть неведомо и то, что все европейские народы прилагали старание о сохранении памяти (курсив мой. – А.Р.) своих писателей: а без того погибли бы имена всех в писании прославившихся мужей»[332]. А через три четверти века П.А. Вяземский завершал написанную в 1848 г. биографию Фонвизина схожими словами: «Горе писателям, которые самонадеянно предают забвению и поруганию дела доблестных отцов! <…> В полном убеждении, что память о прошедшем (курсив мой. – А.Р.) есть достояние, а частию и сила настоящего, предаю с доверчивостью труд мой вниманию читателей»[333].

Аналогичным образом другой мемуарист отмечал, что «память, сохраненная для потомства о мужах поревновавших совокупной славе и пользе целых народов и государей, есть жертва достодолжно приносимая великим их душам. Описание поступков и деяний должно быть свято соблюдено в пример и наставление грядущим временам (курсив мой. – А.Р.). Изображение жизни оных да будет зерцалом предопределенным к подобной судьбе». При жизни таких приближенных к трону делателей добра ничем не отблагодаришь. «Собственная таковым мужам награда есть передаяние их памяти в роды родов (курсив мой. – А.Р.) и умилительное воспоминание о их любви к человечеству. Изваянные и изсеченные памятники напоминают о них токмо присущему; отдаленный едва о сих знамениях их заслуге ведает, и время сотрет прежде, нежели наступит позднее потомство. Описание же их деяний и поступков, проникая в отдаленнейшие концы земли, достигнет позднейших веков; потомство почтит их подражанием <…>»[334]. Вот еще один пример: «Цель моя – сохранить для потомства подвиги (курсив мой. – А.Р.), достойные подражания, и, осмеивая слабости, описывая преступления, возвысить цену добродетели»[335].

Биограф видит свою задачу в изображении героев, замечательных людей, оказавших услуги согражданам. Впрочем, иногда (но достаточно редко) жизненный образец задается от обратного, и тогда пишется биография предельно плохого человека, представляющего собой воплощение зла (Ванька Каин, Емельян Пугачев и т.п.). Существование подобной биографии аргументировалось следующим образом: «Это сочинение, представляя нам одне ужасные преступления, не может по-видимому иметь настоящей пользы? – нет; оно изображает в разительных чертах такую картину, которая и самого порочного человека приведет в содрогание, научит его и обратит на путь добродетели»[336].

Это до будущих поколений, преодолев временную дистанцию, биограф стремится донести информацию о жизни биографируемого, спасти его от забвения. Получается, что, описывая прошлое, биограф обращается к будущему. Но, разумеется, обращается он не к реальным потомкам, которых он плохо представляет и вкусы которых знать не может. Потомки в данном случае – это смысловая инстанция, элемент конструкции современности. И характерно, что биограф не ждет этого самого будущего, а публикует биографию сейчас, рассчитывая, что ее будут читать современники, что она повлияет на них, окажется им полезной и т.д. И прошлое трактуется в биографии с точки зрения современности, точнее, тех ее аспектов, которые считаются выражающими будущее, тенденции развития.

Подобный просветительский посыл (дать образцы для подражания) русская биография в основном сохраняла и в дальнейшем.

Не моралистический, а психологическо-позитивистский подход к биографии сформировался в России лишь к середине XIX в. Вот характерное выражение нового подхода: «По нашему мнению, биография в области литературы то же, что портрет в области живописи; ее задача воспроизвести точнейшим образом природу и жизнь описываемого человека»[337]. Однако этот подход был представлен скорее в теории жанра, чем в его практике. Подавляющее большинство биографий и во второй половине XIX в., и в веке XX писалось все же в моралистическом и прославляющем духе, попыток воссоздать противоречия персонажа, отразить его слабые стороны почти не было.

Другое понимание биографии человека, другая антропология складывались в иных жанрах – автобиографии (мемуарах) и автобиографической художественной литературе (самый яркий пример – «Детство», «Отрочество», «Юность» Л. Толстого). Здесь читателю предъявлялись гораздо более противоречивые, неоднозначные персонажи, чем в традиционном биографическом жанре. Здесь позволялась гораздо большая степень субъективности в показе персонажа, гораздо большая степень детализированности в изображении его частной жизни и т.д. В результате если в господствующей биографии просветительского типа был представлен рационалистический подход к интерпретации деятельности человека, ее мотивов, то в мемуаристике, а тем более в автобиографической прозе находили выражение и подсознательные импульсы, аффективные состояния и т.д.

Это связано с тем, что биограф изначально обращался ко всему обществу, а мемуарист зачастую записывал свои воспоминания для членов своего рода, для детей и внуков, не рассчитывая на публикацию. А.Г. Тартаковский писал про их «семейное назначение, имевшее в виду детей, внуков, сестер, братьев, правнуков, с тем чтобы сохранить <…> память о роде у потомков, чтобы фамильные традиции не угасали в будущих поколениях»[338].

Итак, и биограф, и мемуарист пишут для современников, учитывая их интересы, запросы, ценности.

Прошлое и будущее в биографии – это элементы смысловой картины настоящего, используемые для повышения статуса, подчеркивания высокой ценности того, о чем идет речь. «Прошлое» самой своей давностью, свершенностью усиливает значимость персонажа, а подключение «будущего» подчеркивает не ситуативную, а универсальную его востребованность, нужность, его бессмертие.

Сохраняя память о биографируемом, биограф заботится о том, чтобы его (биографируемого) не забыли в будущем; сберегает персонажа (а в конечном счете – себя) от смерти.

Тут мы переходим к другому важному аспекту деятельности биографа.

В конечном счете исполнение своего нравственного долга перед биографируемым он осознает как спасение персонажа от смерти. Ведь при наделении жизни смыслом ключевой проблемой является смерть, прерывающая индивидуальное физическое существование и ставящая под вопрос деятельность личности («Зачем жить и действовать, если все равно умрешь?»).

Осознание подобной возможности столь травматично, что человеческое общество неизменно создает компенсаторные механизмы, позволяющие решить проблему смерти, осознать, что главное – не чисто физиологический процесс прекращения отправления организмом своих биологических функций. Простейший ход – разделение индивида на тело и душу, причем смертным объявляется только тело, а душа считается бессмертной (этот комплекс представлений исходит из веры в продолжение личного существования после физической смерти). Такой подход к проблеме смерти существовал тысячелетиями, в разных культурах. Но и в секуляризированном обществе неявно предполагается, что физическая смерть не до конца уничтожает человека. Здесь акцент делается на переключении на сверхличное (семья, народ, родина, государство и т.д.), которое будет «помнить» об индивиде и, таким образом, символически убережет его от смерти.

Считается (хотя обычно это не эксплицируется), что, пока человека помнят, пока он существует в сознании других, он не до конца умер, он как бы продолжает свое существование. Приведу пример. Допустим, ваш знакомый уехал далеко и у вас нет возможности общаться с ним. Вы не знаете, умер он или нет, и хотя физически он уже, возможно, умер, но для вас он еще жив. С другой стороны, родители иногда говорят о своем ребенке, с которым они прервали контакты: «Он для нас умер!»

В. Набоков очень ясно и выразительно сформулировал эту идею в одном из своих текстов: «…есть земная возможность бессмертия. Умерший продолжает подробно и разнообразно жить в душах всех людей, знавших его <…> покойник остался на земле во многих образах, иногда гармонически дополняющих друг друга. Но лично знавшие его умрут; вот первая стадия этой продленной жизни окончена, вот люди знают о нем только понаслышке, по записям, его образ длится, но он скуп и холоден. И нам больно предчувствовать тот будущий холод, – когда только имя будет еще жить»[339].

Издавна выработаны различные формы обеспечения символического бессмертия (или долголетия), прежде всего надгробия и памятники.

Например, на римских погребениях первых веков нашей эры имеется надпись, «указывающая имя покойного, его семейное положение, иногда его социальный статус или профессию, возраст, дату смерти <…>. Надпись часто сопровождается портретом умершего <…>. Назначением надгробия было передать последующим поколениям память об усопшем. <…> Пережить смерть значило не только заручиться гарантиями в эсхатологическом плане, но и сохранить славу о себе на земле, будь то в виде надгробия с надписями и знаками или в виде похвального слова писца»[340].

Для профанного сознания на первый план выходит внешний облик умершего, отсюда стремление сохранить его тело (см. мумии, мавзолеи) или хотя бы поместить изображение на надгробие. Как указывал А. Базен, «искусственно закрепить телесную видимость существа – значит вырвать его из потока времени, “прикрепить” его к жизни»[341]. Теперь эту функцию еще успешнее выполняют кино и видео. Для более искушенных, более образованных людей важнее словесное повествование о покойном, запечатление смысла его жизни – прежде всего в форме биографии.

Деятельность биографов для современной России чрезвычайно важна, поскольку здесь массовое сознание обычно осмысляет историю не в рамках генерализованных понятий, закономерностей и тенденций, а через личностные и семейные модели. Поэтому значимы не столько идеологические и политические программы (характерно, что современные партии не предъявляют их, а электорат не очень ими интересуется), сколько лидеры. И история трактуется как цепь биографий. Постоянно тасуются одни и те же наборы персонажей (Петр Первый, Суворов, Кутузов, Ленин, Сталин, Пушкин, Толстой, Менделеев, Гагарин и т.д.)[342].

Но в современной постперестроечной России постепенно формируется и иной подход к биографии со стороны биографов и читателей. Тут персонаж – объект не поклонения, а скандального интереса, и интересен он не столько своей профессиональной деятельностью, сколько частной жизнью. Герой здесь – поп-звезда (в этой роли может, впрочем, выступать и спортсмен, и писатель, и даже политический деятель, а задача биографа – не воспеть его, а «сорвать покровы», рассказать о «тайнах» его жизни, описать миф (ср. название одной из серий – «Женщина-миф») и т.п. Соответственно, биограф видит свою задачу не в том, чтобы сохранить у потомков память о герое, а в том, чтобы заработать побольше денег и по возможности прославиться.

2005 г.

НЕКРОЛОГ КАК БИОГРАФИЧЕСКИЙ ЖАНР[343]

Биография как тип повествования о жизни конкретного, реально существовавшего человека представлена в различных формах, различающихся адресатом и функциональным назначением. Чаще всего выделяют такие модификации биографии, как научная монография, популярный биографический очерк, биографический роман, статья в словаре или энциклопедии, автобиография. Но при этом нередко забывают некрологи, хотя о жизни многих людей можно получить сведения только из них, поскольку эти люди не удостоились биографических повествований в других жанрах.

Некролог как биографический жанр обладает рядом специфических особенностей. Конститутивна в нем временная привязка к смерти человека: он должен сообщить обществу о ней (и, соответственно, появляется вскоре после смерти), подвести итог жизни человека (раньше его путь был не завершен), основное внимание уделяя социально полезным аспектам его деятельности (посты, награды) и избегая негативных оценок. Уже самим фактом помещения некролога его персонаж признается социально значимым и важным (чаще всего некролог закрепляет ранее возникшую известность, но не всегда, иногда человек не был ранее известен публике, и периодическое издание хочет изменить сложившееся положение вещей, так, например, иллюстрированный журнал «Нива», печатавший обычно некрологи государственных и общественных деятелей, литераторов и ученых, поместил в 1880 г. на своих страницах некролог управляющего конторой «Нивы» Ю.О. Грюнберга).

Привязка некролога к смерти выражается и в том, что в нем часто говорится о причине смерти и месте похорон, а также в часто присутствующих в нем ритуальных словах, что умерший не будет забыт[344].

Любая социальная общность, ориентированная не на реализацию сиюминутных целей (как, например, участники ограбления банка или курортной игры в покер), а на длительное существование, вырабатывает определенные механизмы поддержания своей тождественности, причем в пространстве отождествление идет по принципу отличения от «чужих», а во времени – по принципу подчеркивания связей со своими, жившими ранее, – «предками». По четкой формулировке Я. Ассмана, «обращаясь в воспоминании к мертвым, общность подтверждает свою идентичность»[345].

Основное в некрологе – не личность человека, не его частная жизнь, а почти исключительно социальная его полезность. Ведь память об умерших – не автоматический процесс, а результат целенаправленной деятельности. Помнят не всех: «Мы говорим, что мертвый продолжает жить в памяти потомства, как если бы речь шла о естественном продолжении самодеятельного существования. Но на самом деле речь идет об акте оживления, которым мертвый обязан волевому решению группы не допустить его исчезновения, сохранить его силой воспоминания как члена общности, взять его с собой в шагающее дальше настоящее»[346]. Поэтому характерно, что обычно некролог обезличен, это жанр не авторский, а коллективный, оценку в нем выносит не конкретный индивид, а все общество. Поэтому в дореволюционной России некрологи, как правило, помещались без подписи.

Постоянное появление некрологов говорит людям: тот, кто что-то делает для других, не умрет, его будут помнить. Это предполагает признание ценности общества: если мнение окружающих человеку безразлично, то какая ему разница, будут его помнить или нет.

В российской периодике жанр некролога появился в начале XIX в. (первым журнальным некрологом был, по-видимому, некролог И.Ф. Богдановичу в «Вестнике Европы» в 1803 г. (№ 3)). Тогда публиковались главным образом некрологи членов императорской семьи, военачальников и высших государственных чиновников, причем освещалась почти исключительно официальная сторона их деятельности. В 1820-е гг. публикация некрологов стала уже достаточно обыденным явлением. Так, в газете «Северная пчела» в 1826 г. некрологи появлялись в среднем в каждом десятом номере, причем среди лиц, удостоенных их, были не только такие фигуры, как Н.П. Румянцев и Н.М. Карамзин, но и гораздо менее известные лица, например литератор А.Ф. Рихтер, музыкант И.Я. Миллер и купец Я.Н. Мольво. Постепенно число периодических изданий росло, особенно после воцарения Александра II. Соответственно росло число публикуемых некрологов.

Во второй половине XIX – начале ХХ в. наблюдался расцвет этого жанра в периодической печати. В каждой столичной газете несколько раз в неделю публиковались некрологи – правительственных чиновников, военных, общественных деятелей, членов императорской семьи, ученых, педагогов, писателей, деятелей искусства, духовных лиц и т.д., причем не только отечественных, но и зарубежных. Многие газеты имели некрологическую рубрику и держали специального сотрудника, отвечающего за подготовку некрологов (в результате ежегодно несколько десятков тысяч людей удостаивались некрологических заметок), подборки некрологов за год выходили даже отдельными изданиями. Если учесть, что в соответствии с направлением газеты или журнала, местом издания, профилем, знакомствами ее сотрудников круг лиц, удостаивавшихся в том или ином издании некролога, существенно разнился, то в целом «некрологировалась» немалая часть общества. Так, по нашим подсчетам, в журнале «Театр и искусство» ежегодно печаталось более 100 некрологов театральных деятелей. Всего, по мнению И.Ф. Петровской, «в журналах, газетах, ежегодниках XIX – нач. ХХ в. помещено несколько десятков тысяч некрологов»[347].

Некролог расцвел в ситуации, когда были достаточно четкие представления о смысле существования человека и социума, об устройстве общества, скрепляющих его ценностях. У разных групп и слоев общества они могли быть разными, но у каждой представление о системе социальных ценностей было достаточно определенным.

Если брать некрологи определенного периода в комплексе, то можно выявлять, какие ценности в данный момент больше всего важны для общества. Иерархия ценностей проявляется и в отборе представителей тех или иных социальных слоев, профессий, полов и т.п., и в выделении конкретных лиц, и во включении в некролог той или иной информации, и в прямых оценках.

Некролог обычно был невелик и включал следующие сведения: информацию о времени и месте рождения и смерти, месте учебы, чинах, званиях и наградах, местах службы, общественной деятельности, имеющихся публикациях и т.п. Нередко сообщалось также о том, кто были родители.

Я проанализировал некрологи, опубликованные в самом распространенном русском журнале «Нива» в 1900 году. За год было помещено 33 некролога, в том числе 6 – иностранцев, из отечественных лиц – 6 государственных деятелей, 5 писателей и журналистов, 5 ученых, 4 деятеля искусства, 2 духовных лица, врач, коммерсант, издатель, педагог, член императорской семьи.

Вычленяемый из них набор ценностей – типично интеллигентский. На первом плане тут – долг перед народом, необходимость освобождать и просвещать его. Как «громадная заслуга [писателя Д.В.] Григоровича» указывается то, что он «первый <…> утвердил в нашем сознании истину, что русский народ, что крепостной люд достоин свободы» (№ 1. С. 18).

Педагог В.П. Кулин удостоен высокой оценки, поскольку «он ставил дело просвещения выше всего» (№ 10. С. 203), а издатель Ф.Ф. Павленков, выпускавший книги с целью просвещения, вообще совершил, по мнению некрологиста, «просветительский подвиг» (№ 6).

Высоко ценятся наука, литература и искусство, а также любовь к другим людям, толерантность и миролюбие. В качестве достоинств философа Вл. Соловьева названы как «дух свободного исследования», так и призывы к «терпимости, всепрощению, миролюбию, борьбе с человеконенавистничеством», против национальной розни (№ 33. С. 664б).

Если характеризуются личные черты человека, то только с целью показать, что он был готов пожертвовать собственным благом для блага людей. Так, о географе А.А. Тилло сообщается, что в «частной жизни это был человек редкой скромности, всецело поглощенный интересами науки…» (№ 4. С. 82), а у управляющего конторой «Нивы» Ю.О. Грюнберга отмечается «беззаветная преданность долгу, доходившая до забвения своей личности…» (№ 47. С. 943). Некрологисты считают нужным подчеркнуть, что художник И.П. Келлер «отличался необычайною правдивостью и прямотой», был «изумительно добрый» (№ 9).

После революции число публикуемых некрологов постоянно снижалось, поскольку цензура жестко ограничивала круг лиц, достойных некролога (это были преимущественно государственные и партийные деятели), а набор представленных в них ценностей сужался и окостеневал.

Американский исследователь Джефри Брукс в одной из своих статей проанализировал некрологи в газете «Правда» 1920-х гг. Выяснилось, что «центральная идея почти всех представленных жизней – служение, т.е. вклад индивида в нечто большее, чем сам он. Можно сказать, что равновесие между индивидом и обществом, которое в предреволюционный период нарушалось в пользу индивида, теперь, напротив, стало нарушаться в пользу общества»[348]. Выше всего стало цениться самопожертвование, отказ от личных потребностей и интересов, от дома и семьи, и некрологисты с удовлетворением отмечали соответствующие черты. Типичен следующий цитируемый Дж. Бруксом пассаж: «Товарищ Нестеренко не имел личной биографии и личных потребностей» (Правда. 1925. 15 марта). Ср., например: «Товарищ Фрунзе не знал личной жизни, все силы его уходили на борьбу за идеалы социализма» (Правда. 1925. 3 ноября). Самопожертвование выражалось обычно словом «преданность», причем имелась в виду преданность революции и коммунистической партии.

В отличие от миролюбия, терпимости теперь на первый план вышла борьба, и в некрологах, как показывает Брукс, постоянно фигурировали военные метафоры. Например, о партийном деятеле, погибшем от несчастного случая, писали, что погиб «один из лучших солдат старой гвардии нашей партии» (Правда. 1921. 14 августа). Семейные же метафоры, не говоря уже об информации о семье (родителях, жене, детях), почти не проникали тогда на страницы некрологов.

По наблюдениям С. Корсакова, «некрологи 20-х годов имели ярко выраженную форму эпичности, содержали в себе элементы разговорной речи, создавались исключительно теми людьми, которые близко знали умершего, в то время как в брежневский период можно было написать некролог, даже не зная самого человека. Выработалась определенная калька, и на ее основе специальной комиссией создавался некролог. Были свои штампы, которые, наверное, “надолго сохранились в вашей памяти”: “…понесли тяжелую утрату”, “после долгой и продолжительной болезни скончался видный деятель…” и т.д. За этими сухими словами образ, характер человека был практически незаметен, зато четко определялось его место в партийной иерархии. Степень значимости человека, ушедшего из жизни в годы застоя, легко восстановить по соответствующим параметрам некролога: специалисту о многом говорят такие тонкости, как число подписавшихся под некрологом людей и их регалии, место размещения посмертного сообщения в газете и его жанр, наличие траурной рамочки и ее толщина»[349].

В позднесоветский период форма и лексика некролога были жестко формализированы. В качестве важнейшего критерия выступала преданность партии и стране. Но при этом о покойном сообщались дата и место рождения, сведения о местах учебы и службы, об общественной работе, о полученных государственных наградах. Причем с каждым годом жесткость формы и стандартизованность лексики все нарастали. Еще в 1960-х гг. можно было обнаружить какую-то вариативность. Приведу цитаты из некрологов, помещенных в газете «Правда» в марте 1960 г.: «В лице <…> мы потеряли преданного делу партии коммуниста, опытного партийного работника, скромного и отзывчивого товарища. Светлая память о нем надолго сохранится в наших сердцах» (14 марта); «Светлая память о <…>, верном сыне Коммунистической партии, горячем патриоте, талантливом архитекторе и строителе, человеке прекрасных душевных качеств, навсегда сохранится в наших сердцах» (23 марта). В 1980-х же из некролога в некролог кочевала одна и та же формула; приведу цитаты из некрологов, помещенных в марте 1980 г.: «Светлая память о <…>, верном сыне Коммунистической партии, навсегда сохранится в наших сердцах» (2 марта); «Светлая память об академике <…> навсегда сохранится в наших сердцах» (13 марта), и помещаемые теперь некрологи обязательно начинаются с подписи Л.И. Брежнева.

В советскую эпоху более или менее регулярно публиковались некрологи политических и партийных деятелей, писателей, актеров, ученых, спортсменов и т.д., но число ежегодно публикуемых некрологов существенно сократилось из-за жесткого цензурного контроля. В 1983 г. сотрудник журнала «Советская библиография» А.В. Ратнер записал в своем дневнике: «…запрещено печатать в № 6 некролог З.Л. Фрадкиной и вообще чьи-либо некрологи без разрешения Отдела пропаганды ЦК. В связи с этим из № 5 выброшены некрологи И.Н. Кобленца и К.В. Тарасовой»[350].

В перестроечные и особенно постперестроечные годы некролог как жанр постепенно исчез, по сути, он сейчас скомпрометирован. Сейчас в газетах нет соответствующей рубрики, материалы подобного характера появляются очень редко, не имеют определенного места в номере и жесткой формы, чаще всего в этой функции выступает мемуар или рассказ о каком-либо эпизоде из жизни умершего. Последовательный рассказ о его жизни, фактическая информация о его деятельности, оценка его социальной полезности обычно отсутствуют.

В ходе работы над данной статьей был просмотрен ряд столичных газет за март 2005 года. В этот месяц в «Российской газете» было помещено два некролога – актрисы Клары Лучко (краткая заметка и не опубликованное ранее интервью с ней) и тележурналистки Нинель Шаховой (в разных местах газеты), в «Вечерней Москве» – только некролог Клары Лучко (в рубрике «Утраты»), в «Газете» – целых шесть некрологов: той же Клары Лучко (в качестве некролога в рубрике «Актриса» помещены воспоминания актрисы Ирины Муравьевой), Леонарда Джемса Каллагена, бывшего премьер-министра Великобритании (рубрика «Утрата»), а также четыре своего рода «антинекролога» – Аслана Масхадова, двух чеченских полевых командиров (оба в рубрике «Возмездие») и тольяттинского рэкетира (рубрика «Расправа»). «Литературная газета» опубликовала краткую заметку поэта Виктора Бокова о Нинель Шаховой и краткий некролог барнаульского поэта Вл. Башунова.

Можно было предполагать, что в газетах коммунистических, в силу их обращенности к старшим возрастным группам, к более консервативным слоям общества, обнаружится существенно большее количество некрологов. Оказалось, что это не так. В «Правде» было помещено всего два некролога – все той же Клары Лучко (без рубрики) и председателя компартии Чили Гладис Марин (в рубрике «Герои навсегда»), в «Советской России» – один – Гладис Марин (без рубрики).

Итак, что же обнаружилось? За месяц нашелся лишь один человек (актриса), на смерть которого отозвались почти все газеты. В стране постоянно умирают известные в свое время государственные деятели, Герои Советского Союза, ученые, спортсмены, писатели, журналисты, но пресса (и, по-видимому, общество) не считает нужным печатно подвести итоги их деятельности. Характерно, что в культурных изданиях, помещая некролог, авторы нередко стремятся иронически дистанцироваться от этого жанра. Вот характерный пример. В журнале, посвященном печатному дизайну, помещен некролог специалисту по графическому дизайну А.Д. Крюкову. И вот как он начинается: «В старые времена написали бы: “Академия графического дизайна с глубоким прискорбием сообщает о кончине своего старейшего члена…” В новые, веселые жанр некролога стал непопулярен. Не увидишь в глянцевых журналах портретов с траурными рамками. “Не помни о смерти”? Или рамочек на всех не хватит – столько их, смертей, вокруг?» Далее автор рассказывает о деятельности Крюкова, а завершает свой текст так: «А главное, как писали в некрологах, “светлая память о нем навсегда сохранится в наших сердцах”. И это правда»[351].

В других странах жанр некролога существует вполне благополучно, и ежедневно газеты печатают десятки некрологов. Мы полагаем, что почти полное исчезновение жанра некролога в России не случайно.

Есть, конечно, ряд причин частных.

Можно вспомнить, что сейчас изменилось отношение к смерти: она утратила осмысленность, закономерность (так как нет веры в загробный мир), а с другой стороны, в эпоху Чечни и русской мафии стала обыденной и попадает на страницы газет лишь как повод для сенсации.

Можно заметить, что сейчас расцветает мифологическое сознание, которому не интересно развитие человека, его изменение во времени, преобладает синхронная картинка.

Можно полагать, что некролог просто ушел в другие сферы, прежде всего на телевидение.

Возможно также, что в нынешнее время посерения, отсутствия ярких фигур исчезает интерес к современникам.

Но все это будут частные и не совсем точные трактовки. Более правильным будет, как мне представляется, следующее объяснение.

Сейчас произошел распад общества (общественности), распад социальных связей, «атомизация» социальной «материи». Сама важность общества, сцепляющих его связей поставлена под вопрос. У людей в России нет общих ценностей, понятие социальной заслуги стало проблематичным.

Разломы идут по многим линиям: и между поколениями (старшие возрастные группы до сих пор не расстались с советской идеологией, дискредитированной в глазах молодежи), и между социальными слоями (одни пассивно наблюдают за происходящим, ностальгически вздыхая по брежневским временам, другие стремятся найти свое место в новой, «рыночной» реальности), и между представителями разных народов (прежде всего это касается войны в Чечне, но межнациональные конфликты и напряжения существуют и в других регионах), и между конфессиями (имеются в виду прежде всего агрессивная политика Православной церкви по отношению к католикам, сектантам и представителям ряда других конфессий, а также деятельность ряда радикальных течений в исламе, ставящих перед собой политические цели). В результате то, что представляется важным одним, вызывает ненависть или насмешку у других.

Это ведет к тому, что социальные ценности релятивизируются, общих почти нет. Объединение осуществляется не столько на основе общих предков (люди знают, что часть этих предков сравнительно недавно уничтожила другую часть предков в лагерях), а через отталкивание от чужих – в форме ксенофобии. Значима и позиция средств массовой коммуникации, которые в демократическом обществе должны выражать общественное мнение. В России они все больше становятся (как в советские времена) «средствами массовой информации» и не выражают мнение общества, а сообщают об установках и действиях государственной власти.

Что касается ценностей, то все они высмеиваются. Достаточно открыть любую газету, чтобы встретить юмористические заголовки, даже в отношении вещей весьма серьезных – катастроф, убийств, военных действий и т.п. Подобный стеб «состоит в провокационном и агрессивном, на грани скандала, снижении любых символов других групп, образов прожективных партнеров – как героев, так и адресатов сообщения – через подчеркивание этих символов в несвойственном им, пародийном или пародическом контексте…»[352] В подобный контекст серьезный по своей исходной направленности жанр некролога не вписывается.

На первый план вышло не социально важное, а личное, частная жизнь, семья. Поэтому публикации, появляющиеся после смерти известных людей, имеют принципиально частный, неофициальный характер (воспоминания родственников и друзей) и не претендуют на целостность, отражение всего жизненного пути, а повествуют лишь о каких-нибудь его эпизодах, фрагментах.

2006 г.

ЧТО НЕ ПОПАДАЕТ В БИОГРАФИЮ?[353]

Основная функция биографии – социализация человека посредством знакомства его с повествованием о жизни реально существовавшего (существующего) лица (наряду с другими формами социализации: прямым информированием о нормах и ценностях общества; повествованием о вымышленных персонажах (художественная литература); информацией о социально одобряемых и не одобряемых образцах из ближайшего окружения (родители, друзья) и т.п.). Биография позволяет читателю ощутить, что индивидуальная жизнь (и его тоже) имеет смысл и смысл этот социальный, в связи личности с обществом.

В данной работе не рассматривается автобиография. В биографии на первый план выходит то, что важно для общества, в автобиографии – то, что важно для личности, что предопределяет несколько иной характер отбора фактов. В автобиографии он не является принципиально иным, поскольку личность интериоризировала ценности общества и при построении автобиографии возникает сложная система зеркал, учитывающая подход общества к биографии, но все же автобиография отличается от биографии, написанной другим человеком.

Жизнь человека носит многосторонний и многоаспектный характер, причем в каждом из аспектов много тех или иных событий и поступков. Нормы и ценности общества воплощает биограф, ему доверено произвести отбор из множества фактов, характеризующих жизнь человека. Он из массы фактов включает в биографический нарратив лишь очень небольшую часть, те, которые необходимы ему для построения соответствующей смысловой конструкции.

В жизни человека можно условно выделить несколько аспектов. Прежде всего разведем стороны биологическую и социальную. Нет сомнения, что аспекты физиологические (болезни или биологически предопределенные предпосылки социальной деятельности, например высокий рост для баскетболиста, слух для музыканта или гомо– или гетеросексуальная ориентация) во многом обусловливают функционирование человека как члена общества. Конечно, сами они в определенной степени социально обусловлены или так или иначе проявляются в зависимости от социального контекста, но тем не менее отрицать их определенную независимость от чисто социальных факторов нельзя.

Далее, в сфере социальной можно выделить аспект частной жизни (быт, сфера личных привязанностей – дружба, любовь, семейная жизнь) и аспект жизни публичной (работа, творчество, политическая и общественная деятельность и т.п.). Если мы проанализируем изданные в России в XIX—XX вв. биографии, то увидим, что аспект публичной жизни не только составлял главное содержание биографий, но они почти исключительно к нему и сводились. Рассматривались преимущественно социально важные и социально обусловленные аспекты жизни человека: воспитание и обучение, профессиональная деятельность и творчество. То есть человек был представлен в основном как работник, общественный и политический деятель. Гораздо меньше внимания уделялось частной жизни, а если биограф и писал о ней, то освещал преимущественно жизнь семейную. Эротическая же сфера, состояние здоровья (болезни) и т.п. в создаваемые в России биографии обычно не попадали. Иногда приводились сведения о состоянии здоровья, но только в тех случаях, когда оно влияло на выполнение профессиональных обязанностей.

Частная жизнь человека как самоценная сфера его существования и самореализации практически не рассматривалась. Она либо не находила отражения в биографии, либо была представлена в предельно редуцированной форме. Биограф обычно не уделял внимания даже тому, в какой степени она стимулирует (или ослабляет) социальную деятельность персонажа. О сексуальных практиках героев (особенно не являющихся господствующими в данном обществе, я уж не говорю о перверсиях) биограф обычно не писал, равным образом он не писал (в лучшем случае – упоминал) о болезнях, хотя они могли играть первостепенную роль в жизни персонажа.

В России не было биографий людей, примечательных в аспекте своего сексуального поведения (если и писалась биография Казановы, то не столько как соблазнителя, сколько как исторического персонажа и литератора), хотя такие личности, конечно, встречались, например А.Г. Ковнер (1842—1909). Он, являясь довольно известным журналистом и прозаиком, вдохновился «Преступлением и наказанием» Достоевского и решил совершить преступление с благородными целями (правда, не убийство, а крупную кражу в банке), попал под суд, вступил в переписку с Достоевским и т.д. Впоследствии он переписывался с В.В. Розановым[354]. Л. Гроссман написал о нем целую книгу (Исповедь одного еврея. М.; Л., 1924), в словаре «Русские писатели. 1800—1917» (М., 1992. Т. 2) имеется статья о нем, написанная мной. Но ни Гроссман, ни я ни словом не упомянули о гипертрофированных сексуальных возможностях Ковнера, хотя, например, информация о них поразила Розанова, который посвятил обсуждению этой темы специальное письмо Ковнеру. Разумеется, редакция словаря почти наверняка настояла бы на снятии информации об этом, но я и сам не вставлял ее в статью, поскольку не мог «увязать» с другими биографическими фактами, которыми располагал.

Точно так же не может российский биограф подступиться к интерпретации сумасшествия. Известно, что нередко знаменитые люди были больны психически (например, К.Н. Батюшков, Д.И. Писарев). Факт этот упоминается, естественно, в их биографиях, однако не конкретизируется, присутствует тут без всякой увязки с другими биографическим фактами и не получает никакой интерпретации. Психическая болезнь выступает просто как временное «выпадение» из нормальной жизни. Вот характерный пассаж из статьи о Д.И. Писареве в одном из биографических словарей: «Сознание бесцельности прежних умственных занятий, чрезвычайное переутомление, многолетняя безответная любовь к двоюродной сестре Р.А. Кореневой привели П[исарева] в 1860 г. к тяжелому психическому расстройству. Четыре месяца провел он в лечебнице. После выздоровления все силы отдает окончанию университета, работает над кандидатской диссертацией <…>»[355]. В чем проявлялась психическая болезнь, как она повлияла на его поведение – обо всем этом остается только догадываться. Чуть подробнее изложен этот сюжет в словаре «Русские писатели. 1800—1917»: «Летом и осенью 1859 г. П[исарев] пережил мировоззренческий кризис, закончившийся психическим расстройством <…>. Им овладели мания преследования и безотчетный страх <…>. С диагнозом “разжижение мозга”, болезни неизлечимой, П[исарев] был помещен в частную психиатрическую больницу д-ра Штейна, где дважды пытался покончить с собой»[356]. Дальше говорится о выздоровлении, но и тут, как и в цитировавшейся выше статье, нет ни слова о влиянии сумасшествия на его публицистику и литературную критику. Аналогичным образом трактует сумасшествие как «выпадение» из жизни и Ю. Коротков, автор книги о Писареве в серии «ЖЗЛ»[357]. В статье В. Щербакова, специально посвященной этому вопросу, приведено много фактов о болезни Писарева, но не предпринята попытка рассмотреть ее как событие его жизни, тесно связанное с другими ее сторонами[358]. Примечательно, что сам Щербаков отмечает: «Из биографов только французский исследователь Арман Кокар обратил на нее (психическую болезнь. – А.Р.) серьезное внимание в своей книге “Dimitri Pisarev (1840—1868) et l’idéologie du nihilisme russe” (Paris, 1946) и высказал ряд ценных суждений на сей счет, хотя в его распоряжении имелись лишь немногие известные источники»[359]. Таким образом, в рамках другой традиции биографического жанра оказалось возможным включить в биографию и интерпретировать то, что в русской биографической традиции выпадает из рассмотрения.

Еще одна сфера, которая обычно не попадает в биографии, – это быт, повседневность. С одной стороны, она считается гораздо менее важной, чем деятельность в социальной и политических сферах, изобретение и творчество. С другой стороны, биография – это нарратив, а передать в нарративе рутинное гораздо труднее (и менее выигрышно), чем яркое и неординарное. В результате читатель не знает, чистил ли персонаж зубы, а если да, то какой пастой, носил он тесную или свободную одежду, где приобретал обувь и т.д. Более того, даже круг чтения (например, выписываемые газеты, приобретаемые книги и т.д.) освещается в биографиях в редчайших случаях.

Не описывается, как правило, и пьянство персонажей, хотя известно, что многие русские писатели, например Н.В. Успенский, И.А. Кущевский, А.А. Шкляревский, А.И. Куприн, К.Д. Бальмонт, А.А. Блок и др., отличались неумеренным потреблением спиртного.

Игнорировалась до последнего времени и экономическая сторона жизни персонажа. Известно, что почти для любого человека вопрос о размере дохода и гарантиях регулярности его получения – один из ключевых. Однако в биографиях персонаж существовал как бы в безвоздушном пространстве, не задумываясь о необходимости искать средства к существованию.

Сказанное представляет общие тенденции построения биографического нарратива в России. Однако в советском обществе, предельно политизированном, именно факты из политической сферы зачастую тоже опускались или искажались. Так, о биографируемых персонажах советского периода не сообщалась их политическая принадлежность (если они не были большевиками), не говорилось о репрессиях по отношению к ним (аресты, запреты публикаций и т.п.), у персонажей-евреев опускалась «еврейская» сторона их жизни и т.п.

Неизбежно возникает вопрос: чем предопределяется отбор тех или иных фактов и сторон жизни героя при включении в биографию?

Я полагаю, что главное тут – социальная функция биографического жанра и господствующие в данном обществе антропологическое видение человека, представления о целях его существования.

Так, герой призван пропагандировать социально одобряемые нормы и ценности, поэтому то, что противоречит им, что способно подорвать уважение к нему, заведомо опускается (или подается как «ошибка» героя), а то, что выглядит нейтрально, слабо связанным с социальными ценностями и нормами, дается маргинально, для «расцвечивания» сюжета.

При этом, естественно, учитываются табу, существующие в культуре данного общества. Это могут быть более универсальные табу, как, например, табу на показ и обсуждение секса, которое было присуще на определенных стадиях всем западным странам. Но могут быть и более локальные запреты, например на рассказ о доходах и расходах персонажа. Если в США эта тема принадлежит к числу приоритетных, то в русской культуре (советская тут – не исключение) вопросы эти обсуждались неохотно, поскольку в самопредставлении культуры на первый план выходила «духовная» сторона, а материальная рассматривалась как вторичная, зачастую маркированная негативно.

Наличие табуированных тем предопределяет то, что в итоге одни сферы хорошо обеспечены источниками, а другие плохо. Механизмы социальной памяти устроены таким образом, что одни сферы целенаправленно документируются (производственная деятельность, военные действия, творчество – в личных архивах, архивах государства и общественных организаций), а другие считаются неважными или вообще недостойными запоминания, отражающими низменные стороны человеческой деятельности.

Биограф может опираться на данные государственных учреждений (дела об учебе, службе, преступлениях, наблюдении и т.п.), на личные документы (дневники, воспоминания, письма). Но табуированные темы отражаются в этих источниках очень скупо. И даже если информация по ним в архивах имелась, то при публикации соответствующие пассажи купировались. Например, при публикации письма Белинского М. Бакунину (ноябрь 1837 г.) в собрании сочинений было опущено признание в онанизме (этот фрагмент был напечатан только в 1991 г.)[360].

Другой важный фактор, предопределяющий отбор материала при создании биографии, связан с механизмами наррации. Поскольку биография – рассказ, то его элементы должны иметь смысловую связь, а все внесмысловое, не укладывающееся в логику, как правило опускается.

Тут действуют смысловые интерпретационные схемы, определяемые культурным тезаурусом биографа. Например, фрейдизм сейчас не запрещен. Но российские биографы, даже если знакомы с его теоретическими положениями, не принимают их, не вводят в свой культурный мир и, соответственно, не используют. В результате возможностью (я уже не говорю о желании) использовать его подходы российские биографы не располагают. Поэтому то, что для человека, разделяющего подходы Фрейда и неофрейдистов, является биографическим фактом, который он может положить в основу своих построений, для российских биографов – внесистемные случаи, не заслуживающие внимания.

Чтобы проверить, соответствуют ли эти наблюдения современному состоянию биографического жанра в России, произошли ли тут в постсоветский период какие-либо принципиальные изменения, я ознакомился с несколькими книгами, в которых можно было ожидать отклонений от сложившихся ранее подходов, появления нетрадиционных для российской биографической традиции элементов, т.е. обсуждения проблематичных тем, о которых выше шла речь. Оказалось, что изменения в этой сфере идут, хотя и очень медленно.

Например, книга об известной певице цыганских песен Изабелле Юрьевой снабжена завлекательным названием «Белая цыганка», что настраивает читателей на легкомысленный лад. Однако о сексуальной жизни героини в книге не говорится ничего, лишь сообщается, что она вышла замуж, была верна мужу и почти всю жизнь прожила вместе с ним. Зато неожиданно много места уделяется меркантильной стороне ее жизни. Так, уже в детстве она узнает, что пением можно разбогатеть: «Актрисой быть – это не просто замуж выйти, – думала про себя Бэла. – Это не один какой-то гимназист с соседнего Нахичеваньского переулка тобой восхищается. И тогда уж точно партию можно сделать!»[361] Героиня мечтает: «Вот прославлюсь, разбогатею, буду ездить по стране в собственном салон-вагоне, как Вяльцева или императрица <…>» (с. 76). Подробно повествует биограф о доходах певцов, о продаже героиней дачи и т.д. Характерен пассаж: «А что плохого в том, что они [с мужем] вещей да картин себе из Германии привезли? Врагу их оставлять, что ли? Глупо!» (с. 329).

Рассмотрим две книги о Г. Распутине, с которым связано столько окрашенных эротикой сюжетов. А.П. Коцюбинский и Д.А. Коцюбинский не обходят вопрос о сексуальной стороне его жизни[362], но, вразрез с читательскими ожиданиями, они сразу же объявляют, что Распутин был «человек с резко сниженной сексуальной потенцией» (с. 55), «клинический психопат» (с. 89). Давая «медико-психологическую экспертизу» личности Распутина, они переключают повествование в социально-психологический и социально-психопатологический план, делая Распутина социальным символом: «…энергией и талантом выделившись из многомиллионной плебейской массы, Григорий сумел в одиночку захватить господство над незримым Адвентинским холмом, взяв от имени бесправного российского крестьянства прощальный исторический реванш у морально износившейся “породы господ”» (с. 334).

А. Варламов в объемистом томе, вышедшем в «ЖЗЛ», подробно рассматривает отношения Распутина с женщинами[363]. Правда, все сводится к многочисленным цитатам из разных мемуаристов и к заключению, что «вопрос о личной распущенности Распутина лучше всего было бы просто не обсуждать, а вынести за скобки, потому что из области слухов в область фактов надежного перехода здесь нет» (с. 190). Характерно, что далее автор, как и Коцюбинские, переключает рассмотрение в социальный план: «Но игнорировать полностью эту тему невозможно: ведь именно слухи, и прежде всего слухи о блудных грехах, стали и поводом, и причиной всех дальнейших событий, которые вокруг сибирского гостя развернулись и переворошили огромную страну» (там же). Тем не менее показательно, что и в этой книге сексуальный аспект не игнорируется, а попадает в поле зрения автора.

Еще один пример – книга Б.М. Бим-Бада о Сталине[364]. Хотя по характеру она носит аналитический характер, но в ней много элементов биографии, автор рассматривает жизнь Сталина в динамике. Бим-Бад, как и Коцюбинские, переключает изложение в психологический план и дает медицинские квалификации: «Он превратился в <…> параноидального правителя» (с. 172), автор отмечает «кардинальную патологию мышления Сталина» (с. 150), но это общие слова. Детального описания проявлений психических отклонений с демонстрацией патологии в книге нет.

Стоит отметить монографию М. Павловой о Федоре Сологубе[365]. Первой из исследователей поставив перед собой задачу изучить биографические истоки сологубовского творчества, автор тактично, но в то же время подробно, без лакун рассматривает отклонения в психике и сексуальной сфере писателя, отмечая, что в молодости «мазохистский темперамент понуждал его стремиться к боли и унижению, провоцировать мать наказывать его (речь идет о сечении. — А.Р.), что в конечном счете привело к развитию у него садомазохистского комплекса, сказавшегося в творчестве» (с. 17).

Новейшие тенденции в биографическом жанре выразительно демонстрирует книга В.Н. Демина «Андрей Белый»[366]. Прежде всего, хотя речь идет о поэте, теурге, антропософе, что, казалось бы, подталкивает к характеристике духовной стороны жизни персонажа (и этому в книге действительно уделено немало внимания), автор достаточно подробно описывает имущественное положение и доходы Андрея Белого. Мы узнаем, в частности, что других источников дохода, кроме литературных, у поэта не было, что публикации приносили ему очень мало и жил он главным образом за счет чтения лекций. Вот типичный фрагмент: «По возвращении домой [из-за границы в 1907 г.] перед Белым в полный рост встала проблема дальнейшего материального обеспечения своей собственной жизни и оставшейся на его попечении матери. Постоянных источников для пополнения семейного бюджета было не так уж и много – гонорары да лекции. В первом случае приходилось браться за любую работу, не гнушаясь и заказными рецензиями, за которые платили гроши <…>. Как всегда, требовалось постоянно искать подходящую лекционную аудиторию. Чаще всего она сама себя находила, зато оплачивались такие выступления далеко не всегда» (с. 146—147). Мы узнаем, где брал поэт деньги для поездок за границу, у кого и сколько одалживал, какие гонорары получал. Поскольку такие сведения сообщаются систематически, на протяжении всей книги, то биография, в целом написанная весьма средне, сильно выигрывает по сравнению с предшествовавшими, поскольку добавляет еще одно, ранее не учитывавшееся «измерение» жизни поэта.

В данной книге ощутимы существенные перемены еще в одном отношении. Обычно в биографиях если речь и заходит о любви, то описывается только духовная ее сторона. А в книге Демина характеризуется (насколько позволяют источники, в частности воспоминания Л. Блок) и сторона физическая: где встречались влюбленные, что там делали и т.п.

Если судить по книге В.Н. Демина, в целом достаточно рутинной по методу подачи материала и характеру его осмысления, биографии в России становятся более «объемными» и отражают гораздо большее число сторон жизни персонажа (особенно частной его жизни), чем это было ранее. Однако, разумеется, и сейчас многие сферы и биографические факты не попадают в биографии. И это естественно, «нельзя объять необъятное». Ведь биография – это очень косвенное и неполное отражение человеческой жизни. В нее включаются лишь очень немногие аспекты и факты жизни человека, причем при этом они проходят через сложную систему «зеркал», оформляясь (выстраиваясь) в соответствии с господствующими в обществе ценностями, повествовательными моделями, канонами биографического жанра и т.д. Как и ранее, сейчас основной посыл биографии – дать представление не об интересах, ценностях, личности биографируемого персонажа, а о нормах и ценностях общества, к которому принадлежит биограф.

2008 г.

ЭТАПЫ И ИСТОЧНИКИ

ПОСТРОЕНИЯ БИОГРАФИЧЕСКОГО НАРРАТИВА

(НА МАТЕРИАЛЕ БИОГРАФИЙ Ф.В. БУЛГАРИНА)[367]

При анализе биографического нарратива мы исходим из того, что биография – это сложная словесная конструкция, это отображение, а не отражение жизни человека. Из бесчисленного множества свидетельств о человеке биограф отбирает немногие, которые наделяет значением. В результате жизнь изображается не как хаотичный набор не связанных между собой поступков, обстоятельств и т.д., а как осмысленное целое. При этом биография носит диахронный, а не синхронный характер, в ней есть движение во времени и изменение.

Далее, важно подчеркнуть, что биография – это взаимодействие. Создает ее биограф, но он зависит от биографируемого. Во-первых, не каждый биографируемый строит свою жизнь и свой образ в расчете на читателя (современного или будущего), но многие делают это. Во-вторых, в любом случае биограф должен исходить из конкретных данных о жизни биографируемого. Кроме того, биограф зависит от читателя, он исходит из идеологических, моральных и эстетических норм, существующих в данном обществе.

Для построения биографии нужна информация о жизни биографируемого, т.е. письменные или аудиовизуальные следы, которые оставляют биографируемый и его окружение в процессе своей жизнедеятельности (тексты автобиографического характера – анкеты, письма, воспоминания, автобиографии, интервью; переписка и воспоминания друзей, коллег, родственников, журналистов и др.). Часть их возникает самопроизвольно (делопроизводственные документы, создаваемые в различных учреждениях), часть специально для будущей биографии порождают биографируемый и его знакомые, часть инициирует сам биограф (опрашивая знакомых и т.д.). Это еще не биографические факты, фактами они становятся, когда включаются в биографическую конструкцию, становятся ее элементами, вступают во взаимосвязи.

В данной работе нас будет интересовать:

1) откуда берутся сведения для биографии,

2) как из биографических сведений (нередко их очень много) отбираются нужные для построения биографического нарратива,

3) как отобранные сведения интерпретируются и сцепляются в единое целое,

4) при каких условиях публикуется биография.

Биографий в любом обществе удостаивается меньшинство населения (хотя по мере демократизации общества доля биографируемых растет), а публичными (в средствах массовой коммуникации, в т.ч. Интернете) становятся далеко не все. Биография возникает только при определенном сочетании предпосылок и условий:

а) данный человек должен признаваться значимым для общества,

в) при этом он должен соответствовать существующим в обществе представлениям о том, кто достоин биографии (например, в сословном обществе биографировались почти исключительно мужчины из привилегированных сословий: дворянского и духовного),

с) должны быть доступны биографические сведения о данном человеке,

d) они должны соответствовать существующим в обществе моральным конвенциям и правовым нормам, регламентирующим, что можно сообщать о человеке.

Важной вехой в биографировании конкретного человека и особенно в публикации биографии является его смерть.

Во-первых, она фиксирует конец жизни, ставит точку и, тем самым, позволяет придать законченность биографической конструкции. Ведь при жизни человек мог совершить какой-нибудь поступок, который заставил бы иначе посмотреть на его жизнь.

Во-вторых, в определенные периоды цензура запрещала публикацию порочащих сведений о живых людях.

В-третьих, при жизни человек в определенной степени контролирует свое биографирование (поставляет те или иные сведения; публикует автобиографии или воспоминания; может публично в прессе или в суде оспорить те или иные утверждения биографов и т.д.).

Изложив наши исходные положения, рассмотрим один случай создания и эволюции биографии. Разумеется, для того, чтобы делать какие-то более или менее окончательные выводы, нужно проанализировать ряд подобных случаев. Однако, во-первых, для этого потребовалось бы гораздо больше места, и, во-вторых, данный случай нам хорошо знаком, в том числе и потому, что нам приходилось заниматься биографированием данного персонажа. Откровенно говоря, в ряде аспектов история создания его биографии далеко не типична, однако иногда (и, в частности, в данном случае) нетипичные примеры более ярко и выразительно проявляют исследуемые закономерности.

Речь пойдет о журналисте и писателе Ф.В. Булгарине (1789—1859). Напомним основные сведения о его жизни. Поляк по происхождению, родившийся недалеко от Минска, он учился в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе, служил в русской армии, принимал участие в военных действиях против наполеоновских войск (1807) и в Финляндской кампании (1808—1809) против Швеции. В 1811 г. он покинул армию, уехал из России и, как и многие поляки, рассчитывавшие на восстановление польской государственности, вступил во французскую армию. Воевал в Испании, участвовал в походе на Россию. В 1819 г. приехал в Петербург, чтобы вести процесс дяди по имению, остался тут, стал журналистом, издавал исторический журнал «Северный архив» (с 1822 г.), газету «Северная пчела» (с 1825 г., совместно Н.И. Гречем), публиковал статьи, рецензии, очерки, фельетоны, рассказы, повести, романы («Иван Выжигин», 1829; «Димитрий Самозванец», 1830; «Мазепа», 1833—1834, и др.). В 1826 г. Булгарин наладил контакты с III отделением, выступая консультантом по ряду вопросов и проводником правительственной политики в газете, а иногда используя эти связи и в личных интересах. С середины 1820-х гг. и почти до смерти он находился в центре литературной жизни[368].

Булгарин как персонаж русской истории и литературы известен довольно широко, однако известен как знак, благодаря своему имиджу («агент III отделения», «враг Пушкина»), биография же его знакома немногим. Собственно говоря, в развернутой форме (скажем, как «научная биография» или хотя бы как книга в «ЖЗЛ») она и не существует.

Но тем не менее за более чем полтора века, прошедших со дня его смерти, биографии Булгарина создавались не раз, и анализ их многое проясняет в механизмах возникновения и функционирования булгаринского имиджа, нередко трактуемого исследователями как миф[369].

Теперь рассмотрим механизмы и обстоятельства создания и эволюции биографии Булгарина. Выделим тут четыре этапа.

На первом сам Булгарин и его близкий друг Н.И. Греч весьма обильно сообщают в печати и в обществе (в частных беседах, в Вольном обществе любителей российской словесности, членами которого они являлись, и т.д.) биографические сведения о нем. Разумеется, они направлены на создание положительного образа Булгарина.

Булгарин в своих изданиях помещает письмо ему А.Х. Бенкендорфа о разрешении поднести императору роман «Петр Иванович Выжигин»[370], сообщение о переименовании его в 8-й класс[371], о том, что он избран членом-корреспондентом Варшавского королевского общества друзей наук[372], многочисленные путевые очерки[373], воспоминания[374], сведения о подписке на свои книги и о их выходе из печати. Собственно говоря, большая часть его регулярных выступлений в печати представляла собой своего рода дневник, фиксирующий сведения о поездках, посещении спектаклей, юбилеев, празднеств, чтении книг и т.п., причем дневник, построенный в диалогической форме. Читатель оказывался в позиции друга-собеседника, который хорошо знаком с обстоятельствами жизни Булгарина. Например, в 1840 г. в отступлении в полемической статье он рассказывал об учебе в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе, о своей роли в создании газеты «Северная пчела», вспоминал: «…в кавалерию вышел я потому, что покойному Цесаревичу Великому князю Константину Павловичу угодно было выбрать меня в свой полк, за успехи в науках»[375]. Не давая собственно биографии, т.е. связного жизнеописания, Булгарин сообщал читателю много сведений о своей жизни, призванных создать положительный образ бывалого человека с военным прошлым, умного, много знающего, честного и открытого, верного в дружбе, талантливого литератора, ценимого властями и обществом, польского патриота.

Вот краткая автобиография, вписанная в альбом его хорошего знакомого П.И. Кеппена в самом начале его литературной деятельности: «Фаддей Венедиктов сын Булгарин с прозванием фамилии Скандербег, и телом сего героя родился в Польше в губернии Минской в 1786 году (правильно – 1789 г. – А.Р.). После Революции в Польше и вооружения Костюшки, в котором и отец его участвовал, и которых последствием были падение Польши, несчастье и разорение его семейства, генерал-аншеф граф Ферзен, квартирующий в то время в Несвиже, познакомясь с его родителями и полюбя шалуна-мальчика, который рубил у него мебели и бил зеркала и чашки, воображая, что разит москалей, взял с собой удальца и, по определении почтеннейшего графа директором Сухопутного кадетского шляхетного корпуса, он определил и малого сарматенка в корпус в 1797 году, отдав на воспитание французскому учителю Массону, державшему пансион при корпусе. В 1805 году Булгарин вышел в Уланский Его Высочества полк корнетом, дрался с французами и шведами и проливал кровь за хлеб и за соль, писал дурные стихи и за то сидел в Кронштадте. Когда Польша стала возрождаться, Булгарин, следуя пословице “как волка ни корми, а он все в лес смотрит”, полетел бродить за белыми орлами по свету и искать независимости отечества, дрался за французов в Испании и Германии, а по низвержении Наполеона возвратился в отечество. Теперь обстоятельства снова завели его в Петербург, где он, следуя глупой страсти, взялся марать бумагу, а чем кончит, богу известно, но только это, верно, что не перестанет любить вас, почтенный Петр Иванович. 9 октября 1821. В Спетербурге»[376].

Как видим, уже тут появляются ключевые черты самообраза, который он будет выстраивать всю жизнь: открытость, верность в дружбе, польский патриотизм, военное прошлое, богатый жизненный опыт, любовь к литературе.

Важным средством построения собственного образа были мемуары. Булгарин выступал в этом жанре всю жизнь, а завершая свой творческий путь, не только написал обширные воспоминания о себе, но и впервые в России опубликовал их при жизни[377]. Воспоминания были задуманы как самоотчет и самозащита, но показательно, что довел он их только до того времени, с которым были связаны самые острые и противоречивые события его жизни: переход во французскую армию, а позднее – литературная деятельность. И в основном тексте, и в затрагивающих современность предисловии и отступлениях он тщательно выстраивает свой образ: «С тех пор как я начал мыслить и рассуждать, я мыслю вслух, и готов был бы всегда печатать, во всеуслышанье, все мои мысли и рассуждения. Душа моя покрыта прозрачною оболочкой, через которую каждый может легко заглянуть во внутренность, и всю жизнь я прожил в стеклянном доме, без занавесей…», «Почти двадцать пять лет кряду прожил я, так сказать, всенародно, говоря с публикой ежедневно о всем близком ей, десять лет, без малого, не сходил с коня, в битвах и бивачном дыму, пройдя, с оружием в руках, всю Европу, от Торнео до Лиссабона, проводя дни и ночи под открытым небом, в тридцать градусов стужи или зноя, и отдыхая в палатах вельмож, в домах граждан и в убогих хижинах. Жил я в чудную эпоху, видел вблизи вековых героев, знал много людей необыкновенных, присматривался к кипению различных страстей… и кажется… узнал людей! Много испытал я горя, и только под моим семейным кровом находил истинную радость и счастье, и, наконец, дожил до того, что могу сказать в глаза зависти и литературной вражде: что все грамотные люди в России знают о моем существовании!»[378]

Публикации булгаринского друга Греча и ряда других друзей также сообщали некоторые сведения о жизни Булгарина и поддерживали создаваемый им образ. Так, выпуская в 1830 г. второе, исправленное издание своего учебного курса словесности, Греч, давая характеристику творчества Булгарина, приводит дату его рождения; через десять лет в «Чтениях о русском языке» рассказывает о своей дружбе с Булгариным, об успехе его романа «Иван Выжигин» и т.д.[379] Знакомые, посетившие Булгарина в его имении Карлово под Дерптом, описывали его жизнь там, немало места уделяя его ценной библиотеке[380]. Н. Полевой в статье «Взгляд на русскую литературу 1838 и 1839 годов» пишет о нем: «Никогда не готовившийся в литераторы, русский по рождению, но проведя юность за границею, только с 1820 года начавши учиться снова русскому языку <…>»[381].

По мере повышения престижа Булгарина, усиления его влияния в журналистике и обществе и прояснения его идеологических и эстетических позиций растет и число его журнальных противников, причем агрессивность и язвительность Булгарина способствовали особой ожесточенности и бескомпромиссности их нападок. Проявлялось это обычно в оценке его произведений, поскольку цензура в то время строго следила за тем, чтобы негативные сведения о личной жизни и общественном поведении граждан не проникали в печать. Поэтому порочащие Булгарина биографические сведения публиковались редко, чаще всего речь шла о том, что для него польские интересы важнее русских. Так, Дельвиг, рецензируя «Димитрия Самозванца», пишет в неподписанном отзыве: «Нам приятно видеть в г. Булгарине поляка, выше всего ставящего свою нацию; но чувство патриотизма заразительно, и мы бы с большим удовольствием прочли повесть о тех временах, сочиненную писателем русским»[382].

Поскольку компрометирующие Булгарина сведения почти не могли проникнуть в российскую печать, они находили выход преимущественно в слухах и эпиграммах. В направленных против Булгарина эпиграммах Пушкина, Вяземского, Баратынского и других[383] главное внимание уделялось не литературным достоинствам его произведений, а его моральным качествам. Булгарина упрекают в доносительстве («Видок», «доносчик»), враждебности к России и предательстве ее интересов («из злобы к русским… ходил он под орлом французским», «против отечества… служил злодею»), стремлении к наживе («торгаш», «на Парнасе ты цыган», «завтра будет он татарин. Когда б за то ему дать грош»). В его журнальной деятельности видят готовность из практического расчета и зависти ругать одних и хвалить других («Приятельски дурачеству кадишь, Завистливо поносишь дарованья…», «Он по расчету всех бранил, – Теперь всех хвалит по знакомству»). Упрекают Булгарина в неискренности и обмане читателей («В своих листах душонкой ты кривишь. Уродуешь и мненья и сказанья…»). Характерен также упрек в непринадлежности к свету («В салоне ты решительно лакей», «он в Мещанской дворянин»). Как видим, в рисуемом эпиграммами облике одни сведения о его жизни опущены (например, успех у читателей), другие чрезмерно гипертрофированы.

В печать проникают только глухие намеки, понятные очень немногим посвященным. Так, Пушкин в памфлете «Несколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем» (Телескоп. 1831. № 15; подписан: Ф. Косичкин) говорит о романе «Настоящий Выжигин», который якобы написан, и, приводя названия глав, по сути дела, пишет краткую пасквильную биографию Булгарина:

«Между тем полагаю себя вправе объявить о существовании романа, коего заглавие прилагаю здесь. Он поступит в печать или останется в рукописи, смотря по обстоятельствам.

Настоящий Выжигин

Историко-нравственно-сатирический роман XIX века

Содержание

Глава I. Рождение Выжигина в кудлашкиной конуре. Воспитание ради Христа. Глава II. Первый пасквиль Выжигина. Гарнизон. Глава III. Драка в кабаке. Ваше благородие! Дайте опохмелиться! Глава IV. Дружба с Евсеем. Фризовая шинель. Кража. Бегство. Глава V. Ubi bene, ibi patria [«Где хорошо, там и родина» (лат.)]. Глава VI. Московский пожар. Выжигин грабит Москву. Глава VII Выжигин перебегает. Глава VIII. Выжигин без куска хлеба. Выжигин-ябедник. Выжигин-торгаш. Глава IX. Выжигин-игрок. Выжигин и отставной квартальный. Глава X. Встреча Выжигина с Высухиным. Глава XI. Веселая компания. Курьезный куплет и письмо-аноним к знатной особе. Глава XII. Танта. Выжигин попадается в дураки. Глава XIII. Свадьба Выжигина. Бедный племянничек! Ай да дядюшка! Глава XIV. Господин и госпожа Выжигины покупают на трудовые денежки деревню и с благодарностию объявляют о том почтенной публике. Глава XV. Семейственные неприятности. Выжигин ищет утешения в беседе муз и пишет пасквили и доносы. Глава XVI. Видок, или Маску долой! Глава XVII. Выжигин раскаивается и делается порядочным человеком. Глава XVIII и последняя. Мышь в сыре»[384].

Не все намеки тут ясны, но можно понять, в чем Пушкин упрекает Булгарина: украл шинель; служил России, потом Франции (причем участвовал в походе на Россию), потом опять служил России; занимался сутяжничеством в суде; попал на крючок и вынужден был жениться на публичной женщине; писал пасквили и доносы.

Можно упомянуть и другие произведения с намеками, в которых был выведен Булгарин: водевили П. Каратыгина (Знакомые незнакомцы. СПб., 1830; Авось, или Сцены в книжной лавке // Репертуар русского театра. 1841. Кн. 1) и Ф. Кони (Петербургские квартиры // Пантеон русского и всех европейских театров. 1840. № 10), басни И. Крылова (Кукушка и Петух // Сто русских литераторов. СПб., 1841) и П.А. Вяземского (Хавронья // Отечественные записки. 1845. № 4; подп.: ***), «сцены» В. Одоевского (Утро журналиста // Отечественные записки. 1839. № 12; под псевд. С. Разметкин), рассказы Ф. Дершау «Русский стихотворец» и «Несколько слов о покойном друге моем Шнейдере, журналисте немецкого города Н.» (в его книге «Записки покойного Колечкина» (Або, 1843)), даже «китайскую комедию» О. Сенковского (Фаньсу, или Плутовка горничная // Библиотека для чтения. 1839. Т. 35, ч. 2; под псевд. Джин Дыхуэй).

Негативные сведения о жизни Булгарина находили отражение и в зарубежных публикациях. Так, немецкий литератор Генрих Кениг на основе бесед с русским литератором Н.А. Мельгуновым выпустил в 1837 г. в Германии книгу «Очерки русской литературы», где, наряду с резко отрицательной оценкой творчества Булгарина, содержались и порочащие его сведения: о том, что он принимал участие в походе наполеоновской армии на Москву, выпуская издание од Горация, комментарии заимствовал у польского филолога, а в своих «Воспоминаниях о Испании» использовал публикации французских авторов, и т.п.[385] В России же противники Булгарина всячески популяризировали эту книгу. Так, в «Современнике» Плетнева говорилось, что эта книга «не бранная, не лживая, а благонамеренная, беспристрастная, написанная не наобум, а с знанием, может быть, с некоторыми ошибками, но с добросовестностию <…> весьма любопытно будет видеть, как судят о наших писателях, вне сферы русского журналиста и монополии мнений <…>»[386]. В немецких и финских газетах появлялись компрометирующие Булгарина публикации. Статья о Булгарине с информацией о его службе в наполеоновской армии была включена в популярный немецкий справочник[387]. Позднее А. Герцен в книге «О развитии революционных идей в России», выпущенной в 1851 г. на немецком языке, писал: «Небольшая кучка ренегатов, вроде сиамских близнецов Греча и Булгарина, загладили свое участие в 14 декабря доносами на друзей и устранением фактора, который по их приказанию набирал в типографии Греча революционные прокламации. Они одни господствовали тогда в петербургской журналистике – но в роли полицейских, а не литераторов»[388].

Однако широкие читательские круги с эпиграммами на Булгарина и зарубежными публикациями не были знакомы, а намеки в прессе не могли расшифровать. Поэтому преобладал положительный образ Булгарина. Вот, например, мнение провинциального помещика, большого книгочея, иногда печатавшегося в местной прессе: «Булгаринские статьи в “Северной пчеле” читал я с всегдашним удовольствием. Кто и что ни говорит, а толковито, умно, от души пишет Фаддей мой Венедиктович»; «Мой милый, мой добрый, мой умный, деликатный, смышленый, разнообразный, аккуратный, светский, ловкий, деятельный, солидный, благонамеренный, примерный Фаддей Венедиктович Булгарин»[389].

Вся эта масса сведений о жизни Булгарина была опубликована в разное время, разбросана по различным источникам и никак не упорядочена. Биографией Булгарина читатель не располагал, был только образ Булгарина в сознании публики, точнее, два образа – один (основывающийся преимущественно на публикациях Булгарина и его знакомых; по сути – самообраз) – у широкой читательской массы, другой – у очень узкого слоя столичных литераторов (условно говоря, пушкинского круга писателей) и близких к ним лиц. Образы эти были прямо противоположны, реально происходившие события и действительно существовавшие черты характера Булгарина получали в них альтернативную интерпретацию.

В дальнейшем при попытке писать биографию Булгарина биографы из массы сведений и их трактовок выбирали те, которые соответствовали избранному ими образу Булгарина[390].

Важным моментом в создании булгаринской биографии является публикация в 1849 г. в Справочном энциклопедическом словаре, издаваемом К. Краем и редактируемом А. Старчевским, статьи о Булгарине. Это первая в России печатная биография Булгарина. Старчевский сделал попытку заказать статью самому Булгарину, но тот отказался, что весьма любопытно в свете постоянных его усилий по построению позитивного биографического образа. Булгарин писал Старчевскому 14 марта 1849 г.: «С трудом, по недостатку времени, написал я биографию моего благодетеля [врача С.Ф. Гаевского] – но для своей решительно не имею времени. Год моего рождения известен вам – число и заглавия сочинений известны из каталогов, итак пишите, с Богом, и судите, как вам угодно. Поставьте меня хотя ниже всех – это ваше дело. Прошу об одном – и ЗАКОННО: не говорить о политической жизни – а просто: родился, написал, издавал то и то, дурно или посредственно и проч.»[391] Тем не менее словарная статья воспроизводит ту трактовку жизни Булгарина, которую задавал он сам. Там приводятся сведения о времени и месте рождения, учебе в кадетском корпусе, службе в русской армии, а про службу во французской армии не сказано ни слова: сообщается, что после окончания финского похода «он оставил военную службу и отправился в Варшаву, где жили его родные. Здесь он написал несколько юмористических и поэтических произведений (после 1814 г.)». Далее речь идет о его жизни в Петербурге и литературной деятельности, причем он назван «одним из первых наших литераторов» и сказано, что «характеры и типы, встречаемые в сочинениях Ф.В., часто весьма счастливо подмечены в живом обществе, и вообще это лучшее, что только наша литература имеет в этом роде; язык его более ослепительный, чем энергический»[392].

Пока Булгарин был жив, он был держателем своей биографии, то есть мог предоставлять публике те сведения о своей жизни, которые рисовали его в выгодном свете, и интерпретировать их так, как было выгодно ему, а попыткам представить его как отрицательного персонажа мог сопротивляться – как выступив в печати, так и обращаясь в судебные и административные органы. После его смерти создателями его биографии стали другие.

На втором этапе (в течение некоторого времени после смерти Булгарина) идет борьба двух трактовок его деятельности. Обычно после смерти известного человека (а Булгарин, безусловно, относился к числу таковых) появляется немалое число некрологов, в которых дается его биография (нередко впервые) и подводится итог его деятельности. И хотя принято считать, что «о мертвых или хорошо, или ничего», но случалось и так, что часть некрологов носила негативный характер. В качестве примера можно сослаться на отрицательные некрологи О.И. Сенковскому С.С. Дудышкина в «Отечественных записках» (1859. № 2) и М.Н. Лонгинова в «Русском вестнике» (1859. № 7). В случае Булгарина поразительно, что некрологов в газетах и журналах практически не было. В созданной им «Северной пчеле» его смерти было уделено лишь несколько строк (1859. № 190; ср. аналогичную информацию в журнале «Иллюстрация» – 1859. № 35), а когда в издаваемом Академией наук Месяцеслове, содержащем отдел некрологов за год, был помещен краткий некролог, в котором говорилось, что Булгарин «своею деятельностью много способствовал к оживлению литературы и к распространению любви к чтению»[393], это вызвало гневную отповедь в «Московских ведомостях»[394].

На протяжении некоторого времени, пока оставались люди, знакомые и с ним самим, и с его творчеством, делались попытки создать биографию как отражение противоречий самого Булгарина, с воссозданием и положительных, и отрицательных его сторон. В качестве примера можно привести два биографических очерка хороших его знакомых – Н.И. Греча и О.А. Пржецлавского. Очерк Греча «Фаддей Булгарин» был написан в начале 1860-х гг., т.е. вскоре после смерти Булгарина, а опубликован в «Русской старине» в 1871 г. (№ 11). Разругавшийся с Булгариным в 1850-х гг. Греч пишет о его литературном таланте, признает, что он был «человеком не злым, добрым, сострадательным, благотворительным и в минуту порыва готовым на пожертвование», и отводит многие упреки Булгарину, в частности утверждает, что он не занимался доносительством и что его нельзя упрекать в переходе во французскую армию, поскольку «Россия была тогда с Франциею в дружбе и союзе. Булгарин был поляк <…> следственно, переход его не был ни бегством, ни изменою»[395]. Но при этом Греч обвиняет Булгарина в тщеславии и корыстолюбии, являвшихся следствием его польского происхождения.

Столь же противоречив и очерк Пржецлавского, который писал: «…оценка его таланта и личного характера отличалась и до сих пор отличается диаметральным противоречием суждений. Мне не случалось встретить беспристрастного о нем мнения, то есть такого, которое, со всею справедливостью, определяло бы, какая доля приходится на его заслуги, а какая на недостатки. Одни превозносят – первые непомерно, другие осуждают безусловно все его поприще. И те, и другие забывают, что как в этом, так и в большей части случаев истинная истина (la vérité vraie) находится не на противоположных полюсах, а на середине или к ней близко»[396]. По-видимому, из-за того, что в очерке немало положительных оценок Булгарина, он с трудом попал в печать. По крайней мере Пржецлавский в те годы помещал свои воспоминания в «Русской старине», а очерк о Булгарине – единственный, появившийся в ином, гораздо менее распространенном издании (Русский сборник. СПб., 1877. Т. 2, ч. 1). Пржецлавский писал о древности рода Булгарина, его уме, наблюдательности, остроумии, таланте журналиста, но при этом отмечал случаи его «литературной недобросовестности» – плагиат, рекламирование магазинов и лавок за вознаграждение и т.д.

Близка по тональности к упомянутым очеркам была статья П. Каратыгина «Северная пчела» в журнале «Русский архив», почти полностью посвященая жизни и деятельности Булгарина (1882. Кн. 2). В отличие от Греча и Пржецлавского, которые писали, опираясь на личные воспоминания и не ссылаясь на публикации, Каратыгин в основу своей работы кладет опубликованные материалы. При этом он приводит и негативные, и позитивные свидетельства о его поступках и действиях, отмечает, что «несомненным его талантом была наблюдательность, приправленная юмором и, до известной степени, легкостью слога» (с. 250), и пишет: «О недостатках личного характера Булгарина нечего распространяться; но строгая справедливость требует напомнить, что их развитию способствовали те условия, в которые он был поставлен как издатель и как человек» (с. 242). В эти же годы печатаются направленные против Булгарина воспоминания[397], появляются архивные публикации[398].

Но проходит некоторое время, и на третьем этапе написания булгаринской биографии закрепляется одна линия, негативная, в основном воспроизводящая претензии литераторов пушкинского круга (за исключением, пожалуй, «неполиткорректного» в то время упрека в проведении польских интересов). Хотя продолжается публикация воспоминаний о Булгарине, архивных документов[399], писем из его архива, но единственный опубликованный в эти годы развернутый биографический очерк «Булгарин» историка М.К. Лемке[400] представляет собой памфлет, направленный на его дискредитацию. Аналогичный характер имели и словарные статьи в справочных изданиях. Конечно, в них давались фактические сведения о выпускаемых Булгариным периодических изданиях, его книгах, службе в армии и т.п., но принципиальными были пассажи, носившие рамочный, оценочный характер. Вот словарь Брокгауза (Т. 8. СПб., 1891. С. 895): «…издавал, начиная с 1825 г., газету “Северная пчела”, в которой писал более 30 лет критические статьи и фельетон, посвященный полемике, рекламам и обличениям литературных противников газеты в неблагонамеренности. Эти предметы составляли главнейший мотив всей литературной деятельности Б[улгарина] и придали ей своеобразный характер, обративший его имя в нарицательное. <…> пользовался особенным, хотя и презрительным покровительством начальника III отделения Соб. Е.И.В. канцелярии генерала Дубельта». Вот Энциклопедический словарь Гранат (Т. 7. М., 1910?): «…журналист из лагеря “официальной народности” <…>. Значение Б[улгарина] в истории русской литературы чисто отрицательное: с одной стороны, он подделывался под низменные вкусы невзыскательной мелкой публики, униженно расшаркивался перед начальством, лестью окупая презрительное покровительство, с другой – в непрерывной полемике изобличал своих оппонентов из либерального лагеря в неблагонамеренности и вредном направлении. От него идет пресмыкательство в литературе и система журнальных доносов. Имя Б[улгарина], заклеймленное уже современниками, сделалось позорной нарицательной кличкой литературных деятелей этого типа». Установление советской власти в данном аспекте не принесло ничего нового: репутация Булгарина была такова, что работать над его биографией никто не решался, а в энциклопедиях воспроизводились сложившиеся формулировки и оценки. Вот, например, что можно было прочесть в 3-м издании Большой советской энциклопедии (Т. 4. М., 1971): «В 1825—59 издавал <…> реакционную газету “Северная пчела” <…>. Как литературный критик Б[улгарин] с реакционных позиций выступал против А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, В.Г. Белинского и реалистического направления, которое назвал в одной из полемических статей натуральной школой. Писал доносы на писателей в Третье отделение».

Лет двадцать назад начался новый, четвертый этап биографирования Булгарина. Это связано с ослаблением жестких идеологических стандартов, которые ранее регулировали интеллектуальную жизнь, снижением литературоцентричности культуры, что подрывает господствовавшую ранее литературную мифологию, и, наконец, публикацией разного рода документов и материалов, касающихся биографии Булгарина[401]. Теперь одновременно сосуществуют разные его биографии; биография его многими пишется не как компонент общей мифологической схемы русской литературы, а как конкретный случай, обусловленный как обстоятельствами жизни персонажа, так и ценностями конкретного биографа. Это нашло свое отражение в посвященных ему справках в новейших энциклопедических изданиях. Если в Новой российской энциклопедии (издательств «Энциклопедия» и «ИНФРА-М»; М., 2007. Т. III (2). С. 53) старые формулировки воспроизводятся почти без изменений: в «Северной пчеле» печатались «лит[ературные] и политич[еские] известия, подаваемые в духе правительственного официоза», издания Булгарина имели «коммерческий характер и были ориентированы на малообразованную, но широкую публику <…>. С 1826 активно участвовал в работе 3-го отделения Е.И.В. канцелярии, регулярно поставляя доносы против конкурентов <…>», то в Большой энциклопедии (издательство «Терра»; М., 2007. Т. 7. С. 440) традиционная точка зрения дается в более мягкой форме: «Выступал с критич[ескими] ст[атьями] против реалистического направления в лит[ерату]ре <…> сотрудничал с III отделением Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, за что снискал дурную славу и под конец жизни оказался почти в полной изоляции», а в Большой российской энциклопедии (М., 2006. Т. 4. С. 330—331) дан чисто положительный образ Булгарина, тут можно прочесть, что Булгарин был «награжден орденом Почетного легиона», издавал «первый отеч[ественный] театральный альманах “Русская Талия” (1825), первую ежедневную негосударственную газету “Северная пчела” (1825—59)», «дружил с А.С. Грибоедовым, К.Ф. Рылеевым», «был негласным экспертом 3-го отделения», а книги его «имели успех в широкой читательской среде».

Более того. В последнее время вновь возникла линия панегирического булгаринского жизнеописания. Пока, правда, она существует в беллетризованной форме. Константин Вронский в романе «Капрал Бонапарта, или Неизвестный Фаддей» (СПб.: Крылов, 2007) делает Булгарина романтическим героем-любовником, а Никита Филатов в романе «Тайные розыски, или Шпионство. Правдивое жизнеописание Фаддея Булгарина» (СПб.: Амфора, 2006) воспевает его в качестве талантливого агента русской разведки.

Сейчас трудно судить, какими станут булгаринские биографии в дальнейшем, ясно одно: прежней одномерности в них не будет.

2011 г.

«РУССКИЙ ГАБОРИО»

ИЛИ УЧЕНИК ДОСТОЕВСКОГО?

Судьба была явно несправедлива к Александру Алексеевичу Шкляревскому (1837—1883). Человек наблюдательный, литературно одаренный, он писал много и упорно, печатался в самых распространенных газетах и журналах, имел многочисленных поклонников и, однако, не достиг ни материального благополучия, ни признания в литературной среде. Литератор, имеющий больше прав, чем кто-либо другой, на титул «отец русского детектива», он был быстро и прочно забыт после смерти, не попал ни в какие справочники, энциклопедии и обзорные курсы. Я думаю, что пришла пора исправить эту несправедливость и вернуть Шкляревскому его скромное, но свое место в истории русской литературы.

И биография, и творчество Шкляревского сильно расходятся с распространенными представлениями о писателях и литературе второй половины XIX века. Причем его непривычная биография и необычное творчество тесно взаимосвязаны, обусловливая и поясняя друг друга.

Как ни банально это звучит, но вся жизнь Шкляревского, с детских лет и до смерти, прошла в борьбе с нуждой. Он принадлежал к числу тех, кого критики и историки литературы презрительно называют «литературными поденщиками». Таким его сделали полученное образование и жизненный опыт, и в то же время такой род деятельности предопределил его дальнейшую судьбу.

В свое время В.В. Крестовский писал про одного литератора (слова эти будто предсказывают судьбу Шкляревского), что тот «принадлежал к тому темному, рабочему классу журнальной литературы, который смело, по всей справедливости, можно окрестить именем литературных каторжников. Темное, безвестное существование, бедность, переходящая даже в нищету, упорный, черствый и неблагодарный труд из-за шаткого куска хлеба, шаткого потому, что он часто зависит от личного каприза литературного эксплуататора: хочет – заплатит, а хочет – надует! Затем болезнь и ранняя, безвременная могила – вот краткий, но верный в общем характере своем очерк жизни подобного литературного каторжника»[402].

Жизненный путь Шкляревского ярко и выразительно демонстрирует, как и почему люди добровольно шли на эту «литературную каторгу».

Родился он в 1837 году в местечке Ирклеево Золотоношского уезда Полтавской губернии. Отец его, мещанин, учился в университете, но влюбился в дочь полковника, женился и вынужден был бросить учебу. Вскоре родился сын, и, поскольку это произошло до поступления отца на службу (учителем уездного училища), он был записан в мещане. Детство Шкляревский провел у бабушки, содержавшей постоялый двор в городе Лубны Полтавской губернии. Позднее он вспоминал про «побои, спанье в могиле на кладбище, тарахтанье с балкона о мостовую в 7-8-9 лет…»[403].

Семья еле сводила концы с концами, но, поскольку отец был преподавателем, сына из милости приняли на казенное содержание в Первую харьковскую гимназию. Он перешел уже в четвертый класс, когда отца из-за конфликта с начальством перевели в другую губернию, а сына сняли с казенного содержания, «как не имеющего права по происхождению воспитываться в благородном (т.е. дворянском. – А.Р.) пансионе при гимназии». Шкляревскому пришлось бросить учебу. Вначале он служил наемным писцом в полиции, потом – в земском суде. Эта служба дала ему богатые впечатления, использованные позднее в ряде произведений. Возможно, Шкляревский сделал бы карьеру в качестве чиновника, но, будучи мещанином, он входил в число военнообязанных. Страшась солдатчины, в семнадцать лет он отправился в Воронеж и сдал экзамен на звание приходского учителя (дающее освобождение от воинской повинности). С 1859 года он преподавал в приходском училище города Павловска Воронежской губернии, откуда в 1862 году стал присылать корреспонденции в «Воронежские губернские ведомости». В следующем году, по-видимому при содействии редактора этой газеты М.Ф. Де-Пуле, известного впоследствии критика и публициста, Шкляревский перебрался в Воронеж, где стал учителем приходского училища и женской прогимназии.

Культурная жизнь Воронежа в эти годы была богатой и разнообразной[404]. Под влиянием общения с местной интеллигенцией Шкляревский начинает пробовать свои силы в литературе. В 1863 году он печатает статьи по педагогике в местных газетах и столичном журнале «Воспитание», со следующего года ведет хронику местной театральной жизни в «Воронежских губернских ведомостях» и журнале «Русская сцена», а в 1867 году в петербургском журнале «Дело» появляется повесть «Отпетый», имевшая немалый успех у читателей. В эти годы Шкляревский находился под большим влиянием публицистов «Современника» и «Русского слова», особенно Добролюбова. Он мечтал вырваться из косной провинциальной среды и своими литературными трудами способствовать просвещению общества и его движению по пути реформ.

Продолжая писать, Шкляревский подумывает о переезде в Петербург. Преподавать ему было трудно – мешал порок сердца, да и успех у читателей сулил надежду на литературные гонорары. В Петербург к тому времени перебралось немало воронежцев (и среди них – А.С. Суворин), которые могли составить протекцию в столичных газетах и журналах.

В 1869 году Шкляревский наконец переезжает в Петербург и становится профессиональным литератором. Правда, известный юрист А.Ф. Кони, обратив внимание на его произведения и узнав о его тяжелом финансовом положении, помог ему деньгами и устроил на службу. Вначале он был временно зачислен кандидатом на судебные должности при следователе по особо важным делам, а потом, по своей просьбе, был назначен поверенным-стряпчим удельного ведомства по Симбирской, Казанской и Пензенской губерниям. Служба была легкой, но из-за того что приходилось преследовать удельных крестьян за различные проступки, а также из-за болезни Шкляревский через несколько месяцев вышел в отставку, вернулся в Петербург и стал жить только на литературные гонорары.

Начинал Шкляревский как бытописатель и обличитель, используя свои воронежские наблюдения. В повести «Непрошлое» (1867) изображен купеческий быт, в повести «Шевельнулось теплое чувство» (1870) – мещанская среда, трудная жизнь «меньшей братии» и социальная несправедливость по отношению к ней. Пробовал он работать и в других жанрах – например, написал «для народа» нравоучительную притчу «Доля» (1870). Но, переехав в Петербург, он постепенно сосредоточивается на уголовных романах и повестях.

В это время, после судебной реформы 1866 года (введение суда присяжных, гласного разбирательства дела и т.д.), суд находился в центре общественного внимания. Газеты печатали репортажи с судебных заседаний, а журналы – очерки о нашумевших процессах и статьи по юридическим проблемам. Героем дня стал адвокат, судебные речи публиковались и активно обсуждались в прессе.

Однако художественная литература – не зеркальное отражение жизни. Хотя в публицистике и документальном очерке проблемы преступности заинтересованно освещались и дискутировались, в литературе в специальное тематическое и жанровое направление эта проблематика оформлялась медленно и с большими трудностями. Детектив (или, как его тогда называли, «уголовный роман») был не в чести. Показательно, что солидные толстые ежемесячники («Отечественные записки», «Дело», «Русский вестник» и др.), как правило, не печатали произведения этого жанра, а в отделе критики либо вообще игнорировали выходящие отдельными изданиями детективы, либо подвергали их уничтожающей критике.

Поэтому первое время авторы стремились подчеркнуть в названии документальный характер своих книг (и действительно, они, как правило, не «сочиняли», а описывали случаи из жизни). Сложилась даже устойчивая формула для обозначения подобных произведений – «записки следователя». Среди наиболее известных – «Острог и жизнь (Из записок следователя)» (1866) Н.М. Соколовского, «Правые и виноватые. Записки следователя сороковых годов» (1869) П.И. Степанова, «Записки следователя» (1872) Н.П. Тимофеева.

Шкляревский начинал в рамках этой традиции. Но, сохранив форму изложения (от лица следователя), он изменил его характер, не претендуя на документальность (слово «записки» сменилось в подзаголовке его книг на «рассказ») и предлагая читателю роман или повесть, а не документальный очерк.

Попытка «укоренить» в русской литературе уголовный роман была отрицательно воспринята руководителями литературного мнения, ведущими критиками и публицистами. Сказалось и то, что большим талантом Шкляревский не обладал, к тому же образования, культуры, да и знания жизни ему явно не хватало для того, чтобы пробиться в первые ряды литераторов. Например, рецензент влиятельного журнала «Отечественные записки», признавая, что Шкляревский «умеет постоянно поддерживать в читателе интерес к рассказу, фабулу развивает гладко и концы с концами сводит благополучно», приходил тем не менее к выводу, что он «не причастен никаким, ну буквально никаким идеям и тенденциям <…>. Он приятный рассказчик “интересных” пустячков, и этим ограничивается вся его литературная миссия»[405].

Надежды Шкляревского на успех и литературную известность развеялись как дым. Нельзя сказать, что его не печатали. Романы и повести Шкляревского, как правило уголовные, охотно помещали популярные газеты («Санкт-Петербургские ведомости», «Петербургская газета», «Новое время») и иллюстрированные журналы («Развлечение», «Нива», «Пчела»). Но публикация в этих изданиях приносила мало (здесь платили 20—25 рублей за печатный лист, в то время как в толстых журналах – 75—100 рублей) и, давая читательскую известность, не обеспечивала уважения коллег-литераторов.

В результате Шкляревский пополнил многочисленную группу писателей-разночинцев 1860—1870-х годов (среди наиболее известных – Ф.М. Решетников, Н.Г. Помяловский, А.И. Левитов), которых осознание своей неполноправности в литературном мире и «обществе», материальная необеспеченность и бытовая неустроенность (они, как правило, приезжали в столицу из провинции) приводили к пьянству и богемному образу жизни.

Н.С. Лесков в романе «На ножах» (1871) с характерной для него наблюдательностью и психологической проницательностью писал, что существует «несчастнейший класс петербургского общества, мелкие литераторы, попавшие на литературную дорогу по неспособности стать ни на какую другую и тянущие по ней свою горе-горькую жизнь калик-перехожих.

Житье этих несчастных поистине достойно глубочайшего сострадания. Эти люди большею частию не принесли с собою в жизнь ничего, кроме тупого ожесточения, воспитанного в них завистию и нуждою, среди которых прошло их печальное детство и сгорела, как нива в бездождье, короткая юность. В их душах, как и в их наружности, всегда есть что-то напоминающее заморенных в щенках собак, они бессильны и злы, – злы на свое бессилие и бессильны от своей злости. Привычка видеть себя заброшенными и никому ни на что не нужными развивает в них алчную, непомерную зависть, непостижимо возбуждаемую всем на свете, и к тому есть, конечно, все основания…»[406]

Истерический крик Шкляревского Достоевскому: «Я не хочу дожидаться в прихожей! Я не лакей! Я не дворник! Я такой же писатель, как вы!» – в ответ на показавшееся ему пренебрежительным отношение собеседника[407] – наглядный пример психологической точности лесковской характеристики.

Подобное самоощущение толкало к пьянству. Шкляревский и его ближайшее литературное окружение (И.А. Кущевский, Д.П. Ломачевский, А.П. Крутиков, Н.А. Лейкин и др.) отличались невоздержанным употреблением спиртных напитков. «Иногда Шкляревский пропивал с себя все и сидел дома в одном нижнем белье, пока его не выручал из беды <…> друг-приятель…»[408] В период запоя профессор В.А. Манассеин, сочувствовавший Шкляревскому, клал его в свою клинику и держал там до вытрезвления.

Постоянно болеющий и постоянно пьющий, Шкляревский вел буквально нищенскую жизнь, его семья (жена и сын) всегда страдали от безденежья. Н.А. Некрасов, посетив по поручению Литфонда Шкляревского в 1875 году, свидетельствовал: «Трезвость полная; бедность, начиная с одежды и кончая столом и двумя стульями, находящимися в квартире, несомненная, которую г. Шкляревский скорее пытается скрыть, чем высказать; любовь к литературе и труду своему – доводящая слушателя до умиления и подкупающая в пользу г. Шкляревского»[409]. Деньги от Литфонда Шкляревский получил, что, впрочем, не поправило его положения. Уже на следующий год, обращаясь к знакомому с просьбой дать в долг, он писал: «В ожидании денег я весь перезаложился, должен за квартиру, грядут праздники, хозяйка настоятельно требует платы, в доме буквально нет ни гроша…»[410] Пьянство ухудшало и без того плохое материальное положение Шкляревского, что делало жизнь еще более тяжелой, еще более усиливало тягу к выпивке и втягивало в «порочный круг». Осознание себя пьяницей порождало чувство вины перед людьми, особенно перед своей семьей, однако «раскаяние» в своем «грехе» не возвращало тем не менее на «праведный путь».

Свой жизненный опыт Шкляревский положил в основу большинства книг. Во многих из них («Убийство без следов», «Исповедь ссыльного», «Отчего он убил их?», «Варинька и ее среда» и др.) он просто отдавал героям свою биографию (причем, что поразительно, нередко – преступникам) или излагал те или иные эпизоды из собственной жизни. Но, не ограничиваясь этим, в обобщенном и преобразованном виде он рассматривал и решал в них свои жизненные проблемы, волнующие его вопросы. В основе книг писателя – метания умного и неплохого, в сущности, человека, которого обстоятельства жизни, причем не только обусловленные социальным устройством (сословное неравенство, неравноправное положение женщины и т.п.), но и чисто ситуативные (несчастье, знакомство с развращенным человеком и т.п.), толкают на неправедный путь, а нередко и на преступление.

В основе книг Шкляревского простая мысль: происходящее сейчас предопределено прошлым. Отсюда такой пристальный интерес его к воспитанию и к недавнему прошлому общества – эпохе крепостного права. Отсюда и важная роль прошлого в поэтике его книг. Схема построения многих повестей и романов Шкляревского такова: рассказ о преступлении и о ходе поисков преступника, потом ретроспекция (в авторской речи или в рассказе самого преступника) и, наконец, изложение биографии преступника и обстоятельств, которые привели к преступлению.

В том, что Шкляревский основной своей темой сделал воспитание, сказались и опыт педагога, и размышления над собственной биографией человека, с большими усилиями выбившегося из среды, к которой принадлежал по рождению, и в то же время во многом на всю жизнь сохраняющего отпечаток этой среды, мешающий двигаться вперед. В большинстве книг Шкляревского основной акцент сделан не на расследовании, а на биографии преступника (иногда эти части даже сюжетно не стыкуются, как, например, в его повести «Что побудило к убийству?»).

Шкляревский пишет об «униженных и оскорбленных». Нередко на страницах его книг появляются персонажи, у которых пусто в кармане, и их метания в поисках денег описаны предельно достоверно и убедительно. Однако Шкляревский не принадлежит к числу жестких детерминистов, склонных оправдывать преступление влиянием социальной среды («среда заела»). Для него, как и для Достоевского, человек – существо морально ответственное, наделенное возможностью выбора между добром и злом. Он стремится проанализировать проблему: почему человек все же совершает преступление? Что происходит при этом в его сознании? Пытаясь ответить на эти вопросы, Шкляревский дает порой небезынтересный психологический анализ различных сложных ситуаций.

В большинстве уголовных повестей и романов Шкляревского присутствует повествователь – судебный следователь (не случайно цикл назывался «Рассказы судебного следователя», где слово «рассказ» указывало не на жанр, а на характер повествования). Судебный следователь был новой фигурой в русском обществе – эта должность была введена лишь в 1860 году. Одним из первых судебных следователей в русской литературе был Порфирий Петрович Достоевского. Однако оппонент Раскольникова показан Достоевским извне. У Шкляревского же происходящее преломлено через восприятие следователя. Читатель не просто знакомится с ходом событий, а узнает и о реакции повествователя. Тем самым изложение субъективизируется, что позволяет автору избежать жестких моральных оценок.

Хотя среди персонажей Шкляревского можно встретить мелодраматических злодеев и добродетельных героинь, но преступник у него обычно ни плохой и ни хороший человек, воспитание которого и жизненные обстоятельства были таковы, что он совершил преступление. На преступление может толкать бедность («Неправильный вердикт присяжных», где рассказчик утверждает, что «воры разные бывают»; «Роковая судьба»), крепостное рабство («Русский Тичборн»), неравноправное положение женщины («Нераскрытое преступление») и т.д.

Шкляревский был прозван «русским Габорио» – по имени знаменитого французского писателя Эмиля Габорио, отца детективного жанра, чьи романы в изобилии переводились на русский язык в первой половине 1870-х годов. Основания для такого наименования были. Как и Габорио, Шкляревский в центр большинства своих романов и повестей поставил преступление, он первым из русских литераторов специализировался на этой теме и редко обращался к другому материалу. Активный и плодовитый автор (он печатался на страницах более полусотни периодических изданий и выпустил более двадцати книг), Шкляревский, по сути дела, укоренил детектив в русской литературе. Сближают Шкляревского с Габорио и широкая панорама жизни общества, представленная в его книгах, стремление выявить социально-психологические мотивировки преступления.

Но, пожалуй, это и все. Дальше начинаются различия.

У Габорио – классическая детективная схема: главный интерес заключается в поисках преступника, и кто он – выясняется в конце. У Шкляревского – не так. Здесь имя преступника нередко становится известным читателю уже в середине книги, а главный упор сделан на характеристике причин, толкнувших на преступление, а также на психологии преступника. Собственно говоря, его повести и романы можно назвать детективными лишь при достаточно расширительном понимании этого жанра – как объединяющего все произведения о преступлении и его раскрытии. В отличие от западных моделей детектива (мы отвлекаемся сейчас от различий между его английскими, американскими и французскими предшественниками и современниками), Шкляревский и его последователи основное внимание уделяют в «уголовных романах» не сыщику и процессу следствия, а переживаниям преступника (нередко ведущим к раскаянию) и причинам, побудившим его к преступлению.

Возникающие иногда среди критиков споры, детектив или нет «Преступление и наказание» Ф.М. Достоевского, носят схоластический характер, поскольку книгу соотносят с западными, а отнюдь не с русскими образцами жанра. Сопоставительный анализ такого рода показал бы, что Достоевский стоял у истоков «уголовного романа», а его последователи, сняв философский пласт и предельно упростив психологическую и нравственную проблематику, испытали тем не менее в поэтике, да и в идейном плане немалое влияние этой книги. Сказанное относится в первую очередь к Шкляревскому. Своим вдохновителем он считал Достоевского («Преступление и наказание» которого было опубликовано в 1866 году) и писал ему: «Я принадлежу к числу самых жарких поклонников ваших сочинений за их глубокий психологический анализ, какого ни у кого нет из наших современных писателей <…>. Если я кому и подражаю из писателей, то Вам…»[411]

Показательны даже названия его романов и повестей: «Отчего он убил их?» (1872), «Что погубило его?» (1877), «Что побудило к убийству?» (1879). Опираясь на бытописание, социальный и психологический анализ, Шкляревский стремился показать, как жизненный опыт и конкретная ситуация порождают преступника.

Шкляревский осознавал большую укорененность в быте и «реалистичность» русского «уголовного романа» по сравнению с западным детективом и писал про зарубежных писателей, что «деятельность их Лекоков (постоянный герой Габорио. – А.Р.) и проч. сверхъестественна; самый сюжет вовсе не заимствован из жизни, факты подтасованы и ходульны; занимательность есть, но ряд беспрерывных эффектов, неожиданностей и сюрпризов утомляет читателей; притом чуть не с половины романа в тридцать листов можно определенно сказать, кем и за что совершено преступление и что все кончится благополучно для невинно страждущих», у русских же писателей «произведения <…> отличаются несравненно большею естественностью»[412].

Однако, как уже подчеркивалось выше, нормативная критика, ориентированная на жесткие стандарты реализма как бытоподобия, отказывала его книгам (как нередко, впрочем, и произведениям Достоевского) в жизненной достоверности и социальной полезности. У рецензентов от его книг было «такое впечатление, будто читаешь переводной французский роман из так называемых “бульварных”»[413]. Так кто же такой Шкляревский? Пора ответить на вопрос, поставленный в заглавии этой статьи… Я думаю, что, как это нередко бывает в истории литературы, однозначный ответ невозможен. Нельзя отрицать, что Шкляревский испытал ощутимое влияние современных французских писателей, специализировавшихся в детективном жанре, и прежде всего Эмиля Габорио. Однако столь же очевидно, что он много почерпнул у Достоевского и разрабатывал ряд его тем и мотивов. В многочисленных повестях и романах Шкляревского, написанных, как правило, в страшной спешке и потому нередко неуклюжих, с несостыкованными сюжетными линиями и стилистическими шероховатостями, была выработана тем не менее сюжетная и смысловая схема оригинальной русской разновидности детективного жанра – «уголовного романа». И хотя сам Шкляревский и его книги скоро были забыты, но последующие отечественные представители этого жанра (А.А. Соколов, А.И. Соколова, Н.Э. Гейнце, А.Е. Зарин и многие другие) довольно точно следовали сложившейся в его книгах формуле.

1993 г.

«ПОДКОЛОДНЫЙ ЭСТЕТ» С «МЯГКОЙ ДУШОЙ

И ТВЕРДЫМИ ПРАВИЛАМИ»:

ЮЛИЙ АЙХЕНВАЛЬД

НА РОДИНЕ И В ЭМИГРАЦИИ

Чтобы завоевать себе прочное место в истории литературы, критику нужно хорошо владеть словом, обладать тонким вкусом, давать оригинальные трактовки литературных произведений и, наконец, быть идеологом какой-либо литературной группы или направления. Юлий Исаевич Айхенвальд, видный критик первой четверти XX в., которому посвящена эта статья, был наделен всеми перечисленными качествами, за исключением последнего, поскольку являлся последовательным индивидуалистом. Это, вкупе с антибольшевизмом и еврейским происхождением, обусловило почти полное забвение его на родине. В историях русской критики он был ославлен как представитель «буржуазно-идеалистических, декадентских направлений в критике»[414], взгляды которого «отражали настроения напуганной революцией кадетствующей буржуазии, стремившейся забыть о связи литературы с классовой борьбой, с жизнью, замкнуть ее в сферу отвлеченных эстетских идеалов»[415]. Даже в период так называемой «перестройки» волна статей о творчестве ранее запретных литераторов и переизданий их работ почти не коснулась Айхенвальда (исключения составляют содержательная, но, к сожалению, краткая и с отдельными неточностями статья в первом томе биобиблиографического словаря «Русские писатели. 1800—1917» и переиздание его книги «Силуэты русских писателей» (М., 1994)). Позднее (в 2000 г.) была защищена диссертация о его творчестве (Алексеев А.А. Литературно-критическая эссеистика Ю.И. Айхенвальда («Силуэты русских писателей»)) и опубликовано несколько статей о его творчестве, и это все. Нет ни монографий о нем, ни переизданий других его книг. Не проявляют к нему интереса и зарубежные исследователи.

Такое отношение к творчеству критика, который в течение четверти века был наставником сотен тысяч российских читателей и создавал (а нередко – и подрывал) литературные репутации, само по себе составляет исследовательскую проблему. Она приобретает особый интерес в связи с тем, что сам Айхенвальд много писал о смысле деятельности критика, его месте в литературе и, шире, в культуре. В данной статье мы ставим своей целью изложить биографию и охарактеризовать творчество Айхенвальда, уделив особое внимание эмигрантскому – наименее известному – периоду его деятельности.

В работе много цитат, что не случайно. Во-первых, газетные публикации Айхенвальда сейчас малодоступны. Во-вторых, он обладал специфическим, очень своеобразным стилем, и пересказ его наблюдений и выводов существенно меняет их тональность. И наконец, в-третьих, характерной чертой стиля Айхенвальда было обильное цитирование литераторов, о которых он писал, что невольно провоцирует исследователя воздать ему дань тем же.

Родился Айхенвальд 12 января 1872 г. в южном городке Балте, но вскоре семья переехала в Одессу, где его отец был избран раввином. Нет сомнения, что в детстве и юности Айхенвальд хорошо усвоил теоретические основы иудаизма и неразрывно связанную с ними обрядовую практику. Однако отец его, как и многие другие раввины своего времени (например, московский раввин З. Минор), дал сыну светское европейское образование. Айхенвальд учился вначале в лучшей в Одессе Ришельевской гимназии (окончил в 1890 г.), потом – на историко-филологическом факультете Новороссийского (Одесского) университета и в 1894 г. получил диплом I степени. Еще в период учебы в гимназии он начал печататься в газетах: в 14 лет – стихи, потом – статьи о Надсоне, смерти Щедрина и др. Уже в эти годы Айхенвальд отходит от еврейской культуры, ориентируясь на русскую и в еще большей мере на западноевропейскую. Судя по одному намеку в воспоминаниях (Руль. 1928. № 2376), ему предлагали остаться на кафедре, при условии, что он крестится, но Айхенвальд отказался. Правда, через несколько лет он пошел на этот шаг, чтобы узаконить отношения с женой.

Окончив университет (он специализировался по философии), Айхенвальд получил право жить за пределами черты оседлости. Вскоре он переехал в Москву, где стал неофициально исполнять обязанности ученого секретаря Московского психологического общества (много общался с Н.Я. Гротом, Л.М. Лопатиным, Вл.С. Соловьевым, С.Н. Трубецким) и секретаря редакции издаваемого обществом журнала «Вопросы философии и психологии».

Рецензии на книги по философии (в этом журнале[416] и в газете «Русские ведомости»), а также появившиеся несколько позже статьи философско-педагогического содержания (в журнале «Вестник воспитания»: «Шопенгауэр о детях», «Очерк педагогических воззрений Фихте», «Пушкин как воспитатель» и др.) продемонстрировали несомненную литературную одаренность автора и оригинальность его взглядов. Принадлежа, безусловно, к «прогрессивному» лагерю, критически относясь к современной русской действительности, он в то же время ориентировался не на прямое политическое действие, а на воспитание и самовоспитание, причем важнейшим средством нравственного воздействия на личность являлось для него искусство.

Для характеристики настроений Айхенвальда в конце XIX в. показательно письмо его В.Г. Короленко, посланное в 1898 г. без подписи. Оно было вызвано статьей Короленко в журнале «Русское богатство» (подписанной В.К.), рассматривавшей, в связи с процессом Дрейфуса, причины господства предрассудков в обществе (особенно антисемитизма) и стремления к подавлению чужого мнения и утверждавшей, что «правда всегда на стороне слабейшего». Приведем письмо целиком:

«Я не люблю беспокоить своим голосом, голосом анонима, знаменитых писателей и выражать им свое ненужное для них одобрение. Но я только что прочел этюд “Знаменитость конца века”, подписанный дорогими для России двумя буквами, и у меня явилась настойчивая потребность высказать благородному носителю этих инициалов, что страницы его очерка проникнуты светлой душевной красотой, что его речь отрадной музыкой прозвучала среди современной пошлости и злобы, что голос его – голос правды и добра. Многие услышат его и одумаются и устыдятся.

От одного из верующих в правду и неверующих в “необходимость” примите глубокую благодарность и низкий поклон.

И кажется мне, что если бы Вас не было в России, было бы в России еще темнее, еще холоднее, еще неуютнее. Были писатели более могучие, чем Вы, не было писателя с таким рыцарским духом и с таким чутьем человеческой правды.

28 ноября 1898 г.»[417]

Постепенно Айхенвальд начал понимать, что его призвание – литература. У него завязываются знакомства в московских литературных кругах – прежде всего с В.А. Гольцевым, членом Московского психологического общества, редактором влиятельного либерального журнала «Русская мысль». Позже он вспоминал: «[Гольцев] поддерживал мои первые литературные опыты, оказал мне, начинающему, гостеприимство в “Русской мысли” и вообще <…> тепло относился ко мне, несмотря даже на <…> идейные разногласия»[418].

В 1902 г. Айхенвальд стал членом редакции «Русской мысли» (в его ведении находился отдел беллетристики) и начал регулярно помещать в журнале критические статьи и театральные обзоры. В июне 1903 г. из-за расхождений с Гольцевым он вышел из состава редакции, продолжая печататься в журнале, в 1907 г. вновь вошел в состав редакции, получив согласие на более широкую литературную программу, не ограничивающуюся традиционным реализмом, а спустя два года вновь ушел, на этот раз окончательно, после смены главного редактора журнала.

Айхенвальд быстро нашел свой жанр – эссе о конкретном писателе. Гораздо позднее, в письме Вас.И. Немировичу-Данченко (10 января 1925 г.), он очень точно охарактеризовал эту особенность своего творчества: «По самому свойству своей критической манеры я способен набрасывать лишь очерк, “силуэт”, характеристику какого-нибудь отдельного писателя, и только в этих рамках, только в пределах той или другой писательской индивидуальности, может так или иначе двигаться мое перо. Этюд же, посвященный целому течению, целой полосе нашей литературы, был бы мне совершенно не под силу, и такое обобщение мне бы не удалось»[419].

Напечатав в «Русской мысли», «Вестнике воспитания» и других изданиях ряд эссе о русских литераторах – классиках и современниках, он собрал их в книгу «Силуэты русских писателей», вышедшую в 1906 г., которая упрочила его положение в литературе и ввела в число ведущих русских критиков.

Все рецензии на первый выпуск «Силуэтов…» были положительными и носили зачастую панегирический характер. Примечательно, что в высокой оценке книги сошлись «реалистические» «Вестник Европы» и «Современный мир» и символистские «Весы» и «Золотое руно». Рецензенты отмечали, что Айхенвальд не столько анализирует, сколько передает свои читательские впечатления: «Он – в мирной области тонкоуловимых, иногда глубоких, душевных созерцаний и эстетических впечатлений»[420], «не анализирует, а только излагает свои впечатления и настроения»[421], «методу формул и отвлеченных умствований г. Айхенвальд в высшей степени успешно противопоставил метод сердца, своего столь чуткого и восприимчивого сердца»[422]. Показательны впечатления от чтения «Силуэтов…» Н.М. Дружинина (тогда студента, а впоследствии известного историка): «Сегодня в читальне я пережил минуты душевного подъема – за чтением “Силуэтов” Айхенвальда: живо, увлекательно, тонко он рисует характерные черты художественной индивидуальности <…>; его стиль – несколько вычурен, сладок; но образная красота, а главное, чуткое проникновение в интимную суть писателя захватывают несмотря на то, что ясно сознаешь ограниченность его критического субъективного метода»[423].

Публикации Айхенвальда резко выделялись на фоне современной критики, в которой господствовали социологизм и «направленчество». Считалось, что каждый автор «отражает» те или иные социальные проблемы и «проводит» те или иные общественные идеи, а дело критика – выявить авторскую идею и по мере возможности четко ее сформулировать. Метафизические проблемы (Бог, любовь, смерть и т.п.) отвергались с порога и считались пустыми, отвлекающими от борьбы за улучшение реальной жизни. Правда, уже с середины 1890-х гг. А. Волынский выступил в журнале «Северный вестник» против подобного подхода – с позиций защиты высших ценностей и независимости искусства. Однако как критик-практик он был недостаточно талантлив и в результате не получил читательской поддержки.

Айхенвальд стал исходить не из общих критериев, под которые подгоняется произведение, а из собственной читательской реакции. Во главу угла он поставил художественные достоинства текста. Утверждая, что «литература творит жизнь, а не отражает ее», он сформулировал «метод имманентной критики», суть которого в том, что «исследователь художественному творению органически сопричащается и всегда держится внутри, а не вне его». Для Айхенвальда «критик – эхо поэта, и в том и состоит его назначение, чтобы услышать и ответить, чтобы принять поэтический звук и замысел в свое сердце и из сердца откликнуться на него»[424]. При этом свое впечатление он выражал в яркой литературной форме, точным и выразительным языком (не чуждым, правда, в иных случаях цветистости и риторики).

Благодаря хорошему вкусу, глубокому знанию литературы и художественной чуткости Айхенвальд, как правило, давал тонкую и проникновенную интерпретацию разбираемого автора, особенно если он был «по душе» критику. Однако иногда, встречаясь с не близким ему литератором (Островский, Белинский и т.д.), Айхенвальд допускал «сбои» и был несправедлив в своих приговорах.

Место Айхенвальда в современной литературной критике очень точно определил Б. Грифцов: «Для того, чтобы освободиться от плана теорий социальных, субъективность которых и непричастность литературе так бесспорна и которые, однако, стали многолетней традицией, – для этого необходимо воскресить силу впечатлительности, почти угасшую от теоретических слов»; «Силуэты…» Айхенвальда – это «постепенное освобождение впечатлительности, не лишенное, конечно, воспоминаний, незаконченное, противоречивое»[425].

По меткому определению Ф. Степуна, Айхенвальд «вслушивался в ритмы художественных произведений, вникал в их образы и души и из внушенных ему искусством переживаний создавал свои статьи: своеобразные перифразы разбираемых им произведений, в которых изложение сливалось с восхвалением или печалованием, в которых мысли критика вступали в диалог с мыслями автора и чувства автора отражались как в зеркале в чувствах критика»[426].

Творческие принципы Айхенвальда и особенности его литературной манеры были тесно связаны с его мировоззрением и трактовкой задач литературы и критики.

Айхенвальд был идеалистом, причем его взгляды в значительной степени сложились под влиянием Шопенгауэра, ряд произведений которого он перевел на русский язык. «Айхенвальд считал себя неверующим: “Бог не дал мне дара веры”, – сказал он мне однажды, – вспоминал хорошо знавший его С. Франк. – Его миросозерцание было сочетанием шопенгауэровского пессимизма <…> с безотчетной верой в Добро, в высший свет Правды, в то лучезарно-светлое, что было его идеалом»[427].

Однако Айхенвальд не отрицал существование высшего существа и признавал необходимость религиозной веры, хотя скептически относился к церковной догматике, утверждая, что «Бог – один и что к этому одному Богу сходятся молитвы всего человечества, как бы разнообразны они ни были, какими бы словами они ни выражались»[428] (из существующих религий своим этическим пафосом ему особенно импонировало христианство).

Соотнося себя с Богом, личность в то же время, по Айхенвальду, является самоценной и самодостаточной. В человеческом обществе она обладает правом на свободное развитие.

Смысл человеческого существования, по Айхенвальду, в творчестве. Каждый, по сути дела, – художник. Но выше всех те, кто в полной мере реализуют эту возможность, – люди искусства, и особенно литераторы. Для Айхенвальда «литература – именование и оправдание жизни»[429], она стремится «приблизиться к смыслу мира и соответственно его назвать»[430].

Эстетической действенностью наделено практически всякое слово, но литература начинается там, где слово становится самоцелью, не выступает в своей практической, утилитарной функции. Айхенвальд писал: «Литература для меня не просто искусство среди других искусств, а что-то другое, какая-то интимность, из теплых конкретностей бытия приближающая ко мне его отвлеченный смысл»[431].

Волей художника в иррациональном акте творчества, постигая смысл бытия, литература «творит жизнь, а не отражает ее <…>. Она сверхвременна и сверхпространственна. Писатель живет всегда и везде. Он своим современникам не современник»[432]. Литературное произведение конденсирует в себе личность автора: «Книга – предмет одушевленный: под ее обложкой, на ее страницах живет душа, духовная монада…»[433] Отношение художника к миру повторяется в отношении читателя к художественному произведению (выступающему для него таким же самоценным художественным миром): «Не только писатель определяет читателя, но и читатель – писателя: первый создает последнего по образу и подобию своему, симпатически выявляя его сущность»[434]. Читатель никогда не вычитывает точно того, что вложил в произведение писатель, он дополняет писателя, вступает с ним в диалог, «вчитывает себя в лежащие перед ним страницы»[435]. Из такого понимания литературы и процесса чтения вытекает и своеобразная трактовка роли критика. Критик – в принципе такой же читатель, как другие. Для Айхенвальда «критик – эхо поэта, и в том состоит его назначение, чтобы услышать и ответить, чтобы принять поэтический звук и замысел в свое сердце и из сердца откликнуться на него»[436]. Конечно, как и всякий читатель, критик произволен и вторичен, он зависит от разбираемого произведения. В принципе он не нужен, литература может существовать и без него. Но пока он полезен: как наиболее подготовленный и талантливый из читателей он воспитывает других – более торопливых и менее чутких[437].

Небольшой элемент творчества, который есть у критика, связан с тем, что хотя он «и располагает материалом чужих слов, однако он говорит о них словами своими»[438].

Айхенвальдовские «Силуэты…»[439] имели не только поклонников, но и непримиримых противников. Одни из них, представители культурно-исторической школы в литературоведении, отвергали творчество Айхенвальда, утверждая, что «его “силуэты” нередко теряют всякое сходство с оригиналом, не передают того, что определяет значение данного писателя в ходе истории русской литературы»[440].

Другие оппоненты указывали, что Айхенвальд нередко эклектичен и непоследователен, прокламируя рассмотрение художника вне связи с обществом и историей, а на практике вводя апелляции к биографии, письмам и т.п. в свою объяснительную схему[441].

Третьих, наконец, как правило – представителей более молодого литературного поколения, не удовлетворяли его эстетические взгляды. Например, В. Ходасевич упрекал его не только в дилетантизме и неоригинальности, но и в «простодушном эстетизме» и «умиленно-слащавом голосе», которым он говорит о Пушкине[442]. Андрей Белый в воспоминаниях писал о «сахарном либерализме-модерн» Ю.И. Айхенвальда[443].

Однако, проявляя эклектичность в методологии, Айхенвальд был исключительно искренен и последователен на практике, в изложении своих взглядов. Он никогда не скрывал и не смягчал выводов, к которым пришел. Это не раз приводило к скандальной ситуации: ожесточенным нападкам и бурной полемике. Так случилось в 1910 г., когда В. Брюсов был на вершине славы, а Айхенвальд пришел к выводу, что «от Господа он никакого таланта не получил и сам вырыл его из земли заступом своей работы», и отмечал у него «величие преодоленной бездарности»[444].

Так было в 1913 г., когда во втором издании 3-го выпуска «Силуэтов…» он добавил этюд о Белинском, где резко отрицательно отозвался о его творчестве: сторонники «социологической критики», осознающие себя «наследниками Белинского», обрушились на Айхенвальда с грубыми, нередко выходящими из границ приличий нападками, о тоне которых свидетельствуют даже названия большинства откликов[445].

Так произошло и в 1914 г., когда в статье «Отрицание театра» Айхенвальд отказал театру в самостоятельности, трактуя его только как иллюстративное дополнение к литературе и утверждая, что спектакль ничего не прибавляет к пьесе, поскольку актер и режиссер подчинены драматургии.

Литературная одаренность и искренность Айхенвальда обеспечили ему место в первых рядах русской критики 1910-х гг. С 1911 г. он регулярно печатался в кадетской газете «Речь», часто появлялись его статьи и в газете «Утро России». Предметом его выступлений была только литература, по социальным вопросам он обычно не высказывался. Но после Февральской революции Айхенвальд сразу же окунулся в публицистику. Он писал 27 марта 1917 г. издателю И.Д. Сытину: «Теперь наступила такая полоса жизни, когда моя специальность оказывается лишней, – не до художественной критики, не до изящной литературы в наши дни…»[446] Через несколько месяцев он уточнил эту мысль в письме редактору газеты «Речь» И.В. Гессену: «Мне самому, хотя человеку и аполитичному, трудно в наши дни заниматься “чистым искусством”…»[447] Публицистические статьи Айхенвальда, где он остро ставил современные вопросы, печатались в 1917—1918 гг. в газетах «Раннее утро», «Слово», «Свобода», «Речь» и др., часть их вошла в книгу «Наша революция, ее вожди и ведомые» (М., 1918), другие были собраны под названием «Диктатура пролетариата», однако книга не вышла[448]. В этих публикациях Айхенвальд с позиций христианского персонализма отстаивает свободы слова и совести, национальное равноправие, резко критикует большевизм и Октябрьский переворот.

Уже с начала мировой войны Айхенвальд испытывал бытовые трудности – интерес к литературе (и, соответственно, к литературной критике) резко снизился, внимание общества было приковано к военным событиям. Особенно острой стала ситуация после Октябрьского переворота – с ликвидацией педагогических заведений, в которых преподавал Айхенвальд, и закрытием «буржуазных» газет в 1918 г.

Айхенвальд почти не печатался и перебивался случайными заработками (в 1917 г. он служил секретарем издательства младших преподавателей Московского университета; в 1921 г. работал продавцом в писательской книжной лавке и т.п.). Однако, несмотря на материальные трудности, на государственную службу Айхенвальд не шел и в государственных изданиях не публиковался. Он прекрасно понимал, какую опасность представляет «коллективистская» коммунистическая идеология для отстаиваемого им индивидуалистического мировоззрения, и, будучи человеком принципиальным, утверждал, что «для нас [интеллигенции] правильнее было бы совсем не ходить к ним [большевикам], не просить, не принимать их унижающих подачек и до конца сохранить всю возможную в нашем положении независимость. Лично для себя я всегда их милости предпочту их преследование и даже насилие»[449].

Позднее он вспоминал: «[Я] в политике никакого участия не принимал и следил за нею со стороны, хотя внутренне она меня так же тревожила, как и всех, потому что мы живем в такое время, когда политика интересуется тобою, если даже ты не интересуешься ею <…>»[450]. В январе 1922 г. Айхенвальд вместе с несколькими литераторами подписал протест правления Всероссийского союза писателей против цензурного произвола, поданный наркому просвещения А.В. Луначарскому[451].

В начале НЭПа с ослаблением цензурных запретов Айхенвальд выпустил сборник философско-публицистических и литературно-критических эссе «Похвала праздности» (М., 1922) и сборник «Поэты и поэтессы» (М., 1922), содержавший «силуэты» А. Ахматовой, А. Блока, Н. Гумилева и М. Шагинян, причем жизненная позиция Гумилева героизировалась, и он был назван «поэтом подвига, художником храбрости, певцом бесстрашия». Эти книги сразу же попали под огонь марксистской (не столько литературной, сколько доносительской) критики.

В журнале «Под знаменем марксизма» по поводу книги Айхенвальда «Похвала праздности» утверждалось, что он – «верный и покорный сын капиталистического общества, твердо блюдущий его символ веры, глубокий индивидуалист»[452]. Троцкий в статье с характерным названием «Диктатура, где твой хлыст?», посвященной этой книге, утверждал, что автор – «подколодный эстет», «именно во имя чистого искусства – того самого, что вывалялось во всех сточных канавах деникинщины и врангелевщины, – называет рабочую советскую республику грабительской шайкой», и предлагал «хлыстом диктатуры заставить Айхенвальдов убраться за черту в тот лагерь содержанства, к которому они принадлежат по праву…»[453].

Выводы не заставили себя ждать, и в сентябре 1922 г. Айхенвальд в составе большой группы писателей, философов и ученых был выслан за рубеж. Он поселился в Берлине и не уехал оттуда даже после начала экономического кризиса (в 1923 г.), когда условия жизни там резко ухудшились и многие эмигранты покинули Германию. Привязанность Айхенвальда к Берлину объясняется несколькими причинами: великолепным знанием немецкого языка и немецкой культуры (по свидетельству Б. Зайцева, он «возрос на немецкой идеалистической философии. Хорошо знал Канта, Гегеля, особенно ему был близок Шопенгауэр. Отлично перевел он “Мир как воля и представление”»[454]), наличием в Берлине большой еврейской общины, с которой он был пусть и не очень тесно, но все же связан, и, самое главное, тем, что в Берлине выходила газета «Руль», где охотно печатали Айхенвальда.

Айхенвальд по приезде в Германию быстро включился в научную и литературную жизнь эмиграции. В декабре 1922 г. в Берлине была создана Русская религиозно-философская академия, где преподавали Н.А. Бердяев, И.А. Ильин, Л.П. Карсавин, Ф.А. Степун, С.Л. Франк и др. Айхенвальд читал там курс «Философские мотивы русской литературы». Когда в начале 1923 г. в Берлине был создан Русский научный институт, ставивший своей целью изучение русской духовной и материальной культуры и распространение знаний о ней среди русских и иностранцев, а также содействие русской молодежи в деле получения высшего образования в Германии, Айхенвальд стал членом его оргкомитета, а в дальнейшем – членом ученого совета. Он преподавал там историю русской литературы и вел семинар по Пушкину[455]. Очень часто (причем в самых разных учреждениях и организациях) он выступал с лекциями и докладами (в Русском научно-философском обществе, Литературно-художественном кружке, Союзе русских евреев, Союзе сценических деятелей, Русской религиозно-философской академии, Союзе русских журналистов и литераторов в Германии и др.), которые вызывали интерес у слушателей. Так, его доклад «К вопросу о смысле истории», где он доказывал, что смысл истории закрыт для нас, вызвал оживленную дискуссию[456]. Нередко читал он лекции на немецком языке для немецкой аудитории.

Активно участвовал Айхенвальд в литературно-общественной жизни. В конце 1922 г. он входил в инициативную группу по созданию Клуба писателей (наряду с А. Белым, Н. Бердяевым, Б. Зайцевым, П. Муратовым, М. Осоргиным, А. Ремизовым, С. Франком, В. Ходасевичем). Клуб писателей закрылся в октябре 1923 г., а в ноябре того же года Ахенвальд совместно с М.А. Алдановым, С.П. Мельгуновым, В.А. Мякотиным и А.И. Лясковским создал Литературный клуб. В апреле 1923 г. Айхенвальд был избран членом Союза русских журналистов и литераторов в Германии, а через три года, в апреле 1926 г., вошел в правление этого Союза. Когда в 1928 г. в Белграде состоялся съезд русских писателей, Айхенвальд получил персональное приглашение, которого были удостоены лишь самые известные и уважаемые литераторы. Айхенвальд входил в литературное содружество «Арзамас», создавшее в январе 1925 г. одноименное издательство (другие организаторы издательства – В.В. Набоков, А.А. Яблоновский, В.Я. Ирецкий, И.С. Лукаш, А.И. Лясковский, Н.В. Майер). Первой выпущенной издательством книгой был подготовленный Айхенвальдом сборник «Две жены» (Берлин, 1925), включавший воспоминания С.А. Толстой и А.Г. Достоевской.

При Русском научном институте в декабре 1923 г. был создан Кабинет по изучению русской культуры, ставящий своей целью собирание, хранение, систематизацию и научную разработку материалов по русской культуре и русской истории. Айхенвальд был одним из четырех членов комитета по управлению Кабинетом. Он принимал также активное участие в деятельности созданного в 1924 г. Кружка друзей русской литературы, проводившего лекции, доклады и вечера. Участвовал он и в работе благотворительных организаций – Комитета помощи ученым и писателям и Общества помощи русским гражданам (1916 года)[457].

Семья Айхенвальда осталась в России, и в «Берлине он вел подлинно аскетическую жизнь», «единственными его настоящими друзьями были книги»[458]. Их он читал в большом количестве, и о них он регулярно писал.

По приезде Айхенвальд стал сотрудничать в журнале «Новая русская книга», рижской газете «Сегодня». Однако основным его пристанищем стала берлинская газета «Руль», редактируемая И.В. Гессеном – хорошим знакомым Айхенвальда еще со времен «Речи». Там Айхенвальд с 10 декабря 1922 г. и до смерти вел литературно-критический отдел, который в годы его сотрудничества был весьма содержателен и разнообразен: здесь часто печатались С. Горный, Г.А. Ландау, А.А. Яблоновский, И.А. Матусевич, Ю.В. Офросимов, А.В. Амфитеатров, Тэффи; рецензировались многие эмигрантские издания. Одним из основных авторов был В. Сирин (В.В. Набоков), поместивший в «Руле» десятки стихотворений и рецензий, а также рассказы, пьесы, отрывки из романов. Набоков входил в кружок берлинской литературной молодежи, группировавшейся вокруг Айхенвальда.

В 1920-е гг. Айхенвальд стал печатать воспоминания, содержавшие любопытные наблюдения о людях, с которыми ему довелось встречаться. Это, прежде всего, цикл «Дай оглянусь…»[459], героями которого являются Л. Толстой, Короленко, Чехов, Вл. Соловьев, Мамин-Сибиряк, Златовратский и др. Немалый интерес представляет мемуар «Пуришкевич»[460] об известном антисемите, одном из лидеров черносотенного движения, который в студенческие годы был приятелем Айхенвальда. Стоит упомянуть еще публикации в «Руле» с воспоминаниями о Л. Андрееве (1925. № 1420), византинисте Ф.И. Успенском, у которого Айхенвальд учился в Новороссийском университете (1928. № 2376), и Москве летом 1917 г. (1928. № 2195) и др.

Основной вклад Айхенвальда в культурную жизнь русской эмиграции – «Литературные заметки», которые он еженедельно помещал в «Руле». Из видных критиков предреволюционного периода в эмиграции оказался лишь он один (можно назвать еще не столь популярного П. Пильского), и его регулярные обзоры советской и эмигрантской литературы давали эмигрантскому читателю возможность составить целостное и объективное представление о бурной литературной жизни тех лет.

Айхенвальд в эти годы – и как критик, и как публицист – не сменил своих «вех». Однако в его критической деятельности акцент на том, что он называл «общественностью», существенно усилился, поскольку, как он сам писал, «когда-то пишущему можно было не быть публицистом; теперь этого нельзя. Во все, что ни пишешь, вторгается горячий ветер времени, самум событий, эхо своих и чужих страданий»[461].

Айхенвальд полагал, что невозможно эстетически воспринимать революцию. Оценивая состояние литературы в России, он утверждал, что писатель там несвободен. «Над его мыслью и над его словом тяготеет несказанный гнет, диктатура глупости и невежества, цензура тьмы. Если там все-таки работают писатели, то <…> потому, что пишут несмотря на большевизм, а не благодаря ему»[462].

В многочисленных публикациях о положении в Советской России Айхенвальд анализировал различные аспекты сложившейся там ситуации.

Принципиальный противник любого насилия, он резко критически относился к деятельности большевиков (ситуация усугублялась тем, что коммунистами стали оба его сына)[463]. Айхенвальд исходил из того, что социальная революция в стране не осуществилась. Теории большевиков ошибочны, и действительность резко разошлась с их идеалами. В результате «большевизм привел Россию к безмерному несчастью, создал бесконечно много человеческого горя, напитал русскую почву слезами и кровью, уморил голодной смертью миллионы людей <…>, казнил, замучил, убил сотни тысяч людей, разорил, обездолил, пустил по миру миллионы семей, породил самые разнообразные виды лютой смерти и леденящего ужаса…»[464] В стране установилось «равенство нищеты и нищенской культуры»[465], господствуют материализм и утилитаризм, идет борьба с духовностью и религией. У людей отнимают смысл жизни. Утрачена богатая философская культура, все достижения русской мысли, которыми были отмечены предреволюционные годы. Резко понизился культурный уровень общества, «Россия поглупела». Статьи в советских журналах отличают «хлесткий тон самодовольного невежества и убожества», «узость кругозора и примитивная кустарность мышления и слова»[466].

Однако полностью подавить мысль нельзя. Люди сопротивляются, и одним из орудий подобного сопротивления является литература. «Даже там, где беллетристы хотят присоединиться к казенному хору славословия, они то и дело срываются с голоса, потому что правда громче неправды, потому что нельзя художнику говорить неправду. Талант органически честен. Он может впадать в бесчестность, но тогда он искажает свою природу и превращается в свою противоположность. Где бесчестность, там и бездарность»[467].

Пристально следя за публикациями советских авторов, Айхенвальд всегда встречал резкой критикой проявления сервилизма, тенденциозности, насилия художника над своим талантом в угоду политической конъюнктуре (в качестве примеров можно назвать его отклики на «В тупике» В. Вересаева, «Сейчас на Западе» Н. Никитина, «Роман моей жизни» И. Ясинского, «Одеты камнем» О. Форш, «Восемнадцатый год» А. Толстого, произведения лефовцев и особенно стихи В. Маяковского и прозу М. Горького). Однако он же даже в достаточно слабых художественно книгах, авторы которых стремились оправдать существующий порядок вещей, выделял описания, объективно обвиняющие и разоблачающие режим («Комиссары» Ю. Либединского, «Бунт инженера Карийского» Д. Четверикова; «Цемент» Ф. Гладкова, «Лавровы» М. Слонимского и др.). С заинтересованностью и сочувствием встречал он все талантливое в советской литературе. Это, прежде всего, творчество писателей-«серапионов»: высоко оценил Айхенвальд «Рассказы Назара Ильича Синебрюхова» М. Зощенко, стихи Н. Тихонова, «Вне закона» Л. Лунца, прозу Вс. Иванова, «Сентиментальное путешествие» близкого «серапионам» В. Шкловского. Среди других авторов, благожелательно встреченных Айхенвальдом, – Г. Алексеев, С. Заяицкий, В. Катаев, К. Тренев, В. Шишков.

Существенно изменяется в эмигрантский период отношение Айхенвальда к отечественной литературной классике, что во многом было связано с его размышлениями над смыслом и задачами эмиграции. Айхенвальд полагал, что «противоестественно быть эмигрантом»[468], и утверждал, что Россия «только физически покинута нами, или покинула нас, а в душе непоколебимо живет у нас ее заветный облик, и назло пространству, вопреки расстояниям, но неизменно сопутствует нам <…>»[469].

Основную цель эмиграции он видел в сохранении и развитии традиций русской культуры, которую систематически уничтожают на родине. Для этого необходимо приобщать к русской культуре эмигрантскую молодежь, «особенно чтить и беречь тех домашних богов, тех пенатов, которых мы вынесли из своего подожженного внешнего дома и которых в душе своей благоговейно унесли на негостеприимные чужбины»[470].

В подобных призывах у него и у других литераторов эмиграции сказывались не только объективные требования сохранения культурной преемственности, но и специфическая ситуация, в которой оказалась эмигрантская словесность. В условиях серьезного бытового и особенно мировоззренческого кризиса, испытываемого эмигрантскими литераторами, классика стала для них средством идеологического обоснования собственной нужности и важности: и поскольку она уже завоевала авторитет своим художественным совершенством, и как напоминание об ушедшей счастливой жизни (где, кстати, важное место занимала и литература). Испытывал тягу к классической литературе и читатель, так как в прошлом мог отдохнуть от ужасов настоящего и найти идеалы и ценности для противостояния ему.

В результате книги классиков регулярно переиздавались, торжественно отмечались юбилеи, наиболее авторитетны среди современных литераторов были лица, получившие известность в дореволюционной России и достаточно традиционные в своем творчестве (Бунин, Шмелев, Зайцев, Куприн).

В этом контексте особый интерес приобретают изменения в отношении Айхенвальда к классике. Ранее, в доэмигрантский период, он уравнивал в своей критической практике классику и современность, характеризуя и оценивая классиков так же, как и писателей своего времени. В предисловии к «Силуэтам русских писателей» он писал: «Мы называем иные произведения классическими, но разве так уж непроницаема эта броня классицизма, и разве с этой прославленной высоты не сбрасывают часто увенчанных богов?»[471] Классики оказывались рядом с читателем, дистанция между ними отсутствовала. Не было у Айхенвальда и никакой литературной иерархии, каждый писатель был интересен (или неинтересен) сам по себе, вне соотнесения с другими.

Чрезвычайно показательно, что в эмигрантский период отношение Айхенвальда к классике существенно меняется. Он вводит вектор времени, и, соответственно, классики характеризуются как писатели другой, прошедшей эпохи. Далее, всегда подчеркивается дистанция между читателями-современниками и классическими писателями, писавшими о другой, ушедшей жизни и во многом утратившими свою актуальность. Вот, например, что он пишет о книге Гончарова: «…весь “Обрыв”, в своей совокупности, пожелтевший дагерротип, безнадежная старомодность»[472]. Или о Чехове: «Каким-то прекрасным анахронизмом является теперь Чехов, – теперь, когда понесли кони русской истории, когда в необозримую даль отодвинулась та эпоха тишины и всяческого провинциализма, на фоне которой выступало его творческое лицо»[473].

В характеристику писателей прошлого проникает иерархичность. Теперь Айхенвальду важно не только определить, чем уникален литератор, но и соотнести его с другими, указав место относительно них (выше, ниже и т.п.). Происходит и переоценка ряда писателей, которых Айхенвальд считал преемниками русских классиков. Он «говорил о высокой миссии эмиграции сохранить культурные традиции, оборванные советским режимом»[474].

Соответственно и среди эмигрантских писателей-современников Айхенвальд особенно выделял тех, кто уже до революции получил широкую известность: И. Бунина, Б. Зайцева, И. Шмелева, А. Ремизова, П. Муратова. Однако, обладая тонким художественным вкусом и широтой эстетического кругозора, он не мог не отдавать должное и новым, выдвинувшимся в эмиграции талантливым литераторам: М. Алданову, Г. Газданову, Н. Берберовой.

С особым вниманием относился он к В. Набокову и неоднократно с похвалой отзывался о его публикациях[475]. Роман Набокова «Король, дама, валет» он назвал, например, «блестящей» книгой, где дана «картина высокого мастерства», продемонстрировано «изумительное чувство вещи», в умелой и быстрой смене места действия ощутимо влияние кино и т.д.[476] А по поводу «Машеньки», которую он назвал «ярким явлением нашей литературы», Айхенвальд писал о Набокове: «…он зорко видит, он чутко слышит, и каждый кусок времени и пространства для него, приметливого, гораздо содержательнее и интереснее, чем для нас. Микроскопия доступна ему, россыпь деталей, роскошь подробностей; он жизнью и смыслом и психологией напояет мелочи, одухотворяет вещи; он тонко подмечает краски и оттенки, запахи и звуки, и все приобретает под его взглядом и от его слова неожиданную значительность и важность»[477].

У молодых литераторов Айхенвальд пользовался высоким авторитетом. Набоков его «уважал как критика»[478]. В.Ф. Ходасевич писал ему в 1926 г.: «Я очень слежу за Вашими отзывами, сердечно ценю их»[479]. Р. Гуль вспоминал: «Айхенвальд прочел мою книгу (“Ледяной поход”. – А.Р.) так, как я ее писал»[480]. По свидетельству Б. Зайцева, «очень многие в Берлине его любили»[481].

Этот «низкорослый человечек, слегка сутулящийся, подслеповатый, кажущийся застенчивым», был исключительно добр и внимателен к людям, но последователен и бескомпромиссен в своем творчестве, «если что-то шло вразрез с его основными принципами или кто-то наступал ему на ногу, он умел парировать удары и даже иногда показывал когти»[482]. О том же писал и Набоков, назвав его в воспоминаниях «человеком мягкой души и твердых правил»[483].

Нужно сказать и об отношении Айхенвальда к евреям. Приобщившись к западноевропейской культуре и став ее сторонником и пропагандистом, он как бы отошел от еврейства.

Лишь предреволюционные и особенно революционные события (прежде всего – погромы), которые, с одной стороны, способствовали росту еврейского национального самосознания и, с другой, сняли на некоторое время цензурные ограничения, побудили Айхенвальда высказаться по таким вопросам, как еврейский национальный характер, положение русско-еврейской интеллигенции, роль евреев в русской революции, творчество еврейских писателей.

Айхенвальд считал, что евреи, древний и мудрый народ, достигли высшей ступени религии и разума. В результате тысячелетней жизни в эмиграции определяющими чувствами их национальной психологии стали скорбь, стыд от ощущения собственной униженности, печаль и терпение. «Жилец чужбины, роком отмеченная жертва всеобщего негостеприимства, он [еврей] более чем кто-либо испытывает тоску по родине, – писал Айхенвальд. – К тому же, если человеку дорога всякая родина, какова бы она ни была, то еврейская родина обладает и объективной притягательностью – страна святых воспоминаний, колыбель величия, земля Иеговы»[484].

Айхенвальд скептически относился к сионизму как политическому течению. Он считал, что «то, что разрушено временем, может возродиться только в душе духовидца, а не реально, не материально. Сна нельзя овеществить…»[485] Однако он резко выступал против преследований сионистов большевиками, полагая, что никто не вправе лишать народ мечты. Он считал большевиков не только антисионистами, но и антисемитами, поскольку они подрывают еврейские традиции, оскорбляют религиозные чувства, оскверняют святыни. Обвинение в том, что русскую революцию совершили евреи, Айхенвальд опровергал тем доводом, что евреи были во всех лагерях – не только среди большевиков, но и среди меньшевиков, эсеров, кадетов и даже монархистов.

По его мнению, «страстная и нервная натура еврея образует собою форму, в которую входит любое содержание. Порывистый и пламенный, он органически не может участвовать в жизни безмолвным статистом <…>. Оттого-то и находятся евреи везде в первых рядах, но именно – везде, не только в дурном, но и в хорошем, и повсюду они особенно бросаются в глаза; они примечательнее других»[486]. Это создает ложное впечатление, что евреи – зачинатели движений, виновники происходящего. Но это не так. Верно только одно – еврей неразрывно связан со своим народом. Мощная историческая традиция и специфическое положение евреев в обществе приводят к тому, что «люди другой национальности, если хотят и если достанет у них на это совести, могут отрешать себя от исторической карьеры своего народа и существовать так, чтобы они были сами по себе, а их народ – сам по себе; еврей же на такую отделенность не способен, да ее и не хочет: как бы индивидуален ни был его собственный жизненный узор, он непременно вышивается на канве общееврейской доли»[487]. Например, выдающийся еврейский поэт Х.-Н. Бялик, писавший на иврите, «немало строк посвятил природе и любви, однако эти стихи звучат у него как-то неуверенно. Поэт-еврей вынужден свой талант посвятить своему народу. Его дело – излагать историю изгнания и страданий народа и дополнять ее новыми страницами. Язык Библии пригоден для разговора только о великом и вечном. Так и Бялик обретает мощь и вдохновение именно в “Сказании о погроме”, полном боли за продолжающиеся муки своего народа»[488].

В особенно трудной и по-своему трагической ситуации оказываются те евреи, которые глубоко усваивают культуру окружающего народа и стремятся действовать в ее рамках. Например, многие евреи стали писателями и критиками в русской литературе. Они овладели русским словом не в утилитарных практических целях, а в целях творческих, духом сроднились с ним и плодотворно трудятся, обогащая русскую литературу. Тем не менее это не освободило их от нападок, от обвинений в том, что русская литература захвачена евреями, ведущими ее к гибели[489].

Подобные нападки неприятны, однако важнее другое. Сочувственно пересказывая книгу немецкого писателя еврейского происхождения Якова Вассермана «Мой путь как немца и еврея», он писал, что литератор-еврей «страдает от внутренней надломленности, потому что от детства и до старости сквозь всю его жизнь не красной, а черной, траурной нитью проходит в нем роковая двойственность, источник великих недоразумений, страданий, противоречий и обид. <…> Отпечаток двух миросозерцаний лежит на его сердце. <…> Волнами жизни отогнанный от одного берега и недружелюбно встреченный на другом, он чувствует себя лишенным духовного крова, скитальцем бездомным, каким-то Иоанном Безземельным»[490].

Айхенвальд считал, что одновременно и в равной мере нельзя принадлежать двум культурам. С одной стороны, нельзя полностью разорвать с родной культурой, с другой – нельзя разорвать с культурой чужой. И все же всегда какой-либо элемент преобладает. Каждому еврею в России нужно сделать выбор и раз и навсегда подчиниться чему-то одному[491].

Еврейское происхождение Айхенвальда нашло выражение не только в его размышлениях на еврейские темы, не только в страстном преклонении перед словесностью и частых библейских ассоциациях, но и в жизненном поведении. «Сын еврейского раввина, он с детства усвоил чувство, которое передала ему мудрость его старого народа, – любовь к слову и знанию и любовь к практическому добру»[492]. В России в постреволюционный период он деятельно старался помочь другим, «выбивая» пайки у властей и нередко делясь последним. В эмиграции он тоже помогал нуждающимся, активно работал в берлинском Комитете помощи русским ученым и писателям и Обществе помощи русским гражданам. Все мемуаристы единодушно отмечают, что «он был человеком исключительной доброты, внимания, отзывчивости ко всем людям, человеком бесконечной деликатности»[493]. Эти свидетельства показывают, что в жизнь эмигрантского сообщества он внес вклад не только как талантливый критик, но и как гуманист, последовательно реализующий на практике свои человеколюбивые убеждения. И если вспомнить, что одним из важнейших принципов этики иудаизма является «любовь к человеку как таковому, которая присутствует в простых, будничных отношениях между людьми и выражается, в частности, в стремлении помочь каждому упавшему встать на ноги»[494], то окажется, что, сознательно или бессознательно, Айхенвальд следовал этому принципу. В своей жизни он во многом осуществил искомый им синтез родной и чужой культур, поднялся через национальное – к общечеловеческому.

Для эмигрантской литературы, особенно для старшего ее поколения, критическая деятельность Айхенвальда играла консолидирующую и стабилизирующую роль, обеспечивая связь с дореволюционным прошлым, поддержание старой иерархии литературных авторитетов и ценностей.

Показательна реакция Бунина на смерть Айхенвальда: «Вот и последний… Для кого теперь писать? Младое незнакомое племя… Что мне с ним? Есть какие-то спутники в жизни – он был таким»[495].

1992 г.

СЛАВЯНОВЕД И ПРИМИРИТЕЛЬ СЛАВЯН

Имя профессора русского языка и литературы Виленского университета Ивана Николаевича Лобойко (1786—1861) время от времени появляется на страницах исследований, посвященных науке и культуре первой половины XIX века. Он был человеком эрудированным и разносторонним, компетентным и трудолюбивым; занимался историей и языкознанием, библиографией и этнографией. Скандинависты отмечают его вклад в ознакомление русских читателей с древнеисландской литературой[496], слависты – в расширение и укрепление русско-польско-литовских научных связей[497], археографы – в создание белорусской археографии[498], а историографы русской исторической науки пишут о важной его роли в деятельности Румянцевского кружка[499]. Упоминают его и как достаточно активного члена Вольного общества любителей российской словесности[500]. Однако жизни и научной деятельности И.Н. Лобойко посвящено лишь несколько работ, опубликованных главным образом в Литве и Польше[501].

Недостаточное внимание к Лобойко связано, возможно, с тем, что он почти не выступал в печати. Список его прижизненных публикаций ничтожно мал (немногим более десятка, если не считать переводы), причем в нем преобладают компиляции, учебные пособия и газетные статьи. Кроме того, публикации эти труднодоступны (часть выходила в Вильне, в том числе на польском, часть в Одессе).

В какой-то степени сказалось, видимо, и то, что Лобойко жил в провинции и был оторван от столичных изданий и издателей. Но он поддерживал переписку с коллегами и знакомыми, с Н.П. Румянцевым и митрополитом Евгением (Болховитиновым), и, напиши он какую-нибудь научную работу, она рано или поздно была бы опубликована. Гораздо важнее, что он был человеком разбрасывающимся и, по его собственному признанию, «жаден <…> к чтению и наукам, но <…> не имел никогда терпения и беспрерывно воспламенялся новым предметом»[502]. Еще в молодости он оставил в альбоме своего друга (будущего академика) П.И. Кеппена следующую выразительную автохарактеристику: «<…> Много обещает, мало делает. Любит хвалиться обращением и учеными связями с Линде, Раск[ом] и Вуком Стефановичем [Караджичем] и старается подражать их подвигам. Собирается написать историю российского языка по примеру [французского филолога Ф.Ж.М.] Ренуара, российскую грамматику и словарь по лучшим образцам или идеям, а написал? – две тетрадки: 1) О важнейших изданиях Герберштейна записок о России. СПб., 1818; 2) Взгляд на древнюю словесность скандинавского Севера. [СПб., 1821]. Он сильно желает – научиться литовскому языку для обогащения отечественной истории и языка новыми источниками и в том же намерении научился он по-датски»[503].

Кроме того, Лобойко был необычайно требователен к себе, стремился как можно полнее исчерпать имеющиеся источники, что тоже снижало его продуктивность. Например, его намерение написать работу о литовском языке и культуре, о котором он писал Н.П. Румянцеву[504], так и не было реализовано.

Несмотря на малое число оставленных научных работ, этот примечательный человек, страстно любивший науку и литературу и немало сделавший для них, достоин большего исследовательского внимания. К счастью, он оставил мемуары, в которых рассказал об основных этапах своей жизни, об участии в деятельности научных и литературных кружков и обществ, и изложил свои впечатления от встреч с рядом известных лиц. Правда, как и большинство своих начинаний, воспоминания он тоже не завершил. Но и в таком виде, как они сохранились, воспоминания эти содержат немало и фактической информации, и колоритных штрихов русской и польской научной и культурной жизни первой трети XIX века.

Родился Лобойко 21 июля 1786 года[505] в городе Харьковской губернии Золочев в семье губернского секретаря, чиновника Харьковской казенной палаты. Учился он в Харькове: сначала в народном Рождественском училище, потом в Главном народном училище, затем в Слободско-Украинской гимназии. В 1804 г. в Харькове был учрежден университет (занятия начались в 1805 г.), и Лобойко был его студентом с первого года его существования. Специфическая атмосфера этого учебного заведения, где русских профессоров почти не было, а преобладали иностранцы (немцы и французы), оказала сильное влияние на Лобойко. Например, он овладел немецким языком в такой степени, что говорил и писал на нем свободно, а в дальнейшем проявлял сильный интерес и к другим культурам (в том числе скандинавской, польской, литовской).

Учился Лобойко хорошо, причем особенно значим был для него профессор русской словесности и риторики И.С. Рижский, автор знаменитой «Риторики». На его смерть Лобойко отозвался благодарственной одой[506].

Судя по тому, что Лобойко находился на казенном содержании (т.е. должен был жить в общежитии университета, подчиняясь существующим там правилам, а после окончания обязательно отслужить определенное время в ведомстве Министерства народного просвещения), семья его была небогата. По окончании университета (1810) он был определен старшим учителем в Новгород-Северскую гимназию[507], где преподавал логику, психологию и словесность, а на следующий год (1811) вернулся в Харьков и стал учителем немецкого языка и литературы в Слободско-Украинской гимназии. Преподавал он в старших классах и пользовался любовью учеников. Е.И. Топчиев, который учился у него, писал в воспоминаниях, что Лобойко входил в число лучших педагогов гимназии, которых «гимназисты уважали <…> и учились у них гораздо прилежнее, нежели у остальных»[508]. Кроме того, у него было много частных уроков, а в 1812 году он еще и редактировал информационно-библиографический журнал «Харьковский еженедельник». В 1812 году Харьков посетил известный в то время поэт А.Ф. Воейков. Лобойко познакомился с ним, завязал переписку, посылал ему свои переводы[509] и в дальнейшем пользовался его покровительством.

Благодаря хорошему знанию иностранных языков Лобойко получил в августе 1815 года место в Варшаве – чиновника по особым поручениям у наместника в Царстве Польском В.С. Ланского, – где он, насколько можно судить по его воспоминаниям, занимался главным образом воспитанием и обучением сына Ланского.

Научных занятий он не оставил и под руководством известного польского лексикографа С.Б. Линде занимался сравнительным изучением славянских языков. Но в конце 1815 года власть в Царстве Польском была передана польской администрации, Лобойко, как и другие российские чиновники, оказался не у дел, и ему пришлось в 1816 году перейти на службу в Петербург.

Лобойко прослужил несколько месяцев в Департаменте государственных имуществ на низшей должности канцелярского чиновника, потом полгода помощником контролера в Департаменте внешней торговли и, наконец, в июне 1817 года вернулся в Департамент государственных имуществ на должность помощника столоначальника. С 1817 года он также преподавал в Военно-учительском институте, переводил и редактировал учебные книги для Ученого комитета для учреждения училищ в военных поселениях. Близок был он и к движению за открытие ланкастерских школ, в частности опубликовал перевод одной из работ, посвященных этому движению[510].

В эти годы Лобойко завел обширные знакомства в Петербурге. Он вспоминал: «В Петербурге нашел я много своих земляков и университетских товарищей. Я спешил познакомиться с великими поэтами и писателями столицы. Часто видал Шишкова, Карамзина, Жуковского, Крылова, Гнедича, Остолопова, сочинителя “Словаря изящной словесности”, Александра Измайлова, Анну Бунину при посредстве профессора Толмачева, и даже Капниста»[511]. В мае 1816 года Лобойко вступил в Вольное общество любителей российской словесности, где быстро выдвинулся и вошел в число наиболее активных членов (в 1818 году ему доверили редактировать журнал общества, в 1819 году – быть также библиотекарем). В органе общества «Соревнователь просвещения и благотворения» Лобойко поместил ряд публикаций: О важнейших изданиях Герберштейновых записок о России с критическим обозрением их содержания (1818. № 5; пер. с нем. из книги Ф. Аделунга о Герберштейне); О скандинавской литературе; Об источниках северной истории (1818. № 11); Известие об ученой жизни покойного Р.Т. Гонорского (1819. № 10) и др. Пытался он выступать там и как литератор, однако без особых успехов, по крайней мере стихотворный перевод с немецкого кантаты «Ариадна на острове Наксос» был возвращен ему обществом в октябре 1816 года с пожеланием «переменить многие стихи и неприличные (в значении “неудачные”. – А.Р.) выражения»[512].

Отметим, что в Вольное общество любителей российской словесности вступил в апреле 1818 года и младший брат Лобойко Порфирий (также служивший в Петербурге), правда на правах не действительного члена, а члена-сотрудника[513]. Порфирий печатал в журнале общества свои стихи[514], а в других изданиях переводы[515].

Лобойко пытался заручиться поддержкой известного мецената Н.П. Румянцева и 1 ноября 1817 года представил ему записку о своих научных планах, демонстрирующую широкий тематический и дисциплинарный диапазон его интересов. Так, он собирался сделать извлечения из книги Ф. Аделунга сведений о лицах, занимавшихся «изучением в России азиатских языков и наречий сибирских народов», из книги И. Аделунга «описаний славянских наречий с дополнениями и поправками Добровского» и из книги Ф. Богуша «О происхождении литовского народа и языка», перевести их и напечатать, написать и опубликовать статью о жизни и научной деятельности С.Б. Линде, а также завести переписку с Ф. Бентковским и И. Лелевелем «в опровержение мнения, распространяемого Шлецером, будто бы польские летописцы не могут служить для российской истории источниками». Уже тут заметено стремление к изучению польского и литовского языков и культуры. В дальнейшем же он хотел осуществить (при поддержке Румянцева) «критическое описание всех внутренних и иностранных источников, пособий, памятников и книг, относящихся к отечественной истории», или описание «заслуг российской академии наук в отечественной истории, географии, этнографии, статистике, лингвистике, описаниями отечественных произведений и памятников, с известиями о сочинениях и сочинителях по сим предметам», или «издать хронологическим порядком glossarium речений, собранных из российских летописей и древних рукописей, из Песни о походах Игоря, Русской правды, судебника, соборных уложений и проч. с истолкованием знаменования речений при помощи других славенских наречий»[516]. Румянцев справедливо отметил чрезвычайную широту и сложность названных проектов и попросил сузить и уточнить тему предполагаемой работы. 6 ноября (то есть через несколько дней) Лобойко подал новую записку о намерении составить словарь древнерусского языка[517]. Ответ Румянцева неизвестен, но нет никаких сведений о том, что он дал согласие и стал спонсировать эту работу.

Жизнь чиновника была не по душе Лобойко, он хотел вернуться к преподаванию и занятиям наукой. Лобойко познакомился с находившимся тогда в Петербурге известным датским филологом профессором Эразмом Христианом Раском, изучил датский язык и прочел ряд работ по древнескандинавской литературе. Через Раска Лобойко завязал переписку с датскими исследователями древней скандинавской словесности Расмусом Нерупом и Карлом Христианом Рафном, а также с Обществом северных древностей в Копенгагене. Кроме того, в 1821 году он поместил в журнале «Сын Отечества» обзорную статью «Взгляд на древнюю словесность скандинавского севера»[518], вызвавшую немалый интерес в научных и литературных кругах[519].

В том же 1821 году он подал «испытательное сочинение» на освободившееся в Виленском университете место профессора русского языка и словесности, прошел по конкурсу (был избран 26 октября 1821 года) и в феврале 1822 года начал преподавать там. Студенты почти не знали русский язык, поэтому ему пришлось в основном заниматься обучением языку, но и русской литературе он уделял немало внимания. Преподавая теорию литературы (в языке того времени – риторику), он следовал немецкому эстетику и литературоведу И.И. Эшенбургу и И.С. Рижскому[520]. Учил он и церковнославянскому языку.

Н.П. Румянцев, финансировавший собирание и изучение материалов по истории России, поручил ему приобретать в Литве старинные книги и рукописи, новые издания по истории Польши и Литвы, налаживать контакты с местными исследователями. Переписка Лобойко с Румянцевым носила весьма интенсивный характер: Лобойко сообщал о новых находках и вышедших в Польше и Литве книгах по истории, о своих исследованиях и исследованиях виленских историков, отвечал на вопросы Румянцева и о ходе выполнения его поручений. Румянцев писал ему 14 апреля 1825 года: «Ваша переписка приносит мне особое удовольствие: Вы в ней всегда [предоставляете?] мне сведений множество обдуманно и в большом порядке, что не часто я нахожу, переписываясь с иными особами»[521].

Помимо научных интересов Лобойко видел в своей новой службе и большой общественный смысл: он хотел смягчить, а в конечном счете и преодолеть отрицательное отношение поляков к русским. Путь к этому он видел в ознакомлении поляков с русским языком и русской культурой, а в конечном счете в привлечении их на русскую службу (И. Данилович писал Ф. Малевскому 20 февраля 1822 года: «Лобойко начал читать литературу, имел 100 студентов, сейчас до 50 <…>. Хочет превратить нас в россиян»[522]). Позиция его была явно противоречива. С одной стороны, он с нескрываемым интересом относился к польской культуре (в частности, наладил контакты с польскими учеными, приветствовал после публикации поэмы «Гражина» Мицкевича адресованным ему письмом, и т.д.), а с другой стороны, стремился, пусть неявно, к русификации поляков, к отказу их от борьбы за независимость Польского государства (подобная двойственность была связана в некоторой степени с украинским происхождением Лобойко, по отношению к полякам выступающего представителем господствующей русской нации, но в Российской империи принадлежащего к национальности угнетенной, русифицируемой). Правда, действовать в этом направлении он предлагал не насильственными методами, а путем убеждения. В сохранившихся в его архиве недатированных заметках он писал, что, несмотря на все меры правительства, «поляки не перестают быть его врагами, не перестают оскорблять его неизменною неблагодарностию, заговорами и тайными злодействами ко вреду России. Остаются еще ученые средства, кои, будучи соображены здравою политикою, нередко действовали успешнее самого оружия». Лобойко отмечал, что в сфере науки и публицистики борьба не ведется: «Кто с историческою достоверностию изобразил их поступки во время последних восстаний? Кто старался открыть тайные пружины их мечтаний и надежд, кто вникал в их исторические и географические представления, искаженные фанатизмом, ложным патриотизмом, своенравием писателей и тлетворным дыханием тайных обществ? кто рассматривал их литературу, чтоб открыть те сочинения, коими питается их гордыня и презрение к другим народам, предрассудки и упорство к верховной власти?»[523]

Сразу по приезде Лобойко стал налаживать контакты с виленскими учеными и журналистами. Так, в журнале «Dziennik wileński» он поместил свою статью[524] и фрагменты писем к себе ряда ученых (П. Кеппена, З. Доленги-Ходаковского, А. Гиппинга), а также Н. Румянцева[525]. Круг его интересов составляли славянские история, культура и язык и их памятники в этом регионе; литовские культура и язык, прежде всего в аспекте их связи со славянскими культурой и языком; история русской литературы; библиография русской литературы.

Научная карьера Лобойко в Вильне развивалась вполне успешно, его ценили и давали важные поручения. Так, он был включен в состав созданного 30 мая 1822 года Комитета для сличения напечатанного в Петербурге Литовского статута с древнейшими изданиями и списками. В него входили, наряду с Лобойко, профессора Виленского университета И. Данилович, И. Лелевель, Я. Зноско и секретарь правления университета и библиотекарь К. Контрым.

Лобойко собирался написать вместе с Лелевелем «сочинение о литовском народе и языке», к чему его всячески побуждал Румянцев. В письме Румянцеву от 2 ноября 1822 года он подробно изложил план будущей книги, который ранее обсуждал с Лелевелем, Бобровским и Даниловичем:

«I Географическое описание земель, населенных народами литовского происхождения, как-то: Пруссии, Самогитии или Жмуди, Литвы, Курляндии, Летландии и Ливонии до распространения в сих странах христианской веры.

II О происхождении литовского народа и разделении его на племена.

III О религии древних литовских народов, их богах, местах, им посвященных, богослужении и праздниках, духовенстве, свадебных обрядах и похоронах.

IV О языке литовских народов и его древнейших памятниках». Охарактеризовал он в письме и источники, которые предполагал использовать в этой работе. При этом он подчеркивал: «Я почитаю необходимым учиться самому по-литовски, дабы избежать ошибок, кои обыкновенно от незнания языка в сочинениях сего рода встречаются»[526]. Однако различные другие занятия отвлекли его[527], и он так и не взялся за эту работу. Тем не менее среди его бумаг сохранились статьи (возможно, они были опубликованы) «Важность и необходимость литовской истории», «Замечания на статью “Древний герб города Вильны”»[528], а также заметки, как нужно писать статьи «Литва» и «Вильна» для Энциклопедического лексикона, издаваемого А. Плюшаром (середина 1830-х)[529].

В 1822 году он разработал и распространил по парафиям с разрешения администрации анкету, включавшую вопросы о названиях деревень, числе домов в них, диалектах, вероисповедании, легендах, преданиях и обычаях жителей, сохранившихся древних памятниках и книгах. В 1823 году студенты под его руководством подготовили коллективный труд «Описание литовских и польских городов»[530]. Установил он также тесные связи с литовскими фольклористами и этнографами Д. Пошкой (Пашкевичем), К. Незабитскаусом и С. Станкявичусом. Лобойко занимался также изучением белорусского языка и белорусской письменности. В частности, в 1824 г. он писал Румянцеву о необходимости подготовить и издать словарь белорусского языка[531], а также принимал участие в издании белорусских грамот: послал для издаваемого И. Григоровичем «Белорусского архива древних грамот» копии ряда грамот, хранившихся в Вильне. Страстный библиофил и библиограф, он много усилий и времени уделял комплектованию университетской библиотеки русскими книгами и журналами.

В целом Лобойко принадлежал к довольно распространенному типу ученых-«народоведов» того времени, собирающих материалы и изучающих обычаи, верования, фольклор, археологические памятники и памятники древней письменности какого-нибудь народа (среди его российских современников можно упомянуть И.М. Снегирева, И.П. Сахарова, П.В. Киреевского, М.А. Максимовича). В России он был одним из первых, кто положительно оценил культуру простого народа и счел ее достойной изучения (возможно, тут сказалось его хорошее знакомство с немецкой наукой, где аналогичные тенденции проявились ранее). Характерно, что он всячески поддерживал Снегирева в его исследованиях и оказывал ему содействие. Обосновывая эту позицию, он писал Снегиреву: «Христианская религия давно уже истребила доверие ко всем суеверным обычаям и памятникам. Народ по большей части следует им по привычке, дабы припомнить старину и для забавы. Этому подражают и высшие состояния. <…> И благочестие ничего от того не теряет. Императрица Екатерина сама присутствовала в Петербурге на народных увеселениях и праздниках. Созидая народную словесность и театр, она первая подала мысль украшать наши оперы народными песнями и хороводами, а комедии – народными пословицами, и сама сочиняла их. Вспомним, что в торжественные дни при Дворе иногда велела дамам показываться в русском платье. Когда французы, англичане, скандинавы и итальянцы выискали и объяснили все памятники своей народности, и при сих пособиях возвели свою словесность, поэзию, музыку и живопись на отличную степень знаменитости, тогда и славянские народы почувствовали важность сих источников, и в одно почти время чехи, поляки, сербы и россияне занимаются ныне сим предметом. Русскому изыскателю предстоят на сем пути величайшие затруднения – обширность России и пр. Частию же и то, что не все могут истолковать сии изыскания в хорошую сторону. Многие смотрят хладнокровно на сии предметы по пристрастию к иностранному или по влиянию иностранного воспитания, иные, чтобы себя не унизить, иные, желая поставить себя выше времени, и все ищут идеальных наслаждений, презирая наше родное, многим кажется непонятно, как может это занимать любопытство ученых; когда они ежедневно смотрят на сии редкости, ничего в них стоящего не видят»[532].

Много времени и сил уделял Лобойко переписке, которая, по справедливому замечанию Ю.А. Лабынцева, была «в начале XIX века одним из самых действенных способов распространения научных идей»[533]. В 1820—1830-х годах Лобойко вел интенсивную «ученую переписку» с Н.П. Румянцевым, митрополитом Евгением (Болховитиновым), И.М. Снегиревым, П.И. Кеппеном, П.М. Строевым, И. Даниловичем, И. Лелевелем, З. Доленгой-Ходаковским, М.Т. Каченовским, С.Б. Линде, В.Г. Анастасевичем, Р.К. Раском и др. Кроме того, он снабжал материалами других: в Вольном обществе любителей российской словесности в ноябре 1822 г. было зачитано присланное им сообщение «Документы и письма Киево-Софийского собора, хранящиеся в ризнице оного», позднее эти материалы были опубликованы в журнале общества[534]; в журнале П.И. Кеппена «Библиографические листы» печатались в 1825 г. сообщаемые им сведения о выходящих в Вильне книгах и периодических изданиях; в подготовленном М. Максимовичем сборнике «Малороссийские песни» (М., 1827) было помещено 5 песен, записанных Лобойко.

В 1825 году Лобойко был избран членом Общества северных древностей в Копенгагене и Общества истории и древностей российских при Московском университете, в 1828-м – Общества любителей российской словесности при Московском университете, а в 1839-м – Курляндского общества словесности и художеств. В 1824 году Лобойко стал членом правления университета по училищному отделению, в 1825—1827 годах исполнял должность декана филологического отделения.

Но не все, тем не менее, складывалось гладко. С начала 1820-х годов брожение в студенческой среде Виленского университета усиливалось, тут действовали студенческие общества, ставившие своей целью как саморазвитие, прогресс науки и просвещения, так и содействие освобождению Польши. С другой стороны, занимавший пост императорского комиссара в Польше Н.Н. Новосильцов, преследуя личные карьерные цели, искал повод для дискредитации руководства университета. В результате в 1822—1823 годах тут работали следственные комиссии, причем если в первой Лобойко попал в число следователей, то для второй он был уже подследственным. Явившийся итогом работы новосильцевской следственной комиссии разгром университета (высылка многих студентов в Россию, отстранение от преподавания ряда профессоров) травмировал Лобойко на всю жизнь.

Кроме того, в начале 1826 г. умер Румянцев, с материальной и моральной поддержкой которого были связаны различные начинания Лобойко. Возможно, поэтому он замолчал, отошел от научных занятий и почти не печатался. После 1823 года он 15 лет не публиковал научные статьи, издав только две учебные книги. «Начертание грамматики российского языка, составленное по наилучшим и достовернейшим пособиям, на российском и польском языке» (Вильно, 1827)[535] вызвало неодобрительную рецензию в журнале «Московский телеграф». Рецензент писал, что автор «мало пользовался новейшими усовершенствованиями в системе грамматики нашей и потому много у него найдется неточного и затруднительного»[536]. «Собрание российских стихотворений. В пользу юношества, воспитываемого в учебном округе Императорского Виленского университета» (Вильно, 1827) помимо обширного свода стихов включало Предуведомление, содержащее обзор отечественных и зарубежных антологий образцовых сочинений, и статью «Взгляд на успехи в духовной поэзии россиян, французов и немцев». Эта статья дает представление об эстетических взглядах Лобойко, отнюдь не тривиальных для своего времени. Он сочувственно ссылается на А.С. Шишкова и отмечает, что в России «духовные писатели почти не обращают внимания на светскую словесность, а светские равнодушны к духовной. Справедливо, что поэзия наша до сих пор еще не освободилась от той зависимости, по которой считают ее подражательною; но если хотим сделать ее народною, то не в одних народных песнях и повестях должно искать нужной для сего подпоры. Творения российских проповедников для сего необходимы <…>»[537]. Но при этом Лобойко отнюдь не был сторонником классицизма, он включил в сборник также стихи Карамзина, И. Дмитриева, Батюшкова, Жуковского, Плетнева, Баратынского и А. Пушкина. Тем не менее в эпоху торжества романтизма сборник выглядел архаично и вызвал резкую критику (за всеядность и отсутствие вкуса) в отстаивавшем романтизм «Московском телеграфе». Рецензент писал, что «исполнение г-д издателей весьма неудачно. <…> кажется, издатели печатали без разбора, что попадало в руки. Тут находим стихи Сумарокова, Хераскова и других поэтов, не носящие никакой печати изящества, сатиры и проч. и проч. все без различия»; «иной сварливый критик удивился бы, увидя князя П.И. Шаликова наряду с Александром Пушкиным и выше Баратынского, Козлова, Дельвига, Грибоедова, а сих поэтов поставленных наряду с г-дами Межаковым, Яковлевым, Иванчиным-Писаревым и пр.»[538] Лобойко подготовил к публикации еще два сборника подобного типа («Лирические и поучительные стихотворения» и «Описательные и повествовательные стихотворения»), но они не были изданы[539]; возможно, это было связано с критикой первой книги.

Еще одна его публикация этих лет – напечатанная без подписи сервильная статья о визите Николая I в Вильну[540] – чуть не принесла ему, как он пишет в воспоминаниях, неприятности, поскольку некоторым в Вильне не понравились его описания императорского экипажа и поведения народа. В 1829 году он писал И. Лелевелю: «Положение мое в университете и до сих пор тяжелое. Должен скрываться и остерегаться. Постоянно в тревоге»[541]. А в 1832 году, после Польского восстания 1830—1831 годов, университет был вообще закрыт. И хотя Лобойко стал преподавать в созданных на основе университетских факультетов Виленской медико-хирургической академии (с 1832 года) и Виленской римско-католической духовной академии (с 1833 года; в последней он был также членом правления), а также входил в Школьный комитет, где отвечал за разработку программ преподавания русского языка, надежда на «налаживание мостов» между двумя нациями оказалась в прошлом. В академиях изучению русского языка и словесности придавалось особое внимание как средству приобщения к русской культуре и, в конечном счете, русификации, и Лобойко оказался очень востребован. Польский историк Л. Яновский даже писал: «Мы располагаем черновиками его [Лобойко] доносов на виленскую молодежь, которые не знаем куда посылал»[542], однако ни изложения этих текстов, ни цитат из них он не опубликовал, а местонахождение их сейчас неизвестно. Другой польский историк, Р. Волошиньски, утверждал в 1974 г., что на следы этих доносов «напали недавно советские исследователи, однако результаты их расследования еще не опубликованы»[543]. Не опубликованы они и по сей день. Со ссылкой на Р. Волошиньского я повторил эти утверждения[544], однако в дальнейшем в фонде III отделения никаких материалов, свидетельствующих о контактах Лобойко с этим учреждением, мне найти не удалось. Думаю, что пока нет достоверных фактов, которые могли бы подтвердить подобные подозрения, обсуждение этой темы следует снять с повестки дня.

Для помощи студентам в подготовке к экзамену Лобойко написал в 1833 году «Историю русской словесности»[545], во многом революционную для своего времени: он начинал с древнерусской литературы, включил и фольклорный материал (предания, народные песни, пословицы, сказки и т.д.), а о литературе Нового времени речь тут не шла. Лобойко собирался доработать ее, включив биографии писателей, и опубликовать книгу «История российской словесности древней и новой». Вообще планы у него, как всегда, были обширные. В 1835 году он записывал, что собирается подготовить и издать, помимо упомянутой, книги «Библиография российская», «История славянской словесности», «География славянских народов», «Сравнительная грамматика славянских языков», «О российском стихосложении».

Однако ни одну из этих работ Лобойко не завершил. Он признавался Снегиреву: «Принимаюсь всегда за дело сгоряча, от излишнего усилия хвораю и охлаждаюсь. Как трудно уметь располагать своими телесными и умственными силами!»[546] Кроме того, преподавание отнимало много времени, в письме Снегиреву от 21 октября 1834 года он сетовал: «Комитеты, заседания, поручения похищают весь наш досуг и едва оставляют нам времени для приготовления лекций. <…> Занимаясь более канцелярскими и школьными делами, я отстаю от словесности». А 26 апреля 1840 года в письме ему же Лобойко писал про «мучительные заседания в академии по делам опасным и продолжительным; комитеты, споры, ревизии, канцелярские бумаги <…> оставляют самую малую часть времени для необходимых учебных занятий»[547]. Действительно, кроме учебных нагрузок Лобойко время от времени приходилось выполнять поручения местной администрации. Так, виленский военный губернатор Н.А. Долгоруков в 1833 году поручил ему написать работу по истории Вильны, чтобы показать, что «россияне составляли некогда наибольшую часть его жителей и что посему Вильна была столько же русским городом, как ныне Киев и Чернигов». Лобойко, полагая, что «поляки не перестают считать себя древними и коренными жителями Вильны и Литвы <…> [а] сей образ мыслей поляков для общественного спокойствия весьма вреден, <…> употребил все <…> усилия оному противодействовать»[548] и, используя редкие книги и рукописи, подготовил исследование «Вильна, столица Западной России и Киевской митрополии»[549], которое позднее было опубликовано под измененным заглавием и с сокращениями в «Виленских губернских ведомостях»[550]. В том же 1833 году попечитель учебного округа Г.И. Карташевский поручил ему (исполняя указание министра народного просвещения) описать оказавшиеся в библиотеке Виленской духовной римско-католической академии рукописи из библиотеки закрытого Виленского университета. К 1836 году Лобойко описал рукописи из этого собрания (их было 132), и каталог вместе с рукописями был передан в Императорскую публичную библиотеку в Петербурге.

Отношение большинства окружающих к Лобойко было положительным. Е. Павлович писал впоследствии, что он был «добрый человек, влюбленный в свою жену, а еще больше, может быть, в ее музыку»[551]. Эпитет «добрый» тут не случаен; видимо это действительно важная черта характера Лобойко; показательно, что его употребляли в переписке применительно к нему многие современники[552]. Автор истории Виленского университета Ю. Белиньски писал, что в Вильне Лобойко «был всеми уважаем»[553].

В то же время ни репутацией серьезного ученого, ни особыми успехами в преподавании он похвалится не мог. Судя по ряду свидетельств, и в науке, и в быту он нередко воспринимался как человек странноватый, не заслуживающий серьезного отношения. Так было еще в России. В 1821 году, до приезда Лобойко в Вильно, В. Пельчинский писал знакомому из Петербурга, что «Лобойко не злой человек, несколько чудаковатый <…>»[554], через несколько лет, в 1824 году, О. Сенковский почти повторил это мнение: «…Лобойко вообще-то превосходный человек, но из-за своей этимологии и корнесловия он сделал себя несколько комической фигурой в этом городе, чему поспособствовали Булгарин с Гречем, оба его приятели; что еще хуже, что и Карамзин знает об этой его комической стороне, в прошлом году я слышал, как он смеялся над этимологией Лобойко <…>»[555] В Вильне (что, возможно, было связано с негативным отношением к русским в польской среде, особенно после восстания 1830—1831 годов) критическое восприятие Лобойко усилилось. Учившийся у него Т. Добршевич вспоминал: «Профессор русской литературы Лобойко был скорее предметом шуток для молодежи, чем учителем. Добродушный, слабохарактерный, не осознающий важности своего поста и лишенный профессорского достоинства, он только забавлял и смешил, но ничему не учил, хотя не лишен был знаний по своему предмету. Впрочем, нужно признать, что только выдающийся и подлинный талант смог бы в то время преподавать с пользой эту литературу»[556]. Подобную репутацию усиливали влюбчивость Лобойко и его карикатурные попытки модно одеваться. Вначале (примерно в 1823—1824 годах) Лобойко выбрал объектом своих ухаживаний Хлевиньскую и «все время проводил в Одахове у матери возлюбленной»[557], после нее (примерно в 1826—1827 годах) в схожей роли выступала Людвика Снядецкая (за ней ухаживал и будущий великий польский поэт Юлиуш Словацкий, тогда студент Виленского университета, учившийся у Лобойко), причем, чтобы понравиться ей, Лобойко, как пишет Л. Яновский, ссылаясь на неопубликованные письма И. Онацевича, «ездил верхом, не подозревая, что выглядит комично»[558], а его ухаживания широко обсуждались в Вильне. Но в 1828 году он уже был помолвлен с певицей Евгенией Контской[559], а в 1829 году женился на уроженке Митавы Генриетте (Андреевне) фон Клонман[560].

Но отмечали мемуаристы не только производимый Лобойко комический эффект. Учившийся у него М. Малиновский называл его в своих мемуарах «большим невеждой, которому казалось, однако, что он сумеет распространить среди литвинов любовь к стихам русских классиков. Лобойко пренебрегал Пушкиным, но, как идолопоклонник, отдавал почести Державину»[561]. Аналогичным образом оценивал знания Лобойко профессор ботаники Виленского университета С. Юндзил, которой писал в своих воспоминаниях, что Лобойко, «человек спокойного характера и примерных нравов, однако ограниченных способностей и слабой заинтересованности русским языком и литературой, мало в них продвинулся»[562]. Для оценки знаний Лобойко сами цитируемые мемуаристы не обладали достаточной компетентностью, но можно предположить, что это отголоски распространенных в виленской среде мнений.

Знания у Лобойко были, на наш взгляд, обширными и вполне на уровне своего времени, но у него не было целеустремленности и умения сосредоточиться на работе. Поэтому свои масштабные замыслы он не доводил до конца. Но даже когда ему удалось практически завершить книгу, как было с «Историей изящной русской словесности», над которой он работал более 15 лет, ему не удалось издать ее[563]. Выпусти он тогда (в 1839 году) эту работу, она оказалась бы заметным явлением в русском литературоведении, поскольку ей предшествовал только «Опыт истории русской литературы» (1822) Н.И. Греча, гораздо менее совершенный. В отличие от Греча Лобойко мало внимания уделал биографическому материалу, зато стремился связать прогресс литературы с развитием системы образования и с изменением цензурных условий, довольно подробно характеризовал древнерусскую литературу, кроме того, в историю литературы он включал также историю переводческой деятельности, характеристику историографии, издания справочной литературы, библиографических книг и т.д. Хронологически Лобойко доводил курс до современности, рассматривая, например, А. Пушкина, А. Бестужева, О. Сенковского и Н. Гоголя.

Лобойко признавал исторический характер литературы. Например, по поводу русской словесности первой четверти XIX в. он писал: «Первый характер есть тот, что послания, элегии вытеснили оду; 2. Что аполог дошел до совершенного развития; 3. Что введена баллада, которая заступила место cтихотворной повести и даже драмы; 4. Перестали писать poésies fugitives; 5. Многие начали писать писать méditativus poetiones и мистические стихотворения. Потом, наскучив балладами, опять за стихотворные повести принялись»[564]. Характер литературной социализации Лобойко (в юности он много читал древнерусские произведения) и непричастность к кружкам и литературным партиям, обусловленная провинциальным положением, позволяли ему в ряде случаев давать независимую оценку литературным явлениям, например в характеристике Ф.В. Булгарина: «С 1825 года Фаддей Булгарин (поляк), один из превосходнейших русских журналистов, начал сочинять занимательные и остроумные повести и к удивлению нашему так много, что вскоре их составилось несколько томов; потом отважился он издать роман “Дмитрий Самозванец” (4 ч. СПб., 1830), которым он первый в это время, после долгого бездействия пробудил в русских охоту к сочинению романов. “Иван Выжигин” и “Петр Иванович Выжигин”, Булгарина романы, и его плодовитость в издании подобных сочинений поселили в русских писателях доверие к собственным силам, и многие из них убедились, что Булгарин обязан своим успехам не чрезвычайным дарованиям, а благоразумной отважности»[565]. Однако книга Лобойко не была издана и осталась неизвестной современникам.

В 1840 году медико-хирургическая академия была закрыта, духовная переведена в Петербург, а Лобойко вышел в отставку. Понимая, что сам он опубликовать свои работы не сможет, Лобойко в 1840 году подарил их Российской академии (40 рукописей, переплетенных в 22 тома), однако и это не помогло, ни одно из его призведений издано не было. Часть своего архива Лобойко в том же году передал Обществу истории и древностей российских при Московском университете (собрание книг, рукописей и выписок по истории русской, польской, литовской и скандинавской). Лобойко писал М.П. Погодину в связи с этим: «Я приехал в Литву с авторским жаром, который не перестает меня мучить и поныне; но я более и более испытал, что здесь невозможно ничего кончить. Собираясь ныне по расстроенному моему здоровью за границу и рассчитывая остаток лет своих, я вижу, что из скандинавской моей портфели, а также из литовской, равномерно и из книг, к сим предметам принадлежащих, не могу я сделать никакого употребления»[566].

В 1840—1841 годах Лобойко совершил путешествие по Германии и Швейцарии и в 1842 году прибыл в Петербург, собираясь выпустить упоминавшийся курс по истории русской литературы и книгу «Путеводитель по Германии и Швейцарии, в пользу русских путешественников составленный». Однако издателя для них он не нашел. Кроме того, в 1843 году Лобойко подал прошение о разрешении выпускать бесплатно рассылаемое с газетами периодическое рецензионное издание «Литературный и художественный указатель» (вариант названия – «Библиографический и художественный указатель»). Цензор А.В. Никитенко, которому это прошение поступило на отзыв, оценил замысел положительно, но указал на ряд проблем и затруднений, с которыми сопряжено подобное издание, и в итоге Министерство народного просвещения ответило Лобойко отказом[567]. Не удалось ему также поступить на службу в Отделение рукописей и старопечатных славянских книг Императорской публичной библиотеки – на вакантное место в библиотеку взяли не его, а молодого археографа А.Ф. Бычкова[568] (впоследствии ставшего академиком). Все надежды потерпели крах, с наукой и журналистикой было покончено.

В 1844 году Лобойко отправился в Харьков, а оттуда в следующем году в Одессу, и в дальнейшем жил в основном там (совершив в 1847 году путешествие по Крыму[569]). В 1852 г. он сделал попытку обосноваться в Вене, но начавшаяся Крымская война вынудила его в следующем году вернуться в Одессу. Все эти годы он продолжал интересоваться славянской проблематикой, за рубежом встречался со славистами, ряд своих книг он подарил библиотеке Музеума в Праге[570].

Сохранившиеся в архиве тетради с выписками из печатных источников (в том числе из герценовского «Колокола») показывают, что он внимательно следил за происходившими событиями и придерживался либеральных взглядов: осуждая французскую революцию 1848 года, он в то же время понимал ее историческую обусловленность и значимость[571]. По поводу осуждения петрашевцев он писал в 1850 году: «…вольнодумству правительство не дает ни малейшего выхода: оно думает, что для него достаточно подавить его тотчас, как скоро оно обнаружится. Но правительство не хочет знать, что этот род вольнодумства, если он иногда и обнаруживается под пером писателей или в обществе высшего круга, то это только искры из того пламени, которое кроется в недрах земли, во чреве Эреба»[572]. «Оттепель» конца 1850-х – начала 1860-х годов Лобойко приветствовал, надеясь, что крестьяне будут освобождены и что люди смогут свободно выражать свои мысли. Он писал в 1857 году: «Дошла очередь и до России, где правительство стояло непоколебимо с китайскою неподвижностию и, если дух народа проявлялся, оно еще более ограничивало его свободу, да вопреки коренных узаконений. Право, предоставленное законами, путешествовать или выезжать за границу, было уничтожено. <…> Освобождение крестьян от власти помещиков было также давним желанием народа. Правительство не противилось, но не умело этого сделать и не старалось, полагая, что никто его к тому принудить не может и что еще не настало время. Но война англо-французская заставила р[усское] правительство ускорить это преобразование»[573].

Основная часть архива Лобойко хранится в отделе рукописей Пушкинского дома (ИРЛИ): труды по теории литературы («Риторика», «О стихосложении российском»), истории русской литературы («История изящной русской словесности», «Биографии российских писателей»), языку («О языкознании»), библиографии («Список славянским книгам, напечатанным до введения гражданской печати», «Российская библиография с 1740 по 1815 г.») и подготовительные материалы к ним, а также путевые заметки, тетради с черновиками писем и т.д. Находятся там и его воспоминания[574]. Очень небольшие архивные фонды есть также в Литовском государственном историческом архиве (Ф. 791), Российской национальной библиотеке (Ф. 440) и Российской государственной библиотеке, в составе фонда Общества истории и древностей российских (Ф. 205. К. 122).

Скончался Лобойко 7 июня 1861 года в Митаве (ныне – Елгава в Латвии). Секретарь Общества любителей российской словесности при Московском университете М. Лонгинов писал в отчете общества за 1861 г., что в начале 1820-х годов Лобойко «был в числе немногих тогда деятелей по разработке памятников нашей народности и потом долгое время посвящал себя на ознакомление литовского края с русской литературой»[575].

2013 г.

НИЛУС СЕРГЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

(Биобиблиографическая статья)

В 4-м томе авторитетного биографического словаря «Русские писатели. 1800—1917» должна была быть (между В.О. Нилендером и А.И. Новиковым) статья о Нилусе, и она там есть. Но обратившийся к словарю за справками о широко известном публицисте и литераторе Сергее Александровиче Нилусе, удостоившемся недавно даже собрания сочинений, с удивлением обнаружит там только второстепенного художника и третьестепенного прозаика Петра Александровича Нилуса.

Эта лакуна весьма симптоматична для нынешнего состояния дел в отечественной филологии, и, надеюсь, когда-нибудь компетентный и объективный исследователь внимательно проанализирует историю того, как одни всячески пытались опубликовать в словаре не отвечающий его стандартам текст[576], а другие с большим трудом смогли добиться отклонения этой статьи и в результате словарь остался без С.А. Нилуса[577]. Пока же по причинам морального порядка я должен присоединиться к А.В. Лаврову, который так сформулировал свою позицию по данному вопросу: «Излагать причины, побудившие редколлегию отказаться от публикации статьи о С.А. Нилусе <…> не считаю <…> возможным, руководствуясь <…> нормами традиционной литературной этики <…>; даже вполне достоверное освещение в печати конфликтных ситуаций внутриредакционной деятельности <…> считаю допустимым лишь с санкции редакции Словаря и других членов редколлегии»[578].

Однако радикалы из «патриотическо»-антисемитского лагеря, как, впрочем, и из «антиантисемитского», не обремененные знанием «традиционной литературной этики» либо демонстративно пренебрегающие ею, сразу же после выхода соответствующего тома словаря выступили с разного рода измышлениями и инсинуациями по данному поводу[579]. Более того, были опубликованы внутриредакционные рецензии на предложенную к публикации статью и справки, присланные в редакцию из архивов[580], что не только нарушает ту самую «традиционную литературную этику», но и является уголовным преступлением, поскольку публикация чужих текстов без разрешения автора (контрафакция) запрещена законом.

При всей моральной неопрятности данного «обсуждения» возникшей лакуны нельзя отрицать, что в его основе – действительно важный и, с моей точки зрения, весьма симптоматичный факт – выпадение из словаря знаковой фигуры, демонстрирующее сильную идеологическую ангажированность (или, если применить наркологическую терминологию, зависимость) современного отечественного литературоведения. Понятно, что «патриоты» занимаются не наукой, а пропагандой и идеологическим «обеспечением» соответствующих политических и идеологических движений. Но почему настоящие исследователи, которые должны были бы «без гнева и пристрастия» изучать эту явно неординарную фигуру, оказавшую немалое влияние на русскую журналистику, публицистику, а возможно (кто знает?), и литературу, столь брезгливо сторонятся ее? Почему они прячутся в «башню из слоновой кости», где обретаются только Пушкины и Мандельштамы, Платоновы и Набоковы, в лучшем случае Н. Львовы и Л. Добычины, сторонясь антисемита Нилуса, «доносчика» Булгарина, «бульварной» Нагродской, «оголтелого» В. Кочетова и т.п., и т.д.?

Ведь в результате мы получаем не историю литературы, а «историю генералов» либо кунсткамеру, в которой без внутренней логики выставлены разнородные экспонаты.

Тот факт, что С. Нилус, весьма актуальный для многих наших современников литератор начала XX в., практически игнорируется исследователями, является, по моему мнению, одним из свидетельств кризисного состояния отечественного литературоведения, весьма селективно подходящего к историческому материалу и неспособного подобрать ключи ко многим сложным проблемам, которыми полна история русской литературы прошлого столетия.

С первого тома биографического словаря «Русские писатели. 1800—1917» я тесно сотрудничал с ним (писал словарные статьи, рецензировал статьи других авторов, подготавливал архивные справки) и отсутствие статьи о Нилусе воспринял как серьезное поражение редакции (и, шире, стоящего за ней российского литературоведческого сообщества), а также как вызов себе. Мне представлялось, что, несмотря на всю остроту темы, можно написать объективную статью об этом словарном персонаже. Подобную попытку я и предпринял. Итоговый результат меня не вполне устраивает – слишком мало серьезных работ, на которые можно опереться, да и круг моих профессиональных знаний и профессионального опыта не очень предрасполагал к написанию статьи на эту тему. Но решать читателям, соответствует ли все же в итоге статья профессиональным стандартам словаря. Поэтому я опубликовал ее в «Новом литературном обозрении» в 2006 г. (соблюдая по мере возможности принятые в указанном словаре требования к оформлению статей) и перепечатываю в этом сборнике, в надежде, что она стимулирует изучение биографии и творчества С.А. Нилуса.

–

НИЛУС Сергей Александрович [25.8(6.9). 1862, Москва – 14.1.1929, с. Крутец, близ г. Александрова Владимирской обл.; похоронен там же], духовный писатель, публицист. Из дворян.

Дед, Пётр Богд. Нилус, «лифляндской нации», перешел в рос. подданство в 1778, дослужился до чина ген.-лейтенанта артиллерии. Отец, Ал-др Петр. (1816 – не позднее 1873), и дядя, Вас. Петр., окончили Моск. кадетский корпус, служили в Воронеже по комиссариатскому ведомству (Василий в чине поручика, Александр – губ. секретаря), в 1837 вышли в отставку, приехали в Москву и карточной игрой быстро нажили себе миллионное состояние. В дек. 1840 они были заподозрены в нечестной игре (ср. в переписке Аксаковых о дурной репутации А. Нилуса, «известного мошенника», – Аксаков И.С., Письма к родным. 1844—1849, М., 1988, с. 188, 607), на время следствия царь повелел заключить Нилусов в Петропавловскую крепость, в февр. 1841 распорядился предать воен. суду. В апреле они попали под амнистию, но им был запрещен въезд в столичные губернии. Несмотря на снятие запрета (1844), А. Нилус не сразу вернулся в Москву: в 1845—50 служил в Калуге (смотритель калуж. богоугодных заведений, с 1849 старший чиновник особых поручений у губернатора). В 1863 открыл в Москве «контору комиссионерства и агентства». Мать Н. – дочь надв. советника Нат. Дм. Карпова (1828—92), кузина И. С. Тургенева (на свадьбе родителей Н. в 1853 Тургенев был шафером). Сводный брат Н., внебрачный сын А. П. Нилуса, – актер Александрин. т-ра Ал-др Ал-др. Нилус (по сцене – Нильский; 1841—99; см.: Боборыкин П.Д., Воспоминания, т. 1, М., 1965, с. 222), автор театральных восп. «Закулисная хроника. 1856—1894» (СПб., 1897).

Детство Н. провел в Москве, приезжая на лето в имение Золотарёво Мценского у. Орловской губ. Семья его была мало религиозна. Он вспоминал, что «рос в совершенном отчуждении от Церкви, соединяя ее в своем детском представлении только со старушкой-нянею своею, которую… любил до самозабвения, да с величавым звоном московских “сорока сороков”», «молитв… не знал, в церковь заходил случайно» (ПСС, т. 1, с. 24, 26).

В 1873 Н. поступил в 1-ю моск. прогимназию, с 1877 учился в 3-й моск. г-зии. «Питомец либеральных веяний шестидесятых годов» (ПСС, т. 5, с. 12), он едва не был исключен в 6-м классе за вольномыслие (см. об этом восп. «Памяти князя Николая Петровича Мещерского» – МВед, 1901, 27 февр.). В 1882 окончил г-зию (в аттестате зрелости по Закону Божию имел 5, по рус. языку и словесности – 4, однако в аттестате отмечалась «любознательность», особенно по рус. словесности, – ЦИАМ, ф. 418, оп. 296, д. 41, л. 3) и поступил в Моск. ун-т на юридич. факультет.

В 1882 Н., по его собств. словам, «увлекся и вступил в связь» (прошение Н. на высочайшее имя цит. по изд.: «…И даны будут жене два крыла», М., 2002, с. 469) с кузиной, соседкой по имению 38-летней Н. А. Володимеровой (1844—1932), у к-рой был парализованный муж. Они уехали за границу, где во Франции в 1883 у них родился сын (после долгих хлопот Н. в 1898 добился высочайшего разрешения сыну принять его фамилию и пользоваться правами личного дворянства).

В 1886 Н. окончил ун-т и был определен кандидатом на судебные должности в Симбирский окружной суд. Однако долго на одном месте он не задерживался: с 1887 кандидат на судебные должности при прокуроре Эриванского окружного суда, в 1888 назначен пом. мирового судьи Сурмалинского отдела Эриванского суда. По словам мемуариста, Н. «почти ни с кем не уживался, у него был бурный, крутой и капризный характер, вынудивший его бросить службу по судебному ведомству…» (Дю-Шайла А. М., С. А. Нилус и «Сионские протоколы» – «Последние новости», Париж, 1921, 12 мая; цит. по изд.: Неизвестный Нилус, т. 2, с. 248). В 1889 Н. уволился со службы и поселился в Золотареве. В своем поместье деятельно занимался сел. хозяйством и торговлей (владел молочной лавкой в Орле), пытался вводить разные усовершенствования, однако на этом поприще успеха также не имел и в итоге разорился.

В Золотарёве продолжал страдать нервным недугом (сопровождавшимся припадками), признаки к-рого у него наблюдались, по-видимому, с нач. 1880-х гг. [психич. неуравновешенность Н. отмечали лица, общавшиеся с ним: Дю-Шайла вспоминал, как во время спора с Н. складывалось ощущение, «что еще немного, и разум его растворится в безумии» (цит. по: Неизвестный Нилус, т. 2, с. 255), а брат Дмитрий (председатель Моск. окружного суда) считал его помешанным].

Отчужденность от окружения из-за скандальной репутации отца, неуспешность на службе и в управлении имением вели к формированию у Н. кризисного сознания и напряженным мировоззренч. поискам. Жизнь в деревне и тесное общение с крестьянами существенно изменили его взгляды. Этому же способствовало и внимательное чтение работ влиятельных мыслителей того времени: Ф. Ницше, Л. Н. Толстого, Вл. Соловьева. К кон. 1890-х гг. у него выработалась радикальная утопич. религ.-консервативная программа. Излагая ее в печати начиная с 1899, Н. неизменно демонстрировал последовательность в проведении избранного хода мысли, бескомпромиссность, безоговорочное приятие самых радикальных (подчас антигуманных) следствий из исходных посылок.

Согласно Н., «идеал Божественный и потому единственный, к которому должно в своем самоустройстве стремиться человечество, есть Царство Небесное с Царем Небесным во главе этого светозарного Царства неиссякаемого блаженства» («Корень зла: Истинная болезнь России», М., 1899; цит. по изд.: Неизвестный Нилус, т. 1, с. 50). Единая и неделимая власть в обществе, считал Н., должна принадлежать царю – помазаннику Божию, поэтому Н. всячески выступал как против «насаждения иноземного бюрократизма», так и против земства и любого выборного самоуправления. Признавая, что в рус. обществе, в т. ч. и в крест. среде, вера в Бога почти утрачена, он предлагал для восстановления ее использовать жесткие и крутые меры: «..поставить людей, способных убежденно и бестрепетно провести в народную жизнь и правосознание принципы твердой Православной Власти, исходящей от Богом поставленного царя и преемственными ступенями нисходящей в глубинные недра народного быта» («Деревенский житель о нуждах деревни» – МВед, 1902, 7 сент.). Он предлагал также строго придерживаться установлений о черте оседлости, считая, что евреи, якобы спаивающие крестьян, выступают разлагающим началом («Речь в Мценском комитете о нуждах сельскохозяйственной промышленности» – МВед, 1903, 14—16 янв.; отд. изд. – М., 1903).

Высказывания обобщающего характера Н. дополнял адресными выпадами: выступавшего в защиту свободы совести орловского губ. предводителя М.А. Стаховича обвинял в безверии («Благотворительный балет» – МВед, 1899, 28 дек.) и рев. тенденциях, называя его «российским Дантоном или Робеспьером» («Г. Стахович на миссионерском съезде в Орле» – МВед, 1901, 30 сент.), а А.С. Суворина упрекал в неискренности и невнимании к земледельцам Центр. России, в принадлежности к числу сторонников земства, «бессознательно играющих в руку единственному искреннему космополиту – еврею и родному его брату, армянину» («Дальше идти некуда!» – МВед, 1903, 14 нояб.). Эти выступления были высмеяны ведущими фельетонистами (В. М. Дорошевич – «Россия», 1900, 1 янв.; А. С. Суворин – НВ, 1901, 5 окт.; 1903, 16 нояб.), и даже в самих «Моск. вед.» отмечалось, что Н. «никто не слушает» (А. Л. Б., Орловские толки. – МВед, 1901, 21 окт.).

В июле – авг. 1900 Н. совершил по обету паломничество в Саровскую пустынь и Серафимо-Дивеевский мон., где исцелился от своей болезни (через год приступы возобновились). По его словам, это был «год великого внутреннего перелома всего, казалось, крепко установившегося на либеральных устоях 60-х и 70-х годов строя» его «внутренней духовной жизни» (ПСС, т. 4, с. 725), он начал «проповедовать сперва устно, а затем и печатно о близости явления в мире антихриста и Страшного Суда Господня» (ПСС, т. 4, с. 706). Летом и осенью 1901 Н. дважды ездил в Троице-Сергиеву лавру. Он утверждал, что там ему явился Сергий Радонежский, а позднее при встрече его исцелил Иоанн Кронштадтский. После этого Н. стал истово верующим, «сердечно обращенным в Православие из… душевного язычества, которым в наши времена так глубоко… заражен так называемый «интеллигентный» слой русского общества» (ПСС, т. 1, с. 62). В том же году он дважды побывал в Оптиной пустыни. О своем приобщении к православию, о монастырях и благочестивых духовных лицах Н. рассказывал на страницах «Моск. вед.»: автобиогр. очерк «О том, как православный был обращен в православную веру» (1900, 22, 23 марта), очерки «Одно из современных чудес преподобного Сергия» (1901, 25 сент.), «Голос веры из мира торжествующего неверия. Поездка в Саровскую пустынь» (1901, 20, 27, 28, 30 нояб.) и др.

В 1902 вдова Н. А. Мотовилова передала Н. архив мужа, включавший записи доверительных бесед с Серафимом Саровским. По мат-лам архива и устным свидетельствам Н. осуществил ряд публикаций (в т.ч. «Блаженной памяти отца Серафима Саровского, почившего 2 января 1833» – МВед, 1903, 2—4 янв.; «Дух Божий, явно почивавший на отце Серафиме Саровском в беседе его о цели христианской жизни с Н. А. Мотовиловым» – МВед, 1903, 18—20 июля; отд. изд. – М., 1903), сыгравших важную роль в формировании культа Серафима Саровского (он был канонизирован в июле 1903), а в дальнейшем служивших в качестве осн. источников для интерпретации его взглядов. Эти и ряд др. публикаций на церк. темы вошли в кн. «Великое в малом (Впечатления от событий своей и чужой жизни). Записки православного» (М., 1903).

Религ.-мировоззренч. поиски Н. разворачивались на фоне роста интереса к вопросам религии в рус. обществе, но, в отличие от интеллектуалов круга Религ.-филос. общества, стремящихся выработать либеральный вариант православия, и сторонников «христианского социализма» типа В. П. Свенцицкого, он тяготел к наиб. консервативным, иррациональным, низовым его течениям. Испытав разнородные идейные влияния (от православных аскетов и мистиков Паисия Величковского, Серафима Саровского, Игнатия (Брянчанинова), Илиодора Глинского до Вл. Соловьева и Ницше), Н. создал свой вариант правосл. мистики, предельно эсхатологичный, исходящий из предсказания близкого конца света.

В основе мировоззрения Н. лежало убеждение в том, что «вся жизнь человека… есть одно сплошное, великое и, без помощи Божественного откровения, неизъяснимое чудо». Он считал, что «или явно, или таинственно-прикровенно чудеса и знамения руководят всею нашею жизнью, не без участия, конечно, нашей воли, принимающей или отвергающей это незримое, но всегда внятное руководительство» (ПСС, т. 1, с. 10—11).

Во 2-е издание кн. «Великое в малом» (под назв. «Великое в малом и Антихрист как близкая политическая возможность», Царское Село, 1905), посв. Иоанну Кронштадтскому, Н. включил обширную работу «Антихрист как близкая политическая возможность» (в расширенной ред. под назв. «Близ грядущий антихрист и царство диавола на Земле» – «Великое в малом», 3-е изд., ч. 2, Сергиев Посад, 1911; в значительно переработанном и дополненном виде вышла отд. изданием: «Близ есть, при дверех: О том, чему не желают верить и что так близко», Сергиев Посад, 1917), в к-рой выражал уверенность, что «прежде Страшного суда должен на короткое время придти… Антихрист, которого в качестве всемирного владыки должно принять фарисейство и книжничество, доселе руководящее судьбами еврейского народа, и должно его принять, как восстановителя царства Давидова» (изд. 1905, с. 320—21). В качестве решающего аргумента в подтверждение правильности своих выводов Н. здесь же поместил «Протоколы собраний Сионских мудрецов» (двумя годами ранее в сокр. варианте были анонимно опубликованы в газ. П. А. Крушевана «Знамя» под назв. «Программа завоевания мира евреями» – 1903, 28 авг. … 7 сент.), якобы извлеченные из тайных хранилищ Сионской гл. канцелярии, находящейся во Франции.

Рукопись «Протоколов…», по всей вероятности подготовленная по поручению руководителя Заграничной агентуры Деп. полиции П. И. Рачковского [в качестве автора-компилятора, видимо, выступил литератор, агент Деп. полиции М. В. Головинский (1865—1920); см. о нем: Иванова И.И., «Автор» «Протоколов сионских мудрецов». – В кн.: Из глубины времен, в. 9, СПб., 1998; Лепехин М.П., Необходимые уточнения к биографии М. В. Головинского. – Там же, в. 10, СПб., 1998; Скосырев В., Найден автор «Протоколов сионских мудрецов». – «Известия», 1990, 20 нояб.], попала к Н. в 1900 или 1901. Н. писал, что «Протоколы…» произвели в его «миросозерцании такой глубокий переворот, какой в душе человеческой может быть произведен лишь воздействием Божьей силы…» (ПСС, т. 5, с. 132).

В «Протоколах…», написанных от лица евреев, обсуждаются планы разрушения христ. государств и создания еврейского «интернационального сверхправительства»; в качестве средств достижения ими мирового господства указаны насаждение культа материализма и денег, ориентация на роскошь и разврат; демокр. свободы и парламентарный строй; рабочее движение, пресса, дарвинизм, марксизм, ницшеанство, масонство и т. д. Имеющий очевидную антисемитскую и антикапиталистич. направленность (с позиций реакционно-романтической критики капитализма), проникнутый страхом перед деспотизмом и тиранией, текст «Протоколов…» в книге Н. помещен в мистико-эсхатологич. контекст. Цензор С. И. Соколов, рассматривавший рукопись, хотел запретить раздел книги с публ. «Протоколов…», т.к. хорошо понимал, что это может «повести к истреблению повсеместно всех без исключения евреев» (РГИА, ф. 776, оп. 21, д. 778, л. 142 об.), при обсуждении нек-рые члены Моск. ценз. комитета, а также духовный цензор выражали сомнение в подлинности «Протоколов…» (РГИА, ф. 777, оп. 6, д. 6, ч. II—1905 г., л. 25), однако на общем заседании комитета разрешение на публикацию было дано.

По свидетельству В. Л. Бурцева, «в литературном мире и в обществе их игнорировали и только иногда с презрением отзывались о них» (Бурцев, с. 266). Напр., В. В. Розанов полагал, что книга Н., «лишенная какой бы то ни было учености, каких бы то ни было богословских сведений, рассчитана исключительно на темного читателя и представляет собою плод злостных выдумок», поскольку основывается на «протоколах, достоверность которых ничем не проверена и никому не известна» (Розанов В.В., Апокалипсис нашего времени. М., 2000, с. 232; ср. аналогичное мнение Н.А. Бердяева, называвшего их «наглой фальсификацией» – цит. по изд.: Тайна Израиля, СПб., 1993, с. 331). Сам Н. признавал, что публикация была «встречена молчаливой ненавистью всей преданной Сиону прессы и полным едва ли только легкомысленным невниманием со стороны тех, кто призван был Государем ведать дела управления царства Русского» («Великое в малом», 3-е изд., ч. 2, Сергиев Посад, 1911, с. 141). Н. Д. Жевахов, друг Н., вспоминал об «отрицательном отношении к книге церковных кругов» и «большинства иерархов», в т.ч. архиепископа Новгородского Арсения (Жевахов, с. 42, 47). Лишь наиб. консервативно настроенные церк. иерархи, напр. архиепископ Вологодский Никон (Рождественский), епископ Полтавский Феофан (Быстров) и Иоанн Кронштадтский, одобрили ее. В 1906 дворцовый комендант Д. Ф. Трепов ознакомил с «Протоколами…» Николая II, который на полях оставил сочувств. пометы: «Не может быть сомнений в их подлинности», «Какая глубина мысли!», «Какая предусмотрительность!» и т. п. (цит. по: Бурцев, с. 297), однако после жандармского расследования, продемонстрировавшего подложность протоколов, запретил использовать их для антисемит. пропаганды. Тем не менее, подобные попытки предпринимались. Напр., черносотенным Рус. собранием распространялась брошюра «Протоколы тайного Общества сионских мудрецов», а рекламный пересказ ее текста был помещен в прессе (Прозорливый, Победа кадетской партии и масонские происки. – МВед, 1906, 4 апр.).

Издания Н. с публикациями «Протоколов…» до революции распространения не получили. Построенные на ключевом для позднеромантич. лит-ры мотиве страха перед стремлением индивидуума или группы лиц к обретению власти над миром (ср., напр., произв. Ж. Верна, Г. Уэллса, В. И. Крыжановской), «Протоколы…» были близки поэтике массовой лит-ры и потенциально могли иметь успех у широкой аудитории (ср. мнение современника, что сочинения Н. о евреях близки по поэтике к приключенческому роману и «отмечены печатью мелодрамы» – Кугель А. Р., Листья с дерева, Л., 1926, с. 56). Но Н. включил их в контекст весьма сложного эсхатологич. мифа, чем существенно затруднил восприятие текста.

В Сов. России за хранение «Протоколов…» преследовали. Но во время Гражд. войны (в 1918 – в Москве, Ростове-на-Дону, Таганроге, Омске, Новочеркасске, Иркутске и др.) в белогвардейских частях было выпущено несколько отд. изданий (по тексту публ. Н., но без ссылок на него), к-рые, несмотря на недовольство командования, активно использовались для антисемит. и антибольшевист. пропаганды. В ситуации краха старого социального строя они оказались близки настроениям значит. части населения, проигравшей от рев. преобразований. Тогда же «Протоколы…» попали в Германию, где вышло большое число изданий на рус. и нем. яз., сыгравших важную роль в антисемит. пропаганде фашистов. В 1921 был установлен осн. источник текста «Протоколов…» – памфлет франц. публициста М. Жоли «Диалоги в аду» (1864). Впоследствии история создания и распространения «Протоколов…», а также роль Н. в их публикации нашли, в свою очередь, отражение на страницах лит. произведений – в романах Ю. В. Давыдова «Бестселлер» (2001), У. Эко «Маятник Фуко» (1988), новелле Д. Киша «Книга королей и шутов» из его сб. «Энциклопедия мертвых» (1983) и др.

В нач. 1905 Н. продал Золотарёво и вскоре поступил на службу в канцелярию по делам дворянства Мин-ва внутр. дел пом. делопроизводителя (в чине губ. секретаря; в 1906 – коллеж. секретарь). С кон. 1904 регулярно выступал в «Моск. вед.» с острыми полемич. статьями по актуальным полит. вопросам. Он доказывал, что во время войны с Японией следует усиленно защищать устои православия («Наше направление» – 1904, 23 окт.), объявлял революционеров «кучкой христопродавцев и отщепенцев всяческого сброда» («Крамольные мечты» – 1904, 22 нояб.), выступал против допущения свободы совести («Первые ласточки весны» – 1904, 23 нояб.; резкий отклик с упреками в клевете и доносительстве на освободительное движение: РСл, 1904, 27 нояб.), обвинял «земско-еврейскую партию» в предательстве интересов «истинно-русского народа» («“Верные” доказательства “преданности” России» – МВед, 1905, 15 июля; «В чем прав и в чем ошибается г. Стэд» – 1905, 18, 20 сент.), критиковал власти за мягкость в борьбе с революцией, требуя введения воен. положения и применения смертной казни («На беззаконный террор – необходим законный террор! На смерть – смерть!!») – «Пора прозреть!», МВед, 1905, 5 июля; см. также: «Что такое законный террор?», «Непонятная гуманность и ее “понятные” последствия» – 1905, 10, 14 июля (статьи эти были оценены в печати как призыв к властям уничтожить всех инакомыслящих – см.: РСл, 1905, 8, 14 июля), предлагал налагать большие штрафы на газеты за недостоверные сообщения («“Либеральная” газетная ложь» – МВед, 1905, 12 июля; иронич. отклики – «Русь», 1905, 14 июля; СО, 1905, 14 июля – А. А. Яблоновский).

Находясь на гос. службе, Н. в 1905 подписывал свои публикации псевдонимами. Один из них (Москвич) известен, поскольку был печатно раскрыт (РСл, 14, 23 июля), однако нек-рые характерные черты газетных выступлений Н. (броские заголовки, агрессивность и авторитарность тона, радикальные выводы, ряд стилистич. особенностей, близкие его работам идеи и мотивы), обнаруживающиеся и в др. публикациях «Моск. вед.», дают основание предполагать, что Н. использовал также др. псевдонимы, нередко единожды: публикации на церковные темы (14, 15 апр., 25 мая. 7 июня, 19 авг. и др.; подпись: Православный), «О христианской радости (Открытое письмо В.В. Розанову)» – с советом не нападать на церковь, чтобы «не опутал… антихрист, как он успел опутать несчастного графа Толстого…» (23 апр.; подпись: Коренной москвич), «Свобода слова» (11 мая; подпись: Руслан), «Не голос Москвы» (30 мая; подпись: Русский москвич), «Все дальше и дальше» (29 июля; подпись: Православный москвич), «Что же нам делать наконец» (4 нояб.; подпись: Простой русский человек), «Поход на народное религиозное чувство» (12 нояб.; подпись: Н. Углов), «Свобода лжи» (14 нояб.; подпись: А. Вольская), «Кубок яда» (20 нояб.; подпись: В. Задонский), «Добрый урок русским людям с далекого Афона» (27 нояб.; подпись: Сын православной церкви), «Автономный бред» (2 дек.; подпись: Н. Чулков) и др.

Летом 1905 Н. познакомился с Ел. Ал-др. Озеровой (1855—1938), фрейлиной императрицы, человеком, близким ему по взглядам и убеждениям, и 3 февр. 1906 они обвенчались. После свадьбы Н. намеревался принять сан и стать сел. священником на Волыни (существует версия, что его предполагали сделать духовником императора). Однако, по свидетельству биографа Н., в это время появилась статья в «Нов. времени» (не обнаружена), в к-рой «в отвратительной форме излагалась прошлая жизнь» Н., он был представлен «как самый распутный человек» (<Концевич Н. Ю. ?>, С. А. Нилус: Краткое жизнеописание автора. – В кн.: Неизвестный Нилус, т. 1, с. 11). После этого разразился скандал, подорвавший репутацию Н., и митрополит Евлогий отказался его рукополагать. Н. оставил службу и уехал с женой в Николо-Бабаевский мон. (близ Ярославля); с осени 1906 они жили в Валдае, а в окт. 1907 поселились в Оптиной пустыни, где Н. занимался разбором монастырского архива. В Оптиной Н. сблизился с религ. живописцем о. Даниилом Болотовым (внуком писателя А. Т. Болотова), к-рому передал на хранение «оригинал» «Протоколов…».

Публикуя в периодике и отд. брошюрами найденные в архиве автобиогр. записки «близких по времени православных христиан» (собраны в кн. «Сила Божия и немощь человеческая», Сергиев Посад, 1908), Н. осовременивал язык, делая его более простым и выразительным, а также подвергал тексты существ. смысловой правке, менял акценты, нередко и «вышивал» по авторской канве, превращая фрагментарные дневниковые записи в связный текст (см.: ПСС, т. 6, с. 402; Рошко, с. 34—37).

Н. покровительствовал архиепископ Вологодский Никон (Рождественский), редактировавший ж-л Троице-Сергиевой лавры «Троицкое слово» (см. его выступления в журнале в поддержку истинности «Протоколов…»: «Масонский заговор против церкви христовой» – 1917, № 358– 359; «Два слова о книге С.А. Нилуса» – 1917, № 374). В 1909 Н. стал сотрудником «Троицкого слова», где печатал цикл «Святыня под спудом: Тайна православного монашеского духа (Келейные записки оптинского иеромонаха Евфимия Трунова и отрывки из оптинского монастырского архива)» (1910, № 2 … 1911, № 69; отд. изд. – СПб., 1911), а затем своеобразный лирич. дневник за 1909—10 «На берегу Божьей реки. Записки православного» (1913, № 175 … 1917, № 387; отд. изд. – Сергиев Посад, 1916; ч. 2 – San Francisco, 1969), включающий рассказы о встречах и беседах в Оптиной пустыни, о видениях и снах, публиц. отклики на газетные выступления, публикации чужих писем и воспоминаний и т. д. Благоговейно описывая «источники веры живой, гремучим ключом бьющие из-под камня Оптинской старческой веры» (ПСС, т. 4, с. 128), Н. придерживается церк.-консерват. точки зрения. В частности, высоко оценивает В.И. Аскоченского, к-рый был «крепкий и бестрепетный стоятель за веру Православную, за Царя Самодержавного, за великий верою своею и смирением народ Русский» (там же, с. 240), а Л.Н. Толстой, к-рый вел «антихристианнейшую проповедь», для него только «жалкий старик» (там же, с. 43). Он нередко критикует «обнаглевших жидов» и мечтает о «силушке… Ильи Муромца» и его мече-кладенце, позволяющих «крушить врагов Церкви Божией и Царства Православного», чтобы «от жидовина… и праху не осталось» (там же, с. 504). Для книги характерны задушевность и интимность повествования, личная, исповедальная интонация. Написанная до «Уединенного» Розанова (1912), но опубликованная чуть позже, книга Н. близка «Уединенному» сопряжением лирики и публицистики, прозы быта и филос. обобщений.

В отличие от публицистики Н., во многом воспроизводившей (хотя и в заостренной форме) общие места консерват.-патриотич. мысли, несомненный лит. интерес представляют его лирич. очерки и жизнеописания церковнослужителей, а также юродивых, калек, блаженных, праведников, к-рых он находит «не на высотах человеческого разума, а в тайниках сокровенных еще нетронутого народного сердца» (ПСС, т. 2, с. 9), – «Отец Егор Чекряковский» (М., 1904), «Блаженной памяти игумении Серафимо-Дивеевского женского монастыря Марии» (МВед, 1904, 7 сент.) и др. Эти очерки демонстрируют очевидное влияние Н.С. Лескова (подобно к-рому он часто обрабатывал и пересказывал чужие записки), но лишены лесковской иронии и многомерности, одновременно более лиричны и серьезны. Как и Лесков, Н. пересказывает жития («Марко Фраческий»), истории из Димитрия Ростовского («Повесть о пяточисленных молитвах»; обе кн. – Сергиев Посад, 1908) и т. п.

Проза Н. близка традициям рус. духовной словесности (жития святых; описания паломничеств к святым местам Анд. Н. Муравьёва, Авр. С. Норова, А.П. Бочкова, духовно-учительная проза Е. Н. Поселянина и др.), что не исключает апелляций к светской литературе (в произв. Н. часты цитаты из М. Ю. Лермонтова, А. С. Хомякова, Ф. И. Тютчева и др.) и совр. рус. религ. философии (встречаются ссылки на Вл. Соловьёва).

Н. существенно модифицировал традиц. жанры духовной прозы (рассказ о паломничестве, житие и др.), используя лирич. интонации, соединяя дневниковые и мемуарные фрагменты с назидат. притчей, цитаты из газет и бытовые зарисовки – с преданиями и легендами. Построенные в форме доверит. беседы с читателем, его книги сочетают обыденную стилистику с архаизмами, что позволяет автору вывести повествование за пределы повседневности, пронизать его светом вечности, «божественного».

Н. был одним из немногих литераторов, дававших лит. выражение и оформление нар. религиозности. По словам Дю-Шайла, «восставал он против духовных академий, тяготел к “мужицкой вере” и высказывал большие симпатии к старообрядчеству, отождествляя его с верою без примеси науки и культуры», в совр. культуре видел «“мерзость запустения на месте святом”, подготовку к пришествию антихриста, воцарение которого, по его мнению, совпадет с расцветом “псевдохристианской цивилизации”» (цит. по кн.: Неизвестный Нилус, т. 2, с. 250). У Н. можно обнаружить своеобразное опрощение, ориентацию на «сермяжную Русь», поскольку «ее наука мудрее всех наших наук» («Речь в Мценском комитете…» – МВед, 1903, 14 янв.). Особенно показателен его панегирик юродству – брошюра «Один из тех немногих, кого весь мир недостоин: Блаженный Христа ради юродивый священник отец Феофилакт Авдеев» (Сергиев Посад, 1909). Подобное «опрощение», критика совр. цивилизации сближали Н. с Толстым, хотя толстовское учение он не принимал как отступление от ортодоксального православия.

Широкие круги образованного общества Н. не читали. Но у наиболее консервативно настроенных представителей правосл. духовенства и монашества, а также в формирующейся в нач. 20 в. прихрамовой среде, ориентирующейся на монашеский аскетич. идеал, Н. приобрел известность «талантливыми описаниями почитаемых мест богомолья и достопримечательных явлений духовной жизни (особенно Святого Серафима Саровского)» (Л. Тихомиров – МВед, 1910, 5 окт.). Кроме того, его эсхатологич. концепции стали проникать в правосл. издания, рассчитанные на нар. среду (см., напр.: Петров Н. В., священник, Об антихристе, Каз., 1916; П. К р., Совр. враги христианства, СПб., 1912, и др.).

Вскоре после женитьбы Н. овдовела Володимерова, дети растратили все состояние и выгнали ее из дома; оставшись без средств к существованию, она обратилась к Н. за помощью. Нилусы приютили ее у себя в Оптиной пустыни. В 1912 был подан донос в Синод о том, что Н. вместе с женой и бывшей любовницей живет в Оптиной, и после разбирательства последовал запрет Синода мирским лицам проживать в пустыни. Нилусы переехали в Валдай; в 1917 перебрались на Украину, в усадьбу друга Н. – В. Д. Жевахова-Линовица (Пирятин. у. Полтав. губ.), где создали церковь в своем доме. Тираж выпущенной Н. брошюры «Игумен Мануил (в схиме Серафим), основатель Рождество-Богородичного монастыря в Церковщине под Киевом…» (К., 1919) был уничтожен.

В 1923 начались преследования Н.: его арестовывали и держали по неск. месяцев в заключении в 1924, 1925, 1927, 1928. В 1923 Нилусы переехали в Пирятин, в 1926 – в Королевец Чернигов. губ., в 1928 – в с. Крутец, под Москвой.

И з д.: ПСС, т. 1—6, М., 1999—2002 (под ред. А. Н. Стрижева; т. 6 включает также восп. и статьи о Н.); [статьи, очерки, жития]. – В кн.: Неизвестный Нилус, т. 1—2, М., 1995 (сост. и комм. Р. Багдасарова, С. Фомина; в т. 2 вошли восп. о Н., биографич. док-ты, переписка Н. и др.); Близ есть, при дверех. – В кн.: Тайна беззакония в историч. судьбах России, СПб., 2002 (предисл. и комм. Ю. К. Бегунова); Близ есть, при дверех. 5-е изд., доп., 2004.

Лит.: Делевский Ю., Протоколы Сионских мудрецов. (История одного подлога), Б., 1923; Жевахов Н.Д., С. А. Нилус. Краткий очерк жизни и деятельности, Новый Сад, 1936; Евлогий, митрополит, Путь моей жизни, Париж, 1947, с. 143—144; К о н Н., Благословление на геноцид: Миф о всемирном заговоре евреев и «Протоколах сионских мудрецов», М., 1990; Бурцев В.Л., В погоне за провокаторами. «Протоколы сионских мудрецов» – доказанный подлог, М., 1991; Брачев В., Постигший «тайну беззакония». – «Молодая гвардия», 1992, № 8; Национальная правая прежде и теперь: Историко-социологич. очер-ки, ч. 1, СПб., 1992, с. 74—76, 94—100, 124—32; Дудаков С., История одного мифа, М., 1993 (ук.); его же, Еще немного о Нилусах. – В его кн.: Этюды любви и ненависти, М., 2003, с. 420—37 и по ук.; Рууд Ч., Степанов С., Фонтанка, 16: Политич. сыск при царях, М., 1993, с. 250—75; Рошко В., Преподобный Серафим: Саров и Дивеево, М., 1994, с. 3—4, 8—9, 16, 34—37, 67, 74—75; Половинкин С. (сост.), С. А. Нилус (1862—1929). Жизнеописание, М., 1995; Багдасаров Р., Загадка Н. – «Москва», 1996, № 12; Бегунов Ю.К., Тайные силы в истории России, СПб., 1996, с. 72—92; Лион П.Э., Лит. позиция В. Г. Короленко. Автореф. дис., М., 1997, с. 20—21; Стрижев А., По следам С. Нилуса, М., 1999; Багдасарян В.Э., «Протоколы Сионских мудрецов» в контексте развития отеч. историографии. – В сб.: Армагеддон, кн. 3, М., 1999; Сватиков С.Г., Создание «Сионских протоколов» по данным офиц. следствия. – В кн.: Евреи и рус. революция, М. – Иерусалим, 1999 (публ. О. В. Будницкого, прим. С. М. Маркедонова); Тарабукина А.В., Мировоззрение «церковных людей» в массовой духовной лит-ре рубежа 19—20 вв. – В кн.: Традиции в фольклоре и лит-ре, СПб., 2000; Скуратовский В., Проблема авторства «Протоколов сионских мудрецов», К., 2001; Бен-Итто Х., Ложь, которая не хочет умирать. «Протоколы сионских мудрецов»: столетняя история, М., 2001; Фомин С.В., О «либеральном холопстве», или Кому сегодня не угоден Н. – В кн.: «…И даны будут жене два крыла», М., 2002; Спиридович А.И., Охрана и антисемитизм в дореволюц. России. – «Вопросы истории», 2003, № 8 (публ. Дж. Дейли); Платонов О., Загадка Сионских протоколов, М., 2004; Hagemeister M., Wer war Sergei Nilus? Versuch einer biobibliographischen Skizze. – «Ostkirchliche Studien», 1991, Bd. 40, H. 1; Taguieff P. A. Les Protocoles des sages de Sion, Vol. 1—2, Paris, 1992 [Тагиефф П.-А., Протоколы сионских мудрецов: фальшивка и ее использование / Пер. с фр. Г. А. Абрамова, М., 2011]; Tazbir J., Protokoly medrcow syjonu: autentyk czy falsyficat, Warsz., 1992; De Michelis C.G., Non-existent manuscript: A study of the «Protocols of the Sages of Zion», Lincoln – L., 2004 [Де Микелис Ч., «Протоколы Сионских мудрецов». Несуществующий манускрипт, или Подлог века / Пер. с итал., Минск – М., 2006; Бельгард А.В., Воспоминания, М., 2009, с. 231—234]. t Рус. писатели. ХХ век: Биобибл. словарь, т. 2, М., 1998; Святая Русь: Энц. словарь рус. цивилизации, М., 2000; Владимирская энц., Владимир, 2002; Масанов.

Архивы: ЦИАМ, ф. 418, оп. 296, д. 410 (унт-ское дело); ф. 4, оп. 8, д. 1002 (дело о дворянстве); РГИА, ф. 1412, оп. 13, д. 376 (ф.с. 1889 г.); ф. 1343, оп. 26, д. 2133 (дело о дворянстве Нилусов); ф. 776, оп. 21, ч. 1, д. 478, л. 130, 141—48, 151, 163 (о разрешении к публ. 2-го изд. кн. «Великое в малом»); ГАРФ, ф. 109, 1-я эксп., 1840, д. 328 (дело об А. и В. Нилусах); РГБ, ф. 213, к. 74, № 22; к. 104, № 46—47; ф. 765, к. 10, № 78 (письма Н.); Архив Братства преп. Германа Аляскинского (США) (рукописи неопубл. произв. Н. в составе фонда И. М. и Е. Ю. Концевичей).

2006 г.

История литературы

ПУШКИН-ГИМНАСТ[581]

Если читатель, прочтя название статьи, решил, что оно дано в шутку, то он ошибся. Далее совершенно серьезно рассказывается о том, что А.С. Пушкин, «наше все», был причастен и к становлению гимнастики в России. Правда, в его время слово «гимнастика» имело несколько иное, более широкое значение. Так называли «искусство упражнять тело человеческое в различных необходимых движениях, для придания ему ловкости, быстроты, движимости, твердости и здоровья»[582], то есть различные виды физических упражнений, в том числе бег, прыжки, борьбу, фехтование и т.д.

Во второй половине 1990-х годов, подготавливая сборник писем и записок Ф.В. Булгарина в III отделение, я просматривал в архиве материалы этого учреждения за период царствования Николая I. Однажды мне попалось дело с нехарактерным для профиля III отделения названием «Проект создания гимнастического общества» (ГАРФ. Ф. 109. 1 эксп. 1828. Ед. хр. 426). Оно содержало представленный в 1828 году на рассмотрение «Проект об учреждении в С.-Петербурге частного гимнастического общества», включающий в себя устав предполагаемого Общества любителей гимнастических упражнений и список потенциальных членов, одним из которых значился «Пушкин, неслужащий чиновник 10-го класса». Однофамилец А.С. Пушкина с таким же чином и служебным положением историкам неизвестен (и мне в ходе проведенных разысканий его обнаружить не удалось). В то же время знакомство с кругом предполагаемых участников общества, ряд которых входил в ближайшее окружение поэта, позволяет практически с полной уверенностью утверждать, что в список внесен именно А.С. Пушкин.

В конце 1990-х годов ко мне обратился за консультацией коллега по редакции «НЛО» С.И. Панов, готовивший к изданию «пушкиноведческий» дневник Т. Цявловской. 3 апреля 1950 года она сделала следующую запись: «Сегодня позвонил смущенный сотрудник Исторического архива и спросил, чиновником какого класса был Пушкин в 1828 году? В это время в Петербурге возникло вольное гимнастическое общество, проект которого подавался в III Отделение. Среди намеченных членов был гр. Мусин-Пушкин, аристократы, офицеры гвардейских полков и чиновник X класса Пушкин.

Я подтвердила возможность того, что Александр Сергеевич Пушкин, который жил в это время в Петербурге, был последний год беспечным чиновником, любил верховую езду, стрельбу, фехтование. – Эти виды спорта предусмотрены обществом.

Сотрудник Архива написал, что это Ал. Серг. Пушкин, был высмеян директором и звонил мне за консультацией. Решил из осторожности поставить “А.С.” в квадратные скобки». Я подтвердил, что такая записка в фонде III отделения действительно есть и сообщил ее архивный шифр, что и было указано в примечаниях к книге. Комментаторы издания С.И. Панов и К.П. Богаевская писали: «Вероятность того, что среди <…> будущих членов значился именно А.С. Пушкин (обозначенный без инициалов как “неслужащий чиновник 10-го класса”), почти несомненна, если принять во внимание тот факт, о котором, судя по всему, звонивший Т.Ц. сотрудник архива ей не сообщил: проект подавался “титулярным советником Атрешковым”, то есть Н.И. Тарасенко-Отрешковым, которого <…> Пушкин привлекал к не реализовавшемуся проекту издания общественно-политической газеты “Дневник”»[583]. Совпадение моего мнения с выводами авторитетных пушкинистов усилило мой интерес к найденному документу.

На мой взгляд, проект, о котором идет речь, представляет интерес в разных отношениях – и для истории отечественного спорта, и для характеристики круга интересов и направленности деятельности III отделения, и, наконец, для изучения биографии Пушкина. В этой работе я займусь последним аспектом.

Присутствие Пушкина в списке инициаторов создания гимнастического общества отнюдь не случайно; этот факт вполне соответствует отношению Пушкина к той сфере, которая позднее получила название физической культуры и спорта[584].

Пушкин в детстве и юности любил физические игры. В Царскосельском лицее был зал для физических упражнений, где лицеисты фехтовали, занимались гимнастикой и т.д. Играли они и в городки, бабки, свайку. П.В. Анненков писал, что «физическая организация молодого Пушкина, крепкая, мускулистая и гибкая, была чрезвычайно развита гимнастическими упражнениями. Он славился, как неутомимый ходок пешком, страстный охотник до купанья, до езды верхом, и отлично дрался на эспадронах, считаясь чуть ли не первым учеником известного фехтовального учителя Вальвиля»[585]. В свидетельстве об окончании лицея значилось, что Пушкин «оказал успехи <…> в фехтовании превосходные»[586], причем эту, самую высокую, оценку он получил еще по российской и французской словесности, по другим предметам оценки были ниже. В качестве подтверждения успехов Пушкина в фехтовании можно привести дневниковые записи одного молодого офицера: «…дрался я с Пушкиным на рапирах и получил от него удар очень сильный в грудь <…>», и через несколько дней: «…опять дрались на эспадронах с Пушкиным, он дерется лучше меня и следственно бьет…»[587] Помимо фехтования учили в лицее и верховой езде. В лицее Пушкин «как будто желал только доказать, что мастер бегать, прыгать через стулья, бросать мячик и пр. В этом даже участвовало его самолюбие – бывали столкновения, очень неловкие»[588].

В Кишиневе «любимым занятием Пушкина была верховая езда; бывали дни, когда он почти не слезал с лошади…»[589]. А.Н. Вульф вспоминал: «[В Михайловском в середине 1820-х годов] Пушкин <…> говаривал, что он ужасно сожалеет, что не одарен физическою силой, чтобы делать, например, такие подвиги, как английский поэт [Байрон], который, как известно, переплыл Геллеспонт. А чтобы сравняться с Байроном в меткости стрельбы, Пушкин вместе со мною сажал пули в звезду над нашими воротами»[590].

В 1827 году Пушкин учил сына П.А. Вяземского «боксировать по-английски»[591], в середине 1830-х в общественной купальне показывал, как правильно плыть[592]. Если мы учтем, что Пушкин любил играть в шахматы и даже имел в своей библиотеке издания по шахматной игре[593], то получим весьма обширный список его «спортивных» занятий: фехтование, плавание, стрельба, верховая езда, шахматы.

«Спортивная» тема нашла отражение и в его творчестве – в стихотворениях 1833 года «На статую играющего в свайку» и «На статую играющего в бабки».

Нужно отметить, что, хотя в начале XIX века в дворянском быту и существовали физические занятия и разного рода состязания (фехтование на эспадронах, рапирах, саблях; стрельба из лука, ружей и пистолетов, верховая езда, игра в мяч, волан и т.д.), самостоятельной социальной сферой, как спорт в современном обществе, они еще не стали.

Тогда только начали возникать частные спортивные заведения (фехтовальные, стрелковые, гимнастические и плавательные), открываемые с коммерческой целью (чаще всего иностранцами), а клиентами их были мужчины из среды родовитого и состоятельного дворянства[594]. В частности, в 1827 году в Петербурге была открыта первая школа плавания, в 1834 году вторая, посетителями которой были, в частности, Пушкин и Вяземский[595]. Появлялись и соответствующие общества. Так, в 1808 году в Петербурге уже существовало Общество любителей стрельбы. (Отметим, что в этих обществах отсутствовало такое принципиально важное для спорта качество, как публичность.) В Лебедяни Тамбовской губернии в 1826 году возникло первое в России скаковое общество.

На Западе (в Германии, Швеции, Франции) начало распространения гимнастики датируется 1810-ми годами[596], а в России – 1820-ми. В кадетских корпусах, например, в качестве обязательного предмета она была введена только в 1830 году[597]. В том же году в Петербурге полковник французской службы Густав де Паули учредил гимнастический институт, где гимнастика использовалась в лечебных целях[598].

В специальной статье «О гимнастике» Паули подробно характеризовал пользу, которую она приносит: «Гимнастика есть и ныне то же, чем она была прежде, т.е. развитие сил телесных: таков источник фехтования, верховой езды, плавания, танцования, упражнений эквилибрических и т.п. <…> Гимнастика есть искусство, преподающее правила к распределению разных телесных упражнений, дабы чрез то придать телу больше силы, ловкости и проворства, укрепить здоровье и даже восстановить оное, словом, развить наши физические способности»[599]; «Чиновники присутственных мест, ученые и другие лица, ведущие жизнь сидячую и трудолюбивую, должны сознаться, какое влияние сии занятия производят на нервы и силы телесные, ибо все они, конечно, испытали оное; они должны также согласиться, что телесные упражнения необходимы, дабы, так сказать, восстановить равновесие между душою и телом, ибо дознано, что сии упражнения улучшают систему нервов и мускулов»[600]. В 1836 году Паули открыл гимнастическое училище для юношей и молодых людей[601].

В свете вышеизложенного становится понятным, что проект, о котором идет речь далее, документирует собой одну из первых попыток создать в России спортивное общество.

Рассмотрим теперь, как учредители формулировали цели общества.

Приложенный к прошению об открытии общества устав из 50 параграфов детально регламентировал деятельность планируемого «гимнастического заведения» (вплоть до платы за освещение в неурочные часы). Первые параграфы были посвящены определению его задач и (что немаловажно в сословном обществе) круга лиц, которые могли быть его членами:

«§ 1. Гимнастическое заведение учреждается для доставления средства упражняться во всех родах гимнастики, почему фехтованье, волтижирование, стрелянье в цель, беганье, плаванье, катанье с гор и на коньках, конская скачка, равно как и всякие иппоконические, еквилибрические и акробатические упражнения составляют занятия заведения.

§ 2. В заведение принимаются особы из сословий дворянства, военных и гражданских чиновников, имеющих чины, приносящие дворянское достоинство, из ученых, купцов и именитых художников.

§ 3. Однако же из сего § 2 исключаются изобличенные по суду в каком-либо бесчестии, наносимом преступлением, и исключенные из какого-либо здесь учрежденного собрания или клуба.

§ 4. Заведение имеет состоять из ста членов; свыше сего числа дозволяется принимать только прежде бывших добровольно выбывших членов <…>.

§ 5. Сверх вышеозначенных в § 4 ста членов заведение принимает еще несколько почетных членов. <…> Почетные члены имеют право посещать все гимнастические заведения, не участвуя в выборах оных.

§ 6. Желающий быть членом не иначе в оные может поступить, как по предложению одного или более из состоящих уже членами.

§ 7. Член, предлагающий нового кандидата, ответствует за него, так что ежели он предложит такого, который по § 2 или § 3 не может быть членом, а оный впоследствии действительно будет принят, то предлагающий вместе с тем, кого он предлагает, исключается старшинами из собрания» (л. 5—6).

Желающие вступить в число членов при вступлении вносили за год определенную сумму:

«§ 17. Платеж ежегодный за билет не есть навсегда определительный.

§ 18. Положенные за год деньги вносятся при наступлении каждого года, т.е. с 1 сентября» (л. 7) (в уставе сумма взноса не была указана, но, по позднейшим разъяснениям учредителей, в первый год она должна была составить 200 рублей, что весьма немало для того времени).

Члены имели право участвовать во всех занятиях общества, в том числе держать пари и заклады при состязаниях (на то, что победит тот или иной участник):

«§ 44. Всякие пари или заклады, кем бы из присутствующих ни предпринимались или же держались оные, производятся с ведома старшины, который наблюдает, чтобы десятый процент с выигрыша поступал в общественную кассу» (л. 11 об.).

Предполагалось иметь специальные здания и места для занятий: «гимнасион» (для фехтования, вольтижирования и др.), место для плавания, катальные горы и т.д.

Руководство обществом должны были осуществлять пять ежегодно избираемых старшин, в функции которых входили прием членских взносов, распоряжение расходами, обеспечение членов общества помещением и необходимым инвентарем и т.д.

Специально оговаривались в уставе (§ 38) меры по обеспечению благопристойности и политической лояльности: «[В обществе] навсегда возбраняются не токмо все непристойные, грубые и достоинство образованного человека оскорбляющие, но и всякие в благоустроенном государстве запрещенные поступки, разглагольствования, рассуждения о посторонних предметах, могущих развлекать внимание членов, всякого рода насмешки, равно и неблагопристойная одежда» (л. 10 об.). Посторонним входить в помещения общества запрещалось.

В уставе всячески подчеркивался закрытый характер общества:

«§ 46. Все гимнастические заведения назначаются единственно для пользы и удовольствия членов; следовательно, вход в оные для всякого постороннего не должен быть дозволенным ни под каким предлогом, но признается за возможное, что найдутся особы, желающие участвовать в упражнениях по части или плавания, или катанья с гор, или на коньках отдельно, то при учреждении заведений по сим частям изберутся три или четыре члена и вместе со старшинами составят комитет, который озаботится о написании касательно сего особых правил. Правила сии представятся потом на мнение и утверждение членов» (л. 12).

Проект гимнастического заведения был подан петербургскому генерал-губернатору П.В. Голенищеву-Кутузову, тот представил его министру внутренних дел А.А. Закревскому. Дальнейший ход событий изложен в мемории Комитета министров от 3 ноября 1828 года, сохранившейся в деле:

«Военный генерал-губернатор, не найдя со своей стороны препятствия к учреждению такового заведения на правилах, изложенных в проекте, и применяясь к общим постановлениям, по коим допущено существование известных в здешней столице собраний, или клубов, предавал сие на рассмотрение. Проект сего заведения предложен был на заключение Совета Министерства внутренних дел, который, не видя в нем ничего противного общественному порядку и благочинию, положил: заведение сие учредить дозволить. Министр внутренних дел, согласясь с заключением помянутого Совета, отнесся к военному генерал-губернатору о учинении с его стороны распоряжений к допущению учреждения гимнастического заведения сообразно правилам, в Уставе благочиния изображенным; но при сем счел нужным обратить его внимание на § 23 и 44 проекта относительно пари и закладов, кои не должны быть основаны на дозволении правительства и надлежало бы оные исключить.

Комитет [министров], усматривая, что о дозволении учредить в здешней столице гимнастическое заведение сообразно с правилами Устава благочиния сделано уже распоряжение, и соглашаясь совершенно с замечанием министра внутренних дел, что пари и заклады в сем заведении не должны быть допускаемы, положил: предоставить с.-петербургскому военному генерал-губернатору объявить о том учредителю помянутого заведения» (л. 15—16). Проект поступил в III отделение, по-видимому, из Комитета министров для сведения. На первой странице проекта начальник канцелярии III отделения М.Я. фон Фок написал: «Оставить у нас», а на обороте добавил: «Не могут быть правительством дозволены, а потому параграфы сии и велено исключить из устава». В результате учредителям было дано указание исключить из устава гимнастического заведения два параграфа, в которых шла речь о пари и закладах (в § 23, не цитировавшемся выше, говорилось, что кандидаты в члены общества также имеют право держать пари).

Проект устава представил на утверждение титулярный советник Наркиз Иванович Тарасенко-Отрешков (1805—1873), служивший тогда в Министерстве финансов чиновником по особым поручениям. Ему было всего 23 года.

Человек этот сейчас известен лишь благодаря своим контактам с Пушкиным и Лермонтовым. В 1832 году Пушкин выдал ему доверенность на редактирование газеты «Дневник»[602], издавать которую тогда получил разрешение (замысел этот не был реализован), а позднее Тарасенко-Отрешков был членом опеки, учрежденной над детьми и имуществом Пушкина. Лермонтов нередко общался с ним, поскольку Тарасенко-Отрешков был тесно связан с семьей Столыпиных, он стал прототипом одного из лермонтовских персонажей[603]. Прочие стороны его деятельности практически не изучены; характерно, что известный библиограф И.Ф. Масанов приписал ему исторические статьи его брата Любима[604].

Иной была ситуация во второй четверти XIX века. Мемуаристы в один голос свидетельствуют, что Тарасенко-Отрешков был широко известен в Петербурге. Процитируем в подтверждение этих слов три мемуарных свидетельства:

«Кто не знает Отрешкова? Есть личности, которые неизвестно как и почему делаются известными всему миру. К числу подобных личностей принадлежал и Отрешков. Спросить кого-нибудь в Петербурге: знает ли он Отрешкова – все то же, что спросить: знает ли он, где Казанский собор? Точно так и я, прежде чем познакомился с ним, знал уже, что есть в Петербурге Отрешков и даже знал его фигуру, подобно всем, которые непременно ее знали»[605]; «…Наркиз Иванович Атрешков известен был, в свое время, в Петербурге, 1830—1860 гг., по своей суетливости, изобретению разных нововведений, изданию “Журнала общеполезных сведений” и сочинений Пушкина по смерти его <…>»[606]; «…иногда выходило так, что <…> весь город в течение нескольких дней говорил о Т[арасенко-]О[трешкове] и о каком-нибудь новом, оригинальном фазисе его жизни, преисполненной самыми оригинальными и курьезными положениями»[607].

Поскольку в научной литературе биография Тарасенко-Отрешкова освещена очень фрагментарно, представляется небесполезным дать характеристику этого любопытного персонажа.

В 1823 году он окончил Благородный пансион Московского университета, где не только был среди лучших по успехам воспитанников, но и входил в литературное общество, которое возглавлял С.П. Шевырев, а среди членов были Э.П. Перцов, Д.П. Ознобишин, В.П. Титов[608]. Впоследствии Шевырев в «Истории Московского университета» упомянул его в числе наиболее примечательных выпускников пансиона этого периода[609]. Приехав после окончания пансиона в Петербург (где его благотворителем был граф А.Г. Кушелев-Безбородко), Н. Тарасенко-Отрешков поступил на службу в Департамент внешней торговли канцелярским чиновником. Дальнейшая его карьера поражает извилистостью и широким диапазоном мест службы: с 1825 года – правитель дел канцелярии Комитета Главной дирекции императорских санкт-петербургских театров (с 1826 года – титулярный советник), с 1828 года – чиновник по особым поручениям в Государственном коммерческом банке, с 1831 года – чиновник по особым поручениям при министре внутренних дел, с 1836 года – член Межевой комиссии Министерства внутренних дел по хозяйственной части, с 1838 года – член Ученого комитета Министерства государственных имуществ, с 1841 года и до конца службы – чиновник по особым поручениям Почтового департамента (в чине статского советника). Переход на последнюю должность, не требовавшую реальной деятельности, был связан, по-видимому, с тем, что в это время он стал выполнять разного рода поручения князя А.И. Барятинского – человека весьма влиятельного, поскольку с 1839 года он был адъютантом цесаревича Александра Николаевича.

Одновременно он занимался коммерческой деятельностью, создавая различные предприятия. Так, в 1830 году он получил привилегию на учреждение в Петербурге дилижансовых линеек (омнибусов)[610] и создал соответствующую компанию, положив начало общественному транспорту в Петербурге, но вскоре из-за убытков кампанию пришлось закрыть. Позднее он учредил перчаточную фабрику, которая тоже просуществовала недолго. В 1865 году по его инициативе было создано Товарищество поземельного банка[611], через год закрытое.

Н. Тарасенко-Отрешков был человеком неплохо образованным и неглупым, но амбициозным, не без хлестаковской жилки. Он «составил репутацию серьезного ученого и литератора по салонам, гостиным и кабинетам влиятельных лиц, не имея никакого имени и авторитета ни в ученом, ни в литературном мире»[612]. В 1833 году он стал членом Английского клуба, в 1836 году получил звание камер-юнкера.

Тарасенко-Отрешков издавал с 1833 года (под покровительством и на субсидию) Императорского экономического общества «Журнал общеполезных сведений, или Библиотека по части промышленности, сельского хозяйства и наук, к ним относящихся» (в 1835 году он его продал). Он постоянно выступал с различными предложениями и проектами, печатал в газетах («Северная пчела», «С.-Петербургские ведомости», «Земледельческая газета» и др.) и в упомянутом «Журнале общеполезных сведений» статьи по вопросам экономики и получил в обществе репутацию сведущего в этой сфере человека. Вот, например, каким темам он посвятил статьи в «Северной пчеле» в 1829—1833 годах: «О модах» (1829. № 19), «О вновь изобретенном способе месить тесто» (1830. № 91), «О табаке» (1832. № 139, 141), «Некоторые возражения критикам на счет изменений Петром Великим национальности русских» (1833. № 7, 8), «О добывании железа в России и об отпуске оного за границу» (1833. № 53, 54).

Подача прошения о создании гимнастического общества органично вписывается в общий контекст его организаторской деятельности и представляет собой одну из первых его попыток на этом поприще.

Факт знакомства Тарасенко-Отрешкова с Пушкиным хорошо известен, сам он вспоминал, что они познакомились в начале 1832 года, когда Пушкин собирался издавать политическую и литературную газету[613]. Однако не исключено, что в свое время состоялась встреча предполагаемых участников гимнастического общества, на которой Тарасенко-Отрешков изложил свой замысел. Присутствие Пушкина на этой встрече (среди нескольких десятков человек) отнюдь не означало бы, что Пушкин и Тарасенко-Отрешков познакомились лично – их могли не представить друг другу.

Получив в 1832 году разрешение на издание газеты «Дневник», Пушкин в сентябре того же года выдал ему доверенность на редактирование этой газеты, однако издавать газету так и не стал.

Известны нелестные отзывы о моральных качествах Тарасенко-Отрешкова. Так, Пушкин назвал его (по свидетельству П.А. Плетнева) «двуличным»[614], Лермонтов в «Княгине Лиговской» изобразил его в виде темного дельца Горшенко, который «был со всеми знаком, служил где-то, ездил по поручениям, возвращаясь получал чины, бывал всегда в среднем обществе и говорил про связи свои с знатью, волочился за богатыми невестами, подавал множество проектов, продавал разные акции, предлагал всем подписки на разные книги, знаком был со всеми литераторами и журналистами, приписывал себе многие безымянные статьи в журналах, издал брошюру, которую никто не читал, был, по его словам, завален кучею дел и целое утро проводил на Невском проспекте. Чтоб докончить портрет, скажу, что фамилия его была малороссийская, хотя вместо Горшенко – он называл себя Горшенков.

– Что вы ко мне никогда не заедете, – говорил ему Браницкий.

– Поверите ли, я так занят, – отвечал Горшенко, – вот завтра сам должен докладывать министру; потом надобно ехать в комитет, работы тьма, не знаешь как отделаться, еще надобно писать статью в журнал, потом надобно обедать у князя N, всякий день где-нибудь на бале, вот хоть нынче у графини Ф. Так и быть уж пожертвую этой зимой, а летом опять запрусь в свои кабинет, окружу себя бумагами, и буду ездить только к старым приятелям»[615].

Хорошая знакомая М.Ю. Лермонтова М.А. Лопухина, сообщая 1 января 1839 года баронессе А.М. Хюгель о намерении Тарасенко-Отрешкова жениться, писала: «…есть одна вещь, которая заставляет меня сомневаться в правдивости сего известия, – это недостаточное состояние у невесты. Как согласить это с его мыслями о высоком положении? Ведь мсье жаждет большого дома с красивою лестницей, убранной цветами, устланной ковром, и у каждой двери лакеи в ливрее из вилюра [искаженное фр. velours (бархат)], как он выражается на своем хорошем французском языке»[616].

По свидетельству дочери Пушкина Н.А. Пушкиной-Меренберг, Тарасенко-Отрешков «расхитил и продал» часть библиотеки Пушкина[617] и, кроме того, взял его черновую тетрадь и два листа с приходно-расходными записями[618].

Когда в 1858 году Тарасенко-Отрешков собирался создать и издавать газету «Нева», вопрос о ее разрешении встретил затруднения и дошел до Комитета министров, где, «по выслушании записки министра народного просвещения, некоторые члены Комитета лично, в присутствии оного, отозвались с невыгодной стороны о статском советнике Тарасенко-Отрешкове, а главный начальник III отделения Собственной Е.И.В. канцелярии объяснил о неблагонадежности приглашаемого Тарасенко-Отрешковым в редакторы по изданию предполагаемой им газеты “Нева”»[619]. В результате разрешение Тарасенко-Отрешков так и не получил.

Л.А. Черейский в упоминавшейся справке даже полагает, что Тарасенко-Отрешков «был, по-видимому, секретным агентом III отделения»[620]. Однако оснований для подробных утверждений нет. По крайней мере, автор монографии о III отделении И.В. Оржеховский, перечисляя агентов этого учреждения, не называет среди них Тарасенко-Отрешкова[621]; я тоже, осуществляя почти фронтальный просмотр материалов III отделения за 1820—1840-е годы, не встретил там свидетельств о его связях с секретной полицией.

Впрочем, и тогда не все однозначно относились к его деятельности. Так, Ф.В. Булгарин, который называл Тарасенко-Отрешкова «русским философом без логики»[622], тем не менее нередко печатал его статьи в «Северной пчеле». И позднее историки нередко положительно отзывались о его работах[623]. Уже цитировавшийся выше мемуарист писал, что у него «была не совсем блестящая репутация. На этой репутации нельзя не остановиться. В течение продолжительного моего с ним знакомства я решительно не знал ни одного факта, на основании которого можно бы понять его репутацию и признать ее справедливо заслуженной. Точно так же и никто из общих наших знакомых никогда не мог указать за ним никакого черного дела»[624]. В качестве возможных причин возникновения противоречивой репутации Тарасенко-Отрешкова тот же мемуарист называет плохое его французское произношение и стремление выделиться эксцентричностью одежды и поведения.

В этом плане любопытно процитировать письмо сестры Пушкина Ольги Сергеевны мужу от 28 апреля 1832 года, написанное в период сближения Пушкина с Тарасенко-Отрешковым: «Наркиз Иванович прекрасный молодой человек, так что для газеты лучше и не надо; аккуратный, честный, работящий, но увы! так безбожно влюблен во французский язык, что коверкает его не меньше твоего пана Мицкевича, а следовательно действует мне на нервы ужаснейшим образом»[625].

Если в политическом отношении ничего компрометирующего о Тарасенко-Отрешкове нам неизвестно, то его корыстолюбие, стремление разбогатеть, причем иногда и путем весьма рискованных и «нетрадиционных» действий, не подлежит сомнению. Возможно, он и в гимнастическом обществе видел средство к обогащению (вспомним пункт устава о пари), хотя и возможность постоянно общаться с родовитыми, чиновными и состоятельными людьми могла рассматриваться им как средство обеспечить себе успешную карьеру.

К поданному проекту был приложен следующий список:

ИМЕНА ОСОБ, ОБЪЯВИВШИХ ЖЕЛАНИЕ БЫТЬ ЧЛЕНАМИ УЧРЕЖДАЕМОГО ГИМНАСТИЧЕСКОГО ЗАВЕДЕНИЯ

Астафьев – офицер лейб-гвардии Семеновского полка.

Аничков – офицер лейб-гвардии Гусарского полка.

Балабин

Бибиков } офицеры Конногвардейского полка.

Барон Боде – служащий в Коллегии иностранных дел.

Бутурлин – офицер Кавалергардского полка.

Бухвастов – статский советник.

Вердеревский – служащий в канцелярии статс-секретаря Лонгинова.

Князь Голицын – офицер Конногвардейского полка.

Гончаров – служащий в Коллегии иностранных дел.

Гудим-Левкович – офицер Кавалергардского полка.

Денисьев – служащий в собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Князь Долгоруков – служащий в Коллегии иностранных дел.

Дружинин – адъютант С.-Петербургского военного генерал-губернатора.

Ершев – офицер Кавалергардского полка.

Зиновьев – служащий в Коллегии иностранных дел.

Ильин – офицер Конногвардейского полка.

Карлевич – начальник отделения Артиллерийского департамента.

Карбонье – служащий в Коллегии иностранных дел.

Кожин – офицер Кавалергардского полка.

Кротков – служащий в собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Граф Кутайсов – адъютант министра внутренних дел.

Граф Ламберт – выпущенный из лицея в Кирасирский Ее Императорского Величества полк.

Миллер – служащий в Коллегии иностранных дел.

Митьков – отставной капитан.

Неплюев – адъютант С.-Петербургского военного генерал-губернатора.

Перцев – служащий в канцелярии статс-секретаря Лонгинова.

Петрово-Соловово – офицер Кавалергардского полка.

Плещеев – чиновник для особых поручений по Министерству финансов.

Полетика

Полянский } служащие в Коллегии иностранных дел.

Пургольд – служащий в Канцелярии министра Императорского Двора.

Мусин-Пушкин – офицер лейб-гвардии Преображенского полка.

Пушкин – неслужащий чиновник 10-го класса.

Барон Розен – служащий в Коллегии иностранных дел.

Русско – тож.

Князь Репнин – служащий в собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Салтыков – служащий в Канцелярии Государственного совета.

Свистунов – офицер Конногвардейского полка.

Скарятин – офицер Кавалергардского полка.

Смирнов – служащий в канцелярии статс-секретаря Лонгинова.

Сталыпин – офицер Конногвардейского полка.

Татищев – служащий в канцелярии статс-секретаря Лонгинова.

Теренин – офицер Конногвардейского полка.

Тимковский 2-й

Тимковский 3-й } офицеры Кавалергардского полка.

Граф Тормасов – служащий в Коллегии иностранных дел.

Фролов-Багреев – управляющий Заемным банком.

Фон-дер-Флит – служащий в Коллегии иностранных дел.

Чернявский – начальник Отделения Капитула российских орденов.

Шахматов – начальник отделения Департамента разных податей и сборов.

Шишмарев – отставной штабс-капитан.

Всего 52 человека.

Чтобы выявить неизвестных ранее (возможных) знакомых Пушкина, я попытался идентифицировать персонажей списка. К сожалению, в нем приведены только фамилии (без имени и отчества) с указанием места службы или (в нескольких случаях) чина. Поскольку нередко братья служили в одном полку, в ряде случаев точно установить, о ком идет речь, нет возможности. Тем не менее можно составить представление как в целом о круге потенциальных участников общества, так и о большинстве конкретных лиц.

Среди учредителей общества преобладают офицеры гвардейских полков (21 человек).

Начнем с кавалергардов (их было 8 человек).

Бутурлин – это один из двух братьев-поручиков, служивших в Кавалергардском полку. Алексей Петрович (Бутурлин 1-й; 1802—1863) служил там с 1820 года, с 1821 года – корнет, с 1826 года – поручик. В 1829 году он стал флигель-адъютантом, с зачислением в Свиту, в 1856 году получил чин генерал-лейтенанта, с 1861 года – сенатор. Сергей Петрович (Бутурлин 2-й; 1803—1873) поступил в полк в 1820 году. С 1822 года корнет, с 1826 года поручик. Дослужился до чина генерала от инфантерии.

Гудим-Левкович – это либо приятель А.И. Одоевского и А.С. Грибоедова Константин Иванович (1797—1852), который воспитывался в Московском университетском пансионе, с 1815 года служил в Кавалергардском полку, с 1828 года ротмистр, позднее полковник, в 1832 году уволен со службы, позднее шталмейстер (летом 1827 года он встречался с Пушкиным), либо Николай Акимович (1796—1866), окончивший тот же пансион, в полку с 1820 года, с 1827 года поручик, с 1832 года штаб-ротмистр, в 1837 году ушедший в отставку.

Николай Иванович Ершов (1808 – ?) служил в Кавалергардском полку с 1826 года. С 1828 года – корнет, с 1831 года поручик. В 1831 году переведен в лейб-гвардии Гусарский полк, с 1833 года адъютант санкт-петербургского генерал-губернатора графа Эссена, штаб-ротмистр, в 1834 году уволен в чине ротмистра.

Кожиных в Кавалергардском полку было трое: Петр Артамонович (1800—1864), служивший в полку с 1815 года, ротмистр с 1820 года, полковник с 1828 года, генерал-майор с 1836 года, в 1837 году уволен со службы; Петр Николаевич (1800—1858), в полку с 1817 года, штаб-ротмистр с 1825 года, ротмистр с 1829 года, в 1833 году уволен с чином полковника; Дмитрий Николаевич (1802 – ?), в полку с 1821 года, с 1829 года (?) – штаб-ротмистр, уволен по болезни в 1831 году, причислен к Департаменту уделов.

Григорий Федорович Петрово-Соловово (1806—1879) окончил Пажеский корпус, с 1827 года корнет Кавалергардского полка, с 1836 года ротмистр, в 1847 году из полка уволен. Впоследствии камергер. Он был знаком с Пушкиным.

Григорий Яковлевич Скарятин (1808—1849) поступил на службу в 1825 году в Невский драгунский полк, в том же году перешел в Кавалергардский полк; с 1828 года корнет, генерал-майор Свиты с 1849 года.

Павел Иванович Тимковский (Тимковский 2-й; 1803—1875) служил в Кавалергардском полку с 1820 года, с 1827 года поручик, уволен со службы в 1858 году в чине генерал-майора.

Александр Иванович Тимковский (Тимковский 3-й; 1804—1883) служил в Кавалергардском полку с 1822 года, корнет с 1825 года, поручик с 1828 года, в 1833 году переведен в Новгородский кирасирский полк майором, в 1861 году ушел в отставку в чине генерал-лейтенанта.

Конногвардейцев было столько же:

Иван Петрович Балабин в 1818 году из юнкеров Школы гвардейских подпрапорщиков и юнкеров был выпущен в корнеты Конногвардейского полка, дослужился до чина ротмистра (1840) и в 1841 году был уволен в отставку с определением к статским делам.

Виктор Александрович Бибиков в 1826 году из камер-пажей был произведен в корнеты Конногвардейского полка; участвовал в подавлении Польского восстания 1831 года, в 1839 году произведен в ротмистры, в 1846 году – в полковники, в 1848 году уволен от службы и назначен шталмейстером двора великого князя Константина Николаевича.

Князь Михаил Федорович Голицын (1800—1873) в 1820 году поступил корнетом в Конногвардейский полк, с 1832 года – адъютант шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа, в 1835 году произведен в полковники с состоянием по кавалерии и с оставлением по особым поручениям при Бенкендорфе. Приятель Грибоедова и кн. А.И. Одоевского, позднее предводитель дворянства Звенигородского уезда, шталмейстер, директор Голицынской больницы, член Московского общества сельского хозяйства.

Александр Яковлевич Дружинин – адъютант С.-Петербургского военного генерал-губернатора, поручик Конногвардейского полка.

Федор Иванович Ильин с 1828 года служил в Конногвардейском полку корнетом, с 1841 года – ротмистр, уволен в 1849 году с чином полковника.

Алексей Николаевич Свистунов (1808—1872) в 1828 году был произведен в корнеты Конногвардейского полка, в 1835 году из поручиков конной гвардии уволен в отставку по болезни, с чином штаб-ротмистра. Впоследствии камергер, член Совета Министерства иностранных дел. Знакомый А.С. Пушкина.

Сталыпин – это либо Валериан Григорьевич, корнет в полку с 1826 года, уволенный в 1840 году в чине полковника, либо Павел Григорьевич, корнет с того же года, в 1830 году уволенный из поручиков в отставку.

Николай Михайлович Теренин в 1828 году из юнкеров Школы гвардейских подпрапорщиков и юнкеров поступил в Конногвардейский полк корнетом, в 1835 году из поручиков уволен в отставку в чине штаб-ротмистра.

Кроме того, было два потенциальных члена общества из Гусарского полка и по одному из Преображенского, Кирасирского и Семеновского.

Алексей Николаевич Астафьев (1806? – после 1873) – офицер Семеновского полка, товарищ М. Глинки и, по-видимому, Л. Пушкина по Благородному пансиону при Главном педагогическом институте. В 1826 году он окончил Школу гвардейских подпрапорщиков и юнкеров и был выпущен в Семеновский полк. С 1835 года флигель-адъютант, с 1838 года – полковник, с 1847 года – генерал-майор Свиты. В 1839—1855 годах он был комендантом императорской Главной квартиры, в 1856 году получил чин генерал-лейтенанта. В 1851 году вместе с А.С. Даргомыжским он издал «Музыкальный сборник в память А.Е. Варламова» (СПб.).

Аничков в списках Гусарского полка не упомянут[626]. Возможно, это Владимир Иванович Аничков (1812—1863), приятель Льва Пушкина, в 1830 году служивший в Его Величества Кирасирском полку. В 1832 году он был адъютантом Паскевича (или в его свите) в Варшаве[627]. М.Д. Бутурлин характеризует его в воспоминаниях как «чопорного и пекущегося о своей карьере и великосветском положении»[628]. В 1828 году ему было всего шестнадцать лет, возможно, он очень недолго пробыл в Гусарском полку и поэтому не учтен в его истории.

Граф Ламберт – это, возможно, Иосиф Карлович Ламберт (1809—1879) – выпускник Ришельевского лицея в Одессе, знакомый Пушкина (Н.Н. Мурзакевич писал, что «открытый, благородный характер этого рыцаря чести и правды многим известен»[629]); в истории Кирасирского полка он не упомянут, но в тот период там не было и какого-либо другого Ламберта. Позднее в этом полку служили его братья Петр Карлович (1814 – ?) и Карл Карлович (1815—1865).

Алексей Петрович Мусин-Пушкин из камер-пажей в 1825 году поступил в лейб-гвардии Преображенский полк. В 1848 году – полковник Преображенского полка, с 1849 года флигель-адъютант, в 1856—1858 годах командир этого полка; генерал-майор Свиты с 1852 года.

Адриан Иванович Неплюев (1804—1829)– сын сенатора И.Н. Неплюева, адъютант санкт-петербургского военного генерал-губернатора, поручик лейб-гвардии Гусарского полка.

Вторая основная категория в списке – это чиновники.

Среди них преобладают служащие Коллегии иностранных дел – 12 человек.

Климентий Карлович Боде (1806 – ?) в 1830-е годы был первым секретарем посольства в Персии.

Дмитрий Николаевич Гончаров (1808—1860) окончил Московский университет, с 1825 по 1835 год служил в Коллегии иностранных дел (с 1827 года – переводчиком). Камер-юнкер с 1829 года. Старший брат Н.Н. Пушкиной. Когда он познакомился с Пушкиным – неизвестно, но в 1831 году они уже общались.

Князь Дмитрий Иванович Долгорукий (1797—1867) – поэт-дилетант, член «Зеленой лампы», давний знакомый Пушкина. С 1819 года служил в Коллегии иностранных дел. Сенатор с 1854 года.

Степан Васильевич Зиновьев – сын сенатора В.Н. Зиновьева; протоколист Коллегии иностранных дел. С 1826 года – камер-юнкер. В 1834 году служил в Департаменте внутренних сношений Министерства иностранных дел.

Карбонье – это, по-видимому, Александр Львович Карбоньер. В 1834 году – надворный советник, камер-юнкер, секретарь канцелярии Министерства внутренних дел. В 1844 году статский советник при Департаменте Министерства юстиции, камергер. С 1845 года действительный статский советник, обер-прокурор Сената. (Не исключено, впрочем, что имеется в виду его брат Лев Львович – лицеист, в 1844 году коллежский советник во 2-м отделении 5-го департамента Сената.)

Миллеров в Коллегии иностранных дел было тогда три. Скорее всего, речь идет о переводчике в Департаменте внешних сношений, титулярном советнике Николае Федоровиче. Николай Карлович, коллежский регистратор в 1-м отделении Департамента внутренних сношений, имел слишком маленький чин, чтобы быть причастным к числу участников проектируемого общества, Александр Иванович Миллер (1783—1852) – сослуживец и друг А.С. Стурдзы; с 1824 года – коллежский советник, с 1838 года – действительный статский советник, которого уважал и любил В.А. Жуковский, не очень подходит по возрасту.

Полетика – вряд ли это видный дипломат, тайный советник и сенатор Петр Иванович Полетика (1778—1849), который был, в частности, чрезвычайным посланником и полномочным министром России в США (1817—1822), а с 1825 года жил в Петербурге. Член «Арзамаса», он был близок к Карамзину и его окружению. Скорее, это соученик Тарасенко-Отрешкова по пансиону Григорий Полетика.

Полянский Александр Александрович (1805—1879) – в 1834 году надворный советник при канцелярии вице-канцлера, камер-юнкер, с 1834 года – камергер.

Барон Розен – по-видимому, это известный литератор, хороший знакомый Пушкина Егор Федорович Розен (1800—1860). Правда, факт его службы в Коллегии иностранных дел не отмечен в его биографии (он служил в Елизаветградском гусарском полку, в 1828 году вышел в отставку, а в 1831 году вновь вернулся на военную службу)[630], но известно, что состоянием он не обладал и в этом году находился в Петербурге, так что, скорее всего, все же где-то служил.

Федор Иванович Русско – в 1834 году коллежский асессор в Департаменте внутренних сношений Министерства иностранных дел.

Граф Александр Александрович Тормасов (1806—1839) в 1837 году служил при канцелярии Министерства иностранных дел титулярным советником, (позднее?) камер-юнкер (человек богатый и знатный, он застрелился из-за оскорбленного честолюбия[631]).

О Фон-дер-Флите (Фан дер Флите?) сведений нам разыскать не удалось.

Четверо были из канцелярии статс-секретаря Н.М. Лонгинова.

Василий Евграфович Вердеревский (ок. 1802 – 1872) – довольно известный поэт и переводчик, тогда чиновник канцелярии Н.М. Лонгинова. Он был соучеником Тарасенко-Отрешкова по пансиону (окончил его в 1819 году).

Эраст Петрович Перцов (1804—1873) – талантливый литератор, книгу которого «Искусство брать взятки» (1830) хвалил Пушкин. Через несколько лет, в 1832 году, когда Пушкин пытался издавать газету, он при посредничестве Перцова привлек для реализации этого замысла Н. Тарасенко-Отрешкова.

Степан Иванович Смирнов – помощник производителя дел (чиновник 8-го класса) в канцелярии статс-секретаря Лонгинова.

Идентифицировать Татищева нам не удалось.

Еще трое служили в Собственной его императорского величества канцелярии: сын генерал-губернатора Малороссии Н.Г. Репнина-Волконского князь Василий Николаевич Репнин-Волконский (1806—1880), впоследствии камер-юнкер, крупный чиновник Министерства иностранных дел, а также Денисьев и Кротков, сведениями о которых мы не располагаем.

Из других учреждений было лишь по одному чиновнику.

Михаил Осипович Карлевич – начальник отделения Артиллерийского департамента Военного министерства, с 1821 года статский советник. Переводчик с французского, автор исторических и географических трудов, в 1816 году собиравшийся издавать журнал «Любитель Отечества (Отчелюбец)», в котором обещал очистить русский язык от несвойственных ему выражений.

Граф Кутайсов, адъютант министра внутренних дел, – это, скорее всего, сын сенатора и обер-шталмейстера П.И. Кутайсова Иван Павлович (1805—1834), который, будучи в 1833 году штабс-капитаном, ушел в отставку, женился на богатой наследнице и уехал из столицы. Гораздо менее вероятно, что это его брат Ипполит (1806—1851), который ушел в отставку в 1835 году штаб-ротмистром Киевского гусарского полка.

Александр Александрович Плещеев (1803—1848) – сын члена «Арзамаса» А.А. Плещеева, воспитанник Благородного пансиона при Главном педагогическом институте (учился вместе с Л.С. Пушкиным), в 1828 году чиновник для особых поручений при начальнике Петербургского таможенного округа, бывший конногвардеец, знакомый Пушкина.

Служащий в Канцелярии министра Императорского двора Пургольд – это, возможно, Николай Пургольд, соученик Тарасенко-Отрешкова по пансиону, а служащий в Канцелярии Государственного совета Салтыков – Валериан Салтыков, также соученик Тарасенко-Отрешкова

Александр Алексеевич Фролов-Багреев (1785—1845) управлял Государственным заемным банком с 1826 года, сенатор с 1834 года.

Родион Иванович Чернявский – начальник отделения Капитула российских орденов.

Алексей Александрович Шахматов – коллежский асессор, начальник отделения Департамента разных податей и сборов (по-видимому, сын камергера, члена Совета Госконтроля А.Н. Шахматова)

Идентифицировать статского советника Бухвастова нам не удалось. Возможно, это помещик Данковского уезда Рязанской губернии Николай Бухвастов (ок. 1772 – ?), который в 1852 году владел заводом рысистых лошадей[632].

Не служащих кроме Пушкина было только двое (впрочем, не исключено, что и Бухвастов, у которого не было указано место службы, находился в отставке).

Отставной штабс-капитан (ранее он служил в лейб-гвардии Финляндском полку) Валериан Фотиевич Митьков (1800—1865), брат декабриста М.Ф. Митькова, в июне—июле того же года находился под следствием по обвинению в распространении «Гавриилиады»[633]. Но ни следствию, ни историкам литературы не удалось найти никаких следов его знакомства с Пушкиным. Появление их имен в одном списке показывает, что они вполне могли быть знакомы. Фок написал рядом с фамилией Митькова: «Тот самый, который имел дело с своими людьми насчет Гавриилиады, брат бывшего Финляндского полка полковника».

Сведениями об отставном штабс-капитане Шишмареве мы не располагаем.

Таким образом, из общего числа участников около половины – военные или бывшие военные; остальные, соответственно – статские. Не служащих всего три человека – Пушкин и два отставных офицера. В списке как минимум пятеро соучеников Тарасенко-Отрешкова по Московскому университетскому пансиону: В. Вердеревский, Э. Перцов, Г. Полетика, Н. Пургольд и В. Салтыков.

В основном представлены люди молодые, в возрасте двадцати—тридцати лет, причем Пушкин, которому исполнилось двадцать девять, принадлежал к числу более старших участников. Впрочем, есть в списке и люди гораздо старше, например сорокатрехлетний управляющий Государственным заемным банком А.А. Фролов-Багреев.

По составу списка видно, что участников «вербовали» какие-то лица из первоначального ядра инициаторов, привлекая сослуживцев и хороших знакомых. Например, Э. Перцов, соученик Тарасенко-Отрешкова по пансиону, записался не только сам, но и уговорил записаться, по-видимому, еще трех чиновников канцелярии статс-секретаря Лонгинова, где он тогда служил.

Какова была дальнейшая судьба проекта, нам установить не удалось, поскольку из архива петербургского генерал-губернатора за этот период сохранилось лишь несколько дел. Судя по всему, общество не было создано, иначе либо в «Северной пчеле», либо в переписке, дневниках и воспоминаниях современников были бы какие-нибудь упоминания о нем. Возможно, причина заключается в том, что были запрещены пари и заклады, долю от которых учредители собирались использовать (помимо членских взносов) на аренду помещений и приобретение необходимого инвентаря.

Так или иначе, имеющиеся сведения о попытке создать это общество представляют, на наш взгляд, немалый интерес. Ведь в то время занятия гимнастикой только начинали входить в быт. Лишь к 1840-м годам они получили некоторое распространение, и, например, в конце 1840-х годов два писателя (в то время, впрочем, еще не печатавшиеся) – Л.Н. Толстой и А.В. Сухово-Кобылин – вместе занимались гимнастикой в московской Школе гимнастики и фехтования Я.В. Пуаре[634]. Но и тогда в печати отмечалось, что «на гимнастику еще весьма многие глядят как на гаерство»[635].

В порядке гипотезы можно высказать предположение, что обращение к «физическому», к культуре тела шло параллельно с поворотом литературы к «реализму», к быту (напомним о расцвете в русской литературе жанра «физиологий» и натурального очерка в 1840-х годах). Показательно, что в русский язык слово «спорт» в 1851 году ввел (по свидетельству П. Столпянского[636]) Ф.В. Булгарин, который был одним из основных сторонников бытописания (в частности, физиологического очерка) в литературе того времени. Булгарин отмечал, что спорт «дело полезное, потому что укрепляет тело, а в здоровом теле и душа действует лучше»[637]. Проверить наше предположение можно будет только тогда, когда история отечественных физической культуры и спорта будет хорошо документирована, причем не с внешней, «официальной» стороны, а именно со стороны внутренней, мотивационной. Тогда сведения о проекте гимнастического общества и о наличии Пушкина в списке инициаторов его создания из экзотического факта превратятся в ценный материал для характеристики как личности Пушкина, так и культуры того времени.

2013 г.

КНИГА «БЕС В СТОЛИЦЕ» И ЕЕ АВТОР

(Неизвестный роман-памфлет В.П. Буренина)

Исследователи романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита» постоянно расширяют круг книг, которые так или иначе могли быть использованы при его создании. Если бы кому-нибудь из них попалась на глаза опубликованная в Петербурге в 1872 г. и совершенно забытая сейчас книга некоего Ивана Спиридонова «Бес в столице»[638], вполне возможно, что и ее включили бы в число произведений, давших толчок булгаковской фантазии. Действительно, как будет показано ниже, по ряду мотивов названная книга схожа с шедевром Булгакова, хотя вероятность его знакомства с этим произведением ничтожна.

«Бес в столице» – литературный памфлет, сатирически изображающий русскую журналистику того времени. Нам представляется, что это произведение весьма немаловажно и для понимания характерных особенностей литературной борьбы начала 1870-х гг., и для создания более целостной картины истории жанра памфлета в России. В нем повествуется о том, как повелитель преисподней Вельзевул, желая объединить усилия «прозелитов античеловеческих идей», посылает в «гиперборейскую столицу» (то есть Петербург) молодого черта. Тот должен встретиться с близкими этим взглядам журналистами и предложить им моральную поддержку Вельзевула. Знакомясь со столичной прессой, посланец «был поражен той мизерностью кругозора, дрянностью дешевого и мелкого миросозерцания, отсутствием сколько-нибудь определенных, ясно осознанных и веских убеждений и направлений, которые явились перед его глазами, со всей презренной немощью умственной импотентности, катексии и рахитизма»[639].

Прежде всего он отдает визит Никите Матвеевичу Атроцию (так назван в книге Н.М. Катков, от латинского atrocitas – безжалостный, жестокий), стороннику «охранительных начал и классицизма», который заявляет: «Не нужно мне никаких чертей, с их нравственной поддержкой <…> ибо я сам для себя… черт!» (с. 78)[640]. Затем, после встречи в кафе с рядом литераторов (особенно едко высмеян П.Д. Боборыкин), черт отправляется с аналогичным предложением к дону Андреа Жируету (А.А. Краевский; girouette по-французски – флюгер). Тот просит у посланца денег, а узнав, что предлагается только идейная поддержка, отказывается от продолжения беседы, называя деньги «лучшим из всех принципов» (с. 131). Далее в книге следуют выпады против сатирика Иппокритова (М.Е. Салтыков-Щедрин, от французского hypocrite – лицемер) и «народного поэта» (Н.А. Некрасова), обвиняемого в склонности к «хроническому ренегатству». Завершается памфлет встречей черта с Вонифатием Игнатьевичем Прескоченским (В.И. Аскоченский), который в ответ на предложение вступить в союз с Вельзевулом отвечает: «Я давно принадлежу ему и духом, и плотию» (с. 159).

Кто же этот таинственный Иван Спиридонов, талантливо и зло написавший сатирическое обозрение современной русской литературы, но не значащийся ни в каких справочниках и словарях? Обратившись к каталогам крупных столичных библиотек, мы обнаружим там еще одну его книгу – сборник «Внутри и снаружи», вышедший в Москве в 1871 г., куда включены произведения самых разных жанров (часть их печаталась в 1870—1871 гг. в журнале «Развлечение»): нравоописательные сцены и очерки, юмористические рассказы, большой цикл пародий и рецензия на стихотворную книгу. Других сведений об Иване Спиридонове нет. Однако нам представляется, что внимательный анализ содержания этих двух книг почти с полной достоверностью позволяет назвать их автора.

Во-первых, Спиридонов – явно профессиональный писатель. Он очень начитан, обладает широким литературным кругозором, постоянно цитирует различных отечественных и зарубежных авторов. Сюжет «Беса в столице» чрезвычайно литературен, он известен с XVII в. (роман испанского писателя Л. Велеса де Гевары «Хромой бес» и его одноименная французская переработка, осуществленная А.-Р. Лесажем), а в середине XIX в. был актуализирован парижскими литераторами (сборник «Бес в Париже», вышедший в 1845 г.; русский перевод – СПб., 1846)[641]. Первая глава «Беса в столице», действие которой происходит в преисподней, представляет собой, по-видимому, обработку пролога этого сборника.

Автор прекрасно осведомлен о мельчайших деталях литературной жизни, причем воспроизводит не только внешний облик, но и факты литературной биографии и бытового поведения многих литераторов. Ему известно, например, что Щедрин, печатавшийся под различными псевдонимами, «писал и фельетоны, и сатирические очерки, и повести, и игривые рассуждения на разные остроумные случаи, и критики, и рецензии, и театральные заметки, и свистящие (намек на участие в “Свистке”. – А.Р.) мотто, и, наконец, даже стихи с обличительной тенденцией…» (с. 147).

Во-вторых, хотя Спиридонов многообразен в своем творчестве (бытовой очерк, сцена, юмористический рассказ, рецензия, памфлет), но совершенно отчетливо видна его тяга к сатире и пародии, причем он пародирует не только прозу, но и стихи (в книгу «Внутри и снаружи» включены пародии на В. Авенариуса, Н. Гоголя, Д. Григоровича, А. Майкова, Я. Полонского, И. Гончарова, А. Фета, Щедрина, П. Якушкина и др.).

Стиль Спиридонова отмечен ярко выраженной фельетонностью – он легок, боек, остроумен, полон намеков и обращений к читателю. Автор наделен немалой фантазией, умеет заинтересовать, но неглубок и нередко повторяется, применяет чисто фельетонные, а не сюжетные приемы для перехода от одной сцены к другой.

В-третьих, литературная позиция автора весьма необычна, поскольку он подвергает критике практически всю современную русскую литературу. Основной удар направлен против реакционеров и либералов. Спиридонов высмеивает классицистские увлечения М. Каткова, его стремление обвинить во всех бедах нигилистов и «польскую интригу», клеймит за истеричность и мракобесие В. Аскоченского. Однако не менее остро критикует он и либералов. Много места уделено в «Бесе» А. Краевскому, причем показывается его беспринципность, готовность дать любое направление издаваемым им газетам и журналам, лишь бы это приносило доход. Памфлетно изображена в «Бесе» его газета «Голос» (названная тут «Кукареку»). Негодование вызывает у Спиридонова и «мгновенный либерал» П. Боборыкин, который начал «свою литературную деятельность <…> кропанием <…> пасквилей на молодое поколение», потом напечатал «обскурантистский» и «клубничный» роман «Вечерняя жертва», а теперь «является, перед глазами изумленных читателей, чистейшим и безукоризненным либералом 84-й пробы».

Для характеристики взглядов Спиридонова показательно, что к числу либералов он причисляет и современных литераторов так называемого революционно-демократического лагеря, печатающихся в «Отечественных записках» и «Искре» (в книге – «Annales patriae» и «Scintillae», то есть названия переведены на латынь). М. Салтыкова-Щедрина он обвиняет в двуличии, относя к числу людей, «старающихся в одном лице соединить все качества и свойства как вольнодумцев, так и благомыслителей, не будучи в то же время ни теми, ни другими». Осуждению подвергается и литературная деятельность Н. Некрасова, которому бросается упрек в ренегатстве за стихи 1866 г., посвященные О. Комиссарову и М. Муравьеву, и за союз с А. Краевским в издании «Отечественных записок». Хотя автор резко выступает против этого журнала, это не означает отторжения им идей революционной демократии, напротив, его литературно-общественные идеалы связаны с программой «Современника» конца 1850-х – начала 1860-х гг., он ссылается на работы Чернышевского и Добролюбова.

Для полноты картины добавим, что в «Бесе» есть также выпады против Н. Лескова, Ф. Достоевского, И. Тургенева, Г. Благосветлова, И. Аксакова, В. Авенариуса и ряда других литераторов.

В-четвертых, наконец, автор биографически связан с обеими столицами. Об этом свидетельствует не только факт выхода одной из книг в Москве, а другой в Петербурге, но и хорошее знание литературной жизни этих городов – например, редакционный быт и «Русского вестника», и «Отечественных записок» воссоздан очень достоверно.

Приведенные сведения значительно сужают круг возможных кандидатов на авторство рассматриваемых книг, более того, они позволяют высказать предположение, что под маской Ивана Спиридонова скрылся получивший к тому времени довольно широкую известность В.П. Буренин – он любил прятаться за псевдонимами; например, роман-фельетон «Розы прогресса» в журнале «Дело» (1875. № 9, 10, 12), где, кстати, также резко и остро высмеяна редакция «Отечественных записок», был подписан 666, и авторство Буренина было установлено совсем недавно[642]. Для проверки нашего предположения прежде всего охарактеризуем литературно-общественную позицию Буренина в этот период и покажем ее тождественность взглядам Ивана Спиридонова.

Дебютировав в печати в 1861 г., Буренин быстро обрел популярность. В середине 1860-х гг. он среди наиболее активных и талантливых журналистов радикального лагеря и входит в число ведущих сотрудников «Искры» и «Зрителя», печатается в «Будильнике», помещая там стихотворные и прозаические памфлеты и пародии под многочисленными псевдонимами. Некрасов привлек его к сотрудничеству в «Современнике», где Буренин с 1863 г. печатал сатирические и лирические стихи, переводы из О. Барбье и Т. Гуда. Уроженец Москвы, в 1863 г. он переселился в Петербург.

Внук крепостного, В. Буренин с юных лет отличался демократическими убеждениями. В начале литературной деятельности он щеголял радикализмом и числился среди самых «левых» и непримиримых «нигилистов», его произведения неоднократно запрещались цензурой. 1 июля 1866 г. у него был произведен обыск по распоряжению Муравьевской комиссии, в 1867 г. он при встрече не поклонился царю[643]. Излюбленными его жанрами были сатирические стихи, а также «сценки», построенные как небольшая пьеса, состоящая из стихотворных и прозаических реплик и монологов действующих лиц.

Не отличаясь глубиной обобщений, он был силен быстротой отклика, наблюдательностью, живостью и едкостью даваемых характеристик. Эти качества хорошо соответствовали специфике газетной работы. В 1864 г. В. Буренин начал печататься в газетах «Санкт-Петербургские ведомости» и «Русский инвалид»[644], и с тех пор сотрудничество в газете составляет основу его литературной деятельности (хотя статьи, фельетоны и стихи в 1860-х – начале 1870-х гг. Буренин печатал также в журналах «Русское слово», «Библиотека для чтения», «Беседа», «Вестник Европы», «Дело», «Отечественные записки»). В «Санкт-Петербургских ведомостях» Буренин с 1865 г. выступал с острыми фельетонами на темы текущей жизни («Общественные и литературные заметки»), как и А. Суворин вводя в фельетон актуальную социально-политическую проблематику и резко расширяя его жанровые рамки за счет сближения с пародией, сюжетной прозой, судебным отчетом и т.д. Остросатирические фельетоны Буренина, испытавшего немалое влияние щедринской сатиры, пользовались широкой популярностью.

В условиях резкого усиления цензуры после выстрела Каракозова В. Буренину становится все труднее выражать критическое отношение к российской действительности, о чем он весьма недвусмысленно говорит в своих фельетонах того времени (Санкт-Петербургские ведомости. 1866. № 102, 137[645]), а в сентябре 1866 г. газета, получив третье предупреждение, была практически приостановлена на три месяца (в течение этого срока для обеспечения интересов Академии наук, получавшей арендную плату за издание, она выходила под другой редакцией и содержала лишь правительственную информацию и объявления). После возобновления выхода газеты по требованию цензуры публикация фельетонов Буренина на общественные темы была прекращена, раздел фельетона начал вести его друг А. Суворин, а Буренин под псевдонимом Z стал регулярно помещать обзоры журналов (в рубрике «Журналистика»).

В 1860-х – начале 1870-х гг. в своей критической деятельности В. Буренин был союзником революционных демократов. Отвергая искусство для искусства, он в то же время резко выступал против писателей, жертвующих литературностью в угоду голой тенденциозности, как представителей «консервативно-сыскной беллетристики» (В. Клюшникова, Б. Маркевича, В. Авсеенко), так и «прогрессивно-ложных» прозаиков, создающих «голые ходячие формулы» в романах о «новых людях» (Н. Бажин, А. Шеллер-Михайлов). Наиболее импонировали ему писатели, «стремящиеся к трезвому и правдивому пониманию и изображению действительности» (1870. № 209), особенно Л. Толстой.

В целом он поддерживал «Отечественные записки», полемизируя с «Делом» и резко критически отзываясь о консервативных изданиях («Русский вестник», «Всемирный труд», «Заря»). Он признавал, что журналы «Отечественные записки» и «Вестник Европы» «наиболее распространены в публике и сосредотачивают в себе лучшие литературные силы» (1870. № 349). Характерно, однако, что похвалы его сотрудникам «Отечественных записок» делались свысока, в манере снисходительного похлопывания по плечу (например, о «Медвежьей охоте» Некрасова он писал: «Стихи местами хороши, но местами впадают в пошловатый тон» (1868. № 258)). Все это время В. Буренин продолжал сотрудничать в «Отечественных записках». Однако в начале 1872 г. там отказались печатать его повесть (какую-то роль в этом сыграл, по-видимому, Н. Михайловский). После этого Буренин высмеял философские статьи Михайловского (1872. № 87), что послужило началом полемики (см. «Литературные и журнальные заметки» Н. Михайловского, «Наши общественные дела» Н. Демерта, «Дневник провинциала в Петербурге» Щедрина в «Отечественных записках» (1872. № 5—8); фельетоны Буренина в № 144, 170, 205, 268, 296, 331 и написанные, по-видимому, им же передовые в № 138 и 142 «Санкт-Петербургских ведомостей»). Михайловский упрекал «Санкт-Петербургские ведомости» и конкретно Буренина в отсутствии «самостоятельной точки зрения» и четко выраженной «политической программы». Буренин же обвинял «Отечественные записки» в оторванности от реальных общественных проблем, характеризуя их как «дряхлую развалину выдыхающегося радикализма». Но в целом полемика носила скорее личный, чем принципиальный характер и была очень резкой. Михайловский, например, назвал Буренина «клопом» и «шалопаем», а Буренин его – «юным философом» и «литературной посредственностью».

Памфлет «Бес в столице» вышел из печати в конце июля в самый разгар полемики (сообщение о выходе: Правительственный вестник. 1872. № 179. 30 июля; объявление о продаже: Санкт-Петербургские ведомости. 1872. № 214. 7 августа), а написан был, по-видимому, в первой половине 1872 г. (там цитируется первый номер «Отечественных записок» за 1872 г.). Он, конечно, чрезвычайно резок и язвителен (правда, и статьи Буренина очень мягкими и тактичными не назовешь), но потому Буренин и выпустил его под псевдонимом, чтобы высказаться до конца.

Целый ряд тем и мотивов «Беса» находят свое соответствие в публикациях В. Буренина конца 1860-х – начала 1870-х гг. Так, М. Каткова и П. Леонтьева, и прежде всего отстаиваемую ими систему классического образования, Буренин высмеивал неоднократно, начиная с первых своих выступлений в печати («Благонамеренная поэма» (Искра. 1863. № 16—17); «реально-классическая комедия» «Исправленный реалист, или Юноша ликея» (Искра. 1872. № 14), в которой, как и в «Бесе», дано пародийное описание несуществующих архитектурных украшений на принадлежащем Каткову здании).

Памфлет на П. Боборыкина, опубликованный В. Бурениным в конце 1871 г. (№ 320), во многом совпадает с соответствующим разделом «Беса». И там и тут Боборыкин подчеркивает свою европейскость и цивилизованность, отмечая, что в Петербурге «поголовное невежество, готтентотство и фырканье» (газета), «свора варваров». В газете он говорит о «друге Сарсе и друге Гамбетте», в книге – о «моем друге Ф. Сарсе и моем приятеле Гамбетте». В «Бесе» Боборыкин назван Жоржем Подпрыгиным, в газете – Недопрыгиным, а в «Новогоднем спиче» Буренина – Петром Подпрыгиным.

Еще в 1867 г. в «Искре» (№ 11) в стихотворении «Мой псевдоним» Буренин бросил Некрасову упрек в писании «клубных од» (имелся в виду панегирик Муравьеву, прочитанный в Английском клубе), в 1873-м писал о его поэмах, «одинаково нравящихся и юным либералам, и членам Английского клуба» (1873. № 219), а в памфлете «Ради скуки» на редакцию «Отечественных записок» вывел Некрасова под фамилией Клубноодова (1873. № 331). Поэму «Кому на Руси жить хорошо» он назвал «фальшиво-народной и приторно-либеральной <…> подделкой» (1869. № 50).

В. Буренин подверг резкой критике повесть Тургенева «Вешние воды» (1872. № 8), которую Спиридонов называет «допотопной ерундой». Краевский и Лесков, резко «разносимые» в «Бесе», служили предметом постоянных насмешек и выпадов Буренина в «Санкт-Петербургских ведомостях».

Таким образом, литературно-общественные позиции Буренина соответствуют позициям автора рассматриваемых книг. Однако можно привести еще целый ряд аргументов биографического характера, вполне определенно указывающих на авторство Буренина.

И. Спиридонов пишет в излюбленных В. Бурениным жанрах – пародийно-юмористический рассказ и повесть (такие произведения составили первую книгу Буренина «Рассказы в современном вкусе» (СПб., 1874), выпущенную под псевдонимом Современный беллетрист), памфлет, прозаическая и стихотворная пародия, рецензия. Буйная фантазия, которой отмечен «Бес в столице», была ему не чужда. Если другие фельетонисты обычно ограничивались ироническим описанием столичных событий, то Буренин иногда вводил в свои фельетоны фантастические сцены. Например, в одном из них (1866. № 64) изображена ночная встреча автора на невском льду с олимпийскими богами, во время которой Аполлон дает резко критическую характеристику современным русским поэтам. Нередко встречается в его произведениях и владыка преисподней – так, он писал о молодых сотрудниках редакции, которые «радуются как бесы некие, когда Вельзевул их за дела бесовские похвалит»[646].

Он владеет многими языками – не только французским и латынью, широко распространенными в то время, но также немецким, английским и итальянским (известно, что Буренин хорошо знал эти языки и переводил с них). Спиридонов любит вставлять в русский текст иностранные выражения, например: «до nec plus ultra», «вне всякого raison d’être», «единственно из jalousie du métier», «общественному statu quo», «так сказать, manière de parler», «quasi-разум» и т.п. Подобная манера была присуща Буренину, в его статьях аналогичные выражения встречаются неоднократно (ср., например: С.-Петербургские ведомости. 1866. № 88; 1872. № 170; Неделя. 1868. № 2). Кроме того, он щеголяет знанием специфических архитектурных терминов (см. с. 53—54 и др.), чего, конечно, можно ждать отнюдь не от каждого литератора, но вполне естественно для Буренина, окончившего Московское архитектурное училище. Латинские термины, использованные для пародийного описания интерьеров катковского дома (vestibulum, prithyrum, atrium, ostuarius) (с. 55, 67), полностью повторены в поэме Буренина «Весталка» при характеристике древнеримского жилища[647].

Рассказчик в памфлете «Бес в столице» сообщает, что вступил в литературу в начале 1860-х гг. и «в продолжение последних семи-осьми лет <…> непрестанно и неутомимо следил за русской журналистикой», а в одном из произведений сборника «Внутри и снаружи» – что он москвич. Эти данные (если, конечно, согласиться с отождествлением рассказчика и автора) совпадают с фактами биографии В. Буренина. Если вспомнить, что, когда Буренину было шестнадцать лет, его некоторое время опекал П. Леонтьев, игравший важную роль в редакции «Русского вестника», а в дальнейшем он активно печатался в «Современнике» и «Отечественных записках», то становится понятным, что хорошая осведомленность в сфере быта этих редакций должна была быть присуща именно ему. Напомним также, что, как свидетельствовал Н. Михайловский, «он шныряет по всем редакциям, собирает слухи и сплетни, знает, кто стар, кто “юн”, кто ходит в трактир, кто не ходит, кто подписывается под статьями, кто не подписывается»[648]. Например, Спиридонову известно, что в «Искре» Щедрин поместил, «сколько помнится, всего одну, маленькую статейку». Факт сотрудничества Щедрина в «Искре» стал широко известен гораздо позже[649]. Он опубликовал там (под псевдонимами) всего два произведения, причем одно в 1860 г., еще до начала литературной деятельности Буренина. Зато о принадлежности Щедрину другого, появившегося в 1870 г., когда Буренин был сотрудником «Искры», он мог узнать у кого-либо из членов редакции.

Примечательно, что И. Спиридонов совершенно никак не характеризует газету «Санкт-Петербургские ведомости» и ее основных авторов А. Суворина и В. Буренина, хотя они играли видную роль в журнальной полемике тех лет. Подобный факт можно объяснить, по-видимому, только тем, что памфлет исходит из этого лагеря. Правда, если быть точным, то Суворин и Буренин названы в книге, но упоминания эти идут в списках, в почти нейтральном контексте, и сделаны, скорее всего, лишь для того, чтобы «замести следы». В то же время в тексте есть глухие автопризнания. Так, в одном месте книги Краевский мечтает, чтобы в покорных ему «Отечественных записках» «полюбовался на прежних друзей своих» «этот <…> кутейник – как его там? – разносторонний сатирик, – что ли… этот исконный враг мой, впитавший с молоком статей автора “алюминиевых дворцов” (то есть Чернышевского. – А.Р.) и критика “темного царства” (то есть Добролюбова. – А.Р.) непреодолимую ненависть ко мне и ко всем литературным кулакам» (с. 118). В другом месте изображена беседа двух литераторов, из которых один – «с небольшой русой бородкой» и «неизменной насмешливостью во взгляде» (с. 93), который рассказывает о литературных нравах и смотрит на собеседника «с видом “старого воробья”» (Буренин носил «небольшую бородку», а Михайловский в майском номере «Отечественных записок» 1872 г. писал о наружности “старого воробья”» у Буренина).

Атрибутируя памфлет «Бес в столице» В. Буренину, следует учесть и то обстоятельство, что объявление о продаже книги появилось только в «Санкт-Петербургских ведомостях». Обычно сотрудники помещали подобные объявления прежде всего в своем органе, так как там публикация осуществлялась бесплатно или со скидкой.

Сказанного выше достаточно, как нам представляется, чтобы считать Буренина автором книг «Бес в столице» и «Вчера и сегодня».

Это вносит дополнительные, причем весьма колоритные, штрихи в его литературную биографию. Теперь становится очевидной его двойная игра во время полемики. Не выступая в своей газете явно против корифеев «Отечественных записок» Щедрина и Некрасова и постоянно подчеркивая свое уважение к ним, под маской Спиридонова Буренин пытался дезавуировать их упреками в неискренности и двуличии.

С конца 1870-х гг. (в 1876 г. он перешел в суворинское «Новое время», где и печатался до его закрытия) у В. Буренина с каждым годом усиливаются националистические, охранительные настроения, а в своей критической деятельности он все больше руководствуется личным отношением к автору, внелитературными аспектами его жизни и деятельности, нередко выходя за рамки дозволенного литературными нравами. У него сложилась репутация «бесцеремонного циника, часто пренебрегающего приличиями в печати»[650]. Все более консервативными становились и его литературные взгляды, он подверг резкой критике практически всех крупных писателей конца XIX – начала XX в.: реалистов (В. Короленко, А. Чехов, И. Бунин, М. Горький), символистов (К. Бальмонт, В. Брюсов, А. Блок), футуристов (И. Северянин, В. Маяковский) и т. д.

Тем не менее репутация В. Буренина в поздний период его деятельности не должна искажать историко-литературную перспективу при рассмотрении ранних этапов его литературной работы. Более того, именно процесс его эволюции, постепенного и последовательного «дрейфа» вправо должен стать предметом пристального анализа. Введение в научный оборот двух охарактеризованных в данной статье книг дает богатый дополнительный материал для изучения этого процесса.

1991 г.

БУРЕНИН И НАДСОН:

КАК КОНСТРУИРУЕТСЯ МИФ

Исследование американского слависта Роберта Весслинга «Смерть Надсона как гибель Пушкина: “образцовая травма” и канонизация поэта “больного поколения”», опубликованное в журнале «Новое литературное обозрение» (2005. № 75), выполнено в рамках культурно-мифологического подхода, рассматривающего комплекс представлений общества о писателях как своего рода мифологию, имеющую мало общего с реальным положением дела и строящуюся в соответствии с господствующими в обществе ценностями. Чаще всего подобная работа велась на материале представлений об А.С. Пушкине[651], но есть статьи, посвященные и другим периодам и персонажам[652].

Исследования подобного типа весьма сложны, поскольку, реконструируя мир читательских представлений, ученый должен собирать информацию из разнородных источников (критические отклики, некрологи, переписка, воспоминания, художественные произведения и т.п.), чтобы обеспечить хотя бы минимальную репрезентативность делаемых наблюдений.

Посмотрим под этим углом зрения на интересную работу Р. Весслинга и на его итоговый вывод, согласно которому «реакция образованного общества» на смерть С.Я. Надсона «формировалась и сознательно выстраивалась в соответствии с культурно-риторической моделью “гибели поэта”, сложившейся в результате осмысления и мифологизации гибели А.С. Пушкина»[653]. Нам представляется, что наблюдения исследователя можно осмыслить несколько иначе, подключив и иные контексты.

То, что гибель Пушкина (интерпретированная как результат столкновения с самодержавным строем) стала своего рода модельной при осмыслении смертей рано умерших русских поэтов, справедливо. Однако следует учитывать, что гибель Пушкина рассматривалась нередко и как проявление более универсальной тенденции – ранней гибели молодого гения (схема эта сложилась в рамках романтической поэтики; ср. биографии Т. Чаттертона или Д.В. Веневитинова). Характерно, что после смерти Надсона его сравнивали не только с Пушкиным, но и с Д. Китсом[654]. И Герцен, утверждая, что «история нашей литературы – это или мартиролог, или реестр каторги», список свой начинал с Рылеева, а лишь за ним шел Пушкин (игнорируя конкретные обстоятельства смерти, Герцен включал в список не только Лермонтова, Полежаева и Бестужева, но и Грибоедова, Веневитинова, Кольцова, Белинского)[655]. Так что пушкинская модель выступала не как специфический образец, а как квинтэссенция определенной схемы, ее наиболее концентрированное выражение.

Однако выстраивание мифологической реплики на реальном материале – процесс непростой: необходимо так «упаковать» факты, чтобы итоговой конструкции поверила публика. В данном случае нужно было существенно деформировать информацию о реальном положении дел, «забыв» одни факты и существенно трансформировав сведения о других.

Рассмотрим историю взаимоотношений Буренина и Надсона. Она была существенно сложнее того, как изображена в статье Р. Весслинга. Он не подвергает сомнению сложившуюся сразу после смерти Надсона традицию рассматривать В.П. Буренина как инициатора конфликта с Надсоном, как критика, травившего больного поэта. Свою задачу Р. Весслинг видит в том, чтобы показать механизм «вписывания» этого факта в общую мифологическую конструкцию. Я бы предложил ввести коррективы в двух пунктах: во-первых, в том, кто и зачем спровоцировал столкновение между критиком и поэтом, а во-вторых, каковы были механизмы осмысления этого столкновения в свете пушкинских дуэли и гибели.

Стали привычными рассуждения о том, что Пушкин последовательно и умело строил свою биографию[656]. Но и Надсон выстраивал свою биографию, держа, разумеется, в сознании пушкинскую биографию в качестве образца (как и вообще романтическую модель рано гибнущего юного гения). То, что он рано и тяжело заболел, – это событие его жизни. Однако, вводя сообщения о нем в свое творчество, постоянно вставляя пассажи о своей болезни и приближающейся смерти в стихи, статьи и письма, он выстраивал себе уже соответствующую публичную биографию. Так, он писал в газетном фельетоне: «Давно уже под одной кровлей со мной поселилась злая старуха, которая, едва я берусь за перо, отталкивает меня от письменного стола, костлявой рукой закрывает мою чернильницу и на приготовленном листе белой бумаги, вместо задуманного мною, неумолимо выводит высокие цифры лихорадочной температуры»[657]. Выразительные его «могильные» стихи цитируются в статье Р. Весслинга[658]. Критик Е.А. Соловьев даже писал, что поэзия Надсона – это «стон умирающего, бессильного человека, сознающего свое бессилие и близость смерти…»[659].

Но только болезни, пусть и серьезной, для поэтической биографии было мало. Для того чтобы соответствовать идеальной схеме, нужен был враг – убийца. В качестве такового Надсон выбрал одного из самых влиятельных литературных критиков, при этом самого скомпрометированного, самого «черного», не стесняющегося в выражениях. Отзыв Буренина мог обеспечить литератору успех или сломать ему литературную карьеру[660]. Надсон спровоцировал его нападки, обрушившись с рядом очень обидных обвинений. Я не хочу сказать, что Надсон сознательно шел на этот шаг, чтобы вызвать оскорбления и инсинуации в свой адрес. Скорее всего, с учетом его книжного идеализма, он видел себя рыцарем на белом коне, поражающим дракона-Буренина. Но, так или иначе, это было для него не обыденное, повседневное действие, а глубоко символический жест, имевший важное биографическое значение.

Позднее, вспоминая столкновение с ним, Буренин писал: «Я не только никогда не нападал “яростно” на Надсона в моих критических заметках, но относился к нему благожелательно до тех пор, пока он не начал ломаться и позировать, корча гения. Да мало того, что я не нападал на него яростно, а я едва ли не раньше других критиков указал на него читателям. Я хлопотал о первом издании книжки его стихов (они были изданы А.С. Сувориным), и, когда эта книжка вышла, я дал о ней в “Новом времени” совсем не “яростный”, а достаточно одобрительный отзыв. Мне говорили, что Надсон был не особенно доволен моим отзывом и претендовал на меня за то, что я, указав на “гражданский” характер его стихов, назвал его “Плещеевым семидесятых годов”. Конечно, для тщеславного поэтика это показалось обидой; я должен был назвать его по меньшей мере Пушкиным или Лермонтовым. Ведь это спокон веку так бывает, что господа поэты, беллетристы и драматурги обижаются, если критика их не поставит рядом с Байронами, Пушкиными, Толстыми, Шекспирами. Но во всяком случае сравнение Надсона с Плещеевым не может быть названо “яростною нападкою”, так как Плещеев в то время был уже почтенным поэтом, а Надсон начинающим и подражающим Плещееву, у которого он прямо-таки занял весь банальный арсенал “гражданских” выражений, вроде “гнетущего зла”, “тупой силы”, “царящей тьмы” и т.п. Кроме критического, в общем одобрительного, разбора первого издания книги стихотворений Надсона я написал еще две-три насмешливые пародии на его чисто гимназическое посвящение своей поэзии каким-то умершим девам, которых он “любил”, и тому подобные пошлости его интимных и гражданских стишков. Надсон, разжигаемый окружающими его еврейчиками и перезрелыми психопатками, необдуманно бросился в раздражительную полемику. Полемику эту он вел в одной киевской еврейской газетке и воображал, что он то “поражает” меня, то “засыпает цветами” своей поэзии. Я посмеялся над этими детскими претензиями полемизирующего стихотворца, помнится, всего только один раз. Вот и вся история моих “яростных нападок”, превращенная в уголовную легенду досужими сплетнями и клеветами перезревших психопаток и бездарных критиков из бурсаков и жидов»[661].

Я привел эту обширную цитату, поскольку это свидетельство прочно забыто и ссылки на него не встречались мне в научной литературе.

Попробуем верифицировать его на основе иных источников. Писатель и литературный критик И.И. Ясинский, проживавший в Киеве в 1886—1887 гг. и тесно общавшийся там с Надсоном (они оба печатались на страницах газеты «Заря» и встречались в литературных кружках), свидетельствовал в 1897 г. в своих воспоминаниях, что издание первой книги стихов Надсона было «предпринято по почину г. Буренина, иждивением г. Суворина»[662], и ни Суворин, ни Буренин не опровергли в печати этот факт. Столь же достоверен Буренин и в оценке своего отклика на эту книгу. Действительно, в статье, называвшейся «Молодые таланты», по поводу первого надсоновского поэтического сборника Буренин хотя и писал язвительно, что «…все эти венки из терний, язвящие прекрасное чело музы, некогда увенчанное розами, все эти воззвания на борьбу за истину и свет против неправды и тьмы, все это отзывается обычными риторическими фигурами и избитыми правилами либеральной политики», однако при этом отмечал, что «в большинстве вдохновений молодого поэта господствует стремление выразить мысль по возможности изящно, изложить ее в обработанной поэтической форме, а не рифмованной прозой, которая у новейших поэтов часто выдается за поэзию». Замечая, что «по тону и внутреннему настроению своих вдохновений г-н Надсон ближе всего подходит к г-ну Плещееву, хотя форма у него выработаннее, красивее, да и содержание, быть может, чуточку пошире <…>», Буренин выражал уверенность, что «со временем, пережив молодые грезы и страдания, окрепнув и определившись яснее, его талант найдет себе более широкий путь и быть может даст вещи настолько сильные, что выделится из ряда вон»[663].

Если учесть, что Буренин был критиком едким и язвительным, склонным не к похвалам, а к насмешкам, этот отзыв нельзя не признать достаточно положительным, хотя и содержащим немалую долю иронии.

Прав Буренин и в том, что поэт был очень недоволен отзывом. В «Автобиографии» Надсон писал о своем «болезненном самолюбии» и о том, что «привык ко всеобщему поклонению»[664], а Буренин дал снисходительный отзыв, не свободный от критических замечаний и насмешек. Кроме того, глубоко «партийному» и последовательно либеральному Надсону было очень неприятно, что его книгу издал Суворин, а в рецензии поддержал Буренин, в своей газете постоянно высмеивавшие и оскорблявшие либералов и евреев[665].

Ясинский передает выразительную беседу, которая послужила толчком к газетному выступлению Надсона против Буренина. Надсон говорил своим собеседникам: «…я бы хотел от всей души, чтобы Буренин ругал меня! Вы не поверите, как меня тяготит, что он молчит обо мне, а по временам даже отзывается с некоторой похвалой о моих стихотворениях». Один из участников беседы возразил ему: «Ведь, кажется же, Суворин издал вашу книгу, и я слыхал в Петербурге, что это было сделано по совету Буренина». Ответ Надсона был весьма выразителен. «Может быть. Да, да, это ужасно, – нервно заметил Надсон. – Все равно книга моя пошла бы. Наконец, что же из этого, Суворин издатель и он имел выгоду на моей книге, – ведь книга разошлась. Скажите, пожалуйста, разве я должен быть благодарен издателю за то, что он нажился на мне? <…> Я бы дорого дал, чтобы Буренин, наконец, стал моим врагом». На это Ясинский заметил: «Так что ж, это легко сделать. Вам стоит только в своих критических статейках сказать несколько слов по адресу Буренина». Надсон ответил: «Я так и сделаю. Да, да, я сейчас же что-нибудь напишу! У меня уже рука чешется»[666].

Возможно, Ясинский беллетризировал ситуацию и вольно изложил эту беседу, но настроение Надсона передано тут, судя по всему, верно.

Повод Надсону для выступления Буренин дал своей «поэмой в прозе» «Обезьяна», которую начал печатать в газете 23 мая 1886 г. Там он доказывал, что в современной литературе стихи «унижены и опозорены жалкими пискунами и бумагомарателями, принимающими себя за поэтов на том только основании, что они подбирают рифмы вроде “ножницы” и “любовницы”, “кратер” и “характер”. Крохотные поэтики своим писком и мяуканьем совсем отбили у читателей вкус к стихам». Далее Буренин утверждал, что «стихи могут быть изложены прозой и немного потеряют от этого, разумеется, при условии, чтобы проза была хороша. Отсутствие рифм беда небольшая, точно так же, как их присутствие – не большая выгода»[667].

Окруженный восторженными поклонниками и поклонницами, упоенный успехом книги, выдержавшей в краткий срок несколько переизданий, Надсон не рассчитал свои силы и возможности и ввязался в борьбу с опытным журналистом, за четверть века газетной и журнальной работы в тонкостях изучившим искусство литературной полемики. К тому же в фельетонистике Надсон (в отличие от поэзии) не проявил умения и убедительности. Вместо того чтобы вести принципиальную полемику в этической и идеологической плоскости, остановившись на оскорбительности и грубости буренинских выражений, стремлении перенести полемику из литературной сферы в сферу частной жизни, националистических выпадах и т.п., Надсон ограничился чисто литературными аспектами. В результате его упреки в адрес Буренина были чрезвычайно сильными и резкими, но при этом мало обоснованными.

В своем очередном критическом фельетоне в «Заре» (Надсон вел там обозрение современной литературы), помещенном 4 июня, о прозе Буренина Надсон писал, что «порнография самого низкого качества бьет в глаза с каждой страницы этих “реалистических повестей из действительной жизни”. “Вздрагивающие бедра”, “обнаженные плечи”, “античные руки”, “неприкрытая грудь” – “падение” в начале рассказа, “падение” в середине и “падение” в конце… сцены в спальнях, будуарах, купальнях и иных местах, излюбленных порнографистами, – все это рассыпано в повестях графа Жасминова в таком изобилии, что становится совершенно непонятным, при чем тут “серьезные (!) и грустные (!) думы о реалистической правде и глубине” [, о которых писал Буренин]»[668].

Однако, не отличаясь особыми достоинствами, повести Буренина не были порнографическими не только по современным меркам, но и по представлениям того времени. Более того, они носили пародийный характер. Так, завершая повесть «Преступница или нет?», Буренин писал: «Я накануне прочел “На ножах” г. Стебницкого, “Концы в воду” г. Ахшарумова и еще кое-что из той “интересной” беллетристики, которая, по милости судьбы, начинает пленять современную публику. Читал я все это недаром: мне хотелось написать этюд о пошлости приемов, банальности эффектов и внутренней пустоте этой беллетристики»[669]. Так что речевые штампы (в том числе и цитируемые Надсоном) должны были восприниматься читателем как воспроизводящие язык пародируемого слоя литературы.

В стихах же Буренина Надсон находил плохие рифмы и пошлое остроумие. Он заявлял, что, в отличие от книг молодых поэтов, сборники стихов Буренина плохо раскупаются. Чтобы продемонстрировать ошибочность взглядов Буренина, Надсон в своем фельетоне дал стихотворный вариант нескольких строф баллады, изложенной Бурениным в «Обезьяне» прозой.

Конечно, как у любого поэта-сатирика, у Буренина было немало проходных вещей. Но в целом его сатирико-пародийный дар ценили многие литераторы. Гаршин, например, «комические стихотворения Буренина декламировал наизусть, когда разойдется». Толстой называл его «талантливым» и находил у него «стихотворения превосходные, прекраснейшие». А. Блок соглашался с ним. Остроумным считали его также Лесков и Н.К. Михайловский[670]. Так что оценки Надсона выглядели достаточно пристрастными и противоречили собственным впечатлениям значительной части читателей.

Буренин ответил Надсону через две недели статьей «Урок стихотворцу», причем не в своем пятничном «подвале» газеты (в котором еженедельно появлялись его «Критические очерки»), а в другой день недели, в рубрике «Маленький фельетон», в которой обычно не печатался (что свидетельствует о спешке, стремлении отозваться поскорее). В довольно обширном ответе Буренин сосредоточился на трех пунктах. Во-первых, он справедливо утверждал, что писал не о молодых поэтах, как полагал Надсон, а о «жалких пискунах и бумагомарателях», «крохотных поэтиках». Во-вторых, он едко замечал, что у Надсона «практический, лавочный взгляд на поэзию: для него несомненный патент достоинства стихов заключается в их хорошей распродаже», а тогда он «должен признать чудеснейшими стихами опереточные куплеты», сборники которых распродаются успешнее всего. (От себя добавлю, что и «Вечерние огни» Фета тогда почти не раскупались.) И наконец, в-третьих, проанализировав свою и надсоновскую версии баллады, он продемонстрировал, что у Надсона «народная легенда превратилась в фразистую рифмованную шумиху, король Гарольд и его дочь заговорили во вкусе газетного либерализма», причем «рифма и размер заставляют его беспрестанно присочинять лишние, неточные и банальные фразы»[671].

Затем Буренин 20 июня опубликовал стихотворную пародию на Надсона, а тот 27 июня и 11 июля поместил очередные возражения и нападки.

После этого Буренин выдержал паузу. Очередной его выпад последовал в ноябре (вскоре после того, как Надсон получил Пушкинскую премию) – предметом насмешек послужили «вздорность однообразных неточностей и банальность языка стихотворцев», недавно появившихся на литературной сцене, причем в качестве поставщиков «рифмованной риторики» были рассмотрены исключительно поэты еврейского происхождения – Фруг, Минский и Надсон, а специально на примере Надсона демонстрировалось, что сейчас «маленькие стихослагатели смело воображают, что они крупные поэты, и считают долгом представиться перед взором читателей со всякими пустяками, которые выходят из-под их плодовитых перьев»[672].

Еще через две недели Буренин объявил Надсона «наиболее выразительным представителем» «куриного пессимизма», когда «маленький поэтик, сидящий на насесте в маленьком курятнике, вдруг проникается фантазией, что этот курятник представляет “весь мир” и что он служит для него тюрьмою. Вообразив такую курьезную вещь, поэтик начинает “плакать и метаться, остервенясь душой как разъяренный зверь”, он начинает облетать воображаемый им мир “горячею мечтою”, он начинает жаждать – чего? Сам не ведает чего, по его же собственному признанью <…>»[673].

Все это – выражения очень резкие, но касающиеся литературной сферы и не переходящие рамок допустимого в то время. Неприличные, носящие клеветнический характер выпады, затрагивающие личную жизнь Надсона, которые цитирует Р. Весслинг из статьи Буренина от 13 ноября («Говорят, что притворство это практикуется с замечательным искусством и очень способствует возбуждению в читателях интереса к плодам вдохновения мнимо недугующих паразитов, представляющихся больным, калекой, умирающим, чтобы жить на счет частной благотворительности»), были сделаны без упоминания его имени; смысл их понимали только сам поэт и люди из его ближайшего окружения, но отнюдь не широкая публика.

Однако Надсон воспринял их очень болезненно. Он написал открытое письмо в газету «Новости и Биржевая газета», в котором, излагая историю конфликта, обвинял Буренина в зависти и клевете, а русскую печать в том, что она боится Буренина. Завершая письмо, Надсон писал о Буренине: «В то время, как я не могу встать с постели, он сообщает в “Новом времени”, что я притворяюсь больным с разными корыстными целями» (далее следовала приводимая Р. Весслингом цитата о «недугующих паразитах») – и призывал: «Вступись хоть ты, читатель, если печать молчит»[674]. Письмо тогда опубликовано не было (я думаю, не только из-за страха газеты перед Бурениным и «Новым временем», но и из-за нежелания подвергать самого Надсона новым нападкам и издевательствам), появилось оно на страницах «Новостей» только через месяц после смерти Надсона.

Эта смерть прервала «диалог» поэта и критика, и в ее свете полемика стала восприниматься иначе.

Резюмируем. Надсон сам ввязался в борьбу и вел ее почти теми же приемами, что и Буренин, но менее успешно. Для Буренина эта борьба носила не столько личный, сколько принципиальный характер. Через год он так сформулировал свое кредо: «Я с тех пор, как вступил на поприще литературы, поставил себе целью, по мере моего уменья и моих сил и способностей, преследовать и изобличать всякую общественную и литературную фальшь и ложь, и в особенности фальшь и ложь, которые топорщатся и лезут на пьедестал, которые прикрываются павлиньими перьями псевдолиберализма или псевдоохранительства, псевдокосмополитизма или псевдопатриотизма; которые, будучи в сущности поверхностным легкомыслием и фиглярством, силятся изобразить из себя нечто глубокое и серьезное <…>. Сообразно с характером и целью моей деятельности я избрал для себя орудием “преследований” не спокойное критическое исследование, не художественные объективные образы поэзии и беллетристики, а журнальные заметки отрицательного и иногда памфлетного тона и содержания, сатирические и юмористические стихи, пародии и т.д. Отрицание и изобличение, смех, само собой, должны преобладать надо всем, когда избираешь для себя такую роль в журналистике. Нельзя требовать примиряющего и елейного тона от того, кто решился принять на себя эту тяжелую роль. А роль эта действительно нелегка: надо быть человеком не от мира сего, чтобы упорно, не боясь криков и порицаний, делать свое дело так, как его разумеешь, идти прямо и твердо тем путем, который себе наметил»[675].

В 1860—1880-х гг. деятельность Буренина в целом соответствовала заявленной программе, хотя с 1880-х в ней становилось достаточно заметным, а в дальнейшем все более усиливалось стремление использовать критические статьи и пародии в качестве средства самоутверждения, достижения тех или иных личных целей. Все более развязными и грубыми делаются его фельетоны, все чаще и чаще он от вопросов литературных переходит к жизненным обстоятельствам критикуемых авторов. В.Г. Короленко, его литературный противник, признавал, что «в молодости г. Буренин исполнял свою задачу довольно весело, иной раз не без остроумия пересмеивая своих противников и отыскивая смешные стороны в самых разнообразных направлениях <…>. С течением времени он перешел к сплошным ругательствам, выделявшимся уже не остроумием, а беззастенчивой грубостью»[676]. А.И. Куприн в начале XX в. тоже отмечал, что «Буренин обладал большим критическим талантом – теперь же мы видим брызжущего слюной желчевика»[677]. Так и в борьбе с Надсоном Буренин использовал антисемитские выпады, а в конце и клеветнические намеки, что, безусловно, заслуживает осуждения, но травли (т.е. систематических односторонних нападок) с его стороны не было.

Р. Весслинг утверждает, что «попытки Надсона донести свою позицию при посредничестве других изданий наталкивались на препятствия»[678]. Возможно, это и так, но «пронадсоновское» изложение событий в прессе присутствовало. Приведу довольно пространный пассаж из анонимного (по-видимому, принадлежащего М. Меньшикову) фельетона в газете «Неделя»: «…начинают входить в практику самые бессовестные средства вредить друг другу, самые утонченные способы портить друг другу кровь, возбуждать к себе непримиримую ненависть и презрение. Существует, например, известный критик Х и известный поэт У. Пока поэт был еще начинающим, выпускал первый свой сборник – известный критик об нем отозвался довольно благосклонно. Но вот “известность” поэта начинает расти; яркий талант бросается в глаза публике, – талант юный, горячий, одушевленный <…>. Одно издание сборника раскупается за другим – и наш критик начинает приходить в ярость. И намеками, и экивоками, а то и прямехонько в физиономию поэту начинают издевательство – над чем, как бы вы думали? – над иноземной примесью в крови поэта (чухна, мол – в этом роде), – начинается грубейшее глумление над самыми дорогими, заветными стихотворениями поэта, имеющими для него особенное, личное значение. Поэта встречают в обществе овациями. Начинается бесшабашная брань критика, “вар” на дичь, употребляя охотничий термин. Наконец, Академия наук присуждает поэту-юноше Пушкинскую премию – и тут уж разозлившийся критик потерял, кажется, всякое самообладание. Узнав частным путем, что поэт опасно болен, что он прикован к своей постеле, – делал займы в Литературном фонде и пользовался поддержкою друзей, – критик сплел сейчас же мерзейшую клеветченку. Поэт-де (“иные поэты”) хорошо умеет пользоваться частной благотворительностью, притворяться умирающим, недужным, калекой, и притворство-де это практикуется с замечательным искусством, и что он-де и способствует возбуждению в читателях интереса к плодам вдохновения мнимо-недугующего паразита <…>; все это заведомо и сознательно ложно, ибо факт тяжкой болезни симпатичного поэта к несчастью неопровержим, общеизвестен. <…> Это не просто литературная вражда: такая вражда подчиняется законам если не вежливости, то, по крайней мере, добросовестности. Тут замешано, по-видимому, более грязное чувство: чувство зависти»[679].

Но другие издания не поддержали «Неделю». Это было связано с тем, на наш взгляд, что обвинения Буренина, оскорбившие Надсона, были сделанны в игровой, беллетризованной форме, без упоминания его имени, а это не позволяло прямо отвечать на них, становясь в позицию вора, на котором горит шапка.

После смерти Надсона 19 января 1877 г. весьма влиятельная в литературе группа народнических и либеральных литераторов стала внушать обществу, что случившееся – повторение истории пушкинской гибели. Наибольшую активность проявили «Новости». 29 января тут в «Литературной хронике» Скабичевский писал про «ужасную травлю» Надсона со стороны Буренина; 4 февраля была помещена анонимная статья «Памяти Надсона», в которой излагались обвинения Ватсон в адрес «Нового времени», на следующий день была опубликована речь Г.К. Градовского на похоронах Надсона. Над могилой поэта Градовский говорил: «Ты возбудил вражду и злословие среди тех, кто является потомками клеветников Пушкина, кто клеветал и клевещет на все живое в русской литературе. <…> Невольно сближение нарождается между тобою и тем, кто пятьдесят лет тому назад “пал, оклеветанный молвой”». 15 февраля там же, как говорилось выше, было опубликовано открытое письмо Надсона. Через месяц, 15 марта, появились стихи, по тону ничем не отличающиеся от самых резких выпадов Буренина:

Как! Жив еще?.. А мы молились

За упокой твоей души!..

Ты не повесился в тиши,

Иль все веревки не годились?

Снести пощечину презренья

Суровой смерти ты сумел:

Надсона нет, а ты… ты смел

Не умереть от угрызенья!..[680]

Подобные материалы появлялись в газете и в дальнейшем[681].

Аналогичные высказывания содержал биографический очерк Г. Мачтета «Семен Яковлевич Надсон» в «Русских ведомостях» (8 февраля 1887 г.). Мачтет писал о том, как «в один злополучный день бедному поэту случайно попался номер одной газеты с фельетоном, автор которого обвинял умирающего в притворстве с целью вымогательства денег, писал о поэте, “который притворяется калекой, недужным, чтоб жить за счет друзей” и т.п. Этого не выдержал несчастный больной… у него открылось сильнейшее кровоизлияние, и нервный паралич отнял всю левую половину». И дальше утверждалось, что то, что современники говорят о судьбе Надсона, – это почти то же самое, что – «только другими словами, – говорилось на другой день убийцами Пушкина и Лермонтова…»

Я полагаю, что причина этой длительной ожесточенной кампании была не в Надсоне, которого пытались бы канонизировать подобным образом. Дело было в Буренине, который очень хорошо подходил на роль гонителя. Анонимный некрологист отмечал, что его критика «создавала вокруг критикуемого имени ореол мученичества и гонимости»[682]. Поскольку Буренин слишком многим «насолил», то его пытались «прищучить», используя для этого подобный экстраординарный повод.

До этого времени буренинским нападкам на Надсона уделяли внимание только узкие круги столичных литераторов, осведомленные о жизненных обстоятельствах Надсона и способные расшифровать буренинские намеки. Показательно, что авторы некрологов в одесской прессе, весьма сочувственных по отношению к Надсону, вообще не упоминали статьи Буренина о нем[683].

Но массированная кампания в ряде популярных изданий сделала свое дело. Она способствовала дальнейшему росту популярности Надсона и дискредитации Буренина. Например, А.П. Чехов 8 февраля писал в письме, что Надсон «был оклеветан», а через неделю уже упоминал об «убийстве Надсона»[684]. О смерти Надсона как о повторении гибели Пушкина скоро писать перестали, а вот то, что «Буренин убил Надсона», в памяти осталось надолго. Особенно способствовала популяризации этой версии биография Надсона, написанная М.К. Ватсон и включенная в 6-е (первое посмертное) издание его стихотворений (СПб., 1887). В дальнейшем было еще 23 переиздания этого тома (29-е, последнее, вышло в 1917 г.), и каждое включало текст Ватсон. Кроме того, время от времени эти обвинения возобновлялись в печати, укажу в качестве примера памфлет Власа Дорошевича «Старый палач», где этому эпизоду (с обвинением Буренина в убийстве) уделено немало места[685]. В.Г. Короленко утверждал в 1915 г. в письме, что «того, что проделал Буренин над умирающим Надсоном, не было ни разу во всей русской печати. Никто, в свое время читавший эти статьи, не может ни забыть, ни простить их»[686]. Игорь Северянин в 1922 г. в стихотворении «Мальва льда» писал:

Убил же Надсона Буренин,

Безвременно в могилу свел…[687]

«Симпатичный, но сильно пессимистичный Надсон пользовался огромным успехом: он тронул больное место»[688]; ни у какого другого русского поэта не было такого числа чуть ли не ежегодных переизданий его книги. Надсон попал «в тон» настроениям своего времени. По словам Вл. Ходасевича, «его разочарование вполне соответствовало внутреннему протесту слушателей, но туманность его призыва нисколько не удивляла тех, кто едва осмеливался мечтать о лучших временах. Эта туманность <…> даже способствовала всеобщему признанию Надсона. Его лира, не призывавшая ни к чему в частности, легко объединяла всех, мечтавших о чем-то неопределенно-прекрасном и высоком»[689]. В результате, как отмечал А. Волынский, «среднее, хотя в общем симпатичное дарование сделало впечатление чего-то оригинального и сильного. Шум рукоплесканий, громкие, настойчивые крики некомпетентной массы создали вокруг молодого поэта разгоряченную атмосферу, почти такую же, какая выпадает на долю истинных и замечательных талантов… А молва разносила от края до края печальное известие о неизлечимом недуге, физических страданиях Надсона. Писатель с невыяснившимся призванием, с неглубокими и не всегда правдивыми настроениями вдруг оказался славным преемником традиций Пушкина, Лермонтова и Некрасова»[690].

Ранняя смерть поэта и, как справедливо пишет Р. Весслинг, реализованная в его посмертной мифологии модель пушкинской гибели[691] лет на 20 закрепили популярность Надсона у читателей. В 1900-е гг. начинается постепенный пересмотр его литературной репутации. Л. Толстой назвал его «однообразным и слабым», К. Чуковский отнес к числу «людей с небольшою, но удобопонятною душой, удачно заменивших риторикой и ходульностью – силу поэтического чувства», А. Блок вообще писал о Надсоне как о «поучительнейшем литературном недоразумении»[692]. Таким образом, в конечном счете восторжествовала буренинская точка зрения на творчество Надсона.

Любопытно, что Буренин, который сам вольно (способствовав изданию первого сборника и похвалив книгу в печати) и невольно (нападками на Надсона) способствовал его популярности, прекрасно осознавал и механизмы ее создания. В своей грубой и оскорбительной манере он точно определил их: «Надсону, для того чтобы достичь такого исключительного успеха, прежде всего надо было умереть юношей. Затем одной ранней смерти было недостаточно для возбуждения внимания читателей к его стихам: нужно было, чтобы по поводу этой смерти загалдела целая свора полоумных психопаток, целая толпа киевских, одесских и петербургских жидков, целая когорта “убежденных” либералов-Тряпичкиных. Нужно было всему этому сброду поднять на могиле покойного скандал, агитацию. Нужно было прокричать, что молодой стихотворец умер не от чахотки, а “от пародии” на его поэзию. <…> Нужно было, кроме всего этого, чтобы псевдокритики <…> в продолжение нескольких месяцев распинались в фальшиво-либеральных рецензиях, доказывая до седьмого пота, что поэзия Надсона интересна не только для гимназистов, но и для взрослых»[693].

Для построения надсоновского мифа его творцам пришлось существенно отойти от действительного положения дел, проигнорировав одни факты и значительно подкорректировав информацию о других. Но так создается любая мифология, и данный случай не стал исключением.

2005 г.

ПЬЕСА «ГРАЖДАНСКИЙ БРАК»

И ЕЕ АВТОР ГЛАЗАМИ АГЕНТА III ОТДЕЛЕНИЯ[694]

25 ноября 1866 г. в Александринском театре состоялась премьера пьесы «Гражданский брак» драматурга-дебютанта Николая Ивановича Чернявского (1840—1871) – одна из самых шумных и скандальных премьер в истории русского театра. Факт этот отмечен историками театра и литературы[695], однако история постановки освещена недостаточно полно, пьесе дана неадекватная интерпретация, а о самом авторе, на наш взгляд – весьма своеобразной фигуре, в справочных изданиях и некрологах приведены лишь очень скупые биографические сведения[696]. В Государственном архиве Российской Федерации в фонде III отделения нам удалось разыскать дело, посвященное премьере пьесы, о которой идет речь, и ее автору (Ф. 109. СА. Оп. 1. Д. 2040), которое ранее не было введено в научный оборот, хотя позволяет прояснить ряд обстоятельств появления на сцене пьесы «Гражданский брак» и биографии Чернявского.

Дело это содержит агентурные записки, касающиеся премьеры указанной пьесы, ее автора и его дальнейшей судьбы. Записки не подписаны, но есть основания полагать, что их писал поэт и прозаик, сотрудник юмористических журналов и по совместительству агент петербургского обер-полицмейстера Александр Николаевич Волгин (1840-е – 1869)[697]. Его записки о радикально настроенных литераторах обычно переправлялись в III отделение, поэтому они и отложились в фонде этого учреждения.

В первой по хронологии записке, датированной 15 октября 1866 г., агент писал в III отделение:

В среду, 13 сего октября, в бенефис актера Зуброва[698], назначена была к представлению новая комедия Черневского[699] «Гражданский брак». Между тем цензура не пропустила этой пьесы и вместо нее шла другая. Автор названной комедии Черневский, бывший студент Московского университета[700], откуда вышел, не окончив курса, и впоследствии сотрудник некоторых периодических изданий, хотя и пьяница, но не сочувствующий идеям социализма и коммунизма. Поэтому комедия его «Гражданский брак» не что иное как сатира, и притом, по отзыву имевших случай прочитать ее, – очень едкая, разоблачающая вполне ложное направление; в ней же выведен на сцену честный труженик, тип которого, как говорят, особенно удался автору. – Что именно послужило поводом к запрещению комедии – неизвестно; но Черневский, чувствуя себя сильно оскорбленным, как человек, желающий служить на пользу общества (когда он не пьян, он очень умно рассуждает и дельно работает), подал г. министру Двора[701] просьбу, в которой ходатайствует не только о рассмотрении его комедии по Высочайшему повелению, но и об испрошении ему Всемилостивейшего разрешения прочитать ее в Высочайшем присутствии. Просьба Черневского написана, впрочем, очень резко, и потому едва ли ему удастся достигнуть цели. В настоящее время Черневский в больнице.

15 октября 1866[702]

В пьесе «Гражданский брак» (СПб., 1867; 2-е изд. – 1868, с предисловием автора) стандартный сюжет о девушке, покинувшей дом с соблазнившим ее мужчиной, а потом брошенной им и вернувшейся обратно, был совмещен с обширными спорами, посвященными обсуждению достоинств и недостатков гражданского брака. Тема эта, модная в то время и вызывавшая очень острую (и резкую) реакцию различных слоев общества, стала причиной повышенного интереса к пьесе. При всей антинигилистической ее направленности автор позволял сторонникам гражданского брака привести развернутые аргументы в защиту этого социального института. В пьесе произносящему либеральные речи Новосельскому противопоставлен студент-медик из семинаристов Новоникольский, который занимается делом – лечит мужиков и так формулирует свои взгляды: «…я ненавижу либеральных фразеров, грошовый либерализм которых только и способен на то, чтобы пить шампанское или водку, смотря по средствам, в честь уничтожения крепостного права, на деньги, выжатые с тех же несчастных крестьян, да выдумывать, в пьяном виде, разные радикальные перестройки, да гражданские браки!.. <…> России они не нужны, а нужны труженики, работники, потому что мы пропадаем от лени и тунеядства <…>»[703]. Это и другие подобного рода высказывания не могли не настораживать цензуру. Член Совета Главного управления по делам печати В.Я. Фукс писал в отзыве на пьесу: «Несостоятельность и уродливость возникших в последнее время в нигилистических кружках теорий гражданского брака выставлены рельефно и с талантом, как с теоретической, так и с практической стороны. По сему представление этой пьесы на сцене может быть весьма полезно, но под условием некоторого сокращения в оной слишком подробных рассуждений в пользу нецерковного брака и совершенного исключения из оной тех мест, в которых, при всей благонамеренности писателя, враждебно сопоставляются высшие сословия с низшими и вспоминаются, без всякой надобности, мрачные черты упраздненного крепостного права»[704]. Соответствующие сокращения перед постановкой были сделаны (см. публикацию одного из изъятых фрагментов: Петербургский листок. 1866. 20 дек.[705]).

Премьера 13 октября 1866 г. не состоялась, поскольку П.А. Шувалов, увидев афишу, обратился к министру внутренних дел за разъяснениями. Министр внутренних дел П.А. Валуев сам прочел пьесу царю и получил разрешение на постановку[706].

10 ноября 1866 г. агент писал:

Драма Черневского «Гражданский брак», которую цензура запретила было и о разрешении которой автор обращался с просьбою к г. министру Двора (о чем было доложено в свое время), допущена к представлению. Говорят, что г. министр вн[утренних] дел[707] писал по этому поводу к Черневскому, что, прочитав лично означенную пьесу, Его Высокопревосходительство убедился в ее достоинстве и потому дал позволение к представлению ее на сцене здешних театров.

26 ноября 1866 г. последовал, наконец, отчет о премьере:

Вчера на Александринском театре, в бенефис Зуброва, дана была в первый раз новая драма (ошибочно названная комедиею) Черневского «Гражданский брак».

Появление этой пьесы на сцене давно уже ожидалось публикою с особенным нетерпением, и потому весьма естественно, что театр был в полном смысле слова битком набит; литераторы и сотрудники разных журналов были почти все; в верхней галерее видно было много студентов медицинской академии и университета. Перед началом представления разнесся было слух, что пьесу хотят освистать, и действительно в 1-м действии, когда начинаются очень удачные сарказмы на счет новых теорий молодого поколения, 2—3 человека, конечно из студентов, стали было шикать, но вслед за тем весь театр разразился громкими и продолжительными рукоплесканиями; со всех сторон послышались крики «Автора! автора!» – и посягатели на беспорядок сначала замолкли, а потом и сами стали хлопать руками. – Автора вызывали несколько раз, но он не мог явиться, ибо до сих пор находится еще в клинике; два раза объявляли со сцены, что «автора нет в театре», а публике все как-то не верилось, и она все-таки пыталась увидеть его.

В партере сидел только отец его и так осторожно держал себя, что даже ни разу не встал с кресла. Представление шло прекрасно; гг. Самойлов и Струйская[708] были неподражаемо хороши и своею истинно-артистическою игрою сгладили многие места в пьесе – первом сценическом произведении хотя и даровитого, но еще юного писателя. (Он, пройдя почти все высшие учебные заведения, остановился на 2-м специальном классе и до сих пор еще юнкер Константиновского военного училища!) Пьеса, впрочем, замечательна в литературном отношении, и ежели в сценическом и обнаруживает, что она писана неопытным еще пером, тем не менее в ней есть патетические сцены, безукоризненно исполненные г. Струйскою, и очень много таких удачных, хотя и очень едких для нигилистов мест, что им от души аплодировали даже и такие личности, как Загуляев, Тиблен[709] & С°.

Между прочим, вчера же вечером выделился следующий факт, могущий служить дополнением характеристики наших псевдолибералов: во время антракта эти господа (и надо заметить – только они одни) собрались курить в коридоре. Сторож у дверей, старый отставной солдат, очень деликатно заметил им, что тут курить нельзя. Они отвечали ему насмешками. Старик начал их просить, чтобы пожалели бы хоть его с семьей, потому что его могут выгнать; но и это не помогло.

Через день, 28 ноября 1866 г., агент описывал резонанс от премьеры:

В здешних газетах, столбцы которых наполняются статьями людей, по большей части, известного направления, – как и можно было ожидать, раскритиковали новую пьесу Черневского «Гражданский брак». Вникая в смысл всех разборов, нельзя не заметить, что они скорее выражают личный взгляд составителей статей и не представляют настоящей критики. Пьеса, конечно, имеет свои недостатки, показывает неопытность еще молодого автора; но она не лишена интереса, и в ней есть много удачных сцен и выражений, метко поражающих в цель, весьма естественно, не нравящихся тем, против которых они направлены. Лучшим доказательством настоящего мнения может служить то, что на второе представление означенной пьесы, имеющее быть сегодня, вчера в ½ 10 часа утра нельзя уже было достать билета. Сегодня у Александринского театра огромная толпа требовала билетов на среду; но как сегодня на среду билетов еще не раздают, то, без сомнения, завтра утром у кассы означенного театра тесноты будет более, нежели вчера.

Премьера вызвала очень большой интерес, «театр был полон сверху донизу, и интерес публики был заранее сильно возбужден предшествовавшими пьесе толками. Первый акт ее, прекрасно написанный, действительно оказался весьма блистательным в отношении к искусству диалектики и имел такой огромный успех, что по окончании его публика – чему, кажется, не бывало еще примера в летописях нашей сцены – громко стала вызывать автора <…>» (W. [Вильде М.Г.?]. Театральные заметки // Рус. инвалид. 1866. 27 нояб.). «Почти с первых слов пьесы начался дуэт шиканья и аплодисментов, и чем далее шло это действие, тем более дуэт этот усиливался, хотя, при каждом новом взрыве, аплодисменты все более и более брали верх и, наконец, совершенно пересилили шиканье» (Х.Л. [Загуляев М.А.]. Вседневная жизнь // Голос. 1866. 27 нояб.). В дальнейшем интерес и энтузиазм публики стали слабее, но тем не менее премьера прошла успешно. Иной была реакция критики. Почти все петербургские газеты поместили обширные отклики, однако большинство рецензентов посчитали пьесу несценичной и тенденциозной: автор «хотел сделаться драматургом, оставаясь в то же время публицистом, действующие лица его комедии говорят целые передовые речи газет, пред глазами зрителей не действие, а одни препирания действующих лиц на известные сюжеты» (Борзов А. [Кущевский И.А.?] Фальшфейер // Петербургский комиссионер. 1866. 16 дек.); складывается впечатление, что «актеры читают отрывки и тирады из разных газет или страницы из [антинигилистических] произведений гг. Клюшникова, Стебницкого [Лескова] и др. Людей, движения, сцен – этого ничего нет перед зрителем» (Скромный наблюдатель [Александров Н.А.?] // Гласный суд. 1866. 16 дек.), автор «прибегнул <…> к общей мелодраматической постройке, обличив в себе полное незнание сценических условий и доказав, что он <…> мог бы написать довольно недурную передовую газетную статью» (Ф. [Федоров М.П.?]. Театральная хроника // Биржевые ведомости. 1866. 1 дек.; см. также: П—н. Петербургский театр // Антракт. 1866. 21 дек.). Писали рецензенты и о том, что в пьесе показан не гражданский брак (существующий на Западе, для которого в современной России нет ни юридической основы, ни социальных условий), а лишь сожительство, прикрываемое фразами о гражданском браке.

Идеологически близкие Чернявскому авторы подчеркивали социальную полезность пьесы. Так, отметив растянутость, «невыдержанность характеров и неестественность положений», Лесков тем не менее писал: «Велико или невелико теперь число людей, признающих петербургский гражданский брак, но все-таки люди эти вредны и жертв их учения в наше время немало, а потому пьесу г. Черневского нельзя не признать пьесой весьма благонамеренной. Это первая попытка послужить со сцены “открытию глаз”, быть может, не одной готовой погибнуть овце великого стада» (Стебницкий М. Русский драматический театр в Петербурге // Отечественные записки. 1866. № 12, кн. 2. Отд. 2. С. 275; см. также: Посторонний [Антропов Л.Н.?]. Театральная хроника // Неделя. 1866. 4 дек.). Приведем и отзыв В.П. Боткина в письме И.С. Тургеневу: «Пьесу написал какой-то студент и написал очень аляповато и пошловато, таланта не видать. Но я посмотрел без скуки, ради разных указаний на нашу современность; многие из них сделаны удачно и довольно умно»[710].

Отмечая неопытность и неумение драматурга, большая часть рецензентов не отрицала его талантливости: «…мы приветствуем первый дебют нового драматического писателя с большим удовольствием и ожидаем от него еще многого в будущем: дарование у него положительно есть, но оно еще молодо и незрело» (W. Указ. соч.; см. также анонимную рецензию [А.А. Соколова?]: Петербургский листок. 1866. 1 дек.).

Аналогичный характер носили и отклики на московскую премьеру: Антракт. 1867. 18 янв. (А.Н. Баженов); Москва. 1867. 18 янв. (Зл.), Рус. ведомости. 1867. 19 янв. (без подп.); Московская жизнь // Будильник. 1867. № 5 (Москвич).

Написанная с либерально-монархических, реформаторских позиций с целью высмеять нигилистическую вульгаризацию и опошление современных идей, карикатурное их выражение, пьеса в обстановке идеологической поляризации после покушения на Александра II в апреле и закрытия «Современника» и «Русского слова» в июне 1866 г. была воспринята как памфлет на молодое поколение, как реакционный выпад (подобно статье Лескова 1862 г. о пожарах; позиция Чернявского вообще была близка лесковской, а героиня пьесы Любовь Стахеева очень напоминала Лизу Бахареву из романа Лескова «Некуда»). Молодой драматург подвергся травле. Фельетонисты писали, что пьеса – «изрядная мерзость» (В.А. Слепцов в «Новостях петербургской жизни» в «Женском вестнике» (1867)[711]). В «Искре» постоянно появлялись выпады против Чернявского[712], не отставал от нее и «Будильник»[713], где доходило даже до сравнений с деятельностью III отделения, например: «Я очень уважал покойного Фаддея Булгарина, но с сей поры господина Чернявского уважаю гораздо более. Ф. Булгарин доказывал обыкновенно, что хорошие драматические пьесы могут делиться на три отделения, из коих лучшие он относил к последнему. Но я полагаю, что пьеса г. Чернявского так хороша, что даже не может относиться и к этому последнему отделению, она его превосходит»[714].

Все это еще больше подогревало интерес к пьесе.

1 декабря 1866 г. агент сообщал:

Литераторы-нигилисты строят всевозможные козни против автора «Гражданского брака» Чернявского. Газетными рекламами и интригами они хотят споспешествовать падению пьесы: они даже подговаривают актеров к небрежной игре, что вчера высказалось даже в пропуске целых и лучших фраз. А между тем театр был полон – ни одного свободного места! Чернявский говорит, что литераторы Минаев и Шульгин (редактор «Дела»)[715] выговаривали ему, что он восстал против нигилизма, но это его не устрашает, и он в будущем намерен восстать еще сильнее и с большею опытностью против утопий либералов.

На записке надпись: «Его Величеству угодно знать, кто этот Чернявский, где воспитывался и что делает. 3 дек[абря 1866 г.]». Такого рода записка о Чернявском была через несколько дней представлена императору. Судя по содержанию, она была написана со слов Чернявского или его отца (ср. с публикуемой далее запиской от 19 октября 1869 г.). Вот ее текст, написанный почерком, отличающимся от почерка, которым написаны другие записки:

Автор пьесы «Гражданский брак» Николай Иванович Чернявский происходит из дворян Полтавской губернии и первоначальное воспитание получил от отца своего, статского советника Ивана Филипповича Чернявского, служащего в Управлении иррегулярных войск. Отец внушил сыну первые понятия о литературе, истории и религии. На 12 году от рождения у молодого Чернявского появились первые проблески его способностей к поэзии – он начал писать стихи в лирическом стиле, и одни из них были так удачны, что тогда же были напечатаны в «Иллюстрации»[716].

Достаточно подготовленный, Чернявский по собственному желанию поступил в Строительное училище, где вскоре его способности и прилежание обратили на него внимание директора училища генерала Лишина[717], который поручил ему, в качестве репетитора, двух своих племянников. За год до выпуска из училища Чернявский, по просьбе товарищей, пронес в училище бутылку с вином и вместе с ними напился. Отличные способности молодого человека и расположение к нему начальства спасли его от более тяжелых последствий за эту шалость, и все кончилось тем, что пригласили отца, который там же в училище наказал его розгами.

Вскоре после того Чернявский, будучи уже учеником 2 специального класса, явился к отцу и просил позволения оставить Строительное училище, приводя в основание своего намерения дошедший до него слух о том, что на всех воспитанников этого училища смотрят как на будущих взяточников. Получив на то согласие отца и выдержав экзамен, Чернявский поступил во 2 специальный класс Константиновского военного училища. Здесь Чернявский снова отличался прилежанием и начал уже пописывать небольшие статейки в разные газеты. Кроме того, здесь он изучил, без пособия учителя, музыку до того, что за написанный им впоследствии марш в память тысячелетия России[718] удостоился получить Высочайший подарок – золотые часы. Вскоре, однако ж, и тут постигла беда юношу: в училище начали составляться между воспитанниками-поляками кружки, питавшие какие-то несбыточные надежды; молодому Чернявскому эти кружки были не по сердцу, и он явно против них восставал. При всем том, не твердый еще характером и по самой натуре своей впечатлительный юноша не мог устоять в борьбе долго: поступив как-то в лазарет, он попал случайно рядом на кровать с одним из поляков, который уговорил его бежать, вместе с ним, ночью, из больницы.

Недолго, однако ж, они пользовались свободою и скоро вернулись оба. Но Чернявский, напоенный своим коварным товарищем и подстрекаемый им, ударил сторожа-солдата и за это был уволен из училища, причем ему, по тому же общему к нему расположению, дозволено было подать прошение.

После Чернявский по экзамену поступил в университет; но попавши, к несчастию, и здесь в дурной круг товарищей, не посещал лекций и кутил, чем приятели его отлично пользовались, а один из них, студент медико-хирургической академии Иванов (сын дьякона церкви Св. Троицы на Петербургской стороне), не довольствуясь этим, украл у него пальто.

Отец Чернявского не мог, конечно, смотреть на все это спокойно и, желая спасти своего сына, отправил его в Новгород, к родным, где он действительно вел себя превосходно; но с возвращением в столицу товарищи опять захватили его в свои руки. Он поселился на квартире у либерала-литератора, карикатуриста Юркевича[719], устраивавшего в 1863 г. постоянно литературные вечера[720]. Заболев в прошедшем году, тифом, молодой Чернявский был помещен во временную больницу на Александровской мануфактуре и здесь благоразумными советами своими благодетельно повлиял на прочих больных – искоренил в них суеверие против лекарств; благодаря этому лечение в больнице было чрезвычайно успешное. Познакомившись там же на мануфактуре с одним фабрикантом-англичанином, Чернявский составил с ним проект устава рабочих артелей, о котором много было писано в газетах, но который не был представлен на утверждение правительства, потому что Чернявский хотел его переложить на язык, доступный рабочему классу.

В нынешнем уже году Чернявский заболел ранами на ноге и поступил в клинику при 2 военно-сухопутном госпитале, где в течение двух недель окончил начатую им перед тем пьесу «Гражданский брак», которую уже не мог сам писать, а диктовал соседу своему в больничной палате. Когда болезнь начала принимать характер до того серьезный, что доктора полагали было произвести ампутацию ноги, Чернявский пожелал приобщиться св. таин, что и исполнил с истинно-христианским благоговением, просил прощения у отца за причиненное ему горе и уже после того с твердостью решился на операцию.

По счастливому случаю болезнь с того времени изменилась к лучшему; начавший было развиваться «антонов огонь»[721] уничтожен и все ограничилось ничтожною операциею, без отнятия ноги. Выписавшись из клиники, Чернявский, благодаря товарищам, зорко за ним следящим и старающимся не упускать его из своих рук, не всегда ведет жизнь трезвую; но и в этом виде он никогда не позволяет себе допускать идею нигилизма и других утопий, а напротив, бичует их. За пьесу «Гражданский брак» князь Кочубей[722], общества актеров и некоторых литераторов приготовили Чернявскому подарки.

Отец Чернявского, почтенный старик, употребляющий все свое старание, чтобы направить сына по истинному пути, находится в бедственном положении. Он живет в одной почти убогой комнате.

8 декабря 1866 г. была подана очередная записка:

Автор драмы «Гражданский брак» Николай Иванович Чернявский из госпиталя уже вышел; но где поселился – неизвестно и в Адресном столе не значится. Все, что можно было пока узнать о нем, так это то, что он сын статского советника Чернявского, служащего в Управлении иррегулярных войск, прошел несколько разных учебных заведений и, кажется, нигде не кончил курса. У отца он не живет и в квартире последнего адрес его не известен. В городе эти дни его не случилось нигде видеть. Есть надежда видеть его сегодня в Мариинском театре, где идет его драма, и поэтому туда командировано знающее его лицо.

Пьеса собирала полный зал и прошла и в Петербурге, и в Москве (премьера в Малом – 13 января 1867 г.) около 30 раз, в дальнейшем она обошла почти всю Россию: ее ставили в Нижнем Новгороде, Симбирске, Одессе, Ярославле, Тифлисе (там в 1877 г. в этой пьесе играл Вл.И. Немирович-Данченко) и многих других городах[723] (в Ростове на афише значилась фамилия Чернышевского; см.: Юмористический указатель // Искра. 1867. № 28), неизбежно вызывая интерес у публики. В 1873 г. пьесу перевели на чешский язык[724]. Популярность пьесы была даже использована в коммерческих целях в названии книги: Гражданский брак. Роман Н......ы М.....вой. СПб., 1867.

Поскольку пьеса получила широкую известность, на нее не мог не отозваться ведущий журнал радикально-демократического лагеря «Отечественные записки». М.Е. Салтыков-Щедрин, рецензируя второе издание пьесы (1868. № 8; без подп.), отнес автора к охранительной «необулгаринской» школе, озабоченной поиском «положительных сторон русской жизни». Не приводя никаких доказательств, он заявлял, что Чернявский в качестве выразителей идеи гражданского брака взял «людей безмозглых и страдающих болезненным раздражением половых органов» и «сочинил анекдот» и что пьеса отличается «особенно малою степенью талантливости ее автора и крайнею запутанностью предположенных им к разрешению задач»[725].

Рецензия эта, как и пародии в юмористических журналах, была совершенно несправедлива и ставила своей задачей не объективную оценку взглядов Чернявского, а уничтожение его как литератора. Своей цели она достигла и во многом определила литературную репутацию Чернявского. Например, В. Базанов, рассматривая пьесу, опираясь на Щедрина, называет ее «лубочной антинигилистической агиткой», С.С. Данилов и М.Г. Португалова относят ее к числу «антинигилистических пьес, клеветнически изображающих передовую молодежь», а Л.С. Данилова тоже солидаризируется с отзывом Щедрина и трактует пьесу в этом ключе[726]. С тех пор подобная оценка Чернявского как реакционера, к тому же лишенного литературных способностей, господствует в истории литературы и театра.

Однако знакомство с его литературным наследием (что весьма непросто, поскольку он часто печатался анонимно или под различными псевдонимами) показывает, что Чернявский всячески поддерживал проводимые правительством реформы, только либеральной фразе он противопоставлял практическую работу.

Когда и где начал свою публицистическую деятельность Чернявский, нам установить не удалось. Наиболее ранняя выявленная публикация относится к 1863 г., когда Чернявский поместил в газете «Очерки» статью «Ясновидящие и доморощенные знахари на поприще медицины» (30 марта; подп. Н. Ч—ский; по-видимому, он анонимно напечатал в газете и ряд других материалов), в дальнейшем он нередко возвращался к публицистике на больничные и медицинские темы (см., например: Новый общественный враг // Прибавл. к «Петербургскому листку». 1866. Сент.; К вопросу о больницах // Петербургская газета. 1867. 14 янв.; Больничный вопрос // Петербургский листок. 1869. 10 авг.; Финансовая сторона больничного вопроса // Там же. 1870. 12 марта). В 1870 г. в прошении в Литфонд Чернявский писал: «…статьи мои о преобразовании наших больниц обратили на себя внимание правительства»[727].

Чернявский вспоминал, что «поступил в редакцию одной из газет [по-видимому, «Сына отечества»] и начал понемножку знакомиться с закулисными тайнами литературного мира. Газета эта носила название ученой и политической» (Хроника российской интеллигенции // Пб. листок. 1865. 12 окт. Подп.: Литературный медиум). Недовольный коммерческим ее направлением, Чернявский вскоре перешел в газету «Голос», где писал передовые статьи по внешней политике. Но и оттуда он вскоре ушел, по его утверждению, из-за сильных поправок слога (Там же).

С самого начала своей литературной деятельности Чернявский проявлял интерес к театру. В 1864 г. он выступил одним из инициаторов создания Общества любителей драматического искусства, ставящего своей целью способствовать «развитию драматического искусства, <…> дать возможность артистам-любителям испытывать свои силы на сцене, <…> открывать среди общества сценические таланты, развивать и подготовлять их на большие сцены <…>»[728]. Общество должно было иметь свой печатный орган и небольшой театр, в котором ставились бы пьесы начинающих драматургов, а также кассу взаимопомощи актеров-любителей и драматургов. Проект этот не был реализован, а созданное в 1870 г. Русское драматическое общество объединило драматургов-профессионалов и имело иные задачи, главным образом защиту авторских прав и материальных интересов его членов.

В 1865 г. Чернявский стал сотрудником «Петербургского листка», где под псевдонимом Литературный медиум вел посвященное русской журналистике сатирическое обозрение «Хроника российской интеллигенции» (в январе 1866 г. переименовано в «Заметки Литературного медиума», а в мае 1866 г. преобразовано в более традиционное фельетонное обозрение «Обо всем – отовсюду», которое просуществовало по сентябрь). Чернявский исходил из того, что «литература есть арена, где сталкиваются и борются всевозможные направления» (1865. 18 нояб.), и это выражение общественного мнения очень важно для того, чтобы правительство могло учитывать и удовлетворять требования и пожелания общества. Основной посыл Чернявского – борьба за идейную журналистику, против «литературных маклаков», «заботящихся только о питании своего чрева и набитии своего кармана, не церемонясь в выборе средств» (1865. 9 нояб.; см. также: 1866. 28 февр., 5 марта), к которым он относил издателей «Сына Отечества», «Голоса», «Биржевых ведомостей». Чернявский выступал против национального, сословного и семейного антагонизма, полагая, что необходимо преодолеть конфликты интересов путем их согласования, направления к общей цели: он выступал за веротерпимость, взаимные уступки поколений, предоставление гражданских прав евреям и т.д.

В целом Чернявский стоял на либеральных позициях. Славянофильство для него – «теория фальшивая, разбиваемая в пух и прах самою историею русского образования» (1865. 9 нояб.), «Московские ведомости» Каткова он критикует за разжигание национальной вражды, поиск врагов («огнебоязнь»), «Домашнюю беседу» Аскоченского – за демагогию, «фальшивые ноты», превращение православия из религии мира и любви в религию вражды и подавления, «Русское слово» – за безответственность и радикализм. Похвал Чернявского удостоились лишь «Современник» и «С.-Петербургские ведомости»; с уважением писал он также об И.С. Аксакове, твердо держащемся своих убеждений, хотя сами эти убеждения были Чернявскому несимпатичны.

Резко критикуя «прожекты» псевдолибералов, оторванные от реальной действительности, Чернявский призывал к поддержке реформ правительства и практической работе. Важнейшей задачей реформ он считал содействие образованию народа, поскольку «новая политическая жизнь народа <…> получает внутренний смысл и содержание и право гражданское, данное ему правительством, перестает быть фиктивным и сделается действительным правом только тогда, когда народ наш настолько разовьется, что сумеет владеть этим правом» (1866. 6 янв.). Для того чтобы «освободить <…> народное воображение от тех призраков и фантасмагорий, которыми оно подавлено ныне», Чернявский предлагал заменить кабак театром.

Призывал Чернявский и к развитию женского образования, заявляя, что «не либеральным статьям назначено вызывать современную женщину к труду, а самой жизни, требующей этого труда», и сетуя, что вместо содержательных изменений меняются лишь внешние формы: «…выдумали полумужской костюм, закурили папиросы, сели за игорные столы <…>» (1866. 15 янв.).

Обозревая современную русскую литературу, Чернявский выступал против «дешевой школы щедринских обличителей, обличения которых <…> направлены только на одни конечные результаты» (1866. 24 марта), противопоставляя им авторов, доходящих до причин наблюдаемых социальных явлений, – В.А. Слепцова, А.Ф. Писемского, Ф.М. Достоевского.

Перейдя в 1867 г. в «Петербургскую газету», Чернявский с января возобновил там публикацию «Заметок Литературного медиума». С марта 1867 г. Чернявский редактировал «Петербургский листок». Агент сообщал 10 мая 1867 г.:

В редакции газеты «Петербургский листок» произошли неприятные столкновения между редактором Чернявским <…> и издателем – известным Алексеем Зарудным[729]. Чернявский, при всех своих слабостях, действовал в видах правительства и часто перечеркивал статьи, которые Зарудному очень хотелось вставить в свою газету. Сначала они кое-как еще улаживали дело, а потом дошло до того, что Чернявский, как уверяют, дал Зарудному пощечину. После того, конечно, они разошлись[730].

В мае 1867 г. Чернявский покинул газету и опять стал сотрудничать в «Петербургской газете», где в конце года стал печатать «Заметки странного человека» (26 окт. 4, 11 нояб. Подп.: Чер....).

«Острые и меткие, полные юмора, но чуждые <…> унижающей достоинство литературы неприличной брани <…> хроники Чернявского <…> сразу заставили заговорить о себе всех беспристрастных людей» (Памяти Н.И. Чернявского // Рус. мир. 1872. 11 февр.; ср., однако, памфлетную характеристику В.П. Буренина, который изобразил Чернявского как говорящего попугая: Выборгский пустынник. Общественные и литературные заметки // С.-Петербургские ведомости. 1866. 1 мая).

Покушение Д.В. Каракозова на Александра II резко усилило негативное отношение Чернявского к нигилизму и побудило публично продемонстрировать поддержку правительства: через две недели он опубликовал стихотворение «Царю, народ освободившему, Богом от смерти спасенному», в котором благодарил императора, что он «дал народу // Правый суд и мирный труд // Свет ученья и свободу // Все, что счастием зовут» (1866. 17 апр.).

Немногочисленные рассказы и очерки Чернявского посвящены трудной жизни бедняков и обездоленных, живущих в петербургских углах и умирающих в больницах (Как умирают хорошие люди // Петербург. 1868. 1 янв.; Елка // Пб. листок. 1871. 5 янв.). Несколько особняком среди них стоят юмористический рассказ «В гостях у воров» (Пб. листок. 1869. 3, 5 июня) о воре, обманувшем сыщика, и написанный в подражание «Большому выходу у сатаны» О.И. Сенковского едкий памфлет «Докладные дни у сатаны» (Там же. 1868. 16 нояб.), в котором клеврет сатаны говорит, что борется с новыми идеями тремя способами: «…некоторые из них я постарался развить до нелепости, до абсурда, некоторые опошлить в их практическом применении и некоторые записал в глазах общества в цех вредных или неблагонамеренных». Мотивы социального протеста, ощутимые в «Гражданском браке», проявились в очерках «Невеселые сцены с натуры» (1869. 5 авг., 9 сент.) об эксплуатации рабочих, в стихотворении «У ворот больницы» (1867. 22 апр.; подп.: Н. Ч.......й) и ряде других произведений. Немало статей, рассказов и стихотворений было помещено им анонимно. В их число входят, по-видимому, сатирические стихи, направленные против либерального фразерства и нигилизма, печатавшиеся в «Петербургском листке» под псевдонимом Особняков (1865. 29 июля, 10, 26 авг., 11 сент., 3, 14, 19 окт.) и без подписи (1865. 13 апр., 6, 20 мая, 24 июня, 11, 18 дек.; 1866. 24 февр, 31 марта, 19 мая, 19 июня, 14 авг.; 1867. 2, 4, 7 марта и др.).

Сотрудничая в периодике, Чернявский продолжал интересоваться театром. 30 ноября 1867 г. агент сообщал:

Известный автор комедии «Гражданский брак» Н.И. Чернявский[731] намеревается утруждать Ваше Сиятельство[732] просьбою о содействии Вашем к дозволению ему открыть здесь народный театр, на котором будут даваться небольшие пьесы, касающиеся вопросов современных преобразований и написанные в духе правительства языком, понятным для среднего и низшего класса народа.

Чернявский полагает, что его театр был бы отличною и доступною школою воспитания народа в духе правительства и более тесного сближения его с сим последним и поселения твердого убеждения во всей гнусности и лживости все еще существующих нигилистов, старающихся особенно возбуждать страсти среднего класса: купцов, мещан и мелких чиновников. Едва только Чернявский стал разрабатывать свою мысль народного театра, как ему начали присылать ругательные анонимные письма.

В те годы идея театра для народа, или, как его называли тогда, народного театра, была довольно популярна, и получить разрешение на его открытие в Петербурге и Москве пытались многие. Однако из-за противодействия министра Двора, оберегавшего интересы императорских театров, которые могли понести финансовый ущерб из-за конкуренции, открывать частные театры (в том числе и для народа) в столицах император не позволял[733]. Не получил разрешения на создание такого театра и Чернявский, однако он не оставил замысел воздействовать на народную аудиторию с помощью театра. В 1869 г. он при участии С.Н. Худекова написал драму «Наемщик»[734], где, как и в «Гражданском браке», мелодраматический сюжет (о молодом мещанине, идущем в армию рекрутом за другого, чтобы на вырученные деньги сестра могла выйти замуж) был использован для показа проблем и тягот солдатской и народной жизни, причем острота ситуаций и грубость языка выходили за рамки допустимого, и в ноябре 1869 г. Театрально-литературным комитетом пьеса (разрешенная ранее к публикации) не была одобрена к постановке на сценах императорских театров (см. полемику о степени участия Худекова в создании пьесы: Чернявский И. Письмо к редактору // Пб. газета. 1871. 23 февр.; Худяков С. Письмо к издателю // Пб. листок. 1871. 24 февр.). В июне 1870 г. первое действие в виде самостоятельной пьесы было под тем же названием разрешено театральной цензурой (с изъятием ряда пассажей) к представлению[735]. Чернявский же, огорченный неудачей, отказался от драматургии и оставил неоконченной пятиактную комедию «Семейные язвы» (начало см.: Петербург. 1868. № 2, 3).

Чернявский входил в кружок богемных литераторов (А.П. Крутиков, И.А. Кущевский, Д.П. Ломачевский, А.А. Шкляревский и др.), ведущих нищенский и разгульный образ жизни. Он был «наигорчайшим пьяницею»[736] и не раз обращался в Литературный фонд за пособием (например, в декабре 1868 г. он писал в прошении, что болеет уже более года, «должен был распродать или заложить свое последнее имущество, не исключая даже самого необходимого платья и белья»[737]). Кроме того, монархическая и проправительственная ориентация Чернявского не спасала его от подозрений в нелегальной деятельности. 16 декабря 1869 г. в ходе расследования дела С. Нечаева у Чернявского (как и у многих студентов и литераторов) был произведен обыск. 19 октября 1869 г. агент сообщал:

Вчерашнего числа произведен был обыск у г. Чернявского (автор «Гражданского брака»); он арестован и бывший студент Андреев.

Говорят, что дня за два перед тем Чернявский говорил о предупреждении его быть осторожным и ожидать обыска, товарищем его Андреевым; но что он надеется отстранить обыск через одного своего знакомого, служащего в 3-м отделении. При этом он рассказывал, [что] когда вышло сочинение его «Гражданский брак», Государь Император пожелал знать его биографию, то она составлена была в несколько дней, и он через того же знакомого видел ее. Любовница Чернявского, живущая с ним в одной комнате, просила хозяйку, что если прибудет для обыска полиция, то чтобы не пускали ее. <…>

Вскоре Чернявский был отпущен. В прошении в Литфонд он писал, что «был, – как оказалось, по ошибке – заарестован III отделением и подвергнут одиночному заключению, с запрещением заниматься чтением и письмом. Конечно, со временем ошибка разъяснилась, но следствием этой ошибки было то, что я, взятый больным, вышел уже до того немощным, что долгое время не мог держать в руках перо <…>»[738]. Через год Чернявский умер от чахотки.

Систематическое сотрудничество Чернявского в периодике началось за несколько лет до его театрального дебюта и продолжалось в течение ряда лет после него, однако ни одно другое его произведение не имело и сотой доли того резонанса, который вызвал его «Гражданский брак». Алкоголизм и ранняя смерть не позволили ему реализовать свои способности в полной мере, а самостоятельная позиция, нежелание поступиться своими убеждениями и примкнуть к какому-нибудь из противоборствующих лагерей резко сужали возможности публикации и, соответственно, литературной карьеры; более того, они способствовали быстрому забвению реальных взглядов этого далеко не ординарного литературного деятеля того времени и включению его в обойму имен консерваторов и реакционеров.

2011 г.

ФЕЛЬЕТОНИСТ В РОЛИ МЕМУАРИСТА

Александр Валентинович Амфитеатров (1862—1938) – один из самых популярных русских журналистов, широко читаемый прозаик, в первые два десятилетия ХХ века пользовался всероссийской известностью. Во многих библиотеках страны по числу книговыдач его книги стояли на первом или втором месте, опережая книги Толстого, Достоевского, Чехова, Куприна, Короленко и др.[739]

По свидетельству В. Львова-Рогачевского, «книги его увидите всюду: в витрине магазина, в киоске вокзала, в вагоне. На книжном рынке Амфитеатров “хорошо идет”»[740]. Но не следует думать, что его ценили только недалекие люди, «пошлая толпа». О его газетных фельетонах с похвалой отзывался, например, Л. Толстой[741].

Но уже к середине ХХ в. от всей его славы почти ничего не осталось. Да, время от времени переиздаются его романы и рассказы, вышли даже два собрания сочинений[742], регулярно появляются публикации его писем[743], и вместе с тем – отсутствие мало-мальски выраженного интереса к нему не только в широких читательских кругах, но даже в среде историков литературы и журналистики. Показательно, что нет не только монографии о нем, но даже развернутых исследовательских статей, характеризующих его творческий путь. Казалось бы, парадокс, но все объясняется просто: Амфитеатров был газетчиком, фельетонистом, для которого важнее всего оперативно откликнуться на события дня. А такой отклик остается в своем времени, как и сама газета: сегодня ее номер читают все, а через несколько дней он никому не нужен. Так и фельетонист – перестает он писать, и вскоре его забывают.

Именно в силу такой эфемерности, сиюминутности забыт не только Амфитеатров, забыт весь слой газетно-фельетонной культуры второй половины XIX – начала ХХ в.

Этот факт отмечал и сам Амфитеатров, подчеркивая, что русское общество «по истории своего журнализма не только <…> совершенно невежественно, но и сами-то журналисты ее знают очень плохо. И – курьезно! – поскольку знают и помнят, у большинства знание сводится обыкновенно к преданиям о лицах и явлениях отрицательного значения. Имя Булгарина “провербиально”, мрачные призраки Каткова, Мещерского памятны всем, если не по знанию, то хоть по слуху. Но многим ли, кроме журналистов, знакомы имена хотя бы Валентина Корша, М.М. Стасюлевича, Н.С. Скворцова, В.М. Соболевского <…>?»[744]

Значимость журналистики и прежде всего фельетонистики для русской жизни того времени была необычайно велика. Ведь самодержавное государство стремилось к максимальному контролю за социальной (а в пределе – и частной) жизнью, к возможно более полной опеке всех ее сторон и аспектов. Публичное обсуждение действий власти, инициатива подданных, частные советы с их стороны, а тем более коллективные и корпоративные формы отстаивания ими своих интересов рассматривались как посягательство на суверенитет власти.

В результате достаточно длительной и упорной борьбы возникла сфера публичности, но и в конце XIX в. возможности для обсуждения общественных проблем были необычайно узки. По сути, таких публичных мест было всего три – театр, местное самоуправление и журналистика. Каждое в очень большой степени привлекало тогда общественное внимание. Но земству и городскому самоуправлению был подведомствен не очень широкий круг конкретных вопросов (здравоохранение, просвещение, городское хозяйство и т.п.), да и узнать о ходе их обсуждения можно было только через те же периодические издания; театр, с другой стороны, был далек от конкретики и обсуждал преимущественно моральные проблемы, так что пресса была, пожалуй, наиболее значимой (она, кстати, уделяла много места и театру, и местному самоуправлению).

В стране без парламента она становилась, по сути дела, единственным местом публичного обсуждения и общих, и конкретных социальных проблем, а журналисты претендовали на роль своеобразных депутатов от народа, выражавших чаяния и мнения значительной массы населения.

В пореформенный период шло быстрое развитие газетного дела, что выражалось в росте и числа изданий, и их суммарного тиража. По нашим примерным подсчетам, в 1860 г. в России на русском языке выходило 67 газет общего назначения суммарным разовым тиражом 65 тыс. экз. К 1880 г. их число выросло до 123 (тираж – до 300 тыс. экз.), а к 1900 г. – до 204 (а тираж составил 900 тыс. экз., т.е. вырос с 1860 г. почти в 14 раз!)[745].

В конце 1870-х годов М.Е. Салтыков-Щедрин отмечал: «Физиономия нашей литературы, за последние пятнадцать лет, значительно изменилась <…>. Значение больших (ежемесячных) журналов упало, а вместо них, в роли руководителей общественного мнения, выступили ежедневные газеты»[746].

Газетно-журнальный мир был сильно поляризован идеологически (например, существовали консервативные «Московские ведомости», умеренно-прогрессистское «Новое время», либеральные «Русские ведомости» и т.д.), у ведущих публицистов были свои поклонники и сторонники, которые самим фактом подписки поддерживали «свой» орган и, если их было много, повышали его значимость.

Расслоен был газетный мир и по читательскому адресу: наряду с солидными изданиями для образованной и состоятельной публики (типа названных выше газет) существовала так называемая «мелкая пресса» для социальных низов (приказчиков, слуг, мелких торговцев и т.п.) – «Московский листок», «Петербургский листок», «Петербургская газета» и т.п.

Разумеется, в отличие от парламента пресса не создавала законов, однако она выражала и одновременно формировала общественное мнение и потому была весьма влиятельной силой при принятии решений по политическим, экономическим и другим вопросам.

Ключевую роль в газете играл фельетон, как тогда называли помещаемые в нижней части газетной полосы материалы, не информационно анонимные, как большая часть газетных текстов, а авторски-индивидуализированные, ставящие своей целью интерпретацию и оценку событий, причем в весьма непринужденной, вольной форме.

Возник газетный фельетон еще в 1840-х годах (создал его Ф.В. Булгарин в «Северной пчеле», следует назвать еще Н.И. Греча, В.С. Межевича, Ф.М. Достоевского), но становление и превращение его в важный социальный институт шло в 1870—1880-е годы (А.С. Суворин, В.П. Буренин, Л.К. Панютин, И.Ф. Василевский, А.П. Чебышев-Дмитриев и др.). Сам Амфитеатров полагал, что «в 90-х годах русский фельетонизм достиг такого развития и влияния, что фельетон сделался если не фундаментом периодической печати, то авангардом ее движения и залогом успеха вновь возникающих ее органов»[747].

Фельетон строился не как поучение или наставление, а как беседа, как разговор автора с читателями, причем разговор людей равных и равноправных. Автор выражал заботу о читателе, выступал в роли его друга, делился с ним своими мнениями и соображениями: «Что такое современная газета, как не идейная переписка с читателем, переписка, делающаяся с каждым днем все настойчивее, подробнее, чаще и интимнее. <…> То, что повседневно занимает ум и волнует душу литератора, он изливает теперь не в интимную корреспонденцию, но в газету, где мысль его может читать и друг, и враг»[748].

Фельетонист в своем литературном поведении демонстрировал высокую степень свободы. Во-первых, свободу выбора предмета. Он мог писать о внутренней и внешней политике, о скандальных судебных делах и о мелочах повседневного быта, об экономических, социальных и моральных проблемах, о театре, литературе, живописи и т.д., и т.п. Во-вторых, свободу сочетания предметов разговора. Он мог по ассоциации идей перейти, например, от политики к литературе, от морали к экономике, ломая сложившиеся стереотипы, выдвигая на первый план личное мнение. И, наконец, в-третьих, свободу высказывания о каждом из этих предметов. Формулируя свою частную, а не официальную, не государственную точку зрения, фельетонист имел возможность (разумеется, в пределах цензурных рамок) критиковать государственные и общественные институты, полемизировать с высказываниями официальных лиц, общественных деятелей, литераторов. При этом сам он занимал позицию критического наблюдателя и в той или иной мере «подрывал основы», подвергал сомнению то, на чем держалось современное ему общество.

В отличие от правительственного деятеля, члена политической партии или общественной организации, он внешне, формально ничем не был связан. Точнее, почти ничем – разве что «направлением» печатного органа, в котором он сотрудничал. Но обычно журналист выбирал близкий по идейному направлению орган, так что редактор редко мешал ему, особенно если это был фельетонист с именем (как В.В. Розанов, В.М. Дорошевич, М.О. Меньшиков и др.).

Но в реальности фельетонист не был независим, он был связан с читателями сложными взаимоотношениями. Он должен был кристаллизовать, концентрировать, формулировать общественное мнение, т.е. выражать надежды, чаяния, желания достаточно широких общественных кругов (хотя, разумеется, не всех; даже не всех читающих). Вследствие этого он не мог сильно отклоняться от распространенных точек зрения по тем или иным вопросам, иначе рисковал утратить свою популярность.

Претендуя на роль выразителя частного мнения, он на деле выговаривал то, что хотело сказать большинство. Правда, обычно он и сам не сильно отличался от большинства, «нутром чуял», чего оно хочет. Просто он шел на шаг впереди других, мог сформулировать, дать форму общественным настроениям.

Вот почему фельетонист, публицист-газетчик не мог быть слишком оригинален – иначе он бы не понимал массу, а она не понимала бы его. Отсюда неизбежные у любого влиятельного публициста колебания, смена мнений, по крайней мере по частным вопросам, – он эволюционировал вместе с массой.

Популярный журналист был весьма важной фигурой; с ним считались, искали его знакомства, нередко заискивали перед ним. Один из таких журналистов, приятель Амфитеатрова, не без оснований утверждал, что «яркий газетчик у нас член общества, персона, которую решительно все знают, о которой все говорят»[749]. Это была заметная и престижная социальная роль.

С ростом числа новых изданий рос и спрос на журналистов. Все больше людей писали в газеты не от случая к случаю, совмещая это с чиновничьей службой или общественной деятельностью, а постоянно, превращаясь в профессионалов.

Возникла своя профессиональная среда, во многом богемная. Конечно, среди журналистов было немало высокообразованных и «добропорядочных» людей. Но частный характер прессы, высокий спрос на литературный труд и «домашний» его характер способствовали тому, что нередко журналистами и газетными романистами становились образованные люди с «подмоченной» репутацией (прежде всего – осужденные по суду), для которых были закрыты другие профессии (например, Н.О. Ракшанин, Вас.И. Немирович-Данченко, А.Д. Апраксин, А.И. Соколова, В.А. Долгоруков и др.). Другой важный источник пополнения журналистской среды – это алкоголики (А.А. Шкляревский, А.Н. Цеханович). И, наконец, третий – студенты, исключенные из учебных заведений, а то и вообще выходцы из социальных низов, которым журналистский труд открывал возможности для получения сравнительно высокого социального положения и неплохого заработка (в других профессиях столько заработать было трудно, особенно сразу, не имея опыта и многолетнего стажа).

У журналистов формировалось собственное профессиональное самосознание. Важной его составляющей было представление о высоком призвании журналиста, просвещающего и воспитывающего читателя, способствующего его нравственному очищению и возвышению. Однако реальная деятельность нередко вступала в противоречие с этим представлением: читателя интересовали сенсационные материалы (о преступлениях, катастрофах, сексе и т.п.), часто издатель требовал от журналиста материалов именно такого типа (да и сам он порой ради славы и популярности не прочь был писать в подобном духе). В литературной среде это осознавалось как неразрешимый конфликт между высоким призванием журналиста и требованиями «улицы» (этому были посвящены масса публицистических статей и даже особый литературный жанр)[750].

Но для некоторых литераторов в этом не было драматической дилеммы. Их волновало то же, что волновало «улицу», – злоба дня, текущие события, слухи и скандалы, театральные премьеры и громкие судебные процессы. Им важно было оперативно откликнуться на происходящее, поделиться своими соображениями. К числу таких журналистов принадлежал и А.В. Амфитеатров.

Он пришел на готовое, застав газетную фельетонистику в развитой форме. Ему не пришлось выступать в роли новатора, как, например, А.С. Суворину, он не пытался реформировать фельетонный жанр, а воспроизводил уже сложившиеся образцы. Однако личные качества (о которых ниже) и «культурный капитал» позволили ему добиться успеха и довольно быстро войти в число ведущих представителей своего цеха.

Происходил он из духовного сословия. В автобиографии среди известных представителей своего старого и славного рода он называл митрополита Киевского Филарета, архиепископа Казанского Антония, профессора Киевской духовной академии Я.К. Амфитеатрова, профессора Московской духовной академии Е.В. Амфитеатрова, известного литератора С.Е. Раича и т.д.[751] Довольно популярен был и его отец, В.Н. Амфитеатров, проповедник, настоятель Архангельского собора в Кремле. Духовное происхождение дало Амфитеатрову хорошее знание этой среды, неплохое знакомство со священными текстами, любовь к русской старине, но в то же время и свойственное многим выходцам из данного сословия скептическое отношение к вере, и особенно к церкви.

Хорошо знал Амфитеатров и мир университетской науки – вначале через дядю, известного экономиста и статистика А.И. Чупрова, а затем и непосредственно, будучи студентом Московского университета.

В студенческие годы Амфитеатров тесно соприкасался с самыми разными социальными слоями. Позднее он вспоминал: «В свои молодые годы я много вращался в среде, которую никак не назовешь культурною, – мелкой московской мастеровщины, приказчиков, швеек, певичек, проституток»[752]. Яркие впечатления о городских низах дало Амфитеатрову участие в качестве счетчика в Московской переписи населения 1882 года. А рядом – совсем иные сферы, с которыми он в эти годы был тесно связан, – опера и юмористическая журналистика.

В течение нескольких лет он посещал курсы известной певицы и музыкального педагога А.Д. Александровой-Кочетовой, выступал на любительских сценах, имел успех (в том числе и благодаря импозантной внешности) и серьезно подумывал об оперной карьере. После окончания университета он в 1886—1887 гг. учился в Италии у известного педагога А. Буцци, а вернувшись в Россию, пел сезон 1887/88 г. в Тифлисе, а сезон 1888/89 г. – в Казани.

Успеху Амфитеатрова в журналистской работе способствовало помимо богатого и разнообразного жизненного опыта хорошее образование – гимназия, а потом юридический факультет Московского университета (1881—1885), где преподавало немало известных ученых (В.О. Ключевский, М.М. Ковалевский, А.И. Чупров, С.А. Муромцев и др.). И хотя учился он без особого увлечения, но все же почерпнул из учебного курса немало, что резко расширило его кругозор и углубило понимание и конкретных людей, и социальных явлений.

Если учесть, что в юности и молодости он много читал (особенно художественную литературу), а память у него была блестящая, то станет ясно, насколько хороший «культурный капитал» приобрел он к концу обучения в университете.

Чуть ли не с первого курса Амфитеатров сотрудничал в московских юмористических журналах, главным образом в «Будильнике». Там к тому времени сложилась крепкая, живая, талантливая «команда» литераторов и художников (А.П. Чехов, В.А. Гиляровский, А.Д. Курепин, П.А. Сергеенко, Н.П. Чехов, М.М. Чемоданов и др.), и Амфитеатров пришелся вполне «ко двору» – он в большом количестве писал стихи, пародии, юморески.

Амфитеатров был наблюдателен. Он обращает внимание на детали, понимает их смысл, хорошо запоминает и воспроизводит в своих заметках. Он умеет расположить к себе собеседника и потому легко сближается с людьми. В результате завязываются полезные связи и знакомства. Особенно влечет его к юристам и психиатрам (он подружился с товарищем (т.е. заместителем) председателя Московской судебной палаты Е.Р. Ринком, адвокатом Н.П. Шубинским, психиатром Б.В. Томашевским), которые дают ему сюжеты для фельетонов, рассказов и повестей и помогают корректно интерпретировать их.

Однако он полагал, что это – лишь развлечение и средство подзаработать, главной же для себя считал сценическую карьеру. Но амбиции Амфитеатрова намного превышали его возможности, и после двух лет малоуспешной работы на сцене и резких отзывов музыкальных критиков он понял, что оперная карьера терпит крах, и в 1889 г. отправился из Казани (где тогда выступал) в хорошо знакомый ему Тифлис (по-видимому, возвращаться в Москву «под щитом» после провала в Казани было стыдно), где стал сотрудничать в местной газете «Новое обозрение». Сначала писал театральные рецензии, а потом стал заполнять своими текстами (стихи, рецензии на книги, путевые очерки, пересказы горских легенд и т.п.) немалую часть объема газеты. Он с гордостью писал невесте, что гонорар его растет и что он неплохо зарабатывает[753]. Однако в начале 1891 г. газета была продана другому издателю, и Амфитеатрову пришлось вернуться в Москву, возобновив сотрудничество в московских газетах и иллюстрированных журналах.

Его культурность и широкий кругозор, умение живо и оперативно писать, а также завязывать полезные контакты создали ему определенную известность в мире журналистики, и когда в 1892 г. в газете «Новое время» освободилось место московского корреспондента, пригласили именно его. Это была большая удача. Сотрудничество в известнейшей и влиятельнейшей петербургской газете резко повысило его литературный статус, а высокий гонорар позволил решить финансовые проблемы.

В течение четырех лет в еженедельно публиковавшихся фельетонах цикла «Москва. Типы и картинки» Амфитеатров освещал разные стороны московской жизни (самоуправление, быт, экономика, искусство), причем не столько описывал конкретные события и конкретных людей (хотя и этого было немало), сколько привлекал внимание к острым проблемам, к больным вопросам московской жизни. Амфитеатров был не просто хроникером и информатором; на основе описания скандального судебного процесса или характеристики речи образованного общества он делал выводы о состоянии общественной психологии, об общественных настроениях. А. Измайлов отмечал, что «фельетон – призвание Амфитеатрова. Способность мгновенно загораться от каждой искры действительности, богатство полемического темперамента, умение сцеплять в интересную нить виденное, слышанное, читанное – все эти качества должны неизменно устремить обладателя их в область фельетона»[754].

Издатель «Нового времени» А.С. Суворин столь высоко оценил способности Амфитеатрова, что дважды, в 1892 и 1894 гг., посылал его в Болгарию, где он должен был налаживать дипломатические контакты. Позднее Амфитеатров писал: «[С этими] годами в Болгарии связаны лучшие воспоминания моей молодости, как журналиста; они дали мне первый публицистический успех. С наслаждением вспоминаю бурную эпоху, когда в Софии <…> я работал над так называемым “болгаро-русским примирением”. Восемь лет длилось, по воле оскорбленного Императора Александра III с русской стороны, по воле Степана Стамбулова со стороны болгарской, разъединение двух славянских народов-братьев. В 1894 г. разъединяющая стена треснула, и я счастлив сознанием, что в пробивании бреши приняли некоторое участие и мои руки, как в свое время сделали мне честь отметить и болгарские государственные люди, и наша русская, и европейская печать»[755].

Возможно поэтому, когда в 1896 г. в Нижнем Новгороде проводилась всероссийская выставка, Амфитеатров был назначен там главой бюро прессы, что позволило ему упрочить связи в чиновном и промышленном мире. В результате после закрытия выставки Суворин предложил ему переехать в Петербург, и Амфитеатров вошел в число ведущих сотрудников газеты.

Важной чертой личности и журналистской деятельности Амфитеатрова было стремление к яркости, броскости, крайности. Уход с оперной сцены он воспринимал как переход на сцену более широкую – литературную и – шире – жизненную. Он всегда стремился быть на виду, привлекать к себе внимание. Как-то он признался: «Из всех теней старой русской революции, при всем ее изобилии людьми сильными и интересными, яркокрасочная фигура Бакунина всегда влекла меня к себе наибольше. <…> Не учение Бакунина влекло и влечет меня к нему романтическим пристрастием, а его личная, в высшей степени выразительная, русскость, сложно составленная из бесчисленно противоречивых достоинств и недостатков. И тех, и других – всегда в крупных размерах. И, в общем, в конце концов, фигура – увлекательно симпатичная, ибо богатырская»[756]. Из любви к яркому, бросающемуся в глаза, предельно радикальному проистекают и его многолетняя дружба с Г.А. Лопатиным, и сближение с Б.В. Савинковым в 1920-х годах. Эта черта имела для Амфитеатрова-журналиста и положительные стороны (у него был темперамент бойца, он не боялся острой полемики; был готов идти до конца, не страшась последствий), и отрицательные (тяга к эффектному жесту и слишком демонстративное поведение иногда отталкивали читателей).

Увлечение крайностями, радикальными решениями имело своим истоком внутреннюю неуверенность и неустойчивость Амфитеатрова, отсутствие у него определенных идеалов.

В детстве немалое влияние оказал на него отец-«шестидесятник», приобщив к «демократической», нигилистской прессе, подрывающей традиционные представления и ценности. Амфитеатров впоследствии неоднократно вспоминал по разным поводам, как с увлечением читал в детстве «Искру» (позднее он отдал ей дань, составив двухтомную антологию сатирических поэтов 1860-х годов «Поморная муза» (М., 1914—1917)). Но опыт 1870—1880-х продемонстрировал утопичность, неприменимость в русских условиях многих из насаждавшихся в 1860-е годы представлений.

Сам Амфитеатров справедливо относил себя к числу людей 80-х годов, отмечая свойственные людям этого поколения скептицизм, разочарованность, отсутствие веры и т.д.: «Все мы входили в жизнь с глубоким отвращением к школе, нас изломавшей, с враждебным недоверием к правительству, этой школе нас обрекшему, с насмешливым отношением к обществу, бессильно проигравшему свои либеральные достижения “эпохи реформ”, и, отсюда, с острым разочарованием в либеральных принципах, которыми руководились и гордились наши отцы. Жили, не уважая прошлого, равнодушно приемля настоящее, лениво отступая перед загадками будущего»[757]; жили «зыбко, неустойчиво, мутно, в роковых колебаниях <…> между эгоистическими падениями и инстинктивным стремлением исцелиться и воскреснуть»[758].

Все это было причиной неустойчивости Амфитеатрова, его метания из крайности в крайность, тяготения не столько к последовательно проводимой линии, отстаиванию четко выраженных идеалов и целей, сколько к эффектному, вызывающему поступку, шумному скандалу.

Эта двойственность отчетливо выразилась в его прозе и драматургии.

В его многочисленных романах, повестях, рассказах, пьесах можно выделить несколько сквозных тем. Одна – судьба русской женщины, особенно в межсословных браках. Этой теме посвящены романы «В стране любви» (1895), «Княжна» (1910), сборник рассказов «Бабы и дамы» (1908), романы о великосветской проституции «Марья Лусьева» (1904) и «Марья Лусьева за границей» (1911).

Другая – описание динамики общественных настроений, изменений в атмосфере эпохи – запечатлена в многотомной «хронике 1880—1910 годов» «Концы и начала»: «Восьмидесятники» (1907), «Девятидесятники» (1910—1911), «Закат старого века» (1910), «Дрогнувшая ночь» (1914). Стремясь дать панораму эпохи, Амфитеатров сочетал мемуарно-публицистическое описание исторических событий и настроений с сюжетными эпизодами, чисто литературных персонажей с реальными лицами. При всей «хроникальности» и бытовой ориентированности «его романы полны отступлений, примечаний, аналогий, ученых справок, и тут – философские теории, женский вопрос, пол и возраст, проблемы воспитания, филологические споры, богословские ссылки, исторические анализы, литературные экскурсии, воспоминания, поговорки, анекдоты, словечки; художественные оценки, музыкальные термины, и все это брызжет, льется, сыплется, как из рога изобилия, легко, играючи <…>»[759]. И. Шмелев также находил в его книгах «задушевность и простоту рассказа, некую свободность речи, с шуткой и благодушием, с острой, порой, ухмылкой…» и отмечал, что Амфитеатров – «писатель “нараспашку”, широкого размаха, видевший слишком много и переполненный виденным, которое его тревожит и торопит»[760].

В свое время В. Львов-Рогачевский в статье о нем с выразительным названием «Писатель без выдумки» продемонстрировал влияние Золя на Амфитеатрова и сделал вывод, что «метод и основные принципы натуралистической школы становятся эстетическим кредо Александра Амфитеатрова»[761]. В какой-то степени это суждение справедливо. Действительно, многие его книги написаны в «золаистском» ключе.

Но в равной мере ему была близка и романтическая эстетика. Еще в молодые годы он несколько раз «переписывал» лермонтовского «Демона». Философский уголовный роман «Людмила Верховская» (1890; после переработки в 1895 г. издавался под названием «Отравленная совесть») создан с оглядкой на Достоевского и во многом предвосхищает декадентскую прозу конца XIX – начала ХХ в. «Романтическую» линию представлял и роман из жизни Рима эпохи Нерона «Зверь из бездны» (1911—1914). А фантастический роман «Жар-цвет» (1910) и вовсе был построен на мистических и магических мотивах. К этому направлению в его творчестве примыкают и многочисленные публикации, обработки, исследования фольклора (кавказского, западноевропейского, русского).

Так что в творчестве Амфитеатрова всегда сосуществовали две тенденции – бытовая, «реалистическая» и символическая, «романтическая». Другое дело, что по природе своего таланта он был привязан к конкретике, к факту, а способность к синтезу, обобщению, символике у него была гораздо слабее. Он и сам понимал это и признавался читателю: «Я не беллетрист “чистой крови”, я журналист, мое дело – фельетон, публицистика»[762]. Об одном из своих нашумевших произведений он писал: «…вся эта “повесть” – накопление почти сырого материала фактических наблюдений, как непосредственных, так и из первых или вторых верных рук», «бытовые и публицистические наброски», а выбрана эта форма, поскольку «общественный фельетон, инсценированный в виде драматического диалога, легче принимается и усвояется девятью читателями из десяти, чем фельетон точно такого же содержания, написанный в виде рассуждения, как “взгляд и нечто”»[763].

Соответствующим образом воспринимала его творчество и критика. З. Гиппиус, рецензируя одну из его книг, писала: «Мгновениями он яркий художник, а через две строки срывается в публицистику, и срывается очень грубо <…> он все-таки более публицист, чем художник»[764].

Та же неустойчивость присутствует и в его политических взглядах. Начинал он в либеральных «Русских ведомостях», а позднее легко прижился в «Новом времени», газете их оппонентов, стоявшей на националистических и умеренно-реформаторских позициях. Но если «Новое время» с годами все больше правело, то Амфитеатров – левел. В результате в 1899 г. происходит конфликт (причиной его стало негативное отношение Суворина к студенческим волнениям), и Амфитеатров в том же году создает вместе с В.М. Дорошевичем газету «Россия».

Газета была оппозиционной, прогрессистской. Благодаря этому, а также участию в ней первостепенных литературных сил она пользовалась немалой популярностью. В начале 1899 г. Амфитеатров писал жене: «Царь требует “Россию” почти ежедневно и хохочет над Дорошевичем. Этим отчасти объяснять надо, что нам сходит с рук многое, другим недоступное» [765]. Начало XX в. – период наибольшего успеха Амфитеатрова. Но острота и радикальность газеты испугали финансировавших ее банкиров, и они стали всячески ограничивать и цензурировать ее создателей. По этой ли причине или нет, но Амфитеатров совершил отчаянный жест – в январе 1902 г. опубликовал повесть (точнее – ее начало) «Господа Обмановы», представляющую собой памфлет на царствующее семейство.

Памфлет вызвал большой скандал, а Амфитеатрова за его публикацию без суда и следствия сослали в Минусинск (в конце 1902 г. ему разрешили отбывать ссылку в Вологде).

Находясь в ссылке, он сотрудничал (под разными псевдонимами) в «Санкт-Петербургских ведомостях», «Руси», «Русском слове» и других газетах. В начале 1904 г. был возвращен, а в апреле за резкую публикацию в защиту студентов Горного института от преследований директора института Д. Коновалова вновь сослан в Вологду. Однако в июне того же года получил разрешение уехать за границу.

Вначале Амфитеатров жил в Париже, где издавал радикальный журнал «Красное знамя» (1906), а потом переехал в Италию, где редактировал издававшийся в Петербурге журнал «Современник» (1911) и много печатался в российских газетах. В эмиграции сблизился с М. Горьким и привлек его к участию в своих изданиях.

В эти годы он непримиримый противник самодержавия, яростный его критик и разоблачитель. В письме к Н.А. Рубакину в октябре 1910 г. он так характеризовал свои взгляды: «Политически я стою вне партий, ибо смолоду не научился партийным дисциплинам, а близко 50 годов влезать в корсет этот и совсем уж узко. Из действующих партий наиболее сочувствую и близко стою к социалистам-революционерам. Считаю себя, если хотите, не записанным эс-эром. Но в хороших отношениях и со всеми другими левыми партиями, борющимися с монархизмом. Главная моя антипатия – октябризм и пошлые кадетские маскарады-компромиссы <…>. Из политики средств уповаю паче всего на террор и на подготовку военного восстания»[766].

Впрочем, контакты он поддерживал не только с эсерами (В.М. Чернов постоянно печатался в его «Современнике»), но и с социал-демократами (в частности, с Г.В. Плехановым и А.В. Луначарским).

Однако стоило начаться войне, как выяснилось, что в основе мировоззрения Амфитеатрова – государственнические и националистические взгляды. Он пишет антинемецкие статьи, призывает забыть все разногласия и единодушно встать на защиту отечества. По просьбе Дорошевича он создает в Италии информационное бюро, снабжая «Русское слово» сведениями о происходящем в Италии и странах Средиземноморского региона. «Загладив» своей пропагандистской деятельностью вину перед властями, Амфитеатров получает разрешение вернуться на родину и осенью 1916 г. кружным путем (через Францию, Англию, Швецию) едет в Россию. С конца этого года он редактирует газету «Русская воля». Но за публикацию фельетона, содержащего (если читать только первые буквы каждого слова) чрезвычайно резкую критику российской власти и цензуры, в феврале 1917 г. его вновь ссылают в Минусинск. Февральская революция застала его в Ярославле. Амфитеатров приветствует ее, возвращается в Петроград, много печатается (в том числе в редактируемых им сатирическом журнале «Бич» и журнале «Красное знамя»), но Октябрьскую революцию встречает враждебно. В конце 1917 г. он редактирует газету Совета союза казачьих войск «Вольность». Немало статей, направленных против большевиков, он поместил в 1917—1918 гг. в газетах «Петроградский голос», «Петроградское эхо», «Новые ведомости».

Летом 1918 г. в Петрограде закрывают последние частные политические газеты, и, чтобы заработать на жизнь, Амфитеатров преподает литературу в Педагогическом институте им. Герцена и в женской гимназии, а также переводит с итальянского для издательства «Всемирная литература». Но ведет он себя независимо, позволяет неосторожные высказывания в своих публичных выступлениях, трижды попадает в ЧК и наконец в августе 1921 г. бежит в Финляндию. Пробыв там месяц в карантине, он уезжает в Германию, потом в Чехию и в итоге оказывается в хорошо знакомой ему, обжитой Италии.

Амфитеатров много печатается в эмигрантских газетах («За свободу!», «Возрождение», «Руль», «Сегодня», даже «Шанхайская заря»), выступая с радикально антибольшевистских позиций, сближается на этой почве с Савинковым и М.П. Арцыбашевым, однако все попытки создания единого антибольшевистского фронта терпят крах.

Сыновья Амфитеатрова примыкают к итальянскому фашистскому движению, да и его антибольшевистскому мировоззрению близки декларации и политика Муссолини. Он открыто признается: «Я убежденный сторонник фашизма и большой поклонник Муссолини»[767] – и часто с восторгом пишет о дуче. Но, чтобы жить, приходится печататься в идейно далеких газетах. Политическую публицистику он пишет все реже, а все больше внимания уделяет литературе, театру и особенно воспоминаниям.

Он и раньше вставлял в свои фельетоны мемуарные пассажи, а некрологические заметки нередко превращались у него в развернутые воспоминания о родных, друзьях, известных писателях и ученых. Позднее он собирал их в сборники («Недавние люди» (СПб., 1901); «Курганы» (СПб., 1905); «Тризны» (М., 1910) и др.). Помимо этого в своих романах он «портретировал» людей недавнего прошлого. По сути цикл его нашумевших романов: «Восьмидесятники», «Девятидесятники», «Закат старого века» – в значительной степени беллетризированные мемуары, с одной стороны, документирующие атмосферу эпохи, а с другой – предлагающие зарисовки конкретных людей (под прозрачными псевдонимами или под собственными именами). Нередко они даже текстуально совпадают с его позднейшими воспоминаниями.

Когда Амфитеатров оказался в эмиграции, в его творчестве все больше места стала занимать мемуаристика. Тому было несколько причин. Во-первых, революции и Гражданская война подвели черту под целым периодом истории России, современником и деятельным участником которого был Амфитеатров. Эта жизнь очень быстро, почти мгновенно обрела ранг прошлого, причем прошлого, о котором, несмотря на все его отрицательные стороны, вспоминать было приятно, по контрасту с отвратительным и отталкивающим настоящим.

Во-вторых, независимый в своих взглядах и оценках, Амфитеатров плохо «вписывался» в резко поляризованную и «партийно» ангажированную эмигрантскую прессу: нигде он не был своим, и ему было трудно (да и не очень хотелось) подлаживаться под направление и тон той или иной газеты (а в некоторых случаях – и под цензурные требования, как, например, в рижской «Сегодня»). А мемуарные сюжеты существенно слабее «задевали» современные болевые точки.

И наконец, в ситуации многописания и лихорадочных поисков материала для газетной публикации поразительная память Амфитеатрова являлась неистощимым источником тем и сюжетов.

Бежав в 1921 г. из России, Амфитеатров вскоре начал работать над книгой воспоминаний. Толчком к этому явилась, по-видимому, смерть его близкого друга и собрата по фельетонному поприщу В.М. Дорошевича. В 1922—1923 гг. значительные извлечения из книги печатались в берлинской газете «Руль», примерно тогда же он продал ее для отдельного издания, но она так и не вышла.

В дальнейшем Амфитеатров не оставлял работы над книгой мемуаров, во второй половине 1930-х у него был замысел выпустить ее на итальянском, но ему приходилось постоянно отвлекаться на другие работы, чтобы заработать на жизнь, и в результате книга не была дописана. Тем не менее в различных мемуарных очерках, которые Амфитеатров в изобилии публиковал в 1920—1930-х годах в разных газетах, он, по сути дела, отразил все намеченные темы.

Именно воспоминания Амфитеатрова составляют, по нашему мнению, наиболее живую и интересную часть его литературного наследия. Прошлое встает с его страниц не схематизированным, подогнанным под ту или иную политическую, идеологическую, историческую концепцию, а во всем многоцветье деталей, сюжетов, аспектов. Это отнюдь не означает, что Амфитеатров не отбирал материал; просто такова была его установка: отразить прошлое в его многообразии[768].

2004 г.

ПЬЕСЫ-СКАЗКИ В РУССКОМ ТЕАТРЕ

ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX – НАЧАЛА XX ВЕКА[769]

Хорошо известно, что в советский период пьесы-сказки играли важную роль в репертуаре театров, а один из лучших драматургов этого периода – Е. Шварц – писал почти исключительно пьесы этого жанра. Пьесам-сказкам того времени посвящен ряд содержательных работ[770], однако даже в лучшей из них[771] дальше пьес-сказок периода Гражданской войны автор не заглядывает. Возникает впечатление, что до революции пьес-сказок и не было. Правда, об одной из них, входящей в корпус классики, – «Снегурочке» А.Н. Островского – все знают, но она рассматривается изолированно, вне связи с театром и драматургией своей эпохи. Характерно, что в монографии Л. Лотман «А.Н. Островский и русская драматургия его времени» (М.; Л., 1961) «Снегурочка» даже не упоминается.

Однако обращение к базе данных «Драматургия», представляющей собой библиографический указатель русских пьес конца XVII – начала XX в. (подготовлена совместно Российской государственной библиотекой искусств, Российской национальной библиотекой и Петербургской театральной библиотекой), показывает, что в последней трети XIX – начале ХХ в. было опубликовано более сотни пьес, жанр которых был обозначен как «сказка» или «сказочная история», кроме того, ряд пьес назван «феериями» или «фантастическими историями», а по жанру они либо представляют собой сказки, либо близки к ним.

Поскольку наша статья – лишь первый в научной литературе опыт обращения к данной теме, она неизбежно будет тезисной и конспективной.

Что же представлял собой этот игнорируемый историками театра и драматургии жанр, каков был тогда статус сказки на сцене?

Прежде чем попытаться ответить на этот вопрос, следует уточнить, в каком значении термин «сказка» будет использован в данной работе.

Происходит он от глагола «сказывать» и в народной среде долгое время означал вымышленное (фикциональное) повествование (в том числе и «реалистическое» повествование из современной жизни) – в противопоставление рассказу о событиях, действительно имевших место. Применительно к печатным изданиям сказкой в народе называли лубочную нерелигиозную книгу (независимо от содержания), а книги, созданные интеллигенцией для народа, – «житейской книжкой»[772].

Даль дает такое определение: «Сказка, вымышленный рассказ, небывалая и даже несбыточная повесть, сказание»[773]. В современных определениях делается акцент на устности жанра и на его принадлежности народному творчеству: «Повествовательное произведение устного народного творчества о вымышленных событиях»[774], «Сказка – один из основных жанров устного народнопоэтич[еского] творчества, эпическое, преим[ущественно] прозаическое произв[едение] волшебного, авантюрного или бытового характера с установкой на вымысел»[775]. Мы в своей работе будем иметь в виду только волшебные пьесы-сказки, поскольку в пьесах бытовых, исторических и т.п. нет критериев для разграничения сказок и пьес других жанров (в драматургии пьесами-сказками называют только пьесы с наличием волшебного элемента).

Уже в XVIII в. сказка стала не только фольклорным, но и литературным, в частности драматургическим, жанром. Однако господствовавшая тогда в Европе просвещенческая идеология отвергала чудеса, и, соответственно, волшебная сказка могла рассматриваться только в комическом модусе – как условный сатирический или юмористический прием. Кроме того, и сама специфика театра, требовавшего визуальной репрезентации происходящего, причем здесь и сейчас, в присутствии зрителя, препятствовала проникновению на сцену фантастических элементов, поскольку возможности для убедительного их воплощения (предоставляемого сейчас, например, компьютерной техникой) тогда отсутствовали, в результате они вызывали недоверие у зрителя, а то и смех.

Сильный импульс к развитию литературной сказки был дан в период романтизма. Однако даже тогда сказка редко попадала на сцену – только в некоторых направлениях антипросветительского условного театра – таких, как драматургия итальянца К. Гоцци, немца Л. Тика, австрийца Ф. Раймунда. В России же аналога их творчеству не было. На русской сцене даже в 1820—1830-х гг., когда в литературе господствовал романтизм, пьесы со сказочными сюжетами составляли лишь незначительную часть репертуара. Как правило, это были переводные (с французского) «волшебные оперы-водевили» (где сказочный сюжет получал двойное остранение – и оперой, жанром намного более условным, чем драма, и юмористическим отношением к чудесам). Отечественные сказочные пьесы того времени можно перечислить по пальцам – это инсценировки нашумевших литературных произведений: «Финн» (1824) А.А. Шаховского по эпизоду из «Руслана и Людмилы» Пушкина, «Людмила» (1830) Р.М. Зотова и Н.П. Мундта по одноименной балладе В.А. Жуковского, «Русалка» Пушкина (поставлена в 1838 г.).

С конца 1850-х гг. сказочные произведения вообще исчезают с русской сцены. Это было связано с тем, что тогда в русской литературе (и, в частности, в драматургии) стала господствовать натуралистическая, позитивистская эстетика. В подобной трактовке искусство должно содействовать социальному прогрессу, рассматривать и анализировать реальные проблемы общества. Сказка же (как и вообще волшебное, фантастическое, аллегорическое и т.п.) трактуется как неполноценный, непригодный для истинного познания жанр. Ее допускали к использованию только в воспитательных, дидактических целях для народа и детей (в то время эти аудитории слабо различали). Но поскольку театр тогда на эти аудитории не ориентировался, то и существовала сказка тогда лишь в литературе и в так называемом «фольклорном театре» XVIII – начала ХХ в., т.е. в спектаклях, разыгрываемых непрофессиональными исполнителями из низовой среды для зрителей из этой же среды. Пьесы этого театра были анонимны и обычно не записывались, а запоминались, но ряд их сохранился в записях этнографов и фольклористов[776]. Пьесы сказочного характера являлись одной из двух основных его разновидностей, второй были разбойничьи пьесы.

Однако после долгого периода господства бытовой проблемной драматургии во второй половине 1860-х гг. ситуация несколько меняется. В эти годы реформы и социально ориентированная идеология сталкиваются с серьезными трудностями, что сказалось и на литературе, в том числе и на драматургии. Постепенно идет «разворот в прошлое», с 1863 г. выходит журнал «Русский архив», с 1870 г. – журнал «Русская старина»; в 1865 г. начинают выходить «Русские народные сказки» Афанасьева. Наблюдается определенная усталость от общественной и идеологической борьбы, что приводит к некоторому смягчению эстетического ригоризма. Так, с 1865 г. громадный успех на отечественной сцене имеет оперетта (особенно оперетты Ж. Оффенбаха «Орфей в аду», 1865, и «Прекрасная Елена», 1866), что свидетельствовало о «все возраставшей и неудержимой тяге зрителя к веселому, небудничному, откровенно развлекательному искусству»[777].

В 1866 г. публикуется «сказочная комедия» Д.В. Аверкиева «Леший» (Отечественные записки. 1866. Май. Кн. 1), В.И. Родиславский в том же году пишет «волшебную сказку» «Иван царевич», а А.Н. Островский в 1867—1868 гг. – пьесу-сказку «Иванушка-дурачок», в которой пытался дать русский ответ-аналог Оффенбаху, «сочетая волшебную сказку с бытовой и в изобилии “начиняя” сказочную сюжетную канву жанровыми, водевильными, опереточными – одним словом, откровенно несказочными ситуациями»[778]. Правда, поставлены эти пьесы не были[779], пьеса Островского завершена вообще не была[780], а написанная часть опубликована только в 1951 г.

Тогда условия для проникновения сказки на русскую сцену еще не сложились. Лишь в 1873 г. тут появляется наконец сказка – «Снегурочка» А.Н. Островского. Хотя в этой пьесе и была сильная комическая линия, но в целом она не была юмористической, что противоречило господствующему взгляду на сказку как на нечто забавное, недостойное серьезного внимания.

Театральная критика воспринимать серьезную сказку на сцене не была готова и почти единодушно оценила пьесу как неудачу. Так, рецензент «Московских ведомостей» считал, например, что «сюжет сказки годится для легкой оперы или картинного балета», а в пьесе Островского нет «ни шутливости, ни веселости. Все эти мифические Берендеи ходят и говорят с такою сериозностию, словно и впрямь дело делают»[781]. В.П. Буренин писал, что «из-под его [Островского] реального пера, нарисовавшего столько жизненных образов “темного царства”, начали выходить призрачно-бессмысленные образы Снегурочек, Лелей, Мизгирей и тому подобных лиц, населяющих светлое царство берендеев – народа столько же глупого, сколько фантастического. <…> Сравните “Снегурочку” с “Своими людьми” или с “Грозой”: какое безмерное расстояние между этими произведениями!»; С.Т. Герцо-Виноградский утверждал, что пьеса не способствует «уяснению наших отношений к явлениям социальной жизни» и не «является прогрессивным двигателем в нашей интеллигентной жизни»[782]. Даже критики, признававшие права сказки на существование на театральной сцене, считали ее чем-то несерьезным. В отзыве анонимного рецензента газеты «Голос» четко сформулированы существующие в русском обществе представления о сказке и возможностях ее воплощения на сцене: «…чарующее действие сказок именно и заключается в том, что они, силою изображаемых ими фантастических событий, переносят человека из мира действительной жизни: их любят дети, которым недоступно еще объективное отношение к окружающему, их любят простые люди, для которых все содержание действительной жизни исчерпывается удовлетворением своих ближайших потребностей; но хорошая сказка подействует и на вполне развитого человека, голова которого устает, по временам, от аномалий и противоречий обыденной жизни», а «Снегурочка» – «не сказка: в ней так много реального, постановка ее так искусственна, так натянута, что самое сильное воображение не в состоянии перенести зрителя, будто бы, в изображаемый ею сказочный мир»[783].

В результате пьеса довольно быстро сошла со сцены. Это надолго отбило у столичных театров желание ставить сказочные пьесы. Правда, в 1880-е гг. появляются первые публикации написанных для народной аудитории пьес-сказок: «Семь Симеонов, братья чародеи» (1883) А.Я. Ашеберга, «Жар птица и Волшебница Светлана» (1885) Д.А. Беркутова (Д.А. Хотева-Самойлова) и С.Н. (С.И. Напойкина), «Кудесник XVI столетия» (1885) Д.А. Беркутова и С. Иванова (С.И. Напойкина), «Царь Берендей» (1885) Высокого (Д.Н. Корнатовского), «Первый винокур» (1886) Л.Н. Толстого и др. Из них только пьеса Толстого шла с 1886 г. в ряде народных самодеятельных театров. О постановках других названных тут пьес нам не удалось разыскать сведения, но в народных театрах они, судя по имеющимся данным об их репертуаре[784], не шли.

По сути «народными» являлись и балаганные театры, действовавшие в крупных городах во время праздничных гуляний. В них одной из основных разновидностей репертуара были сказочные пьесы, близкие эстетике и жанрам фольклора. Так, по данным А. Лейферта, в Петербурге в 1880—1898 гг. шли спектакли «Еруслан Лазаревич», «Баба-Яга», «Царицыны башмачки, или Кузнец Вакула», «Садко – гусляр новгородский, или Шутки дедушки Водяного», «Кащей Бессмертный, или Царевич и Трехглавый змей», «Золотая рыбка», «Илья Муромец», «Змей Горыныч», «Дочь Мороза – Снегурочка», «Иван Царевич», «Киевский витязь Руслан и княжна Людмила», «Дочь морского царя», «Тайна волшебного грота и сказка Шехерезады» и многие другие[785]. Пьесы для балаганных театров не публиковались, но тексты их проходили цензуру и, соответственно, сохранились[786].

И репертуар, и публика балаганных театров были близки репертуару и публике фольклорного театра, но уровень их был несколько «повыше», требовал более широкого кругозора.

Несколько позже, с конца 1890-х гг., начинают интенсивно печататься детские пьесы-сказки: «Царевич-лягушка» (1899) Н. Гандуриной, «В волшебном царстве» (1904) А. Сизовой, «Неведомое царство» (1905) Н.Г. Шкляра, «Приключения королевича Ладо и его верного слуги шута Барбо» (1905) и «Ночь волшебных сновидений» (1906) Н.Н. Кригер-Богдановской, «О короле, о рыцаре и мальчике-рыбаке» (1910) Н.А. Крашенинникова, «У карликов» (1913) А. Приклонского и др. Появление их было вызвано двумя причинами. Во-первых, специальных детских театров тогда не было, но с 1880-х гг. в ряде театров по выходным дням стали давать для детей утренние спектакли по пониженным ценам, и понадобился чисто детский репертуар. Во-вторых, быстро развивался так называемый самодеятельный театр, т.е. постановка пьес силами любителей (детей в семье, гимназистов и т.д.) – тут можно видеть аналогию с фольклорным театром.

Один из драматургов – авторов пьес-сказок вспоминал, как в детстве, будучи гимназистом, разыгрывал на домашней сцене «пушкинского “Скупого Рыцаря” и “Демона” Пифия, и пушкинскую же “Сценку из Фауста” и много кой-чего – лишь бы это было только не из современной жизни: мы не могли изобразить мальчиков “Сашу” и “Ваню” или каких-нибудь добрых гувернеров и капризных “Женечек”. Если принять во внимание, что по зимам редкое воскресенье мы не устраивали спектакля, легко себе представить, как трудно было подыскивать для них пьесы!»[787] В начале ХХ в. многие драматурги и издатели стремились удовлетворить подобный спрос. С 1904 г. в качестве бесплатного приложения к детскому журналу «Путеводный огонек» регулярно выходил сборник «Домашний театр», издавались сборники детских пьес (в том числе с описанием устройства сцены и с рекомендациями по постановке), в которых значительную часть составляли пьесы-сказки[788].

Для детской аудитории в начале ХХ в. было создано порядка полусотни сказок. Тут сложились свои каноны, методы подачи материала, жанровые стереотипы, набор персонажей, причем отечественная фольклоризирующая струя была представлена слабо. Большую часть составляли пьесы с антуражем из западноевропейского Средневековья[789], иногда встречались также сказки, персонажами которых были растения[790] и животные[791].Таким образом, если пьесы для народной аудитории строились почти исключительно на русских фольклорных мотивах, то в пьесах для детей преобладали мотивы из западного фольклора, причем воспринятые через литературную сказку.

Отметим следующую закономерность. К пьесам-сказкам (в «фольклорном», русском их изводе) обращаются преимущественно драматурги «почвенной», консервативной идеологической ориентации: в фольклорных персонажах и сюжетах они ищут опору для противостояния современным тенденциям «разрушения» русского государства, отечественных нравов и верований.

Сказка по самой своей жанровой природе была связана (и маркирована этими связями) с прошлым. Преобладала ориентация на отечественную сказку и, соответственно, выдвижение на первый план «народа». Это консервативный ретроспективизм, противопоставляющий «здоровые» силы «народа», его прошлое, его фольклор и фольклорных героев прогнившему, ведущему страну в пропасть настоящему. Ранний образец этой линии – уже упоминавшийся «Леший» Д.В. Аверкиева, где Леший и Лешачиха способствуют как спасению леса, который собирается вырубить один из героев пьесы, так и благоприятному разрешению сюжетного конфликта. Лешие помогают и заглавному герою пьесы В.И. Родиславского «Иван царевич». Схожие мотивы можно найти в упоминавшихся пьесах А.Я. Ашеберга, Д.А. Беркутова и С.И. Напойкина, Д.Н. Корнатовского.

Своего апогея эта тенденция достигает у Д.П. Голицына (Муравлина), в его пьесе «Сон Услады» (СПб., 1902) утопически изображен фольклорный мир, а якобы присущей Западу тяге к богатству и чувственным удовольствиям противопоставлено стремление русских к выдвижению на первый план человеческих чувств. Героиня Услада, попав в Тоскану, говорит:

За что мне страдать? За какую вину?

Здесь воздух как будто отравлен…

Пусти мою душу на русский простор,

На наше приволье степное,

Туда, где чернеет развесистый бор,

Где каждое слово – родное[792].

В пьесе подчеркивается, что «тосканские обычаи нам чужды», и герою, восхищающемуся жизнью в Тоскане, говорят:

Ты нас учи успехам зарубежным,

Чужого ж строя к нам не приноси[793].

Следующая пьеса Д.П. Голицына «Кащей» (СПб., 1903) изображает всю историю России как борьбу с иноземными захватчиками (Паном, Ханом и Немчином), стремящимися покорить Русь Кащею. Спасение Руси несет Иван-царевич, которому помогают жар-птица, Серый Волк, Конек-Горбунок и Золотая рыбка (Иван-царевич говорит о них:

«…Их любит мой народ,

Старинную он с ними дружбу водит»[794]).

Только в конце XIX в., когда от натуралистической эстетики стали отходить и авторы, и публика, поиски были направлены в сферу неясного, символики, мистики и т.д., возник символизм, на сцену стали проникать и пьесы с фантастическим элементом. Характерен в этом плане отклик Л.Я. Гуревич (в 1895 г.) на постановку пьесы Г. Гауптмана «Ганнеле»: «Ново тут именно то, что это сценическая сказка, после того, как мы привыкли в театре к самой педантической реальности»[795]. Лишь после успеха пьес-сказок Метерлинка и Гауптмана возникла ситуация, когда могла бы попасть на сцену отечественная сказка. Могла бы попасть, но практически не попала.

В начале ХХ в. пьесы с фантастическим элементом занимают уже вполне значимый сектор в драматургии, но это не чистые сказки. За предшествующий период пьеса-сказка получила устойчивую маркировку как жанр детский и народный, т.е. простой, популярный, не ставящий перед собой глобальных метафизических задач. А новаторы русской драматургии конца ХIХ – начала ХХ вв. решали именно такие задачи. Гораздо более близкими им оказались другие разновидности ненатуралистической драматургии – пьеса-миф, пьеса-легенда (притча, аллегория), пьеса-мистерия. Мифологизирующую тенденцию представляли стилизации древнегреческой трагедии («Меланиппа-философ», «Царь Иксион», «Лаодамия», «Фамира-кифарэд» И.Ф. Анненского; «Тантал» и «Сыны Прометея» Вяч. Иванова; «Дар мудрых пчел» Ф. Сологуба; «Протесилай умерший» В. Брюсова). Вторая линия – это средневековая легенда: «Победа смерти» Ф. Сологуба, «Роза и крест» А. Блока, «Вандэлин» М. Лохвицкой и др. Третья линия – мистериальная: «Святая кровь» З. Гиппиус (любопытно, что в основе тут сказка Андерсена «Русалочка», которая существенно изменена в соответствующем ключе), отрывки из неоконченной мистерии А. Белого, «Бесовское действо» и «Трагедия о Иуде принце Искариотском» А.М. Ремизова.

Если пьесы-сказки и создавались, то они превращались в притчу или философскую драму: «Возвращение к природе: Драматическая сказка» Д.С. Мережковского (1887), «Не по силам ноша: Сказочное представление» М. Левицкого (1903), «Вещий звон: Драматическая поэма-сказка» П.А. Оленина (1905), «Вихрь: Сказочная драма» М.А. Сукенникова (1912), «Сказка о Солнце: Драма-сказка» Н.А. Крашенинникова (1914) и др.[796] Тут, по сути, от сказки мало что оставалось, да к тому же эти риторичные произведения были малосценичны, насколько нам известно, на сцене они не шли (пьеса Оленина не ставилась, правда, по причине цензурного запрета) и являлись, в сущности, чисто литературными.

«Чистых» сказок на сцене почти не было. Правда, после триумфального возвращения на сцену в 1900 г. «Снегурочки» Островского Суворинский театр поставил в 1902 г. «фантастическую сказку» Е.П. Гославского «Разрыв-трава» о девушке-чернавке, освобождающей плененного нечистью царевича, которая тоже прошла с успехом, но в конечном счете была «вытеснена» на детские утренники, а кроме того, шла в Народном доме, т.е. была сочтена подходящей для «народного» зрителя. В тех же редких случаях, когда сказка попадает на взрослую сцену, она подвергается ироническому дистанцированию. Так происходит в комедии Е.Н. Чирикова «Лесные тайны» (1908), где действующие в начале и в конце пьесы современные персонажи в середине ее выступают в ипостасях сказочных героев. Любопытно, что если в упоминавшейся пьесе Аверкиева сказочным персонажам удается предотвратить уничтожение леса, в котором они живут, то здесь, напротив, лес этот вырубают, чтобы провести дорогу, а сказочные персонажи приходят к выводу, что «старой жизни конец пришел, никуда не спрячешься; надо приспособиться, чтобы промежду людей жить и свое дело делать <…>»[797]. Другой пример – пьеса Л. Урванцова «Мужичек-Серячек и зверье поганое» (1912), жанр которой автор определил так: «Будто бы русская народная сказка с пением и плясками». Персонажи ее (Аленушка, Иванушка, Баба-Яга, Волк) действуют в современном антураже, курят, говорят по телефону, пьют коньяк, дают и берут взятки и т.д., а Иванушка, например, говорит Аленушке, которую Баба-Яга хочет насильно выдать замуж за Волка: «Видано ли это, чтобы в наш век девушку силком заставляли идти замуж за нелюбимого человека? Это возмутительно. Твоя Баба-Яга, видимо, не только Маркса, но даже самой обыкновенной популярной брошюры в руки не брала»[798].

В 1909 г. в Петербурге был создан (и существовал в течение года) специализированный театр «Сказка», в репертуар которого входили «Счастье» польского драматурга А. Немоевского, «Принцесса и свинопас» Х.К. Андерсена, «Ганнеле» Г. Гауптмана и две отечественные: детская «Царевна Несмеяна» Н.Н. Вентцеля и философский «Вандэлин» М. Лохвицкой. Этот факт выразительно свидетельствует, что пьеса-сказка к тому времени стала полноправным драматургическим жанром.

Тем самым была подготовлена почва для расцвета жанра пьесы-сказки в советский период, хотя сам этот расцвет был связан, разумеется, с теми кардинальными переменами, которые произошли и в обществе, и в театре в этот трагический период отечественной истории.

2008 г.

Приложение

МАТЕРИАЛЫ К БИБЛИОГРАФИИ

РУССКОГО ДОРЕВОЛЮЦИОННОГО ДЕТЕКТИВА

Среди библиографических указателей русской художественной литературы преобладают персональные, реже можно встретить тематические (о том или ином регионе, историческом событии и т.п.), а жанровые принадлежат к числу редчайших исключений; их можно пересчитать буквально по пальцам[799]. Нет нужды объяснять, насколько это затрудняет изучение закономерностей возникновения и эволюции литературных жанров. Предлагаемый читательскому вниманию указатель посвящен русскому дореволюционному детективу, который остается белым пятном на картах существующих историй русской литературы. По этой теме нет библиографических указателей и специальных исследований, и в результате многие считают, что «жанр детектива не получил развития в русской литературе XIX в. и предреволюционной поры»[800].

Подготовка «жанровых» библиографий чрезвычайно трудна, поскольку составитель не может опереться на весьма нечеткие дефиниции жанров, существующие в литературоведении, и, кроме того, обязан прочесть или, по крайней мере, внимательно просмотреть обширный массив различных произведений, чтобы выделить те, которые соответствуют заранее выделенным жанровым признакам.

В подготовке данного указателя я не мог исходить и из жанровых обозначений самих авторов, поскольку на раннем этапе (в 1860—1870-х годах), когда жанр только складывался, использовались самые разные наименования («рассказ судебного следователя», «юридическая повесть», «роман из уголовной хроники»). Примерно в 1880-х годах получил распространение и использовался вплоть до революции термин «уголовный роман», применяемый к любым произведениям, в которых шла речь о преступлении (т.е. он, по сути дела, имел тематический, а не жанровый характер)[801]. В данном библиографическом списке детектив трактуется как литературный жанр, в котором речь идет не только о преступлении, но и о его раскрытии, причем процессу следствия, даже если он не стоит в центре повествования, в произведении должна принадлежать важная роль. Конечно, «опрокидывание» этой жанровой формулы в прошлое во многом условно, так как писатели и читатели второй половины XIX в. не вычленяли подобных произведений из общего массива уголовных романов, повестей и рассказов. Однако попытка просто учитывать все произведения, в которых идет речь о преступлении, была бы мало плодотворной и с точки зрения теории (поскольку в этом случае все жанровые границы были бы размыты и в один указатель попали бы нравоописательные и психологические романы, собственно детективы, бытовые очерки и т.д.), и с точки зрения практики (так как существенно выросли бы масштабы как подлежащего просмотру исходного материала, так и итогового списка).

В ходе работы был обследован de visu обширный массив книг, выделенных (на основе «подозрительных» названий, включающих слова «преступление», «убийство», «смерть», «следователь» и т.п.) при чтении общих библиографических указателей русской литературы[802], печатных каталогов ряда дореволюционных библиотек и указателей дореволюционных журналов, а также хранящегося в Центральной справочной библиотеке Российской государственной библиотеки машинописного указателя А.С. Тарасова[803].

Были также просмотрены две популярные газеты, регулярно печатавшие произведения этого жанра («Московский листок» за 1881—1917 гг., т.е. за все время его существования, а также «Петербургский листок» за эти же годы, в тексте списка они обозначены, соответственно, как МЛ и ПЛ). Полученный список был дополнен на основе рабочей картотеки, сложившейся у автора в ходе различных работ по истории русской литературы второй половины XIX – начала XX в.

Итоговый список не может, вне всякого сомнения, претендовать на высокую степень полноты. Чтобы подготовить достаточно полный список, необходимо было бы просмотреть комплекты десятков журналов и газет (где преимущественно печатались произведения этого жанра), а также еще несколько тысяч книг с менее «подозрительными» названиями, которые могут тем не менее оказаться детективами. Для выполнения столь объемной работы необходим труд целого коллектива библиографов в течение нескольких лет.

Помимо отмеченных, есть еще две специфические проблемы, с которыми сталкивается библиограф данного и ряда других низовых жанров. Первая из них связана с популярностью подобных книг у читателей своего и нашего времени (многие издания выкрадены из библиотек) и пренебрежительным отношением к ним работников библиотек, не прилагавших особых усилий по их сохранению и докомплектованию. В результате на многих каталожных карточках стоят пометы «утрачено», «списано по акту» и, как выяснилось, целый ряд детективных книг отсутствует в наиболее полных наших книжных собраниях – в Российской государственной библиотеке в Москве и Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге[804]. Не исключено, что они вообще не сохранились и, тем самым, вычеркнуты из истории отечественной культуры.

Вторая проблема носит этический характер. Я боюсь, что подобная публикация может оказаться подспорьем для библиотечных воров и в итоге увеличит список библиотечных дезидерат.

С другой стороны, правда, можно надеяться, что библиотекари будут бережнее относиться к подобным книгам и, может быть, переведут часть их в фонды отделов редких книг. Кроме того, не исключено, что появление списка стимулирует переиздание русских дореволюционных детективов, дав потенциальным похитителям тексты интересующих их книг[805].

Хотя указатель, как сказано выше, явно неполон, тем не менее в нем, по нашему мнению, представлены все основные авторы, более или менее регулярно обращавшиеся к этому жанру, и, следовательно, он дает достаточно полное представление об общей картине. Поэтому данный опыт, являющийся первой попыткой библиографирования русского детектива, окажется, как мне представляется, небесполезным для любителей, исследователей и издателей книг этого жанра. Я надеюсь, что он послужит основой для более обширных и полных аналогичных перечней[806].

В списке указывается первая (или самая ранняя из известных составителю) публикация. Для небольших произведений (рассказы и повести) указываются не их публикации в периодике, а сборники, в которых они объединены. Детективные пьесы не учитывались.

Библиографическое описание дается в упрощенном виде. Если в описании публикаций в периодике стоит не тире, а многоточие между номерами, указывающими начало и конец публикации, это означает, что материал шел не в каждом номере. Анонимные произведения даны отдельным списком после алфавитного списка авторов.

Александров В. Без исхода: Роман. – СПб., 1896. – 316 с.

Он же. Медуза: Роман из уголовной хроники. – СПб., 1890. – Ч. 1—2. – 158, 180 с.

Алексеев Н.Н. Преступный путь: Роман. – СПб., 1897. – 248 с.

Апраксин А.Д. 325 000 рублей: Роман. – М., 1898. – 224 с.

Арлекин [Эвальд A.B.]. Из-за наследства: Уголовный роман // ПЛ. – 1887. – № 218…272.

Ахшарумов Н.Д. Концы в воду // Отечественные записки. – 1872. – № 10—12.

Б—ва О. [Бебутова O.M.]. Хищники: Роман из петербургской жизни // ПЛ. – 1908. – № 165…234.

Бебутова О.М. – см.: Б—ва О.

Б—зе Влад. [Блезе В.И.]. Гордиев узел: Рассказ из уголовной хроники // Мирской толк. – 1879. – № 32—50.

Он же. Масляничное чучело: (Из записок судебного следователя) // Мирской толк. – 1879. – № 1—11.

Блезе В.И. – см.: Б—зе Влад.

Будищев А.Н. Пробужденная совесть: Роман. – СПб., 1900. – 251 с.

Бутков А.И. Уголовные рассказы и повести. – М., 1897. – 268 с.

Былов М.Н. – см.: Рудниковский М.

В.П. Шерлок Холмс: Моя встреча и знакомство со знаменитым английским сыщиком: [Рассказ]. – СПб., 1907. – 31 с.

Васкель Я. Темное дело: (Из рассказов сибирского стряпчего): Повесть. – Томск, 1890. – 85 с.

Вашков И.А. Кровь за кровь: (Роман) // МЛ. – 1888. – № 307…364.

Он же. Среди зла и преступлений: (Рассказ) // МЛ. – 1890. – № 274…363.

Он же. Убийца: (Повесть) // МЛ. – 1887. – № 130…210.

Волжин В.А. Присяжные оправдали: Повесть // Наблюдатель. – 1896. – № 11. – С. 129—175; № 12. – С. 261—301.

Воронин Д. Убийство в Царском саду: Роман из киевской жизни. – Киев, 1912. – Вып. 1. – 64 с. (Издание не завершено).

Гейнце Н.Э. Тайна высокого дома: Роман из сибирской жизни. – 3-е изд. – СПб., 1897. – 518 с.

Граф Сапристи. Наследство трупа: Похождения московского сыщика // Новости дня. – 1885. – № 247…324.

Деянов А.И. – см.: Янов А.Д.

Достоевский Ф.М. Преступление и наказание // Русский вестник. – 1866. – № 1—12.

Дудоров П.П. – см.: Орловец П.

– Е – [Телепнев П.И.|. Убийство в Пузыревских банях: Рассказ из уголовной летописи. – Саратов, 1879. – 187 с.

Е.В.Л. [Львова E.B.?]. Темное дело: Рассказ // Вестник Европы. – 1873. – № 6. – С. 601—680.

Елизаров Г. Столичные драмы // ПЛ. – 1886. – № 204…356.

Он же. Травленый волк // ПЛ. – 1887. – № 128…159.

Железная маска [Хлопов Н.А.]. Над бездной: Роман // Новости дня. – 1888. – № 1615…1789.

Животов Н.Н. – см.: Розовое домино.

Зарин А.Е. В поисках убийцы: Роман. – Пг., 1915. – 240 с.

Он же. Казнь: Роман. – СПб., 1902. – 310 с.

Он же. Ложный след. – СПб., 1896. – 204 с. (Собрание романов, повестей и рассказов. Ежемесячное приложение иллюстрированного журнала «Родина». 1896. № 9).

Он же. Потеря чести // Биржевые ведомости. Утр. вып. – 1908. – № 10314…10340.

Он же. Пропавший артельщик: Рассказ // Там же. – 1908. – № 10536…10544.

Он же. Четвертый: История одного сыска // Там же. – 1908. – № 10392…10408.

Злой дух [Прохоров B.A.]. Людоеды: Роман // Новости дня. – 1883. – № 10…176.

Иванов Ил. Медальон: Роман // Новости дня. – 1893. – № 3428…3570.

Иванов Ф.К. – см.: Синяя борода.

Колтовской Е.Е. Рассказы следователя. – Кишинев, 1903. – 357 с.

Кочановский Н. Дело Докса: Из воспоминаний следователя // Русский вестник. – 1880. – № 7. – C. 72—128.

Красницкий А.И. – см.: Лавров А.И.

Лавров А.И. [Красницкий А.И.]. Дочь Рагуила: Роман // Всеобщая библиотека. Бесплатн. прилож. к журн. «Всемирная новь». – 1913. – Кн. 7. – С. 3—32; Кн. 8. – С. 33—96.

Он же. Змея в кольце: Роман. – СПб., 1904. – 192 с.

Он же. Манчжурское золото: Роман. – СПб., 1903. – 208 с. (Книги журнала «Родина». 1903. № 14).

Он же. Петербургские бандиты: Роман // Родина. – 1894. – № 12—32.

Он же. Под волнами Иматры: Роман. – СПб., 1902. – 208 с. (Книги журнала «Родина». 1902. № 11).

Он же. Царица хунхузов: Роман. – СПб., 1905. – 160 с. (Книги журнала «Родина». 1905. № 12).

Макашовский Н. Измена графини, или Самоубийство из мести: Уголовный роман. – М., 1887. – 216 с.

Назарьева К.В. Рыцарь тьмы: Роман. – СПб., 1890. – 278 с.

Нестеров С.М. Под ярмом миллионов: Роман из уголовных хроник // Новости дня. – 1888. – № 1614…1747.

Никитин П. Новейшие приключения Шерлока Холмса в России. – Вып. 1—16. – М., 1908.

Он же. Сверхсыщик: Из последних приключений Шерлока Холмса в России. – М., б.г. – 287 с.

Орловец П. [Дудоров П.П.]. От каторги к миллионам. М., [1908]. – 256 с.

Он же. Похождения Шерлока Холмса в Сибири. – М., 1909. – 288 с.

Он же. Приключения Карла Фрейберга, короля русских сыщиков. – М., 1908. – 205 с.

Он же. Приключения Шерлока Холмса против Ната Пинкертона в России. – M., 1909. – 288 с.

Пазухин A.M. На обрывах Поволжья: [Повести]. – М., 1896. – 269 с.

Он же. Путем преступления: Роман // МЛ. – 1911. – № 3…97.

Он же. Тайна шоффера: (Роман) // МЛ. – 1917. – № 3…72.

Панов С.А. Убийство в Мухтоловой роще: Рассказ судебного следователя // ПЛ. – 1876. – № 60…67.

Он же. Убийство в деревне Медведице: Юридическая повесть. – СПб., 1872. – 356 с.

Он же. Три суда, или Убийство во время бала: Рассказ судебного следователя. – СПб., 1876. – 350 с.

Пастухов Н.И. – см.: Старый знакомый.

Пономарев И.Н. Любовь злодея // ПЛ. – 1888. – № 41…132.

Он же. Живой товар: (Из бердичевских тайн): Роман. – СПб., 1888. – 160 с.

Он же. По кровавым следам: Уголовный роман. – СПб., 1892. – 227 с. (Собрание романов, повестей и рассказов. Ежемесячное приложение иллюстрированного журнала «Родина». 1892. № 8).

Попов К. Виноватые и правые: Рассказы судебного следователя. – М., 1871. – 188 с.

Попов Н.Е. – см.: Энпе.

Прохоров В.А. – см.: Злой дух; Риваль В.П.

[Путилин И.Д.]. Преступления, раскрытые начальником С.-Петербургской сыскной полиции И.Д. Путилиным. – СПб., 1904. – 494 с.

Путилин И.Д. Сорок лет среди убийц и грабителей: Записки первого начальника Петроградской сыскной полиции. – Пг.; М., 1916. – Т. 1—2. – 198, 205 с.

Ракшанин Н.О. Страшное дело: Роман // ПЛ. – 1892. – № 222…257.

Риваль В.А. [Прохоров В.А.]. В предсмертный час: Роман // Развлечение. – 1889. – № 35—50.

Он же. За сто тысяч: Роман. – М., 1897. – 340 с.

Розовое домино [Животов H.H.]. Макарка Душегуб // ПЛ. – 1895. – № 90…187.

Рудниковский М. [Былов M.H.]. Ужасное наследство: (Рассказ) // МЛ. – 1891. – № 3…121.

Салманов П.А. Дитя: Повесть из оконченного дела // Юридический журнал. – 1860. – Кн. 1—4; 1861. – Кн. 5—6.

Он же. Убийца: Роман из русского оконченного дела. – СПб., 1877. – 327 с.

Седельников Н.М. Жизнь – что морская пучина: (Уголовный роман) // Новости дня. – 1886. – № 213…337.

Синее домино [Соколова А.И.]. Последний визит: (Из хроники забытых дел) // МЛ. – 1882. – № 98…129.

Синяя борода [Иванов Ф.К.]. В погоню за миллионами: (Из уголовной хроники) // МЛ. – 1885. – № 308…361.

Он же. Темное дело: Рассказ: (Из уголовной хроники) // МЛ. – 1889. – № 9…77.

Он же. Убийство в Зарядье: (Роман из уголовной хроники) // МЛ. – 1888. – № 141…246.

Соколов А.А. Два мужа: Уголовный роман // ПЛ. – 1883. – № 255 … 1884. – № 132.

Соколова А.И. Гордиев узел: Уголовный роман из современной жизни // Свет. – 1906. – № 193…283.

Она же. Спетая песня: (Из записок старого следователя). – М., 1892. – 154 с.

Соколова А.И. – см. также: Синее домино.

Старый знакомый [Пастухов Н.И.]. Разбойник Чуркин // МЛ. – 1882. – № 29… 1885. – № 68.

Степанов П.И. Правые и виноватые: Записки следователя сороковых годов. – Т. 1—2. – СПб., 1869. – 465, 455 с. (Печаталось в журнале «Библиотека для чтения» в 1862—1863 гг.)

Телепнев П.И. – см.: – Е —.

Терновский Н.М. Исповедь старого судебного следователя. – Житомир, 1901. – 77 с.

Тимофеев Н.П. В погоне на поисках за похищенным ребенком: Рассказ из следственно-розыскной практики. – М., 1880. – 84 с.

Он же. Записки следователя. – СПб., 1872. – 379 с.

Он же. Из воспоминаний судебного следователя: Очерки и рассказы. – М., 1878. – 445 с.

Он же. Из уголовной хроники: [Повести]. – М., 1879. – 176 с.

Трефолев Л.Н. Кто убил?: Повесть. – Ярославль, 1900. – 421 с.

Хлопов Н.А. – см.: Железная маска.

Х.-С. [Хрущов-Сокольников Г.A.]. Кто?: Повесть // Свет. – 1882. – № 29—37.

Хрущов-Сокольников Г.А. Кто убийца?: (Рассказ из уголовной хроники) // Свет и тени. – 1886. – № 127—137.

Он же. Москва без маски. – СПб., 1896. – 266 с.

Он же. Фараоны: Большой роман из уголовной хроники // Свет. – 1889. – № 1…90.

Цеханович А.Н. Тайна угрюмого дома // Цеханович А.Н. Темный Петербург. – СПб., 1901. – С. 178—269.

Чехов А.П. – см.: Чехонте А.

Чехонте А. [Чехов А.П]. Драма на охоте: (Истинное происшествие) // Новости дня. – 1884. – № 212 … 1885. – № 111.

Шкляревский А.А. Князь Амалат-Бек: Роман из уголовной хроники. – СПб., 1882. – 277 с.

Он же. Новая метла: Уголовный роман. – СПб., 1886. – 303 с.

Он же. Новые рассказы. – М., 1880. – 235 с.

Он же. Повести и рассказы. – М., 1872. – 266 с.

Он же. Рассказы из уголовной хроники. – 2-е изд. – СПб., 1903. – 303 с.

Он же. Рассказы судебного следователя. – М., 1878. – 170 с.

Он же. Собрание сочинений. – СПб., 1881. – 396 с.

Он же. Сочинения: Рассказы следователя. – СПб., 1872. – Т. 1. – 241 с.

Он же. Убийство без следов: Рассказ из уголовной хроники. – СПб., 1878. – 166 с. (Книга включает и рассказ «Убийство мирового судьи»).

Он же. Утро после бала: (Рассказ присяжного поверенного) // Московское обозрение. – 1877. – № 17—20, 32/33.

Он же. Что побудило к убийству?: Рассказ следователя. – СПб., 1879. – 174 с.

Шлиппенбах Г. Наследник Субботина: Роман // Всеобщая библиотека. Бесплатн. прилож. к журн. «Всемирная новь». – 1910. – Кн. 18. – С. 93—160.

Эвальд А.В. Завещание: Роман из петербургской жизни // ПЛ. – 1892. – № 76…119.

Эвальд А.В. – см.: Арлекин.

Энпе [Попов H.E.]. История одного преступления: (Власть сердца): Из воспоминаний судебного следователя: Роман. – М., 1903. – 372 с.

Он же. Отмщение: (Из мира погибших): Роман. – М., 1904. – 320 с.

Янов А.Д. [Деянов А.И.]. Горюны: Роман из современной петербургской жизни // ПЛ. – 1901. – № 202…295.

Он же. Золотые мухи: Роман-хроника // ПЛ. – 1902. – № 324…359.

Анонимные произведения

Без пощады: (Из записок старого судебного следователя) // ПЛ. – 1888. – № 195…208.

В сетях преступлений: (Убийство княжны Зарецкой): Уголовный роман. – М., 1907. – Вып. 1—19. – 298 с.

Дело журнала «Огонек» и Шерлока Холмса // Биржевые ведомости. – Утр. вып. – 1908. – № 10574…10624.

Казанский Шерлок Холмс: Повесть из приключений знаменитого детектива Бориса Николаевича Ордынского. – Казань, 1908. – Вып. 1: Казанские притоны. – 16 с. (Издание не завершено).

На скамье подсудимых, или Тайна Замоскворечья: Повесть. – М., 1899. – 180 с.

С быстротой молнии: (Из записок полицейского сыщика): [О Шерлоке Холмсе] // Биржевые ведомости. – Утр. вып. – 1908. – № 10459…10469.

Страшное дело: Роман // ПЛ. – 1894. – № 259…285.

Уголовная быль по рассказам и воспоминаниям уездного следователя. – Ковров, 1912. – 96 с.

Шерлок Холмс. – СПб., 1908—1910. – Вып. 1—98.

Шерлок Холмс в Баку // Биржевые ведомости. – Утр. вып. – 1908. – № 10523…10533.

Шерлок Холмс в Москве // Там же. – 1908. – № 10433…10483.

Шерлок Холмс в Одессе // Там же. – 1908. – № 10495…10503.

Шерлок Холмс в Симбирске. – Симбирск, 1908. – 24 с.

Шерлок Холмс в Петербурге: (Из записок всемирного полицейского сыщика) // Там же. – 1908 – № 10308…10340.

1994 г.

1

Статья написана на основе доклада на конференции «Русская литература как социальный институт» (Токио, 2010).

2

См.: Dubois J. L’institution de la littérature: Introduction à une sociologie. Paris; Bruxelles, 1978; Viala A. Naissance de l’écrivain: Sociologie de la littérature à l’âge classique. Paris, 1985 (см. перевод ряда глав: Виала А. Рождение писателя: Социология литературы классического века: Фрагменты из книги / Пер. с фр. С. Козлова // Новое литературное обозрение. 1997. № 25. С. 7—23; Он же. Академии во французской литературной жизни XVII века / Пер. с фр. Г. Галкиной // Там же. 2002. № 54. С. 72—97); Clark P.P. Literary Fiance: The making of a culture. Berkeley, 1991; Bourdieu P. Les règles de l’art. Genèse et structure du champ littéraire. Paris, 1992; Chartier R. L’ordre des livres: lecteurs, auteurs, bibliothèques en Europe entre XIVe et XVIIIe siècle. Aix-en-Provence, 1992; и др.

3

См.: Гудков Л., Дубин Б. Литература как социальный институт: Статьи по социологии литературы. М., 1994; Гудков Л., Дубин Б., Страда В. Литература и общество: введение в социологию литературы. М., 1999; Дубин Б. Слово – письмо – литература: Очерки по социологии современной культуры. М., 2001; Он же. Интеллектуальные группы и символические формы: очерки социологии современной культуры. М., 2004; Он же. Классика, после и рядом: Социологические очерки о литературе и культуре. М., 2010.

4

Вебер М. Основные социологические понятия [1921] // Вебер М. Исследования по методологии науки. М., 1980. С. 94.

5

Гудков Л., Дубин Б. Литература как социальный институт. С. 14.

6

См.: Karstedt P. Studien zur Soziologie der Bibliothek Wiesbaden, 1954. См. частичный перевод: Карштедт П. Историческая социология библиотек / Пер. с нем. и вступ. заметка Н. Зоркой // Новое литературное обозрение. 2005. № 74. С. 87—120.

7

При характеристике ситуации в XIX – начале XX в. в статье использованы материалы из наших книг: Как Пушкин вышел в гении: Историко-социологические очерки о книжной культуре Пушкинской эпохи. М., 2001; От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социологии русской литературы. М., 2009.

8

См. о ней: Панченко А.М. Русская стихотворная культура XVII века. Л., 1973; Он же. О смене писательского типа в петровскую эпоху // XVIII век. Л.: Наука, 1974. Сб. 9. С. 112—128; Степанов В.П. К вопросу о репутации литературы в середине XVIII в. // Там же. Л., 1973. Сб. 14. С. 105—120.

9

Гуковский Г. Очерки по истории русской литературы XVIII в. М., 1936. С. 12.

10

Гуковский Г. Очерки по истории русской литературы XVIII в. М., 1936. С. 9—10.

11

См.: Мартынов И.Ф. Книгоиздатель Николай Новиков. М., 1981. С. 163.

12

Писателем-профессионалом мы именуем писателя, для которого литература является профессией, источником средств к жизни.

13

См.: Севастьянов А.Н. Сословное разделение русского общества XVIII в. и литературно-общественный процесс (1762—1800) // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 8. История. 1984. № 2. С. 69.

14

См.: Севастьянов А.Н. Рост образованной аудитории как фактор развития книжного и журнального дела в России (1762—1800). М., 1983. С. 29—31; ср.: Самарин А.Ю. Читатель в России во второй половине XVIII века (по спискам подписчиков). М., 2000. С. 133.

15

Самарин А.Ю. Указ. соч. С. 52.

16

Данные приводятся по: Поршнев Г.И. История книжной торговли в России. М., 1925. С. 96.

17

См.: Рейтблат А.И. Книжная торговля России по данным обследования Министерства полиции (1811 г.) // Homo legens в прошлом и настоящем. Нижний Тагил, 2007. С. 100—104.

18

Литературная критика 1800—1820-х годов / Сост. Л.Г. Фризман. М.: Худ. лит., 1980. С. 107.

19

Там же. С. 131.

20

Об этом наглядно свидетельствуют антологии (Русская литературная критика XVIII века: Сб. текстов / Сост. В.И. Кулешов. М., 1978; Литературная критика 1800—1820-х годов / Сост. Л.Г. Фризман. М., 1980) и исторические обзоры русской литературной критики (Очерки истории русской литературной критики. Т. I. XVIII – первая четверть XIX в. СПб., 1999; История русской литературной критики / Под. ред. В.В. Прозорова. М., 2002).

21

См., например, статьи Н.П. Брусилова «Нечто о критике», В.А. Жуковского «О критике», А.Ф. Мерзлякова «О вернейшем способе разбирать и судить сочинения, особливо стихотворные, по их существенным достоинствам», анонимных авторов «О критике» и о «Критике вообще» в указанной антологии «Литературная критика 1800—1820-х годов».

22

Рубакин Н.А. Этюды о русской читающей публике. СПб., 1895. С. 41.

23

Рашин А.Г. Грамотность и народное образование в России в XIX в. и начале XX в. // Исторические записки. М., 1951. Вып. 37. С. 32, 38.

24

См.: Мнения разных лиц о преобразовании цензуры. СПб., 1862. С. 21.

25

Богданов И.М. Грамотность и образование в дореволюционной России и в СССР. М., 1964. С. 69.

26

Лисовский М.М. Периодическая печать в России // Сборник статей по истории и статистике русской периодической печати, 1703—1903. СПб., 1903. С. 21—22.

27

Выборочную совокупность, на основе которой производились подсчеты, составили писатели, представленные в первом томе биографического словаря «Русские писатели. 1800—1917 гг.» (M., 1989).

28

Муратов М.В. Книжное дело в России в XIX и XX веках. М.; Л., 1931. С. 203.

29

См.: Книга в России, 1861—1881 / Под ред. И.И. Фроловой. М., 1988. С. 24, 26; Книга в России, 1881—1895 / Под ред. И.И. Фроловой. М., 1997. С. 19—21.

30

Военно-статистический сборник. СПб., 1871. Вып. 4. С. 898.

31

Муратов М.В. Указ. соч. С. 153.

32

Так оценивал пропорцию между подписчиками и пользующимися библиотекой для чтения Н.А. Рубакин. См.: Рубакин Н.А. Этюды о русской читающей публике. СПб., 1895. С. 87.

33

См.: Книга в России, 1895—1917 / Под ред. И.И. Фроловой. М., 2008. С. 18.

34

Глубокую и разностороннюю характеристику роста образовательного уровня населения и приобщения к чтению социальных низов дает Дж. Брукс: Brooks J. When Russia Learned to Read: Literacy and Popular Literature, 1861—1917. Princeton, 1985.

35

Зарин А.Е. Былые гонорары // Журнал журналов. 1915. № 26. С. 16—17.

36

Подсчитано по: Города России в 1910 году. СПб., 1914.

37

Подробнее см.: Добренко Е. Формовка советского писателя. СПб., 1999; Он же. Формовка советского читателя. СПб., 1997.

38

Дубин Б.В. Зеркало и  рамка: национально-политические мифы в  коллективном воображении сегодняшней России // Знание – сила. 1999. № 9/10. С. 51.

39

Венелин Ю.И. Древние и  нынешние болгаре в  политическом, народописном, историческом и  религиозном их отношении к  россиянам: Историко-критические изыскания. 2-е изд. М., 1856. С. 147. (Далее ссылки на это издание даются в  тексте.)

40

См.: Вестник Европы. 1830. № 1 (без подписи, автор – М.Т. Каченовский); Литературная газета. 1830. № 6. С. 44—47 (автор – И. [Н.Я. Бичурин]). См. также отрицательные эпистолярные отклики таких видных историков, как Н.С. Арцыбашев и  П.И. Кеппен: Барсуков Н. Жизнь и  труды М.П. Погодина. СПб., 1889. Кн. 2. С. 387—388.

41

Московский телеграф. 1829. № 16. С. 485—486 (Н. П[олевой]).

42

См.: Московский вестник. 1829. Ч. 6. С. 129—146 (подп.: М.П.). Впрочем, и  у  Погодина ряд положений книги вызывал сомнения, см.: Барсуков Н. Указ. соч. С. 387.

43

Атеней. 1829. № 19. С. 110 (подп.: —ъ).

44

См. о  них: Козлов В.П. Тайны фальсификации. М., 1996. С. 155—185.

45

Ср. мнение Г.Д. Гачева, полагающего, что «Венелин снабдил болгарских возрожденцев национальным мифом», который «слагался из элементов научно-исторических и  из эмоционально-художественных» (Гачев Г.Д. «Древние и  нынешние болгаре» Венелина как научно-художественное произведение и  национальный миф // Ю.И. Венелин в  Болгарском Возрождении. М., 1998. С. 47, 48).

46

Морошкин Ф.Л. О  значении имени руссов и  славян. М., 1840. С. 234 и  далее; см. также: Он же. Историко-критические исследования о  руссах и  славенах. СПб., 1842 (с предисловием Н. Савельева-Ростиславича); Он же. О  сочинениях Ю.И. Венелина по славянской истории // Отечественные записки. 1840. № 10. Отд. II. С. 77—92. См. также положительный отзыв о  книге Морошкина: А. К[убарев?]. Критическое обозрение книги Ф.Л. Морошкина «Исторические исследования о  руссах и  славянах» (Письмо беспристрастного любителя истории к  М.П. Погодину). СПб., 1842.

47

См. его статьи: История, география и  археология древнеславянского мира // Маяк. 1840. Ч. 3. С. 109—145; Очерки всеобщей истории // Маяк. 1840. Ч. 9. С. 49—89; История Северо-восточной Европы и  мнимого переселения народов // Маяк. 1841. Ч. 31; 1842. Кн. 2, 3, и  книгу: Славянский сборник. СПб., 1845.

48

См., в  частности: Александров А.В. Современные исторические труды в  России. СПб., 1845.

49

Классен Е.И. Новые материалы для древнейшей истории славян вообще и  славяноруссов дорюриковского времени в  особенности с  легким очерком истории руссов до Рождества Христова. М., 1854. Вып. 1. С. III, 25.

50

См.: Чертков А.Д. О  переселении фракийских племен за Дунай и  далее на север, к  Балтийскому морю и  к  нам на Русь, т.е. Очерк древнейшей истории Прото Словен // Временник Императорского Общества истории и  древностей российских. 1851. Кн. 10; Он же. Фракийские племена, жившие в  Малой Азии // Там же. 1852. Кн. 13; Он же. Пеласго-фракийские племена, населявшие Италию и  оттуда перешедшие в  Ретию, Ванделикию и  далее на север до реки Майна // Там же. 1853. Кн. 16; Он же. О  языке пеласгов, населивших Италию, и  сравнение его с  древлесловенским // Там же. 1857. Кн. 23.

51

Розен Е.Ф. Отъезжие поля. СПб., 1857. С. 115, 141, 168.

52

Вельтман А.Ф. Аттила и  Русь IV и  V века: Свод исторических и  народных преданий. М., 1858. С. 45. (Далее ссылки в  тексте.)

53

См.: Забелин И. История русской жизни. Ч. 1. М., 1876; Иловайский Д. Разыскания о  начале Руси. М., 1882.

54

Кондратьев И.К. Гунны: Эпоха великого переселения народов: Исторический роман из жизни славян IV-го и  V-го столетий. М., 1878. С. 267.

55

Там же. С. 103.

56

Щербаков В. Чаша бурь. М.: Молодая гвардия, 1985. С. 141.

57

Там же. С. 6.

58

Шнирельман В. Тоска по арийству: Мифы русского язычества // НГ-Религии. 2002. № 13. 18 дек.

59

Рыбин В.А. Расскажите мне о  Мецаморе // Рыбин В.А. Гипотеза о  сотворении. М.: Молодая гвардия, 1986. С. 201.

60

Цит. аннотация в  кн.: Петухов Ю.Д. История русов. Т. 1. 40—5 тысячелетия до н.э. М.: Метагалактика, 2000. (Подлинная история русского народа). С. 5.

61

Петухов Ю.Д. Дорогами отцов: Этногенез и  мифогенезис индоевропейцев: Разрешение основной проблемы индоевропеистики. М.: Метагалактика, 1998. (Подлинная история русского народа. Вып. 1). С. 254. См. также: Петухов Ю.Д. Колыбель Зевса: История русов от «античности» до наших дней. М.: Метагалактика, 1998. (Подлинная история русского народа. Вып. 2).

62

Трехлебов А.В. Клич Феникса Российской солнечной птицы. Б.м., 1997. С. 95—96, 100, 108.

63

Рыжков Л. Были и  небылицы о  Древней Руси // Мифы древних славян. Саратов, 1993. С. 315.

64

Дубин Б.В. Указ. соч. С. 52.

65

См.: Гайдуков А. Молодежная субкультура славянского неоязычества в  Петербурге // Молодежные движения и  субкультуры Санкт-Петербурга: (Социологический и  антропологический анализ). СПб., 1999. С. 24—50; Шнирельман В. Указ. соч.

66

Гудков Л.Д. Русский неотрадиционализм и  сопротивление переменам // Отечественные записки. 2002. № 3. С. 90.

67

По крайней мере ее можно обнаружить в  учебных пособиях, выпускаемых издательством «Просвещение», которые рецензировали патентованные историки; см.: Щербаков В.И. Века траяновы: Книга для учащихся старших классов. М., 1995; Белякова Г.С. Славянская мифология: Книга для учащихся. М., 1995.

68

Благодарю Б.В. Дубина, В.М. Живова, В.А. Кошелева и И.В. Немировского за полезные (и частично учтенные при доработке) отклики на ранний вариант этой статьи.

69

См.: Ланда С.С. Дух революционных преобразований… (Из истории формирования идеологии и политической организации декабристов. 1816—1825). М., 1975; Минаева Н.В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XIX века. Саратов, 1982; Сафонов М.М. Проблемы реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII—XIX вв. Л., 1988; Мироненко С.В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX века. М., 1988; Martin A.M. Romantics, Reformers, Reactionaries: Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. Decalb, 1997; Вишленкова Е.А. Религиозная политика: официальный курс и «общее мнение» России Александровской эпохи. Казань, 1997; Кондаков Ю.Е. Духовно-религиозная политика Александра I и русская православная оппозиция (1801—1825). СПб., 1998; Зорин А.Л. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001; Жуковская Т.Н. Правительство и общество при Александре I. Петрозаводск, 2002; Тимофеев Д.В. Европейские идеи в России: восприятие либерализма правительственной элитой в первой четверти XIX века. Челябинск, 2006; Минаков А.Ю. Русский консерватизм в первой четверти XIX века. Воронеж, 2011, и др.

70

Ружицкая И.В. Законодательная деятельность в царствование императора Николая I. М., 2005. С. 242.

71

Леонтович В.В. История либерализма в России 1762—1914. М., 1995. С. 136, 152.

72

Мартин А. «Воспоминание» и «пророчество»: возникновение консервативной идеологии в России в эпоху наполеоновских войн и «Священного союза» // Исторические метаморфозы консерватизма. Пермь, 1998. С. 87—88.

73

См.: Рейтблат А.И. Цензурование театральных рецензий в Николаевскую эпоху // Цензура в России: История и современность: Сб. науч. тр. СПб., 2008. Вып. 4. С. 64—80.

74

Андреева Т.В. Тайные общества в России в первой трети XIX в.: правительственная политика и общественное мнение. СПб., 2009. С. 240.

75

См.: Гросул В.Я. Русское общество XVIII—XIX веков: Традиции и новации. М., 2003. С. 72—85.

76

Киреевский И.В. Нечто о характере поэзии Пушкина // Киреевский И.В. Критика и эстетика. М., 1979. С. 43. Выражение «общее мнение» в то время употреблялось в том же значении, что и выражение «общественное мнение».

77

См., например: Сухомлинов М.И. Полемические статьи Пушкина // Сухомлинов М.И. Исследования и статьи по русской литературе и просвещению. СПб., 1889. Т. 2. С. 267—300; Винокур Г.О. Кто был цензором «Бориса Годунова»? // Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. Т. 1. С. 203—214; Переверзев В.Ф. Пушкин в борьбе с русским «плутовским романом» // Переверзев В.Ф. У истоков русского реального романа. М., 1937. С. 44—77; Гиппиус В.В. Пушкин в борьбе с Булгариным в 1830—1831 гг. // Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1941. Т. 6. С. 235—255; Гозенпуд А.А. Из истории литературно-общественной борьбы 20—30-х годов XIX в. («Борис Годунов» и «Димитрий Самозванец») // Пушкин: Исслед. и материалы. Л., 1969. Т. 6. С. 252—275; Mocha F. Polish and Russian Sources of «Boris Godunov» // The Polish Review. 1980. Vol. 25. № 2. Р. 45—51; Белов Б.С. «Медный всадник» А.С. Пушкина и «Письмо к приятелю» Ф.Б. // Альманах библиофила. М., 1993. Вып. 28. С. 26—46; Позднякова О.И. Иван Петрович Белкин и Феофилакт Косичкин: (К вопросу о литературной полемике А.С. Пушкина и Ф.В. Булгарина) // Взаимодействие творческих индивидуальностей русских писателей XIX – начала XX в. М., 1994. С. 49—55; Кац Б. Неучтенные источники «Моцарта и Сальери» // Новые безделки. М., 1996. С. 426—430; Скрынников Р.Г. Дуэль Пушкина. СПб., 1999. С. 33—42; Нестеров Н. Пушкин: Опыт частного расследования. Волгоград, 2002. С. 79—88; Осповат А.Л. К источникам пушкинской темы милость – правосудие («восточная» повесть Ф.В. Булгарина) // Πολγτροποη: К 70-летию В.Н. Топорова. М., 1998. С. 591—595, и др.

78

См., например, «Краткую литературную энциклопедию», где Булгарин назван «крайним реакционером» (М., 1962. Т. 1. С. 770); многие продолжают считать так и сейчас, см.: Акульшин П.В. Булгарин Ф.В. // Русский консерватизм середины XVIII – начала XX века: Энциклопедия. М., 2010. С. 76—79.

79

Пушкину не предлагали вступить в тайное общество из-за недоверия к его «характеру, малодушию и развратной жизни» (Записки И.И. Горбачевского. СПб., 1916. С. 300); сомнения вызывали «подвижность пылкого его нрава, сближение с людьми ненадежными» (Пущин И. Записки о Пушкине // А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974. Т. 1. С. 97). Подробнее см.: Немировский И. Либералисты и либертены: случай Пушкина // Новое литературное обозрение. 2011. № 111. С. 113—129. Булгарину не доверяли как поляку; см.: Греч Н.И. Записки о моей жизни. М.; Л., 1930. С. 450, 476.

80

Лотман Ю.М. Архаисты-просветители // Лотман Ю.М. Избранные статьи. Таллинн, 1993. Т. 3. C. 358.

81

Martin A.M. Op. cit. P. 4.

82

См.: Собственноручное всеподданнейшее письмо действительного статского советника Магницкого, с поднесением записки о народном воспитании [1823] // Сборник исторических материалов, извлеченных из архивов I Отделения с. е. и. в. к. СПб., 1876. Вып. 1. С. 363—374.

83

О его взглядах см.: Альтшуллер М. Беседа любителей русского слова: У истоков русского славянофильства. 2-е изд., доп. М., 2007. С. 24—50; Martin A.M. Op. cit. Р. 15—38.

84

Шишков А.С. Рассуждение о старом и новом слоге российского языка // Шишков А.С. Собр. соч. и переводов. СПб., 1824. Ч. 2. С. 461.

85

Там же. С. 251—252.

86

Цит. по: Альтшуллер М. Указ. соч. С. 34.

87

Альтшуллер М. Указ. соч. С. 42—43.

88

Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М., 1991. С. 33, 31. (Далее страницы «Записки» указываются в тексте.)

89

См.: Мещерякова А.О. Ф.В. Ростопчин: у основания консерватизма и национализма в России. Воронеж, 2007; Мирзоев Е.Б. С.Н. Глинка против наполеоновской Франции. У истоков консервативно-националистической идеологии в России. М., 2010.

90

См., например: Киселева Л.Н. Система взглядов С.Н. Глинки // Уч. зап. Тартуского гос. ун-та. Тарту, 1981. Вып. 513. С. 56.

91

Медушевский А.Н. Либерализм // Российский либерализм середины XVIII – начала XX века: Энциклопедия. М., 2010. С. 529.

92

См.: Бокова В.П. Эпоха тайных обществ: Русские общественные объединения первой трети XIX в. М., 2003; Жуковская Т.Н. Указ. соч. С. 176—211.

93

Характеристику ряда таких «либералов» см. в кн.: Давыдов М.А. «Оппозиция его величества»: Дворянство и реформы в начале XIX века. М., 1994.

94

О последней категории см.: Федосов И.Д. Революционное движение в России во второй четверти XIX в. М., 1958; Вержбицкий В.Г. Революционное движение в русской армии. М., 1964. С. 88—110.

95

Цит. по: Андреева Т.В. Указ. соч. С. 235.

96

Цит. по: Вацуро В.Э., Гиллельсон М.И. Сквозь «умственные плотины»: Очерки о книгах и прессе пушкинской поры. 2-е изд., доп. М., 1986. С. 259.

97

Здесь и далее в тексте даны ссылки на том и страницу академического собрания сочинений Пушкина в 16 т.

98

Пушкин А.С. История Петра / Сост., подгот. текста, предисл. и коммент. В.С. Листова. М., 2000. С. 285.

99

Дневник К. Фрэнкленда (в переводе с английского) цит. по: Казанский Б.В. Разговор с англичанином // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. Вып. 2. С. 308.

100

См.: Эйдельман Н.Я. Пушкин: история и современность в художественном сознании поэта. М., 1984. С. 153—154.

101

Щеголев П.Е. Николай I в дневнике Пушкина // Щеголев П.Е. Первенцы русской свободы. М., 1987. С. 377.

102

Сурат И., Бочаров С. Пушкин: Краткий очерк жизни и творчества. М., 2002. С. 69.

103

Koepnick T. The Journalistic Careers of F.V. Bulgarin and N.I. Grech: Publicism and Politics in Tsarist Russia, 1812– 1859. The Ohio State University, 1976.

104

Ф.Б. Журнальная всякая всячина // Северная пчела (далее – СП). 1848. 17 янв.

105

Ф.Б. Настоящий момент и дух нашей литературы // СП. 1836. 14 янв.

106

Ф. Письмо из Петербурга в Москву (к В.А. У[шакову]) // СП. 1830. 7 окт.

107

Мысли профессора здравого смысла в неучрежденном поныне университете на мысе Доброй надежды, Харитона Брандскугеля, о всякой всячине // СП. 1829. 2 июля.

108

Ф.Б. Отличительные черты нравов в наше время // СП. 1839. 24 июля. Булгаринская трактовка социальной жизни резюмирована в его фантастической повести «Невероятные небылицы, или Путешествие к средоточию Земли» (1825), где описаны три страны: Игноранция, в которой господствует невежество, Скотиния, где царствует полупросвещение, и Светония, где жителей «приучают с молодости <…> подчинять страсти рассудку, довольствоваться малым, не желать невозможного, трудиться для укрепления тела и безбедного пропитания, следовательно, для приобретения независимости, и наконец употреблять все <…> способности, все силы душевные и телесные на вспоможение <…> ближним. Исполняя все это и повинуясь законным властям, большая часть <…> счастлива <…>» (цит. по: Булгарин Ф. Полн. собр. соч. СПб., 1844. Т. 7. С. 26).

109

Ф.Б. Отличительные черты нравов в наше время.

110

Видок Фиглярин: Письма и агентурные записки Ф.В. Булгарина в III отделение / Издание подготовил А.И. Рейтблат. М., 1998. С. 111. Далее ссылки на это издание даются в тексте, с указанием страницы.

111

Булгарин Ф. Россия в историческом, географическом и литературном отношении. Истории ч. I. СПб., 1837. С. XXII– XXIII.

112

[Булгарин Ф.] Журнальная всякая всячина // СП. 1841. 5 нояб. О роли Петра I см. также: Ф. Наше положение и наш долг // СП. 1831. 15 июня.

113

Булгарин Ф. О новом издании «Деяний Петра Великого», сочинения Голикова, и об отечественных предприятиях вообще // СП. 1837. 25 июня. Булгарин постоянно рецензировал посвященные Петру I книги. См., например: Ф.Б. [Рец. на: Строев Вл. История Петра Великого <…> для детей. Пб., 1837] // СП. 1837. 8 февр.; Ф.Б. [Рец. на: Никитенко А. Похвальное слово Петру Великому <…>. СПб., 1838] // СП. 1838. 1 апр.

114

Ф.Б. Взгляд на Россию в 1829 году // СП. 1830. 7 янв.

115

Ф.Б. Несколько мыслей об истинно-народном русском воспитании // СП. 1833. 8 дек.

116

Ф. Б[улгарин]. Журнальная всякая всячина // СП. 1846. 14 дек.

117

См. также поданную в III отделение записку «Юридические соображения о единственном средстве к пресечению бесконечных процессов в России» (Видок Фиглярин. С. 99—101).

118

Подробнее см.: Рейтблат А.И. Булгарин и Наполеон // Новое литературное обозрение. 1999. № 40. С. 87—93.

119

Письмо Ф.В. Булгарина Р.М. Зотову от 27 мая 1843 г. // Лица: Биографич. альманах. М.; СПб., 1995. Вып. 6. С. 403.

120

См. письмо Греча Булгарину от 7 октября 1845 года (Новое литературное обозрение. 2000. № 42. С. 273).

121

Ф.Б. Мысли на выставке // СП. 1839. 8 июня.

122

Ф.Б. Путевые заметки и впечатления // СП. 1840. 10 июня.

123

Ф.Б. Мысли на выставке // СП. 1839. 8 июня. См. также: Булгарин Ф. Патриотический вопрос: могут ли существовать в России чугунные дороги и будут ли они полезны? // СП. 1836. 12 окт.

124

См.: Ф.Б. Наблюдения в отечестве // СП. 1835. 17 янв.

125

См.: Булгарин Ф. О переменах в русском тарифе // СП. 1837. 10 февр.

126

Мысли профессора здравого смысла в неучрежденном поныне университете на мысе Доброй надежды, Харитона Брандскугеля, о всякой всячине // СП. 1829. 20 июня.

127

Эта записка либо не сохранилась, либо Булгарин излагает ее очень вольно, имея в виду размышления о крестьянах, посланные М.Я. Фоку 7 августа 1826 года (см.: Видок Фиглярин. С. 60—62).

128

Записка Булгарина цитируется по сборнику «Видок Фиглярин», записка Пушкина – по т. 11 его академического Полного собр. соч. (М.; Л., 1949).

129

Погорельский А. <О народном просвещении в России> // Погорельский А. Сочинения. Письма / Изд. подгот. М.А. Турьян. СПб., 2010. С. 370.

130

Там же. С. 368.

131

См.: Боровой С.Я. Об экономических воззрениях Пушкина в начале 1830-х гг. // Пушкин и его время. Л., 1962. Вып. 1. С. 246—264; Driver S. Puskin and Politics: The Later Works // The Slavic and East European Journal. 1981. Vol. 25. № 3. P. 1—23; см. также: Благой Д. Социология творчества Пушкина. 2-е изд., доп. М., 1931. С. 5—50.

132

Тот факт, что Булгарин резко выступал против «литературной аристократии», дает основание для предположений, что он резко отличался от Пушкина в подходе к данному вопросу. Однако это не совсем так. Иногда Булгарин высказывался в близком Пушкину духе: «Убедившись, что государство не может существовать без сословий и степеней, мы ныне почувствовали цену дворянства, которого обязанность состоит в том, чтобы быть бессменною стражею благодетельных монархических установлений. Теперь неприлично, mauvais genre, смеяться над древними хартиями, свидетельствующими о старинном дворянстве, потому что древность дворянства возлагает на нас обязанности древних добродетелей» (Ф.Б. Отличительные черты нравов в наше время // СП. 1839. 24 июля). Подобно Пушкину, Булгарин гордился древностью своего рода, возникшего в XVI веке (см.: Гербоўнiк беларускай шляхты. Мiнск, 2007. Т. 2. С. 420—425).

133

См.: Рейтблат А.И. Булгарин Ф.В. // Рус. писатели. XIX век: Биобиблиографич. словарь. М., 1990. Т. 1. С. 123—125; Он же. Видок Фиглярин: История одной литературной репутации // Вопросы литературы. 1990. № 3. С. 73—101; Он же. Булгарин и III отделение // Видок Фиглярин: Письма и агентурные записки Ф.В. Булгарина в III отделение. С. 5—40.

134

Детальный ее анализ см.: Эйдельман Н.Я. Пушкин: Из биографии и творчества. 1826—1837. М., 1987. С. 16—64.

135

Вацуро В. Пушкин в сознании современников // А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974. Т. 1. С. 15.

136

См.: Оксман Ю.Г. Нарушение авторских прав ссыльного Пушкина в 1824 г. // Пушкин. Одесса, 1925. Вып. 1. С. 6—11.

137

В публикации А.С. Сухонина далее идут слова «для политических статей» (Дела III отделения Собственной его императорского величества канцелярии об Александре Сергеевиче Пушкине. СПб., 1906. С. 120), они имеются и в черновике этого письма (Т. 14. С. 256).

138

См.: Пиксанов Н.К. Несостоявшаяся газета Пушкина «Дневник» (1831—1832) // Пушкин и его современники. СПб., 1907. Вып. 5. С. 30—74; Пушкин А.С. Письма. М., 1935. Т. 3. С. 489—500 (комментарий Л.Б. Модзалевского); Рукою Пушкина. М.; Л., 1935. С. 761—764.

139

См.: Пушкин А.С. Письма последних лет. Л., 1969. С. 258 (комментарий Я.Л. Левкович).

140

Вацуро В.Э. Пушкин в общественно-литературном движении начала 1830-х годов. Автореф. дис. … канд. филол. наук. Л., 1970. С. 10.

141

В основе статьи выступление на Седьмых международных Михоэлсовских чтениях «Национальный театр в контексте многонациональной культуры» (Москва, 2011).

142

См., например: Левитина В. Русский театр и евреи: В 2 т. Иерусалим, 1988; Она же. «…И евреи – моя кровь»: Еврейская драма – русская сцена. М., 1991; Элиасберг Г.А. «Разбросаны и рассеяны»: Русско-еврейская драматургия 1900—1910-х гг. // Русско-еврейская культура. М., 2006. С. 216—248; Она же. Драма веры и национальный вопрос в русско-еврейской драматургии 1880-х – 1910-х гг. // Judaica rossica – rossica judaica. Белград, 2011. С. 71—92; Вальдман Б. Драматургия русско-еврейская и переводная // Вальдман Б. Русско-еврейская журналистика (1860—1914): литература и литературная критика. Рига, 2008. С. 269—278, и др.

143

Подготовленный нами список пьес этого периода с еврейскими персонажами см. в приложении к статье.

144

«Библейские» и исторические пьесы такого типа в большом числе появлялись и позднее («Иудифь» (1877) Е.Н. Шаховой; «Жидовка – жертва инквизиции XV в.» (1881) А.М. Максимова; «Моисей» (1902) М. Донхина; «Давид, царь Иудейский» (1908) А.Н. Кремлева; «Ирод Великий, царь Иудейский» (1910) Л.Д. Зайделя; «Царь Иудейский» (1914) К.К. Романова и мн. др.), но отношение к евреям в них резко отличалось от отношения к евреям современным, поэтому указанные пьесы должны быть проанализированы в специальной работе, а в настоящей статье они не рассматриваются.

145

См.: Дризен Н.В. Драматическая цензура двух эпох. 1825—1881. [Пг., 1917]. С. 102—103. 234—237.

146

См., например: Гулевич А.А. Сцены из еврейского быта. М., 1870; Давыдов Ю. Сцены и рассказы из еврейского быта. СПб., 1873; Леонидов Л.А. Сцены из еврейского быта. СПб., 1876; Морозовский А.П. Сцены из еврейского быта. Киев, 1876; Дмитриев В.Г. Сцены, песни и куплеты из еврейского быта. 4-е изд., доп. Киев, 1881; Савицкий В.Ф. Наши жидочки: Сцены и рассказы из еврейского быта. Киев, 1895; Шмульковский Ицко. Еврейский сборник новейших модных куплетов, песен, анекдотов, пародий и сценок из жизни евреев. М., 1906, и мн. др.

147

Вайскопф М. Покрывало Моисея: Еврейская тема в эпоху романтизма. М.; Иерусалим, 2008. С. 144.

148

Русская литература // Краткая еврейская энциклопедия. Иерусалим, 1996. Т. 7. Стб. 496.

149

О ее сценической судьбе см.: Динерштейн Е.А. «Контрабандисты»: спектакль и книга // Динерштейн Е.А. Российское книгоиздание (конец XVIII – XX в.). М., 2004. С. 225—229.

150

См.: Вайскопф М. Указ. соч. С. 204—212.

151

Там же. С. 144.

152

[Ленни С.К.] Наши жены: Комедия в 4 актах / Передел. для рус. сцены С.К. Ленни: (Из комедии Мозера). СПб., 1897. С. 83.

153

Мансфельд Д.А. Нам нужны деньги: Комедия в 4 д. и 5 карт. М., [1887]. С. 2, 11.

154

[Мандельштам Л.О.] Еврейская семья: Драматич. повесть в 3 отделениях. СПб., 1872. С. 61.

155

Нотович О. Брак и развод: Комедия в 5 д. СПб., 1870. С. 70.

156

См., например: Колинчук С. Павел Аксельрод, Лев Дейч и другие… (Евреи-народники и погромы 80-х гг. XIX в.) // Вестник Еврейского университета в Москве. 1998. № 2 (18). С. 43—62; Антисемитизм и русское народничество: (Письмо Б. Николаевского – С. Дубнову) / Публ. С. Кельнера // Там же. 1995. № 3 (10). С. 212—215.

157

См.: Штейнберг А.З. Литературный архипелаг. М., 2009. С. 65—66.

158

Ильинская Е.Н. Грядущий рассвет. Драма в 5 д.: (Из еврейской жизни): Сюжет заимств. СПб., 1902. С. 27, 33.

159

Лернер Н.Н. Бер Цыдукер. (По закону). (Из еврейской жизни). Драма в 3 д. Киев, 1909. С. 23.

160

Белая С. Гонимые. (Гимн нищеты). Драма в 4 д., 5 карт. из жизни евреев. М., 1908. С. 17.

161

См.: Гудкова В.В. Еврейская тема в сюжетах ранних советских пьес: еврей как иноземец, «враг» и жертва // Национальный театр в контексте многонациональной культуры: архивы, библиотеки, информация. М., 2006. С. 112—128.

162

При подготовке списка были использованы предшествующие опыты учета изданий данного типа – универсальные указатели литературы о евреях, в которых отражалась и художественная литература: Систематический указатель литературы о евреях на русском языке. 1708—1889 / Сост. Л.М. Брамсон, Ю.Д. Бруцкус. СПб., 1892; Литература о евреях на русском языке, 1890—1947 / Сост. В.Е. Кельнер, Д.А. Эльяшевич. СПб., 1995. Однако из-за обобщающего характера этих указателей в них немало пробелов, особенно во втором, где не учитывались публикации в периодике. Отметим также, что в указателе В.Е. Кельнера и Д.А. Эльяшевича есть указания на ряд пьес, в которых среди действующих лиц нет евреев (см., например: № 5078, 5231, 5294, 5362, 5560).

Подготовленный нами список также не претендует на полноту, поскольку мы не имели возможности просмотреть весь массив отечественных пьес данного периода (по нашей оценке – около 8 тыс. названий). В списке не регистрировались (кроме нескольких исключений) небольшие сценки-миниатюры, рассчитанные на эстрадное исполнение, а также религиозно-педагогические пьесы, адресованные детям. Переиздания (при сохранении названия) не учитывались. Библиографические описания в списке размещены в хронологии написания пьес. Описания пьес, с которыми не удалось ознакомиться de visu, отмечены астериском (*). Пьесы, действие которых разворачивается в еврейской среде или в которых в центре событий находятся евреи, выделены полужирным цветом. Благодарю Г.А. Элиасберг и Д.К. Равинского за ценные справки и дополнения.

163

В основе статьи выступление на конференции «Зарубежная массовая литература в России. XVIII—XIX века» (Москва, 2011).

164

У текстов более раннего времени, которые рассматриваются в курсах и обзорах истории русской литературы, эстетическая функция отнюдь не была основной; они создавались в рамках других социальных институтов и выполняли иные функции (религиозную, информационную, воспитательную, нравственно-поучительную и т.д.).

165

Ср.: «Выступая в качестве культурного контекста, французский материал [в русской литературе XIX в.] <…> обеспечивает реальность тех аспектов жизни (проституция, гомосексуализм, преступность, развод, потеря веры, “женский вопрос”), детально описать которые по-русски, даже в беллетристике, было невозможно из-за цензуры» (Мейер П. Русские читают французов: Лермонтов, Достоевский, Толстой и французская литература. М., 2011. С. 22).

166

Речь пойдет главным образом о переводах прозы – основной читавшейся тогда разновидности зарубежной литературы. Публикация переводов поэзии, драматургии, произведений для детей имела свою, и немалую, специфику, и ее мы в данной статье не рассматриваем.

167

См.: Русское обозрение. 1890—1894. Систематический указатель содержания журнала за первые пять лет его существования. М., 1895. С. 8—10; Указатель статей в журнале «Русское богатство» за 10 лет. 1893—1902 гг. // Русское богатство. 1903. № 1. С. 5—17 (посл. паг.).

168

Роспись содержания журнала за первые 25 лет его существования см. в: Юбилейная книжка. Премия к «Собранию романов» 1881 года. СПб., 1881.

169

Письмо Е.Н. Ахматовой А.В. Дружинину от 29 октября 1855 г. // Письма к А.В. Дружинину. М., 1948. С. 31.

170

[Извещение от редакции] // Всемирная библиотека. 1891. № 2. Вклейка перед с. 1.

171

Воспоминания И.И. Янжула о пережитом и виденном в 1864—1909 гг. М., 2006. С. 30.

172

Тургенев И.С. Полн. собр. соч. Письма. М.; Л., 1964. Т. 7. С. 84.

173

Дело. 1867. № 8. II паг. С. 69.

174

Шарапов С.Ф. Молодежь прежде и теперь // Русский вестник. 1896. № 5. С. 165.

175

Исторический вестник. 1904. № 5. С. 755.

176

Курьер. 1904. № 106. 17 апр.

177

Очерки по истории русской журналистики и критики. Л., 1965. Т. 2. С. 260.

178

Катарский И.М. Диккенс в литературной жизни России // Чарльз Диккенс: Библиография русских переводов и критической литературы на русском языке 1838—1960 / Сост. Ю.В. Фридлендер и И.М. Катарский. М., 1962. С. 7.

179

См.: Он же. «Апокрифический» Диккенс в русской печати // Там же. С. 269—264.

180

Вестник иностранной литературы. 1891. № 1. Ненум. с. 1—2.

181

Об этом журнале в первые годы его существования см.: Мазовецкая Э. Анна Энгельгардт. СПб., 2001. С. 149—163.

182

Новый журнал иностранной литературы, искусства и науки. 1897. № 1. С. 1—2.

183

Подробнее о них см.: Рейтблат А.И. От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социологии русской литературы. М., 2009. С. 101—112.

184

Подробнее об этой серии см.: Динерштейн Е.А. А.С. Суворин: человек, сделавший карьеру. М., 1998. С. 144—153.

185

Подробнее см.: Московский издатель В.М. Антик: Каталог изданий 1906—1918 / Сост. Л.В. Антик; вступ. статья Л.И. Юниверга. М., 1993.

186

Подробнее об этих сериях см.: Рейтблат А.И. Детективная литература и русский читатель (вторая половина XIX – начало XX века) // Рейтблат А.И. Указ. соч. С. 302—305.

187

Цит. по: Мнения русских людей о лучших книгах для чтения. М., 1895. С. 91.

188

Русанов Н.С. На родине. М., 1931. С. 45.

189

Горький М. Детство. В людях. Мои университеты. М., 1975. С. 292. См. там же о чтении Монтепена женой закройщика (с. 279).

190

См.: Короленко В.Г. История моего современника. Л., 1976. Т. 1. С. 223, 242; Маршак С.Я. В начале жизни. М., 1961. С. 96; Андреева-Бальмонт Е.А. Воспоминания. М., 1997. С. 296; Мартов Ю.О. Записки социал-демократа. М., 2004. С. 32; см. также: Живаго А.В. [Воспоминания] // А.В. Живаго – врач, коллекционер, египтолог. М., 1998. С. 88, 112.

191

См.: Розанов Н.П. Воспоминания старого москвича. М., 2004. С. 63—64.

192

Рубакин Н.А. Частные библиотеки и внеклассное чтение учащихся // Женское образование. 1889. № 6/7. С. 409—410.

193

См.: Рубакин Н.А. Этюды о русской читающей публике. СПб., 1895. С. 125—128.

194

Быховский Н.Я. Давно минувшее, но не забытое // РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 27.

195

Жиркевич А. Потревоженные тени. Симбирский дневник. М., 2007. С. 110. (1857—1927).

196

Щукин П.И. Воспоминания. М., 1997. С. 103.

197

См.: Опочинин Е.Н. Воспоминания // Встречи с прошлым. М., 1990. Вып. 7. С. 46.

198

См.: Кузьмина В.Д. Рыцарский роман на Руси. М., 1964; Пушкарев Л.Н. Сказка о Еруслане Лазаревиче. М., 1980; Апсит Т.Н. К вопросу о происхождении «Повести о Францеле Венециане» // Сибирская археография и источниковедение. Новосибирск, 1979. С. 68—77.

199

См.: Ежегодник. Обзор книг для народного чтения. 1893. М., 1895; Ежегодник. Обзор книг для народного чтения. 1894. М., 1895.

200

В основе статьи выступление на Седьмых научных чтениях «Театральная книга между прошлым и будущим» (Москва, 2006).

201

См.: Королев Д.Г. Очерки из истории издания и распространения театральной книги в России XIX – начала ХХ века. СПб., 1999. С. 127—140.

202

Там же. С. 131, 133, 135.

203

Архив Рассохина не сохранился, воспоминаний о нем практически нет. Настоящая статья опирается на его переписку, каталоги его библиотеки и немногие посвященные ему публикации современников.

204

См.: Рейтблат А.И. Русская литографированная пьеса: ее создатели, распространители и потребители // Рейтблат А.И. От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социологии русской литературы. М., 2009. С. 349.

205

Утверждение Д.Г. Королева, что первая литографированная пьеса («Забубенная головушка» Ф.Д. Кареева) была выпущена в Москве в 1870 г. (Королев Д.Г. Указ. соч. С. 122), не подтверждается: подобное издание отсутствует в крупнейших общих и театральных библиотеках страны; самое раннее из известных изданий этой пьесы помечено 1875 г. По-видимому, он доверился «Истории русского драматического театра» (Т. 5. М., 1980. С. 453), где литографированное издание этой пьесы датировано 1870 г. Но там же указано, что премьера пьесы состоялась в январе 1876 г., что как раз соответствует изданию 1875 г. Маловероятно, что пьеса лежала 5 лет без движения.

206

См.: Толочинская Б.М. Из истории издания театральной книги в России конца XIX – начала ХХ в. Л., 1981. С. 79—87; Рейтблат А.И. Указ. соч. С. 354—355.

207

См.: Обзор деятельности Общества русских драматических писателей и оперных композиторов за XXV-летие его существования. 1874—1899 г. М., 1899. С. 19.

208

Занимался Рассохин и продвижением чужих пьес на сцену, за что брал 20% гонорара, платимого театром (см. его письмо Е.П. Карпову от 4 октября 1882 г.: ГЦТМ. Ф. 110. № 587).

209

Королев Д.Г. Указ. соч. С. 127.

210

См.: История русского драматического театра. Т. 5. М., 1980. С. 448; Т. 6. М., 1982 (по указ.).

211

См.: Варнеке Б. Московские театры сорок лет назад // ГЦТМ. Ф. 45. № 17. Л. 72.

212

РГАЛИ. Ф. 125. Оп. 1. № 382. Л. 3.

213

Рассчитано по: Каталог изданий «Московской» Театральной библиотеки С.Ф. Рассохина. М., 1891.

214

Рассчитано по: 1-е дополнение к Каталогу изданий Театральной библиотеки С.Ф. Рассохина: с 1 января 1903 по 1 января 1909 г. М., 1909.

215

Подсчитано по: Каталог изданий Театральной библиотеки С.Ф. Рассохина за 40 лет. 1875—1914. М., 1916.

216

Письмо С.Ф. Рассохина Н.Н. Куликову от 19 августа 1881 г. // ГЦТМ. Ф. 132. № 16.

217

Письмо С.Ф. Рассохина Е.П. Карпову от 15 февраля 1885 г. // ГЦТМ. Ф. 110. № 584.

218

Рассохин С. О современном положении драматической цензуры. М., 1906. С. 3.

219

Там же. С. 5.

220

Там же. С. 4.

221

См.: Письма С.Ф. Рассохина А.Ф. Крюковскому 1884—1888 гг. // ГЦТМ. Ф. 130. № 1746—1749, 1752—1762.

222

См.: Каталог Театральной библиотеки Сергея Федоровича Рассохина. Вып. 1. М., 1878; Каталог изданий «Московской» Театральной библиотеки С.Ф. Рассохина. М., 1891; Драматические новости (с 1 января 1895 по 1 октября 1897 г.), изданные С.Ф. Рассохиным. М., [1897]; Каталог изданий Театральной библиотеки С.Ф. Рассохина с 1875 по 1903 г. М., [1903]; 1-е дополнение к каталогу изданий Театральной библиотеки С.Ф. Рассохина. С 1 января 1903 по 1 января 1909 г. М., 1909; Каталог изданий Театральной библиотеки С.Ф. Рассохина за 40 лет. 1875—1914. М., 1916.

223

См., например: Каталог изданий Московской библиотеки Рассохина // Суфлер. 1883. № 1; Издания московской театральной библиотеки Е.Н. Рассохиной, вышедшие в свет в 1884 г. // Театр и жизнь. 1885. № 51. 12 февраля; Список изданий библиотеки Рассохина по годам // Артист. 1889. № 2. С. 145—153, и др.

224

См.: От Московской театральной библиотеки Е.Н. Рассохиной // Сезон. М., 1887. Вып. 1. Паг. IV. С. 86.

225

Там же.

226

Жизнь и творчество русского актера Павла Орленева, описанные им самим. М.; Л., 1931. С. 70.

227

Волков Н.Д. Театральные вечера. М., 1966. С. 11.

228

См. о нем: Динерштейн Е.А. Иван Дмитриевич Сытин и его дело. М., 2003.

229

Статья написана совместно с Б.В. Дубиным.

230

См.: Espaces et imaginaire. Grenoble, 1979; Hamer C. De la sociologie de l’idéologie à la sociomorphologie des imaginaires // L’année sociologique. 1981. Ser. 3. P., 1982. Vol. 31. P. 349—369; Science-fiction et psychanalise: L’imaginaire social de la S.F. P., 1986. VI, 243 p.; Ledrut R. Société réelle et société imaginaire // Cahiers internationaux de sociologie. Nouvelle série. 1987. Vol. 82. P. 41—56; Durand Y. L’exploration de l’imaginaire: introduction à la modélisation des univers mythiques. P., 1988.

231

См.: Нудельман Р. Фантастика, рожденная революцией // Фантастика. 1966. М., 1966. Вып. 3. С. 330—369; Бритиков А.Ф. Русский советский научно-фантастический роман. Л., 1970. 448 с.; Ляпунов Б.В. В мире фантастики. М., 1975. 208 с.; Ревич В. Перекресток утопий: (У истоков советской фантастики) // Орион. М., 1985. С. 309—348.

232

См.: Encyclopedia of Science Fiction. L., 1981. 672 p.; McGuire P.L. Russian Science Fiction // Anatomу of Wonder: A Critical Guide to Science Fiction. N.Y.; L., 1981. P. 426—454; Neff O. Všechno je jinak: Kapitoly о svĕtové science fiction. Praha, 1986. 412 s.; Suvin D. Pour une poétique de la science-fiction: Études en théorie et en histoire d’un genre littéraire. Montréal, 1977. 228 p.

233

Rullkötter B. Die Wissenschaftlische Phantastik des Sowjetunion: Eine vergleichende Untersuchung der spekulativen Literatur in Ost und West. Bern; Frankfurt am Main, 1974. VI. 303 s.

234

Buchner Н. Programmiertes Glück: Sozialkritik in der utopischen Sowjetliteratur. Wien, 1970. 184 s.

235

Striedter J. Die Doppelfiktion und ihre Selbstaufhebung: Probleme des utopischen Romans, besonders im nachrevolutionären Russland // Funktionen des Fiktiven: Poetik u. Hermeneutik. München, 1983. S. 277—330.

236

Rose M. Alien Encounters: Anatomy of Science Fiction. Cambridge, Mass.; L., 1981. 216 p.

237

Ferreras J.I. La novela de ciencia ficcion: Interpretación de una novella marginal. Madrid, 1972. 249 p.

238

Heller L. De la science-fiction soviétique: Par delà le dogme, un univers. Lausanne, 1979. 249 p. (был выпущен и русскоязычный вариант этой книги: Геллер Л. Вселенная за пределом догмы: размышления о советской фантастике. L., 1985).

239

Suvin D. Preface // Other Worlds, Other Seas. Science Fiction Stories from Socialist Countries. N.Y., 1970. P. XXVI.

240

См.: Krysmanski H. Die utopische Methode. Köln, 1963. VIII, 153 s.

241

Heller L. Op. cit. P. 44.

242

Ср. написанную позднее статью М. Маликовой, где псевдопереводной роман интерпретирован как пародия на советские переводы и подражания западной авантюрной беллетристике: Маликова М. Халтуроведение: советский псевдопереводной роман периода нэпа // Новое литературоное обозрение. 2010. № 103. С. 109—139. (Примеч. 2013 г.)

243

Подобные романы стали печататься в большом числе после призыва Н. Бухарина (в 1923 г. в «Правде») создать «красного Пинкертона»: «Красный Пинкертон <…> служил экспериментальным полигоном; динамичный сам по себе, жанр облегчал поиски новых литературных приемов» (Heller L. Op. cit. Р. 39). Нередко при этом издатели и по форме издания («роман в выпусках») подражали книгам об американском сыщике Пинкертоне, подобным образом были опубликованы романы «Иприт», «Вулкан в кармане», «Месс-Менд» и др. (см. о них ниже).

244

Подробнее о «красном Пинкертоне» см.: Маликова М. «Коммунистический Пинкертон»: «Социальный заказ» нэпа // Вестник истории, литературы, искусства. М., 2005. Т. 2. С. 278—291. (Примеч. 2013 г.)

245

См.: Encyclopedia of Science Fiction. P. 511.

246

Suvin D. Pour une poétique de la science-fiction. P. 166.

247

Сведения о месте публикаций упоминаемых в обзоре произведений можно найти в следующих библиографических указателях: Ляпунов Б. Библиография // Бритиков А.Ф. Русский советский научно-фантастический роман. Л., 1970. С. 363—436; Бугров В., Халымбаджа И. Довоенная советская фантастика: Материалы к библиографии // Поиск—86. Свердловск, 1986. С. 311—335.

248

Ревич В. Указ. соч. С. 309.

249

Агафонов А. Послесловие // Валюсинский В. Пять бессмертных. Харьков, 1928. С. 399—400.

250

Ревич В. Указ. соч. С. 310.

251

Тихонов Н.С. Стихотворения и поэмы. Л., 1981. С. 69.

252

Литературный энциклопедический словарь. М., 1987. С. 459.

253

Бритиков А.Ф. Указ. соч. С. 98.

254

Бритиков А.Ф. Указ. соч. С. 138.

255

Бритиков А.Ф. Указ. соч. С. 97.

256

Ferreras J.I. Op. cit. P. 112.

257

Беляев С. Истребитель 17-У // Авиация и химия. 1928. № 7. С. 21.

258

Святловский В. Русский утопический роман. Пг., 1922. С. 49.

259

Ляпунов Б.В. Указ. соч. С. 45.

260

Маца И. Литература и пролетариат на Западе. М., 1927. С. 134.

261

Лежнев А. О приключенческой литературе // Красная молодежь. 1925. С. 200, 198.

262

Орловский В. Машина ужаса. Л., 1927. С. 124.

263

Авиация и химия. 1928. № 11. С. 22.

264

Rose M. Op. cit. P. 167.

265

Ferreras J.I. Op. cit. P. 121.

266

Rose M. Op. cit. P. 167.

267

Лакшин В. «Антиутопия» Евгения Замятина // Знамя. 1988. № 4. С. 126.

268

Иванова Н. Третье рождение // Дружба народов. 1988. № 4. С. 157.

269

Платонов А. Чевенгур // Дружба народов. 1988. № 4. С. 96.

270

Griffiths J. Three Tomorrows: American, British and Soviet Science Fiction. L.; Basingstoke, 1980. P. 88.

271

Heller L. Op. cit. P. 84, 85.

272

Rullkötter B. Op. cit. S. 174.

273

Благодарю Б.В. Дубина за полезное обсуждение ряда основных положений данной работы.

274

В данной статье с целью упрощения изложения мы именуем инскриптом только ее, хотя, разумеется, на книгах могут быть и другие виды инскриптов (дарственные надписи лиц, не являющихся их авторами, владельческие и читательские пометы, постановочные пометы на пьесах и т.д.).

275

См. библиографический список публикаций: Ильина О.Н. Изучение личных библиотек в России: Материалы к указателю литературы на русском языке за 1934—2006 годы. СПб., 2008. С. 128—139.

276

См., например: Озеров Л. Надпись на книге // Встречи с книгой. М., 1974. С. 228—242; Ласунский О. «На память и в знак уважения…»: О культуре книгодарения // Библиофилы России: Альманах. М., 2005. Т. 2. С. 53—62.

277

См., например: Иванов-Разумник. Надписи на книгах (Из воспоминаний об А.А. Блоке) // Иванов-Разумник. Вершины. Пг., 1923. С. 233—246; Голубева О.Д. О чем говорят автографы? // Голубева А.Д. В мире книжных сокровищ. Л., 1988. С. 156—170; Марков А.Ф. Магия старой книги: Записки библиофила. М., 2006. С. 5—7.

278

См., например: Голубовский Е.М. Библиофильское изучение инскриптов // Актуальные проблемы теории и истории библиофильства (тезисы сообщений научно-практической конференции). Л., 1985. С. 26—28; Будагова Л.Н. Дарственные надписи на книгах как источник культурно-исторической информации // Книга в пространстве культуры: Тезисы науч. конф. Москва, 1995 г. М., 1995. С. 10—13; Сидоренко Л.Н. Дарственная надпись на книге как предмет научного исследования // Книга и сцена. М., 1999. С. 182—187.

279

Озеров Л. Указ. соч. С. 228, 232.

280

Яцунок Е.И. [Вступительная статья] // Автографы поэтов серебряного века: Дарственные надписи на книгах. М., 1995. С. 4.

281

Голубева О.Д. Указ. соч. С. 156.

282

В работе использовано несколько крупных подборок инскриптов; ссылки на них даются в тексте, при этом использованы следующие сокращения: Автографы. – Автографы поэтов серебряного века: Дарственные надписи на книгах. М., 1995. С. 155, 254, 443; Библиотека Чехова. – Балухатый С. Библиотека Чехова // Чехов и его среда. Л., 1930. С. 197—423; Блок. – Мордерер В.Я., Парнис А.Е. Дарственные надписи Блока на книгах и фотографиях // Лит. наследство. М., 1982. Т. 92, кн. 3. С. 5—152; Богомолов. – Богомолов Н. Писательские инскрипты в букинистических каталогах // Новое литературное обозрение. 2010. № 105. С. 373—406; Лесман. – Книги и рукописи в собрании М.С. Лесмана. Аннот. каталог. Публикации. М., 1989; Рейтблат. – Рейтблат А.И. Инскрипты писателей в фонде Сектора редких книг Российской государственной библиотеки по искусству // Новое литературное обозрение. 2007. № 86. С. 458—487; Чехов. – Дарственные надписи на книгах и фотографиях / Предисл. и примеч. Н.А. Роскиной // Лит. наследство. М., 1960. Т. 68. С. 265—292.

283

Яцунок Е.И. Указ. соч. С. 4.

284

В приводимых в статье инскриптах мы опускаем указание на дату и место надписания, чтобы не загромождать изложение. Подобные обозначения, которые присутствуют далеко не в каждом инскрипте – интересный, но второстепенный аспект обсуждаемой темы, поэтому здесь мы его не затрагиваем.

285

Ласунский О. Указ. соч. С. 55.

286

Яцунок Е.И. Указ. соч. С. 15.

287

Иванов-Разумник. Указ. соч. С. 233. Обращение к подборке инскриптов Блока в «Литературном наследстве» показывает, что Иванов-Разумник не прав, поскольку «шаблонных» надписей гораздо больше, причем адресованы они отнюдь не малозначительным людям: С.А. Венгерову, М.А. Волошину, А.Г. Горнфельду, С.А. Есенину, Б.М. Кустодиеву, П.Е. Щеголеву и др.

288

См.: Мосс М. Опыт о даре // Мосс М. Общество. Обмен. Личность. М., 1996. С. 86—87.

289

В основе статьи – текст выступления на XI Лотмановских чтениях (Москва, 2003), доработанный с учетом обсуждения на чтениях.

290

См.: Гудков Л., Дубин Б. Издательское дело, литературная культура и печатные коммуникации в сегодняшней России // Либеральные реформы и культура. М., 2003. С. 13—89.

291

Словарь русского языка. М., 1982. Т. 2. С. 83.

292

Краткая литературная энциклопедия. М., 1966. Т. 3. Стлб. 691; автор статьи – К.И. Тюнькин.

293

Гончаров И.А. Собр. соч. М., 1957. Т. 7. С. 324.

294

См.: Соколов Б.М. Художественный язык русского лубка. М., 1999. С. 76—77, 81, 104—108, 117 и др.

295

Гудков Л., Дубин Б., Страда В. Литература и общество: Введение в социологию литературы. М., 1998. С. 38; см. также: Зоркая Н.А., Дубин Б.В. Идея «классики» и ее социальные функции // Проблемы социологии литературы за рубежом. М., 1983. С. 40—82.

296

См.: Гришунин А.Л. Очерк истории текстологии новой русской литературы // Основы текстологии. М., 1962. С. 11—134.

297

Рейсер С.А. Основы текстологии. 2-е изд. Л., 1978. С. 144.

298

См.: Берков П.Н. Издания русских поэтов XVIII века: История и текстологические проблемы // Издание классической литературы: Из опыта «Библиотеки поэта». М., 1963. С. 87—91.

299

Цит. по: Зорин А. Глагол времен // «Свой подвиг совершив…» М., 1987. С. 107—108. См. в этой работе А. Зорина на с. 105—108 содержательную характеристику комментаторских принципов Грота.

300

См.: Зорин А. Указ. соч. С. 114—127.

301

Лихачев Д.С. Текстология. Л., 1983. С. 540.

302

См.: Грибоедов А.С. Полн. собр. соч.: В 3 т. СПб., 1995. Т. 1. С. 297, 298, 312, 314, 329, 330, 333, 342, 344.

303

См.: Гумилев Н.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1998. Т. 1. С. 374, 385, 387, 429, 437, 445, 454.

304

Основы текстологии. М., 1962. С. 427. (Глава написана Э.Л. Ефременко при участии Л.П. Штокмара.)

305

См.: Ваганов А. Краткая феноменология Всемирной Паутины // Общество и книга: От Гутенберга до Интернета. М., 2000. С. 50.

306

В 2006 г. объем только Яндекса составлял 17,3 тысячи гигабайт, а общий объм был примерно в полтора раза больше; см.: http://www.comprice.ru/articles/detail.php?ID=40522 (последнее посещение 26.10.2013). (Примечание 2013 г.)

307

См.: Делицын Л. Догнать Бразилию // Независимая газета. 2002. 11 окт. Ср.: Залесский П. Рунет глазами социолога // Там же. 2003. 21 марта.

308

В 2013 г. в России было 64,4 млн пользователей Интернета, т.е. 64,4% населения; см.: http://www.bizhit.ru/index/web_auditoria/0—21 (последнее посещение 26.10.2013). (Примечание 2013 г.)

309

В основе статьи выступление на Чтениях памяти В.В. Иофе «Право на имя» (С.-Петербург, 2003).

310

Такое определение присутствует в Большой советской энциклопедии, Краткой литературной энциклопедии, Литературном энциклопедическом словаре (М., 1987) и ряде других справочников.

311

Словарь русского языка. М., 1981. Т. 1. С. 90.

312

Толковый словарь русского языка / Под. ред. Д.Н. Ушакова. М., 1935. Т. 1. С. 141.

313

Валевский А.Л. Основания биографики. Киев, 1993. С. 88.

314

Винокур Г.О. Биография и культура. Русское сценическое произношение. М., 1997. С. 33, 65, 68.

315

Там же. С. 66.

316

См., например: Edel L. Writing Lives. Principia Biographica. N.Y.; L., 1984; Telling Lives: The Biographyer’s Art. Washington, 1979; Валевский А.Л. Указ. соч.

317

Дубин Б.В. Биография, репутация, анкета (о формах интеграции опыта в письменной культуре) // Дубин Б.В. Слово – письмо – литература: Очерки по социологии современной культуры. М., 2001. С. 109—110.

318

Валевский А.Л. Указ. соч. С. 25.

319

Среди немногочисленных работ, в которых рассматривается роль биографа, особый интерес представляют следующие: Кумок Я. Биография и биограф // Вопросы литературы. 1973. № 10. С. 18—33; Павлова Т.А. Методологические проблемы. Биографистика в СССР // Историческая биография. М., 1990. С. 5—32; Беленький И.Л. Биография как историко-культурная проблема (к историографии темы в отечественной литературе) // Там же. С. 136—164; Валевский А.Л. Указ. соч.; Дубин Б.В. Указ. соч.

320

Анненков П.В. Пушкин в Александровскую эпоху. Минск, 1998. С. 14.

321

Лотман Ю.М. Литературная биография в историко-литературном контексте [1986] // Лотман Ю.М. Избранные статьи. Таллинн, 1992. Т. 1. С. 366.

322

Аксаков И.С. Биография Федора Ивановича Тютчева. М., 1886. С. 5, 6.

323

Лотман Ю.М. Указ. соч. С. 368.

324

Там же. С. 371.

325

См.: [Жизнь замечательных людей:] Каталог, 1933—1985 / Ред.-сост. А. Афанасьев. М., 1987; Соколовская З.К. 400 биографий ученых: О серии «Научно-биографическая литература». 1959—1986. М., 1989.

326

Кумок Я. Указ. соч. С. 28.

327

См., например, название биографического словаря: Словарь исторический, или Сокращенная библиотека <…>. Перевод с французских исторических словарей, с приобщением к оному деяний и жития великих князей и государей всероссийских и прочих, мужеством, подвигами и дарованиями отличившихся к благоденствию и славе <…> отечества особ. Ч. 1—14. М., 1790—1798. (Характерно, что, хотя тут представлены, пусть и в небольшом числе, писатели и ученые, в название они не введены.)

328

Бантыш-Каменский Д. Словарь достопамятных людей русской земли. СПб., 1847. Ч. 1. С. V—VI.

329

Подсчеты произведены по: Кауфман И.М. Русские биографические и биобиблиографические словари. М., 1955. С. 28—35.

330

В основе статьи выступление на Вторых чтениях памяти В.В. Иофе «Право на имя» (С.-Петербург, 2004).

331

Жизнь, знаменитые деяния и достопамятнейшие изречения императора Александра I <…>: В 3 ч. М., 1826. Ч. 1. С. III.

332

Новиков Н. Опыт исторического словаря о российских писателях [1772] // Новиков Н.И. Избр. соч. М.; Л., 1951. С. 277.

333

Вяземский П.А. Полн. собр. соч. СПб., 1880. Т. 5. С. 194.

334

[Виноградов И.И.]. Житие Франца Яковлевича Лефорта, российского генерала и описание жизни нижегородского купца Козьмы Минина. СПб., 1799. С. 1—3.

335

Бантыш-Каменский Д. Словарь достопамятных людей русской земли: В 3 ч. СПб., 1847. Ч. 1. С. 1.

336

Ложный Петр III, или Жизнь, характер и злодеяния бунтовщика, Емельки Пугачева. М., 1809. Ч. 1. С. VIII.

337

[Рецензия на: Бантыш-Каменский Д. Словарь достопамятных людей русской земли. СПб., 1847] // Современник. 1847. № 9. Отд. 3. С. 2.

338

Тартаковский А.Г. Русская мемуаристика XVIII – первой половины XIX в. М., 1991. С. 79.

339

Набоков В. Памяти Ю.И. Айхенвальда // Набоков В. Собр. соч. русского периода: В 5 т. СПб., 2001. [Т. 2]. С. 668.

340

Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М., 1992. С. 191—192.

341

Базен А. Что такое кино? М., 1972. С. 40.

342

См.: Левинсон А.Г. Значимые имена // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. 1995. № 2. С. 26—29.

343

В основе статьи выступление на Третьих чтениях памяти В.В. Иофе «Право на имя» (С.-Петербург, 2005).

344

О некрологе как жанре см.: Тертычный А.А. Жанры периодической печати: Учебное пособие. М., 2000 (гл. 2). См. также: Стариков М.В. [Преображенский Г.М.] Некролог как письмо-макияж // Вестник Томского гос. пед. ун-та. Сер. Гуманитарные науки. 2000. Вып. 7. С. 37—39.

345

Ассман Я. Культурная память. М., 2004. С. 66—67.

346

Там же. С. 34.

347

Петровская И.Ф. Биографика. СПб., 2003. С. 315.

348

Brooks J. Revolutionary Lives: Public Identities in Pravda during 1920s // New Directions in Soviet History. Cambridge, 1992. P. 31. О некрологе 1920-х гг. см. также: Балина М. «Какой-то непроявленный жанр» // Советское богатство: Статьи о культуре, литературе и кино. СПб., 2002. С. 244—245.

349

Цит. по: Смирнова О. Когда-то некрологи расскажут и о нас // Караван + Я: Тверской областной еженедельник (цит. по: http://www.karavan.tver.ru/html/n97/article4.htm (дата последнего обращения 9.10.2013)).

350

Ратнер А.В. Дневник / Публ. А.П. Шикмана // Конспект времени: Труды и дни Александра Ратнера. М., 2007. С. 98.

351

Серов С. Многоточие // [кАк): Graphic Design Magazine. 1998. № 1 (3). Цит. по: http://kak.ru/magazine/3/a199/ (дата последнего обращения 9.10.2013).

352

Дубин Б.В. Кружковый стеб и массовые коммуникации: к социологии культурного перехода // Дубин Б.В. Слово – письмо – литература. М., 2001. С. 163.

353

В основе статьи выступление на Пятых чтениях памяти В.В. Иофе «Право на имя» (С.-Петербург, 2007).

354

См.: РГБ. Ф. 249. М. 3828. Д. 1—8; РГАЛИ. Ф. 419. Оп. 1. Ед. хр. 493.

355

Русские писатели. XIX век: Биобиблиогр. словарь. М., 1996. Ч. 2. С. 127.

356

Русские писатели. 1800—1917: Биогр. словарь. М., 1999. Т. 4. С. 615.

357

См.: Коротков Ю. Писарев. М., 1976. С. 86—90.

358

См.: Щербаков В. История болезни Писарева // Новое литературное обозрение. 1995. № 11. С. 109—130.

359

Там же. С. 127.

360

См.: Белинский В.Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1982. Т. 9. С. 81; Сажин В. Рука победителя: Выбранные места из переписки В. Белинского и М. Бакунина // Литературное обозрение. 1991. № 11. С. 39.

361

Тихонова Н. Белая цыганка. М., 2000. С. 31. Далее страницы рассматриваемых книг указываются в тексте.

362

См.: Коцюбинский А.П., Коцюбинский Д.А. Григорий Распутин: Тайный и явный. СПб., М., 2003. С. 54—79.

363

Варламов А. Григорий Распутин-Новый. М., 2007. С. 175—190.

364

Бим-Бад Б.М. Сталин: Исследование жизненного стиля. М., 2002.

365

Павлова М. Писатель-инспектор: Федор Сологуб и Ф.К. Тетерников. М., 2007.

366

Демин В.Н. Андрей Белый. М., 2007. (ЖЗЛ).

367

В основе статьи выступление на Восьмых чтениях памяти В.В. Иофе «Право на имя» (С.-Петербург, 2010).

368

Более подрбно о жизни Булгарина см. в статье: Рейтблат А.И. Видок Фиглярин: (История одной литературной репутации) // Вопросы литературы. 1990. № 3. С. 73—101, а также в: Рейтблат А.И. Булгарин Ф.В. // Рус. писатели: Биобиблиографич. словарь. М., 1990. Т. 1. С. 123—125.

369

См., например: Акимова Н.Н. Ф.В. Булгарин: литературная репутация и культурный миф. Хабаровск: Хабаровский гос. пед. ун-т, 2002; Селезнев М.Б. «Бедный Йорик русской литературы…» (О судьбе «булгаринского мифа») // Вторые Лазаревские чтения: Материалы науч. конф. / Челябинская гос. академия культуры и искусств. Челябинск, 2003. С. 120—122.

370

См.: Северная пчела. 1831. № 2.

371

См.: Северная пчела. 1826. № 142.

372

См.: Северная пчела. 1829. № 6.

373

См.: Ф.Б. Прогулка в Екатерингоф // Литературные листки. 1824. № 8; Ф.Б. Поездка в Парголово, 21 июня // Северная пчела. 1825. № 77; Ф.Б. Поездка в Кронштадт, 1 мая 1826 // Там же. 1826. № 55, 58, 59; Булгарин Ф. Прогулка по Ливонии // Там же. 1827. № 59—81; Он же. Путевые заметки на поездке из Дерпта в Белоруссию и обратно, весною 1835 года // Там же. 1835. № 140—215; Ф.Б. Ливонские письма // Там же. 1846. № 128—201; Булгарин Ф. Летняя прогулка по Финляндии и Швеции, в 1838 году: В 2 ч. СПб., 1839; Ф.Б. Дорожные впечатления // Северная пчела. 1854. № 30—79; и мн. др.

374

См.: Встреча с Карамзиным // Альбом северных муз. <…> на 1828 г. СПб., 1828; Воспоминания о незабвенном Александре Сергеевиче Грибоедове // Сын Отечества и Северный архив. 1830. № 1. С. 3—42; Как люди дружатся // Северная пчела. 1837. № 47 (о знакомстве с А.С. Грибоедовым и Н.И. Гречем); К портрету Греча // Греч Н.И. Соч. СПб., 1838. С. I—XX; Хвалить столь же опасно, как и порицать // Северная пчела. 1840. № 92; Театральные воспоминания // Пантеон. 1840. № 1; Воспоминания об Иване Андреевиче Крылове, и беглый взгляд на характеристику его сочинений // Северная пчела. 1845. № 8, 9; в его постоянной фельетонной рубрике «Журнальная всякая всячина», созданной в 1841 г., нередки мемуарные отступления (например, в № 175 за 1854 г. помещены воспоминания о встречах с Н.В. Гоголем). Некоторые воспоминания Булгарин печатал без указания, что это происходило с ним: Ф.Б. Знакомство с Наполеоном на аванпостах под Бауценом 21 мая (н.с.) 1813 года: (Из записок польского офицера, находящихся еще в рукописи) // СО. 1822. № 41. С. 13—20; Булгарин Ф. Приключения уланского корнета под Фридландом, 2 июля 1807 года (быль) // Булгарин Ф. Соч. СПб., 1827. Т. 1, ч. 2. С. 171—193.

375

Северная пчела. 1840. № 92.

376

Опубликовано нами: Вопросы литературы. 1990. № 3. С. 103—104. Там же см. комментарии к этому тексту.

377

См.: Булгарин Ф. Воспоминания: В 6 ч. СПб., 1846—1849.

378

Булгарин Ф. Воспоминания. М., 2001. С. 5—6.

379

См.: Греч Н.И. Учебная книга русской словесности <…>. Ч. IV. 2-е, испр. изд. СПб., 1830. С. LII; Он же. Чтения о русском языке. Ч. II. СПб., 1840. С. 333—335, 394.

380

См.: Авдеева Е.А. Дерпт и его окрестности // Авдеева Е.А. Записки о старом и новом русском быте. СПб., 1842. С. 32—33; Мацкевич Д. Путевые заметки. II. Дерпт // Северная пчела. 1848. № 188; Головин И. Записки. Лейпциг, 1859. С. 28—32.

381

Сын отечества. 1840. Т. 1. С. 434.

382

Литературная газета. 1830. № 214.

383

Значительная часть их собрана в кн.: Русская эпиграмма второй половины XVII – начала XX в. Л., 1975.

384

Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 16 т. М.; Л., 1949. Т. 11. С. 214.

385

См.: König H. Literärische Bilder aus Russland 1837. Stuttgart; Tübingen, 1837. Рус. перевод: Кениг [Г.] Очерки русской литературы. СПб., 1862. С. 224—229.

386

Современник. 1837. Т. 8. С. 313—314. Ср. в брошюре самого Мельгунова «История одной книги» (М., 1839).

387

См.: Konversations-Lexikon, neunte Originalauflage. Leipzig, 1843. Bd. 3. S. 20.

388

Герцен А.И. О развитии революционных идей в России // Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1959. Т. 7. С. 215.

389

Цит. по: Головина Т. Голос из публики (Читатель-современник о Пушкине и Булгарине) // Новое литературное обозрение. 1999. № 40. С. 13, 15. Ср. с аналогичным мнением другого помещика, приведенным в: Раевич И. Действительное путешествие в Воронеж. М., 1838. С. 44. См. также: Рейтблат А.И. Булгарин и его читатели // Рейтблат А.И. Как Пушкин вышел в гении: Историко-социологические очерки о книжной культуре Пушкинской эпохи. М., 2001. С. 98—107.

390

Об образах (вариантах литературной репутации) Булгарина см. в статье, названной в примеч. 2, а также в: Селезнев М.Б. Литературная репутация Ф.В. Булгарина в литературно-эстетических дискуссиях 1820—1840-х годов: Автореф. дис. … канд. филол. наук. Магнитогорск, 2008. С. 13—18.

391

ИРЛИ. Ф. 583. Ед. хр. 343. Л. 1.

392

Справочный энциклопедический словарь. СПб., 1849. Т. 2. С. 508—509.

393

Месяцеслов на 1861 год. СПб., 1860. III паг. С. 86.

394

См.: Н.Ч. Легкий способ выйти из затруднительного положения // Московские ведомости. 1860. № 249. Можно упомянуть еще некролог в указателе Г. Геннади «Биографические сведения о русских писателях и ученых, умерших в 1859 году» (Библиографические записки. 1861. № 4. С. 118—119).

395

Греч Н.И. Фаддей Булгарин // Греч Н.И. Записки моей жизни. М., Л., 1930. С. 688, 675.

396

Пржецлавский О.А. Фаддей Венедиктович Булгарин // Поляки в Петербурге в первой половине XIX века. М., 2010. С. 449.

397

См.: Панаев И.И. Литературные воспоминания // Современник. 1861. № 1, 2, 9—11; Рассказ, записанный И.П. Шульгиным от П.И. Кошкуля // Заря. 1870. № 12. Прил. С. 417—418; В.Б. [Бурнашев В.П.] Из воспоминаний петербургского старожила. II. Четверги у Н.И. Греча // Заря. 1871. № 4. С. 3—45; Он же. Пинетиевская штука кредитора // Там же. 1872. № 242, 243; Он же. Булгарин и Песоцкий <…> // Биржевые ведомости. 1872. № 284, 285; Письмо П.В. Нащокина С.Д. Полторацкому // Русский архив. 1884. № 6. С. 352—353, и др.

398

См.: А.Н. [Лонгинов М.Н.] Военная служба Булгарина // Русская старина. 1874. № 4. С. 774—777.

399

См., например: Н.Д. [Н.Д. Дубровин] Ф.В. Булгарин и Н.И. Греч (как издатели журналов) // Русская старина. 1900. С. 559—591; Он же. Н.И. Греч, Ф.В. Булгарин и А. Мицкевич (Материалы для их биографий) // Там же. 1903. № 11. С. 333—351; Пиксанов Н. Столкновение Булгарина с матерью Грибоедова // Там же. 1895. № 12. С. 706—718; Лемке М.К. Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг. СПб., 1908. С. 232—358.

400

Русское богатство. 1903. № 10. С. 135—178.

401

См., например: Рейтблат А.И. Ф.В. Булгарин и Польша // Рус. литература. 1993. № 3. С. 72—82; Рогачевский А. «Пучина разврата»: Дерптские студенты в доме Фадея Булгарина // Slavic Almanach: The South African Year Book for Slavic, Sentral and East European Studies. 1995. Vol. 3, nos. 3/4. Р. 76—83; Вацуро В.Э. Страничка из жизни Грибоедова: (Неизданные письма Ф.В. Булгарина к Н.А. Полевому) // Пушкин и другие: Сб. статей к 60-летию профессора С.А. Фомичева. Новгород, 1997. С. 167—179; Рейтблат А.И. Булгарин и Дерпт // Тыняновский сборник. М., 1998. Вып. 10. С. 429—445; Видок Фиглярин: Письма и записки Ф.В. Булгарина в III отделение / Публ., сост., предисл. и коммент. А.И. Рейтблата, М., 1998; Салупере М. Ф.В. Булгарин как историк (К вопросу об авторстве «России») // Новое литературное обозрение. 1999. № 40. С. 142—155; Она же. Ф.В. Булгарин в Лифляндии и Эстляндии // Русские в Эстонии на пороге XXI века: прошлое, настоящее, будущее. Таллинн, 2000. С. 146—160.

402

Русское слово. 1862. № 4. Паг. 3. С. 79.

403

ОР Гослитмузея. Ф. 75. Ед. хр. 5709.

404

См.: Ласунский О.Г. Литературно-общественное движение в русской провинции: Воронежский край в «эпоху Чернышевского». Воронеж, 1985.

405

Отечественные записки. 1881. № 1. Отд. 2. С. 83, 84.

406

Лесков Н.С. На ножах // Лесков Н.С. Полн. собр. соч. СПб., 1903. Т. 23. С. 161.

407

Цит. по: Тимофеева В.В. (Починковская О.). Год работы с знаменитым писателем // Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников. М., 1964. Т. 2. С. 166.

408

Соколов А.А. Из моих воспоминаний // Московский листок. Илл. прибавление. 1909. № 4. С. 1.

409

Некрасов Н.А. Собр. соч. М.; Л., 1930. Т. 5. С. 551.

410

ОР РГБ. Ф. 171. Ед. хр. 310.

411

Цит. по: Лит. наследство. М., 1973. Т. 86. С. 429.

412

Шкляревский А.А. Князь Амалат-Бек. СПб., 1882. С. 34—35.

413

Русская мысль. 1886. № 9. С. 135.

414

Кулешов В.И. История русской критики XVIII—XIX веков. М., 1978. С. 418.

415

История русской критики. М.; Л., 1958. Т. 2. С. 424 (автор раздела – Г.М. Фридлендер).

416

В числе наиболее важных – на сборник «Философские течения русской поэзии» (1896. Кн. 34), ряд книг В.В. Розанова (1900, кн. 52) и сборник «Проблемы идеализма» (1903. Кн. 67).

417

ОР РГБ. Ф. 135/II. К. 17. Ед. хр. 18.

418

Там же. Ф. 77. К. 24. Ед. хр. 1.

419

РГАЛИ. Ф. 355. Oп. 2. Ед. хр. 130.

420

Вестник Европы. 1907. № 2. С. 817 (рец. В.В.).

421

Современный мир. 1906. № 12. II паг. С. 83 (рец. Вл. Кр[анихфельда]).

422

Золотое руно. 1906. № 11/12. С. 159 (рец. Ю. Балтрушайтиса).

423

Дневник Николая Михайловича Дружинина // Вопросы истории. 1995. № 11/12. С. 124.

424

Айхенвальд Ю. Слова о словах. Пг.. 1916. С. 61.

425

Грифцов Б. Метод Ю.И. Айхенвальда // Русская мысль. 1913. № 11. С. 28—29.

426

Степун Ф. Памяти Ю.И. Айхенвальда //Айхенвальд Ю. Силуэты русских писателей. Берлин, 1929. Т. I. С. XI.

427

Франк С. Рыцарь духа // Руль. 1928. № 2453.

428

Айхенвальд Ю. Свобода совести. М., 1918. С. 6. Ср. его же статью о роли религии в человеческой жизни: Неотмененная // Руль. 1923. № 716.

429

Он же. Похвала праздности. М., 1922. С. 82.

430

Там же. С. 86.

431

Айхенвальд Ю. Где начинается литература // Новая русская книга. 1922. № 10. С. 6.

432

Айхенвальд Ю. Вступление // Айхенвальд Ю. Силуэты русских писателей. Вып. I. 3-е изд. М., 1911. С. VIII.

433

Он же. Свобода слова. М., 1917. С. 14.

434

Он же. Похвала праздности. С. 89.

435

Там же. С. 99.

436

Айхенвальд Ю. Слова о словах. Пг. 1916. С. 61.

437

См.: Он же. Литературные заметки // Руль. 1926. № 1647.

438

Он же. Слова о словах. С. 9.

439

В 1909 и 1911 гг. вышли еще два выпуска «Силуэтов русских писателей» (все они несколько раз переиздавались), а в 1910 г. – «Этюды о западных писателях».

440

Венгеров С. Критик-импрессионист // Речь. 1910. № 202.

441

См., например: Лернер Н. Критик-импрессионист // Речь. 1911. № 166.

442

Ходасевич В. Сахарный Пушкин // Рус. ведомости. 1916. № 259.

443

Белый А. Между двух революций. М., 1990. С. 182.

444

Айхенвальд Ю. Валерий Брюсов. М., 1910. С. 3, 32.

445

Иванов-Разумник. Правда и кривда // Заветы. 1913. № 12. II паг. С. 75—84; Ляцкий Е. Господин Айхенвальд около Белинского // Современник. 1914. № 1. С. 111—118; Бродский Н. Развенчан ли Белинский? // Вестник воспитания. 1914. № 1. С. 106—139; Дерман А. Айхенвальд о Белинском // Русское богатство. 1914. № 2. С. 348—353, и др.

446

ОР РГБ. Ф. 259. К. 29. Ед. хр. 1.

447

РГАЛИ. Ф. 1666. Oп. 1. Д. 28. Л. 98.

448

Хранится в РГАЛИ (Ф. 1175. Oп. 2. Ед. хр. 15).

449

Цит. по: Матусевич И. Затаенная пламенность: (Памяти Ю.И. Айхенвальда) // Современные записки. 1929. Т. 39. С. 476.

450

Каменецкий Б. [Айхенвальд Ю.] Солдатские слезы // Сегодня (Рига). 1924. № 31.

451

См.: Из переписки А.В. Луначарского и П.И. Лебедева-Полянского / Публ. А.В. Блюма // De visu. 1993. № 10. С. 16. О конфликтах Айхенвальда с цензурой см.: Чуковский К. Дневник 1901—1929. М., 1991. С. 196.

452

Полянский В. [Лебедев П.И.] «Бессмертная пошлость» и «Похвала праздности» // Под знаменем марксизма. 1922. № 4. С. 104.

453

Правда. 1922. № 121. 2 июня. Статья подписана буквой О.

454

Зайцев Б. Москва. Мюнхен, 1960. С. 70.

455

См.: В религиозно-философском обществе // Руль. 1922. № 600; Русский научный институт // Руль. 1923. № 658. Об этих учреждениях см. также: Бердяев Н. Самопознание. М., 1990. С. 231—232; Гессен И.В. Годы изгнания. Париж, 1979. С. 79—83.

456

См.: К вопросу о смысле истории (доклад Ю.И. Айхенвальда) // Руль. 1923. № 724.

457

О ситуации русских писателей и ученых в Берлине и о деятельности Айхенвальда см.: Beyer T.R., Kratz G., Werner X. Russische Autoren und Verlage in Berlin nach dem Ersten Weltkrieg. Berlin, 1987.

458

Бахрах А. По памяти, по записям. Париж, 1980. С. 87, 88.

459

Сегодня. 1923. № 226, 261, 271, 279.

460

Каменецкий Б. [Айхенвальд Ю.] Пуришкевич // Сегодня. 1924. № 105.

461

Каменецкий Б. [Айхенвальд Ю.] Литературные заметки // Руль. 1923. № 682.

462

Там же. № 755.

463

См.: Гессен И.В. Годы изгнания. Париж, 1979. С. 164—165.

464

Айхенвальд Ю. Цензура церберов // Руль. 1928. № 2177. Об отношении Айхенвальда к большевизму и его лидерам см. статьи в «Руле»: «Карфаген или Каносса» (1923. № 797); «Безвременная смерть» (1924. № 968); «Блюститель нравов» (1924. № 968) и др.

465

Каменецшй Б. [Айхенвальд Ю.] Золотое руно // Руль. 1924. № 944.

466

Каменецкий Б. [Айхенвальд Ю.] Литературные заметки // Руль. 1924. № 1044.

467

Айхенвальд Ю. Литературные заметки // Руль. 1925. № 1396.

468

Каменецкий Б. [Айхенвальд Ю.И.] Между родиной и чужбиной // Руль. 1924. № 974.

469

Айхенвальд Ю. Наша Россия // Руль. 1925. № 1372; ср.: Каменецкий Б. [Айхенвальд Ю.И.] Духовные эмигранты // Руль. 1923. № 785.

470

Айхенвальд Ю. Наша Россия.

471

Айхенвальд Ю. Силуэты русских писателей. М., 1917. Вып. 1. С. VIII.

472

Он же. Литературные заметки // Руль. 1927. № 1889.

473

Каменецкий Б. [Айхенвальд Ю.И.] Памяти Чехова // Руль. 1924. № 1097.

474

Гессен И.В. Указ. соч. С. 166.

475

См., например: Руль. 1923. № 658; 1926. № 1620; 1928. № 2159, и др.

476

Айхенвальд Ю. Литературные заметки // Руль. 1928. № 2388.

477

Он же. Литературные заметки // Руль. 1926. № 1620.

478

Набоков В. Другие берега. М., 1989. С. 138.

479

«…Я очень слежу за Вашими отзывами…»: (Письма В.Ф. Ходасевича Ю.И. Айхенвальду) / Публ. Е.М. Беня // Встречи с прошлым. М., 1990. Вып. 7. С. 96. См. также: Ходасевич В.Ф. Некрополь. Париж, 1976. С. 275—276; Письмо В.Ф. Ходасевича Ю.И. Айхенвальду / Публ. Дж. Мальмстада // Минувшее. М.; СПб., 1993. Вып. 12. С. 344—348.

480

Гуль Р. Я унес Россию // Новый журнал (Нью-Йорк). 1978. № 132. С. 48.

481

Цит. по: Устами Буниных. Т. 2. Франкфурт-на-Майне, 1981. С. 191. Ср.: Письма Н. Петровской к Ю. Айхенвальду // Минувшее. М., 1992. Вып. 8. С. 133—138.

482

Бахрах А. Указ. соч. С. 85, 87—88.

483

Набоков В. Указ. соч. С. 138.

484

Айхенвальд Ю. Бялик / Публ. А.И. Рейтблата // Вестник Еврейского университета в Москве. 1992. № 1. С. 137.

485

РГАЛИ. Ф. 1175. Oп. 2. Eд. xр. 16. Л. 6.

486

Айхенвальд Ю. Большевизм – антисемитизм // Руль. 1923. № 900.

487

Он же. Еврейский Надсон // Сегодня. 1926. № 124.

488

См.: Айхенвальд Ю. Бялик.

489

См.: Он же. Русская литература и евреи // Вестник Еврейского университета в Москве. 1992. № 1. С. 140—143.

490

РГАЛИ. Ф. 1175. Oп. 2. Eд. xр. 17.

491

См.: Каменецкий Б. [Айхенвальд Ю.] «Россия и евреи» // Руль. 1924. № 980.

492

Элькин Б. Памяти Ю.И. Айхенвальда // Последние новости (Париж). 1928. № 2831.

493

Франк С. Указ. соч. См. также: Зайцев Б. Москва. Мюнхен, 1960. С. 69—72.

494

Штайнзальц А. Роза о тринадцати лепестках. М., 1990. С. 212.

495

Цит. по: Лит. наследство. М., 1973. Т. 84, кн. 2. С. 260. Ср. печатный отклик Бунина на смерть Айхенвальда (Руль. 1928. № 2458). Безвременную смерть Айхенвальда (он попал под трамвай) почтили некрологами в «Руле» и другие видные литераторы: И. Шмелев, М. Алданов, В. Набоков (все – 1928. № 2457), С. Франк (№ 2453), С. Горный (№ 2457) и др.

496

См.: Дмоховская И.В. Из истории русско-исландских литературных отношений // Скандинавский сборник. Таллин, 1964. Вып. 9. С. 179—180.

497

См.: Славяноведение в дореволюционной России: Биобиблиогр. словарь. М., 1979. С. 223.

498

См.: Улащик Н.Н. Очерки по археографии и источниковедению истории Белоруссии феодального периода. М., 1973. С. 17—22, 27, 34; Шумейко М.Ф. Становление и развитие белорусской археографии в 1-й половине XIX в. // Беларускi археаграфiчны штогоднiк. Минск, 2000. Вып. 1. С. 22.

499

См., например: Козлов В.П. Колумбы российских древностей. 2-е изд., доп. М., 1985. С. 32, 65, 72—74, 87 и др.

500

См.: Базанов В. Ученая республика. М.; Л., 1964 (по указателю). См. также публикацию его воспоминаний о позднем периоде деятельности общества: Лобойко И.Н. Вольное общество любителей российской словесности в Петербурге в 1824 г. перед его кончиной // Писатели-декабристы в воспоминаниях современников. М., 1980. Т. 2. С. 46—49.

501

См.: Лебенка Й. Жизнь и научная деятельность И.Н. Лобойко в Литве // Научные труды высших учебных заведений Литовской ССР. Литература. 1966. Вып. IX. С. 85—110; Каупуж А. Вклад И.Н. Лобойко в развитие русско-немецко-литовских культурных связей в первой четверти XIX века // Там же. Языкознание. 1963. Вып. VI. С. 207—222; Griškaitė R. Ivanas Loboika istorijoje ir istoriografijoje // Lietuvos istorijos metraštis. 2009 metai, 1. Vilnius, 2010. S. 89—126; Prussak M. Kłopoty z Łobojką // Stolice i prowincje kultury. Warszawa, 2012. S. 85—94, и др.

502

Лобойко И. Записки и воспоминания // ИРЛИ. Ф. 154. № 105.

503

ИРЛИ. № 10.102. Л. 51. Запись была сделана 28 мая 1821 г.

504

См. письмо Лобойко Н.П. Румянцеву от 8 декабря 1822 г. // Научные труды высших учебных заведений Литовской ССР. Литература. 1967. Вып. X. С. 174 (публ. А. Каупуж).

505

В годе рождения Лобойко не был уверен. В 1845 г. по его подсчетам получалось, что родился он в 1788 г. (см.: ИРЛИ. Ф. 154. № 73).

506

См.: Известие о жизни и смерти профессора Императорского Харьковского университета Ивана Степановича Рижского. Харьков, 1811. С. 30—33.

507

Здесь и далее сведения о службе Лобойко мы приводим по его формулярному списку 1840 г. (ОР РГБ. Ф. 203. Карт. 226. № 5).

508

Цит. по: Багалей Д.И., Миллер Д.П. История города Харькова. Харьков, 1912. Т. 2. С. 665. См. также с. 668.

509

См.: Сидеравичюс Р. Письма русских литераторов профессору И.Н. Лобойко // Литература. 2008. Вып. 50 (2). С. 94—95. Возможно, они были опубликованы в «Вестнике Европы», с которым был тесно связан Воейков, например, переведенные с немецкого без обозначения переводчика анонимные статьи «О музыке» и «О подражании в изящных искусствах» (1813. № 9/10) или статья А.Л. Шлецера «О богатстве и древности северной истории» (1813. № 11/12).

510

См.: Донесение графа де Лаборда об училищах, устроенных в Англии по методе Беля и Ланкастера, читанное 11 маия 1815 года в Обществе одобрения / С фр. пер. Иван Лобойков // Журнал Императорского человеколюбивого общества. 1818. Ч. 3. Февраль. С. 223—241.

511

Лобойко И.Н. Мои воспоминания. Мои записки / Вступ. ст., подгот. и коммент. А.И. Рейтблата. М., 2013. С. 49.

512

См. протокол общества: ИРЛИ. Ф. 58. № 4.

513

См.: Базанов В. Указ. соч. С. 445.

514

См.: Рыбак // Соревнователь просвещения и благотворения. 1818. № 5; Осень // Там же. 1818. № 10; Василек // Там же. 1819. № 3.

515

См.: Услады (из Шиллера) // Журнал древней и новой словесности. 1818. № 3; Флеретта ([очерк Жуи] из Mercure de France) // Там же. 1818. № 5; Мысли о вкусе, извлеченные из соч. Гюма // Там же. 1818. № 6, 7.

516

ОР РГБ. Ф. 255. К. 12. № 34. Л. 1 об. – 2 об.

517

Там же. № 35.

518

См.: Сын Отечества. 1821. № 13. С. 245—263; № 14. С. 293—304.

519

Показательно, что эта работа была включена в антологию «Собрание новых русских сочинений и переводов в прозе, вышедших в свет с 1821 по 1823 год» (Ч. 1. СПб., 1825).

520

См.: Janowski L. Uniwersytet Charkowski w pochątkah swego istnienia (1805—1820). Kraków, 1911. S. 67.

521

Цит. по: Научные труды высших учебных заведений Литовской ССР. Литература. 1967. Вып. 10. С. 194.

522

Цит. по: Fiszman S. Archiwalia mickiewiczowskie. Wrocław; Warszawa; Kraków, 1962. S. 11.

523

ОР РГБ. Ф. 205. № 122. Ч. 3. Л. 99, 100.

524

См.: Groby olbrzymie na Żmudzi i inne zabytki starożytności tego kraju // Dziennik wileński. 1823. T. II. № 6. S. 145—157.

525

См.: Griškaitė R. Op. cit. Р. 93.

526

ОР РГБ. Ф. 205. № 122. Ч. 3. Л. 289—291. Цитируется черновик письма.

527

См. его письмо П.И. Кеппену от 20 декабря 1822 г.: ПФА РАН. Ф. 30. Оп. 2. № 352. Л. 4.

528

ОР РГБ. Ф. 205. К. 122. № 3. Л. 95—98, 103—117, 85—88.

529

Там же. Ч. 4. Л. 69—75, 372—375.

530

См.: Лебенка Й. Указ. соч. С. 93—94. Ныне он хранится в ОР РГБ (Ф. 205. № 154).

531

См.: Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1864. Кн. 2. С. 40.

532

ПФА РАН. Р. IV. Оп. 52. № 9. Л. 1 об. – 2.

533

Лабынцев Ю.А. Н.П. Румянцев и изучение белорусско-литовского летописания и права // Н.П. Румянцев и славянская культура. М., 2000. С. 42.

534

См. протоколы общества (ИРЛИ. Ф. 58. № 98) и публикацию (Соревнователь просвещения и благотворения. 1823. № 5. С. 202—212).

535

В книге есть параллельный титульный лист на польском языке; сведения об авторе не приводятся. Готовя книгу к переизданию в середине 1830-х гг., Лобойко указал, что составил это пособие, а Л. Рогальский перевел его на польский язык (см.: ИРЛИ. Ф. 154. № 22).

536

Московский телеграф. 1828. № 6. С. 223.

537

Собрание российских стихотворений. Вильно, 1827. С. XXIII—XXIV.

538

Московский телеграф. 1827. № 22. С. 156, 158.

539

См.: Сидеравичюс Р. Указ. соч. С. 92.

540

О пребывании Государя Императора в Вильне // Исторический, статистический и географический журнал, или Современная история света на 1829 г. 1829. Ч. 2, кн. 3. С. 171—182.

541

Письма И. Лобойко И. Лелевелю. С. 200.

542

Janowski L. W promieniach Wilna i Krzemieńca. Wilno, 1923. S. 108.

543

Wołoszyński R.W. Polsko-rosyjskie związki w naukach społechnych 1801—1830. Warszawa, 1974. S. 160.

544

См.: Рейтблат А.И. Как Пушкин вышел в гении. М., 2001. С. 143.

545

См.: ИРЛИ. Ф. 154. № 7.

546

Цитируется по черновику недатированного письма: ПФА РАН. Р. IV. Оп. 52. № 9. Л. 7.

547

ИРЛИ. Ф. 361. № 31. Л. 1, 7.

548

Цитируется черновик письма Лобойко попечителю Белорусского учебного округа Г.И. Карташевскому (ИРЛИ. Ф. 154. № 104. Л. 2).

549

Текст его см.: ИРЛИ. Ф. 154. № 64.

550

Исторические воспоминания // Виленские губернские ведомости. 1838. № 5—11, 13—16. (Опубликовано без подписи.)

551

Pawłowich E. Wspomnienia znad Wilii i Niema. Lwów, 1882. S. 12.

552

См., например, в письме К. Контрыма И. Лелевелю от 2(14) мая 1821 г. (Fiszman S. Op. cit. S. 9) и в цитируемом ниже письме В. Пельчинского Ю. Ежовскому.

553

Bieliński J. Uniwersytet Wileński. Kraków, 1899. Т. 2. S. 254.

554

Письмо В. Пельчинского Ю. Ежовскому от 11(23) марта 1821 г. цит. по: Archiwum filomatów. Kraków, 1913. Cz. 1. S. 210.

555

Письмо О. Сенковского И. Лелевелю от 5 января 1824 г. цит. по: Jabłonowski A. Orientalista Sękowski w koresponencyi z Lelewelem // Jabłonowski A. Pisma. Warszawa, 1913. T. 7. S. 96.

556

Dobszewicz T. Wspomnienia z czasów, które przeżyłem. Kraków, 1883. S. 90. Ср. также близкие по характеру воспоминания другого студента: Pawłowich E. Op. cit. S. 12.

557

Письмо К. Дашкевича И. Лелевелю от 7 (19) января 1827 г. цит. по: Listy z zesłania: krąg Onufrego Pietraszkiewicha i Cypriana Daszkiewicza. Warszawa, 1997. S. 322.

558

Janowski L. W promieniach Wilna i Krzemieńca. S. 108.

559

См. письмо Лобойко И. Лелевелю от 28 мая 1828 г.: Вильна 1823—1824: Перекрестки памяти. Минск, 2008. С. 199.

560

См. письмо Лобойко П.И. Кеппену от 4 февраля 1830 г.: ПФА РАН. Ф. 30. Оп. 3. № 352. Л. 23. В польских биографических справочниках есть указания, что сыном И.Н. Лобойко является родившийся в 1834 г. актер Константы Лобойко. Однако, как справедливо указывает М. Пруссак (Prussak M. Op. cit. S. 88), в печатных источниках сын Лобойко нигде не упоминается. Могу добавить, что и в хранящихся в архивах переписке и документах о сыне Лобойко упоминаний нет.

561

Mikołaja Malinowskiego księga wspomnień. Kraków, 1907. S. 88.

562

Цит. по: Obrazki litewskie. Ze wspomnień tułacha Sobarri [A.N. Kirkor]. Poznań, 1874. S. 190. Ср. негативный отзыв о Лобойко профессора Виленского университета И. Онацевича в письме И. Лелевелю от 28 ноября 1826 г., приведенный в: Brensztejn M. Dionizy Paszkiewicz: pisarz polsko-litewski na Żmudzi. Wilno, 1934. S. 100.

563

См.: ИРЛИ. Ф. 154. № 1—2.

564

Цит. по: Лебенка Й. Указ. соч. С. 101.

565

ИРЛИ. Ф. 154. № 2. Л. 95.

566

Цит. по: Барсуков Н. Жизнь и труды М.П. Погодина. СПб., 1892. Кн. 5. С. 421—422.

567

См.: ИРЛИ. № 19.157.

568

См.: Барсуков Н. Жизнь и труды М.П. Погодина. СПб., 1893. Кн. 7. С. 329.

569

См. его путевые заметки и описания Крыма: ИРЛИ. Ф. 154. № 76—90.

570

См.: ОР РНБ. Ф. 154. № 112. Список подаренных книг см.: Časopis Českego musea. Praga, 1853. S. 814. Помимо указанных в тексте хранилищ книги и рукописи Лобойко попали в Библиотеку Петербургской академии наук, куда их в 1862 и 1865 гг. передала его вдова (см.: Записки Императорской Академии наук. СПб., 1866. Т. 8, кн. 2. С. 79—80).

571

См. «Записки на французскую революцию 22 февр. 1848, писанные для потомства позднейших времен ординарным профессором Виленского университета Иваном Лобойко в Одессе в том же году» (ИРЛИ. Ф. 154. № 44).

572

Цит. по: Лебенка Й. Указ. соч. С. 107.

573

ИРЛИ. Ф. 154. № 57. Л. 3 об. – 4 об.

574

Недавно они впервые в полном виде опубликованы нами (см. примеч. 16).

575

ОР РГБ. Ф. 207. К. 5. Ед. хр. 17. Л. 16 об.

576

Интересующиеся могут ознакомиться с ним в издании: …И даны будут жене два крыла: Сборник к 50-летию Сергея Фомина. М., 2002. С. 435—440.

577

Недавно такая работа была опубликована: Жук В. Еще раз о «Протоколах сионских мудрецов»: Почему и как была снята статья о С.А. Нилусе // http://berkovich-zametki.com/2013/Zametki/Nomer7/Zhuk1.php (последнее посещение 26.10.2013). Будем надеяться, что своими воспоминаниями поделятся и непосредственные участники событий – члены редакции и рецензенты статьи. (Примечание 2013 г.)

578

Лавров А.В. Письмо в редакцию // Новая русская книга. 2000. № 2 (3). С. 86.

579

См.: Есаулов И. «Мы поверили бы французу и немцу…» // Москва. 1998. № 4. С. 213; Сердцев Иван. Кто боится Сергея Нилуса? Либеральный сыск в русской культуре // Десятина. 1999. № 17/18; Золотоносов М. Размышления на середине дороги // Новая русская книга. 2000. № 1 (2). С. 8. По поводу последней публикации см. отклики в: Новая русская книга. 2000. № 2. С. 86—87.

580

См.: О «либеральном холопстве», или Кому сегодня не угоден Нилус // [Вступ. заметка и публ. С.В. Фомина] // …И даны будут жене два крыла. С. 435—472.

581

В основе статьи – доклад на VII Международной конференции «А.С. Пушкин и мировая культура» в 2004 г. в Великом Новгороде. Благодарю К.Ю. Зубкова за разыскания в ЦГИА СПб. по теме статьи.

582

Внутренние известия // Северная пчела. 1836. № 58. 11 марта.

583

Цит. по: Цявловский М., Цявловская Т. Вокруг Пушкина / Изд. подгот. К.П. Богаевская и С.И. Панов. М., 2000. С. 267. (Процитированная запись Т. Цявловской находится в книге на с. 122.)

584

Вопрос этот почти не рассматривался исследователями; о спортивных увлечениях Пушкина существуют лишь работы научно-популярного характера: Юсин А.А. «Бывают странные сближенья». М., 2001. С. 7—75; Линдер И. «Благодарю, душа моя…»: Пушкин, любовь и шахматы. М., 1999. Исключение составляет статья: Лукашев М.Н. «Пушкин учил меня боксировать…» // Временник Пушкинской комиссии. СПб., 1991. Вып. 24. С. 83—96.

585

Анненков П.В. Материалы для биографии Пушкина. 2-е изд. СПб., 1873. С. 38.

586

Цит. по: Александр Сергеевич Пушкин. Документы к биографии. 1799—1829. СПб., 2007. С. 280—281.

587

Из дневника прапорщика Ф.Н. Лугинина // Лит. наследство. М., 1934. Т. 16/18. С. 673. Записи 1822 года.

588

Пущин И.И. Записки о Пушкине // А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974. Т. 1. С. 74.

589

А.С. Пушкин в Кишиневе // Рус. архив. 1899. № 6. С. 344.

590

Рассказы о Пушкине, записанные М.И. Семевским [воспоминания А.Н. Вульфа] // А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1985. Т. 1. С. 447.

591

Вяземский П.П. Собр. соч. СПб., 1893. С. 511.

592

См.: С [Сухотин С.М.]. Из воспоминаний молодости // Рус. архив. 1864. № 10. С. 1085.

593

См.: Модзалевский Б.Л. Библиотека А.С. Пушкина (Библиографическое описание). СПб., 1910. С. 77, 309, 368.

594

См.: Столбов В.В. История физической культуры. М., 1989. С. 97—99.

595

См.: Крадман Д.А. Физическая культура в России в XIX веке // Очерки по истории физической культуры. М., 1950. Вып. 5. С. 88.

596

См.: Столбов В.В. Указ. соч. С. 39—41.

597

См.: Синицын С.Д. Гимнастика в русской армии в первой половине XIX века // Очерки по истории физической культуры. М.; Л., 1949. Вып. 4. С. 124.

598

См.: История физической культуры и спорта. М., 1975. С. 87.

599

Северная пчела. 1833. № 41. 22 февр.

600

Там же. № 42. 23 февр.

601

См.: Северная пчела. 1836. № 58. 11 марта.

602

См. текст доверенности: Рукою Пушкина: Несобр. и неопубл. тексты. М.; Л., 1935. С. 761.

603

См. работы, в которых идет речь о Тарасенко-Отрешкове: Пиксанов Н.К. Несостоявшаяся газета Пушкина «Дневник» (1831—1832) // Пушкин и его современники. СПБ., 1907. Вып. 5. С. 30—74; Лернер Н.О. Оригинал одного из героев Лермонтова // Нива. 1913. № 37. С. 731—732; Модзалевский Л.Б. [Справка о Н.И. Тарасенко-Отрешкове] // Пушкин. Письма. Л., 1935. Т. 3. С. 543—544; Модзалевский Л.Б. [Справка о Н.И. Тарасенко-Отрешкове] // Рукою Пушкина. С. 762—764; Найдич Э.Э. Неизвестные эпиграммы Лермонтова <…> // Лит. наследство. М., 1952; Т. 58. С. 359—368; Герштейн Э.Г. Лермонтов и петербургский «свет» // М.Ю. Лермонтов: Исслед. и материалы. Л., 1979. С. 171—177; Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. 2-е изд., доп. и перераб. Л., 1989. С. 429—430; Корнеев А.В. «Бывают странные сближения…»: Н.И. Тарасенко-Отрешков в судьбе А.С. Пушкина и М.Ю. Лермонтова. М., 2010.

604

См.: Масанов И.Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей. М., 1958. Т. 2. С. 162.

605

Инсарский В.И. Записки // Рус. старина. 1894. № 2. С. 17—18.

606

Очерки и воспоминания Н.М. Колмакова // Рус. старина. 1891. № 4. С. 37.

607

Бурнашев В. Рыцари-тамплиеры Невского проспекта (1829 г.) // Биржевые ведомости. 1863. № 136. 24 мая.

608

См.: Сакулин П.Н. Из истории русского идеализма. Князь В.Ф. Одоевский. М., 1913. Т. 1. Ч. 1. С. 49, 69.

609

См.: Шевырев С. История Императорского Московского университета. М., 1855. С. 463.

610

См.: Полное собрание законов Российской империи. Собр. 2. СПб., 1831. Т. 5. Отд. 1. С. 202—203.

611

См.: Проскурякова Н.А. Земельные банки Российской империи. М., 2002. С. 113—141, 438; Тарасенко-Отрешков Н. Действия банкира Петра Лампе по закрытию Товарищества поземельного банка и Возражения на отчет, представленный им комиссии. СПб., 1867.

612

Анненков П.В. Воспоминания и критические очерки. СПб., 1881. Т. 3. С. 258.

613

См.: Бычков А.Ф. Неосуществившаяся газета Пушкина // Исторический вестник. 1886. № 2. С. 388.

614

Письмо П.А. Плетнева Я.К. Гроту от 11 ноября 1844 года; цит. по: Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974. Т. 2. С. 256.

615

Лермонтов М.Ю. Полн. собр. соч. М.; Л., 1937. Т. 5. С. 153.

616

Цит. по: Письма М.А. Лопухиной к баронессе А.М. Хюгель / Публ. С.А. Бойко, пер. с фр. Е.Л. Яценко // Российский архив. М., 2001. Вып. 11. С. 228.

617

Новые материалы о дуэли и смерти Пушкина. Пг., 1924. С. 130.

618

См.: Рус. библиофил. 1913. № 6. С. 21—27; Цявловский М.А. Статьи о Пушкине. М., 1962. С. 311—312.

619

Цит. по: Сперанская Н. Петербургская газета «Le Furet» – «Le Miroir» и русская литература конца 1820-х начала 1830-х годов. Дис. … канд. филол. наук. Тверь, 2005. С. 90.

620

Черейский Л.А. Указ. соч. С. 428.

621

См.: Оржеховский И.В. Самодержавие против революционной России (1826—1880 гг.). М., 1982. С. 63—72.

622

Цит. по: Усов П.С. Ф.В. Булгарин в последнее десятилетие его жизни // Исторический вестник. 1883. № 8. С. 299.

623

См., например: Халфин Н. Политика России в Средней Азии, 1857—1868. М., 1960. С. 63, 119, 257; Люстерник Е.Я. Русско-индийские экономические, научные и культурные связи в XIX в. М., 1966. С. 134; Морозан В.В. История сберегательных касс в императорской России. СПб., 2007. С. 19—21, 32—34.

624

Инсарский В.И. Указ. соч. С. 19.

625

Перевод с французского цит. по: Павлищев Л. Воспоминания об А.С. Пушкине. М., 1890. С. 284.

626

См.: Манзей К.Н. История лейб-гвардии гусарского его величества полка. СПб., 1859. Т. 3.

627

См.: Записки графа М.Д. Бутурлина. М., 2006. Т. 1. С. 292—293.

628

Там же. С. 311.

629

Мурзакевич Н.Н. Записки // Рус. старина. 1889. № 2. С. 249.

630

См.: Вацуро В.Э. Розен Е.Ф. // Рус. писатели: Биогр. словарь. 1800—1917. М., 2007. Т. 5. С. 341—342.

631

См.: Из записок сенатора К.Н. Лебедева // Рус. архив. 1910. № 7. С. 396.

632

См.: Записки графа М.Д. Бутурлина. М., 2006. Т. 2. С. 197.

633

См.: Дела III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии об А.С. Пушкине. СПб., 1906. С. 313—369; Старина и новизна. 1909. Кн. 13. С. 1—2; Старина и новизна. 1911. Кн. 15. С. 188—189; Эйдельман Н.Я. Пушкин: Из биографии и творчества (1826—1837). М., 1987. С. 129—130, 138—148 (Эйдельман ошибочно называет его Владимиром).

634

См. записи в их дневниках: Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. М.; Л., 1934. Т. 46. С. 47—49, 51, 53, 54; Дело Сухово-Кобылина. М., 2002. С. 242, 243, 247, 356, 386.

635

Еженедельник // Иллюстрация. 1845. № 32. С. 507.

636

См.: Столпянский П. Спорт в старом Петербурге // Военно-исторический сборник. 1914. № 3. С. 33.

637

Ф.Б. [Булгарин Ф.В.] Журнальная всякая всячина // Северная пчела. 1851. № 274. 8 дек.

638

Упоминание о ней мы обнаружили лишь в работе: Альтман М.С. Русские писатели и ученые в русской литературе XIX века (материалы для словаря литературных прототипов) // Ученые записки Горьковского государственного университета. 1965. Вып. 71. С. 293, 308.

639

Спиридонов И. Бес в столице. М., 1872. С. 48. Далее страницы этого издания указываются в тексте.

640

Любопытно процитировать в связи с этим воспоминания А. Амфитеатрова: «Катков был очень популярен… Но это была популярность дьявола: какое-то всеобщее суеверие, сплетенное из ненависти и страха перед необоримою, как бы фатальною, злою силою…» (Амфитеатров А. Из литературных воспоминаний // Руль (Берлин). 1923. № 794).

641

См.: Цейтлин А.Г. Становление реализма в русской литературе. М., 1965. С. 60—66.

642

См.: Смирнов В. Б. Об авторе романа-фельетона «Розы прогресса» // Н.А. Некрасов и его время. Калининград, 1980. Вып. 5. С. 106—117.

643

См.: ГАРФ. Ф. 109. Секретный архив. Оп. 1. Ед. хр. 2062.

644

В «Русском инвалиде» в 1864—1868 гг. он вел фельетонный обзор столичной жизни (под рубрикой «Петербургская хроника»), разделы «Хроника зарубежной жизни» и «Обозрение иностранной литературы». Подпись его (М.) не указана среди псевдонимов Буренина в известном словаре псевдонимов И. Масанова, принадлежность ему этих публикаций устанавливается нами на основании указаний С. Зыкова (Наброски из моей жизни. СПб., 1910. С. 61) и Б. Глинского (В.П. Буренин // Исторический вестник. 1912. № 1. С. 240). Криптоним является, по-видимому, сокращением от «искровского» псевдонима Буренина Владимир Монументов (в № 25 «Русского инвалида» за 1866 г. подпись дана как В.М.).

645

Далее при ссылках на эту газету в скобках приводятся только год и номер.

646

Заметки благонамеренного гражданина // Неделя. 1868. № 2.

647

См.: Буренин В.П. Былое. СПб., 1897. С. 368—369.

648

Михайловский Н.К. Полн. собр. соч. СПб., 1913. Т. 10. С. 78.

649

См.: Гиппиус В. М.Е. Салтыков-Щедрин – сотрудник «Искры» // Ученые записки Пермского государственного университета. 1929. № 1. Отдел общественные науки. Вып. 1. С. 43—66.

650

Отзыв И.А. Гончарова цит. по: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1976 год. Л., 1978. С. 212.

651

См., например: Debreczeny P. Social functions of literature: Alexander Pushkin and Russian culture. Stanford, California, 1997. P. 223—246 (рус. перевод соответствующей главы: Дебрецени П. Житие Александра Болдинского: канонизация Пушкина в советской культуре // Русская литература ХХ века. СПб., 1993. С. 258—283); Загидуллина М.В. Пушкинский миф в конце ХХ века. Челябинск, 2001.

652

См., например: Морозова Н.П. Русский писатель в биографических преданиях // XVIII век. Сб. 17. СПб., 1991. С. 162—168; Беспрозванный В. Владимир Нарбут в восприятии современников // Новое литературное обозрение. 2005. № 72. С. 193—206.

653

Новое литературное обозрение. 2005. № 75. С. 122.

654

Мнение В.В. Лесевича, приведенное в некрологе Надсону, помещенном в газете «Новости и Биржевая газета».

655

Герцен А.И. О развитии революционных идей в России [1851] // Герцен А.И. Соч. М., 1956. Т. 3. С. 454.

656

См., например: Лотман Ю.М. Пушкин. СПб., 1995. С. 57—60; Немировский И.В. Творчество Пушкина и проблемы публичного поведения поэта. СПб., 2003.

657

Надсон С.Я. Полн. собр. соч. Пг., 1917. Т. 2. С. 288. Ср. в переписке Надсона: Там же. С. 484, 486, 494, 527, 528, 554, 559.

658

См. также: Надсон С.Я. Полное собрание стихотворений. М., 1962. С. 70, 193, 209, 230, 235, 244, 268 и др.

659

Соловьев (Андреевич) Е.А. Антон Павлович Чехов // А.П. Чехов: Pro et Contra. СПб., 2002. С. 270.

660

Например, после резко отрицательного его отзыва о творчестве поэта П.Ф. Якубовича тот даже стал отходить от литературы. См.: Шаталов В.Н. Из воспоминаний неудавшегося литератора // РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 1. Ед. хр. 290. Л. 210.

661

Буренин В. Критические очерки // Новое время. 2-е изд. 1900. 27 окт.

662

Максим Белинский [И.И. Ясинский]. Надсон в Киеве // Биржевые ведомости. Утренний выпуск. 1897. 17 янв. Это утверждение он повторил позднее и в книге своих воспоминаний: Ясинский И. Роман моей жизни. М.; Л., 1926. С. 186. Письма Надсона Суворину по поводу издания книги см. в: Письма русских писателей к А.С. Суворину. Л., 1927. С. 92—94.

663

Буренин В. Критические очерки. Молодые таланты // Новое время. 2-е изд. 1885. 22 марта.

664

Надсон С.Я. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 5.

665

В своих опубликованных в газете воспоминаниях Ясинский рассказывает, как Надсон упрекал одного поэта за то, что тот одновременно печатает свои стихи и в либеральных, и в реакционных журналах. Ср. с аналогичными претензиями Надсона в адрес поэтессы О. Чюминой и с его критикой А. Чехова за то, что тот печатается в «уличной газете “Новое время”» (Надсон С.Я. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 271).

666

Максим Белинский. Указ. соч. // Биржевые ведомости. Утренний выпуск. 1897. 1 февр.

667

Граф Алексис Жасминов [Буренин В.П.]. Обезьяна: Поэма в прозе // Новое время. 2-е изд. 1886. 23 мая.

668

Цит по: Надсон С.Я. Проза. Дневники. Очерки. Письма. СПб., 1897. С. 233, 234.

669

Маститый беллетрист [Буренин В.П.]. Рассказы в современном вкусе. СПб., 1874. С. 339—340.

670

См.: Ясинский И. Роман моей жизни. С. 147; Л.Н. Толстой в воспоминаниях современников. М., 1978. Т. 2. С. 57; Лит. наследство. М., 1979. Т. 90, кн. 1. С. 328. См. также кн. 2. С. 59; Александр Блок в воспоминаниях современников. М., 1980. Т. 2. С. 51, 242; Блок А. Собр. соч. М.; Л., 1962. Т. 5. С. 615; Лесков Н.С. Собр. соч. М., 1958. Т. 11. С. 337; Михайловский Н.К. О г. Буренине [1886] // Михайловский Н.К. Полн. собр. соч. СПб., 1909. Т. 6. С. 427.

671

Граф Алексис Жасминов [Буренин В.П.]. Урок стихотворцу // Новое время. 2-е изд. 1886. 18 июня.

672

Буренин В. Критические очерки // Новое время. 2-е изд. 1886. 7 нояб.

673

Буренин В. Критические очерки // Новое время. 2-е изд. 1886. 21 нояб.

674

Открытое письмо С.Я. Надсона к читателю // Новости и Биржевая газета. 2-е изд. 1887. 15 февр.

675

Буренин В. Литературные очерки // Новое время. 2-е изд. 1878. 8 дек. Некоторые современники понимали ситуацию Буренина. Поэт и критик С.А. Андреевский писал ему: «Вы, прежде всего, сатирик. Вы были тем же для писателей, чем Салтыков-Щедрин для чиновников, с тою разницею, что Салтыков преследовал чиновников, покинув службу, а Вы всегда оставались “собратом по перу” тех, кого клеймили. Неблагодарная, трагическая роль!» (Вестник литературы. 1919. № 9. С. 16). Подробнее о критической позиции Буренина см.: Смирнов В.Б. Об авторе романа-фельетона «Розы прогресса» // Н.А. Некрасов и его время. Калининград, 1980. Вып. 5. С. 106—117; см. также статью «Книга “Бес в столице” и ее автор (неизвестный роман-памфлет В. Буренина)» в этом сборнике.

676

Короленко В.Г. [Рец. на: Буренин В.П. Театр. Т. 1. СПб., 1904] // В.Г. Короленко о литературе. М., 1957. С. 340—341.

677

А.И. Куприн о литературе. Минск, 1969. С. 299.

678

Новое литературное обозрение. 2005. № 75. С. 144.

679

Заметки // Неделя. 1886. 23 нояб.

680

Будимирович С. Стансы: (По адресу Северина-Жасминова) // Новости и Биржевая газета. 2-е изд. 1887. 15 марта.

681

См., например: Коломенский Кандид [Михневич В.О.]. Пропущенный юбилей одного любимца публики // Новости и Биржевая газета. 2-е изд. 1887. 5 июля; Он же. Вчера и сегодня. Насколько нынче соблюдается завет «честно обращаться с печатным словом»? // Новости и Биржевая газета. 2-е изд. 1888. 6 нояб.

682

Руль. 1926. 28 авг.

683

См.: Сычевский С. [Некролог С. Надсону] // Одесский вестник. 1887. 21 янв.; Бедный Иорик [Сергеенко П.А.]. Еще могила // Новороссийский телеграф. 1887. 22 янв.

684

Чехов А.П. Полн. собр. соч.: В 30 т. Письма: В 12 т. М., 1975. Т. 2. С. 26, 32.

685

Дорошевич В. Старый палач // Россия. 1900. 22 янв.

686

Короленко В.Г. Избранные письма. М., 1936. Т. 3. С. 235.

687

Северянин И. Сочинения в 5 т. М., 1995. Т. 3. С. 344.

688

Никонов С.А. Мои воспоминания // РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 1. Ед. хр. 160. Л. 103.

689

Ходасевич Вл. Надсон [1912] // Ходасевич Вл. Собр. соч.: В 4 т. М., 1996. Т. 1. С. 389.

690

Волынский А. [Рецензия на кн. Д. Мережковского «Символы»] // Северный вестник. 1892. №. 4. Отд. 2. С. 62.

691

В данной статье я не касался вопроса, сыграло ли какую-нибудь роль в успехе Надсона (а если да, то какую) его еврейское происхождение. Это обусловлено тем, что проблема отношения к евреям в русском обществе того времени и, в частности, в народнической среде, которая поддерживала Надсона, изучена очень слабо.

Р. Весслинг полагает, что «для определенной группы читателей еврейское происхождение Надсона имело решающее значение», но не уточняет при этом, какая группа имеется в виду. Я считаю, что таких групп в читательской аудитории того времени было две – последовательные семитофилы (среди них было и немало ассимилированных евреев) и последовательные антисемиты. Обе эти группы были весьма немногочисленными.

В народнической среде достаточно сильны были антиеврейские настроения, ее идеологам «евреи представлялись своего рода воплощением буржуазности, живым образом капиталиста-эксплуататора и, следовательно, объектом неприязни как носители социального зла» (Колинчук С. Павел Аксельрод, Лев Дейч и другие…: (Евреи-народники и погромы 80-х гг. XIX в.) // Вестник Еврейского университета в Москве. 1998. № 2 (18). С. 46). Известно, что в ряде случаев народовольцы в своих листовках и статьях рассматривали еврейские погромы как социальный протест народных масс (см. указанную статью С. Колинчука, а также: Антисемитизм и русское народничество: Письмо Б. Николаевского С. Дубнову // Вестник Еврейского университета в Москве. 1995. № 3 (10). С. 212—215). Напомню, что из народнической среды вышли издатель яро антисемитского журнала «Наблюдатель» А.П. Пятковский и публицист, автор многочисленных расистских статей М.О. Меньшиков.

Вообще, нужно указать, что отношение к евреям носило весьма дифференцированный характер. Если евреи, придерживавшиеся иудаизма и традиционного образа жизни, осуждались как косные, непросвещенные и полные предрассудков, то евреи, принявшие христианство и усвоившие современный образ жизни, изображались в позитивном свете. Надсон принадлежал ко второй категории. Более того, народническая среда, по-видимому, не воспринимала его как еврея (мать у него была русской, отец – сыном крещеного еврея, с детства он воспитывался в русском окружении, в своих стихах часто обращался к христианским мотивам [см. стихотворения «Христианка», «Наедине», «Иуда», «Христос!..», «Святитель» и др.] и сюжетам из русской старины). Р. Весслинг приводит свидетельство о дружеском отношении к Надсону антисемитски настроенного И.Л. Леонтьева-Щеглова, дружил с Надсоном и Меньшиков, вначале поддерживал его, как я уже писал, и Буренин.

Кстати, упоминаемое Р. Весслингом стихотворение «Я рос тебе чужим, отверженный народ…» было опубликовано через много лет после смерти Надсона, да и речь в нем идет о культурной чуждости евреев его автору.

692

Толстой Л. [Предисловие к роману В. фон Поленца «Крестьянин»] [1901] // Толстой Л. О литературе. М., 1955. С. 500; Чуковский К. Об одном принципе художественного творчества [1903] // Чуковский К. Собр. соч. М., 2002. Т. 6. С. 295; Блок А. О списке русских авторов [1919] // Блок А. Собр. соч. М.; Л., 1962. Т. 6. С. 138.

693

Буренин В. Критические очерки // Новое время. 2-е изд. 1888. 4 нояб.

694

В основе статьи выступление на Девятых международных научных чтениях «Театральная книга между прошлым и будущим» (Москва, 2010).

695

См.: Базанов В.Г. Из литературной полемики 60-х годов. Петрозаводск, 1941. С. 66—69; Альтшуллер А.Я. Театр прославленных мастеров: Очерки истории Александринской сцены, Л., 1968. С. 109; Данилов С.С., Португалова М.Г. Русский драматический театр XIX века. Л., 1974. Т. 2. С. 375; Очерки истории русской театральной критики: Вторая половина XIX в. Л., 1976 (по указ.); Данилова Л.С. Нигилисты на русской сцене 1860-х годов // Спектакль в контексте истории, Л., 1990. С. 78—80.

696

Словарь Брокгауза и Ефрона, некрологи в «Петербургском листке» (1871. 17 февр.), «Русском мире» (1872. 11 февр.).

697

См. о нем: Русские писатели. 1800—1917: Биогр. словарь. М., 1989. Т. 1. С. 463 (автор статьи – М.Д. Эльзон).

698

Зубров Петр Иванович (1822—1873) – актер Александринского театра с 1850 г., получивший известность исполнением ролей в пьесах А.Н. Островского.

699

На афише театра автор пьесы был обозначен как Черневский.

700

Неверные сведения, см. далее.

701

Адлерберг Владимир Федорович (1791—1884) – министр императорского Двора (1852—1870).

702

На записке надпись (по-видимому, шефа жандармов и начальника III отделения в 1866—1874 гг. графа П.А. Шувалова): «Я предупредил мин[истра] Двора. 18 окт[ября]».

703

Чернявский Н.И. Гражданский брак. СПб., 1867. С. 52.

704

Цит. по: Базанов В.Г. Указ. соч. С. 67.

705

Чтобы не перегружать статью ссылками, здесь и далее указания на периодику мы даем в тексте.

706

См.: Соколов А.А. Из моих воспоминаний // Московский листок. Иллюстрированное прибавление. 1908. № 36. С. 6.

707

Валуев Петр Александрович (1815—1890) – министр внутренних дел (1861—1868).

708

Самойлов Василий Васильевич (1813—1887) – актер Александринского театра (1835—1875); Струйская Елена Павловна (1845—1903) – актриса Александринского театра (1861—1881).

709

Загуляев Михаил Андреевич (1834—1900) – либеральный публицист, сотрудник газеты «Голос» (1862—1883), где вел в том числе и театральную хронику; Тиблен Николай Львович (1825 – после 1869) – издатель и типограф, близкий к революционно-демократическим кругам.

710

В.П. Боткин и И.С. Тургенев. Неизданная переписка. М.; Л., 1930. С. 252.

711

Цит. по: Лит наследство. М., 1963. Т. 71. С. 227; ср. отклик А.С. Суворина: Недельные очерки и картинки // СПб. ведомости. 1866. 4 дек.; подп.: Незнакомец.

712

См., например: Скорбный поэт [Жулев Г.Н.]. На представлении «Гражданского брака» (1866. № 47); Он же. Дух татарина, или Гражданский брак (1867. № 5); Он же. Нечто очень грустное (1867. № 18); Минаев Д. Сон в зимнюю ночь (1867. № 1); Современный сатирик [Буренин В.П.]. Фельетоны в стихах (1867. № 4) и др.

713

Сцены при разъезде после представления драмы «Гражданский брак» (1866. № 93/94; без подп.); Гейне из Тамбова [П.И. Вейнберг]. 1866 г. у Сатаны (1867. № 1) и др.

714

Приезжий из Нью-Йорка. Американский брак // Будильник. 1866. № 97/98. С. 388.

715

Минаев Дмитрий Дмитриевич (1835—1889) – поэт-сатирик, журналист. Стоял на радикально-демократических позициях, сотрудничал в «Современнике», «Русском слове», «Искре». В конце апреля 1866 г., после покушения Каракозова на Александра II, был арестован и просидел в Петропавловской крепости около четырех месяцев. Шульгин Николай Иванович (1832—1882) – публицист, официальный редактор журнала «Дело» в 1866—1880 гг. (фактический – Г.Е. Благосветлов), в котором вел политическую и общественную хронику, печатал статьи по экономическим вопросам, переводы и т.д.

716

Стихотворение о Вечном жиде «Предание» было помещено в журнале «Иллюстрация» (1859. № 67).

717

Лишин Андрей Федорович (1801—1874) – генерал-лейтенант, директор петербургского Строительного училища (1849—1871).

718

Тысячелетие России отмечалось в 1862 г.

719

Не Литвинова. (Примечание на записке, написанное другим почерком. – А.Р.).

720

Сведениями о карикатуристе Юркевиче мы не располагаем. Возможно, речь идет о журналисте, прозаике и драматурге Петре Ильиче Юркевиче (? – 1884). Юркевич-Литвинов Петр Антонович – петербургский мещанин, издававший газету «Народный голос» (1867). За различного рода нарушения газета была приостановлена, а ее издатель предан суду.

721

Так называли тогда гангрену.

722

По-видимому, имеется в виду Петр Аркадьевич Кочубей (1825—1892) – председатель Императорского технического общества, коллекционер.

723

См.: Гацисский А.С. Нижегородский театр. Н. Новгород, 1897. С. 99—103; Стрепетова П.А. Воспоминания и письма. М.; Л., 1934. С. 229, 535; Зограф Н. А.П. Ленский. М., 1955. С. 426; Любомудров М.Н. Старейший в России. М., 1964. С. 52; Фрейдкина Л. Дни и годы В.И. Немировича-Данченко. М., 1962. С. 67.

724

См.: Ровда К.И. Россия и Чехия: Взаимосвязи литератур. 1870—1890. Л., 1978. С. 245.

725

Салтыков М.Е. Собр. соч.: В 20 т. М., 1970. Т. 9. С. 253—257.

726

Базанов В. Указ. соч. С. 69; Данилов С.С., Португалова М.Г. Указ. соч. С. 131; Данилова Л.С. Указ. соч. С. 79.

727

ИРЛИ. Ф. 155. Протоколы Литфонда 1870 г. Л. 156.

728

Общество любителей драматического искусства // Рус. сцена. 1864. № 7. С. 15. Подп.: Н.И. Черневский.

729

Зарудный Алексеей Алексеевич (1826—1885) – харьковский помещик, издатель газеты «Петербургский листок» в 1864 и 1867 гг.

730

ГАРФ. Ф. 109. СА. Оп. 1. Ед. хр. 2046. Л. 12—12 об.

731

В политическом отношении человек благонадежный. (Примеч. автора записки.)

732

Речь идет о П.А. Шувалове.

733

См.: Михайлова Р.Ф. К вопросу о создании народного театра в России в конце 60-х – нач. 70-х годов XIX века // Вестн. Ленингр. ун-та. 1961. № 8. Сер. истории, яз. и лит-ры. Вып. 2; Хайченко Г.А. Русский народный театр конца XIX – начала XX века. М., 1975. С. 11—43.

734

См. рукопись в С.-Петербургской театральной библиотеке: ОР и РК СПбГТБ. № 22213.

735

См. рукопись там же: I.XII.3.118. № 9371.

736

Соколов А.А. Указ. соч. С. 5.

737

РНБ. Ф. 438. Ед. хр. 17. Л. 1090; см. также: Ед. хр. 16. Л. 434, 626, 639—640; Ед. хр. 18. Л. 70, 196—197, 279, 285.

738

ИРЛИ. Ф. 155. Протоколы Литфонда 1870 г. Л. 156—156 об.

739

См.: Отчет Владивостокской городской общественной библиотеки им Н.В. Гоголя за 1915 год. Владивосток, 1915; Отчет Одесской общественной библиотеки за десятилетие 1905—1915 гг. Одесса, 1915. Ср.: Отчет Борисоглебской публичной библиотеки за 1914 год. Борисоглебск, 1915; Отчет Киевской городской публичной библиотеки за 1910 год. Киев, 1913, и т.п.

740

Львов-Рогачевский В. Писатель без выдумки: По поводу романов Александра Амфитеатрова // Современный мир. 1911. № 9. С. 242.

741

См.: Ежов Н.М. Встречи с великаном // Среди великих. М., 2001. С. 241.

742

См.: Амфитеатров А.В. Собр. соч.: В 10 т. М.: Интелвак, 2000—2005; Он же. Собр. соч.: в 8 т. М.: Книжный Клуб Книговек, 2010.

743

См.: Переписка [М. Горького] с А.В. Амфитеатровым / Публ. и коммент. С.И. Доморацкой, Ф.М. Иоффе, Е.Г. Коляды, А.Е. Пегасовой // Лит. наследство. М., 1988. Т. 95. С. 31—465; Амфитеатров и Савинков: Переписка 1923—1924 / Публ. Э. Гарэтто, А.И. Добкина, Д.И. Зубарева // Минувшее. М.; СПб., 1993. Вып. 13. С. 73—158; [Письма М.А. Суворину] / Публ. и примеч. С. Шумихина // Новое литературное обозрение. 1995. № 15. С. 202—205; [Переписка с М.П. Арцыбашевым, М.А. Волошиным, В.И. Ивановым и др.] / Публ. Э. Гарэтто, Н.Ю. Грякаловой, Д.И. Зубарева, Дж. Малмстада // Минувшее. СПб., 1997. Вып. 22. С. 345—538; [Переписка с редакцией газеты «Сегодня»] // Абызов Ю., Равдин Б., Флейшман Л. Русская печать в Риге: Из истории газеты «Сегодня» 1930-х годов. Stanford, 1997. Кн. 1—5, и др.

744

Амфитеатров А. Под траурный марш Шопена // Сегодня. 1935. 1 янв.

745

Подробнее см.: Рейтблат А. От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социологии русской литературы. М., 2009. С. 113—114.

746

Салтыков-Щедрин М.Е. Собр. соч. М., 1972. Т. 13. С. 628.

747

Амфитеатров А. Юмор после Чехова // Сегодня. 1931. 31 янв.

748

Old Gentleman [Амфитеатров А.В.]. Этюды. CXXVI // Россия. 1900. 26 марта.

749

Рок[шанин] Н. Из Москвы: Очерки и снимки. II // Новости и биржевая газета. 1894. 11 июня.

750

См.: Рейтблат А.И. «Роман литературного краха» в русской литературе конца XIX – начала XX века // Рейтблат А.И. От Бовы к Бальмонту. М., 2009. С. 317—329.

751

См.: Венгеров С.А. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых. СПб., 1897—1904. Т. 6. С. 331.

752

Амфитеатров А. Толкования для «масс» // Сегодня. 1937. 17 февр.

753

См.: РГАЛИ. Ф. 694. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 62.

754

Измайлов А. Бегом через жизнь (Александр Амфитеатров) // Измайлов А. Пестрые знамена. М., 1913. С. 166.

755

Амфитеатров А. Староболгарские уроки // Возрождение. 1925. 26 авг.

756

Амфитеатров А. Черт на длинном мосту // Сегодня. 1927. 4 июля.

757

Амфитеатров А. Антон Чехов // Сегодня. 1931. 25 янв.

758

Амфитеатров А. Герцен // Амфитеатров А. Собр. соч. Пг., [1915]. Т. 35. С. 25.

759

Пильский П. «Вчерашние предки». Новый роман А.В. Амфитеатрова // Сегодня. 1930. 14 июня.

760

Шмелев И. Русский писатель: Полвека писательского труда А.В. Амфитеатрова // Россия и славянство. 1932. 23 июля.

761

Львов-Рогачевский В. Указ. соч. С. 244. См. также: Иезуитова Л.А. О «натуралистическом» романе в русской литературе конца XIX – начала ХХ в. (П.Д. Боборыкин, Д.Н. Мамин-Сибиряк, А.В. Амфитеатров) // Проблемы поэтики русского реализма XIX века. Л., 1984. С. 254—261; Грякалова Н.Ю. Амфитеатров А.В. // Русские писатели. ХХ век: Биобиблиогр. словарь. М., 1998. Ч. 1. С. 52.

762

Old Gentleman [Амфитеатров А.В.]. Листки // Россия. 1900. 24 нояб.

763

Амфитеатров А.В. Собр. соч.: В 10 т. М., 2000. Т. 2. С. 475.

764

Новый путь. 1903. № 7. Ср.: Измайлов А. Указ. соч. С. 166; Львов-Рогачевский В. Указ. соч. С. 253—254.

765

РГАЛИ. Ф. 694. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 99 об.

766

ОР РГБ. Ф. 358. Карт. 199. Ед. хр. 45. Л. 17.

767

Амфитеатров А. Письмо из Италии в «Сегодня» // Сегодня. 1926. 19 сент.

768

См. подготовленное нами издание мемуаров Амфитеатрова: Амфитеатров А.В. Жизнь человека, неудобного для себя и для многих: В 2 т. М., 2004.

769

В основе статьи выступление на конференции «Сказка: научный подход к детскому жанру» (Нижний Тагил, 2008). Благодарю Б.В. Дубина и В.А. Мильчину за ценные консультации по теме статьи.

770

См.: Фрейдкина Л. О сказках для театра // Театр: Сб. статей и материалов. М., 1944. С. 68—79; Сказка на сцене: Сб. статей. М., 1964; Рассадин С. Обыкновенное чудо: Книга о сказках для театра. М., 1964; Ляхова В.В. Советская детская драматическая сказка 1930-х годов. Автореф. дис. … канд. филол. наук. Томск, 1980.

771

Пригожина Л. Советская театральная сказка: (Проблемы становления). Автореф. дис. … канд. искусствоведения. Л., 1975; Она же. Из истории советской сказки для театра (1917—1921) // Театр и драматургия. Л., 1974. Вып. 4. С. 300—310.

772

См.: Ан-ский [Раппапорт С.А.]. Народ и книга: Опыт характеристики народного читателя. М., 1913. С. 67—68.

773

Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля. СПб.; М., 1882. Т. 4. С. 190.

774

Толковый словарь русского языка / Под. ред. Д.Н. Ушакова. М., 1940. Т. 4. С. 199.

775

Краткая литературная энциклопедия. М., 1971. Т. 6. С. 880.

776

См. достаточно репрезентативную подборку в сб.: Фольклорный театр / Сост., вступ. статья, предисл. к текстам и комментарии А.Ф. Некрыловой и Н.И. Савушкиной. М., 1988. См. также монографию: Савушкина Н.И. Русская народная драма. М., 1988.

777

История русского драматического театра. М., 1980. Т. 5. С. 62.

778

Островский А.Н. Полн. собр. соч.: В 12 т. М., 1976. Т. 6. С. 601. (Цит. комментарий Т. Орнатской.)

779

Аверкиев пьесу никогда не перепечатывал, Родиславский опубликовал свою анонимно только в 1872 г. На сцене «Иван Царевич» шел только в 1879 г. в Театре Буфф, а в 1883 г. исполнялся во время коронации во временном театре на Ходынском поле.

780

См.: Кашин Н.П. «Снегурочка». Весенняя сказка в четырех действиях с прологом А.Н. Островского (Опыт изучения) // Труды Всесоюзной библиотеки имени В.И. Ленина. М., 1939. Сб. 4. С. 69—101.

781

Посторонний [Антропов Р.Л.]. Театральная хроника // Московские ведомости. 1873. 21 нояб.

782

Цит. по: Островский А.Н. Полн. собр. соч.: В 12 т. М., 1977. Т. 7. С. 590—591.

783

Московские заметки // Голос. 1873. 26 мая.

784

См.: Народный театр: Сборник. М., 1896.

785

См.: Лейферт А. Балаганы // Петербургские балаганы. СПб., 2000. С. 51—58.

786

Публикацию ряда пьес А.Я. Алексеева, в основном сказочных, см. в кн.: Петербургские балаганы. С. 148—252.

787

Попов Н. Маленький театр. М., 1909. С. 9—10. Описание подготовки детского домашнего спектакля см., например, в: Голицын М.В. Мои воспоминания. М., 2007. С. 114.

788

См.: Федоров-Давыдов А.А. Давайте устроим театр. М., 1909. Т. 1; Попов Н. Маленький театр; Ломакин И. Театр в школе и дома. М., 1914.

789

См.: Гандурина Н. Царевич-лягушка. СПб., 1899; Шкляр Н.Г. Неведомое царство. М., 1905; Кригер-Богдановская Н.Н. Приключения королевича Ладо и его верного слуги шута Барбо. М., 1905; Ж-н М. [Соколова-Жамсон М.А.] Принцесса Белая Кошечка. М., 1913; Аверьянова Е. Принц Форк Де-Форкос. СПб., 1914, и др.

790

[Без подписи]. Фея Серебряная звездочка // Домашний театр <…> за 1907 год. М., 1907. С. 14—20; Федоров-Давыдов А.А. Принцесса Роза // Федоров-Давыдов А.А. Давайте устроим театр. М., 1909. Т. 1; [Без подписи]. Встреча весны // Домашний театр <…> за 1910 год. С. 64—88.

791

Медведев Л. Медвежья лапа // Домашний театр <…> за 1904 год. М., 1904. С. 49—72; Шкляр Н. Домик-крошка в два окошка // Домашний театр <…> за 1906 год. М., 1906; С. 3—40; Бежецкий А. Котофей Иваныч. М., 1914.

792

Голицын Д.П. Сон Услады. СПб., 1902. С. 39.

793

Там же. С. 62.

794

Голицын Д.П. Кащей. СПб., 1903. С. 18.

795

Северный вестник. 1895. № 5. С. 102.

796

Любопытно, что если пьесы с жанровым обозначением «сказка» появлялись тогда редко, то вполне реалистических пьес с этим словом в названии создавалось тогда немало: «Волшебная сказка» И.Н. Потапенко (1897), «Старая сказка» П.П. Гнедича (1901), «Сказка жизни» К. Баранцевича (1909), «Неизжитая сказка» К.А. Суховых (1910), «Сказка жизни» О.П. Ждановой (1914) и др.

797

Чириков Е. Лесные тайны // Чириков Е. Драмы-сказки. М., 1913. С. 104.

798

Урванцов Л. Мужичек-Серячек и зверье поганое. СПб., 1912. С. 8.

799

См., например: Мезиер А.В. Указатель исторических романов, оригинальных и переводных, расположенных по странам и эпохам. СПб., 1902. 119 с.; Берг Э.П. Русская комедия до появления А.Н. Островского // Русский филологический вестник. Варшава, 1911. № 1. С. 1—31; Островский А.Г. Библиография литературной сатиры (1845—1880) // Эпиграмма и сатира. М.; Л., 1932. Т. 2. С. 457—497; Зубков М.Н. Русская поэма середины XIX века. М., 1967. С. 208—214; Ляпунов Б. Библиография [русской дореволюционной и советской научной фантастики] // Бритиков А.Ф. Русский советский научно-фантастический роман. Л., 1970. С. 363—436; Бугров В., Халымбаджа И. Фантастика в дореволюционной русской литературе: Опыт библиографии // Поиск-83. Свердловск, 1983. С. 328—352.

800

Адамов А. Мой любимый жанр – детектив. М., 1980. С. 181.

801

Об истории русского дореволюционного детектива см. в наших статьях: Уголовный роман: Между преступлением и наказанием // Уголовный роман. М., 1992. С. 3—11; Детективная литература и русский читатель: (Вторая половина XIX – начало XX века) // Рейтблат А.И. От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социологии русской литературы. М., 2009. С. 294—306.

802

Мезиер А.В. Русская словесность с XI по XIX столетие включительно. СПб., 1902. Ч. 2; Указатель заглавий произведений художественной литературы, 1801—1975: В 7 т. М., 1985—1995.

803

Тарасов А.С. Подробная аннотированная библиография приключенческой, детективной и научно-фантастической литературы: В 2 т. М., 1958. (Машинопись.)

804

Например: Бройтман Г.Н. Уголовные рассказы. Киев, 1908; Орловец П. [Дудоров П.П.] Воскресший Каин: Похождения Шерлока Холмса против Золотой Ручки: Роман. М., 1910; Он же. Скалпированный [так!] труп. М., 1909; Он же. Похождения Шерлока Холмса в России: Роман. М., 1908; Соколова А.И. Маффия – царство зла. СПб., 1911. Вып. 1—9 (Бесплатное приложение к журналу «Живописное обозрение всего мира». 1911. № 6—14), и др.

805

См., например, появившиеся переиздания: Старый русский детектив / Сост. О. Краснолистов, Е. Машкиров. Житомир: Олеся, 1991—1993. Т. 1—5; Русский детектив / Сост. М.Д. Сергеев. Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1992. Т. 1; Русский уголовный роман / Сост. Б. Герцензон. СПб.: ЛИРА, 1992—1993. Т. 1—3; Уголовный роман / Сост. А.И. Рейтблат. М.: ИРДАШ, 1992; Шкляревский А. Что побудило к убийству?: (Рассказы следователя) / Сост. А.И. Рейтблат. М.: Худож. лит., 1993, и др.

806

Позднее вышел указатель Г. Пилиева «Русский детектив: библиография, 1857—1991» (М., 2009), однако в нем почти нет дополнений к нашему списку. (Примечание 2013 г.)

Content

Рейтблат Абрам Ильич
Писать поперек. Статьи по биографике, социологии и истории литературы

ПРЕДИСЛОВИЕ

Социология литературы

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ

«ЯЗЫЧЕСКИЙ РУССКИЙ МИФ»: ПРОШЛОЕ И  НАСТОЯЩЕЕ

ПУШКИН КАК БУЛГАРИН К вопросу о политических взглядах и журналистской деятельности Ф.В. Булгарина и А.С. Пушкина

ОБРАЗ ЕВРЕЯ-СОВРЕМЕННИКА В РУССКОЙ ДРАМАТУРГИИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX – НАЧАЛА XX ВЕКА

Приложение РУССКИЕ ПЬЕСЫ С ЕВРЕЙСКИМИ ПЕРСОНАЖАМИ

ТИПЫ ПУБЛИКАЦИИ И КАНАЛЫ РАСПРОСТРАНЕНИЯ ПЕРЕВОДОВ ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX – НАЧАЛЕ XX ВЕКА

К ВОПРОСУ О МЕХАНИЗМАХ СОЦИАЛЬНОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ В ЛИТЕРАТУРНОЙ СИСТЕМЕ: С.Ф. РАССОХИН – ИЗДАТЕЛЬ

СОЦИАЛЬНОЕ ВООБРАЖЕНИЕ В СОВЕТСКОЙ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКЕ 1920-х ГОДОВ

К СОЦИОЛОГИИ ИНСКРИПТА

КОММЕНТАРИЙ В ЭПОХУ ИНТЕРНЕТА (Методологические аспекты)

Биографика и биографии

БИОГРАФИРУЕМЫЙ И ЕГО БИОГРАФ (К постановке проблемы)

НРАВСТВЕННЫЕ МОТИВАЦИИ БИОГРАФА

НЕКРОЛОГ КАК БИОГРАФИЧЕСКИЙ ЖАНР

ЧТО НЕ ПОПАДАЕТ В БИОГРАФИЮ?

ЭТАПЫ И ИСТОЧНИКИ ПОСТРОЕНИЯ БИОГРАФИЧЕСКОГО НАРРАТИВА (НА МАТЕРИАЛЕ БИОГРАФИЙ Ф.В. БУЛГАРИНА)

«РУССКИЙ ГАБОРИО» ИЛИ УЧЕНИК ДОСТОЕВСКОГО?

«ПОДКОЛОДНЫЙ ЭСТЕТ» С «МЯГКОЙ ДУШОЙ И ТВЕРДЫМИ ПРАВИЛАМИ»: ЮЛИЙ АЙХЕНВАЛЬД НА РОДИНЕ И В ЭМИГРАЦИИ

СЛАВЯНОВЕД И ПРИМИРИТЕЛЬ СЛАВЯН

НИЛУС СЕРГЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ (Биобиблиографическая статья)

История литературы

ПУШКИН-ГИМНАСТ

КНИГА «БЕС В СТОЛИЦЕ» И ЕЕ АВТОР (Неизвестный роман-памфлет В.П. Буренина)

БУРЕНИН И НАДСОН: КАК КОНСТРУИРУЕТСЯ МИФ

ПЬЕСА «ГРАЖДАНСКИЙ БРАК» И ЕЕ АВТОР ГЛАЗАМИ АГЕНТА III ОТДЕЛЕНИЯ

ФЕЛЬЕТОНИСТ В РОЛИ МЕМУАРИСТА

ПЬЕСЫ-СКАЗКИ В РУССКОМ ТЕАТРЕ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX – НАЧАЛА XX ВЕКА

Приложение

МАТЕРИАЛЫ К БИБЛИОГРАФИИ РУССКОГО ДОРЕВОЛЮЦИОННОГО ДЕТЕКТИВА

1