Андрей Ваджра

Украина, которой не было. Мифология украинской идеологии

Предисловие

В моем паспорте гражданина СССР в графе «национальность» стояло лаконичное — «украинец». Аналогичным образом данная графа была заполнена и в главном документе моих родителей, а также дедушек и бабушек. Во времена советской власти мы все официально числились «украинцами». И это касалось не только моей семьи, но и миллионов людей, родившихся в Стране Советов.

Имело ли тогда для меня какое‑то значение, каким образом заполнена «пятая графа» в моих документах? Скажу честно — ни малейшего. И не только для меня. Именно поэтому любой советский гражданин мог по собственному усмотрению решить, кто он по национальности. Чукча (при желании) мог стать русским, а еврей — белорусом. Данная формальность ровным счетом ни на что не влияла и по большому счету ничего не значила.

Даже «нечеловеческие страдания» советских евреев (редко тогда называвших себя евреями), воспетые в многочисленных мемуарах и воспоминаниях мигрантов, скорее были фактором особой преференции в виде возможности выезда на ПМЖ за кордон, чем реальной дискриминацией. Во всяком случае, в среде окружавших меня в те годы евреев «нечеловеческих страданий» мне рассмотреть не удавалось. Присутствовал у них лишь легкий налет некой стыдливости в отношении своей идентичности. Как у заик, которые стесняются своего заикания. И то не у всех. И вспоминали они о том, что они евреи, лишь при желании покинуть СССР. А так превосходно себя чувствовали и в качестве «русских».

Для русских же, украинцев и белорусов «национальный вопрос» вообще не существовал. Все они были новой общностью — советскими гражданами («строителями коммунизма»). А перед коммунизмом, как и перед Богом, все равны. И если «строитель коммунизма» обязан был обладать неким набором культурных, профессиональных и моральных качеств, то национальная графа ничего от человека не требовала. Лично мне ничего не стоило то, что я был «украинцем». Для этого мне не надо было носить вышиванку, плясать гопак, разговаривать по‑украински или, как сейчас, кричать по любому поводу «Слава Украине!». Моя «пятая графа» тем более не требовала от меня нравственного, культурного, физического и интеллектуального напряжения. Моя национальная принадлежность даже не была национальной идентичностью. Она была лишь пометкой в паспорте. А поэтому я мог быть кем угодно, а не только «украинцем», выбрав свою личную «национальность» из списка, где присутствовало более ста двадцати различных вариантов.

Мое равнодушное отношение к собственной «национальной принадлежности» было легко объяснимо. Как личность я формировался на лучших образцах мировой (а значит, мультиэтнической) культуры, а окружающих меня людей классифицировал не по национальности, а по их нравственным и интеллектуальным качествам. Если человек был откровенным подонком или идиотом, идентифицировать его как «своего» я не мог, даже если бы он был сто раз «украинцем». Реальные человеческие качества были для меня более значимыми, чем «пятая графа». Любая «сука» и любой «даун» автоматически оказывались по ту сторону моей идентичности, несмотря на совпадение пометок «национальность» в наших документах. И эта психологическая особенность осталась со мной на всю жизнь.

Именно поэтому, когда в 90‑х годах прогрессивно мыслящую молодежь «нэзалэжной» Украины охватила мода на украинский национализм, я продолжал оставаться абсолютно равнодушным как к своей пометке в паспорте, так и к «великим идеям», внезапно возвеличившим ее до сакральных вершин. Я оставался абсолютно холоден к главным признакам украинскости: вышиванкам, «ридной мове», Тарасу Шевченко, Стефану Бандере, «героям УПА», украинской государственности и прочим очень важным для украинской идентичности атрибутам.

Я не находил оснований гордиться своей «пятой графой». Для меня она оставалась лишь пометкой в паспорте. С таким же успехом я мог гордиться своим полом, местом рождения или любыми другими паспортными данными. Во всем этом я видел лишь факты, но никак не ценности.

Усугубляло данную ситуацию с моим равнодушием к «святыни» и то, что, не сомневаясь в своем украинском происхождении, тем не менее я впадал в экзистенциональную тоску от всего украинского. Каким‑то странным образом я видел во всей постсоветской украинскости некую разновидность погибшей в 1991 году советскости, которая характеризовалась для меня таким емким сартровским понятием, как «тошнота».

Украинское радио, телевидение, литература, песни, «умные мысли о главном» и прочее самым коварным образом навеивали на меня дикое уныние. От всего этого несло газетой «Правда», докладами ЦК КПСС и пионерско‑комсомольскими собраниями, над которыми я с задней парты жестоко издевался при помощи насмешливых комментариев, вынуждая рядом сидящих одноклассников давиться в конвульсиях смеха. И лишь классный руководитель орлиным взглядом меня испепеляла за мои «идеологические диверсии». Но в те годы по стране триумфально шествовала перестройка, и подобные циничные шалости КГБ уже не интересовали.

А потом рухнул Союз. От 90‑х в памяти осталась грязная полка плацкарта, на которой я по дороге на учебу в Киев был вынужден слушать из вагонного динамика прямую трансляцию «руховского» митинга возле Верховной рады, на котором под ликующие вопли толпы выступал Вячеслав Черновол.

Тогда я еще не знал, что это было начало эпохи «пятой графы». Теперь уже не только упадочной, но и кровавой.

К новым веяниям я оказался абсолютно равнодушен. В моих глазах идею всепобеждающей силы национальной принадлежности дискредитировала не только ее тупиковость и бесплодность, но и интеллектуально‑нравственные качества ее носителей. Каким‑то удивительным образом сознательными («свидомыми») украинцами‑активистами почему‑то становились либо откровенные подонки, либо законченные идиоты. Причем, как правило, сельского происхождения. В стране произошла резкая смена идей и лозунгов, но их носителями оставались люди советского психотипа, из которых когда‑то состоял партхозактив УССР. «Горячая вера» в дело Ленина плавно переросла в «горячую веру» в дело Бандеры. Одни идеологические штампы заменили иными, но при этом сволочи и кретины остались на руководящих постах. Их молодую поросль я имел возможность наблюдать в студенческие годы в университете. Возникало ощущение дежавю. Мне казалось, что советский режим не умер, а просто вывернулся на свою «жовто‑блакитную» изнанку.

Все это настораживало и изрядно напрягало. Вера в светлый путь национализма у меня умерла, так и не родившись, в первый день украинской «нэзалэжности», потому что я видел, как умирал советский режим с его верой в светлый путь коммунизма. Эти пути пролегают в одной тоталитарной колее. В украинстве я видел лишь пародию на советскость.

Гораздо позже я понял, что одинаковое восприятие мной националистического и коммунистического обществ возникало вследствие их одинаковой фальшивости. В независимой Украине, как и в Советском Союзе, говорили и говорят одно, делали и делают другое, а думали и думают третье.

Каким‑то непонятным образом я чувствовал, что украинскость это лишь симуляция. Причем симуляция того, чего на самом деле не существует, — симуляция самой себя. Но любая симуляция неинтересна, если человек чувствует или знает, что перед ним именно она. В юности я не был знаком с работами Бодрийяра и не знал, что такое «симулякр», но насколько могу судить сейчас, тогда я ощущал фальшь украинского симулякра.

Эти ощущения были чем‑то похожи на переживания главного героя известной кинематографической трилогии «Матрица», который жил с ощущением того, что «с этим миром что‑то не так», с ощущением необъяснимым и ускользающим. Точно так же и я прожил не один год с аналогичным ощущением.

А потом начался период интуитивного поиска. «Красную пилюлю» мне никто не предлагал (да ее и не было), поэтому я сам «на ощупь» принялся разбираться, что именно с этим миром не так. Моим надежным подспорьем была природная любознательность, а толчком — «оранжевая революция». В силу своих профессиональных навыков в конце 2004 года я пришел к выводу о том, что Украина обречена из‑за целого ряда субъективных и объективных причин. Но на тот момент у меня не было понимания причин, по которым успешная реализация проекта «Украина» была невозможна.

Чтобы восполнить данный пробел, мне пришлось разобрать официальную версию того, что такое Украина, на составные части, а затем изучить каждый этот компонент с помощью разнообразных источников информации. Прежде всего меня интересовали объективные факты. И чем больше я их находил, тем четче проступали контуры причин, ведущих Украину к неминуемой катастрофе. Это было похоже на заглядывание под маску. Постепенно я начинал видеть тщательно скрываемый лик Украины.

Вот тогда‑то мои интуитивные ощущения трансформировались в рациональное мировоззрение. Для меня это тогда стало чем‑то вроде индивидуальной экзистенциональной катастрофы, заставившей жить на руинах когда‑то навязанных моему сознанию мифов, фантомов и иллюзий.

Что во всем этом было наиболее болезненным для меня? Наиболее болезненным стало понимание того, что я не являюсь тем, кем меня принуждает быть эпоха «пятой графы». Чтобы быть украинцем, мне надо было игнорировать факты. Точнее, моя уже вполне привычная украинскость потребовала от меня наплевать на правду и здравый смысл. Это была главная жертва, которую я вдруг должен был принести на алтарь своей национальной идентичности. И тут уже было важно не то, кем я себя считаю или называю, а то, кто я такой по своей сути. Быть украинцем не трудно. Надел вышиванку, заговорил на «мове», вступил в «Свободу», заорал «Слава героям!», и готово. Трудно себя ломать для того, чтобы быть как все, зная правду. Ведь в этом случае ты станешь не только «украинцем», но и конченым мудаком, готовым предать прежде всего самого себя.

Это специфика нашей души. Сделать подлость легко. Тяжело потом жить с этой подлостью. Ведь ты все время будешь искать себе оправдания, совершая новые подлости. И что после этого от тебя останется? Что после этого будет с твоей душой (как бы сказал один мой знакомый православный батюшка)?

Выбирая между возможностью быть украинцем и возможностью быть свободным человеком, я выбрал свободу. Но, покинув «Матрицу» украинства, я автоматически стал в нашем обществе изгоем и «недочеловеком». Жить на Украине и находиться вне «Матрицы» украинства уже само по себе преступление. Однако вышиванку я так себе и не купил.

Со своим добровольным остракизмом приходилось мириться, но чем сильнее крепла постсоветская система украинства, тем тотальней она становилась, проникая не только во все поры государственной и общественной жизни, но и в пространство личной свободы. Пометка в паспорте, не имевшая для меня никакого значения, вдруг стала превращаться в некую сверхценность, строго взирающую на тебя с бомбардировочных высот категорического императива вечно возбужденной толпы «свидомых» украинцев.

Вдруг неожиданно выяснилось, что я (как и в советские времена) — ДОЛЖЕН. Должен говорить и думать по‑украински, должен любить все украинское, должен гордиться всем украинским, должен быть сознательным украинцем, должен наслаждаться творчеством Тараса Шевченко, должен бредить идеями Стефана Бандеры, должен ненавидеть Россию и все русское, должен любить то, что не люблю, и быть тем, чем не являюсь. Иначе говоря, находясь в симулякре, я должен был симулировать свою «украинскость», как это делали большинство окружавших меня русских по своей сути людей.

С каждым новым годом «нэзалэжности» сохранение своего личного пространства и своей индивидуальности превращалось в непростую задачу. Так я с удивлением обнаружил, что разнообразных «должен» в «свободной», «независимой» и «демократической» Украине появилось гораздо больше, чем до этого их было в Советском Союзе. А главное, от этих «должен» невозможно было нигде укрыться.

Пометка «украинец» в моих документах стала важнее меня самого. Внезапно я оказался приложением к «пятой графе», несмотря на то что из паспорта она исчезла. Это вызывало раздражение. А раздражение, в свою очередь, порождало желание установить на подоконнике пулемет. На тот момент у меня уже не было ни малейшего сомнения, что рано или поздно пулеметы в окнах жилых домов появятся. Все шло именно к этому.

Однако я решил идти другим путем. Как давно известно, хорошо сказанное слово — страшнее пулемета. Тогда я рассуждал, что если меня, мою личную свободу спасла правда, то она может спасти и других. Убить человека, превращенного в агрессивного зомби, не сложно. Но это то же самое, что рубить головы Гидре, у которой вместо одной отрубленной вырастают десять новых. Поэтому, как я тогда рассуждал, бить надо не по людям, а по «Матрице». Только разрушение «Матрицы» может сделать их свободными. Человеческая свобода в душах людей. Помоги душе человека стать свободной, и он сам разрушит любой концлагерь. В том числе и тот, которым стала нынешняя Украина.

Именно поэтому в марте 2007 года на страницах одного из российских сетевых изданий появился текст первой моей беседы с его главным редактором, посвященной украинской тематике. Всего вышло шесть бесед. Заключительная была опубликована в июле 2008 года.

С учетом того, что мои рассуждения и выводы не просто полностью противоречили привычным стереотипам об Украине и украинцах, а ломали их до основания, я сознательно снабдил весь используемый мною в беседах фактаж источниками, из которых я его взял. Это позволяло каждому читателю самостоятельно проверить любой приводимый мной факт, а мне — отсылать всех заядлых спорщиков к тому, с чем спорить может только идиот.

Судя по всему, мои факты, аргументы и логика были достаточно убедительными, так как по Сети тексты бесед распространялись со скоростью степного пожара, вызывая в душах одних людей благодарность, а в душах других — ненависть. Многие комментаторы не иначе как «скандальными» их не называли. Однако, несмотря на разразившуюся вокруг них бурю эмоций, опровергнуть приводимые мной факты и вытекающие из них выводы никто из «правильных украинцев» так и не смог. Украинские интеллектуалы предпочитали беседы игнорировать. Замалчивание — наиболее оптимальная реакция в Украине на неуместную правду.

Впрочем, сдается мне, что мои труды были не напрасными.

Андрей Ваджра

Киев. Октябрь 2014

Беседа первая. Что такое «украинская нация»

Первые ваши статьи появились в Интернете в августе 2005 года. Причем на начальном этапе вашего творчества почти все они были написаны в рамках цикла «РАСПАД». В связи с этим первый вопрос напрашивается сам собой: откуда взялось такое странное название? Где в первой половине 2005 года, когда у украинских граждан после победы «оранжевой революции» был пик эйфории, массового энтузиазма и надежд на лучшее, вы увидели процессы распада Украины?

Вы знаете, все гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Я не хотел бы ситуацию в Украине сводить к примитивным схемам политической пропаганды, выдаваемой за глубокий политологический анализ. Даже «оранжевая революция» это не причина, а следствие распада. Она его закономерный этап. Процесс распада Украины начался не во время «оранжевой революции» и даже не во времена Кучмы. Маховик разрушения Украины был запущен 24 августа 1991 года.

Прошу прощения, я так понимаю, вы имеете в виду события августовского путча ГКЧП 91‑го?

Вы почти угадали. Почти… Я имею в виду день провозглашения независимости Украины.

Вы хотите сказать, что распад Украины начался в момент провозглашения ее независимости?

Да.

Несколько неожиданное утверждение… И чем же это было вызвано? Почему Украина обречена на распад?

Все достаточно просто. Дело в том, что «Украина» — это сугубо советский проект. Если бы не железная воля большевистской партии, если бы не ее так называемая национальная политика, ни «Украины», ни «украинцев» просто не было бы.

А что было бы?

Если бы не был нарушен естественный ход развития России, вместо нынешней Украины были бы малороссийские губернии России и малороссийская ветвь русского народа. Проще говоря — юго‑западный край России.

За такие слова вас классифицируют как великодержавного русского шовиниста не только на Украине, но и у нас, в России.

Безусловно. Сейчас любое отклонение от официальной, казенной версии украинской истории, которая методично навязывалась народу последние 16 лет, будет квалифицироваться как происки врагов и идеологическая диверсия. Но кроме политической мифологии существуют еще исторические факты. Они могут кому‑то нравиться, а кому‑то не нравиться, но от этого они не перестают быть фактами.

Но главное в этом даже не то, что столько лет народ просто обманывают, а то, что мифология не способна заменить действительную реальность. При этом я хочу подчеркнуть, что политическая мифология не является злом сама по себе. Она заложена в фундамент любого государства. Но она начинает играть абсолютно деструктивную роль, когда ее главные постулаты полностью противоречат действительной реальности. В этом случае казенная ложь чиновников и политических фанатиков с карцерным сознанием сектантов способна какое‑то время ее камуфлировать, но затем наступит момент, когда реальность просто разорвет навязанную обществу мифологию. Сейчас это как раз и происходит в Украине. Жесткая оболочка официальной украинской пропаганды лопнула и начала стремительно расходиться по швам.

И что можно увидеть в образовавшихся прорехах?

Многие увидели Украину «украинскую» и Украину «русскую». Но это от элементарного невежества. Тот, кто хоть немного интересовался историей, а не повторял как попка пропагандистские бредни, четко видит не две Украины, а Малороссию и Галицию под общим камуфляжем названия «Ukraina». Причем названия, написанного не кириллицей, а латиницей.

Здесь, без всякого сомнения, я буду обвинен сознательными («свидомыми») украинцами в стремлении расколоть «нэньку». Их нежелание видеть реальность можно понять, но деться от реальности ведь все равно некуда. «Украина» — квазигосударство, созданное большевиками из юго‑западных губерний России, а также австро‑венгерских провинций Галиции и Буковины на основе польско‑австрийско‑германской идеологии особого «украинского» народа и отдельного государства «Украина». И сейчас мы можем непосредственно лицезреть эти искусственно сшитые куски под видом разных украин, столкнувшихся в политическом противостоянии.

Когда я говорю, что распад Украины начался в момент провозглашения ее независимости от СССР (а точнее — России), я имею в виду, что созданная большевиками в рамках советского проекта Украина как самостоятельное государство существовать не может. Для этого необходим новый проект, а он как раз и не возник. Создавать его было некому. Современная Украина — это продолжение советского проекта вне СССР. Она — не более чем осколок Российской империи, мятежная провинция, погрязшая в распрях новоявленной, тупой и алчной «шляхты» от сохи. Все годы «нэзалэжности» Украина существовала за счет безумного и бездумного потребления тех материальных ресурсов, которые ей достались от Советского Союза, и не полностью разорванных союзных связей с РФ.

Да, большевики собрали Украину из разных кусков, но на этих территориях проживают этнические украинцы. Это ведь тоже факт. Много веков украинцы были разделены границами, но от этого они ведь не переставали быть украинцами.

Боюсь, что вас неправильно информировали на сей счет. В связи с этим хочу задать вам вопрос: когда появились первые украинцы?

Я не готов так с ходу дать ответ, но думаю, что меня ожидает какой‑то подвох.

Ваше предчувствие вас не обмануло. Сейчас я начну говорить вещи, которые покажутся крамольными не только «свидомым» украинцам, но и вам. Вас это не пугает?

Нет. Скорее интригует.

Как утверждает официальная политическая мифология Украины, украинцы как этническая группа возникли чуть ли не в IX веке! Но вот незадача, ни в одном из исторических документов не упоминается такой народ как «украинцы». Там фигурируют только русские, русы, русичи, русины и т. п. синонимы слова «русские» (на основании которых, кстати, разные львовские «свидоми дослидныкы», продолжая развивать старые польские теории, «доказывают», что русские это не русины, а русины — это украинцы).

Вот, к примеру, как звучит фрагмент «лямента» (плача) Львовского ставропигиального братства, датированный 1609 годом: «Утяжелени естесмо мы, народ Русский, от народа Польского ярмом… чим бы толко человек жив быти могл, того неволен русин на прирожоной земли своей Русской уживати, в том‑то русском Лвове». Значительно ранее, в 1075 году, грамота папы Григория VII называет Изяслава (сына Ярослава I) «Rex Ruscorum». В XIII веке Plano Carpini пишет о «Kiovia quae est Metropolis Russiae». Грамотой от 1246 года папа Иннокентий IV принимает Даниила Галицкого, Regem Russie, под свое покровительство. Перечислять документальные примеры ОТСУТСТВИЯ В ГЛУБИНЕ ВЕКОВ ТАКОГО НАРОДА, КАК «УКРАИНЦЫ», можно бесконечно долго.

Упоминания об «украинцах», «украинках», «украинском» вы не найдете даже у апостола «свидомых» украинцев — Тараса Шевченко. И это понятно, в отличие от «свидомых», он просто не знал о существовании такого народа. В его текстах фигурирует лишь «УкрАйна» (с ударением на первую букву «а») — географическое название местности, где он родился. Причем использует он «УкрАйну» наряду с такими же географическими названиями, как «Волынь», «Галичина» или «Полесье».

Понимая, что с данным фактом спорить сложно, официальная пропаганда требует, чтобы все считали, что русские Киевской Руси на самом деле были не русскими, а украинцами. Но украинцами они якобы стали называть себя позже, чтобы как‑то отличаться от русских, живущих в России, которые на самом деле не русские, а помесь татар с угро‑финнами. И вообще современные «монголоиды‑русские», с точки зрения «свидомой» украинской интеллигенции, очень подлые и коварные существа, ведь они у украинцев украли их исконное, древнее имя — «русские».

Точно так же В ИСТОРИЧЕСКОМ ПРОШЛОМ ВЫ НЕ НАЙДЕТЕ И ГОСУДАРСТВА С НАЗВАНИЕМ «УКРАИНА». В летописях упоминаются лишь «укрАйны» (с ударением на «а») Русской земли в смысле географического понятия со значением «пограничная земля». Для Киевского княжества ими были территории, граничащие с половцами, для Галицко‑Волынского — с ляхами (которые упоминаются в летописях в 1187‑м и 1213‑м). Точно такие же «укрАйны» были и у Московской Руси, те земли, которые лежали у границы донской и нижне‑волжской степи, занятой татарскими кочевьями. Граница эта постепенно, путем военного противостояния, отодвигалась на юг, соответственно менялись и «укрАйны».

В Новгородской летописи от 1517 года читаем: «По королеву совету Жигимонтову приходиша крымские татарове на Великого князя украйну около города Тулы». В 1580 году государь отдает распоряжение о том, «как быть воеводам и людям на берегу [т. е. вдоль Оки. — А.В.] по украйнским городам от крымские украйны и от литовския»[1]. В 1625 году из Валуек [на юге от Воронежа. — А.В.] писали, что ожидают «приходу татар на наши украйны»[2].

В Речи Посполитой понятие «украйна» в значении «пограничье» использовалось для обозначения территории Киевского, Брацлавского и Подольского воеводств, соседствовавших с Диким полем.

Россыпь квазигосударств‑«украин» появилась только в начале XX века. Из них лишь советская Украина по милости Ленина и Сталина продолжила свое странное существование.

Но на Украине, я так понимаю, верят в то, что украинское государство существует с самых древних времен?

Да.

И без всяких доказательств?

Религиозным людям не нужны доказательства. Они просто ВЕРЯТ в то, что им говорят их «свидоми» вожди.

Хорошо, допустим, вы правы. В таком случае когда появились «украинцы»? Ведь сейчас они существуют.

На самом деле первые украинцы появились в конце XIX века в австрийской Галиции. Туда, после разгрома польского восстания 1863 года, из юго‑западных губерний России бежало большое количество польской интеллигенции. Очередное поражение вызвало у нее такой накал ненависти ко всему русскому, что мелкие маргинальные группы т. н. украинофилов под ее воздействием психологически мутировали из литературно‑политического сепаратистского движения в «украинскую этническую группу», подчеркнув тем самым свою главную политическую цель. Иначе говоря, радикально настроенные галицийские «национал‑демократы» («Молодая Украина») вдруг по политическим соображениям ОТКАЗАЛИСЬ ОТ СВОЕГО НАЦИОНАЛЬНОГО ИМЕНИ «русин» и провозгласили себя «украинцами». После этого в Галиции началась «розбудова Украйины» путем промывки мозгов населению Прикарпатья.

Наблюдая происходящее, галицийский публицист Мончаловский в 1898 году во Львове издал книгу под названием «Литературное и политическое украинофильство», в которой прямо заявил о том, что «под влиянием враждебной русскому народу, но хитрой политики его противников первоначально чистое, литературное украинофильство… выродилось в национально‑политическое сектантство, которое при благоприятствующих для него обстоятельствах могло бы принести много вреда русскому народу. Зло нынешнего украинофильства в том, что оно, под покровом «народничества», впрочем карикатурно извращенного, каплей по капле отравляет несведущих ложью…»[3].

В те годы поляки мыслили масштабно. Им была нужна не просто нерусская, а точнее антирусская, Галиция, а плацдарм для атаки против России. Переделанные в украинцев, русские Червонной Руси должны были нести разлагающий яд сепаратистской пропаганды в глубь России и с течением времени сепарировать от нее Малороссию под видом «Украйины».

В 1892 году газета львовской польской шляхты «Przeglad» (№ 168) заявила на своих страницах следующее: «Если в чувствах малорусского народа существует сильная ненависть к России, то возникает надежда, что в будущем, при дальнейшем развитии этих чувств, будет возможно выиграть против России малорусский козырь… Такой эволюции нам, полякам, нечего бояться, напротив, мы бы допустили ошибку, если бы хотели запереть ей дорогу и добровольно отказаться от союзника в борьбе с Россией».

А спустя год, в 1893‑м, уже не малороссы и даже не русины, а вышеупомянутые «молодые украинцы» Галиции выступили с политической программой действий (опубликованной в 1893 году львовской «Правдой»), в которой постулировалось: «Наука и жизнь украинского народа доказывает нам, что Украина была, есть и будет всегда отдельной нацией и как каждой нации, так и ей необходима национальная свобода для своего труда и прогресса». Далее авторы развивали свою мысль следующим образом: «Много людей начинали украинофильское движение, да не многие задержались на высоте идеи. Многое зависело от тех тяжелых обстоятельств, среди которых пришлось развиваться нашему национальному движению. Хотя украинский народ и имел в себе такие основания, что сразу мог поставить на совершенно верную нормальную почву идею культурно‑национального возрождения Украины, но у начинающих не было такой силы, чтобы преодолеть обстоятельства, чтобы сразу стать украинской интеллигенцией, чтобы сейчас же создать и литературу, и науку, и все другие приобретения культурной жизни, чтобы фактами и своим существом доказать существование украинцев как отдельной, самостоятельной нации».

В конце тех же 90‑х небольшая кучка «свидомых» энтузиастов во главе с профессором Грушевским в рамках работы львовского «научного Общества им. Т. Шевченко» за несколько лет напряженных усилий создала прототип нынешнего литературного украинского языка, а также нечто, что ими было объявлено украинской «наукой» и «литературой». Тем самым, по их мнению, блестяще доказав существование «отдельной самостоятельной нации украинцев».

Вы заявляете о том, что украинский язык, литература и наука имеют искусственный, имитационный характер, подчиненный политическим целям? Звучит очень жестко и радикально.

В духе российского великодержавного шовинизма? В таком случае российскими великодержавными шовинистами были представители русской (русинской) галицийской интеллигенции, которые весьма подробно описали процесс рождения «этнических украинцев», кто их родил и для чего. Читайте первоисточники, изданные во Львове в конце XIX — начале XX века.

И кто же их родил?

Международная политическая ситуация тех лет в Европе в целом и польско‑австрийско‑германские стратегические интересы в частности.

Звучит крайне сомнительно. Для борьбы с русскими можно создать партию, движение, штурмовые отряды, но как можно заставить несколько миллионов человек отказаться от своей национальной идентичности?

Очень просто: путем геноцида, этнических чисток, интенсивной «промывки мозгов». Для истории это не ново. Вот скажите мне, пожалуйста, где в Европе были созданы первые концентрационные лагеря смерти?

Насколько я знаю, в нацистской Германии.

Вы ошибаетесь. Первые европейские концентрационные лагеря смерти были созданы в Австро‑Венгрии во время Первой мировой войны ДЛЯ УНИЧТОЖЕНИЯ РУССКОГО НАСЕЛЕНИЯ ГАЛИЦИИ И БУКОВИНЫ. Туда австрийцы отправляли тех русских, которых не убивали на месте. Причем отправляли на основе доносов прежде всего новоиспеченных «свидомых украйинцив». Именно последние были главной движущей силой массового террора австрийцев. В ТО ВРЕМЯ ЧЕЛОВЕКА МОГЛИ ПОВЕСИТЬ НА БЛИЖАЙШЕМ ДЕРЕВЕ, ЗАБИТЬ ДО СМЕРТИ ИЛИ РАССТРЕЛЯТЬ ЛИШЬ ТОЛЬКО ЗА ТО, ЧТО ОН РУССКИЙ!

Тогда было уничтожено около 200 тысяч человек мирного населения! Им инкриминировали шпионаж в пользу России. Представляете! 200 тысяч шпионов и вредителей! Около 400 тысяч галичан потом бежали с отступающей русской армией в Россию. Это была страшная трагедия, о которой ничего не написано ни в одном украинском учебнике истории. А ведь убивали не только мужчин, но женщин и детей. Убивали русских независимо от их возраста и пола!

Странно, что об этом никто никогда не говорил. Как такое можно было замолчать? Если об этом нельзя ничего найти в учебниках, то где вы об этом нашли информацию?

Уже после войны узники австрийских концлагерей создали Талергофский комитет. Эта организация в 1924 году во Львове начала выпускать «Талергофский альманах». Было осуществлено издание четырех выпусков, в которых энтузиасты собрали документы и рассказы очевидцев о геноциде русского населения Прикарпатья.

Почему Талергофский?

Так назывался главный концентрационный лагерь (второй наиболее известный — Терезин), в котором мучили и убивали русских людей Червонной Руси. Тот, кто не был убит и не бежал, давал официальную расписку австрийским властям, что он не русский (русин), а украинец. Так путем этнических чисток и запугивания расширялась социально‑политическая база «свидомых». Фактически украинское население современной Галиции и Буковины — это потомки тех русских манкуртов, которые не раз присягали на верность австрийскому императору Францу Иосифу, выказывая при этом страстное желание бороться с Россией.

А где факты?

Пожалуйста. 15 октября 1912 года депутат австрийского рейхстага Смаль‑Стоцкий в своем выступлении «заявил от имени «украинского» парламентского клуба и «всего украинского народа», что после того, как все надежды «украинского народа» соединены с блеском Габсбургской династии, этой единственно законной наследницы короны Романовичей, — серьезной угрозой и препятствием на пути к этому блеску, кроме России, является тоже «москофильство» среди карпато‑русского народа»[4]. В том же смысле высказывались от имени «всего украинского народа» с парламентской трибуны и депутаты‑«украинцы» Васылько, Олесницкий, Окуневский, Кость, Левицкий и им подобные.

Приведу несколько цитат из первого выпуска альманаха. Уж простите за длинность, но это необходимо озвучить.

«Так, с первых же сполохов бури [I Мировой войны. — А.В.], заранее обреченная на гибель, вся верная национальным заветам, сознательная часть местного русского населения была сразу же объявлена вне всякого закона и щита, а вслед за этим и подвергнута тут же беспощадной травле и бойне… Все наличные средства и силы государственной охраны и власти, вся наружная и тайная полиция, кадровая и полевая свора жандармов, и даже отдельные воинские части и посты, дружно двинулись теперь против этих ненавистных и опасных «тварей»… А за их грозными и удобными спинами и штыками привольно и безудержно засуетился также, захлебываясь от торжествующей злобы, вражды и хулы, и всякий уж частный австрофильский накипень и сброд, с окаянным братом‑изувером — Каином несчастного народа — во главе… свой же, единокровный брат, вскормленный и натравленный Австрией «украинский» дегенерат, учтя исключительно удобный и благоприятный для своих партийных происков и пакостей момент, возвел все эти гнусные и подлые наветы, надругательства и козни над собственным народом до высшей, чудовищной степени и меры, облек их в настоящую систему и норму, вложил в них всю свою пронырливость, настойчивость и силу, весь свой злобный, предательский яд. И мало, что досыта, вволю — доносами, травлей, разбоем — над ним надругался, где мог, что на муки сам его предал и злостно ограбил дотла, но наконец даже, вдобавок, с цинической наглостью хама пытается вдруг утверждать, что это он сам пострадал… […]

А вслед за тем пошел уж и подлинный, живой погром. Без всякого суда и следствия, без удержу и без узды. По первому нелепому доносу, по прихоти, корысти и вражде. […]

Хватали всех сплошь, без разбора. Кто лишь признавал себя русским и русское имя носил. У кого была найдена русская газета или книга, икона или открытка из России. А то просто кто лишь был вымечен как «русофил». […]

И, наконец, казни — виселицы и расстрелы — без счета, без краю и конца. Тысячи безвинных жертв, море мученической крови и сиротских слез. То по случайному дикому произволу отдельных зверей‑палачей, то по гнусным, шальным приговорам нарочитых полевых лжесудов. По нелепейшим провокациям и доносам, с одной стороны, и чудовищной жестокости, прихоти или ошибке, с другой. Море крови и слез…

А остальных потащили с собой. Волокли по мытарствам и мукам, мучили по лагерям и тюрьмам, вновь терзая голодом и стужей, изводя лишениями и мором. И словно в адском, чудовищном фокусе, согнали, сгрузили все это наконец в лагере пыток и смерти — приснопамятном Талергофе… [5] […]

А что после этого говорить о таких случаях, когда перед подобными «судьями», по доносу в большинстве случаев жалкого «людця»‑мазепинца, целые села обвинялись в открытом «русофильстве»? […]

Часть карпато‑русского народа, среди тяжелых страданий, несла на алтарь своей общей Родины — Родной Руси — свою жизнь, а другая — творила позорное и лукавое дело сознательного братоубийцы Каина…

Роль этих народных предателей, так называемых «украинцев», в эту войну общеизвестна. Детеныши национального изменника русского народа из‑под Полтавы, вскормленные под крылышком Австрии и Германии, при заботливом содействии польской администрации края, в момент войны Австрии с Россией… сыграли мерзкую и подлую роль не только в отношении России и идеи всеславянского объединения, став всецело на стороне Австро‑Венгрии, но в особенности в отношении жертв австро‑мадьярского террора и насилия над карпато‑русским населением.

Жутко и больно вспоминать о том тяжелом периоде близкой еще истории нашего народа, когда родной брат, вышедший из одних бытовых и этнографических условий, без содрогания души становился не только всецело на стороне физических мучителей части своего народа, но даже больше — требовал этих мучений, настаивал на них… Прикарпатские «украинцы» были одними из главных виновников нашей народной мартирологии во время войны. В их низкой и подлой работе необходимо искать причины того, что карпато‑русский народ вообще, а наше русское национальное движение в частности, с первым моментом войны очутились в пределах Австро‑Венгрии вне закона, в буквальном смысле на положении казнимого преступника»[6].

Жутко все это… Хорошо. Давайте подведем итог сказанного. Итак, если я правильно понял, первые «украинцы» возникли в Галиции и Буковине под воздействием польской пропаганды и австрийского террора?

Да. Первые «украинцы» — это переродившиеся или выродившиеся, как хотите, украинофилы — узкая, сепаратистски настроенная прослойка польской, а затем и малорусской интеллигенции, первоначально возникшая в юго‑западных губерниях России.

Напомню, что польские магнаты и шляхта, окопавшиеся после раздела Польши в государственных структурах Российской империи и контролировавшие финансово, экономически, культурно, идеологически и административно Малороссию, не просто ненавидели все русское, но и бредили возрождением Польской империи «от моржа до моржа», т. е. от Балтийского до Черного моря. Кроме того, поляки доминировали и в масонских ложах юго‑западного региона, а это был очень мощный рычаг влияния. Так, к примеру, на эмблеме ложи «Соединенные славяне», образованной в 1818 году в Киеве с ответвлениями во многих малороссийских городах, девиз «Славянское единство» был написан по‑польски.

Формироваться украинофильское движение начало еще до польского восстания 1831 года. Личный друг императора Александра I, князь, поляк‑русофоб Адам Чарторыйский, люто ненавидевший все русское, но при этом служивший сперва помощником государственного канцлера, а потом еще и министром иностранных дел России; и его друг, тоже поляк‑русофоб, Тадеуш Чацкий, состоявший с 1803 года визитатором (ревизором) училищ в губерниях Киевской, Подольской и Волынской, используя свое положение, активно организовывали по всей Малороссии польские учебные заведения, в которых вместе с образованием учащимся старательно прививалась ненависть к России.

Так, в 1805 году Чацким была открыта классическая гимназия в городе Кременце, переименованная в 1819 году в лицей. В ней вместе с поляками учились и малороссы. «Учили» их там, судя по всему, неплохо, так как когда в 1831 году был издан указ о закрытии лицея, там не нашли ни одного ученика, все ушли в повстанцы.

Также благодаря стараниям поляков в городе Умань (Киевской губернии) было организовано знаменитое базилианское (униатское) училище. Среди его воспитанников были такие представители польской культуры, как Северин Гощинский, Богдан Залесский, Михаил Грабовский и многие другие. Малороссию они не считали частью России, а малороссов — русской народностью. Для них Малая Русь была неотъемлемой частью Польши, а малороссы — особой ветвью польского народа. Впоследствии один из выпускников этого училища, Францишек Духинский, исторг из себя целую теорию о том, что «москали» — это монголы, а малороссы, белорусы и поляки — славяне и истинные арийцы, которым надо объединиться в одно государство и нещадно бить врагов всего цивилизованного мира — клятых азиатов‑«москалей».

После того как восстание 1831 года было разгромлено, это гнездо польских русофобов прекратило свое существование, но культивировавшиеся в нем идеи, в новой обработке, были подхвачены уже не только поляками, но и малороссами. В частности — членами Кирилло‑Мефодиевского братства, созданного в Киеве в декабре 1845 года. Главными его деятелями были историк Костомаров, педагог Гулак, драматург Кулиш, преподаватели и студенты Киевского университета, а также художник и поэт Шевченко.

В 1850‑х годах среди польской студенческой молодежи Киевского университета образовалась группа так называемых «хлопоманов» (от польского слова chlop — крестьянин) во главе с поляком Владимиром Антоновичем. В группу «хлопоманов» в начале 60‑х годов также входили Борис Познанский, Тадеуш Рыльский, Павел Свенцицкий и др.

Именно в этой среде в рамках этнографического культурничества постепенно вызревал политический украинофильский сепаратизм.

В конце 50‑х — начале 60‑х годов польские эмигрантские круги приступили к подготовке нового восстания (вспыхнувшего в 1863 году). При этом они прекрасно понимали, что воссоздание Речи Посполитой невозможно без Малой Руси — «исконно польской провинции» и без малороссов — любимых польских холопов…

Кстати. Как вы считаете, где и когда в Европе возникло первое расистское государство? В Германии в 1933‑м? Отнюдь. Таким государством была Речь Посполитая. Общество этого государства было четко разделено на господ‑поляков и рабов‑русских. Последние в глазах польской шляхты были не просто собственностью панов, а чем‑то вроде недочеловеков, говорящих скотов, которых польский пан мог купить, продать, пытать, убить. Польское презрение к украинцам как низшим существам чувствуется на бытовом уровне до сих пор. Я это говорю не понаслышке, потому что родом с Западной Украины…

Так вот, воспользовавшись своим доминирующим положением на землях Малороссии и обладая значительным культурным и интеллектуальным превосходством, поляки стали методично вбивать в головы малограмотных малороссов сепаратистские идеи, убеждая их в том, что они отдельный от русских народ, который самым зверским образом русскими угнетается.

Однако польская пропаганда подействовала лишь на тонкий слой малоросской интеллигенции. Простой народ к ней остался равнодушным. Все старания польско‑малорусских украинофилов привлечь на свою сторону народные массы, поднять их против «москалей»‑угнетателей были напрасными. В 1863 году польское восстание в Малоросии было подавлено в большей степени самими крестьянами. Вооружаясь вилами, топорами, косами, они стихийно собирались в отряды и безжалостно истребляли польских повстанцев. Русская армия за ними не всегда поспевала. Видать, память о славной Речи Посполитой была в генах у нашего мужика…

В 1863 году была опубликована политическая программа руководителя польского восстания Мерославского, в которой в том числе говорилось следующее: «Неизлечимым демагогам нужно открыть клетку для полета на Днепр; там обширное пугачевское поле для нашей запоздавшей числом хмельничевщины. Вот в чем состоит вся наша панславянская и коммунистическая школа. Вот весь польский герценизм!.. Пусть себе заменяют анархией русский царизм, пусть обольщают себя девизом, что этот радикализм послужит “для вашей и нашей свободы”»[7].

После того как польские повстанцы были разгромлены, они толпами двинули в австрийскую Галицию, чтобы там впоследствии выродить «украинську нацию». Ненависть польской шляхты к России достигла тогда невероятного накала! И естественно, что полякам очень хотелось стравить русских между собой. Кстати, именно тогда в львовской украинофильской газете «Мета» (в переводе с польского — «цель») впервые появился текст песни «Щэ нэ вмэрла Украйина», представляя собой «украинский» вариант польского «Марша Домбровского» — «Jeszcze Polska nie zginela». В ней, в частности, были такие строки:

Ой Богдане, Богдане

Славний нашъ гетьмане!

Нащо віддавъ Украіну

Москалям поганимъ?!

Щобъ вернути іі честь,

Ляжемъ головами,

Назовемся Украіни

Вірними синами!

Наші браття Славяне

Вже за зброю взялись;

Не діжде ніхто, щобъ ми

Позаду зістались.

Поєднаймось разомъ всі,

Братчики‑Славяне:

Нехай гинуть вороги,

Хай воля настане!

Как видим, в этом тексте четко проступает желание «братьев славян», уже поднявших оружие (хоть и безуспешно), натравить «лыцарство‑козацтво» на клятых «москалей». Глупо спорить с тем, что прототип гимна современной Украины писался Павлушей Чубинским под мощным идейным влиянием недобитых малорусскими мужиками ляхов. Вот только совершенно непонятно, когда это польские шляхтичи стали для малоросских «хлопов» братьями. Наверное, после того как восставшие малороссы Речи Посполитой, устав от многовековых издевательств, угнетения, несправедливости, презрения, подлости и изуверств шляхетного панства, зверски истребили тысячи поляков по всей Малой Руси. А возможно, после того как новоиспеченная казацкая шляхта принялась торговать своим народом, отдавая его на убой, рабство и разграбление попеременно то ляхам, то татарам, то туркам, и когда этот народ стал убегать целыми селами на левый берег Днепра к москалям‑угнетателям.

Из того, что вы рассказали, я понял, что в этническом плане нет различия между русскими и украинцами?

Видите ли, до того момента как такой цветок, взращенный на хорошо унавоженной почве уманской базилианской софистики, как известный русофоб‑теоретик польского движения и верный «украинский» сотрудник князя Чарторыйского (на тот момент уже руководившего из Европы польским сопротивлением) Францишек Духинский (я его уже упоминал) не придумал свою знаменитую теорию о том, что русские — это разновидность монголов, а действительными «русскими» и истинными арийцами являются лишь малорусы и белорусы, никто и никогда не сомневался в том, что русский народ состоит из трех народностей — малорусов, белорусов и великорусов.

Последних он, кстати, гневно стуча ножкой, категорически запрещал называть русскими и требовал, чтобы они «nie Rosyanami, nie Ruskiemi, nie Rusinami, a prosto Moskalami zwani byli», ибо «Moskale uzywaja (используют) nazwy Rosyan, Rusinow, Ruskich, jako jednej z glownych broni (орудий) przeciwko (против) Polsce». Поэтому следует отобрать у «москалей» часть их силы, «приказав называть Москалей Москалями, а не признавать за ними названий, которые они себе присвоили и которыми обосновывают свои мнимые права на большую часть Польши, на Русь»[8]. Правда, потом, после разгрома польского восстания, не только в Европе, но и в самой Польше о «научном» творчестве Духинского вспоминали только с улыбкой.

В самой Малороссии с резкой критикой фантазий Духинского в 1861 году выступил один из вождей малорусских украинофилов — Костомаров[9], а в 1886 году профессор Дерптского университета Бодуэн де Куртене издал в Кракове брошюру («Z powodu jubileuszu profesora Duchinskiego»), в которой доказывал ненаучность теории Духинского и называл празднование поляками его юбилея «юбилеем хронического патриотического заблуждения».

Тем не менее идея о двух разных народах — «москалях» и «русинах» («украинцах») — была подхвачена польской пропагандой. Наиболее четко ее цели изложил отец Валериан Калинка, состоявший в польском иезуитском ордене «Змартвыхвстанцев», а также являвшийся приближенным вышеупомянутого Адама Чарторыйского.

Цель пропаганды «двух разных народов» Калинка объяснил следующим образом (позволю себе длинную цитату, но она того стоит): «Как нам защитить себя? чем?! Силы нет, о праве никто не вспоминает, а хваленая западная христианская цивилизация сама отступает и отрешается. Где отпор против этого потопа, срывающего все преграды и катящегося, сбивая все на своем пути, несущегося неостановимо и затопляющего все окрест? Где?! Быть может, в отдельности этого русского (малорусского) народа. Поляком он не будет, но неужели он должен быть Москалем?! Сознание и желание национальной самостоятельности, которыми русины начинают проникаться, недостаточны для того, чтобы предохранить их от поглощения Россией. Опорная сила поляка хранится в его душе — между душою русина и душою москаля, однако основного различия нет, нет непереходимой границы… Была бы она, если бы каждый из них исповедывал иную веру, и поэтому‑то уния была столь мудрым политическим делом. Одному Богу ведомо будущее, но из естественного сознания племенной отдельности могло бы со временем возникнуть пристрастие к иной цивилизации и в конце концов — начав с малого — к полной отдельности души. Раз этот пробуждавшийся народ проснулся не с польскими чувствами и не с польским самосознанием, пускай останется при своих, но эти последние пусть будут связаны с Западом душой, а с Востоком только формой. С тем фактом [т. е. с непольской идентичностью малороссов. — А.В.] мы справиться сегодня уже не в состоянии, зато мы должны постараться о таком направлении и повороте в будущем потому, что только таким путем можем еще удержать Ягайлонские приобретения и заслуги, только этим способом можем остаться верными призванию Польши, сохранить те границы цивилизации, которые оно предначертало. Пускай Русь останется собой и пусть с иным обрядом, но будет католической — тогда она и Россией никогда не будет и вернется к единению с Польшей. Тогда возвратится Россия в свои природные границы — и при Днепре, Доне и Черном море будет что‑то иное… А если бы — пусть самое горшее — это и не сбылось, то лучше [Малая] Русь самостоятельная, нежели Русь российская. Если Грыць не может быть моим, то да не будет он ни моим, ни твоим! Вот общий взгляд, исторический и политический, на всю Русь!»[10]

В конце XIX века фантазии о двух отдельных народах обрели новую жизнь во Львове благодаря стараниям Грушевского и К°. Этот неугомонный профессор решил на австрийские деньги доказать, что еще не сформировавшаяся, по его собственному мнению, «русско‑украинская нация» тем не менее является самостоятельным этническим субстратом, обладающим собственной государственностью со времен Киевской Руси. В академических кругах его многотомные исторические опусы и язык, на котором он их писал, вызывали лишь смех и раздражение. Однако после того, как его научные оппоненты были расстреляны ЧК, а он был обласкан советской властью, теория «трех братских народов» была окончательно увековечена.

Но, как я уже сказал, идея того, что великороссы и малороссы это не народности одного народа, а абсолютно разные нации, была придумана русофобски настроенными польскими интеллектуалами, а потом методично вбита в голову узкой прослойке сформированной ими малоросской сельской интеллигенции. Т. е. у истоков украинофильского движения стояли поляки. Фактически под прикрытием воскресных школ и т. п. шла интенсивная пропаганда южнорусского сепаратизма.

Как писал тогда видный малорусский общественный деятель Говорский галицкому ученому и общественному деятелю Головацкому, «у нас в Киеве только теперь не более пяти упрямых хохломанов из природных малороссов, а прочие все поляки, более всех хлопотавшие о распространении малорусских книжонок. Они сами, переодевшись в свитки, шлялись по деревням и раскидывали эти книжонки; верно пронырливый лях почуял в этом деле для себя наживу, когда решился для себя на такие подвиги»[11].

Странная история. Ведь поляки активно боролись в 30–40‑х годах с украинскими националистами.

Такое очень часто случается в истории. Помните старую еврейскую легенду о големе, созданном пражским рабби Левом? Он послушно исполняет работу, ему порученную, но, вырываясь из‑под контроля человека, становится воплощением слепого своеволия, нередко растаптывая своего создателя. Поляки совершили ту же ошибку, что и рабби. Они создали слепого монстра, рассчитывая его использовать против русских, а он вцепился в них самих.

Карателями ОУН(б) — УПА на Западной Украине были уничтожены сотни тысяч поляков из гражданского населения! Украинские «сверхчеловеки» не щадили даже грудных детей, вырезая с особой изощренной жестокостью целые села! На мой взгляд, это страшная цена, которую заплатил польский народ за украинскую аферу своих вождей! Не безопасное это занятие, воспитывать узколобых фанатиков, зацикленных на какой‑то идее.

Кстати, на эти же «грабли» не так давно наступили американцы, создав Талибан и взрастив на деньги ЦРУ бен Ладена. Пришло время, и их голем набросился на них самих.

Ну хорошо, допустим, с поляками все понятно. Но зачем надо было большевикам создавать украинский проект? Ведь, как я понимаю, в Малороссии народ никогда не считал себя особой, отличной от русских нацией. Не проще ли было трансформировать юго‑западные губернии России в области РСФСР?

Проще. Но Ленин не пошел на это. И не только из‑за своей так называемой политики национального самоопределения народов. Украинского народа‑то как раз и не было. Была лишь юго‑западная ветвь русской этнической группы и ничтожная кучка «свидомых» малоросских интеллигентов, никогда не выражавших интересы малороссов. И Ленин об этом был прекрасно информирован. Он активно интересовался политической обстановкой в Малороссии.

Вот что, например, написала Роза Люксембург, обвинившая Ленина в сознательном развале России: «Украинский национализм в России был совсем иным, чем, скажем, чешский, польский или финский, не более чем простой причудой, кривляньем нескольких десятков мелкобуржуазных интеллигентиков, без каких‑либо корней в экономике, политике или духовной сфере страны, без всякой исторической традиции, ибо Украина никогда не была ни нацией, ни государством, без всякой национальной культуры, если не считать реакционно‑романтических стихотворений Шевченко. […] И такую смехотворную штуку нескольких университетских профессоров и студентов Ленин и его товарищи раздули искусственно в политический фактор своей доктринерской агитацией за «право на самоопределение вплоть» и т. д.»[12].

Люксембург была политиком‑реалистом и, как видим, прекрасно понимала, что такое «Украина», но она, очевидно, не знала, что у большевиков, поляков и взращенных ими «украинцев» были две общие черты, ставящие их на одну позицию в отношении «украинского вопроса».

И что это за черты?

Страх и ненависть. ОНИ ОДИНАКОВО СИЛЬНО БОЯЛИСЬ И НЕНАВИДЕЛИ РОССИЮ И ВСЕ РУССКОЕ. В данном вопросе у них доминировало очень мощное иррациональное начало.

Интернациональная, скажем так, верхушка РСДРП(б), в которой русских надо было еще поискать, не могла себе позволить сохранить государствообразующее этническое ядро Российской империи. По их мнению, в коммунистическом рае ни русский народ, ни русская культура не должны были доминировать. Для них русская культура была лишь «русским великодержавным шовинизмом». Не зря интернациональная верхушка большевиков уничтожала физически прежде всего носителей русской культуры. Именно поэтому русский этнический монолит был разрезан на три части и объявлен «тремя братскими народами». Тут‑то как раз и пригодилась духинская идеология «двух отдельных народов», особого украинского языка и самостоятельной культуры. Вот и получается, что сама идея создания «украинцев» и «Украины», иными словами Руси антирусской, была рождена творческим гением поляков, австрийцев и германцев, но превратил ее в реальность Сталин.

В 1921 году, выступая на X съезде партии, он подчеркнул, что «если в городах Украины до сих пор еще преобладают русские элементы, то с течением времени эти города будут неизбежно украинизированы»[13]. И это было серьезное заявление.

Коммунистам практически с нуля пришлось создавать украинскую «нацию», украинский «язык», украинское «государство», украинскую «культуру» и т. п. Всякий, кто был уличен в «отрицательном отношении к украинизации», моментально увольнялся без выходного пособия. Чистке по критерию «национальнойи свидомости» подвергся аппарат государственного управления. Борьба с неграмотностью проводилась на украинском языке. Процесс украинизации постоянно контролировала тьма разнообразных комиссий. Вся мощь партийного аппарата и государственной машины обрушилась на «несвидомэ насэлэння», которое должно было в кратчайшие сроки стать «украйинською нациею». Не зря Грушевский, вернувшись в советскую Украину, с восторгом писал одному из своих соратников, что «я тут, несмотря на все недостатки, чувствую себя в Украинской Республике, которую мы начали строить в 1917 году»[14]. Еще бы!

Как на все эти мероприятия реагировал простой малорусский мужик? Вот как описывал народные настроения 1918 года «свидомый» украинизатор от КП(б) У, нарком просвещения УССР Затонский: «Широкие украинские массы относились с… презрением к Украине. Почему это так было? Потому что тогда украинцы [в смысле украинофилы. — А.В.] были с немцами, потому что тянулась Украина от Киева аж до империалистического Берлина. Не только рабочие, но и крестьяне, украинские крестьяне не терпели тогда «украинцев» (мы через делегацию Раковского в Киеве получали протоколы крестьянских собраний, протоколы в большинстве были с печатью сельского старосты и все на них расписывались — вот видите, какая чудесная конспирация была). В этих протоколах крестьяне писали нам: мы все чувствуем себя русскими и ненавидим немцев и украинцев и просим РСФСР, чтобы она присоединила нас к себе»[15].

Большевики ломали в 20‑х малороссов через колено, стремясь путем т. н. «коренизации» переделать их из русских в «украинцев». Однако народ оказывал упорное, хотя и пассивное, сопротивление украинизации. Имел место откровенный саботаж решений партии и правительства. В связи с этим партийных вождей просто «плющило» от злости. «Презренный шкурнический тип малоросса, который… бравирует своим безразличным отношением ко всему украинскому и готов всегда оплевать его»[16], — гневно сокрушался в те годы на заседании ЦК КП(б) У Шумский. Не менее энергично высказывался в своем дневнике и партийный деятель Ефремов: «Нужно, чтобы сгинуло это рабское поколение, которое привыкло только «хохла изображать», а не органично чувствовать себя украинцами»[17]. Несмотря на эти пожелания пламенного большевика‑ленинца, малороссы не «згинули» и не почувствовали себя органично «украинцами», хоть эта этнонимическая кличка и закрепилась за ними в годы сталинизма. Как оказалось, русский дух не так‑то просто задушить. Для этого явно не хватало массового террора и концентрационных лагерей по австрийскому образцу.

Понимая всю сложность поставленных задач по переделке юго‑западной ветви русского народа в «украйинцив», большевики начиная с 1925‑го принялись завозить в центральные регионы Малороссии десятки тысяч «свидомых галыцийцив», размещая их ровным слоем на руководящих постах в Киеве и поручая им промывку мозгов населения[18].

Особенно усердствовал в 1927–1933 годах руководитель Наркомпроса, пламенный большевик Скрыпник. «Свидомымы» янычарами Франца Иосифа большевики также заменяли русскую профессуру, ученых, не желавших украинизироваться[19]. В одном из своих писем Грушевский сообщил, что из Галиции переехали около 50 тысяч человек, некоторые с женами и семьями, молодые люди, мужчины[20]. Очевидно, без привлечения идейных «украйинцив» Австро‑Венгрии, взлелеянных на польской пропаганде, украинизация Малороссии была бы просто невозможна.

А вот что писал один из них о том, как их воспринимали в Малороссии: «Мое несчастье в том, что я — галичанин. Тут галичан никто не любит. Старшая русская публика относится к ним враждебно как к большевистскому орудию украинизации (вечные разговоры о “галицийской мове”). Старшие местные украинцы относятся еще хуже, считая галичан “предателями” и “большевистскими наймитами”»[21].

У наших «свидомых украйинцив» является хорошим тоном проводить пятиминутки ненависти по отношению к «кату» и «голодоморитэлю украйинського народу» Иосифу Сталину, но комичность ситуации заключается в том, что, если бы не железная воля «отца народов», ни «украинцев», ни «Украины» никогда бы не было.

Кстати, если говорить о традиционном пантеоне врагов Украины, составленном «свидомымы», то необходимо заметить, что их ненависть к «москалям» еще как‑то можно обосновать, а вот их ненависть к «жидам» труднообъяснима. Возможно, это просто откровенная неблагодарность, а возможно, просто тупое невежество.

Почему?

Дело в том, что евреи внесли колоссальный вклад в дело создания «украйинцив», «Украйины», «украйинського» языка и литературы. Это тема научного исследования как минимум на отдельную монографию.

Если бы у «свидомых» была хоть капля благодарности, то сейчас как минимум на Европейской площади возвышался бы памятник Лазарю Кагановичу.

А на майдане Независимости?

Там был бы водружен гигантский монумент Иосифу Сталину, который когда‑то, кстати, там и стоял.

А при чем тут вообще Каганович?

Наиболее интенсивный и радикальный период советской украинизации 20‑х годов прошлого века проходил под его непосредственным руководством. Это была действительно выдающаяся личность. Я говорю это без всякой иронии. Он — человек острого ума и несгибаемой целеустремленности. По сравнению с тем, как он осуществлял украинизацию, все то, что делали его последователи после провозглашения украинской независимости в 91‑м, выглядит слюнтяйством и дуракавалянием. «Свидомым» надо не портреты Тараса Григорьевича заворачивать в рушнички и вывешивать как икону на стену, а фотографии Лазаря Моисеевича. Об этом просто вопит благим матом историческая справедливость.

Впрочем, даже такие титаны, как Сталин и Каганович, не смогли сломать национальный и культурный хребет малороссов. Побушевав десять лет, процесс украинизации тихо заглох, наткнувшись на пассивное сопротивление народа. Единственное, что от него осталось, это названия «украинец», «Украина», графа в паспорте, казенные писатели и искусственный язык на уроках украинского языка и литературы в школе.

Но почему советская украинизация стала сдавать темп и потом сошла на нет? Ведь Сталин мог и дальше ее проводить, несмотря на нежелание народа украинизироваться.

Похоже, что к началу 30‑х Сталину пришлось отказаться от любимой Лениным идеи мировой революции. Дело в том, что вождь мирового пролетариата, к тому времени уже покойный, «замутил» всю эту игру в «национальное самоопределение» для всех угнетенных народов России лишь для того, чтобы потом к их освобожденному братскому союзу постепенно присоединять новые государства, прошедшие через пролетарскую революцию. К 30‑м Сталин, как талантливый политик‑реалист, понял, что с мировой революцией в принципе ничего не «светит» и что перед лицом хищных империалистов необходимо превратить Советский Союз в надежную коммунистическую крепость. Это был этап глухой обороны. Сталину было нужно сильное, монолитное государство с эффективной, жестко централизованной властью. «Украйинський» народ уже был создан, а надобности в дальнейшем углублении украинизации, немало раздражавшей народ, в общем‑то, уже не было. К тому же ему изрядно поднадоел настырный «буржуазно‑националистический» уклонизм некоторых вождей КП(б) У, которых он потом слегка «проредил» за «перегибы». В итоге украинизация заглохла. Народ с облегчением вздохнул. Но «Украйина», «украйинци», «украйинська мова» остались. Лишь в 1991‑м бывшие партийцы и комсомольцы торжественно возродили сталинскую украинизацию с шароварно‑галушечными элементами в ее национально‑демократической, предельно карикатурной версии.

Была ли тогда возможность пойти вашей республике другим путем?

Нет. Когда партийная и управленческая номенклатура Украины неожиданно оказалась «нэзалэжною» от старших товарищей из Москвы, под эту «нэзалэжнисть» необходимо было подвести соответствующий идеологический фундамент. Кроме польско‑австрийско‑немецких сепаратистских идей, отшлифованных до блеска в 20‑х годах советской властью, в 30–40‑х «мыслителями‑воителями» ОУН — УПА(б) и в 60–70‑х диссидентами‑украинофилами, других идей просто не было. Ни чиновники, ни народ не были готовы к внезапно свалившейся на них независимости. Никто не знал, что с ней делать. Великие идеи «нэзалэжности» придумывались на ходу, во время дожевывания пищи от буфета Верховной рады до сессионного зала.

После провозглашения независимости, на волне массированной пропаганды, произошел новый и, я думаю, последний всплеск украинофилии, с последующей принудительной украинизацией населения. Но уже к концу 90‑х «свидоми» вернулись к своему естественному состоянию — мелким маргинальным группам, оформившимся в крикливо‑агрессивные националистические партии «диванного типа». Похоже, что русская по своей сути ментальная и культурная среда Малой Руси просто естественным путем растворила введенное в нее инородное тело так называемого «украйинства» и вывела его из себя как шлак, одновременно отторгнув путем массового саботажа очередную казенную украинизацию. Малороссы, сами того не осознавая, оставались малороссами, игнорируя непрекращающиеся призывы к «национальному видродженню» и инструкции на предмет того, как «вбыты у соби москаля».

Все, что вы сегодня рассказали, звучит очень неожиданно даже для нас здесь, в России. Но услышат ли вас ваши соотечественники? Нужна ли им правда о самих себе?

Смотря какие соотечественники. Для многих то, что я сегодня рассказал, станет глотком свежего и чистого воздуха в затхлой атмосфере украинофильской пропаганды. «Свидомыми», которые знают правду, но, тем не менее, целенаправленно с фанатичным упорством «разбудовують Украйину», мои слова будут восприняты как «украинофобия» и «русский великодержавный шовинизм». Но хочу заметить, что среди них есть очень много просто обманутых пропагандой людей, ищущих нечто большее, чем комфортное «ротожопие» «за эвропейськими стандартами». Не исключено, что кто‑то из них задумается о том, что я рассказал, и попытается самостоятельно во всем разобраться.

К тому же мой сегодняшний скорбный рассказ о том, как появились «украйинци» и «Украйина», я изложил не для того, чтобы кинуть камень в огород наших «свидомых патриотив». Я бы не стал себя для этого напрягать. Главная моя цель сегодняшней беседы — показать глубинные причины той кризисной ситуации, в которой сейчас оказалась Украина. Раскрыть причины стремительно надвигающегося распада страны.

Хорошо. Думаю, что на сегодня мы можем завершить наш разговор. Единственный вопрос, который у меня остался, о чем мы будем беседовать в следующий раз?

О том, что такое русский и украинский языки.

Это интересно! Тогда до следующей встречи!

18.04.2007

Беседа вторая. Что такое «украинский язык»

Зная о теме нашей сегодняшней беседы, я постарался к ней как‑то подготовиться. Ваши историки заявляют о том, что архаичный украинский язык существовал уже в XIII веке. А формироваться он начал аж в VI веке! Что вы об этом думаете?

У нас даже есть «фахивци», которые на полном серьезе утверждают, что древние «украйинци побудувалы егыпетськи пырамыды», основали Иерусалим и что вообще «Украйина е колыскою свитовойи цивилизацийи». Подобных «научных открытий» за годы независимости было сделано тьма‑тьмущая. В этом же ключе на уровне неуравновешенных фантазий «осмысляется» и украинский язык.

Дело в том, что в среде «свидомых» святость украинского языка сопоставима лишь со святостью Тараса Шевченко. В этом смысле «украйинська мова» очень похожа на покойника, о ней либо говорят хорошо, либо ничего не говорят. Ею разрешается только восторгаться и неистово любить, но абсолютно запрещается всякая попытка разобраться в том, что она собой представляет.

А какие по данному вопросу существуют неясности?

Если рассматривать украинский язык через призму официальной мифологии, то неясно практически все. Я понимаю, что мое утверждение звучит крайне радикально, но, тем не менее, это так.

И в чем же заключается эта неясность?

Мало кто знает, когда именно был создан украинский язык, кем и для чего. Даже в среде продвинутой украинской интеллигенции, в том числе и «свидомойи».

Вы меня заинтриговали.

Я достаточно часто задаю этот вопрос в Киеве весьма неглупым и образованным людям и каждый раз убеждаюсь в их абсолютном невежестве.

Что утверждает официальная политическая мифология Украины? Существует древняя украинская нация, которая разговаривает на не менее древнем украинском языке. Однако, как мы уже выяснили в нашей предыдущей беседе, первые представители «древней украинской нации» возникли в конце XIX века в австрийской Галиции в лоне украинофильских политических партий. Как вы понимаете, язык не мог родиться раньше своего носителя. То есть тогда же, где‑то в конце XIX века, авангардом вылупившихся из польской идеологии «этничных украйинцив», был создан и прототип «древнего украинского языка», позднее систематизированный и приведенный к единому стандарту большевиками во время советской украинизации.

На мой взгляд, вы сделали крайне сомнительное заявление. Даже я, не являясь большим знатоком данного вопроса, очень легко смогу его опровергнуть…

Одну секунду. Давайте не будем торопиться. Позвольте мне сперва изложить вам ряд исторических фактов, а уж потом вы выдвинете свои контраргументы. Если они у вас останутся. Согласны?

Во‑первых, необходимо начать с того, что НИ В ОДНОМ ПИСЬМЕННОМ ПАМЯТНИКЕ ДРЕВНЕЙ РУСИ ВЫ НЕ НАЙДЕТЕ НИЧЕГО, ХОТЯ БЫ ОТДАЛЕННО ПОХОЖЕГО НА СОВРЕМЕННЫЙ УКРАИНСКИЙ ЯЗЫК. Здесь повторяется та же история, что с «украинцами» и «Украиной». Нет никаких следов и даже намеков на существование украинского языка глубже второй половины XIX века.

Во‑вторых, не надо быть филологом, чтобы увидеть в древнерусском языке, на котором писались летописи и берестяные грамоты, прототип современного литературного русского языка. Просто почитайте тексты, тот, кто знает русский, без труда их поймет, хотя писались они сотни лет назад.

Что интересно, древнерусский язык «свидоми» упорно называют «староукрайинськым», хотя произошел он, по их же мнению, от «давньоруськых литературных традыций», т. е. опять‑таки от древнерусского. Круг, как вы понимаете, замкнулся. Забавно, но «свидоми науковци» очень слабо отличают «русское» от «украинского», точнее они принципиально стараются называть все русское (малорусское), оказавшееся на территории современной Украины, «украинским». Об этом в иммиграции в 1939‑м писал редактор и издатель крайне популярной в начале прошлого века киевской газеты «Киевлянин» Василий Шульгин.

«Они выискивают в этой истории все свидетельства, неоспоримо доказывающие, что в нашем крае жил и страдал русский народ. Во всех этих случаях они перечеркивают слово «русский» и сверху пишут «украинский». И это не только в фигуральном смысле, а и в буквальном. И сейчас можно найти, например, в Белграде, в публичной русской библиотеке, сочинение Костомарова, где рука неизвестного украинствующего фальсификатора делала «исправления» (том, на который я случайно натолкнулся, носит номер 31, 117 / 2: X.).

На страницах 292, 293 я обнаружил следующее. Напечатано: «Великаго княжества русскаго». Зачеркнуто «русскаго», сверху написано «украинскаго». Напечатано: «Великое княжество русское». Зачеркнуто «русское», сверху написано «украинское». Напечатано: «с делопроизводством на русском языке». Зачеркнуто «русском», написано рукой «украинском». В таком виде препарированном подносят украинствующие историю казацкого периода русскому интеллигенту; и он, имея о казаках весьма слабые сведения, верит»[22].

Особенно смешно читать современные украинские школьные учебники. Берем «Вступ до історії України» для 5‑го класса[23] под редакцией некоего доктора и профессора Мыцыка. Читаем на странице 78: «Литвини приймали християнство; руська мова, тобто давньоукраїнська, руські звичаї та закони швидко поширювалися в Литві»[24]. Очень интересное пояснение — «русский язык, то есть староукраинский» (?!). На той же странице: «…було укладено угоду про об'єднання (унію) Польської та Литовсько‑Руської держав в одну — Річ посполиту. Відтоді українські землі опинилися під владою Польщі»[25]. То есть объединились Польское и Литовско‑Русское государства, а под власть Польши попали почему‑то «украинские земли». В другом учебнике «История Украйины» для 7‑го класса[26] на странице 161 читаем: «Цей період в історії дістав назву «Велике княжіння Руське». На території Східного Поділля, Волині, Київщини, Сіверщини, Смоленщини, Вітебщини, Полоцької землі почалася розбудова Українсько‑Білоруської держави»[27]. То есть историческая эпоха называлась «Великое княжение Русское», а государство было почему‑то «Украинско‑Белорусским». Слышали когда‑нибудь о таком? Упоминается ли такое государство хоть в одном источнике? На той же странице читаем: «Щоб позбавити Свидригайла підтримки української знаті, Ягайло у 1432 р. видав привілей, яким зрівнював у правах з литовськими боярами‑католиками руських бояр, які прийняли сторону Сигізмунда. Поодинці та групами руські феодали почали переходити на його бік»[28]. То есть, по логике авторов учебника, знать в Литовско‑Русском государстве была «украинской», а бояре и феодалы, ее составляющие, — «русскими». Там же: «Патріотично налаштована частина руських князів продовжила боротьбу за незалежність України»[29]. Нормально? Князья были русскими, но боролись при этом исключительно за независимость Украины. И так далее, и тому подобное.

Оба учебника рекомендованы Министерством образования и науки Украины.

Представляете, что будет в голове у детей после заучивания такой информации?

Ладно… Вернемся к древнеукраинскому языку.

Тот факт, что в исторических документах нет ничего и отдаленно напоминающего современный украинский язык, «свидоми» объясняют довольно смешно, они заявляют, что в те времена существовало два языка — разговорный и письменный, и тот, который был разговорным, как раз и является украинским. То есть он был, но его самым трагическим образом не зафиксировали письменно.

Может, так оно и было?

Если украинский существовал лишь в разговорной форме, то объясните мне на милость, откуда о нем узнали «свидоми»? Ведь живые носители этого языка не дожили до светлого момента «нэзалэжности». Откуда они узнали о его существовании? Общались с духами умерших?

Все разговоры про «староукрайинську мову» не более чем домыслы, ничем не подкрепленные теории во имя политической мифологии. Фантазировать об украинском языке, который якобы начал зарождаться уже в VI веке, конечно, можно, но какое это отношение имеет к науке? Исторических документов, на основании которых можно сделать подобные выводы, просто нет. Это вынуждены признать наиболее вменяемые из «свидомых», имеющие историческое образование. Но ведь им так нужна мифология!

На самом деле тот язык, который мы сейчас называем литературным «украинским», начал создаваться где‑то в середине XIX века польско‑малоросскими украинофилами. Затем над ним трудились вплоть до начала XX века «свидоми украйинци» австрийской Галиции, а завершили его доработку уже чиновники советской Украины.

Насколько я знаю, украинский язык начался значительно раньше, с «Энеиды» Котляревского. И на украинском писал Шевченко. Нестыковка получается.

Дело в том, что ни Котляревский, ни Шевченко и слухом не слыхивали про «украйинську мову». А если бы узнали о ней, то, скорее всего, перевернулись бы от досады в гробах.

Не понимаю. Что вы имеете в виду?

Они писали не на украинском языке, а на малорусском наречии.

Разве это не одно и то же?

Нет. Что такое малорусское наречие? Это древнерусский язык средневековой Руси, обильно разбавленный впоследствии польскими заимствованиями. Это наречие села, бытового общения русских холопов Речи Посполитой, естественным образом перенявших в течение нескольких столетий слова и обороты из языка своих господ. Малорусское наречие — это то, что сейчас у нас называют презрительно суржиком. Говор малоросских крестьян Полтавщины и Черниговщины является эталоном малоросского наречия. Он весьма красив и певуч, но, как вы понимаете, слишком примитивен, чтобы быть языком литературы, науки и т. п.

Именно поэтому «Энеида» Ивана Котляревского была своеобразным «приколом» хорошо образованного малоросса (родным языком которого, кстати, был русский), пародией на Вергилия, написанной бытовым языком холопов, для того чтобы потешить высоколобую интеллигенцию России.

Дело в том, что в XVII веке в Европе появились литературные юмористические переделки произведений этого римского поэта. Наиболее известные из них: «Перелицованный Вергилий» французского писателя Скаррона; «Перелицованная Энеида» итальянского писателя Лалли; «Вергилиева Энеида, или Приключения благочестивого героя Энея» австрийского писателя Блюмауера. Такая же пародия появилась в XVIII веке и в России. Ее автором был русский поэт Осипов. Вышла она под названием «Вергилиева Энеида, вывороченная наизнанку». Интересно то, что первая попытка написать пародию на Вергилия, используя селянский говор, была сделана до Котляревского неким Лобысевичем во второй половине XVIII века. Он попытался переписать «Буколики», показав «вергилиевых пастухов… в малороссийский кобеняк переодетых».

Именно «Вергилиева Энеида, вывороченная наизнанку» Осиповым, и вдохновила учителя, учившего уму‑разуму отпрысков малороссийских помещиков, Ивана Котляревского на написание своей «Энеиды». В значительной степени это было подражание Осипову, хотя, безусловно, весьма талантливое, но не на русском литературном языке, а на малорусском селянском наречии. Он полагал, что древние римляне в образе малороссийского мужика, разговаривающие его языком, значительно усилят комический эффект. Написание «Энеиды» для него было своеобразным литературным развлечением. Он хотел просто позабавить и рассмешить читающую публику.

Однако в конце XIX века «свидомыми» было принято решение назначить Котляревского отцом украинского языка. Вот бы Иван Петрович удивился, если бы узнал об этом. Думаю, этот курьез его насмешил бы сильнее, чем перелицованная «Энеида», ведь к «возрождению национального украинского языка» Котляревский имел такое же отношение, как и сам Вергилий.

Об этом можно судить хотя бы по настоящему названию его произведения.

В 1809 году Котляревский подготовил к печати первое авторское издание «Энеиды». Поэма вышла под таким названием: «Виргилиева Энеида. На малороссийский язык переложенная И. Котляревским. Санкт‑Петербург. В медицинской типографии, 1809 года».

В связи с этим «свидомые» кричат, что это царская цензура заставляла Котляревского называть язык, на котором он писал «Энеиду», малороссийским, что только страх перед «москальским» царизмом заставил Котляревского умолчать об его «украинском» языке. Сия чушь легко опровергается как рукописями писателя, так и его личными письмами, к которым страшная царская цензура не имела доступа.

Как известно, из рукописи котляревской «Энеиды» сохранился лишь отрывок автографа шестой части, представляющий собой четыре небольшие тетради, на первой странице первой из них автор вывел заглавие: «Малороссийская Энеида, часть шестая». А в конце письма к русскому поэту, переводчику «Илиады» Гнедичу от 27 декабря 1821 г., Котляревский писал «Я над малороссийскою «Энеидой» 26 лет баюшки баю»[30]. Заметьте, над МАЛОРОССИЙСКОЙ, а уж никак не над УКРАИНСКОЙ. Это потом все малоросское (русское) неожиданно превратилось в «украинское».

Написанная легко и смешно, она должна была развлечь столичную интеллигенцию. И не более того. А уже потом «свидоми» литературоведы нашли в ее недрах тайный, глубинный смысл — украинскую революционную сатиру, направленную против российского «царату». Ирония судьбы. По сути, Иван Котляревский со своей «Энеидой» — это некое (естественно, более талантливое и высокое по форме и содержанию) подобие «творящего» сейчас Леся Поддеревянского с его «Гамлетом» и «Королем литром». С той только разницей, что Котляревского с его литературным «приколом» сельская интеллигенция записала в основоположники украинского литературного языка. Таким образом, русская литературная шутка фактически стала основой т. н. литературного «украинского языка».

Еще в 1861 году один из вождей украинофилов П. Кулиш назвал Котляревского выразителем «антинародных образцов вкуса», от души поиздевавшимся в своей «Энеиде» над «украинской народностью», выставившим напоказ «все, что только могли найти паны карикатурного, смешного и нелепого в худших образчиках простолюдина», а язык поэмы назвал «образцом кабацкой украинской беседы»[31].

Но что интересно, позднее это не помешало Кулишу, руководствуясь идеями «национального украйинського видродження», внести крупные переделки текста в издание «Энеиды» 1862 года, по которому, как правило, переиздавалась впоследствии поэма. Кстати, Кулиш, на правах образованного, старшего товарища, редактировал и тексты своего друга Шевченко (и не только он).

Ну, хорошо, а как же Валуевский и Эмсский указы, запрещавшие использовать украинский язык, или, как вы говорите, малорусское наречие? Зачем это надо было делать? Чем так малорусское наречие могло навредить Российской империи?

Тут вы опять зацепили одну из любимых мифологем «свидомых украйинцив». Кроме Валуевского циркуляра и Эмсского указа, они в патриотическом угаре как‑то насчитали еще около 180 (!) подобных запретительных административных документов Российской империи. Как всегда, конечно, без ссылок на источники. Представляете, с какой временной плотностью, по какому интенсивному графику работало «украинофобское» законодательство России! А самое главное, зачем же так много‑то? Неужто царским сатрапам не хватило бы одного указа, чтобы раз и навсегда запретить «ридну мову»?

На самом деле все это полная чушь. И чтобы в этом убедиться, необходимо просто прочесть не выдранную из контекста цитатку, а весь текст того же Валуевского циркуляра. Он запрещал не малорусское наречие, а пропаганду южнорусского сепаратизма под прикрытием литературы для крестьян.

Если помните, во время нашей предыдущей беседы я рассказывал о подрывной деятельности поляков‑русофобов на территории Малороссии, готовивших польское восстание (1863‑го) и планировавших втянуть в него малорусских крестьян?

Да, конечно. Тогда фигурировали такие личности, как помощник государственного канцлера России, а потом еще и министр иностранных дел Адам Чарторыйский и его товарищ, инспектор училищ в Киевской, Подольской и Волынской губерниях Тадеуш Чацкий.

Совершенно верно. Так вот, в определенный момент о польской пропаганде сепаратизма среди крестьян Малороссии (под прикрытием литературного украинофильства) стало известно властям. Затем в январе 1863‑го началось польское восстание. В этой ситуации даже «продвинутые» петербургские либералы‑великороссы, пламенно защищавшие до этого момента «угнетаемых царизмом» малороссов, вдруг поняли, к чему и кем была заварена вся эта украинофильская, литературно‑языковая «каша». Смысл происходящего оставался не ясным лишь законченным идиотам.

Как в такой ситуации действовало бы любое правительство любой страны? Естественно, было необходимо предпринять действия, направленные на укрепление национальной безопасности. Именно поэтому летом 1863‑го появился документ под названием «Отношение министра внутренних дел к министру народного просвещения от 18 июля, сделанное по Высочайшему повелению». В нем, в частности, говорилось следующее:

«Давно уже идут споры в нашей печати о возможности существования самостоятельной малороссийской литературы. Поводом к этим спорам служили произведения некоторых писателей, отличавшихся более или менее замечательным талантом или своею оригинальностью. В последнее время вопрос о малороссийской литературе получил иной характер, вследствие обстоятельств чисто политических, не имеющих никакого отношения к интересам собственно литературным. Прежние произведения на малороссийском языке имели в виду лишь образованные классы Южной России, ныне же приверженцы малороссийской народности обратили свои виды на массу непросвещенную, и те из них, которые стремятся к осуществлению своих политических замыслов, принялись, под предлогом распространения грамотности и просвещения, за издание книг для первоначального чтения, букварей, грамматик, географий и т. п. В числе подобных деятелей находилось множество лиц, о преступных действиях которых производилось следственное дело в особой комиссии.

В С.‑Петербурге даже собираются пожертвования для издания дешевых книг на южнорусском наречии. Многие из этих книг поступили уже на рассмотрение в С.‑Петербургский цензурный комитет. Не малое число таких же книг представляется и в киевский цензурный комитет. Сей последний в особенности затрудняется пропуском упомянутых изданий, имея в виду следующие обстоятельства: обучение во всех без изъятия училищах производится на общерусском языке и употребление в училищах малороссийского языка нигде не допущено; самый вопрос о пользе и возможности употребления в школах этого наречия не только не решен, но даже возбуждение этого вопроса принято большинством малороссиян с негодованием, часто высказывающимся в печати. Они весьма основательно доказывают, что [внимание! это самое любимое место «свидомых», которое они цитируют, вырвав из контекста и выдавая его за личное мнение царского «сатрапа» Валуева. — А.В.] никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может и что наречие их, употребляемое простонародием, есть тот же русский язык, только испорченный влиянием на него Польши; что общерусский язык так же понятен для малороссов, как и для великороссиян, и даже гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для них некоторыми малороссами и в особенности поляками, так называемый украинский язык. Лиц того кружка, который усиливается доказать противное, большинство самих малороссов упрекает в сепаратистских замыслах, враждебных к России и гибельных для Малороссии.

Явление это тем более прискорбно и заслуживает внимания, что оно совпадает с политическими замыслами поляков и едва ли не им обязано своим происхождением, судя по рукописям, поступившим в цензуру, и по тому, что большая часть малороссийских сочинений действительно поступает от поляков. Наконец, и киевский генерал‑губернатор находит опасным и вредным выпуск в свет рассматриваемого ныне духовною цензурою перевода на малороссийский язык Нового Завета.

Принимая во внимание, с одной стороны, настоящее тревожное положение общества, волнуемого политическими событиями, а с другой стороны имея в виду, что вопрос об обучении грамотности на местных наречиях не получил еще окончательного разрешения в законодательном порядке, министр внутренних дел признал необходимым, впредь до соглашения с министром народного просвещения, обер‑прокурором св. синода и шефом жандармов относительно печатания книг на малороссийском языке, сделать по цензурному ведомству распоряжение, чтобы к печати дозволялись только такие произведения на этом языке, которые принадлежат к области изящной литературы; пропуском же книг на малороссийском языке как духовного содержания, так учебных и вообще назначаемых для первоначального чтения народа, приостановиться. О распоряжении этом было повергаемо на Высочайшее Государя Императора воззрение и Его Величеству благоугодно было удостоить оное монаршего одобрения»[32].

Я привел весь текст популярного среди «свидомых» Валуевского циркуляра. Из него не сложно понять, что он не запрещал малоросское наречие и литературу, а лишь блокировал запущенные поляками и австрийцами механизмы сепаратизма под прикрытием украинофильского движения. И не более того.

К тому же уже к 70‑м годам цензурные ограничения, введенные в России в 1863 году, практически не действовали. Украинофилы свободно печатали все, что считали нужным. Кроме научных работ, художественной прозы и поэзии на малорусском издавались большими тиражами дешевые популярные брошюры для просвещения народных масс.

При этом очень активно книги и брошюры на «украйинський мови» печатали «свидоми» поляки и «украйинци» австрийской Галиции, а затем завозили их на территорию Малороссии. К тому же в Вене издавались для подпольной пропаганды в России популярные социалистические брошюры на малоросском наречии. Кстати, хочу при этом заметить, что в то же время австрийцы запретили ввоз на территорию Галиции любой литературы, изданной в России. Там русский язык был фактически объявлен вне закона.

Естественно, что на этот процесс не могла не отреагировать адекватным образом российская власть. Третьим отделением было установлено, что распространение австрийской подрывной литературы осуществляется через киевскую «громаду» (кружок украинофилов, преимущественно студентов и преподавателей, продвигавших идею воскресных школ с преподаванием на малороссийском) и «Юго‑Западный отдел» Российского географического общества, основанный активистами этой «громады» (первую скрипку в нем играл упомянутый мной в предыдущей нашей беседе Павлуша Чубинский — будущий творец «Щэ нэ вмэрла Украйина»). Александр II, к которому стекалась вся информация о деятельности малорусских украинофильских групп и их связях с заграницей, распорядился создать специальную комиссию, которой был подготовлен соответствующий указ, подписанный императором 18 мая 1876 года в немецком курортном городке Эмсе. Он должен был прежде всего запретить ввоз на территорию Российской империи подрывной литературы и блокировать механизмы сепаратистской пропаганды внутри страны. Кроме того, как писал Сергей Щеголев в 1912 году, данный указ должен был «малорусскую письменность в возможной близости к малорусской народной речи (где ее сфера обращения была природной) и воспрепятствовать искусственному введению в эту письменность неологизмов и употреблению правописания, отличающегося от изучаемого в государственной школе»[33].

Если вам интересна эта тема, советую прочесть статью львовского историка Леонида Соколова «Валуевский циркуляр и Эмсский указ. Правда и вымыслы». В ней он весьма подробно и доходчиво разъясняет суть вещей. От себя только хочу добавить, что все эти запреты в большей степени оставались на бумаге и переставали действовать буквально через год‑два после опубликования. К примеру, Валуевский циркуляр утратил силу в середине 1864 года, сразу же после разгрома польского восстания. Эмсский указ официально был отменен в 1905‑м, но реально многие его положения никогда не действовали, а другие использовались выборочно. Как писал в своем исследовании Стебницкий: «В течение тридцати лет своего существования закон 1876 г., оставаясь, как общее правило, грозой для малорусского литературного движения и притом все усиливая раскаты своего грома и силу удара своих молний. В то же время фактически, отдельными отступлениями цензурной практики, был в разное время отменен во всех своих частях»[34]. Это, со своей стороны, подтверждает интенсивное распространение украинофильской пропаганды в Малороссии и активное печатание малорусской литературы. Художественные романы, этнографические исследования, популярные просветительские брошюры для народа издавались как до, так и после Валуевского циркуляра и Эмсского указа. В 1890‑м в России было четыре издательства, которые специализировались на выпуске литературы на малорусском наречии. Десятками тысяч экземпляров издавались: Шевченко, Вовчок, Федькович, Коцюбинский, Грабовский и т. д. Об этом, к примеру, в 1903 году в своем письме писал известный классик малорусской литературы Иван Нечуй‑Левицкий[35].

Царский режим в России был до безобразия мягок и либерален. Потом к власти пришли революционеры разных мастей. Им был чужд русский патернализм и православная терпимость. Они были чужими. И страна для них была чужой. Она для них была прекрасным материалом для экспериментов.

Ну, хорошо… Вы мне лучше вот на какой вопрос дайте ответ: если литература на малорусском наречии была «приколом» скучающей интеллигенции, то как быть с Тарасом Шевченко? Ведь его творчество считается не менее гениальным, чем творчество Шекспира, Пушкина, Гете.

Кем считается? «Свидомыми»? Поэзия Тараса Григорьевича — это тот максимум, который можно было «выжать» из народного говора на литературной ниве. Вы знаете, что половина его текстов написана на литературном русском языке? Феномен Шевченко это не феномен гениального поэта, а феномен политической пропаганды. По моему мнению, уровень Шевченко как стихотворца — это уровень районной многотиражки в Тернопольской или Ивано‑Франковской области. Так же оценивали музу Тараса очень многие его современники. Тот же Драгоманов считал, что Шевченко не дотягивает даже до Пушкина и Лермонтова[36], про Шекспира и Гете мы вообще говорить не будем. Когда малоросские украинофилы, а за ними галицийские «украйинци» делали из него своего политического идола, они просто обязаны были преподнести Шевченко как гениального поэта всех времен и народов. Но в этом качестве он за пределами Украины никому не интересен и не известен. Он до безобразия провинциален. Да и самим «свидомым» украинским интеллигентам Шевченко в большей мере интересен как политический символ.

Шевченко — это мужицкий поэт, в нем нет универсальной, аристократической глубины мысли и утонченности формы. По сути, смысл его творчества сводится к хронической, рифмованной злобе холопа на весь мир, который, по его мнению, к нему несправедлив. Именно от агрессивно‑плаксивого, кровожадного пафоса его стихов так «тащатся» «свидоми», от воспевания казатчины и гайдаматчины, от выпадов в адрес «москалей», а не от какой‑то гениальности его произведений.

Крамольные вещи вы говорите. Очень многим на Украине они не понравятся.

Ну и что? Кому‑то все равно надо начинать говорить правду. Вокруг фигуры Шевченко слишком много разлито лжи, липкой и дурно пахнущей. Его образ до предела примитивизирован, превращен в сладкий леденец для узколобых фанатиков. Нечто подобное когда‑то было сделано большевистской пропагандой с личностью Ленина. Слава богу, что партийные батюшки постеснялись в свое время канонизировать «вождя мирового пролетариата», хотя и выглядел он по‑ангельски на страницах советских газет, журналов и книг. А вот партийные батюшки какой‑нибудь из украинских православных церквей вполне могут объявить Шевченко святым. Во всяком случае, я не удивлюсь, если это произойдет. Хоть по накалу богохульной пропаганды Владимир Ильич, наверное, даже уступит пальму первенства музе Тараса Григорьевича.

Когда в Галиции из него принялись лепить идола, многие церковники были в шоке от его богохульной поэзии и жалобно вопрошали, а нельзя ли на эту роль выбрать кого‑то другого. Им сказали, что нельзя. Пришлось Кобзаря редактировать, а многое из его творчества просто утаивать от набожной публики. «Святой» Тарас в своей поэзии давал прос…ся не только «москалям», «ляхам» и «жидам», но и Боженьку не забывал.

Ладно, бог с ним. Давайте вернемся к малоросскому наречию, раз уж мы начали о нем говорить…

Неприспособленность крестьянского наречия к оперированию абстрактными, отвлеченными понятиями науки и литературы, его примитивность, «бытовушность» прекрасно видели активисты украинофильского движения. Но еще больше им не давала спокойно спать удивительная похожесть малорусского наречия на русский литературный язык. Для них это было гораздо страшнее культуростроительной несостоятельности селянской «мовы». ПОЛЯКАМ И МАЛОРУССКИМ СЕПАРАТИСТАМ ДЛЯ «РАЗБУДОВЫ» ОТДЕЛЬНОЙ УКРАИНСКОЙ НАЦИИ И ГОСУДАРСТВА БЫЛ НЕОБХОДИМ ОТДЕЛЬНЫЙ ЯЗЫК, МАКСИМАЛЬНО НЕ ПОХОЖИЙ НА РУССКИЙ. Так возникла идея создания литературного украинского языка.

Необходимо отметить, что наличие общего для малороссов и великороссов языка не давало покоя шляхте еще во времена Речи Посполитой. Уже польский король Ян Казимир (с которым, кстати, воевал Хмельницкий), выступая в сейме, указывал на то, что главная угроза для Речи Посполитой заключается в тяготении малороссов к Москве, «связанной с ними языком и верой»[37].

Как писал в 1898 году львовский публицист Мончаловский: «…трудно допустить, чтобы люди, имеющие притязания считаться образованными, не знали и не видели органических связей, соединяющих разные наречия русского языка в одно целое, неделимое. Но тут выше всяких языкословных очевидностей и доказательств и выше действительной жизни стоит политика, которой подчиняются даже филологические и этнографические познания. Ради этой политики украинофилы и пытаются создать из малорусского наречия особый язык. Раз поставлена теория об отдельности малорусского народа, ее необходимо обосновать и доказать. Так как, однако, ни язык, ни этнография… требуемых доказательств дать не могут, а тут разные «добродеи», от графа Стадиона в 1848 году до графа Бадени в 1898 году, постоянно твердят: если вы одни с «москалями», то не желаем вас знать — то и явилась необходимость пригнать действительную жизнь к теории и искусственным путем создать такой язык, который как возможно далее отстоял бы от общерусского»[38].

Вот как эти события описал их непосредственный свидетель, пожелавший скрыть свое имя под инициалами Ф.С.И.: «Между эмигрантами [имеются в виду польские эмигранты, бежавшие из России и осевшие в австрийской Галиции. — А.В.] самой выдающейся личностью был Павлин Свинцицкий, писавший под именами: П. Стахурский, Павло Свой, Д. Лозовский. Он стал издавать «Siolo» в духе кременецкой польско‑украинофильской школы, т. е. на малорусском языце польскими буквами, и получил место учителя малорусского языка в академической гимназии во Львове.

Во время его лекций происходили такие сцены: Учитель в лекции употребляет слово: «вийсько». — Ученики кричат хором: У нас говорят не «вийсько», а «войско». — Учитель: нехай буде по‑вашему войско. — Учитель в лекции употребил слово «потуга». — Ученики кричат хором: Що — то за «потуга»? Мы такого слова не знаем. — Учитель отвечает: Потуги не знаете? То польская «potega». — Ученики: у нас говорят: могущество, всемогущий Боже. — Учитель: Ну, нехай будет по вашему «могущество». И так дальше велась наука»[39].

И вот во второй половине XIX века в Галиции закипела работа по созданию «древнего украинского языка». Как вспоминал потом общественный деятель Угорской Руси Добрянский, «все польские чиновники, профессора, учителя, даже ксендзы стали заниматься по преимуществу филологией, не мазурской или польской, нет, но исключительно нашей, русской, чтобы при содействии русских изменников создать новый русско‑польский язык»[40].

Прежде всего было изнасиловано русское правописание. Вначале реформаторы хотели заменить кириллицу латиницей. Бывший австрийский наместник Галичины граф Голуховский, став министром внутренних дел, издал распоряжение № 12466 от 20 декабря 1859 года, которым всем государственным учреждениям Галичины предписал в русских документах употреблять латинские буквы. Однако массовые протесты населения заставили их отказаться от подобного намерения. Тогда из русского алфавита украинизаторы‑русофобы выкинули такие буквы как «ы», «э», «ъ» и одновременно ввели новые — «є», «ї» и апостроф. Этот модернизированный алфавит был приказом австрийских властей навязан русским школам Галиции, Буковины и Закарпатья.

Когда до Пантелеймона Кулиша (чья фонетическая грамматика была использована в качестве основы для грамматики «риднойи мовы») наконец «дошло», что его «кулишовка» используется поляками и австрийцами для раскола русских, у него началась истерика.

«Завітую (клянусь), — писал он в одном из своих писем украинофилу Партицкому, — що коли Ляхи печататимуть моею правописію на ознаку (ознаменование) нашого розмиру (раздора) зъ великою Руссию, коли наша фонетичня правопись виставлятиметця не яко підмога народові до просвіти, а яко знамено (знамя) нашоі руськоі розні, то я, писавши по своему, по вкраінськи, печатиму этимологичною старосвіцькою ортографиею. Себъ то — ми собі дома живемо, розмавляемо и пісень співаемо не однаково, а коли до чого дійдеться, то половинити себе нікому не попустимо. Половинила насъ лиха доля довго, и всловувались (продвигались) ми до одностайности (единства) руськоі крівавим робом (дорогой) и вже тепер шкода лядського заходу насъ розлучати»[41]. А в письме к украинофилу Дедицкому Кулиш заявил предельно откровенно: «Видя это знамя [ «кулишевку». — А.В.] въ непріятельскихъ рукахъ, я первый на него ударю я отрекусь отъ своего правописаныя во имя русскаго единства»[42].

Как показала история, «лядские заходи» в конечном итоге дали неплохой результат.

Затем «украинцы», поляки и австрийцы принялись украинизировать лексику русского языка. Из словарей выбрасывались слова, хоть как‑то напоминавшие русские. Вместо них брались польские, немецкие, древнерусские, а также просто выдуманные.

Вот как этот процесс описывает очевидец: «Из Видня [Вены. — А.В.] напирали, щобы вытеснить из рук молодежи словарь Шмидта и заступити его новым словарем «немецко‑русским». Около 1866 г. во львовской семинарии образовался кружок молодых людей, во главе которых стоял Емельян Партыцкий. Они принялись за составление такого словаря. Составление материала происходило таким образом, що брали до рук немецкий словарь и при каждом немецком слове остановлялись, як то сказаты по «руськи» так, щобы оно не было московским. Тогда русское слово переиначивали или выдумывали совсем новое. Словарь тот был напечатан в 1867 г. Так началась языковая борьба…»[43]

Как он в итоге подытожил: «Наши украинофилы так поступают: выкидают давние слова, давние буквы, даже давние молитвы, давний язык церкви — а вымышляют новые слова, новые молитвы, которые не всякий понимает»[44].

Как пояснял один из авторов украинофильского «Літературно‑наукового вісника»: «Вы, русины, думаете по‑польски и переводите дословно свою мысль по‑русински, и то не все слова переводите, а многое остается без перевода в польском первоисточнике, так точно мы думаем по‑русски, а переводим дословно по‑украински… Таким образом, вырабатывается двуязычие галицкое и украинское; вы мало понимаете наш язык, а мы — еще меньше того ваш»[45].

Этот искусственный, наспех слепленный синтетический язык жестко навязывался через школы русскому населению австрийского Прикарпатья и Закарпатья. В отношении тех, кто сопротивлялся и не хотел отказываться от русского языка, властью и «свидомыми» организовывалась травля.

В конце XIX века наиболее весомый вклад в святое дело создания украинского языка внесло научное Общество им. Тараса Шевченко во главе с паном Грушевским. Главной задачей их работы был максимально дальний уход от литературного русского языка. Как писал в 1912 году Сергей Щеголев, «львовские новаторы приналегли на червонорусское наречие, а для выражения сложных и отвлеченных понятий черпали полной рукой из польского и (изредка) немецкого языков. Галицкой интеллигенции польский язык и теперь знаком прекрасно, а 20 лет назад он был известен еще лучше, и с этой стороны пародирование не представляло трудностей»[46].

Кстати, для многих до сих пор является тайной тот факт, что современный литературный украинский язык не имеет ничего общего с полтавско‑черниговским малорусским наречием, которое вроде как признано эталоном украинского языка. На самом деле В ОСНОВУ СОВРЕМЕННОГО УКРАИНСКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА ПОЛОЖЕН Т.Н. ПОДГОРСКИЙ ГАЛИЦИЙСКИЙ ДИАЛЕКТ.

Почему был выбран именно он?

Потому что малорусское наречие Полтавщины и Черниговщины имеет слишком много общего с литературным русским языком. А подгорское поднаречие более всего засорено польскими и немецкими словами.

Как писал Щеголев, «помесь малорусских диалектов — подольско‑волынского и украинского, к чему многочисленные сотрудники львовских изданий из России были весьма склонны, допускались с большими предосторожностями: каждое малорусское слово или фраза, в коих замечаемы были общерусские признаки в фонетике, лексике, морфологии или синтаксисе, либо браковались, либо подвергаемы были калечению. Охотнее всего русско‑украинские реформаторы перекраивали на свой лад готовые польские слова и через 15 лет (к 1906 г.) превратили свой язык, быть может, неожиданно для самих себя, в польско‑галицийский жаргон»[47].

Во всем этом может самостоятельно убедиться каждый. Для этого просто надо взять любой неспециализированный текст из любой украиноязычной газеты и проверить со словарем на предмет наличия в нем исковерканных польских, немецких, чешских слов. Все то, что будет не польского или немецкого происхождения, окажется русским, с вкраплениями новояза.

Чтобы не быть голословным, приведу пару десятков используемых в обиходе исконных «украйинськых слив», позаимствованных у поляков:

Данный список можно продолжать очень долго. Если изъять из современного украинского языка польские заимствования, элементарное бытовое общение станет крайне затруднительным.

Даже у некоторых лидеров украинофильского движения сдавали нервы из‑за «творческого процесса» «дерусификации» малорусского наречия. Так, в те годы доживал свой век классик малорусской литературы Иван Нечуй‑Левицкий — старый украинофил, матерый зубр «языкового возрождения» и украинского литературного прорыва. Получая из Галиции свежие литературные творения, переполненные польско‑немецкими заимствованиями и придуманными словами, он вдруг сделал для себя неожиданный вывод — ИДЕТ НЕ ЧИСТКА ЯЗЫКА ОТ «РУСИЗМОВ», А ЕГО ЦЕЛЕНАПРАВЛЕННАЯ ПОДМЕНА. Старик вынужден был констатировать, что «получилось что‑то и вправду уж слишком далекое от русского, но вместе с тем оно вышло настолько же далеким от украинского [т. е. малорусского наречия. — А.В.]»[48]. Нечуй‑Левицкий настаивал на том, что литературный украинский необходимо создавать на основе приднепровских народных говоров, а не галицийской «говирки». По его мнению, в Галиции слишком сильно польское, немецкое и еврейское языковое влияние, а поэтому «во Львове нельзя научиться украинскому языку, а можно только утратить свой чистый украинский язык окончательно…»[49].

Поясняя, что представляет собой «украйинська литературна мова Грушевського» и ему подобных, он писал следующее: «За основу своего письменного языка профессор Грушевский взял не украинский язык, а галицкую говирку со всеми ее стародавними формами, даже с некоторыми польскими падежами. К этому он добавил много польских слов, которые галичане обычно употребляют в разговоре и в книжном языке и которых не мало и в народном языке. До этих смешанных частей своего языка проф. Грушевский добавил еще немало слов из современного великорусского языка без всякой необходимости и вставляет их в свои писания механически, по привычке, только из‑за того, что эти слова, напханы школой, лежат на подхвате в голове»[50].

Надо заметить, что малорусского наречия Грушевский не знал (он в этом сам признавался в своем дневнике). «Ридну мову» в галицийском варианте профессор стал изучать, переехав во Львов. Когда читаешь его «творения», невольно возникает ощущение, что автор взял русский текст и тупо перевел его электронным переводчиком вначале на немецкий, затем с немецкого на польский и, наконец, с польского на современный украинский. При этом используемую им программу‑переводчик безбожно «глючило».

В итоге получился какой‑то совершенно «дубовый» микс из корявых словосочетаний и странных слов, перемешанных с не менее странными знаками. Читать сочинения Грушевского просто невозможно. И это радует. Та языковая форма, в которую он завернул свою историческую фантастику, стала надежным и практически непреодолимым барьером на пути читателя. Если бы среди «свидомых» были более‑менее вменяемые активисты, они бы занялись изданием адаптированных переводов Грушевского на современный украинский, а еще лучше на русский. А так человек наваял килограммы текстов, а читать их некому.

Вот как старый Нечуй характеризовал «говирку», которую использовал Грушевский: «Галицкий книжный научный язык тяжелый и не чистый из‑за того, что он сложился по синтаксису языка латинского или польского, так как книжный научный польский язык складывался по образцу тяжелого латинского, а не польского народного… И вышло что‑то такое тяжелое, что его ни один украинец не сможет читать, как бы он ни напрягался бы»[51].

Тут он, конечно, ошибся. Это простительно. Он ведь не знал, что такое сталинский режим. Решил бы «отец народов», что малороссы должны стать «джидаями», а читать, писать и говорить обязаны на суахили, то стали бы «джидаями» как миленькие и суахили освоили бы.

А вот как Нечуй‑Левицкий характеризовал выдуманные «свидомыми» языкоделами «тысячелетние» украинские слова: «За все время, с которого развивается галицкая письменность, я нашел в ней лишь только немного более десятка неологизмов, слов высшего порядка, составленных хорошо и удачно, таких как: переважно, здийснити (исполнить, осуществить на деле), вражіння, переважувати, зміст, вплив, пересвідчитися, неможливий и т. д., которые я использую в письме. Остальные неологизмы, как от выведенных с польского корня, неудачные и сделаны не аналогично составу народных слов, как: завдяки, рухіня, відруховнисть, проява, розвій (развитие) руханковий и т. д. … они просто‑таки переделывают или берут массу чисто польских слов: передплата, одсетки, помешкання, передплата виносить… остаточно, старанно, рух, рахунок, рахувать, співчуття, співробітник… и т. д»[52].

На мой взгляд, во всем этом наиболее интересно то, что те украинские слова, которые мои украинизированные сограждане считают тысячелетним наследием своих предков, на самом деле искусственно и криво сделанный в начале прошлого века в Восточной Галиции новояз. Причем сделан только лишь для того, чтобы у придуманной украинской нации был свой придуманный язык. Но есть ли в этом какой‑то смысл, кроме желания любой ценой оторвать от русского народа его юго‑западную ветвь?

А ведь теперь на этом странном и корявом языковом творении галицийцев миллионы людей принуждаются не только говорить, но и мыслить. Но что будет с мышлением, если его инструмент бракованный? Не сложно же понять, что и мышление будет таким же. Лишите человека его родного языка, заставьте думать на каком‑то искусственном языковом суррогате, и вы сломаете его способность не только к творческому, но даже логическому мышлению.

Не поленился Нечуй‑Левицкий описать и впечатление малороссов от галицийского поднаречия: «Даже простые люди в Киеве, которые читали или видели галицкие книжки (и не только галицкие), говорят мне, что все те точки та значки (апострофы) когда‑то со временем высыплются из книг, как ненужные»[53].

Как видим, не высыпались. КПСС не позволила.

Углубляясь в анализ того языка, который сконструировал Грушевский и К°, Нечуй‑Левицкий был вынужден прийти к выводу, что вся эта галицкая «свидомая» публика «начала писать какой‑то языковой мешаниной, похожей на карикатуру на народный украинский язык и язык классиков. И у них получился не язык, а какое‑то «кривое зеркало» украинского языка»[54].

«С такой амуницией в украинских журналах и книжках украинская литература далеко вперед не уйдет, потому что этот галицкий и польский груз поломает наш воз. А, на мой взгляд, этот груз — это просто‑таки мусор, который замусоривает наш язык»[55].

И он оказался абсолютно прав. Неспособность современной украинской литературы развиваться и добиваться литературных успехов является результатом как раз той «языковой мешанины», на фундаменте которой она существует. Повторю еще раз, невозможно на искусственном квазиязыке, созданном бездарностями в политических целях, создавать литературные шедевры.

Именно поэтому, с точки зрения старого классика малоросской литературы, «каждый просвещенный и понимающий украинский писатель, сознательный в деле создания книжных языков у европейских наций, сроду‑свеку никогда не согласится писать галицким провинциальным поднаречием и книжной смесью, недоделанной и странной и по этимологии, и по своему латинско‑польскому синтаксису»[56].

Вот так вот. Жестко, четко и лаконично.

Однако отчаянных воплей старого Нечуя никто не слушал, ведь вопрос касался не языка, а политики. Но старик не утихал и продолжал «гнать волну». «Нет! это в самом деле не украинский язык!.. Такого языка у нас не разберут и ничего из него не поймут, а если что‑то и разберут, то в голове останется что‑то невыразительное, каламутное, какая‑то муть»[57].

В своем письме к писателю Михаилу Лободе Нечуй скорбно жаловался: «Спасибо вам, что Вы сочувствуете тем мыслям и положениям в моих статьях, которые я изложил про «Сьогочасну часопысну мову» на Украине, страшно испорченную польскими и галицкими книжными словами через влияние галицких газет и журналов. И действительно, как Вы пишете, это не язык, а какой‑то жаргон. А когда Кулиш говорил Вам, что галицкий письменный язык следует выбросить на мусорник, то он говорил правду… желиховка (усовершенствованная Желиховским «кулишевка») со своими двумя точками над «і» и с апострофом, так совсем не годятся»[58].

Но, несмотря ни на что, новоиспеченный польско‑галицкий жаргон начал экспортироваться через границу в Малороссию в качестве «риднойи мовы», где активно усваивался украинофильскими сектантами. В начале XX века на австрийские деньги там начали издаваться «украиноязычные» газеты. Но самое забавное в этом было то, что периодические издания «украинофилов» не находили читателя. Малоросский народ просто не понимал этого странного новояза. Если бы не постоянные иностранные денежные вливания, «украинская» пресса тихо и быстро исчезла бы сама собою. Мучили себя чтением патриотических «украйинськых» газет и журналов лишь наиболее «свидоми» сторонники «видродження Украйины». Но и у них «ридна мова» вызывала тошноту и скрежет зубовный.

Даже видный украинофил Дмитрий Дорошенко вынужден был признать, что «с украинской книгой и газетой приходится обращаться не только к небольшому обществу «сознательных украинцев», которые все равно будут читать, каким бы языком и каким бы правописанием ни печатать наши издания; будут читать кривясь, ругаясь, но будут читать, как читали перед тем книги и газеты, напечатанные в Галиции… Разумеется, надо учиться, чтобы овладеть хорошо языком письменно и устно. Однако же язык должен быть таким, чтобы его понять можно было без специальной подготовки…»[59].

Как видите, то, что сейчас называют «украинским языком», было настолько «родным» для малороссов, что без «специальной подготовки» понять им его было крайне сложно.

Когда после революции в Киеве воцарилась Центральная рада, провозгласившая Украинскую Народную Республику, начался первый этап принудительной украинизации Малороссии. Однако неожиданно упавшая на голову малороссов возможность возродиться в облике «украинца» ни у кого, кроме небольшой кучки «свидомой» сельской интеллигенции, восторга и эйфории не вызывала. Крестьяне были в лучшем случае равнодушны к националистическим лозунгам, у малорусской интеллигенции они вызывали раздражение и возмущение, особенно когда вдруг выяснилось, что все должны были почему‑то переходить на «мову», которой никто не знал и знать не хотел.

К примеру, 13 июня 1918 года газета «Голос Киева» опубликовала обращение правления Союза служащих правительственных учреждений Винницы к власти УНР. В нем говорилось, что нет никакой надобности переводить делопроизводство на украинский, поскольку «случаев взаимного непонимания между этими учреждениями, с одной стороны, и местным населением — с другой, никогда не было». «Более того, — говорилось в обращении, — такие случаи возможны именно при введении украинского языка, ибо последний в своей литературной форме почти ничего общего с местным просторечием не имеет».

В своих воспоминаниях о событиях 1917–1918 годов на Украине жена украинского премьера Голубовича, Кардиналовская, писала, что киевская интеллигенция крайне негативно восприняла украинизацию. Большое впечатление на женщину произвели печатавшиеся в газете «Русская мысль» длинные списки людей, подписавшихся под лозунгом «Я протестую против насильственной украинизации Юго‑Западного края»[60].

Украинский общественный деятель Могилянский в своих воспоминаниях откровенно писал, что «в той исторической стадии, в какой жило тогда население Украины, оно было более чем равнодушно ко всяким попыткам и затеям украинизации. Украинцы слишком много лгали на эту тему»[61].

А вот что он писал по поводу успехов украинизации тех лет: «Если еще нужно беспристрастное свидетельство полного провала идеи «украинизации» и «сепаратизма», то следует обратиться к вполне надежному и беспристрастному свидетельству немцев, которые были заинтересованы углублением «украинизации» для успеха расчленения России. Через два месяца пребывания в Киеве немцы и австрийцы, занимавшие Одессу, посылали обстоятельный доклад в Берлин и Вену в совершенно тождественной редакции… доклад красноречиво доказывал, что существующее правительство не в состоянии водворить в стране необходимый порядок, что из украинизации практически ничего не выходит, ибо население стремится к русской школе, и всякий украинец, поступающий на службу, хотя бы сторожем на железную дорогу, стремится и говорить и читать по‑русски, а не по‑украински»[62].

А вот как описывал рабочий‑партиец уже в 1926‑м, в разгар советской украинизации, в своем письме в ЦК КП(б) У ситуацию с «ридною мовою» в Луганске. «Убежден, что 50 % крестьянства Украины не понимает этого украинского языка, другая половина если и понимает, то все же хуже, чем русский язык… Тогда зачем такое угощение для крестьян?» — резонно вопрошал он. Отторжение народом навязываемого ему властью галицийского жаргона под видом «риднойи мовы» выливалось в отторжение украиноязычной прессы. «Я не говорю уже о «Коммунисте» на украинском языке, — продолжал рабочий‑партиец. Одна часть, более сознательная, подписку не прекращает и самым добросовестным образом складывает газеты для хозяйственных надобностей. [С туалетной бумагой тогда были проблемы. — А.В.] Это ли не трагедия… Другая часть совсем не берет и не выписывает газет на украинском языке и, только озираясь по сторонам (на предмет партлица), запустит словцо по адресу украинизации»[63].

Сейчас та же самая ситуация. После 16 лет интенсивной украинизации в «нэзалэжний» для большей части малороссов «ридна мова» нечто вроде особого русско‑польского жаргона, служащего деловым языком правящих классов общества, своеобразной латынью, на которой пишутся официальные документы, публично выступают и общаются чиновники, политики, журналисты и т. д.

Но когда современный малоросс оказывается в неофициальной обстановке, когда общается с друзьями, близкими, любимыми, он переходит на свой родной русский язык или малорусское наречие.

Понимаете, в чем отличительная черта языковой ситуации на Украине?

У нас не двуязычие, как принято считать, а триязычие. Думаю где‑то 95 % населения современной Украины говорит и думает или на русском языке, или на малорусском наречии (суржике). И лишь ничтожная горстка дрессированных «свидомых украйинцив» принципиально изъясняются на литературном украинском языке. Даже последняя партия «свидомых», отштампованная массовой пропагандой во время событий «оранжевой революции» (их в своих статьях я именовал «оранжоидами»), при всей своей ненависти ко всему русскому, как обычные русские люди, говорит и думает на русском, читает русские книги, смотрит русские фильмы, слушает русскую музыку и т. д.

Чем можно объяснить такую странную ситуацию?

У «свидомых» нет ресурсов и времени качественно промывать мозги населению. Раньше на обработку кандидата в фанатики украинской идеи уходили годы, в течение которых он должен был освоить «ридну мову» и перечитать необходимый минимум ортодоксальной литературы. Это была, можно сказать, ручная настройка. С новичком плотно работал целый коллектив «свидомойи» интеллигенции, методично программируя его новое «Я». Именно после подобной «инсталляции» у нормальных людей возникали внезапные «прозрения», когда русский человек вдруг начинал чувствовать себя «украинцем» и любить как родной неродной «украинский» язык.

Но хочу сказать, что это не худший вариант, ведь сколько людей, не выдержав накала национально‑демократических реформ, неожиданно начинают себя чувствовать наполеонами или юлиями цезарями, а сколько таких, которые вдруг ощутили себя эльфами, гномами или хоббитами! Ну, представьте, что будет, если сейчас у нас еще в массовом порядке хоббиты появятся и начнут борьбу за свое национальное самоопределение, под лозунгами возрождения тысячелетней хоббитанской культуры и языка, а также создания независимой, демократической, соборной, европейской Хоббитании? А если они еще решат отважно противостоять исчадию зла — Мордору, который, как доказал один авторитетный британский историк, языковед и культуролог (почти как пан Грушевский) на страницах своего многотомного научного исследования, находится на востоке.

Нет уж, увольте, пусть лучше вместо хоббитов и орков будут «украинцы».

Как вы понимаете, тут уже политика на грани психиатрии.

Но сейчас ручная обработка «свидомыми» раззевавшихся малороссов не отвечает задачам современной украинизации. Тут нужна конвейерная штамповка сознания, массовое, так сказать, производство, а специалисты, которые могли бы организовать такой процесс, среди наших «свидомых» отсутствуют. Для этого необходимы поляки, немцы или большевики. А без них у местной «свидомойи» публики ничего путного не получается. Максимум, на что она способна, это принудить телевизионные каналы сделать на корявом украинском смешные титры к русским фильмам и передачам либо перевести на страшный украинский язык русский дубляж западных фильмов, когда их герои говорят сразу на трех языках, сперва на английском, потом на русском и в довершение на украинском. Особенно впечатляют советские и российские актеры, вдруг заговорившие на «мове», или Чуковский, Барто и Маршак на украинском для детей. Думаю, что пора переводить Маринину и Донцову… Бред, конечно, полный, но так наши славные украинизаторы понимают возрождение украинского языка.

Однако, несмотря на всю свою немощность, «свидоми» успевают инфильтрировать в сознание своего подопечного основной элемент «украйинства» — жесткую, истерическую русофобию. Получается странный, наспех сделанный полуфабрикат, который я называю «оранжоидом». Человек думает и говорит на русском, ментальность и мышление у него русское, он всецело находится в рамках русской культуры, но при этом люто ненавидит все русское и русским себя не считает! Вот вам и тяжелое наследие «Майдана». Впрочем, даже этого низкокачественного «украинского» материала, если так позволите выразиться, хватает для того, чтобы подготовить необходимое количество пушечного мяса для политических баталий.

Полноценных «свидомых», прошедших полный курс «убивания в себе москаля», как и сто лет назад, на Украине крайне мало. Они представляют собой ничтожную, но крикливую кучку маргиналов, обосновавшихся в мелких националистических партиях, традиционно набирающих на выборах менее 1 % голосов. Они существуют в пределах статистической погрешности.

Я так понимаю, что завершающий штрих в создании украинского языка был сделан большевиками?

Да. Точнее, они систематизировали и стандартизировали галицийский жаргон, более широко наполнили его польскими словами и новоязом, а потом объявили его (в сентябре 1928‑го постановлением СНК УССР) «украйинською мовою», которая является родной для всех «украинцев» (бывших малороссов). Предложение наиболее радикально настроенных товарищей перейти с кириллицы на латиницу были оценены как преждевременные. Народ к этому шагу, необходимому для успешного развития самостоятельной украинской культуры, надо было подготовить[64].

По поводу советского языкостроения очень хорошо высказалась украинский языковед Олена Курило: «Ни один литературный язык, кроме украинского, не претерпел в процессе своего развития такого внезапного изменения за недолгое время, только с революции 1917 года. Это понятная вещь. И тут быстро нужно было дать выражения этим новым культурно‑национальным формам жизни, нужно было творить новые слова, новые синтаксические, новые фразеологические обороты»[65]. И это действительно так! Выражали все, что хотели, и при этом в самой извращенной форме.

«Никакая национальная шовинистическая петлюровская жовто‑блакитная власть не могла бы сделать столько, сколько сделала Коммунистическая партия и советская власть»[66], — безапелляционно заявлял «красный» украинофил Рачко. И с ним сложно не согласиться. Ведь после того как рухнул Советский Союз, вместе с ним рухнуло все то, что принято называть «украинской культурой». Это казенное чудо испарилось вместе с советской властью, а новая, «вильна» и «нэзалэжна» культура, которая должна была возникнуть в «видроджений» Украине, так за 16 лет и не появилась. Рачко как в воду глядел.

Хорошо. Давайте попробуем подвести итоги. Что получается, если сжато обобщить изложенные вами факты?

Во‑первых, русский литературный язык не является производным от великорусского наречия, а результатом синтеза западнорусского (малорусского и белорусского), восточнорусского (великорусского) наречий и церковнославянского языка. Основой русского литературного языка, начавшего формироваться примерно в XVII веке, все‑таки в большей степени является западнорусское наречие.

Во‑вторых, то, что сейчас называется украинским литературным языком, представляет собой смесь галицийского подгорского диалекта с большим количеством польских и в некоторой степени немецких слов. Создание этого языка было инициировано во второй половине XIX века польской интеллигенцией в рамках проекта «Ukraina», предполагавшего раскол русского народа и отторжение Малороссии от России в виде марионеточного государства. Польско‑малоросским украинофилам, объявившим себя украинской нацией, был просто необходим свой отдельный, особый язык.

Н‑да… Странная история…

Более чем!

Знаете, что я ощущаю, когда какой‑нибудь «свидомый добродий», запинаясь от переполняющего его возмущения, с дрожью в голосе, менторским тоном мне говорит: «А чого цэ вы не розмовляетэ украйинською/дэржавною мовою?» Когда я это слышу, меня всегда подмывает ответить: «А якэ вашэ собачэ дило, шановный, якою мовою я розмовляю?» Но это все бесполезно. У данной категории людей карцерный тип сознания сектанта, они просто не могут в силу своей природы представить себе, что кто‑то может быть не таким, как они, что у кого‑то другие взгляды на жизнь, что у кого‑то иные ценности и приоритеты, что мир вообще может быть не таким, каким он им представляется. Очень похоже, что их идеал — это марширующие по свистку колонны граждан Украины в вышиванках и шароварах, радостно скандирующие «ридною мовою» стихи Шевченко. Тяжелое наследие РСДРП(б) — ОУН(б) — УПА.

Я вот только одного понять не могу. Ну, допустим, «свидоми» добьются своего, и мы все станем (надев вышиванки и приняв польско‑галицийский жаргон в качестве родного языка) в их партийные колонны, а что дальше? Для чего все это надо? Или это для них является самоцелью? Я что, от этого стану счастливее? РАДИ ЧЕГО Я ДОЛЖЕН ВДРУГ ОТКАЗАТЬСЯ ОТ САМОГО СЕБЯ??? Не понимаю! Какой во всем этом смысл? Зачем людей принуждать столько лет к тому, чего они не хотят???

На все подобные вопросы «свидоми» отвечают не задумываясь, по стандартной шпаргалке: не хотите быть украинцами, разговаривать на украинском языке и т. д., «валите» в свою Россию! Но позвольте, «шановни», почему я должен бросать свою Родину — Малую Русь только потому, что подобные вам когда‑то переименовали ее в «Украину»? Почему я не могу считать себя русским (малороссом) только потому, что когда‑то подобные вам дали моим предкам другое имя — «украинцы»? Почему я должен отказаться от своего родного языка — русского лишь только потому, что подобные вам объявили его иностранным, заявив при этом, что отныне мой родной язык «украинский»?..

Наверное, я перехожу на эмоции… Да и пора нам закругляться. Полагаю, на сегодня — хватит.

Я надеюсь, в следующий раз мы продолжим тему альтернативного русского проекта?

Не исключено. Но вообще‑то, я во время следующей нашей беседы хотел бы поговорить о культуре.

Хорошо. Тогда до встречи.

19.05.2007

Беседа третья. Что такое «украинская культура»

Часть I

После длительного перерыва мы наконец‑то опять продолжили наши беседы об украинской мифологеме. Надо заметить, что наши предыдущие беседы вызвали серьезный резонанс в сетевом сообществе. Тексты бесед активно перепечатывались. Было много жарких споров. Похоже, то, о чем вы пишете и говорите, зацепило за живое очень многих на Украине. В чем причина? Новизна темы?

Не думаю. Я говорю об известных вещах. Я не делаю каких‑то невероятных открытий. Тот, кто более‑менее образован и не задавлен пропагандой, знает те факты, которые мной излагаются. Наверное, единственная заслуга Ваджры — это системность подачи информации. Ну, может, еще четкость изложения. Люди хотят видеть мир не в виде клиповых ошметок, а цельно. Люди чувствуют острую потребность в правде. Они хотят обрести точки опоры, чтобы сопротивляться лжи. Я даю им такую возможность.

Ваши противники утверждают, что вы ангажированы, что вы пишете заказные статьи. Некоторые вообще уверены, что «Ваджра» — это спецгруппа ФСБ.

Я тоже слышал эти версии. Ерунда все это. Буйная фантазия. Народ так привык к тому, что сейчас все продается и все покупается, к тому, что без предоплаты никто, простите, даже не пукнет, поэтому автоматически во всем ищет чьи‑то «руки», коварные планы и, конечно же, ФСБ. Ну а если кто‑то просто устал от лжи и маразма? Если кому‑то просто страшно за будущее своих детей? Если кто‑то не согласен мириться с тем, что сейчас происходит на Украине? Ваджра не продается и не покупается. Я делаю только то, что считаю нужным и правильным.

На самом деле цикл «РАСПАД» и наши с вами беседы — это явление сетевого пространства ничем не ограниченной интернетовской свободы. Это мой личный проект, моя личная правда. Это возможность сказать что‑то важное без оглядки на что‑либо и кого‑либо.

Вас публикует украинская пресса?

Нет.

Почему?

Потому что мои тексты антисистемны. А украинская пресса, даже наиболее радикальный ее сегмент, — элемент системы. Любому журналисту будет позволено «гавкать» по всякому поводу, но только до тех пор, пока он не ставит под сомнение необходимость существования системы. Можно издеваться над Ющенко, можно ругать Януковича, «покусывать» Ахметова, публично переживать по поводу «отдельных недостатков» национального строительства, но не дай вам бог сказать, что «Украина» — это ложь, ошибка, трагедия, предательство, то, что обречено на гибель и достойно этой гибели.

То есть ожидать ваших публикаций в украинской прессе не стоит?

Ну… я не был бы столь категоричным… Могу сказать одно, если тексты Ваджры появятся в наших СМИ, это будет свидетельствовать о том, что украинское общество готово к радикальным, а не косметическим преобразованиям.

Вы выступаете против существующего государства?

Нет. Дело даже не в этом. Реально украинского государства не существует. Есть лишь его симулякр, фантом, имитация (я об этом подробно писал еще в 2005‑м, в одной из статей «РАСПАДА»). И людям, которые этот симулякр олицетворяют, в действительности наплевать на «украинское государство». Дело в том, что если «Украина» вдруг исчезнет, а вместо нее появится нечто иное, те несколько сотен семейных кланов, которым принадлежит моя страна, потеряют не только власть, но источники своих доходов. Понятно, что и «свидоми» сказочники, идеологически обслуживающие существующий режим, окажутся невостребованными. Этим двум немногочисленным категориям наших граждан «Украина» необходима как трупным червям дохлая кошка. Всех остальных от нее мутит уже 16 лет.

Я выступаю не против государства, а против людей, которые его приватизировали, и той системы, которую они построили «под себя». И не более того.

Некоторые ваши оппоненты считают, что вы просто не любите свою Родину.

Хм… Некоторые из моих оппонентов просто не могут отличить большую и толстую, прошу прощения, задницу начальника от Родины. Коллективные ягодицы украинского начальства они считают Родиной и поклоняются им. Кто‑то из‑за корысти, кто‑то по глупости. Это у них считается архипринципиальным патриотизмом. Поэтому когда кто‑то говорит что «король‑то голый!», они моментально впадают в истерику и начинают демонстративно, с восторгом лобызать все то, что правящая украинская верхушка исторгла из себя за эти 16 лет. Но ведь даже если молиться на кучу экскрементов, от этого они не станут золотом.

Да, я не люблю то, что свора продажных, тупых и алчных пигмеев сотворила с моей Родиной под брендом «Украина». Да, я не люблю «Украину», потому что «Украина» — это 16 лет «руины», упадка, развала, отупения, умирания, разложения, деградации, обнищания, лжи, подлости… Некоторые оптимисты скажут, что я все вижу в мрачном свете. Ну что ж, в таком случае я очень хочу услышать их светлую и яркую историю об эпохе шестнадцатилетнего украинского расцвета. Я хочу узнать о великих украинских достижениях. Я просто мечтаю о том, чтобы меня распирало от гордости за «Украину» и ее «золотой век»!

Прислушайтесь к заунывной риторической «тошниловке» «свидомых» и тех, кого они обслуживают, — грызущейся своре властей предержащих. Сколько пышных разглагольствований о том, как «тяжко виборювалася Украйина», как много жертв устлало путь к ее торжеству и триумфу! Ну и? Где ЭТО? Помните, как в старом советском анекдоте? «И как один умрем в борьбе за ЭТО!» Так, я спрашиваю вас, «шановне панство», где ЭТО?!

Когда мне заявляют, что Ваджра в глубокой депрессии и просто не хочет видеть прекрасного и удивительного в украинской реальности, то я всегда вспоминаю четверостишие Губермана:

Мой небосвод хрустально ясен

И полон радужных картин.

Не потому, что мир прекрасен,

А потому, что я — кретин.

Оранжоидные умники говорят, что Родину не выбирают. А что такое наша Родина? Странный, кем‑то когда‑то придуманный «прикол» под названием «Украина»? Нет уж, увольте! У меня и, думаю, многих миллионов моих соотечественников нет желания находиться в рамках чьих‑то бредовых фантазий. Я и мои оппоненты можем жить на одной земле, в одном городе, но понимание и ощущение Родины у нас совершенно разное. Ведь Родина — это индивидуальные образы, смыслы, ценности, символы…

Понимаете, о чем я? Наша страна — это уникальный эксперимент, расколовший живущих в ней людей в понимании и ощущении того, что такое их Родина. Понимание «Родины» «свидомых» и оранжоидов мне чуждо, и я пытаюсь пояснить своими текстами почему. Их «Родина» вызывает у меня в лучшем случае смех, в худшем — отвращение. До меня об этом просто никто не говорил открыто, хотя огромное количество людей ощущают и думают примерно так же, как я. Именно поэтому сейчас народ проявляет достаточно высокий интерес к моим текстам. Я говорю о том, о чем думают, но о чем молчат миллионы.

Вы выбрали не простой путь. Многие будут вас поносить, может, даже не всегда понимая вас.

Да, вы правы. Образно говоря, я вызываю огонь на себя. И смысл того, о чем я говорю, из принципиальных соображений, а чаще по глупости и неграмотности, будет кем‑то извращаться. Ну, так это нормально. К тому же их «аргументы» не сложно предугадать. Они ведь не о сути мною сказанного рассуждать будут, а о том, что Ваджра продался москалям и пишет ради обогащения. Как будто старую польско‑австрийскую аферу, выродившуюся в грустный сельский водевиль задорных и неунывающих олигофренов, нельзя не любить совершенно бескорыстно. На самом‑то деле, кроме лишних проблем, мои тексты мне ничего не приносят и не принесут. Просто я делаю то, что должен делать. Это мой личный выбор, моя личная война, если хотите.

Появились ли у вас серьезные оппоненты, способные при помощи фактов и логики опровергнуть ваши утверждения?

Нет. Аргументированной критики моих текстов я не увидел вообще. Хотя ждал этого. А критика моей скромной персоны не идет далее высказываний типа «Ваджра — клятый кацап‑шовинист» или «Ваджра — некомпетентный дурак». Для этого некоторые оранжоиды даже пытаются перейти на «ридну мову», как будто корявое владение «украйинською» может компенсировать их дремучее невежество.

Вас это расстраивает?

Меня это забавляет. Смешно наблюдать полную несостоятельность этой публики. Я ведь достаточно много написал. Достаточно много сделал прогнозов и оценок. Воевать с Ваджрой на самом деле очень легко. Надо просто взять то, о чем я писал в старых текстах «Распада», и сравнить с тем, что происходит сейчас или что уже произошло. Это не сложно, ведь так? Меня очень легко ткнуть носом в ошибки, заблуждения или ложь. Я весь на ладони. Главное, это чтобы они были.

Есть, правда, те, которые понимают мою правоту и видят неопровержимость тех фактов, которые я излагаю. Но они плавно «съезжают с темы» и заявляют примерно следующее: «Да, «Украина» творение большевиков, да, вся ее история — миф, да, современная Украина — это адский проект, монстр, пожирающий живых людей, да, она на последнем издыхании! Ну и что? Ведь сейчас‑то она существует! Так пусть уже все будет, как оно есть. Может, когда‑нибудь это недоразумение станет полноценной страной».

Не правда ли, странная логика? Это то же самое, если бы они прошли медицинское обследование и им сообщили, что у них обнаружен рак, а они на это ответили: «Ну и что? Рак‑то уже есть. Это же медицинский факт! Поэтому пусть будет все как есть. Примем реальность такой, какова она есть! Может, болезнь сама рассосется». Но в том‑то и дело, что она‑то не рассосется! Вот в чем проблема.

Получается, что вы пытаетесь разобраться в причинах тех катастрофических процессов, которые сейчас набирают силу на Украине, а вас обвиняют за это в ненависти к Родине?

Да. Одним выгодно, чтобы народ не знал правду об украинских реалиях, а другие по своей глупости считают, что у нас все просто отлично и будет еще лучше, а даже если и плохо, то об этом никто не должен знать. Я же смотрю на все это несколько иначе…

Ладно, давайте вернемся к нашим «баранам».

Если я не ошибаюсь, сегодня мы собирались поговорить с вами об украинской культуре.

Да. Но не только о ней. Дело в том, что невозможно понять феномен, который называется «украинская культура», без понимания того, что собой представляет культура русская.

Почему? Вы намекаете на их близость?

На мой взгляд, все гораздо сложнее. Думаю, что вообще было бы некорректно говорить о русской и украинской культурах.

Что вы имеете в виду?

В отношении украинской культуры все гораздо сложнее, чем даже в отношении украинского языка. В прошлой нашей беседе я, можно сказать, на пальцах показал, что на современной Украине реально существует не двуязычие, как это принято считать, а триязычие. Примерно та же ситуация сложилась и в отношении культуры.

Вы хотите сказать, что на современной Украине существует несколько культур?

Не совсем. Дело в том, что само понятие «украинская культура» по своей сути относится к нескольким разным культурным феноменам. Т. е. то, что официальная пропаганда подразумевает под «украинской культурой», на самом деле не является чем‑то цельным как в плане историко‑культурной, так и духовно‑психологической преемственности. То, что принято называть «украинской культурой», это лишь фрагментарные, локальные проявления совершенно разных культур, оказавшихся в ту или иную эпоху на территории современной Украины и нелепо «сшитые» националистической пропагандой в корявую мифологему национально‑культурного наследия.

Я так понимаю, что вы говорите о своеобразном подлоге?

Да. Совершенно верно. По логике идеологов «украинства» великая нация просто обязана иметь великую культуру. Но откуда ее взять, если ее нет? В данном случае возможен лишь один выход — кража, присвоение себе чужого. В данном случае мышление «свидомых» идеологов крайне примитивно. По их мнению, все те культурные артефакты, так или иначе оказавшиеся на территории, которую большевики в свое время назвали «Украиной», являются «украинской культурой». Точно так же они записывают в деятели «украинской культуры» всякую творческую личность, которая родилась на территории Малороссии или имеет фамилию с окончанием на «ко».

Критерий смешной не только с точки зрения культурологии, но и здравого смысла. Однако «свидомых» можно понять, по‑другому им не удалось бы создать мифологему об «украинской культуре».

Давайте остановимся на ней подробнее. Как она создавалась? Что собой представляет?

Итак, как я уже сказал, главным принципом, по которому определялась «украинскость» того или иного культурного феномена, является его присутствие на территории под названием «Украина».

Дабы изумить «украинцев» и все мировое сообщество невероятной древностью украинской культуры, многие «свидомые» во главе с нашим господином президентом торжественно провозгласили трипольскую культуру культурой древних украинцев. Раз трипольцы жили когда‑то на территории современной Украины, то, значит, они были предками украинцев, рассуждают они. Для обывателя подобный довод выглядит убедительно, у историка он может вызвать только смех.

Почему?

Ну, во‑первых, науке неизвестно ни откуда взялась эта культура, ни куда подевалась. Есть лишь несколько гипотез, одна из которых легла в основу политической мифологии.

Во‑вторых, совершенно непонятно, почему в качестве пращуров украинцев выбраны именно трипольцы, ведь в те времена на территории современной Украины существовало еще несколько десятков примитивных культур. На каком основании, хотелось бы знать, наши «свидоми» идентифицировали именно трипольские горшки в качестве «украйинських».

В‑третьих, если трипольская культура сугубо украинская, то что тогда делать румынам и молдаванам, на чьих территориях также залегают под землей артефакты трипольской культуры?

В‑четвертых, как утверждают антропологи, черепа трипольцев относятся к т. н. армянскому антропологическому типу. Это вообще, мне кажется, — скандал.

И, наконец, в‑пятых, трипольская культура исчезла приблизительно в середине IIІ тысячелетия до н. э., а первые исторические свидетельства о славянах относятся только к началу I тысячелетия н. э. То есть между исчезновением трипольцев и появлением славян прошло около двадцати веков. А это означает, что из трипольцев невозможно вывести не только «украинцев», появившихся, как я уже подробно рассказал в нашей первой беседе, во второй половине XIX века, но даже славян…

А жаль! Чертовски жаль! Ведь как бы замечательно было, если бы трипольская мифологема могла выдержать хотя бы самую слабую критику: еще не были построены египетские пирамиды, а украинцы уже ваяли самые уникальные в мире расписные «глэчыкы», обосновавшись в «вишневых садочках биля хат». Идиллия!

Самое забавное, что «свидоми» идеологи вполне серьезно рассуждают о том, что украинцы появились чуть ли не в неолите. Эта серьезность обусловлена их желанием доказать свою автохтонность, т. е. убедить себя и других в том, что украинцы всегда жили на «исконно украинской земле» (!). Если учитывать, что причерноморские степи традиционно были своеобразным «проходным двором», соединяющим Европу и Азию, через который во все исторические эпохи циркулировали огромные людские массы, «почвенническая» установка «свидомых» не более чем очередной бред политической мифологии.

Вообще странно, что до сих пор ими не сочинена «научная концепция» о том, как миллионы лет назад, когда только начался процесс формирования на Земле первых форм жизни, в уникальном украинском черноземе зародилась колония одноклеточных «украйинцив». Уверен, что «свидоми» легко опишут во всех подробностях, как «славэтни проукрайинци» в процессе дальнейшей эволюции под песни на «ридний мови» выбрались из жирного, плодородного гумуса. Думаю, было бы уместно заявить, что именно в этот момент на Земле возникли первые «укросапиенсы». Ну а потом, понятное дело, что эти прародители человечества принялись создавать не только самую древнюю на Земле культуру, но и вообще «колыску свитовойи цивилизаций».

Хорошо, первый элемент мифологемы под названием «украинская культура» это т. н. трипольская культура. Далее, я так понимаю, идет культура Киевской Руси?

Да. «Свидомэ» панство с пеной у рта «доказывает», что средневековая Русь на самом деле не Русь, а «Украина‑Русь» (!), как завещал «великий» пан Грушевский.

Естественно, что по этой логике и культура Руси сугубо украинская.

Однако на основании чего был сделан такой радикальный вывод? Неужели существуют факты, его подтверждающие?

Рассмотрим основные культурные проявления той эпохи.

Язык. Ни для кого не секрет, что где‑то в конце II — начале III века из т. н. праиндоевропейской языковой общности выделилась т. н. праславянская языковая общность, а уже из нее в IX веке отпочковался древнеславянский (церковнославянский) язык. Последний возник среди греческих славян, а затем получил свое дальнейшее развитие и оформление в языковой среде славян Моравии, Македонии и Болгарии. Именно из Болгарии древнеславянский пришел на Русь. А уже только потом, под его сильным влиянием, в X–XIII веках формируется древнерусский язык. Так утверждает наука.

Далее начинается политика. В конце XIX — начале XX века, на волне идеологической борьбы за признание «украйинськойи мовы» в качестве отдельного славянского языка «свидомыми науковцямы» делаются попытки доказать, что придуманный ими украинский язык (о чем я подробно рассказал в предыдущей нашей беседе) произошел непосредственно от праславянского.

И как? Им это удалось?

Вы понимаете, здесь в силу опять‑таки вступил фактор чистой, незамутненной веры. «Свидоми» в своем узком коллективе единомышленников просто верят в то, что украинский язык произошел от праславянского. И самозабвенно самоудовлетворяются этой верой.

Для них является принципиально важным доказать, что украинский язык очень древний и «самостийный». Ведь факт существования общего для всей Руси древнерусского языка опровергает идею «свидомых» о существовании на территории южной Руси отличного от русского, украинского языка. Наличие западнорусского и восточнорусского наречий в рамках единого древнерусского языка их совершенно не устраивало. Им нужен был только «нерусский» язык и ничего другого. Именно поэтому «свидоми» категорически отвергают существование в X–XIII веках структурно единого, разговорного древнерусского языка. По их мнению, особенности лингвосистемы юга Руси, прежде всего звуковые, четко выделяются уже в X–XIII веках в отдельный, древний «русскоукраинский» или «украинскорусский» язык. Вон оно как!

Все эти умозрительные конструкции выглядят смешно. Мышление «свидомых», деформированное априорными пропагандистскими установками и политическими мифологемами, вообще штука весьма смешная. С ними разговаривать приходится как с маленькими детьми. По‑другому просто невозможно. Иначе — крики, слезы, сопли, обиды и т. п. Хотя среди них есть и такие, которые понимают, что говорят чушь, но считают, что во имя великих национальных идей можно пламенно, до остервенения, до приступов диареи и чушь нести, лишь бы утвердить свою правоту. Как писал когда‑то вождь малорусских украинофилов Драгоманов о популяции первых «украйинцив» Галиции, «в Галиции к праздности мозга приобщаются еще явные болезни, которые выносят люди из школ поповской и адвокатской, через которые обычно проходят образованные галичане. Эти болезни: поверхностная болтовня и партийность, при которой человек и сам знает, что говорит ерунду, но довольствуется тем, что так, мол, надо для дела, которое мы теперь защищаем»[67].

А с другой стороны, ну как можно без улыбки слушать мудреные рассуждения «свидомых фахивцив» об особенностях звучания языка, которого никто не слышал? Ну, скажите на милость, откуда они могут знать звуковые особенности живого, разговорного языка запада или востока древней Руси? Об этом можно лишь строить догадки и слагать мифы. И не более того. Тем более что историческим фактом является то, что русские южной Руси прекрасно понимали русских восточной или северной, и наоборот.

Делать какие‑то выводы можно лишь на основании письменных источников, но тут‑то «свидомые» как раз вынуждены признать, что в XI–XIII веках на территории всей Руси существовал один общий письменно‑литературный язык, называемый древнерусским. И создан он был на основе слияния местного разговорного с пришлым старославянским (церковнославянским) языком.

Странно. Отрицается существование общего разговорного языка, но признается общий письменный язык. Какая‑то несуразица.

Конечно, несуразица. Но дело в том, что отрицать наличие общего для всей Руси письменного древнерусского языка просто невозможно. Ведь другого, альтернативного ему, тогда не существовало, и это доказывается дошедшими до нас письменными памятниками средневековой Руси. Они написаны только на древнерусском языке (с незначительными региональными отличиями). И от этого никуда не деться. А вот фантазировать о разговорном «древнеукраинском» языке, которого из нас никто не слышал и не услышит, можно. Тут открывается огромное пространство для мифотворчества.

Честно говоря, лингвистические конструкции «свидомых украинцев» выглядят крайне запутанно, надуманно и очень мутно.

Как и вся их идеология в целом. Ведь доказывать им приходится совершенно недоказуемые вещи. Отсюда и вся эта изощренность.

А может, древнерусский язык все‑таки как‑то близок к современному украинскому?

Это легко проверяется. Берем, к примеру, «Слово о полку Ігоревім» XII века. Читаем: «съ зараніа до вечера, съ вечера до свЂта летять стрЂлы каленыя; гримлютъ сабли о шеломы; трещать коша харалужныя, въ полЂ незнаемЂ среди земли Половецкыи. Чръна земля под копыты, костьми была посЂяна, а кровію польяна; тугою взыдоша по Руской земли… Бишася день, бишася другый: третьяго дни къ полуднію падоша стязи Игоревы … Ту кроваваго вина недоста; ту пиръ докончаша храбріи Русичи; сваты попоиша, а сами полегоша за землю Русскую. Ничить трава жалощами, а древо с тугою къ земли приклонилось. Уже бо, братіе, невеселая година всътала…»[68]

Или, к примеру, возьмем летопись‑автобиографию Владимира Мономаха «Поучения Мономаха своим детям» (приблизительно 1066–1117 гг.). Читаем: «Уклонися отъ зла, сотвори добро, взыщи мира и пожени, и живи в вЂкы вЂка». «И єще мало — и не будетъ грЂшника; взыщешь мЂста своєго, и не обрящеть. Кротции же наслЂдять землю, насладяться на множьствЂ мира»[69]. «О, Владычице Богородице! Отьими от убогаго серца моєго гордость и буєстъ, да не възношюся суєтою мира сего; в пустошнЂмь семь житьи научися, вЂрный человЂче, быта благочестию дЂлатель». «Смертни єсмы, днесь живы, а заутра в гробЂ; се все, что ны вдалъ, не наше, но твоє, поручилъ ны єси на мало дний»[70].

И где тут хоть малейший намек на «украйинську мову»? В этом тексте можно увидеть лишь присутствие, в той или иной мере, орфографии и морфологии церковнославянского. Но именно под его влиянием, как я уже говорил, сформировался древнерусский, ставший своеобразным прототипом современного русского литературного языка.

Как писал в 1920 году граф Александр Волконский: «Нам нет надобности останавливаться на характеристике нашей древней литературы. Нам важно лишь отметить, что памятники ее писаны на русском языке. Все мы, учившиеся в русских школах, читали их в их подлинном тексте, и читали, поверьте, без словаря, ибо и словарей таких не имеется. На странице встретится три‑четыре архаических слова или название предмета, вышедшего из употребления, — тогда требуется толкование; но это русский, древнерусский язык, стоящий на полпути между нашим современным и церковнославянским. Когда украинофилы утверждают, что «Поучение» Мономаха есть «образец украинской литературы», это не более как неприличная выходка, рассчитанная на неосведомленность иностранной публики»[71].

Таким образом, сам собой напрашивается вывод, что все заявления «свидомых» идеологов украинства о том, что на юге Древней Руси с центром в Киеве населением использовался древний украинский язык («украинскорусский»), являются откровенной ложью. Средневековая Русь говорила и писала на едином древнерусском языке, имевшем, однако, в западных, восточных и северных регионах государства некоторые отличительные особенности, что, впрочем, присуще любому живому языку. Ну, еще на территории Русского государства использовался церковью в литургиях, обрядах, проповедях и т. п. старославянский (церковнославянский) язык. И все.

Но «свидоми» украинофилы, как запрограммированные на самоуничтожение терминаторы, соорудив в своей теории миф о древнем «украинскорусском» языке, в фанатическом угаре набросились на русский, вырывая из него с мясом то, что им не понравилось, а затем за несколько лет сотворили из оставшихся «ошметков» и польско‑немецких заимствований «ридну мову».

Рецепт подобного «креатива» крайне прост. Необходимо взять какое‑нибудь региональное наречие, а лучше поднаречие, выудить из него в качестве будущей основы все отличающие его от литературного языка черты, заимствовать как можно больше слов из какого‑нибудь иностранного языка, параллельно выдумав новые, тщательно это смешать, а затем зафиксировать данный микс в системное целое при помощи нового алфавита. Опля! Вот вам и «ридна мова»!

Вы знаете, что во второй половине XIX века в среде украинофилов шла мощная дискуссия относительно создания «подольского», «волынского», «литвинского» «языков»? Кстати, на основе великорусского наречия тоже можно «сварганить» отдельный, самостоятельный «язык». И не один. А какое пространство для творчества открывается на ниве великорусских поднаречий!

Между прочим, когда‑то Лев Толстой хотел написать азбуку на «тульском» поднаречии для крестьянских детей Тульской губернии. Дабы облегчить им овладение грамотой. А там, глядишь, нашлись бы тульские патриоты‑самостийники и «свидоми» литераторы, которые бы принялись бороться с «москалями» за «ридну мову» и творить литературу на «древнем тульском» языке.

Ну, хорошо, с языком мы более‑менее разобрались. А что вы можете сказать о литературе Киевской Руси? Насколько я понимаю, если в те времена не существовало украинского языка, то и с украинской литературой была та же ситуация?

Вы совершенно правы. Украинской литературы в средневековой Руси не было. Тут даже дискутировать не о чем. Но дело в том, что и термин «древнерусская литература» по своей сути весьма условен.

Что вы имеете в виду?

Культура домонгольской Руси в целом — это всего лишь калька с греческой, византийской культуры. Русская культура той эпохи не была чем‑то оригинальным и самодостаточным, она представляла собой совокупность заимствований. Даже древнерусский литературный язык, о котором я только что говорил, в значительной степени был некой региональной, стилистической разновидностью древнеславянского. Культура высокого стиля Руси не возникла самостоятельно на русских землях, а была привнесена греческим христианством. И это в первую очередь касается письменной культуры.

К примеру, церковнославянский язык создавался в течение нескольких столетий на основе кириллицы — продукта сложной, творческой переработки греческого алфавита. Первоначально кириллица состояла более чем наполовину из греческих букв. Графика букв кириллицы близка греческому, византийскому алфавиту. Со временем в соответствии с особенностями славянской фонетики в нее вносились новые оригинальные славянские буквы, а греческие вытеснялись. Болгары придали ей завершенную, системную форму. От них кириллица попала к нам.

Что представляла собой литература домонгольской Руси? Переписанные или переведенные греческие и болгарские тексты религиозной тематики. Оригинальных русских произведений в ту эпоху было крайне мало. Да, был митрополит Илларион с его «Словом про закон и благодать», был Нестор с его «Житием… Феодосия… Печерского», были Кирилл Туровский, Феодосий Печерский, Данила Заточник, но все они в совокупности не представляли целостной литературной традиции, не были носителями оригинального, сугубо национального литературного стиля. И наличие летописей также ситуации не меняет, тем более если сравнить всю русскую литературу того времени с предшествующими ей древнегреческой, древнеримской и византийской.

Идем дальше. Религия.

Официально христианство было введено на Руси в конце X века. Заметьте, опять‑таки речь идет о заимствовании. Причем переход русских от своего автохтонного язычества к христианству, переход не формально‑внешний, а внутренний, духовно‑психологический был длительным и сложным. Сменилось не одно поколение, пока новая вера прочно утвердила себя на Руси. Язычество умирало долго, еще дольше существовало т. н. двоеверие. Весь этот процесс затянулся аж до татарского погрома. Окончательное утверждение христианства на Руси началось лишь во второй половине XIII века. Понятное дело, что говорить о какой‑то уникальности русского христианства той эпохи не приходится. Особым, уникальным оно стало, превратившись на русском духовно‑психологическом грунте в православие.

Далее. Право и законодательство.

Надеюсь, вы понимаете, кто именно готовил договоры между Киевом и Константинополем, если учитывать, что Византия, в отличие от Руси, обладала развитой и, можно даже сказать, изощренной правовой системой, регулирующей политические, социальные и экономические процессы?

Относительно происхождения источников внутреннего законодательства Руси дискуссии между специалистами не утихают до сих пор. Естественно, что «почвенники» отстаивают идею того, что законы Русского государства той эпохи базировались на стародавних обычаях русского народа, однако, если учитывать, что после принятия христианства Русь практически полностью заимствовала византийскую культурную матрицу, подобные утверждения выглядят крайне сомнительно.

Далее. Наука.

Ситуация примерно та же. Русь усваивала знания Византии, которые представляли собой наследие античной натурфилософии. Благодаря византийцам русские познакомились с Аристотелем, Эпикуром, Платоном и т. д. Отрывки этих мыслителей входили в сборники под названием «Пчела» и были главным источником научных идей той эпохи для наших предков. Также на Руси активно распространялись натурфилософские тексты греческих христианских авторов, изучалась математика, физика, астрономия и т. д. Гносеологический подход был взят русскими у античных авторов. Как видите, опять заимствования.

Музыка.

Сегмент примитивной народной музыки мы не рассматриваем. Да и информация о ней косвенного характера, на основании письменных источников и древних рисунков.

О профессиональной инструментальной музыке также известно крайне мало. Специалисты предполагают, что она была заимствована у итальянцев. В частности, использовалась четырехлинейная нотная система итальянского музыканта, монаха Гвидо из Ареццо. Профессиональные христианские церковные песнопения пришли на Русь, как вы понимаете, из Византии. Музыка записывалась византийской нотной системой, которую русские называли «крюками». Также византийской была система богослужебных жанров христианской гимнографии. Интересно то, что они сохранились в Русской православной церкви до наших дней. В основе песнопений лежала византийская музыкальная система из восьми ладов — т. н. «осьмогласие». Искусству церковных песнопений русских обучали специальные византийские учителя, которых называли «доместики».

С архитектурой на Руси сложилась примерно та же ситуация. Если рассматривать не народную деревянную архитектуру в виде срубов, а зодчество уровня культовых построек, дворцов и фортификационных сооружений, то здесь имеет место опять‑таки заимствование средневизантийской техники строительства и архитектуры. Да и кроме всего прочего сами архитекторы Руси того времени были византийцами. К примеру, первый каменный храм Руси — киевская Десятинная церковь, сооруженная в 989–996 годах в Киеве, строилась византийскими мастерами, о чем свидетельствует даже летопись. В основу проекта церкви они положили канонический для византийской архитектуры тип т. н. тринавного триапсидного храма, окруженного с трех сторон галереями.

Где‑то в конце XII века на Руси усиливается влияние романского архитектурного стиля, проявляющегося в технике постройки сооружений и в характере архитектурных форм и их декора. В XIII же веке монголо‑татарское вторжение ставит точку в развитии архитектуры того периода.

Как писал еще в 1920‑м граф Александр Волконский, «наша каменная архитектура — иноземного происхождения: она пришла к нам с христианством от греков, и протекло не менее одного‑двух столетий, пока лег на нее национальный отпечаток. Она пришла к нам не только в Киев, но почти одновременно и в Новгород. Постройка киевской Святой Софии закончена в 1037 году, а уже в 1045‑м заложена по тому же плану Святая София новгородская. Ясно, что видеть в киево‑софийском соборе проявление «украинского искусства», как то делают иные анонимные брошюры украинской пропаганды, не имеет смысла. Собор этот даже не русское создание, а греческое; русского в нем только воля Ярославова да рабочие руки»[72].

Так, что там еще осталось?

Изобразительное искусство.

Иконография.

Ситуация аналогичная. Византийское христианство пришло на Русь как раз в момент расцвета греческой иконографии. Мозаичные и фресковые ансамбли Византии, ее иконопись, миниатюра в рукописных книгах не могли не впечатлить русских язычников. Именно они становятся источником, из которого Русь несколько столетий черпала технику, эстетику, сюжеты для своих храмовых мозаик, фресок, икон, миниатюр и т. п. В Киеве того времени, как и на Руси в целом, в изобразительном искусстве мы не сможем найти чего‑то такого, что принципиально отличалось бы от византийского прототипа.

Вот что по этому поводу писал Волконский: «В стенных росписях и иконах киевского периода почти нет национальных черт, национальных особенностей. Схема украшения церквей, стиль мозаик — все было византийское. Насколько влияние Византии было всесильно, видно из того, что даже содержание фресок Киево‑Софийского собора взято исключительно из древности византийской и никакого прямого отношения к древнерусскому быту не имеет». О фресках лестниц Киево‑Софийского собора. (Фрески изображают сцены из Царьградского ипподрома.) Значение живописи домонгольского периода, говорит Грабарь, «важнее для историка византийского искусства, чем для историка искусства русского. Более чем памятники русского искусства это памятники византийского искусства в России»[73].

Я так понимаю, что вы не зря уделили столько внимания культуре Киевской Руси?

Совершенно верно. Дело в том, что современная украинская пропаганда подает культуру дотатарской Руси как начальный этап формирования исключительно «украинской культуры». По мнению «свидомых», на тот момент русские юго‑западной Руси (украинцы) отличались от русских восточной и северной Руси как в этническом и языковом плане, так и в культурном. Основываясь на этом утверждении, они заявляют, что «украинская культура» — наследница особой культуры юго‑западной Руси с центром в Киеве, а современная русская (российская) культура возникла на основе культурного прототипа восточной или северо‑восточной Руси, где доминировал угро‑финский этнический и культурный элемент.

Но ведь на самом деле Русь до нашествия монголов не знала своей, национальной, оригинальной культуры высокого стиля. Она целиком была заимствована у византийцев вместе с христианством, причем заимствована на всей своей территории, от Черного до Балтийского моря. Литература, архитектура, живопись, музыка были одинаково византийскими как на юго‑западе, так и на северо‑востоке Русской земли. Лишь «свидомые» клоуны от истории могут, брызгая слюной, убеждать свою паству в том, что юго‑западная Русь была «Украиной» и что ее культура была оригинальной «украинской культурой», принципиально отличной от «азиатско‑москальской». Ведь тогда не то что «украинской», но даже самобытной русской культуры высокого стиля по сути‑то не существовало. Лишь где‑то в XIII веке культурное наследие Византии начинает постепенно «перевариваться» Русью. Однако трансформироваться во что‑то сугубо национальное, оригинальное оно не успело. Вторгшаяся монгольская армия превратила в руины большую часть Русской земли. Процесс был заторможен.

Как писал уже упомянутый мною Волконский, «с татарским погромом исчезли почти все южные памятники византизма. Целые города превращались в пепел, а каменные церкви — в развалины. […] Искусство Киевской Руси оказалось как бы замкнутым циклом, эпизодом, не имевшим прямой связи с последующими эпохами»[74].

Таким образом, разговоры о том, что якобы вокруг Киева, на юго‑западных землях Руси существовало отдельное государство, с нерусским («украинским») народом и особой, «украинской» культурой, не более чем украинофильская мифология. «Свидоми» опускают русскую историю до уровня политической проститутки, дабы она удовлетворяла их извращенные политические фантазии. При этом исторические источники и факты ими тупо игнорируются.

Хорошо, период Древней Руси мы рассмотрели. А что, с вашей точки зрения, представляла собой культура Малой и Червонной Руси после татар?

Давайте об этом поговорим в нашей следующей беседе.

Хорошо. Тогда до встречи.

26.09.2007

Беседа четвертая. Что такое «украинская культура»

Часть II

Сегодня мы продолжаем разговор об украинской культурной мифологеме. Несмотря на то что обоснованных возражений относительно сказанного вами так и не последовало, идеи ваши воспринимаются нелегко. Для многих то, о чем вы рассказываете, кажется невероятным.

Это вполне естественно. За последние шестнадцать лет образованность населения Украины упала до критического минимума. Большинство людей поглощены процессом выживания. Для интеллектуального развития не остается ни времени, ни сил, ни желания. Социологические опросы показывают, что свыше 40 % жителей Украины вообще не покупают книг. Более того, поколение украинских детей, выросшее за время независимости, не просто плохо образованно, часть его вообще неграмотна! Я был поражен, когда узнал, что, к примеру, в Тернопольской области в октябре 2007 года 5 % призывников не были призвано в армию лишь только потому, что не умели читать и писать! Представляете?! А ведь эта тенденция будет только усиливаться! И на всю эту забитость накладывается мощный прессинг непрерывной пропаганды. Народ постепенно превращают в тупую, темную массу. Или даже стадо…

А во главе этого стада — козлы‑провокаторы. Это не ругательство, а специальный термин. «Козлы‑провокаторы» — дрессированные животные, которые заводят стадо на бойню. Всякая живая тварь опасность и смерть чует. А что будет, если стадо взбунтуется, разбегаться начнет? Вот потому и нужны козлы‑провокаторы, которые стадо на бойню заведут, а потом усиленный паек в отдельном стойле жрут, в то время когда их соплеменники в мясорубках перекручиваются на фарш. К сожалению, практически вся украинская элита состоит из козлов‑провокаторов…

Ну, представьте себе среднестатистического обывателя, чьи знания по истории ограничиваются школьным учебником, содержание которого он забыл лет пятнадцать‑двадцать назад. Все эти годы он из всех телевизоров и газет постоянно получает информационные «вливания» о многотысячелетней истории и культуре «Украины», об «украинцах‑трипольцах». Вы же понимаете, что критически отнестись к подобным утверждениям рядовой гражданин не в состоянии. Он просто «варится» в них.

Имеет место непрерывное повторение в информационном поле одних и тех же утверждений. С течением времени аксиомы «свидомых» о «многотысячелетней истории и культуре, многотысячелетней нации» становятся естественным наполнением его сознания. Так возникает феномен ничем не обоснованной веры. Как я уже говорил ранее, таким методом в массовое сознание можно инфильтрировать практически что угодно. Отсутствие элементарных знаний, подавление не то что интеллекта, но даже элементарного здравого смысла в сочетании с интенсивной пропагандой могут творить чудеса, искажая в головах реальность до неузнаваемости.

О неадекватности «свидомых» писал еще Пантелеймон Кулиш: «А кто сидит в своей хате раз за разом за своими учебниками и стихотворными фантазиями, хотя бы и шевченковскими, тому и козы кажутся в золоте. Он как очарованный в своем кругу. Вне круга не видит ничего. Это такая болезнь напала на молодежь, что вылечит ее сама сила речи. Поживем, то и увидим»[75].

Пожить‑то пожили, а что толку‑то? Как сидела вся эта публика, очарованная до галлюцинаций собственными фантазиями, так и продолжает сидеть в своем идейном сельском навозе. Да еще норовит в него молодую неграмотную поросль затянуть и насовать ей в голову своих пропагандистских кизяков. В итоге формируется своеобразная смысловая матрица, в рамках которой адепт «украинства» чувствует себя более или менее осмысленно. Ведь без смысла человек жить не может. Он так устроен, что лучше уж ложь, фантазия, чем ничего.

А теперь представьте, вдруг появляется некто, кто, не скрывая своего презрения, говорит: все, во что вы верите, это ложь! «Шановнэ панство», вас «разводят» как «лохов»! Не особо выбирая выражения, порой весьма жестко, он начинает показывать действительную сущность «святых рэчэй».

Кстати, очень многие из ваших идейных оппонентов жалуются на ваш, скажем так, своеобразный язык изложения, на то, что вы слишком зло, неуважительно, резко высказываетесь об Украине и украинстве.

Помните, что говорил ницшеанский Заратустра? «С горбатыми надо говорить выпукло»… Это естественная реакция сектанта на адекватное отношение к его «святыням». А лидеры секты вообще будут вас проклинать за святотатство. Ведь вы таким образом разрушаете их власть над адептами.

Вы, например, когда‑нибудь общались с иеговистами? Когда им в лоб, в жесткой форме задаешь вопросы, на которые у них нет ответов, у них начинается истерика, и все, что ты им говоришь, они воспринимают как желание их оскорбить, как стремление разрушить устои их «веры». Это естественная реакция сознания, заключенного в оболочку определенной матрицы. Как будет реагировать тот, кто находится в матрице, если кто‑то начнет ее выворачивать наизнанку и бесцеремонно показывать всем ее нутро? Конечно, очень болезненно. Ведь некто замахнулся на Смысл, к которому он привык и с которым срослось его «Я». Для тех, кто подключен к матрице, всякий посягнувший на нее будет казаться циничным врагом или просто сумасшедшим. Ведь для него есть незыблемые, само собой разумеющиеся истины. А тут появляется человек, которого даже ни разу по телевизору не показали, и заявляет что все это — фикция для олигофренов. А ведь любой выход за оболочку матрицы, любой контакт с внешней средой приносит сектанту крайне болезненные ощущения. Поэтому у него возникает желание либо заткнуть уши, либо устранить источник информации. Если бы его сознание было свободным от принуждения, он бы совершенно спокойно воспринимал новую для него информацию, а не бился в конвульсиях, как упырь на рассвете. Для него она бы была лишь объектом спокойного изучения и самостоятельной проверки. А тут сплошные истерики, проклятия, угрозы и т. п. Я иногда себя ощущаю экзорцистом.

Хотя, конечно, для всякого человека это очень неприятная штука — ломка личного Смысла, пусть и навязанного извне. В психологии даже существует такое понятие — когнитивный диссонанс. Это когда человек имеет определенные представления о реальности, но вдруг начинает получать информацию, которая им противоречит, то есть которая разрушает его устоявшийся смысл мира. Возникает острый внутренний конфликт. Очень болезненный, кстати. Чтобы его преодолеть, тот человек, у которого еще не окостенело сознание, создает новый Смысл, соответствующий открывшимся для него новым фактам, а тот, у кого динамика восприятия и мышления упала до минимума, просто будет их игнорировать, закрываться от них, превращаться в фанатика. Ему так проще сохранить свое «Я», ведь способность к совершенствованию у него практически на нуле. Его удел — это вопли, сопли, стоны, всхлипывания и проклятия и угрозы в адрес «еретиков».

Ну как, право слово, можно серьезно воспринимать утверждение, что Земля имеет форму шара, если давно известно, что она плоская как блин и лежит на гигантской черепахе, вполне резонно рассуждает он. Ну и что, что об этом свидетельствуют факты? В топку факты! Нам и без фактов хорошо! Мы‑то и так знаем, что Земля плоская! И другой нам не надо!

Вы решили бросить вызов Матрице? Не слишком ли самонадеянно?

Не боги горшки обжигают. К тому же я нахожусь в самой сердцевине этой Матрицы, я вижу ее механизм изнутри. Это мое преимущество. Отсюда действительная сущность Системы более очевидна. Наверное, если бы я смотрел на украинскую реальность только сквозь экран телевизора, то до сих пор находился бы в своем личном коконе, как миллионы моих соотечественников.

Вы уверены, что сможете разрушить Матрицу?

Хм… Это произойдет, когда мои усилия сольются с усилиями таких же, как я, людей, по какой‑то причине не подключенных к Матрице. Поверьте, их не так уж и мало. Тем более что сейчас, в общем‑то, не много‑то и делать надо — просто говорить правду и называть вещи своими именами.

Помните сказку‑притчу Джанни Родари «Джельсомино в стране лжецов»? В ней пираты, захватив власть в сказочной стране, распорядились изменить все названия вещей, животных и людей. Там даже животные были вынуждены говорить неправду. Собаки мяукали, кошки лаяли, лошади мычали, а лев, сидевший в клетке в зоопарке, должен был попискивать, потому что рычать обязали мышей, и т. д. На тотальной лжи держалась власть узурпаторов. Но как только люди начали говорить правду, эта власть пала и народ обрел свободу. Нам тоже пора начать говорить правду! Как сказал один герой популярного российского фильма: «В чем сила, брат? В деньгах? НЕТ! Сила в ПРАВДЕ! У кого правда, тот и сильней!»

И за теми, кто эту правду скажет, пойдут люди. Пойдут не за 100 гривен трясти флагом на майдане в надежде получить какую‑то подачку, а пойдут за Родину, которую у них фактически украли, за свое имя, которое у них отняли, за свой родной язык, за свою культуру, за будущее своих детей. А если понадобится, то и оружие в руки возьмут. Многие уже готовы к этому! В этом сокрыт мощнейший потенциал, колоссальнейшая энергия! Ведь людям нужны идеи, которые бы наполняли их жизнь СМЫСЛОМ, а не только дешевая колбаса, которую неустанно обещают украинские вожди уже 16 лет.

А что потом? После разрушения Матрицы?

Потом будет Эпоха Созидания. Но об этом говорить пока рано. А посему вернемся к «украинской культуре».

Хорошо. Прошлый раз мы остановились на моменте гибели Киевской Руси. Что было после татар? Украинские историки, насколько я знаю, утверждают, что освобожденная из золотоордынской неволи Литвой, а затем Польшей, Малая Русь просто расцвела.

«Свидоми» историки считают, что татаро‑монгольское нашествие изменило культурную парадигму всей Руси, кроме «исконно украинского» Галицко‑Волынского княжества и западных территорий земли Русской. Якобы из‑за того, что эти территории попали под литовский и польский контроль, культура средневековой Руси сохранилась и стала сугубо украинской.

Я так понимаю, что вы с этим не согласны?

Хм… Вы угадали.

Что представляло собой в целом т. н. татаро‑монгольское иго? Правильно — признание русскими князьями своей вассальной зависимости от хана Золотой Орды и выплату ими дани.

После первого, масштабного, военного удара монголов степняки проведывали Русские земли только с карательными целями и лишь периодически, когда того требовала политическая ситуация. Иначе говоря, оккупации как таковой не было, монгольские гарнизоны в русских городах не стояли (ну, может, за исключением Киева), монгольская администрация княжествами не управляла. Да, страна была разрушена, да, многие ее регионы оказались в изоляции и начали развиваться иначе, чем до нашествия, но и не более того. Монгольское влияние было крайне незначительным. Тем более в культурном плане. При Орде Русь просто «варилась в собственном соку».

Это же касается и юго‑западных территорий. Принципиально в культурном плане ничего не изменилось. Вплоть до XV века западнорусские земли находились в рамках общей византийско‑славянской культуры. Точнее в рамках того, что от нее осталось. Потом, постепенно, на земли Малой Руси, в ее западные регионы, а потом и в центральные, вместе с польской властью приходит и польская культура. Вот тут‑то и начинаются различия.

Если монголы сидели у себя в Орде и лишь периодически проведывали те русские княжества, в которых князья начинали слишком многое себе позволять, то поляки непосредственно пришли на русские земли с польскими гарнизонами, законами, порядками, администрацией, языком и, конечно же, культурой.

Улавливаете разницу? Восточная Русь лишь платила дань хану, продолжая при этом жить как жила, по своим правилам и законам, а Западная Русь оказалась фактически оккупирована Польшей, попав под мощный каток польской ассимиляции. Как вы понимаете, в этих условиях говорить о том, что она смогла якобы сохранить культурные наработки домонгольской эпохи, могут лишь «свидоми» мифотворцы.

Давайте посмотрим на политическую элиту Восточной и Западной Руси. Да, восточнорусские князья не обладали суверенитетом и полностью зависели от воли хана, но ведь вместе с тем они оставались князьями, православными и русскими. Да, они прошли сложную и тяжелую монгольскую «школу», но именно она в конечном итоге сформировала русскую военно‑политическую элиту, которая впоследствии создала одно из самых мощных государств мира — Российскую империю!

А что же политическая элита Западной Руси? Весьма скоро ее не стало. Польский правящий класс без следа растворил ее в себе, ассимилировал. Свою русскость, веру, зачатки культуры сохранили лишь крестьяне. Но, преданные своей элитой, они стали низшим социальным слоем Речи Посполитой — рабами господствующей польской нации.

Возьмем, к примеру, православную церковь. Об этом не очень любят распространяться российские историки, но именно во времена Золотой Орды, как это ни звучит парадоксально, Русская православная церковь достигла своего расцвета. Дело в том, что на территории своей империи монголы уважительно относились ко всем религиям без исключения, даже предоставляли религиозным организациям разнообразные экономические и правовые преференции. А на Западной Руси, во времена Речи Посполитой, для православной веры и церкви наступили самые страшные и тяжелые времена. Поляки методично и последовательно проводили политику уничтожения православия и русской идентичности.

Так что же собой представляла культура Юго‑Западной Руси того времени?

С 1239 по 1241 год по ее земле прокатилась разрушительная война. Все Левобережье и Надднепрянщина были превращены в развалины. Галицко‑Волынские земли в результате «гибкой» политики местных князей пострадали в меньшей степени. Естественно, что Данила Галицкий был вынужден посетить ставку Батыя и признать свою вассальную зависимость.

Затем Орду заменили Литва и Польша. В 1349‑м поляки захватили галицкие земли, и польский король Казимир провозгласил себя «правителем Королевства Руси». После кратковременного изгнания венграми, в 1387‑м, они вернулись вновь, и на этот раз надолго.

Я не сделаю никакого открытия, когда скажу, что польская и венгерская военно‑политическая экспансия сопровождались экспансией религиозной и культурной. В течение всего XIV века на западных землях Руси происходит стремительное утверждение католицизма, власть на местном уровне переходит от русских к немецким мещанам‑католикам (позднее полонизированным). Параллельно с этим шел процесс постепенного занятия католической культурой господствующих позиций в городах, несмотря на численный перевес в них русского православного населения. Вместе с тем необходимо отметить, что в течение XIV–XV веков на галицкие земли интенсивно переселяются (прежде всего в города) иностранные переселенцы — немцы, поляки, евреи и даже армяне с греками. Именно тогда начинается процесс разрушения зачатков самобытной русской культуры. К тому же польская власть организовывает гонения на православную веру и церковь, которые традиционно являлись и являются до сих пор главным оплотом русскости.

Можно с полной уверенностью сказать, что с XIV по XV век западный осколок Русской земли практически полностью утратил свой русский облик, а его не успевшая еще четко оформиться культура была безжалостно задушена польскими «евроинтеграторами». Свою русскую идентичность сохранили лишь крестьяне Червонной Руси — забитые, неграмотные, презираемые русские холопы Речи Посполитой. Поэтому, даже если, как это любят делать «свидомые», попытаться подменить все русское на галицких землях того времени «украинским», от этого это «украинское» там все равно не появится, так как Червонная Русь тогда уже была польской, немецкой, еврейской, католической, какой угодно, но не «украинской».

Со второй половины XIV века поляки строят в Галиции свои города, руководствуясь западноевропейскими строительными принципами. Причем строят они их, приглашая, как правило, немецких мастеров. Архитектурная вестернизация на территории Червонной Руси обрела системный и необратимый характер. Причем это проявилось не только в распространении западноевропейского готического стиля, но и в проникновении его определенных элементов в русское, православное церковное строительство.

Тот, кто утверждает, к примеру, что Львов — это город украинский, мягко говоря, лукавит. После того как в 1356 году за ним было закреплено т. н. Магдебургское право, в него хлынул поток немецких колонистов, которые его перестроили в соответствии со своим представлением об архитектуре. «Город Льва» обрел свой готический стиль именно благодаря их усилиям, а уж никак не из‑за культурных предпочтений «украинцев». Львов по своему архитектурному стилю изначально город немецко‑польско‑еврейский. По духу и культуре (еще в тридцатых годах XX века) Львов оставался польско‑еврейским. «Украинства» там и близко не было.

Но сейчас ведь в нем живут украинцы.

Конечно. Благодаря фюреру немецкой нации в июне 1941‑го ворвавшийся во Львов спецбатальон Абвера «Нахтигаль», укомплектованный «украинскими воинами», устроил в городе резню. Убивали евреев и польскую интеллигенцию (как завещал великий вождь и учитель Степа Бандера). Потом, после войны, «клятый Сталин» отправил оставшихся поляков на историческую родину. И уже после этого город был заселен «вуйками» из галицийских сел. Но вы ж понимаете, что это не делает его «украинским». Не зря Львов сейчас пребывает в таком ужасном состоянии! Село есть село, даже «вычуханное» и с университетским дипломом. Все эти современные деятели «украинской культуры» галицийского происхождения, получив высшее образование, не перестают радовать удивительным сочетанием в своей натуре внешнего культурного лоска и гламурности с внутренним, примитивным селянским жлобством и убогой провинциальностью. Поэтому меня всегда забавляли претензии львовян на какую‑то «нереальную продвинутость» (прости Господи) в культурной сфере. Среди моих киевских друзей и знакомых подобное позерство всегда было хорошим поводом для шуток.

Ладно. Архитектуру мы рассмотрели. Идем дальше.

Литература.

Все те же переводы греческих и славянских авторов. К ним со второй половины XV века добавляются переводы западноевропейских текстов. Все это бережно переписывается за толстыми стенами монастырей. В целом с XIII по первую половину XV века включительно репертуар малорусской литературы не выходит за рамки тех заимствованных византийско‑славянских текстов, которые остались в наследство от дотатарской эпохи как Западной, так и Восточной Руси. Кстати, тогда же из Болгарии к нам пришло такое христианское течение, как исихазм, произведения идеологов которого оказали весьма существенное влияние как на русскую литературу и философию того времени вообще, так и на форму литературного изложения в частности.

Естественно, были и тексты русских авторов типа «Слово о погыбели Рускыя земли и о смерти великого князя Ярослава», которое было предисловием к такому галицкому произведению, как «ПовЂсти о житіи и о храбрости благовЂрного и великаго князя Александра Невського» или «Правила Кирила митрополита руського, съшедшихся єпископ: Далмата ноугородьского, Игнатья ростовьского, Феогноста переяславьского, Симеона полотьскаго, на поставлениє єпископа Серапиона володимирскаго» митрополита Кирилла II из Галицко‑волынского княжества и др. Но, во‑первых, они в силу своей немногочисленности и временной разбросанности не могли создать некий особый, оригинальный литературный стиль, а во‑вторых, эти тексты были опять‑таки написаны на древнерусском, но уж никак не на «украинском», и речь в них шла о Русской земле, но никак не «украинской».

«Слово о погыбели Рускыя земли…»: «О свЂтло свЂтлая и украшена земля Руськая! И многыми красотами удивлена єси: озеры многыми, удивлена єсы рЂками и кладязьми мЂсточестьными, горами крутыми, холмы высокыми, дубравомы частыми, польми дивными, звЂрьми различными, птицами бещислеными, домы церковьными и князьми грозными, бояры честными, вельможами многами — всего єси испольнена земля Руськая, о правовЂрьная вЂра хрестияньская!»[76]

«Правила Кирила митрополита руського…»: «Не расЂя ли ны Бог по лицю всея земля? Не взяти ли быша гради наши? Не падоша ли сильний наши князи острієм меча? Не поведени ли быша въ плЂн чада наша? Не запустЂша ли святыя Божия церкви? Не томими ли єсмы на всяк день от безбожьных и нечистых поган?»[77]

Ваши оппоненты утверждают, что подобные тексты чуть ли не идентичны современному украинскому языку. Что вы на это скажете?

Я уже начинаю немного уставать от языковой тематики. Вроде как «разжевываю» ее до предела, а эта славная публика все равно не слышит меня. Понятно, что ее глухота — это не физический дефект. Тут, конечно же, проблемы с мозгом, пораженным пропагандой. Увы…

Когда я общаюсь со «свидомыми» или оранжоидами, то невольно вспоминаю слова Пантелеймона Кулиша, который, прожив несколько лет в Галиции, с отчаянием возопил в 1882 году на страницах своей книги «Крашанка»: «O ribaldi flagitiosi! Я приехал в вашу подгорную Украину оттого, что на днепровской Украйне не дают свободно проговорить человеческаго слова; а тут мне пришлось толковать с телятами. Надеялся, что констатируя факты способом широкой исторической критики, я увижу вокруг себя аудиторию получше. С вами же, кажется, и сам Бог ничего не сделает, такие уж вам забиты гвозди в голову».

«Что теперь творится в Галичине? — вопрошал он в своем письме у одного из общественных деятелей Галиции. — Еще таки выдают Правду? (какая она к черту Правда? Се кривда здравого разума и вкуса). А «Просвіта»? Ото еще мне «косноязычная, убогая калека»! Что она делает?»[78]

Кулиш‑то думал, что уедет во Львов от царских сатрапов и вместе с прогрессивной галицийской общественностью совершит украинский культуростроительный прорыв, а тут вдруг вся эта общественность оказалась абсолютно неадекватной и крайне ограниченной, зацикленной на нескольких примитивных политических идеях, пришедших из Европы. Его разочарование и раздражение было столь велико, что в своей личной переписке он называет «українських націоналістів» не иначе как «недолюдками» и «недоумками»[79].

Боюсь, что с тех времен мало что изменилось. Вон недавно, 14 октября, довелось мне наблюдать национально‑сознательных украинцев на улицах Киева, чествующих своих героев из ОУН‑УПА. Выхожу из станции метро «Театральная», а тут как раз шествует радостная колонна тинейджеров в камуфляже с символикой УНА‑УНСО, КУН и вкраплениями олигофренов из партии «Свобода». Идут радостные (как буйные иеговисты на собрание), флагами трясут, «гей!» кричат, кулаками машут. Человек 150–200. По бокам суетятся старшие соратники в штатском с мобильными телефонами возле уха. Очевидно, оперативно докладывают в штаб праздника о ситуации. Подошли к милицейским рядам. Со стороны Крещатика, вижу, маячат розовые флаги социалистов. Остановились наши «свидоми» и давай орать речевки, как пионеры‑переростки, синхронно суча кулаками в свинцовое небо. Чего, думаете, хочет наш национально‑сознательный украинский авангард, цвет нации, так сказать? Все предельно просто: «вильнойи та нэзалэжнойи Украйины», «дэржавного вызнання УПА», при этом они энергично призывают отправить «комуняку на гиляку», а «москалей» поставить на ножи. Чудесная политическая программа с яркими перспективами. Только не могу понять, чего они до сих пор стонут о «вильности» и «нэзалэжности». Это‑то после 16 лет «самостийности»? Пластинку лозунгов заело? Ладно… Допустим, УПА «вызнають», коммунистов перевешают, «москалей» перережут. А что дальше? Есть еще евреи. Окончательно решить на Украине «еврейский вопрос» клялся с перекошенным от ненависти лицом и вылупленными глазами в 2004 году на любимой горе нашего господина президента вождь партии «Свобода» пан Тягнибок. Как когда‑то признался сей персонаж, он об этом с детства мечтал, когда еще хворостинкой с остервенением лопухи в селе хлестал. А что дальше? После того как всех кого надо перережут и перевешают? Я так понимаю, что после этого те, которые останутся в живых, будут жить долго и счастливо? А может, все‑таки они позавидуют мертвым? Где позитивная программа, направленная на созидание, а не разрушение?

Украинская национальная идея — это идея внезапных наскоков из лесу обалдевших от пропаганды и конспирации селян, идея отрубленных голов колхозных активистов, идея звенящей ненависти к «москалям» и власти «совьетов». Украинская национальная идея — это вечное отрицание, это машина разрушения, перемалывающая все на своем пути. Именно для этого она и создавалась когда‑то врагами России в австрийской Галиции. В ней нет позитивного, созидающего наполнения. Ее нельзя «загрузить» в ткань государства и общества в качестве операционной программы, потому что она либо разорвет государственную и общественную систему изнутри, либо направит их на самоубийственный таран очередной мишени. Она может существовать лишь в схронах бандеровцев и карцерах диссидентов, ее удел — вечная борьба против чего‑то. Она не предназначена для того, чтобы быть идеальной основой государства. Именно поэтому украинская национальная идея тлеет в узком слое политических маргиналов‑фанатиков и лишь на словах поддерживается государственным истеблишментом, причем независимо от его политического формата.

Меня тут некоторые обвиняют в хамстве, в неуважении к «украинству». Ну что вы… По сравнению с активистами «украинства» мой сарказм выглядит просто верхом учтивости, интеллигентности и толерантности. Вы думаете, что олигофрены типа Тягнибока не типичны для «украинства»? Тогда почитайте идеолога ОУН‑УПА Диму Донцова (в миру Щелкоперова). Все, что «гавкают» на митингах «свидомых» маргиналов тягнибоки, это всего лишь брутальная объективация в реальности философии «украинства», которую сформулировал в своих текстах марксист‑неудачник Донцов. Чему он учил свою паству? Тому, что «определенным теоретическим противникам надо отвечать не доказательствами, но ножом», поэтому, «к эмоциональности и фанатизму великих идей, которые двигают массами, надо добавить еще один их признак: “безнравственность” по отношению ко всякому национально‑несознательному индивиду, и тому, что «ни одна идея не победила, которая не носила признаков «романтической» доктрины, не имела во главе себя фанатиков» [80]. Программа действий предельно четкая: идеологических противников надо резать, наплевав на нравственность и по приказу вождей‑фанатиков. Этим донцовским алгоритмом руководствуются все националистические и неонацистские организации Украины. И если когда‑нибудь у них появится возможность кого‑то резать, в прямом смысле этого слова, они будут резать. Для этого сейчас методично воспитываются фанатики с отбитыми пропагандой мозгами.

Когда я вижу пацанву, завезенную из регионов в Киев для празднования очередной «ричныци», идущую в куцых колоннах маргиналов и по команде старших соратников гавкающую тупую абракадабру, то сразу же вспоминаю его сакраментальное: «Обратиться же «к сердцу» нации, как старался я доказать, можно лишь суггестией…»[81] Вот они и занимаются внушением. Промывают мозги молодым, вбивают в них примитивные идеи, ведущие в никуда. А потом гонят в неизвестные дали «национального видродження» стада загипнотизированных баранов. Смотрю на них, а сам думаю по поводу Донцова: «Чего ж ты, сука, в схроне‑то не сдох?!»

Ладно… Теперь что касается литературных памятников Руси.

Вся похожесть современного украинского литературного языка на древнерусский связана с малороссийским наречием как производным от древнерусского. То есть современный украинский литературный язык похож на древнерусский лишь благодаря уцелевшим в нем, после огаличивания и ополячивания, малорусской и церковнославянской компонентам.

Чтобы было понятно, я просто дословно переведу приведенный мною фрагмент «Слова о погибели» на украинский и русский, а вы в публикации нашей беседы выделите отличия заглавными буквами. Еще раз подчеркну, я сделаю лишь примитивный перевод слов на русский и украинский языки, для того чтобы их можно было сравнить.

Привожу опять для наглядности фрагмент:

«О свЂтло свЂтлая и украшена земля Руськая! И многыми красотами удивлена єси: озеры многыми, удивлена єсы рЂками и кладязьми мЂсточестьными, горами крутыми, холмы высокыми, дубравомы частыми, польми дивными, звЂрьми различными, птицами бещислеными, домы церковьными и князьми грозными, бояры честными, вельможами многами — всего єси испольнена земля Руськая, о правовЂрьная вЂра хрестияньская!»

Вот как он будет звучать по‑русски:

«О светло светлая и украшеНнаЯ земля РуСская! И многИми красотами удивлена: озерами многими, удивлена реками и кладезЯми месточестными, горами крутыми, холмами высокИми, дубравАмИ частыми, полЯми дивными, зверьми различными, птицами беСЧислеНными, домами церковными и князьЯми грозными, боярами честными, вельможами многИми — всеМ НАполнена земля РуСская, о правоверная вера хрестианская!»

Теперь то же самое на украинском:

«О свІтло свІтла ТА ПРИКРАШЕНА земля Руська! І БАГАТЬМА красотами ЗДИВОВАНА: озерами БАГАТЬМА, ЗДИВОВАНА рІкамИ ТА СКАРБАМИ МІСЦЕчесними, горамИ крутими, ПАГОРБАМИ високими, дІбрОвами частими, полями дИвними, звІрАМИ РІЗНИМИ, ПТАХАМИ НЕЗЧИсленними, домами церковнимИ та князями грІзними, боярами чесними, вельможами БАГАТЬМА — УСІМ НАПОВНЕНА земля Руська, о правовІрна вІра хрИстиянська!»

Как видите, комментарии излишни.

Пока на этом я ставлю точку, чтобы чуть позже в своем рассказе опять вернуться к теме языка, но уже в другом контексте…

Идем дальше.

Изобразительное искусство.

До первой половины XV века включительно оно остается в четких рамках той матрицы, которая сложилась под влиянием Византии со времен принятия христианства. Вместе с тем благодаря немцам и полякам параллельно интенсивно формируется также художественное направление западноевропейской ориентации. Таким образом, к XV веку византийско‑балканский художественно‑изобразительный стиль постепенно начинает мутировать под воздействием западноевропейского, католического.

Массовый наплыв в города галицкой земли переселенцев с Запада, утверждение там католической церковной организации, формирование новой правящей элиты, ориентированной на западную культуру, создавали объективные предпосылки уничтожения всего русского в области культуры. С середины XV века на западных землях южной Руси активно развиваются немецкая, польская и армянская художественные школы. Как вы понимаете, говорить про что‑то «украинское» в данном контексте вообще не приходится.

Скульптура была развита слабо и также являлась результатом византийского и западноевропейского влияния.

Далее. Научные знания и философия.

В XV веке, как и до этого момента, основным источником научных знаний на Руси оставались греческие и южнославянские книги. В частности, большое значение для Руси того времени имел знаменитый Афон. На тот момент он был главным центром православного книгописания, иконописи и т. п. Именно оттуда к нам пришел и упомянутый мною исихазм неоплатоников, идеи которого господствовали в русской литературе XIV–XV веков. Кроме того, в Киеве активно переводились арабо‑еврейские трактаты по проблемам метафизики, логики, астрологии, астрономии и т. п.

Я не буду вдаваться в дальнейшие подробности. Всякий, кого интересует культура Руси X–XV веков, без труда найдет информацию о ней в массе книг, а в крайнем случае на страницах вузовских учебников.

Единственное добавлю, что ближе к концу XV века на территории Западной Руси формируется очень тонкое элитарное течение т. н. ученых‑гуманистов, как правило, получивших образование в европейских университетах, чья деятельность отличалась утонченной интеллектуальностью и космополитизмом идей. Они были своеобразным живым отголоском европейских идей того времени.

Что интересно, именно в этой среде уже в конце XV века на Западной Руси в Остроге, Львове, Киеве, Могилеве, Луцке, как форпосты русской духовной обороны, возникают т. н. церковные братства. Одним из таких центров, например, был Острожский коллегиум на Волыни, основанный в 1576‑м князем Константином Острожским. Он представлял собой первую на восточнославянских землях попытку создания школы высшего типа, научно‑литературный кружок и издательство, которое возглавлял Иван Федоров. Именно острожские писатели‑полемисты выступили с жесткой критикой теории и практики католицизма.

Понимаете, о чем я говорю? О том, что именно на Западной Руси XVI века проходила линия обороны против интеллектуальной и культурной экспансии Запада! Фактически западнорусские церковные братства были центрами идейного сопротивления, своеобразными бастионами защиты русского языка, веры, русских духовных ценностей и т. п. Когда в 1596‑м была объявлена церковная уния, они стали организовывать школы, чтобы противостоять ополячиванию и окатоличиванию русского населения. Наиболее мощной из них стала Киевская, которую в 1631‑м преобразовали в Киево‑Могилянскую коллегию (академию).

Впрочем, процесс польско‑католической ассимиляции Западной Руси братства остановить не могли в любом случае. Слишком уж неравными были силы.

Хорошо. Думаю, что не стоит далее углубляться в подробности и нюансы. Все и так понятно. Если подытожить сказанное, какие вы можете сделать главные выводы относительно Юго‑Западной Руси эпохи Речи Посполитой?

Во‑первых, процесс создания уникальной русской культуры на юго‑западных территориях оборвало не монголо‑татарское нашествие (оно только его замедлило), а захват их Польшей.

Во‑вторых, ассимилировав русскую элиту, поляки разорвали единое культурное пространство Малой Руси, локализовав его по православным монастырям и превратив тем самым существование самостоятельной западнорусской культуры высокого стиля в небольшие, провинциальные, изолированные феномены, подверженные очень сильному западному влиянию.

И, наконец, в‑третьих, в рамках Речи Посполитой окончательная гибель последних очагов православия и русской культуры стала неизбежной.

Польша активно заимствовала культуру европейских стран и не менее активно ее навязывала Малой Руси. Точнее, высший, правящий класс Речи Посполитой обустраивал свою жизнь так, чтобы чувствовать себя комфортно на юго‑восточных рубежах своей империи. В те времена польская версия европейской культуры господствовала в городах Малороссии тотально. Поэтому говорить даже о западнорусской культурной традиции того времени крайне сложно, а уж про «украинскую культуру» Речи Посполитой можно найти лишь в идеологически выдержанных украинских школьных учебниках. Но там под видом «украинской культуры» подаются тлеющие, локальные очаги западнорусской культуры или ее отдельные деятели, оказавшиеся к тому же под сильным европейским влиянием. Но ложь ведь нам не заменит правды, не так ли?

Конечно. Потом, я так понимаю, грянул 1648 год?

Совершенно верно. Только кровавое казацко‑крестьянское восстание остановило процесс культурной и языковой ассимиляции населения Малой Руси. Потом были страшные годы «Руины», опустошившие Малороссию, превратившие ее города и села в заброшенные развалины. Как вы понимаете, о развитии западнорусской культуры можно говорить с большой натяжкой. Правильнее было бы вести речь о немногочисленных деятелях ее еле живой элитной разновидности, как правило, представителях православной церкви. Именно православная церковь оказалась последним устоявшим под натиском западных ассимиляторов бастионом чудом уцелевших очагов русской культуры Малой Руси. Повторю еще раз — РУССКОЙ (ЗАПАДНОРУССКОЙ), но никак не «украинской».

Потом был 1654‑й. Переяславский договор. Присоединение малорусских земель, которые контролировал Хмельницкий, к Русскому царству.

Совершенно верно.

Если я правильно понимаю, именно тогда из Великой Руси на земли Малой Руси пришла русская культура?

Нет. Ситуация была несколько иной. Сейчас я буду говорить о вещах, которые могут очень не понравиться не только нашим «свидомым», но и крайним русским националистам в России.

Как это ни парадоксально звучит, но присоединение к Русскому царству земель гетманщины дало толчок к интенсивному развитию культуры не только Малороссии, но и всех русских земель, оказавшихся в границах Российской империи. Дело в том, что, в отличие от Малой Руси, Великая Русь XVII века не располагала т. н. высокой культурой. Иначе говоря, культуры образованных правящих классов в России XVII века фактически не было. Скорее была даже определенного рода дикость.

Да, многим в России такое заявление может не понравиться.

Я понимаю. Но от фактов никуда не денешься, а они свидетельствуют о том, что именно во второй половине XVII века в великорусскую (восточнорусскую) почву было посажено семя малорусской (западнорусской) высокой (не народной, а элитной) культуры, уцелевшей в виде локальных очагов в православных монастырях. А через несколько столетий из него проросло великолепное дерево самобытной русской, точнее, ОБЩЕРУССКОЙ культуры.

Об этом можно где‑то почитать?

Об этом достаточно много написано в исторической литературе. Там излагается фактаж, но редко делаются вытекающие из него выводы. Ведь они ведут к нежелательному для современных идеологов Украины (и, кстати, России тоже) пониманию русского и «украинского» прошлого. Есть, впрочем, исключения. В данном случае я могу сослаться на блестящую работу человека, чей авторитет для вас, как мне кажется, будет более весомым, чем мнение какого‑то Ваджры. На человека, которого, думаю, вы знаете.

И кто он?

Выдающийся русский ученый‑языковед (фактический основоположник такой области языкознания, как фонология), граф, Николай Сергеевич Трубецкой. Будучи уже в эмиграции, в Париже, в 1927 году, как раз во время пика советской украинизации, он опубликовал статью «К украинской проблеме».

Он был одним из главных идеологов евразийского движения.

Совершенно верно. Так вот, размышляя в вышеупомянутой статье о том, что эпоха Петра Великого стала разрывом культурной традиции России, он писал следующее: «О резком и полном перерыве традиции можно говорить только в том случае, если под «русской культурой» разуметь только ее великорусскую разновидность; в культуре же западнорусской (в частности, украинской) при Петре резкого перерыва традиции не произошло»[82].

Более того, по мнению Трубецкого, «после присоединения Украины на очередь стал вопрос о слиянии обеих этих редакций русской культуры воедино. При этом… думали не столько о слиянии обеих редакций русской культуры, сколько об упразднении одной из них…». «…практически вопрос сводился к тому, какую из двух редакций русской культуры следует целиком принять и какую целиком отвергнуть. Решать должно было правительство, т. е., в конечном счете, царь. Правительство встало на сторону украинцев…»[83].

«Но, вставши на сторону украинцев, московское правительство сделало в направлении признания «правильности» украинской редакции русской культуры только первые шаги. Правда, это были самые ответственные шаги — «исправление» богослужебных книг (т. е. замена московской редакции этих книг редакцией украинской) и вся реформа Никона. В этой области была проведена полная унификация, причем великорусское было заменено украинским»[84].

Потом начались петровские реформы, полностью перевернувшие Россию. Мы не будем вдаваться в дискуссию о том, плохи были эти реформы или нет, для нас в данном случае самое главное — это то, что, как писал Трубецкой, «старая великорусская, московская культура при Петре умерла; та культура, которая со времен Петра живет и развивается в России, является органическим и непосредственным продолжением не московской, а киевской, украинской культуры»[85].

Иначе говоря, СЛИЯНИЕ ФОРМИРУЮЩЕЙСЯ ВОСТОЧНОРУССКОЙ (ВЕЛИКОРУССКОЙ) ГОСУДАРСТВЕННОСТИ С ЗАЧАТКАМИ ЗАПАДНОРУССКОЙ (МАЛОРУССКОЙ) КУЛЬТУРЫ В ИТОГЕ ПРИВЕЛО К ВОЗНИКНОВЕНИЮ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ И РУССКОЙ (ОБЩЕРУССКОЙ) КУЛЬТУРЫ.

Начнем с языка. С русского языка. Точнее, с одного из заблуждений о нем. У нас на Украине, и, думаю, в России тоже, РУССКИЙ ЯЗЫК ОШИБОЧНО ОТОЖДЕСТВЛЯЮТ С ВЕЛИКОРУССКИМ НАРЕЧИЕМ.

А разве это не так? Разве не русские, т. е. великоросские писатели, поэты, ученые, создали русский литературный язык?

Вы правы отчасти. ЛИТЕРАТУРНЫЙ РУССКИЙ (ОБЩЕРУССКИЙ) ЯЗЫК БЫЛ СОЗДАН УЧЕНЫМИ И ЛИТЕРАТОРАМИ ЕСТЕСТВЕННЫМ ПУТЕМ В ТЕЧЕНИЕ СТОЛЕТИЙ ИЗ СМЕСИ МАЛОРУССКОГО, ВЕЛИКОРУССКОГО И БЕЛОРУССКОГО НАРЕЧИЙ, С ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКОГО. ПРИЧЕМ ОСНОВУ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА СОСТАВЛЯЕТ ВСЕ‑ТАКИ МАЛОРУССКОЕ НАРЕЧИЕ.

Как на мой взгляд, то это совершенно неожиданное и, по‑моему, странное утверждение! Русская культура создавалась в Москве и Питере. Отчасти в Киеве. Как при этом малорусское наречие могло стать основой русского литературного языка?

Я понимаю ваше удивление. Но дело в том, что ее основы все‑таки были заложены малорусскими учеными и писателями. Давайте начнем с того, что первые русские школьные учебники были написаны ранее упоминавшимися мною церковными братствами Малой Руси, возникшими в качестве реакции на польскую культурно‑религиозную экспансию и политику ассимиляции.

Я хочу отметить тот факт, что процесс распространения грамотности на территории Великой Руси начался с первой «славянской» грамматики, которая была написана малороссом с Подолья Мелетием Смотрицким, а затем ее перепечатали в Москве и ввели в качестве учебника во всех школах России. На ее основе шло преподавание аж до конца XVIII века! Именно по ней учились, к примеру, Григорий Сковорода (записанный позднее «свидомыми» в украинские философы) и Михайло Ломоносов. Неужели, если бы тогда язык Малой Руси сильно отличался от языка Великой Руси, грамматика, написанная на крайнем западе Малороссии, была бы востребована в Москве?

Как писал Трубецкой, «уже при Никоне киевская редакция церковнославянского языка вытеснила московскую в богослужебных книгах. Позднее то же вытеснение московской редакции редакцией киевской наблюдается и в других видах литературы, так что тем церковнославянским языком, который послужил основанием для «славяно‑российского» литературного языка Петровской и послепетровской эпохи, является именно церковнославянский язык киевской редакции»[86].

Как бы это ни звучало сейчас странно, но унифицированный, официальный язык московской Руси создавался выпускниками Киево‑Могилянской академии: Епифанием Славинецким, Семионом Полоцким, Арсением Сатановским и др. Славинецкий был назначен «справщиком», т. е. исправителем церковных книг. Полоцкий был воспитателем царевича Федора Алексеевича и имел очень большое влияние в Москве.

Как писал в 1927 году в своей работе «Общеславянский элемент в русской культуре» Трубецкой, «когда в XVII в. церковнославянский язык московской редакции был вытеснен общерусским церковнославянским языком, сложившимся на основе западнорусской (киевской) традиции, стали происходить изменения и в разговорном языке высших классов русского общества. В язык этот стали проникать элементы западнорусского светского языка, причем особенно много этих элементов было, конечно, в разговорном языке западнически настроенных людей. При Петре I эти люди стали играть руководящую роль, а вместе с ними продолжали выдвигаться и коренные киевляне и западнорусы. В связи с этим в словарь разговорного языка высших классов (а через него и в словарь светско‑литературного и канцелярского языка) влилась мощная струя элементов западнорусского светско‑делового языка, который, однако, сам вскоре прекратил свое существование»[87].

То, что русский литературный язык создавался на начальном этапе усилиями, как правило, малорусов, не было секретом для украинофилов XIX века. Вот что писал по этому поводу Пантелеймон Кулиш в одном из своих писем: «Мы обогатили московскую речь словами, которых при их темноте научной у москалей не было. Теперь надо взять свое обратно с лихвой, не обращая внимания на то, что хозяйствовал на нашем добре Пушкин и другие»[88].

Вот о чем умалчивают «свидоми»! Не дай бог, если кто‑то из их паствы узнает, что основу русского, а точнее общерусского, литературного языка заложили малорусы, используя в качестве материала для него малорусское и великорусское наречия, а также киевскую редакцию церковнославянского, что именно из их творческого наследия гений Ломоносова, а затем Пушкина продолжил создание языка великой науки и литературы мирового масштаба! Кому тогда будет нужна их «литературна мова», сконструированная их галицийскими идейными предшественниками и систематизированная большевистским режимом? Зачем, для чего вообще надо было создавать из смеси галицийского поднаречия и польских заимствований некоего лингвистического мутанта? Ведь то, что слепили «свидоми» в конце XIX века в Галиции, по своей сути стоит ближе к чешско‑польской языковой группе, а не шевченковскому малорусскому наречию. Об этом как раз и предупреждал Нечуй‑Левицкий.

Вы хотите сказать, что по своей конструкции тот литературный украинский язык, который сейчас преподают в украинских школах, входит в западнославянскую, а не восточнославянскую языковую группу?

Да. Именно это я и хочу сказать. Современный украинский литературный язык не имеет связи с древней языковой традицией юго‑западной Руси и фактически из‑за своей искусственности, неестественной эклектичности зависает в воздухе. Он лишен той удивительной глубины смысловых и звуковых оттенков, которые возникают в русском литературном языке благодаря органическому слиянию в нем малорусских, великорусских, белорусских наречий и церковнославянского языка, уходящего своими корнями к концу эпохи праславянского единства! Думаю, что по этой причине современный украинский литературный язык отторгается духовно‑психологической организацией малоруса как нечто инородное, неудобное, ограничивающее, выхолащивающее. Именно поэтому современная литература независимой Украины — это не только бесплодные потуги кучки бездарностей, ориентированных на политическую конъюнктуру, но и желание создать нечто сложное и утонченное без соответствующего инструмента. Для нас, малорусов, «украинский литературный язык», сконструированный в конце позапрошлого века поляками и галицийцами, нечто вроде эсперанто. С его помощью можно поддерживать коммуникативный процесс на уровне канцелярского делопроизводства, но он не предназначен для передачи всего спектра оттенков нашего крайне сложного духовного и интеллектуального мира. Этим привнесенным извне, искусственным языком мы сами себя ограничиваем, толкаем на путь духовной и интеллектуальной деградации. Отсюда наша неумолимая тяга к русскому языку и русской культуре, ломающая все барьеры, создаваемые украинским государством.

Вот что писал тот же Трубецкой, размышляя о возможном, наиболее оптимальном и естественном пути создания литературного языка на основании сугубо малорусского наречия: «В своем церковнославянском элементе русский литературный язык принадлежит украинцам даже больше, чем великорусам, и естественный путь для создания нового украинского литературного языка должен был бы заключаться в примыкании к уже существующему русскому литературному языку, в тщательном сохранении церковнославянской стихии этого языка одновременно с заменой его средневеликорусской стихии малорусской. Однако тот украинско‑литературный язык, который получился бы при следовании по этому естественному пути, разумеется, оказался бы очень похожим на русский: ведь слова церковнославянского происхождения в русском литературном языке составляют чуть ли не половину всего словарного запаса, а многие из средневеликорусских слов, вошедших в этот язык, отличаются от соответствующих малорусских очень мало. Это близкое сходство естественно созданного украинского литературного языка с русским само по себе было бы тоже совершенно естественно, ибо и соответствующие народные языки — великорусский и малорусский — близкородственны и похожи друг на друга. Но те украинские интеллигенты, которые ратовали за создание самостоятельного украинского литературного языка, именно этого естественного сходства с русским литературным языком и не желали. Поэтому они отказались от единственного естественного пути к созданию своего литературного языка, всецело порвали не только с русской, но и с церковнославянской литературно‑языковой традицией и решили создать литературный язык исключительно на основе народного говора, при этом так, чтобы этот язык как можно менее походил на русский. Как и следовало ожидать, это предприятие в таком виде оказалось неосуществимым: словарь народного языка был недостаточен для выражения всех оттенков мысли, необходимых для языка литературного, а синтаксический строй народной речи слишком неуклюж, для того чтобы удовлетворить хотя бы элементарным требованиям литературной стилистики. Но по необходимости приходилось примкнуть к какой‑нибудь уже существующей и хорошо отделанной литературно‑языковой традиции. А так как к русской литературно‑языковой традиции примыкать ни за что не хотели, то оставалось только примкнуть к традиции польского литературного языка. И действительно, современный украинский литературный язык, поскольку он употребляется вне того народнического литературного жанра, о котором говорилось выше, настолько переполнен полонизмами, что производит впечатление просто польского языка, слегка сдобренного малорусским элементом и втиснутого в малорусский грамматический строй. Благодаря этому особому направлению в создании и развитии украинского литературного языка — направлению не только противоестественному, но и противоречащему основной тенденции истории Украины, состоявшей всегда в обороне и борьбе против ополячения, — современный украинский литературный язык должен быть отнесен к литературным языкам западнославянской (чешско‑польской) традиции»[89].

Таким образом, я еще раз повторю простой, но очень важный вывод, вытекающий из истории создания «риднойи мовы»: тот литературный язык, который был создан «свидомыми» поляками и галицийцами в конце XIX — начале XX века, создавался не для удовлетворения каких‑то культуростроительных потребностей малорусского народа, а для политического сепарирования Малой Руси. Его создание было совершенно не нужным, так как на тот момент уже существовал общерусский литературный язык, на котором была создана великая общерусская культура.

Вот что писал о малорусском и великорусском наречиях еще один украинофил, ректор Киевского университета Михаил Максимович: «Малороссийское и Великороссийское наречие, или, говоря полнее и точнее, Южнорусский и Северорусский языки — родные братья, сыновья одной русской речи… должны быть непременно вместе, в одной системе»[90]. Естественно, что в системе русского (общерусского) литературного языка.

Я опять приведу отрывок из письма, глухо нелюбимого «свидомыми» Пантелеймона Кулиша, который в 1892 году написал строки, которые могут вызвать приступы тупой злобы у любого из украинствующих сектантов, включая и недоделанных оранжоидов.

«Любимая внучка, сизокрылая голубка! Не о чем было писать к Тебе. Чем я живу и дышу, то Тебе безразлично, как патриотке украинской, мой вон патриотизм начинается с Олега и Святослава, захватывает клязьимщину и Московию с новгородчиной, выбивается из‑под монгольского ига, помогает нам вырваться из‑под иезуитской Польши, овладевает вместе с царской ратью «пучиной крови нашей» Крымом, освобождает нас из‑под ляхо‑татарского выродка — казачества, и достойного чада его — гайдаматчины, а войдя, при свете царских школ, в океан всемирной науки, восстанавливает Бояновскую древнерусь на свалках кобзарских дум и живого слова народного. Тем временем эта древнерусь породила уже «новое в народ их слово», слово пушкинское, и оно дало нам силу подняться выше простолюдной песни и повести. Не угасала пушкинская новорусь нашего древнерусского, Бояновского духа, а воскресила его. По своей русской природе она нам не враждебна — не то она, что польскость: ибо ее родили наши же древнерусские умы, те, которые, потеряв «мать всех русских городов», собрали вместе, которую смогли, русскую землю под ее чада»[91].

Вы понимаете, о чем писал старик Кулиш? О том, что общерусский литературный язык — это язык простого малоруса в не меньшей мере, чем великоруса, что, вынутый, грубо говоря, из селянского навоза и поднятый на высоту лучших образцов мировой поэзии и литературы, доведен он был до совершенства наиболее гениальными сынами Руси!

А вот что было сказано по этому поводу профессором Будиловичем в феврале 1907 г. на собрании Славянского благотворительного общества в Санкт‑Петербурге: «Наш нынешний литературный язык не может быть назван великорусским ни по своему происхождению, ни по составу и строю, ни, наконец, по своим культурным задачам. Наоборот, язык Ломоносова должен быть с полным правом признаваем языком общерусским, подобно тому, как на Западе язык Данте признается общеитальянским, Лютера — общенемецким, Кальвина и Мольера — общефранцузским и т. д. Если же кто пожелал бы на основании акающего выговора неударенных «о» и некоторых других звуковых особенностей признавать наш литературный язык великорусским… то с не меньшим правом он мог бы признавать литературные языки итальянский — тосканским, испанский — кастильским, французский — иль‑де‑франсским, немецкий — верхнесаксонским и т. п.»[92].

Идем далее.

Реформы Петра I в области культуры в значительной степени осуществились в рамках идей/идеологии малорусских ученых, покинувших для этого Киев и переехавших в Москву. Именно киевляне стали в России руководителями церковного управления и просвещения: галичанин Стефан Яворской был «местоблюстителем» патриаршего престола (заместителем патриарха) и президентом Святейшего синода; Гавриил Бужинский был «Петра Великого дел славный проповедник», а также до 1726 года занимал должность протектора всех подведомственных синоду школ и типографий, редактировал книги и документы, контролировал издание книг в Петербурге, Москве и городах Малороссии; волынянин Феофилакт Лопатинский был ректором Московской академии, а затем епископом в Твери (был момент, когда вообще всеми Российскими епископатами руководили малорусы). Но наиболее значительной фигурой из них был советник Петра, архиепископ Новгородский (в прошлом ректор Киево‑Могилянской академии) Феофан Прокопович. Дар непревзойденного интригана сочетался в этом человеке с глубокой образованностью и острым умом. Его влияние в те времена на науку и просвещение России было колоссальным! Феофан вошел в историю XVIII века как автор многочисленных речей, проповедей, политических трактатов, как переводчик, теоретик литературы, комментатор. Прокопович сыграл важную роль в создании Академии наук, возглавлял кружок, в который входили Татищев, Кантемир, Брюс и другие деятели русской культуры того времени.

Не меньшее значение для России имели малорусские ученые, врачи, литераторы, философы, религиозные деятели и после эпохи Петра. Фактически именно они все вместе заложили основы общерусской науки и культуры.

Знаете, как этих людей характеризуют сейчас украинские школьные учебники по истории Украины? Как «предателей», которые предали Украину и украинскую культуру за высокие должности в Москве. Представляете? Людей, внесших огромный вклад в фундамент общерусской науки, искусства, языка (на котором впоследствии писали Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский и многие другие писатели и поэты мирового масштаба), обвинили в том, что они «предали» «Украйину», про существование которой они, к тому же, знать не знали и ведать не ведали! Для нас это звучит смешно, а что у детей в головах остается после таких учебников?

Далее.

В Великороссии существовала богатая поэтическая традиция, но традиция устная, письменных поэтических произведений было крайне мало. Слагалась эта поэзия на великорусском наречии с небольшой примесью церковнославянских слов, стихосложение было не силлабическое и не тоническое, а основывалось на принципах великорусской народной песни.

В Западной же Руси сложилась иная, чисто книжная поэтическая традиция, исходящая из польской, и потому основанная на силлабическом стихосложении и на употреблении рифмы. Писались эти «вирши» в Малой Руси как на малорусском наречии (русско‑польском жаргоне), который в Западной Руси служил разговорным и деловым языком высших классов русского общества, так и на языке церковнославянском.

Так вот, при Петре І великорусская поэзия превратилась в народное стихосложение, а малорусская стала образцом поэзии высших, образованных, культурных слоев русского общества. Именно она впоследствии легла в основу пушкинского языка и всей дальнейшей русской поэзии.

То же самое касается и прозаической повествовательной литературы. В XVII веке малорусская литература (правда, в значительной степени сформировавшаяся под воздействием польских образцов и европейских переводов, но Петр как раз‑то и хотел европеизировать Россию) «задавила» великорусскую.

Риторика послепетровской России — это традиционная схоластическая риторика малорусских братских школ и Могилянской академии. Именно вышеупомянутые Феофан Прокопович и Стефан Яворский окончательно закрепили эту традицию в Москве. Вся русская риторика послепетровского периода, как церковная, так и светская, восходит именно к этой малорусской традиции.

Драматической литературы до Петра в Великороссии вообще не было. При дворе ставились драматические произведения малорусских авторов (например, Симеона Полоцкого). Русская драматическая литература послепетровского периода генетически связана именно с малороссийской школьной драмой. Таким образом, не сложно увидеть, что русская, точнее ОБЩЕРУССКАЯ, литература является прямым продолжением западнорусской, малорусской литературной традиции[93].

Подобные же процессы шли и в религиозной сфере. Как писал Трубецкой, «отношение к религии и направление развития церковной и богословской мысли естественно должны были примкнуть именно к западнорусской традиции, раз западнорусская редакция русского богослужения еще при Никоне была признана единственной правильной, раз Могилянская Академия стала общерусским рассадником высшего духовного просвещения и раз большинство русских иерархов долгое время были именно питомцами этой Академии. Западнорусской являлась и традиция послепетровской русской школы, методов духа и состава преподавания. Наконец, характерно, что и самый взгляд на старую великорусскую культуру, усвоенный в послепетровскую эпоху, был по происхождению своему западнорусский: о культуре допетровской московской Руси было принято (да, можно сказать, и сейчас еще принято) высказывать те же суждения, которые в XVII веке высказывали «ученые» украинцы…»[94].

Резюмируя, Николай Сергеевич делает следующий вывод: «Таким образом, на рубеже XVII и XVIII веков произошла украинизация великорусской духовной культуры. Различие между западнорусской и московской редакциями русской культуры было упразднено путем искоренения московской редакции, и русская культура стала едина.

Эта единая русская культура послепетровского периода была западнорусской, украинской по своему происхождению, но русская государственность была по своему происхождению великорусской, а потому и центр культуры должен был переместиться из Украины в Великороссию. В результате и получилось, что эта культура стала ни специфически великорусской, ни специфически украинской, а общерусской. Все дальнейшее развитие этой культуры в значительной мере определялось именно этим ее переходом от ограниченного, местного к всеобъемлющему, общенациональному»[95].

Примерно об этом же писал и духовный вождь украинофилов XIX века Драгоманов, вынужденный констатировать, что «под конец XVII в. в Московии сложились условия культуры широкой и свежей, по крайней мере, в высших слоях общества (в низших украинцы до сих пор культурнее москалей!), и к культуре той с XVIII в. украинцы потянулись добровольно. Так‑то случилось, что Московия, будучи слабее Украины культурой массовой, стала выше Украины культурой передних рядов общества, и поэтому перетащила к себе и передние ряды украинские»[96].

Понимаете, что произошло? Создавая мощное русское государство, русскую империю, Петр стремился создать и соответствующую ей культуру. Или, точнее, заложить основы ее будущего развития. Материальная оболочка должна была наполниться духовным содержанием. И для этого он взял все то, что было создано на тот момент в культурном и научном плане Малой Русью, и дал ему возможность свободно развиваться. Это семя упало на плодородную почву, из которой через несколько столетий выросло великолепное дерево русской (общерусской) культуры и науки! Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять предельно простую истину — останься это семя в Речи Посполитой, оно бы просто погибло, так и не дав всходов!

Вновь приведу мнение известного украинофила, историка и литератора Пантелеймона Кулиша, который в 1892‑м в одном из своих писем написал следующее: «Элемент ляхо‑шляхетский в сочетании с элементом татаро‑холопским родил казачество нам на погибель, и не погибли мы с нашей древнерусью единственно потому, что братская наша Русь, праведно называемая Великой, способна оказалась на твердую, законодательную и исполнительную власть…»[97]

К чему я все это веду, спросите вы? Да к той простой мысли, что КАК РУССКИЙ ЯЗЫК, ТАК И РУССКАЯ КУЛЬТУРА ЯВЛЯЮТСЯ ДЛЯ МАЛОРОССОВ АБСОЛЮТНО РОДНЫМИ, ВЫТЕКАЮЩИМИ ИЗ ПРИСУЩЕЙ ИМ ДУХОВНОЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ! Говорить о том, что для малоросса («украинца») русская, а точнее ОБЩЕРУССКАЯ, культура — иностранная, точно так же, как и русский язык, может либо крайне невежественный и слабоумный человек, либо политический фанатик, готовый ради своих параноидальных идей отказаться от самого себя.

Надо быть совершенно законченным кретином, чтобы добровольно отказаться от культурного наследия своих предков! От ВЕЛИКОГО наследия, признанного таковым во всем мире! И ради чего? Ради кучки полуграмотных сельских писателей, поэтов и публицистов, «творивших» на галицийско‑польском жаргоне, чтобы доказать существование «украйинськойи нацийи»? Это смешно!

К чему я все это говорю? Да к тому, что БЫТЬ РУССКИМ, ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ РУССКИМ ВОВСЕ НЕ ОЗНАЧАЕТ БЫТЬ ВЕЛИКОРУСОМ И ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ ВЕЛИКОРУСОМ! ЛЮБОЙ МАЛОРУС ЯВЛЯЕТСЯ НЕ В МЕНЬШЕЙ СТЕПЕНИ РУССКИМ, ЧЕМ ВЕЛИКОРУС! Это обусловлено тем, что СУЩНОСТЬ РУССКОСТИ ЗНАЧИТЕЛЬНО ШИРЕ И ГЛУБЖЕ ВЕЛИКОРУССКОСТИ, ЯВЛЯЮЩЕЙСЯ ЛИШЬ ОДНОЙ ИЗ ЕЕ СОСТАВЛЯЮЩИХ. РУССКОСТЬ КИЕВСКАЯ ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ РУССКОСТИ МОСКОВСКОЙ, НО ОТ ЭТОГО ОНА НЕ ПЕРЕСТАЕТ БЫТЬ РУССКОСТЬЮ. ВОТ ЧТО САМОЕ ГЛАВНОЕ!

Понимаете, о чем я? Австрийцы и германцы живут в разных государствах, но это не мешает им считать немецкую культуру и немецкий литературный язык общим достоянием. С чем бы остались австрийцы, если бы отказались от самих себя, отказались от всего того, что делает их немцами? Они бы остались ни с чем. Они стали бы ничем. То же самое касается и англосаксов, которые живут в разных государствах, называют себя по‑разному, но остаются в рамках англосаксонской культуры и английского литературного языка. Американцы, канадцы, австралийцы, когда‑то покинувшие Британию, все равно остаются англосаксами и в одинаковой степени являются наследниками своей общей культуры, истории, языка.

Проблема не в том, что великорусы, малорусы и белорусы живут в разных государствах. На самом деле это не проблема. Проблема в том, что они не признают себя единым народом, с единой культурой и единым языком. Тут даже геополитика отходит на второй план, ведь в этой ситуации рушится Русский Мир. Те малорусы, которые назвали себя «украинцами», полноценным народом так и не стали, превратившись в некий культурно‑психологический полуфабрикат, странный феномен лимитрофа, растекшийся по чужим сопредельным территориям.

Звучит крайне радикально. И что вы, в конце концов, предлагаете?

Я предлагаю АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ РУССКИЙ ПРОЕКТ. Россия не обладает монополией на русскость.

В смысле?

Как у нас принято рассуждать? Либо «нэзалэжна Украйина» либо тоже «Украйина», но в неком союзном государстве с Россией по типу СССР, то есть фактически — Малороссия. И якобы иных вариантов не существует. На самом же деле на данный момент историческая и духовная миссия Киевской Руси заключается в создании баланса между исконной русскостью и привитым украинством, в возвращении к своим истокам. Но в возвращении не в недалекое прошлое к провинциальной Малороссии, а в будущее, как это ни звучит парадоксально, к Руси Святослава и Владимира, которую мы знаем лишь по легендам. НАМ, ЖИВУЩИМ НА ЗЕМЛЕ ДРЕВНЕЙ РУСИ, НУЖЕН СВОЙ РУССКИЙ ПРОЕКТ, который, дополнив российский и белорусский, позволит завершить строительство русской цивилизации!

То есть вы не выступаете против украинства?

Ни в коем случае! Для многих у нас украинство впитано с молоком матери и является их сущностью. Если бы я призывал уничтожить украинство, я бы стал подобен «свидомым». А мне этого хочется меньше всего. Я выступаю за сосуществование русскости и украинства в рамках одного государства. Я убежден, что, если русская половина нашей страны не будет интегрирована в ее государственность, если она не станет второй половиной ее фундамента, эта государственность обречена на гибель. Просто «свидомим», упорно, но безуспешно пытающимся ассимилировать неукраинцев, надо понять очень простую, но важную истину — русскость может быть не только российской, Русь очень разная, и ее невозможно свести только к Российской Федерации. Русскость Киевской Руси — самодостаточна, она не является пророссийской. Пророссийской ее делают «свидоми» со своими друзьями меньшими — оранжоидами, когда пытаются подавить, уничтожить, искоренить. Необходимо создать благоприятные условия для развития малорусской русскости, и она станет реальной и притягательной альтернативой русскости великорусской. Она не просто дополнит русский мир, но и станет главной основой западнорусской государственности.

Вы считаете, что Россия не способна самостоятельно построить русскую цивилизацию?

Надо понимать, что Россия никогда не сможет стать сугубо русским проектом. Для этого ей придется отказаться от своей евразийской и имперской сущности. Но это будет означать ее гибель. Россия по природе своей не может быть только русской. Слишком много на ее территории живет других народов. А вот Киевская Русь, которая сейчас носит кличку «Украина», способна легко стать исключительно русской, исключительно православной.

Проект «Украина» оказался совершенно нежизнеспособным. Страна уже агонизирует. Тот, кто способен мыслить стратегически, на перспективу, уже задает себе вопрос: «А что будет после того, как не станет Украины?» В США, РФ и Европе на него в общих чертах ответили. Сейчас между основными мировыми игроками просто идет торг по поводу того, кому что достанется из украинского наследства и на каких условиях.

Вы хотите сказать, что все уже решено, что судьба Украины предрешена?

Да. Под вопросом пока лишь будущая геополитическая конфигурация территории, на которой находится современная Украина. Поймите, для Москвы Малая Русь с центром в Киеве — это не просто геополитика и экономика, это своеобразная точка сборки всего русского мира. Это сверхмощный символ. Это некая мистика, то, что выходит за рамки простой физики. В Кремле это прекрасно понимают. Не зря в 2004 году, накануне выборов, Путин приехал в Киев на День Победы и привез с собой Знамя Победы, которое на самом деле водрузил над Рейхстагом не грузин, а малорус. Без Малой Руси у Великой нет будущего. Это понимают и в Вашингтоне, и в Москве. Россия уже вполне готова к тому, чтобы нарушить «брестский мир», навязанный ей в 1991 году. Она стремительно набирает силу, а ее противники слабеют с каждым днем. У наиболее здравомыслящих представителей США рано или поздно созреет понимание того, что Штаты не способны удержать под своим контролем то, что захватили в 2005‑м. Повторилась иракская история, только в политическом измерении. Смешно, но американцы в сегодняшних условиях не могут здесь у нас решать даже свои личные бизнес‑вопросы, я уже не говорю о чем‑то более серьезном. Украина постепенно погружается в хаос. Это означает, что Вашингтон, стиснув зубы и переступив через свое тщеславие, будет вынужден договариваться с Москвой по поводу будущего украинских территорий. Как вы понимаете, лучше отказаться от части чего‑то, чем потерять целое.

Именно поэтому у нас очень мало времени. Его практически нет. В этих условиях мы можем сделать только одно…

Что?

В предельно короткие сроки отказаться от изначально провального проекта «Украина» и начать новый.

И как он будет называться?

«РУСЬ». Когда‑то пан Грушевский придумал, мягко говоря, лукавый термин «Русь‑Украина», а потом хитро убрал из него основу — слово «Русь». Похоже, пришло время вернуться к его творческому наследию, вспомнить этот нелепый термин, а потом потерять совершенно ненужное на данный момент окончание — «Украина».

Как написал в 1888 году Пантелеймон Кулиш, «мы, одни мы, покинули или забросили свое предковское название. Бежав от Хмельничан в Харьковщину, Воронижчину и т. д., величали мы себя татарским названием казаки, а свою землю и в новых слободах, и в древних займищах звали польским словом Ukraina (по‑русски — Украйна) и плакались над сим словом, будто в поговорке Бог над раком»[98].

Нам необходим свой русский проект, альтернативный как проекту «Россия», так и проекту «Украина». Мы либо вернемся к своим истокам и станем тем, чем мы являемся — Русью, либо будем фрагментированы на квазигосударственные образования. Проект «Украина» неспособен сохранить единство страны. Его невозможно «натянуть» на все ее культурно‑психологическое и геополитическое пространство. Проект «Украина» как был чужим для нас, так чужим и остался. Уберите из него антирусское содержание, и он исчезнет сам собой, потому что другого наполнения в нем нет. Именно поэтому для движения в будущее польско‑австрийско‑галицийское идейное наследие нам не подходит. Оно как тяжелый камень утянет нас на дно прошлого. Туда, где междоусобица и «руина». Сейчас это очевидный факт, который не хотят видеть лишь тупые фанатики. Нам нужна реальная альтернатива фантазиям «свидомых». Иначе мы обречены в скором времени с позором уйти по частям с исторической сцены.

10.12.2007

Беседа пятая. Что такое «украинская культура»

Часть III

После продолжительного перерыва мы вновь возвращаемся к украинской политической мифологии, которая, я так понял из ваших слов, наложила свой странный отпечаток на украинский язык, идентичность, культуру, мировоззрение многих людей, живущих на Украине.

В прошлой нашей беседе мы подошли к моменту возникновения Российской империи. Что собой представлял этот исторический этап в жизни Западной Руси, с вашей точки зрения? Насколько я знаю, украинские националисты проклинают Петра I как палача Украины и считают имперскую Россию того времени тюрьмой народов.

Да, когда у нас «свидоми» начинают говорить о Петре I, Екатерине II и вообще Российской империи, у них от ненависти глаза наливаются кровью, голос срывается на фальцет, а изо рта начинает капать пена. Причем что интересно, тут дело даже не в естественно возникающих эмоциях, а искусственной внутренней «разгонке» ненависти по отношению к определенным символам. Тут действует принцип — если ты действительно «свидомый украйинэць», то должен научиться мгновенно впадать в некий психический транс и вибрировать всем телом от ненависти по отношению ко всему тому, что сделало Россию сильным государством. Для них Петр I, Екатерина II, Сталин — это особо ненавидимые исторические фигуры одного порядка. В этом они, кстати, схожи с российскими либералами.

В российском патриотическом лагере Петр I тоже не всем нравится. Многие его считают западником, замахнувшимся на исконную Россию.

Я бы не стал сейчас уходить от нашей темы и разворачивать дискуссию о роли первого российского императора в судьбе России. Он был весьма специфическим человеком и правителем, но и страна, которой он правил, обладала определенными, своеобразными особенностями. Он просто соответствовал ей. Точно так же, как ей соответствовал позже Сталин. Эти люди были судьбой России. Это мощные фигуры, которые наложили отпечаток своей личности на целые эпохи. Личностей такого масштаба, кстати, никогда не было среди лидеров украинства.

А почему? В чем причина этого?

То, что среди «свидомых» за более чем сто лет так и не появился Вождь вместо «шоблы» сельских атаманов, обусловлено прежде всего самой сутью проекта «Украина». Он слишком узкий, слишком хуторянский, слишком ограниченный. Кроме того, украинство никогда не было самостоятельным. У него всегда был «старший брат», будь то австриец, германец или американец. Украинство всегда было частью большого антирусского проекта. «Украина» изначально задумывалась как «Антироссия». А без позитивных целей любой проект обречен. Украинский вождизм всегда был мелок, примитивен и неуклюж, вырождаясь либо в воровство, либо в погромы, либо в откровенный идеологический и политический «каннибализм», презирающий все человеческое. Тот же Донцов, начитавшись Ницше, мечтал об украинском сверхчеловеке, а на деле вышел сельский психопатический недочеловек УПА. В примитивности, местечковости, несамостоятельности заключается беда украинства.

А есть ли, на ваш взгляд, вероятность того, что украинство ради собственного сохранения попытается выйти за рамки русофобии и определенным образом себя модернизировать?

Сомнительно. Дело в том, что любая попытка выйти за рамки русофобии убьет украинство как политическое движение и тем самым превратит его в некий этнографический антураж (с вышиванками, веночками, колядками, шароварами и прочим), с которого оно, собственно, и начиналось. Но мир уже давно стал иным. Он совершенно не похож на идиллию малороссийского села XVIII или XIX века. Современная Украина — это общество постмодерн. Это общество ярко выраженного индивидуализма, в котором коллективные ценности занимают «надцатое» место. Киев, как и все иные столицы, постепенно приобретает космополитические черты. Локальные, изолированные очаги традиционного общества сохранились лишь в отдаленных селах и хуторах, куда еще не дошли средства массовой коммуникации. Мир стал кардинально иным, и в нем украинство — это что‑то вроде рудимента позапрошлого века. Чтобы уцелеть, украинству необходимо измениться, а измениться оно не может в принципе, потому что является всего лишь неким программным «приложением» к антирусскому проекту.

Как‑то я, сидя в одном из киевских кафе за рюмкой коньяка, разговаривал со своим хорошим товарищем, который мне годится по возрасту в отцы. Он стоял у истоков современного украинского национального движения, знает лично почти всех его лидеров, представляет собой яркий типаж «свидомого» украинца «з вусамы». Так вот, задал я ему тогда один сакраментальный вопрос: «Що э Украйина?» Он посмотрел на меня грустными глазами и, опустив голову, ответил: «нэ знаю». Поверьте мне, он отнюдь не глупый человек. Но после стольких лет «разбудовы украйинськойи нэзалэжнойи державы» не только он, но и никто не знает, что такое «Украйина». Я тогда вспомнил известную фразу по‑солдатски прямолинейного фельдмаршала Эйхгорна, командовавшего в восемнадцатом году немецкими оккупационными войсками на юго‑западе России. Он тогда с недоумением сказал: «Russland — das verstehe ich, Ukraine — das verstehe ich nicht»[99].

Естественно, об этом не говорят на митингах или по телевизору. Это печальная тема для бесед с глазу на глаз для тех, кто верит или верил в украинскую национальную идею. Не так‑то просто признать, что двадцать лет твоей жизни потрачено впустую. Увы, до сих пор никто не понимает, что такое Украина.

Или возьмите, к примеру, тех же членов легендарной Организации украинских националистов. Не наших местных постперестроечных олигофренов, а тех, которые оказались волею судьбы на Западе. Там достаточно много умных, порядочных и адекватных людей, за исключением невменяемых «украинцев» из США.

Столько лет усилий и надежд. Упорная вера в собственные принципы и идеалы. Потом — гибель Советского Союза. Независимость Украины. Эйфория. Восторг. И… горькое разочарование. Многие из них поняли, что той Украины, о которой они мечтали долгие десятилетия на чужбине, не существует, не существовало и существовать не будет. Они, со своим украинством, здесь чужие и своими никогда не станут даже в среде местных «свидомых». Они сохранили свои британские, канадские и американские паспорта. Оказалось, что возвращаться некуда. Оказалось, что Украины действительно не существует! А почему? Да потому, что все, чем жили они, их деды и отцы, было иллюзией. Разве это не трагедия? Трагедия! Но жизнь сама расставила все по своим местам. Их детям чужды идеалы дедов. Их дети не питают отцовских иллюзий. По большому счету их детям уже плевать на то, что мы называем «Украиной». Они родились и выросли на Западе. Они хорошие прагматики с хорошим образованием. Я не удивлюсь, если когда‑нибудь молодая поросль ОУН просто поделит имущество этой организации, разбросанное по всему миру (а это очень жирный кусок), и тихо его продаст, дабы обеспечить свою безбедную жизнь. Ведь у них уже нет веры отцов. Реальность действует отрезвляюще.

Ну, хорошо, давайте вернемся к главной теме нашей беседы. К эпохе Российской империи. Так была ли она тюрьмой для жителей Западной Руси, как это утверждает официальная украинская идеология?

Тюрьмой? Хм… Она была для них родным домом! И лучшие представители малорусов активно строили, расширяли и укрепляли этот дом! И уж поверьте мне, это были очень значительные и весомые личности! Более того, я возьму на себя смелость сказать, что без Западной Руси, без ее выдающихся представителей и просто честных, смелых, умных сынов и дочерей, Российская империя бы не состоялась. Западная Русь была обязательной компонентой империи!

Но ведь украинские националисты считают ее сугубо великорусским проектом и чуть ли не главным злом для украинцев.

Российская империя воспринималась как исчадие ада некоторыми европейскими государствами, которым она мешала достичь региональной или мировой гегемонии. Именно эти силы сотворили в Галиции первых «украинцев» — антирусских русских, ненавидящих Россию и все русское, этаких воинственных янычар, вскормленных на польско‑австрийско‑германских «харчах».

Но… Похоже, большинство наших украинских националистов, так любящих визжать о российском империализме, и не подозревают, что на самом‑то деле идея общерусского государства в форме русской православной империи родилась не в Москве, а в Киеве.

Мне кажется, данное утверждение требует серьезного разъяснения и обоснования. Очень многие посчитают ваше заявление голословным. А как же концепция «Москва — третий Рим» монаха Филофея? Разве не с нее начинается русская имперская идеология?

Во‑первых, Российская империя началась не с монаха Филофея, точнее — московского великого князя Василия III Ивановича (которому написал свое послание Филофей), а с первого российского императора Петра I. Именно при нем Россия осознает свои имперские задачи и начинает интенсивно трансформироваться из региональной державы в империю, переходя от глухой военно‑политической обороны к нападению. Я думаю, что это очевидно и не требует дополнительных разъяснений.

Во‑вторых, концепция «Москва — третий Рим» не несла в себе каких‑то политических или геополитических задач. Сформулировав идею «Москвы как третьего Рима», русское православие заявило о том, что является единственным наследником истинного христианства. Концепция «Москва — третий Рим» — это претензия русской церкви на духовное наследие первых христиан, на то, что именно на Русской земле воплотятся истинные христианские идеи и ценности. Как там у Филофея? «Два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти». То есть никто не смог устоять в истинной вере, и только русскому православию это под силу. Для Фелофея «Москва — третий Рим» — это последнее воплощение на земле Христианского царства, манифестация православного мессианства, призванного спасти весь мир. То, что псковскому монаху, жившему в начале XVI века, приписали создание имперской политической концепции, выглядит как минимум смешно и нелепо.

Ну, хорошо. Допустим, вы правы. Но тогда в чем именно, в каком тексте воплотилась политическая идеология русской империи в Киеве? Кто ее автор?

Начну издалека. С фактов, на первый взгляд никак не связанных с вашим вопросом. Где‑то в 1600 году в одной из протестантских семей Восточной Пруссии родился мальчик. Звали его Иннокентий Гизель. Став юношей, Иннокентий, несмотря на запрет отца, покинул протестантскую общину и переехал жить на Волынь. Там он принял преследуемое в те годы поляками православие. Позже Иннокентий перебирается в Киев, где становится монахом Киево‑Печерской лавры. Гизель был неординарной личностью. Благодаря своему уму его замечает митрополит Петр Могила и отправляет учиться в университеты Германии и Англии. После возвращения в Киев, с благословения того же Могилы, в 1646 году Гизеля назначают на должность ректора Киево‑Могилянского коллегиума. Позднее (в 1656 году) он становится архимандритом Киево‑Печерской лавры.

Ко всему прочему, Гизель активно выступал против польской и католической экспансии на русские земли. Будучи профессором философии, он написал ряд книг и даже успел лично пообщаться с Лейбницем. Также Гизель пользовался большим уважением русского царя Алексея Михайловича.

Так вот, именно этот человек оказался у истоков идеологии русского единства и русской монархической империи. (Вот она, непостижимая природа Руси, способная даже прусака‑протестанта превратить в русского, православного человека!)

В 1674 году в типографии Киево‑Печерской лавры издается первая печатная книга по русской истории под названием «Синопсис, или Краткое описание о начале русского народа». Ее авторство приписывают Гизелю, но вероятнее всего, книга представляет собой коллективный труд киевских православных ученых, изданный под общей редакцией Гизеля.

«Синопсис» оказал колоссальное влияние на всю последующую историографию как Западной, так и Восточной Руси. Длительное время эта книга широко использовалась в учебных заведениях на всей территории России в качестве основного учебника истории. Это произведение было необыкновенно популярным. К 1836 году оно выдержало около тридцати переизданий, из которых двадцать одно осуществлено в имперской столице — Санкт‑Петербурге.

Именно в «Синопсисе» была впервые заложена идея государственного, религиозного, культурного и политического единства всех ветвей русского народа под началом русского православного самодержца. Так возникла идеология русского абсолютизма и Российской империи. Гизель сделал то, что до него никто не делал, он идеологически свел в единое государственное целое царскую династию, все ветви русского народа и православие. Можно с полной уверенностью утверждать, что именно в умах православных монахов Киево‑Печерской лавры начинается Большой Общерусский Проект, воплотившийся в Российской империи и общерусской культуре.

Надо заметить, что дальнейшее развитие идеологии русского имперского абсолютизма, объединяющего под своим началом русский православный народ, было продолжено упомянутыми выше киевлянином Феофаном Прокоповичем и галичанином Стефаном Яворским. А воплотил их политические и державные идеи в жизнь Петр Великий.

Как можно заметить, в XVII веке в мощный государственный организм Восточной Руси малорусами была инфильтрирована идеология самодержавной, православной империи. Думаю, что это произошло не случайно. Это была естественная реакция западнорусских интеллектуалов на непрекращающийся военно‑политический, религиозный, культурный натиск Запада в лице польского экспансионизма. Монахи, писавшие «Синопсис», воочию видели растерзанную, униженную, ограбленную, разрушенную врагами Западную Русь. Кстати говоря, Восточная Русь на тот момент тоже помнила Смуту и польскую интервенцию, чуть не погубившую Русское государство. Руси нужен был алгоритм, позволяющий навсегда решить проблему постоянной военно‑политической и религиозной угрозы со стороны Запада. И этот алгоритм киево‑печерские монахи увидели в объединении в единое государственное, культурное, религиозное целое всех ветвей русского народа. Естественно, что фундаментом данного проекта могло стать только великорусское государство. Ему просто не было альтернативы. Малорусская гетманщина на тот момент походила на дурной водевиль, в котором старшина с энтузиазмом либо строчила друг на друга доносы в Москву, либо просто друг друга резала в борьбе за власть, деньги, привилегии. И это при том, что все правобережье на тот момент оставалось под Польшей.

Это сейчас, сидя в мягком кресле, можно рассуждать о том, что теоретически у гетманов был шанс создать «украинскую казацкую республику». А на самом деле вся эта казацкая «шелупонь», совершенно не способная к государственному строительству, в считаные месяцы сдала бы полякам и левобережье, если бы не усиливающийся российский фактор.

Все это было очевидным для православных монахов Киево‑Печерской лавры, непосредственно созерцавших мерзости непрекращающихся гетманских склок, методично разрушающих и без того шаткую конструкцию страны. Они прекрасно понимали, что этот затянувшийся бардак необходимо прекращать, иначе все может очень печально закончиться как для Западной, так и Восточной Руси. Отсюда и их идея создания самодержавной, православной империи во главе с русским царем.

Умные люди были…

В контексте устоявшихся сейчас взглядов на Россию и Украину странная получается история. Если мне не совсем просто принять рассказанное вами, то представляю, как бьют ваши слова по мозгам ваших соотечественников. Мне кажется, что это должно быть очень болезненно.

Скорей всего. Но через пару лет то, о чем я пишу и говорю, для большинства моих сограждан станет само собой разумеющимся.

Не слишком ли оптимистично?

Нет. В этом хаосе лжи и абсурда, в котором мы все тут оказались, то, о чем я пишу и говорю, дает очень многим реальную возможность устоять на ногах, найти давно утерянный смысл, а возможно, и надежду. Без смысла и надежды человек долго не живет. Именно поэтому мои слова, мои идеи для многих являются своеобразным лекарством. Я, например, не удивлюсь, если наши беседы вдруг неожиданно будут кем‑то изданы большим тиражом в виде брошюры и бесплатно разойдутся по всей Украине. Уже сейчас люди сами распечатывают мои тексты и дают читать друзьям, родственникам, знакомым. Я не раз с этим сам сталкивался, когда мне приносили почитать, а также присылали по электронной почте статьи «Распада» или наши беседы…

Ладно, вернемся к основной теме.

Я опять‑таки не сделаю открытия, если скажу, что научные и культурные учреждения, армия, флот и органы государственного управления Российской империи традиционно и, может даже, непропорционально широко были насыщены огромным количеством малорусов. Сколько было канцлеров, сенаторов, министров, генералов и т. д. малорусских кровей!

Яркий пример — Александр Андреевич Безбородько. Принадлежал он к старинному казацкому роду, окончил Киево‑Могилянскую академию, воевал с Турцией, на царевой службе был произведен в полковники. Целых 16 лет Безбородько был личным секретарем Екатерины II (российской императрицы, люто ненавидимой «свидомыми») и фактически руководил внешней политикой империи. С восшествием на престол в 1796 году Павла I Александр Андреевич стал одним из ближайших советников императора. В 1797 году он был удостоен титула светлейшего князя и возведен в чин канцлера (высший чин в империи). Вместе с Потемкиным Безбородько стал главным идеологом присоединения к России Крыма. Большинство законов, издаваемых императрицей, были написаны лично Александром Андреевичем. Фактически он является творцом русского юридического языка. Екатерина поручала ему решение наиболее сложных вопросов, в шутку называя Безбородько «мой Фактотум», т. е. «моя правая рука». Именно ему принадлежит сакраментальная фраза: «При нас ни одна пушка в Европе без позволения нашего выпалить не смела».

Но разве он был единственным малороссом среди правящей имперской элиты?

А граф Виктор Кочубей — председатель Государственного совета и комитета министров при Николае I? А Алексей Разумовский — правая рука императрицы Елизаветы Петровны? Кстати, именно Разумовский, как командир Измайловского полка, укомплектованного почти полностью малорусами, посадил на трон Софию‑Августу‑Доротею‑Фредерику Ангельт Цербскую, ставшую впоследствии Екатериной II. А его брат Кирилл, который два десятилетия руководил Петербургской императорской академией наук? А Петр Завадовский — первый министр образования Российской империи? А сколько было менее ярких и известных малорусов, благодаря которым Россия превратилась в одно из самых могущественных государств мира?

Это что ж, лучшие сыны Западной Руси руководили империей, в которой их «малая Родина» была колонией? Вы можете себе представить, к примеру, индийца, стоящего во главе британского МИДа? Или индейца президентом США? Нет! Для малорусов Россия была Родиной! Великой Родиной! И империя позволяла им реализовать себя, полностью раскрыть свои таланты. Кем бы они были в сельском, местечковом, провинциальном Гетманате, если бы произошло чудо и он уцелел, несмотря на военно‑политические склоки старшин и постоянное военное давление на него Польши, Турции и крымских татар?

Мне сложно объяснить этот феномен, но именно представители Юго‑Западного края составили костяк имперской государственности. Правда, на определенном этапе их существенно потеснили немцы, но, тем не менее, факт остается фактом — свой личностный потенциал, свои таланты малорусы могли полностью раскрыть лишь на уровне глобальной имперской реальности и общерусской культуры. Когда же пространство их жизнедеятельности сжималось до местечкового масштаба, они моментально превращались в тупых, сельских жлобов, чьи духовные и интеллектуальные потребности замыкались лишь на мелком воровстве во имя собственного свинарника. Это сейчас наглядно демонстрирует современная Украина.

Чтобы понять значение малорусов для судеб не только Великороссии, а Руси в целом, надо вернуться к самому моменту возникновения великорусской государственности. К самым ее истокам, так сказать. К Московскому княжеству Ивана Калиты.

Говорит ли вам о чем‑либо имя Петр Ратенский?

Родился он во второй половине XIII века на Волыни. В двенадцать лет стал монахом. Обладал удивительным талантом иконописца. Его иконы имели чудотворные свойства. Прославился подвигами благочестия. Но главное даже не это. Главное то, что Петр Ратенский вошел в историю как Святитель Петр, первый митрополит Московский!

Это вообще очень необычная и удивительная история. Настолько же необычная и удивительная, насколько необычным и удивительным был сам Петр Ратенский. В свое время на реке Рать он основывает монастырь и становится игуменом. К нему, чтобы пообщаться и послушать духовные наставления, часто в гости захаживал Галицкий князь Юрий Львович. Петр пользовался авторитетом не только у простых людей, но и у правящей элиты.

После смерти митрополита Максима, главы Русской православной митрополии (в то время Русь была в церковно‑территориальном смысле частью Второго Рима — Византии), Галицкий князь Юрий Львович захотел епархию в Волыни преобразовать в митрополию. Для этого он с большим трудом уговорил Петра ехать в Царьград к Патриарху с грамотой. В своем послании он обратился к главе православной церкви с просьбой поставить Петра в Волынские митрополиты и тем самым сделать свое княжество центром русского православия. При этом сам Петр даже не догадывался о содержании княжеской грамоты. В то же время великий князь Тверской и Владимирский Михаил послал в Константинополь своего ставленника на Владимирскую митрополичью кафедру. Таким образом, назревал раскол Русской православной церкви.

Однако судьба распорядилась иначе. Первосвятитель не захотел разделить Русскую митрополию на две части. По преданию, ему явилась Богородица и запретила это делать. Она велела поставить Митрополитом единой Русской православной церкви Петра. Так как «воли Божией не было и не будет до скончания века на разделение нашего народа, главная миссия которого в том, чтобы хранить веру Православную. И потому мы должны быть едиными и сильными. Когда уже разделимся совсем, ослабеем, — тогда и придет антихрист». Так это было или не совсем так, сейчас уже выяснить невозможно, но в 1308 году Константинопольский Патриарх Афанасий ставит Петра в сан митрополита Киевского.

Сперва Святитель Петр собирался расположить свою резиденцию традиционно в Киеве (соответственно своему титулу), но из‑за полного упадка киевского княжества, его военной и политической слабости, он, по примеру своего предшественника, отправляется в 1309 году жить во Владимир‑на‑Клязьме.

Кстати говоря, тогда население Киевщины массово уходило либо на запад, либо на северо‑восток, спасаясь от «беспредела» кочевников. В те времена земли Юго‑Западной Руси были безлюдными, города и села лежали в руинах, о чем не раз писали иностранные путешественники.

К примеру, в 1246 году ехал из Польши на Волгу к татарам через Киев папский миссионер Плано Карпини. В своих путевых записках он писал, что на пути из Владимира Волынского к Киеву он ехал в постоянном страхе за свою жизнь, опасаясь нападения «литвы». А вот нападения «руси» он не опасался, так как «руси» здесь осталось очень мало: большая часть ее либо перебита, либо уведена в плен к татарам. В самом Киеве, прежде очень многолюдном, он едва насчитал 200 домов, «обыватели которых терпели страшное угнетение».

Очередной большой татарский погром Киева произошел в 1299 году. Естественно, что древняя столица Руси была безлюдна и в запустении. Ясно, что разместить в ней резиденцию Русской православной метрополии было нельзя.

Так вот, обосновавшемуся во Владимире Петру приходится вмешиваться в политику, удерживая русских князей от склок, убийств и кровопролития. В одной из летописей говорится о том, как во время ссоры князей из‑за города Брянска Святитель, приехавший туда устранять раздор, чуть сам не поплатился своей жизнью. В другой раз Святитель удержал угрозой отлучения Тверского князя от похода на Нижний Новгород.

В 1312 году, когда на престол взошел хан Узбек, принявший магометанство, Петр отправляется к нему вместе с Великим князем. Надо отдать должное, со своей архитрудной миссией он справился великолепно. Принятый ханом с великими почестями, Петр получил от Узбека подтверждение прежних прав своего духовенства. А ярлык хана звучал так: «Никто да не обидит на Руси церковь соборную Петра Митрополита, архимандритов, игумнов, попов: земли их свободны от всякия дани и пошлины, ибо все то есть Божие, и люди сии молитвою своею блюдут нас; да будут они подсудны одному Петру Митрополиту, согласно с древними их законами: да пребывает Митрополит в тихом и кротком житии, да правым сердцем и без печали молит за нас и за детей наших. Кто возьмет что‑нибудь у духовных, заплатит втрое; кто дерзнет порицать веру Русскую, кто обидит церковь, монастырь, часовню, да умрет».

Но самое интересное не это.

Прожив достаточно долго во Владимире, в 1325 году, из‑за сложных отношений с владимирским духовенством, Петр решает перенести резиденцию Русской митрополии в Москву. Это произошло после того, как московским князем стал Иван Калита, с которым у Святителя были давние дружеские отношения.

В этом захолустном на тот момент городишке по настоятельной просьбе Петра Калита спешно закладывает 4 августа 1326 года первый в Москве каменный храм — Успенский собор в Кремле. При этом митрополит собственными руками строит себе каменный гроб в алтаре этого храма. С этого момента Москва начинает свой нелегкий и долгий путь от мелкого княжества через Русское царство к Российской империи.

Петр был Русским первоиерархом аж восемнадцать лет, скончавшись 21 декабря 1326 года. Тело его было погребено в Успенском соборе в том самом каменном гробу, который он приготовил. Уже при жизни об этом человеке по всей Руси народ слагал легенды. Он вызывал уважение не только у русских князей и простолюдинов, но и у монголов. Почитание Первосвятителя Русской церкви со дня его смерти очень быстро распространилось по всей Русской земле. Уже в 1339 году Петр был причислен Русской православной церковью к лику святых.

А вот как церковь, торжествуя память Святителя Петра, его воспевает: «Ликуй светло благославнейший граде Москва, имеяй в себе Архиерея Петра яко зарю солнца, всю Россию чудодеянии озаряюща. Той бо немощи врачует, и недуги, яко тму прогонит от вопиющих ему: радуйся, иерарше Бога вышняго, тобою сия пастве твоей соделовающаго».

Я не зря завел разговор о Петре Ратенском. По моему глубокому убеждению, именно благодаря этому человеку, а не только московским князьям (чьей отличительной чертой, за редким исключением, была хитрость, подлость, изворотливость и кровожадность), московское княжество стало Русским царством, утвердив единую государственность Восточной Руси. Волынянин Петр Ратенский превратил Москву в православную столицу Руси, тем самым морально освятив ее политическое возвышение и собирание вокруг нее русских княжеств в единое Русское государство.

Как писал Ключевский в 9‑м томе своего «Курса русской истории», «нити церковной жизни, далеко расходившиеся от митрополичьей кафедры по Русской земле, притягивали теперь ее части к Москве, а богатые материальные средства, которыми располагала тогда русская церковь, стали стекаться в Москву, содействуя ее обогащению. Еще важнее было нравственное впечатление, произведенное этим перемещением митрополичьей кафедры на население Северной Руси. Здесь с большим доверием стали относиться к московскому князю, полагая, что все его действия совершаются с благословения верховного святителя русской церкви».

Для московских Великих князей, а затем и русских царей фигура Святителя Петра имела некую надматериальную, мистическую силу, гарантирующую непоколебимость русской державы. Святитель Петр стал очень важным символом, освящавшим впоследствии всю русскую государственность. Где‑то в конце XIV века один из его преемников, серб Киприан, написал о том, что Петр, умирая в присутствии Ивана Калиты, увещевал князя достроить основанный ими обоими соборный храм Успения Божией Матери, говоря следующее: «Если, сын, меня послушаешь и храм Богородицы воздвигнешь и меня успокоишь в своем городе, то и сам прославишься более других князей, и прославятся сыны и внуки твои, и город этот славен будет среди всех городов русских, и святители станут жить в нем, взойдут руки его на плеча врагов его, да и кости мои в нем положены будут».

У гроба Святителя Петра русские князья целовали крест в знак верности Великому князю Московскому, венчались на царство цари, короновались императоры, оглашались государственные акты. Как особо чтимый покровитель Москвы Святитель призывался в свидетели при составлении государственных договоров. При гробе Святителя нарекались и избирались русские Первосвятители. О нем постоянно упоминают русские летописи, ни одно значительное государственное начинание не обходилось без молитвы у его гроба.

Странные перипетии судьбы, не правда ли? Волынянин («украйиныць» по вере «свидомых») превращает Москву в столицу русского православия и с удивительной точностью пророчит ей великое будущее.

Неужели человек, причисленный много веков назад к лику святых, тоже «клятый москальськый запроданэць»? Неужели он тоже не понимал, что надо бороться за «вильну, незалэжну та соборну Украйину», как это делали во все времена «великие украинцы»? Хотя… Ну какой же Святитель Петр великий, с «украинской» точки зрения? Кто о нем вспомнил, когда тут у нас на шоу Савика Шустера до хрипоты выбирали «великих украинцев»? Конечно же, по сравнению с оуновскими психопатами из УПА, залившими землю Червонной Руси кровью поляков и своих соотечественников, он просто «русификованый выродок», «зраднык», продавшийся основоположникам «крывавого царату».

Печально все это…

Кстати, о русском царизме. Есть в его истории такая яркая фигура, как Иван Грозный. Им до сих пор пугают детей не только на Западной Украине, но и в Европе. Но при этом у нас стараются не вспоминать, что Великий князь Василий III, отправив в 1525 году свою жену навечно в монастырь, женился на некой Елене Глинской с Полтавщины. А та уже родила ему наследника престола — Иоанна IV, впоследствии ставшего «Грозным». Вот они, превратности судьбы…

Выходит, что малорусы принимали весьма важную роль в судьбе не только Руси, но и великорусской государственности.

Нет. Я бы иначе сказал. Наравне с великорусами малорусы непосредственно стали судьбой русской государственности. Если бы они не могли строить империю, создавать культуру, науку, они бы коротали свой век по хуторам, занимаясь свиноводством во благо польского или турецкого панства. Если бы не начался Большой Общерусский Проект, многие из моих великих соотечественников в принципе не смогли бы раскрыть свои таланты.

Странные метаморфозы малорусской души?

Вроде того.

С другой стороны, в России сейчас СМИ сотворили образ хохла в виде мелкого, смешного салоеда. Но ведь это просто желание видеть то, что хочешь видеть. Я не хочу никого обижать, но тем не менее общий уровень образованности и культурного развития в Малой Руси был испокон веков значительно выше великорусского. Когда Петр I организовывал русскую академию наук, откуда он взял для нее ученых? Из Киево‑Могилянской академии.

Вот что писал в 1909 году о вкладе малорусов в становление общерусской науки ученый врач, антрополог и историк Иван Пантюхов в своей работе «Значение антропологических типов в русской истории»: «Недостаток образованных людей великорусского типа в XVIII столетии пополнили образованные люди типа малорусского. Как в Киевской духовной академии, так и в южнорусских семинариях молодые люди всех сословий получали несравненно лучшее образование, чем в немногих учебных заведениях великорусских. В сочинении доктора Змеева «Русские врачи‑писатели», где говорится и вообще об ученых‑естествоиспытателях, из 149 насчитанных им в XVIII веке ученых, воспитанников южных учебных заведений — 96, а северных — только 33»[100].

Далее он писал следующее: «Ученые‑врачи и естествоиспытатели, кроме заслуг их как научных работников, должны были прокладывать первые пути для научной мысли, изобретать терминологию, писать учебники, составлять словари. Заслуги в этом отношении малорусских ученых в XVIII веке гораздо выше, чем великорусских. Пригоровский, Политковский, Барсук‑Моисеев, Вонсович, Джунковский, Велланский, Погорельский, Полетика, Тимковский занимали должности профессоров и другие, требующие специальных знаний, в Москве и Петербурге»[101].

Возьмем, к примеру, известную и изучаемую во всем мире русскую философию. Ведь это уже не только наше с вами достояние, но достояние всей мировой культуры! А вы знаете, кто стоял у ее истоков?

Кто?

Когда в 1861 году в Московском университете открыли кафедру философии, то оказалось, что во всей Российской империи единственным специалистом, который смог бы ее возглавить, был преподаватель Киевской духовной академии (родом с Полтавщины) Памфил Юркевич (будущий учитель Владимира Соловьева). Вот вам яркий факт, подтверждающий мои слова.

Н‑да… Странно, что уже в XIX веке малороссийская интеллигенция так негативно относится к собственному же творению, считая Россию «тюрьмой народов».

Как это ни звучит сейчас парадоксально, но интеллигенция Юго‑Западного края была в большинстве своем настроена значительно консервативнее московской или петербургской. Здесь либеральная и революционная идеология не имели широкого распространения. А именно они скрыто или явно репродуцировали в той или иной форме русофобию. В Малороссии русофобов было не много. И в основном ими являлись поляки. Для малорусов Российская империя всегда оставалась Отечеством.

Возьмем, к примеру, того же Юркевича. Человек глубокого ума и редчайшей образованности. Сильная личность. В те годы ради защиты собственных принципов он открыто бросил вызов господствующему тогда общественному мнению.

Что вы имеете в виду?

Как я уже сказал, в XIX веке в среде русской интеллигенции очень сильны были либерально‑демократические, антимонархические, антирусские, западнофильские настроения. Всякий, кто имел иные взгляды, осмеивался и оплевывался «прогрессивно настроенными» слоями «просвещенного общества», превращался в парию. Для того чтобы не побояться выступить на защиту русских устоев империи, не испугаться «общественного мнения» и ярлыка «царского мракобеса», надо было обладать как человеческой смелостью, так и гражданским мужеством. Так вот, Юркевич, несмотря на господствующие тогда настроения интеллигенции, опубликовал работы, в которых выступил с критикой идей Чернышевского и репрезентованного им примитивного европейского механистического материализма. После этого в отношении его началась грязная травля со стороны демократов. Либеральная российская пресса объявила его политическим противником. Представляете! Малорус встает на защиту устоев России и русской духовности перед лицом целой своры европеизированных, антирусски настроенных великорусов!

Да. На фоне евроинтеграционных устремлений современной Украины это выглядит фантастически.

Более чем. Но такое впечатление не возникло бы, если бы мы лучше знали свою историю, если бы каждый из нас пытался собственными усилиями выяснить истину. Вы, например, знаете, что основным центром черносотенного движения в Российской империи был Юго‑Западный край? Половина всех отделов наиболее многочисленного «Союза русского народа» находилась тогда на территории современной Украины. На Подолии и Волыни отдел СРН был почти в каждом селе. Причем записывались крестьяне этих регионов в «Союз русского народа» целыми селами! Именно Подолия и Волынь были в начале XX века наиболее крупным очагом распространения черносотенных идей. И их главными носителями были простые малорусские крестьяне. При этом активную поддержку тем же отделам СРН оказывало православное духовенство.

И чем это, на ваш взгляд, можно объяснить?

В те времена для простых малорусских мужиков черносотенные организации были реальным механизмом защиты своей веры и классовых интересов. Подолия и Волынь являлись теми регионами, где помещиками в основном были поляки. То есть — инородцы и иноверцы. Таким образом, здесь классовое противостояние накладывалось на национальное и религиозное. Польская шляхта, превратившись в российских помещиков, не перестала от этого быть польской шляхтой. Кроме того, она обладала мощным влиянием. Особенно в регионах. К тому же сильным раздражающим фактором были евреи, основная масса которых проживала как раз на западных рубежах империи, сдерживаемая т. н. «чертой оседлости». Поэтому для лишенных всякой защиты малорусских крестьян черносотенные организации становились реальной возможностью защитить свои интересы и права. Поэтому известная формула графа Уварова — «Православие. Самодержавие. Народность» — для малорусских крестьян западных регионов обретала практическое наполнение.

Когда я слышу, как какой‑нибудь «свидомый» пан зло пыхтит что‑то про русских черносотенцев, я не могу сдержать улыбки, ведь черносотенное движение, во всяком случае его народная основа, в большей мере являлось малорусским, чем великорусским.

Думаю, что для многих это будет откровением.

Конечно. Как и то, что «Вооруженные силы Юга России» на 70–75 % были сформированы из малорусов. А ведь это была основная сила, противостоявшая большевикам, вынужденным опереться в начале Гражданской войны на интернациональный сброд, занесенный в Россию Первой мировой.

Подождите, а разве основной ударной силой «Вооруженных сил Юга России» были не казаки?

А кто такие казаки? Обитатели так называемого Дикого поля.

Изначально формировалось две ветви казачества, которые впоследствии оформились в Донскую и Запорожскую. От днепровских казаков донские тогда отличались тем, что, в отличие от первых, служивших польской короне, находились на службе у русских царей. Хотя были среди днепровских казаков и те, которые совместно с донцами стояли на охране рубежей Русского государства на Северском Донце.

А кто такие кубанские казаки? Все очень просто. В 1792 году после Русско‑турецкой войны, в которой запорожские казаки, на тот момент называвшиеся «черноморскими», лихо захватили крепость Хаджибей на месте нынешней Одессы и со стороны Дуная ворвались в Измаил, Екатерина II пожаловала 38 запорожским куреням в вечное владение Кубань, отвоеванную Суворовым у ногайских татар. Именно бывшие запорожцы основали в 1793 году войсковой город Екатеринодар и стали надежным щитом южных рубежей России. Это потом переселение запорожцев на Кубань «свидоми» идеологи в истерическом припадке назвали «зныщенням Запорижськойи Сичи» Екатериной II, которую кубанцы очень почитают. Процесс добровольной миграции малорусов в глубь России интенсивно продолжался и потом. Мужики искали свободную землю без панов. Только официально за первую половину XIX столетия на Кубань с Украины переселились около 130 тысяч человек!

Так вот, возвращаясь к Гражданской войне, хочу сказать, что в конце 1918 года Добровольческая армия под командованием генерала Деникина на 2/3 состояла именно из кубанских казаков, то есть малорусов!

У нас ведь как принято рассуждать относительно Гражданской войны… Где были «наши»? Известно где, в Центральной раде. А чем была Центральная рада в те годы? Да ничем. Пустым местом. Общественной организацией, неким коалиционным советом, образованным из лидеров мелких украинофильских партий и общественных организаций, предназначавшимся для координации украинофильского движения на территории Юго‑Западного края России. В лучшем случае она могла на что‑то влиять в пределах Киева. Она даже не обладала формальной легитимностью, потому что ее никто не выбирал. Это даже не был парламент, которому народ должен путем голосования делегировать полномочия. Сборище случайных, бездарных, ни на что не способных балаболок, многие из которых приехали из Австрии и объявили себя украинской властью. Их идеи украинского национализма простой народ абсолютно не воспринимал. Большевистская пропаганда им была ближе. Они ничего не могли и ни на что не влияли. Только путались под ногами то у белых, то у красных, то у немцев и занимались демагогией.

Вот как описал ситуацию, которая сложилась в Юго‑Западном крае, немец К. Росс, въехавший на его территорию вместе с передовыми частями немецкой армии: «Нет никакой центральной власти, захватывающей более или менее значительную территорию. Отдельные области, города, даже села и деревни. Власть в них принадлежит различным партиям, авантюристам и диктаторам. Можно встретить деревни, опоясанные окопами и ведущие друг с другом войну из‑за помещичьей земли. Отдельные атаманы властвуют в областях… В их распоряжении… пулеметы, орудия, бронированные автомобили…»[102]

Поддержка среди народа у Центральной рады была нулевой. Территория придуманной ею Украинской Народной Республики расширялась из Киева постановлениями без учета мнения местного населения присоединяемых к УНР российских губерний.

Когда у большевиков лопнуло терпение и они решили прикрыть уэнэровский балаган, то ни малорусские солдаты, ни рабочие, ни крестьяне палец о палец не ударили, чтобы защитить Центральную раду. Всем было наплевать на нее. Как констатировал позднее заместитель Грушевского В. Винниченко: «Все наши широкие массы солдат не оказывали им [большевистским отрядам. — А.В.] никакого сопротивления или даже переходили на их сторону, почти все рабочие каждого города были за них, в селах сельская беднота явно была большевистской, словом, огромное большинство именно украинского населения было против нас… Единственной нашей активной военной силой была интеллигентная молодежь и часть национально‑сознательных рабочих»[103].

Когда в Киеве вспыхнуло восстание рабочих, на защиту Центральной рады встали лишь сечевые стрельцы под командованием Коновальца и Мельника. Но вот что интересно, эти подразделения были сформированы из галичан, бывших солдат австро‑венгерской армии, попавших в русский плен! То есть в те дни в Киеве малорусские рабочие сражались с подданными австрийского императора Франца Иосифа, но уж никак не с «украинским народом», вставшим на защиту своей республики.

Когда же в конце января 1918 года большевистские отряды начали штурм Киева, то его пытались защищать лишь граждане иностранных государств. Вот что в те дни передавал в Петроград Муравьев: «Уличные бои продолжаются с большим ожесточением… В войсках Рады работает очень много иностранных офицеров: бельгийцев, французов, румын и других… целые польские дружины присоединились к офицерству…»[104] То есть кроме австрийских стрельцов‑галицийцев Центральную раду защищали бельгийцы, французы, румыны, поляки и прочий интернациональный элемент. Еще с большевиками на киевских улицах дрались русские офицеры, но, как вы понимаете, не за Центральную раду и не «нэньку Украйину», а за самих себя, свои семьи и Россию.

А когда же город был взят, его простой люд восторженно ликовал, радуясь концу правления «украинцев». И это не большевистская пропаганда. Об этом писали сами члены Центральной рады. В частности, П. А. Христюк, министр внутренних дел УНР, уходил из города вечером, в день вступления красногвардейских отрядов через рабочую Шулявку и «имел возможность видеть, как радовался приходу большевиков весь “шулявский свет”. Рабочие и извозчики, вооруженные, запруживали улицы… расставляли стражу, ловили “украинцев”». Бывший министр с трудом пробрался через «это народное море»[105].

А как же герои Крут? Киевские студенты, погибшие, защищая Центральную раду от большевиков. Даже у нас о них известно.

О, да! Это немудрено. Сейчас украинская официальная пропаганда просто самоудовлетворяется этим мифом. В угаре лицемерия наша оранжоидная верхушка во главе с «гарантом» теперь каждый год разбивает лбы об Аскольдову могилу в «патриотических» молитвах перед телевизионными камерами центральных телеканалов. Еще один пример совершенно идиотской казенной пропаганды.

Почему?

Когда я читаю каноническую версию «битвы» под Крутами в разных ее «патриотических» вариациях, то иногда просто ухохатываюсь от такой ярко выраженной интеллектуальной недостаточности ее творцов. Все, что бы они ни делали, разваливается прямо на глазах. В том числе и миф о Крутах.

До сих пор никто не знает точно, когда происходила «историческая битва под Крутами», сколько в ней участвовало украинских патриотов, сколько из них героически погибло и какова была численность москальско‑большевистской орды. Цифры меняются в зависимости от того, насколько сильно повреждены пропагандой мозги украинствующего индивида, разглагольствующего на эту тему.

Как правило, количество украинских патриотов, бившихся и погибших под Крутами, сводится к 300. Так, очевидно, проще вождям украинства проводить аналогию с битвой трехсот спартанцев под Фермопилами. А вот с количеством москальско‑большевистской орды у них получается еще смешнее. Некоторые украинские патриоты насчитали аж 400 тысяч злобных москальских агрессоров! Другие — 150 тысяч. Фигурирует также цифра в 60, 30 и 12 тысяч. Представляете, 300 «свидомых» студентов и гимназистов (младшему было 15 лет, старшему — 22), никогда раньше не державших в руках винтовки, с тремя обоймами патронов на брата, по колено в снегу, на тридцатиградусном морозе три дня сдерживали 400‑тысячную армию москалей, отвечая на их «фронтальные атаки» штыковыми контратаками! На фоне такого героизма даже спартанцы нервно курят в сторонке!

Ну, хорошо, а что же там произошло, на ваш взгляд?

Ничего особенного. Когда в январе 1918 года к Киеву подошла Красная гвардия, «кировники» УНР вдруг с удивлением обнаружили, что умирать за их власть желающих не оказалось. Даже та толпа дезертиров, которая не пожелала возвращаться на фронт и осталась в Киеве, объявив себя украинскими полками, тихо растворились, как только стало известно, что к городу подходят большевистские отряды. Те из «украинских» полков, которые не разбежались, перешли на сторону красных. Единственное, на что «спромоглась» Центральная рада, это с трудом подавить восстание рабочих Арсенала, а потом бежать к немцам. Ни на что большее она способна не была.

В этой ситуации украинские вожди не придумали ничего лучшего, чем отправить навстречу большевикам курень Первой юнацкой военной школы им. Б. Хмельницкого под командованием сотника Аверкия Гончаренко (около 600 юнкеров с 18 пулеметами).

Что интересно, этот курень «Сичовых Стрэльцив» состоял из молодых «свидомых» галичан, устроенных на учебу в Киеве по распоряжению Грушевского, среди которых преобладали бывшие солдаты Австро‑Венгерской армии, попавшие в русский плен. А его командир Аверкий Гончаренко в 1944 году стал полковником «14. Waffen Grenadier Division der SS (Galizische № 1)»[106].

Кстати, тогда Аверкию тоже не повезло. В июле 44‑го 14‑я дивизия Ваффен СС, укомплектованная галичанами, после стремительной атаки советских танковых частей попала в окружение возле местечка Броды на Западной Украине и была за десять дней боев намотана на гусеницы атакующих Т‑34. Из 11 тысяч человек личного состава дивизии из котла смогли вырваться около 3 тысяч. Для многих галицийских эсэсовцев первое боевое крещение оказалось последним. Из‑за колоссальных потерь ее переформировали и отправили до конца войны в Восточную Европу подавлять народные восстания и гонять по лесам партизан. Вот такая опять‑таки печальная история…

Так вот… «Сичови Стрэльци» были главной «ударной силой» «героев Крут». Потом к куреню присоединился отряд, состоявший из 120 совершенно недееспособных киевских гимназистов и студентов, обманутых Центральной радой и посланных ею на убой.

Так как население ближайших городишек было настроено пробольшевистски, Гончаренко решил занять позиции возле железнодорожной станции Круты. Понимая, что остановить противника они не смогут, командир «сичовыкив» приказал разобрать пути, так как большевистские отряды «захватывали Украину», катаясь на поездах.

27 января красногвардейский отряд Егорова (это около 3600 обстрелянных бойцов), двигавшийся в эшелоне к Киеву, возле станции Круты был вынужден остановиться из‑за разобранных путей, а затем неожиданно попал под пулеметный огонь. Началась перестрелка. К вечеру большевики захватили станцию, вынудив «героев Крут» бежать к поезду, на котором они приехали. Впопыхах командиром «сичовыкив» была брошена на произвол судьбы сотня киевских студентов‑гимназистов, которые до похода на Круты про войну знали лишь из учебников истории. В результате они попали в плен.

Вот такая была «эпическая битва», которую я бы все‑таки назвал проще — перестрелкой у станции Круты.

По канонической версии тогда героически погибли 270 юнкеров и 30 бойцов студенческо‑гимназической сотни. Но что интересно, эти триста трупов неугомонные национально‑сознательные украинцы до сих пор на том свете с фонарями ищут.

1 марта 1918 года в «освобожденном» германской армией Киеве был образован комитет по розыску тел погибших под Крутами, его возглавил участник «битвы» студент С. Король. Тогда для церемонии похорон предварительно было заготовлено 200 гробов, однако разыскать удалось лишь 28 трупов из тех киевских студентов и гимназистов, которые были брошены будущим полковником СС на произвол судьбы и затем расстреляны большевиками после боя. Еще около 100 раненых студентов и гимназистов были отправлены большевиками в Харьков для лечения в советских госпиталях. Судя по всему, остальные «герои» просто разбежались. О каких трехстах погибших «юнаках» до сих пор пафосно рассказывает наш пан президент, совершенно непонятно. Впрочем, из того, что он рассказывает, вообще сложно что‑то понять.

К сказанному можно добавить, что обороняли Круты галицийцы не от москалей, а от одного из вооруженных отрядов, сформированных в восточных регионах Юго‑Западного края, усиленного балтийскими матросами, опять‑таки малорусского происхождения. И посланы были эти отряды правительством Украинской Советской Республики для выдворения Центральной рады в австрийскую Галицию, откуда прибыла большая часть ее руководства и куда это руководство впоследствии благополучно убыло.

Насколько я знаю, украинское советское правительство было марионеточным и подчинялось воле руководящих органов РСДРП(б) и Совнаркома.

А вы хотите сказать, что Центральная рада была самостоятельной?

Накануне октябрьского переворота российская контрразведка оперативным путем зафиксировала конфиденциальные контакты Грушевского и его ближайших соратников с представителями австрийских и немецких спецслужб. Или вы думаете, на чьи деньги бедный австрийский профессор отгрохал себе домину в Киеве? Именно к нему немцы отправляли деньги, инструкции, эмиссаров, «идейную» литературу, отпечатанную в немецких типографиях. Русская контрразведка готовила его арест, но он не состоялся из‑за прихода в Питере к власти большевиков.

Вот что об этом писал в 1920 году, уже в эмиграции, очевидец тех событий, издавший в Токио брошюру «Украинскій сепаратизм и Германия»: «Несмотря на то, что Грушевскій и его единомышленники обставили свою дЪятельность большой конспиративностью, русскому генеральному штабу удалось в теченіе лЪта 1917 г. собрать исчерпывающія доказательства их сношеній с Германіей.

Первоначально было обращено вниманіе, что, при обмЪнЪ военноплЪнными инвалидами, нЪмцы стали препровождать в Россію совершенно здоровых людей, преимущественно — уроженцев Малороссіи. Наблюденіем и опросом их удалось установить, что они посланы нЪмцами для пропаганды украинского сепаратизма и по прибытіи в Кіев должны были получать инструкціи от спеціальних агентов, группировавшихся около газеты «Новая Рада», руководимой ближайшим сотрудником Грушевского, нЪким — Чикаленко.

ВслЪед за этим в Ставку явился офицер Ермоленко, передавшій крупную сумму денег, полученную им от германскаго развЪдочнаго бюро для пропаганды. Ермоленко дал существенныя показанія о сношеніях нЪмцев с большевиками и украинскими сепаратистами. Обнаружено было также полученіе Грушевским солидных денежных сумм из‑за границы»[107].

«…во второй половинЪ августа 1917 года, при содЪйствіи нашей агентуры, заграницей был перехвачен цЪлый ряд телеграмм, устанавливающих сношенія главарей рады с ВЪной и Берлином, а также двумя главнЪйшими германскими шпиками Гуммерусом и доктором Бордах. Тогда же в ПетроградЪ был задержан, пробиравшійся из Швейцаріи в Кіев, секретарь гр. Тышкевича, Степанковский, давшій цЪнныя показанія по этому дЪлу. Характерно то обстоятельство, что Степанковский, состоял агентом Шептицкаго, в то же время был освЪдомителем нашей контрразведки в Швейцаріи.

В итогЪ, к концу августа 1917 г. в руках нашего генерального штаба было собрано достаточно данных для предъявленія Грушевскому и ближайшим его сотрудникам совершенно обоснованнаго обвиненія в сношеніях с Германіей, т. е. — в государственной измЪнЪ. Трагіческие корниловскіе дни и наступившее вслЪд за ними полное банкротство власти Керенскаго не дали возможности их использовать»[108].

Грушевский, как и Центральная рада в целом, были немецкими марионетками. И вообще, в те годы здесь напрочь отсутствовало реальное государство. Весь Юго‑Западный край был погружен в пучину хаоса и анархии. И в этих условиях за регион реально боролись лишь три силы — большевики, добровольческая армия и немцы. Все остальные участники тех знаменательных событий не представляли собой чего‑то серьезного и самостоятельного ни в политическом, ни в военном плане и только путались у воюющих сторон под ногами.

Когда появилась Центральная рада, то ее полная недееспособность и отсутствие всякой поддержки со стороны народа компенсировались тесными связями с немецким командованием. Немцам был нужен хлеб и ресурсы Малороссии, а поэтому им была необходима в Киеве подобная антирусская политическая бутафория с украинскими жупанами и шароварами для оформления аннексии территорий.

Как заявил в 1919 году в интервью газете «Daily Mail» начальник немецкого штаба Восточного фронта генерал Гофман: «В действительности Украина — это дело моих рук, а вовсе не плод сознательной воли русского народа. Я создал Украину для того, чтобы иметь возможность заключить мир хотя бы с частью России…»

Тот же Грушевский был «свидомым» украинцем настолько, насколько это предусматривалось немецкими планами. Он был совершенно несамостоятелен и на эту самостоятельность даже не претендовал. Когда немцы брутально разогнали Центральную раду, ее глава весьма спокойно воспринял гибель Украинской Народной Республики. Ведь так решило его немецкое руководство. Во всяком случае, в тачанку он не пересел, «маузер» и шашку на пояс не повесил, в национально‑освободительной борьбе «украинского народа» против немецких оккупантов замечен не был. Даже не выступил с публичным осуждением узурпации власти немцами. А народ ой как тогда ненавидел немцев за тот грабеж, который они устроили по всей оккупированной территории! Наоборот, после Гражданской войны Грушевский спокойно жил в Австрии и неплохо себя чувствовал, лишь иногда с грустью вспоминая свой киевский особняк, разрушенный красными артиллеристами.

По сути, Грушевский был настолько же независимым руководителем независимого государства, насколько героями были разбежавшиеся под ударом большевиков защитники Крут, а перестрелка возле этой железнодорожной станции — «исторической битвой». Все происходившее тогда напоминало сторонним очевидцам тех событий фарс, точно так же, как фарс напоминает то, что сейчас происходит на Украине.

Вы знаете, очень полезно иногда читать воспоминания людей, видевших все воочию. В частности, я наткнулся на описание «героического» эпизода Крут в воспоминаниях члена Центральной рады, а потом министра иностранных дел при Скоропадском Дмитрия Дорошенко. Вот что он по этому поводу писал: «Когда со стороны Бахмача и Чернигова двинулись на Киев большевистские эшелоны, правительство не могло послать для отпора ни единой воинской части. Тогда собрали наскоро отряд из студентов и гимназистов старших классов и бросили их — буквально на убой — навстречу прекрасно вооруженным и многочисленным силам большевиков. Несчастную молодежь довезли до станции Круты и высадили здесь на «позиции». В то время, когда юноши (в большинстве не державшие никогда в руках ружья) бесстрашно выступили против надвигавшихся большевистских отрядов, начальство их, группа офицеров, осталась в поезде и устроила здесь попойку в вагонах; большевики без труда разбили отряд молодежи и погнали его к станции. Увидев опасность, находившиеся в поезде поспешили дать сигнал к отъезду, не оставшись ни на минуты, чтобы захватить с собой бегущих… Путь на Киев был теперь совершенно открыт»[109].

Как видите, «эпическая битва» под Крутами нашла свое завершение в прерванной пьянке «свидомых» патриотов. Что и следовало ожидать.

Знаете, Чехов когда‑то с иронией написал: «Хохлы упрямый народ; им кажется великолепным все то, что они изрекают, и свои хохлацкие великие истины они ставят так высоко, что жертвуют им не только художественной правдой, но даже и здравым смыслом»[110].

Так вот, «великие истины» украинства очень редко имеют хоть что‑то общее с самым элементарным здравым смыслом. Более того, «свидоми» вожди украинства почему‑то предпочитают откровенный бред возводить в культ и поклоняться ему ако идолу. И миф об «исторической битве под Крутами» — это фрагмент как раз того бреда, которому лицемерно поклоняются вожди украинства и, главное, пытаются его навязать всем в качестве какой‑то невероятно высокой морально‑национальной сверхценности.

Ну хорошо… Давайте закончим с мифом о Крутах… Если я не ошибаюсь, вы остановились на теме «наших» в Гражданской войне.

Да. Так вот… С Центральной радой все понятно. Где еще были «наши» с точки зрения украинской официальной идеологии? Конечно же, в рядах бандформирований бухгалтера Петлюры. Они ведь боролись за «вильну Украйину»! Вот только представляли собой петлюровцы в своей массе анархический сброд, с военной точки зрения не имевший существенного значения. Их поочередно гоняли по всему Юго‑Западному краю то красные, то белые. Презрение они вызывали как у тех, так и у других. Сам Петлюра постоянно находился в «творческом поиске», не зная, к кому присоединиться. Когда же он все‑таки определился и предложил союз большевикам, то те его проигнорировали. Было уже поздно, поражение Вооруженных сил Юга России стало вопросом времени, и петлюровские банды им были уже не нужны.

Еще остаются вооруженные отряды разгромленной поляками Западно‑Украинской Республики. Но тут тоже произошел конфуз. Бросив Петлюру, они присоединились к армии Деникина, которая, как известно, боролась за единую и неделимую Россию.

Так что же у нас остается‑то? А вот как раз и остаются Вооруженные силы Юга России, на 75 % укомплектованные малорусами. Вот где были на самом деле «наши», если уж действительно их искать в те годы!

А теперь представьте ситуацию… Великорусская государственность пала под тяжестью дворцовых интриг, разложения правящей элиты, мощного воздействия… ну, скажем так, «внешнего фактора». В стране нарастает хаос и анархия. Затем в течение считаных месяцев по всей Великороссии власть захватывает транснациональный революционный клан большевиков. Любое сопротивление жестко подавляется. После поражения генерала Корнилова все, кто решил продолжить борьбу за русское дело, бегут на юг России. Именно там формируется главная антибольшевистская сила — Добровольческая армия, а затем Вооруженные силы Юга России. И формируются они большей частью из малорусов. Понимаете, о чем я? Когда под ударами внешних и внутренних врагов пала великорусская державность, на защиту Руси и русскости встали малорусы! Именно на их долю выпал самый трагический и кровавый период борьбы как с иностранным украинством, так и с иностранным большевизмом.

Н‑да… В общем‑то все очевидно, если задумываться над фактами.

Мы создавали Российскую империю общими усилиями, платили за нее своим потом и кровью. Это был наш общий дом, и малорусы никогда не были в нем чужими. «Свидоми» не устают рассказывать сказки о том, как русские угнетали «украинцев» и как те адски мучились под этим гнетом, но при этом они почему‑то молчат о том, что Россия никогда не знала малорусских, антироссийских восстаний, никогда не знала малорусско‑великорусских конфликтов. Как писал в свое время украинофил Костомаров, «малорусы же никогда не были покорены и присоединены к России, а издревле составляли одну из стихий, из которых складывалось русское государственное тело»[111]. Тюрьмой для нас была Речь Посполитая, но она заплатила за это страшную цену.

Для чего я так много рассказал о вкладе Западной Руси в общерусское дело? Да для того, чтобы наглядно показать ее творческий потенциал, который сейчас задавлен мертвым проектом «Ukraina». Если мы не вернемся к себе, к своей природе, к своей сути, если мы не вернемся к своей русскости, к Руси, мы обречены влачить жалкое существование сельских хохлов‑салоедов. Только новый проект «Русь» позволит нам преодолеть привитую нам украинскую ограниченность и ущербность!

Хорошо, вернемся к основной сегодняшней теме, к культуре.

Да. Конечно. Так вот… Говорить о какой‑то цельной, самобытной, оригинальной культуре высокого стиля на территории как Малороссии, так и Великороссии до XVIII века просто не приходится. Ее появление было связано с возникновением империи и представляло собой универсальное, общерусское явление. Очевидно, при других условиях она в лучшем случае проявила бы себя в качестве некоего конгломерата сугубо провинциальных, сельских, этнографических феноменов, ориентированных на подражание европейским универсальным образцам.

Насколько я понимаю, именно XIX век стал началом зарождения действительно украинской культуры?

Не культуры, а литературы. И не «украинской», а украинофильской.

Поясните.

Не секрет, что именно XIX век подарил Европе мифологему национализма. Революционная Франция, истребив королевскую династию и большую часть аристократии, заменила христианскую идеологию «монарха‑суверена» просветительской идеологией «нации‑суверена». Из европейских антропологических мифологем того времени в творческих муках родилась идеология расизма и национализма, от умеренного культурологического до радикального политического. Именно тогда в образованных кругах Европы стало модно рассуждать о расовых и национальных отличиях. Причем антропологические теории постепенно уступили центральное место политическим доктринам и философским концепциям. Через взаимоотношения рас и наций начинает трактоваться смысл и предназначение истории, а также свойства и качества отдельного индивида.

Как вы понимаете, культурная и образованная общественность России не могла не подхватить модные европейские идеи. На малорусском грунте интеллектуальные завихрения европейцев воплотились в идеологию отдельной малорусской нации, языка и культуры.

Начиналось все очень безобидно. С фольклорных изысканий и этнографических исследований. Однако потом благодаря изобретательному уму польской шляхты, мечтающей о новой Речи Посполитой, тихие культурологические забавы малорусских интеллигентов плавно переросли в подрывное политическое движение сдвинувшихся «по фазе» фанатиков. Неожиданно в глазах этих людей этнографические особенности селян Юго‑Западного края России превратились в самую древнюю и уникальную культуру, а малорусские села и хутора вдруг раздулись до масштабов самостоятельного государства и даже великой империи.

В первой четверти XIX века появились первые т. н. «украинофилы». Об «украинцах» еще тогда никто ничего не знал. Это лишь к концу вышеуказанного столетия политическое движение «украинофилов» резко трансформировалось в отдельную нацию «украинцев».

Чтобы не быть голословным, процитирую одного из вождей тогдашних украинофилов — Николая Костомарова, который в 1880 году в своей статье «Украинофильство» четко разъяснил суть данного явления.

«Украинофильство» (окрещенное таким названием только в прошлом десятилетии) явилось стремлением некоторых малорусов писать на своем родном наречии и, вместе с тем, изучать богатую сокровищницу народной поэзии. Оно показалось на свет в первой четверти текущего столетия появлением там и сям немногочисленных малорусских сочинений и, возрастая хотя медленно, но постепенно, расцвело в Харькове в 1830 и 1840 годах, сосредоточиваясь в кругу молодых университетских людей, потом перешло в Киев, а по основании Новороссийского университета коснулось и Одессы»[112].

Костомаров, можно сказать, с пеной у рта уверял своих читателей, что «украинофильство» преследует лишь просветительские и культурологические цели, а к политике, и тем более сепаратизму, оно вообще никакого отношения не имеет. Более того, как он заявил, «если бы существовала у кого‑нибудь такая мысль [отделения Малороссии от России. — А.В.], то она была бы в одинаковой степени нелепа, как мысль о самобытности всякого удельного княжения, на которые когда‑то разбивалась Русская земля в удельно‑вечевой период нашей истории; но едва ли бы такая мысль могла найти себе долговременное пребывание в голове, не нуждающейся в помощи психиатра»[113].

Судя по всему, с психиатрической помощью в России того времени все‑таки было не очень хорошо. Последующие события наглядно показали, что либо Костомаров был крайне наивен, не зная, чем является, по сути, на тот момент украинофильская секта, либо он просто нагло лгал.

Как бы там ни было, но перед украинофилами XIX века стояла стратегическая задача доказать существование отдельной нации (которой впоследствии придумают название «украинцы») путем создания отдельного языка и отдельной культуры, ну или хотя бы литературы. Для выполнения этих сверхзадач все, кто в среде украинофилов хоть как‑то мог излагать свои мысли на бумаге, были мобилизованы в качестве литературных бойцов, которым перо заменило винтовку. Так, возможно, впервые в мировой истории, начала создаваться культура некоего народа, до возникновения самого этого народа.

Как остроумно заметил в 1894 году один из галицийских писателей Ю. Яворской, в своей статье «Верхи и низы современной малорусской поэзіи», «нужно только ближе разсмотрЪть всю современную малорусскую, или, какъ она величается, «украинскую» литературу, чтобы убЪдиться, что это только болЪзненный наростъ на русскомъ народномъ тЪлЪ. Приглянувшись, мы увидимъ, что всЪ эти Школиченки, Подоленки, Торбенки и другіе «енки» — не писатели, не поэты, даже не литературные люди, а просто политическіе солдаты, которые получили приказаніе: сочинять литературу, писать вирши по заказу, на срокъ, на фунты. Вотъ и сыплются, какъ изъ рога изобилія, безграмотныя литературныя «произведенія», а въ каждомъ изъ нихъ «ненька Украина» и «клятый москаль» водятся за чубы. Ни малЪйшаго следа таланта или вдохновенія, ни смутнаго понятія о литературной формЪ и эстетикЪ не проявляютъ эти «малые Тарасики», какъ остроумно назвалъ ихъ Драгомановъ, но этого всего отъ нихъ не требуется лишь бы они заполняли столбцы «Зори» и «Правды», лишь бы можно статистически доказать міру, что, дескать, какъ‑же мы не самостоятельный народъ, а литература наша не самостоятельная, не особая отъ «московской», если у насъ имЪется цЪлыхъ 11 драматурговъ, 22 беллетриста, а 33 и 1/3 поэта, которыхъ фамиліи окончиваются на — «енко»?» [114].

Как в свое время заметил Николай Ульянов, «писать по‑украински с тЪх пор значило — не просто предаваться творчеству, а выполнять нацiональную миссiю. ЧеловЪку нашего времени не нужно объяснять, какой вред наносится, таким путем истинному творчеству. Всюду, гдЪ литературЪ помимо ея прямой задачи навязывается какая‑то посторонняя, она чахнет и гибнет. Этим, по‑видимому, и объясняется, почему послЪ Шевченко не наблюдаем в украинской письменности ни одного значительнаго явленiя. Под опекой галичан она стала, по выраженiю Драгоманова, «украинофильской, а не украинской», т. е. — литературой не народа, не нацiи, а только самостiйническаго движенiя. Поощренiе оказывалось не подлинным талантам, а литературных дЪл мастерам, наиболЪе успЪшно выполнявшим «миссiю». Писательская слава Нечуя, Конисскаго, Чайченко — создается галичанами; без них этим авторам никогда бы не завоевать тЪх лавров, что совершенно незаслуженно выпали на их долю»[115].

Не брезговали украинофильские литераторы во имя материальных доказательств наличия «украинской литературы» и откровенным плагиатом. Вот что пишет в своей книге «Русь нерусская. Как рождалась «рідна мова», киевский историк Александр Каревин: «Во второй половине ХІХ — начале ХХ в. главной целью «национально сознательных» писателей являлось доказывание самостоятельности украинской литературы. Лучшим средством для этого, по мнению украинофилов, было «кропание» литературных произведений, которых требовалось создать как можно больше. Работали не на качество, а на количество. А поскольку таланта катастрофически не хватало, сюжеты частенько заимствовались у других авторов (в основном у пишущих на русском), действие переносилось на украинскую почву, литературные герои переименовывались на местный манер и, таким образом, создавался очередной «шедевр» «самостоятельной литературы». Естественно, когда все раскрывалось, вспыхивали скандалы, доходило даже до судебных процессов. Это вынуждало цензуру более внимательно относиться к сочинениям украинских авторов, что и трактовалось украинофилами как «преследование украинского слова».

Наиболее пышным цветом расцвел плагиат в драматургии. На этом поприще «трудились» М. П. Старицкий, М. Л. Кропивницкий, И. К. Карпенко‑Карый (Тобилевич), Н. К. Садовский (Тобилевич) (все, кроме Старицкого, по происхождению польские шляхтичи) и др. «Одалживали» сюжеты они у А. Н. Островского, А. Ф. Писемского и других русских писателей. Особенно «прославился» М. П. Старицкий. Литературоведы позднее установили, что сюжеты всех пьес этого «автора», кроме одной, определенно «позаимствованы» у других (не только у общерусских литераторов, но и у деятелей провинциальной малорусской литературы). Лишь по поводу пьесы «Не судилось», очень похожей по содержанию на пьесу М. Кропивницкого «Доки сонце зійде, роса очі виїсть», специалисты не пришли к точному выводу — кто у кого украл.

Старались не отставать украинофильские деятели и в других отраслях литературы. Так, при рассмотрении цензурой в 1894 г. рукописи басен Л. Глибова было установлено, что из 107 помещенных там произведений 87 заимствованы у И. А. Крылова и лишь переведены на малорусское наречие (потом выяснилось, что цензор еще не все заимствования обнаружил), а остальные взяты у других, менее известных русских авторов. Между тем, издатели (сам Глибов к тому времени умер) пытались выдать эти басни за оригинальные сочинения «украинского байкаря». Цензура книгу запретила, после чего посыпались жалобы на притеснения и (самое интересное) украинофилы добились‑таки разрешения издать сборник басен, хоть и в несколько сокращенном виде»[116].

Безусловно, говорить о создании целой «украинской» культуры в XIX веке не приходится. Слишком уж малочисленной и бездарной в своей основной массе была секта украинствующих. Поэтому дальше графоманских псевдоисторических опусов Грушевского и вала никчемных литературных поделок она исторгнуть из себя не смогла.

Как вынужден был с сожалением констатировать в 1892‑м идеолог украинофильства и непримиримый враг русского самодержавия Драгоманов, «не один уже десяток лет слышим о самостоятельности украинской литературы, о ее праве быть равной русской и т. д. Только настоящая работа украинских писателей вовсе не соответствует таким претензиям, а в литературе, может, еще больше, чем в чем‑то другом, право без труда, который дает силу, не имеет никакой ценности: буряты, напр., имеют, может, еще большее право иметь своего Шекспира, чем англичане, которые в своем роде могли бы довольствоваться латынью, но, тем не менее, английского Шекспира весь мир читает, а о бурятском не слышно»[117].

В своей книге «Литературное и политическое украинофильство», изданной во Львове в 1898 году, галицийский публицист Мончаловский цитирует доклад бывшего украинского социалиста, предназначавшийся для Второго съезда «Русско‑украинской радикальной партии»[118], состоявшегося во Львове 3–4 октября 1891 года. В этом докладе, в частности, утверждалось следующее: «Украинофильскія чаянія получили, какъ извЪстно, совершенно иное, утопическое конечно, направленіе. Оно создало — чего только въ видЪ курьеза и исключенія создать невозможно? — и кой‑какую литературу. Но что значить эта литература — и по содержанію и по формЪ — въ сравненіи съ тЪмъ, что даетъ УкраинЪ совокупная дЪятельность всей литературной Россіи, включая сюда, конечно и всЪ почти творчеекіе элементы самой Украины? Что значить Марко Вовчокъ въ сравненіи съ авторомъ «Записокъ охотника»? Что единственный Шевченко даже — съ Пушкинымъ или Некрасовымъ? Что такое «Основа» въ сравненіи съ «Современникомъ»? Ничто или очень мало. Не «Сіонъ», не Катковъ, не Юзефовичъ, даже и не указы тутъ виноваты, какъ думаютъ подчасъ проницательные украинофильскіе поносители. Сама жизнь «виновата». О литературныхъ произведеніяхъ на «украинскомъ» языкЪ послЪ Шевченка за очень и очень рЪдкими исключеніями и говорить нечего. Макулатуры обиліе. Скудныя по содержанію и блудныя по идеямъ, произведенія эти и по языку, именно благодаря «чистотЪ» языка, еще болЪе чужды дЪйствительной жизни»[119].

В том же смысле с сожалением высказывался и апостол советской украинизации Скрыпник: «Во времена котляревщины, гулаковщины, артемовщины и т. п. украинская литература была лишь провинциальной литературой, дополнительной к русской, это была литература гопака, горилки, дьяка и кумы. Этого характера украинская литература не лишилась даже во времена Шевченко, Кулиша, Марка Вовчка и других»[120].

Пантелеймон Кулиш, которого сейчас считают основоположником украинской литературной критики, был вынужден признать в 1857 году, что «наша словесность южная только еще просыпается после долгого сна; у нас нет такого ряда писателей, как у москалей от Ломоносова до Пушкина…»[121].

В 1869 году в одном из своих писем к галичанину Барвинскому он дает советы относительно написания учебника по украинской литературе, характеризуя ее представителей таким образом: «Вот переберу Вам реестрик по персоналиям. Гоголь Василий не добавил ничегошеньки в украинское слово. О его пробе комедии годится разве что в истории словесности помянуть, а в хрестоматии по литературе ей не место. Максимович «говорил сказанное». Не та это натура, чтобы проявить хоть малейший источник творчества, да еще в таком большом деле, как слово. […]

Костомаров имеет большую заслугу в истории, а в развитии слова — ни малейшей. Все его стихи — без поэзии и без языкового вкуса. Переводить «Кремуция Корда» — совсем некстати. Метлинский — во всем ничтожество, даже в издании сборника песен. Стихи его — горох в кожаном решете.

Петренко — пришей кобыле хвост; нате и мой кувшин на сыворотку; «знайте мене перепечайку, що на воротях тісто». Метлинский — большой поэт по сравнению с ним.

Конисский ни одной формы не ввел в наш язык, а брал готовую, это как женщина, которая говорила мужу: «Не печалься, муженек, что люди узнают краденую муку пшеничную: я так испеку, что она будет казаться хуже ржаной».

Кузьменко писал чужими руками, как я уже говорил в первом письме.

Кулик в своем болоте может и громкий имел писк, а в обществе того писка не было слышно.

Навроцкий — без таланта человек, хотя и добрый. Цись дрянь. […]

У Котляревского можно брать только то, что в трех первых песнях «Энеиды»; ибо последние свелись к «московщине», написанной, будто бы «украинщиной», и все у них вялое. С «Наталки [Полтавки]» ничего не надо брать, потому что она держится на кону песнями и разговорами, а ценности драматической нет.

У Квитки — «Перекати‑поле» не дает типа украинского: это вещь припадочная. Душегубство у нас другое — не за деньги. Возьмите из «Мертвецкой Пасхи», из «Козырь Девки». Не надо трогать «Вот тебе и Сокровище!», потому что он съехал на ерунду, а в литературных произведениях великая вещь: finis coronat opus. Одна «Маруся» дает из себя в хрестоматию. Из «Солдатского Портрета» хорошо бы взять о кабаках и о москалях на ярмарке: это — народный взгляд, а комизмом отличается от «Маруси» [122].

Хотя, конечно же, необходимо признать, что в рядах украинофилов были талантливые в литературном плане люди. Для политической пропаганды подобные жемчужины в море навоза были крайне ценными. Однако из них все равно невозможно было сложить ожерелье не то что «украинской культуры», но даже самостоятельной, оригинальной литературы.

Фактически XIX век — это не эпоха зарождения «украинской литературы», как это принято писать в идеологически правильных школьных и вузовских учебниках современной Украины, а время возникновения малороссийской литературы, как небольшой, региональной разновидности (сегмента), общерусской литературы. Даже те из малорусских литераторов, которые были фанатиками украинофильской идеологии, вместе с тем оставались в матрице общерусской культуры и литературы. Они являлись их порождением, некой флуктуацией, возникшей под воздействием модных европейских политических и философских идей.

Как бы там ни было, но такие литераторы, как Квитка‑Основьяненко, Котляревский, Артемовский‑Гулак, Шевченко, Кулиш, Вовчок, Нечуй‑Левицкий, Мирный, Карпенко‑Карый и др., сформировались в рамках общерусской культуры вообще и литературы в частности. И это не случайно, ведь на тот момент ничего другого в России не существовало. Это потом их подали как возродителей «украинской литературы»…

Да, некоторые из них, став украинофилами, принялись сознательно и целенаправленно создавать отдельную от общерусской «украинскую литературу», как то Кулиш и Нечуй‑Левицкий, но это все равно не делало их нерусскими писателями. Они всецело были продуктом, пускай и специфическим, возникшим в русской культурной/интеллектуальной среде, они были сформированы русской, точнее, общерусской культурой. Разговоры украинствующих сектантов о том, что они представляют собой некий уникальный и самобытный феномен культуры, совершенно отличный от русской культурной матрицы, выглядели весьма забавно как в XIX веке, так и сейчас. Даже Драгоманов был вынужден саркастично прокомментировать пропагандистские заявления украинофилов по поводу их якобы абсолютной обособленности, отличности от русской культуры, заметив, что «в Польше обособленность национальная и право на автономию слышится не в ученых кабинетах, а повсюду в жизни и манифестируется всячески среди польских мужиков, как и среди господ и литераторов. На Украине не так. Даже запрет 1863‑го препятствовал, напр., Костомарову печатать в России по‑украински Библию и популярно педагогические книги, но не запрещал ему печатать по‑украински «Богдана Хмельницкого», «Мазепы» и т. д. Почему же он писал их по‑русски? Почему пишут по‑русски научные произведения все теперешние украинские ученые, даже патентованные украинофилы? Почему сам Шевченко писал по‑русски повести или даже интимный «Дневник»? Очевидно, что все те интеллигентные украинцы совсем не так чувствуют свою обособленность от москалей, как, напр., поляки»[123].

И когда эти бунтари‑украинофилы из политических соображений и во имя националистической философии попытались с нуля создать «украинскую литературу», они фактически создавали региональное зеркальное отражение литературы общерусской, точнее, ее слабую провинциальную копию, отображавшую, как правило, сельский быт, природу и «национально‑вызвольну боротьбу» в виде народной анархии и лихой, кровожадной казацкой вольности.

Мне кажется, что очень точно «украинскую» литературу XIX века охарактеризовал тот же Николай Костомаров. Позволю себе привести длинную цитату из его статьи «Малорусская литература».

Как он был вынужден признать, украинофильский «журнал «Основа», давший, бесспорно, большой толчок литературной малорусской деятельности, не мог долго существовать по малости подписчиков, что, во всяком случае, указывало на недостаток сочувствия в высшем классе Малороссии. Это одно уже, кроме других соображений, указывало, что для малорусской письменности нужен иной путь. Изобразительно‑этнографическое направление исчерпывалось; в эпоху, когда все мыслящее думало о прогрессе, о движении вперед, о расширении просвещения, свободы и благосостояния, оно оказывалось слишком узким, простонародная жизнь, представлявшаяся прежде обладающею несметным богатством для литературы, с этой точки зрения, являлась, напротив, очень скудною: в ней не видно было движения, а если оно в самом деле и существовало, то до такой степени медленное и трудно уловимое, что не могло удовлетворять требованиям скорых, плодотворных и знаменательных улучшений, какими занята была мыслящая сила общества. Стихотворство еще меньше возбуждало интерес. Буйные ветры, степовые могилы, казаки, чумаки, чорнобриви дивчата, зозули, соловейки, барвинковые веночки и прочие принадлежности малороссийской поэзии становились избитыми, типическими, опошленными призраками, подобными античным богам и пастушкам псевдоклассической литературы или сентиментальным романам двадцатых годов, наполняющим старые наши «Новейшие песенники». Поднимать малорусский язык до уровня образованного, литературного в высшем смысле, пригодного для всех отраслей знания и для описания человеческих обществ в высшем развитии была мысль соблазнительная, но ее несостоятельность высказалась с первого взгляда. Язык может развиваться с развитием самого того общества, которое на нем говорит; но развивающегося общества, говорящего малороссийским языком, не существовало; те немногие, в сравнении со всею массою образованного класса, которые, ставши на степень высшую по развитию от простого народа, любили малорусский язык и употребляли его из любви, те уже усвоили себе общий русский язык: он для них был родной; они привыкли к нему более, чем к малорусскому, и как по причине большего своего знакомства с ним, так и по причине большей развитости русского языка пред малорусским, удобнее обращались с первым, чем с последним. Таким образом, в желании поднять малорусский язык к уровню образованных литературных языков было много искусственного. Кроме того, сознавалось, что общерусский язык никак не исключительно великорусский, а в равной степени и малорусский. И в самом деле, если он, по формам своим, удалялся от народного малорусского, то в то же время удалялся, хоть и в меньшей степени, от народного великорусского; то был общий недостаток его постройки, но в этой постройке участвовали также малорусы. Как бы то ни было, во всяком случае язык этот был не чужд уже малорусам, получившим образование, в равной степени, как и великорусам, и как для тех, так и для других представлял одинаково готовое средство к деятельности на поприще наук, искусств, литературы. При таком готовом языке, творя для себя же другой, пришлось бы создать язык непременно искусственный, потому что, за неимением слов и оборотов в области знаний и житейском быту, пришлось бы их выдумывать и вводить предумышленно. Как бы ни любили образованные малорусы язык своего простого народа, как бы ни рвались составить с ним единое тело, все‑таки, положа руку на сердце, пришлось бы сознаться, что простонародный язык Малороссии — уже не их язык, что у них уже есть другой, и собственно для них самих не нужно двух разом»[124].

Как видите, позиция «украинофоба» Ваджры полностью совпала с позицией украинофила Костомарова.

Наверное, единственным исключением в провинциальном украинофильском литературном примитивизме был Иван Франко. Однако, несмотря на его «свидомисть», он не был «украинским» писателем. Франко — чистый продукт европейской культуры. Его представление об «Украине» (а точнее, Малороссии), которую он воспевал, но никогда не видел воочию, четко укладывается в рамки украинофильской идеологии, почерпнутой им при переписке и непосредственном общении с малорусскими и галицийскими украинофилами. Именно под ее воздействием он из польского социалиста трансформировался в национального «украинского» социалиста.

Необходимо отдать должное Ивану Яковлевичу, он обладал ярким талантом мыслителя и писателя, но… отнюдь не «украинского», а европейского. Что знал он о реальной Малороссии, просидев всю жизнь в Галиции? То, что он писал об идиллическом образе под названием «Украина», да еще с национал‑социалистическим уклоном, и призывал за него бороться, не делало его «украинцем». Он, как я уже сказал, сформировался в европейской культурной и политической среде конца XIX века и на идею «Украины» смотрел, как мог бы тогда смотреть национально настроенный европейский социалист того времени. Иван Франко — это феномен польско‑австрийской культурной среды.

Если подытожить, то что получается?

Получается, что вся вторая половина XIX века, которую сейчас называют «эпохой возрождения украинской литературы», была не чем иным, как временем возникновения и угасания провинциальной малорусской литературы, временем экспериментов малорусской интеллигенции с народным малорусским наречием. И не более того.

Даже сам Драгоманов был вынужден признать, что «в остальные же годы литература украинская в России пошла назад, а не вперед, как это можно видеть, например, по тому, что лучшие тамошние украинские писатели, Нечуй и Мирный, упали до таких произведений, как «Опята», «Перемудрил», и показывают такую темноту мыслей и такой недостаток даже поверхностного литературного вкуса, который видно, напр., в повести «Над Черным морем». Взгляд на действительную литературную умелость такого Тургенева или Толстого или по крайней мере на натуральность картин такого Гл. Успенского мог бы показать лучшие литературные образцы молодым галицким писателям …»[125]. А потом добавил: «Теперь произведения даже наиболее ученых украинолюбов стоят значительно ниже по научной ценности, чем произведения чистых москалей или украинцев‑общерусов»[126].

Думаю, что многие с этим не согласятся.

Безусловно. Но я и не рассчитываю на то, что все поголовно примут данный взгляд на вышеуказанные вещи. Это было бы странно.

Однако моим оппонентам будет очень сложно объяснить тот факт, что во второй половине XIX века на ниве малорусского культуростроительства украинофильство смогло себя, и то с трудом, воплотить лишь в этнографии и литературе. Если весьма небольшая малороссийская литература XIX века (названная впоследствии «украинской») не была только продуктом увлечений провинциальной русской интеллигенции Юго‑Западного края, то где же весь пласт малорусской («украинской») культуры, в рамках которой родилась и развивалась малорусская («украинская») литература? Его‑то как раз и нет! Вот в чем все дело. На тот момент была лишь общерусская культура и общерусская литература, в рамках которой, как составная часть, существовал сегмент малорусской литературы. Даже «свидоми» кандидаты, доктора и «членкоры», взахлеб рассказывающие о непревзойденном великолепии «украйинськойи литэратуры», признают, что в XIX веке, когда происходил бурный подъем национальных литератур Европы, «Украина переживала его прежде всего на уровне колониальной (или полуколониальной) “малороссийской литературы”»[127]. Другого и быть не могло.

При этом хочу еще раз обратить ваше внимание на то, как поражен разум «свидомого панства» фикциями украинской пропаганды. Вдумайтесь в вышеприведенную цитату. Как «Украина» могла что‑то «переживать», если ее не существовало? Здесь очевидная подмена понятий. В данном случае узкая прослойка политических сектантов выдается за «Украину», под которой подразумевается Юго‑Западный край, населению которого на литературные эксперименты украинофилов было просто наплевать. Подавляющая часть его о них вообще ничего не знала, а та, которая знала, все равно читала Достоевского, Гоголя, Пушкина, Тургенева, Толстого, Чехова… Что при этом характерно, данная категория лиц «переживала» «подъем национального литераторства» именно на малороссийском уровне, заметьте, отнюдь не на украинском. То есть подъем НАЦИОНАЛЬНОГО литераторства у «свидомых» украинофилов XIX века происходил все‑таки на МАЛОРОССИЙСКОМ уровне, то есть на уровне областного сегмента общерусской литературы. Понятие же «колониальное/полуколониальное литераторство» вообще лишено всякого смысла. Что значит «колониальное/полуколониальное литераторство»?!

На странице пятой того же учебника для студентов филологических факультетов украинских вузов я все‑таки обнаружил смысл этого понятия. Оказывается, «за последние триста с лишним лет украинская литература, находясь в колониальном положении, не могла развиваться в полную силу генетически заложенных в ней возможностей… она проходила через притеснения и трудности, неизвестные литературам, которые не испытали национального гнета»[128]. То есть, с точки зрения членкора АН Украины Дончика, под редакцией которого вышел этот учебник, «колониальная литература» — это та, которую «национально гнетут» колонизаторы. Сразу возникает закономерный вопрос: что значит «литературное угнетение»? Как можно угнетать литературу, которую не запрещают писать, издавать и читать?

Размышляя над этим, я все время отгонял от себя сакраментальную фразу, навеянную учебником истории украинской литературы, — «московський царат підступно гнобив український гопак». Очевидно, отрыванием ног танцорам. Интересно, подумал я, сколько было оторвано за триста лет сугубо украинских национальных ног? Надо будет обязательно почитать об этом в учебнике по украинской культуре. Уверен, что там есть целый раздел, этому посвященный, причем с точными статистическими данными.

А пока вернемся к «литературному угнетению». Как это происходило? Представьте себе хату возле вишневого сада. Птички поют. Обязательно шмели жужжат. Девочки с веночками весело танцуют на лужайке. Усатый «пысьмэннык» садится за стол, достает чистые листы бумаги, чернила, перо и начинает с удовольствием описывать сельскую идиллию (чем в основном и занимались «малоруськи пысьмэнныкы). Но тут в хату врываются российские жандармы, ломают руки литератору, зверски его бьют сапогами, с ненавистью истинных колонизаторов рвут в клочья литературный шедевр и «уволакивают» украинского литературного патриота на каторгу. Думаю, что именно так происходило в течение трехсот лет «литературное угнетение» Украины.

И в этот откровенный горячечный бред политических фанатиков украинства я должен верить? Даже если они его прописали в учебниках? Триста лет «литературного угнетения»? Неужели? А где же факты? Только не надо опять рассказывать старую сказку про Валуевский циркуляр и Эмский указ. Их суть мы рассмотрели в предыдущей нашей беседе. К малорусской литературе они никакого отношения не имели. Так где факты, «шановнэ» панство?

Почему Квитка‑Основьяненко в подвалах не сидел, на цепях не висел, занимал высокие административные должности и даже являлся предводителем дворянства? Почему он не закончил свою жизнь на каторге? Почему кровавый царизм позволил ему издавать свои книги на малорусском наречии? А Котляревский? Как ему удалось спокойно написать, издать и заслужить признание в российских литературных кругах малороссийскую «Энеиду»? А Тарас Григорьевич — пророк наш, национальный, неувядаемый? Ведь с ним аристократическое общество Петербурга носилось как «дурэнь з пысаною торбою». Подобрали, отмыли, обучили, из холопов выкупили, материально обеспечили, вирши издали, ну разве что в лысину не целовали. Это и есть «литературное угнетение»? А что наш угнетенный? Взял да и «отблагодарил» императрицу своей полупьяной музой за то, что выкупила его из крепостных, выплеснув на нее грязную холопскую рифмованную злобу. За что и был, кстати, наказан ее венценосным супругом. Пострадал, так сказать, «за вильну Украйину». А Кулиш? Разве он не писал и не издавал свои книги? А Нечуй‑Левицкий? А Панас Мирный? Карпенко‑Карый и так далее? А сколько издавалось бездарных графоманов, единственным достижением которых было то, что они писали «украйинською»?

Так где факты, «шановнэ» панство? Кому запрещали заниматься изящной малорусской словесностью, писать поэзию и прозу на этом народном наречии? У кого отобрали рукописи? Кому поломали пальцы? Кого отправляли на каторгу именно за романы, повести, рассказы, стихи, поэмы?

И ведь уже 16 лет живем уверенные в том, что наших бедных «письмэнникив» безжалостно «гнобили». Причем «гнобили» сугубо «москали», так как процесс этот происходил, как «доказали» украинские «ученые», «останні триста з гаком років», а при поляках, очевидно, украинская литература цвела и пахла.

Русофобия?

Не только. Всем этим членкорам дончикам и прочим «науковцям» просто надо как‑то устраивать свою жизнь, зарабатывать на хлеб, и желательно с маслом. Есть политическая конъюнктура, в основу которой положена русофобия, вот они и пишут про разнообразные ужасы литературного и прочего угнетения. Не о развале же нашей системы образования им писать? Не о коррупции же в высшей школе? Поменяется конъюнктура, будут писать о многовековом русско‑украинском братстве. Им все равно, о чем и как писать. Это «малэньки украйинци», как любит говорить наш пан президент, которые просто приспосабливаются к ситуации. Действительно свихнувшихся на русофобии и украинстве фанатиков не так уж и много. А все остальные прекрасно понимают, что в XIX веке была лишь общерусская культура и общерусская литература, в рамках которой, как составная часть, существовал сегмент малорусского литераторства.

Хотя есть еще одна причина, порождающая бесконечные вопли «культурных диячив» об москальском угнетении. Ведь если угнетения не было, то как тогда объяснишь некоторую, э… скажем так, недоразвитость украинской литературы? Как объяснишь ее небольшой объем, сельский примитивизм, провинциализм? Как объяснить тот факт, что малорусы писали и читали на русском языке? Вот и придумывают теперь «колониальную литературу», которую нещадно угнетали. Бред откровенный, но ведь страна уже давно привыкла к этому состоянию.

Явная скудность сугубо украинской, то есть партийной, культуры, представленной в качестве национальной, компенсируется путем «выдергивания» «свидомыми» из монолитного пласта общерусской культуры того времени деятелей малорусского происхождения. Логика примитивна до безобразия. Раз он родился на территории, которая сейчас называется Украина, значит, все то, что было им создано, является «украинским»!

Но любая культура — это прежде всего некий целостный духовно‑психологический ареал. Это завершенная, в определенном смысле даже самодостаточная, самобытная интеллектуальная и духовная среда, обладающая оригинальным стилем, в которой могут творить люди разные не только по своему этническому, но даже расовому происхождению. Ни одна мировая культура не была создана в однородно‑стерильных этнических рамках. Не кровь определяет культуру, а особые, неповторимые духовные и интеллектуальные условия жизнедеятельности людей. И в этом смысле чистейшей глупостью и невежеством является желание наших «свидомых» собрать механическим способом, из разных культурных ареалов, по признаку происхождения неких деятелей культуры в некий список фамилий и объявить этот список «украйинською культурою». СПИСОК ФАМИЛИЙ НЕ МОЖЕТ СТАТЬ КУЛЬТУРОЙ. Подобные фокусы рассчитаны на неграмотных дебилов. И совершаются, типа из патриотических соображений, такими же дебилами. Вот в чем одна из главных проблем украинства.

С другой стороны, именно проклинаемая у нас «свидомыми» и оранжоидами Российская империя создала необходимые условия для возникновения духовно‑интеллектуальной среды, в которой родилась оригинальная, общерусская культура высокого стиля, в которой в одинаковой степени мог реализовать свой внутренний потенциал русский, татарин, немец, еврей, поляк, да кто угодно! Именно удивительное, парадоксальное, порой необъяснимое совмещение в себе национального и универсального подняло общерусскую культуру на мировой уровень.

Поэтому даже если принять идею фикс «свидомых» относительного того, что малорусы — это не ветвь русского народа, а нерусские «украинцы», то все равно представителями «украинской культуры» они не станут. Это обусловлено тем, что как элита, так и простой народ Западной Руси того времени, духовно и интеллектуально сплавленные общей исторической судьбой с великорусами и белорусами, были носителями единой общерусской культуры.

Реальной альтернативой, но только для дворянства Российской империи, была лишь европейская культура, чье влияние было бесспорным.

Как вы понимаете, для «вэлыкойи украинськойи культуры», о которой все мозги «просвистели» украинским гражданам «свидоми», на территории Западной Руси места совершенно не оставалось. Не было ей места и в австрийской онемеченной и ополяченной Галиции. Русская элита Червонной Руси была ассимилирована поляками. Там безраздельно господствовал польский язык и культура. Остатки русскости тлели лишь по селам, в среде забитых русских холопов и фрагментарно в среде греко‑католического духовенства. Именно их представители, кстати, в первой половине XIX века подняли знамя русского национального возрождения — епископ Иоанн Снегурский и так называемая «Русская троица», состоявшая из Маркиана Шашкевича, Якова Головацкого и Ивана Вагилевича (которых «свидоми» сообразили в 1893 году записать в ряды «украйинськых» деятелей).

Как вы понимаете, говорить о существовании тогда в Червонной Руси некой «украйинськойи культуры» могут только отупевшие от пропаганды фанатики «украйинства». Галиция до начала XX века была сугубо польско‑австрийской.

Таким образом, что получается? С одной стороны — Малая Русь, с ее общерусской культурой, а с другой стороны — Галиция, с ее польско‑австрийской культурой. А где же могла себе найти место «древняя украинская культура»? Ну, если только в рядах небольшой политической секты украинствующих, возникшей не ранее второй половины XIX века.

В том‑то и дело, что для существования т. н. «украинской культуры» не было никаких условий, не было необходимого исторического, интеллектуального и духовного грунта, на котором она могла возникнуть. Был только узкий слой малорусской и галицийской полуграмотной сельской интеллигенции, свихнувшейся до состояния буйного и агрессивного фанатизма на идеях украинского сепаратизма. Но их т. н. «культура» была лишь элементом политической идеологии и пропаганды.

Украинствующие очень любят рассуждать об этнографических и психологических отличиях между великорусами и малорусами («украинцами»), как будто этих различий нет у немцев, французов, итальянцев, британцев и других народов мира. Но можно ли малорусские этнографические артефакты и народный фольклор рассматривать в качестве «вэлыкойи культуры свитового масштабу»? Конечно же — можно! Но только если ты являешься членом политической секты «украинствующих», фанатично поклоняющихся идолу «украйинськойи национальнойи идєйи». Они даже в теплых испарениях коровьего навоза на собственном огороде способны с наслаждением учуять запах «вэлыкойи культуры свитового масштабу». Из принципиальных, так сказать, соображений.

Ну, хорошо, а что было потом? В следующем, XX веке?

Хм… Бунт села в области литературы. Бессмысленный и беспощадный.

Что вы имеете в виду?

Давайте об этом поговорим в следующей нашей беседе, которую и посвятим XX веку.

Хорошо. Тогда до следующей встречи.

18.03.2008

Беседа шестая. Что такое «украинская культура»

Часть IV

В прошлый раз мы остановились, как вы тогда выразились, на «бунте села в области литературы. Бессмысленном и беспощадном». Может быть, сегодня с этого и начнем нашу заключительную беседу?

Да. Ваше предложение принимается. Тем более что XX век для Юго‑Западной Руси ознаменован бунтующим хамом практически во всех сферах жизни. Это даже не «восстание масс». Это именно бунт хама, слепой, бессмысленный, всеразрушающий, основанный на долго подавляемых, негативных эмоциях.

Но в начале нашей беседы я хочу пояснить некоторые вещи. Для того чтобы меня правильно понял наш читатель… Сегодня я буду достаточно много говорить о «селе». Точнее, о выходцах из села. Но… Село — оно разное. И люди, родившиеся в селе, тоже разные. Иногда я, сугубо городской человек, восхищаюсь простой, спокойной мудростью наших крестьян, беседуя с ними о вопросах достаточно сложных. Многие из них, кто остался на земле, сохранили здравый рассудок и взвешенную рассудительность, часто великолепным образом заменяющие им нехватку образования.

Поэтому когда я упоминаю «село», я упоминаю не простой народ, не хлеборобов, не трудяг, на которых всегда держалась Русь. Когда я буду упоминать «село», то я буду иметь в виду социальных и психологических «мутантов», которые, рванув от сохи, волею случая оказались в руководящих креслах. О «керовниках» всех мастей, которые сейчас занимаются тем, чем совершенно не могут заниматься, рассуждают о том, чего в принципе не понимают. Я буду говорить о том «селе», которое сейчас играет роль известной «кухарки», управляющей государством. Я буду говорить о тех людях, которые занимаются не своим делом, о человеческих особях, из‑за которых наша страна не просто стремительно деградирует, но подошла к черте, за которой начинается общенациональная катастрофа. Я буду вести свой скорбный рассказ о холопах, из которых получилась пародия на панство. О хамах, чей бунт довел Юго‑Западную Русь до большой беды!

Ну… через бунт хама Восточная Русь тоже прошла. В 1917 году.

Да. Но там хам был орудием в чужих руках. Если вы имеете в виду Октябрьскую революцию, то в Великороссии во главе бунтующих хамов стояла интеллигенция, среди которой немало было потомственных дворян. Она подняла народ на бунт и своей пропагандой превратила его в омерзительного хама, она направила его энергию в нужное ей русло, она стала его мозгом и душой. Большевистская верхушка несла в себе определенные идеалы, принципы, философию, она боролась за реализацию своего коммунистического проекта. По уму, культуре, духовности, силе она ничем не уступала старой русской элите. Это было столкновение двух мировоззрений, двух политических и исторических проектов. Да, ум, духовность, культура большевиков были иными, чуждыми России, но они были. Бердяев, к примеру, видел в них иной антропологический тип, и мне кажется, в этом он был прав.

У нас же, на Юго‑Западной Руси, хам поднялся из навоза сам, как донная муть после шторма, в которой немногочисленные интеллигентные польско‑австрийско‑германские эмиссары просто растворились. Это был хаос из разнообразных хуторянских «батек» и «атаманов». И руководствовался наш хам не какими‑то идеалами или политическими проектами, а был мотивирован лишь своей примитивной сутью, своими психосоматическими импульсами, если так можно сказать. Это произошло как тогда, в 1917‑м, так и сейчас, в наши дни.

Я ведь не зря в одной из статей «Распада» писал о том, что «Украиной правят олигофрены, в самом прямом смысле этого слова». Этот удручающий вывод — результат моего многолетнего личного опыта общения с украинскими начальниками разного калибра. И говорю я это не для того, чтобы кого‑то оскорбить или унизить. Я просто констатирую факт. Конечно же, среди теперешней украинской политической элиты явные имбецилы пока не просматриваются, но то, что ее основная масса находится на грани между дебильностью (легкой степенью олигофрении) и нижней границей нормы (проявляющейся прежде всего в слабоумии), сейчас видно со всей очевидностью. И это не случайно. Они, в массе своей, простые недоразвитые крестьянские дети, с примитивной сельской мотивацией, когда‑то пошедшие по линии партхозактива, чтобы «вылезти» из своих сел, в лучшем случае — местечек.

Их молодая революционная поросль, бывшие комсомольские работники, — «недоделанные» коммунисты‑ленинцы, привыкшие работать лишь языком. Сейчас они все стали «украинцами», «борются» за демократию, украинизацию, интеграцию в ЕС и вступление в НАТО. Для них украинская культура — это «народни писни» во время пьянки, гопак, вышиванка на праздник, в лучшем случае — пара заученных в детстве стихов Шевченко и с большим трудом «завоеванный» когда‑то в городе диплом о высшем образовании. Если бы не «нэзалэжнисть», они так и остались бы в своих селах и местечках. А тут судьба их вынесла на такие «вершины». Но эти вершины не возвысили их природу, не сделали другими, наоборот, они превратили эти «вершины» в глубокие овраги, траншеи и даже норы «украйинськойи нэзалэжности». Вот как раз об этих «норах» я и рассказываю уже столько лет.

Впрочем, вышеуказанная категория людей большого значения для построения развитого украинства, как когда‑то коммунизма, не имеет. Им вся эта витиеватая фразеология про «нэзалэжну» и «самостийну» нужна как голому фиговый листок. Нашему партхозактиву идеология украинского национализма близка настолько же, насколько членам израильских кибуцу мифология народов севера. Они были, есть и будут ярыми приверженцами лишь одной «идеологии» местничества. И сам феномен Украины для них не выходит за рамки местничества. Были у них когда‑то московские начальники, а теперь — «нету»! Ой ля‑ля! «Теперь мы сами начальники, никому не подчиняемся и имеем своих холопов!» «Свое сало у свойий хати!» «Хай жэвэ вильна Украйина!» «Слава Украйини!» «Героям слава!»

«Нэзалэжна» Украина как таковая не результат национальной революции и какой‑то борьбы, а чистый продукт местнических устремлений бывшего партхозактива УССР. Не было бы у бывших советских начальников желания отхватить кусок пожирнее ценой разрушения единой страны, не было бы и нынешней «нэзалэжной» Украины.

А украинский национализм для них — это фиговый листок, которым они прикрывают то, чем насилуют вот уже столько лет народ. Изменится ситуация, и они столь же «принципиально» будут бороться за «Великую Польшу» или «Единую и неделимую Россию». Главное, чтобы им «прывилэйи» оставили. Это суть их ментальности.

Таким образом, первый тип «свидомых» — это сельский «партхозактив», весьма примитивный и одномерный, лишь публично исповедующий идеологию украинства для того, чтобы ею прикрыть свое местничество, кумовство, воровство и т. п. Когда такой «свидомый» вопит с трибун о том, что надо любить Украину, что надо говорить на украинском, строить украинскую державу и тому подобное, т. е. когда он демонстрирует свой «патриотизм», свою украинскость, то это означает, что он просто метит свою территорию. Все словесные испражнения украинских начальников и политических вождей про свой великий патриотизм, демократию, реформы, любовь к народу и т. п. предназначены для информирования потенциальных конкурентов относительно того, что эта «дэлянка зайнята», что «тута» сидят не по‑детски мощные «патриоты», которые за «интересы народа» «порвут любую падлюку как Тузик грелку», что сюда лучше не соваться и усиливать демократический процесс в другом месте. Именно поэтому такой шум и вонь стоят над страной. Все орут и все «гадят» во всех смыслах этого слова. Часто прямо друг на друга. В этом, собственно говоря, и заключается суть украинской демократии и политики.

При этом я хочу еще раз подчеркнуть, среди «свидомого» «партхозактива» нет людей, чье сознание способно подняться на государственный уровень, нет государственников. Весь он состоит из людей с крайне узким, одномерным сознанием, исповедующих местничество и прикрывающих его лозунгами украинства. Ради него они в 1991 году провозгласили «нэзалэжнисть», и ради него же они в ближайшее время эту «нэзалэжнисть» благополучно похоронят.

Проблема не в них.

А в ком?

Знаете, в последнее время мне стало очень интересно, где все‑таки находится тот «гнойник», который своими идейными выделениями непрерывно отравляет весь организм Юго‑Западной Руси, а главное, каковы причины его появления. ПРИЧИНЫ! А все остальное не столь важно.

И как? Вы их нашли?

Мне кажется — да.

Есть среди упомянутых бывших колхозников особая категория. Это крестьянские дети, которые благодаря когда‑то польскому, а затем советскому образованию вдруг стали интеллигенцией. СЕЛЬСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЕЙ. Это очень интересный феномен, достойный внимания психологов, а может, и психиатров. Тут не одну кандидатскую и докторскую можно защитить.

И на какую тему?

Что‑то вроде: «Высшее образование как причина массовых параноидальных отклонений в среде сельской интеллигенции Украины».

На самом деле все очень серьезно. Украинство, как в начале прошлого века, так и сейчас, тлеет в среде именно этих сельских хлопцев, которые впервые увидели город и блага цивилизации из окна трамвая, по дороге от вокзала к приемной комиссии какого‑нибудь вуза. Ну представьте, вся жизнь прошла в селе, предки рождались и умирали исключительно в селе, а тут — «опс»! Город, университет, теплый ватерклозет, умные беседы, да еще, как правило, красный диплом, после долгих лет зубрежки. Ого! Теперь ты уже «не просто так», ты теперь «культурна та освитчэна людына», можно сказать «мозок нацийи». Элита… Прости Господи.

Я долго не мог понять, откуда у этих «свидомых» деятелей украинской «культуры» и политики такая ненависть ко всему русскому. У некоторых из них это ведь доходит до паранойи. Тут ведь необходимы особые духовные и психологические предпосылки для восприятия и усвоения всего этого польско‑германского идеологического бреда про особую украинскую нацию, великую украинскую культуру и «клятых москалей», нещадно «гнобящих» веками славных «украинцев». Ведь для того, чтобы польско‑немецкая афера под названием «Украина» дала ростки в Малороссии, был необходим определенный духовно‑психологический грунт. Без этого идеология особой украинской нации, культуры, языка, истории и государства просто не была бы воспринята.

Я чувствовал, что ответ на этот вопрос очевиден и лежит где‑то на поверхности, но уловить его никак не мог. А ведь это очень важно. И понять это просто необходимо.

И вдруг в один прекрасный день, изучая биографии видных представителей украинства, я неожиданно для себя обратил внимание на абсолютно очевидную вещь, которую раньше не замечал. Все эти борцы с «Московщыною» за «вильну Украйину» тотально (за очень редким исключением) представляют собой так называемое трудовое крестьянство, получившее либо азы образования, либо даже закончившее вуз!

Вы понимаете, о чем я?

Пока не совсем.

Представьте себе ситуацию. Живет себе в каком‑нибудь малороссийском селе смышленый хлопчик. Чистит свинарники, выпасает коз, крутит коровам хвосты, бегает на речку купаться и иногда издали смотрит на помещичью усадьбу, где живет панство. К подростковому возрасту он начинает понимать, что его мир, в котором он родился и вырос, очень сильно отличается от того мира, в котором живут обитатели помещичьей усадьбы — его господа, и даже чужд ему. Как утверждает народная поговорка: «пан за пана, Иван за Ивана». Ведь живут господа в богатстве, красоте, комфорте. Они иначе одеваются, у них другие праздники, иной образ жизни, иное поведение, иные ценности, иные взгляды на жизнь. А еще очень важно то, что разговаривают они тоже по‑другому, не так, как это принято среди простых сельских мужиков, а так, как прописано в толстых книгах без картинок. То есть эти люди совершенно другие, они не похожи на «тато з мамою», на бабку Параску и конюха Иванко. Понимаете, о чем я? О разных социальных и культурных мирах. О социальной и культурной отчужденности. Прошу запомнить это.

Идем дальше. Став подростком, наш хлопчик идет учиться к сельскому учителю. Что собой представляла на тот момент система образования всего Правобережья? Правильно — продукт польских стараний. В итоге школа становится местом, где нашему хлопчику, с его мягкими, детскими мозгами, сельский учитель вместе с азами грамотности вливает всю ту политическую мифологию, которой его инфицировали в свое время поляки. То есть на его острое ощущение разных социальных и культурных миров села и высших социальных слоев общества, являющихся по своей сути городскими, накладывается политическая схема двух разных народов, двух разных наций, одна из которых нещадно угнетается другой. То есть социальное или, если хотите, классовое отчуждение, при помощи определенного набора смыслов, трансформируется (в чистой от элементарных знаний крестьянской голове) в этнокультурный конфликт. Таким образом, общерусская ГОРОДСКАЯ культура и язык в глазах новоиспеченной сельской интеллигенции вдруг оказались чужими, «москальскими», а все проявления КРЕСТЬЯНСКОГО быта, во всем его этнографическом многообразии и «проста мова», т. е. народный малорусский диалект, превратились в культуру и язык «украйинськойи нации».

То есть произошла подмена понятий. Класс крестьян неожиданно стал называться отдельной нацией. Село для него стало «родиной», где живут «свои», а город — «заграницей», где живут «чужие». Это произошло не случайно. Ведь для крестьянина город, традиционно это место сосредоточения чужих и враждебных сил. К примеру, вы не сможете найти ни одной доброжелательной крестьянской поговорки или пословицы о городе и горожанах ни в русской, ни в малорусской, ни в белорусской паремиографии. Для селянина горожанин всегда являлся коварным, враждебным иноплеменником.

Потом несхожие миры села и города были трансформированы в слабых головах сельской интеллигенции (после обработки польской политической пропагандой украинства) в несхожие миры двух разных народов.

Одну минуту. При чем здесь поляки, о которых вы постоянно повторяете? Сколько времени‑то прошло с тех пор, как Малороссия вошла в состав империи! Неувязка получается. Разве система образования в Малороссии на тот момент не была русской?

Хм… Я думаю, что большинство наших читателей поддержат ваш довод. Но он очевиден лишь на уровне общих рассуждений. Это стереотип, который намертво вмонтирован в массовое сознание.

Кстати говоря, именно из таких, никогда никем не проверяемых стереотипов, слабо соприкасающихся с действительной реальностью, складывается симулякр украинства.

Приведите какие‑нибудь примеры для наглядности.

Ну, первое, что приходит на ум, это миф о том, что Шевченко якобы считал себя «украинцем», писал на «украинском» и про «украинцев»… Тут вообще забавная ситуация получилась. Я когда в одной из наших бесед высказался в том плане, что в произведениях Тараса Григорьевича нет никаких упоминаний об «украинцах», что он просто ничего не знал о существовании такого народа, мне начали приходить гневные письма украинских патриотов, в которых они меня обвиняли либо во лжи, либо незнании «творив» «пророка украйинськойи нацийи». В них они мне рассказывали о том, что в целях конспирации Шевченко «украинцев» не называл «украинцами». Чтобы запутать царских сатрапов, т. е. чтобы они о чем‑то (только не понятно о чем) не догадались, всех «украинцев» он называл «козачэнькамы». Такая вот секретная, почти, можно сказать, масонская поэзия была у сельского Кобзаря. А в качестве доказательства моей неграмотности приводили цитаты из его «творив», в которых речь идет об «Украине» или «Вкраине».

Сперва я, знаете, опешил от такой глупости. Но потом подумал, что они по своим знаниям, мышлению и внимательности находятся где‑то на уровне 14–15 лет, а поэтому очевидные вещи им надо терпеливо «разжевывать». Чем я и занялся.

Ну, во‑первых, поясняю им: если бы вы слышали не только себя, то смогли бы заметить, что я говорил про отсутствие упоминаний об «украинцах», то есть о народе под названием «украинцы», а не об «Украине». Этот факт знает любой шевченковед, и он очень легко проверяется всяким желающим. ТАРАС ШЕВЧЕНКО НЕ ПИСАЛ ОБ УКРАИНЦАХ. В его времена такого народа не существовало, а значит, и писать о нем он не мог. Тогда были только русские. Но не в смысле «великорусы». Так себя называли и коренные жители Юго‑Западного края. На селе крестьянин вообще идентифицировал себя как «православного», «тутошнего», «мужика», «русского», «малоруса», «хохла». О том, что они, оказывается — «украинцы», селяне узнали лишь в 1917 году. И были этому немало удивлены, задавая риторический вопрос: «Что же мы такое украли, что ТЕПЕРЬ ДОЛЖНЫ НАЗЫВАТЬСЯ «УКРАИНЦАМИ»?»

А во‑вторых, отвечаю своим разъяренным оппонентам, слово «УкрАйна» (с ударением на первую «а») упоминалась Тарасом Григорьевичем как географическое название одного из районов Малороссии, как его «малая родина», где он родился. Что такое «УкрАйна» в географическом плане? Поднепровье. Именно там находилось родное село Шевченко. Поэтому и писал он про «УкрАйну», но не как некое тысячелетнее государство «укров», а как «ридный край».

Все его мечты об идеальной УкрАйне — это мечты о некой земле обетованной, где простому мужику живется свободно и вольготно, где нет панов, где нет классовой несправедливости, где никто не унижает и не принуждает простого мужика. Для него казацкая УкрАйна — это некий образ, символ народной свободы, некой народной правды. И не более того. Поэтому когда большевики стали его трактовать с позиций классовой борьбы, то в принципе они были правы. Шевченко воспевал народный бунт, народную вольницу с ее реками крови, зарезанными панами, повешенными «жидами» и горящими усадьбами. Все это ему было близко по духу.

А то, что он писал именно об УкрАйне, так это естественно, не о Волыни же или Галичине ему писать. Но это не означает, что он имел в виду некую страну под названием «Украина». Вы ведь не скажете, что когда‑то существовала древняя держава «Подолия», населенная таким народом как «подольцы», или государство «Волынь», населенное таким народом как «волынцы»? Так почему же мы до сих пор с серьезным видом говорим о некоем древнем государстве «Украина», населенном некими «украинцами», которых никогда не существовало? Только потому, что эта идеологема навязана обществу «свидомыми» доктринерами и политическими фанатиками?

А как же Галицко‑Волынское княжество?

Это всего лишь исторический термин наподобие «Киевской Руси». Это княжество называлось русским. Данила Галицкий получил от папы титул «короля Руси». Юрий II Галицкий официально называл себя «Dei gratia natus dux totius Russiae Minoris». На его печати было написано: «Domini Georgi Regis Russie». Соответственно, и его народ назывался «russi». Заметьте, с двумя «с» как в русских словах «Россия» и «русские». Все это легко проверяется всяким желающим…

Ну, так вот, я им все это насчет Шевченко терпеливо поясняю, а они в ответ — «АААААА! Ваджра «клятый кацапский запроданэць‑украйинофоб»!» Я им — «но позвольте…», а они мне опять — «ААААААА!» Ну, в общем переживают очень… И грязно ругаются.

Стереотип о том, что москали 300 лет «панують над Украйиною», также очень похож на другой железобетонный стереотип о том, что русские крестьяне жили общинами, а «украинские» селяне сами по себе. Этим мифом якобы доказывается то, что «москали» — коллективисты‑азиаты, а «украинцы» — индивидуалисты‑европейцы, а значит — истинные арийцы.

В эту чушь можно верить, если только ты не знаешь, что жизнь малорусского крестьянина, включая и галичан, была немыслима вне «мира», вне «громады» т. е. — общины. Для малорусских селян было две силы, которым они полностью подчинялись — пан и «громада» (община). Что говорили селянские поговорки? «Що громада, то и Бог». «Громада — вэлыкый чоловик». «Що громада скаже, то и пан не поможэ». «Громада старша вид пана!» Все это не случайно. Невозможно прожить на земле в одиночку, даже если у тебя большая семья и хорошее хозяйство. А уж если против воли «громады» пойдешь, то тут тебя моментально «зачморят», станешь изгоем со всеми вытекающими из этого последствиями. Община для крестьянина прошлых веков — основа его социальной жизни.

То же самое относится и к так называемому трехсотлетнему, абсолютному москальскому господству на «Украине». Чушь это полная. Все Правобережье аж до середины XIX века существовало автономно в составе империи и полностью контролировалось польским панством. Это же касается и системы образования.

Помните, в первой нашей беседе я рассказывал о доминирующей роли поляков на Правобережье? О поляке‑русофобе Адаме Чарторыйском, о его друге, тоже русофобе, Тадеуше Чацком?

Конечно.

Тогда я коротко упомянул о том, что вся система образования на правом берегу Днепра была создана и контролировалась поляками. Как я уже говорил, тот же Чацкий был визитатором (ревизором) училищ в губерниях Киевской, Подольской и Волынской. А в качестве яркого примера того, какие именно политические взгляды прививались польскими преподавателями своим ученикам, я привел открытую им в 1805 году классическую гимназию в Кременце, преобразованную в 1818 году в лицей (второй в империи после Царскосельского), все воспитанники которого в 1830 году присоединились к польским повстанцам.

Это было не случайно. Правобережье в сознании польской шляхты являлось исконно польской территорией, сохраняющей, вплоть до упомянутого восстания, значительную обособленность на всех уровнях государственной системы. И оставалась эта территория в сфере исключительно польского влияния. С XVIII века и до начала XIX поляки здесь сохраняют за собой самый высокий социальный статус и основные административные посты в государственных органах власти. До самой революции 1917 года здесь из них в основном состоял класс помещиков. Именно им противостояли малорусские крестьяне, вступая целыми селами в ряды русских патриотических организаций «Черной сотни» под звуки «Боже Царя храни…».

До 30‑х годов XIX века польский язык тотально господствовал во всех коммуникативных сферах. Поляки тогда считали малорусское наречие крестьян, в связи с его перегруженностью польскими заимствованиями, одним из польских диалектов. При этом хочу подчеркнуть, что если на Левобережье в XVIII веке существовала разветвленная система школ при казацких полках с преподаванием на малороссийском наречии («простой мове»), то обучение во всех типах школ Правобережья до первой трети XIX века велось исключительно на польском языке. Более того, в течение первых 20 лет после включения Правобережья в состав Российской империи в средних учебных заведениях продолжают действовать польские программы, на польском велось не только обучение, но и вся документация, включая содержание лекций, планы занятий (в том числе по русскому языку), протоколы экзаменационных комиссий и школьных советов и т. п.

Изменение образовательной политики России происходит в конце 20‑х. В 1824 году меняется руководство Виленского учебного округа и начинается его реформирование. С 1823 года обязательными становятся занятия по православию, а в польских гимназиях католических священников сменяют православные. С 1828 года вводятся единые для всех учебных заведений империи программы и учебники, русский язык, а затем и история России становятся обязательными во всех учебных заведениях.

Теперь вы понимаете, откуда проистекает языковое, культурное и политическое размежевание Украины по Днепру на «украину» русскую и «украину» антирусскую? Это старое польское наследие, которое сейчас проявляет себя таким образом. Ведь в XIX веке, точно так же как и ранее, на территории Малороссии противостояли друг другу не русская и «украинская» культура и язык, как об этом любят писать в школьных и вузовских учебниках «свидоми» идеологи, а русская и польская культура и язык. Малороссия была неким пространством цивилизационного и культурного столкновения. А «украинской» культуры и литературного языка просто не существовало, если не учитывать примитивную культуру крестьян, с ее суржиком, гопаком, шароварами, вышиванками, веночками, народными песнями, хороводами, прялками и прочими этнографическими артефактами.

Странно, что российское правительство спокойно взирало на эту ситуацию.

Не странно. Во‑первых, оно тогда до конца не понимало той опасности, которую представляли собой поляки на Правобережье, а во‑вторых, когда после неудачного польского восстания 1830 года оно это, наконец, поняло, то оказалось перед фактом отсутствия средств и кадров, способных создать вместо польской системы образования русскую. Организовать сеть школ, которые бы смогли охватить все Правобережье, русское правительство так и не смогло чуть ли не до конца XIX века.

Заметьте, как раз в 30‑х годах складывается идеология польского украинофильства, яркими представителями которого были М. Чайковский, И. Терлецкий, Я. Яворский, Ф. Духинский. Польская пропаганда украинофильства неплохо прижилась в духовной и интеллектуальной среде, подготовленной польской системой образования Правобережья, и даже смогла проникнуть на левый берег, обосновавшись в Харьковском университете.

Н‑да… Не все, что кажется очевидным, соответствует реальному положению вещей.

Конечно. Чтобы найти крупицы истины, приходится перелопачивать тонны прокисшей украинской пропаганды. При этом иногда складывается впечатление, что эти дурно пахнущие идеологические отложения исторгли из себя люди, явно тронувшиеся умом на почве сверхценных параноидальных идей украинства.

Вообще, феномен «свидомого украйинця» крайне интересен с точки зрения психологии. Когда попадаешь в их среду, возникает ощущение кунсткамеры. Одно сплошное духовное и интеллектуальное уродство (за очень редким исключением). С ними общаешься, а сам думаешь, что же это такое должно было с человеком случиться, чтобы его, болезного, так заклинило и покорежило на всей этой польско‑немецкой бутафории? Ведь для них приступы свистяще‑шипящей злобы ко всему русскому, которые они сами у себя вызывают, это что‑то вроде стимуляции, приводящей к оргазмоподобным ощущениям. Причем эта сладострастная злоба направлена именно на русскость, а не только на такое ее проявление, как российская государственность. Здесь ненависть не столько к России, сколько к Руси, ко всему русскому, к Русскому Миру в целом. Странный психологический феномен, причины которого следовало бы четко понимать.

И вы их поняли?

В какой‑то мере.

Если помните, в философии Ницше есть такое ключевое понятие как «Ressentiment». Понятие не простое, но для понимания психологической сути «свидомых украйинцив» его необходимо разъяснить.

Во французском языке это слово, во‑первых, обозначает постоянно повторяющееся, интенсивное эмоциональное переживание, уже не связанное с причиной, его вызвавшей, и вмонтированное в «Я» своего носителя. Причем постоянное возвращение к этой эмоции не является интеллектуальным воспоминанием о ней и о тех процессах, «ответом» на которые она была. Это переживание заново самой эмоции.

Во‑вторых, «Ressentiment» означает, что данная эмоция носит негативный характер, т. е. содержит в себе некий посыл враждебности. Это затаенная и независимая от психологического состояния человека злоба, воспроизводящая сама себя в приступах ненависти или иных негативных эмоциях, но не стимулирующая к конкретным действиям, приносящим эмоциональную разрядку.

«Ressentiment» — это своеобразное психологическое самоотравление души, проявляющееся в злопамятстве, мстительности, ненависти, злобе, зависти, которые одновременно сочетаются с чувством собственного бессилия.

Вы знаете, когда я вновь освежил в памяти значение этого понятия, вся странная, болезненная специфика души «свидомойи интэлигэнцийи» мне стала совершенно понятной. Ведь «Ressentiment» — это психологическая основа морали рабов. «Ressentiment» формирует чистую идею мести, он лучше всего «произрастает» там, где есть зависть и глухое недовольство своим положением.

Ницше говорил о «Ressentiment» как о психологической особенности, присущей низшим слоям общества, чья зависть и злоба порождают у хама мечты о низвержении всего высшего. Кем были носители украинства в XIX и XX веках? Да холопами! Хлопчиками из крестьянских семей, возомнившими себя по праву образования «элитою», «мозоком» некой «украинськойи нацийи». Их отношение ко всему русскому — это, по своей сути, не отношение к чему‑то иностранному, как это пытаются сейчас подать, а отношение холопа к миру господ. Ведь для холопской интеллигенции общерусская культура — это культура, созданная дворянством, культура всего не сельского, всего не крестьянского, а значит — не украинского, чужого. Отсюда это застревание на каких‑то обидах, отсюда эти ничем не мотивированные импульсы ненависти к русскости и олицетворяющей ее на данный момент России.

Поляки создали тонкий слой малорусской, сельской, холопской интеллигенции, способной поднимать голову из навоза, а затем вбили в эту голову идею отдельной украинской нации, культуры, языка и москалей‑угнетателей. В итоге в Малороссии возникла целая популяция людей Ressentiment.

Вы думаете, почему украинский Ressentiment, то есть украинство, так зациклен на русофобии? Да потому, что для его деятелей русофобия стала наивысшим продуктом творческой деятельности. Здесь очень легко проследить, как Ressentiment развивается от конкретно‑детерминированных форм переживаний (например, чьих‑то личных обид типа «а у меня дедушку репрессировали или раскулачили», компенсируемых воображаемой местью) к формам некой квазидуховности, вплоть до высших ее проявлений — «идеалов» и «ценностей», выступающих орудиями в борьбе против русской культуры, языка, идентичности, истории, самой России, их олицетворяющей. По этой же причине украинство не способно существовать вне рамок русофобии, вне хронической ненависти ко всему русскому, вне холопского бунта. Именно поэтому я и говорил, что проект «Ukraina» по своей сути является проектом «Антироссия».

Возможно, я ошибаюсь, но, по‑моему, ни в одной стране мира нет такого, чтобы низшие социальные слои общества, получив азы образования, отвергли свою собственную культуру, созданную аристократическим классом, и противопоставили ей некий холопский, культурный суррогат! Только у нас холопы подняли бунт не только в социальной и политической сфере, но и в области культуры. Однако этот бунт изначально обречен на поражение, так как он способен лишь разрушать. Уничтожение русской культуры на земле Юго‑Западной Руси — это уничтожение культуры как таковой, потому что создать ей альтернативу бунтующий хам в принципе не способен. Это наглядно доказали десятилетия существования секты украинствующих и шестнадцать лет существования их государства.

Таким образом, второй тип «свидомых» — это сельская малорусская/галицийская интеллигенция, пытающаяся с фанатичным упорством преодолеть собственное чувство неполноценности, второсортности и утвердить себя в качестве чего‑то элитного, аристократического через культивирование т. н. украинского национализма, предполагающего создание особого украинского этноса, языка, культуры, государства и т. п. И все это густо замешано на острой, хронической ненависти, жажде мести, нетерпеливом ожидании кровавого погрома всего того, что выше, благороднее, утонченнее, умнее, сильнее.

Вот что писал о данной категории индивидов в 1949 году в своей статье «Наша страна: о сепаратных виселицах» бежавший из советского концлагеря Иван Солоневич:

«Я стопроцентный белорус. Так сказать, «изменник родине» по самостийному определению. Наших собственных белорусских самостийников я знаю как облупленных. Вся эта самостийность не есть ни убеждение, ни любовь к родному краю — это есть несколько особый комплекс неполноценности: довольно большие вожделения и весьма малая потенция — на рубль амбиции и на грош амуниции. Какой‑нибудь Янко Купала, так сказать, белорусский Пушкин, в масштабах большой культуры не был бы известен вовсе никому. Тарас Шевченко — калибром чуть‑чуть побольше Янки Купалы, понимал, вероятно, и сам, что до Гоголя ему никак не дорасти. Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме. Или — третьим в деревне, чем десятым в Риме.

Первая решающая черта всякой самостийности есть ее вопиющая бездарность. Если бы Гоголь писал по‑украински, он так и не поднялся бы выше уровня какого‑нибудь Винниченки. Если бы Бернард Шоу писал на своем ирландском диалекте — его бы в мире никто не знал. Если бы Ллойд Джордж говорил только на своем кельтском наречии — он остался бы, вероятно, чем‑то вроде волостного писаря. Большому кораблю нужно большое плавание, а для большого плавания нужен соответствующий простор. Всякий талант будет стремиться к простору, а не к тесноте. Всякая бездарность будет стремиться отгородить свою щель. И с ненавистью смотреть на всякий простор.

Когда я говорю о бездарности, я говорю не только об отсутствии таланта. Понятие бездарности включает в себя как неотъемлемую часть понятия — также и тщеславие. Есть целая масса очень хороших, очень разумных людей, которые не блещут никакими талантами, но которых никто не обзовет бездарностями: ну не дал Бог таланта — значит не дал. Бездарность надувается, пыжится, на цыпочки становится, бездарность прежде всего претенциозна. Бездарность обвиняет весь мир в том, что весь мир не оценил ее дарований. И бездарность ненавидит весь мир за то, что весь мир не несет к ее ногам благодарственных даров за бездарность. Бездарность автоматически связана с ненавистью»[129].

А когда бездарность сочетается с холопским сознанием и мировосприятием, с острым чувством зависти и ощущением собственной «мэньшовартости», возникает Ressentiment, с его неутихающим желанием мстить. Отсюда у «свидомых» и этот восторг по поводу кровожадной музы малоруса Шевченко, в пьяном угаре повторяющего на разные лады: «Я різав все, що паном звалось…» И любовь к такому же ущербному, холопскому рифмованному восприятию себя и окружающей реальности у галичанина, сына кузнеца, Ивана Франко:

Невже тобі на таблицях залізних

Записано в сусідів бути гноєм,

Тяглом у поїздах їх бистроїздних?

Невже повік уділом буде твоїм

Укрита злість, облудлива покірність

Усякому, хто зрадою й розбоєм

Тебе скував і заприсяг на вірність?

Невже тобі лиш не судилось діло,

Що б виявило твоїх сил безмірність?

[…]

Та прийде час, і ти огнистим видом

Засяєшь у народів вольних колі,

Труснеш Кавказ, впережешься Бескидом,

Покотиш Чорним морем гомін волі

І глянеш, як хазяїн домовитий,

По своїй хаті і по своїм полі.

И «совьетського» поэта Сосюру «свидоми» в принципе нормально воспринимают из‑за таких его сакраментальных строчек как:

Вкраїну полонив поляк,

І наче оводи ті злі,

Її обсіли москалі…

Я хочу швидше звідціля

Віддячитись москалю й ляху,

Що мій народ веде на плаху

Під сміх царя і короля…

Ми візьмем ворога в клинки,

І на кістках його проклятих

Знов зацвіте Вкраїна‑мати!..

И никакие университеты, никакое окультуривание этой холопской ненависти, холопского комплекса неполноценности и мечты о мести не устранят. Это то, что сидит в генах, то, что впиталось в самое нутро с молоком матери!

Украинство — это по сути попытка села доказать городу свою духовную, интеллектуальную и культурную полноценность, стремление заменить культуру города сельским культурным суррогатом. Иначе говоря, на самом деле имеет место не национальное противостояние «украинского» и «русского», а противостояние «сельского» и «городского». Ведь у нас все городское — русское, точнее общерусское, в значительной степени универсальное для Русского Мира в целом, а все сельское — малорусское («украинское»), локальное, региональное. А так называемая «национально‑вызвольна боротьба» — это всего лишь идеологический антураж восстания села против города.

Есть в рамках украинского Ressentiment еще одна особая категория индивидов, в основной массе своей сформировавшаяся во время шабаша 2004 года на Козьем болоте в Киеве. Я имею в виду оранжоидов. На мой взгляд, это наиболее фантасмагорическая девиация Русского Мира.

Прошу прощения. Что это за Козье болото, о котором вы только что упомянули?

А… Это историческое название того места в Киеве, где расположен «Майдан нэзалэжности». Одно из самых паршивых, нечистых по своей энергетике мест Киева. Оно как раз хорошо подходит для таких мероприятий, как их «оранжевая революция». Очень символично. Тогда, кстати, было много разных нехороших знаков в плане… ну скажем так, «метафизики», которые давали четкое представление о происходящем и его последствиях для страны. Ну да ладно, это отдельная тема для разговора. Вернемся к нашим баранам, точнее оранжоидам.

На данный момент украинский Ressentiment состоит не только из «свидомых», о которых я только что рассказал, но и из «недосвидомых» — оранжоидов, определение которых я дал во второй нашей беседе. Я его повторю и дам более подробное пояснение сути этого явления.

Оранжоид — это человек, обладающий русской ментальностью, думающий и говорящий на русском языке, всецело находящийся в рамках русской культуры, но при этом люто ненавидящий все русское и русским себя не считающий.

Психологический механизм Ressentiment у оранжоидов тот же, что и у «свидомых» — автономно существующая в их психическом аппарате и периодически обостряющаяся, немотивированная извне, бессильная злоба ко всему русскому, основанная на остром чувстве собственной неполноценности и хронической зависти ко всему высшему. Странный механизм души оранжоидов позволяет им испытывать чуть ли не оргаистические переживания в момент самоотравления ненавистью по отношению ко всему русскому.

Таких духовных девиантов достаточно много присутствует на разных интернет‑форумах и в обсуждениях статей. Они крайне активны, агрессивны, неграмотны, многословны и предельно ущербны как в интеллектуальном, так и духовном плане. Это не случайно. Особенность Ressentiment как раз и проявляется в бессилии, в злобе, которая не способна найти себе выход в прямом действии, поступке, несущем эмоциональную разрядку. Поэтому Интернет становится для них местом психологического «испражнения», при помощи которого они понижают свое внутреннее эмоциональное напряжение, вызываемое переполняющими их негативными эмоциями. На мой взгляд, это одно из самых отвратительных проявлений украинского Ressentiment.

А чем, собственно говоря, оранжоиды отличаются от «свидомых»?

Во‑первых, происхождением. Если «свидоми» почти тотально из малорусских и галицийских сел, то оранжоиды зачастую имеют городское происхождение. Если для «свидомых» родным языком является малорусский суржик, который некоторые из них постепенно заменяют «украйинською литературною мовою», то для оранжоидов родным был, есть и будет исключительно русский язык. Если «свидоми» в классическом своем варианте тщательно проштудировали всю ортодоксальную литературу украинства от Шевченко до Стуса и от Духинского до Донцова, то оранжоиды к подобным вещам интереса не проявляют, потребляя русскую/русскоязычную литературу и оставаясь прочно в ареале общерусской культуры. И еще одно из главных отличий в том, что если «свидоми» — это продукт длительного формирования, то оранжоиды — быстрый результат массовой пропаганды, маховик которой был раскручен накануне оранжевого дебоша и в последующие после него годы.

Вот такая разница. Если коротко.

Мне не совсем понятны причины появления такого феномена, как оранжоиды. Вы ведь ранее сами говорили, что для восприятия пропаганды объект этой пропаганды должен обладать необходимыми психологическими, духовными, интеллектуальными качествами. Каковы эти качества у оранжоидов?

Да, вы правы. Лично мне в понимании психологической сути оранжоидов помог Федор Михайлович Достоевский. Его гениальная проницательность как психолога и философа не перестает меня поражать! Ведь появление на Руси людей Ressentiment предсказал именно он!

Малорусский («украинский») Ressentiment в форме оранжизма — это не что иное, как смердяковщина чистейшей воды! Помните, как Бердяев писал в «Миросозерцании Достоевского»: «Подымется лакей Смердяков и на деле заявит, что “все дозволено”. В час смертельной опасности для нашей родины он скажет: “Я всю Россию ненавижу”»[130]. А почему он Россию ненавидит? Почему его ненависть по отношению ко всему русскому не по‑детски «плющит»? Комплекс неполноценности. В нем причина. Человек всегда хочет быть лучше, чем он есть. Большинству наших граждан западная пропаганда, а затем российская либеральная и украинская националистическая долгие годы вдалбливают в голову идею того, что все русское — это грязь, подлость, глупость, насилие, рабство и т. д.; а все западное — эталон совершенства, гуманизма и всего лучшего. Из‑за этого для оранжоида (как и «свидомого») все русское является неправильным, отвратительным, не таким блестящим, красивым и разумным, как в «европах». Он ведь сталкивается с неприглядностью и неправдой русской жизни, которая действительно существует, и это усиливает эффект пропаганды, а Запад для него в глянце ярких журналов и голливудских фильмов, в ареоле райских кущ так сказать. Он хочет бежать из нашей порой убогой жизни туда, где пальмы, белый песок, шикарные «бутики», сытая, комфортная жизнь счастливого западного обывателя. Бежать в реальной действительности он не может, поэтому бежит в своем сознании, в своих мыслях. Но бежит он не к западному миру (в том числе и в форме «исконно европейского» украинства), что в принципе невозможно, а бежит от всего русского, то есть от самого себя. И бежит в пустоту. Прежде всего в духовную пустоту. Он страстно хочет быть другим, а точнее, быть нерусским, а становится по своей сути никем. Для него его русскость — это постоянное напоминание о том, что он «от Смердящей произошел», о том, что он по своей природе хам и лакей, вызывающий лишь презрение у тех, кто выше его стоит (в том или ином смысле). Смердяков Россию ненавидит, потому что себя ненавидит за свое происхождение и свою низость лакейскую. Как он там пояснял, помните? «Они про меня отнеслись, что я вонючий лакей. Они меня считают, что бунтовать могу; это они ошибаются‑с. Была бы в кармане моем такая сумма, и меня бы давно здесь не было»[131]. «Я бы не то еще мог‑с, я бы и не то еще знал‑с, если бы не жребий мой с самого моего сызмальства. Я бы на дуэли из пистолета того убил, который бы мне произнес, что я подлец, потому что без отца от Смердящей произошел, а они и в Москве это мне в глаза тыкали…»[132]

Для наших смердяковых лучше бы Руси и всего русского не было. Ну, в крайнем случае, чтобы вместо них была Европа, культурная, чистая, просвещенная, в которой об их хамской сути ничего не напоминает. В этом великорусская (либеральная, революционная) смердяковщина и малорусская (украинская) практически идентичны. Их лакейское пресмыкание перед Западом и глухая, хроническая ненависть ко всему русскому делает российских либералов и украинских оранжоидов совершенно похожими. Украинская смердяковщина в силу объективных причин просто дальше пошла по пути своей ненависти ко всему русскому.

Украинский Ressentiment — это ярко выраженное лакейское чванство — коктейль из чувства собственной неполноценности, зависти и ненависти к тем, кто выше, и презрения к тем, кто, по его лакейскому разумению, ниже. В воспаленном сознании «свидомых» и оранжоидов существуют проклятые москали, которые якобы их притесняют и презирают, и есть «обмоскаленные», испорченные москалями их соплеменники, не желающие доказывать свою «аристократичность», то есть свою украинскость, благородную европейскость, немоскальство. Украинский Ressentiment «свидомых» и оранжоидов — это стремление доказать всем и вся, что ты аристократ, хоть и «от Смердящей произошедший».

Как сказал Достоевский о Смердякове устами своих героев:

«— То‑то, брат, вот этакая валаамова ослица думает, думает, да и черт знает про себя там до чего додумается.

— Мыслей накопит, — усмехнулся Иван»[133].

Лакейское чванство, смесь чувства собственной неполноценности с завистью и ненавистью и является той психологической причиной, которая породила украинский Ressentiment в виде «свидомых» и оранжоидов с их хронической ненавистью ко всему русскому.

Когда Смердяков заявил, что всю Россию ненавидит, его собеседница возразила:

«— Когда бы вы были военным юнкерочком али гусариком молоденьким, вы бы не так говорили, а саблю бы вынули и всю Россию стали бы защищать.

— Я не только не желаю быть военным гусариком, Марья Кондратьевна, но желаю, напротив, уничтожения всех солдат‑с.

— А когда неприятель придет, кто же нас защищать будет?

— Да и не надо вовсе‑с. В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского первого, отца нынешнему, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую‑с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки‑с»[134].

По этой же причине наши украинские смердяковы об евроинтеграции и вступлении в НАТО мечтают. Ход рассуждений абсолютно идентичный. Я когда в 90‑х в Киевском университете учился (в самый разгар украинского Ressentiment), то не раз слышал от своих «свидомых» одногруппников о том, как досадно, что мы Великую Отечественную войну не проиграли, жаль, что нас нацистская Германия не захватила! Сейчас бы жили в Европе припеваючи, в достатке, безопасности и комфорте! И ведь это говорилось ими вполне серьезно! Смердяковщина! Вот откуда все эти евроинтеграционные и евроатлантические устремления наших «свидомых» и оранжоидов. Мотивация‑то крайне простая. Примитивная до безобразия! «Вокабулы французские» они точно так же, как Смердяков, учат, в европы собираются, в благородные хотят записаться, да чтобы им там штиблеты лакированные выдали, «доляры» на пропитание, да как с равными разговаривали. Ни для чего другого им Европа не нужна.

Великорусские либеральные смердяковы, кстати, примерно так же рассуждают. Вот только они не могут себе позволить той откровенности, с которой наши малорусские смердяковы кричат о том, как они ненавидят все русское вообще и Россию в частности. Оранжоидным смердяковым отныне не надо делать вид, что они просто «правильные, прогрессивно и демократически мыслящие русские, выступающие против «неправильных». Ведь отныне они не азиатские москали, а европейские «украинцы», а потому могут прямо говорить о том, что ненавидят Русь! Теперь им «все дозволено», теперь они имеют «право на бесчестие»!

В каком смысле? Что вы имеете в виду?

Помните, как в «Братьях Карамазовых»? Иван Карамазов продуцирует некую философию, из которой Смердяков для себя выводит, что «коли Бога бесконечного нет, то и нет никакой добродетели, да и не надобно ее тогда вовсе»[135], а из этого вытекает вывод, что «все позволено». Раз Бога нет, то, значит, все можно. А раз все можно, то и папашу на тот свет спровадить не предосудительно. Тем более что он старик вздорный и даже паскудный. Смердяков эту философию‑то впитывает и отправляет батюшку своего к праотцам, четко в рамках карамазовской идеологии. Он уверен, что таким поступком докажет себе, что не лакей, что он свободное, самостоятельное и сильное существо. Чуть ли не сверхчеловек.

Наши малорусские («украинские») смердяковы делают то же самое. Впитав в себя чужую идеологию, они отрекаются от самих себя и поднимают руку в своем деформированном сознании на Отечество. Для них все русское становится предельно ущербным, неправильным, отвратительным. Это естественная реакция предателя по отношению к тому, кого или что он предал. Предатель всегда хочет, сознательно или неосознанно, отстраниться, дистанцироваться от жертвы своего предательства. Убедить себя в том, что он иной. А поэтому исходит злобой и ненавистью по отношению к тем, кого предал, от кого отказался, чтобы доказать, прежде всего себе, что он не такой, как они, убедить себя в том, что на самом деле это не предательство, а принципиальная борьба со злом. И зло это, естественно, — Русь, русскость, Русский Мир, Россия. Поэтому «украинская» смердяковщина будет неустанно поливать грязью все русское, тем самым возвышая себя в своих собственных глазах, оправдывая свою подлость, свое предательство, выдавая, таким образом, себе мандат на бесчестье.

Но при этом я хочу заметить, что проявляется «украинская» смердяковщина не в громких проклятиях или шипящем сарказме оранжоидов по отношению к России и русским. Смердяковщина не в этом. Наша малорусская, лакейская смердяковщина в отречении от своего прошлого, в отречении от своего Отечества, в отречении от Руси, в отречении от своих отцов и того, ради чего отцы жили и умирали, в хронической ненависти к тому, что было святым для предков, а главное, в отречении от самих себя! ПРЕДАТЕЛЬСТВО — вот что более всего отвратительно в нашей малорусской («украинской») смердяковщине! В этом «свидоми» и оранжоиды совершенно идентичны.

А может, они действительно иные и остро ощущают свою инаковость?

Кто? Они — иные? Откуда ж эта инаковость взялась? В советских школах, в советских вузах и на советских харчах? Или, быть может, они в каком‑то особом месте взращивались? Да до того момента, пока «свидоми» не подняли мутную волну своей политической пропаганды и не активировали спящую до этого момента в душах этой публики смердяковщину, они и не догадывались, что представляют собой нечто особое, великое, древнее и могучее, то есть — нерусское. Кто из них тогда знал о том, что все русское — это отвратительная гадость, что их долгие века угнетали «кляти москали», что они истинные европейцы? Почти что истинные арийцы. Много из них было таких, кто «ридну мову» услышал от матери в момент первого своего вздоха (что, собственно, и делает для человека язык действительно ему родным), а не от «свидомых» вождей?

Я до сих пор с улыбкой вспоминаю, как в начале 90‑х мои университетские одногруппники просто выворачивались наизнанку, чтобы избавиться от своего врожденного «москальства» и обрести благостную украинскость, как истово поносили страну, которая их выкормила, вырастила и выучила, как исходили на дерьмо от выпячиваемой ими злобы ко всему русскому, как смешно напрягали себя, дабы говорить только «ридною мовою». Смердяковщина все это, а не инаковость. Лакейская, холуйская смердяковщина чистейшей воды!

У нас, здесь в России, таких смердяковых тоже хватает.

Да. Я знаю. Кстати, этим смердяковским «правом на бесчестье» сейчас наслаждаются и великорусские оранжоиды. Они вообще прямо заявляют: «Да, я русский! И я презираю и ненавижу Россию!» Многие из них в своей смердяковщине идут даже дальше, чем малорусские «свидоми». Они не прикрывают свою смердяковщину идеологией украинского национализма или идеями российского либерализма. Они презирают и ненавидят все русское без всякой попытки оправдать, прикрыть эти эмоции некой идейностью, они презирают и ненавидят Россию просто так, в силу своей духовной организации и с бравадой об этом заявляют точно так же, как это делал Смердяков.

Ну хорошо. Давайте подведем итог вышесказанному. Насколько я понял, вы сейчас сжато набросали психоаналитический эскиз носителей идеологии украинства, классифицировав их по типам. Ну а каков основной вывод?

Вывод достаточно прост и напрашивается сам собой… Главная проблема проекта «Ukraina» — это не энергоносители и не москали, как сейчас любит писать наша пресса. Главная проблема проекта «Ukraina» — это сельское происхождение его вождей и активистов, а также их моральная, духовная и интеллектуальная ущербность. Люди, чей уровень сознания находится на уровне свинарника, коровника, курятника, самогонки и колядок, в принципе не способны создать государство и уж тем более культуру. Это наглядно доказали 16 лет «самостийного» существования проекта «Ukraina»! Страна в руинах, народ интенсивно вымирает! Мы все на краю пропасти! Кому‑то это может показаться очень обидным, но это так! От этого никуда не деться. Секте «украинцев» неожиданно в руки свалилась власть над миллионами людей, но от этого она не перестала быть сектой. Они обречены действовать в рамках заложенной в них сто лет назад программы. Когда знакомишься с историей «украинцев», то в глаза невольно бросается то, что их действия сейчас ничем не отличаются от того, чем они занимались сто лет назад, когда представляли собой кучку политических фанатиков‑маргиналов. Поразительно! Получив власть над огромным краем, они так и остались сектантами! Сейчас, как и тогда, они занимаются пропагандой украинства, борются со всем русским, по‑смердяковски исходят злобой в адрес России, ищут подходы к новым западным хозяевам и вербуют‑зомбируют новых адептов. И больше ничего!

Если раньше сектантской деятельностью «украинцы» занимались на уровне «громад», «просвит» и политических партий, то теперь целям и задачам политической секты «украинствующих» подчинен государственный аппарат, система образования, СМИ!

В теории они должны были после прихода к власти пересмотреть свои цели и задачи. Подчинить их интересам народа и государства. Но этого не произошло! Наоборот, интересы народа и государства были подчинены целям и задачам политической секты «украинствующих»!

Вы думаете, почему разваливается на глазах государство, вымирают села и города, рушится экономика, разламывается общество, умирает социальная сфера? Да потому что они вторичны и не имеют никакого значения в сознании «украинствующих» по сравнению с великими идеями украинства! На первом месте — БОРЬБА! Борьба с русскостью, борьба с Россией и борьба с собственным народом, который не хочет украинизироваться, не хочет отказываться от своего языка, культуры, ценностей, от самого себя, в конце концов.

Их заклинило. Они иначе не могут. Если «украинствующие» поставят во главу угла интересы человека, общества, государства, то украинство начнет рассыпаться как карточный домик.

Ну хорошо, с психологической ущербностью «украинствующих» и ее негативной ролью в судьбе проекта «Ukraina» в принципе все понятно. Ну а какую отрицательную роль может играть деревенское происхождение вождей украинства? Ведь я вас правильно понял, что именно оно выступает одним из главных препятствий на пути построения полноценной украинской государственности? Или вы его рассматриваете только в рамках механизма украинского Ressentiment?

Не только. Не менее важная проблема проекта «Ukraina» заключается в том, что село не способно быть государствообразующим фактором. Государства возникали лишь только там, где возникал город и оформлялся правящий аристократический класс. А крестьянская стихия внеисторична! Она всегда была своеобразным «гумусом», из которого вырастал город, элита, культура и государство. А то, что мы сейчас называем «Украина», это, по своей сути, гигантское село.

Знаете, какой герб для УНР предложил председатель Центральной рады Грушевский в 1917 году? Думаете «тризуб»? Не угадали. Он как раз выступал против «тризуба». По его глубокому убеждению, государственным гербом Украинской Народной Республики должен стать «золотый плуг на сыним тли», который поддерживают по бокам «жинка з серпом» и «робитнык з молотом»[136]. Плуг — это символ проекта «Ukraina»! И другого символа у этого проекта быть не может.

Но… Гениальнейший европейский мыслитель XX века Освальд Шпенглер в своем «Закате Европы» писал: «Крестьянин не имеет истории. Деревня стоит в стороне от мировой истории, и все развитие, от Троянской до Митридатовых войн и от саксонских королей до мировой войны, обходит эти пункты ландшафта стороной, порой разрушая их, пользуясь их кровью, но не касаясь их внутреннего.

Крестьянин — это вечный человек, не зависимый от культуры, гнездящейся в городах. Он был до нее и останется после нее, тупо размножаясь из поколения в поколение, ограничившись связанными с землей профессиями и способностями. Мистическая душа, сухой, практический рассудок, вечный источник крови, которая в городах делает историю»[137].

А разве на Украине не было раньше и нет сейчас городов?

Были и есть. Но дело в том, что города Малой Руси всегда были по своей культуре либо русскими, либо польско‑еврейско‑немецкими. После присоединения Правобережья к империи они стали сугубо русскими. У них русская душа, русская культура, русский язык. На Малой Руси «русский» и «городской» тождественные понятия. Точно так же, как слово «украинский» является синонимом слова «сельский». У украинства не было и нет городской основы. По своей психологии, ментальности, мировоззрению украинство сугубо сельский феномен. Точно так же, как у украинства не было и нет своей аристократии. Есть лишь сельская квазиинтеллигенция. Но она не способна построить государство и создать культуру. «Свидома» малорусская интеллигенция (как, впрочем, и либеральная великорусская) — это вечный диссидент, выказывающий свое пассивное, шипящее, язвительное недовольство по любому поводу, но не способный на созидание. При этом их недовольство — это не адекватная реакция на внешнюю ситуацию, а некий духовный климакс, в состоянии которого они проживают всю свою жизнь.

А казачество? Разве оно не являлось малорусской аристократией?

Забавный вопрос. Это то же самое, если бы вы спросили, являлись ли английские пираты британской аристократией. Запорожские казаки, точно так же как и пираты южных морей, были деклассированным элементом, который жил сугубо за счет грабежа. Казаки — сухопутный аналог пиратов. Реестровые казаки, состоявшие на службе у польских королей, это сухопутный аналог корсаров, состоявших на службе у британской короны.

Нет ничего более смешного, чем попытки «свидомых» идеологов подать запорожское казачество в виде основы «украйинськойи дэржавности» и даже «украйинськойи дэмократийи». Казачество, тем более запорожское, это отрицание любой государственности в ярко выраженной форме, это отрицание любой власти (что очень часто испытывали на себе гетманы), это анархия, возведенная в жизненный принцип.

У пиратов когда‑то тоже была своя республика. Ну и что? Будем ее рассматривать как первое проявление западной демократии? В преступном мире тоже есть воры в законе, которые выбираются на воровской сходке. Ну и что? Это тоже демократия?

Тот разнообразный деклассированный сброд, который стекался в Дикое поле для вольной жизни, в принципе не мог иметь ничего общего с таким социальным, культурным и психологическим явлением, как аристократия. О казаках как аристократах и государственниках даже смешно говорить. Почитайте Кулиша. Его многотомные исследования этого феномена. И ваши иллюзии моментально развеются.

Ладно, бог с ним, с казачеством. Но ведь сейчас‑то есть украинские города на Украине. Львов, например.

Города? Вы, сами того не зная, затронули очень важную тему.

То есть?

Дело в том, что город — это не только огромное скопление людей, многоэтажные дома и асфальтированные тротуары. Город — это прежде всего особая духовная и культурная среда. Более того, как писал Освальд Шпенглер, «город и деревня различаются не размерами, а наличием души»[138]. «…человек из сельской местности и человек из города — различные существа»[139].

Когда в 1991 году на Западную Русь неожиданно свалилась украинская «нэзалэжнисть», началось методичное разрушение, разорение, обнищание и разложение села. Сельская «руина» погнала огромные массы крестьян в города, где можно было с грехом пополам найти работу и как‑то прокормить себя и свою семью.

Понимаете, к чему я веду?

Если раньше процесс миграции из села в город был четко дозирован и переселяющиеся в город крестьяне постепенно окультуривались в городской среде, впитывая в себя правила города и его культуру, то есть «усваивались» городом, то последние пятнадцать лет идет процесс размывания особой культурной среды городов захлестнувшей их массой сельского населения. Города уже не способны их «переварить». Фактически сейчас города «нэзалэжнойи Украйины» по составу своего населения и господствующей ментальности превратились в огромные села, но только лишенные своей естественной моральной основы. Что такое так называемые «спальные районы»? Фактически — села, только расположенные не горизонтально, а вертикально в панельных многоэтажках спальных районов. И что интересно, ведь их обитатели не разорвали связь с селами, из которых когда‑то приехали. На выходные и праздники они обязательно отправляются домой, в родную среду. Город не стал для них родным домом. Он остался для них чуждой, враждебной средой, в которую они вынуждены окунаться под давлением жизненных обстоятельств. Естественно, что и их отношение к городу соответствующее. Их миграцию в города можно сравнить с нашествием варваров.

Что такое сейчас Львов? Это большое село, населенное «галициянтамы»! Что такое сейчас Киев? Это тоже большое малорусское село! В них исконные горожане оказались в меньшинстве, в своеобразном гетто, окруженном со всех сторон крестьянской стихией, все более оформляющейся в огромную массу люмпен‑пролетариата. Увеличение же в городах сельского миграционного элемента, с параллельным усилением казенной украинизации, превращает их даже не в села, а в некие большие пункты скопления населения, где обитает деклассированная, маргинализированная и люмпенизированная масса/толпа (ведь село, не затронутое духовным разложением, по своей сути — гармоничный мир глубоко нравственных, добрых, веселых и трудолюбивых людей).

Превращение некоего «населенного пункта» в город, рождение «души» города, — это длительный, естественный процесс, происходящий при определенных условиях и растягивающийся на столетия. Одновременно с этим процессом идет формирование культуры, потому что культура как таковая — это культура города, и только города! Любая культура рождается и умирает в городах, и нигде больше! Поэтому в плане культурного строительства село совершено бесплодно. Помните саркастические высказывания Маркса об идиотизме сельской жизни и о взглядах крестьянина с высоты своей навозной кучи? Село связано с ландшафтом, с природой, оно произрастает из земли и живет ею. Оно питается энергетикой природы и не нуждается в таких искусственных построениях, как город и культура. У села нет в этом потребности. Для села культура — это ненужное, бессмысленное излишество, странная городская глупость.

Вот что по этому поводу писал Шпенглер: «Человек все больше походит на кочевника, он становится «духом», «свободным», но в то же время и более скованным и холодным. «Дух» — это типично городская форма понимающего бодрствования. Любое искусство, любая религия и наука постепенно становятся все более духовными, чуждыми земли и непонятными для привязанного к земле крестьянина». «Новая душа города говорит на новом языке, который вскоре отождествляется с языком культуры вообще. Свободная страна с ее деревенскими жителями озадачена; деревенское население страны уже не понимает этого языка и в смятении замолкает. Любая подлинная история стиля совершается в городах». «…сама деревня ни в малейшей степени не способна на творчество. Она безмолвствует и смотрит в сторону»[140].

Фактически сейчас на наших глазах из‑за массового наплыва селян происходит медленное умирание городов Западной Руси как особой языковой, культурной и психологической среды. Этот процесс усиливается последовательными ударами политического режима «свидомых» по культуре путем искоренения из всех сфер жизни русского языка, на котором она зиждется. Ее место занимает обывательская квазикультура люмпенизированных селян, убогие творческие потуги «свидомойи» интеллигенции и в основном российская массовая культура, привносимая в общество через многочисленные, постоянно расширяющиеся средства коммуникации.

Фактически на Юго‑Западной Руси непрерывный процесс культурного развития прерван. Произошло это благодаря совершенно идиотской государственной политике «свидомых». Дурачки из украинской диаспоры в США (корректирующие и направляющие действия президента Ющенко в сфере культурной политики) и олигофрены из нашего Министерства культуры до сих пор так и не смогли понять, что у их так называемой «украйинськойи культуры», в силу ее зародышевого состояния, нет ни малейшего шанса остановить российскую культурную экспансию. Никакая очередная глупость типа директивы обязательного перевода художественных и телевизионных фильмов на украинский язык ее не остановит. Это всего лишь ретуширование чужого продукта, приклеивание к нему своей лицензионной марки, а в данном случае крайне необходимо производство своего продукта. А это‑то как раз и не по силам убогой «свидомий» интеллигенции, как бы она ни дергалась своим тщедушным коллективным тельцем. И дело тут отнюдь не в «коварных планах Москвы». Это совершенно естественный процесс. Остановить его казенными указами и запретами невозможно. Пока существует и свободно развивается русская культура в России, сектантско‑партийная «культура» «свидомых» будет пребывать в неприглядном виде «жертвы аборта». Реальной альтернативой восточнорусскому проявлению русской культуры может стать лишь ее западнорусский вариант, но его‑то развитие как раз и блокировано «свидомыми» держимордами, окопавшимися в украинских органах власти. Эта слабоумная публика не в состоянии понять, на чью мельницу она льет воду. Впрочем, все, что ни происходит, все к лучшему…

Есть еще одна сторона последствий размывания социальных границ и культурного нивелирования. Она заключается в том, что оторванное от земли и своей традиционной культурной среды селянство, оказавшись в городе, стало мутировать в некую деклассированную массу, толпу (если использовать терминологию Лебона) без всяких моральных принципов и культурных устоев. И здесь эта люмпенизированная толпа, желающая лишь хлеба и зрелищ, стала легкой добычей политических демагогов‑популистов, использующих ее в своих личных интересах. А это чревато катастрофическими последствиями, которые рано или поздно обрушатся на Украину.

Что, на ваш взгляд, следует из всего вышесказанного?

Главный вывод очень прост. Проект «Ukraina», движущей силой которого стало малорусское и галицийское селянство, не сможет себя воплотить ни в полноценном государстве, ни в полноценной культуре. Проект «Ukraina» в какой‑то степени хорош как некая локальная антитеза русскости, но как нечто позитивное он представляет собой всего лишь бездарную имитацию. Село, тем более попавшее на городскую почву и там мутировавшее в толпу, внекультурно, внегосударственно и внеисторично. Тот феномен, который сейчас называется «Украина», не обладает действительной субъектностью, он ее лишь имитирует, а потому находится за рамками культуры, государственности и истории.

Жесткий и категоричный вывод. Хотя, с другой стороны, Малая Русь всегда была крестьянской, хлеборобской и держалась на простом мужике.

Да, древнее таинство хлеборобства — это ее, можно сказать, мистическая, сакральная суть. Такой глубинной и таинственной связи малорусов с землей, возможно, нет ни у кого. Там, где был наш простой сельский мужик, там всегда был Бог! В нем изначально концентрировалась удивительная смесь естественной крестьянской моральности, гармоничного сосуществования с природой и культ труда! Для нашего мира это превратилось в фантастические вещи! Кроме того, крестьянство всегда было становым хребтом нашей государственности, ее «расходным материалом»! На простых сельских мужиках всегда держалась Русь! На их поте и крови! Наивысшую жертву всегда приносили они. Я бы в Киеве памятник поставил «Безымянному мужику» — бронзовую фигуру коренастого, ничем не примечательного мужчины с широкими, мозолистыми ладонями, одинаково привычными как к плугу, так и мечу. Иначе говоря, построил монумент простому Народу Руси! Вот это действительно был бы памятник, всем памятникам памятник! Н‑да…

Но это все было до определенного момента. А потом из разных щелей повыползали революционеры всяких мастей, от большевиков до «свидомых», и начали искушать и совращать крестьянство, пробуждать в нем низменное, превращать его в массу, толпу хамов, тупое стадо без принципов, традиций, устоев, морали… Увы. Все имеет свою обратную сторону. Ладно. Это особая и отдельная тема для разговора…

Хочу опять обратиться к Освальду Шпенглеру, который писал: «Решающим и не оцененным по достоинству фактом является то, что все великие культуры были городскими. «Высокий» человек второго тысячелетия — это животное, строящее города. Это собственный критерий «мировой истории», в корне отличающийся от истории человечества вообще. Мировая история — это история городского человека. Народы, государства, политика и религия, все виды искусств, все науки основываются на одном древнейшем феномене человеческого существования — на городе»[141].

«Свидоми» мечтают со своим проектом «Ukraina» ворваться в мировую историю. Но это бесплодные мечты. Это невозможно в силу объективных причин. Ведь они олицетворяют собой село, бунтующее село, которое напрочь отрицает город и его ценности, село, пытающееся разрушить город (обозвав его чуждой себе «москальщиною») и заменить его собой. Но это абсурд. Даже если все «галициянты» галицийских сел съедутся в Киев на жительство, от этого Киев, как город, как столица, не станет галицийским/украинским. Такая метаморфоза в принципе невозможна. Киев просто превратится в огромный населенный пункт, где обитает масса деклассированных галицийских селян. Таким стал Львов после изгнания из него поляков и евреев.

Ну не может село заменить собой город! Ну невозможно это!

Пока село не вторглось в города, фигура селянина и тем более хуторянина выглядела на асфальтированных тротуарах нелепо, комично и инородно. В теперешние времена сельской «оккупации» городов бывшие конюхи, комбайнеры, доярки и свиноводы, которых легко увидеть по своеобразному стилю одежды, манере поведения и языку, стали не просто привычным элементом городского пейзажа, а доминирующей силой городской жизни. Но это было бы еще полбеды, если бы энергичное и целеустремленное село нахраписто и самоуверенно не ворвалось в науку, искусство, литературу, журналистику, экономику, политику и т. п. В результате этого на все «украйинськэ» легла печать «народного творчества» в виде «сельской самодеятельности». Но необходимо всегда помнить о том, что все, к чему прикасается рука сельского «мидаса», превращается в навоз. Уже сейчас можно лицезреть четкие контуры культурного упадка Украины.

В данном случае необходимо понять то, что чем дальше зайдет реализация проекта «Ukraina», чем шире и глубже гиперактивный сельский элемент, выступающий в качестве основного апологета и реализатора этого проекта, будет проникать в поры науки, образования, искусства, культуры, экономики, политики, государства и т. п., тем меньшими будут шансы у Юго‑Западной Руси войти в мировую историю в качестве ее полноценного субъекта. Ведь все эти «вуйки», «стецьки» и «рагули» здесь выступают как некий токсин для государства, экономики, культуры, науки и т. п., то есть всего того, что им, по сути, чуждо и непонятно.

Я не раз уже это говорил и хочу повторить еще. Очень большой и непреодолимой проблемой украинства вообще и проекта «Ukraina» в частности является то, что они напрочь лишены подлинной элиты, всегда вырастающей из высших аристократических слоев общества. Ведь именно аристократия — это главный фактор возникновения государства и культуры. Аристократия — это феномен монархических режимов, это тонкая социальная прослойка, столетиями вызревавшая при королевских, царских или императорских дворах. Проходя долгий путь своего развития, она постепенно трансформировалась в научную, культурную, интеллектуальную, военную, политическую элиту. Малорусская аристократия взрастала при дворе русского императора (или польского короля). И элитой она становилась в рамках сословия русских (польских) дворян. Носители же украинства были и остаются по своему происхождению, ментальности, культуре, уму — крестьянами, их «атаманы» — сельской интеллигенцией. У села не может быть аристократии, у села не может быть элиты. А вчерашние холопы не способны заменить собою аристократию! Есть даже такая малорусская поговорка: «Не дай, Боже, с хлопа пана!» В культурном плане они вынуждены быть подражателями, а их политическая активность способна вылиться лишь в бунт. Такова крестьянская психология. Поэтому и проект «Ukraina» — это не более чем затянувшийся крестьянский бунт, бессмысленный и беспощадный, против всего того, что не способен воспринять простой, приземленный крестьянский ум «свидомых».

Вы говорите о том, что крестьяне не способны создать культуру, но ведь в той же русской культуре было много представителей простых сословий. В том числе и крестьян.

То, что в развитии русской культуры принимали участие крестьяне, не означает, что эту культуру создали крестьяне. Их наиболее талантливые представители принимали участие в ее развитии, но не более того. Сама же русская культура по своей сути дворянская. По‑другому и быть не могло. Представители же низших сословий стали для нее «свежей кровью». Это естественно и закономерно для постепенно эмансипирующегося общества. Без этого развитие культуры было бы крайне затруднительным. Но опять‑таки я хочу подчеркнуть, что, прежде чем внести свой вклад в русскую культуру, науку и прочее, эти крестьянские дети долгое время впитывали в себя ее наследие, то есть форматировали себя по ее лучшим, высшим образцам. Они не начинали ее создавать с нуля, как это пытаются делать «свидоми» свинопасы, преследуя при этом сугубо политические цели. Даже советская культура была вынуждена опереться на старый фундамент общерусской, дворянской культуры. Если бы она этого не сделала, то со своими рабоче‑крестьянскими творцами прозябала бы на том же уровне, что и «украйинська».

Вы можете на примере показать то, о чем говорите?

Конечно. Это может показать всякий, кто хотя бы в общих чертах знаком с тем, что у нас называют «украинской культурой». Обратимся опять к литературе. Прошлый раз мы говорили о XIX веке, а сейчас давайте уделим внимание XX веку. Знаете, что прежде всего в этом вопросе заставляет обратить на себя внимание? То, что у украинской литературы XX века есть две главные особенности.

Во‑первых, ее невозможно читать! ОНА НЕ ИНТЕРЕСНА ни по форме, ни по содержанию. Мертвая литература, написанная на мертвом языке никому не известными поэтами и писателями. Я заставлял себя это читать, чтобы получить о ней представление. Вас сперва от такого чтива начинает тошнить, а потом мозг устает бороться, и вы медленно погружаетесь в сон. ЭТО НЕВОЗМОЖНО ЧИТАТЬ. Это можно читать только из патриотических соображений назло «клятым москалям»! Что, кстати, очень многие «свидоми» и делают. Они читают украинскую литературу не потому, что это интересно, а потому, что она украинская. А потом тихо млеют от гордости, что и у них есть своя литература!

Причины всего этого были мне долгое время не понятны. Ну почему среди этих гор написанного нет читабельных текстов? Почему все это такое нудное, тусклое, невыразительное, неоригинальное, примитивное, сливающееся в некий бессодержательный монолог на завалинке возле хаты? Почему я узнаю о гениальности тех или иных украинских авторов либо из учебников, либо от «свидомых» интеллигентов? Ведь талант Максимилиана Волошина, Умберто Эко, Венедикта Ерофеева, Анны Ахматовой, Джона Фаулза, Михаила Булгакова, Артуро Перес‑Реверте, Чака Паланика, Бориса Пастернака и многих других мне не надо объяснять! Я ведь его, как и миллионы других, ощущаю сам!

А потом я понял. И это можно назвать второй особенностью украинской литературы. Она продукт вдохновения низших социальных слоев общества, ее «ваяли» дети крестьян, сельских священников, лесорубов, ремесленников и пролетариев, с единичными вкраплениями в эту социальную монолитность представителей интеллигенции (как правило, польского происхождения). То есть все эти никому не интересные и никому не известные лепкие, яцкивы, чупрынкии, елан‑блакитные, слисаренки, чумаки, терещенки, полищуки, гренджа‑донские, пидмогильные, загулы и т. п., а также немного известные по школьной программе винниченки, хвылевые‑фитилевы, тычины, сосюры, кулиши, вишни‑губенки, тютюнныки, стусы, драчи, творившие «украинскую литературу» XX века, поголовно происходят из самых некультурных социальных слоев общества. ПО СУТИ, УКРАИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА (КАК И «КУЛЬТУРА» В ЦЕЛОМ) — ЭТО ЛИТЕРАТУРА СЕЛА, СО ВСЕЙ ЕЕ ДУХОВНО‑ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ И МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКОЙ СПЕЦИФИКОЙ. Вот почему городскому жителю она не интересна, а с мировой литературой несовместима, как могут быть несовместимы село и «мировой город». Поэтому‑то данная литература не востребована читателем. Она существует лишь для государственной Шевченковской премии, присуждаемой неизвестно кому, неведомо кем по непонятным критериям; для учебников по украинской литературе, открываемых во время сдачи зачета или экзамена; и для политических фанатиков из когорты «свидомых», дабы они могли доказывать себе и всему миру свою «национальну» полноценность. Но всем остальным, которые не попали в секту «свидомых», литература, написанная «хлопчыкамы з сил», не интересна! И не может быть интересна, как не могут быть интересны сами эти «сильськи хлопци».

Вас обвинят в украинофобии.

Да ради бога. К тому же какая у меня может быть «фобия» по отношению к этим смешным персонажам, которых я лицезрю с детства? Это «свидоми» трактуют то, что я говорю, как нелюбовь к стране и народу, а у меня неприязнь лишь к нашим фанатикам‑сектантам из числа сознательных древних «укров». Не надо отождествлять нашу страну и народ со «свидомым» украинством. Оно, это украинство, лишь ее часть, представляющая собой тонкий социальный слой весьма ограниченных как интеллектуально, так и духовно политических фанатиков. Все остальное — это РУСЬ!

Я РОДИЛСЯ И ЖИВУ НА ЗЕМЛЕ ИЗНАЧАЛЬНОЙ, ДРЕВНЕЙ РУСИ! И Я ОЧЕНЬ ЛЮБЛЮ СВОЮ ЗЕМЛЮ! И НАРОД СВОЙ ПРОСТОЙ Я ТОЖЕ ЛЮБЛЮ, ХОТЬ И ЗНАЮ, ЧТО ОН НЕ САМЫЙ ЛУЧШИЙ НА ЭТОЙ ПЛАНЕТЕ! НО ЭТО МОЙ НАРОД! И я знаю, что, живя в другом месте, чувствовал бы я себя намного хуже. Даже если бы там было комфортнее. Ведь там все было бы чужим. И это главное.

Да и не может вызывать фобию, то есть страх, гиперактивная, агрессивная, нелепая и беспомощная тупость, которая так узнаваема. В лучшем случае она вызывает усмешку, в худшем — раздражение. И не более того. Они, как всегда, льстят себе.

И вообще, «свидомым» пора привыкать к тому, что времена их монопольного права говорить от имени народа и страны в целом безвозвратно прошли. Теперь они будут говорить лишь от имени своей маргинальной политической секты. И на их «Слава героям!» мы будем отвечать «Да здравствует Русь!».

К тому же всем мил не будешь. Если кто‑то меня аргументированно поправит, я с интересом его выслушаю. А если аргументы будут весомыми и неопровержимыми, то даже поменяю свою позицию. Фанатизм мне не присущ. Но на данный момент я вообще не вижу предмета для обсуждения. Просто каждый должен заниматься тем, чем он может заниматься. Крестьянин должен выращивать хлеб, а не писать романы или управлять государством. От этого будет лучше всем, и прежде всего самим крестьянам.

Давайте тогда, может, в общих чертах рассмотрим украинскую литературу XX века. Ведь в этом столетии она уже существовала?

Да. В этом столетии политическая деятельность «свидомых» породила и то, что можно назвать украинской литературой. Слава богу, неграмотность сельского населения была сведена практически к нулю.

Когда литературные забавы малорусских дворян XIX века закончились, их место заняли идейные бойцы «украйинськойи нэзалэжности» из трудового крестьянства. Ими самоотверженно были исписаны тонны бумаги. Нередко образование этих людей ограничивалось четырьмя классами церковно‑приходской школы, которое дополнялось жизненным опытом трудной крестьянской юности и героической национально— или классово‑революционной деятельностью. Как правило, если поэт или писатель был родом из села юго‑восточной или центральной Украины, то он «креативил» в классово‑революционной плоскости, если же он был выходцем с Западной Украины или скитался по эмиграциям, его творчество протекало в рамках национально‑революционного пафоса. На основании такого кругозора и мировоззрения ими творилась так называемая национальная украинская литература. Все творческие потуги национально‑сознательных писателей и поэтов, как правило, четко укладывались в рамки «Гимна» Франко:

Не пора, не пора, не пора

Москалеві, ляхові служить!

Довершилась України кривда стара —

Нам пора для України жить.

Между национально— и классово‑сознательными находились те украинские поэты и писатели, которые воспевали сельскую идиллию с ее природой и умиротворением, старательно развивая пушкинское «тиха украинская ночь…».

Сейчас существует много разных вариантов периодизации украинской литературы XX века. При этом используются такие красивые слова, как: декаданс, новоромантизм, импрессионализм, символизм, экспрессионализм, неоклассицизм, футуризм, соцреализм и т. п. Однако я предлагаю оставить в покое все эти витиеватые европейские словечки для эстетствующих декадентов и постмодернистов и обратиться к классификации и периодизации по критерию происхождения и среды, в которой тот или иной украинский творец формировался как личность. Тогда полотно украинской литературы XX века становится ясным и понятным даже для тех, у кого за спиной четыре класса церковно‑приходской школы.

Первый период украинской литературы, растянувшийся с начала века и до примерно 30‑х годов, я бы назвал «старорежимным». При этом в нем я бы выделил два основных течения — «москальское» и «польско‑австрийское».

Своеобразная у вас получается классификация.

Какая литература, такая и классификация. Первый период я назвал «старорежимным» потому, что его деятели формировались при режимах двух императоров — российского и австрийского. А два разных течения я выделил потому, что одна часть «украинских» писателей и поэтов воспитывалась в рамках русской культуры, а другая — польской и/или австрийской. При этом надо отметить, «москальское» течение можно еще назвать течением историко‑филологического факультета Киевского университета. Подавляющая часть деятелей украинской литературы 30‑х годов являлись его воспитанниками. Что там с ними делали, мы, конечно же, уже не узнаем, но, судя по всему, этот факультет был некой кузницей кадров крестьянских писателей и поэтов «украинской» направленности. Сам по себе факт забавный. Правда, все они так или иначе попали под каток советских репрессий 30‑х годов, оставив после себя относительно небольшое творческое наследие. Поэтому первая треть XX века прошла для «украинской» литературы под знаком «галициянського» трудового крестьянства, частично попавшего на факультеты Львовского и Венского университетов. Многие из них воевали против России в рядах австрийской армии, осуществляли идеологическую обработку военнопленных малорусов в австрийских концентрационных лагерях на предмет возбуждения их «украинского» сознания или боролись под руководством Петлюры с большевиками и белогвардейцами. Те, которые не воевали, не боролись и не обрабатывали, тихо сидели в Австрии и Польше.

После того как самодержавие в России пало, в «украинской» литературе начался советско‑эмигрантский период. Как можно понять по названию, в нем было два основных течения — «советское» и «эмигрантское». Советское течение, условно говоря, началось с пламенного коммуниста Коли Хвылевого (Фитилева) и бывшего раскаявшегося и осознавшего свое заблуждение петлюровца Вовы Сосюры. «Советское» течение уже более демократично в плане классового наполнения, и в нем трудовое крестьянство было мудро дополнено пролетариатом.

В это же время за границами советской Украины тихо тлела «украинская» литература эмиграции. О ее деятелях вообще знают лишь специалисты. Я могу сейчас заняться перечислением фамилий, но это бессмысленно. И дело тут даже не в плохой информированности. Эти поэты и писатели просто читателю не интересны. Они даже не прошлое «Украины», они — прошлое украинской эмиграции.

Для граждан современной Украины «украйинська литэратура» — это школьный или вузовский учебник с десятком запомнившихся благодаря «зубрежке», но ничего не значащих фамилий.

При этом необходимо учитывать еще одну важную особенность советско‑украинской литературы. Она была в большей мере «советской», чем «украинской». По сути, украинская литература советского периода — это результат политики КПСС в сфере культуры с его установкой на то, что каждый народ СССР ДОЛЖЕН иметь свою национальную литературу. Именно поэтому «украинцы», приравненные к отдельной нации, наравне с казахами, калмыками, чукчами, эвенками и другими народами СССР имели свою национальную литературу.

Для самих крестьянских литераторов такая политика партии и правительства была более чем хороша. Пройдитесь по центру Киева и обратите внимание, ориентируясь по бронзовым табличкам, в каких домах тогда жили советско‑украинские писатели. Затем почитайте о том, сколько они зарабатывали, продуцируя никому не нужный «литпродукт», какие у них были льготы, премии, дома отдыха, образ жизни и т. п. Для меня и поныне остается загадкой смысл такого учреждения, как «Союз писателей». Для чего он? Чтобы лучше писалось? Или чтобы, став его членом, ты уже не сомневался в том, что жизнь удалась?

Та «украйинська литература», которую изучают в школах и вузах, в большей мере «радянська», чем «украйинська», и в этой «радянський» литературе от «украйинського» только колхозно‑сельская тематика. Все это подтверждается тем, что вместе с рухнувшим Советским Союзом исчезла и «украйинська литэратура» с ее элитным жильем, государственными премиями, большими гонорарами, санаториями и тому подобными благами. Ведь ее создала советская власть в рамках своей идеологии. Никому другому эта литература не была нужна.

Теперь «украинские» «писатели» советской эпохи резко мимикрировали в «украйинськых письмэнныкив», о которых известно лишь только то, что они все находятся в рядах «Союза писателей Украины», с той только разницей, что теперь за то, что они иногда пописывают, государство не дает ни денег, ни привилегий. Рыночные отношения, знаете ли. Неизменным осталось лишь равнодушие «украинских» читателей к этим «украинским» писателям. Их редких книг никто не покупает. Тускло, нудно, бездарно, не интересно…

Ну хорошо, а молодое поколение поэтов и писателей, выросшее уже при независимости?

Знаете, как‑то я задал себе вполне закономерный вопрос: если теория украинских националистов верна и для развития собственного языка и культуры украинскому народу в обязательном порядке необходимо было самостоятельное государство, то почему после 16 лет существования государства «свидомых» ситуация с языком не изменилась, а в плане культуры вообще идет тотальный распад даже того, что с таким трудом было создано советской властью? Ведь украинская культура так и не смогла выйти за рамки никому не интересных маргинальных групп, «творящих» для самих себя. Это касается как молодежной среды, так и тех, кто сейчас получает Шевченковские премии. Фактически то, что мы называем современной «украинской культурой», это вещь‑в‑себе и для‑себя. Она никому не интересна за рамками тех «творческих коллективов», распираемых пафосом национального возрождения, которые ее создают. Причем не только за границей, но даже на Украине. Современная украинская литература и искусство — это не более чем глубоко провинциальное, до боли примитивное «народное творчество» с претензией на некую элитарность.

Неужели за годы независимости в Украине так и не было создано что‑либо значимое в культурном плане?

Боюсь, что нет. Я даже обратился к украинским школьным учебникам. Там‑то уж должны собрать все культурные достижения украинской нации за годы независимости.

И что?

Получил лишний повод для смеха. Украинские учебники вообще надо читать, когда есть желание посмеяться. Даже озвучивать это не буду.

Ну что‑то и кто‑то же все‑таки есть?

Да. Есть те, которые благодаря СМИ более‑менее на слуху. Но ведь о ком‑то и о чем‑то говорить надо! Если существует Украина, то обязана существовать и современная украинская литература. Поэтому есть стандартный набор фамилий, которые можно пересчитать по пальцам одной руки. Они что‑то пишут, и о них журналисты что‑то рассказывают. Но по своему уровню они не доросли даже до таких российских писателей, как Пелевин или Сорокин, о которых вряд ли публика вспомнит лет через 10–15. Невероятно низкий уровень! Как по форме, так и по содержанию. Когда я это понял, то был немало удивлен. Специально ведь розыск проводил, в надежде обнаружить в куцем потоке современной украинской литературы хотя бы парочку «жемчужин». Все тщетно.

Может, для примера приведете пару имен?

Ну, как правило, когда говорят о современной украинской литературе, то вспоминают Андруховича, Дереша, Денисенко, Забужко, Куркова, Жадана, ну может, Матиос. Можно еще десяток неизвестных имен назвать. Но все они — литераторы, пишущие для особых любителей «украйинськойи культуры», своих друзей, знакомых и ближайших родственников. Их творческий продукт неинтересен и неизвестен не только за границей, но и на Украине. Точнее, неизвестен широкому читателю. За границей о некоторых из них слышали, но там они воспринимаются как некая экзотика. Поэтому и переводятся некоторые из «украйинськых пысмэнныкив».

Возьмем галичанина Юрия Андруховича. Лауреат разнообразных литературных премий, в том числе и европейских, достаточно известная фамилия на Украине, его книги переводятся за границей. Но… Вы же понимаете, что есть пиар, реклама, необходимая для того, чтобы сделать из писателя бренд, дабы он мог вписаться в иностранные издательства, украинские премии и иностранные гранты, а есть его тексты. У кого‑то читабелен перечень его премий, заслуг, званий и гонораров, а у кого‑то его тексты. Так было всегда.

В чем суть такого феномена, как Андрухович? Дам слово его юному коллеге по перу Любко Дерешу: «Говорят, что есть «клан Андруховича». И эти, мол, «андрухоиды» забирают себе все премии и гранты, хвалят друг друга и экспортируют свои произведения за рубеж. А внеклановые писатели жалуются, что их держат в своеобразном гетто, никуда не выпускают и всячески притесняют».

Как это похоже на «Украину», не правда ли?

Я очень долго смеялся, когда кто‑то из наших журналистов в экстазе превознесения достоинств Андруховича сообщил, что западная критика считает Андруховича неким украинским аналогом Умберто Эко. Вы понимаете? «Западная критика считает…» Раз критика, да еще западная, хоть и безымянная, считает, то тогда конечно… Сравнивать тексты Андруховича с текстами Эко — это то же самое, что сравнивать, прошу прощения, пенис с пальцем. Данные величины просто несопоставимы! Но у нас‑то как принято? Раз в газете прописали, значит, так оно и есть. Раз там сказали, что Андрухович — гений постмодернизма, значит — гений. Ну а сами тексты «гения» пускай читают те, кому он интересен. Вот и получается, как в той поговорке: «На сарае х… написано, а там дрова лежат…»

Я совершенно не хочу кого‑то обидеть. Но давайте не будем путать божий дар с яичницей. Возможно, Юра может готовить хорошую яичницу, но это не божий дар. Возьмите любую его книгу и просто почитайте. К примеру, нашумевший среди журналистов, специализирующихся на украинской культуре, роман «Перверсия». Действительно сплошной «постмодернизм».

Знаете, в современном искусстве сейчас есть такое направление, в котором «творения» создаются путем наклеивания на какую‑то поверхность пивных наклеек, этикеток от презервативов и всякого иного хлама, а также вырезанных из журналов, газет и книг: картинок, отдельных фигурок, предметов, животных, частей тела, слов и целых фраз. Причем все это на плоскости перемешивается и дополняется хаотичной разрисовкой разноцветными фломастерами. И все. «Произведение» готово. Смотри и наслаждайся!

Литературные произведения Андруховича — это точно такая же эклектика, китч, без формы и содержания. Там нет ни каких‑то глубоких знаний чего‑то, ни интересных размышлений, ни мастерски нарисованных образов, ни четкого сюжета, ни яркого, захватывающего изложения. Там нет ничего, кроме какого‑то микса из обрывочных визуально‑эмоциональных впечатлений, ощущений и несвязных, невнятных мыслей автора. Причем поданных в совершенно неудобоваримой форме. Это похоже на туркменскую народную песню — «что вижу, о том и пою». Поэтому в итоге и получается одно сплошное «Бу‑Ба‑Бу», некий пресный и плоский «прикол».

Кстати, у украинской современной культуры, будь то литература, искусство, популярная музыка, все в итоге сводится к бурлеску, балагану и буффонаде. Фактически вся современная украинская культура является «приколом». Большинство деятелей современной украинской культуры не пишут картин или романов, не сочиняют музыку, не исполняют песни, они только весело «прикалываются», не оставляя после себя ничего такого, что может пережить их самих. А в итоге и получается, что в музыке у нас сплошные «вопли водоплясова» или «дикие танцы», а в литературе «перверсии». Все однодневное, ориентированное на «ха‑ха» и быстрый съем «бабла». Другого‑то не можем‑с.

Давайте возьмем упомянутого мною будущего львовского бухгалтера Любка Дереша, вошедшего в «большую» украинскую литературу в возрасте 15 лет. Представляете, половое созревание еще не закончилось, а мальчишка уже романы ваяет, от которых «свидома», патриотически настроенная публика рыдает навзрыд от умиления. «Ось и у нас молодый гэний народывся!»

Правда, не все умиляются и заходятся от восторга. Процитирую нашу местную критику его последнего «творения».

«…читатель видит в продукте творческой деятельности Любка не чьи‑то «души», а всего лишь, так сказать, ведро с глистами. И убедить себя в обратном ему крайне трудно».

«Характеры персонажей и их поступки выглядят ненатурально, надуманно, неубедительно — а для произведения с претензией на психологизм это уже почти приговор».

«Сюжета как такового в книге практически нет — лишь ненадолго отрываясь на хождение в гости к хиппи и панкам с целью набухаться и накуриться, все остальное время герои выясняют отношения, делают всевозможные ничем не мотивированные поступки и рассказывают «страшные» истории своих жизней, где тех немотивированных поступков еще больше».

«…философию Дереша прекрасно характеризуют слова из романа: «Почему мечтаешь об одних телках, а попадаются всегда другие». Также у автора прикольная философия честности: Лорна честна сама с собой и окружающими, и оказывается, это очень просто: она всегда посылает всех на …й тогда, когда ей этого хочется…»

«Интересно, что если психологические состояния Дереш фиксирует очень невнятно, то видения отвратительных пыток, физической боли и вообще откровенно натуралистических сцен ему удаются значительно лучше…»

«Пятая попытка Любка Дереша написать хороший фантастически‑психологический роман опять не удалась: в его романе немного тьмы, немного света, но больше всего в нем серости, безликости, непонятности, немотивированности, несостоятельности. Но, с другой стороны, у автора есть время, талант и множество попыток. Кто знает, может, Дереш перестанет заманивать читателя банальным или откровенно непонятным (и потому привлекательным) бредом и напишет‑таки нечто, близкое всем? Кто знает, кто знает…»[142]

К этому могу добавить, что, по мне, тексты Дереша — это хорошо написанные школьные сочинения на вольную тему. Ни меньше, ни больше. Носиться с его романами могут либо те, чей уровень развития соответствует 15–18 годам, либо те, кто подпадает под категорию «свидомых». Хотя часто трудно отличить первых от вторых. Как правило, «свидомство» и возникает там, где уровень духовного и интеллектуального развития человека не поднялся выше подросткового.

Лариса Денисенко, на мой взгляд, выглядит значительно интереснее. Но не как писатель, а как женщина и человек. Судя по ее фотографиям, книгам и интервью, она симпатичная женщина и интересный человек. Но… Ее тексты — это приближение к среднему уровню писательского таланта и мастерства, на котором находятся Донцова или Маринина в России. В ней нет чего‑то особенного, из ряда вон выходящего. Ее можно прочесть, где‑то улыбнуться и даже не заснуть. Для современной украинской литературы это уже очень много! Но… Писатели ее уровня в любой стране исчисляются десятками.

Она даже не писатель, а хороший рассказчик, способный связно и последовательно изложить свои мысли и наблюдения. То есть есть люди, которые умеют рассказывать анекдоты, а есть те, кто не умеет. Лариса умеет. К тому же есть еще одно «но». Денисенко из русскоязычной семьи. Владеть «мовою» она научилась в 23 года. Язык, на котором она пишет книги, это не язык литературы, это язык чиновников Министерства юстиции, где она его и освоила. Он формально правильный. Я не спорю. Но это «мова» русского человека, вынужденного ею овладеть в той мере, в какой это необходимо для работы по специальности. Сейчас этой специальностью стало литераторство. Здесь нет ни малейшего намека на «украинскость».

Был такой конкурс «Коронация слова», на котором определялась… не лучшая книга, написанная на Украине, а лучшая книга украиноязычного автора. Лариса села за ноутбук и за пару недель «набросала» роман. Ради «прикола». Чтобы попробовать себя в чем‑то новом. Чтобы уйти в иную реальность от постылой чиновничьей работы. И — опс! Первое место! Ох ты! Нормально! Тогда продолжим! Ведь получилось! Если не книгу хорошую написать, то хотя бы в конкурсе победить. Как известно, «на безрыбье и рак рыба». И понеслось! Это все равно лучше, чем в конторе бумажки перекладывать.

А с другой стороны, где бы Лариса была, если бы первую свою книгу написала не на «мове», а на своем родном языке? И представьте теперь, сколько по всей стране талантливых людей, чей талант никогда не будет востребован из‑за того, что они хотят создавать на своем родном языке — русском!

Насколько я знаю, упомянутый вами Курков пишет на русском. И он достаточно известен. Даже в Европе.

Курков — исключение из правил, которое, как писал старик Гегель, подтверждает правило. Я не считаю его гениальным писателем. Он хороший ремесленник, зарабатывающий себе на жизнь писательским трудом. И это классно! Андрей очень удачливый литератор постсоветского пространства, в плане известности и в плане заработков, но к «украинскости» он вообще никакого отношения не имеет, и наши «свидоми» его просто игнорируют. «Цэ нэ укрйинэць. Якийсь москаль. Вин навить ридною мовою нэ пышэ». Курков, скорее, советский писатель. Ну зачем такие писатели Украине? Они ей не нужны, даже если они входят в топ‑десятку европейских бестселлеров.

Есть у нас еще такой литературно‑философский бренд, как Оксана Забужко. В общественное сознание она вошла мощно и уверенно, проведя полевые исследования украинского секса. Она действительно может писать. Особенно мне нравятся ее предложения на полторы страницы. Это так по‑джойсовски. Поток сознания. Когда такую конструкцию читаешь, волей‑неволей проникаешься благоговением перед мощным умом автора. Надо только еще от знаков препинания отказаться.

Забужко действительно интеллектуалка. Правда, у многих она и ее тексты вызывают идиосинкразию. Может, из‑за периодически проскакивающей феминистской истерики? Кто его знает…

Сразу хочу сказать, что я к ней отношусь совершенно нейтрально.

В ваших словах чувствуется ирония.

Ну… Когда рядом в предложении стоят слово «женщина» и слово «философия», волей‑неволей начинаешь улыбаться.

Почему?

Это несовместимые явления. Поговорите на эту тему с преподавателями философии. Услышите от них только анекдоты. Забужко окончила философский факультет Киевского университета. Какое‑то время развивала материализм в Киевском институте философии. Потом грянула «нэзалэжнисть» и Оксана бросила все свои творческие силы на развитие украинской тематики. Правда, меня еще в университете на лекциях по украинской философии мучил вопрос: какое отношение имеет то, что они называют «Украиной», к философии? Хотя… У нас ведь теперь даже Шевченко — философ. Кстати, по уникальной версии Забужко, Тарас Григорьевич — утонченный интеллектуал и эстет, с которым стремились дружить наиболее блестящие европейские философы его времени. А то тут некоторые записали его в сельские «жлобы»…

Надо отдать должное Оксане, у нее прекрасно развито чувство конъюнктуры, и она обладает великолепной приспосабливаемостью к динамично меняющейся идеологической и политической обстановке в стране. Это, по нашим временам, не мало! Особенно «человеку с мировым именем», книгами которого зачитывается не то что ивано‑франковщина, но и вся Европа!

Безусловно, Забужко начитанная и не глупая женщина. Учеба на философском, а потом аспирантура и преподавание накладывают особый отпечаток на личность. Но… Как я уже сказал, женщина и философия — вещи несовместимые. Женщина‑философ — это анекдот. Однако чтение и штудирование сложных текстов на протяжении долгого времени не может пройти бесследно. Появляется определенный багаж знаний, навык оперирования непростыми понятиями, способность связно изъясняться, «вкус» к интеллектуальной литературе. Поэтому девушки с философского факультета становятся интеллектуалками, способными поддержать разговор на любую тему. Вот Забужко разговор и поддерживает. Точнее, монолог. На разные темы. В печатном виде. Но профессионалам она неинтересна. Все, что она пишет, рассчитано на «пэрэсичного» обывателя, у которого от мудреных философских терминов расширяются глаза. В том же Киевском национальном университете есть достаточно серьезные «величины» в области философии. Или точнее — «философоведения». По крайней мере, были во времена моей учебы. Сейчас не знаю. Но они простым гражданам неизвестны. Потому что в пиаре не нуждаются. Людям, которые изучают философию, очень трудно «зацепить» украинскую тематику. Цеплять просто нечего. Зато их хорошо знают в академических кругах Европы. Но по вопросам, никак не связанным с «украйинською философиею».

Все творческое наследие Забужко — это некий публицистический осадок того, что она получила во время учебы на «философиню». Сам по себе он не очень интересен, но в качестве неких «заумных» рассуждений на разные экзотические украинские темы может привлечь внимание интеллигентного обывателя. Поэтому Забужко пишет. Вот только книги ее не расхватываются как горячие пирожки. Ее поцарапанная Леся Украинка «сверлит» тебя взглядом с обложек во всех книжных магазинах Киева. Долго уже «сверлит». И еще долго будет «сверлить». Ведь не все читают интервью Забужко, в которых она не устает рассказывать, как простые люди мучаются в украинской глубинке без ее книг, как жадно читают и перечитывают ее творения, чуть ли не переписывая их от руки.

Я, кстати, тоже с удовольствием просматриваю ее тексты. Вот недавно открыл файл с ее «Полевыми исследованиями», а там: «…у кухнi з глумливо глупим бульканням скапує вода в раковину, i нiчим перекрити цей звук…» Хм… «…на кухне с глумливо глупым бульканьем скапывает вода в раковину, и нечем перекрыть этот звук…» Представил. И как будто в ад заглянул! Вот о чем действительно надо подумать! О том, как невозможно ничем перекрыть глумливо‑глупое бульканье воды на кухне! Невозможно до леденящего душу ужаса, до экзистенционального отчаяния, до сартровской тошноты, до карамазовских галлюцинаций, до ницшеанского сумасшествия! Такое ощущение, что бездна под ногами разверзлась! Н‑да… Меня эта фраза в романе впечатлила более всего. Даже ее мечты о соитии с все пронизывающей своими струями «анонимной силой» на заплеванном полу вагона нью‑йоркского метро «отдыхают» в сравнении с неизбежным «глумливо‑глупым» бульканьем воды на кухне, напоминающим шевелящуюся, копошащуюся и попискивающую экзистенцию украинства.

Мне очень нравится, что делает Сергей Жадан. Но не в литературе, а в сфере эпатажного пиара и рекламы. Хотя если честно, то о нем я узнал благодаря рекламе в метрополитене. Она, эта реклама, консервативна и недемократична, то есть лишает тебя права выбора. Когда стоишь в вагоне, хочешь не хочешь, будешь рассматривать то, что висит на стене перед тобой.

Наверное, Жадан хороший литератор. Но, конечно же, интерес к своим текстам надо стимулировать. Лучше всего для этого ездить с рекламными турами по стране. А чтобы те немногочисленные граждане, которые каким‑то образом пришли на творческий вечер к автору, не засыпали, писателю следует выйти на сцену голым и желательно с эрекцией. Тогда уж точно потенциальные читатели смогут оценить по «достоинству» его литературный талант. А при этом хорошо бы всех присутствующих послать на х… Для закрепления, так сказать, творческого образа. Тогда все экземпляры книги, которые с собой привез литератор, будут раскуплены. Эффективность такого подхода Сергей доказал на практике. Хотя до «обнаженки» дело пока не доходило. Но, как сказал один критик, «Жадан — это человек, который умеет «стебаться», но этого мало». Для литературы этого действительно мало. Я не был на его творческих вечерах, а реклама в подземке меня не убедила, поэтому книгу его не купил.

Наверное, зря. Он интересный пацан. Жадан в лихие дни «оранжевой революции» был комендантом палаточного городка в Харькове. Романтично. Но при этом ему не откажешь в остром чувстве реализма. На своем микромайдане находился, но реализма не утратил. Причем не только литературного. Для писателя это важно. Позволю себе его процитировать. Оно того стоит. Все‑таки — правда жизни.

«Патриотизм, приписываемый тебе уже в силу твоей украиноязычности, патриотизм, которого от тебя ждут, учитывая круг твоих знакомых, патриотизм, который многими воспринимается как самодовлеющее объяснение их личного аутсайдерства — пропагандистская «на… бка», что осталась от 90‑х, когда быть патриотом считалось опасно, но почетно, этот патриотизм постепенно превратился в детское размазывание соплей по рукавам пиджака, в старании отстоять свой эксклюзив на украинскую государственность как бренд и источник для дальнейшего выживания. Независимость, дойная корова профессиональных украинцев, которые в самом деле считают, что именно тринадцать лет их социально‑экономической непрухи сделали возможной эту самую независимость, наполнили ее энергетикой их маргинальности. Я не люблю патриотов, патриоты отталкивают своей корпоративностью и снобизмом, они требуют от тебя немедленного сочувствия, а от системы — регулярной доплаты молоком за вредность. Патриоты — это такие ликвидаторы от идеологии, которые требуют за собственный патриотизм бесплатного проезда в транспорте; можно сказать, что хуже, чем украинофилы могут быть разве что украинофобы, хотя особого различия между ними я и не вижу»[143].

Мне нравится Жадан. Как человек, способный открыто сказать сермяжную правду жизни! Современных украинских литераторов — несколько десятков, а Жадан — один! И этот эксклюзив — главное в нем!

Кто у нас еще остался из великих? Хотя… Что‑то я уже подустал их перечислять и комментировать. Наверное, давайте поставим точку на Жадане. Все равно эти перечисления и комментарии ничего не изменят, потому что современной украинской литературы не существует. Есть лишь несколько десятков людей, которые что‑то пишут. Некоторым из них благодаря успешным маркетинговым мероприятиям удается еще что‑то из написанного продавать. Для сорокашестимиллионной страны это смешно. Для нее такое количество и качество писателей и поэтов, которых никто не знает и практически не читает, это ничто. Это то же самое, если бы их вообще не было.

И не оправдывает отсутствие украинской литературы то, что ее якобы не поддерживает государство. Чушь все это! Любой талантливый, а уж тем более гениальный текст рано или поздно сам пробьет себе дорогу к читателю! Даже без маркетинга и рекламы. «Рукописи не горят»! Этих текстов просто нет.

Пока существует русская (или, если хотите, русскоязычная) литература, полноценная украинская (украиноязычная) литература будет невозможна. Пока существует русская литература, то, что мы называем «украинская литература», будет представлять собой некую малорусскую, региональную писательскую флуктуацию для ценителей экзотики. И не более того.

Россия сейчас входит в пятерку мировых книжных производителей. Ею выпускается огромное количество книжной продукции на любой вкус и выбор. Причем отменного качества. «Украина» никогда не сможет предложить своему населению некую «украинскую», соизмеримую с русской, книжную альтернативу. Нет ни писателей, ни производственных мощностей. Да и читателей тоже нет. И не будет. Такова реальность.

В качестве иллюстрации этого приведу такой пример. В прошлом году 8 мая в киевском издательстве «Смолоскип» прошел финал всеукраинского конкурса поэзии «Молодое вино». Отборочные туры конкурса проходили практически во всех регионах Украины, и в финальную часть попали 15 участников. Но… Киевский отборочный тур закончился полным фиаско: на него попросту никто не пришел. И это при том, что за 10 лет своего существования «Молодое вино» был исключительно столичным фестивалем! Это очень символично!

Так при чем здесь «плохая культурная политика государства»? Невозможно проводить политику по отношению к тому, что не существует.

Расскажу небольшой эпизод из личного опыта. В прошлом году 21 сентября (я даже записал для себя эту дату) прогуливаюсь я по парку Шевченко где‑то около двух часов дня. Лицезрю набычившегося бронзового Кобзаря. Солнышко припекает, люди гуляют. И вдруг вижу апокалипсическую, можно сказать, картину. В пустом пространстве перед памятником Шевченко одиноко маячит фигура барышни лет двадцати в национальном убранстве. Стоит девушка на солнцепеке, запакованная в эти одежки, и старательно читает в пустоту по бумажке что‑то трагическое о «засновныке новойи литературы» и «пророке украйинського народу». За нею стоит информационный щит, который сообщает, что в данный момент, в данном месте «територія свята», а за щитом на бордюре клумбы сидит ее соратница в таком же национальном убранстве, изнемогая под солнечными лучами.

Давненько я не видел ничего более абсурдного! Представьте, стоит разряженная, раскрашенная, напудренная девушка, медленно прея на солнце, и читает в никуда казенный текст о «пророке украйинського народу», от которого ее саму тошнит. Люди проходят мимо, не останавливаясь, а она читает. Необычайно нелепая ситуация, человек что‑то говорит, обращается к людям, а народ на нее не обращает внимания, как будто эти милые барышни — пустое место. Я тогда подумал, что все украинство, во всех его проявлениях, это некий постоянный, нудный, всем надоевший, монотонный монолог, традиционно игнорируемый народом. Украинство похоже на непрерывно говорящую в никуда радиоточку на кухне. Ты живешь своей жизнью, а она что‑то круглые сутки вещает. Но тебе на это наплевать…

Наши взгляды тогда с «украйиночкою» встретились, и я увидел, что ей очень неловко оттого, что она вынуждена принимать участие в таком абсурдном представлении. И еще в глазах была надежда, что я остановлюсь и послушаю. Но я лишь ободряюще ей улыбнулся и медленно побрел дальше, оставив за своей спиной безлюдную и безрадостную «територію свята».

Яркий финал украинства! Маразм плавно перешел в бред. А ведь, наверное, в этот день был какой‑то национальный праздник всей «украйинськойи нацийи», раз кто‑то решил устроить такое «феерическое» представление в центре города. Кстати о праздниках. Поспрашивайте ради интереса своих знакомых, могу гарантировать, что многие из них не смогут вспомнить дату Дня независимости Украины. Я уже это делал. Получилось очень забавно. И очень символично.

Знаете, здесь имеет смысл повторить сказанное в 1927 году князем Николаем Сергеевичем Трубецким в его статье «К украинской проблеме». Я до сих пор поражаюсь, насколько гениально он предсказал с точностью до деталей ситуацию с так называемой «украйинською культурою»!

Я приведу длинную цитату, но она того стоит!

«Представим себе теперь, что должно произойти, если всю эту общерусскую культуру на территории Украины заменить новосозданной специально украинской культурой, не имеющей ничего общего с прежней общерусской. Населению Украины придется «оптировать» за ту или за другую культуру. Если новой украинской культуре удастся приспособить свой нижний этаж к конкретному этнографическому фундаменту — то народные низы, разумеется, будут оптировать именно за эту новую украинскую культуру, ибо, как сказано выше, в прежней, общерусской культуре эта обращенная к народным корням сторона развита была очень плохо и к индивидуальным чертам народа совсем не была приспособлена. Но для того, чтобы за эту новую украинскую культуру оптировали не только народные низы, но и квалифицированные верхи (т. е. наиболее качественная интеллигенция), — нужно, чтобы и верхний этаж этой культуры соответствовал высшим духовным запросам квалифицированной интеллигенции Украины еще в большей мере, чем соответствующая сторона прежней, общерусской культуры. В противном случае интеллигенция (притом именно качественная, квалифицированная, наиболее ценная с точки зрения культурного творчества интеллигенция) Украины в своем подавляющем большинстве будет оптировать за общерусскую культуру, а самостоятельная украинская культура, лишенная сотрудничества этой наиболее ценной части украинского народа, будет обречена на вырождение и смерть.

Беспристрастно взвешивая шансы, приходим к заключению, что насколько вероятно и правдоподобно, что новая украинская культура удовлетворительно разрешит задачу приспособления нижнего этажа культурного здания к народным корням, настолько же совершенно невероятно, чтобы эта культура сколько‑нибудь удовлетворительно могла разрешить другую задачу — создания нового верхнего этажа, способного удовлетворить высшим запросам интеллигенции в большей мере, чем соответствующий верхний этаж прежней, общерусской культуры. Успешно конкурировать с общерусской культурой в удовлетворении высших духовных запросов новая украинская культура не будет в состоянии. Прежде всего она не будет обладать той богатой культурной традицией, которой обладает общерусская культура: а примыкание к такой традиции и исхождение из нее значительно облегчает работу творцам высших духовных ценностей, — даже в том случае, когда дело идет о создании принципиально совершенно новых ценностей. Далее, для создания высших культурных ценностей громадное значение имеет качественный отбор творцов. Поэтому для успешного развития этой стороны культуры необходимо, чтобы объем того этнического целого, в котором данная культура развивается, был как можно больше: чем многочисленнее носители данной культуры, тем больше (при прочих равных условиях) будет и абсолютное число рождающихся среди этих носителей культуры талантливых людей, а чем больше талантливых людей, тем, во‑первых, интенсивнее развитие «высшего этажа» культуры, а во‑вторых, тем сильнее конкуренция; конкуренция же повышает самое качество культурного строительства. Таким образом, даже при прочих равных условиях верхний этаж единой культуры крупной этнологической единицы будет всегда качественно совершеннее и количественно богаче, чем у тех культур, которые могли бы выработать отдельные части той же этнологической единицы, работая каждая за себя, независимо от других частей. Каждый непредубежденный представитель данного этнологического целого не может не сознавать этого, и потому, естественно, при полной свободе выбора будет «оптировать» за культуру этнологического целого (в нашем случае — за культуру общерусскую), а не за культуру части этого целого (в нашем случае, за украинскую культуру). Оптировать за украинскую культуру может, следовательно, только либо человек определенным образом предубежденный, или человек, свобода выбора коего стеснена. При этом все сказанное относится как к творцам высших культурных ценностей, так и к «потребителям» т. е. ценителям этих ценностей: по самому существу дела всякий творец высших культурных ценностей (если только он действительно талантлив и сознает свою силу) стремится к тому, чтобы продукты его творчества стали доступны и были оценены возможно большим числом настоящих ценителей; а каждый настоящий ценитель («потребитель») таких культурных ценностей высшего порядка, в свою очередь, стремится к тому, чтобы пользоваться продуктами творчества возможно большего числа творцов; значит — обе стороны заинтересованы в расширении, а не в сужении поля данной культуры. Ограничение этого поля может быть желательно только, с одной стороны, для бездарных или посредственных творцов, желающих охранить себя против конкуренции (настоящий талант конкуренции не боится!), а с другой стороны — для узких и фанатичных краевых шовинистов, недоросших до чистого ценения высшей культуры ради нее самой и способных ценить тот или иной продукт культурного творчества лишь постольку, поскольку он включен в рамки данной краевой разновидности культуры. Такие люди и будут главным образом оптировать против общерусской культуры и за вполне самостоятельную украинскую культуру. Они сделаются главными адептами и руководителями этой новой культуры и наложат на нее свою печать — печать мелкого провинциального тщеславия, торжествующей посредственности, трафаретности, мракобесия и, сверх того, дух постоянной подозрительности, вечного страха перед конкуренцией. Эти же люди, конечно, постараются всячески стеснить или вовсе упразднить самую возможность свободного выбора между общерусской и самостоятельно‑украинской культурой: постараются запретить украинцам знание русского литературного языка, чтение русских книг, знакомство с русской культурой. Но и этого окажется недостаточно: придется еще внушить всему населению Украины острую и пламенную ненависть ко всему русскому и постоянно поддерживать эту ненависть всеми средствами школы, печати, литературы, искусства, хотя бы ценой лжи, клеветы, отказа от собственного исторического прошлого и попрания собственных национальных святынь. Ибо если украинцы не будут ненавидеть все русское, то всегда останется возможность оптирования в пользу общерусской культуры. Однако нетрудно понять, что украинская культура, создаваемая в только что описанной обстановке, будет из рук вон плоха. Она окажется не самоцелью, а лишь орудием политики, и притом плохой, злобно‑шовинистической и задорно‑крикливой политики. И главными двигателями этой культуры будут не настоящие творцы культурных ценностей, а маниакальные фанатики, политиканы, загипнотизированные навязчивыми идеями. Поэтому в этой культуре все — наука, литература, искусство, философия и т. д. — не будет самоценно, а будет тенденциозно. Это откроет широкую дорогу бездарностям, пожинающим дешевые лавры благодаря подчинению тенденциозному трафарету, — но зажмет рот настоящим талантам, не могущим ограничивать себя узкими шорами этих трафаретов. Но, главное, можно очень сомневаться в том, что эта культура будет действительно национальна. Полно воплощать в культурных ценностях дух национальной личности могут только настоящие таланты, работающие вовсе не для каких‑то побочных политических целей, а лишь в силу иррационального внутреннего влечения. Таким талантам в описанной выше злобношовинистической обстановке не окажется места. Политиканам же нужно будет главным образом одно — как можно скорей создать свою украинскую культуру, все равно какую, только чтобы не была похожа на русскую. Это неминуемо поведет к лихорадочной подражательной работе: чем создавать заново, не проще ли взять готовым из заграницы (только бы не из России!), наскоро придумав для импортированных таким образом культурных ценностей украинские названия! И в результате созданная при таких условиях «украинская культура» не будет органическим выражением индивидуальной природы украинской национальной личности и мало чем будет отличаться от тех «культур», которые наспех создаются разными «молодыми народами», статистами Лиги Наций. В этой культуре демагогическое подчеркиванье некоторых отдельных, случайно выбранных и, в общем, малосущественных элементов простонародного быта будет сочетаться с практическим отрицанием самых глубинных основ этого быта, а механически перенятые и неуклюже применяемые «последние слова» европейской цивилизации будут жить бок о бок с признаками самой вопиющей провинциальной ветоши и культурной отсталости; и все это — при внутренней духовной пустоте, прикрываемой кичливым самовосхвалением, крикливой рекламой, громкими фразами о национальной культуре, самобытности и проч… Словом — это будет жалкий суррогат, не культура, а карикатура…

Таковы те неприглядные перспективы, которые ожидают украинскую культуру в том случае, если она пожелает заменить общерусскую, вытеснить общерусскую, вообще, если она вступит на путь конкуренции с общерусской культурой. Положение, при котором каждому культурному украинцу придется решать, желает ли он быть русским или украинцем, это положение неизбежно повлечет за собой крайне невыгодный с точки зрения развития украинской культуры отбор культурных работников. Ставя вопрос об украинской и общерусской культурах в форме дилеммы («или‑или»), украинцы обрекают свою будущую культуру на то незаманчивое состояние, которое мы обрисовали выше. Из этого следует, что такая постановка вопроса для украинцев по существу невыгодна. Во избежание вышеобрисованного плачевного будущего украинская культура должна быть построена так, чтобы не конкурировать с общерусской, а дополнять собой общерусскую, другими словами, украинская культура должна стать индивидуацией культуры общерусской»[144].

Все, что предсказывал Трубецкой, сбылось. После объявления «нэзалэжности» из всех щелей с воем повылазили «украйинськи культурни диячи», чья деятельность свелась к борьбе с «москальськым» засильем в сфере культуры. Поднялись плотные ряды местечковых бездарностей, вопящих о том, что им, истинным деятелям украинства, не дают развернуть свое творчество, что их зажимают и игнорируют.

Особо крикливыми оказались украинские музыканты и книгоиздатели. Представители национально‑сознательной музыки и песен подняли на телевидении шум по поводу того, что государство должно в приказном порядке обязать украинские FM‑радиостанции ставить в эфир их музыкальные шедевры. Владельцы радиостанций стали говорить о том, что «украйинськи письни» не пользуются спросом у населения, что если они забьют ими эфир, то потеряют рейтинг. Но наши национально‑сознательные музыканты были неумолимы, требуя для себя обязательных квот. Они мечтают о том, чтобы все радиостанции и телевизионные каналы страны превратились в УТ‑1.

Кстати, вы пробовали смотреть УТ‑1? Если вы хотите понять, как выглядит украинство и украинская культура в концентрированном виде, посмотрите государственный телевизионный канал Украины — мечту «свидомых» украинизаторов. Там даже собаки лают, а гамадрилы кричат по‑украински. Вот только смотреть его невозможно. Но не потому, что там нет профессионалов, способных на творчество, а потому, что там все — тотально украинское, т. е. сельско‑хуторянское. Классика жанра, так сказать. Поэтому и тошнит всех от УТ‑1…

Зашел я как‑то в воскресенье вечером на Майдан. Там всегда на выходные народ собирается со всего Киева погулять и развлечься. В тот момент публику какой‑то «гурт» с толстуном во главе развлекал своими песнями. Хлопцы в вышиванках на «мове» «зажигали». Послушал. Весело и энергично. Ноги в пляс идут[145]. Особенно если пару бутылок пива выпил. Но… Такая музыка и песни хороши на сельской свадьбе. Ну, в крайнем случае, на народных поминках начальника какой‑нибудь районной налоговой службы. Но под это нельзя даже танцевать. Только плясать, обхватив куму за талию. И не более того. Представить это «гоп‑ца‑ца» в качестве основного наполнения FM‑вещания тоже сложно. Не каждый выдержит. На контрасте с такой музыкой даже шансон милым покажется. И всякие разговоры о «засилье» российской попсы и не поддержке государством украинской музыки полная чушь. Проблема не в «засилье», а в таланте. Для примера можно взять такую группу, как «Океан Эльзы». Мне не нравится, как человек, ее солист, но нельзя сказать, что он бесталанный как музыкант. Его слушают. И на радио «крутят». И за границу приглашают. И не нуждается он в поддержке государства. Потому что качественный продукт может делать.

Не менее громко воют национально‑сознательные книжные издательства и украиноязычные писатели. Они протестуют против «засилья» русской книги. Они хотят, чтобы государство ввело санкции против российской продукции и дало льготы для украинской книги. Смешно. Зайдите на книжный рынок «Петровка» и сравните там количество русской и украинской литературы. На всем гигантском рынке украинская книга представлена на 2–3 лотках. Это ноль целых хрен десятых процента. Да и они оставляют желать лучшего. Ну не куплю я эти книги. И не потому даже, что они на украинском. А потому что их качество крайне низкое. И содержание, и полиграфия на уровне районного центра УССР 70‑х годов прошлого века. Есть ли у этих издательств шанс догнать в книгопечатании тех же россиян? Могу ответить с абсолютной категоричностью — нет. Ни малейшего. И проблема тут не в бездарной государственной политике. Главная проблема украинской книги заключается в том, что ее некому писать, некому издавать и некому читать (за очень небольшим исключением). И государство тут ни при чем.

Та же смешная ситуация сложилась и в кинематографе. У нас есть целая плеяда украинских кинорежиссеров, которые что‑то снимают. Но это «что‑то» никто не видел. А главное, и не хочет видеть. На фоне голливудской и российской киноиндустрии у Украины нет никаких шансов создать нечто свое такого же уровня. И проблема не в деньгах. У Министерства культуры Украины есть деньги. Не много, но на один фильм в год хватило бы. И где эти фильмы? Где они?!

Но даже когда иногда нечто все‑таки снимается, об этом серьезно говорить не приходится. Данные «творения» вызывают лишь насмешки. И небольшая горстка украинских актеров существует лишь за счет российского кинематографа. Без него они бы пропали.

Я говорил ранее и повторю еще раз, современная «украйинська культура» — это привидение, о котором многие говорят, но которое никто не видел. И если на Юго‑Западной Руси задушить русскую культуру, то ее место займет не «украинская», как уверены «свидоми», а вместо нее возникнет культурный вакуум, втягивающий в себя массовую культуру Запада, со всеми ее «прелестями». Что, собственно, и происходит.

Но! Когда я говорю, что украинской культуры фактически не существует, я не хочу сказать, что мой народ бездарен. Нет! Это не так! Юго‑Западная Русь всегда была удивительно богата на таланты, на гениальных людей в сфере науки, искусства, литературы и т. п.! Но! Гении и таланты не могли и не могут себя реализовать в рамках сельско‑хуторянской парадигмы украинства. Именно поэтому они бежали в прошлом веке и бегут сейчас с Украины. Бегут либо в Россию, либо на Запад. Наш народ превращен в донора либо восточнорусской, либо иноплеменной культуры, науки, искусства и т. п. Поэтому я еще раз повторю, проект «Ukraina» не только не дает развиваться культуре Юго‑Западной Руси, но и разрушает то, что было создано нашими предками! Он обрекает западнорусскую культуру на вырождение и гибель!

Хорошо, если подвести итоги наших бесед, то какой можно сделать главный вывод?

Этот вывод весьма прост. Во‑первых, проект «Ukraina» себя полностью исчерпал и подходит к своему завершению. То, что сейчас происходит в стране, уже даже нельзя назвать затяжным кризисом. Это — системный коллапс. Объективные факторы наложились на субъективные, и Украина агонизирует.

Во‑вторых, «Ukraina», особенно в том виде, в каком она сейчас существует, никому особо на Западе не нужна. Она даже не Прибалтика. Сейчас украинский вопрос — это разменная карта в большой геополитической игре. А это означает, что с каждым днем возрастает вероятность того, что вместо проблемной, раздираемой кризисами и противоречиями «Украины» в один прекрасный момент появятся три новых федеральных округа Российской Федерации. Хочет кто‑то этого или нет, но все идет именно к этому.

А посему, в‑третьих, реальной альтернативой этим пока еще потенциальным федеральным округам РФ является лишь проект «Русь». Третьего не дано. Либо — российские федеральные округа, либо — Русь. «Украину» мы уже в расчет не берем. Либо мы вернемся к самим себе, к своим истокам, духовным и историческим, либо на наши древнерусские земли вернется Россия, постепенно набирающая мощь. Мы либо сможем пробудить от долгой спячки Русь и тем самым отвести от нашей родной земли беды, пожирающие ее сейчас, либо к нам вернется Россия, может быть, как последняя надежда на наше спасение.

Вы знаете, в последнее время я очень часто вспоминаю строки своего любимого русского или, если хотите, малорусского поэта, Максимилиана Волошина. Писал он их в далеком 1917 году. Писал с отчаянием и болью в сердце. Писал о России вообще, не знал он еще тогда ничего об «Украине». Малая Русь и Великая Русь для него были одним целым. Поэтому писал он обо всех нас и о каждом в отдельности! Но Господи! Как же сказанное им тогда относится сейчас именно к нам, типа «украинцам», предавшим самих себя, своих предков и свою Родину — Русь изначальную!

С Россией кончено… На последях

Ее мы прогалдели, проболтали,

Пролузгали, пропили, проплевали,

Замызгали на грязных площадях,

Распродали на улицах: не надо ль

Кому земли, республик, да свобод,

Гражданских прав? И Родину народ

Сам выволок на гноище, как падаль.

О, Господи, разверзни, расточи,

Пошли на нас огнь, язвы и бичи,

Германцев с запада, Монгол с востока,

Отдай нас в рабство вновь и навсегда,

Чтоб искупить смиренно и глубоко

Иудин грех до Страшного Суда!

10.07.2008

Кризис украинской идентичности. Вместо послесловия

В нашем мире все взаимосвязано. И на первый взгляд совершенно разные явления имеют прямую причинно‑следственную связь. Особенно это касается политики, которая так или иначе проникает во все сферы человеческой жизни, превращая в свой расходный материал даже то, что на первый взгляд не имеет к ней никакого отношения. Более того, в условиях современного общества сам человек становится основным расходным материалом политики. Уже то, как создавался политический проект «Ukraina», как раз об этом предельно ярко свидетельствует. Из содержания вышеизложенных бесед не трудно понять, что начало ему было положено в тех сферах человеческой жизни, которые к политике прямого отношения не имеют.

Для понимания «украинского вопроса» необходимо учитывать тот важный факт, что проект «Ukraina» — это прежде всего процесс длительного моделирования и конструирования особой украинской социально‑политической идентичности. Без ее последовательного и целенаправленного создания политическая составляющая проекта была бы невозможной. Государство «Украина» было создано благодаря претензиям группы людей с украинской идентичностью на право «национального самоопределения» для тех, кого они считали «украинцами». Причем на начальном этапе формирования украинской идентичности ее носители исчислялись лишь десятками энтузиастов, которые впоследствии расширили свои ряды до сотен политических активистов‑фанатиков, со временем «заразивших» своими сверхценными идеями целый регион.

Современная Украина — это не результат борьбы некоего «украинского народа» за свое национальное самоопределение, а итог столетнего методичного и целенаправленного принудительного навязывания миллионам русских людей, проживающих на территории Юго‑Западной Руси, украинской идентичности. Поэтому украинское государство возникло не естественным путем в процессе исторического самоопределения некой этнокультурной группы, а было создано искусственно, под сформированную в политических целях особую социально‑политическую идентичность, названную «украинцами».

По своей природе то, что сейчас называют «украинским народом», это некая разновидность политического движения с элементами квазирелигиозной секты, выдающей себя за «народ». За рамками политической сферы «украинцев» не существует. Если из «украинской нации», а точнее украинской идентичности, вынуть ее политическую составляющую, эта идентичность перестанет существовать, а вместо нее мы увидим юго‑западную ветвь русского этноса.

До появления в Восточной Галиции политической секты под названием «украинцы» мир ничего не знал о существовании народа с таким названием. Именно поэтому история «украинцев» представляет собой не историю некой особой этнокультурной общности, а историю существования социально‑политической идентичности, выдающей себя за этнокультурную общность. «Украинцы» по своей сути — это некая региональная разновидность «советского народа». Поэтому сугубо «украинская история», без перелицованных заимствований из русской, — это история создания украинской социально‑политической идентичности (последняя четверть XIX в.) и история борьбы представителей этой социально‑политической идентичности за статус «народа»/«нации» (первая четверть XX в.).

Таким образом, понять и объяснить феномен украинства можно лишь путем детального анализа его социально‑политической идентичности и ее атрибутов. А это, в свою очередь, делает необходимым рассмотрение идентичности как психологического явления.

Идентичность

Слово «идентичность» складывается из двух латинских корней: «iten» («в высшей степени сходный», «тот же самый», «аналогичный») и «ipse» («самость»). Таким образом, термин «идентичность» означает целостность человеческого «Я», тождественность самому себе. Причем в данном случае имеется в виду непрерывная тождественность индивида самому себе в условиях его постоянных индивидуальных психосоматических изменений.

Идентичность не является чем‑то неизменным. Она динамична и претерпевает изменения на протяжении всей жизни человека. Идентичность позволяет сохранять индивиду свою «самость», свое особое тождественное себе «Я» в контексте непрерывных изменений его сознания, мировоззрения тела, межличностных отношений и социального положения. Идентичность индивида соединяет в единое гармоничное целое представления о себе и разрозненные события его жизни, формируя из них незыблемое «Я».

При этом необходимо учитывать, что идентичность есть не свойство (т. е. нечто присущее индивиду объективно), но отношение индивида к чему‑то, основанное на его потребностях. Идентичность формируется, закрепляется и трансформируется в ходе личностного развития и социального взаимодействия под воздействием непрерывно изменяющихся потребностей личности.

В структуре идентичности можно выделить индивидуальный/личный и коллективный/социальный уровни. Если персональная идентичность — это представления индивида о своих уникальных, неповторимых особенностях, то коллективная идентичность — это представления индивида о его типичных особенностях, благодаря которым он может идентифицировать (отождествить) себя с другими индивидами, по его мнению, ими обладающими.

Индивидуальная и коллективная идентичность человека тесно взаимосвязаны. Представления индивида о самом себе, воспринимаемые им как его собственные и неотделимые от его самости качества, являются в значительной степени результатом его интериоризации коллективных норм и стереотипов. В то же время собственные нормы и стереотипы индивида могут не совпадать с нормами и ролями, принимаемыми им или навязываемыми ему окружением. Поэтому в целом идентичность человека представляет собой некий баланс между индивидуальной и коллективной/социальной идентичностью.

Социальная идентичность индивида обретает конкретную форму в зависимости от того, что выступает основанием его идентификации (профессиональная, гендерная, этническая, расовая или социальная группа, хобби, сексуальная ориентация, религиозные убеждения, регион проживания, политическая идеология, эстетические предпочтения, литературные увлечения и т. п.).

При этом любой индивид обладает целым рядом идентичностей, интегрированных в его «Я». Он может одновременно быть каменщиком, мужчиной, являться африканцем, представлять собой натурала, быть «украинцем» и выступать в качестве иеговиста. По большому счету, современный индивид способен приобрести любую идентичность. Даже выдумать ее лично. И периодически их менять. В данном случае количество идентичностей того или иного индивида зависит от количества его потребностей, которые можно удовлетворить путем идентификации с кем‑то или чем‑то. Каждая идентичность человека либо психологически компенсирует нечто ему недостающее, то есть дает возможность суррогатного удовлетворения неудовлетворенного желания, либо это желание удовлетворяет.

По своей сути любая идентичность и ее признаки — условны. Точно так же, как условна потребность, их породившая. Люди в одинаковой степени могут осознать себя особой общностью на основе как общего языка или веры, так и на основе общего роста или гастрономических предпочтений. Наиболее важное в любой идентичности — сила психологической привязанности индивида к определяющей и формирующей ее потребности, предстающей в его глазах сверхценностью. Чем актуальнее для человека некая потребность (сверхценность), отделяющая его от тех, для кого она неактуальна, тем сильнее его чувство идентичности, которое эту потребность удовлетворяет.

Сильная психологическая привязанность к своей вере, своей нации (племени, расе), к своей форме государственного правления, своей культуре, своей сексуальной ориентации и пр. в одинаковой мере может создавать идентичности. Поэтому чувство общности, создающее идентичность, например геев и лесбиянок, может быть не менее сильным, чем чувство общности рокеров или украинцев. Все зависит лишь от силы психологической привязанности/зависимости человека к потребности, формирующей/определяющей его идентичность.

Однако необходимо учитывать и то, что если в сознании психически здорового человека все его идентичности (как и любые психические проявления) более‑менее сбалансированы и уравновешены, то у индивида с больной психикой или находящегося на грани психического расстройства какая‑либо одна из его идентичностей может стать тотальной. Когда это происходит, доминантная идентичность не просто занимает доминирующие позиции в его сознании, а поглощает личность целиком, становясь паранойяльной сверхценностью и превращая индивида в свой придаток.

Стоит отметить, что движущей силой, формировавшей украинскую идентичность, как и создававшей проект «Ukraina» в целом, были индивиды, чье сознание было поглощено паранойяльными сверхценными идеями. Не зря украинские националисты любят повторять, что идею Украины всегда продвигали и защищали фанатики. Но не секрет, что фанатизм как раз непосредственно относится к сфере т. н. пограничных состояний психики, находящихся между нормой и патологией. Фанатизм может быть прекрасной иллюстрацией паранойи.

Как создаются идентичности

Политический проект «Ukraina» начинался не в политике и не политиками. Украинство возникло как хобби скучающих интеллигентов. В России XIX века кто‑то коллекционировал картины, кто‑то — книги, кто‑то — музыкальные инструменты, а кто‑то — малороссийский фольклор (народные песни, сказки, поговорки, танцы, сельские обычаи, рушники, вышивки, бусы и пр.).

В те времена представители малороссийской интеллигенции, от скуки и в духе модных на тот момент европейских этнологических веяний, все свое свободное время уделяли изучению жизни простого малороссийского народа. Как они тогда сами объясняли, это помогало им понять свой народ и припасть, так сказать, умом и душой к своим собственным истокам. Данное «народознавство» изначально себя позиционировало в качестве науки и с политикой ничего общего не имело. По своей сути оно напоминало филателистский или нумизматический клуб, члены которого по одной только им понятной причине посвятили свою жизнь собиранию марок и монет, завязав на этой почве личное общение.

Однако со временем пухлые папки с песнями и колядками, а также ящики с рушниками и вышиванками перестали удовлетворять странные потребности энергичных малороссийских «народознавцев». Считая свои коллекции артефактов великой ценностью, они организовываются в научное и культурно‑просветительское движение, обладающее своей идеологией, при этом назвав себя «украинофилами».

Целью данного движения было уже не только «изучение», но и «развитие», а также «защита» простого народа и его культуры. С точки зрения украинофилов, народные песни, сказки, рушники, бусы и пр. подлежали сохранению и приумножению с целью развития в особую «не панскую» культуру. При этом народный говор должен был быть не только сохранен, но и трансформирован в особый народный язык с особой народной грамматикой. С точки зрения украинофилов, литературный язык для простых мужиков — слишком сложный и непривычный, поэтому надо упорядочить и систематизировать народный говор (называемый сейчас «суржиком»), придав ему некое подобие литературного языка. Фактически под видом развития народных наречий украинофилы принялись формировать сепарированную от русского литературного языка «мову», которая со временем была названа «украинской».

Ничего страшного на тот момент российские власти в подобных вещах не видели. Ведь эксперименты с южнорусским «суржиком» никоим образом не касались политики и даже на первый взгляд способствовали прогрессу, приобщая простой народ к грамотности и культуре. Милые, интеллигентные украинофилы политикой не занимались, они лишь всей душой любили свой простой народ, изучали его и заботились о нем. А с целью его развития учили его писать и читать на «народной мове», параллельно сочиняя ему на этой же «мове» книжки.

В итоге этой целенаправленной деятельности в Юго‑Восточном крае появляются «народные школы», в которых по «народным учебникам», на «народном языке» воспитываются «народные дети». На первый взгляд во всем этом трудно было усмотреть некую угрозу для государства. Формально региональная интеллигенция лишь воспитывала простого мужика понятными ему способами.

Однако в этой бурной просветительской деятельности укранофилов необходимо учитывать одну очень важную психологическую особенность их подопечных — крайне низкий культурный и интеллектуальный уровень развития воспитуемых, а также их зависимое социальное положение. Вследствие данных особенностей идентичность крестьянина того времени была крайне примитивной и сводилась к двум компонентам — социальному статусу и принадлежности к православной церкви. То есть крестьянин был холопом и православным. И все. Этих двух идентичностей ему вполне хватало для осознания собственного «Я». Как это ни выглядит сейчас странным, но даже этническая идентичность у русских крестьян отсутствовала за ненадобностью. Модные европейские веяния, возникшие на волне французской революции и порожденной ею т. н. «весны народов», коснулись лишь российской интеллигенции, по привычке заглядывавшей в рот всему европейскому, а простой народ продолжал смотреть на мир патриархально. Поэтому «своим» для простого русского мужика того времени был любой православный холоп, «чужим» — любая «нехристь» или пан/барин.

Но тут в селах появляются «народные школы», в которых вместе с азбукой малороссийским крестьянам начинают рассказывать о том, что они — «украинская нация», безжалостно угнетаемая панами‑«москалями». Естественно, что воспитание таким образом нескольких поколений крестьянских детей, в конце концов, приводит к возникновению в Малороссии узкой прослойки холопской «интеллигенции», обладающей особой «нерусской» идентичностью. Фактически на культурном, языковом и психологическом уровне происходит отчуждение части воспитанного украинофилами народа. В итоге небольшая группа малороссийских селян, прошедшая обработку в «народных школах» под польским руководством, начинает себя ощущать обособленно от народа, исконной частью которого она является.

Возможно, со временем игры малороссийской интеллигенции в «народность» тихо заглохли бы сами собой. Однако этого не произошло, потому что созданная украинофилами идентичность в силу сложившихся обстоятельств стала активно использоваться рядом европейских стран в геополитической борьбе против России.

Если изначально украинофилы Малороссии рассматривали созданную ими идентичность в рамках русского этнокультурного поля, то политические процессы в Восточной Галиции, находящейся тогда в составе Австро‑Венгрии, заставили идею украинской идентичности развиваться в сторону антирусской идеологии. А это неизбежно превращало «украинофилов» в «украинцев», что, собственно говоря, и произошло в 90‑х годах позапрошлого века с русинами Восточной Галиции. В итоге малороссийская народность на основании ее региональных культурно‑языковых особенностей была объявлена нерусским, «украинским» народом.

Австро‑Венгрия, переживая за свою территориальную целостность, в течение нескольких десятилетий последовательно уничтожала возрождающуюся благодаря усилиям местных просветителей русскую этнокультурную идентичность Восточной Галиции. Вместо нее польское панство и австрийское чиновничество всеми доступными им способами навязывали русинам украинскую социально‑политическую идентичность. В Галиции им был нужен какой угодно народ, но только не русский. Данный процесс был возведен в ранг государственной политики. Причем Вена с целью создания «украинцев» не гнушалась и открытым массовым террором. Тех русин, которые не хотели принимать украинскую идентичность, просто убивали.

В итоге все русское на территории Восточной Галиции было тотально уничтожено, а русинам с помощью мощной промывки мозгов и террора была навязана новая, нерусская, «украинская» идентичность. Таким образом, Вена, по мнению ее имперских чиновников, устранила фундаментальную предпосылку возможного присоединения к России Восточной Галиции. Логика австрийских властей была проста: раз теперь на территории бывшей Червонной Руси живут не русины/русские, а «украинцы»/нерусские, то у Санкт‑Петербурга нет никаких оснований выдвигать на ее счет какие‑либо претензии.

Но на этом проект «Ukraina» не закончился. Удачное создание галицийских «украинцев» позволило Вене, а потом и Берлину иначе взглянуть на весь малороссийский Юго‑Западный край России. Немецкие стратеги исходили из того, что если относительно легко удалось переделать русинов в «украинцев», то почему бы не попытаться переделать в «украинцев» и малороссов? Ведь тогда от Российской империи под лозунгами «права наций на самоопределение» можно оторвать значительную часть ее европейской территории. Если доказать малороссам, что они не являются юго‑западной ветвью русского народа, а представляют собой нерусских «украинцев», под их «право на национальное самоопределение» можно создать отдельное государство, входящее в сферу влияния Германии/Европы, а Россию отбросить за Волгу.

В итоге после рождения этой стратегической цели Восточная Галиция превращается немцами в плацдарм информационно‑психологической войны против России. Берлин и Вена начинают вкладывать значительные финансовые и организационные ресурсы в экспорт украинской идентичности на территорию Юго‑Западного края. На российскую территорию едут галицийские эмиссары и завозится соответствующая пропагандистская литература.

Данная подрывная работа ведется с переменным успехом в течение десятилетия. Однако особых результатов она не дает. В массе своей малороссийское крестьянство остается равнодушным к пропаганде украинской идентичности. Однако многое в этой ситуации меняется после крушения в 1917 году российской государственности. Реализация немцами проекта «Ukraina» дает свои первые плоды в виде появления нескольких украинских квазигосударственных образований, самой известной из которых стала т. н. Украинская Народная Республика, организованная в Киеве выходцами из австрийской Галиции и местными «украинцами» из сепаратистских организаций.

Фактически УНР стала результатом захвата власти в Киеве, так как Центральную раду никто не выбирал и государственными полномочиями ее никто не наделял. Она просто сама себя назначила законодательной властью Юго‑Западного края с правом формирования исполнительной и провозгласила создание УНР. А после этого начался активный и масштабный процесс навязывания русскому населению этого региона украинской, а точнее — антирусской идентичности. Обкатанные в Восточной Галиции методы промывки мозгов были перенесены на малороссийскую территорию.

В результате активной деятельности создателей УНР политические фантазии галицийских «украинцев» становятся объективной реальностью, оформленной юридически и признанной дипломатически. Если европейская наука в позапрошлом веке со смехом восприняла польскую идею существования «украинской нации», то европейская политика столетие спустя приняла ее с восторгом. В начале XX века в столицах Европы исходили из того, что даже если «украинцев» никогда и не было, то их стоило бы создать, так как этого требуют геополитические интересы Запада.

Даже большевики по целому ряду причин были вынуждены принять установленные европейцами правила игры в т. н. «украинском вопросе». Отменить «нэзалэжну» и «петлюровскую» Украину они смогли, но отменить придуманных поляками «украинцев» не захотели. В итоге украинская идентичность продолжила свое формальное существование в советском варианте УССР до 1991 года.

Сепарирующая идентичность

Необходимо отметить, что украинский феномен навязывания в политических целях миллионам людей специально созданной социально‑политической идентичности не уникален. Это отдельное явление в целом ряду аналогичных явлений долгосрочной, геополитической стратегии Запада. У Европы и США большой опыт создания искусственных народов и стран с прилагающимися к ним не менее искусственными атрибутами их «независимого» существования.

Любой серьезный геополитический игрок обладает технологией создания и ликвидации разнообразных сепарирующих идентичностей, позволяющих ослаблять и даже разрушать своих соперников изнутри.

В связи с этим необходимо отметить, что, по сути, любая идентичность может представлять собой механизм манипулирования массовым сознанием. Все зависит от того, представляет ли та или иная идентичность интерес для политического игрока, располагающего необходимыми для манипуляции финансовыми средствами и организационными ресурсами. Если бараны сбиваются в стадо, их можно скопом гнать в том или ином направлении. Точно так же можно в заданном направлении «гнать» и людей, если они находятся в рамках определенной идентичности. Главное в этом — технология, при помощи которой фундаментальные атрибуты той или иной идентичности превращаются в скрытые рычаги психологического управления индивидами.

Для общества в целом та или иная идентичность может иметь как конструктивное, так и деструктивное значение. Одни идентичности способны сплачивать социум и стабилизировать его жизнь, а другие — его дестабилизировать, разобщать и разрушать.

Соответственно, идентичность может нести как интегрирующую, так и сепарирующую функцию.

Любой социальный организм представляет собой некий конструкт, состоящий из различных идентичностей. Чем более развито то или иное общество, тем более сложной является его конструкция идентичностей.

С одной стороны, многообразие идентичностей — один из факторов, способствующих интенсивному развитию общества. С другой стороны, наличие в обществе большого количества идентичностей несет в себе потенциальную угрозу конфликта между ними, порождающего общую социально‑политическую дестабилизацию.

В связи с этим в любой стране, в которой общество имеет достаточно развитую структуру идентичностей, возможен не только естественно возникший конфликт между ними, но и конфликт, сознательно спровоцированный. Для этого одна или несколько идентичностей берутся под внешний контроль заинтересованными в конфликте силами, а потом превращаются в элемент дестабилизации. Для этого лишь нужны деньги и психоорганизационные технологии. Как правило, подобная дестабилизация используется для ослабления или разрушения того или иного государства. И главную роль в этом играет т. н. сепарирующая идентичность.

Сепарирующая идентичность — это осознающая свою особость/самость общность индивидов, стремящаяся к психологическому и физическому обособлению от социума/государства, в котором она находится. Сепарирующая идентичность может основываться на культурных, расовых, этнических, языковых, религиозных, мировоззренческих, идеологических, территориальных и пр. особенностях индивидов.

Украинство — это типичная сепарирующая идентичность, специально созданная для отсечения от русского народа его юго‑западной ветви, а от Российского государства его юго‑западных территорий. Фактически украинская сепарирующая идентичность — это всего лишь элемент геополитической игры Запада, направленной против России. Никакого другого смысла в существовании «украинцев» нет. И прежде всего этого смысла нет для тех, кто неожиданным образом стал «украинцем».

Перспективы украинской идентичности

Как было сказано выше, идентичность есть не объективное свойство человека, а субъективное отношение индивида к тому, что может/должно удовлетворить его определенную потребность. Идентичность и возникает как реакция на потребность. И направлена она на удовлетворение этой потребности. Если же идентичность не способна удовлетворить актуальную потребность индивида или же для него некая потребность утратила свою актуальность, он от данной идентичности автоматически отказывается.

Но какие потребности может удовлетворить украинская идентичность?

Человек испытывает два основных типа потребностей — психологические (эмоциональные, духовные, интеллектуальные, культурные, эстетические) и физические (телесные, материальные).

В 1991 году, когда по всей УССР шла интенсивная пропаганда независимого государства «украинцев», активисты РУХа на своих митингах и в своих листовках активно апеллировали к физическим потребностям обывателя, обещая ему их полное удовлетворение в условиях украинской независимости. Логика данной агитации была предельно проста. РСФСР («москали») забирают большую часть того, что производит УССР («украинцы»). Чтобы прекратить эту несправедливость, необходимо выйти из СССР, создать суверенное государство и все свои богатства оставлять себе. В этом случае «украинцы» станут богаче и счастливее в разы. А «москали» погрязнут в нищете, голоде и разрухе.

Однако выход Украины из Советского Союза дал противоположный результат — граждане бывшей УССР, оказавшись в «нэзалэжном» государстве, стали в разы беднее и несчастнее. Большая их часть была отброшена в беспросветную нищету. По всей стране стали стремительно закрываться заводы и фабрики, приходить в негодность инфраструктура, деградировать социальная сфера. В своем финансово‑экономическом развитии независимая Украина до сих пор не смогла достичь уровня УССР, скатываясь на уровень африканских государств.

Таким образом, как показала практика, принадлежность к украинской идентичности не только не удовлетворяет материальные потребности человека, но и значительно их ухудшает. В действительной реальности, а не в пространстве политической пропаганды, быть «украинцем» означает быть нищим. Иначе говоря, за почти четверть века существования независимой Украины украинская идентичность в сознании людей стала устойчиво отождествляться с бедностью. И теперь любой индивид с украинской идентичностью на вопрос «а почему ты нищий?» может смело ответить: «а потому что я — “ украинец”».

В связи с тем что причастность к украинской идентичности не позволяет удовлетворять физические потребности индивидов, украинская пропаганда в большей степени начала смещать свои акценты в сторону психологического удовлетворения. В постмайданные периоды людям с украинской идентичностью активно предлагают гордиться украинскими «победами» и «достижениями» в различных сферах жизни, от культуры до политики. Однако при этом украинская пропаганда не обращается к конкретным фактам, не конкретизирует эти «победы» и «достижения», которыми должны гордиться «украинцы». И данный феномен легко объясним — о конкретных «победах» и «достижениях» украинская пропаганда молчит, потому что их нет.

В сфере культуры ситуация на Украине не менее катастрофическая, чем в сфере экономики. По сути «украинской культуры» как не было, так и нет. Современная Украина — это пространство столкновения русской и западной культур. Практически все, что потребляют украинские граждане в культурном плане (от кинематографа и литературы до моды и музыки), является либо русского, либо западного происхождения. А то, что создают «украинцы» для «украинцев» в этой сфере, даже на Украине по своему масштабу не выходит за рамки статистической погрешности, а по своей ценности за границы абсолютного нуля.

Факты свидетельствуют о том, что украинская идентичность в сфере культуры настолько же бесплодна, насколько она бесплодна и в сфере экономики.

Особой гордостью украинства является украинский язык. И действительно, причастность индивида к украинской идентичности позволяет ему в полной мере удовлетворять свою потребность в знании и использовании «мовы». Однако и тут не обошлось без проблем. В отличие от виртуальной реальности украинской пропаганды, рассказывающей о непреодолимом желании «украинцев» писать, читать, говорить и думать «украйинською», в действительной реальности подавляющая часть индивидов с украинской идентичностью не имеет потребности в знании и использовании украинского языка. Именно поэтому за двадцать с лишним лет «нэзалэжности» «мова» так и не смогла вытеснить и задавить русский язык, несмотря на последовательные дискриминационные меры Украинского государства по отношению к нему.

Наиболее ярко об этом свидетельствуют печатные издания Украины, которые вопреки идеологическим установкам издаются на русском языке из‑за того, что именно он в большинстве своем востребован населением. Поэтому газеты, журналы и книги на русском языке занимают на украинском рынке от 80 до 90 %. Спрос рождает предложение. Производить печатную продукцию в Украине на «мове» — убыточно. Украиноязычный сегмент украинского рынка печатной продукции крайне невелик и в долгосрочной перспективе стремится к нулю.

Аналогичная ситуация сложилась на украинском радио и телевидении. Там, где нет государственного принуждения, где отсутствуют обязательные языковые квоты, радиостанции и телеканалы предпочитают русский язык. Этого требуют коммерческие рейтинги, а значит, потребности аудитории. В частности, непосредственно о тотальном доминировании русского языка в сфере кинематографической продукции свидетельствует языковой характер ее «пиратского рынка» на Украине. Тот, кто покупает нелицензионные диски с фильмами, не мог не обратить внимание на то, что все они исключительно на русском языке. Это говорит о том, что там, где нет государственного принуждения, во имя идеологических установок, нет и украиноязычной продукции.

Об исключительной значимости русского языка для населения Украины (и в том числе для индивидов с украинской идентичностью) свидетельствуют и социологические исследования.

Так, например, в августе 2008 года данный факт подтвердили американские эксперты из Института Гэллапа (Gallup, Inc) — одного из наиболее авторитетных исследовательских институтов как в США, так и в мире. Группа его специалистов провела исследование, проливающее свет на масштабы употребления в повседневной жизни русского языка населением республик бывшего СССР. Полученные результаты были опубликованы в официальном издании института[146].

Чтобы обойти жесткие, принудительные психологические установки украинской идентичности и разобраться в том, какой язык в действительности предпочитают жители бывших республик Советского Союза, американцы не стали задавать опрашиваемым вопрос в лоб о том, «какой язык для вас является родным», а просто предложили им самостоятельно выбрать язык интервьюирования. И оказалось, что 83 % «украинцев» предпочитают русский. То есть для 83 % жителей Украины русский язык является родным языком общения. Более высокий показатель дали лишь «нерусские» белорусы.

То есть, по данным американских исследователей, подавляющее большинство украинского населения думает и говорит по‑русски (что, собственно, и является признаком родного языка). И это при том, что все годы существования проекта «Ukraina» украинское государство титаническими усилиями тотально насаждало на Украине «ридну мову», убеждая новообращенных в украинство не только признавать украинский язык в качестве своего родного (ради личного соответствия идеологическим установкам государства), но думать и говорить на нем.

Из вышеизложенных фактов не сложно понять, что потребности в использовании «мовы», которую удовлетворяет украинская идентичность, у подавляющего большинства населения Украины нет.

Таким образом, сам собой напрашивается вывод о том, что причастность индивида к украинской идентичности ни его материальные, ни его культурные потребности не удовлетворяет.

Фактически украинской идентичности не на что опереться в реальности. От русского языка и культуры, естественно присущих подавляющему большинству жителей нынешней Украины, украинство отказалось как от чужого, но предложить нечто полноценное взамен не смогло. В итоге произошло болезненное расщепление сознания: на русский язык, культуру и ментальность граждан Украины была наложена украинская идентичность, их яростно отрицающая. И данное фундаментальное противоречие, ставящее под вопрос существование украинской идентичности, невозможно устранить никаким принуждением и никакой пропагандой. Даже самой интенсивной, длительной и изощренной. Без опоры на реальность, действительность любая идентичность обречена на гибель.

Аналогичная история произошла и в материальной сфере. Разорвав финансово‑экономическую связь с Россией, экономика Украины стала умирать, с каждым годом ускоряя свое движение к катастрофе. Все разговоры об евроинтеграции, якобы способной компенсировать разрыв отношений с Россией, остались лишь разговорами. Это не секрет, что форматы и стандарты украинской и европейской экономик несовместимы. Между ними — громадная дистанция в развитии. И это фундаментальное внутреннее противоречие украинско‑европейских отношений устранить невозможно. Именно поэтому на данный момент Украинское государство — банкрот, а в украинской экономике начались необратимые процессы разрушения.

Точно так же украинская идентичность не удовлетворяет и базовые психологические потребности индивида в причастности к общности с высоким групповым статусом, в ощущении социальной стабильности и личной защищенности, а также в уверенности в своем будущем.

Любой человек хочет чувствовать себя сильным. Именно поэтому он стремится себя идентифицировать с чем‑то большим и могущественным. Как правило, таким большим и могущественным для него выступает та или иная социальная группа. Однако причастность к украинской идентичности не способна дать индивиду ощущение силы. Украина — государство‑лузер, а украинская идентичность — сообщество с низким групповым статусом. Как в Европе, так и в России приехавший туда «украинец» — человек «третьего сорта», способный выполнять лишь простую, тяжелую и грязную физическую работу. Ничего, кроме презрения, украинская идентичность за пределами Украины не вызывает. Кроме того, сильнейший удар по статусу украинской идентичности оказала потеря в 2014 году Крыма и поражение в войне за Донбасс. Теперь «украинец» ассоциируется не только с нищетой, но и беспомощностью.

Все это, в свою очередь, ведет к неспособности украинской идентичности создать даже иллюзию групповой защищенности. Быть «украинцем» теперь невыгодно, позорно и опасно. В глазах обывателя украинская идентичность постепенно превращается в причину разнообразных бед и невзгод.

Именно поэтому официальная украинская пропаганда сейчас апеллирует к гордости «украинцев» за себя и к их единству. Но эта апелляция зависает в пустоте, так как ей не на что опереться в реальности. «Украинцам» нечем гордиться. Во всех сферах коллективной деятельности их результаты близки к нулю, а иногда и к отрицательным показателям. Какой может быть повод для гордости при отсутствии малейшего позитива? Точно так же странно выглядят и утверждения о «едыной крайини», которая на данный момент утратила свою территориальную целостность и сотрясается раскалывающим ее гражданским конфликтом. За отсутствием аргументов нынешнему украинскому режиму лишь остается прибегать к примитивным фокусам психологического манипулирования. Например, к широкомасштабной покраске в «жовто‑блакитные» цвета стен, заборов, лавочек, ворот и пр., а также водружению на крышах многоэтажек национальных флагов, что в целом должно создавать в массовом сознании населения иллюзию тотальности национального единства.

По этой же причине на данный момент официальная украинская пропаганда, конструируя украинскую идентичность, начала делать главную ставку на ее негативизм — противопоставление «украинцев» («наших») «ватникам», «москалям» и России («не‑нашим»). При этом все собственные неудачи, промахи и беды «украинцев» подаются пропагандой как результат происков врагов. В психологии данный феномен называется «внешним локусом контроля» — склонностью приписывать результаты собственной деятельности внешним факторам. Фактически культивируемый официальной пропагандой образ врага — единственная психологическая скрепа, удерживающая на данный момент украинскую идентичность от распада.

Все это в совокупности создает предпосылки для развертывания (вслед за культурным, экономическим, политическим и военным кризисом) кризиса украинской идентичности — массового психологического состояния, близкого к психическому расстройству, в котором индивиды теряют представление о самих себе и смысле своего бытия в рамках своей групповой идентичности.

Уже сейчас в сознании простого «украинца» представление о себе как об украинском патриоте (в духе непрерывных призывов к украинскому патриотизму на радио и телевидении) странным образом совмещаются с острым желанием эмигрировать из Украины. По сути, сама идея так называемой евроинтеграции, нашедшая энергичный отклик в массовом сознании, — это подавляемое, бессознательное коллективное желание «украинцев» бежать от всего украинского. Носители украинской идентичности хотят ее поменять на европейскую, обещающую им удовлетворение тех их потребностей, которые не способно удовлетворить украинство.

Однако мотивированное бегство от своей идентичности в психологическом плане — это полумера, позволяющая формально сохранять свою идентичность при скрытом отказе от нее. Это дает возможность индивиду избежать болезненного внутреннего конфликта. Однако при определенных условиях за бегством может последовать открытый отказ, при котором «украинцы» начнут принимать иные идентичности.

Очень многое будет зависеть от того, чем завершится нынешняя смута на Украине. Если война на Донбассе продолжится и Украина потерпит военное поражение, кризис украинской идентичности из фазы «бегства» перейдет в фазу «отказа».

[1] Древняя российская вивлиофика, XIV, 368.

[2] Книги разрядные. I, 1063, 1106, 1133; Воронежские акты. 1851. I, 120.

[3] Мончаловский О. А. Литературное и политическое украинофильство. Львов, 1898. С. 25.

[4] Талергофский альманах. Пропамятная книга австрийских жестокостей, изуверств и насилий над карпато‑русским народом во время всемирной войны 1914–1917 гг. Выпуск первый. Террор в Галичине в первый период войны 1914–1915 гг. Львов. 1924. С. 11.

[5] Там же. С. 5–7.

[6] Там же. С. 3–10.

[7] Цит. по: Корнилов А. А. Общественное движение при Александре II. М., 1909. С. 132.

[8] «Do zradu narodowego powstania», Pisma Franciszka Duchinskiego, том III, стр. 283–284, Rapperswyl, 1901–1904.

[9] «Основа», 1861, № 2, «Ответ на выходки газеты “ Czas” и журнала “ Revue Contemporaine”», и № 10, «Правда полякам о Руси».

[10] Цит. по: Stanislaw Tarnowski, hrabia, «Ksiadz Waleryan Kalinka», W Krakowie, 1887, с. 167–170.

[11] Струдинський К. Епізоди боротьби за українство в 1863 р. // Ювілейний збірник на пошану академіка М. С. Грушевського. К., Т. 2., с. 521–522.

[12] Люксембург Р. Рукопись о русской революции // Вопросы истории. 1990. № 2. С. 22–23.

[13] Сталин И. В. Марксизм и национально‑колониальный вопрос. Сб. статей и речей. — М., 1937. С. 81.

[14] Листи М. Грушевського до Т. Починка з додатком двох листів до Д. Островського // Український історик. 1970. № 1–3. С. 182.

[15] Перший всеукраїнський учительський з’їзд в Харькові від 5 до 11 січня 1925 р. Х., 1925. С. 65.

[16] Цит. По: Гірчак Є. Хвильовизм. Х., 1930. С. 128.

[17] Єфремов С. Щоденники. 1923–1929. К., 1997 С. 533.

[18] Блінда Л. В. Українізація та її роль в суспільно‑політичному житті українського народу в 20‑і роки. Дис. Канд. Істор. Наук. К., 1992. С. 117.

[19] Рубльов О. С., Черченко Ю. А. Сталінщина й доля західноукраїнської інтелігенції 20–50 роки XX ст. — Київ, 1994. С. 41–45. «Українізація» 1920–30‑х років: передумови, здобутки, уроки. — К., 2003. С. 100.

[20] Там же. С. 28.

[21] Там же. С. 40.

[22] Шульгин В. Украинствующие и мы. Белград., 1939.

[23] Власов В. С., Данилевська О. М. Вступ до історії України: Підруч. Для 5 кл. загальноосв. Навч. Закладів. — К.: Ґенеза, 2005.

[24] «Литвины принимали христианство; русский язык, то есть древнерусский, русские обычаи и законы быстро распространялись в Литве».

[25] «Было заключено соглашение об объединении (унии) Польского и Литовско‑Русского государства в одно — Речь Посполитую. С тех пор украинские земли оказались под властью Польши».

[26] Лях Р. Д., Темброва Н. Р. Історія України: Підруч. Для 7‑го кл. загальноосв. Навч. Зал. — Вид. 4‑те, виправ. — К.: Ґенеза, 2003.

[27] «Этот период в истории получил название «Великое княжение Русское». На территории Восточного Подолья, Волыни, Киевщины, Сиверщины, Смоленщины, Витебщины, Полоцкой земли началось строительство Украинско‑Белорусского государства».

[28] «Чтобы лишить Свидригайло поддержки украинской знати, Ягайло в 1432‑м выдал привилегию, которой уравнял в правах с литовскими боярами‑католиками русских бояр, которые приняли сторону Сигизмунда. В одиночку и группами русские феодалы начали переходить на его сторону».

[29] «Патриотически настроенная часть русских князей продолжила борьбу за независимость Украины».

[30] Котляревський Iван. Поетичнi твори. Драматичнi твори. Листи. Київ. 1982. С. 286.

[31] Кулиш П. А. Обзор украинской словесности // Основа. 1861. № 1. С. 244, 246, 247.

[32] Цит. по: Лемке М. Эпоха цензурных реформ 1859–1865 гг. СПб., 1904. С. 302–303.

[33] Щеголев С. Н. История «украинского» сепаратизма. — М.: Имперская традиция, 2004. С. 69.

[34] Стебницкий П. Очерк развития действующего цензурного режима в отношении малорусской письменности // Наука і культура. 1993. Вип. 26–27. С. 103.

[35] Нечуй‑Левицький І. С. Зібрання творів. К., 1968. Т. 10. С. 404.

[36] Драгоманов М. Листи на Наддніпр. Украіну. Коломия. 1894. С. 107.

[37] Павлищев Н. И. Польская анархия при Яне Казимире и война за Украину. СПб., 1887. Т. 2. С. 286.

[38] Мончаловский О. А. Литературное и политическое украинофильство. Львов, 1898. С. 142.

[39] Ф.И.С. Що то есть украинофильство? Его история и теперешняя характеристика. Львов, 1912. С. 108.

[40] Добрянский А. И. О современном религиозно‑политическом положении Австро‑Угорской Руси. М., 1885. С. 11–12.

[41] «Клянусь, — писал он в одном из своих писем украинофилу Партицкому, — что когда Ляхи будут печатать моим правописанием в ознаменование раздора с большой Руссией, когда наше фонетическое правописание будет не подспорьем народу в просвещении, но знаменем нашей русской розни, то я, писавший по‑своему, по «вкраинськы», буду печатать этимологической старосветской орфографией. То есть — мы у себя дома живем, разговариваем и песни поем не одинаково, а когда до чего дойдет, то половинить себя никому не дадим. Половинил нас злой рок долго, и продвигались мы к единодушию (единству) русскому кровавым образом (дорогой), и теперь вред лядского (польского) мероприятия нас разлучает». «Правда» № 9, за 1867 год.

[42] «Боянъ» № 10, 8 июня 1867 года.

[43] Ф.И.С. Що то есть украинофильство? Его история и теперешняя характеристика. Львов., 1912. С. 109.

[44] Ф.И.С. Що то есть украинофильство? Его история и теперешняя характеристика. Львов., 1912. С. 116–117.

[45] Хроніка і бібліографія // Літературно‑науковій вісник. 1901. № 3. С. 227–228.

[46] Щеголев С. Н. История «украинского» сепаратизма. — М.: Имперская традиция, 2004. С. 93.

[47] Там же. С. 95.

[48] Нечуй‑Левицький І. С. Сьогочасна часописна мова на Украіні // Україна. 1907. № 2. С. 197.

[49] Нечуй‑Левицький І. С. Криве дзеркало украінськоі мови. К., 1912. С. 16.

[50] Там же. С. 21.

[51] Там же. С. 6.

[52] Там же. С. 44.

[53] Там же. С. 8.

[54] Там же. С. 42.

[55] Там же. С. 68.

[56] Там же. С. 49.

[57] Нечуй‑Левицький І. С. Сьогочасна часописна мова на Україні // Україна. 1907. № 2. С. 10–11.

[58] Нечуй‑Левицький І. С. Зібрання творів. К., 1968. Т. 10. С. 468–469.

[59] Жученко М. (Дорошенко Д.). Про українську літературну мову // Матеріали з історії національної журналістики Східної України початку XX століття. К., 2001. С. 225.

[60] Кардиналовская Т. Жизнь тому назад. Воспоминания. — СПб., 1996. С. 62.

[61] Могилянский Н. М. Трагедия Украины // Революция на Украине по мемуарам белых (репринтное воспроизведение издания 1930 г.). — М. — Л., 1930. С. 121.

[62] Могилянский Н. М. Трагедия Украины // Революция на Украине по мемуарам белых (репринтное воспроизведение издания 1930 г.). — М. — Л., 1930. С. 122.

[63] ЦДАГО України. Ф. 1. Оп. 20. Спр. 2253. Арк. 91–92.

[64] Студинський К. З побуту на Радянській Україні. Львів, 1927. С. 65.

[65] Курило О. Уваги до сучасної української літературної мови. Б.м., 1925. С. 1.

[66] Перший всеукраїнський учительський з’їзд в Харкові від 5 до 11 січня 1925 р. Х., 1925. С. 74.

[67] М. Драгоманов. «Чудацькі думки про українську національну справу». Львів 1892. http://www.ukrstor.com/ukrstor/dragomanov_dumki.htm.

[68] Ироическая пЂснь о походЂ на Половцовъ … Игоря Святославича… — Москва, 1800, с. 16–18.

[69] ПВЛ, ч. 1, с. 153.

[70] ПВЛ, ч. 1, с. 155, 157.

[71] Волконский А. Историческая правда и украинофильская пропаганда, Турин. 1920. http://www.ukrstor.com/ukrstor/volkon2.html.

[72] Волконский А. Историческая правда и украинофильская пропаганда, Турин. 1920. http://www.ukrstor.com/ukrstor/volkon2.html.

[73] Волконский А. Историческая правда и украинофильская пропаганда, Турин. 1920. http://www.ukrstor.com/ukrstor/volkon2.html.

[74] Волконский А. Историческая правда и украинофильская пропаганда, Турин. 1920. http://www.ukrstor.com/ukrstor/volkon2.html.

[75] Вибрані листи Пантелеймона Куліша українською мовою писані. — Нью‑Йорк — Торонто: «Українська вільна академія наук у США», 1984. С. 218.

[76] ПЛДР. XIII в. — С. 130.

[77] РНБ. — Т. 6, ч. 1. — С. 86.

[78] Вибрані листи Пантелеймона Куліша українською мовою писані. — Нью‑Йорк — Торонто: «Українська вільна академія наук у США», 1984. С. 206.

[79] Вибрані листи Пантелеймона Куліша українською мовою писані. — Нью‑Йорк — Торонто: «Українська вільна академія наук у США», 1984. С. 217, 269.

[80] Донцов Дмитро. Націоналізм. 1926. http://www.ukrstor.com/ukrstor/donzow_nationalism.htm.

[81] Донцов Дмитро. Націоналізм. 1926. http://www.ukrstor.com/ukrstor/donzow_nationalism.htm.

[82] Трубецкой Н. С. Наследие Чингисхана. — М.: Аграф, 2000. С. 412.

[83] Там же. С. 413.

[84] Там же. С. 414.

[85] Там же. С. 414.

[86] Там же. С. 415.

[87] Трубецкой Н. С. Общеславянский элемент в русской культуре. 1927. http://gumilevica.kulichki.net/TNS/tns10.htm.

[88] Вибрані листи Пантелеймона Куліша українською мовою писані. — Нью‑Йорк — Торонто: «Українська вільна академія наук у США», 1984. С. 105.

[89] Трубецкой Н. С. Общеславянский элемент в русской культуре. 1927. http://gumilevica.kulichki.net/TNS/tns10.htm.

[90] Максимович М. Филологические письма к М. П. Погодину // Русская беседа. 1856. Кн. 3. С. 84–85.

[91] Вибрані листи Пантелеймона Куліша українською мовою писані. — Нью‑Йорк — Торонто: «Українська вільна академія наук у США», 1984. С.266–267.

[92] «Украинская» болезнь русской нации. — М.: Имперская традиция, 2004. С.26.

[93] Трубецкой Н. С. Наследие Чингисхана. — М.: Аграф, 2000. С. 415–417.

[94] Там же. С. 417.

[95] Там же. С. 417–418.

[96] М. Драгоманов «Чудацькі думки про українську національну справу». 1892. http://www.ukrstor.com/ukrstor/dragomanov_dumki.htm.

[97] Вибрані листи Пантелеймона Куліша українською мовою писані. — Нью‑Йорк — Торонто: «Українська вільна академія наук у США», 1984. С. 267.

[98] Вибрані листи Пантелеймона Куліша українською мовою писані. — Нью‑Йорк — Торонто: «Українська вільна академія наук у США», 1984. С. 251.

[99] «Россия — это я понимаю, а Украина — я этого не понимаю» (нем.).

[100] «Украинская» болезнь русской нации. — М.: Имперская традиция, 2004. С. 78.

[101] «Украинская» болезнь русской нации. — М.: Имперская традиция, 2004. С. 78.

[102] Доклад начальнику оперативного отделения германского Восточного фронта о положении дел на Украине в марте 1918 г. // АРР. — М., 1991. Т. 1. С. 289.

[103] Винниченко В. Відродження нації. — Київ‑Відень, 1929. Ч. 2. С. 215–217.

[104] РГАСПИ Ф. 5. Оп. 1. Д. 2448. Л. 13.

[105] Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції 1917–1920 рр. — Відень, 1921. Т. 2. С. 128.

[106] 14‑я гренадерская дивизия войск СС (Галицийская № 1).

[107] Романовскій Ю. Д. Украинскій сепаратизм и Германия. — Токіо, 1920. С.13.

[108] Там же. С.14.

[109] Дорошенко Д. Война и революция на Украине // Революция на Украине по мемуарам белых (репринтное воспроизведение издания 1930 г.). — М. — Л., 1930. С. 94–95.

[110] Чехов А. П. Собрание сочинений, т. 12. М., 1957. С.38.

[111] Костомаров Н. «Украинофильство». 1880. http://www.ukrstor.com/ukrstor/kost_ukrainofilstvo.htm.

[112] Костомаров Н. «Украинофильство». 1880. http://www.ukrstor.com/ukrstor/kost_ukrainofilstvo.htm.

[113] Костомаров Н. «Украинофильство». 1880. http://www.ukrstor.com/ukrstor/kost_ukrainofilstvo.htm.

[114] Яворской Ю. А. Верхи и низы современной малорусской поэзiи // «БесЪда», Львов, 1894.

[115] Ульянов Н. И. Происхождение украинского сепаратизма — М.: «Индрик», 1996, С. 250–251.

[116] Каревин А. С. Русь нерусская. (Как рождалась «рідна мова»). — М.: Имперская традиция, 2006. С. 17.

[117] Драгоманов М. Чудацькі думки про українську національну справу. 1892. http://www.ukrstor.com/ukrstor/dragomanov_dumki.htm.

[118] Одним из ее организаторов и лидеров был И. Франко.

[119] Мончаловский О. А. Литературное и политическое украинофильство. Львов., 1898. С. 145–146.

[120] Скрипнік М. Підсумки «літературної дискусії» // Більшовик України. 1926. № 1. С. 31.

[121] Вибрані листи Пантелеймона Куліша українською мовою писані. — Нью‑Йорк — Торонто: «Українська вільна академія наук у США», 1984. С. 95.

[122] Вибрані листи Пантелеймона Куліша українською мовою писані. — Нью‑Йорк — Торонто: «Українська вільна академія наук у США», 1984. С.194–195.

[123] М. Драгоманов. «Чудацькі думки про українську національну справу». 1892. http://www.ukrstor.com/ukrstor/dragomanov_dumki.htm.

[124] Костомаров Н. Малорусская литература. 1871. http://www.ukrstor.com/ukrstor/kost_malorusskajaliteratura.htm.

[125] М. Драгоманов «Чудацькі думки про українську національну справу». 1892. http://www.ukrstor.com/ukrstor/dragomanov_dumki.htm.

[126] Там же. http://www.ukrstor.com/ukrstor/dragomanov_dumki.htm.

[127] Історія української літератури. XX століття. У 2 книгах. Книга 1. Київ, «Либідь», 1994, с. 9.

[128] Історія української літератури. XX століття. У 2 книгах. Книга 1. Київ, «Либідь», 1994, с. 5.

[129] Чуев С. Украинский легион. — М.: Яуза, 2006. С. 481–482.

[130] Бердяев Н. А. Миросозерцание Достоевского. — М.: АСТ: АСТ МОСКВА: ХРАНИТЕЛЬ, 2006. С. 126.

[131] Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в пятнадцати томах. Т. 9. — Л.: «Наука», 1991. С. 253.

[132] Там же. С. 252.

[133] Там же. С. 150.

[134] Там же. С. 252.

[135] Там же. С.136.

[136] Мельниченко И. П. Исторический портрет в сине‑желтом интерьере. — К.: Изд‑во «Юстиниан», 2004. С. 3–4.

[137] Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории. Т. 2. — Мн.: ООО «Попурри», 1999. С. 121.

[138] Там же. С. 114.

[139] Там же. С. 114.

[140] Там же. С. 116.

[141] Там же. С. 113.

[142] «Трохи пітьми»: Любко Дереш як психотурист і каменяр. http://sumno.com/article/trohy‑pitmy‑lyubko‑deresh‑yak‑psyhoturyst‑i‑kameny/

[143] Алексей Караковский. Сергей Жадан: буддизм по‑украински. http://www.netslova.ru/karakovski/sup1.html?2005.

[144] Трубецкой Н. С. Наследие Чингисхана. — М.: Аграф, 2000. С. 423–427.

[145] Имеется в виду группа «ТІК» и ее солист Витя Бронюк.

[146] http://www.gallup.com/poll/109228/Russian‑Language‑Enjoying‑Boost‑PostSoviet‑States.aspx?version=print.

Content

Андрей Ваджра
Украина, которой не было. Мифология украинской идеологии

Предисловие

Беседа первая. Что такое «украинская нация»

Беседа вторая. Что такое «украинский язык»

Беседа третья. Что такое «украинская культура»

Беседа четвертая. Что такое «украинская культура»

Беседа пятая. Что такое «украинская культура»

Беседа шестая. Что такое «украинская культура»

Кризис украинской идентичности. Вместо послесловия