Людмила Бирюк

Карнавал обреченных

Часть первая

Предвестие

Глава 1

Трудно быть государем

Старые домишки в Коломенской части Санкт-Петербурга из последних сил выдерживали бешеный напор ветра. Люди в страхе жались по углам и истово молились. Здесь селилась беднота — мелкие чиновники, ремесленники, художники средней руки и актеры на вторых ролях.

— Экий ветрище! — вздохнул седой шорник Кузьма Ильич, глядя в маленькое оконце на разыгравшуюся непогоду. — Не дай бог, Нева пойдет вспять…

— Типун тебе на язык, — заворчала бабка в шерстяном салопе.

— А помнишь, Акулина, как затопило Петербург в семьдесят седьмом году? Да как раз в тот день, когда родился Федюшка!

Старуха перекрестилась и вздохнула.

— Еле спасли дитя. А потом два года по чужим углам мыкались, чуть по миру не пошли.

— Слава Богу, мы в ту пору молоды были, и руки наши ремесло знали. Вот и выжили, вырастили сына.

— Вырастили непутевого. Ни семьи, ни кола, ни двора.

— Федюша — талант, актер Императорского театра!

— Тоже мне, честь великая — за гроши играть в театре. Лучше бы шорничать научился, али в столярном деле себя попробовал… А нет, так шел бы в монахи.

— Как соседский Венька?

— Это он раньше был Венькой, а ноне — брат Варфоломей! Не то что наш скоморох.

Тут они вдруг умолкли. Старуха охнула, прикрыв рот морщинистой ладонью. Слышно было, как входная дверь распахнулась, впустив порыв студеного ветра. В сенях затопали, кто-то снимал тулуп и отряхивался от дождя. Через минуту в горницу вошел высокий, видный мужчина, светловолосый, чуть лысоватый, с приятным лицом.

— Феденька… — нежно протянула Акулина.

Вошедший поздоровался и учтиво поклонился старикам, скрыв мимолетную улыбку, скользнувшую по красиво очерченным губам. Он слышал конец их разговора.

— Рад сообщить вам, матушка, — тихо промолвил он, — что ваше желание скоро исполнится. Я ухожу из театра.

— Слава богу! — вырвалось у старухи, но потом, взглянув на сына, она поняла, что тот опечален. — А что случилось, родненький?

Сын помедлил, присел на лавку и вытянул к печке промокшие ноги. Долго молчал, потом заговорил тихо:

— Вчера постановщик собрал труппу и сказал, что в этом сезоне решил поставить «Гамлета», великую трагедию Шекспира. Стал распределять роли, а главную поручил мне. Все согласились, принялись поздравлять, и я был счастлив… Вдруг является наша примадонна Александра Черноухова. Узнала, в чем дело, и аж позеленела от злости. Стала кричать, что я для Гамлета слишком стар и, ежели мне дадут эту роль, она не будет играть Офелию. Постановщик скрепя сердце согласился. А что делать? Эта красивая кукла обеспечивает театру сборы. Сам генерал-губернатор от нее без ума.

— Феденька! Да стоит ли этот Хамлет, чтобы из-за него так убиваться?

— Стоит, матушка. Всю жизнь я ждал этой роли. Вот вы сказывали, что я едва не погиб при рождении, но Господь сохранил мне жизнь. А ради чего? Ужели для того, чтобы я прожил ее никчемно?

— Сыночек! Помолись, и легче станет!

— Да, да… — прошептал тот, вставая. — Неможется мне, матушка. Ужинать не буду. Завтра на рассвете пойду в театр просить расчета.

* * *

Бой барабанов становился всё слышнее. Великий князь Николай Павлович удовлетворенно кивнул. Изо всех видов музыки более всего он предпочитал барабанную дробь. Истинный знаток, он мог по достоинству оценить мастерство исполнителей.

Карета промчалась мимо постового, который, заметив герб великого князя, вытянулся во фрунт. Верховой конвой спешился и кинулся открывать дверцу. На подмороженную землю первым спрыгнул адъютант великого князя полковник Бакланов. За ним вышел и сам Николай, молодой, высокий, стройный, с бледным, словно мраморным лицом. Поплотней запахнув подбитый мехом плащ, он повернулся к барабанщикам и некоторое время молча слушал. Палочки взлетали в едином порыве, отбивая такт, на миг замирали в воздухе и вновь опускались на мембрану, создавая характерный сухой треск. Постояв с минуту, великий князь жестом приказал барабанщикам смолкнуть и огляделся.

Как холодно и уныло… Лишь один гусарский полк остался в Красном Селе. Остальные уже давно выехали на зимние квартиры в Петербург. Темные тучи навевают тоску. То ли дело летом, во время военных смотров! Сколько раз Николай принимал в них участие и всегда волновался, не в силах унять учащенного биения сердца. Вот и теперь, глядя на пустой плац, он не мог избавиться от чудного видения.

* * *

Словно наяву, перед ним предстает военный парад в Красном Селе. В конном строю пестреют яркие ряды гусар, сверкают на солнце латы улан. Замерли в строю драгуны и кирасиры. Настает напряженная до предела тишина, готовая вот-вот взорваться. Секунда… другая…

И вот летит ввысь голос серебряной георгиевской трубы: «Ти-та-та-та!.. Та-та!» Все устремляют глаза на зеленое поле. На белом английском скакуне несется к колоннам войск император. Пышный белоснежный султан на треуголке трепещет на ветру. Александр I начинает объезд гвардейских полков, приветствуя их, а те скандируют в ответ: «Здравия желаем, ваше императорское величество! Ур-р-р-ра!» А по краям поля — местные жители и богатые дачники, для которых военный смотр — любимое зрелище.

Звучит команда:

— Эскадроны, рысью… Марш!

Обнаженные сабли, взметнувшись вверх, опускаются за правой шпорой. Перед императором проносятся конногвардейцы. Всё на свете отдал бы Николай за возможность в эти минуты поменяться местами с братом. Душу заложил бы дьяволу!

* * *

Усилием воли Николай отогнал видение и обернулся к Сергею Шевалдину, командиру 4-го гусарского полка. Выслушав его приветствие, великий князь милостиво кивнул. Даже в манерах ему хотелось во всем походить на своего венценосного брата.

Что заставило его приехать сегодня в свой подшефный полк? Обыкновенное тщеславие. Он нарочно задержал гусар Шевалдина в Красном, чтобы устроить маленький военный смотр и хоть на миг почувствовать себя императором.

Александр Павлович в молодости был энергичен и хорош собой, но теперь заметно сдал: постарел, светлые вьющиеся волосы портила плешь, голубые глаза с годами словно выцвели. А 27-летний Николай, темноволосый и синеглазый, не был похож ни на одного из своих братьев. Это обстоятельство давало повод царедворцам втихомолку сомневаться в его законном происхождении.

Командир спросил позволения дать сигнал к построению.

— Давно пора! — нетерпеливо отозвался Николай и вскочил на гнедого ахалтекинца, которого почтительно подвел ординарец. Шевалдин и его офицеры тоже сели в седла.

В ту же секунду запела на высоких нотах военная труба, и на плацу перед великим князем были выстроены конные ряды гусар в парадном обмундировании. Сердце Николая сладостно дрогнуло. Пусть воинские почести ему отдает только один полк, но зато какой! Почти все гусары, выстроившиеся перед ним, — ветераны войны с Наполеоном. Николай с достоинством расправил плечи и бросил гордый взгляд на ряды конницы. Зрелище небывалой красоты! Черные кожаные кивера с блестящими кокардами и белыми султанами, яркие чепраки под седлами, серо-голубые доломаны и малиновые чакчиры, расшитые серебряным позументом; легкие ментики, отороченные мехом, залихватски накинуты на левое плечо.

Всё для него, в его честь… Ждать осталось недолго. Сейчас вынесут штандарт, и великий князь начнет объезд эскадронов.

— По-о-лк! Во-о фрунт! На-а караул!

Сердце Николая готово выскочить из груди…

На вороном коне на плац вынесся молодой штандарт-юнкер. Длинное древко штандарта было прикреплено ременными петлями к его руке и к стремени. Сверху — горизонтальный брус, который удерживал развернутое красное полотнище с бахромой и тяжелыми кистями. На полотнище вышито золотом: «За отличие при изгнании неприятеля из пределов России 1812 года». А над знаменем на древке в солнечных лучах сиял двуглавый орел.

— Ура! — прокатилось по рядам гусар.

Но что-то странное вдруг стало твориться в свите великого князя. В глазах офицеров появилось недоумение, смешанное с тревогой. Николай невольно бросил взгляд на командира полка, потом оглянулся на своего адъютанта. У того на лице застыл откровенный ужас. В чем дело? Великий князь устремил глаза к штандарту и невольно ахнул… Обе головы орла смотрели в одну сторону: одна из них была согнута.

— Стой! — отрывисто скомандовал Шевалдин.

Капельмейстер на полутакте остановил оркестр. На плацу воцарилась зловещая тишина. Слышно было, как ветер трепал плюмажи на гусарских киверах.

— Штандарт-юнкер, кругом марш!

Повернув коня, юноша поскакал к штабу, унося с плаца знамя вместе с изувеченным орлом.

* * *

Помолчав с минуту, великий князь холодно уставился на Шевалдина:

— Объясните сие безобразие, господин полковник! Чей это злой умысел?

Сергей Павлович спокойно выдержал тяжелый взгляд синих непрозрачных глаз.

— Ваше императорское высочество! Уверяю вас, что никакого злого умысла нет и быть не может! Могу лишь предположить, что штандарт случайно уронили. Возможно, это и стало причиной его повреждения.

— Кто уронил?!

— Это лишь предположение, ваше высочество. Могла быть и другая причина.

— Немедленно найти виновного! — бушевал Николай.

Козырнув, Шевалдин в замешательстве скользнул глазами по рядам конников. Ряды гусар оставались неподвижны.

— Чего вы стоите, полковник! Прикажите командирам эскадронов произвести дознание, или я сделаю это сам! В чьем эскадроне служит штандарт-юнкер?

Шевалдин не успел ответить, как с левого фланга отделился наездник и, подскакав к великому князю, легко соскочил с седла и вытянулся во фрунт.

— Ваше императорское высочество, имею честь, поручик Печерский!

— Что вам угодно? — небрежно бросил великий князь.

— Осмелюсь доложить, ваше высочество, что вина за происшедшее полностью лежит на мне. Это я передавал знаменосцу штандарт и случайно уронил его.

Печерский смущенно замолчал, а великий князь в ярости сверлил его глазами. Он был уверен, что поручик выгораживал истинного виновника преступления.

— Сколько вам лет, поручик?

— Двадцать три, ваше высочество!

— И уже хотите стать для солдат отцом родным? Пожертвовать собой ради их сомнительной любви? У вас мания величия! Даю вам минуту, чтобы вы представили мне виновника.

Печерский вытянулся во фрунт.

— Он перед вами, ваше высочество!

Николай невольно отметил его по-юношески гибкую фигуру, затянутую в щегольской гусарский мундир, выразительные голубые глаза, светлые волосы, правильные благородные черты лица. Это почему-то вызвало новую вспышку гнева. Считая себя эталоном мужской красоты, Николай не терпел тех, кто мог с ним в этом соперничать.

— Ну что ж… Вы сами решили свою участь, — бросил он и небрежно приказал Шевалдину: — Поручика — под арест! Распорядитесь, полковник!

— Ваше императорское высочество… — взволнованно начал Шевалдин, но князь, словно не слыша, повернулся к нему спиной и, как ни в чем не бывало, заговорил со своим адъютантом.

* * *

К вечеру потеплело, разморозилось, и бесснежный Петербург покрылся жидкой грязью. Улицы заволокло жёлтым туманом, но привыкшие к нему извозчики лихо носились по мокрым мостовым, крича прохожим: «Пади, пади!», и обдавали их навозными брызгами, летевшими из-под колес.

Ночь прошла спокойно, а ближе к утру промозглый ветер вдруг резко подул со стороны Финского залива, разбив туман в клочья. Небо обложили тяжелые грозовые тучи, и пошел дождь, сначала редкий, потом все гуще и злее. Порывы ветра, сметая сетку дождя, нещадно качали тусклые уличные фонари, пенили волны вздыбившейся Невы.

Зимний дворец, равнодушный к ярости стихии, гордо и неприступно возвышался над площадью. Он как будто был погружен в сон, только одно-единственное окно в его правом крыле слабо светилось. Там, за окном, прислонившись лбом к холодному стеклу, стоял император России Александр I. Он неотрывно вглядывался в кромешную тьму, словно пытаясь что-то разглядеть на пустынной площади.

Старый лакей Семен, верой и правдой служивший Александру ещё с тех далеких лет, когда будущий царь едва выбрался из пелёнок, приоткрыл дверь и робко потоптался, не решаясь войти. Александр оглянулся.

— А-а… Это ты… Ну, что? Еще не пришел?

— Никак нет, ваше величество! Видно, непогодь задержала: вон как вихорь крутит.

Семен перекрестился.

Царь досадливо махнул рукой.

— Ладно, ступай! Как придет — доложи!

«Непогодь»… Император усмехнулся. Не знает глупый старик, что никакая земная стихия не сможет задержать этого человека. И если в письме, доставленном третьего дня, было сказано: «Прибуду в Петербург 7 ноября», значит, так и будет.

Александр Павлович отошел от окна и присел у стола, заваленного рукописями, письмами, обломками сургуча и гусиными перьями с откусанными кончиками (неискоренимая привычка, оставшаяся с детства). Камин, письменный стол, пара жёстких кресел — вот и вся обстановка. Прибирать в этой комнате никому, кроме Семена, не дозволялось.

Парадный императорский кабинет находился этажом выше, в центральной части дворца. Там вершились исторические дела, принимались генералы и высокие чиновники, подписывались манифесты. Александр не любил его. А здесь, в скромном убежище, похожем на келью, с единственным окном на площадь, он мог быть самим собой. Покой и забвение успокаивали его уставшую душу. Здесь его не тревожила тень задушенного отца, не мучил стыд Аустерлицкого поражения и Тильзитского мира, не вспоминался тяжелый двенадцатый год, кровавое Бородино, пожар Москвы, упущенные возможности пленения Наполеона при переправе через Березину… Здесь он мог не думать о Венских конгрессах и дипломатических интригах Меттерниха и Талейрана. Господи, неужели это не сон? Священный союз, Польская конституция, аракчеевские военные поселения… Всё оставалось за порогом его любимого кабинета, входить в который позволялось только тем, кому он еще доверял. Маленький островок личной жизни, который строго охранялся от посягательств.

Поколебавшись с минуту, он достал из фарфоровой вазы крохотный серебряный ключ, отомкнул нижний выдвижной ящик и положил перед собой резную шкатулку из слоновой кости, не решаясь открыть ее. Он знал, что если поднимет крышку, то острая боль сожмет его сердце. А он так устал от душевных страданий. Долго сидел он, погружённый в воспоминания, опустив голову на сомкнутые руки.

* * *

София… Никого из своих законных детей, умерших во младенчестве, Александр не любил так, как её, — плод тайной связи с Мари Нарышкиной.

Когда она родилась, он не проявил к этому событию особого интереса, а муж Мари молчаливо принял ребенка как своего — что ему еще оставалось делать? Но вот прошел год… Молодой царь посетил рождественский бал, который давали Нарышкины в своем новом дворце, построенном не без его помощи. Во время бала он почувствовал легкое недомогание, и встревоженные хозяева проводили его в приготовленную для него комнату. Он прилег на диван и отослал всех обратно в залу, оставив при себе только лакея Семена.

Через некоторое время хворь прошла. Его стало клонить в сон… Вдруг, словно в туманной дымке, он увидел, что дверь распахнулась, и на пороге появилась прелестная годовалая девочка в нарядном платье. Расставив в стороны пухлые ручки и нетвердо переставляя крохотные ножки в кружевных панталончиках, она доверчиво направлялась к нему. Каким-то непостижимым чутьем души он мгновенно понял, кто она…

Вскочив, в порыве нежности он протянул руки к девочке. Она доверчиво пошла к нему, но, запутавшись в пушистом ворсе ковра, споткнулась и села. Подхватив крошку на руки, Александр закружил ее по комнате, смеясь от счастья. Он и не заметил, как в комнату вбежала перепуганная нянька.

— София, ты здесь? Слава богу…

Узнав императора, нянька испугалась, низко склонилась перед ним и робко попросила позволения забрать ребенка. Но девочка обвила руками шею Александра и не хотела его отпускать. Он присел в кресло, лаская дитя.

— Ваше величество, дозвольте сказать? — подал голос Семен.

— Говори!

— Башмачки-то у барышни прохудились!

И правда… На белых атласных туфельках Софии прорвались маленькие дырки, из которых смешно торчали голые пальчики. Это вызвало у Александра волну умиления. Ему показалось удивительным, что едва начавшая ходить девочка уже умудрилась сносить свои первые башмачки.

— Ее нужно переобуть, — сказал он няньке.

— Слушаюсь, ваше величество! Я как раз собиралась это сделать… Только на миг отлучилась за новыми туфельками, а она — бежать!

Нянька вынула из кармана фартука пару новых туфелек. Они вместе переобули дитя.

Долго играл он с маленькой дочерью, и не было в его жизни минут счастливее. Когда девочка устала, нянька унесла ее в детскую. А он велел подать карету. Бал, лесть придворных, лукавые глаза Мари Нарышкиной — всё это его уже не интересовало. Законные дочери умерли, но Господь не оставил его в несчастье. Теперь ему есть для кого жить.

Александр Павлович боготворил Софию. Даже после того как он порвал отношения с Нарышкиной, застав в её будуаре любовника, его отцовская любовь к ребенку не уменьшилась. Более того, он узаконил свою дочь, которая получила титул графини и стала носить фамилию Романова. Она росла, окруженная всеобщей любовью, и её красота расцветала с каждым днем.

Девочка была очень похожа на Александра, особенно на его детские портреты. Это отмечала даже императрица Елизавета Алексеевна. Не сумев подарить России наследника престола, она с кротким терпением относилась к любовным романам своего царственного мужа. Елизавета презирала Нарышкину, но с Софией была ласкова. Иногда, встречаясь с ней, она задумчиво гладила ее золотистые волосы, поднимала девочку на руки… Какие мысли проносились в ее голове? Быть может, она вспоминала своих безвременно ушедших дочерей Мари и Лиз? Или она пыталась излить переполнявший ее поток неистраченного материнского чувства?

Нынешней весной Софии минуло семнадцать лет. Царь нашел ей блестящего жениха — молодого графа Шувалова. Помолвка состоялась в марте, а свадьба была назначена на июнь. Лучшие портные Парижа трудились над подвенечным платьем невесты, напоминающим нежную белую лилию. Но вскоре после помолвки у девушки неожиданно открылся туберкулез легких. Болезнь протекала скоротечно, и врачи ничем не могли помочь. София умерла в начале июня. В день ее смерти из Парижа было доставлено подвенечное платье…

* * *

Александр проглотил подступивший к горлу комок и откинулся на спинку кресла. В последние годы его угнетала тягостная, постоянная усталость, а после потери дочери она стала невыносимой. Страдал он не только от отсутствия любви близких людей, но и от недостатка личной свободы, от необходимости быть всегда на виду, поступать не так, как хочется, а сообразно своему царскому сану.

Его не мучили сомнения в том, правильно ли он управляет Россией. Даже всеми проклинаемые военные поселения он искренне считал великим благом для страны и презрительно улыбался, когда их называли аракчеевскими. Это был его собственный проект, который он пестовал с тех пор, как взошел на трон. Аракчеев был лишь проводником его идей. Недалекий, всеми ненавидимый, но преданный ему вассал… Даже maman удивлялась, зачем он якшается с этим лукавым царедворцем? Но почему бы и нет? Ведь приблизил же к себе Петр Великий Алексашку Меншикова, шельмеца и ворюгу…

Но для дела, что задумал Александр Павлович, Аракчеев не годился. Аракчеев, увы, не Меншиков. Личной отваги ему явно не хватало, чтобы грудью защитить своего императора от смертельной опасности.

Он взглянул на ларец, провел пальцем по завиткам затейливого узора, но, так и не открыв, снова спрятал его в нижний ящик бюро. Болезненно морщась, провел ладонью по глазам.

«Четверть века беспорочной службы Отечеству, — с горечью подумал Александр. — Солдат служит 25 лет и уходит в отставку. А я разве не заслужил отдых? Мне тяжелее, чем последнему солдату. За него думает командир, а я должен сам принимать решения. У солдата есть товарищи, а я один в целом мире! Не с кем посоветоваться, некому пожаловаться. Так называемые друзья любят меня только в солнечные дни, а случись, как говорит Семен, “непогодь”»…

Отворилась дверь, и от сквозняка распахнулось окно. В комнату ворвался сырой ветер, смахнув со стола бумаги, и в ту же секунду с порога раздался радостный голос Семена:

— Ваше величество! Прибыл!

Царь приложил палец ко рту:

— Тс! Закрой окно и собери бумаги!

Слуга задвинул щеколду на оконной раме и, кряхтя, стал ползать по полу, собирая рассыпанные листы. Александр нетерпеливо остановил его:

— Ладно, потом! Ступай, скажи ему, что сейчас приму. И доложи как положено, старый пень!

Когда Семен убежал, Александр встал, снова подошел к окну, и остановился, глядя, как по Дворцовой площади ветер свирепо гоняет сломанные ветки деревьев. «Нагрянет буря, — продолжал он свою прерванную мысль, — и все тут же отвернутся. Никто руки не подаст, плеча не подставит. Впрочем, один все-таки пришел. Поможет ли? Раньше, помнится, помогал. Бескорыстно помогал и не обижался на опалу. И, видит Бог, если я иногда удалял его от себя, то не со зла, а во имя государственной пользы. Так было нужно. Он тоже понимал это и не таил зла на своего государя. Хотя, как это говорится… “Чужая душа в потемках”? Нет, как-то не так…» Александр всегда путался в русских пословицах.

— Его сиятельство князь Репнин! — раздался торжественный голос Семена.

* * *

В императорский кабинет вошел высокий широкоплечий полковник со звездой ордена Святого Георгия на груди. На вид ему было около сорока лет. Густые темно-русые волосы, откинутые назад, открывали строгое мужественное лицо. Выразительные серые глаза смотрели прямо и открыто. На правой щеке возле виска виднелся старый шрам от сабельного удара, а левую сторону лба пересекал совсем свежий, едва затянувшийся рубец. Но эти «боевые отличия» ничуть не портили внешность офицера. Напротив, они свидетельствовали о том, что их обладатель не раз побывал в бою и не привык прятаться от врага.

Вошедший щелкнул каблуками, по-военному вытянулся перед императором, и Александр вдруг с облегчением почувствовал, что он не один на свете.

— Здравствуй, Кирилл Андреевич, — милостиво кивнул он. — Когда прибыл в Петербург?

— Нынче на рассвете, ваше императорское величество.

Царь внимательно оглядел его.

— Всё такой, как и прежде, если не считать новой отметины на лбу.

— Это пустяк, ваше величество. Я еще легко отделался. При штурме крепости Менерик были пролиты реки русской крови.

— Да, Кавказ… Моя вечная головная боль.

Стараясь держаться как можно радушнее и дружелюбнее, Александр сказал без церемоний, как другу:

— Присаживайся к огню. Экая непогода!

Подождав, пока царь усядется у камина, Репнин тоже сел в кресло напротив.

— Сначала рассказывай о себе! Всё ещё холостяк? Кажется, ты собирался жениться на княжне Печерской?

— Да, ваше величество. Дело шло к свадьбе, но тяжело заболел отец Натали, князь Алексей Порфирьевич. Княжне пришлось вернуться в Петербург, чтобы ухаживать за ним.

— Я слыхал, что он умер в прошлом году?

— К несчастью, это так, ваше величество.

— Но теперь ты непременно женишься?

— Не раньше, чем через год, государь.

Александр Павлович понимающе кивнул.

— Ну что ж… Совет вам в любви, или, как это…

— Совет да любовь, — подсказал Репнин.

— И побольше детей! Да минует тебя моя печальная участь.

— Ваше величество, — голос Репнина дрогнул. — Мне известно о безвременной кончине великой княжны Софии. Примите мои искренние соболезнования.

Александр молча кивнул и отвернулся. Ему вспомнилось, как после маневров в Красном Селе он мчался в карете в Петербург, чтобы успеть проститься с умершей дочерью. Она лежала в гробу, юная и прекрасная, в белоснежном подвенечном платье.

Сердце императора заныло от боли. Рана была еще слишком свежа, после потери Софии не прошло и полугода. Поникнув головой, он долго молчал, потом, справившись с собой, поднял на собеседника влажные глаза.

— Ты, как никто, можешь понять меня, Репнин. Ведь у тебя тоже есть приемная дочь?

— Полина — моя родная дочь, узаконенная вами, ваше величество! Она носит мою фамилию и титул.

— Да, да… — задумчиво пробормотал царь. — Я помню… Ее мать — покойная графиня Варвара Ростопчина, с которой ты когда-то был в связи.

Репнин внешне остался невозмутим.

— Ваше величество! После смерти графини девочка осталась сиротой. Я удочерил ее, когда ей было десять лет. Нынче ей уже пятнадцать, скоро станет невестой…

Он осекся, потому что Александр жестом прервал его. С минуту они сидели молча.

— Я знал, что ты придешь по первому моему зову! Никакая буря тебя не остановит!

— Буря — еще не самая большая беда, ваше величество.

— Что ты имеешь в виду?

— Вода в Неве поднялась. Река бурлит, пенится и идет вспять. Думаю, что следует послать вестовых на все военные заставы, чтобы готовили спасательные команды.

Он не договорил, почувствовав недовольство царя.

— Не торопись! Излишняя суета может только зря потревожить горожан. Начнутся беспорядки, паника… Я родился в 1777 году, как раз в год наводнения. Впоследствии мне не раз рассказывали об этом бедствии. Разрушений и жертв было не так уж много, зато слухов — немерено.

Но Репнин был не из тех, кто во всем благоразумно и бездумно поддакивает государю.

— Простите, ваше величество, мне случалось читать в старых хрониках, что погибли все, кто находился ниже второго этажа. Особенно страшная участь постигла бедноту… Я уж не говорю об узниках Петропавловской крепости, которые утонули в своих казематах, подобно княжне Таракановой.

— Ты веришь этой легенде?! — усмехнулся Александр. — В императорском архиве хранится заключение тюремного лекаря о том, что Тараканова умерла в крепости от чахотки за полгода до наводнения.

Репнин промолчал. Ему доводилось слышать, как составляются некоторые государственные документы, но он не стал говорить об этом. Понимал он также и то, что царь вызвал его с Кавказской линии не для того, чтобы спорить с ним о судьбе несчастной княжны. Тогда зачем?

Словно прочитав его мысли, Александр Павлович испытующе вгляделся в лицо Репнина и начал издалека:

— Ты, князь, не раз помогал мне в трудную минуту. Я знаю, что ты умен, отважен и предан мне.

— Я присягал вашему величеству.

Александр устало махнул рукой.

— Мне присягала вся армия, но это отнюдь не значит, что она мне верна.

Он подошел к столу, взял несколько исписанных листов и передал их Репнину:

— Вот, взгляни!

Тот стал просматривать бумаги. Это были доносы о деятельности тайных обществ в Петербурге, Москве, а также в Малороссии. Мелькали названия: «Северное общество», «Южное общество», «Общество соединенных славян», «Орден юных рыцарей», «Первенцы свободы», «Общество военных друзей», «Инфанты Отчизны»… К доносам были приложены политические программы тайных организаций, а также списки руководителей и наиболее активных членов. По большей части это были офицеры средних чинов. Но среди них Репнин заметил и несколько известных военачальников, героев Отечественной войны 1812 года, потомков древних дворянских родов: Сергея Трубецкого, Михаила Орлова, Сергея Волконского, Павла Пестеля…

— Что скажешь? — нетерпеливо спросил царь.

Репнин оторвал взгляд от бумаг и поднял глаза на царя.

— Не вижу в притязаниях этих господ ничего, что противоречило бы собственным убеждениям вашего величества. Ведь вы и сами сторонник конституции, демократических свобод, отмены крепостного права…

— Всё так, — раздраженно заметил царь, — но это дело далекого будущего. Россия отстала от Европы лет на сто. Дайте сейчас свободу нашим мужикам, и они пойдут убивать и грабить!

— Наделите их землей, и они будут пахать и сеять, а не убивать.

— Ты идеалист, князь! Стараешься представить мне заговорщиков агнцами божьими, а ведь это они взбунтовали Семеновский полк в 20-м году.

Репнин вскинул голову.

— Ваше величество, семеновцы подняли бунт, предпочтя каторгу невыносимым издевательствам, которым их ежедневно подвергал командир полка и некоторые его подчиненные. А заговорщики тут ни при чем.

— По-твоему, мне не стоит их опасаться?

— До поры до времени…

— До какой поры?!

— Если ваше величество не устранит дикий произвол, который творится в России на всех ступенях власти, всеобщего бунта не миновать. Простите, но думаю, что это будет хуже пугачевщины.

— Пугачева усмирила регулярная армия!

— А если восстание поднимет сама армия, причем солдаты и офицеры будут заодно?

Александр задумался. Репнин прав… Члены тайных обществ — известные, любимые солдатами командиры, ветераны войны с Наполеоном. Если под их началом армия направит штыки против самодержавия, это конец. Здесь не поможет даже созданная им европейская коалиция «Священный союз». Дружественные монархи подождут, пока его свергнут с трона, а потом спокойно введут войска в Россию и поделят ее между собой.

Император взял наугад бумажный лист из пачки доносов и поднес к глазам. Это была торжественная клятва вступающего в тайную организацию «Общество соединенных славян». Прищурившись, Александр Павлович скользнул глазами по строчкам и передал листок Репнину.

— Полюбуйся, князь!

Репнин стал читать вслух:

— «Пройду тысячи смертей, тысячи препятствий — пройду и посвящу последний вздох свободе и братскому союзу благородных славян. Если же нарушу сию клятву, то пусть угрызения совести будут первою местью гнусного клятвопреступления, пусть сие оружие обратится острием в сердце мое и наполнит его адскими мучениями, пусть минута моей жизни, вредная для моих друзей, будет последняя…»

— Довольно! — нетерпеливо прервал его Александр. — Завтра же отдам приказ о запрете тайных организаций и прикажу арестовать всех, кто к ним причастен.

— Это будет большой ошибкой, ваше величество. Вы настроите против себя общественное мнение не только в России, но и в Европе… Конституция, отмена крепостного права и военных поселений, снижение срока службы в армии — это необходимые условия нашего времени. Так уже давно живет весь мир, кроме России.

Александр Павлович долго молча глядел в огонь камина, а когда, наконец, оторвал взор от пламени, Репнин заметил, что облик государя странно переменился. В эту минуту он ничем не напоминал величественного, уверенного в себе самодержца, каким представлялся на публике. Плечи его опустились, вся фигура съежилась, словно уменьшилась в размерах.

— Ах, князь… — тихо промолвил он. — Как ты не понимаешь, что я нахожусь между двух огней! Если оставлю государственное устройство без изменения, то стану жертвой заговорщиков. А если начну проводить реформы, то меня убьют мои «верные подданные»! Зарежут, как зарезали деда, задушат, как задушили отца!

«Последнее — не без твоей помощи!» — невольно подумал Репнин.

Словно прочитав его мысль, царь вздрогнул и побледнел.

— Не могу спокойно проезжать мимо Михайловского дворца. Всегда закрываю глаза… Боюсь всех: охрану, генералов, советников, даже свою семью… Честолюбивый Никс рвется к трону… Прилюдно называет меня ангелом, а сам только и думает о том, чтобы «ангел» поскорей улетел на небо!

— Какой ему в том резон? Ведь наследник престола — великий князь Константин Павлович?

— Вряд ли Косте доведется царствовать… Он обеспечил себе спокойную жизнь в Польше, женившись на особе некоролевской крови. И правильно сделал… — Александр снова бросил грустный взгляд на пляшущие языки пламени. — Устал я, князь… Не желаю больше никого видеть, никому не доверяю. Главная опасность исходит не отсюда! — он схватил пачку доносов и потряс ею. — Нет! Еще раньше меня прикончат наемники так называемых близких людей, а потом переложат вину на тайные организации.

— Государь! Если вам понадобится моя жизнь, я отдам ее в любой миг!

— Знаю, Репнин… поэтому и позвал. На Кавказ я тебя больше не пущу. С этой минуты назначаю тебя своим личным адъютантом.

Глава 2

Гауптвахта

Черная карета, грохоча по деревянному настилу, миновала мост через Неву и подъехала к приземистому зданию гауптвахты. Камеры с заключенными находились в цокольном этаже, а сверху располагалась канцелярия.

Когда Печерского доставили в отведенную ему камеру, унтер-офицер, потоптавшись у двери, многозначительно кашлянул. Потом, ни слова не говоря, вскинул правую руку к козырьку, а из его левой ладони выпал и покатился по полу свернутый в шарик клочок бумаги. Унтер круто повернулся и исчез за дверью. Со скрежетом лязгнул замок, и всё стихло.

Поручик поднял и развернул записку.

«Не отчаивайся, Володя! Постараюсь вытащить тебя отсюда».

Подписи не было, но Печерский узнал почерк Сергея Павловича Шевалдина. Володя улыбнулся. Он и не думал отчаиваться, но забота командира была ему приятна.

Поручик Владимир Алексеевич Печерский был одним из лучших офицеров 4-го гвардейского кавалерийского полка. Он не гнался за дешевой славой: не дрался на дуэлях, не стремился перепить кого-то на гусарских пирушках, не хвастал победами на личном фронте, хотя были у него на то основания. Женщины обожали его: молодой князь был красив, обаятелен, и деньги у него водились.

Воевать с Наполеоном ему не пришлось — в то время он был еще мальчишкой. Зато несколько лет он служил на Кавказе, где доблестно сражался с абреками и в одном из боев спас раненого командира дивизии, полковника Репнина. За этот подвиг сам командующий Кавказской линией генерал Ермолов наградил юного корнета орденом Святой Анны первой степени и произвел в поручики. С тех пор прошло лет пять. Володя участвовал в самых кровопролитных сражениях и имел воинские награды, но, как ни странно, так и остался поручиком, несмотря на неоднократные представления командиров.

Холодность высшего начальства имела свое объяснение. Печерский слыл вольнодумцем. Его увлечение свободолюбивой поэзией, республиканскими идеями, книгами французских просветителей не могло остаться незамеченным. А вольнодумцы, особенно в армии, всегда были не в чести.

* * *

В двери снова заскрежетал замок, и в камеру, стуча костылем, вошел старый хромой майор в сопровождении писаря.

Печерский вскочил и вытянулся перед офицером, но тот добродушно махнул рукой.

— Вольно, вольно… — придвинув к себе шаткий табурет, майор сел и вытянул неподвижную ногу. — Комендант гарнизонной гауптвахты Свистунов, к вашим услугам. Скажу сразу, поручик, что чувствую к вам искреннюю дружескую приязнь. Ведь в Очаковскую кампанию я служил под началом вашего покойного отца, Алексея Порфирьевича. Мир его праху! Это был благороднейший человек и отчаянный храбрец. Да только, когда скончалась матушка-государыня, честные офицеры оказались не у дел…

— После смерти Екатерины II отец вышел в отставку и занялся дипломатией.

— Э! Дипломатия… Он был настоящий ратник! Суворов его любил! Таких воинов теперь уже нет… Вы думаете, почему в 1812 году Россия победила Наполеона? Да потому, что в армии еще служили старые суворовские командиры! Кутузов! Багратион! Милорадович! Вот так-то, юноша… Ну а теперь посмотрим ваше дело…

Он дал знак писарю. Тот порылся в портфеле и подал ему бумагу с печатью.

— Посмотрим, посмотрим, — прошамкал комендант, водружая на нос очки с поломанной дужкой, тщательно обмотанной суровой ниткой.

Пока он читал, Печерский молча следил за ним, стараясь по выражению лица старого вояки узнать свою участь.

Свистунов перехватил его тревожный взгляд и, подняв костлявый палец, пояснил:

— Это отчет о случившемся событии и ордер на арест. Приговор вам вынесут в Главном штабе. Тут я, к сожалению, бессилен. Могу только написать рапорт начальству о вашем образцовом поведении.

Печерский кивнул и улыбнулся.

— Обещаю не буянить, господин майор.

— Ну и, памятуя о покойном князе, готов выслушать личные просьбы по поводу вашего содержания и по мере возможности споспешествовать…

— Благодарю, господин майор! Вы, верно, догадываетесь, что у меня одно желание — выбраться отсюда как можно скорее. Но поскольку это не в вашей власти, то никаких других просьб у меня нет.

— Коли так, прочитайте сей документ и распишитесь. Не обессудьте — дел невпроворот! У меня ведь тут двенадцать арестованных офицеров, и все они для меня, как дети родные…

Печерский пробежал глазами бумагу, путаясь в завитушках витиеватого почерка, потом взял у писаря перо с чернильницей и поставил размашистую подпись.

Свистунов, кряхтя, поднялся и, сунув в подмышку костыль, в сопровождении писаря направился к выходу, но у самой двери задержался.

— Уж не знаю, как сказать, Владимир Алексеевич… У меня в приемной находится дама, прибывшая из Красного Села. Кто-то известил ее о вашем аресте, и теперь она умоляет о свидании. По артикулу никаких свиданий вам не положено, но, в память о покойном князе…

— Кто она?

— Представилась вашей сестрой. Да уж я-то знаю, что так называют себя все девушки, чтобы повидать своего милого…

— Как ее зовут?

— Натальей Алексеевной!

— Натали?! — воскликнул Володя. — Кто ей сообщил обо мне? Господин комендант, ради бога, разрешите этой даме повидаться со мной! Она действительно моя сестра!

Комендант поглядел на взволнованного юношу, потом на безучастную физиономию писаря, почесал в затылке и махнул рукой.

— Ладно, так и быть! Только недолго.

* * *

Высокая тоненькая девушка на мгновение остановилась на пороге камеры и подняла вуаль на поля шляпы. Легкие льняные волосы рассыпались локонами, обрамляя прелестное лицо. Чистые прозрачные голубые глаза засияли при виде молодого князя. На скулах проступил нежный румянец.

— Сестренка… — растроганно сказал Печерский.

— Володя!

Натали шагнула к брату-близнецу и обняла его. В ранней юности они были очень похожи, но с годами Володя возмужал, а Натали утратила подростковую угловатость и стала женственной.

— Когда ты успела примчаться из Красного? Как узнала, что я здесь?

— Сергей Павлович известил… Что случилось, Володя?!

— Да ничего особенного. На штандарте случайно был поврежден герб, а великий князь Николай усмотрел в этом злой умысел.

— Но при чем тут ты?!

— Честно говоря, ни при чем. Но, чтобы не пострадал весь полк, я взял вину на себя.

Натали в ужасе закрыла лицо руками.

— Сумасшедший! Ты понимаешь, что наделал?! Снова захотел на Кавказ под пули?

Печерский улыбнулся и чмокнул в щеку плачущую сестру.

— Ну и пусть Кавказ. Ведь там полковник Репнин и его дочь…

Покачав головой, Натали прошлась по мрачной камере, оглядывая серые облупившиеся стены, потом повернулась к Володе. Он с удивлением увидел искорку радости в ее глазах.

— Володя, ты ничего не знаешь! Репнин со дня на день будет в Петербурге!

Дрожащими от волнения руками она открыла крошечную сумочку и достала распечатанный конверт.

— Почитай, что он пишет!

Печерский схватил письмо и стал читать вслух:

«Любимая! Мы с Сероглазкой в Захарово. Оставляю дочь на попечение моего несравненного герра Гауза и завтра на рассвете отправляюсь в столицу. Прости, что так краток: мой ординарец уже в седле. Целую твои прекрасные руки, а также…»

— Ну всё, дальше тебе неинтересно, — смутилась Натали и решительно забрала у брата письмо.

— Вот так новость! — воскликнул Володя. — Полина в Захарово! Значит, я скоро увижу ее!

— Если тебя не отправят на Кавказскую линию, — погрозила пальцем сестра.

— Не отправят… Шевалдин обещал помочь.

— Каким образом?

— Не знаю… Ну, например, он может уговорить полковника Бакланова заступиться за меня перед Николаем Павловичем. Бакланов — правая рука великого князя.

— Ах, Володя! Я почему-то боюсь этого человека, хотя мы почти не знакомы. У него недобрые глаза.

— Пустое… Всё будет хорошо, Натали! Быть может, уже завтрашнее утро принесет нам добрые вести.

* * *

Выйдя из мрачного приземистого здания гауптвахты, Натали плотнее закуталась в шерстяную, подбитую мехом накидку. Поля ее шляпки затрепетали на ветру, и она потуже затянула узел шелковой ленты. Дорогая нарядная карета ждала ее у набережной. Увидев госпожу, кучер спрыгнул с облучка и учтиво распахнул перед ней дверцу. Натали поспешила забраться на уютное бархатное сиденье, обронив мимоходом: «Домой, Петруша!» Карета мягко закачалась на рессорах… Натали устало прикрыла глаза. Как же помочь брату? Напрасно он надеется на заступничество полковника Бакланова. Нет, кто угодно, только не он!

Натали случайно познакомилась с Баклановым на даче в Красном Селе. Как-то раз она вышла прогуляться возле дома, как вдруг перед ней оказался высокий худой полковник. Натали смутилась от неожиданности, а он, поклонившись, учтиво представился и извинился, что напугал ее. Слегка кивнув, Натали собралась было продолжить свой путь, но полковник заговорил с ней, не скупясь на комплименты.

— Я сразу вас узнал, княжна. Вы необыкновенно похожи на своего брата, поручика Печерского. Вам, должно быть, скучно в Красном? Все дачники разъехались…

— Уединение меня не тяготит. К тому же мы в трауре.

— Примите мои соболезнования. Я когда-то знавал покойного князя Алексея Порфирьевича. Мир его праху. И все-таки молодая девушка не должна предаваться унынию в глуши. Что до меня, ноги бы моей тут не было, — продолжал непринужденно болтать Бакланов. — Но великому князю Николаю Павловичу угодно бывать здесь, и я, как его адъютант, обязан постоянно находиться при нем.

— Это большая честь!

Бакланов печально усмехнулся.

— Сударыня, до недавнего времени я состоял адъютантом при особе императора. Но некий выскочка сумел обойти меня.

— Как могло такое произойти?

— Увы, сударыня, наш государь крайне доверчив. К тому же в последнее время он склонен к мистицизму и постоянно находится в подавленном состоянии. Наверно, этим и воспользовался его давний фаворит. Государь вызвал его с Кавказской линии и заранее освободил для него место личного адъютанта. То есть уволил меня… Можете себе представить, что я пережил!

Натали напряженно застыла, догадавшись, что речь идет о князе Репнине, а Бакланов, всё более распаляясь, продолжал поносить «карьериста и интригана». Его лицо исказила ненависть. Он так разошелся, что сам не заметил, как с его языка слетело имя обидчика. Тут Натали не выдержала.

— Я вынуждена прекратить наш разговор, сударь, — сухо сказала она. — Меня оскорбляют ваши откровения, ибо тот, о ком вы говорите, — мой жених.

Бакланов мгновенно замолк. Усилием воли он постарался придать лицу безмятежное выражение и деланно рассмеялся.

— Да я просто пошутил, княжна! Возможно, неудачно… Простите ради бога!

Не ответив, она поспешила уйти.

* * *

Вспоминая об этом случае, Натали с тревогой думала, что теперь этого желчного завистливого человека придется просить помочь брату. А может быть, сразу подать прошение о помиловании великому князю Николаю Павловичу? Проступок Володи не так уж серьезен.

Наивный простодушный мальчишка… Как озарилось его лицо, когда он узнал о возвращении князя Репнина с Кавказской линии! Натали понимала, что брат радовался не только скорой встрече со своим бывшим командиром. Юная Полина… Вот о ком он думал постоянно. Натали тоже скучала по дочери Репнина. Они не виделись больше двух лет…

«Смогла бы я заменить ей мать?» — мысленно спросила себя княжна. Этот вопрос не на шутку волновал ее. Полине пошел шестнадцатый год, а Натали недавно исполнилось двадцать три.

Если бы не продолжительная болезнь и смерть отца, она давно могла стать женой князя Репнина — одного из самых блестящих офицеров русской армии, императорского фаворита. Правда, сам князь не любил, когда кто-то намекал на особое расположение к нему государя. Натали понимала, что у него были все основания не доверять капризному и непредсказуемому монарху. Мало ли что ему придет в голову?

Покойный отец когда-то рассказал ей историю про некоего известного реформатора — красноречивый пример тому, как государь поступал со своими друзьями.

В 1801 году молодому императору подали письмо, в котором автор предлагал ограничить крепостное право и даровать стране «непреложные законы». По щекам царя потекли невольные слезы. Его растрогали смелость и искренность незнакомца, и он приказал разыскать его. На другой день у дверей кабинета императора стоял в ожидании приема молодой человек.

— Как вас зовут? — спросил царь.

— Василий Назарович Каразин, ваше императорское величество.

Александр обнял его и расцеловал в обе щеки.

— Продолжайте всегда говорить мне обо всем откровенно!

И началась странная дружба императора со скромным, никому не известным чиновником. Император беспрестанно общался с ним, писал собственноручные записки. Упоенный успехом, Каразин составлял проект за проектом.

Но однажды, представ перед императором, Каразин был изумлен его хмурым видом.

— Кому ты рассказывал о нашей переписке? — спросил император.

— Никому, ваше императорское величество!

— Почему же посторонние люди знают о том, что писал только тебе? Прочь с глаз моих!

Каразин покинул дворец в полном недоумении, не пытаясь оправдаться. Император и не предполагал, что даже его письма вскрывали и читали на правительственной почте. А завистников и недоброжелателей у Каразина было много.

Без каких-либо объяснений Каразин был заключен в Шлиссельбургскую крепость. Минутное недовольство монарха лишило свободы одного из умнейших людей страны.

А князь Репнин? Натали догадывалась, что ему тоже довелось испытать на себе крутой нрав своего повелителя. Царская милость в любой момент могла обернуться бедой. Может быть, поэтому он всегда старался держаться подальше от императорского двора. Полная опасностей служба на Кавказе казалась ему более привлекательной, чем необходимость постоянно быть на виду императора и его придворных. Но почему государь снова вспомнил о нем и вызвал в столицу? Чего ждать? А тут еще неожиданный арест Володи…

Она невольно вздохнула. Наивный мальчишка! Совершенно не думает о своей судьбе. Что, если дело не закончится гауптвахтой? Вдруг великий князь убедит государя снова отправить смутьяна-поручика под пули горцев? Теперь, когда Репнина перевели в Петербург, Володя будет лишен на Кавказе надежного покровителя.

Нет, только не Кавказ… Лучше не думать об этом. Она взглянула в окно, но ничего не разглядела во мраке. Скорей бы вернуться домой…

Ветер свирепел, и лошади шли с трудом. Уставший их понукать кучер соскочил с облучка и потащил коренную за узду. Сердце Натали беспокойно забилось. Она почувствовала себя одинокой и беззащитной в этих незнакомых кварталах Петербурга. Кругом ни души. По небу бежали черные тучи, на город спускались сумерки, и вместе с темнотой рождалось тревожное предчувствие надвигающейся беды.

И вдруг… Боже, что это? Бешеный порыв шквального ветра останавливает лошадей, они ржут и беспомощно скользят копытами по мокрой мостовой. Обессилевший кучер ничего не может поделать. Ветер поворачивает карету и неумолимо несет к парапету набережной. Сейчас она ударится о гранит! В последний момент Натали немеющими руками в отчаянном порыве распахивает дверцу. Ветер бьет ей в лицо. Зажмурив глаза, она прыгает во тьму…

* * *

Утром в городе еще не было тревоги, хотя буря продолжала бушевать. Напротив, люди шутили и смеялись, когда ветер срывал чью-то шляпу. Многие останавливались, чтобы взглянуть на редкое зрелище: вода в Неве поднялась до самого парапета, а иногда даже перехлестывала на набережную. Особое оживление царило возле сливных решеток. Из них то и дело вырывалась вода в виде красивых фонтанов, обдавая зевак брызгами.

— Второй Петергоф, — шутили прохожие.

Но вот на заставах стали палить пушки, предупреждая горожан об опасности, тревожно зазвенели в церквах колокола. Разыгравшаяся буря заставила людей скрыться в домах. По улицам и площадям носились сорванные афиши и магазинные вывески. Ветер сносил черепицу с крыш и швырял ее в окна. Слышался звон разбитых стекол, трещали старые деревья…

Проснувшись, Володя не сразу сообразил, где находится. Стены с осыпавшейся штукатуркой, маленький столик и табурет. А под потолком — зарешеченное оконце. Он приподнялся на скрипучей расшатанной железной койке, протирая глаза. Сон окончательно развеялся, и реальность вернулась во всей своей суровой неизбежности.

Но все-таки молодость и оптимизм взяли верх. Ну и что же? Ничего страшного. Многим офицерам довелось побывать на гауптвахте, и они считали свое пребывание в ней чуть ли не особым знаком доблести. А уж ему-то и впрямь грешно жаловаться на судьбу. Он вспомнил визит сестры и ее радостное известие о том, что князь Репнин и его дочь Полина вернулись в Россию.

* * *

Маленькая Сероглазка… Когда он отслужил свой срок на Кавказской линии, ей только что минуло тринадцать лет. Эта очаровательная непоседа была любимицей всего гарнизона. Старые солдаты мастерили для нее деревянные игрушки, офицеры-кавалеристы катали девчушку на своих боевых конях. Потом она и сама научилась скакать на маленькой серой лошадке, которую ей подарил отец, командир дивизии князь Репнин. У Володи замерло сердце, когда Полина, неожиданно пустив лошадь в карьер, перемахнула через ров.

Молодой поручик и сам не прочь был порезвиться. Чего только они не выдумывали! Однажды, в начале весны, они вместе забрались на гигантский орех, росший за крепостным валом, чтобы повесить скворечник. Полина смеялась от души, когда Володя, желая поскорее завлечь птиц, в шутку вывел углем на скворечнике надпись: «Трактир». Но в разгар веселья из расщелины скалы вдруг раздались ружейные залпы. Схватив девочку в охапку, Володя буквально скатился с ней с дерева. Сероглазка осталась невредима, если не считать нескольких царапин, а Володя сломал ребро. По счастью, князя Репнина в крепости не было, он уехал в Грозную с докладом к Ермолову. Сероглазка умоляла свидетелей происшествия ничего не рассказывать отцу. Когда князь вернулся, все сделали вид, будто ничего не произошло. Но неожиданно сам Печерский явился к командиру с повинной, каясь в своем легкомыслии и требуя для себя самого страшного наказания. Репнин молча выслушал его, а потом, вздохнув, сказал:

— Не знаю, кто из нас будет больше наказан. Дело в том, Володя, что нам придется расстаться. Поверь, это не имеет никакого отношения к тому, что случилось.

И он вручил ему приказ о переводе в Петербург.

— Мне будет не хватать тебя, Володя… Да и Сероглазка к тебе привязалась. Но такова воля государя. В Россию возвратились уже многие мои друзья-однополчане. Надеюсь, что его величество скоро вспомнит и обо мне.

* * *

«Не слишком-то скоро государь вспомнил о нем, — подумал Володя, рассеянно глядя в небо через оконную решетку под потолком и прислушиваясь к вою ветра. — Слава богу, полковник уже на пути в Петербург».

Он жалел, что Репнин оставил Сероглазку в своем имении. Впрочем, девочке нечего делать в промозглой столице в такую холодную хмурую пору. В любом случае он скоро увидит ее, ведь до Захарово не более сорока верст. Главное, поскорее выбраться отсюда.

Неожиданный порыв ветра бросил в окно его камеры осколок черепицы, и стекло треснуло. В ту же секунду в камеру лавиной хлынула вода. Мощный поток обрушился на него с невиданной, сокрушительной силой!

Гигантская волна в считанные мгновения залила пол. Володя отчаянно заколотил кулаками в дверь. Никто не отзывался. Вода стремительно прибывала и вскоре достигла колен. Оставив бесполезные усилия, поручик схватил табурет и попытался выбить им дверь. Но с первого же удара тот развалился. Мутная холодная вода тем временем поднималась всё выше. Володя огляделся. Железная койка! Он кинулся к ней, уже наполовину скрытой водой, и стал лихорадочно расшатывать, стараясь оторвать спинку. Сколько длилась эта работа? Казалось, прошла вечность, прежде чем ему удалось завладеть спасительным инструментом. Борясь с напором воды, хлещущим через решетку из разбитого окна, он принялся выбивать дверь спинкой койки.

Р-раз… два! Наконец дверь сорвалась с петель, и мощный поток бурлящей воды вынес Володю в тюремный коридор.

Там воды было меньше, но она с каждой секундой прибывала, хлеща отовсюду. В шум стихии врывался неистовый грохот. Это стучали заключенные, запертые в камерах. Никого из охраны не было видно.

Преодолевая бурлящий поток, Володя добрался до первой двери и, не теряя времени, стал выбивать ее. Через проломленную дверь он помог выбраться заключенному в камере офицеру.

— Вы спасли мне жизнь! — воскликнул он, хватая руку Володи. — Я этого не забуду!

— Потом, потом… Надо помочь остальным.

— Давайте теперь я!

Размахнувшись кроватной спинкой, рослый офицер сбил замок соседней двери и освободил еще одного заключенного. Вскоре были распахнуты все камеры. Никто из офицеров не пытался спастись в одиночку, бросив своих товарищей. А между тем с каждым спасенным узником уровень воды в коридоре повышался с угрожающей быстротой. Вода была им уже по грудь, когда был освобожден последний, двенадцатый по счету офицер. И вдруг Печерский упал, споткнувшись обо что-то, скрытое под водой. Поднявшись на поверхность, он взволнованно крикнул:

— Господа, здесь чье-то тело!

Несколько человек бросились к нему. Поручик снова нырнул и с помощью офицеров поднял потерявшего сознание коменданта Свистунова. Офицеры подхватили его и понесли к лестнице. Поднявшись на крышу, они увидели дрожащую от холода и страха охрану и вместе с ней уже знакомого Володе тюремного писаря. Ждать помощи пришлось недолго.

Через полчаса все они были сняты спасательной командой и доставлены на шлюпках в Петропавловскую крепость до особого распоряжения начальства.

Глава 3

Петербург под водой

Репнин не успел ответить императору. Дверь распахнулась, и в кабинет ворвался взъерошенный горбоносый генерал в мокрой шинели.

— Милорадович! — оторопев, воскликнул Александр Павлович. — Что это значит? Как вы попали сюда?

— Прошу прощения, ваше императорское величество! — по-военному вытянулся генерал-губернатор Петербурга. — Приплыл на катере!

Царь и Репнин переглянулись и разом бросились к окнам. Дворцовая площадь представляла собой море, в котором волны несли бревна, кареты, дрожки, полосатые будки квартальных, сломанные деревья. На площадь с улиц вливались бурлящие потоки. Везде бушевала и пенилась вода. Александр отшатнулся от окна и перекрестился.

— О боже… — прошептал он помертвевшими губами. — Что это?!

— Нева вышла из берегов, ваше величество! Петербург под водой! — отрапортовал генерал-губернатор.

Александр Павлович побледнел, но быстро взял себя в руки.

— Где maman, Лиз, Микки?

— Не извольте беспокоиться, государь! Августейшей семье ничего не угрожает. В Зимнем дворце залиты только подвалы…

— Нужно спасать бедняков с окраин, — сказал князь Репнин.

— Какие будут указания, ваше величество?! — зычно, словно на плацу, гаркнул Милорадович.

— Тише! Хоть я и глуховат, но не до такой степени. Вам нужны указания? Делайте все, что в ваших силах! Отправляйтесь на заставы, снимайте караулы, поднимайте по тревоге Гвардейский морской экипаж! Главное — не допустить в городе паники и мародерства!

— Слушаюсь, государь!

Милорадович уже направился было к двери, но Репнин остановил его и взволнованно обратился к царю:

— Ваше величество! Возможно, при спасении людей пригодится моя помощь… Позвольте мне сопровождать господина генерал-губернатора, если он не против.

— Весьма рад, князь, — кивнул Милорадович.

— Ступайте! — хмуро ответил царь и обернулся к губернатору. — Да, постойте! Чуть не забыл… Распорядитесь, Михаил Андреевич, чтобы узников Петропавловской крепости временно вывели из казематов на кронверки! А то досужие языки опять приплетут нам какую-нибудь княжну Тараканову!

Когда Репнин и генерал-губернатор вышли из кабинета, Александр Павлович снова подошел к окну и взглянул на бушующую стихию. Брызги волн достигали верхних этажей дворца.

— Это Божий знак… — прошептал он. — Господи, прости и помилуй… Я исполню волю Твою!

* * *

Нева яростно бросилась на город. Деревянные мосты были снесены, устояли только каменные. Улицы превратились в бушующие реки, по которым неслись сорванные с причалов большие и малые суда, а также и всё то, что могла увлечь с собой вода: сломанные деревья, домашний скарб. Вот пронеслась полосатая сторожевая будка, на перекрестке крутился обитый черным шелком гроб с серебряными позументами, о его края билась детская деревянная лошадка. Люди искали спасения на крышах домов, стоя вплотную друг к другу, чтобы сохранить тепло. Раздавались залпы пушек из Петропавловской крепости, Адмиралтейства, Галерной гавани.

12-весельный катер Милорадовича, сражаясь с волнами, пристал возле казарм Гвардейского морского экипажа. Навстречу ему, прыгая по высоким ступеням, бежал смуглый темноглазый дежурный офицер. Запыхавшись, доложил:

— Ваше высокопревосходительство! Капитан-лейтенант 8-го экипажа Николай Бестужев!

Николай был старшим братом известного писателя Александра Бестужева-Марлинского. О вольнолюбии братьев Бестужевых Милорадовичу давно было известно из многочисленных доносов «тайных доброжелателей», но генерал-губернатор неизменно бросал в огонь подобный компромат.

Кивнув офицеру, Милорадович приказал готовить всё необходимое для спасения жертв наводнения. Оказалось, что и без его распоряжения были приготовлены шлюпки и сформированы команды для спасения людей. Губернатор развернул карту города и по-военному четко дал указания: сначала обследовать центральную часть, в том числе Петропавловскую крепость, а потом направиться к окраинам.

— Осмелюсь заметить, ваше превосходительство, что основной удар стихии обрушился на северо-западную часть города, — почтительно возразил Бестужев.

— Попрошу не обсуждать мои приказы! — сурово ответил Милорадович и, перехватив взгляд Репнина, пояснил ему, смягчив тон:

— Поймите, князь, я хочу вернуться на центральные улицы вовсе не для того, чтобы продефилировать на катере мимо дворцов и богатых особняков. Вы сами слышали приказ государя. Как же я, старый солдат, могу его ослушаться?

Репнин с невольным сожалением отметил, что Милорадович постарел и осунулся. Он помнил его другим: бодрым, веселым и простым. При Бородине, увидев, что ряды русской пехоты дрогнули, генерал выбежал вперед под ядра французских пушек и, усевшись на траву, озорно крикнул адъютанту: «Я буду здесь завтракать!» Это была не показная храбрость, не жажда славы. В то время все были охвачены одним общим порывом — спасти Россию от нашествия врага.

— Давайте сделаем так, господин генерал, — дипломатично предложил Репнин. — Вы возьмете несколько шлюпок и отправитесь в Петропавловскую крепость, а мы с капитан-лейтенантом будем снимать бедняков с крыш.

Милорадовичу понравилась эта идея. Он тут же велел Бестужеву собрать спасательную команду, и вскоре его катер отчалил в сопровождении пяти шлюпок. Стоя на корме, генерал лично командовал гребцами:

— Раз-два! Навались, ребята!

Преодолевая волны, маленькая флотилия Милорадовича отправилась выполнять свою миссию, а Репнин, стоя на продуваемых студеным ветром каменных ступенях заставы, обратился к Бестужеву:

— Ну что ж… Дело за нами! Командуйте, капитан-лейтенант!

— Слушаюсь, господин полковник! — козырнул Бестужев и побежал распоряжаться.

Сквозь порывы ветра слышались его четкие приказы:

— Лейтенант Караваев! Три четверки — на Выборгскую сторону! Воронин, Андреев! Четыре двойки — на Петербургскую!

Офицеры рассаживали матросов. Шлюпки одна за другой отчаливали — к городским окраинам шла помощь.

— Я отправлюсь с вами, капитан-лейтенант! — заявил Репнин.

Бестужев радостно кивнул.

— Пожалуйте в вельбот, ваше высокоблагородие!

Репнин сел в шестивесельную шлюпку, которая отправилась к обитателям четвертой Адмиралтейской части, больше известной горожанам под названием Коломна.

* * *

— Ну слава Богу! — непонятно откуда раздался женский голос. — Наконец-то вы очнулись!

Натали скользнула глазами по лепному потолку с живописным плафоном, на котором была изображена обнаженная нимфа, убегающая от юного амура. Амур целился стрелой прямо в пухлый зад нимфы.

С трудом повернув голову, княжна увидела рядом с собой красивую даму неопределенного возраста, чем-то похожую на нимфу с плафона, но одетую в дорогое нарядное платье.

— Где я? — едва слышно спросила Натали. — Что случилось?

— Сначала выпейте эту настойку, она взбодрит вас… — участливо промолвила дама и протянула ей фарфоровую чашку с питьем. — Уму непостижимо, как вам удалось остаться в живых! Ваша карета ударилась о парапет набережной и разбилась. Но Бог послал вам ангела-хранителя в образе блестящего офицера. Он подобрал вас на мостовой и привез ко мне.

— Невероятно! Кто же мой спаситель?

— Вы скоро его увидите. Как вас зовут, милая?

Натали невольно покоробило слово «милая», с которым обычно обращались к горничным, и она пристально взглянула на свою собеседницу. Это была яркая брюнетка с карими дерзкими глазами. Ее красота почему-то не располагала к себе, казалась вульгарной. Поколебавшись, Натали назвала себя.

— Боже мой! — ахнула дама. — Дочь покойного князя Алексея Порфирьевича? Какая честь…

— Может быть, теперь вы назовете себя, сударыня? — прервала ее Натали.

— Охотно, княжна! Александра Черноухова, к вашим услугам.

— Черноухова? Боюсь, что…

Дама усмехнулась.

— Не напрягайте память! Я и сама иногда забываю свою невзрачную фамилию. Меня больше знают под актерским псевдонимом Сандра Блекки!

Тут пришла очередь изумиться Натали.

— Неужели? Вы — знаменитая Сандра? Я видела вас в «Женитьбе Фигаро».

— А в «Ромео и Джульетте»?

— К сожалению, нет. Вы играете Джульетту?

— Ну не кормилицу же! — передернула плечами Сандра.

Натали скрыла улыбку и вновь с интересом взглянула на знаменитую актрису. Потом, приподнявшись на локте, огляделась.

— Это ваш дом?

— Как вам сказать… Его снимает для меня поклонник моего таланта — тот самый отважный рыцарь, который пришел к вам на помощь. Если вы в состоянии подняться, я провожу вас в гостиную, дабы вы могли выразить ему свою благодарность.

— Так он здесь?! — воскликнула Натали. — Конечно, я поблагодарю его! Но мое платье…

— Безнадежно испорчено, — вздохнула Сандра. — Ну ничего… Я принесла вам свое. Оно очень милое и должно быть вам впору.

Продолжая щебетать, актриса помогла ей переодеться.

— Вы настоящая красавица!

— Слишком глубокое декольте, — покачала головой княжна.

— Вовсе нет! Впрочем, вы можете набросить на плечи свой прелестный муслиновый шарфик. К счастью, он ничуть не пострадал.

— Его подарил мне брат, — улыбнулась Натали и, накинув дымчато-розовый шарф, оглядела себя в зеркало. — Да, вы правы, теперь хорошо!

* * *

Проводив Натали в богато обставленную, хотя и несколько мрачную комнату, Сандра усадила ее в глубокое кресло и, извинившись, быстро удалилась, словно растаяла, скрывшись в одной из боковых дверей.

Натали вскоре поняла, почему комната показалась ей мрачной. Тяжелые портьеры закрывали окна, не пропуская солнечный свет, и всюду царил полумрак. Необъяснимое волнение незаметно подкралось к Натали. Кем окажется ее таинственный спаситель? Она ждала, приложив руку к груди, словно пытаясь унять тревожный стук сердца. Время шло… Вдруг она услыхала еле слышный звук шагов и скрип двери. Натали в смятении зажмурилась, а когда открыла глаза, перед ней стоял высокий черноволосый офицер в сверкающем позументом мундире кавалергарда. Крупные, острые черты лица придавали ему сходство с хищной птицей. Слегка запавшие желтые глаза глядели сумрачно и внимательно, словно хотели проникнуть в ее мысли.

— Вы, должно быть, помните меня, княжна?

— Да, господин Бакланов.

Он холодно улыбнулся, не спуская с нее пристального взгляда.

— Кажется, сударыня, вы не слишком рады нашей встрече.

Натали молчала, а Бакланов придвинул кресло и уселся в него, продолжая бесцеремонно разглядывать девушку. Молчание затягивалось, и Натали, наконец, решилась прервать его.

— Вы спасли мне жизнь, и я от всего сердца признательна вам. Расскажите, как это произошло?

— Собственно, и рассказывать нечего, — небрежно махнул рукой благородный спаситель. — Как говорится, я оказался в нужном месте в нужное время, только и всего.

— А что сталось с кучером и каретой?

— Карета ударилась о парапет и опрокинулась в Неву. Участь кучера неизвестна.

Натали содрогнулась и перекрестилась.

— Господи, не оставь его…

— Главное, что вы живы и здоровы, сударыня.

Натали бросила на него благодарный взгляд.

— Да наградит вас Господь! Мой брат тоже будет молиться за вас.

— Насколько мне известно, княжна, — помолчав, заметил Бакланов, — ваш брат находится на гарнизонной гауптвахте.

Бледное лицо Натали залилось краской.

— Увы, это правда. Но, надеюсь, что его скоро освободят… Ведь он не сделал ничего дурного!

— Я тоже надеюсь, — кивнул Бакланов, качнув острым носом.

И снова наступило тягостное молчание. Она хотела сказать что-то еще, но не решалась. В памяти вдруг явственно прозвучали слова арестованного брата: «Бакланов — правая рука великого князя!» Превозмогая себя, она робко обратилась к суровому офицеру:

— Господин Бакланов, брата могут отправить на Кавказ. Нельзя ли ему помочь?

Грубое лицо полковника стало непроницаемым.

— Соблаговолите выразиться ясней, сударыня!

Натали опустила глаза.

— Вы избавили меня от неминуемой гибели, и моя благодарность безгранична. Но я прошу… Умоляю вас снова проявить великодушие! Господин Бакланов! Спасите моего брата!

— Каким образом?

— Заступитесь за него перед Николаем Павловичем! Попросите его освободить Володю! Ей-богу, он ни в чем не виноват.

Не ответив, Бакланов встал и задумчиво прошелся по зеленому ковру гостиной. Потом остановился перед Натали, пристально взглянув на нее.

— Сударыня, боюсь, что вы преувеличиваете мои возможности. Тем не менее обещаю сделать для вашего брата всё, что в моих силах.

Слезы благодарности потекли по щекам Натали.

— Спасибо вам! Вы — благородный человек! Бог не забудет вас…

Но тот жестом прервал излияния благодарности.

— Постараюсь помочь чем смогу. Но человек часто становится бессильным перед Промыслом Божьим.

Натали побледнела.

— Почему вы так сказали?

Она глядела на него в недоумении, пытаясь по выражению лица понять, что он имел в виду.

Подойдя к занавешенному окну, Бакланов поманил девушку рукой. Когда она подошла, он отодвинул тяжелую оконную штору. Натали взглянула в окно, сдавленно вскрикнула и отшатнулась, прижав руки к груди.

Всюду, куда хватал взгляд, разлилось море. Вода плескалась возле окон второго этажа. Вдали виднелись лодки и наспех сколоченные плоты, перегруженные людьми…

— Какой ужас! — сдавленно выдохнула Натали. — Наводнение!

— Да, наводнение. Но вы в безопасности, княжна. Дом выдержал натиск стихии.

— Боже мой! Володя… Он заперт в подвале!

Натали бросила на Бакланова отчаянный взгляд. Тот взял ее руку и сжал до боли.

— Придите в себя, княжна! О вашем брате должна позаботиться охрана. А вы здесь под моей защитой. Пусть я не князь Репнин… Но поверьте, я ни в чем ему не уступлю!

И вдруг, не дав девушке опомниться, он сорвал с неё муслиновый шарф и впился губами в полуобнаженную грудь.

— Оставьте меня! — в ужасе вскрикнула она, но его сухощавая холодная ладонь зажала ей рот.

Недобрый взгляд желтых глаз гипнотически устремился на нее. Еще несколько тщетных попыток вырваться, и она почувствовала, что теряет сознание.

* * *

Ветер продолжал дуть, и гребцы изо всех сил налегали на весла, борясь с волнами. Кругом, куда ни глянь, — бурлила вода без конца и края.

— А где же дома? — спросил Репнин, оглядываясь, и в тот же момент понял, что они затоплены.

Навстречу шлюпке неслись по волнам обломки кровель, доски и бревна.

— Господин полковник! — откликнулся Бестужев, придерживая от ветра синюю фуражку. — Вон, глядите!

Репнин взглянул в указанном направлении. Сердце его сжалось. Прямо по курсу высилась небольшая роща. Стволы деревьев были скрыты под водой, а голые кроны облеплены людьми. Они сидели на ветках, прижавшись друг к другу, как воробьи, мокрые, жалкие.

Молодая женщина с младенцем на руках, заметив подходящую шлюпку, вскрикнула и, сорвав с головы косынку, стала размахивать ею, словно белым флагом. Увидев, что к ним идет помощь, люди зашевелились, послышались раздирающие душу вопли.

Когда Бестужев подвел вельбот к терпящим бедствие жителям, на деревьях началась настоящая давка. Дородные мужики, оттеснив более слабых товарищей по несчастью, прыгали с деревьев в воду, отталкивая друг друга, хватались за борт, орали, дрались за место в шлюпке, которая качалась и грозила перевернуться.

Репнин выхватил саблю.

— Назад! — крикнул он. — Зарублю первого, кто прикоснется к борту! Слушайте мой приказ. Сначала сядут дети, женщины и старики. Посмейте только ослушаться! Снесу башку каждому, кто самовольно полезет в шлюпку!

Услыхав его властный голос, паникеры притихли и, держась за ветки, стали ждать дальнейших распоряжений. Репнин оглядел несчастных людей. Его взгляд упал на женщину с грудным ребенком.

— Сударыня, вы сядете первой!

Постепенно воцарился порядок. Никто больше не толкался, не лез без очереди, напротив, мужчины переносили ребятишек, помогали женщинам, поддерживали стариков и старух. Репнин, Бестужев и матросы размещали, успокаивали и ободряли обессилевших, отчаявшихся людей. Перегруженный вельбот вскоре заметно осел, и князь обратился к оставшимся без места людям:

— Всем сохранять спокойствие. Мы доставим пострадавших в безопасное место, а потом вернемся за остальными.

— Как же! Так они и вернутся… — заворчал кто-то.

Тут же с деревьев послышались плач и причитания.

— Кто сомневается в моем слове? — повысил голос Репнин, а потом уже мягче добавил: — Терпеливо ждите, держитесь стойко. Все будут спасены.

Князь сдержал обещание.

Несколько раз уходил и вновь возвращался вельбот. Пострадавших размещали в ближайших военных казармах, богадельнях, церквях и монастырях. Среди спасенных было много раненых, но лишь немногие могли получить помощь. Мокрые, грязные люди лежали вповалку на голом полу.

Глядя на них, Репнин невольно вспомнил лето 1812 года, военный госпиталь в Смоленске. Стонущий муравейник человеческих тел… Но тогда была война. А теперь? За что кара Господня?

* * *

Часть спасенных горожан на шлюпке доставили в храм Покрова, возвышавшийся посреди коломенской площади, которая сейчас представляла собой бурлящее море. Облаченный в черную мантию протоиерей медленно шел по коридору в окружении священников, крестясь и раздавая благословения обессилевшим людям. Один из дьяконов его свиты охнул, встретившись взглядом с бледным окровавленным лицом, продрогшего мужчины.

— Господи, Боже великий! Ты ли, Федор?

Тот оглянулся и увидел бывшего соседа, недавно принявшего священный сан. Мать всегда ставила его в пример непутевому сыну-актеру.

— Да, это я, святой брат Варфоломей.

— Что с тобой? Кровь, на голове рана…

— Ударило в воде бревном.

— Сейчас, сейчас… Стой здесь и жди!

Дьякон осторожно пробрался к протоиерею и принялся что-то сбивчиво объяснять ему. Тот, не останавливаясь, кивнул, бросил мимолетный взгляд на Федора и проследовал далее. Но, не пройдя и пяти шагов, вдруг остановился и снова, теперь уже внимательно, всмотрелся в бледное измученное лицо Федора. Потом молча повернулся и снова зашагал по коридору храма, крестя на ходу спасенных прихожан.

Брат Варфоломей помог раненому подняться и отвел в свою келью.

— Ничего, ничего, — бормотал он, усаживая гостя на лавку. — Сейчас засветим лампадку. Бог милостив. На, держи! Переоденься в сухое.

Морщась от боли в голове, Федор сбросил с себя мокрую одежду и с трудом натянул монашеское рубище. Варфоломей одобрительно кивнул.

— Ну вот и ладненько. А теперь посмотрим твою рану. Я ведь не только дьякон, но и лекарь, благодаря Всевышнему!

Когда рана была промыта и перевязана, Федор повернулся к иконе и, взглянув на нее со слезами на глазах, перекрестился. Потом в изнеможении упал на лавку и забылся сном.

* * *

Ночью что-то словно подбросило Федора. Встрепенувшись, он подскочил, открыл глаза и ошалело уставился на облупленный потолок темной кельи. Где он? И вдруг, словно сцена из старого, полузабытого спектакля, перед ним промелькнули события минувшего дня. Огромная волна обрушилась на здание Императорского театра и в один момент накрыла собой всех, кто находился на первом этаже. Вода хлынула в подвальные помещения, где хранились декорации, костюмы и реквизит. Немногие уцелевшие актеры и служащие театра укрылись на верхних этажах, в ужасе глядя из окон на разгулявшуюся стихию. Река пенилась и плескалась, поднимая брызги, бившие в оконные стекла. Федор не успел подняться по лестнице, как его смыло волной и вынесло на улицу. Сколько времени и куда несла его вода? Он смутно помнил старый дуб, в ветвях которого нашел спасение. Сознание то уходило, то возвращалось вновь. От холода его руки сводила судорога, как вдруг, подобно «Летучему голландцу», перед ним появился вельбот.

— Держитесь! — крикнул ему кто-то. — Сейчас мы снимем вас!

Словно во сне Федор увидел офицера, который протягивал ему руку. В суденышке сидели, прижавшись друг к другу, десятка два промокших бедолаг. Под их тяжестью вельбот глубоко осел на воду.

— Господин полковник, — послышался голос с кормы, — мы пойдем ко дну, если возьмем на борт еще одного человека!

— В таком случае отправляйтесь без меня. А вы, Бестужев, помогите ему забраться в шлюпку!

Последнее, что видел Федор перед тем, как сознание заволокло туманом: офицер, стоявший в вельботе, ухватился за ветку и, подтянувшись на руках, занял его место в развилке голых ветвей.

* * *

Встав со своей жесткой койки, Федор почувствовал головокружение и несколько мгновений стоял, согнувшись, пока не прошла дурнота.

Что с родителями? И что сталось с тем храбрым офицером, который уступил ему место в вельботе? А вдруг помощь не пришла? Он так и не узнал имени своего спасителя, зато хорошо запомнил его мужественное и благородное лицо.

Нет, нельзя сидеть в тепле и безопасности! Федор открыл дверь и вышел в узкий темный коридор, по которому, суетясь, сновали священники в черных рясах. Варфоломея он нашел на пороге монастыря. Вместе с другими добровольцами мокрый насквозь дьякон помогал вытаскивать из спасательных лодок обессилевших людей. Федор кинулся к нему.

— Брат Варфоломей! Батюшка с матушкой остались дома! Помоги, ради бога! Мне бы лодку…

— Святая Богородица! Где же я достану лодку? Ступай в келью и пережди. Вишь, вода уже спадает.

Проводив Федора обратно в свою каморку, Варфоломей вдруг заметил в темноте коридора еле видимые очертания высокой фигуры в рясе. Он замер, сдерживая биение сердца. Фигура приблизилась.

— Ваше святейшество… — пролепетал Варфоломей.

Протоиерей остановился перед растерявшимся дьяконом.

— Кто этот человек?

— Бывший сосед мой, Федор. Ваше святейшество! Не извольте гневаться. Дозвольте напомнить, я испросил вашего позволения.

— Да-да, — прервал его протоиерей. — Что с ним?

— Небольшая рана на голове, но беда не в том. Он всё рвется домой: у него в Коломне остались родители.

— Ладно… Как спадет вода, отпусти его, а сам незаметно ступай вослед. Глаз не спускай. Головой за него отвечаешь.

— Слушаюсь, ваше святейшество! Осмелюсь, однако, заметить, что Федор — человек никчемный, простой актеришка.

— Ты не находишь ничего примечательного в его внешности?

— Самая обыкновенная, по моим понятиям.

Протоиерей усмехнулся и жестом отпустил монаха. Когда тот удалился, священник задумчиво прошептал:

— Возможно, он прав. Но все-таки следует доложить государю.

* * *

— «Пришел, увидел, победил!» — насмешливо бросила Сандра, когда Бакланов вернулся в гостиную.

Своим видом он и впрямь напоминал Александра Македонского, одержавшего очередную победу.

— Не иронизируйте, душа моя, лучше налейте мне чашечку кофе. Вы и представить не можете, какой сюрприз преподнесла мне княжна Натали!

Сандра подняла брови.

— Княжна оказалась юношей?

От неожиданности он поперхнулся кофе и рассмеялся.

— Еще хуже. Она оказалась девственницей!

Актриса притворно поежилась.

— Вы меня пугаете!

— Что поделать, — ухмыльнулся Бакланов. — Репнин всегда отличался старомодным воспитанием и наивными взглядами на жизнь. Судя по всему, он не прикасался к своей невесте, дабы до свадьбы не нарушить ее непорочную чистоту. Ну и что? В результате сокровище досталось мне. Что тут можно сказать? Бедный князь!

— Ах, Жорж! — Сандра невольно содрогнулась. — Не преждевременна ли ваша радость? Как только князь появится в Петербурге, ваша дуэль с ним неминуема!

Бакланов расхохотался.

— Никакой дуэли не будет! Все разрешится очень просто, моя прелесть. Я, как честный человек, женюсь на княжне. А Репнину она объяснит, что полюбила другого, только и всего. Любовь непредсказуема, сами знаете.

Сандра молчала, глядя в желтые глаза Бакланова, в которых мелькали искорки торжества. Что же теперь будет? Она лихорадочно размышляла, перебирая возможные варианты дальнейших событий. Натали не сможет долго упорствовать… Ей придется принять предложение Бакланова, чтобы не допустить огласки и позора. Получив отказ от своей невесты, Репнин наверняка уедет из Петербурга. Скорей всего, он возвратится на Кавказскую линию, где будет искать смерти. Государь снова возьмет на службу Бакланова, да еще будет с ним особенно милостив, дабы возместить причиненные ему моральные неприятности. Жорж со всех сторон окажется в выигрыше!

А она, Сандра? За ненадобностью ее выставят за дверь. Она лишится своего покровителя. Ее театральная карьера постепенно пойдет на убыль. Ведь ей уже за тридцать. Аншлаги, бенефисы, овации — всё останется в прошлом. Придется забыть про дорогие букеты и цветочные корзины у ног, за которые в последнее время платил Бакланов. Сандра ему больше не нужна. Он никогда не любил ее, просто пользовался ее осведомленностью в светских интригах и сплетнях. Однажды генерал Милорадович во время романтического ужина проговорился ей о том, что великий князь Константин отрекся от права престолонаследия и что отречение под большим секретом хранится у государя. Она немедленно сообщила об этом Жоржу. За эту новость, которая лично для нее не имела никакого значения, она переехала жить в этот прелестный, хорошо обставленный дом. И хотя Бакланов не торопился отписать ей дарственную, Сандра надеялась со временем заслужить ее. Теперь ее мечтам не суждено сбыться. Она ухватилась за последний довод, чтобы заставить Бакланова отказаться от своих намерений:

— Вы забываете, Жорж, что у княжны есть не только жених, но и брат. Он не остановится ни перед чем, чтобы отомстить вам!

Бакланов небрежно махнул рукой.

— Вот уж кого я опасаюсь меньше всего.

— Откуда такая самоуверенность?

— Представьте участь тех, кто во время наводнения находился в нижних этажах и подвалах. Нам с вами еще повезло.

— Повезло? Весь первый этаж затопило… Что теперь делать?

— Да ничего! Просто ждать, когда спадет вода, только и всего.

Сандра невольно выглянула в окно. Их дом напоминал корабль в открытом океане. Бакланов говорил еще что-то. Его спокойный голос раздавался возле ее уха, но она не понимала смысла его слов.

— Придите в себя, Сандра. Вы меня совсем не слушаете!

— У меня голова идет кругом.

— Довольно, дорогая, — он обнял актрису за талию. — Вы не откажете вы мне в маленькой любезности?

— Чего еще вы от меня хотите?

Бакланов поцеловал ее в висок и промолвил вкрадчиво:

— Натали заперта в моей спальне. Навестите ее и успокойте по мере возможности.

— Да наплевать мне на вашу Натали! — в сердцах воскликнула Сандра. — Меня больше интересует, что с мебелью на нижнем этаже!

— Обещаю купить самую модную мебель, если вы выполните мою просьбу.

Сандра подняла взор к потолку и вздохнула.

— Что с вами поделать? Ну хорошо, я пойду. Хотя, признаться, необходимость вытирать слезы благовоспитанной девице, попавшей в затруднительное положение, — не самое приятное занятие.

* * *

Оставшись один, Бакланов самодовольно расправил плечи. Наконец-то он рассчитался со своим обидчиком! Ни малейших угрызений совести не испытывал он из-за того, что разбил жизнь прекрасной девушке благородного рода. Всё его существо было наполнено торжеством над ненавистным князем Репниным, его вечным соперником. Поделом ему!

Большой радости и особенных успехов в жизни полковника Бакланова никогда не было. Постоянно сравнивая себя с другими офицерами, он всегда находил более удачливых, сумевших превзойти его. В свои тридцать семь лет он не торопился обзавестись семьей. По его мнению, жениться следовало только после того, как уже достиг всего, что мог. Его женой непременно должна была стать настоящая аристократка: богатая и знатная красавица. Он терпеливо ждал своего звездного часа, а пока вел свободный образ жизни светского человека и заводил многочисленные, ни к чему не обязывающие любовные связи. Любовь красивых женщин, занимающих достойное положение в обществе, а также дам полусвета — известных актрис, певиц и дорогих куртизанок, — не мешала и даже способствовала его успеху в светском обществе.

Он не считал себя завистником, но его возмущала несправедливость. То, чего он добивался ценой тяжких усилий, другие получали без всякого труда, легко, даже пальцем не пошевелив. Сколько дипломатических ухищрений понадобилось Бакланову, чтобы занять вожделенное место адъютанта его императорского величества! Сколько бессонных ночей, сколько вынужденных компромиссов… И всё напрасно!

Несколько дней назад он узнал, что любимец царя полковник Репнин возвращается с Кавказской линии. Сердце подсказывало, что ничего хорошего от встречи с этим гордецом ждать нельзя. И что же? Действительность оказалась беспощадней самых худших опасений. Император Александр Павлович объявил ему о переводе на должность адъютанта великого князя Николая. Почетное место императорского адъютанта предназначалось Репнину. Гнев клокотал в груди Бакланова, но он сумел стойко выдержать удар, чтобы не дать повода к злорадству придворных. Никогда никто не должен считать его неудачником. Надо лишь терпеливо ждать своего часа.

Дверь в комнату распахнулась, прервав его размышления. На пороге стояла взволнованная Сандра.

— Что случилось?

Тяжело дыша, актриса прижимала руки к груди, словно пытаясь унять бешеное биение сердца.

— О, Жорж! Я… не знаю, что вам сказать…

Бакланов неожиданно грубо прикрикнул:

— Оставьте ваши театральные ужимки! Вы не на сцене! Говорите, что с княжной?

— Ее нет…

— Как это нет? Где она?

— Спальня пуста, окно раскрыто! За раму зацепился ее муслиновый шарф… Боже мой, Жорж! Она утопилась!

Глава 4

Встреча друзей

В первые дни после наводнения императорская канцелярия являла собой главный штаб во время военных действий. Со всего Петербурга и его окрестностей шли донесения о многочисленных бедствиях. Государь требовал подробных и точных сведений обо всех пострадавших жителях, лично читал прошения и, как только ушла вода, стал выезжать на места, подвергшиеся разрушительной силе стихии. Он по-отечески беседовал с отчаявшимися, разоренными людьми и тут же немедля отдавал приказы о выделении казенных денег на нужды пострадавших.

Однажды, проезжая со свитой генералов по Петергофской дороге, император увидел деревушку, совершенно уничтоженную наводнением. Он приказал остановиться и вышел к разоренным крестьянам, которые со слезами обступили его.

— За какие грехи Бог карает нас?

— За мои, — с грустью ответил царь. — Но отчаиваться не надо, я не брошу в беде свой добрый народ. Рассказывайте, у кого что случилось.

Поскольку все начали жаловаться разом, Александр Павлович приказал говорить старосте. Седой старик, прокашлявшись, начал степенно:

— У нас, царь-батюшка, всё погибло. У афтово избу затопило, у афтово корову унесло, у афтово — лошадь с жеребенком…

— Постой, — прервал его Александр, — про Афтова мне всё понятно. А у других что погибло?

Когда ему объяснили, что старик вместо «этого» произносит «афтово», император невольно рассмеялся. Морщины на его лбу разгладились. Подозвав генерал-губернатора Милорадовича, он указал на высокую насыпь.

— Как можно скорей построить здесь новую деревню и вселить пострадавших крестьян в удобные и прочные дома. Деревне дать название Афтово!

* * *

Императора всюду сопровождал только что вступивший в должность флигель-адъютанта князь Репнин. С первого же дня он стал правой рукой государя, выполнял его бесконечные поручения, его можно было видеть в самых отдаленных районах Петербурга, наиболее пострадавших от наводнения.

Как-то вечером, сидя в своем любимом маленьком кабинете, Александр Павлович перебирал бумаги, поступившие из канцелярии. Его взгляд задержался на рапорте, поданном комендантом гарнизонной гауптвахты. Ветеран войны с Наполеоном майор Свистунов докладывал о героическом поведении поручика Владимира Печерского, находящегося во время наводнения под арестом. Только благодаря его мужеству были спасены все заключенные, в том числе и сам комендант.

— Печерский… — пробормотал Александр. — Да ведь это же брат Натали, невесты князя Репнина! Кто посмел посадить его на гауптвахту?

Царь раздраженно тряхнул колокольчик, послал дежурного офицера в военное ведомство и вскоре был в курсе дела.

«Что за чушь! Арестовать князя Печерского за то, что у старого штандарта был поврежден герб? Кому это понадобилось? Надо спросить у Шевалдина. Впрочем, и так ясно. Это Никс, обуреваемый честолюбием, выместил свою злобу на поручике. Идиот! Дело непременно получит огласку, Репнин придет в ярость. А это совершенно лишнее, именно сейчас, когда нужна его помощь»…

Расстроенный Александр не заметил, что говорит вслух сам с собой.

— Чего стоите?! — набросился он на кавалергарда, почтительно замершего возле двери в ожидании дальнейших распоряжений. — Ступайте, пригласите ко мне Николая Павловича! Или нет, потом… Для начала — Бакланова ко мне!

Когда офицер, щелкнув каблуками, удалился, Александр устало вздохнул. Его рука, как всегда в минуты волнения, сама потянулась к нижнему ящику письменного стола. Он помедлил, потом, не выдержав, отомкнул замок и выдвинул ящик. Вот она, заветная шкатулка из слоновой кости. Стоит ее открыть, и исчезнет все — интриги придворных, угрозы заговора, тайные организации… Границы времени условны, поэтому прошлое — такая же реальность, как и настоящее. Всё равно, когда это случилось, минуту или двадцать лет назад.

— Ваше императорское величество! Полковник Бакланов! — доложил появившийся в дверях кавалергард, заставив Александра вздрогнуть от неожиданности.

— Пусть войдет!

В ту же минуту адъютант великого князя появился в кабинете и, четко ступая по натертому паркету, замер в пяти шагах от государя.

Александр прикрыл рукой шкатулку, невольно стараясь уберечь ее от постороннего взгляда, и поспешно спрятал в ящик письменного стола. Но Бакланов заметил суетливое движение царя и внимательно проводил взглядом изящный ларец.

— Прочитайте! — Александр протянул полковнику рапорт коменданта гауптвахты.

Тот почтительно двумя пальцами взял бумагу. Еще не дочитав до конца, Бакланов каким-то звериным чутьем понял, что государь всецело поддерживает Печерского, и поэтому решил вести себя соответственно его настроению.

— Ну? Что скажете? — царь вышел из-за стола и стал медленно прохаживаться по ковру.

Пауза затягивалась. Бакланову нужно было немедленно что-то ответить, и его изворотливый ум помог ему найти верные слова:

— Могу сказать только одно, ваше императорское величество. Печерский поступил, как настоящий герой! Он не только спасся сам, но и не оставил в беде своих товарищей по несчастью. Да еще спас коменданта! Бог знает, что могло случиться, если б не его храбрость! Судя по рапорту, гауптвахта была полностью затоплена.

Александр резко обернулся.

— Как он там оказался?!

Бакланов прикусил губу. Он не мог объяснить, что поручик был отправлен туда по личному распоряжению великого князя, ибо этим он подвел бы своего шефа. Но и скрывать очевидное было бессмысленно. И тут, в каком-то отчаянном порыве, полковник шагнул к императору и вскинул на него преданные глаза:

— Покарайте меня, государь! Его арестовали по моему приказу! Дело в том, что полковой штандарт…

— Молчать! Отправляйтесь к великому князю и передайте ему мое неудовольствие вашим поступком. А Печерского следует немедленно вернуть в полк. Сию же минуту!

— Слушаюсь, государь!

Бакланов вытянулся и щелкнул каблуками. Отпустив его, царь снова углубился в бумаги, и, чем больше он читал, тем явственнее представлялись ему бесчисленные бедствия, обрушившиеся на город. Слезы туманили его взгляд, мешая читать. В последнее время они всё чаще стали появляться у него на глазах.

— Несчастные люди, — прошептал он, оторвавшись от бумаг. — Потерю имущества еще можно пережить. Но кто вернет матери погибшего ребенка?

И снова вспомнился ему самый черный день его жизни…

Он сидел в своем парадном кабинете, беседуя с генералами. Появился врач-шотландец Виллие, которому государь велел в любое время извещать о состоянии больной Софии. На этот раз доктор почему-то мялся и молчал. «Говорите…» — глухо проронил Александр, предчувствуя беду, и услышал в ответ: «Ваше императорское величество, Господь забрал ее светлую душу».

Ему хотелось завыть… Огромным усилием воли он сдержался и попросил оставить его одного.

Все вышли.

На 12 часов в Красном Селе был назначен императорский смотр войск конной гвардии. Ни у кого не было сомнений в том, что государь отменит парад. Но через пять минут смертельно бледный Александр Павлович вышел к своим генералам и тихо сказал: «Пожалуй, пора ехать, господа».

Его сердце рвалось на части. Страдания усугублялись тем, что ему приходилось сдерживать свои чувства: в присутствии двора он не мог позволить себе в полной мере отдаться своему горю. Снова и снова приходила к нему мысль о том, что, если бы не трон, его жизнь могла быть намного легче.

Прошло пять месяцев с кончины Софии. Рана еще не успела затянуться, как вдруг новая беда — наводнение в Петербурге. Чтобы отвлечься от горьких мыслей, царь стал вспоминать свою первую встречу с маленькой дочерью во дворце Нарышкиных. Ее крошечные ножки в белых атласных туфельках… Но воспоминание принесло только новую боль.

«Прав Костя, что ушел в частную жизнь, — думал он. — Умней всех нас оказался. Никс, дурак, не понимает этого. А я понял, да слишком поздно».

Потом его мысли приняли другой оборот. Как цепко взглянул Бакланов на шкатулку! Нет, это неспроста. Кругом шпионы…

Александр звякнул в колокольчик и послал камердинера за Репниным.

— Вы еще не виделись со своей невестой, князь? — неожиданно спросил царь, когда тот явился. — Впрочем, мой вопрос излишен. Знаю, что вы работаете на износ. Но всему есть предел! Даю вам три дня отпуска, чтобы вы могли встретиться с Натальей Алексеевной.

— Бесконечно признателен вам, ваше величество!

Но Александр не торопился отпустить своего любимца. Он прохаживался по узорчатому турецкому ковру, по привычке разглядывая ногти.

— Послушайте, Репнин, — сказал он наконец. — Мне скоро предстоит путешествие. В мое отсутствие этот кабинет может тайно подвергнуться обыску.

— О Боже, государь…

— Да, да, не удивляйтесь! Вы еще не знаете нравов двора. Меня это не слишком волнует, ибо мне нечего скрывать. Есть только одна вещь, которую я хотел бы спрятать от посторонних глаз.

Александр Павлович сел за стол, выдвинул ящик и вытащил шкатулку из слоновой кости. Положив ее перед собой, он задумчиво провел рукой по крышке.

— Туда, куда я еду, ничего личного взять нельзя. А мне не хотелось бы, чтобы эта вещь попала в чужие руки… Вы сможете сохранить эту шкатулку, князь?

— Без сомнения, государь!

Царь еще некоторое время молча глядел на шкатулку. Потом тряхнул головой и протянул ее Репнину.

— Она заперта не потому, что я вам не доверяю, — пояснил он. — Просто там нет ничего интересного для вас.

По лицу Репнина скользнула тень обиды.

— Государь! Неужели вы думаете, что я…

— Боже упаси! — царь улыбнулся неожиданно тепло. — Ничего подобного у меня и в мыслях не было!

* * *

Вырвавшись из дворца, Репнин помчался к дому покойного князя Алексея Порфирьевича Печерского, где теперь жили его дети — Володя и Натали. Швейцар, узнав его, учтиво предложил пожаловать в гостиную и, сопровождая, торопливо объяснил, что господа на лето выехали в Красное Село: молодой князь — в полк, а княжна — на дачу, которую выстроил еще покойный князь Алексей, царствие ему небесное. Когда вернутся? Обещались, как только полк переведут в столицу на зимние квартиры.

В доме, кроме прислуги, находилась только приживалка, мадемуазель Корваль. Чудаковатая пожилая француженка когда-то воспитывала маленькую Натали, выросшую без матери.

Репнин не стал задерживаться в опустевшем доме Печерских. Он вернулся в свой особняк на набережной Мойки, надежно спрятал шкатулку в своем бюро и велел наутро готовить экипаж.

* * *

Красное Село не пострадало от наводнения. Жизнь в полку шла по обычному распорядку. Днем — бесконечные учения, манеж, вечером — ужин в кругу друзей. Собирались по очереди то у одного, то у другого. Закуска подавалась в зависимости от средств хозяина. Что же касается горячительных напитков, на это денег господа гусары никогда не жалели. Вино, шампанское, водка и, конечно, старая военная услада — добрая славная жженка лились рекою в луженые глотки усатых вояк. Пьянство не считалось пороком, а главным достоинством была храбрость. Правда, бывало, что «храбрецами» иногда слыли обыкновенные бретеры. Тон задавал командир эскадрона тридцатилетний ротмистр Дмитрий Ломтев. Все его обожали. Юношей он прошел Отечественную войну, в то время как большинство его сверстников успели принять участие только в Заграничных походах. А после Наполеоновской войны ему довелось сражаться на Кавказе, где он тоже показал себя отчаянным храбрецом. Ломтев был небогатым дворянином, но благодаря удачной женитьбе на дочери прославленного генерала Уварова, молодой красавице Екатерине Николаевне, стал обладателем солидного состояния, которое, впрочем, быстро промотал, сам не помня как. На гусарских пирушках его слово было законом. Он был неистощим на выдумки и всевозможные проделки.

Нынешним вечером гусары собрались, чтобы отметить возвращение с гауптвахты молодого поручика Печерского. Помня строгое повеление императора, Бакланов распорядился немедленно доставить поручика в полк. Володю приняли с восторгом и устроили знатную пирушку в его честь.

За окном сгустились сумерки и зажглись первые звезды, когда Ломтев вдруг решительно смел карты со стола и объявил, что предлагает сыграть в другую игру.

— Неужто в рулетку, Митя? — с улыбкой спросил Печерский.

— Что за глупости!

Он предложил всем выйти из дома на лужайку и довольно толково, насколько позволяло выпитое вино, объяснил правила новой игры. Она была проста. Стрелять по бутылке с тридцати шагов. Кто промажет — выпьет бутылку до дна. Сумерки сгущались, луна зашла за тучи, но Ломтев велел ординарцу зажечь четыре факела и вручил их младшим офицерам.

Из погреба вытащили ящик бургундского. Одну бутылку поставили на лавку и отмерили тридцать шагов, обозначив барьер воткнутой в землю саблей. Ломтев поднял пистолет и, взяв цель на мушку, метким выстрелом разбил бутылку вдребезги.

— Номер первый! — объявил Ломтев. — Кто следующий?

К барьеру подошел невысокий плотный майор с пышными бакенбардами и закрученными усами. Гусары оживились, раздались одобрительные возгласы.

— А ну-ка, Криницкий, тряхни стариной! Покажи, как ты целился во французов при Бородине!

Долговязый майор Якушев, ровесник и приятель Криницкого, шутливо запротестовал:

— Вот увидите, он нарочно промажет, чтобы вылакать у нас на глазах всю бутылку.

Криницкий замер с пистолетом, ловя цель на мушку. Раздался выстрел. Когда дым рассеялся, все увидели, что бутылка стоит на месте.

— Ага! Я же говорил! — торжествующе воскликнул Якушев. — Господа, предлагаю отступить от правил и в наказание лишить его бургундского!

— Постойте! — пробормотал удивленный Криницкий. — Клянусь, это не мой выстрел! Я только собирался спустить курок, как вдруг…

Он оглянулся и замер, словно окаменев. Все невольно тоже обернулись. Возле дома с дымящимся пистолетом в руке стоял высокий офицер в плаще и треуголке. Его лицо трудно было разглядеть, но, когда он вышел из тени, все четверо с радостными возгласами бросились ему на шею и чуть не задушили в объятиях.

— Репнин!

— Вот так сюрприз!

— Нет, это мне снится! Кирюша!

Репнин сгреб в охапку всех четверых, и они на миг замолчали, не в силах справиться с внезапным волнением. Суровые, закаленные в боях мужчины с трудом сдерживали на глазах слезы радости от неожиданной встречи. Посыпались вопросы… Здоров ли? Когда прибыл с Кавказской линии? Надолго ли? Почему одет в форму императорского флигель-адъютанта?

Он отвечал, что оставил службу на Кавказе по приказу государя, который пожелал назначить его своим личным офицером по особым поручениям. И хотя перспектива такой должности не слишком его радовала, пришлось согласиться.

— Нужно позаботиться о дочери, — объяснил он друзьям. — Моя Полина уже настоящая барышня. Не пристало ей жить в гарнизоне.

Володя Печерский взволнованно спросил:

— Кирилл Андреевич! Когда я смогу увидеть Сероглазку?

— Скоро, Володя! Ты лучше скажи, где твоя сестра?

— В Петербурге!

— Вовсе нет. Я пытался встретиться с ней в Петербурге, но ее дома не оказалось. Слуги объяснили, что она в Красном Селе.

— Вот как? — промолвил Печерский, размышляя сам с собой. — Значит, после нашего свидания на гауптвахте Натали поехала не домой, а на дачу. Ну что ж… Это даже лучше: она не видела ужасного наводнения даже из окон нашего дома. А дача всего в двух верстах от Красного Села, так что, Кирилл Андреевич, вы скоро встретитесь с Натали!

— Господа! — вдруг воскликнул Криницкий. — Теперь я понимаю, почему Репнин не стал разбивать бутылку. Сейчас мы ее откупорим и выпьем за встречу!

— Можете не трудиться, Криницкий, — улыбнулся Репнин. — Бутылка уже открыта.

Ротмистр кинулся к скамье, а потом вернулся с бутылкой и в изумлении показал ее друзьям. Все невольно ахнули. Пуля Репнина аккуратно отсекла горлышко бутылки.

* * *

Печерский пригласил всех к себе отпраздновать встречу, но Репнин остановил его вопросом:

— А где Шевалдин?

— Наш командир пребывает в глубокой хандре, — вздохнул поручик.

— Что случилось?

— Великому князю Николаю взбрело в голову взять шефство над нашим полком. Пользы от него никакой, зато забот — полон рот. Чуть ли не каждый день является с инспекцией, всюду сует нос, всем недоволен… Вместо того чтобы выполнять прямые обязанности, полковнику приходится возиться с ним, отвечая на нелепые вопросы.

— А мне можно его увидеть?

— Великого князя? — удивился Криницкий.

— Черт побери! Я хочу видеть Сержа! Зачем мне невежественный недоросль царской крови?

Все рассмеялись, и компания тут же направилась к просторному двухэтажному дому, где находилась штаб-квартира. Там же, в двух небольших комнатах, жил командир полка Сергей Шевалдин, давний и самый близкий боевой друг Репнина.

Они познакомились еще до войны и впоследствии воевали вместе, плечом к плечу. Смоленск, Бородино, Тарутино, Красный, Березина… Сколько раз Шевалдин спасал жизнь Репнину, и сколько раз Репнин отвечал ему тем же! А потом на Кавказской линии под пулями абреков они снова доказали друг другу свою боевую верность.

* * *

У дверей полковой штаб-квартиры дежурили часовые. Начальник поста спросил, как доложить о них командиру. Репнин хотел было назвать себя, но Криницкий, подмигнув, тайком сделал ему знак молчать и провозгласил грозно:

— Доложите, капрал, что к полковнику Шевалдину изволил явиться великий князь Николай Павлович!

Лицо солдата окаменело. Он вскинул руку к фуражке и вытянулся во фрунт, тараща глаза на офицеров.

— В-виноват, ваше высокоблагородие! Не разгляжу…

— Протри глаза, болван! — подыграл Репнин Криницкому, поправляя треуголку с пышным плюмажем.

— Святые угодники! — еле выговорил капрал. — Покорно прошу простить, ваше императорское высочество! Разрешите исполнить приказ?

— Ступай!

Капрала словно ветром сдуло. Не успели друзья договориться о дальнейших действиях, как двое ординарцев почтительно пригласили их в гостевой кабинет. Но Шевалдин, видимо, не слишком торопился выказать почтение своему шефу. Прошло три, четыре, пять минут… Командир полка не появлялся. Наконец Якушев не выдержал и отправился к Шевалдину лично.

— Господин полковник, — с порога доложил он, — великий князь ждет!

Командир поднял голову от стола, за которым работал, и бросил в сердцах:

— Какого черта ему нужно? Он думает, что я буду ради него выстраивать гусар на плацу за пять минут до отбоя? Займите его разговором. Кто там с ним?

— Криницкий, Печерский и Ломтев.

— Прекрасный случай для господ офицеров поупражняться в красноречии.

— Насколько я понял, он желает видеть именно вас!

Шевалдин нехотя поднялся и вышел из-за стола.

Несмотря на то что ему было уже под сорок, Сергей выглядел очень молодо. Он был худощав, строен и светловолос. Его типично русское лицо с крупными, но правильными и приятными чертами выдавало характер спокойный, сдержанный и непреклонный, а голубые глаза светились умом и отвагой.

— Если бы ты знал, Вячеслав, как он мне надоел!

— И все-таки тебе следует выйти к нему. Из-за его непредсказуемого поведения может пострадать весь полк.

Сергей печально кивнул, надел кивер и, одернув мундир, вышел из кабинета. У дверей гостиной, опередив командира, Якушев проскользнул вперед и торжественно провозгласил:

— Командир 4-го гвардейского гусарского полка полковник Шевалдин!

Сергей вошел в просторную комнату, освещенную канделябрами и украшенную трофейным оружием. При его появлении гусары вскочили с кресел, взяв под козырек, а гость остался сидеть, отвернувшись к темному окну, не удостаивая вошедшего своим вниманием. Шевалдин понял, что тот не на шутку рассержен.

— Ваше императорское высочество! Прошу простить за то, что заставил вас ждать.

Ответом ему послужило тягостное молчание. Высокий гость не спеша, с достоинством поднялся и, не оборачиваясь к Шевалдину, продолжал глядеть в окно. Казалось, даже его спина выражала крайнее неудовольствие. Шевалдин тоже невольно бросил взгляд в окно и пожал плечами. В темноте не видно было ни зги. Сергей обернулся к друзьям, которые издали знаками убедительно просили его продолжить разговор.

— Ваше высочество! — кашлянув, произнес Сергей. — Честь, которую вы оказали моему полку, явившись в столь неурочный час…

Гусары замахали руками, и он понял, что опять говорит не то, что надо.

— То есть… Я хотел сказать, что рад видеть вас в любое время!

Гость медленно повернулся к Шевалдину и, взглянув ему в глаза, проронил с улыбкой:

— Вот это другое дело. Наконец-то, Серж, я услышал от тебя подобающие моменту слова!

Шевалдин от удивления окаменел. А потом с радостным криком бросился на шею Репнину.

— Кирюша!

Репнин, стиснув друга в объятиях, не мог выговорить ни слова. Рядом хохотали гусары, довольные удавшейся шуткой.

— Боже мой! — восторженно говорил Шевалдин. — Ты здесь! Это чудо! Но что означает твой мундир? Ты флигель-адъютант?

— Именно так.

— Не могу представить тебя в императорской свите, старый вояка!

Репнин покачал головой.

— Что делать? Сейчас уже не 12-й год… А бесконечная Кавказская война кажется мне самой бессмысленной из всех, какие я знаю. Да и тоскливо стало после того, как всех близких друзей перевели в Петербург. Сколько лет мы не виделись?

— Около трех.

— Это первая причина, из-за которой я принял предложение государя служить при его особе.

— А другая?

Репнин рассмеялся.

— Ты не догадываешься? Должен же я, наконец, жениться!

Шевалдин приказал денщику принести шампанского, и все дружно выпили за возвращение Репнина с Кавказской линии.

— Судя по всему, Серж, ты не слишком-то жалуешь брата царя! — заметил Репнин.

— А кто его любит? Государь в упор его не замечает, цесаревич Константин над ним смеется, в Военной коллегии его презирают… Вчера великий князь заставил полкового барабанщика исполнять подряд все колена барабанного боя. Целый час слушал. А когда тот стал сбиваться от усталости, выхватил у него палочки и стал избивать ими солдата.

— Откуда в нем столько злобы?

— От зависти. Он не может смириться со своим незавидным положением в императорской семье.

* * *

Вскоре изрядно подвыпившие гусары разошлись. А Репнин и Шевалдин еще долго разговаривали о том, какие дикие порядки стали царить в армии. Солдат всегда был бесправным существом, а ныне его положение стало просто невыносимым. Жизнь солдата — сплошная цепь невероятных страданий. Нравственных и физических. Каждый офицер мог его избить и унизить. Малейшая небрежность, самый невинный проступок карались со всей жестокостью.

— Так жить больше нельзя, — убежденно говорил Шевалдин. — Необходимость перемен очевидна всем. И, поверь, они скоро грянут. Прежде всего, нужно свергнуть монархию.

— Каким образом?

— Любым, вплоть до военного революционного переворота.

— Переворот… — медленно повторил Репнин. — Всё это уже было во Франции. Опыт якобинцев показал нам, что в конце концов революция пожирает своих детей. Нет, Серж! Нужны реформы…

— А кто их проведет? Ни одно из начинаний Александра не было доведено до конца. Куда подевались его честные советники? Державин был изгнан, Радищева довели до самоубийства, Каразина заключили в Шлиссельбургскую крепость, Сперанского отправили в провинцию. А кто теперь любимцы царя? Всеми проклинаемый временщик Аракчеев, военный карьерист Дибич, глупый, но послушный Нессельроде…

Репнин не мог не признать правоту Сергея. Он и сам замечал, как постепенно изменился император. Молодой романтик уступил место умеренному либералу. Либерал — консерватору. Консерватор — реакционеру… Александр окружил себя посредственностью, которую стал ценить выше таланта. Не только потому, что на фоне бездарности ярче блистала его собственная личность, а потому, что так ему было спокойнее. Средние умы безобидны, а талант — всегда источник раздражения, вносящий в жизнь смуту и беспокойство. «Неужели я тоже оказался в этой свите ничтожеств?» — невольно подумал князь и внимательно прислушался к словам друга:

— России необходима сильная встряска, чтобы очнуться от летаргического сна. И мы скоро встряхнем ее, будь уверен!

— Кто это — мы?

— От тебя у меня секретов нет, Кирилл. Я — член тайного революционного общества. Наши помыслы чисты, мы хотим только одного: свободы!

— Ценою крови невинных людей?

— Да пойми ты, наконец, что иначе нельзя! «Но где, скажи, когда была без крови куплена свобода?»

— Насколько я помню, это из Рылеева?

— Верно! Признаюсь, я не поклонник творчества сего пиита и считаю, что до Пушкина ему далеко, но не могу не согласиться со многими его мыслями.

Репнин молча глядел на него. Кровавый переворот мог привести к гражданской войне. Не приведи Господь! Не мог он понять также и того, зачем нужны тайные общества. Почему бы заговорщикам в открытую не обратиться к царю, чтобы убедить его ввести в России конституцию и добровольно поделиться властью с парламентом? Разве государь не желает блага своему народу? Репнин знал, что Александр Павлович благосклонно выслушивал многих талантливых реформаторов.

— Вы хотите свергнуть царя и вместо него посадить собственного диктатора, который, возможно, станет еще худшим тираном. Предположим, вы победили. Что дальше? У вас нет даже смутного представления о том, как вы будете управлять страной. Ваши проекты полны противоречий. Возможно, народ, о благе которого вы так печетесь, попадет в еще большую кабалу и проклянет ваши «благодеяния».

Шевалдин встал и прошелся по ковру гостиной. Кирилл следил за ним, пытаясь по выражению лица понять, как он воспринял его слова. Но мысли Сергея, казалось, витали где-то далеко. Он долго шагал из угла в угол, потом, наконец, остановился и неожиданно улыбнулся открыто и простодушно.

— Прав я или нет — рассудит время. Но моя судьба уже решена. Из всех жизненных дорог я выбрал одну, свою. Остальные — чужие.

* * *

Утром Репнин покинул полк. Расспросив дорогу, он нетерпеливо помчался на дачу Печерских, предвкушая радостную встречу с Натали. К черту политику! В конце концов, есть только одна радость в жизни — любовь! Все остальное — второстепенно. Без многого можно прожить, только без любви нельзя. Так думал Репнин, без устали пришпоривая своего несущегося во весь опор коня.

А в это время в Красное Село с очередной инспекцией прибыл великий князь Николай.

Появившись внезапно перед строем во время учений, когда полк уже изрядно устал, он отстранил командиров и сам заставил гусар выделывать немыслимые экзерсисы, щедро раздавая подзатыльники. Так продолжалось несколько часов: войдя в раж, великий князь не знал усталости.

Наконец, окончательно вымотав солдат, он дал команду: «Во фрунт!», а потом вдруг припал к земле, чтобы проверить, насколько выровнен строй. К несчастью, чьи-то носки выбивались из общей линии. Расправа не заставила себя ждать. Николай упруго поднялся и пошел вдоль строя, зловеще вглядываясь в застывшие лица.

— Как фамилия? — грозно спросил он, поравнявшись с провинившимся солдатом.

— Зубов, ваше императорское высочество! — отчеканил тот.

— Ну так и получай зуботычину! — рявкнул Николай и, выбросив вперед руку, жестоко ударил солдата кулаком.

Несчастный упал. Его лицо было залито кровью. Командир эскадрона Печерский невольно шагнул ему навстречу, но был остановлен холодным взглядом великого князя. Все молчали. Николай несколько мгновений глядел на молодого офицера. Потом перевел взгляд на свою окровавленную перчатку. Рывком стащил ее с руки и брезгливо отбросил. По случайности перчатка упала прямо под ноги Печерскому. Ни минуты не колеблясь, Володя поднял ее и смело взглянул в глаза великому князю. Со стороны это выглядело, как принятие вызова на дуэль. Так они стояли несколько мгновений, пристально глядя друг на друга. Лицо великого князя покраснело от гнева.

— Это опять вы? — раздраженно спросил он.

Первым нашелся Шевалдин.

— Ваше императорское высочество! Во всем происшедшем вижу только свою собственную вину. Разрешите отправить солдата в лазарет и увести полк с плаца?

Николай, казалось, его не слышал. Он не мог отвести глаз от офицера, поднявшего его перчатку.

Бакланов почтительно ждал распоряжений.

— Это не полк! — в злобе воскликнул великий князь. — Сборище профосов! Видеть вас не желаю!

Он круто повернулся и, не прощаясь, направился к ожидавшей его карете. Уже собираясь поставить ногу на ступеньку, Николай вдруг помедлил и обернулся.

Через сторожевой пост пронесся всадник. Это был Репнин, усталый, хмурый и озабоченный. Соскочив с седла, он вытянулся перед великим князем и отдал ему честь.

Николай, прищурившись, тихо проронил:

— Не припоминаю… Соблаговолите подойти ближе!

Тот немедленно приблизился и четко произнес:

— Ваше императорское высочество! Имею честь, полковник Репнин, адъютант его императорского величества.

Брови Николая поползли вверх.

— Князь Репнин?! Наслышан о ваших подвигах! Давно ли в Петербурге?

Полковник кратко рассказал, что вернулся с Кавказской линии по приказу государя. Во время разговора с великим князем он ощутил за спиной пристальный злой взгляд. Но он не мог оглянуться, не нарушив тем самым придворный этикет. Только после того, как Николай, пожав ему руку, жестом подозвал адъютанта, Репнин узнал старого однополчанина Бакланова. Но, странное дело… Его глаза уже не были враждебными, а, напротив, излучали искреннее дружелюбие.

— Вы знакомы? — спросил великий князь.

Репнин не успел ответить.

— Не только знакомы, ваше высочество, — радостно сообщил Бакланов. — Смею заверить, мы с князем — давние соратники. Более того, — настоящие боевые друзья!

Репнин молчал. Друзьями они никогда не были, и он уже хотел было иронически ответить адъютанту, но Николай неожиданно мягко и доброжелательно сказал:

— Очень рад познакомиться с вами, полковник. Надеюсь, мы с вами будем добрыми друзьями.

Классически правильное, словно высеченное из мрамора лицо Николая Павловича на секунду ожило, потеплело и выразило дружеское расположение. Помедлив, Репнин учтиво ответил:

— Благодарю, ваше императорское высочество!

Кивнув Репнину, Николай уселся в экипаж. Когда великий князь и его адъютант покинули полк, друзья обступили Репнина.

— В чем дело, Кирюша? На тебе лица нет! Ты встретился с Натали?

Тот в полной растерянности произнес тихо, словно не веря собственным словам:

— Натали нет на даче…

Все замолчали, с тревогой глядя друг на друга.

— Где же она? — воскликнул Печерский. — Если ее нет в Петербурге, значит, она должна быть в Красном Селе!

Репнин покачал головой.

— Слуги рассказали, что накануне наводнения она велела приготовить экипаж и уехала в Петербург. С тех пор не возвращалась.

— Она навещала меня в камере на гауптвахте. А потом… Я был уверен, что она отправилась домой, на Кокушкин мост.

— О господи… — Репнин вздрогнул. — Неужто ее карету смыло водой?

Володя невольно вздрогнул, но сумел взять себя в руки.

— Полно, князь! Этого не может быть. Наводнение началось 7 ноября, а Натали была у меня 6-го вечером…

Репнин машинально кивнул.

— Ты прав, с ней не могло случиться ничего дурного.

Они старались успокоить друг друга, но тревога невольно закралась в их сердца.

— Мне нужно немедленно ехать в Петербург, — решительно сказал Репнин, — чтобы обратиться за помощью к государю. Он не останется глух к моей просьбе и поможет разыскать Натали.

— Да, да, поезжайте, Кирилл Андреевич! Буду ждать от вас вестей!

Глава 5

«Я — Николай!»

Всю дорогу до Царского Села великий князь молчал. Невеселые мысли роились у него в голове. Чего он достиг в жизни? Скоро двадцать восемь, а вспомнить нечего. Тускло и скучно протекали дни, не принося ни горя, ни радости.

Несмотря на прямую принадлежность к императорской семье, он был самым незаметным и незначительным ее членом. К трону его не готовили. Никто, кроме матери, не любил. Некоторые придворные втихомолку сомневались в его законном происхождении. Он и впрямь не был похож на братьев: высокий, темноволосый, широкоплечий, с классически правильными чертами лица. Да и умом бог не обидел… Правда, это был весьма своеобразный ум, сродни некой звериной интуиции, позволяющей ему безошибочно определять, что является для него выгодным, а что бесполезным.

В детстве он был криклив, вспыльчив и жесток. Многочисленные учителя не могли припомнить в его поведении ни одного бескорыстного, доброго поступка. Зато по части каверзных проделок он был изощренный и злой мастер. Все его сторонились. И чем больше холодности и равнодушия чувствовал он по отношению к своей персоне, тем злобнее становился.

Однажды в Царском Селе восьмилетний Никс тайком от взрослых повесил в глубине дворцового сада пятерых новорожденных котят. Игрушечную виселицу соорудил сам. Его десятилетняя сестра, миловидная и глупенькая великая княжна Анна Павловна, с интересом наблюдала за приготовлениями, не обращая внимания на истошное мяуканье кошки, крепко привязанной к дереву. Но когда маленькие тельца задергались в петлях, Анна, опомнившись, дико вскрикнула и в ужасе кинулась прочь от места казни. Она едва не сбила с ног старую фрейлину княгиню Нарышкину и, рыдая, во всем ей призналась. Нарышкина немедля доложила императрице-матери Марии Федоровне о проступке Николая (Павла I в ту пору уже не было в живых, и Россией правил его старший сын Александр). Виновник был оставлен без сладкого, на неделю лишен прогулок, к тому же ему было приказано выучить длинный список неправильных английских глаголов. Никс стойко вынес наказание, но, когда ему вернули свободу, первое, что он сделал, отправился в дворцовый парк и натянул тонкий шелковый шнурок поперек аллеи, в том месте, где любила прогуливаться донесшая на него фрейлина.

Подслеповатая старуха во весь рост растянулась на земле под издевательский хохот великого князя, сидевшего на дереве в предвкушении возмездия. Поднявшись и оправив платье, Нарышкина поднесла к глазам болтавшийся на золотой цепочке лорнет и, подождав, когда у Николая иссякнет приступ смеха, сказала спокойно, с какой-то кроткой грустью:

— Придет время, и вместо котят вы будете вешать людей, ваше высочество.

Старуха величественно удалилась. Хмурый и разочарованный, Николай слез с дерева. Месть не удалась. Фрейлина почти не пострадала, даже не испугалась, не заохала. Он с нетерпением ждал ее нового доноса, но его не последовало.

Взрослея, Никс остепенился, образумился и потерял интерес к мелким пакостям. У него появилась новая страсть, снисходительно поддерживаемая старшими братьями — императором Александром и цесаревичем Константином.

Этой страстью стало военное дело.

Шагистика и всевозможные строевые упражнения приводили его в экстаз. Ничего для него не было важнее. Всё остальное было серым, будничным — дворцовые интриги, ранняя женитьба на худосочной немецкой принцессе Шарлотте, даже рождение сына Александра, которого царственная семья и придворные очень любили и называли ласково «le petit Sacha». Всё, кроме армии, казалось ему второстепенным, даже ненужным.

В мечтах он видел себя главнокомандующим. Но брат-император заставлял его довольствоваться скромным постом генерал-инспектора инженерных войск, в то время как под началом старшего брата Константина была польская армия и литовский корпус.

Николаю приходилось терпеть скрытое презрение отлично знающих свое дело боевых генералов. С ним не церемонились. Чего ради? Он не был цесаревичем. После Александра престол должен был занять второй сын Павла I, Константин, любимый старыми генералами и внешне очень похожий на покойного императора. Высказывания Николая на заседаниях Военной коллегии, в которых ему было положено принимать участие, кулуарно подвергались осмеянию. Он знал об этом, но ничего не мог поделать. Образования и военного опыта не хватало ему для того, чтобы достойно ответить насмешникам. Он мог лихо командовать строем, в совершенстве владел мастерством барабанного боя, но постичь стратегию высокого военного искусства было ему не под силу. Он завидовал Константину, участнику войны, которого уважали в высших кругах армии. Отношение военного командования к Николаю было весьма сдержанное, а солдаты его просто ненавидели, ибо свою злобу, вызванную неудачами в военной карьере, он срывал на них. Его жестокость переходила все границы. В ней он изливал всю горечь от несправедливости судьбы, поставившей его третьим в очереди на престол.

* * *

Бакланов уже начал тревожиться из-за упорного молчания великого князя. Не решаясь заговорить первым, он ерзал и покашливал, бросая на Николая Павловича робкие взгляды, но тот словно ничего не видел вокруг. Только когда они уже подъезжали к Царскому Селу, Николай вдруг соизволил обратиться к своему адъютанту.

— Что-то подсказывает мне, что не случайно судьба столкнула меня с ним.

Бакланов не понял, кого имел в виду великий князь, Репнина или Печерского, но ответил не задумываясь:

— Ваше высочество! Будьте покойны за свою судьбу: она в ваших руках!

Николай невольно посмотрел на руки. На правой не было перчатки.

* * *

Возле Синего моста, на набережной Мойки, в доме номер 72, размещалась Российско-американская торговая компания, где в должности управляющего канцелярией служил отставной подпоручик Кондратий Рылеев. Это был известный поэт и правдолюбец. Свои произведения он печатал в журнале «Полярная звезда», который сам же издавал вместе с другом, штабс-капитаном лейб-гвардии драгунского полка Александром Бестужевым-Марлинским, автором исторических повестей.

Рылеев жил с семьей в том же доме, этажом выше, в небольшой квартирке, вечно набитой гостями по вечерам. Что тянуло туда блестящих петербургских офицеров — ветеранов войны 12-го года и совсем молодых, безусых прапорщиков, только начинающих свою военную карьеру? В квартире Рылеева не подавались на стол изысканные яства, не лилось рекой шампанское, не звучали модные тенора и сопрано, даже цыган ни разу не было слышно. Ели мало и только простую пищу — ржаной хлеб, картошку да квашеную капусту. Пили еще меньше, в основном — чай или квас. Зато много говорили, и не только о поэзии…

* * *

— Да поймите же, Кондратий Федорович! — досадливо обронил полковник с аскетически худощавым лицом, стараясь сдерживать невольно вскипавшее в нем раздражение. — Поймите, что вы собираетесь воплотить свои идеи путем пролития крови своих соотечественников!

Кондратий Рылеев, хрупкий молодой человек с нежным лицом, обычно уступчивый и мягкий в общении с друзьями, становился неколебим, когда дело касалось его убеждений. Но сейчас он, казалось, отчаялся переубедить своего собеседника и только с досадой махнул рукой.

— Я мог бы поспорить с вами, князь, но это бесполезно. Кроме того, моя позиция вам и так ясна.

— Вот именно — ваша!

— Это наша общая позиция, — запальчиво возразил усатый офицер с черной повязкой на лбу. — И кто бы что ни говорил, Кондратий прав! Прав в самом главном! Ну а если надо умереть… Что ж, мы готовы и на это!

Выйдя на середину комнаты, он поднял руку и прочитал с воодушевлением:

Повсюду вопли, стоны, крики,

Везде огонь иль дым густой…

— Браво, браво! — закричали все.

Только полковник с лицом аскета, видимо старший в этой компании по возрасту и по званию, не разделял всеобщего восторга:

— Я тоже люблю стихи Рылеева. Однако считаю, что «дело», исполнение которого требует пролития крови, не «прочно», а безнравственно.

— Нет, господин Трубецкой! — воскликнул Бестужев-Марлинский. — Тысячу раз нет. Нравственно всё то, что служит революции. А безнравственно то, что ей мешает. Таково мнение лучших людей России, друзей свободы!

— Они сами себя так назвали?

— Вам угодно иронизировать? Попомните мои слова… Наши идеалы станут достоянием нации. Ради них мы готовы пожертвовать жизнью! К нам присоединятся сотни офицеров, вся армия перейдет на нашу сторону!

— В таком случае революция — коллективное преступление. Да это и не революция, а террор! И вы хотите пропагандировать среди солдат весь этот ужас?

— Ужас… — повторил Рылеев, и его нежное лицо вдруг стало печальным. — Может быть, вы правы. Но еще хуже — массовая покорность перед насилием. Неужели, князь, вам не по душе идеалы свободы?

— Полно! Тогда зачем же я здесь? Я разделяю ваши устремления и, так же как и вы, готов умереть за Отечество. Мне не раз пришлось доказывать это на войне. Но нужно отличать истинную храбрость от политического безрассудства. Самодержавие объединяет наше государство, а революция приведет к смуте и в конечном счете его ослабит. Вы знаете, господа, что происходит со слабыми странами? На них нападают и завоевывают!

Тут вдруг раздался голос неряшливо одетого офицера с оттопыренной нижней губой.

— Чем прозябать во тьме, быть может, лучше покориться цивилизованной стране, которая даст нашему народу просвещение и свободу?

Трубецкой усмехнулся.

— Бог с вами, Каховский! Вы можете назвать хоть одного крепостного мужика, которого Наполеон освободил от рабства?

Каховский промолчал.

— Ну вот и я тоже, — Трубецкой улыбнулся, отчего его суровое худощавое лицо с аскетическими чертами просветлело.

— Тогда что вы предлагаете?

— Работать! Кропотливо, ежедневно формировать общественное мнение. Все русское общество — дворянство, духовенство и третье сословие — должно понять и согласиться с тем, что России нужна свобода. Просветительская деятельность нелегка, что и говорить. Но кому, как не нам, нести эту ношу? Когда все придут к единому мнению, рабство в России падет без всякого террора с нашей стороны.

Все долго молчали, обдумывая его слова.

— А царь? — спросил, наконец, Рылеев. — Он тоже должен поддержать нас?

— В первую очередь! Разве помазанник Божий не печется более всех о благе страны, вверенной ему Господом?

— Он печется только о собственном благе! — насмешливо бросил Каховский. — Вот вы всё твердите, что время проведения революции где-то в далеком будущем. А разве нельзя самим ускорить этот день? Император может погибнуть намного раньше. Помните, что предлагал Мишель Лунин еще в 1817 году? Государь часто пренебрегает охраной, демонстрируя свою личную храбрость. Отряду решительных мужей с черными масками на лицах не составит труда расправиться с ним где-нибудь на безлюдном участке Царскосельской дороги.

Все замолчали, переглянувшись.

— Глупая идея! — решительно возразил Трубецкой. — На престол сядет Константин, только и всего.

— Не такая уж и глупая… — задумчиво отозвался Рылеев. — У нас в запасе будет несколько дней междуцарствия. За это время можно многое натворить!

* * *

Однажды на светском рауте Милорадович сказал:

— Как видно, Бакланов не справился с высокими обязанностями адъютанта государя, и теперь его поставили гувернером августейшего недоросля.

Слова генерал-губернатора передали царю. Александр добродушно усмехнулся и заметил, что, возможно, Бакланов теперь начнет сочинять стихи и давать Николаю уроки русской словесности. Все рассмеялись. В семье великого князя уже имелся один домашний учитель-поэт — Василий Андреевич Жуковский, который обучал русскому языку супругу Николая, немецкую принцессу Фредерику Шарлотту, а также был воспитателем малолетнего Александра.

Государева шутка была подхвачена и передана Николаю Павловичу. В тот же вечер великий князь вызвал адъютанта в свою резиденцию, Аничков дворец. В ответ на приветствие офицера Николай раздраженно махнул рукой:

— Итак, Бакланов, я — недоросль, нуждающийся в опеке, а вы скоро станете стихоплетом.

— Ваше высочество… Не придавайте значения шутке. Государь нежно любит вас. Мало ли что сорвется с языка…

— Обиднее всего, что я ничем не могу ответить брату на постоянные унижения. Да, я не цесаревич… но это не повод держать меня на положении изгоя!

Почувствовав в тоне великого князя горькие нотки, Бакланов приблизился к Николаю и прошептал:

— Ваше высочество… Напрасно вы так думаете. Между вами и престолом стоит всего лишь один человек…

Великий князь невольно вздрогнул.

В кабинете воцарилось долгое молчание. Потом Николай усадил Бакланова возле себя и, наклонившись, уставил на него холодный взгляд.

— Не один, а два!

Бакланов смешался, но потом, словно решившись, взглянул в эмалевые глаза своего сюзерена.

— Один, ваше высочество: император Александр. Мне доподлинно известно, что цесаревич Константин Павлович не собирается наследовать государю.

— Все-то ты знаешь, Бакланов! — зло усмехнулся Николай. — Ладно, не дуйся… Мне тоже кое-что известно, хотя брат не посвящает меня в государственные дела. Поневоле приходится держать ухо востро. Так вот, Константин еще в 1820 году устно отказался от царствования, и Александр составил манифест о престолонаследии, в котором назначил своим наследником меня.

— Об этом и речь, ваше высочество! Намерение великого князя Константина совершенно очевидно. И кому, как не вам…

— Александр не любит меня, потому что не считает родным братом. Ему подпевает Милорадович, любимец Константина. Официально цесаревичем всё еще считается Константин, но мы посмотрим, чья возьмет. Манифест, без сомнения, хранится у Александра. Его нужно найти!

Бакланов облизал пересохшие губы.

— Ваше высочество, непременно найдем! И я, кажется, знаю, где искать.

Трясясь от волнения, он рассказал великому князю, как царь в его присутствии поспешно спрятал шкатулку из слоновой кости.

— Он положил ее в правый нижний ящик письменного стола, — доверительно шептал Бакланов. — И запер ящик на ключ.

Николай внимательно слушал, кивая.

— Ты прав! Шкатулка… Я однажды видел ее у него в руках. Что в ней может быть?

— Нетрудно догадаться, ваше высочество! — подобострастно откликнулся Бакланов.

Великий князь прошелся по кабинету, успокаивая себя размеренными шагами. Потом, словно обращаясь к самому себе, заговорил:

— Зачем Константину варварская Россия, когда он благоденствует в цивилизованной европейской стране, да еще в объятиях прекрасной графини Грудзинской? Может быть, он по-своему прав, отказавшись от русского престола… Но я не Константин! Я — Николай! И я буду царствовать!

— Да свершится сие, ваше императорское высочество! — воскликнул Бакланов.

Вскочив, он преклонил колено перед великим князем, самозабвенно взглянул в его красивое, словно высеченное из мрамора лицо и заговорил, захлебываясь:

— Императору давно пора на покой, и мы ему в этом поможем. А манифест о престолонаследии я непременно добуду!

— Тише ты, бол… — Николай осекся и поднял за плечи своего верного вассала. — Ладно, я верю тебе! Мы еще вернемся к нашему разговору. А сейчас ступай!

Оставшись один, великий князь долго в волнении мерил шагами свой кабинет. Его взгляд рассеянно скользил по стенам, украшенным дорогим старинным оружием, словно ища чего-то. Нет, всё не то, не то… Круто повернувшись, он увидел в углу огромный барабан — подарок государя в день святого Николая-угодника. Глаза его вспыхнули. Вот что ему было необходимо в тот момент! Он присел возле барабана, взял палочки и стал виртуозно выбивать дробь. Лихо оторвал первое колено похода, второе колено… А потом палочки, словно сами собой, начали сначала негромко, а потом все слышней отстукивать один и тот же неприятный дерганый ритм, которому, казалось, не было конца… Под этот барабанный бой гоняли солдат сквозь строй. Сердце Николая стучало в такт палочкам, холодные синие глаза полузакрылись в экстазе. Он бил в барабан. Бил, бил, бил…

Глава 6

Где Натали?

Репнин мчался в смятении в Петербург, пришпоривая коня. Двадцать пять верст он преодолел без остановок менее чем за час. Еще раз побывал в доме Печерских и, убедившись, что Натали не появилась, вернулся во дворец. Император тут же принял его.

— Главное, спокойствие, — сказал Александр Павлович, дружески прикоснувшись к его плечу. — Сейчас вызову генерала Бенкендорфа, и он поднимет на ноги всю полицейскую управу. А вам, Кирилл Андреевич, следовало бы отправиться домой и отдохнуть. Уверен, что все разрешится благополучно.

Но князь остался во дворце ждать известий. Только к вечеру к нему обратился дежурный кавалергард и учтиво доложил о том, что государь ждет его. Предчувствуя недоброе и с трудом сдерживая волнение, Репнин вошел в малый императорский кабинет. У царя сидел представительный генерал с ухоженными бакенбардами и с такой же, как у царя, лысиной.

— Присаживайтесь, Репнин, — мягко предложил царь, кивнув на кресло.

На минуту воцарилось тягостное молчание. Александр Павлович обернулся к генералу.

— Так что вы имеете сообщить нам, Александр Христофорович?

Бенкендорф, кашлянув, рассказал, что специальный отряд, отправленный им на поиски, обнаружил в Неве обломки разбитой золоченой кареты, по описаниям похожей на карету княжны. Волной их прибило к парапету набережной, неподалеку от здания гауптвахты. Обломки были предъявлены обитателям дома Печерских — слугам и старой приживалке мадемуазель Корваль: все без исключения опознали в них карету своей госпожи. Мадемуазель Корваль сражена горем…

Генерал говорил еще что-то, потом к нему присоединился мягкий, полный сочувствия голос царя. Всё это доносилось до Репнина, словно сквозь густой туман. Он встал. Царь поднялся вслед за ним и взял его за руку.

— Кирилл Андреевич, я глубоко скорблю вместе с вами.

Репнин покачал головой.

— Она не могла погибнуть…

Царь и Бенкендорф переглянулись.

— Дорогой князь, — промолвил генерал, — на вашем месте я не стал бы тешить себя несбыточными иллюзиями.

— Но ведь ее не нашли? — перебил его Репнин.

— Увы! Тысячи людей пропали бесследно… Вспомните, что творилось!

— Всё равно не верю…

Царь покачал головой и дал знак генералу удалиться. Когда за ним закрылась дверь, он приблизился к Репнину.

— Мне понятны ваши чувства, — сказал он с искренней печалью. — Что поделаешь… Бог забирает лучших.

Репнин провел рукой по лицу.

— Благодарю за искреннее участие, ваше величество. Разрешите удалиться?

— Ступайте, князь. Говорят, что время — лучший лекарь. Помните, что у вас есть дочь. Отныне она — ваше единственное утешение.

— Вы правы, государь.

Пристально посмотрев на своего адъютанта, царь добавил:

— Когда настанет необходимость, я вызову вас.

Все плыло перед глазами. Репнин едва понимал смысл доносившихся до него слов. Постояв несколько мгновений, он собрался с силами, поклонился и вышел.

* * *

Он шел, не разбирая дороги, прямо по мостовой, рискуя быть сбитым проносившимися мимо экипажами. На Адмиралтейской набережной ветер сорвал с него треуголку, но он этого даже не заметил. Кто-то, бросившись к нему, окликнул по имени и увел с проезжей части. Репнин молча отстранился, намереваясь продолжить путь, но его решительно встряхнули за плечи. Только тогда он очнулся и узнал Шевалдина.

— Серж… Это ты…

Репнин не удивился и даже не спросил, как мог оказаться возле Зимнего дворца Шевалдин, которого он три часа назад оставил в Красном Селе. Молча обняв его, он стиснул зубы. Сергей не задавал вопросов, ему всё стало ясно без слов. В этот момент он думал только об одном, как облегчить горе своего друга.

— Едем к тебе, Кирюша. Я нанял извозчика, он ждет за углом.

Репнин машинально последовал за ним и сел в коляску, которая тут же тронулась и, грохоча по мостовой, помчалась на набережную Мойки. Улицы еще хранили следы разрушений, причиненных наводнением, но высокий дом Репнина почти не пострадал. В прихожей привратник почтительно подал князю письмо. Тот, не глядя, взял его и поднялся вместе с Шевалдиным на второй этаж. Они молча сели в кресла в холодной гостиной у потухшего камина.

— Я так и не повидался с ней, — хрипло произнес Репнин после долгого молчания. — У меня даже ее портрета нет.

— У Печерского есть миниатюра Натали. Закажем копию.

— Володя еще ничего не знает. Как ему сообщить?

— Это я возьму на себя. Если можешь, расскажи мне всё, что тебе известно.

С трудом подбирая слова, Репнин рассказал ему о своем визите к царю и расследовании обер-полицмейстера. Потом добавил горько:

— Они сами толком ничего не знают! Говорят, что ее карету ударило ветром о парапет, отчего та опрокинулась в Неву… или ее смыло поднявшейся волной.

— В любом случае, Кирилл, ты должен мужественно принять постигший тебя удар и помнить, что ты все-таки не один на свете. С тобой твои друзья, а главное, у тебя есть маленькая Сероглазка.

При упоминании о дочери глаза Репнина потеплели. Заметив это, Шевалдин встал и заговорил горячо и уверенно:

— У тебя есть для кого жить! Полина подросла и должна получить воспитание, достойное ее титула. Скоро ей будет нужен не только отец, но и верный друг, рыцарь. Насколько я догадываюсь, таким рыцарем для нее может стать Володя. Ты ведь знаешь, что они искренне привязаны друг к другу. Хочешь мой совет?

— Да, Серж…

— Незачем взрослой девочке скучать в Захарово! Вези ее в Петербург! Наш полк скоро переведут на зимние квартиры в столицу, и у Володи появится возможность видеться с Полиной.

— Ты прав! — Репнин ухватился за эту мысль, инстинктивно стараясь хоть немного приглушить нестерпимую душевную боль. — Как я благодарен тебе, Серж, что ты сейчас рядом со мной… Ты, наверно, голоден? Я, болван, даже не покормил тебя.

Шевалдин улыбнулся.

— Буду ужинать только в том случае, если и ты хоть немного поешь вместе со мной.

Не ответив, Репнин подошел к маленькому бюро. На нем лежало нераспечатанное письмо, которое ему вручил привратник. Князь взял его и вдруг смертельно побледнел. На его лбу выступили холодные капли пота.

— Что с тобой, Кирилл? — воскликнул Шевалдин, бросившись к нему.

— Серж… — прошептал Репнин. — Серж, посмотри… Кажется, я схожу с ума.

Сергей взял у него письмо и прочитал надпись на конверте. Это было письмо от Натали. Шевалдин и сам поначалу застыл в оцепенении, но, взглянув на дату отправления, всё понял.

— Кирилл, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, — письмо пришло еще третьего дня. Ты не ночевал дома, поэтому не мог знать о нем.

Репнин взял конверт и, волнуясь, вскрыл его.

«Дорогой Кирилл! Я получила твое письмо и с радостью жду нашей встречи. Надеюсь, что отныне мы уже никогда не будем расставаться. С начала лета я живу на даче в Красном Селе, но к твоему приезду непременно буду в Петербурге. Любимый! Еще день или два, и мы сможем обнять друг друга! Какое счастье!..»

Слезы заволокли глаза Кирилла, и он отвел взгляд, держа письмо в дрожащей руке.

* * *

— Дорогой брат, — доверительно промолвил император, когда великий князь явился по его вызову. — Я пригласил тебя, чтобы сообщить нечто важное.

Услыхав эти слова, Николай замер и внутренне напрягся. Слава Богу! Наконец-то! Разговор мог быть только об одном… Спокойствие! Ни единым жестом не выдать свою радость…

— Должен признаться, Никс, — продолжал, улыбаясь, Александр Павлович, — что я давно озабочен несправедливостью твоего положения и звания. Чин командира бригады не достоин тебя. Ты, несомненно, заслуживаешь большего.

Николай вытянулся во фрунт. Сейчас… еще мгновение… Как он должен вести себя, когда брат покажет ему манифест о престолонаследии? Притвориться удивленным? Изобразить сожаление по поводу отречения Константина? Почему Александр не просит его присесть и не садится сам? Плохой признак? Нет, пожалуй, хороший. Чтение такого важного документа должно происходить стоя. Ну, скорее! Когда же он, наконец, вытащит из ящика стола свою таинственную шкатулку?

— Так вот, дорогой Никс, сегодня я рад сообщить тебе о том, что назначаю тебя командиром дивизии! Поздравляю и надеюсь, что ты оправдаешь мое доверие.

Николай отшатнулся, словно получил пощечину. Он вдруг почувствовал себя взмыленной лошадью, которую остановили на полном скаку.

— Командир дивизии? — растерянно повторил он. — И это всё?

— Тебе этого мало?

— А как же манифест о престолонаследии?! — не выдержав, выкрикнул Николай.

— Какой еще манифест? — удивился царь.

— Тот, в котором я объявляюсь цесаревичем, ввиду отречения Кости!

Александр Павлович взглянул на брата и несколько мгновений сверлил его глазами. Потом сел за стол и холодно бросил:

— Ничего подобного у меня нет и никогда не было!

— Нет?! — вырвалось у Николая. — А что же тогда в шкатулке?

— О какой шкатулке ты говоришь?

— Той самой, в которой хранится манифест… Почему вы держите в тайне то, что должно быть мне известно?

— Ты сошел с ума, Никс!

Пытаясь успокоиться, Николай прижал руку к груди. Его сердце бешено стучало. Он приблизился к столу и, наклонившись, в отчаянии произнес срывающимся голосом:

— Ваше величество! Отоприте правый нижний ящик вашего стола!

Александр Павлович молча откинулся в кресле. Он явно не предвидел, что дело примет такой оборот, и втайне забавлялся происходящим. Он мог бы сию минуту выгнать наглеца за дверь, но решил подыграть ему. Встав с кресла, он бросил брату связку ключей от письменного стола, а сам отошел в глубь кабинета к тлеющему камину. Дрожащими руками Николай стал поочередно вставлять ключи в замок правого нижнего ящика. Вот, наконец, замок щелкнул, и ящик был выдвинут. Бумаги, обгрызенные перья, сургуч… больше ничего! Великий князь принялся лихорадочно открывать другие ящики, но и там не нашел шкатулки. В отчаянии он поднял глаза на брата. Тот продолжал стоять возле камина, невозмутимо скрестив руки на груди.

Холодный пот выступил на лбу великого князя.

— Простите меня, государь, — чуть слышно произнес он. — Мне нет оправдания. Уповаю на ваше великодушие…

Александр Павлович не сумел сдержать торжествующей улыбки.

— Бог тебе судья! Ступай, братец, восвояси.

Но когда тот ушел, улыбка сбежала с лица императора. «Вот еще один из тех, кто заинтересован в моей смерти, — промелькнуло у него в голове. — И Никс, пожалуй, пострашнее заговорщиков-вольнолюбцев. Тех еще можно задобрить, пообещав реформы. А этому никакие революции не нужны: подсыплет яд в стакан, да и дело с концом. Как же вырваться из сетей? Репнин храбр и предан мне, но слишком прямолинеен. Нет в нем хитрости и изворотливости. Кажется, без помощи Лиз тут не обойтись».

* * *

Добравшись, наконец, пешком на Торговую улицу, где стоял родительский дом, Федор понял, что надежды тщетны. Всё живое было уничтожено наводнением. Кругом ни души, только груды мусора и полное разорение. Воздух как будто сгустился. Вокруг стояла жуткая тишина, чувствовался зловещий запах тления. Гигантская волна, обрушившаяся на город, погребла под собой сотни жизней. Кровь стыла в жилах от мертвого безмолвия. Долго искал Федор, но так и не смог найти тела утонувших родителей. Он уж решил было, что их унесла взбесившаяся ненасытная река, как вдруг обнаружил останки родителей на чердаке. Видимо, в последней надежде на спасение, они пытались забраться на крышу, но маленький домишко накрыла волна.

Федор опустился на колени и зарыдал, покачиваясь, сжимая голову руками.

Постепенно стало темнеть… Шагая по щиколотку в воде, Федор стал машинально поднимать размокшие, покрытые речной тиной вещи. Посреди комнаты лежал опрокинутый навзничь дубовый шкаф, похожий на гроб. Федор взглянул на него и побледнел. Руки его опустились. Он вдруг понял, что его жизнь кончена. Ему сорок семь лет, и у него не осталось ничего, ради чего стоило жить. Закоренелый холостяк, он находил радость только в беззаветном служении искусству. У него была великая мечта — сыграть шекспировского Гамлета, но с ней пришлось распрощаться из-за каприза взбалмошной примадонны, которой он чем-то не угодил. Когда он получил отказ режиссера, отчаяние, заполнившее его душу, немного смягчила любовь его дорогих родителей. Отец с матерью посвятили ему всю свою жизнь, отказывали себе во всем ради него. И он решил уйти из театра, чтобы теперь жить ради них. Слава богу, знаний хватало, чтобы получить скромную должность учителя в театральной школе. Он бегло говорил по-французски, знал и другие языки. Мог преподавать риторику, сценическое мастерство.

Но теперь он потерял всё… Бессмысленность дальнейшей жизни наполняла душу такой нестерпимой болью, что Федор невольно застонал, присев на опрокинутый шкаф. Что делать? В тоске он поднял глаза… и увидел под потолком мокрый шелковый абажур, связанный когда-то матерью. Лампа наклонилась, масло из нее вытекло. Федор поднялся на шкаф и снял с абажур с крюка. Абажур он бережно отложил в сторону, а сам, ухватившись рукой за крюк, подтянулся. Крюк выдержал тяжесть его тела. Судорожная улыбка искривила губы Федора. Он соскочил на пол и, шлепая по воде, пошел искать веревку…

* * *

Императрица Елизавета Алексеевна отослала фрейлин и устало опустилась в низкое мягкое кресло.

Вяло и равнодушно текли мысли. Она не испытывала к мужу ни любви, ни ненависти. Ее не страшила собственная смертельная болезнь, потому что после смерти ее крошек ей уже не хотелось жить. На всем белом свете не осталось никого, кому бы она была нужна, кто бы любил ее по-настоящему. Разве что, кроме одного восторженного юноши-поэта со смешной фамилией. Мимолетная улыбка вдруг слабо осветила ее бледное лицо.

С трудом поднявшись, она открыла крохотным ключиком инкрустированный ящик старинного бюро и вынула небольшую, аккуратную перевязанную стопку рукописей, вырезок из газет и журналов. Удобно устроившись на маленьком диване, развязала голубую ленточку и стала перебирать бумажные листы. Это были стихи Александра Пушкина, молодого стихотворца, отправленного государем в ссылку за преступное вольномыслие. А может быть, не только за это? Лиз догадывалась об истинной причине враждебного отношения царя к талантливому сочинителю, чьи творения могли бы возвысить Россию в глазах просвещенной Европы. Но государь не только запретил Пушкину выезд за границу, но даже удалил его из Петербурга: сначала на юг, потом в глухую деревню. Бледные пальцы Лиз вдруг задрожали. Ее глаза остановились на маленьком стихотворении «Нереида», написанном рукою автора. Пушкин сочинил его в Крыму, но в нем явственно проступало воспоминание об одном происшествии, случившемся в лицейском саду.

Несколько листков со стихами, выскользнув из рук, упали на паркет. Лиз в волнении вновь перечла «Нереиду», и перед ее мысленным взором предстала картина из прошлого.

Лицей располагался во флигеле Большого Царскосельского дворца, где летом проживала императорская семья. Лицеисты часто убегали из своих комнат и гуляли по аллеям. Теплыми ночами Елизавета Алексеевна любила в обществе двух-трех фрейлин купаться обнаженной в царскосельских прудах. Однажды четырнадцатилетний Пушкин невольно подсмотрел купание императрицы. Открывшееся ему феерическое зрелище сразило его сердце. С тех пор Елизавета Алексеевна стала единственной и вечной его музой.

— Милый ребенок… — тихонько прошептала императрица.

В литературном обществе «Арзамас» ему дали какое-то забавное прозвище… Она потерла лоб, пытаясь вспомнить:

— Волчок… Сучок… Язычок…

— Сверчок, дорогая Лиз, — вдруг раздался насмешливый голос Александра.

Господи! Как она не заметила его появления? Она попыталась спрятать стихи, но неумолимая рука решительно выхватила листок.

Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду,

На утренней заре я видел нереиду.

Сокрытый меж дерев, едва я смел дохнуть:

Над ясной влагою полубогиня грудь

Младую, белую как лебедь, воздымала

И пену из власов струею выжимала.

Стихотворение, прочитанное неприятно-насмешливым голосом царя, потеряло прелесть и трепетность. Александр еще раз пробежал глазами по строчкам и молча вернул стихи жене.

— Откуда у вас сия рукопись? Кто автор? Уж не тот ли Сверчок, о котором вы только что вспоминали, ваш тайный обожатель?

Елизавета понимала: Александру известно, кто написал это стихотворение. Ему хотелось лишний раз помучить ее, вынудив произнести вслух имя того, кто был ее юным рыцарем, бескорыстным и преданным.

— Предпочитаете молчать, madam? Напрасно. Сие творение Александра Пушкина недавно было опубликовано в «Полярной звезде» с цензурной купюрой и опечатками. Самый бездарный журнал в России! А стихи прелестны. Их строки покрыты флером тайны. Имена не названы, действие происходит якобы на далеких брегах Тавриды… Но между строк прочитывается другой, скрытый смысл и другие воспоминания. Я давно догадывался о платонической страсти поэта, но не имел намерения говорить о ней. Если она его вдохновляет, а вас забавляет, не вижу в том ничего дурного. Пусть воспевает женскую красоту, лунный свет и соловьиное пение. Но когда он берет на себя роль якобинца и пытается взбаламутить народ призывами к революции…

— Пушкин никогда не писал ничего подобного!

— Просто до вас не доходили его крамольные стихи. Я старался оберегать ваш покой.

Он помолчал, а потом неожиданно стал декламировать наизусть:

Самовластительный злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу.

Читают на твоем челе

Печать проклятия народы,

Ты ужас мира, стыд природы,

Упрек ты Богу на земле.

Теперь его голос звучал не насмешливо, а печально, даже горько. Стихи ужасные, а главное, несправедливые. В свое время за это, с позволения сказать, «произведение» автор был отправлен в ссылку на Кавказ, но чувство обиды всё еще терзало Александра. Чем он заслужил такую откровенную ненависть? Всю жизнь он заботился о благе своего народа, освободил Россию и Европу от нашествия Наполеона, создал Царскосельский лицей, превосходное учебное заведение, ничем не хуже английского Итона, где получили блестящее образование отпрыски лучших дворянских родов России, в том числе и дерзкий стихотворец.

— Какая неблагодарность!

Он не понял, произнес ли эти слова вслух или про себя. Голос императрицы вернул его в реальность.

— Не судите его слишком строго. Поэт был совсем юн, когда писал эти строки. Идеи Французской революции вскружили мальчику голову.

Александр устало махнул рукой.

— К сожалению, не одному ему. Можно ли было предположить, что Лицей, в который я сам вселил дух свободы, растит бунтовщиков, призывающих к цареубийству?

— О господи… Не может быть! Вы в этом уверены?

— Более того, Лиз! Я знаю имена заговорщиков.

— Почему же вы не прикажете их арестовать?

Александр помолчал.

— Вокруг меня плетется двойная паутина. С одной стороны, так называемые вольнодумцы, требующие гражданских свобод, с другой — консерваторы, отстаивающие свои интересы. Примешь сторону одних, другие с тобой расправятся. Я жив и царствую, пока эти две силы находятся в состоянии равновесия. Но это равновесие неустойчиво. Что делать? Я не желаю войти в историю как царь, отрекшийся от престола. Но еще больше мне не хочется оказаться задушенным своей же охраной.

— Какой ужас…

Кровь отхлынула от лица Елизаветы Алексеевны. Она мгновенно поняла всю серьезность опасности, угрожающей императору и, возможно, ей самой. Увы, в России вопросы престолонаследия нередко решались подобным образом. Дед и отец Александра были убиты заговорщиками. Неужели теперь пришел его черед? Неподдельный страх перед кровавым злодеянием, которое вполне могло свершиться, невольно отразился на ее лице. Будто сквозь сон донеслись до нее слова императора:

— Если бы вы знали, Лиз… Как мне сейчас нужна ваша помощь.

Она изумленно подняла на него прозрачные, немного выпуклые глаза. Александр редко обращался к ней с личной просьбой. Присев рядом с ней на маленький итальянский диван, он испытующе вгляделся в бледное лицо жены:

— Поговорим, дорогая…

Глава 7

«Весь мир — театр»

Воздуху не хватало. Нестерпимо болела шея. Чувство было такое, словно кто-то полоснул по ней ножом. Из горла вырывался сухой кашель, вызывающий еще более мучительную боль. Федор старался унять его, но не мог. Кто-то осторожно приподнял ему голову. Стало чуть легче. Он обвел мутными глазами темный потолок и стены с иконами. Потом взгляд опустился ниже, на двух людей в черных рясах. Один из них, небольшого роста, протягивал ему кружку. Вглядевшись в него, Федор узнал брата Варфоломея, и на душе стало спокойней. Он взял кружку дрожащими руками, с жадностью осушил ее и хрипло простонал:

— Зачем меня вынули из петли? Для чего мне жить? Несчастные мои родители…

— Успокойся, они уже похоронены по-христиански на Покровском кладбище, — тихо промолвил Варфоломей.

Лицо второго священника было Федору незнакомо, а мягкий голос совершенно не соответствовал суровому смыслу произносимых слов:

— Вы — великий грешник, ибо посягнули на свою жизнь, дарованную Господом! Если бы не брат Варфоломей, который по воле Провидения успел спасти вас, вы бы сейчас горели в аду! Теперь мне придется долго молиться за вашу душу, чтобы Господь отпустил вам тяжкий грех. Ну да Бог милостив, будем уповать на Его прощение… Вы еще слишком слабы. Постарайтесь заснуть, сын мой: сон облегчит ваши муки, и душевные и физические.

Покорно кивнув, страдалец закрыл глаза. Священник простер над ним длань и принялся тихо шептать молитву. Постепенно Федор погрузился в глубокий, спокойный, целительный сон. Ангел парил над его головой.

— Долго ли он проспит? — спросил священник монаха.

— Около шести часов.

— Не повредит ли ему снотворное?

— Отнюдь, ваше святейшество. После всего пережитого длительный сон ему необходим, особенно в дороге. Сейчас кликну братьев, и его перенесут в карету.

Тот кивнул.

— С Богом в путь, брат Варфоломей!

* * *

Гнев клокотал в груди Николая, когда он, красный, вспотевший после неприятного разговора с государем, ворвался в свои покои. Он бегал по комнате, круша всё, что попадалось под руку. Потом схватил колокольчик и бешено затряс им.

— Бакланова ко мне! — зло бросил он вошедшему камергеру.

Когда полковник явился, Николай дал волю своей ярости.

— Убью! — бесновался он, тряся своего адъютанта за воротник так, что чуть не оторвал его. — Сгною в Шлиссельбурге! Закопаю в рудниках! Сошлю солдатом на Кавказ!

Бакланов в страхе упал на колени.

— Ваше высочество! В чем бы вы меня ни обвиняли, я остаюсь вашим преданным слугой! Готов понести любую кару, только, умоляю, объясните, за какие грехи я попал в немилость?

Вне себя от негодования, Николай рассказал о своем визите к царю и неудачной попытке завладеть шкатулкой.

— Там ее нет! — брызгая слюной, кричал великий князь. — Видно, она тебе приснилась! А может быть, и никакого манифеста нет и никогда не было?!

Бакланов уже оправился от страха и, поправляя мундир, поднялся с колен.

— Манифест, без сомнения, существует, ваше высочество. Я знаю о нем из разных источников.

— Из каких?

— Например, мне рассказала о нем бывшая любовница Милорадовича, актриса Сандра Блекки, которую я нанял своей осведомительницей. Генерал-губернатор сам проговорился ей о манифесте. Уверен, ваше высочество, что именно Милорадович, любимец великого князя Константина, и убедил государя держать сию бумагу в строгой тайне. Он спит и видит Константина на престоле.

Николай, уже овладев собой, сел в кресло и испытующе взглянул на адъютанта.

— Послушайте, Бакланов, — с усмешкой произнес он. — А вам не кажется, что все эти разговоры о престолонаследии несколько преждевременны? Слава богу, Александр Павлович жив и здоров.

Бакланов неожиданно осмелел и уверенно ответил:

— Государь давно потерял вкус к жизни. Нелюбимая жена, бездетность, разрыв с Нарышкиной, потеря обожаемой Софии, полное отсутствие личного счастья… Да и будущее не сулит ему ничего доброго. Все это вызывает глубокое уныние, убивает желание жить. А если человек не хочет жить, он умирает. Словно старый сучок, без единого листика, он постепенно высыхает и ломается от первого порыва ветра. А вы, ваше высочество, молоды, и у вас есть прекрасная семья! Ваш сын, без сомнения, когда-нибудь сядет на трон… Но до него будете царствовать вы! Долго и счастливо!

— Вы оракул, Бакланов?

— Для такого предсказания не нужно быть оракулом, ваше высочество. А что касается завещания о престолонаследии… Осмелюсь предположить, что государь по какой-то причине не желает придать гласности сей документ. Возможно, он боится дворцового переворота и понимает, что лучше самому уйти достойно, чем ждать, когда тебя прикончат в собственной спальне, как это уже не раз случалось с нашими царями.

Николай чуть не задохнулся от гнева:

— Что ты себе позволяешь!

Но Бакланов интуитивно понял, что великий князь внутренне с ним согласен и поэтому ему нечего бояться.

— Я найду манифест, ваше высочество! У меня есть предположение, что он находится у этого выскочки, царского фаворита князя Репнина.

— Почему ты так думаешь?

— Государь во всем доверяет ему. Репнин — его телохранитель и душеприказчик.

— А как же этот… временщик Аракчеев, который ему «без лести предан», если верить глупой надписи на его графском гербе?

Бакланов тонко усмехнулся и покачал головой с видом человека, который знает гораздо больше, чем считает нужным сказать.

— Уверен, что государь не доверит ему тайных бумаг. Про него говорят: «Бес лести предан», ваше высочество!

Николай невольно рассмеялся.

— Ладно, ступай. Я буду на твоей стороне, если что…

Он жестом отпустил своего адъютанта, но у самых дверей задержал.

— А ты, Бакланов, тоже предан мне без лести? Впрочем, бог с тобой! Не отвечай, чтоб не врать. Знаю я тебя!

* * *

В начале декабря полк Шевалдина перевели в Петербург на зимние квартиры. Столица в эту пору напоминала военный лагерь: повсюду стояли казармы гвардейских полков. Ранним утром город просыпался под барабанный бой. Пустынные улицы наполнялись шумом колес, криками продавцов мяса, рыбы, овощей, высокими и звонкими голосами охтинок-молочниц. На каждом углу центральных улиц находилась стоянка для извозчиков, так называемая биржа. Городской шум затихал к вечеру. Слышно было только, как перекликались часовые караульных постов: один кричал: «Слуша-ай!», другой откликался: «Смотри-и!»

В трактире пана Нежинского, как всегда после службы, у карточных столов собрались офицеры. Дмитрий Ломтев был завсегдатаем этого заведения, пользовавшегося сомнительной репутацией. Азартные игры и горячительные напитки, поначалу веселя гостей, к концу вечера часто приводили к скандалам и дракам.

— Отчего не играете, майор? Неужто после смерти дядюшки решили стать бережливым? — подмигнул Дмитрий Александру Криницкому.

Все понимающе заулыбались: майор и в самом деле недавно получил небольшое наследство. Тон Ломтева не понравился Криницкому, но он решил не обращать внимания на зависть приятеля и охотно уселся за стол. Играли в покер вчетвером: Якушев, Криницкий, Ломтев и Шевалдин. Якушев раздал карты и поставил на кон десять рублей. Офицеры присоединили свои ставки, и игра началась.

Криницкий умело блефовал и выигрывал раз за разом. Вскоре его бумажник значительно потяжелел. Перетасовав карты, Дмитрий стал быстро их сдавать. Было видно, что ротмистр нервничает, но, когда он взглянул на свои карты, выражение его лица изменилось.

— Делайте ставку, — напомнил Александр.

Ломтев не спеша открыл бумажник и положил на стол триста рублей. Криницкий свистнул.

— Не слишком ли?

— Можете пасовать, если боитесь!

Криницкий пожал плечами и тоже поставил триста. Якушев и Шевалдин отважно присоединили свои деньги к ставкам.

— Сбросим карты, господа? — спросил Криницкий.

— Пожалуйте, если хотите, — отозвался Дмитрий.

Александр сбросил три карты и увеличил ставку на пятьдесят рублей.

— Что так мало, майор? — улыбаясь, спросил Ломтев. — Неужто успели промотать дядюшкино наследство?

Вытащив пять сотенных купюр, Дмитрий нервно бросил их на зеленое сукно.

— Пас! — в один голос заявили Якушев и Шевалдин.

— Ты сошел с ума, Митя!

— Довольно! Пойдем выпьем! Дмитрию надо остыть.

— Нет, господа, — сдвинул брови Криницкий. — Я не собираюсь пасовать! Принимаю вашу ставку, ротмистр!

Он положил на кон пятисотенную ассигнацию. Ломтев зло взглянул на партнера:

— А я поднимаю ставку еще на пятьсот!

Шевалдин выразительно постучал пальцем по лбу.

— Вот как? Согласен! — невозмутимо ответил Криницкий.

Как обычно в таких случаях, их обступили зрители и, переговариваясь, делали между собой ставки на игроков. В это время в дверях трактира вдруг показался полковник Бакланов. Увидев разгоряченных игрой гусар, он подошел к ним и стал следить за игрой.

— Саша, пожалуйста, без излишеств! — тревожно предупредил Шевалдин.

— Все в порядке, — успокоил его Криницкий. — Господин Ломтев! Я сделал ставку, а вот ваших денег на кону что-то не вижу!

Дмитрий побледнел и положил на стол золотой портсигар.

— Так не пойдет, — мягко сказал Криницкий, глядя Ломтеву в глаза. — Попрошу наличные!

— Вы сомневаетесь в моей платежеспособности? — запальчиво отозвался Дмитрий, жаждущий продолжать игру.

— Не волнуйтесь, ротмистр, — вдруг раздался голос за его спиной. — Я готов ссудить вас деньгами!

Все оглянулись. Полковник Бакланов, улыбаясь, протягивал Дмитрию пачку крупных купюр. Ломтев невольно отстранился.

— Ну что же вы? — мягко настаивал Бакланов. — Или передумали играть? Тогда другое дело.

Ротмистр молча взял деньги и пересчитал ассигнации.

— Здесь десять тысяч!

— Так повысьте ставку.

Ломтев молча откинулся на спинку стула, сжимая в руке деньги. Потом медленно перевел взгляд на Криницкого, сохранявшего, в отличие от него, полное хладнокровие.

— Вы готовы поднять ставку до десяти тысяч?

— Извольте! — спокойно ответил Криницкий, доставая все деньги, доставшиеся ему в наследство.

— Вас не затруднит, ротмистр, дать мне расписку? — дружески спросил Бакланов.

Словно под гипнозом, Дмитрий поднялся, попросил у пана Нежинского чернильный прибор и набросал несколько строк под диктовку своего кредитора. Потом бросил купюры на кон и, не в силах скрыть своего торжества, открыл карты. Это было королевское каре. У зрителей, обступивших стол, невольно вырвался общий возглас изумления. Но Александр невозмутимо посмотрел на разложенную перед ним комбинацию.

— Удивительно, — сказал он, помолчав. — В первый раз вижу, чтобы два каре выпадало за одну игру.

И он не торопясь открыл свои карты. Четыре туза! Нескрываемый восторг охватил всех присутствующих. Криницкий явно был героем дня.

— Ты выиграл, Саша! — восхищенно сказал Якушев. — Забирай банк!

В лице Дмитрия, казалось, не было ни кровинки.

— М-да… — тихо сказал Шевалдин. — Обидно проигрывать, особенно чужие деньги.

— Кстати, Ломтев, — зевая, процедил Бакланов. — Вы даже не спросили, когда вам следует вернуть долг. Деньги мне будут нужны через неделю!

Дмитрий вскочил.

— Что? Уже через неделю?!

— Именно так. Вас это затрудняет?

Огромным усилием воли Дмитрий заставил себя сохранить внешнее спокойствие и сказал небрежно:

— Вовсе нет… как прикажете! Через неделю я непременно верну долг. Сегодня же напишу в Нагибино жене.

— Представляю, как будет обрадована Екатерина Николаевна! — заметил Шевалдин.

Приятели рассмеялись.

Поскольку начать новую игру никто не пожелал, все выпили по бокалу рому и вскоре разошлись. Ломтев понуро шагал один по пустынной улице, высматривая извозчика. Настроение было подавленное. Десять тысяч! Где взять деньги? Состояние жены, дочери покойного генерала Уварова, он уже почти промотал. Придется просить ее заложить родовой особняк. Занять у друзей? Но он знал, что таких денег ни у кого нет. Да он и так уже всем должен…

Вдруг он почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Резко обернувшись, он увидел Бакланова.

— Что вам угодно?

— Да не шарахайтесь вы от меня, как черт от ладана! У меня к вам дельное предложение.

Ломтев неприязненно взглянул в желтые глаза Бакланова. Но, соблюдая субординацию, остановился и приосанился.

— Слушаю вас, полковник!

— Насколько мне известно, вы — один из близких друзей Репнина. Вам иногда случается бывать у него дома?

— Разумеется, но… я не понимаю вашего вопроса.

— Хочу дать вам маленькое поручение. Если вы его выполните, я постараюсь забыть о вашем долге.

— В чем заключается поручение?

Бакланов испытующе взглянул ему в глаза.

— У Репнина должен быть некий документ, который хранится в маленьком ларце из слоновой кости…

— Что?! За кого вы меня принимаете, господин Бакланов? Я офицер! Да по мне лучше застрелиться, чем стать вором!

— Ну, полно, успокойтесь! Не нужно ничего красть. Да и не к спеху это… Но ежели при случае вам попадется на глаза сей предмет, сообщите мне. Только и всего-то.

* * *

Ангел, паривший над головой Федора, спустился на землю и предстал перед ним в образе Офелии. Она была тонка, эфемерна и, казалось, полупрозрачна. Белое скромное платье. Крохотная жемчужная диадема на приподнятых вьющихся волосах. Огромные светлые глаза, чуть навыкате, смотрели с неподдельным участием. Женщина говорила ему что-то ласковое. Он собрал все силы, пытаясь побороть сон, и, с трудом приподняв тяжелые веки, ответил ей словами Гамлета: «О, нимфа, помяни меня в своих молитвах…» Словно сквозь пелену густого тумана к нему донеслось:

— Вы сыграете эту роль, Федор Кузьмич. Я вам обещаю.

— О господи… О какой роли вы говорите?

— Той самой, что не дает вам покоя даже во сне.

— Гамлет? Нет, это невозможно…

Федор с усилием приподнялся, чтобы получше разглядеть таинственную женщину. У него было странное чувство, что он уже где-то ее видел.

— Кто вы, сударыня?

Она не ответила и с улыбкой протянула ему руку. Федор прижал к губам тонкую кисть, пахнущую ландышем. Он огляделся. Его взору предстала богато убранная комната, обитая китайским шелком. Посредине стены висели два портрета: императора Александра Павловича и его супруги Елизаветы Алексеевны. Глаза Федора невольно остановились на портрете императрицы.

— Боже мой… — еле выговорил он. — Государыня… Это вы?!

Елизавета прижала маленький тонкий палец к губам.

— Тише! Вам нельзя волноваться. Вы были на пороге смерти, но Бог даровал вам жизнь, дабы вы могли выполнить свою великую миссию.

— Великую миссию? Ваше величество! Я всего лишь актер…

Усмехнувшись, она взглянула в окно и произнесла немного нараспев:

— «Весь мир — театр. В нем женщины, мужчины — все актеры».

— Да, ваше величество… Это Шекспир.

Елизавета ласково кивнула.

— Послушайте меня, Федор Кузьмич… Мне довелось видеть вас на сцене. Вы по-настоящему талантливы. Жизнь обошлась с вами сурово, но все дурное осталось позади. В этом тихом дворце вы поживете некоторое время и, когда силы вернутся к вам, наконец-то сыграете роль, о которой говорили в бреду.

Голова Федора пошла кругом. Он тихо произнес:

— Ваше величество, это было бы для меня настоящим счастьем!

— Погодите… Я предлагаю вам сыграть Гамлета не на сцене, а в жизни.

Федор удивленно взглянул на императрицу.

— Гамлет — сценический персонаж, ваше величество!

— А вам не кажется, что Россией правит коронованный Гамлет?

Актер завороженно взглянул в прозрачные, выпуклые глаза Елизаветы Алексеевны. Она тоже смотрела на него, пораженная удивительным внешним сходством актера со своим венценосным мужем. Поколебавшись, Федор спросил:

— Государыня, под «коронованным Гамлетом» вы подразумеваете императора Александра Павловича? Но почему? Что между ними общего?

Елизавета встала и медленно прошлась по комнате, собираясь с мыслями, потом заговорила так тихо, что ему пришлось напрячь слух. К счастью, актер, привыкший ловить шепот суфлера, понимал каждое слово.

— Очень многое… Отец Александра, как и отец Гамлета, погиб насильственной смертью. Гамлету явилась тень отца, взывая о мщении. Перед Александром тоже постоянно витает тень убиенного отца. Гамлет был рожден для добра, но, столкнувшись со злом, погиб в неравной схватке с ним. Мой супруг в начале царствования тоже пытался творить добро, но не смог противостоять злу. Подобно Гамлету, он понял, что его убеждения находятся в совершенном разладе с настоящей жизнью…

Она замолчала, переводя дыхание. Молчал и Федор, до глубины души пораженный. Что значат эти откровения? Почему и за какие заслуги императрица выбрала в свои поверенные именно его, ничем не приметного, простого актера? Что это? Театральное представление? Нет… Это не игра. Он мог отличить позерство от истинного душевного порыва.

Не всё в словах императрицы нашло в его душе полное согласие. Александр I — коронованный Гамлет? Возможно, и так, если иметь в виду противоречивость его натуры. Поборник свободы и одновременно учредитель военных поселений… Сторонник конституции, но при этом — глава Священного союза, попирающего права народов. Что же касается смерти его отца, императора Павла… Тут дело темное. Актеры — люди сведущие, и Федору не раз приходилось слышать, что Александр знал о готовящемся заговоре, но не посчитал нужным предотвратить его. А может быть, даже принимал в нем участие.

Он решился ответить:

— Ваше величество! Двойственность личности, несомненно, присуща государю. Но назвать его Гамлетом можно лишь условно… Все-таки они очень разные люди.

Елизавета кивнула и улыбнулась печально:

— Главное отличие в том, что Гамлет был влюблен в свою Офелию, а мой венценосный супруг меня не любит. Да и не только он один. Здесь я для всех чужая…

Глаза Елизаветы наполнились слезами. Странно было видеть неподдельное страдание на ее прекрасном лице.

Повинуясь какому-то непостижимому порыву, Федор вдруг взял тонкую кисть женщины и неожиданно для себя произнес благоговейно:

— Я буду любить вас всегда, ваше величество!

Елизавета вздрогнула, но не отняла руку, а пристально вгляделась в лицо Федора, светившееся в этот момент искренней нежностью и лаской. Никогда Александр не смотрел на нее так… Она упивалась его взглядом, желая только одного, чтобы эта сладостная минута длилась вечно.

— Верю, друг мой… И хочу, чтобы вы помогли мне.

— Я умру за вас!

Елизавета, не ответив, вдруг отвернулась и надрывно закашлялась.

— Что с вами, ваше величество?

— Так… пустое! — она дышала тяжело, но сумела преодолеть приступ кашля. — Я устала, Федор Кузьмич, и покидаю вас на некоторое время. Но мы скоро встретимся.

Она наклонилась над его кроватью.

— Ничего не бойтесь. Я пришлю к вам надежного слугу, он будет ухаживать за вами. Никто другой не посмеет войти в эту комнату.

— Можно ли узнать, где я нахожусь, ваше величество?

— Вы в Каменноостровском дворце, в полной безопасности. Отдыхайте, читайте. Здесь много книг, в том числе ваш любимый Шекспир. А через несколько дней я познакомлю вас с государем. Почему вы так побледнели? Поверьте, он, как и я, большой театрал. Ему будет интересно побеседовать с вами.

Часть вторая

Крушение

Глава 1

«Кровавая любовь»

Прошел почти год после наводнения в Петербурге. Ни безутешный, потерявший невесту Репнин, ни потрясенный гибелью сестры Володя Печерский еще долго не могли бы прийти в себя от горя, если бы не юная Сероглазка. Так домашние называли княжну Полину, дочь Репнина. Это она своей лаской, нежностью и безудержным жизнелюбием согрела их сердца в самые тяжелые дни.

Репнин привез Полину в Петербург и предложил мадемуазель Корваль стать гувернанткой его дочери. Француженка, которая уже все слезы выплакала по своей бывшей воспитаннице, сначала недоуменно взглянула на князя, не понимая смысла его слов, а потом бросилась благодарить и снова залилась слезами.

— Ах, ваше сиятельство! Я уж думала, что жизнь моя кончена. После гибели моей ненаглядной девочки, мне казалось, что я никому не нужна и ни на что не гожусь. Как ужасно доживать свой век в приживалках!

Репнин сочувственно взглянул на старую деву.

— Полина сама предложила, чтобы вы стали ее гувернанткой. Ведь она очень любит вас.

— Я тоже люблю Сероглазку! Клянусь, ваше сиятельство, я буду смотреть за ней так, что ни один волосок не упадет с ее головы.

— Надеюсь, — коротко ответил князь.

* * *

Полине исполнилось 16 лет. Внешне она всё еще выглядела угловатым подростком, но в ее больших серых, как у Репнина, глазах появилось новое выражение. Весёлый, озорной взгляд Сероглазки всё чаще становился задумчивым и мечтательным, словно в предвкушении скорых перемен, которые должна была принести ей неумолимо приближающаяся взрослая жизнь. Что ждет ее в будущем? Этого она не знала, но всей душой надеялась на благосклонность судьбы. Мать, умершую в молодости от чахотки, она почти не знала, смутно помнила и ненавистный приют для малолетних сирот… Трудные годы раннего детства выпали из ее памяти. С тех пор как князь Репнин удочерил Полину, дал свою фамилию, богатство, титул, а главное, свою безраздельную любовь, ее жизнь блистала только светлыми, яркими красками.

Сегодня вечером Полина с помощью мадемуазель Корваль впервые в жизни надела длинное кружевное платье со скромным, но все-таки настоящим декольте. Когда она, волнуясь, взглянула на себя в зеркало, волна восторга невольно отразилась на ее юном лице. Она даже не подозревала, что так красива!

Полина мало обращала внимания на свою внешность. Все ее мысли были заняты играми, детскими проделками, увлекательными книгами. По вечерам ей нравилось, забравшись с ногами в старое уютное кресло, слушать рассказы отца о минувшей войне. Но такие минуты были редким счастьем. Во время их пребывания на Кавказе отец служил в штабе Ермолова и не мог уделять дочери много внимания. Ее товарищем по играм был Володя Печерский. В часы, свободные от службы, он не отходил от своей маленькой подруги. Общаясь с ним, она научилась свободно говорить по-французски, танцевать модные бальные танцы, скакать на подаренной отцом маленькой лошадке и даже немного стрелять и фехтовать. В крепости давно привыкли к тому, что они всегда были вместе, и называли их «друзья — не разлей вода»…

Сероглазка, вздохнув, украдкой взглянула на старинные напольные часы в углу гостиной. Уже четверть восьмого, а его всё нет!

По случаю именин дочери Репнин устроил скромный праздник в кругу семьи. К членам своей семьи он причислял своих боевых друзей — Шевалдина, Якушева, Криницкого, Ломтева и, конечно, молодого поручика Володю Печерского, брата покойной Натали. К семье относились также мадемуазель Корваль и немец-управляющий герр Гауз, приехавший по приглашению князя в Петербург из деревни Захарово, родового гнезда Репниных.

— Где Володя? — уже в который раз спрашивала Полина.

— Может быть, начнем без него? — предложил князь.

— Нет, нет! Подождем!

Наконец хлопнула дверь в парадном, и, к общему восторгу, появился Печерский с нарядной коробкой, перевязанной розовой лентой.

Увидев его, Полина радостно всплеснула руками, но, заметив устремленные на нее взгляды гостей, смутилась. Она была прелестна в воздушном голубом платье, открывавшем худенькие плечи. Темно-русые волосы локонами спускались на точеную шею. Свежие розовые губы, приоткрывшись в улыбке, обнажали белоснежные зубки. Огромные серые глаза, опушенные черными ресницами, смотрели доверчиво и простодушно. Печерский замер от удивления, словно увидел свою маленькую подругу впервые.

— Сероглазка, — прошептал он, — как ты прекрасна…

Заметив его замешательство, Репнин улыбнулся:

— Добро пожаловать, Володя! Мы заждались тебя!

— А что у тебя в руках? — поинтересовался Шевалдин.

Володя словно очнулся:

— Подарок имениннице! Собственно, из-за него я и опоздал: мастер едва успел окончить работу в срок.

Он протянул коробку Сероглазке, и та осторожно развязала упругую шелковую ленту.

— Володя! — смущенно прошептала она. — Зачем? Я уже давно не ребенок!

В коробке оказалась роскошная фарфоровая кукла с закрывающимися голубыми глазами и льняными белокурыми волосами, одетая в платье принцессы, с маленькой короной на голове. Репнин взглянул на куклу. Глаза его вдруг увлажнились, некоторое время он молчал, преодолевая волнение.

— Что же ты, Полина? — сказал он дрогнувшим голосом. — За подарок нужно поблагодарить!

Прижимая куклу к груди, Сероглазка дружески поцеловала Володю в щеку.

— Прошу к столу, господа, — гостеприимно предложил князь. Володя поклонился Полине, которая, церемонно присев в реверансе, подала ему изящную ручку. Оживленно переговариваясь, гости отправились в столовую.

— Что с Кириллом? — вполголоса спросил Криницкий у Шевалдина. — Он чем-то взволнован.

— Не знаю, Саша…

* * *

После ужина Сероглазка позвала всех в гостиную. Две недели с помощью мадемуазель Корваль она мастерила костюмы для домашнего спектакля, сценарий которого сочинила сама.

Название пьесы заставляло содрогнуться: «Кровавая любовь». Сюжет был прост. Юная атаманша-разбойница и три головореза нападают на карету старой герцогини. Благородный офицер, случайно оказавшийся рядом, бросается на помощь несчастной даме. Но силы не равны, и он вместе с герцогиней попадает в плен. Молодая разбойница предлагает офицеру вступить в ее банду, но получает решительный отказ. Восхищенная его мужеством, разбойница велит отпустить его вместе с герцогиней. Банда протестует и поднимает бунт. Разбойницу запирают в одном сарае с пленниками, но под покровом ночи всем троим удается бежать. Захватив сокровища, беглецы благополучно попадают в замок герцогини. Неожиданно к ним врывается разъяренная банда. Атаманша и благородный офицер сражаются плечом к плечу и побеждают разбойников. Раненный в бою офицер признается юной разбойнице в любви и просит ее руки.

Тексты ролей были разосланы заранее и добросовестно выучены «актерами». Роль разбойницы, как нетрудно догадаться, исполняла сама Сероглазка. Бесстрашным офицером суждено было стать Володе, старую герцогиню играла мадемуазель Корваль, а банду разбойников изображали Якушев, Криницкий и Ломтев. Зрителями спектакля были Репнин, Шевалдин и управляющий герр Гауз. Количество актеров вдвое превосходило количество зрителей, но это никого не смущало.

Спектакль удался на славу. Атаманша лихо командовала своей бандой, разбойники устрашающе рычали, размахивая саблями перед носом герцогини, которая закатывала глаза от неподдельного ужаса. Благородный офицер храбро защищал ее жизнь.

Зрители не жалели ладоней, аплодируя артистам. Все было прекрасно, пока действие не подошло к заключительной сцене, в которой офицер признается в любви юной атаманше. После ее реплики: «Что с вами, рыцарь дорогой?» Володя вдруг запнулся, позабыв текст. Управляющий герр Гауз, который, по поручению Сероглазки, был не только зрителем, но и суфлером, заглянув в тетрадку, тихо подсказал:

— «Я сам не знаю, что со мной…»

Но Володя молчал, будто не слыша.

— «Я сам не знаю, что со мной…» — повысив голос, повторил герр Гауз.

Володя продолжал молчать, глядя на Сероглазку. Тогда встревоженные зрители принялись наперебой подсказывать ему слова текста. Не обращая на них внимания, Володя, словно сомнамбул, взял маленькую руку «разбойницы» и поднес ее к губам.

— Полина… я давно люблю тебя. Но раньше мне и в голову не приходило сказать тебе об этом. Ты была девочкой, моей маленькой подругой. А теперь тебе исполнилось шестнадцать. И я… хочу сказать при всех, что ты самая красивая, добрая и удивительная девушка на свете. Я люблю тебя, Полина, и… прошу твоей руки.

Печерский замолчал, испуганный собственной выходкой. Звенящая тишина стояла и в зрительном зале, и на сцене, среди артистов. Притихли свирепые разбойники. «Герцогиня» ахнула, поднеся руку ко рту. Репнин, как всегда, поспешил на помощь:

— Браво, браво! Очень убедительно, хоть и не совсем по тексту. Господа, ваши аплодисменты!

Все, словно опомнившись, дружно захлопали. Обстановка разрядилась, но Сероглазка вдруг со слезами на глазах убежала со сцены. Володя вздохнул и нервно провел рукой по лицу.

— Простите, ради бога! Не знаю, что на меня вдруг нашло…

— «Я сам не знаю, что со мной», — передразнил его Репнин. — Ладно, успокойся, Володя. Всё образуется.

Гости отправились в столовую, где их ждал десерт, но «разбойница» так и не появилась. Улучив момент, Репнин увел в свой кабинет немца-управляющего.

— Герр Гауз, — сказал он, — у меня к вам поручение.

— Слушаю, князь.

Репнин достал из письменного стола маленький ларец из слоновой кости.

— Мне придется покинуть Петербург. Эту шкатулку нужно увезти в Захарово и спрятать хорошенько. Есть одно надежное место… Вы, наверное, помните портрет моей матери в библиотеке?

— Я часто любуюсь им, ваше сиятельство.

— За портретом в стене есть маленькая ниша.

— Вы никогда не говорили мне о ней, князь!

— Да просто не было надобности… Но теперь, думаю, тайник пригодится. Постарайтесь сберечь эту вещицу, дорогой герр Гауз!

Немец осторожно взял из рук князя шкатулку.

— Будьте спокойны, ваше сиятельство, я жизнь отдам за нее!

Репнин улыбнулся.

— Надеюсь, что такую цену платить не придется.

Выйдя из кабинета, герр Гауз тотчас стал прощаться с гостями и вскоре уехал в Захарово. На уход скромного немца никто не обратил внимания, кроме одного человека — Дмитрия Ломтева, который заметил шкатулку в его руках.

Когда гости разошлись по домам, Репнин отправился к дочери. Сероглазка задумчиво сидела за столом, разглядывая красивую белокурую куклу, подаренную Печерским.

— Не сердись на Володю, — мягко сказал Репнин. — У него еще нет никакого опыта по части любовных признаний.

— У меня тоже нет опыта, но даже я знаю, что такие слова нельзя говорить при всех. Выставил меня на посмешище!

— Он признался в любви. Пусть неумело, зато искренне.

— Испортил такой спектакль! — всхлипнула Полина.

Репнин вытер ей лицо своим платком.

— То, что он решил не делать тайны из своей любви, доказывает серьезность его намерений.

— Если он пришел просить моей руки, то зачем подарил куклу, будто я маленькая девочка? Он думает, что я до сих пор играю в куклы? Вот выброшу ее в чулан!

Репнин молча взял игрушку и долго, внимательно ее рассматривал.

— В чем же провинилась кукла? Если не хочешь с ней играть, лучше отдай ее мне.

— Тебе? — удивилась Полина. — Зачем?

— А разве ты не заметила, что она похожа на Натали?

Полина посмотрела на куклу, замерла на мгновение, а потом кинулась к отцу.

— Прости меня, папа! Я не хотела причинить тебе боль.

Репнин погладил ее по русой голове.

— Ну, полно, полно… Какая ты у меня еще глупенькая, Сероглазка!

* * *

Утром, пройдя по набережной Невы и полюбовавшись роскошной решеткой Летнего сада, Полина и мадемуазель Корваль не торопясь направились по аллее к домику Петра Великого. Погода не располагала к прогулке: небо было обложено серыми тучами, моросил мелкий нудный дождь. Летний сад не произвел на Полину большого впечатления. Она очень хотела поглядеть на прекрасные мраморные скульптуры, о которых много слышала и читала, но оказалось, что они были укрыты от непогоды деревянными футлярами.

— Как тихо и пусто, — разочарованно промолвила Сероглазка. — Нет, Луиза, право, мне не нравится Петербург. Скука смертная! На Кавказе было куда интереснее… Там мне разрешали стрелять по мишени, скакать на лошади, фехтовать…

Она озорно взмахнула зонтиком, сделав выпад.

— Полина! — в ужасе вскрикнула мадемуазель Корваль, осенив себя крестом. — Здесь вам не Кавказ! Можно ли так себя вести дочери князя Репнина? А если кто-нибудь увидит?

Полина, подмигнув ей, весело рассмеялась. В этот момент из-за поворота аллеи прямо на них вихрем вынеслись два всадника. Мадемуазель Корваль отчаянно вскрикнула. Столкновение, казалось, было неминуемо… В последний момент Полина успела оттолкнуть гувернантку с дороги на палисадник, где та упала в мокрую траву. Лошади чуть не опрокинули Полину, но она отскочила, еле удержавшись на ногах, и кинулась к гувернантке. Всадники соскочили с коней. Офицер с черным плюмажем на треуголке, подняв на руки старую француженку, отнес ее к ближайшей садовой скамье.

В первую минуту все суетились, мешая друг другу.

— Слава богу, она жива!

— Пригоните извозчика! — приказал своему спутнику молодой офицер с белым плюмажем и обернулся к Полине.

Темно-русые локоны девушки, выбившись из-под шляпы, развевались на ветру. Нежный румянец проступил на щеках, большие серые глаза сверкали от волнения. Незнакомец на мгновение замер, не в силах оторвать от нее глаз.

— Мадемуазель, — тихо промолвил он, — простите, ради бога. Сам не понимаю, как мог допустить такую оплошность.

— Ничего страшного не произошло, ваше высокоблагородие, — ответила Сероглазка и вдруг смутилась, разглядев на его плечах генеральские эполеты с пышной золотой бахромой. — То есть я хотела сказать: ваше превосходительство!

Тот улыбнулся, не сводя с нее темно-синих выразительных глаз, полных доброты и участия.

— Вы хорошо разбираетесь в знаках различия, сударыня!

— Мне довелось несколько лет жить с отцом в гарнизоне на Кавказской линии.

— Вот как? — удивился молодой генерал. — Кто же вы, прекрасная незнакомка?

Сероглазка в смятении обернулась к потерявшей сознание гувернантке. Она помнила ее наставления о том, что девушка не должна представляться первой. Но необычайные обстоятельства заставили ее пренебречь этикетом. Помимо воли, словно ведомая какими-то высшими силами, Сероглазка подняла глаза на красавца-генерала и робко сказала:

— Княжна Полина Кирилловна Репнина… А эта несчастная дама — моя гувернантка, мадемуазель Корваль.

Генерал учтиво поклонился. Полина ждала, что он сейчас назовет свое имя, но он только сказал:

— Рад встрече с вами, княжна. Чем могу быть вам полезен?

— Мне бы хотелось поскорее вернуться домой вместе с бедной Луизой.

— Как вам будет угодно, — бархатным голосом ответил генерал и, увидев, что к ним приближается экипаж, добавил быстро и доверительно: — Любое ваше желание — отныне закон для меня.

К ним подъехала коляска, которую доставил его адъютант — офицер с черным плюмажем. Мадемуазель Корваль шевельнулась и тихо застонала.

— Она приходит в себя, — обрадовалась Полина.

И действительно, смертельно бледное лицо гувернантки порозовело, глаза раскрылись и испуганно заморгали.

— Как ты себя чувствуешь, Луиза? — тихо спросила княжна, наклонившись над ней.

— Ох, Полина… мне показалось, что я уже на том свете…

— Всё будет хорошо, милая. Сейчас мы поедем домой.

Адъютант осторожно подвел мадемуазель Корваль к экипажу и усадил на заднем сиденье.

— Прошу вас, мадемуазель, — галантно обратился генерал к Сероглазке и предложил ей руку.

Полина села рядом с гувернанткой, ласково обняв ее. Экипаж тронулся. Полина искоса оглянулась и увидела, что молодой генерал восхищенно смотрит ей вслед. Она, покраснев, отвернулась.

* * *

Всё обошлось без неприятных последствий. Когда вечером Полина пришла навестить мадемуазель Корваль, та была уже почти здорова.

— Прошу только об одном, Сероглазка! Ничего не рассказывай отцу! — умоляла свою воспитанницу француженка. — Позор на мою седую голову! Если князь узнает, какая опасность тебе угрожала, он выгонит меня.

— Не тревожься, милая Луиза. Я никому ничего не скажу. Главное, чтобы ты не пострадала. Признайся честно, у тебя ничего не болит?

— Я вполне здорова, но мало что помню. Всё как в тумане. Мы гуляли по аллее… И вдруг прямо на нас несутся бешеные чудовища!

Сероглазка рассмеялась.

— Это были породистые английские лошади. Уж я-то в них разбираюсь…

— Лучше бы вы, княжна, разбирались в вышивании, — вздохнула француженка.

— Не ворчи. С твоей помощью я и вышивать научусь, хотя не имею к этому никакой склонности.

— А к чему вы чувствуете склонность, мадемуазель Полина? Кроме, разумеется, лошадей?

— Ах, Луиза…

Полина, замолчав, отвернулась и задумалась, глядя в окно. Потом взглянула на гувернантку и доверительно сказала:

— Я хотела бы стать актрисой!

* * *

В это время ни о чем не подозревающий князь мирно беседовал с Сергеем Шевалдиным в его скромной квартире неподалеку от гвардейских казарм. Откупорив бутылку, Сергей наполнил красным французским вином два бокала и сказал вместо тоста:

— Главные язвы самодержавия — крепостная зависимость крестьян, жестокое обращение с солдатами, а также повсеместное лихоимство, грабительство, произвол чиновников…

Репнин насмешливо усмехнулся.

— Да ладно тебе! Прибереги свое красноречие для новых товарищей по борьбе с самодержавием.

— Напрасно ты иронизируешь, Кирилл. Мои друзья — достойнейшие офицеры, с которыми я тебя давно хочу познакомить.

— Благодарю, они мне и так уже хорошо известны по твоим рассказам. Судя по всему, Пестель жаждет самолично править Россией, Рылеев одержим идеей самопожертвования, чтобы остаться в истории не как посредственный поэт, а как народный герой, Каховский пытается доказать всем и в первую очередь себе, что он не полное ничтожество…

Князь собирался продолжать дальше в том же духе, но замолчал, видя, что Шевалдин нахмурился.

— Как видно, Кирилл, мои друзья тебе не слишком нравятся.

— Не люблю пустой болтовни. Только и слышу твои рассуждения об освобождении крестьян… Но скажи мне, ты знаешь, как и по каким законам живет крестьянская община? А? Вот и я тоже не знаю. Наше с тобой представление о народной жизни ничем не отличается от жизненного опыта Сероглазки, которой вообще не известно о том, что в России есть рабы.

— Что же, по-твоему, нужно делать, Кирилл? Я вступил в Общество, ибо считаю крепостное право позором России! В армии — те же рабы, только в солдатских шинелях. Когда ко мне в полк является великий князь и начинает бить по лицу моих солдат, у меня такое чувство, словно бьют меня. Не могу больше этого терпеть. Самодержавие оскорбляет меня, и я готов бросить ему вызов. Без крови не обрести свободы!

— Это лозунги из безумных рылеевских стихов? Какими силами вы собираетесь делать революцию? Наше общество настолько разнородно, что никакой поддержки от него вы не получите.

— И не надо! Армия — единственная сила, на которую мы опираемся в своей борьбе. Мы завоюем свободу и отдадим ее народу. Солдаты пойдут за нами, как 12-м году. Их храбрость тебе известна. Мы построим полки перед Зимним дворцом и вынудим царя принять наш ультиматум.

— За тобой пойдет твой полк, но взбунтовать всю армию все равно не удастся. — Репнин помолчал несколько мгновений, а потом придвинулся ближе к Сергею и сказал, понизив голос: — Попытайтесь договориться с Милорадовичем!

— С генерал-губернатором?! Ты наивен, Кирилл! Он жаждет посадить на трон Константина, который осыпает его своими милостями.

— Милорадович знает, что делает. Если Константин станет царем, то в России будет ограниченная монархия. А это уже первый шаг на пути к республике. Без помощи генерал-губернатора вы ничего не достигнете. Ведь он распоряжается гвардейскими полками, расквартированными в столице. Имея 60 тысяч штыков, можно договориться с царем о чем угодно!

Шевалдин задумался. Мысли, роившиеся в его голове, отражались на лице. Морщины у переносицы постепенно разгладились. Недоверчивость и неприятие постепенно сменились пониманием и решимостью.

— Возможно, ты прав, Кирилл. Я должен посоветоваться с членами Общества.

* * *

Состояние здоровья императрицы Елизаветы Алексеевны с каждым днем ухудшалось. С наступлением осени врачи в один голос заявили о том, что ей необходимо переехать в теплый южный город. Александр горячо поддержал рекомендации эскулапов. Все думали, что императорская чета выедет в Италию, но царь, к общему удивлению, выбрал местом своей зимней резиденции провинциальный Таганрог.

Накануне лейб-медик Виллие с присущей ему прямотой заявил государю, что не ручается за жизнь императрицы, если она останется на зиму в Петербурге. Елизавета Алексеевна, в ту минуту вошедшая в кабинет, услыхала его слова. Виллие смутился, а Александр попытался загладить неловкость, осторожно поцеловав бледную худощавую руку жены.

— Конечно, мы прислушаемся к вашим советам, — грустно вздохнула Лиз, прикоснувшись губами к лысеющей голове императора. — Но разве дело только во мне? Государю тоже не помешает отдых на юге.

Доктор Виллие почтительно склонил голову.

— Вы правы, ваше величество. Но, слава богу, здоровье государя не дает повода для беспокойства.

— Ах, милый доктор! Вы, должно быть, лучше меня знаете, как хрупок и беззащитен сосуд, в котором обитает наша бессмертная душа.

Александр переглянулся с Виллие, а Лиз, скользнув к двери, исчезла так же внезапно, как и появилась. Император почему-то вспомнил, как в молодые годы, открывая рождественский бал, они шли рука об руку по зеркальному паркету под звуки полонеза: «Александр, Елизавета, восхищаете вы нас…» Он не пылал страстью к жене, но гордился ее умом и красотой.

На открытии Царскосельского лицея императрица навсегда сразила сердца всех воспитанников и более всего — юного Пушкина. В Лицее всегда праздновали именины Елизаветы Алексеевны. В этот день занятия отменялись, а лицеисты писали в ее честь стихи, ставили спектакли, устраивали торжества. Ее любили, а к Александру относились с почти нескрываемой враждебностью, как к тирану и злодею, который заставляет страдать жену-ангела. Не потому ли сегодня в списках заговорщиков мелькают имена лицеистов первого выпуска? Какая связь? Самая прямая. Его хотят убрать и посадить на престол обожаемую Елизавету. Может быть, и она с ними в заговоре? Всё возможно в этой варварской стране, где от царей избавляются с помощью ножа или удавки.

Совместно прожитые годы, казалось, должны были примирить супругов перед последним шагом в неизбежное. Но Александр не находил в сердце любви. Лишь одно сближало их — воспоминание об их умерших малютках. Но единение, основанное на общем горе, было тяжким. К тому же Александр не мог избавиться от мысли, что обе умершие девочки — не его дочери. Отцом Марии, по его мнению, был его лучший друг и советник — поляк Адам Чарторыжский, а Лиза была зачата от красавца-кавалергарда Алексея Охотникова. Император не был в этом твердо убежден, но на всякий случай избавился от обоих. Польского друга выслал из России, а кавалергард был однажды вечером заколот ножом возле театра. Убийцу не нашли.

Глава 2

«Что со мной?»

С того дня как великий князь Николай встретил юную Полину, жизнь раскрылась перед ним новой сверкающей гранью. Где бы он ни находился, что бы ни делал, юное прекрасное существо с доверчиво распахнутыми серыми глазами стояло перед ним словно наяву. Тоненькая, еще угловатая фигурка, нарядная шляпка, по-детски подвязанная под подбородком, мелодичный голос, скромные манеры, выдающие хорошее воспитание и в то же время непринужденность, независимость и достоинство. Так вот она какая, дочь князя Репнина…

Сердце Николая трепетало. Ему нестерпимо хотелось снова увидеть эту прелестную девушку. Как странно! Никогда он не испытывал ничего подобного. С женой Шарлоттой он был подчеркнуто внимателен, а откровенно призывные взгляды ее фрейлин раздражали его. Военное дело было для него важнее мелких пустых интриг. В отместку придворные дамы окрестили его «солдафоном». Узнав об этом, Николай ничуть не обиделся. Ему даже понравилось это прозвище. Да, он солдат, военная косточка. Братья не считают его родным? Ну и пусть. Даже если maman родила его не от императора, он благодарен ей за подаренную жизнь и постарается быть счастливей своих законнорожденных братьев! Верно сказал Бакланов: Александр — засохший сучок без живых побегов. А у него есть дети! Le petit Sacha когда-нибудь будет править Россией…

Но сейчас великий князь впервые в жизни не думал ни о своем положении в царской семье, ни о великом будущем сына. Мог ли он предположить, что единственная мимолетная встреча с незнакомой девушкой, почти подростком, так потрясет его душу? Его уже не интересовало, действительно ли существует манифест о престолонаследии. Утихла постоянная ноющая боль в душе от небрежного отношения к нему братьев. В счастливом расслаблении он сидел подле раскрытого окна, рассеянно глядя на черный от дождя Аничков мост, и мечтал о том, как снова встретится с Полиной. Но, очнувшись, вместо прелестной княжны он увидел перед собой худое остроносое лицо адъютанта.

— Вы слышите меня, ваше высочество? — шептал ему на ухо Бакланов. — Врачи советуют императрице провести зиму на юге. Государь собирается отправиться с ней в путешествие. Я думаю, это удобный случай, чтобы избавиться от них разом.

Великий князь вздрогнул и словно очнулся.

— Ты в своем уме? Кто согласится пойти на это?

— Ваше высочество… Есть люди, которые готовы отдать жизнь ради выполнения своей великой миссии.

Бакланов стал рассказывать великому князю о заговорщиках, мечтающих освободить Россию от тирана.

— Мы прикончим государя руками этих фанатиков, а потом расправимся и с ними. Верьте мне, ваше высочество! А шкатулку с манифестом я непременно найду, дайте только срок!

К его удивлению великий князь никак не откликнулся на его слова. Словно не слыша, он думал о чем-то своем, подперев голову руками. Потом неожиданно сказал невпопад:

— Послушай, Бакланов… А что, если нам устроить маленький детский бал? Саша давно просит. Пригласим Репнина с дочерью…

Брови Бакланова поползли кверху.

— Ваше высочество! Позволю себе снова напомнить о предстоящем отъезде государя. Вы одобряете мой план?

— Делай что хочешь, — нетерпеливо махнул рукой Николай. — А как насчет праздника для детей?

— Не смею возражать, ваше высочество! Но le petit Sacha слишком мал, чтобы играть с княжной. Ему только семь лет, а Полина, извините, уже настоящая барышня!

Сердце Николая невольно сжалось в сладкой боли. Имя «Полина», коснувшись его слуха, вызвало волнение в душе. Ему вдруг захотелось поделиться с кем-то своими чувствами, и он доверительно сказал:

— Как ты не можешь понять, Жорж… Я намерен пригласить княжну не для того, чтобы познакомить ее со своим сыном. Мне самому хочется ее повидать.

Бакланов молча раскрыл рот. Он, образцовый адъютант, не терявший присутствия духа ни при каких обстоятельствах, готовый к любым капризам своего сюзерена, впервые не нашелся, что ответить. Николай улыбнулся, взглянув на его растерянную физиономию:

— Что ты скажешь на это, друг мой?

Тот облизал пересохшие губы.

— Ваше высочество! Не смею возразить, но… Если вам пришла фантазия развлечься на стороне, я легко найду вам даму полусвета, например примадонну Сандру Блекки. Но погубить девушку благородного происхождения, именно сейчас, когда…

Николай оборвал его, стукнув кулаком по столу.

— Молчать!

Адъютант в страхе съежился. Губы великого князя отвердели, синие глаза приобрели свинцовый блеск. Бакланов увидел перед собой прежнее, холодное, жестокое лицо.

— Как ты посмел подумать, что я способен на подлость, мерзавец! Для меня эта девушка — святыня! Мне хотелось только взглянуть на нее хоть на миг. — Он замолчал, а потом сказал уже тише: — Неужели нельзя пригласить ее во дворец, пусть даже вместе с отцом?

— Разумеется, можно, ваше высочество, — осмелел Бакланов. — Но княжна не знает, что разговаривала с братом царя, и может испугаться, когда истина раскроется.

— Что же ты предлагаешь?

— Вы сможете увидеться с ней инкогнито, не рискуя запятнать свою репутацию.

— Но где и под каким предлогом?

— Повод я найду. А место встречи искать не надо. У меня есть прелестный загородный дом, недавно купленный мною для Сандры Блекки.

— Опять эта Сандра! Я еще ее не видел, но она мне уже надоела!

— Она будет полезна вашему высочеству. Без ее помощи трудно обойтись.

— Ладно, бог с ней! Поступай как знаешь, но я должен встретиться с княжной Полиной! Все мои мысли только о ней. Пропал сон, аппетит… Такого никогда не было. Что со мной случилось, Бакланов?

Адъютант сочувственно развел руками.

* * *

Вечером, ужиная с Сандрой, Бакланов неожиданно сказал:

— Честно говоря, я опасался, что после наводнения труп Натали Печерской найдут возле нашего дома.

— С чего вы вдруг вспомнили о покойнице? Тело унесло в реку, только и всего. Жаль бедняжку…

Бакланов пружинисто поднялся и, подойдя к актрисе, обнял за плечи, уткнувшись острым носом в ее черные волосы. Но она вдруг вырвалась из его рук.

— Вижу, что вы хотите задобрить меня! Говорите, что вам от меня нужно?

Бакланов с досадой махнул рукой.

— Что за манера — тушить в зародыше мою пылкую страсть! Вы слишком рассудочны и практичны.

— А вы — плохой актер. Смотрите, как это нужно было сыграть!

Она вдруг совершенно преобразилась. Ее плечи откинулись назад, по телу пробежала легкая дрожь, ладони напряглись и сжались в кулаки, дыхание участилось, глаза спрятались под ресницами, а губы, напротив, полуоткрылись в томной улыбке, обнажив ряд белых зубов.

При виде сгорающей от страсти женщины Бакланов, забыв обо всем, ринулся к ней, но она, смеясь, оттолкнула его.

— Ну как, Жорж? Кажется, я еще на что-то способна?

— Вы гениальны! Недаром вами очарован весь Петербург. Сколько букетов преподнесли вам сегодня после спектакля?

— Девять.

— Странно, я заказывал десять… Ну, не дуйтесь! Хотите, стану на колени?

Она снисходительно взглянула на коленопреклоненного Бакланова.

— Ладно, вставайте и рассказывайте, что я должна сделать. Надеюсь, вы не станете требовать от меня невозможного?

— Для вас это сущая безделица, моя дорогая!

* * *

Елизавета Алексеевна тихо вошла в свою комнату и внимательно оглядела ее, словно прощалась с ней навсегда. Итак, Таганрог…

И вдруг неожиданная мысль мелькнула в голове. Что, если Александр ведет двойную игру? Возможно, поездка затеяна для того, чтобы без лишнего шума избавиться от жены, больной и ненужной? В последние годы она стала обузой для него. Сколько молодых особ из королевских семей Европы сочли бы за счастье составить ему супружескую партию! Император еще не стар, полон сил и вполне мог бы иметь детей.

Но тревога, вспыхнув на миг, сменилась обычным равнодушием. Ее хотят убить? Ну и что из того? Какая разница, как умереть — от чахотки или от яда? Скорее бы отмучиться! Пусть другая женщина сделает то, чего не смогла она.

Слезы лились по ее лицу, не принося облегчения, — горькие, безысходные… Она не замечала времени, не слышала боя старинных курантов. И только когда кто-то вдруг ласково обнял ее за плечи, она очнулась и увидела перед собой Александра.

— Что с вами, Лиз? Вы не хотите ехать? Вы не доверяете мне?

Она собрала в кулак всю свою волю, чтобы преодолеть рыдания, и вытерла лицо тончайшим батистовым платком с маленькой золотой короной в уголке.

— Как я могу не доверять своему супругу и государю?

Он нежно провел рукой по ее влажной щеке.

Елизавета слабо улыбнулась. Впервые она прочитала в его глазах ласку и неподдельное участие. Так он смотрел только на свою приемную дочь Софию. Когда девушка умерла, Елизавета искренне горевала вместе с мужем.

Александр сел рядом с ней на маленький диванчик и придвинулся так близко, что она почувствовала его тепло. Он бережно взял ее тонкую руку и прижал к губам.

— Вас тревожит поездка в Таганрог? Напрасно! Мы вместе отдохнем на берегу моря вдали от политических интриг, врагов и… друзей. Верьте мне. Я сумею защитить вас от любой беды.

Она взглянула на него, и зрачки ее вдруг расширились. Перед ней был не Александр. Едва уловимый запах духов, исходящий от него, показался ей незнакомым. Император всегда употреблял французские духи со странным названием «Parfum de la Cour» («Аромат вора»). А сейчас Елизавета почувствовала слабый запах лакфиоли. Побледнев, она прошептала едва повинующимися губами:

— Силы небесные…

Он наклонился, чтобы лучше расслышать:

— Вы что-то сказали, Лиз? — и приложил ладонь к уху.

Сдерживая биение сердца, императрица на мгновение замерла. Такой знакомый, естественный и непринужденный жест! И все-таки это был не Александр.

Он улыбнулся и нежно привлек ее к себе. Она узнала и эту, только ему присущую нежную улыбку, но раньше она предназначалась другим женщинам… Сердце Елизаветы Алексеевны дрогнуло.

— Ваше величество, я готова исполнить вашу волю.

— О, Лиз… Я бы хотел услышать от вас другие слова. Ну ничего… со временем надеюсь заслужить их.

* * *

31 августа в доме Рылеева было необычно тихо. Никто не спорил, не кричал, не размахивал руками, как это часто бывало на собраниях заговорщиков. Да и гостей пришло мало. Рылеев пригласил только нескольких, самых верных членов Северного общества. Среди них — поручика Каховского, как всегда пребывавшего в плохом настроении, и известного бретера капитана Якубовича, вернувшегося с Кавказа после ранения в голову.

Они молча сидели за круглым столом, уставленным обычной трапезой, которую приготовила молодая миловидная Наталья Михайловна, супруга Рылеева: тарелки с капустой и картошкой, огромный жбан кваса посредине. Никто не прикасался к еде. Члены тайного общества вяло перебрасывались между собой ничего не значащими фразами, но чувствовалось общее напряжение, словно они кого-то ждали. Когда в прихожей звякнул колокольчик, все сразу замолчали и переглянулись. В гостиную вошел худощавый светловолосый офицер и, оглядев устремленные к нему напряженные лица, приветливо поздоровался. Это был полковник Шевалдин, командир 4-го гвардейского гусарского полка. Рылеев, подойдя, радостно пожал ему руку.

— Ну что, Сергей Павлович, какие новости?

— Господа! 1 сентября государь отбывает в Таганрог.

— Он сам сообщил вам об этом? — насмешливо осведомился Каховский.

Сергей подавил вспыхнувшее раздражение и невозмутимо ответил:

— Мне сказал об этом ротмистр Ломтев. Он приятель адъютанта великого князя полковника Бакланова, а уж тому известно всё, что касается царской семьи.

— Бакланов — известный интриган и провокатор!

— Послушайте, Каховский, я посоветовал бы сначала выслушать меня, а уж потом высказывать свое мнение.

— Помолчи, Петр, — вмешался Якубович, поправив черную повязку на лбу. — Послушаем полковника.

Шевалдин сел за стол и обвел взглядом заговорщиков.

— Друзья мои, сама судьба посылает нам шанс. Мы можем воспользоваться отсутствием императора, чтобы совершить государственный переворот. Но для этого нам нужно взять в союзники генерал-губернатора Милорадовича.

— Никогда! — воскликнул Каховский. — Милорадович — сатрап, душитель свободы!

— Он любимец солдат, герой Отечественной войны, — возразил Шевалдин. — Милорадович и многие генералы Главного штаба мечтают взять власть в свои руки. Так давайте же объединимся с ними! Без союза с генералитетом нам ничего не сделать. А в случае успеха…

— Из их числа составится верховное правление? — насмешливо спросил Рылеев.

— Может быть, и так. Но это будет правительство нового государства, без самодержавия и крепостного права.

— Нас не поддержит Южное общество и в первую очередь его руководитель — Павел Иванович Пестель, который, как я полагаю, сам намерен возглавить временное правительство.

Каховский еще сильнее оттопырил нижнюю губу. Глаза его засверкали лихорадочным блеском. Он был склонен к неврозам, и друзья порой не на шутку опасались за его психическое здоровье.

— А почему именно Пестель должен стать верховным правителем? — запальчиво спросил он. — Поскольку будет провозглашена республика, то правительство должно быть избрано всеобщим голосованием граждан.

— На котором премьером единогласно изберут Каховского, — добавил Шевалдин, вызвав общий смех.

Каховский, побагровев, вскочил, едва не опрокинув стул.

— Вы изволите насмехаться надо мной, господин полковник?!

— Упаси бог! Я и предположить не мог, что моя шутка вас так заденет.

— Тем не менее извольте извиниться!

— За что? Разве вы не считаете себя достойным занять высокий пост?

— Скажите прямо, что нарываетесь на ссору! Я готов тотчас дать вам сатисфакцию.

— Уймись ты, Петр! — Якубович обнял его за плечи и постарался перевести разговор на другую тему. — Откуда и в котором часу отправляется его императорское величество?

— Из Каменноостровского дворца, утром. Точное время отправления неизвестно.

— Кто его будет сопровождать?

— Только флигель-адъютант. Императрица и ее маленький двор отправится неделей позже. Очень похоже на то, господа, что царская чета намеревается уйти в частную жизнь. Государь словно говорит нам: «Я удаляюсь, делайте что хотите».

— Ну так мы и сделаем что хотим, — мрачно заключил Каховский.

Шевалдин пристально взглянул в его воспаленные, покрасневшие глаза.

— Что вы имеете в виду?

Рылеев тоже встревожился:

— Только без глупостей, Каховский! Обещайте, что не предпримете покушения на государя!

— О чем речь? Право, ничего подобного у меня и в мыслях не было!

Рылеев дружески положил ему руку на плечо.

— Вот и отлично. Ну что ж, друзья, Сергей Павлович принес нам важные сведения. А что касается его предложений… Нужно провести совместное собрание членов Южного и Северного обществ и обсудить возможность сотрудничества с высшими военными кругами.

С улыбкой на нежном миловидном лице Рылеев предложил друзьям поужинать, но, видимо, квашеная капуста и остывшая картошка не вызвали у господ офицеров большого аппетита. Ужинать остался один Каховский. Остальные, наскоро простившись, разошлись по домам.

* * *

А в это время на той же улице, в доме князя Репнина, царило оживление. Взволнованная горничная, вбежав в музыкальную комнату, где мадемуазель Корваль обучала Полину игре на фортепьяно, сообщила, что возле их подъезда оступилась и упала молодая дама. Выскочив из-за рояля, Сероглазка бросилась к большому французскому окну и увидела, как модно одетая женщина пытается подняться, опираясь на руку швейцара.

— Луиза, бежим на помощь!

— Мадемуазель Полина, в отсутствие князя я не могу взять на себя ответственность…

Не ожидая, пока француженка договорит, Сероглазка в одном легком платье бросилась вниз по лестнице. Не прошло и пяти минут, как слуги на руках внесли в дом нарядную даму, которая беспрерывно громко стонала, жалуясь на нестерпимую боль в голеностопном суставе. Мадемуазель Корваль, сведущая в медицине, с видом знатока стала исследовать ногу потерпевшей и важно сообщила:

— Перелома нет! Видимо, растяжение связок.

Кликнув горничную, она велела принести из погреба лед для компресса, а Полина предложила даме успокоительное питье из настоя трав. Та с благодарностью выпила снадобье и поинтересовалась, куда она попала.

— Вы находитесь в доме моего отца, князя Репнина, — сообщила Сероглазка, заботливо поправляя подушку, на которой покоилась пострадавшая нога незнакомки. — Не волнуйтесь, madam, сейчас пошлем за лекарем!

— Ах, нет, княжна, не беспокойтесь, мне уже лучше. Такое не впервые случается со мной. Однажды я подвернула ногу прямо на сцене.

— Вы танцовщица?

— Актриса.

— Неужели? Я обожаю театр! Позвольте узнать ваше имя, сударыня?

— Сандра Блекки.

Сероглазка ахнула в неподдельном восторге.

— Боже мой, так это вы играли Джульетту в Большом императорском театре? Незабываемый спектакль!

— Благодарю, княжна. Джульетта — моя любимая роль.

Сероглазка не сводила с примадонны восхищенных глаз.

— Благодарю Бога за то, что встретила вас. Я ведь мечтаю о театре. Быть может, мне никогда не доведется взойти на подмостки, но я умею сочинять пьесы. У меня уже есть одна пьеса о любви. Конечно, она не может сравниться с творениями Шекспира. Его Джульетта — мой идеал!

— Чем же она вам понравилась?

— Не знаю, как выразить словами. Ее чувства — мои чувства, ее мысли — мои мысли. К сожалению, я не так молода, как она. Ей было четырнадцать, а мне уже шестнадцать.

Это было сказано так печально, что Сандра чуть не расхохоталась. У нее возникло озорное желание сказать, что ей давно за тридцать, но это не мешает ей изображать на сцене невинную девочку. Помедлив, она ласково спросила:

— Вероятно, так же, как и Джульетта, вы в кого-то влюблены?

Не ответив, Сероглазка обратилась к мадемуазель Корваль:

— Луиза, прикажите, чтобы приготовили кофе.

Когда та с неохотой вышла за дверь, Полина подошла к актрисе и доверчиво призналась:

— У меня есть друг, князь Владимир Печерский. Мы три года жили в одном гарнизоне на Кавказе. Я очень скучала, когда его перевели в Петербург.

Сандра снисходительно улыбнулась.

— Под словом «друг» мы, женщины, часто подразумеваем возлюбленного. Скажите откровенно: вы любите князя Печерского?

Сероглазка смутилась и неуверенно пролепетала:

— Н-не знаю…

— Если не знаете — значит, не любите. А раз это чувство вам пока неведомо, то вам еще рано писать о любви.

— Наверное, вы правы, — вздохнула Полина.

Сандра смягчилась и попросила показать пьесу. Порхнув к книжному шкафу, Сероглазка достала заветную тетрадь и протянула актрисе. Та открыла рукопись и прочитала вслух:

— «Кровавая любовь». Сочинение Полины Репниной.

Мимолетная улыбка снова промелькнула на ее полных, чувственных губах. Она внимательно прочитала первую страницу и благожелательно кивнула:

— У вас несомненный талант, милая княжна. В недалеком будущем по вашим произведениям обязательно будут ставить пьесы в театрах.

— А разве женщины бывают писателями?

— Конечно! Но они часто издают книги под мужскими псевдонимами.

— Неужели я тоже смогла бы…

— Если будете упорно работать, у вас все получится. Одного таланта мало. Нужен труд, жизненный опыт. — Она перелистала рукопись и прочитала финал. — К тому же вам неведомы законы сцены. Спектакль должен оканчиваться либо свадьбой, либо смертью героев. А у вас что-то незавершенное. Возможно, есть и другие огрехи.

Сероглазка, приоткрыв рот, внимательно ловила каждое слово актрисы.

— Сударыня, могу ли я попросить вас о большом одолжении? Пожалуйста, прочтите пьесу полностью! Мои сочинения никто не принимает всерьез. А князь Печерский даже посмеялся надо мной…

Сандра сочувственно кивнула.

— Очень больно, когда твое творчество не находит понимания. Не волнуйтесь, я прочту ваше произведение, но для этого нужно некоторое время. Позвольте мне взять рукопись домой, а потом мы встретимся и побеседуем.

— Вы мой добрый ангел, сударыня!

В этот момент дверь отворилась, и горничная доложила, что кофе подан. Но Сандра вдруг заторопилась домой, уверяя, что ее нога уже не болит. Вызвали извозчика, и актриса с помощью слуг села в коляску. Полина и мадемуазель Корваль вышли ее проводить.

— Сама судьба послала мне вас, милая Сандра! — с признательностью сказала Сероглазка.

— Мы скоро снова увидимся! Через несколько дней я извещу вас письмом!

— Буду ждать с нетерпением!

Когда коляска скрылась за поворотом, Полина обернулась к мадемуазель Корваль. Новые радостные впечатления переполняли юную княжну. Ей не терпелось излить кому-то свои чувства, и, обняв гувернантку, она прошептала:

— Сандра прекрасна, правда? И как умна! Поскорей бы снова встретиться с ней!

К удивлению Полины, мадемуазель Корваль не высказала ни малейшего сочувствия ее восторгу. Чуть отстранившись, француженка холодно отчеканила:

— Княжна! Вам не пристало общаться с людьми подобного сословия. Дружба с актеркой может повредить вашей репутации!

Услыхав эти слова, Сероглазка отшатнулась, лицо ее стало пунцовым.

— Актерка? Что ты себе позволяешь! Это гениальная актриса, которой рукоплещет весь Петербург!

— Одно дело — наблюдать за ее игрой, сидя в зрительном зале, и совсем другое — встречаться с ней лично.

— Луиза…

В голосе Полины прозвучали слезы. Сердце гувернантки дрогнуло, но все-таки она твердо стояла на своем.

— Пойми, моя дорогая девочка, я сама люблю театр. Признаюсь тебе по секрету: когда-то в молодости мне хотелось сбежать из дому с бродячими комедиантами. Но сцена — одно, а жизнь — совсем другое. Люди должны жить и поступать сообразно своему статусу!

— А я всё равно встречусь с Сандрой! Нет ничего дурного в том, что она прочитает мой сценарий и даст дельные советы.

— Предупреждаю, что буду обязана доложить князю о вашем намерении.

Сероглазка вздрогнула. В глубине души она понимала, что отец ни за что не разрешит ей встретиться с актрисой. Луиза права, в общественном мнении Сандра была всего лишь дамой полусвета. Но что же делать? Жгучее желание вновь увидеть примадонну, поговорить с ней о театре и своем творчестве заставило Сероглазку ответить жестко:

— Ладно… Ступай, доложи, если ты такая злая. А ведь я не рассказала отцу, как нас чуть не сбили лошади в Летнем саду! Ты просила меня молчать, и я промолчала. Теперь думаю, что напрасно!

Мадемуазель Корваль не ожидала такого выпада со стороны своей воспитанницы, обычно доброй и ласковой, и не на шутку перепугалась.

— Бог с тобой, Сероглазка, — пробормотала она. — Не сердись, что-нибудь придумаем. Ты права, не стоит беспокоить князя по пустякам.

Глава 3

В Таганрог!

В ночь на первое сентября Репнин находился в Каменноостровском дворце. Именно отсюда Александр Павлович должен был выехать в Таганрог. Елизавета оставалась в Петербурге еще на неделю. Таково было решение государя, который пожелал лично всё подготовить к приезду жены. Слуги и багаж уже были отправлены несколько дней назад. Вчера в Таганрог выехали немногочисленные придворные. К общему удивлению, среди них не было Аракчеева. Верный вассал царя уединился в своем имении Грузино, сославшись на болезнь и депрессию. Позже стало известно, что дворовые люди Аракчеева убили его любовницу — Настасью Минкину, злобную садистку, по доносам которой запороли насмерть десятки рабов. Минкина была толстой, глупой и некрасивой бабой из крепостных, но Аракчеев странным образом был по-собачьи привязан к ней. Потеряв любовницу, он стал дико мстить своим крестьянам. Пытаясь дознаться, кто убил Минкину, он подверг изощренным истязаниям множество людей. Топчан в конюшне не просыхал от крови. Конечно, в таком удрученном состоянии граф не мог сопровождать царя.

— Вот вам и «без лести преданный»! — съязвил Милорадович, узнав о горе Аракчеева. — При первом же испытании пал духом и бросил своего «батюшку» на произвол судьбы.

Государь пожелал ехать инкогнито, без шума, без охраны, со стариком-камердинером Семеном и одним сопровождающим из придворной знати. Время отправления царской кареты постоянно менялось, выезд назначался то на семь, то на девять часов. Не было известно также и о том, кто будет сопровождать особу государя — доктор Виллие или князь Репнин. Потом выяснилось, доктор нужен Елизавете. Когда Репнин заговорил с государем о необходимости вооруженной охраны, тот вдруг вскипел и заявил, что ничего не желает об этом слышать.

Князь решился обратиться к Елизавете, в надежде, что та уговорит императора обеспечить свою безопасность. Но государыня, улыбнувшись, заметила:

— Капризничает? Это похоже на него.

Действительно, такое поведение было в манере Александра. Обычно осторожный и подозрительный, он иногда вдруг проявлял настоящее безрассудство. Репнин вспомнил, как однажды императору прислали анонимное письмо с предупреждением о готовящемся покушении на его жизнь. Вместо того чтобы затаиться под каменными сводами дворца, Александр несколько дней нарочно ездил по петербургским улицам верхом, без охраны, в белом мундире, представляя собой отличную мишень для пули.

В ночь перед отъездом императора Репнин не мог сомкнуть глаз. Ему не раз доводилось выполнять секретные, иногда опасные поручения царя, но на этот раз какое-то неясное тревожное предчувствие не давало уснуть.

Было около четырех утра, когда он, устав бороться с бессонницей, оделся и, отодвинув занавеску, бросил взгляд в окно. То, что он увидел, мгновенно отрезвило его мысли и привело в бешенство.

— Ах ты, черт побери! — невольно вырвалось у него.

Возле подъезда стояла черная карета, запряженная тройкой вороных. На козлах сидели кучер и старый лакей Семен, а по мощеной дорожке, зябко кутаясь в серую шинель, к карете направлялся император.

Схватив плащ, саблю и револьвер, Репнин буквально скатился с лестницы.

— Ваше императорское величество! — задыхаясь, воскликнул он, когда царь уже поставил ногу на откидную ступеньку кареты.

Александр обернулся. Слабая улыбка скользнула по его губам.

— Так и знал, что догонишь. Ну что же… Садись, коли явился. Поехали!

Удобно усевшись на упругое кожаное сиденье крытой коляски, Александр почувствовал приятное расслабление. Наконец-то в путь! В путешествиях он находил отраду и отдых. В молодости царь много колесил и по России, и по Европе. Его называли незаурядным дипломатом, более талантливым, чем Талейран. Он любил послевоенные Венские конгрессы, с их бесконечными балами и маскарадами. Но иногда он не мог не признаться себе, что езда сама по себе доставляла ему огромное удовольствие и порой была важней, чем цель поездки. «Государь управляет Россией из почтовой коляски», — шутили досужие остряки.

— Послушай, Репнин, — промолвил Александр Павлович после долгого молчания. — Перед тем как покинуть Петербург, мне нужно отслужить молебен в Троицкой церкви Александро-Невской лавры. Но, кроме меня и священников, никто не должен присутствовать при этом. Тебе придется подождать меня в карете.

— Буду ждать где угодно, ваше величество! Но позвольте спросить…

— Никаких вопросов! Я хочу очистить душу перед Господом и только перед Ним буду держать ответ.

— Слушаюсь! — повторил Репнин.

Всё в поведении царя настораживало его. Перед поездками Александр Павлович обычно посещал Казанский собор. Почему сейчас для совершения богослужения он выбрал Александро-Невскую лавру?

На пустыре, возле небольшой рощицы, карету вдруг сильно тряхнуло: кучер на ходу осадил лошадей. Реакция Репнина была мгновенной. Он выскочил на дорогу, крикнув Александру Павловичу тоном приказа:

— Оставайтесь на месте, государь!

Словно повторяя сцену из спектакля «Кровавая любовь», откуда ни возьмись, вынырнули из предутреннего тумана трое вооруженных всадников в черных масках. Один из них сбросил с козел кучера и примостившегося рядом старика Семена. Двое других, соскочив с коней, ринулись к дверце кареты, но Репнин заслонил ее собой, держа в одной руке саблю, а в другой — пистолет.

— Прочь с дороги, мерзавцы!

Почти не целясь, он прострелил руку одному из нападающих, и тот согнулся, корчась от боли.

— Это ты, Репнин, царский пес? — рычал второй бандит в маске. — Называешь себя «другом свободы», а сам защищаешь тирана?

— Но при этом я не прячу лицо, как некоторые свободолюбцы!

В ход пошли сабли. Репнин оттеснил противника от кареты, но в ту же секунду на него напал другой бандит. Направив коня прямо на князя, он едва не смял его. В последний момент вдруг пришла помощь, которую Репнин совсем не ждал. Словно с неба раздался знакомый голос:

— Держись, Кирилл! Я с тобой!

Глаза Репнина вспыхнули радостью. Сергей! На взмыленном коне он вынесся к нему, откуда ни возьмись… Раздался выстрел. Пуля Шевалдина ранила бандита, и тот свалился с седла.

— Браво, Серж! — крикнул Репнин.

Вдвоем они быстро справились со своими противниками. Бандиты были обезоружены, а тот, которого Репнин ранил в самом начале драки, незаметно скрылся.

— Карнавал окончен! — сказал князь, не опуская сабли. — Снимайте ваши маски, пока я не содрал их вместе с ушами!

Побежденные были вынуждены повиноваться. Увидев их лица, Шевалдин присвистнул:

— Черт побери, так я и подумал! Каховский и Якубович!

— Серж, — переведя дыхание, сказал Репнин, — спасибо тебе! Я не знаю этих людей, да, признаться, и знать не желаю. Скажу одно: если бы ты не подоспел, здесь могло произойти цареубийство! Откуда, разрази меня гром, ты взялся?

— У меня появилось подозрение, что они могут напасть на карету императора.

— Но как они могли узнать о том, что государь уезжает в Таганрог?

В замешательстве Шевалдин с трудом подбирал слова:

— Об этом случайно узнал я… и рассказал на собрании Общества. Поверь, Кирилл, я противник террора, но, как видишь, не все мои товарищи разделяют мое мнение.

Репнин презрительно усмехнулся.

— Достойных людей ты выбрал себе в приятели! Неужели их бредовые идеи стали тебе дороже нашей дружбы?

— Разве я не доказал тебе, что это не так?

— Всё так, но, скажи откровенно, если бы вместо меня здесь был другой человек, стал бы ты вместе с ним защищать императора?

— Нет!

— Ты связался с убийцами, Серж!

— Это мои братья по борьбе!

Репнин взглянул ему в глаза, и Сергей решительно встретил его взгляд. Они стояли друг против друга — два боевых офицера, чья дружба была закалена и много раз проверена войной. Но сейчас между ними выросла глухая стена. И они оба с горечью понимали это. Не сказав ни слова, Репнин направился к карете.

Шевалдин вернулся к своим «братьям».

— Ваше поведение, господа, не делает вам чести! Что за глупая выходка? Разве вы не обещали Рылееву не совершать безрассудных поступков?

— А почему мы должны его слушаться? Вам не кажется, что он чересчур высокого мнения о своей особе? Нужно хоть изредка напоминать ему, что он всего лишь Рылеев, а не Робеспьер!

— На мой взгляд, робеспьеры — это как раз вы с Якубовичем.

— Не иначе, это Рылеев вас подослал!

— Как бы вы к нему ни относились, порядок и дисциплина существуют для всех. В планы организации не входило цареубийство. Вы едва не провалили наше общее дело!

— Только избавьте нас от нравоучений, полковник, — простонал Якубович. — Лучше помогите мне забраться на коня.

Шевалдин не стал спорить и вместе с Каховским помог раненому Якубовичу сесть в седло.

Кучер и лакей Семен, несмотря на ушибы, живо залезли на козлы императорской кареты, Репнин сел напротив Александра Павловича, который сохранял полное хладнокровие. Не последовало ни единого вопроса. Глаза царя были полузакрыты, губы беззвучно шептали слова молитвы. Репнин выглянул в окно и велел кучеру трогать. Дальнейший путь прошел спокойно. Только когда они стали приближаться к Александро-Невской лавре, Репнин вдруг вспомнил, что не узнал имени третьего бандита, скрывшегося с места стычки.

* * *

Вечером в трактире пана Нежинского Ломтев встретился с Баклановым. Левая рука ротмистра висела на груди, подвязанная черной косынкой. Адъютант великого князя оглядел его, не скрывая презрения.

— Да… хороши вояки! Трое не одолели одного!

— Не одного, а двоих, господин полковник. Репнин дрался, как дьявол, а Шевалдин прискакал к нему на помощь.

Бакланов отвернулся и задумался.

— Ладно, — сказал он после долгого молчания, — придумаем что-нибудь, но уже без вашей помощи, ротмистр. Поскольку вы не отработали свой долг, я буду вынужден в ближайшее время взыскать его с вас. Уж не обессудьте.

Ломтев похолодел.

— Господин полковник… У меня есть для вас интересные сведения. Вы как-то говорили о некой шкатулке… Кажется, я знаю, где следует ее искать.

— Что же вы молчали, черт вас возьми?!

— Репнин передал шкатулку своему управляющему — немцу герру Гаузу, и тот срочно отбыл с ней в поместье князя, село Захарово.

— Вы видели это своими глазами?

— Именно так! Неделю назад я был приглашен на именины Сероглазки…

— Кто это?

— Pardon, я хотел сказать — княжны Полины. И видел, как Репнин увел управляющего в свой кабинет. Когда они вышли оттуда, в руках у немца находился небольшой ларец из слоновой кости.

Бакланов потер подбородок.

— Так-так… Значит, перед отъездом Репнин решил спрятать шкатулку в своем поместье. Ну что ж… — Он вдруг весело взглянул на Ломтева. — Вы знакомы с немцем?

— Очень мало… Это невероятно заносчивый и нудный тип.

— Но вас-то он знает в лицо?

— Безусловно.

— В таком случае готовьтесь к путешествию, ротмистр. Шкатулку вы должны доставить мне не позже чем через неделю.

Дмитрий вздрогнул.

— Вы хотите, чтобы я вломился в особняк Репнина и ограбил его? Кроме того, где я найду эту чертову шкатулку?

— Попросите управляющего, и он сам принесет ее вам на серебряном блюде.

— Вы не знаете герра Гауза! Он непробиваем.

— Все дело, как просить… Ладно, бог с вами. В Захарово мы поедем вдвоем. Я умею разговаривать с людьми. — Бакланов вдруг расхохотался странным лающим смехом. — Говорите, непробиваем? К каждому человеку нужно уметь подобрать ключик. Вот, например, вы, ротмистр, согласились мне помогать. Почему же я не смогу уговорить управляющего?

Из груди Ломтева вырвался сдавленный стон. Он стиснул кулаки и ударил по столу.

— Да, вы правы! Я подлец! Но не все такие, как я…

* * *

Карета, не останавливаясь, въехала на просторный монастырский двор через высокие ворота, которые открылись бесшумно, словно по волшебству. Из темноты вышли монахи во главе с митрополитом Серафимом. За их спинами высился призрачно освещенный лунным светом Троицкий собор.

— Вот и приехали, — неожиданно дрогнувшим голосом промолвил Александр Павлович. — Пора!

Репнин хотел выйти первым и подать руку императору, но тот остановил его:

— Далее я пойду один, князь. Чего всполошился? Жди, скоро вернусь.

Репнин остался в карете, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Александра. В предутренних сумерках было видно, как государь поравнялся с митрополитом и склонился перед ним, принимая его благословение, потом обратил взор к церкви, кланяясь и крестясь. Став перед храмом на колени, он долго стоял так, поникнув головой, погруженный в молитву… Но вот монахи помогли ему подняться и, поддерживая под руки, повели в храм. Всесильный император сейчас казался странно беззащитным.

«Я вижу его в последний раз», — вдруг подумал Репнин.

* * *

Отстояв службу, государь приложился к раке с мощами святого Александра Невского, затем изъявил желание осмотреть монашеские кельи. Серафим повел его вниз по лестнице. Они оказались в длинном пустом полуподвале, тускло освещенном коптившими свечами. Миновав вереницу дверей, митрополит остановился возле одной из них и отпер ее своим ключом. Дверь со скрежетом отворилась.

Когда они вошли в мрачное помещение с низким потолком, Александр Павлович поначалу ничего не мог разглядеть. Но вскоре глаза привыкли к темноте, и он невольно вздрогнул от неожиданности.

— Не бойтесь, государь! — тихо произнес Серафим. — Это всего лишь обычная постель схимника.

Посреди кельи стоял грубо сколоченный деревянный гроб.

— Все мы когда-нибудь будем спать в гробу, — успокоил царя Серафим. — Но никто не знает, какие сны нам будут сниться. Подойди же, сын мой. Взгляни, как спокойно почиет наш святой брат Федор. Душа его чиста, как у агнца…

Переборов себя, царь сделал несколько шагов к гробу, наклонился над ним и… сдавленно вскрикнул. На его лице выступил холодный пот. В гробу он увидел самого себя.

В смятении Александр Павлович оглянулся на митрополита Серафима, не в силах произнести ни слова. Тот обнял его за плечи.

— Молитесь и уповайте на Господа, сын мой. Ибо сказано: «блаженны нищие духом». Еще немного терпения, и перед вами откроется благодать Божья.

Человек в гробу вдруг открыл глаза, бесшумно и легко поднялся и подошел к Александру. Одно лицо, рост, фигура, мундир…

— Здравствуй, Федор! — улыбаясь, произнес он.

Дрожа всем телом, Александр собрал остатки мужества и тоже попытался улыбнуться.

— Вы ошибаетесь, друг мой. Это вы — Федор, а я — император Александр Павлович!

Человек, восставший из гроба, глядел на него и молчал. Александр вдруг почувствовал, что пол под ногами закачался. Невыразимая слабость овладела всем его существом.

— Да, — слабея, промолвил он. — Простите, государь. Вы правы…

Колени подогнулись. Он обвел келью блуждающим взглядом и рухнул на руки митрополита Серафима.

* * *

После бессонной ночи веки смыкались сами собой. Иногда Репнину казалось, что он слышит пение церковного хора. Но, когда он прислушивался, пение затихало. Князь открыл дверцу кареты и вышел на мощеную площадь. Кучер и старик Семен дремали на облучке, притулившись друг к другу. Призрачные очертания Троицкого собора едва угадывались в предутренних сумерках. Казалось, его громада парит в воздухе. Репнину вспомнилась юность в Пажеском корпусе, торжественная присяга молодому императору Александру. Сколько надежд было связано с ним! Как радовались все! Молодым офицерам грезились конституция и республика. Неужели все забыто? Россия избавила Европу от наполеоновского нашествия, а Александр подарил конституцию Польше — побежденной стране.

Шевалдин и его друзья правы, когда говорят о необходимости перемен. Но террор, кровь, убийство… Нет, к высокой и чистой цели нельзя идти по трупам. Жаль, что Сергей присоединился к заговорщикам. Их дружба сегодня дала глубокую трещину, которую уже ничем не склеишь. Отныне их пути разошлись навсегда.

Темные фигуры плыли по площади, приближаясь к карете. Увидев царя, Репнин поклонился. Александр мельком взглянул на него и повернулся к митрополиту. Тот осенил его крестным знамением. Набросив на плечи шинель, царь уселся на заднее сиденье и жестом предложил князю занять место рядом. Церковные врата, пропустив карету, затворились, и колеса застучали по брусчатке. Временами Репнин незаметно вглядывался в едва различимое во тьме лицо своего спутника. У него вдруг появилось странное ощущение, что рядом с ним находится кто-то чужой. Чувство нереальности происходящего мучило его. Ему казалось, что он грезит наяву. Кто перед ним? Высокий лысоватый лоб, небольшие, красиво очерченные губы, знакомая родинка возле правого века. Конечно, это царь. Ему ли не знать своего императора!

Пытаясь разорвать оцепенение, Репнин решился нарушить этикет и первым обратился к своему молчаливому спутнику.

— Ваше величество, позвольте задать вопрос?

Тот покачал головой и сказал тихо:

— Потом, князь. Успеем наговориться в Таганроге.

— Простите, но это крайне важно, государь! Шкатулка, которую вы дали мне на сохранение…

— Сейчас мне не до нее, — равнодушно произнес Александр.

У последней петербургской заставы император вышел. Здесь, стоя возле экипажей, его ожидали начальник Главного штаба генерал Дибич с двумя адъютантами.

Перед тем как отправиться в путь, Александр Павлович поднялся на пригорок и несколько минут стоял в задумчивости, глядя на раскинувшийся у его ног огромный город, подернутый дымкой тумана. О чем он думал в тот момент? Одному Богу это было известно, но почему-то у всех было предчувствие беды.

Во время путешествия не было ни смотров, ни парадов. Но весть о том, что император направляется в Таганрог, все-таки просочилась в народ. По пути следования императорского кортежа сотни просителей пытались подать ему свои жалобы. Он никого не принял.

Александр Павлович прибыл в Таганрог 13 сентября и занял приготовленный для него просторный одноэтажный каменный дом с садом, недалеко от моря. Едва отдохнув с дороги, он стал осматривать комнаты. Скромный особняк, скорее похожий на жилище зажиточного купца, чем на императорскую резиденцию, очень понравился Александру. Целую неделю он лично принимал участие в подготовке покоев для императрицы. Сам вбивал гвозди, чтобы повесить картины, расставлял вазы с хризантемами, даже подметал дорожки в саду.

— Никогда не думал, что можно с таким упоением заниматься домашним хозяйством! Как хороша простая жизнь, без придворного этикета и протоколов! — то и дело с улыбкой повторял император.

23 сентября прибыла Елизавета Алексеевна в сопровождении двух фрейлин и доктора Виллие. Для ее встречи государь выехал на окраину города. Трогателен был миг, когда обе императорские кареты остановились друг против друга. Елизавета Алексеевна вышла без посторонней помощи, оживленная и улыбающаяся. Увидев супруга, вспыхнула от радости и протянула к нему руки. Тот бросился к ней и нежно заключил в объятия.

— Наконец-то мы вместе, Лиз, — прошептал он, прижимая к себе хрупкую фигурку жены.

— Я считала дни, государь!

— Отныне мы никогда не будем разлучаться!

Дальнейший путь они ехали вместе, в одной карете. Император был необычайно ласков и предупреждал малейшие желания супруги. Все были поражены доброй переменой в их отношениях. Сначала супруги отправились в греческий Александровский монастырь, где выслушали благодарственный молебен. Елизавета Алексеевна чувствовала себя настолько хорошо, что выслушала богослужение стоя. Оттуда они поехали «домой», как выразился государь.

* * *

Репнин провел в Таганроге больше месяца, сопровождая императора и императрицу в краткосрочных развлекательных поездках по азовскому и черноморскому побережью, а также совершая с ними морские прогулки на катере. Он с изумлением наблюдал, как счастлива Елизавета и как светится любовью к ней государь. Сколько нежности изливали друг на друга эти уже немолодые люди, уставшие от бремени российской короны! В октябре супруги съездили на Дон и посетили Новочеркасск. Возвращаться в Петербург императору явно не хотелось, да и Елизавете Алексеевне понравилось на новом месте. Поистине это был их «медовый месяц».

Простая, незатейливая жизнь в Таганроге пришлась по душе не только императору и императрице, но и их крошечному двору. Фрейлины, несколько слуг, повар, доктор Виллие, генерал Дибич и Репнин — вот и всё окружение царской четы. Александр наконец добился того, чего хотел, — познал счастье частной жизни.

Каждый день поутру, когда императрица еще находилась в своих покоях, Александр Павлович без сопровождения слуг выходил в город. Он гулял по улицам, не соблюдая никакого этикета, был всем доступен, учтиво кланялся дамам, запросто беседовал с прохожими, застывавшими от изумления при виде царя. Домой он всегда возвращался с желтыми хризантемами, которые покупал в цветочной лавке. Это были любимые цветы обожаемой Лиз.

— Государь заметно переменился, не правда ли, князь? — однажды доверительно спросила Репнина Елизавета.

— Если и да, то только в лучшую сторону, ваше величество! — искренне ответил Репнин. — Теплый климат благотворно подействовал на него. Его величество буквально светится от любви к вам.

Она счастливо засмеялась и благодарно сжала его руку. Но генерал Дибич, случайно слышавший этот разговор, вечером сказал Репнину:

— Отношения императорской четы умилительны. Такого никогда не было. Диву даешься, глядя на эту возлюбленную пару.

— Вас что-то не устраивает, генерал?

— Упаси бог! Я счастлив, как и все вокруг. Государь устроил здесь настоящий рай земной. Всё было бы прекрасно, если бы не одно обстоятельство, которое не дает мне покоя.

— Что вас тревожит, генерал?

— То, что это не государь.

Репнин пристально взглянул на него, не зная, что ответить. Дибич усмехнулся.

— Я допускаю, что характер человека может измениться под влиянием каких-то обстоятельств. Но не знаю случая, чтобы у него при этом изменился почерк.

Князь невольно поднял брови.

— Ничего не могу сказать по этому поводу. Я не видел, чтобы в Таганроге государь писал какие-то письма или указы.

— Вот именно! Вся деловая переписка императора лежит на мне, он только подписывает бумаги. Подпись похожа на подлинную, но у меня нет полной уверенности. Кроме того, существуют некоторые не подвластные человеку природные манеры, а государь порой ведет себя просто неузнаваемо. Вспомните про камешек.

Дибич имел в виду неприятный случай за завтраком. Государь едва не сломал себе зуб, оттого что в пироге ему попался крошечный камешек. Елизавета ахнула и бросилась к мужу. За столом все замерли в тревоге, ожидая, что за этим последует. Случись такое в Петербурге, повару бы не поздоровилось. Но Александр Павлович быстро овладел собой и, рассмотрев камешек, только усмехнулся и сказал: «Не волнуйтесь, господа. Это не яд».

— Вам не приходит в голову, князь, — тихо спросил Дибич, — что в настоящее время Россия живет без царя?

Репнин ответил довольно жестко:

— Могу сказать только одно, генерал. Наш государь находится рядом с нами. И если у вас есть в этом сомнения, я сумею развеять их. Думаю, что двух пуль нам будет достаточно, чтобы более не возвращаться к этому вопросу.

Дибич удивленно поднял брови, а потом примирительно махнул рукой.

— Ну что вы сразу кипятитесь, князь? Уж и поговорить нельзя…

* * *

В начале ноября Александр Павлович вызвал Репнина и неожиданно предложил ему вернуться в Петербург.

— Дибича и Виллие мне вполне будет достаточно, — пояснил он. — А ты, князь, будешь нужнее в столице.

— Кому, ваше величество?

Ответа не последовало.

Немного поколебавшись, Репнин спросил с невольной горечью:

— Значит, ваше величество, моя помощь вам уже не нужна?

Тот еле заметно улыбнулся. Потом после долгого тягостного молчания сказал тихо:

— Последний акт спектакля я должен сыграть без твоего участия.

— Государь, мой святой долг…

Александр прервал его жестом.

— Помолчи, князь. Я сам перед тобой в неоплатном долгу.

Упруго поднявшись, Александр открыл окно, в которое ворвался порыв свежего морского ветра. Пахнуло грозой.

— Ради бога, государь, — промолвил Репнин, — доверьтесь мне. Скажите, что вы задумали?

Набежала туча, и в комнате стало темно. Император приоткрыл дверь и крикнул слуге, чтоб принесли свечи. Пришел старый лакей с канделябром.

— Поставь на стол, Семен.

Но тот почему-то медлил, переминаясь с ноги на ногу.

— Что с тобой, старина? — с улыбкой спросил Александр.

— Ваше величество, нехорошо, когда днем горят свечи.

— Почему?

— Среди дня перед живым человеком свечи не ставят. Плохая примета.

Царь пожал плечами и взглянул на Репнина.

— Ты тоже веришь этим предрассудкам?

— Не верю, государь, но думаю, что ваш слуга прав. Береженого Бог бережет.

— Что за ребячество! Ставь свечи, Семен. Не сидеть же нам в потемках.

Глава 4

Законы сцены

Ровно в три часа пополудни Полина и мадемуазель Корваль вошли в укромный особняк, расположенный в безлюдном месте на правом берегу Невы. Молоденькая горничная проводила их в гостиную, украшенную картинами итальянских мастеров, и, усадив в кресла, попросила подождать. Через минуту к ним вышла нарядная и оживленная Сандра Блекки.

— Искренне рада, милая княжна! Вы не устали с дороги? Тогда не будем терять времени. Прошу пожаловать в мастер-класс!

Старую француженку Сандра поначалу даже не заметила. Обиженная невниманием, мадемуазель Корваль поднялась с кресла, намереваясь сопровождать свою воспитанницу.

— А вы куда направляетесь, милая? — холодно спросила актриса. — Вы тоже собираетесь брать уроки театрального искусства?

Полина, покраснев, остановила мадемуазель Корваль.

— Погоди, Луиза, — быстро зашептала она, прильнув к ее уху. — Я уже не маленькая. Останься здесь и жди.

— Вам чаю с медом или со сливками? — насмешливо спросила Сандра у гувернантки.

— Со сливками!

— Мед тоже не помешает, — улыбнулась Полина. — Мадемуазель Корваль у нас известная сладкоежка.

Сандра отдала распоряжения горничной, дружески взяла Сероглазку за руку, и они вместе удалились из гостиной. Гувернантка проводила их тревожным взглядом, но потом, отхлебнув сливок из китайской чашки, успокоилась, блаженно вздохнула и вытащила из ридикюля потрепанный томик Шодерло де Лакло.

Сердце Полины трепетало, когда они с актрисой вошли в светлую просторную гостиную. Мебели было мало. Старинные напольные часы, фортепиано, несколько кресел да круглый стол, на котором Сероглазка увидела тетрадь со своей пьесой. Сандра улыбнулась так обаятельно, что волнение Полины немного улеглось. Они сели за стол.

— Сударыня, не щадите меня, — собравшись с духом, сказала Полина. — Какова бы ни была ваша оценка, я приму ее с благодарностью.

— Вы напрасно волнуетесь, дорогая княжна. Ваше сочинение превосходно! Оно наполнено искренней любовью автора к своим героям. Но, конечно, у меня есть несколько замечаний.

Сандра принялась листать страницы рукописи, на ходу поправляя некоторые фразы.

— Вот так будет лучше, не правда ли? — то и дело спрашивала она.

— Да, да, без сомнения! — радостно соглашалась прилежная ученица.

Так они дошли до финальной сцены объяснения в любви главных героев.

— Ах, сударыня, — пролепетала Полина. — Наверное, это самое слабое место в пьесе.

— Почему вы так думаете?

— Именно в этом месте князь Печерский посмеялся надо мной во время домашнего представления.

— Какая бестактность! Не волнуйтесь, милая княжна. Давайте прочтем сцену по ролям, и вы сами поймете, что нужно поправить. Вы будете читать слова атаманши, а я попробую сыграть благородного рыцаря. Хотя нет… Зачем мне брать мужскую роль, когда в доме есть мужчина? У меня как раз гостит кузен, кавалергард. Вот его и попросим!

— Нет-нет, умоляю вас… — съежилась от страха Сероглазка.

Сандра успокаивающе положила ладонь на ее руку, холодную от волнения.

— Милая княжна… Не сердитесь, но вы еще совсем неопытная и наивная девочка! Поймите, что любую новую пьесу нужно, как у нас говорят, обкатать, то есть послушать, как звучат реплики. Чего вам бояться? Вы не на Кавказе, а мой кузен не кровожадный абрек.

Сероглазка колебалась. Ей было страшно встречаться с незнакомым человеком и в то же время было стыдно показаться девчонкой-провинциалкой, не умеющей себя вести в столичном обществе. Бог знает, что подумает о ней знаменитая актриса!

— Ну что же… Раз так надо… — еле слышно пролепетала она.

Сандра позвонила в серебряный колокольчик и велела горничной пригласить кузена. Можно было подумать, что тот только и ждал сигнала. Не прошло и нескольких мгновений, как перед Сероглазкой появился высокий, красивый молодой мужчина в генеральском мундире. Она взглянула на него и обомлела. Такие лица не забываются! Это был тот самый генерал, лошадь которого чуть не сбила ее и мадемуазель Корваль во время прогулки по Летнему саду. При виде Сероглазки генерал замер на месте.

— Княжна Полина… Неужели это вы?

Он был так растерян и смущен, что Сероглазка, позабыв свои собственные страхи, решила его дружески поддержать.

— Добрый день, ваше превосходительство! Вот где нам довелось увидеться снова!

— Это вы… — тихо повторил он.

Искренняя, неподдельная радость светилась на лице генерала. Он восторженно глядел на Полину, не в силах оторвать взгляда. И Полина вдруг сама невольно потянулась душой к этому суровому, почти незнакомому человеку. Голова закружилась, исчезло все: Сандра Блекки, гостиная, стол, часы и фортепиано в углу… Не было ничего, кроме мужественного и прекрасного лица генерала, его ласковых синих глаз.

Откуда-то, словно издалека, донесся голос актрисы:

— Значит, вы уже встречались?

— Совершенно случайно, — стараясь казаться спокойным, ответил генерал. — Я счастлив, что княжна помнит меня.

— Конечно, помню, ваше превосходительство! Как поживает ваша лошадка?

— Она шлет вам поклон и просит простить за неловкость.

Сероглазка по-детски рассмеялась.

— Угостите ее от меня кусочком сахара, господин генерал! Извините, я до сих пор не знаю вашего имени.

Сандра всплеснула руками.

— Позвольте, представить вам…

Но «кузен» жестом прервал ее.

— К чему церемонии! Разрешите мне, княжна, представиться самому: генерал-инспектор инженерных войск Николай Романович Павлов.

— Очень приятно, ваше превосходительство.

— Можно просто — Николай.

— Нет, я не смогу…

Сандра рассмеялась.

— Актеры всегда называют друг друга по имени.

— Но мы еще не знаем, пожелает ли господин генерал принять участие в репетиции.

— С превеликой радостью, княжна! — с улыбкой отозвался Николай. — Открою вам секрет. Я уже прочитал вашу пьесу и в полном восторге от нее.

Не теряя времени, Сандра усадила своих учеников за стол, плечо к плечу, и, найдя в пьесе нужное место, скомандовала:

— Начали!

Их руки почти соприкасались. Преодолевая смущение, «актеры» стали подавать друг другу реплики:

— Что с вами, рыцарь дорогой?

— Я сам не знаю, что со мной!

— О Боже мой, вы весь в крови!

— Должно быть, ранен от любви…

* * *

Более месяца Печерский не видел Полину. Он очень жалел о своей выходке на именинах и ругал себя на чем свет стоит. Что за блажь на него нашла? Зачем он вдруг стал изъясняться в любви юной неопытной девушке, почти ребенку, да еще в присутствии зрителей?

Видит Бог, он не хотел ее обидеть, но все-таки невольно обидел. Поступил с ней, как с девочкой, которая не понимает жизни взрослых. Он вспомнил, как вспыхнули щеки Сероглазки, когда он подарил ей фарфоровую куклу: «Володя! Зачем?» Теперь он понял, что своим подарком лишний раз подчеркнул, что она еще маленькая. Ну что ж… Нужно исправлять ошибку.

Несколько раз он приходил к Репниным, чтобы встретиться с Полиной, но все безрезультатно. Старый швейцар неизменно говорил ему одно и то же:

— Ваше сиятельство! Князь еще не вернулся в Петербург, а княжны нет дома.

Печерский разочарованно уходил прочь. Нет дома! Возможно, это просто отговорка…

Но вот, наконец, настойчивость Володи была вознаграждена. Он пришел довольно поздно, под вечер, и его встретили Полина и ее верная гувернантка. Печерский сразу почувствовал некоторую скованность в поведении своей юной подруги, а мадемуазель Корваль, напротив, была весела и радушна, расспрашивала поручика о житье-бытье, поглощая при этом восточные сладости, которые он принес. Сероглазка рассеянно слушала болтовню гувернантки, едва прикасаясь к лакомству. Когда она совсем заскучала, Печерский предложил ей поиграть на фортепиано в четыре руки. Они перешли в музыкальную комнату. Гувернантка осталась в гостиной, устроившись в кресле с любимым, зачитанным до дыр романом.

Вскоре из музыкальной послышалась «Маленькая вечерняя серенада» Моцарта.

— Ты замечательно играешь, Сероглазка! — похвалил Володя. — Чувствуется школа мадемуазель Корваль.

Полина отняла от клавиатуры тонкие пальчики.

— Нет, фортепиано — не мое призвание. Я теперь беру уроки сценического мастерства у настоящей актрисы. А еще сочиняю стихи.

— Неужели? Может быть, ты мне почитаешь что-нибудь из своих сочинений?

Полина не стала заставлять себя упрашивать.

— Обещай, что не будешь смеяться!

— Клянусь!

Она встала со своего вертящегося стульчика и, придерживая подол кисейного платья (после 16-летия Сероглазка стала носить длинные платья), грациозно вышла на середину комнаты. Доверчиво глядя на друга, она продекламировала свое сочинение:

Ну что тут поделать?

Я словно во сне

Гляжу, как ты мчишься на белом коне.

Отточена сабля, и смерть лишь мираж,

И ветер на кивере треплет плюмаж.

Мой храбрый герой!

На исходе зари

Любовь свою верную мне подари,

А душу лишь Богу отдашь одному,

Жизнь — Родине милой,

Но честь — никому!

Володя чуть не задохнулся от нахлынувших чувств. Он вскочил, кинулся к Полине и заключил ее в объятия.

— Сероглазка… — шептал он, целуя ее. — Спасибо! Какой бесценный подарок! Я люблю тебя! Люблю давно и счастлив, что ты ответила мне тем же!

Но она решительно вырвалась из его объятий.

— Нет, нет, оставь меня! Эти стихи я написала вовсе не для тебя!

Словно ушат холодной воды обрушился на Володю. Он опустил руки и застыл в полном недоумении.

— А для кого же?

Она молчала, потупившись.

— Ни для кого, — тихо произнесла она после долгой паузы.

Но Володя с горечью понял, что это неправда. Он нахмурился и отвернулся. Полина робко тронула его за плечо. Она уже пожалела, что обошлась с ним так сурово.

— Послушай, Володя, несмотря ни на что, мы останемся друзьями, не правда ли?

Печерский грустно посмотрел в ее чистые глаза.

— Полина, — сказало он тихо. — Если ты считаешь меня своим другом, то признайся, кому ты написала эти стихи? Между нами не должно быть тайн.

Она невольно улыбнулась, глядя на расстроенного Володю. Таким она его еще не видела. Что случилось с ее жизнерадостным товарищем по играм? Женское чутье подсказывало ей, в чем причина его подавленного состояния. Подумать только! В первый раз в жизни ее ревновал мужчина! Значит, есть в ней что-то привлекательное. Но она тут же устыдилась своих мыслей и кинулась утешать Володю, сбивчиво объясняя, что стихи, которые она прочитала, просто домашнее задание от учительницы-актрисы.

— Что еще за актриса? — подозрительно спросил Печерский.

— Сандра Блекки!

Он чуть не поперхнулся. В офицерском кругу постоянно трепали имя Сандры, дамы полусвета, любовницы многих высших чинов. Но, чтобы не вспугнуть девочку, Володя сдержал себя, ничем не выдал своего возмущения и спокойно спросил:

— И давно ты берешь уроки у этой… знаменитости?

— Около месяца. Ты не представляешь, как это интересно! Особенно когда занятия проходят с партнером.

— Что? С партнером?!

— Ну да. Это один генерал, ты его не знаешь. Сандра сказала, что актерское мастерство лучше постигать вдвоем. — Полина совсем растерялась, поняв, что зашла слишком далеко в своей откровенности. — Володя… Мы только репетируем пьесы. Что в том дурного?

— Имя генерала? — строго потребовал Печерский.

Сероглазка опустила голову, как провинившаяся девочка. Генерал просил никому не рассказывать об их встречах и не называть его имени. Но она подсознательно понимала, что если сейчас будет молчать, то этим вызовет еще больше подозрений.

— Дай слово, что ты ничего не расскажешь отцу.

— Значит, князь ничего не знает о твоих занятиях?

Сероглазка ушла в себя, как улитка в свой домик. Володя сел рядом с ней и ласково взял ее руки в свои. Ни в коем случае нельзя ее пугать, иначе он так ничего и не узнает.

— Успокойся. Я не выдам твою тайну. Но ты обязательно должна мне сказать, кто этот генерал.

Она кивнула, сдерживая слезы.

— Его зовут… Николай Романович Павлов.

Печерский недоуменно поднял брови. Он никогда не слыхал о таком генерале, и в то же время его имя показалось странно знакомым. Но Володя был слишком взволнован, чтобы предаваться размышлениям.

— Послушай, Сероглазка…

— Нет, Володя! — с отчаянной решимостью перебила Полина. — Это ты меня послушай! Прости, если причиняю тебе боль. Ты очень хороший, добрый, бескорыстный, умный, преданный. Но… я полюбила другого!

Острая боль сжала сердце Володи. В один миг рассыпались его надежды на счастье. Все, что связывало их раньше, безвозвратно ушло в прошлое вместе с детством этой девочки. Она выросла и нашла избранника своего сердца. А ему остались только одиночество и горечь неразделенной любви.

Полина утешала его, как могла.

— Не сердись, Володя! Мы по-прежнему будем дружить. Но то, что я чувствую теперь, не передать словами. Это моя первая настоящая любовь! Николай Романович тоже любит меня. Он относится ко мне бережно, никогда не позволяет себе ничего лишнего. Наша любовь чиста!

— Тогда почему вы скрываетесь от всех? Если ваша любовь взаимна, почему он не просит твоей руки?

— Так надо.

— Кому?

Ответа не последовало. Полина и сама не могла объяснить себе, почему молодой генерал встречается с ней тайно. Продолжать тягостный разговор Володе было не под силу. Он встал, поклонился княжне и попросил не провожать его.

В гостиной он увидел гувернантку, дремавшую над книгой. Возле нее на столике лежала пустая коробка из-под рахат-лукума. Он в сердцах бесцеремонно тряхнул старую деву за плечо, отчего та подскочила, протирая глаза.

— Пойдемте со мной, мадемуазель Корваль, — холодно приказал Печерский.

В его тоне было нечто такое, отчего у француженки задрожали колени. Она покорно засеменила вслед за Володей, который не оглядываясь быстро шел через анфиладу к лестнице. На площадке он остановился и повернулся к гувернантке.

— Не ожидал я такого от вас, мадемуазель! Это какие же уроки берет княжна Полина в доме известной куртизанки?

— Ваше сиятельство, месье Вольдемар, клянусь, я…

— Почему вы не известили князя? Почему не посоветовались со мной?

— Полина просила меня…

— Она — ребенок! А вы, мадемуазель, приставлены к ней, чтобы оберегать ее от неразумных поступков. Еще немного, и могло случиться непоправимое… Если уже не случилось, — добавил он мрачно.

Мадемуазель Корваль в ужасе закрыла лицо руками.

— Святая Мадонна… спаси и помилуй…

— Раньше надо было молиться! А теперь слушайте меня! Когда должен состояться очередной «мастер-класс»?

— Завтра, в три пополудни.

— Пусть Сероглазка остается дома! Если будет сопротивляться — заприте!

— Как, ваше сиятельство?!

— Очень просто: на ключ. Ваше счастье, что Кирилл Андреевич в отъезде!

— Всё сделаю, ваше сиятельство! Не выдавайте меня…

Печерский, не ответив, круто повернулся и направился к выходу. Выйдя на улицу, он сел в карету и отправился домой. Всю дорогу он вспоминал разговор с Полиной, ее голос, облик, жесты… Что-то новое, взрослое появилось в ее прекрасных серых глазах, обычно таких наивных и простодушных. Кто такой этот таинственный генерал Павлов? В Петербурге нет генерала с такой фамилией. Возможно, он из Москвы или Малороссии. Но, скорее всего, это вымышленная фамилия. Печерский сжал кулаки… Ну ничего, завтра все тайное станет явным! Встреча со счастливым соперником состоится при любых обстоятельствах. Надо только найти благовидный предлог, чтобы на день отпроситься у Шевалдина.

* * *

За полчаса до начала занятий в театральном классе Сандры неожиданно появился Бакланов. Он галантно поцеловал унизанную кольцами руку своей подруги и, приблизив к ней хищное лицо, тихо сказал:

— Великий князь доволен вами. Но хватит репетиций! Пора начинать представление.

— Что вы имеете в виду?

— Неужели не догадываетесь? Сегодня у ваших прилежных учеников должен состояться дебют! Позаботьтесь о декорациях и реквизите: темные шторы, французское вино, роскошная кровать с балдахином… Главный герой созрел для финальной сцены!

Тревожная тень пробежала по лицу актрисы.

— Послушайте, Жорж! Вам не кажется, что мы зашли слишком далеко? Невинные литературные упражнения могут окончиться для княжны потерей невинности!

— Прелестный каламбур, дорогая!

— Мне не до шуток. Мимолетная прихоть Николая Павловича может обернуться непоправимой бедой. Ему-то все сойдет с рук, да и вы тоже всегда выкрутитесь. А вот я…

Бакланов шутливо закрыл ей рот поцелуем, а потом вытащил из-за отворота мундира лист бумаги и помахал им перед ее носом.

— Что это?

— Дарственная! Этот дом теперь принадлежит вам, дорогая. Взгляните: подпись нотариуса, печати… Однако не торопитесь. Сей документ вы получите только после выполнения задания!

Он спрятал бумагу, и в тот же момент молоденькая горничная доложила о приходе князя Печерского.

— Не пускать! — одновременно воскликнули Бакланов и Сандра.

— Простите великодушно! Я известила его сиятельство, что сегодня не приемный день, но он…

Горничная не договорила. Отстранив ее рукой, князь решительно вошел в гостиную. Не замечая испуганной Сандры, он вонзил взгляд в растерянное лицо Бакланова.

— Вы? Так это вы?! Вот уж не ожидал…

Бакланов слегка смешался, но быстро пришел в себя.

— По какому праву, черт вас возьми, вы врываетесь в дом знаменитой актрисы без приглашения?

Печерский продолжал молча глядеть на него, словно не узнавая. Потом заговорил негромко, но жестко:

— С примадонной я поговорю потом. В искусстве притворства ей стоит поучиться у вас, гнусный лицедей! Так, значит, это вы назвались генералом Павловым, чтобы погубить невинную девушку?

— Вы спятили!

— Уж лучше спятить, чем узнать об этой мерзости! Вы воспользовались отсутствием князя Репнина и обольстили его дочь!

Бакланов презрительно фыркнул. Его тонкие бледные губы искривились в усмешке.

— По всему видно, поручик, что вы сами влюблены в прекрасную Полину. Но это еще не повод, чтобы оскорблять меня. Клянусь, вы ответите за это!

Последняя фраза переполнила чашу терпения Печерского.

— Подлая мразь!

Он набросился на Бакланова и, не обращая внимания на истошные вопли Сандры, вцепился ему в горло. Бакланов извивался в железных руках молодого князя, тщетно пытаясь вырваться. Его лицо побагровело, он уже стал хрипеть, как вдруг в гостиной раздался властный голос:

— Поручик! Что вы себе позволяете!

Володя обернулся и отпустил Бакланова. В дверях стоял брат императора, великий князь Николай Павлович. Все замерли, и в наступившей тишине старинные напольные часы пробили три раза.

— Господин Печерский, — холодно промолвил великий князь. — У вас имеется удивительная способность всегда некстати появляться у меня на глазах!

Володя приосанился, щелкнув каблуками.

— Прошу прощения, ваше императорское высочество! Не сразу вас признал. Не думал встретить вас в столь… странном месте!

— Я волен появляться там, где мне угодно, не утруждая себя объяснениями. А вот ваш визит мне не совсем понятен! Объяснитесь!

Печерский не долго колебался.

— Ваше высочество! В этом доме творится дикая безнравственность. Хуже того — преступление. Надеюсь на вашу справедливость и защиту.

— Вы и сами способны постоять за себя, — усмехнулся Николай. — Чуть не задушили Бакланова!

— Защита нужна не мне, а дочери князя Репнина. Ваш адъютант обманом заманил княжну Полину в этот дом и пытался соблазнить, пользуясь ее неопытностью.

— Где доказательства? — зловеще произнес Николай.

— Княжна сама во всем мне призналась.

— В том, что ее пытался совратить Бакланов?

— Этот негодяй назвался генералом Павловым. Мне удалось узнать время и место их свидания. Я заставил княжну остаться дома, а сам явился сюда в назначенный срок и встретил Бакланова! Ваше высочество! Прошу справедливости!

Николай обернулся к адъютанту.

— Что скажете, полковник?

Тот мгновенно понял, что должен признать себя виновным.

— Ваше высочество… Поверьте, ничего дурного не было в моих мыслях. Мы только читали стихи, изучали риторику под руководством великой актрисы. К тому же княжну Полину всегда сопровождала гувернантка…

Великий князь стоял, прямой, как статуя, и внимательно слушал адъютанта. Его классически правильное лицо, большие холодные темно-синие глаза были спокойны, но за этим спокойствием чувствовался сдерживаемый гнев.

И вдруг Володю словно подбросило от внезапной догадки. Таинственный Николай Романович Павлов — это Николай Павлович Романов! А Бакланов — просто подсадная утка.

Как же он раньше не догадался? Как мог подумать, что юная и прекрасная Сероглазка способна влюбиться в желчного урода Бакланова, который старше ее на двадцать лет? Нет… Великий князь Николай — вот кто вскружил ей голову! При всей неприязни к брату императора Володя был вынужден признать, что тот вполне соответствовал общепринятому эталону идеального мужчины. Молодой, высокий, темноволосый красавец в генеральской форме сразил сердце простодушной девочки. Это ему она посвятила восторженные стихи, с ним должна была встретиться сегодня. Вот почему ровно в три часа здесь появился Николай. Именно он — его настоящий соперник, а вовсе не ничтожный Бакланов. В этом нет сомнений.

Николай приблизился к Володе и примирительно положил руку на его плечо.

— Любовь затмила ваш разум, князь. Мой адъютант не причинил никакого зла вашей подруге. Но, чтобы окончательно вас успокоить, даю слово, что он никогда больше здесь не появится.

Он повернулся к Сандре и бросил небрежно:

— Вы меня поняли, мадам?

Сандра присела в глубоком реверансе, мимолетно стрельнув глазами в растерянное лицо Бакланова.

— Слушаюсь, ваше императорское высочество! Обещаю, что ноги его не будет в моем доме!

Николай молчал. Он вдруг почувствовал, что Печерский неприязненно отстранился от него. Снисходительное выражение исчезло с лица великого князя, голос стал жестким.

— Итак, поручик, поскольку у вас нет причин быть недовольным, не задерживаю вас более.

Печерский молча обжег его взглядом. Как хотелось ему высказать всё, что накипело у него в душе! За себя он не боялся, но мысль о том, что имя княжны будет замешано в скандале, заставила его сдержаться.

Николай высокомерно усмехнулся:

— Вы плохо слышите, поручик? Я велел вам удалиться!

Щелкнув каблуками, Печерский молча вышел из комнаты.

* * *

Вернувшись в Аничков дворец, Николай Павлович взбежал по ступеням и оглянулся на Бакланова, который потерянно остался стоять внизу. Великий князь жестом приказал ему следовать за ним. Они поднялись по мраморной лестнице на второй этаж. Войдя в просторную, богато убранную комнату, увешанную старинным оружием, великий князь стал кружить по ней, сметая всё на своем пути. Бакланов, застыв в углу, тревожно наблюдал за странными экзерсисами своего господина. Ужас объял его, когда Николай остановился на миг и, раздувая ноздри, вдруг ринулся прямо на него. Не ведая, что тот задумал, Бакланов инстинктивно отскочил и подставил разгневанному сюзерену его любимый барабан, но великий князь пнул его носком сапога с такой силой, что лопнула мембрана. Николай затряс кулаком возле носа испуганного адъютанта. От бешенства слова застревали у него в глотке.

— К-какого дьявола ты впутал меня в эту историю?! Ты думаешь, этот самонадеянный князек не догадался, кто такой на самом деле генерал Павлов?

Бакланову не раз приходилось выдерживать бурю гнева великого князя, но на этот раз он струхнул не на шутку.

— Ваше высочество, — умолял он, — не извольте гневаться! Ничего непоправимого не произошло. Княжна Полина не знает, кто вы. А двух других свидетелей — Печерского и Сандру — я… уберу, клянусь честью!

По лицу Николая пробежала усмешка.

— Лучше поклянись чем-нибудь другим!

Он хотел еще язвительно напомнить, что в деле замешано не два, а по крайней мере три свидетеля, если считать самого Бакланова, но тут неожиданно в кабинете появился камердинер с письмом на серебряном подносе.

— Какого черта! — грубо прикрикнул на него Николай.

— Ваше императорское высочество! — робко откликнулся старый слуга. — Письмо от ее императорского величества Марии Федоровны.

— Оставь на столе!

Чтобы отвлечься и успокоить нервы, Николай демонстративно повернулся к Бакланову спиной и стал рассматривать конверт, поданный камердинером. Повертев его в руках, он сломал печати и развернул лист мелованной бумаги. По мере того как он читал, его лицо вдруг стало бледнеть на глазах. Он провел рукой по глазам и ухватился за край стола. Бакланов бросился к нему.

— Что с вами, ваше высочество?

С трудом придя в себя, Николай опустился в кресло.

— Срочно в Зимний!

— Слушаюсь, ваше высочество! Надеюсь, ее величество императрица-мать в добром здравии?

Николай с минуту молчал, потом взглянул на своего адъютанта и хрипло произнес:

— Умер Александр.

Бакланов невольно охнул и отступил на шаг.

— Н-не может быть!

Николай протянул ему письмо императрицы. В нем было всего несколько строк в чернильных разводах от слез. Мария Федоровна сообщала, что два часа назад курьер принес горестную депешу от генерала Дибича. Совершая поездку в Крым, император простудился и вернулся в Таганрог тяжело больным. Все усилия доктора Виллие оказались напрасными. Александр Павлович скончался 19 ноября в 10 часов 47 минут на руках неутешной Елизаветы Алексеевны.

Еще не придя в себя от ошеломляющего известия, Бакланов интуитивно понял, что скоропостижная смерть брата не может не вызвать тайного удовлетворения великого князя. Хотя лицо Николая побледнело, он не выглядел человеком, убитым горем. Он был скорее взволнован, нежели опечален. Его блуждающий взгляд искал выход из трудного положения. И Бакланов нашел нужные слова.

— Ваше высочество, я глубоко скорблю о почившем государе, — убедительно и твердо прозвучал в тишине его голос. — Но… нельзя терять ни минуты. Хотя цесаревич Константин когда-то заявлял о своем отречении, это всего лишь слова, сказанные давно, несколько лет назад. Кто знает, какое решение он примет сейчас, когда у него появилась реальная возможность сесть на трон? Ради этого он пойдет на все, вплоть до развода с пани Грудзинской!

Николай машинально кивнул. В эти судьбоносные минуты он не мог пренебречь преданностью своего адъютанта. Отныне его мысли и поступки были направлены только к одной цели — занять престол. Он сразу перестал думать о неприятностях, связанных с несостоявшимся любовным свиданием и неожиданным появлением разгневанного князя Печерского. Его чистое, романтическое чувство к Полине сейчас казалось сущим ребячеством. Всё скрылось в тени, всё ушло на второй план, кроме одного: возможности стать императором России.

Он выпрямился и расправил плечи:

— Ты прав. Пришло время вытащить на свет завещание Александра! Немедленно разыщи и привези мне шкатулку с манифестом о престолонаследии.

«Наконец-то опомнился, — подумал Бакланов. — Раньше надо было меня слушать! А теперь как бы не опоздать. Милорадович со своими генералами присягнут Константину, никто и пикнуть не посмеет. У кого сила, у того и власть».

Он вытянулся по-военному.

— Ваше высочество! Для выполнения вашего поручения мне придется съездить в имение князя Репнина, деревню Захарово.

«Хоть к черту на рога», — чуть не вырвалось у Николая, но он вовремя вспомнил о почившем брате-императоре и не помянул вслух рогатого. Взяв себя в руки, он сказал сдержанно:

— Любой ценой добудь для меня эту бумагу, и я в долгу не останусь!

— Слушаюсь, ваше высочество! Разрешите выполнять приказ?

— Ступай!

Когда за Баклановым закрылась дверь, Николай озабоченно потер лоб. Что еще? Ах, да! Ехать в Зимний, утешать maman… Но это потом. Сначала надо отправить письмо Константину. Пусть письменно подтвердит свое отречение! Четко и внятно!

* * *

Через два дня после кончины императора вдовствующая императрица Елизавета Алексеевна отправила из Таганрога в Германию письмо:

«Пишу вам, дорогая мама, не зная, что сказать. Я не в состоянии дать отчет в том, что я чувствую: это одно непрерывное страдание, это чувство отчаяния, перед которым, боюсь, моя вера окажется бессильной. Боже мой! Если бы он не оказывал мне столько ласки, если бы не давал до последней минуты столько доказательств нежного расположения. Мне суждено было видеть, как испустил дух этот ангел, сохранивший способность любить, когда он уже потерял способность понимать. Что мне делать с моей волей, которая была подчинена ему, что делать с жизнью, которую я готова была посвятить ему? Мама, мама, что делать, как быть? Впереди все темно… Могу сказать совершенно искренно: для меня отныне ничто не существует. Для меня все безразлично, я ничего не жду, ничего не желаю, не знаю, что буду делать, куда поеду. Знаю одно, я не вернусь в Петербург, для меня это немыслимо».

В письме Елизаветы, исполненном неподдельной боли, отчаяния и скорби, все-таки чего-то не хватало… Чего? Имени покойного.

Глава 5

Шкатулка

Управляющий поместьем Захарово герр Гауз положил толстый гроссбух на письменный стол строго параллельно краю столешницы и задумчиво оглядел свой кабинет. Всё вокруг было подчинено педантичному немецкому порядку. Книги на полках расставлены не только по темам, но и по цвету, и даже по размеру переплета: маленькие к маленьким, большие к большим. На дубовом столе — ни пылинки, ни щербинки. В чернильнице — не черные, а модные фиолетовые чернила. Гусиные перья герр Гауз заменил стальными, выписанными из Германии.

Ему не было и сорока. Небольшого роста, но ладно скроенный, энергичный, безупречно одетый, по-европейски образованный, он пользовался уважением соседских помещиков, которые постоянно советовались с ним в хозяйственных делах. Некоторые даже приглашали его перейти к ним на службу, но герр Гауз вежливо отказывался. Было одно обстоятельство, которое побуждало его вдохновенно трудиться в Захарово: искренняя преданность князю Репнину, который являлся для него образцом чести и мужества.

Немец взглянул на портрет, висевший в простенке между книжными шкафами. На портрете была изображена молодая женщина в белом платье с алыми розами в нежных руках. Это была покойная княгиня Софья Дмитриевна, мать Репнина, умершая от чахотки тридцати шести лет от роду. Внешнее сходство матери и сына было удивительным.

Герр Гауз медленно прошелся по библиотеке, разминая суставы, потом взял стремянку, которой всегда пользовался, чтобы доставать книги с верхних полок, и поднялся по ней к портрету. Осторожно отодвинув его, он открыл маленькую нишу в стене и вынул сверток шерстяной ткани. Спустившись, положил сверток на стол рядом с гроссбухом, развязал бечевку и развернул ткань. В свертке оказалась резная шкатулка из слоновой кости. Герр Гауз полюбовался затейливым узором на крышке, сдул невидимые пылинки и снова завернул шкатулку. Каждое утро он проверял, всё ли в порядке с этим маленьким ларчиком, который ему доверил на хранение князь.

Со свертком в руках немец снова направился к стремянке и, держась за тетиву, стал подниматься. Но в тот момент, когда он уже собирался положить шкатулку в тайник, на стремянке вдруг лопнула скоба. Лестница разъехалась, и немец вместе с ней грохнулся на пол. Острая боль пронзила его правую ногу, но он поначалу даже не понял, что сломал ее. Шкатулка! Что с ней? Он подполз к упавшему свертку и дрожащими от волнения руками развязал его. Вздох облегчения вырвался из его груди: шкатулка была цела, ткань защитила ее от удара. Какое счастье! Теперь непременно нужно встать. Герр Гауз пошевелил ногой и вскрикнул от кинжальной боли. Нет, видно, без посторонней помощи не обойтись. Позвать слуг? В этот момент, словно в ответ на его мысли, дверь распахнулась, и в библиотеку вбежал запыхавшийся лакей Егорка.

— Ваша милость, дозвольте доложить, к вам гости! — выпалил он с порога, а потом, увидев, что управляющий лежит на полу, пробормотал испуганно: — Ой! Что это с вами, герр Гауз?

— Ничего… упал. Помоги мне, Егор… Нет, погоди! Сначала надо спрятать сей предмет.

— Какой затейливый ларчик! — восхищенно проронил Егорка. — Никогда его раньше не видел.

— Много болтаешь, любезный. Заверни шкатулку в лоскут и спрячь.

— Слушаюсь! А куда?

Герр Гауз, морщась от боли, взглянул наверх.

— За портретом. Там в стене есть углубление.

— Ух ты! Сколько служу при господах, никогда и подумать не мог…

— Делай, что приказано!

— Слушаюсь!

Долговязому Егорке достаточно было забраться на стул, чтобы дотянуться до портрета и спрятать ларец. Но, когда лакей спрыгнул на пол, герр Гауз понял, что совершил ошибку. Теперь Егорка знает, где тайник, а вот ему самому уже до него не достать — нога болит нестерпимо. Но немец внешне остался невозмутим. Он приказал убрать развалившуюся стремянку, а потом с помощью Егорки с трудом добрался до своего письменного стола и осторожно опустился в кресло.

— А насчет гостей как распорядитесь, ваша милость? — спросил лакей.

— Какие еще гости?

— Двое военных. Велели сказать, что друзья нашего барина. Я как раз шел с докладом к вашей милости.

— Как не вовремя! Ты сказал им, что князя нет?

— Точно так-с! Но они хотят поговорить с вами, ваша милость.

— Странно… Ладно, проси. Да вели Федору запрягать. Пусть едет в Ивановку за лекарем.

— Слушаюсь!

Егорка, почтительно кланяясь, отступил к двери. Через минуту в библиотеку вошли два офицера. Одного из них, представившегося полковником Баклановым, немец не мог припомнить. Второго, Дмитрия Ломтева, знал хорошо. Этот молодой гусар был одним из самых близких боевых друзей князя Репнина. При виде его на душе стало спокойнее. Герр Гауз предложил гостям присесть в кресла и извинился, что приветствует их сидя: неудачно упал и повредил ногу.

— Какая досада, — посочувствовал Бакланов. — Вам нужен покой… Впрочем, мы задержим вас не надолго. Дело, с которым мы прибыли, весьма срочное. Итак, милейший господин Гауз… Вы, наверное, помните, что вам был поручен на хранение небольшой ларчик из слоновой кости. Мы с ротмистром приехали за ним.

Герр Гауз вздрогнул от неожиданности и перевел глаза на Ломтева. Тот сидел непринужденно, покачивая ногой, и, заметив тревожный взгляд управляющего, безмятежно улыбнулся:

— Да, глубокоуважаемый герр Гауз, именно так. Князь Репнин прислал нас в Захарово. Вы же понимаете, как занят адъютант при особе императора! Так что извольте выдать нам шкатулку, любезный друг, да поживей. Время дорого.

Управляющий нахмурился.

— Господа, вы ошибаетесь, у меня нет никакой шкатулки.

— Как это нет?! — ошалело вскричал Ломтев. — Я сам видел ее в ваших руках! Забыли? Это было в Петербурге, у князя в гостях!

Немец не ответил. У него не осталось никаких сомнений в том, что к нему явились оборотни, прикидывающиеся друзьями. Они хотят отнять то, что князь поручил ему беречь как зеницу ока. Управляющий лихорадочно соображал, как поскорее выпроводить непрошеных гостей. Но что он может сделать против вооруженных офицеров? Да еще нога… Он потянулся было к колокольчику, но Бакланов живо отодвинул его.

— Хотите позвать слуг? Не нужно лишнего шума. Скажите нам, где хранится шкатулка, и мы сами ее достанем. Будьте благоразумны! Ведь вам всё равно придется подчиниться. Другого выхода нет. Вы сказали, что у вас повреждена нога? Может быть, это вывих? Давайте я его вам вправлю!

Лицо герра Гауза оставалось непроницаемым. Он вспомнил, что в переднем ящике стола, за которым он сидел, лежит заряженный пистолет князя. Что, если внезапно выхватить его? Нет, ничего не выйдет, их двое… Его обезоружат прежде, чем он успеет поднять пистолет. Даже если ему все-таки удастся застрелить кого-то из них, то что дальше? Сибирь, каторга… Мысли стремительно вспыхивали и гасли в сознании, но мужество ни на минуту не оставляло его.

— Где ты прячешь ларчик, жалкий немчура? — зловещие слова, словно из тумана, донеслись до управляющего. — Ломтев, давай-ка вытащим его из-за стола!

— Погодите… Сдается мне, тут завелись крысы!

Ломтев неожиданно распахнул дверь и втащил в библиотеку испуганного Егорку, который подслушивал и подглядывал, прильнув к замочной скважине.

— Это что еще за явление? — прорычал Бакланов.

— Ваше высокоблагородие! Не извольте гневаться!

Полковник сгреб лакея за воротник, повернув к себе лицом.

— Ну что, холоп? Всё слышал? А теперь говори, где шкатулка, не то я распорю тебе брюхо и удушу твоими собственными кишками!

Он грубо толкнул лакея, отчего тот грохнулся на пол. Всхлипывая, Егорка подполз к герру Гаузу.

— Ваша милость! Не дайте погибнуть! Скажите им, ради бога, где эта коробочка! А нет, так уж не обессудьте, я сам…

— Молчи, Егорка! Молчи! Не бойся, они не посмеют!

— Еще как посмеем, — усмехнулся Ломтев, вытащив саблю из ножен. — Вот с Егорки и начнем…

— В-ваше в-высокоблагородие! — глаза у лакея от ужаса вылезли из орбит. — Отпустите с миром! Я… с-скажу…

Страх парализовал его речь, слова застряли в глотке. Он поднял руку и дрожащим пальцем указал на портрет княгини Репниной.

* * *

Когда Бакланов и Ломтев покинули особняк, унеся с собой императорскую шкатулку, Егорка тихонько поднялся с колен. Можно было перевести дух. Угроза смерти миновала, а немца он не боялся так, как страшных гостей. Телесные наказания в Захарово были запрещены. Правда, была опасность, что его прогонят из барского дома на скотный двор. Но всё равно это лучше, чем распоротое брюхо.

— Ваша милость, — жалобно запел он, — простите великодушно несчастного раба. Не за себя, а за вас боялся. Ведь они, нехристи, и вас бы не пощадили.

Герр Гауз не ответил. Он поднял глаза на портрет и долго глядел на прекрасную княгиню. Ему вдруг показалось, что уголки ее губ скорбно дрогнули.

— Ваша милость… — снова заканючил Егорка.

— Уйди, — безучастно ответил управляющий.

— Не уйду, пока не простите, ваша милость!

— Mein Gott! Прощаю, ступай!

Лакей радостно поклонился в пояс и резво направился в двери. В коридоре его ждала горничная, которая сообщила, что из Ивановки прибыл доктор.

— Веди скорей, Татьяна! Пусть поглядит, что у немца с ногой.

Горничная убежала, а Егорка, безмятежно насвистывая, отправился на кухню. От всего происшедшего у него не на шутку разыгрался аппетит. Но на полпути он внезапно вздрогнул и остановился как вкопанный… Из библиотеки раздался выстрел. Двери в доме захлопали, прибежавшие слуги спрашивали друг у друга, что случилось. Егорка первый опрометью бросился в библиотеку, за ним побежали остальные.

Герр Гауз продолжал сидеть за столом, откинувшись на спинку кресла. Из пробитого виска стекала струйка крови, на полу лежал пистолет. Неподвижные глаза немца были устремлены на портрет княгини. Приехавшему из Ивановки доктору оставалось только констатировать смерть.

* * *

Первый, кто встретил Николая Павловича в Зимнем дворце, был генерал-губернатор Милорадович. Его горбоносое лицо выражало глубокую печаль, глаза покраснели, рука выше локтя была повязана черной лентой. При виде Николая он бросился навстречу, причитая на ходу:

— Ваше императорское высочество! Какое неутешное, вселенское горе! Александр Павлович, наш незабвенный ангел… Нет, разум отказывается верить в случившееся! Но будем мужественны… Вашу руку! Держитесь за меня!

И хотя Николай не собирался падать, Милорадович подхватил его под руку и заставил идти рядом с собой, причем вовсе не туда, куда тот направлялся.

— Позвольте, Михаил Андреевич, — пытаясь высвободиться из его цепких рук, запротестовал Николай. — Мне надобно повидать матушку!

Генерал-губернатор, казалось, ничего не слышал:

— Ваше высочество, я не покину вас в эти тяжелые дни! Верьте старому солдату…

Тут Николай вдруг заметил, что Милорадович не один. Откуда ни возьмись, выплыли молчаливые фигуры в генеральской форме и с ними священник в черной рясе. Окружив Николая почетным конвоем, они учтиво, но настойчиво теснили его к парадному кабинету покойного императора. Кто-то успел нацепить ему на руку траурную повязку. Великому князю ничего не осталось, как послушно следовать за своими «конвоирами». Когда дверь кабинета распахнулась, Николай чуть не охнул от неожиданности. На противоположной стене, вместо привычного портрета Александра I, красовалась курносая физиономия цесаревича Константина.

«Когда только успели, псы?» — чуть не выругался вслух великий князь, но сдержался и сделал вид, что ничего не заметил.

— Что вам угодно, господа? Право, удивлен вашей настойчивостью. Светлый дух брата едва отлетел, мать в глубоком горе…

— Ваше высочество, в нашем Отечестве государственные дела всегда ставились превыше личных! Вы, наверное, и сами понимаете, что самодержавная Россия ни минуты не может оставаться без монарха. Посему призываем вас, не теряя времени, присягнуть законному наследнику престола — цесаревичу Константину.

Николай молчал, вглядываясь в напряженные лица генералов. Потапов, Воинов, Нейгардт… чуть не весь Главный штаб. В их в руках — армия. А чем он может ответить? В его ведении только Измайловский полк, где солдаты его ненавидят, да еще гусарский полк Шевалдина, в котором полно смутьянов. Нет, только не сейчас… Как можно дольше тянуть время! Возможно, уже завтра Бакланов привезет манифест с завещанием Александра, а меньше чем через неделю из Польши доставят отречение Константина.

— Господа! — твердо сказал Николай. — Я готов исполнить свой долг, но не раньше чем переговорю с матерью-императрицей. Кроме законов престолонаследия есть еще и нравственные законы.

Генералы переглянулись. Милорадович подошел к Николаю почти вплотную и сказал твердо:

— Ваше высочество, вы вольны поступать, как велит ваша совесть и сыновний долг, но мы, люди военные, обязаны следовать согласно принятому в армии порядку. Позвольте поставить вас в известность, что не позднее завтрашнего утра в полках начнется принятие присяги на верность Константину Павловичу. И никакие младшие братья… — он смело взглянул в глаза Николаю, — не вправе ее остановить, отложить или отменить!

Николай молча повернулся и вышел за дверь. Бессильный гнев душил его. Тупые солдафоны! Ну хорошо… Посмотрим, как они запоют, когда он станет императором! А он станет им непременно. И тогда… Милорадовича — в отставку, его сообщников — в провинцию, гусарский полк Шевалдина — расформировать, Печерского — на Кавказ! Ну и хамы…

* * *

Императрицу-мать Николай нашел полулежащей в глубоком кресле. Кроме фрейлин подле нее находились две дочери: некрасивая, со следами оспы на лице Мария Павловна, герцогиня Саксен-Веймарская, и любимица Николая — миловидная Анна, ныне королева Нидерландов.

— Никс! Какое горе! — вырвалось из груди безутешной Марии Федоровны.

Николай рванулся к матери и упал перед ней на колени, прижавшись к ее руке. И вот тут-то его, наконец, словно прорвало… Слезы рекой покатились по щекам… Он задыхался от рыданий и, не в силах поднять голову, всё крепче прижимался к материнской руке, словно ища в ней спасение от своих бед. В этих слезах вылилось всё напряжение сегодняшнего дня: обида за то, что у него отняли единственную девушку, которую он искренно полюбил, злость на князя Печерского, чью правоту в глубине души он все-таки не мог не признать, унижение в императорском кабинете… А главное, он не мог вынести несправедливости судьбы. Почему вместо него, молодого и энергичного, не запятнавшего себя морганатическим браком, отца прекрасного мальчика, le petit Sacha, все хотят посадить на престол Константина — пожилого, бездетного, женатого на захудалой польской дворяночке?

Мать нагнулась к нему, шепча по-немецки слова утешения.

— Душераздирающая сцена! — всхлипывали фрейлины. — Как тяжело переживает Николай Павлович потерю любимого брата!

— Полно, Никс! — прервала наконец Мария Федоровна бурные излияния своего сына. — Я страдаю не меньше тебя, но не смею роптать на Господа. Наш ангел на небесах!

Николай поднялся с залитым слезами лицом. Ему стало немного легче, он поцеловал сестер, огляделся и, не увидев младшего брата, спросил:

— А где Микки?

Анна объяснила ему, что Михаил отправился в Польшу к цесаревичу Константину с письмом от императрицы-матери.

Николай невольно встрепенулся.

— О чем вы ему написали, матушка?

— Что за вопрос! — холодно удивилась Мария Федоровна. — Разве мне нечего сказать сыну в эти трагические дни? Или ты забыл, что Константин — цесаревич?

Усилием воли Николай не выдал своих чувств. Снова удар! На этот раз от родной матери. Нет, не может быть… Не желая сдаваться, он произнес ровным голосом:

— Константин женат на особе не королевской крови. Он не имеет никаких прав на престол.

Все замолчали и переглянулись с таким видом, будто он сказал что-то неприличное.

— А у тебя, братец, прав на престол еще меньше! — хихикнула глупенькая Анна. — Правда, maman?

Николай вздрогнул и покраснел. Он заметил, что фрейлины опустили головы, а его старшая сестра Мария Павловна подавила невольную улыбку. Императрица сжала сухие губы, пригвоздив Анну гневным взглядом.

— Помолчала бы, милая моя. Тебе это больше приличествует! А что касается престолонаследия… Вы, дорогие дети, кажется, совсем забыли о моих правах. И напрасно! История свидетельствует о том, что порой женщины управляли Россией лучше, чем мужчины.

Все замерли в оцепенении, осознав непредсказуемый поворот событий.

— Вы изволите шутить, матушка? — холодно спросила старшая дочь, невольно вздрогнув.

— Побойся Бога, Мария! Пристало ли мне шутить в сей горестный час? Но согласись, дорогая… Когда дети не в состоянии разрешить трудный вопрос, святой долг матери — прийти к ним на помощь!

— А нас с сестрой вы в расчет не принимаете? — зло прошипела Анна. — Чем мы хуже вас? Или наше слово уже ничего не значит?

Николай почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он задыхался и беспомощно озирался по сторонам. Словно никого не узнавая, машинально скользил взглядом по бледным, похожим на маски лицам женщин. Дышать было нечем. Казалось, вражда и лицемерие наполнили воздух тяжелым смрадом. Ему хотелось одного — распахнуть окно и расстегнуть ворот мундира.

— Мне нездоровится… — еле слышно проронил он. — Позвольте откланяться, матушка. Целую ваши руки.

* * *

Но неприятности этого тяжелого дня еще не кончились. Вернувшись в Аничков дворец, Николай увидел на своем столе письмо от князя Печерского. Неприятный холодок пробежал по всему телу, желудок свела судорога. Непослушными руками Николай вскрыл конверт… Так и есть! Предчувствие его не обмануло. В холодно-учтивых выражениях Печерский предлагал великому князю принять вызов на дуэль.

Да… Только этого ему не хватало!

Николай ненавидел дуэли. Он всегда говорил, что дуэли — обыкновенное варварство, в котором нет ничего рыцарского. Была б его воля, он каленым железом выжег бы «идею чести» из умов русских дворян.

Три года назад он пережил позор, отказавшись от дуэли. Это было под Вильно, на смотре лейб-егерского полка. Николай грубо накричал на гвардейского капитана Норова, участника войны с Наполеоном, кавалера многих наград, и тот публично потребовал сатисфакции. Все полковые офицеры поддержали капитана, объявив, что в противном случае они подадут в отставку. Многие из них сражались на войне, а Николай не нюхал пороху. Положение казалось безвыходным. Великий князь обратился к генералу Паскевичу с отчаянной просьбой о помощи. Генерал поступил просто: зачинщиков «бунта» перевел из гвардии в армию, капитана Норова направил в богом забытый дальний гарнизон. Драться на дуэли великому князю теперь было не с кем, но в глазах вольнолюбивого русского офицерства он навсегда потерял лицо.

Николай напряженно перечитал картель. Нет, «второго Норова» не будет. Надо срочно всё уладить, пока дело не получило огласку. Но на этот раз он обойдется без посредников.

Схватив чистый лист именной бумаги, Николай сунул перо в чернильницу и аккуратно написал:

«Милостивый государь, князь Владимир Алексеевич!

Полагаю, что вам уже известно, какое страшное горе постигло мою семью и всю Россию. В эти скорбные дни я не волен самолично распоряжаться своей жизнью. Вызов ваш принимаю, но прошу об отсрочке, дабы иметь возможность отдать последний долг покойному государю. Затем — всецело к вашим услугам».

Поставив подпись и дату, Николай удовлетворенно усмехнулся. Прекрасно! Ни одной зацепки, чтобы упрекнуть его в трусости! Может, и грех так думать, но, честное слово, брат вовремя умер. А что до отсрочки… Не стоит беспокоиться! Когда он сядет на трон, об отложенной дуэли уже никто не вспомнит. Где это видано, чтобы поручик стрелялся с императором?

Николай вложил письмо в конверт, расплавил на свече сургуч и запечатал послание личной печатью.

* * *

— Уйдите, господин Печерский, и никогда больше не приходите. Я не хочу вас видеть.

Эти слова звучали в ушах Володи, когда он покидал дом Репниных после тяжелого разговора с Полиной. Она ни на что не жаловалась, не упрекала его, только просила уйти. Ее глаза были сухи, голос безучастен. Когда он честно рассказал ей, кем на самом деле оказался ее возлюбленный, она не захотела его слушать. Его маленькая Сероглазка, которую он знал с десяти лет от роду и любил чисто и нежно, предпочла ему негодяя, который хотел ее погубить! Вот что было особенно горько и больно!

Прочитав послание Николая Павловича, Печерский с досадой взглянул на календарь, прикидывая в уме, как долго может затянуться отсрочка дуэли. По всему выходило, что ждать придется не меньше месяца. А ждать он не мог. Его оскорбленное достоинство требовало немедленного удовлетворения. Он сжал руками виски. Ну что ж… Если дуэль с Николаем откладывается, тогда он будет драться с его пособником, Баклановым! Володя решил вызвать его устно, при свидетелях, назвав подлецом. Тогда тот уж точно не отвертится.

Мысль о том, что он сам мог погибнуть, не приходила Володе в голову. Постоянный свист пуль и сабельные сшибки на Кавказе давно стали для него обычным, повседневным делом.

Поразмыслив, Володя решил поехать на Выборгскую сторону, чтобы поговорить с Сандрой. Каким образом она познакомилась с Сероглазкой? И насколько в этой истории замешан Бакланов?

На следующий день, ближе к вечеру, он отправился к актрисе, надеясь застать ее дома, так как по случаю траура все спектакли были отменены.

* * *

Бакланова распирало от гордости, когда, после удачного вояжа в Захарово, он явился к своему господину. Блеск адъютантских аксельбантов не мог сравниться с сиянием его физиономии. Не хватало только нимба над головой.

— Наконец-то! — вскричал Николай Павлович. — Садись, рассказывай! Нет, постой… Сначала скажи только одно: привез?

— Так точно, ваше высочество!

Вздох облегчения вырвался из груди великого князя. Он перекрестился.

— Слава богу! Где шкатулка?

— Здесь, во дворце, у моего ординарца.

— Какого черта ты доверил ему такую важную вещь! — набросился на него Николай, но тут же, опомнившись, дружески похлопал по плечу. — Ладно, не сердись. Нервы расшатались до предела. Чего только не пришлось мне пережить! Милорадович пытался силой заставить меня присягнуть Константину. Матушка повержена горем, но что у нее на уме, я не в силах понять. По всему видно, что она сама не прочь занять престол. Любимая сестрица Анна прилюдно издевалась надо мной, позволяя себе грязные намеки. И, в довершение всего, меня вызвали на дуэль!

— Кто отважился на эту дерзость?

— Нетрудно догадаться…

— Печерский?

— Кто же еще? Этот сумасшедший Ромео потерял всякое представление о субординации. Не будь он князем, я расправился бы с ним так, как он того заслуживает. Но он — Рюрикович, и с ним приходится считаться. А вот до меня никому нет дела… Никто не поможет, никто руки не протянет.

— Ваше высочество, когда вы станете императором, они протянут ноги!

Николай Павлович растроганно посмотрел на Бакланова.

— Ты один верен мне… Ну ладно, давай шкатулку, сил больше нет!

Бакланов выглянул за дверь и кликнул ординарца. Тот передал ему изящный ларчик из слоновой кости. Отпустив солдата, Бакланов с поклоном вручил ларец Николаю.

— К сожалению, ключа нет, ваше высочество, придется сломать замок.

— Я сам, — хриплым от волнения голосом пробормотал Николай. — Дай нож.

Поискав глазами, Бакланов вытащил из какой-то книги нож для разрезания бумаг и подал его великому князю. Тот неловко попытался всунуть лезвие под крышку. Руки тряслись, он порезался, ругнулся с досады и отдал нож адъютанту:

— Не могу. Лучше ты!

Бакланов с улыбкой положил ларчик на стол и уверенной рукой взломал нехитрый замок.

— Готово, ваше высочество! Извольте поднять крышку!

Николай положил дрожащую руку на шкатулку, тщетно пытаясь успокоиться. Неужели сейчас свершится его мечта?

— Ты не поверишь, Бакланов… — словно оправдываясь, сказал он. — У меня такое чувство, словно я выпускаю джинна из бутылки.

— Понимаю ваши чувства, ваше высочество. Да свершится справедливость!

— Да исполнится воля Божья!

Он поднял крышку.

На минуту воцарилась тишина. Николай застыл, наклонившись над шкатулкой, словно увидел в ней гремучую змею.

— Что это?! Б-бакланов, ч-что это?! — заикаясь, шептал он судорожно искривленными губами. Холодный пот выступил у него на лбу.

У адъютанта от удивления отнялся язык.

В шкатулке на розовом бархате лежала пара атласных младенческих туфелек. На каждой была трогательная дырочка от большого пальчика.

Глава 6

Храм святого Сампсония

27 ноября члены Государственного совета, министры, сенаторы, а также гвардейские полки присягнули новому российскому императору — Константину Павловичу Романову. Вместе с ними присягнул и Николай. Он смутно помнил этот день. Церковь, аналой, Евангелие, густой запах ладана и кипариса… и собственный, показавшийся незнакомым голос, машинально повторявший за митрополитом слова присяги. Но, поцеловав крест, он неожиданно почувствовал странное облегчение, словно нож хирурга наконец отсек ему мучительно болевший орган. Выйдя из церкви, он направился к карете, но был окружен сановниками и генералами. Кто-то поздравлял, а кто-то отводил глаза. Милорадович в умилении обнял его, прижав к сердцу так, словно хотел задушить:

— Ваш благородный поступок, ваше высочество, останется в истории Отечества!

В России еще царил траур, но жизнь уже входила в привычную колею. Государственные учреждения и присутственные места были украшены портретами Константина. В лавках продавались миниатюры с его изображением, и дамы носили их на груди вместо медальонов. На бланках подорожных и официальных документов стояло имя Константина, монетный двор стал чеканить первые монеты с курносым профилем нового монарха.

Вслед за гвардией присягу стали принимать армейские полки, и уже все, до последнего солдата, знали, что в России появился новый император. Единственным, кто ничего не хотел об этом знать, был сам Константин. Получив известие о кончине Александра, он честно отстоял в православной церкви заупокойный молебен, а потом, как ни в чем не бывало, продолжал беззаботно проводить время с пани Грудзинской. Никакие земные блага не могли заставить его поменять благополучную Польшу на дикую Россию. Даже корона.

Каждый день, загоняя лошадей, курьеры привозили ему письма из Петербурга. Он читал их через одно. Особенно его раздражало обращение «ваше величество» и настоятельные напоминания о том, что все с нетерпением ждут его возвращения в русскую столицу.

«Хотя бы из приличия спросили, хочу ли я царствовать?» — с досадой думал Константин.

Он тянул время, сколько мог. В самом слове «отречение» ему, боевому генералу, прошедшему всю войну, слышалось что-то недостойное. Но когда младший брат Михаил привез очередное письмо от Милорадовича, слезно заклинавшего его принять престол, Константин Павлович решил, что нужно, наконец, положить всему этому предел.

Как и многие старые вояки, Константин не любил заниматься писаниной. Но тут случай был особый, и он, скрепя сердце, взялся за перо.

* * *

Перебравшись по деревянному мосту на правый берег Невы, Володя оказался на Выборгской стороне. Это была глухая окраина. Ни одной приличной улицы, кроме, пожалуй, главной магистрали — Сампсониевского проспекта, получившего название от одноименной церкви, построенной Петром Великим в честь победы под Полтавой. Разгром шведской армии свершился в день святого Сампсония — 27 июня 1709 года.

Возле церкви Володя задержался, чтобы перекреститься. Каменный храм величаво возвышался над маленькими домишками. В глубине двора, за оградой, виднелись монастырские пристройки. Тишина, покой и умиротворение наполнили душу юного князя. На минуту он даже забыл, зачем приехал. Но гулкий удар колокола привел его в чувство. Володя вздохнул и, с трудом вернувшись в реальность, снова сел в экипаж и направился к дому актрисы.

Как он и предполагал, молоденькая горничная, открывшая ему дверь, стала уверять, что хозяйки нет и не будет долго.

— Ваша милость, — жалобно пролепетала девушка, — мне и так уж попало из-за вас. А коли еще раз пущу, то госпожа…

— Значит, она все-таки дома?

Горничная совсем смутилась.

— Простите, ваша милость, будьте милосердны. Никого не велено пускать…

Но тут откуда-то сверху раздался грохот. Напольная ваза с цветами, украшавшая лестничную площадку, опрокинулась. Володя поднял глаза и увидел полуодетую Сандру с бокалом в дрожащей руке.

* * *

По дороге в Петербург Репнин заехал в свое родовое гнездо — деревню Захарово. Дворня и земельные крестьяне встретили его плачем и причитаниями. Он долго не мог понять, что случилось, пока Захарка, упав на колени, не поведал барину о непоправимой беде. Смерть герра Гауза потрясла Репнина. Он молча вошел в библиотеку и оглядел книжные стеллажи, портрет матери на стене, сломанную стремянку, письменный стол, за которым раньше всегда работал управляющий… Егорка не знал имен двух офицеров, похитивших шкатулку, но сумел описать внешность одного из них.

— Худой… Глаза желтые. Лицо словно топором вырублено, — пояснил он, заикаясь от страха.

Князь кивнул, сразу поняв, что речь идет о Бакланове.

— А второй?

— Рука у него была перевязана. А лица не запомнил, ваше сиятельство… Уж не обессудьте.

— Ладно, ступай.

На кладбище Репнин долго стоял возле могилы немца, невольно думая о том, что злополучная шкатулка Александра Павловича вряд ли стоила жизни этого честного, умного, смелого человека.

Князю пришлось на неделю задержаться в имении, чтобы привести в порядок дела. Всё валилось из рук. Образ герра Гауза незримо витал рядом с ним. В конце концов, он вызвал старосту, мужика грамотного и хозяйственного, и, передав ему управление поместьем, выехал в Петербург.

Казалось, дурные вести гнались за ним по пятам. На первой же почтовой станции он узнал о том, что император Александр Павлович скоропостижно почил в бозе.

— Почил? — удивленно переспросил князь станционного смотрителя. — То есть вы хотите сказать, что государь скончался?

— Упаси Бог мне этого хотеть, ваша светлость, — испугался смотритель и почтительно протянул ему слегка помятый листок «Петербургского вестника» с траурной каймой. — Вот, взгляните сами. Заболел государь наш батюшка да и помер.

Репнин пробежал глазами скорбное сообщение. Государь скончался от простуды на руках безутешной императрицы…

«Насчет простуды — вранье», — думал Репнин, читая.

В глубине души он смутно предчувствовал, что после его отъезда в Таганроге должно случиться что-то недоброе. Почему Александр Павлович, который всегда нуждался в помощи своего преданного адъютанта, вдруг решительно удалил его от себя? Только по одной причине: он задумал покончить с собой. Скорей всего, государь отравил себя ядом. Но, может быть, Дибич прав? Кто на самом деле умер? Император или его двойник?

А может быть… это было не самоубийство, а убийство?

— Жаль государя, — осмелев, продолжал болтать смотритель. — Вы не поверите, ваше сиятельство, но ровно десять лет назад по пути в Москву он остановился именно здесь, на этой самой станции! Вон, извольте взглянуть, в рамочке — золотой империал, лично мне пожалованный его императорским величеством… Большой любитель путешествий был покойник император, царствие ему небесное. Эх… Неисповедимы пути Господни! Всю жизнь провел в дороге, а умер в Таганроге…

* * *

Вернувшись в столицу, Репнин, не заезжая домой, посетил Александро-Невскую лавру, где его принял митрополит Серафим. Священнослужитель был учтив, но немногословен, только скорбно вздыхал и без конца перечислял многочисленные заслуги и добродетели покойного императора. Устав от дипломатичных намеков и недомолвок, князь напрямую спросил его, не кажется ли ему странным, что человек цветущего возраста, который, к тому же, никогда не жаловался на свое здоровье, вдруг скоропостижно скончался без всякой видимой на то причины?

Глаза владыки Серафима затуманились.

— Такова воля Создателя нашего. Бог забирает лучших… — помолчав, он слегка прищурился и добавил не без иронии: — Сей вопрос надобно задать вам, князь! Не вы ли сами сопровождали его величество в Таганрог?

Репнин ответил не сразу.

— Ваше святейшество! Должен признаться, что государь вел себя в Таганроге довольно странно. Порою он впадал в забывчивость или совершал не свойственные ему поступки. Но особенно меня удивило то, что он внезапно удалил меня от своей особы. Теперь я испытываю невольное чувство вины. Возможно, я смог бы уберечь его от…

Серафим жестом прервал его.

— Полно, князь! Таков был Промысел Божий. Есть вещи, кои лучше не обсуждать вслух, особенно если они не касаются вас лично.

— Смерть государя касается всех нас, ваше святейшество.

Преподобный отец долго молчал, склонив голову, потом тихо спросил:

— В каком состоянии пребывал Александр Павлович в тот день, когда вы покинули его? Вы не заметили у него признаков недомогания?

— Никак нет. Государь выглядел вполне здоровым.

Едва уловимая тень пробежала по лицу владыки и исчезла. Он встал и осенил своего собеседника крестным знамением.

— Рад был встретиться с вами, князь. К сожалению, не могу уделить вам столько времени, сколько хотел бы. Молитесь об усопшем государе. Знаю, что он искренне любил вас.

Когда Репнин ушел, митрополит с минуту постоял неподвижно, прислушиваясь к звуку удаляющихся шагов. Потом подошел к стеллажу с духовными книгами и нажал на корешок третьего с краю фолианта. Стеллаж дрогнул и, скрипя пружинами, повернулся. Из открывшегося проема в комнату шагнул бородатый инок в грубом рубище.

— У вас весьма уютная келья, преподобный отец.

— Ваше величество! Князь Репнин догадывается о том, что в Таганроге был ваш двойник…

— Какое это теперь имеет значение? — перебил его старец. — Я опасался только несчастного лицедея, которому выпало играть роль не по рангу.

— Он исполнил ее превосходно, ваше величество. Но это была его последняя роль.

— А моя только начинается. Стены монастыря стали мне тесны, и я готов отправиться в путь.

— Вы собираетесь уйти один, государь? Или, может быть, хотите, чтобы кто-то из преданных вам людей сопровождал вас? Думаю, что князю Репнину вы вполне можете довериться. Он умен, храбр, безупречно честен… Думаю, на него можно положиться.

— Вы правы, но… свою чашу я должен испить один. До дна… Не тревожьтесь, отец Серафим, я ухожу с легкой душой и налегке: не возьму с собой ничего, кроме рубища, которое на мне. Жалею только об одном — что не успел по достоинству отблагодарить своего адъютанта.

— За что, ваше величество?

Странная усмешка вдруг искривила губы старца.

— Во время наводнения он уступил мне место в спасательной шлюпке.

Митрополит вздрогнул и отшатнулся.

— Я, кажется, ослышался, ваше величество…

Старец продолжал улыбаться, явно забавляясь смятением своего собеседника.

— Меня зовут Федором Кузьмичом, преподобный отец!

* * *

Увидев Печерского, Сандра приветственно приподняла бокал.

— Какой приятный сюрприз! Чем обязана, князь?

Володя не успел ответить. Актриса вдруг пошатнулась и судорожно ухватилась за перила лестницы. Бокал, выпав из ее руки, разбился, и густое красное вино, словно кровь, потекло вниз по ступеням. Горничная ахнула и бросилась на помощь госпоже, но Володя оказался проворнее. Взбежав по лестнице, он поднял актрису на руки. Подоспевшая девушка распахнула перед ним дверь гостиной.

— Сюда извольте, ваше сиятельство!

Володя опустил бесчувственную Сандру на широкий итальянский диван, и горничная принялась обмахивать ее веером.

— Может быть, послать за лекарем? — спросил Печерский.

Горничная развела руками.

— А чем он поможет? Госпожа пьяна, только и всего.

Казалось, Сандра только и ждала этих слов, чтобы прийти в себя. Ну и досталось же молодой служанке! Большинство выражений, на которые не скупилась знаменитая актриса, Володе приходилось слышать только в казармах. Когда грязный словесный поток иссяк, Сандра приказала горничной выйти вон и стала жаловаться Печерскому на свою судьбу. Бакланов подло обманул ее: дарственная на дом оказалась фальшивой. Спектакли с ее участием отменены, режиссер заявил, что роли героинь уже давно не соответствуют ее возрасту. Что он понимает в искусстве, этот бездарный чиновник?

Володя молча слушал многословные излияния пьяной женщины в мятом пеньюаре. Нет, видно, зря он пришел сегодня. Ничего путного она ему не скажет. Перехватив его разочарованный и даже брезгливый взгляд, Сандра подняла соскользнувший на пол муслиновый шарф и набросила на плечи. И вдруг словно молнией пронзило Володю! Он встал и решительно прервал монолог актрисы.

— Погодите, сударыня… Откуда у вас этот шарф?

Сандра испуганно заморгала.

— Почему вы спрашиваете, князь?

— Да потому, что это шарф моей покойной сестры!

Актриса мгновенно протрезвела и сбросила с плеч розовую прозрачную ткань, словно та обожгла ее.

— Вы ошибаетесь… Этого не может быть!

Подхватив шарф, Володя стал перебирать его и, найдя возле каймы две крошечные вышитые буковки, показал Сандре.

— Извольте взглянуть на монограмму, сударыня: «НП» — Натали Печерская!

Машинально взяв воздушную ткань дрожащими руками, Сандра попыталась разглядеть монограмму, но слезы застилали ей глаза. Печерский не сводил с нее пристального взгляда.

— Как попал к вам шарф Натали?!

Сандра вздрогнула и отвернулась. Потом, после долгого молчания, произнесла едва слышно:

— Поверьте, князь, я тут ни при чем. Это всё он, этот ужасный человек…

— Кто — он?

— Бакланов, — с трудом выдавила она из себя.

Володя, подвинув стул, сел напротив.

— Расскажите мне всё по порядку. Всю правду.

Она судорожно вздохнула.

— Бывает такая правда, что лучше ее не знать. От нее вам станет еще тяжелее, князь.

Печерский покачал головой.

— Как бы ни был ужасен ваш рассказ, мне необходимо его выслушать. Я должен знать, как погибла моя сестра.

Сандра отрешенно взглянула на него и тут же потупила взор. Некоторое время она молчала, словно борясь с собой, потом тихо промолвила:

— Ваша сестра жива.

Печерский отшатнулся от нее.

— Сударыня, это жестоко! Вы слишком много пили сегодня.

— Да полно! Вы еще не видели меня пьяной. Я знаю, что говорю.

И она рассказала Володе, как год назад во время бури Бакланов подобрал на мостовой Натали, лежавшую без чувств возле обломков разбившейся кареты, и привез в этот дом. А потом надругался над ней…

— Он вернулся ко мне в гостиную и с гордостью похвалялся своей победой. Потом послал меня узнать, в каком состоянии находится княжна. Я отправилась к ней, открыла дверь и обомлела от ужаса. Натали стояла на краю карниза и смотрела вниз, на разлившееся вокруг море. Во время наводнения вода поднялась до второго этажа. Не помня себя от ужаса, я схватила княжну за руку и стащила на пол. Она билась в рыданиях и проклинала меня за то, что я не дала ей умереть. Не помню, как мне удалось заставить ее замолчать и объяснить, что Бакланов не стоит ее смерти. Когда она немного успокоилась, я отвела ее на мансарду и попросила подождать. А сама вернулась к Бакланову и сказала, что княжна утопилась. Он не на шутку перепугался, отворил окно и стал кликать лодочника. Мне казалось, что он собирается искать тело Натали, но, когда подплыла лодка, Бакланов забрался в нее и был таков. К утру вода спала. Я сказала Натали, что опасность миновала и она может отправиться домой. Но она не слушала меня, только плакала и говорила, что ее жизнь кончена. Идти ей некуда… Она опозорена навеки и не желает видеть никого: ни брата, ни князя Репнина. Я не знала, как поступить… И тут мне пришла в голову неожиданная мысль. Вы, наверное, видели храм Святого Сампсония, который стоит недалеко отсюда? При храме есть женский монастырь. Вот туда-то я и отвела Натали. Матушка игуменья приняла ее ласково и спросила, по доброй ли воле княжна приняла столь важное решение. Натали уверила настоятельницу, что пришла добровольно, и стала просить принять ее в послушницы. Она боялась только, что может оказаться недостойной столь высокой чести, ибо на ней теперь лежало несмываемое пятно. Игуменья успокоила ее и сказала кротко: «Никакой прежний моральный образ жизни в миру не препятствует христианке вступить в монастырь с целью спасения души».

Сандра замолчала.

— Что было дальше? — нетерпеливо спросил Володя.

— А дальше… ничего не было. Игуменья увела княжну, и больше я ее не видела.

— И вы молчали целый год?! Если бы я случайно не увидел этот шарф, то до сих пор считал бы сестру мертвой!

— Князь, мне больно это говорить, но для вас, для Репнина, для всей земной суеты Натали умерла.

— Нет, еще не всё потеряно. Послушница может вернуться в мирскую жизнь. Я вытащу ее из этой обители!

Не прощаясь, Володя покинул зловещий дом, в котором произошло столько несчастий. Несмотря на то что уже наступили глубокие сумерки, он отправился в Сампсониевский монастырь, добился аудиенции с матушкой настоятельницей и, назвав себя, рассказал ей о том, что случилось с Натали.

Игуменья знала эту ужасную историю, потому что Натали не раз исповедовалась ей, но выслушала Володю со вниманием и глубоким участием.

— Да поможет Бог вам и вашей сестре! Вы похожи на нее, не только лицом, но и доброй, честной душой. Чего вы хотите, сын мой?

— Матушка! Натали — молодая девушка. Она красива, богата, ее жених — один из самых блестящих гвардейских офицеров России! Он не знает о том, что его невеста жива, и продолжает искренне оплакивать ее… Натали должна вернуться в светскую жизнь!

— Человек приходит к Богу добровольно. И поскольку ему дана свободная воля, он может сам выбрать, остаться ли ему в монастыре или жить в мире. Нужно проверить себя, такой выбор не принимается в одночасье.

— Но ведь прошло уже больше года!

Игуменья смиренно и ласково улыбнулась ему, как мать улыбается неразумному ребенку. По ее лицу Володя понял, что для монастыря год — это миг. Он смутился и робко попросил:

— Матушка, позвольте мне встретиться с Натали. Надеюсь, она всё еще носит это имя?

— Ее зовут Наталией. Другое имя она получит, если станет инокиней. Но главное не в том… Подумайте, следует ли вам встречаться с сестрой? Кто ради Бога отрекается от мира, тот становится на путь духовной жизни. Ваша сестра отреклась от зла и земных страстей, ее раненая душа постепенно выздоравливает. Встреча с вами может снова растревожить ее.

— Умоляю вас, матушка…

После долгого молчания настоятельница позвонила в колокольчик. Тут же вошла старуха-привратница в черном одеянии.

— Передайте послушнице Наталии, что ей разрешено свидание с братом. Если она желает его видеть, пусть придет.

Старуха поклонилась и исчезла за тяжелой дубовой дверью. Бесконечно долго тянулись минуты ожидания. Игуменья хранила молчание, и от этого становилось еще тяжелее. Когда привратница, наконец, снова появилась в приемной, Володя по ее лицу понял, что увидеться с сестрой ему не суждено.

— Послушница Наталия просила передать, что помнит и любит своего брата. Она будет молиться за него, так же как и за всех братьев и сестер во Христе…

В отчаянии он взглянул на настоятельницу, которая сочувственно развела руками. Молодой князь простился и медленно направился к выходу.

— Володя! — вдруг раздался за спиной родной голос.

Он обернулся и увидел Натали.

* * *

Когда карета Репнина завернула на заснеженный Невский проспект, князь наконец почувствовал, что вернулся домой. Во всей своей красе предстал перед ним знакомый и вечно новый, удивительный город. Сколько людских разочарований, сколько несбывшихся честолюбивых желаний впитали в себя его дворцы, гранитные набережные, каналы, мосты и бастионы! Вечерело. Снежинки кружились в свете масляных фонарей. Проезжая мимо художественного магазина, Репнин велел придержать лошадей и выглянул в окно. Он заметил в витрине портрет цесаревича Константина, освещенный канделябрами.

«Значит, все-таки Константин… — мелькнуло в голове. — Неужели он пожертвовал ради трона своим браком с пани Грудзинской?»

Вдруг с тротуара его окликнули:

— Здравия желаю, господин полковник!

Возле витрины стоял Дмитрий Ломтев, зябко кутаясь от снегопада в старую шинель.

— Митя! — воскликнул князь. — Рад тебя видеть, дорогой!

Он пригласил ротмистра сесть в карету и спросил, куда его подвезти.

— Уж и сам не знаю, — печально ответил Ломтев. — Домой не хочется. Я гол как сокол, да еще в долгах. Проигрался в карты, а отдавать нечем…

Репнин, не дослушав, достал кошелек.

— Сколько? — коротко спросил он.

— Десять тысяч, — понурив голову, тихо сказал ротмистр.

— Вот, бери, тут как раз десять! — Репнин отдал ему все деньги, что были при нем.

Ломтев застыл, словно в столбняке. Голос его дрогнул от волнения.

— Спасибо, Кирилл Андреевич. Я этого никогда не забуду! Клянусь, что отдам при первой же возможности…

— Да ладно тебе! Мы же с тобой боевые товарищи… Помнишь, как во время Бородинского сражения мы прикрывали переправу полка через речку?

— Конечно! И помню, как называлась река: Колоча! Вы тогда хотели отправить меня в безопасное место, а я все-таки уговорил вас взять меня с собой.

— Ты сказал: «Если придется умереть, я сделаю это не хуже других!» Тебе тогда было всего 17 лет… Почти столько, как сейчас Сероглазке.

— Мне кажется, что всё это было вчера.

— Не верится, что тринадцать лет минуло. Столько событий… Александр умер, Константин сел на престол.

Ломтев покачал головой.

— Вы ничего не знаете, Кирилл Андреевич! У нас тут новости меняются чуть ли не каждый час. Две недели назад войска присягнули Константину, а сегодня утром от цесаревича пришло письмо с отречением! Я только что узнал об этом от полковника Бакланова, — добавил он, гордый своей осведомленностью.

Князь пожал плечами. Дворцовые интриги не слишком его интересовали. Константин или кто другой… какая, в сущности, разница? Ему до боли хотелось увидеть дочь. Он еще раз предложил Ломтеву подвезти его, но тот отказался и, поблагодарив, вышел из кареты.

— Не беспокойтесь, Кирилл Андреевич! У меня дежурство в Зимнем. Как раз успеваю!

Репнин поехал на набережную Мойки и неподалеку от своего дома встретил Николая Бестужева. Князь сразу узнал храброго капитан-лейтенанта, с которым год назад спасал людей от наводнения.

— Не ожидал увидеть вас в этих краях! — удивился он. — Куда вы направляетесь, если не секрет?

— Помилуйте, полковник, какие могут быть секреты? Вот здание Российско-американской компании, где живет мой близкий друг, поэт Кондратий Рылеев. Вместе с ним квартирует мой брат — Александр.

— Слышал о них, но не знаком ни с Рылеевым, ни с вашим братом. Я много лет служил на Кавказе и вернулся недавно.

— А нынче где вы определились со службой?

Тот вздохнул.

— После того как умер Александр Павлович, я вообще оказался не у дел. Придется завтра ехать в Зимний и просить нового государя определить меня в какой-нибудь полк.

Бестужев некоторое время молчал, словно колеблясь. Потом сказал, глядя Репнину в глаза:

— Князь, я редко даю советы, особенно когда меня об этом не просят. Но сейчас настал тот случай, когда я должен предостеречь вас. Вы позволите?

Заинтересованный длинным вступлением, Репнин с улыбкой кивнул.

— Слушаю, капитан-лейтенант.

— Завтра оставайтесь дома. Отложите ваш визит в Зимний дворец хотя бы на день.

Репнин усмехнулся.

— Не знал, что вы, ко всем вашим достоинствам, еще и провидец! Будьте уж так любезны объяснить, почему мне не стоит завтра ехать в Зимний?

— Потому, что вы до него не доедете.

Князь совсем развеселился.

— Мне на голову упадет сосулька?

Бестужев тоже улыбнулся, но как-то невесело.

— К сожалению, ничего более не могу сказать, ибо связан словом. А теперь позвольте откланяться, князь. Даст Бог — свидимся…

«Надеюсь, больше никто не задержит мою встречу с Полиной», — подумал Репнин, входя в подъезд.

Сбросив шинель на руки слуги, он взбежал по ступенькам в комнату дочери. Юная княжна сидела за фортепиано, не прикасаясь к клавишам. Ее тонко очерченные брови сдвинулись, образовав на лбу крошечные морщинки, которых Репнин никогда прежде не видел.

— Сероглазка! — тихо позвал он, вложив в это слово всю свою любовь и нежность, тоску разлуки и радость встречи, и еще много других чувств, которым трудно найти название.

Она взглянула на отца и, вскочив, бросилась к нему на шею.

— Папа! Наконец-то ты приехал!

— Моя родная! Как я скучал по тебе… Ты здорова? Почему так бледна?

— Вовсе нет, тебе показалось!

Но Репнин видел, что с дочерью не всё в порядке. Ее глаза были окружены темной тенью, уголки губ скорбно опустились.

— Дитя мое… — осторожно спросил он. — Что с тобой?

Полина в отчаянии сжала голову руками.

— Великий князь Николай Павлович… — начала она и снова замолчала.

— Ну да, есть такой. И что же?

— Папа! Я в него влюблена!

Глава 7

«Минуты вольности святой»

Перечитывая письмо Константина, изобилующее грубыми солдатскими шутками, весьма неуместными, ввиду траура, Николай стиснул зубы от ярости. Только в самом конце брат, словно вспомнив, для чего взялся за перо, вскользь сообщал, что уступает ему престол. Приехать в Петербург и объявить об этом публично он не посчитал нужным.

— Разве это отречение?! — раздраженно спросил великий князь матушку, которая, едва оправившись от потери старшего сына, приняла на себя все дворцовые дела. — Что теперь делать с этой филькиной грамотой, maman?!

— Скажи спасибо, что хоть такую прислал. Теперь можно обнародовать манифест Александра, в котором он завещает тебе престол. Копии завещания хранятся в Сенате, Синоде и Государственном совете. А подлинник — у меня!

Видя, что у Никса отнялся дар речи, Мария Федоровна усмехнулась и объяснила, что покойный Александр изъявил волю держать завещание в тайне, пока Константин не подтвердит своего отречения.

— Долго же вы молчали, матушка… — с горечью упрекнул Николай, чувствуя, что императрица-мать не слишком рада его воцарению на российском престоле.

— А ты поторопился присягнуть Константину! Милорадовича струсил?

На другой день Николай перебрался из Аничкова дворца в Зимний и собственноручно начертал манифест, в котором провозгласил себя императором России. Новая присяга была назначена на 14 декабря.

Это был первый царский указ Николая Павловича Романова.

На письменном столе покойного брата он нашел доносы унтер-офицера Шервуда и капитана Майбороды. В них сообщалось о существовании так называемого Южного общества, главной целью которого было свержение монархии. Членами тайного союза являлись офицеры Второй армии, расквартированной в Тульчине, Василькове и Каменке, а руководителем — бывший командир Вятского полка Павел Пестель. В доносе упоминались известные дворянские фамилии: Сергей Муравьев-Апостол, Михаил Бестужев-Рюмин, Сергей Волконский…

Николай немедленно отдал письменное распоряжение об аресте Пестеля и установлении жандармской слежки за другими заговорщиками.

Это был его второй указ.

Не успел самопровозглашенный император перевести дух, к нему явился Милорадович и полушутя заметил, что младший брат Николая Павловича, Михаил, тоже имеет законное право на престол. Генерал-губернатор упрямо продолжал вести себя с Николаем как обычно, без церемоний, будто никакого отречения цесаревича не было и в помине.

— При чем тут Микки? — удивился Николай.

— Всё очень просто, ваше высочество. Вы появились на свет, когда ваш батюшка был еще великим князем. А Михаил родился, когда Павел Петрович уже был императором. Следовательно, он — сын императора, настоящий наследник престола.

Николай откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Его взгляд буквально просверлил генерал-губернатора.

— Может быть, вы еще напомните мне о Лиз? Она ведь тоже имеет право на престол!

— Почему бы и нет? — улыбаясь, охотно откликнулся Милорадович. — Кадеты и лицеисты ее просто обожают: Елизавета Алексеевна — просвещенная либералистка! Да и императрица-мать тоже…

— Господин генерал-губернатор! Мне шутить недосуг! — взорвался Николай и стукнул кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула, забрызгав доносы Шервуда и Майбороды.

Когда Милорадович откланялся, Николай дал волю гневу. Что он себе позволяет, этот горбоносый серб?! С каким удовольствием он скрутил бы его в бараний рог! Но нельзя… Без его помощи будет сложно организовать эту… Как ее? Переприсягу. Слово-то какое гадкое… Ну ничего, ради своей великой цели Николай всё вытерпит, всё выдержит. Главное — укрепиться на престоле, заручиться поддержкой гвардии, а там поглядим, господа, каково вам будет шутить!

Он взял пресс-папье и аккуратно промокнул чернильные кляксы на доносах. Слава богу, все-таки есть еще преданные люди… Правда, мало. Шервуд, Майборода… Кто еще? Ах, да, Бакланов.

Николай вдруг заметил на краю стола нераспечатанное письмо. Необъяснимая тревога неприятно сжала судорогой желудок. В последнее время он стал бояться писем: они приносили ему только дурные вести. Письмо было от некоего ротмистра Ломтева. Ладно, почитаем… Николай вскрыл конверт. Незнакомый ротмистр покорнейше просил об аудиенции с целью сообщить нечто важное, касающееся судьбы России. «Теперь посыплются прожекты», — мелькнуло в голове Николая. Он вспомнил реформатора Каразина, которого в молодости пригрел брат Александр. Ну и что? Где теперь тот Каразин и где Александр? Нет, господа… Никаких реформ! Самодержавие, православие, народность! Ничего более.

Но письмо против воли занимало его мысли. Николай решил позвать Бакланова, чтобы посоветоваться да заодно и помириться с ним после курьезной истории со шкатулкой. Сейчас каждый верный человек на счету. Он решительно потянул шнурок звонка, и через мгновение в кабинет вошел дежурный офицер.

— Полковника Бакланова ко мне!

— Слушаюсь, ваше императорское величество!

Николаю понравилось это непривычное обращение, и он жестом задержал коренастого офицера с открытым и честным взглядом.

— Кто таков?

— Ротмистр 4-го гусарского полка Дмитрий Ломтев, ваше императорское величество!

Невольно вздрогнув, молодой император взял со стола только что распечатанное письмо и показал ротмистру.

— Это вы писали?

— Так точно, государь!

— Что вы имеете сообщить?

Ломтев вытянулся перед ним во фрунт.

— Ваше величество! Осмелюсь доложить, в армии готовится мятеж. 14 декабря группа заговорщиков намерена возмутить полки и привести их на Сенатскую площадь. Я посчитал своим долгом…

Император вскочил и, схватив Дмитрия за руку, увел в глубь кабинета, подальше от двери.

— Говори тише! Откуда тебе это известно?

— Полковник Шевалдин — член тайного общества. Сегодня утром он собрал офицеров и вместе с ними обсуждал, как изменить вашему величеству.

Николай недоверчиво взглянул на него. Ломтев в отчаянии преклонил колено.

— Умоляю, верьте мне, государь! Против вас должны выступить и другие полки: Московский, Финляндский, Гвардейский морской экипаж…

— Чего они хотят?

Ломтев облизнул пересохшие губы.

— Свержения монархии!

Лицо Николая окаменело. Усилием воли он заставил себя расслабить сведенные судорогой скулы и тихо сказал:

— Ладно, посмотрим, чья возьмет… Кто предупрежден, тот вооружен.

* * *

В воздухе Петербурга витало странное, уродливое слово: «переприсяга». Слухи о ней через солдат просочились к горожанам. 14 декабря, еще затемно, возле казарм, скрипя снегом, стали топтаться мастеровые, мужики, приехавшие на заработки в столицу, кадеты и школяры. Все говорили о том, что великий князь Николай обманом собирается занять трон, в обход законного наследника — Константина. Накануне офицеры, члены тайного общества, проводили агитационную работу в своих полках, призывая не присягать Николаю.

Ежась от холода, люди перебрасывались словами:

— Слыхали, братцы? Николай подложную бумагу в Сенат направил, будто Константин отрекся от престола.

— А нам-то какая разница? Что тот, что другой — всё едино.

— Ну и дурень! Константин обещал землю раздать крестьянам, а солдатам срок службы сократить до десяти лет.

— Небось баре за Николая стоят. Кому охота с землей расставаться?

— Не все они за Николая. Мне сказывали, в полках есть офицеры, которые за народ!

— Так чего же они от народа прячутся? А то всё — армия, армия! Да ежели б в двенадцатом мужики не погнали бы антихриста, до самой Березины… что бы та армия смогла?

— Ты, что ли, гнал? А нет, так молчи!

И вдруг, откуда ни возьмись, в разговор ворвался звонкий молодой голос:

— Чего вы тут стоите, олухи! Все уже на Сенатской!

* * *

С пяти утра молодой государь был на ногах. В ту ночь он почти не спал. То ложился, то вставал, отдавая распоряжения. Присягу в войсках и государственных учреждениях Николай назначил на семь утра, чтобы опередить заговорщиков. Приказал стянуть к дворцу верные ему войска. Боевых лошадей 4-го гусарского полка велел ночью перевести в конюшни конногвардейцев. Распорядился также приготовить кареты для императорской семьи на случай бегства из столицы.

Тихий стук послышался за дверью… Николай осторожно приоткрыл ее и увидел семилетнего le petit Sacha, в длинной ночной рубашонке.

— Papa! Почему никто не спит? Почему горят свечи? Мне страшно!

Николай поднял сына на руки.

— Тебе нечего бояться! Сегодня я стану царем, а ты наследником престола. Хочешь стать цесаревичем?

— Не хочу… — закапризничал сын.

Николай усмехнулся и передал ребенка подбежавшей Александре Федоровне. Волосы жены выбились из-под чепца, она была смертельно бледна.

— Никс! Что творится? Объясни, ради бога…

— Не время, Шарлотта! Оденьтесь и будьте готовы к отъезду.

По парадной лестнице он поднялся в императорский кабинет и сел за стол. Портрет Константина уже убрали, нового еще не повесили.

То и дело подходили штабные генералы и докладывали о положении в войсках. Присягать отказались Московский и 4-й гусарский полки, а также Гвардейский морской экипаж.

— Где Милорадович? — спросил Николай.

— Не иначе как у какой-нибудь балерины, ваше величество, — усмехнулся Бакланов.

— Прекратить глупые шутки! Немедленно найдите его!

* * *

На Сенатской площади, возле памятника Петру Великому, фасом к Адмиралтейскому бульвару, мерз на ветру построенный в каре Московский полк.

По плану восставшие войска должны были помешать присяге сенаторов и заставить их принять манифест о провозглашении республики. Но утром удалось привести только несколько рот Московского полка, да и то уже после того, как сенаторы присягнули Николаю и разъехались. Князь Сергей Трубецкой, назначенный диктатором восстания, не явился на площадь. Капитан Якубович с отрядом измайловцев должен был проникнуть в Зимний дворец и арестовать царя. Но в день восстания он неожиданно отказался от поручения, объявив, что у него были личные счеты с Александром, а Николаю он не желает зла. Офицеры Финляндского полка, которые должны были привести войска на взятие Петропавловской крепости, бросили своих солдат и приняли присягу. Вечером 13 декабря на собрании заговорщиков Рылеев лично уговорил Каховского убить царя. Тот согласился, но утром отказался, признавшись, что не хочет быть террористом-одиночкой.

В одиннадцать часов под крики «ура» к Московскому полку присоединился Гвардейский морской экипаж, который привел Николай Бестужев. Почти одновременно подошел 4-й гусарский полк Шевалдина. Вокруг площади и на лесах строящегося Исаакиевского собора собралось великое множество народа. Мастеровые и лавочники разглядывали взбунтовавшиеся полки и охотно подхватывали доносившиеся революционные лозунги: «Конституцию! Республику!»

— Режь публику! Режь публику! — весело кричал народ.

— Киституцию!

— Дядя, что за киституция такая?

— Конституция! — солидно поправил бородатый мужик. — Это супруга Константина, который отказался быть царем. Теперь, заместо его, жену требуют на престол.

После полудня на Поцелуев мост вынеслись сани Милорадовича. Здесь он встретился с генерал-майором Алексеем Орловым, по распоряжению которого в это время из казарм выезжала конная гвардия. Орлов несказанно обрадовался.

— Слава богу, что вы прибыли, ваше превосходительство! Бунтовщики готовы применить оружие. Во что бы то ни стало мы должны опередить их! Самое ужасное в том, что во главе мятежных полков стоят офицеры, в порядочности которых я не мог усомниться. Вот уж не думал, что буду свидетелем столь омерзительного предательства.

— Преступное безрассудство!

— Совершенно с вами согласен. У нас, как всегда, всё делается наоборот. В 1789 году во Франции простолюдины бунтовали, потому что захотели сравняться с дворянством. Это понятно. А у нас дворяне вышли на площадь, чтобы потерять свои привилегии. Здесь нет никакого смысла.

Милорадович невесело усмехнулся.

— А когда у нас в России что-то делалось со смыслом? Однако, генерал, пора действовать, чтобы предотвратить кровопролитие.

— Рад, ваше превосходительство, что могу передать вам командование конногвардейцами.

Однако, к его удивлению, Милорадович отказался вести полк на восставших.

— Ваше превосходительство, насколько мне известно, вы приняли присягу Николаю Павловичу… — взволнованно начал Орлов.

Милорадович жестом остановил его и сказал сурово:

— Можно быть верным присяге, но при этом не проливать русскую кровь. Оставайтесь с полком, генерал. К бунтовщикам я пойду один.

* * *

Время словно остановилось.

Вот уже третий час Шевалдин стоял на площади со своим полком. От холода сводило руки, а ног он давно уже не чувствовал. Студеный ветер, дувший с Невы, не утихал. Время от времени Сергей расправлял плечи, вспоминая о том, что он «дышит свободой», но с каждой минутой его дыхание всё более стеснялось. 4-й гусарский полк был выстроен между Московским полком и Морским гвардейским корпусом. Вокруг площади на расстоянии шага друг от друга стояли солдаты с ружьями, образуя собой заградительную цепь.

Вынужденная неподвижность на морозе становилась невыносимой. Крики «ура!», которыми солдаты подбадривали себя, становились всё тише и более походили на стоны. Никогда прежде, даже в самые отчаянные минуты былых сражений, Шевалдин не испытывал такой тоскливой безнадежности. Никаких приказов от руководителей восстания не поступало. Изредка на площади появлялся худенький Рылеев, наряженный в крестьянскую одежду. Его горло было обмотано белым пуховым шарфом жены Натальи. Рылеев уже неделю болел жабой, а в последние дни боль в горле особенно давала о себе знать. Простуженным голосом он призывал солдат оставаться на месте, стойко держаться, а потом снова убегал искать пропавшего «диктатора» Трубецкого.

Молодцеватый крепыш, князь Щепин-Ростовский, который вместе с Александром Бестужевым привел на площадь Московский полк, сбросил шинель и, выхватив черкесскую саблю, принялся демонстративно царапать ею подножие памятника Петру I.

«К чему это фиглярство?» — невольно подумал Шевалдин.

К нему подошли командиры эскадронов — Криницкий и Якушев.

— Долго ли еще будем стоять, полковник? Может, пальнуть для острастки?

Не зная, что ответить боевым товарищам, которых сам подбил на безрассудный поступок, Сергей оглянулся на замерзших солдат. Ни единого слова жалобы не срывалось с их посиневших губ. Что делать? Стрелять первыми? Нет, нельзя. Первый же выстрел со стороны восставших мог стать сигналом к братоубийственной войне.

Вдруг откуда-то, словно с неба, донесся чей-то бодрый голос:

— Погодите, уже недолго осталось!

Кто это сказал? Нет, не Шевалдин… Друзья переглянулись и вдруг разом вскрикнули от удивления и радости.

— Боже мой… — не веря глазам, прошептал Сергей.

Прорвавшись сквозь заградительную цепь солдат, приветственно подняв руку, к ним бодрым шагом направлялся полковник Репнин.

Они бросились друг к другу в объятия под восторженные приветственные крики гусарского каре. Шевалдин смахнул со щеки застывающую на морозе слезу.

— Кирюша! Что это значит? Ты здесь?!

— Где мне еще быть, когда вы по уши увязли в этом… в этой кутерьме?

— Но ведь ты говорил…

— Мало ли что я говорил! Вот, согрейтесь!

Из-за отворота шинели он вытащил одну за другой три фляги. Обжигая горло, водка живительным теплом разливалась по телу.

— По два глотка, и довольно! — предупредил Сергей. — Остальное отдайте солдатам.

Многие пожилые гусары узнали Репнина, с которым им довелось воевать в 1812 году. Его неожиданное появление буквально вдохнуло тепло в их окоченевшие души.

— А где Володя? Где Ломтев? — спросил Репнин.

— У Печерского особое задание. А Ломтев заболел.

— Что с ним? — удивился Репнин. — Вчера вечером был здоров…

— Господа! — вдруг прервал их Якушев. — Генерал-губернатор!

Офицеры встали поближе к своему полку.

В сопровождении лишь одного адъютанта, в парадном мундире, украшенном голубой Андреевской лентой, выехал на Сенатскую площадь прославленный полководец, генерал Милорадович. Приподнявшись в стременах, он вытащил из ножен золотую шпагу и взял ее за середину клинка эфесом кверху.

— Солдаты! Вы все знаете меня. Вот шпага, которую в 12-м году пожаловал мне за храбрость цесаревич Константин. Я, как и вы, тоже хотел, чтобы он стал нашим императором! Но он отказался от престола в пользу брата своего, Николая Павловича. Так что же нам теперь делать? Бунтовать? Нет! Нельзя позорить русскую армию. Слушайте мой приказ! Отправляйтесь в казармы и присягайте новому императору!

На площади воцарилась гробовая тишина. Милорадович обвел взглядом мятежные колонны и вдруг встретился взглядом с Репниным. Генерал-губернатор недоуменно поднял брови, еле заметно кивнул и снова обратился к строю солдат:

— Скажите, кто из вас был со мной под Кульмом, Лютценом, Бауценом?

Ни один человек не откликнулся.

— Почти все наши гусары участвовали в этих сражениях, — тихо сказал Репнин Шевалдину.

— Значит, здесь нет русских солдат… — покачал головой Милорадович.

— Назад, генерал! — неожиданно раздался чей-то голос.

— Это князь Оболенский, — шепотом пояснил Сергей.

Выхватив у гренадера ружье со штыком, князь попытался отогнать лошадь Милорадовича, но случайно ранил генерала в бедро. Тот покачнулся, сделал вольт-фас, и в ту же секунду откуда-то слева грянул выстрел. Милорадович схватился за грудь и медленно сполз с лошади на руки своего адъютанта. Пуля вошла ему прямо в Андреевскую ленту.

Шевалдин заметил стоявшего неподалеку Петра Каховского в большой лохматой крестьянской шапке и тулупе, подпоясанном красным кушаком. Каховский бросил на снег пистолет и метнулся в толпу зевак. Мятежное каре словно содрогнулось.

— Сумасшедший! Что он сделал! — в ужасе крикнули офицеры.

— Милорадович — любимец солдат…

— Позор! Мы революционеры, а не мясники!

Адъютант и несколько человек из толпы подняли тяжело раненного генерала и унесли с площади.

— Кирилл… — не мог прийти в себя от ужаса Шевалдин. — Как же так? Клянусь, мы не хотели этого…

Репнин не ответил.

* * *

Во внутренний двор Зимнего дворца, держа на руках семилетнего сына, вышел император Николай I. Выстроенная во дворе рота гвардейцев восторженно приветствовала его.

— Доверяю вам его жизнь, — сказал государь, передавая свое сокровище рослому гренадеру.

— Будьте спокойны, ваше императорское величество! — растроганно ответил старый солдат, принимая ребенка.

— Ура! — кричали гвардейцы.

— Ну что, господа? — хладнокровно обратился Николай к свите генералов. — Пора?

Но тут случилось непредвиденное. Послышался глухой топот. Через дворцовый двор по снегу бежали человек двадцать гусар. Командир, в одном мундире, с саблей наголо, оглядываясь, кричал что-то своему отряду. Это был поручик Печерский.

По плану восстания, принятому на последнем собрании Северного общества, он должен был соединиться с ротой Якубовича, чтобы ворваться в Зимний и арестовать царскую семью. Но ни Якубовича, ни его роты в условленном месте он не нашел и ошибочно принял за них императорских лейб-гвардейцев, стоявших во дворе Зимнего. Только когда его отряд добежал до императора, Печерский понял свою ошибку и остановил гусар.

Царь и поручик стояли друг перед другом, полные ненависти.

— Ваше благородие, это не наши, — тихо сказал Печерскому молодой новобранец из отряда.

— Вижу, — невозмутимо кивнул он.

— Заблудились, поручик? — с издевкой спросил Николай. — Могу подсказать вам дорогу. Если за меня, так направо, если нет, то налево!

— Налево! — крикнул Печерский своим гусарам. — Рассыпаться! Марш!

Гусары побежали по направлению к Сенатской площади. Печерский, прикрывая их, оказался позади. Он не бежал, а шел свободной, уверенной поступью, словно находился не в стане врагов, а в фойе театра.

— Бакланов! — Николай подозвал своего адъютанта и указал на князя.

Тот понял всё без слов. Подняв руку с пистолетом, он, щуря левый глаз, стал выпрямлять локоть и, взяв на мушку Печерского, выстрелил.

Володя вздрогнул и остановился. Его мундир на спине потемнел. Медленно повернувшись, молодой князь взглянул на Бакланова, в руке которого еще дымился пистолет, потом перевел глаза на безучастное, словно высеченное из мрамора лицо Николая.

— За мной выстрел, государь… — отчетливо произнес Володя и замертво упал на снег.

Николай криво усмехнулся.

— Ладно, на том свете расквитаемся.

Несколько гусар повернулись и побежали назад, к своему командиру. Бакланов хотел было остановить их, но Николай махнул рукой:

— Пусть уносят! Недосуг нам с ним возиться.

Подняв на руки убитого командира, гусары унесли его с дворцового двора.

На руках усатого гренадера горько плакал «le petit Sacha»…

* * *

Между тем вокруг Сенатской, окружая бунтовщиков, постепенно стягивались верные государю войска. По Английской набережной неспешно двигались колонны конной гвардии. Они выстраивались перед зданием Сената, лицом к памятнику Петру Великому. На Исаакиевском мосту, сохраняя нейтралитет, стоял Финляндский полк. Присягнувшие Николаю семеновцы заняли Галерную улицу, обе стороны Адмиралтейского канала и Конногвардейский манеж. Кавалергарды закрыли Вознесенский проспект, Гороховую и Невский проспект. Подошел Измайловский полк, загородив выход на Адмиралтейскую площадь, а возле Зимнего дворца расположился Преображенский полк.

Ранние сумерки начали быстро сгущаться. Затянутые в парадную форму, без артиллерии, без кавалерии, лишенные всех физических и моральных опор, солдаты всё-таки оставались неколебимы.

Вдруг Репнин заметил, что императорские войска со стороны Адмиралтейского бульвара пришли в движение. Они расступились на обе стороны, открыв пушки, нацеленные жерлами на Сенатскую площадь. Тотчас толпа народа дрогнула и подалась назад. Послышались крики, началась давка.

Первый залп картечи был направлен выше голов. Второй — в самую середину массы народа, кося и сметая ни в чем не повинных людей. Третий — по мятежным войскам. Солдаты падали целыми рядами, катались по земле в предсмертных мучениях. Из-за облака порохового дыма выскочили конногвардейцы с саблями наголо.

— Гусары, огонь! — скомандовал Шевалдин.

Ружейные выстрелы заставили отступить первые ряды конной гвардии. Но следом мчались другие кавалеристы, рубя и сметая пеший строй мятежников, не успевавших перезаряжать ружья.

— Серж! — сквозь грохот пушек возвысился голос Репнина. — К Неве! Скорее к Неве! Поведем полк по льду к Петропавловской крепости. Если мы займем ее, это будет прекрасная точка опоры, где могут собраться остальные силы. Займем крепость и обратим пушки на дворец!

Сергей удивленно взглянул на него. Неужели это не сон и перед ним его друг, императорский адъютант, всецело преданный монархии? В эти минуты лицо Репнина светилось вдохновением. Таким Сергей помнил его по Смоленску, Бородину, Тарутину… Увлекшись его порывом, Шевалдин приказал полку двигаться к Неве и, спустившись на лед, стал строить гусар в колонну. Но иллюзия победного исхода длилась недолго. С середины Исаакиевского моста вдруг ударило ядро, вырвав из строя три шеренги. Грохнула другая пушка, потом еще и еще… На мосту, где находился «нейтральный» Финляндский полк, была установлена артиллерийская батарея, которая беспрерывно палила по отступающим. Раздался душераздирающий крик:

— Тонем!

Лед трещал и разламывался от ядер, образуя огромные полыньи, в которых барахтались тонущие солдаты. Шевалдин был вынужден повернуть остатки своего полка обратно к берегу и вывел гусар возле Академии художеств.

— Куда же мы теперь? — спрашивали Шевалдина офицеры.

* * *

В казарме конногвардейского полка на солдатской койке умирал генерал Милорадович. Когда из его груди была извлечена пуля, он спросил:

— Ружейная?

— Пистолетная, — ответил врач.

— Слава богу, значит, стрелял не солдат. Какой-нибудь фрачник…

Ему прочитали витиеватое послание царя, в котором тот благодарил генерал-губернатора за верную службу и просил во всем уповать на Господа. Милорадович велел принести перо и бумагу, чтобы собственноручно написать ответ, но глаза и руки уже отказывались служить. Он медленно обвел взглядом склонившихся над ним офицеров.

— Скажите государю, что я прошу отпустить на волю моих крестьян.

Это была последняя просьба Милорадовича.

Когда Николаю сообщили о смерти генерала, он угрюмо кивнул и бросил в сердцах:

— Сам виноват!

Императору хватило получасу артиллерийской пальбы, чтобы подавить восстание. Насладившись сознанием своей победы, он приказал, чтобы к утру на площади и улицах не было ни одного трупа. В Неве было сделано множество прорубей, куда специальная бригада всю ночь впопыхах сбрасывала не только мертвых, но и раненых, и даже просто случайных прохожих, предварительно грабя всё, что было при них. Утром ничто не напоминало о кровавой драме.

Вокруг Зимнего стояли войска, ночью солдаты жгли костры. Всюду рыскали патрули, не давая народу собираться толпами. По городу носились жандармские кареты с арестованными бунтовщиками, многие из которых были героями Отечественной войны. Теперь их называли государственными преступниками. Кто первым придумал новое слово «декабристы», так и осталось неизвестным.

* * *

Зимний дворец напоминал полицейскую управу. Мятежных солдат строили во дворе и тут же уводили в места заключения. Судьбу арестованных офицеров Николай решал сам. Схема была отработана до автоматизма. Сначала бунтовщика обыскивали, снимали первые показания, а затем докладывали государю. От Николая приходила собственноручная записка, примерно такого содержания: «Присылаемого (далее следовала фамилия) посадить в Алексеевский равелин. Строжайше наблюдать. Содержать, как злодея».

Если арестованный интересовал государя, то его препровождали в Эрмитаж, где для допросов было отведено специальное помещение. Это был зал, увешанный полотнами фламандских мастеров. За ломберным столом сидел следователь. Вопросы задавались незначительные, и арестованный уже начинал верить, что его вот-вот отпустят. Но неожиданно из смежной комнаты, отделенной от зала портьерой, словно актер из-за кулис, появлялся император и начинал свой собственный допрос. Он спрашивал о том, что ему было уже известно от других арестованных, уличал подследственного во лжи, заставлял путаться в показаниях. Иногда прикидывался наивным, доверчивым. Сочувственно кивая, слушал восторженные речи о конституции очередного романтика из рылеевского кружка. А потом вдруг задавал вопрос, от которого арестованный умолкал, обливаясь холодным потом.

* * *

В тот страшный вечер Сероглазка тайком от гувернантки вышла на набережную Мойки. Кругом не было ни одного прохожего. Масляные фонари тускло освещали улицу.

Черную жандармскую карету княжна простодушно приняла за извозную и, выбежав на проезжую часть, стала кричать:

— Стойте! Умоляю вас!

Рассерженный кучер уже поднял руку с кнутом, но, поняв, что девчонка сейчас будет сбита насмерть, изо всех сил натянул поводья.

— Куда? Пади! Вот я тебя! — закричал кучер, разрывая удилами челюсти лошади.

Дверца распахнулась, из кареты выглянула удивленная физиономия жандарма в серебряной каске. Он был очень молод и, быть может, именно поэтому сочувственно отнесся к прелестной девушке. Сероглазка от волнения позабыла всё на свете и, задыхаясь, обратилась к нему по-французски:

— Месье… Помогите! Мой отец не вернулся домой. Говорят, что на Сенатской площади стреляли картечью. Умоляю, отвезите меня туда!

Из бурного потока девичьих слов он уловил только «place de Senate» и, поскольку карета направлялась в сторону Сенатской площади, молча помог барышне подняться в салон. В карете, кроме жандарма, был еще один человек, лица которого она не могла разглядеть.

Когда они доехали до Сенатской, глазам потрясенной Сероглазки предстали последствия побоища. Всюду лежали трупы убитых, большинство, судя по одежде, — простые горожане. По окровавленному снегу сновали солдаты, утаскивая окоченевшие тела.

— Нет, — еле выговорила она. — Моего отца здесь быть не может.

— В каком он звании? — спросил жандарм.

— Полковник.

— В таком случае, барышня, поехали в Зимний!

Возле колонн Эрмитажа с атлантами, поддерживающими небесный свод, Сероглазка вышла из кареты. У подъезда теснилось множество офицеров. Молодой жандарм извинился, с сожалением сказав, что больше ничем не может помочь. Полина поняла, почему: он сопровождал арестованного и вскоре исчез вместе с ним в дверях. Она беспомощно огляделась. У всех военных были одинаково напряженные, даже злые лица. Ее просили посторониться, недоуменно спрашивая, что она тут делает. Всё время приводили новых арестованных. Многие из них были в крови. Она со страхом вглядывалась в их лица, боясь узнать в ком-нибудь отца.

Вдруг она вскрикнула от неожиданности:

— Господин Ломтев! Это вы?!

Изо всех сил проталкиваясь к знакомому офицеру, она пыталась отодвинуть могучих гренадер. Ломтев заметил ее и остановился.

— Княжна Полина?!

— О боже, господин Ломтев, какое счастье, что я вас встретила! Помогите мне, ради бога!

— Что случилось, княжна?

— Пропал отец!

Ломтев тревожно оглянулся.

— Вам здесь не место… Соблаговолите вернуться домой.

— Нет! Я никуда не пойду! Мне нужно встретиться с Николаем Павловичем.

— С государем?! Вам известно, что с сегодняшнего дня великий князь стал императором России?

— Мне всё равно необходимо его видеть!

Княжна вдруг выпрямилась и гордо взглянула в растерянное лицо Ломтева. Интуиция подсказывала ей, что с ним нужно говорить именно так: дерзко, напористо, и она решилась на крайность:

— Если он узнает, что вы не пустили меня к нему, не сносить вам головы!

— Почему?

— Потому, что я — его фаворитка!

Ломтев в изумлении раскрыл рот, не в силах выговорить ни слова. На них стали поглядывать незнакомые офицеры, и, чтобы не привлекать внимания посторонних, он схватил Полину за руку и ринулся с ней в подъезд Эрмитажа.

На лестнице их остановил офицерский патруль, но у Ломтева было специальное разрешение императора. Ротмистр долго вел свою спутницу темными коридорами, а потом остановился в маленькой комнате возле портьеры. За ней находился зал фламандской живописи с ломберным столом посредине, где шли допросы.

— Оставайтесь здесь, княжна! Когда его величество освободится, вы встретитесь с ним.

Он поклонился и исчез. Полина невольно стала прислушиваться к разговору в зале.

— Взгляните на эту бумагу! — послышался резкий голос Николая. — Это ваша рука?

— Моя, — тихо ответил кто-то.

— Что было в вашей голове, когда вы это писали? Князь Трубецкой! Какая фамилия! Какая милая жена! Вы погубили свою жену…

Что ответил допрашиваемый, Полина не расслышала. Потом снова заговорил Николай.

— Ваша участь будет ужасная. Ужасная…

Он несколько раз повторил это слово.

— Уведите! — крикнул он кому-то.

Послышались шаги. Полина едва успела отойти от портьеры, как в комнату стремительно вошел император. Не замечая ее, он на ходу расстегнул крючки мундира и буквально упал в кресло, закрыв лицо руками. Так он сидел с минуту, потом поднял голову и огляделся, видимо почувствовав, что в комнате он не один. В нескольких шагах от него стояла Полина. Он взглянул на нее, не веря своим глазам. В смятении вскочив, он трепетно взял ее за руки и привлек к себе, целуя глаза, волосы…

— Ангел мой! Ты здесь… Прости меня, прости! Я не мог сказать тебе правду. Я умру у твоих ног!

Усилием воли он овладел собой, усадил ее в кресло и сам сел рядом.

— Если бы ты знала, любимая, что мне пришлось пережить. Меня предали те, кого я считал опорой трона. Мятежники взбунтовали войска и пытались убить всю мою семью!

Княжна вздрогнула.

— Спасибо Всевышнему, что этого не произошло.

— Да, я победил. Но какой ценой! Ценой крови моих подданных.

— Мне довелось видеть, как солдаты убирали трупы на Сенатской… Ваше величество, если вы действительно испытываете ко мне хоть каплю расположения, помогите мне найти отца. Скажите… Он жив?

По лицу Николая словно пробежала тень.

— Князь Репнин цел, невредим и находится в 4-м гусарском полку. Но ему грозит арест, поскольку он принимал участие в мятеже.

Смертельно побледнев, она прижала руки к груди. Минуту они сидели молча, глядя друг другу в глаза. Усилием воли Полина заставила себя произнести ровным голосом:

— Отец не мог поступить иначе. С полком он прошел всю войну, и его место — в строю товарищей. Если вы его арестуете…

Николай прервал ее:

— Успокойся, душа моя! Никто и никогда его не тронет.

— Спасибо, ваше величество! Но дело в том, что… Если будут арестованы его боевые друзья, он пойдет с ними куда угодно — в Сибирь, на каторгу, на плаху…

Он взял ее маленькую руку и прижал к своей щеке.

— Обещаю сделать все, что в моих силах. К сожалению, не всем друзьям князя можно помочь.

— Почему? — широко раскрыла глаза Полина.

Николай вздохнул и тихо промолвил:

— Во время мятежа Владимир Печерский покушался на мою жизнь и был убит моим адъютантом.

Болезненный стон вырвался из груди Полины. Невидящими глазами она скользнула по лицу Николая и уронила голову на руки, сотрясаясь от рыданий. Ее худенькие плечи вздрагивали. Долго плакала она… Потом встала и, не прощаясь, медленно пошла к двери.

Император вскочил, рванулся было следом, но вдруг остановился и замер, не в силах сделать ни шагу. Ноги стали словно ватными. Он молча провожал глазами Полину, чувствуя, что они расстаются навсегда. Теперь он понял, о каком выстреле говорил умирающий князь. Смерть Печерского окончательно разлучила его с любимой. Подавленный и опустошенный, Николай стоял посреди комнаты, чувствуя нестерпимую боль в груди. Он даже и не подозревал, что способен любить так сильно и бескорыстно. В эту минуту всё казалось ему ничтожным по сравнению с потерей любимой девушки. Всесильный самодержец, вершитель человеческих судеб, оказался не в силах удержать собственного счастья.

«Чего угодно можно добиться силой и властью, — думал молодой император. — Кроме одного: заставить себя любить».

Кто-то вошел в комнату. Он обернулся и увидел ротмистра Ломтева, появившегося невесть откуда, как только Полина ушла.

— Ваше императорское величество! По вашему приказу я начертил схему расположения войск на Сенатской площади. Извольте взглянуть: вот мятежники, вот императорские полки.

Слова Ломтева доносились невнятно, словно сквозь густой туман. Николай тряхнул головой, чтобы вернуться в реальность, небрежно взял бумагу и стал рассматривать план. Обрывки мыслей роем проносились в голове… «Нет, я должен что-то сделать для нее. Иначе я не смогу жить!»

Он обернулся к Ломтеву, нахмурив брови.

— Здесь ошибка, ротмистр! Что это за квадрат между Московским полком и Гвардейским морским экипажем?

— Каре 4-го гусарского полка, государь, — робко пояснил Ломтев.

Государь подошел к столу, пером вымарал квадрат на плане и отдал бумагу растерянному ротмистру.

— Перебелите! — приказал он. — На Сенатской площади не было 4-го гусарского полка! И пусть кто-нибудь посмеет усомниться в этом!

* * *

По лабиринтам грязных темных коридоров Секретного дома Алексеевского равелина, едва освещенных коптившими масляными лампами, осторожно шагал плац-майор Подушкин. Следом за ним два солдата вели под руки арестанта с завязанными глазами. Молодой плац-адъютант замыкал шествие. Подушкин останавливался у каждой двери с часовыми и спрашивал:

— Занято?

— Так точно, занято, ваше благородие! — рапортовали часовые.

Наконец нашлось пустое помещение. Заскрипели двери на ржавых петлях. Темно… Кто-то зажег огарок свечи, узника ввели в каземат и сняли с глаз платок.

— Ну вот, господин Бестужев, пожалуйте в вашу новую квартиру, — сказал Подушкин без тени иронии.

Сырой холодный смрад дохнул в лицо. Бестужев невольно отшатнулся и обернулся к Подушкину.

— Здесь совсем нет воздуху, господин майор!

— Ничего, ничего, привыкнете, — прокашлял тот. — Люди ко всему привыкают. А для начала вам придется сменить форму одежды.

Арестанту сунули в руки сверток. Чтобы избавиться от услуг солдата, пытавшегося стащить с него мундир, Бестужев на глазах конвоиров переоделся в старый полосатый халат, натянул на голову колпак и сунул ноги в стоптанные туфли.

Подушкин удовлетворенно кивнул:

— Как будто нарочно на вас сшито. Пожалуйте ваш мундир… Не беспокойтесь, у нас всё хранится по описи. А пока что разрешите откланяться, господин бывший капитан-лейтенант.

— Почему «бывший»? Меня никто не лишал офицерского звания!

— Ныне ваше звание — государственный преступник. Постарайтесь это хорошенько запомнить, господин Бестужев.

Капитан-лейтенант вскинул голову.

— Мне не вынесен приговор, и вы не вправе называть меня преступником!

Что-то наподобие улыбки скользнуло по губам Подушкина:

— Может быть, вам еще пригласить дюжину присяжных? Мы с вами не во Франции, любезный господин.

Стражи удалились, оставив узнику глиняную плошку с сальной свечой, которая не давала почти никакого света. С невольным биением сердца он услыхал, как по другую сторону с грохотом заклинил двери тяжелый железный болт, потом со скрежетом повернулся ключ в замке.

Воцарилась гробовая тишина… Бестужев огляделся. Его «квартира», как выразился плац-майор, была квадратная: шага три длины и столько же ширины. У одной стены стояли низенький столик и табурет, у другой — железная кровать с тюфяком, набитым соломою. Подушка была до того грязна, что Бестужев не решился прикоснуться к ней. К счастью, конвоиры, забирая его одежду, второпях оставили его носовой платок, которым завязывали глаза. Он расстелил платок на подушке и прилег на койку, устремив взгляд наверх. Под самым потолком было забеленное мелом крошечное оконце, через которое едва пробивался призрачный свет. Глаза смыкались, и вскоре Бестужев забылся тяжелым сном.

Проснувшись, он заметил, что в деревянной двери его каморки есть отверстие, снаружи занавешенное тряпицей. Время от времени занавеска поднималась и в проеме показывалась физиономия часового. Солдат, хмурясь, придирчиво осматривал камеру, пытаясь разглядеть в полутьме, чем занимается заключенный. Бестужев несколько раз пытался заговорить с ним, но тот сразу же пугливо скрывался. Всяческое общение с арестантами было строжайше запрещено. Два раза в день дверь камеры отворялась, и солдат приносил и молча ставил на стол миску с едой. Бестужев силой заставлял себя проглатывать дурно пахнущее, отвратительное варево.

Потянулись бесконечные, безнадежно-тоскливые дни…

* * *

Стены Петропавловской крепости еще не просохли от прошлогоднего наводнения. Заключенные содержались почти в полной темноте. Иногда им приносили свечи, чтобы они могли написать свои показания, и тогда было видно, что всё вокруг покрыто сороконожками и тараканами.

Когда холод в камерах стал пронизывать насквозь, в Секретном доме Алексеевского равелина наконец затопили печи. Но вместо живительного тепла арестанты получили очередную пытку: отопительные трубы из кованого железа были проведены через камеры так низко, что жара в маленьких клетушках стала адской. Охлаждавшийся пар лился буквально потоками по стенам. Многие заключенные стали болеть, у боевых офицеров открылись старые раны. Особенно страдали те, кто по велению императора был закован в кандалы.

Но самым страшным было одиночество.

Заключенные не имели возможности видеться друг с другом, на допросы и прогулки их водили по одному. Иногда глубокой ночью внезапно отворялись двери темницы, на узника набрасывали покрывало и безмолвно вели через коридоры, дворы и крепостные проходы. Втолкнув в некое помещение, представляли членам Тайного следственного комитета. Арестованному задавали вопросы, от которых зависела жизнь его товарищей, требовали ответов мгновенных и обстоятельных. Именем государя обещали помилование за откровенность или угрожали расправой с ним и с близкими людьми, если он будет упорствовать в своем молчании. Чаще всего арестанта уверяли в том, что его близкие товарищи уже давно раскаялись, во всем сознались и выдали его с головой. Ему даже показывали написанные ими показания, но когда он просил очной ставки, то получал неизменный отказ.

Однажды Бестужева подвели под дверь следственного комитета, когда за ней еще шел допрос. Бестужев узнал голос подполковника Михаила Лунина, блестящего офицера-гусара, ветерана войны, вступившего в тайное общество одним из первых. Бестужев знал, что во время восстания в Петербурге Лунин находился в Польше. Следовательно, на Сенатской площади его не было. Каким же образом стало известно о его причастности к заговору? Значит, действительно, среди членов тайного общества есть предатели?

Бестужев замер, напрягая слух.

На все вопросы Лунин отвечал спокойно, железной логикой опрокидывая все вменяемые ему обвинения. Он решительно «не помнил» имен и фактов, о которых спрашивали следователи. На вопрос об источниках его свободомыслия ответил: «Свободный образ мыслей образовался во мне с тех пор, как я начал мыслить».

Послышался голос генерала Беннигсена:

— Из показаний ваших сообщников нам стало известно, что вы еще в 1820 году на собрании так называемого Союза благоденствия подстрекали совершить покушение на его императорское величество. Что имеете сказать по поводу сего?

— Господин генерал, я пока еще никого не убил, — иронично ответил Лунин. — А вот среди моих судей действительно есть цареубийцы.

«Браво», — подумал Бестужев.

Действительно, генерал Беннигсен и некоторые другие члены следственного комитета были непосредственными участниками убийства императора Павла I.

Вскоре после этих слов Лунина вывели из кабинета.

— Мишель! Почему ты арестован? — по-французски воскликнул Бестужев, пытаясь освободиться от удерживающих его солдат.

— Боже мой! Николя! — Лунин был несказанно обрадован встречей.

Но конвоиры схватили его под руки, увлекая за собой по коридору.

— Молчать! Всякие сношения запрещены! — заученно бубнила стража. — Говорить только по особому разрешению и только по-русски!

— Кто тебя выдал? — успел спросить Бестужев и, прежде чем Лунина уволокли охранники, услышал страшный ответ:

— Пестель.

* * *

За время, проведенное в Петропавловской крепости, Николаю Бестужеву удалось встретиться еще с одним товарищем по несчастью. Во внутреннем дворе Алексеевского равелина был маленький садик, где заключенные по очереди гуляли в сопровождении надзирателей. Очередь Рылеева была всегда во время ужина. Однажды ефрейтор, вынося от Бестужева столовую посуду, отворил двери в ту самую минуту, когда Рылеев проходил мимо. Увидев его, Бестужев оттолкнул ефрейтора и бросился другу на шею. Их тут же растащили, но они успели обняться и сказать друг другу несколько ободряющих слов.

Месяц спустя после нечаянной встречи Бестужев нашел на обратной стороне оловянной тарелки, в которой ему принесли еду, довольно четко нацарапанные стихи:

Тюрьма мне в честь, не в укоризну,

За дело правое я в ней,

И мне ль стыдиться сих цепей,

Когда ношу их за Отчизну?

Горькая усмешка вдруг скользнула по губам капитан-лейтенанта. Никакой гордости за свое пребывание в тюрьме он не испытывал. Он невольно думал о том, что бунт на Сенатской площади не принес ничего, кроме горя. Расплачиваться за него пришлось не только зачинщикам, но и сотням ни в чем не повинных солдат, привыкших безоговорочно повиноваться своим командирам. А сколько простых горожан полегло на месте бойни! Кто должен ответить за это? Никакие высокие цели не могли оправдать убийство невинных людей.

— Все наши действия на площади были безумны и бездарны, — произнес вслух Бестужев и, поднявшись, стал мерить шагами камеру. Три шага вперед, три — назад. Так легче думалось, быстрей вспоминались слова. Он уже давно привык говорить вслух с самим собой.

— Чего мы достигли? Привели полки, когда сенаторы уже присягнули императору, шесть часов стояли на морозе, не предпринимая никаких действий, вместо царя убили прославленного боевого генерала, вместо революции устроили кровавый карнавал…

Бестужев обвел глазами серые влажные стены своей темницы. Низкий каменный потолок тяжко нависал над головой. Казалось, сегодня он опустился еще ниже, словно собирался раздавить узника.

— Всякое дело нужно делать с Богом. Да… только с Ним. А мы отвернулись от Него и взяли меч, чтобы самим вершить человеческие судьбы. Благие стремления привели нас в ад, ибо истинное благо исходит только от Бога.

* * *

О 4-м гусарском полке все словно забыли. Не поступило ни одного приказа об аресте. Солдат не гоняли сквозь строй. Офицеры день и ночь ожидали решения своей участи, но никто ими не интересовался. Буднично проходили учения, регулярно поступало довольствие, в конюшнях снова стояли боевые кони. Иногда у мятежников появлялась странная мысль, что всё случившееся было во сне: «великое стояние» на Сенатской площади, убийство Милорадовича, падающие от картечи солдаты, кровавый лед Невы… И только свежий могильный холмик на кладбище неподалеку от казарм напоминал о пережитом кошмаре. Погибшего Володю Печерского похоронили с воинскими почестями. В почетном карауле у самодельного гроба, сколоченного солдатами, стояли четверо боевых друзей: Кирилл Репнин, Сергей Шевалдин, Вячеслав Якушев и Александр Криницкий…

Репнин несколько дней жил в полку.

— Будет лучше, если меня арестуют здесь, чем дома, на глазах Сероглазки, — говорил он Шевалдину.

Тот, соглашаясь, кивал и думал о своей семье. Аннушка с двумя малышами жила в его крошечном имении Пеночкино, расположенном за сотни верст от Петербурга. Если его арестуют, кто сообщит ей об этом?

Но с арестом никто не торопился, и в конце концов Репнин отправился домой.

Там, казалось, всё было, как прежде.

— Слава богу, князь! Мы вас заждались! — радостно воскликнула мадемуазель Корваль. — Слыханное ли дело? В России революция, а вы нас оставили одних!

— Это во Франции бывают революции, — возразил Репнин. — А в России — бунт.

— Тем более! Вы можете представить, что я пережила? В ту страшную ночь, когда порядочные люди заперлись на все засовы и боялись высунуть на улицу нос, княжна убежала из дому!

— Где она? — похолодев, спросил Репнин и тут же увидел дочь в дверях гостиной.

В черном платье, бледная, но спокойная, она подошла к отцу. Сердце его заныло.

— Прости меня, Сероглазка, что доставил тебе столько волнений.

Она покачала головой. Слабая улыбка проскользнула на грустном лице.

— Слава богу, я знала, что ты жив. Это траур по Володе.

— Родная моя… откуда тебе известно про Володю?

Не ответив, она уткнулась в его мундир, вздрагивая от рыданий.

— Бедная девочка… — шептал он, бережно прижимая к себе дочь. — Будь стойкой. Время лечит самые страшные раны.

* * *

В дни следствия Николай узнал почти всё, что хотел. Он оказался талантливым психологом и актером. Разыгрывая на допросах искреннее участие, он просил объяснить, что побудило родовитых дворян, блестящих боевых офицеров примкнуть к мятежникам? Какие цели? И они простодушно рассказывали о свободе и равенстве, о задачах организации и его членах. Рылеев, например, стараясь преувеличить значение своей деятельности, наговорил такого, что у секретаря, записывающего показания, волосы становились дыбом.

Следствие по делу 14 декабря дало возможность императору расправиться со многими давними обидчиками. Так, например, по ложному доносу был арестован и посажен в Петропавловскую крепость капитан Норов, когда-то осмелившийся вызвать Николая на дуэль.

1 июня 1826 года был учрежден Верховный уголовный суд, на котором подсудимые не присутствовали. Формально суд состоял из членов Государственного совета, Синода, Сената и высших военных и гражданских чиновников. Но фактически единственным судьей декабристов был Николай I.

«Я удивлю Европу своим милосердием», — сказал он английскому фельдмаршалу Веллингтону, прибывшему в Россию с официальным визитом.

12 июля 1826 года декабристов собрали в комендантском доме. После шестимесячного пребывания в тюрьме они впервые снова были вместе и бурно радовались встрече. Слышались недоуменные вопросы:

— Что это значит?

— Будут объявлять сентенцию.

— Как, разве нас судили?

— Уже судили.

В комендантском доме декабристам объявили приговор…

Царское милосердие было поистине безгранично. Четвертование было заменено повешением, отсечение головы — пожизненной каторгой. Некоторым осужденным был сокращен срок каторжных работ: вместо пожизненного заключения, они получили по двадцать лет каторги.

Неподалеку от зала суда находились священник, лекарь и два цирюльника с инструментами для кровопускания на случай врачебной помощи подсудимым. Ее никому не потребовалось. Они были так молоды и еще по-юношески романтичны, что приговор к двадцатилетней каторге в сибирских рудниках не произвел на них большого впечатления. Более того, жестокая кара, столь несправедливая и несообразная с их виновностью, даже возвышала их в собственных глазах.

На следующий день, в 4 часа утра, осужденных к каторге вывели на кронверк перед крепостью.

— Сейчас между ними начнется выяснение отношений, — усмехнулся член следственной комиссии генерал Левашев, обращаясь к обер-полицмейстеру Бенкендорфу. — Будут допытываться, кто кого предал.

— Как бы дело не дошло до потасовки, — отозвался тот.

Но осужденные не доставили удовольствия своим мучителям. Они братски обнялись, не сказав друг другу ни единого слова упрека. С них были сорваны и брошены в костер мундиры, боевые ордена, над их головами были сломаны шпаги, а они старались поддержать друг друга улыбкой, взглядом, тайным рукопожатием. Никто не позволял себе никаких замечаний, не спрашивал, кто и как вел себя на следствии, хотя многие из них были обязаны своей участью неосторожным показаниям или недостатку твердости своих товарищей.

Сценарий экзекуции Николай придумал сам и подробно описал его в письменном приказе. С каким-то изощренным удовольствием он предусмотрел всё до мелочей, вплоть до порядка барабанного боя. Его целью было причинить восставшим офицерам как можно больше моральных страданий, растоптать их достоинство, довести до распада личности, до звериного воя… Но никто из осужденных не унизил себя малодушием.

Пятерых «злодеев», поставленных «вне разрядов», вывели на кронверк сразу после того, как были уведены мятежники, приговоренные к каторге. Их имена впоследствии стали известны всей России: Павел Пестель, Кондратий Рылеев, Сергей Муравьев-Апостол, Петр Каховский и Михаил Бестужев-Рюмин.

Виселица, устрашая взоры, стояла уже несколько дней, но смертникам всё время говорили, что государь непременно помилует их. Это было в духе Николая: подарить надежду, а потом отнять ее в последний миг.

В день казни декабристов император находился Царском Селе. Он играл с любимой собакой возле живописного пруда, ожидая вестей из Петропавловской крепости. Внешне он выглядел невозмутимым, но каменная неподвижность его лица выдавала крайнее напряжение. Он двигался, словно заведенная механическая кукла. Заученным движением Николай снова и снова бросал в воду палку, а пес, поднимая брызги, подплывал к ней и приносил хозяину.

Наконец примчался курьер с письмом. Рука Николая вдруг задрожала. Буквы прыгали и не хотели ложиться в ряд. Усилием воли он заставил их успокоиться и прочитал донесение нового генерал-губернатора Голенищева:

«Экзекуция кончилась с должною тишиною и порядком как со стороны бывших в строю войск, так и со стороны зрителей, которых было немного. По неопытности наших палачей и неуменью устраивать виселицы при первом разе трое, а именно: Рылеев, Каховский и Муравьев — сорвались, но вскоре опять были повешены и получили заслуженную смерть. О чем Вашему Императорскому Величеству всеподданнейше доношу».

Какое-то смутное, полузабытое воспоминание детства вдруг промелькнуло в голове императора… Игрушечная виселица, бездыханные тельца пятерых котят, испуганные глаза сестры…

Николай оторвал глаза от бумаги и тряхнул головой. Мокрый пес только что вытащил из пруда палку и теперь весело прыгал, виляя хвостом, в ожидании поощрения.

Император улыбнулся и спокойно сказал собаке:

— Victor, tout beau!

* * *

В тот же самый час в доме у Синего моста, на Мойке, 72, топтался тщедушный солдат. Превозмогая робость, звякнул в дверной колокольчик. Вышла девушка-служанка в переднике.

— Что надобно, служивый?

Тот, озираясь, сунул руку за отворот шинели и вытащил вчетверо сложенный бумажный листок.

— Для госпожи Рылеевой, — еле слышно прошептал солдат, вкладывая записку в руку девушки.

— Погоди, вынесу пятак.

Но солдат испуганно махнул рукой и исчез в утренней дымке.

— Кто там? — послышался нежный голос из глубины дома.

— Вам письмо, барыня!

Захлопнув входную дверь, горничная вспорхнула по лестнице в комнату хозяйки. Наташа, словно сомнамбула, машинально развернула бумагу и стала читать прощальное послание Кондратия.

Ни слова жалобы. Слова написаны разборчиво. Рука мужа была тверда.

«Я не разу не взроптал во время моего заключения, и за то Дух Святый давно утешил меня! Подивись, мой друг: в сию самую минуту, когда я занят только тобою и нашей малюткой, я нахожусь в таком утешительном спокойствии, что не могу выразить тебе. О мой друг, спасительно быть христианином!.. Благодарю моего Создателя, что Он меня просветил и что я умираю во Христе…»

Наташа трижды перечитала письмо, прежде чем поняла, что всё кончено… Ее возлюбленного мужа больше нет. Дикий короткий крик вырвался из груди. Она прижала руку ко рту, пытаясь сдержать рыдания, чтобы не потревожить спящую пятилетнюю дочь Настеньку. Так она сидела, сама не зная сколько времени… Слезы уже давно были выплаканы, а ноющая боль в сердце хотя и не утихала, но становилась привычной. Наташа знала, что с этой болью отныне ей придется жить до последнего вздоха.

Ропота в душе не было. Странно, но вскоре она даже почувствовала некоторое облегчение. Воистину, лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Глаза невольно устремились в окно к безоблачному летнему небу.

— Боже великий, милосердный! Прости и прими его…

Эпилог

Елизавета Алексеевна оставалась в Таганроге до конца апреля 1826 года, а потом выехала в Калугу, где должна была встретиться с императрицей Марией Федоровной. Но она успела доехать только до Белева, где тихо скончалась.

Князь Репнин вышел в отставку и поселился вместе с дочерью и мадемуазель Корваль в своем имении Захарово.

Полк Шевалдина, который по непонятным причинам исчез со всех картосхем Декабрьского восстания, был переведен в Польшу, и его шефом стал великий князь Константин. Однажды в «полк-призрак» (как его окрестили в придворных кулуарах) прибыл адъютант его императорского величества полковник Жорж Бакланов. Он вошел в одну из гусарских казарм да так и не вышел обратно. Не дождавшись его, Николай послал брату письмо с требованием объяснений. Константин ответил, что никакого Бакланова он не видел и знать о нем не желает.

Дмитрий Ломтев, чья военная карьера после подавления мятежа круто пошла в гору, выпросил у государя аудиенцию и тонко намекнул, что готов занять освободившуюся должность императорского адъютанта.

— Я принес много пользы вашему величеству, — почтительно напомнил он.

Николай смерил доносчика насмешливым взглядом.

— Удобрения тоже приносят много пользы. Но это совсем не значит, что я должен держать во дворце вазу с навозом.

Через тридцать лет «le petit Sacha» стал императором Александром II. Он вернул из ссылки оставшихся в живых декабристов и отменил в России крепостное право. Крестьяне наконец получили свободу, воспетую когда-то Рылеевым, но счастливее от этого не стали. Впрочем, счастья им никто не обещал. Александра II нарекли Освободителем, а потом убили бомбой.

Сероглазка уехала во Францию и стала известной актрисой.

А вот встретился ли Репнин с Натали?

Пусть это остается маленькой тайной.

Content

Людмила Бирюк
Карнавал обреченных

Часть первая Предвестие

Глава 1 Трудно быть государем

Глава 2 Гауптвахта

Глава 3 Петербург под водой

Глава 4 Встреча друзей

Глава 5 «Я — Николай!»

Глава 6 Где Натали?

Глава 7 «Весь мир — театр»

Часть вторая Крушение

Глава 1 «Кровавая любовь»

Глава 2 «Что со мной?»

Глава 3 В Таганрог!

Глава 4 Законы сцены

Глава 5 Шкатулка

Глава 6 Храм святого Сампсония

Глава 7 «Минуты вольности святой»

Эпилог